Кетлин О'Брайен

Запретная страсть

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Они ехали уже минут десять, безмолвно переживая отвратительное чувство вины. Убийственное молчание делало еще слышнее удары грома, скрип «дворников», стук крупных, как галька, капель дождя, хлеставшего по лобовому стеклу.

Келси время от времени посматривала на профиль Брэндона, точно вытесанный из камня. Даже мелькавшие одна за другой вспышки молнии не могли создать иллюзию подвижности этого лица, однако ей и в голову не приходило заговорить с ним. Да и что можно было сказать?

Чаще она бросала взгляд на спидометр. В темные промежутки между ударами молнии стрелка, казалось, подпрыгивала выше и выше, и каждый раз открывалась новая пугающая цифра. Неужели он хочет, чтобы судьба своими руками наказала его? Это совершенно не похоже на младшего Траерна. Ведь я полюбила его как раз за то, что жизнь представляется ему большой, интересной игрой.

Может быть, он просто пытается убежать от стыда, оставив его позади? Если обернуться, особняк Траернов все еще можно различить, хотя он и превратился уже в чернильное пятнышко на вершине утеса.

Но оборачиваться не хотелось. Сплетя пальцы на коленях, Келси смотрела, как пляшут на них блики света, и вспоминала, какими бледными они казались по сравнению с его руками. Неужто это было буквально несколько минут назад? Неужто и в самом деле мои пальцы жадно рыскали по телу Брэндона, дотягиваясь до самых сокровенных мест?..

Стрелка на спидометре снова подскочила, и ей показалось, будто желудок плюхнулся вниз. Это безумие – так гнать машину в грозу!

Она еще раз кинула на Брэндона вопрошающий взгляд, пытаясь внушить ему желание заговорить, но он молчал и ничем не показывал, что замечает ее, застыли даже длинные ресницы. Разве что побелели суставы пальцев, сжимавших руль, да правая нога напрягалась, когда он давил на газ.

Брэндон! Она до боли стиснула пальцы. Без привычной улыбки он выглядит старше, почти как Дуглас, и суровее, хотя и не так, как Дуглас. И все равно он великолепен! Мокрые волосы в беспорядке отброшены с высокого лба, и это ему очень идет. Даже сейчас хочется погладить их… Сейчас – и всегда. Какая-то не подчиняющаяся воле часть ее души возжелала его с того самого момента, когда она впервые его увидела.

Усилием воли Келси заставила себя отвести взгляд. Может быть, сказала она себе, с трудом отвлекаясь от мечтаний, может быть, он просто спешит отделаться от меня?

Неожиданно машина дернулась и вильнула вбок. Ее вскрик, хруст разбиваемого стекла и скрежет металла – все вместе прервало тягостное молчание.

– Боже! – хрипло выдохнул Брэндон, когда машину подбросило на обочине. Фары метнулись на деревья, но вскоре Брэндон совладал с заносом, и фары опять осветили дорогу.

– Брэндон, что…

Она повернулась, но испугалась только тогда, когда увидела его побелевшее, ожесточившееся лицо с плотно сжатыми губами и стиснутыми зубами. Таким она его никогда не видела. Стараясь побороть панический страх, Келси потянулась к его руке.

– Что случилось?

Не успел Брэндон ответить, как она поняла: их преследует темно-зеленый седан. Даже сквозь завесу дождя виднелся бампер, отражавший свет задних фонарей их машины.

– Кто это? – впадая в панику, выкрикнула она. – Кто это?

– Думаю, Дуглас, – глухо, ошеломленно произнес Брэндон.

Келси вздрогнула. Почему он так решил? Она испуганно уставилась на седан. Тот упорно настигал их, радиатор уже почти поравнялся с дверцей. Однако их разделяла такая плотная стена дождя, что водителя почти не было видно. Келси сглотнула слюну и почувствовала во рту горечь.

– Ты что делаешь, черт побери?! – заорал Брэндон, и она поняла, что кричит он человеку в седане, хотя продолжает глядеть прямо перед собой на дорогу. – Ты что, спятил?

Это правда. Он действительно сошел с ума. Сошел с ума от ревности… И едва она поняла это, седан врезался им в бок. Снова лязгнул металл, и их опять отбросило с полосы движения.

По шинам чиркнул край скалы, и Келси увидела глубоко-глубоко внизу белые барашки, набегающие на иссеченный ливнем берег. Ей хотелось завизжать, дать выход обуявшему ее ужасу, но горло перехватило спазмом.

Потом озеро исчезло, и по скрипу каменистой почвы под колесами она поняла, что машина въехала в противоположный кювет. Зеленый седан еще раз боднул их, попав в заднее крыло, их круто развернуло, и машина окончательно потеряла управление. Свет фар побежал по деревьям и густым ветвям. Даже у Брэндона не хватило сил удержать бешено крутящийся руль.

Время остановилось, и она подумала: какое счастье, что мы с Брэндоном отдались друг другу! Когда завеса дождя раздвинулась и ствол огромной сосны бросился им наперерез, чувство вины окончательно улетучилось, и она испытала радость. Радость оттого, что ее тело познало такое наслаждение, ее сердце – такую любовь, прежде чем мир перестал для нее существовать.

Она вцепилась в приборную доску, и в ту же секунду ветровое стекло рассыпалось мозаикой мелких осколков. По щекам Келси стекали кровь и дождевые струи, и она слышала, как Брэндон зовет ее. Она повернула голову, чтобы ответить, но не успела: мир взорвался и все погрузилось во тьму.

Когда она через целую вечность очнулась, Брэндон все еще звал:

– Келси…

Его голос казался слабым шепотом, почти терялся в гомоне незнакомых голосов и царившей вокруг суматохе. Суетились люди, а металлический голос, искаженный мегафоном, отдавал неясные приказания… Однако она находилась вне всего этого. Сосредоточившись, она услышала звуки замирающей грозы, шлепки последних случайных капель, ворчанье уходящего вдаль грома.

– Келси… – Голос Брэндона находил ее в этом шуме, и каждый звук отзывался в сердце. Он звучал встревоженно и смущенно и слышался как бы издалека, словно Брэндона уносило куда-то на лодке, управлять которой он не мог.

Келси мысленно отвечала, что слышит его, но не находила в себе сил произнести это вслух. Люди вокруг нее что-то энергично делали, поднимая ужасный шум и утомляя ее.

В оцепенении, как будто она не она, Келси осознавала, что кто-то трогает ее, ощупывает тело. Но это не Брэндон! Я знаю руки Брэндона!

Она пыталась вспомнить, почему ей было так страшно и почему от боли раскалывается голова, а кто-то чужой трогает ее… Но мысли были точно марионетки, которых раскидало в разные стороны, и ей никак не удавалось распутать все нити.

– Келси! – снова послышался шепот Брэндона.

– Шшш, успокойтесь. У нее все в порядке, – где-то рядом проговорил возбужденный женский голос. – Мы сейчас осматриваем ее.

– Келси! – Шепот Брэндона звучал еще тревожнее. Потом он тяжело вздохнул: – О Боже, Келси!

– С ней ничего страшного. У вас обоих все в порядке, – повторила женщина, но ее профессиональный утешающий тон еще больше расстроил Келси. Она вспомнила, как лет двадцать назад машина сбила ее собаку. «Келси, не бойся, у нее все в порядке», – уверял ветеринар. Но он обманывал, собака не выжила.

Когда ощупывавшие ее руки коснулись лодыжек, Келси застонала и сама удивилась этому звуку. С чего мне в голову пришли такие воспоминания? Я не собираюсь умирать. У меня болит голова, но только и всего. Здесь никто не собирается умирать. Никто!

– Он вас не слышит, – прервав поток утешающих фраз, откуда-то сверху раздался мужской голос. – Бедняга потерял сознание.

Руки наконец закончили осмотр ее тела, и Келси услышала, как по мокрой земле зашлепали, удаляясь, шаги.

– С леди все о'кей. Кости целы. Много порезов, наверняка сотрясение мозга. Но ее можно транспортировать. Давайте носилки.

Келси хотела было повернуть голову, хотела посмотреть, но мышцы ей не подчинялись. Она позволила уложить себя на носилки и с удовольствием почувствовала, что ее ноги закутали в теплое одеяло. Теперь голова болела меньше, и, когда носилки покатились по неровной поляне, она даже открыла глаза и блуждающим взглядом посмотрела вокруг.

Верхушки деревьев прыгали на фоне затянутого облаками ночного неба, как будто она смотрела фильм, снятый ручной камерой. На лоб ей упала прохладная капля дождя, сорвавшаяся с ветки. Ноздри уловили странный запах – запах дыма. Непонятно, откуда взялся огонь во время дождя?

Внезапно ею овладел страх. Она сделала попытку увидеть что-то черневшее слева, но от этого движения страшно заболела голова. Брэндон должен быть где-то здесь! Почему он не зовет меня?.. Два слога ее имени были для нее страховочной веревкой, которая спасала ее, не давая провалиться в пустоту.

Позови меня, произнеси мое имя, Брэндон!

Неужели его увезли?

Когда ее подняли в машину «скорой помощи», от яркого света глаза пронзила острая боль, и она зажмурилась. Где он? Почему его не слышно?

Брэндон!

Она заметалась по подушке, поняв, что изо рта у нее вылетает лишь неразборчивый стон. Рядом с ней кто-то сидел и щипал ее за руку. Почему со мной не говорят? Почему мне не сказали, где он?

Брэндон!

Услышав, как завели мотор, она беспомощно дернулась.

Где он?! Я не уеду без него!

Келси всхлипнула и почувствовала на губах вкус крови.

– Больно? – раздался голос, и над ней склонилась тень, заслоняя внутреннее освещение. – Это просто укол, обычная процедура, ничего страшного.

Келси с усилием приоткрыла глаза – яркий свет слепил ее.

– Брэндон, – произнесла она, стараясь, чтобы это слово прозвучало как можно отчетливее, хотя малейшее движение губ причиняло страшную боль. – Что с ним?

– Брэндон? – медленно переспросила женщина в белом халате, которая до этого успокаивала Брэндона и ощупывала Келси. – А который из них был Брэндон?

Жуткая догадка пронзила Келси – женщина употребила прошедшее время. У нее перехватило дыхание. Нет! Нет! Свет переместился в сторону, и лицо врача съежилось.

Напрасно Келси старалась уловить убегающий лучик света. Неужели эта женщина не может отличить Брэндона? Братья такие разные, буквально как солнце и туча.

– Брэндон, – пробормотала она заплетающимся языком, и веки у нее смежились. Перед глазами встал новый образ – образ светловолосого мужчины с искрящимися карими глазами. – Брэндон, – повторила она или подумала, что повторила. – Это тот, который улыбается.

Она хранила в памяти каждую его улыбку, как сладкие яблоки в чулане. Запасала впрок на случай голода.

Но ей отведено было слишком мало времени. Брат ее жениха был археологом и потому редко возвращался к семейным пенатам. Они встретились всего месяц назад, когда, узнав о помолвке Дугласа, он заскочил домой между двумя очередными раскопками, полный желания поздравить брата и познакомиться со своей будущей невесткой.

Келси замечала, что каждая его улыбка становилась новым шагом в их отношениях. А дружба постепенно перерастала в непреодолимое влечение, которое этим вечером с такой силой прорвалось наружу.

Вначале он вежливо улыбался при виде ее – приветливо, оценивающе, как и положено улыбаться невесте своего брата.

Затем начались более теплые улыбки за ужином, когда они встречались взглядами, услышав глупую шутку или выходящую за всякие рамки помпезную сентенцию Дугласа.

За этим последовали улыбки сочувственные – когда он помогал ей справиться с упрямым компьютером, выполняя невыполнимое требование Дугласа уложиться в невозможно короткое время. Или благодарные, когда она учила его сестренку укладывать волосы.

Потом по вечерам, неожиданно встретившись в саду после пробежки, с трудом переводя дыхание, они глядели друг на друга, и он улыбался ей одними глазами.

После этого улыбки стали смущенными, неловкими – когда их руки сталкивались над тарелкой с десертом, когда они задевали друг друга, обходя машину в гараже, когда сидели рядом в темноте и смотрели телевизор, остро ощущая близость друг друга.

И вот в последние несколько дней в его улыбках стало сквозить запретное чувство, это были натянутые улыбки, когда он проходил мимо двери ее спальни, когда с неловкой чопорностью желал доброй ночи и старался не смотреть на вырез ее пеньюара. А нынче вечером он уже не улыбался, они оба не выдержали и отдались неодолимой, неистовой страсти…

– Брэндон, – позвала она еще раз, когда машина тронулась, хотя и понимала, что Брэндон не слышит.

Я потеряла его, потеряла его улыбки, потеряла навсегда! – поняла Келси.

Ночью в больнице гораздо лучше: свет приглушен, белизна не так слепит глаза, теплеет леденящий отблеск металла. А главное, все это видится как в тумане – благодаря болеутоляющим и снотворным.

Утром же солнце нещадно бьет в незанавешенное окно, высвечивая каждый предмет казенной обстановки и заставляя вспомнить о реальности, о которой нет сил думать.

Келси сидела на краю кровати одетая, забыв про щетку в руке, и разглядывала туфли, словно видела их впервые в жизни.

Она не видела их два дня, а может, и больше. Все это время она лежала на койке, завернутая в простыни, забинтованная, благодарная за то, что каждые четыре часа ей делают укол. Сказать, что боль невыносима, было бы неправильно. «Повезло» – так со злостью, будто она намеренно уклонилась от причитающейся ей доли страданий, выразился доктор Джеймс.

У нее было несколько неглубоких порезов на лице и руках, наливающиеся лиловой краской синяки и легкое сотрясение мозга, которое, несмотря на внушительное медицинское название, проявлялось только сильной головной болью. И все.

Уколы нужны были ей не для того, чтобы притупить боль от полученных травм, а для того, чтобы сдержать ту боль, которая, точно стая волков, раздирала в клочья ее душу.

Доктор Джеймс, друг семьи, который лечил всех детей Траернов – Дугласа, Брэндона, а затем, много позже, их нежданную, но обожаемую сестру Джинни, – в первую же ночь сообщил ей, что Дугласа нет в живых. Он никак не мог справиться со своим голосом, дрожавшим от волнения.

Эта сумасшедшая гонка сквозь ливень закончилась трагедией. Дуглас потерял контроль над машиной, свалился с осклизшего под дождем утеса и разбился о камни. Смерть наступила мгновенно.

Глядя на доктора, Келси пыталась осознать это, но не могла. Дуглас, который всегда казался таким непобедимым, бурливший такой грубой силой, мертв? Этого не может быть. Доктор ни словом не обмолвился о Брэндоне. Ее измученный мозг ухватился за это, как утопающий за соломинку.

– А как… – Она проглотила слюну, неловко шевельнулась и попробовала задать вопрос снова: – А как Брэндон?

Услышав вопрос, доктор Джеймс помрачнел, как будто она не имела права спрашивать, но ответил, хмуро и прямо. Брэндон жив, он находится двумя этажами ниже, в отделении реанимации, без сознания, что является результатом «внутричерепного кровоизлияния». Он может прийти в себя и через десять минут, и никогда вообще. И глаза. Они сильно пострадали от удара в голову и разбитого стекла. Опять же только время покажет, будет ли он видеть. А в настоящий момент важно вывести его из комы.

Келси не позволили навестить Брэндона, несмотря на все ее мольбы. Глядя на поджатые губы доктора, Келси думала: он, наверное, испытывает удовлетворение от этого.

Ясно было, что он считает ее виновной в трагедии. Он не поинтересовался, почему она оказалась в машине Брэндона, а не Дугласа. Он не спросил, почему Дуглас как безумный старался догнать их. Но его подозрения и ее вина, точно отвратительные миазмы, наполняли комнату.

Вот так, не имея возможности увидеть Брэндона, она провела несколько дней, рисуя в своем воображении картины одна страшнее другой: как Брэндон лежит один, бесчувственный и недоступный.

Дрожащими пальцами Келси ощупала порезы, изломом протянувшиеся вдоль линии волос, и подумала: оставили ли осколки след на лице Брэндона? Потрогав припухлость над виском, попыталась представить себе: может, и он чувствует во сне такую же пульсирующую боль? Видит ли он сны? Знает ли, что случилось с ним? Знает ли, Боже, о Боже, знает ли о Дугласе? Винит ли меня так же, как доктор Джеймс? Как я виню себя сама?

Вот что было хуже всего – осознание, что все происшедшее – ее вина. Едва она успевала подумать об этом, подступала дурнота, и комната начинала крениться и темнеть.

– Хорошие новости, – проговорил доктор Джеймс, пряча в карман стетоскоп и записывая что-то в ее карте. – Брэндон пришел в сознание. Он еще в реанимационной, но в сознании.

Келси посмотрела на него. В сознании? Слова медленно доходили до нее, просачиваясь сквозь слои защитного безразличия, которыми она окружила себя.

Внезапно в ней вспыхнула надежда. В сознании! Жив!

Она сразу поднялась, села, почувствовав, как по жилам бешено заструилась кровь. Она смотрела на широкую белую спину доктора Джеймса и пыталась унять рыдания, комом вставшие у нее в горле.

– Он в сознании? – наконец удалось ей промолвить. – Значит, все обойдется?

Доктор Джеймс обернулся и пристально посмотрел на нее. Келси показалось, что его серые глаза видят все: прорвавшуюся страстность, раскрасневшиеся щеки, затуманенные слезами глаза.

– Мы так полагаем, – осторожно проговорил он. – Брэндону настолько лучше, что это позволяет нам питать немного больше оптимизма. Он то приходит в себя, то опять впадает в забытье. Это нормально, он получает много лекарств. И мы, конечно, обеспокоены его глазами. Главное, что он вышел из комы. – Прихватив с собой карту Келси, доктор направился к двери. – Ну а с вами все в порядке, пора выписываться. Вас может кто-нибудь подвезти, мисс Уит например.

Кое-как поднявшись на подгибающихся от слабости ногах, Келси кинулась за ним, чтобы не дать ему уйти. Ухватившись обеими руками за белый халат, не обращая внимания на боль, резанувшую в одной из потревоженных ранок, и стараясь не показывать своего отчаяния, она спросила:

– Могу я увидеть его?

– Честно говоря, не думаю, чтобы это было желательно. Его нельзя беспокоить…

– Я не побеспокою! – Келси не дала договорить, все еще не выпуская его халата. Она просто не могла позволить ему уйти, пока он не скажет «да». – Я только посмотрю.

– Возможно, он спит.

– Все равно! – Она не смогла сдержать возбуждения, но тут же спохватилась. Если доктор подумает, что она в истерическом состоянии, то ни за что не пустит ее. – Я не расстрою Брэндона.

– Ну что же, ладно, – нехотя согласился доктор, словно удивляясь собственной капитуляции. – Но только на минутку. Если заметите, что он возбудился, немедленно уходите.

Она кивнула:

– Конечно.

Приняв решение, доктор Джеймс не стал больше тратить времени. Махнув рукой, чтобы она шла следом, он быстро зашагал по коридору. Келси поспешила за ним, с каждым шагом ступая все увереннее.

Было еще очень рано, и они оказались единственными пассажирами в лифте. Доктор с силой ткнул в кнопку четвертого этажа, словно уже сожалея о проявленной слабости.

– Прежде чем вы к нему пойдете, – ожидая, когда закроются неторопливые двери, произнес доктор, – вам нужно приготовиться. – Он еще раз нажал на кнопку. – Брэндону крепко перепало. Намного больше, чем вам.

Келси непроизвольно провела рукой по бинту на щеке.

– Я знаю. – При мысли о том, как страдает Брэндон, у нее больно кольнуло сердце. – Понимаю. Я не подведу.

– Мозговые травмы очень коварны, – уточнил доктор. – Они влияют на память.

У Келси от ужаса округлились глаза. Ей и в голову не приходило такое. Она молилась лишь о том, чтобы Брэндон пришел в сознание и остался жить.

– Вы хотите сказать… – она глубоко вздохнула и оперлась на стену, – что он может не вспомнить меня?

Лифт дернулся и остановился.

– Ну что вы, вас он помнит очень ясно, – успокоил ее доктор Джеймс, глядя, как двери лифта неторопливо разъезжаются в стороны. – Долговременная память у него, по-видимому, в порядке.

Обрадовавшись, Келси пошла за доктором по коридору мимо поста медсестры. Было бы ужасно, если бы Брэндон забыл ее. Но он просто не может забыть – слишком сильный импульс они получили в объятиях друг друга.

Доктор Джеймс остановился перед закрытыми дверями. Она с колотящимся сердцем смотрела на него, чтобы понять, почему он вдруг заколебался.

– Как я вам уже говорил, – продолжал доктор, закрывая дверной проем широкими плечами, – мозговые травмы – коварная штука. Иногда они стирают все, иногда только частично. В случае Брэндона потеря памяти избирательная. – Он прищурился на Келси. – Тревожно избирательная.

Она с недоумением встретила его обвиняющий взгляд.

– Что вы имеете в виду? Что он забыл?

– Всего лишь несколько часов. – Доктор Джеймс заговорил тише, будто боялся, что больной за закрытыми дверями услышит. – Только один вечер – вечер несчастного случая.

У Келси даже открылся рот, и она прикрыла его пораненными руками.

– Целый вечер, – негромко, веско и даже грозно продолжил доктор Джеймс. – Он не помнит, почему уехал из дому. Не знает, почему мчался с такой скоростью. Не знает, почему Дуглас поехал за ним. Не знает, как получилось, что он потерял управление машиной. – Их взгляды встретились. – И не имеет ни малейшего представления, как вы оказались с ним в машине.

У Келси вырвался стон, она откинула голову и уперлась ею в стену, потому что вдруг не стало сил удерживать ее прямо.

– Он не помнит?

– Нет. – Короткое слово прозвучало беспощадно. – Поймите это, мисс Уиттейкер. Я тоже не знаю, что случилось в тот вечер. Я знаю только то, что по каким-то причинам для Брэндона невыносимо это вспоминать. Его мозг предпочел уничтожить это воспоминание. Он ничего не знает, и я не хочу, чтобы вы рассказали ему.

Брэндон с облегчением почувствовал, как по всему телу медленно растекается онемение. Благодарение небесам, лекарства наконец опять начали действовать.

Дежурная сестра щебетала и щебетала, но ее голос уходил все дальше – Брэндона засасывало в создаваемый лекарствами мир, куда-то туда, где все бесцветно, бесчувственно. Нестерпимая боль, миг назад терзавшая его голову, уступила место черноте, пульсировавшей с низким звучанием виолончели. Острая резь в глазах стала просто далеким, окрашенным в красное жалобным воем.

Странно, впрочем, подумал он с нарастающей отрешенностью: я всегда так любил жизнь, любил преодолевать трудности и все такое, а теперь предпочитаю эту пустоту…

Но никогда прежде его мир не походил на этот – полный людей, досаждающих ему вопросами, на которые нет ответа, и рассказывающих вещи, которые для него невыносимы. Нужно ли в таком случае удивляться? Покажите мне человека, который не бежал бы из такого мира! Он расслабил все мышцы, чтобы пустота поскорее вобрала его в себя.

Но, не успев уйти в пустоту, он услышал приближающиеся шаги. Эти звуки задержали его.

– Брэндон, – пытался найти его нежный голос. Прекрасный, но отчаявшийся голос, одна-единственная спичка, которой не осветить бездонного колодца. – Брэндон, ты меня слышишь?

Он не ответил, продолжая погружаться все глубже. Скоро эти слова стали такими же нереальными, как терзавшая его боль, он только успел заметить, что голос окрашен во множество цветов, точно камень опал. Но даже без слов он звучал так печально, как звучит бесконечно дорогое, но безвозвратно утраченное.

Брэндон заерзал на прохладных простынях, и его полоснуло ножом боли. Он застыл, стараясь не двигаться, но не для того, чтобы избавиться от боли. Легче вынести боль, чем печаль. Лучше бы она ушла и оставила меня в покое…

Но она не уходила. Теплые пальцы обхватили запястье и вырвали его из сулящего покой забвения. Память начала пробуждаться. Эти пальцы, этот голос…

Нет! На бровях у него выступил пот, тут же пропитавший закрывавшую глаза повязку. Беспомощно задергались пальцы. Ему хотелось обнять ее, успокоить. Но он знал, что не должен этого делать. Он сжал пальцы в кулак. Если я притронусь к ней, произойдет нечто такое ужасное, чему даже нет названия.

Разрываясь между желанием вспомнить и необходимостью забыть, он чувствовал, как напрягся каждый его мускул. Уйди! – умолял он. Уйди, пока еще не слишком поздно!

Но она подняла его руку к губам и, уронив на нее слезу, поцеловала. На миг вспыхнуло яркое пламя, и он все вспомнил.

Красоту. Взрыв страсти.

Келси! Ох, любовь моя, любовь моя, что мы натворили?

Он застонал, не в силах вынести вспышку яркого света, а потом раздался взрыв, разнесший воспоминания на тысячи кусочков, настолько крохотных и бесформенных, что сложить их заново было бы невозможно.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Небо над Клифф-роуд было таким непорочно голубым, словно не знало ни облака, ни тем более грозы. И все-таки, проезжая мимо того места, где Брэндон потерял управление, Келси невольно сжала лежавшие на коленях забинтованные руки.

– Вы как, о'кей?

Голос Грега Сиддонса, ведшего машину, прозвучал встревоженно, и она постаралась улыбкой успокоить его. Грег был приятным молодым человеком лет двадцати с небольшим, и два месяца работы секретарем у Келси едва ли подготовили его к тому, чтобы участвовать в семейной драме Траернов. До этого самым сложным его поручением было отменить заказ на столик в ресторане.

– Все в порядке, – ответила Келси и разжала руки, когда взятый напрокат автомобиль миновал место аварии, где уже не осталось никаких следов: ни искореженного металла, ни поломанных деревьев, – не видно было даже стекол. О том, где они едут, Келси подсказало только учащенное сердцебиение.

По-видимому, Грег ей не поверил – над круглыми очками сдвинулись брови. Бедный парень! Только из школы бизнеса, безумно гордится, что печатает девяносто слов в минуту, весь горит от желания работать. У меня есть все основания благодарить судьбу за Грега Сиддонса. Мне не обойтись без секретаря.

Теперь, когда не было Дугласа, она одна знала все дела «Офис-дизайн оф Калифорния» – фирмы по проектированию служебных помещений, сокращенно – «ОДК». И она была полна решимости не дать заглохнуть семейному бизнесу Траернов.

Когда Брэндон вернется домой… Келси старалась не слушать въедливое змеиное шипение, незаметно просочившееся в ее мысли: если Брэндон вернется домой. Если, если, если… Она глубоко вздохнула. Когда Брэндон вернется домой, он застанет все в полном порядке, фирма будет процветать.

– Как Брэндон? – внезапно прервал ее размышления Грег. – Что говорят врачи?

– Полны оптимизма.

Но словам ее не хватало уверенности. Она старалась не вспоминать о том, как выглядел Брэндон: беспомощным калекой, потерявшим связь с внешним миром. Увидев его в центре клубка извивающихся трубочек и проводов, она остолбенела. Со всех сторон его окружали мигающие аппараты, внушавшие, несмотря на стерильное равнодушие, самый настоящий ужас.

Почему-то страшнее всего было смотреть на белые бинты, толстым слоем покрывавшие его голову и почти все лицо. Доктор Джеймс сказал, что еще недели две они не будут знать, сохранится ли у Брэндона зрение.

Она любила смотреть в его глаза, но поняла, насколько они красивы, только тогда, когда не смогла их увидеть. У Брэндона были лесные глаза – то зеленые, то карие, пронизанные золотистыми и солнечными лучиками, обрамленные густыми каштановыми ресницами и увенчанные прямыми бровями.

Но эти глаза были замечательны не только своей красотой, в них светилась яркая личность. Во взгляде Брэндона каждый человек читал дружеское расположение и понимание.

Стоя подле его койки, Келси смотрела на разбитый, потерявший форму рот Брэндона: от порезов и ушибов губы распухли, а уголки рта, всегда приподнятые кверху, теперь опустились. И она поняла, что, если бы потребовалось, смогла бы жить без его ослепительной улыбки. Но вот если бы нельзя было снова посмотреть ему в глаза… Если бы нельзя было согреться теплом его искрящихся глаз и, глядя в них, рассмеяться, почувствовать раскованность и покой от источаемого ими доброжелательства…

Машина миновала ворота, и впереди открылся дом, притулившийся на гребне холма. Трехэтажная башня, выпирающая из северного крыла здания, придавала ему уродливый вид. Келси с трудом уняла дрожь – она терпеть не могла этот дом!

Дуглас привез ее в свой маленький городок, расположенный в часе езды от Сан-Франциско, два месяца тому назад, когда была объявлена их помолвка. Он говорил, что хочет справить свадьбу дома. Кроме того, «ОДК» обхаживала важного клиента, жившего в этих местах, и Келси, отвечавшая за составление смет, могла бы принести больше пользы, если была бы под рукой. Во всяком случае, такое объяснение он давал официально. Келси же всегда подозревала, что подлинной причиной было желание день и ночь держать ее под контролем. Она должна спать под его крышей, питаться с его стола, оставшись без машины, за много миль от отца и друзей. Дуглас любил держать всех и вся под своим контролем.

Она передернула плечами и постаралась сосредоточиться на неотложных делах. Важный клиент не был выдумкой Дугласа, его звали мистер Фарнхэм, и Келси отвечала за переговоры с ним.

– Мистер Фарнхэм не отменил ничего, так ведь, когда узнал про несчастный случай?

– Нет. – Грег, по-видимому, тоже обрадовался поводу сменить тему. – Он сказал, что все это время имел дело с вами, а не с мистером Траерном, и что он не может ждать. Какой-то суетливый старикашка, правда? Но, по-моему, он к вам неровно дышит.

Грег остановил машину на посыпанной гравием дорожке.

– Обзывать клиента старикашкой не очень-то плодотворно, – улыбнулась Келси. – Особенно такого клиента, у которого по всей стране три десятка офисов, и он хочет, чтобы мы их реконструировали.

Грег выглядел удрученно, словно получил взбучку, и нервно поправил очки на носу, а Келси покачала головой, с трудом удержавшись, чтобы не погладить по-матерински его руку. Несмотря на то что ей было только двадцать шесть лет, она чувствовала, что годится ему в матери. Может быть, потому, что с десяти лет, когда умерла мама, ей приходилось постоянно заботиться о своем непутевом отце. Келси рано повзрослела.

Желание погладить Грега по руке прошло, и Келси инстинктивно посмотрела на свою левую руку. Большая фаланга среднего пальца была так глубоко порезана стеклом, что пришлось наложить четыре шва, и теперь это место было залеплено пластырем телесного цвета. Никто ничего ей не сказал по поводу отсутствия обручального кольца с бриллиантом в четыре карата, которое могло бы предохранить палец.

В том случае, если бы она его не сняла.

Она крепко сжала ручку входной двери.

– Ну так что, заходим мы или нет? – произнес Грег, старательно вытирая очки о рукав плаща.

Он не смотрел на нее, делая вид, будто разглядывает дом, хотя из-за близорукости вряд ли мог что-либо разглядеть с этого места.

Что он знает о причинах трагедии? – спрашивала себя Келси.

Скабрезную смесь правды и сплетен, скорее всего. Какая же это обильная пища для сплетен – кровь и амнезия, пожар и ливень, пренебрежение к бриллиантам и смерть!

Но как бы ни честили меня злые языки, сама себя я мучаю сильнее…

– Ладно, – промолвила она тусклым, апатичным от усталости голосом. И, собравшись с духом, толкнула дверь. – Пошли.

Спала она долго, а проснувшись, увидела, что комната погружается в сумерки. Наверное, скоро ужин. Она заставила себя встать. Все равно вечно спать не будешь, а проснешься – упрямая реальность в любом случае никуда не денется. Так лучше уж быть к этому готовой и встретить неизбежное по крайней мере во всеоружии.

Стоя под душем, она снова вернулась мыслями к Брэндону. Возможно, это прикосновение мокрых волос к лопаткам или струя теплой воды заставили ее вспомнить ту сумасшедшую гонку под парусами через залив…

В тот день ее жизнь перевернулась. Было чудесное воскресенье, в парке устроили традиционный пикник для сотрудников «ОДК», который из чувства долга Дуглас регулярно финансировал, но на котором ни разу не удосужился поприсутствовать. Джинни давно мечтала попасть на этот праздник и стала упрашивать Брэндона и Келси, чтобы хоть в этом году ее взяли с собой.

Получив согласие Дугласа и положив в корзинку жареную курицу и бутерброды, они втроем отправились на пикник. И день удался на славу, как всегда, когда рядом не было Дугласа. Келси отшутилась и не стала участвовать в забеге, когда их всех троих должны были привязать друг к другу за ногу. А Джинни и Брэндон побежали, и она поддерживала их азартными выкриками.

Но вот участвовать в соревновании на досках с парусами ее каким-то образом уговорили. Малюсенькие разноцветные лодочки приветливо покачивались у берега, дул легкий ветерок, и Брэндон заверил ее, что плыть на них проще простого. Поддавшись уговорам, Келси стянула с себя шорты и рубашку и осталась в купальнике. Так, на случай, сказала она, смеясь, если окажется, что это не так просто.

Солнце стояло высоко и жгло немилосердно, припекая ей спину и руки, но обманчивый ветер создавал впечатление приятной прохлады. На середине залива она, к собственному удивлению, оказалась первой, на одну-две волны обогнав Брэндона. Но неожиданный порыв ветра рванул ее парус, и доска завалилась набок.

Келси пыталась удержаться – ничего не получалось. Она соскользнула в холодную воду, а доска опрокинулась на нее, накрыв голову парусом, словно простыней. Но Келси не испугалась, нырнула и выплыла с другой стороны. Высунув из воды голову, она смущенно улыбнулась, видя, что Брэндон соскочил со своей доски и плывет к ней.

Он плыл изо всех сил и моментально покрыл то небольшое расстояние, которое разделяло их.

– Келси! Все о'кей?

Она кивнула и потрясла головой, чтобы вылить воду из ушей.

– Да, только вот купальник намок.

К ее удивлению, он не улыбнулся шутке. Висевшие на его ресницах капельки воды переливались всеми цветами радуги, а глаза были темные, глубокие и очень встревоженные.

– Я испугался, – сказал он. – Подумал, что тебя стукнуло по голове. – И медленно, осторожно, как вор, подбирающийся к желанной добыче, протянул руку и потрогал ее лоб.

Она все еще ясно представляла себе этот момент: медленным движением он протягивает к ней руку, струйки прозрачной воды обтекают его пальцы, рука скользит почти над самой ее кожей, потом отводит мокрые волосы с ее глаз и молча ощупывает голову, проверяя, нет ли шишки или ранки.

Ощущение было волнующим, и Келси замерла. Казалось, вода тоже ласкает ее: то поднимается, чтобы обхватить и подержать на весу ее подбородок, то медленно опускается, чтобы струящимся воротником лечь на шее. Невидимое течение всасывало ее в себя и мягко подталкивало к Брэндону. Пальцы не удержались на глянцевитой поверхности днища лодки, и разделявшее их пространство сократилось наполовину.

А его рука продолжала тем временем свое исследование: пробежала по лбу, по виску, провела за ухом.

Когда вся его кисть погрузилась в мокрую копну темных спутавшихся волос, Брэндон на секунду оцепенел и не мог удержаться от вздоха.

– Келси, – прошептал он так тихо, что она могла принять это за дуновение ветерка. Но тут они встретились глазами, и от его взгляда она почувствовала, что растворяется в водах залива. Она опять не удержалась за скользкую поверхность перевернутой лодки, рука соскользнула в воду, и он тут же подхватил ее под затылок и медленно, осторожно потянул на себя.

Она не сопротивлялась. Откуда-то снизу нахлынуло холодное течение, и у нее по ногам пробежали мурашки. Холодные струи задели ее грудь, она задрожала, набухшие соски натянули купальник, который плотно, словно вторая кожа, облегал ее тело.

Когда она оказалась совсем рядом, Брэндон опустил руку, под покровом воды скользнувшую вдоль ее спины, туда, где ткань купальника повторяла изгиб ягодиц. Рука его двигалась с благоговением влюбленного, и Келси почувствовала, как близко они друг к другу – даже вода согрелась от тепла их тел.

Он бы совсем притянул ее к себе, но она выставила ладонь, отгородившись от его мускулистой груди. Этот жест мог бы означать решительный отказ, но ладонь так удобно поместилась на гладких выпуклостях его мышц, что пальцы сами собой расслабились. Прикосновение получилось таким нежным, что она почувствовала, как у него тоже вспухли и затвердели соски и учащенно забилось сердце.

Он приоткрыл рот, чтобы что-то сказать или поцеловать ее, но не сделал ни того, ни другого, как будто боялся развеять чары. Она ждала, не в силах унять дрожь, безотчетно отметив, что их никто не увидит. Их тела скрывала вода, и это странное, понятное только им двоим пробуждение страсти осталось тайной для окружающих.

Тайна… Это слово со всем его подтекстом в конце концов привело ее в чувство. Келси устыдилась его руки на своем бедре и своей руки на его сердце. В этом не было ничего ужасного, просто они не имели права притрагиваться друг к другу.

Она рванулась и высвободилась, с радостью увидев, что он и не пытается удерживать ее.

– Давай-ка лучше перевернем лодку обратно, пока она не потонула, – весело сказала Келси, надеясь, что и он тоже сделает вид, будто ничего не произошло.

Слава Богу, что после нескольких секунд молчания, заполненного только хлюпаньем воды о перевернутое днище, он так и сделал. Умелым движением без видимого усилия он погрузил успевший обсохнуть на солнце руль обратно под воду, и лодочка послушно выпрямилась, придя в нормальное положение.

После этого случая Брэндон старался избегать ситуации, в которой пришлось бы дотронуться до нее. А Келси чувствовала себя совершенно несчастной, у нее покалывало руку, что лежала на его сердце, и горела кожа в том месте, где его пальцы касались ее спины. Ночи тянулись бесконечно долго, потому что она не могла заснуть, думая о течениях, затянувших ее в объятия Брэндона. Сколько же времени, размышляла она, эти невидимые опасные течения таились в глубине?..

– Есть тут кто?

Вздрогнув, Келси сообразила, что это стучится в дверь Франциска, экономка Траернов, принесшая поднос с ужином. Быстро оглядев себя в зеркале, она открыла дверь.

– Боже, дитя мое, – проговорила пожилая женщина, увидев Келси. – Ты похожа как вытащенная утонувшая мышка.

Келси невольно улыбнулась. Франциска приехала в Калифорнию из Испании пятьдесят лет назад, так что была американкой не меньше, чем Келси. Однако временами, чтобы разрядить напряженность, прибегала к этой простой уловке – коверкала английский, как делают иностранцы.

А таких напряженных моментов в доме Траернов бывало множество.

Благодарно улыбнувшись, Келси приняла у экономки поднос. Блюда были теплые, прямо из кухни, и пахли необыкновенно вкусно.

– Джинни уже дома? Когда я приехала, она играла у Марси Этвуд. Я так долго проспала, а мне хочется поговорить с ней.

– Она у себя, – сказала Франциска, подошла к кровати и взбила подушки. – Я приносила ей ужин, но она страшно беспокоится о брате, и мне кажется, она не будет есть, бедняжка.

От сознания, что и здесь виновата, у Келси сжалось сердце. Джинни, которой исполнилось всего двенадцать лет, была ее особым союзником в этом доме. А в тот ужасный вечер Келси уехала, даже не попрощавшись с ней.

– Она спрашивала меня?

Экономка соболезнующе покачала головой.

– Нет. Она очень сильно потрясена. Не хочет ни с кем разговаривать. – Расправившись с последней складкой на постели, Франциска вздохнула. – Она не находит себе места из-за Брэндона. Для нее, конечно, было тяжело узнать о смерти мистера Дугласа, но он был настолько старше ее, что не очень-то мог быть для нее братом. К тому же он вечно был занят делами. Она тоскует по мистеру Брэндону. Это мистер Брэндон всегда смешил ее.

Келси захлопала ресницами, чтобы сдержать неожиданные глупые слезы.

– Я знаю, Франциска, – нервно сжимая поднос, сказала она. – Он и в футбол учил ее играть.

Что за глупость – сейчас вдруг вспомнить об этом! Но ей никогда не забыть тот вечер – неужели это было только неделю назад? – когда она стояла у венецианского окна в кабинете Дугласа и смотрела на ухоженную лужайку, где бегали, перебрасывались мячом, кувыркались и смеялись Брэндон и Джинни. Заходящее солнце отбрасывало на них розовый отсвет, и они светились непосредственностью, чистотой и нежной привязанностью. Келси не могла отвести глаз, как будто видела перед собой запретный Эдем.

От Дугласа, конечно, это не ускользнуло. С улыбочкой он по-собственнически запустил руку в ее волосы и привлек голову к своему плечу. И пока они стояли в такой псевдоинтимной позе, он протянул руку и медленным жестом, точно садист, задернул занавеску на окне.

Боже, как она его ненавидела тогда!

А завтра его похороны.

Внезапно от запаха мяса на тарелке она почувствовала тошноту. На лбу и верхней губе выступил пот, вилка тревожно стукнула по тарелке.

– Вот что, я лучше поем вместе с Джинни, – вдруг пришло ей в голову. Она была не в силах оставаться одна. Ей хотелось, чтобы рядом был кто-то, кто тоже любил Брэндона, пусть это даже маленькая девочка, замкнувшаяся в себе и затаившая боль и обиду.

На ее стук Джинни не ответила, и тогда, балансируя подносом на колене, Келси открыла дверь без разрешения. Сначала ей показалось, что в комнате никого нет, но, когда глаза привыкли к полумраку, она разглядела Джинни, съежившуюся на диванчике у окна.

– Я не сказала «входите», – безжизненно проговорила девочка, и у Келси защемило сердце. Дети не должны говорить подобным тоном. Они могут говорить капризно или сердито, но не вот так – убито, безразлично.

– Извини. Я подумала, что ты не слышишь.

Стараясь скрыть обеспокоенность, Келси держалась как ни в чем не бывало. Она нажала на выключатель локтем, и светильник залил комнату ярким желтым светом.

Джинни, по-видимому, очень долго просидела в темноте и поэтому болезненно сощурилась и закрыла глаза руками.

– Ой! Не надо света!

– Но в темноте не разглядишь, что у тебя на тарелке.

Джинни покосилась на свой поднос.

– Ну и что? Все равно я не ем.

– А я ем.

С этими словами Келси присела на ближайшее кресло и взяла в руки вилку. Она ела в полном молчании, делая вид, будто не замечает мрачных взглядов, которые бросает на нее Джинни. Маленькое тело девочки излучало напряжение, хотя она сидела неподвижно, как статуя.

– Вкусно! – Сочная телятина застревала в горле, но Келси не подавала виду. – Попробуй антрекот.

– Да не хочу я! – повысила голос Джинни.

– А ты попробуй, вкусно, – спокойно повторила Келси, не глядя на девочку. Она услышала, как сквозь апатию пробиваются эмоции, и это обнадеживало. Возможно, удастся все-таки установить контакт.

– Я же сказала, не хочу! – Джинни сдавила ладошками сиденье. Она готова была расплакаться. – Я же не просила, чтобы ты ужинала со мной. Почему ты пришла?

Слабенький голосок надломился и дал выход слезам. Они безудержно покатились по бледным щекам, а Джинни прижала кулачки к груди.

– И вообще, зачем ты сюда пришла? Я же тебя не просила. Ты мне не нужна.

Келси быстро поставила поднос и подсела к Джинни. Обняв продолжавшую рыдать девочку, она прижала ее к себе и начала утешать:

– Ничего, душечка, ничего, все будет хорошо. – Она прижалась щекой к мягким светлым волосам Джинни, так похожим на волосы Брэндона. – Я знаю, ты беспокоишься за него. Но он сильный! Ты только вспомни, какой он крепкий. Он обязательно поправится!

Вскоре скованное тело Джинни обмякло. Девочка уже не надрывалась от слез, лишь всхлипывала и сопела. И вдруг отпрянула, воспаленными от слез глазами враждебно посмотрев на Келси.

– Почему ты не сказала мне, что уезжаешь? Я забежала к тебе в спальню и увидела, что нет твоего маленького чемоданчика, а на туалетном столике больше не стоит моя фотография. – Она схватила Келси за руки и тряхнула их. – Вот как я узнала, что ты уехала. Это было так ужасно! – сказала она, подавляя рыдание. – Почему ты уехала?!

Несмотря на то что Келси отрепетировала еще в больнице, как ответить на подобные вопросы, чтобы не травмировать ребенка, все же, услышав горестные обвинения, не сразу нашлась что сказать.

– Прости меня, – проговорила она наконец. – Конечно, нельзя было так уезжать. Понимаешь, я решила, что не могу выйти за Дугласа, и сказала ему об этом по телефону. – Она взяла Джинни за руки, чтобы согреть ее пальцы. – Но твой брат очень рассердился и ответил, что немедленно выезжает, хочет поговорить со мной. Вот я и решила побыстрее уехать. А Брэндон предложил довезти меня до Сан-Франциско.

Джинни наклонила голову и нахмурила брови.

– Ты хочешь сказать, что удрала от Дугласа?

Келси кивнула.

– В общем, да. Я не очень храбро поступила, а?

– Ну… – Джинни смотрела на нее уже без укора. – Представляю, что ты чувствовала. С Дугласом трудно быть храброй. Он такой злой, особенно когда выходит из себя. – Уголок рта у нее дернулся в кривой улыбке. – Когда я была маленькая, я часто прятала от него свой школьный дневник.

Когда она была маленькая… Келси едва заметно улыбнулась и сжала руки девочки.

– Но я-то уже взрослая и, уж конечно, должна быть храбрее.

– Ну, не знаю, – промолвила Джинни. – Я видела столько взрослых, которые до смерти боялись Дугласа. Но если ты знала, что он злой, почему ты тогда вообще захотела выйти за него?

У Келси снова открылся рот, но слов не находилось. В самом деле, почему? Джинни слишком мала, чтобы узнать правду. Но нужно что-то ответить, даже если придется солгать.

– Я…

В этот момент зазвонил телефон – истинное избавление, ниспосланное небом. С извиняющимся видом улыбнувшись Джинни, Келси схватила трубку. Звонил доктор Джеймс.

– Я хотел сообщить вам, что Брэндона перевели из реанимационной, – непривычно приветливым голосом начал доктор. – Он пошел на поправку. Мы весьма обнадежены.

У Келси подогнулись колени, и она оперлась на стол, чтобы не упасть. Воистину избавление, ниспосланное небесами! Закрыв глаза, чтобы из них не брызнули слезы, она мысленно произнесла слова благодарственной молитвы.

– Мисс Уиттейкер! Вы слышите меня?

– Да, – с трудом ответила она, но совсем чужим голосом. – Да, я вас слышу.

– Прекрасно. Он в палате четыреста одиннадцать. Мы будем держать вас в курсе.

Она открыла глаза.

– Доктор, обождите! Можно мне поговорить с ним?

Наступило тягостное, физически ощутимое молчание, вдали слышались приглушенные звуки разговора, но слишком тихие, чтобы она смогла разобрать слова. И затем снова заговорил доктор Джеймс, но теперь уже в его голосе не осталось и следа приветливости, он был, как всегда, краток и сух:

– Мисс Уиттейкер, я сейчас в палате Брэндона. Он спрашивает, далеко ли его сестра. Ему хотелось бы поговорить с ней.

Келси пронзила острая боль. Отказ очевиден и груб. Разговаривать со мной он не хочет.

Она поборола эту боль ради Джинни. Разве я могу быть против? Джинни его сестра. Он нужен Джинни, ей нужно услышать слова утешения от единственного брата, который у нее остался. Но ведь и мне он нужен! Разве он этого не понимает?

– Мисс Уиттейкер! – В голосе доктора Джеймса зазвучало нетерпение.

Она протянула трубку девочке.

– Джинни, – сказала она изменившимся голосом, – это Брэндон, солнышко. Поговори с ним.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Ночью прошел дождь. Хотя утром пробилось солнце, земля еще пахла влагой и пружинила под ногами, когда похоронная процессия поднималась к склепу Траернов.

Слева от дорожки ветер перевернул венок из желтых роз, и ножки металлической подставки беспомощно уставились в небо. Проходя мимо, Келси подумала: должен же кто-нибудь ее поправить! Полные жизни лепестки покрылись коростой глины, и у валявшегося в грязи венка был жалкий вид.

Вывернутый наизнанку, замаранный венок напомнил ей, в каком положении оказалась семья Траерн.

Келси поежилась. Было ветрено и прохладно. Сначала ее удивило то, как много народу в такую скверную погоду решилось прийти на кладбище, чтобы попрощаться с человеком, которого, насколько ей было известно, никто не любил. Но скоро бросаемые на нее украдкой взгляды и перешептывания все объяснили. Это были не просто похороны: для некоторых обязанность, а для большинства – бесплатное развлечение.

– Правда, правда, – свистящим шепотом утверждал кто-то. – Ее не было в машине. Она была в машине Брэндона!

Поскользнувшись на мокрой траве, Келси ухватилась за крыло ангела, склонившегося в безмерной печали над соседней могилой. Мрамор был холодный и осклизлый от покрывавшего его лишайника. Келси отдернула пальцы, окрасившиеся в зеленое, сунула их в карман платья и двинулась дальше, решительно не обращая внимания на ехидный шепот.

Плакала только Джинни, которую вел впереди процессии дальний родственник, и время от времени промозглый ветер доносил до Келси ее тихое всхлипывание. Келси понимала, что все ждут, когда зарыдает и она, но не доставила им этого удовольствия. Она была холодна как лед, и слезы застыли в ней, невидимые постороннему глазу.

Наконец процессия остановилась в тени склепа, где так сильно пахло сыростью и прелью, что Келси стало нехорошо. Она отделилась от толпы, вышла на солнце, куда ветер не доносил слов пастора, и, пока гроб не поставили на постамент, глубоко вдыхала свежий воздух.

Склеп был не особенно впечатляющим и больше походил на кукольный домик – белый, квадратный, абсолютно такой же, как все сооружения на склоне холма. Единственным отличием была открытая дверь.

– Не совсем то, что ему понравилось бы. Не такой великолепный, правда? – прямо над ее ухом произнес хрипловатый голос.

Выведенная из оцепенения, Келси повернулась, чтобы увидеть, кто это так неожиданно оказался рядом с ней.

– Папа! – Она испуганно подхватила отца под руку. Его мясистая ирландская физиономия, порозовевшие на ветру гладкие щеки казались такими неуместными на похоронах. – Ты что тут делаешь?

– По-моему, то же, что и другие. – Тим Уиттейкер усмехнулся, оглядывая окружающих. – Праздную.

– Тихо ты, папа! Это неправда. И это жестоко.

– В моих словах жестокости меньше, чем было у этого мерзавца.

Отец заговорил потише, но все же голос выдавал его торжество. У Келси не было никакого желания препираться у всех на глазах, и она повернулась к пастору. Отец замолчал, но краем глаза Келси видела, что он насмешливо оглядывает склеп и дорогой, красивый гроб.

Когда пастор перешел к той части панихиды, где положено расхваливать покойного, Тим Уиттейкер негромко, но очень красноречиво хмыкнул.

– Да, трудно ему приходится, – вполголоса добавил он. – Попробуй найти хоть одно доброе слово для Дугласа Траерна, ведь он за всю свою черную жизнь никому не сделал добра.

– Папа! – прошипела Келси.

– Но это же чистой воды правда, – не сдавался отец. – Я всегда знал, что он плохо кончит. Единственное, чего я боялся, – что он отправится на тот свет слишком поздно и мы не успеем порадоваться этому. Как хорошо, что сама судьба помогла нам!

Отец шокировал ее, и Келси почувствовала раздражение. Она знала, что отец ненавидит Дугласа, но все-таки говорить здесь такие вещи…

Она локтем подтолкнула отца, и они отделились от остальных. Церемония заканчивалась, и присутствующие начали разделяться на группки, оживленно переговариваясь между собой. Повернувшись ко всем спиной, чтобы никто не мог видеть ее лица, она схватила отца за руки.

– Папа, ты только послушай себя! Ты что, и в самом деле такой эгоист и думаешь, будто человек умер только потому, что это устраивает тебя? Джинни и Брэндон потеряли брата. Он был для них родной человек, член их семьи. И они любили его, что бы он ни совершил. – Келси замолчала, со всей отчетливостью, на какую только могла решиться, представив себе ситуацию, в которой они с отцом находились. – Наши проблемы – это наши проблемы, и нам самим в них разбираться. А панихида – для Траернов. Прояви к ним уважение или отправляйся домой.

Она проговорила это с такой безжалостностью и таким не свойственным ей тоном, что отец покраснел, по-видимому, ошарашенный и пристыженный. Келси тут же охватило чувство вины: я перегнула палку, упрекнула она себя. А почему? И с беспощадной честностью ответила себе: то, что сказал отец, взволновало меня потому, что нашло отзвук в сердце. Вероятно, и я тоже эгоистично радуюсь тому, что получила свободу, что теперь никто и ничто не заставит меня выйти за Дугласа Траерна. А отца не посадят в тюрьму.

– Прости, папа, я не хотела тебя обидеть.

– Нет, это ты прости меня, милая. – Отец приложил теплую пухлую ладонь к ее щеке. – Мне было даже подумать тяжело, что ты станешь его женой. Я же знал, как ты к нему относишься. И все это по моей вине. – Голубые глаза увлажнились и заблестели на солнце. – Я искал для тебя выход, но так ничего и не смог придумать.

Отец казался таким несчастным, стоя на ветру с растрепавшимися седыми вьющимися волосами, что Келси почувствовала себя виноватой за сорвавшиеся с языка сердитые слова. Но в чем же я виновата? – возразила она себе. Он, видите ли, ничего не смог для меня придумать! Разве это я сделала ту страшную глупость, за которую пришлось бы расплачиваться моим замужеством? Он сам дал Дугласу все карты в руки, и тот в любой момент мог заявить в полицию об украденных у компании деньгах, которые Тим Уиттейкер просадил на ипподроме, собачьих бегах и в карты. Ну какой отец допустит, чтобы дочь расплачивалась за его долги?!

Какой? Слабый. Эта мысль пришла ей в голову не впервые. Она всегда знала это.

– Ладно, папа, ничего, – пряча слезы, проговорила Келси и взяла его под руку. – Все будет хорошо. Только, пожалуйста, не говори так, тем более здесь. Прошу тебя.

– О, Келси, дорогая моя. Прости, я такой никчемный старикашка!

Он обхватил ее руками, и она положила голову ему на плечо. Но плакать ей не хотелось, ведь слова отца были мольбой о прощении, а не предложением поддержки. Она похлопала его по широкой и сильной спине. Ну, не обидно ли, что такая спина не может сама тащить свою ношу?

– Келси, как ты?

Тихонький, подавленный голосок Джинни оборвал ее мысли, и Келси отстранилась от отца. Рядом был еще один человек, нуждавшийся в утешении, к тому же слишком маленький, чтобы справиться со свалившимися на него горестями.

Она посмотрела на девочку, очень надеясь, что улыбается уверенно.

– О'кей, – сказала она. – А ты?

– Я хочу к Брэндону. – Джинни насупилась и часто-часто заморгала, сдерживая слезы. Волосы у нее были заплетены в тугую косу, что не красило ее маленькую веснушчатую мордашку, да и черное платьице сидело плохо. Она очень походила на бедную сиротку, какой и была на самом деле. – Ты говорила, что мы поедем сегодня. А когда?

– Скоро. Давай вернемся домой, поможем принять гостей, а потом поедем в больницу.

Джинни радостно обняла ее, и в груди у Келси похолодело от нарастающего чувства вины. В день похорон Дугласа ей до смерти хотелось увидеть Брэндона, и она ничего не могла с собой поделать.

Сердце бешено забилось, и она подняла лицо к небу, чтобы поймать сквозь ветер немножко солнца. Может, Брэндон уже все вспомнил? Может, он ждет встречи с таким же нетерпением, как и я? Теперь у нас будет больше времени, и те чувства, что были тогда запретными, вернутся… Или я выдаю желаемое за действительное?

Келси теснее прижала к себе теплое, гибкое тельце девочки, и они стали спускаться с холма.

Нет. Просто обыкновенная, вышедшая из моды надежда. И я от нее не откажусь, до последнего.

Еще одна теплая струйка бульона побежала по подбородку, и Брэндон наконец не выдержал, выплеснув все ругательства, которые копились в нем с самого утра. Палата сотрясалась от первобытного рыка, каким мог разразиться только посаженный в клетку дикий лев, – Брэндон в выражениях не стеснялся. Есть в палате сестра или нет, он не знал, но ему было плевать. Ему до смерти надоело изображать терпеливость.

Швырнув ложку на поднос, он утерся тыльной стороной ладони. Бульон и желе! В конце-то концов, неужели эти садисты не могут дать ему еду, которая бы не расползалась и не разливалась?

– А ведь я предлагала накормить вас, мистер Траерн.

Вот черт! Сестра в палате, еще не ушла. Он чувствовал, как она негодует, устраняя последствия его непослушания. Она позвякивала дешевыми ложкой и вилкой о пластиковые тарелки и умелыми скупыми движениями подтыкала его больничный халат.

– Я вам не младенец, – коротко бросил он. – Если бы мне давали человеческую еду, я быстрее бы поправлялся.

– Если бы вам давали человеческую еду, вас рвало бы. Уж лучше вытереть лишний раз подбородок, согласитесь.

Она произнесла эти слова с подозрительным простодушием, как будто при этом улыбалась. Брэндон повернулся на звук ее голоса, позабыв, что глаза у него завязаны и ничего не увидят. Досадуя на себя за это, он вернул голову в прежнее положение и ничего не ответил.

– Мы сегодня не в духе, верно?

Когда она без предупреждения быстрым движением схватила его за руку, он с трудом поборол желание вырваться. Не обращая внимания на дернувшуюся было руку, сестра зажала его запястье поразительно сильными пальцами.

– Должно быть, это потому, что вы отказываетесь принимать лекарства, – скороговоркой сказала она, занятая проверкой его пульса, который заметно участился, подхлестываемый раздражением. – Вам было бы намного легче, если бы вы принимали лекарства.

Брэндон покачал головой. Начиная с сегодняшнего дня, как бы ни протестовало мое тело, с лекарствами покончено! Мне необходимо вернуть способность нормально думать, я не могу больше находиться в сумеречном состоянии от болеутоляющих. Ведь я умею переносить боль. По крайней мере боль убеждает в том, что я не умер, хотя и не вижу собственных рук…

– Не нужны мне эти чертовы лекарства!

Он почувствовал, что сестра откатила от него столик с подносом – меньше стало пахнуть бульоном. Затем, к его великому разочарованию – черт бы побрал ее туфли на мягкой подошве, – она снова оказалась рядом с его постелью, закатала рукав халата и обернула руку манжетом тонометра.

– Вы мне это уже говорили. – Она накачивала манжет, пока он не врезался в кожу. – И я, кажется, начинаю тосковать по добрым старым временам, когда вы пребывали в милой, учтивой коме…

Теперь в ее голосе явно слышался смех, и губы Брэндона непроизвольно растянулись в улыбке.

– Жаль, что нельзя отправить меня обратно, да?

– Ну почему же нельзя… – сестра с присвистом погнала еще порцию воздуха в манжет, – я слышала, что, если с хирургической точностью прицелиться хорошей дубиной…

Наконец он рассмеялся. И, несмотря на то что при этом в глаза впились иголки боли, смех доставил ему удовольствие. Он, во всяком случае, почувствовал себя живым. Больше похожим на того, каким он был когда-то.

– Вот это больше вам подходит! – Как будто читая его мысли, сестра похлопала его по руке, потом забрала поднос с посудой и вышла из палаты.

Откинувшись на подушки, Брэндон задумался, и смех замер у него на губах. Буду ли я снова таким, как раньше? Когда я выйду из этой чертовой больницы, вся моя жизнь станет совершенно другой. Начать с глаз: что будет с моими глазами? Доктор Джеймс уже предупреждал, что зрение может быть нарушено навсегда. Нет, не нарушено. Утрачено. Я ослеп.

От одного этого слова его охватила самая настоящая паника, он пощупал бинты на висках, задвигал глазами вправо-влево, но повсюду была только невыносимо давящая тьма.

Тут же вспышками боли отозвались все поврежденные места, и пришлось замереть. Брэндон сполз с подушек и принялся глубоко, полной грудью дышать, расслабляя мышцы. Сперва на ноге, начиная со сломанных пальцев, потом сосредоточился на порванных связках под коленом. Затем таз и поясница, где узлами затвердели растянутые мышцы. Наконец руки, грудь, шея.

Это помогло. Боль немного сдала позиции, и хотя не исчезла совсем, но по крайней мере отступила на несколько шагов.

Да, жизнь будет другой, но у меня хватит сил без страха взглянуть ей в лицо, какой бы она ни была. Дугласа нет. Это значит, что я не могу больше позволить себе роскошь оставаться беспечным археологом, которого не усадишь за канцелярский стол, потому что он предпочитает слоняться по зеленым джунглям и копаться в болотах в поисках забытых сокровищ и лишь иногда навещать родной город, раздавая направо-налево чаевые. А подписывать ведомости на зарплату – не его забота. Он с удовольствием играет с сестричкой, не ломая голову над тем, в какую школу ей ходить и какому врачу показать…

Теперь мне придется быть президентом «ОДК», семейного дела, о котором необходимо заботиться, поскольку оно станет наследством Джинни. Придется быть главой дома, опекуном Джинни, работодателем для пяти сотен людей, владельцем акций, облигаций и недвижимости. Ко мне по наследству перешло все, что оставил Дуглас, – и хорошее, и плохое.

А Келси?

Не обращая внимания на боль, он сощурил глаза, стараясь отделаться от нелепой мысли.

Нельзя унаследовать невесту, и, уж конечно, меньше всего мне хотелось бы унаследовать Келси, даже если бы это было возможно. Я очень хорошо помню, какой невестой она была.

За месяц, прожитый дома, Брэндон заметил многое. Слишком многое. Например, каким холодом обдавала Келси Дугласа, когда он дотрагивался до нее. Один или два раза видел, как Дуглас подходил к двери комнаты Келси и стучался.

Это было отвратительно. Сначала брат умолял впустить его, потом начинал выходить из себя и доказывать, что требует только то, на что имеет законное право. Келси не открывала и что-то ему отвечала. Брэндон не мог расслышать, что именно, однако ясно было, что она ни в какую не соглашалась.

Нетрудно было представить, что значил для Дугласа такой решительный отказ. Келси Уиттейкер – красивая женщина, у нее большие голубые глаза, в которых сквозит чувственность, длинные, темные, очень пышные волосы и тело, которое не оставит равнодушным ни одного мужчину. Разве Дуглас мог сохранять сдержанность? Да и никто не смог бы на его месте.

В те ночи, когда Дуглас умолял Келси впустить его к себе, Брэндон и сам чувствовал, как горит и трепещет все его тело. Чтобы подавить в себе это ощущение, он бессильно склонялся над умывальником, уставясь на собственные лихорадочно блестевшие глаза, и плескал в лицо холодной водой, пока наконец не справлялся со своим состоянием.

Да, я справлялся с собой усилием воли, думал Брэндон. И в ту первую ночь, и во все последующие. Если не считать того, что Келси решила выйти за Дугласа из-за его денег, мне она очень нравится – образованная, остроумная и, по-видимому, отзывчивая и добросердечная. Достаточно хоть раз увидеть, как она относится к Джинни.

Однако с каждым днем подавлять себя становилось все труднее. Дошло до того, что, едва она входила в комнату, внутри у меня все замирало, я словно падал в пропасть. А что получилось во время пикника? Боже, какой позор! Ее нежное, удивительное тело было так близко! После этого моя жизнь превратилась в сплошное сражение.

Но я выиграл это сражение, и, слава Богу, Келси не догадалась, чего мне это стоило. Я не обмолвился ни словом, не позволил себе даже намека на флирт, на самый невинный флирт, как с любой другой женщиной. С Келси это было бы слишком опасно. Если бьет током всякий раз, когда она оказывается поблизости, это должно остаться на моей совести.

У меня и в мыслях не было отбить невесту у брата. А теперь? Теперь, когда Дугласа нет в живых, как я буду тащить на себе эту ношу?

Но что же, черт побери, случилось в ту ночь? Брэндон с силой провел рукой по волосам и откинулся на подушки. Как я мог все забыть? Это вызывало растерянность, он злился и чувствовал полное бессилие всякий раз, когда пытался поймать за хвост эти неуловимые, как будто издевающиеся над ним обрывки воспоминаний.

Может быть, попробовать еще раз, продумать все не спеша, шаг за шагом? Последнее, что я помню, – это как мы играли в футбол с Джинни…

– Брэндон!

Погрузившись в мрачные размышления, он не услышал, как отворилась дверь. Восторженное верещание и легкое движение воздуха сообщили ему о том, что вбежала Джинни. Брэндон повернулся как раз вовремя, чтобы подставить ей шею для поцелуев. Она кинулась на постель и начала чмокать его.

Не обращая внимания на боль, пронзившую его руку, когда девочка локтем задела трубку капельницы и дернулась игла, воткнутая в его вену, Брэндон обхватил свободной рукой маленькое угловатое тельце. Джинни стремительно приникла к его груди, и ей было невдомек, какой болью отозвались его сломанные ребра.

– Ах ты, проказница, – как всегда, ласково подтрунивая над ней, проговорил Брэндон и поцеловал ее в макушку. – Как дела у моей сестрички?

– Ужасно! – Теперь, когда она благополучно прижалась к его груди, первый экспансивный порыв сменился, как он и ожидал, горючими слезами. – Я так скучала по тебе! Я так боялась!

Брэндон покрепче обнял ее за талию.

– Не нужно бояться, – проговорил он как можно уверенней. Накануне вечером удалось успокоить ее по телефону, но сегодня это будет труднее, когда она собственными глазами увидела, в каком состоянии он находится. – Все будет хорошо, – повторил он.

– Да нет же, – упрямо сказала Джинни и всхлипнула. – А ты?

Нащупав свободной рукой ее подбородок, Брэндон приподнял его. Подбородок жалостно дрожал, и на пальцы Брэндона скатилась теплая слезинка.

– У меня все будет хорошо, – сказал он, заставив разбитые губы растянуться в улыбке. Но в ответ девочка задрожала еще сильнее и хотела еще раз зарыться носом ему в грудь. Однако Брэндон не дал ей этого сделать, удержав подбородок на уровне своего лица. – Ну-ка взгляни на меня, Джинни. Я знаю, что похож на мумию, но, поверь мне, под бинтами нет ничего страшного. Так, несколько царапин и синяков.

– Но ты… – всхлипнула Джинни. – Твои глаза!

– Глаза у меня тоже в порядке. Как только снимут бинты…

Произнося эти слова с безапелляционной уверенностью, Брэндон вдруг испытал прилив безудержного страха: а что, если я навсегда останусь слепым? Но сейчас главное – успокоить Джинни. Он постарался улыбнуться.

– Ну, может быть, тебе какое-то время придется водить меня за руку, чтобы я не натыкался на мебель, и вообще.

Ее подбородок снова дернулся, и он почувствовал, что Джинни слабо улыбнулась.

– Да-а? – сказала она, очевидно заинтересовавшись. – Вроде собаки-поводыря?

Он ухмыльнулся.

– Вроде сестрички-поводыря.

– Годится, – довольным голосом согласилась девочка. – Думаю, у меня получится. Нужно только, чтобы никто не передвигал мебель. Я видела по телевизору. Слепые привыкают к тому, как расставлена мебель, а если кто-нибудь передвигает ее, они просто из себя выходят. – Джинни обернулась. – Мы скажем Франциске, чтобы она не забывала, когда пылесосит. Правда, Келси?

Келси! Рука Брэндона упала, как свинцовая, улыбка замерла на губах. Он даже не подозревал, что Келси здесь.

И вот он услышал, как она заговорила, подходя к другой стороне койки, – напряженным, неестественным голосом:

– Да, милая, мы обязательно ей скажем.

Брэндон вдруг разозлился. Она все это время стояла и смотрела на меня… Ничего страшного в том, что меня видит сестренка. Но Келси! Каким жалким, наверное, я выгляжу, каким несчастным – в этом запачканном больничном халате, с трубками капельницы, слепой…

Это было совершенно невыносимо. У него появилось дурацкое желание по-молодецки вырвать капельницу из руки, сорвать с головы бинты, соскочить с постели и указать ей на дверь.

Однако вместо всего этого он произнес:

– Привет, Келси. – Слова прозвучали холодно, с плохо скрытым недовольством. – Я не знал, что ты здесь.

Острый запах антисептиков, который пропитывает больничные помещения, наверное, подавил тонкий аромат сирени, всегда сопровождавший ее. Неотразимую, обольстительную, неповторимую Келси. Благоухание сирени наверняка подсказало бы ему, что она здесь.

Захихикав, Джинни ткнула пальцем ему в грудь.

– А как, ты думал, я попала сюда, чучело ты этакое? Ты что, думал, я голосовала на дороге?

– Джинни попросила привезти ее сюда сразу после… – Келси запнулась, – после похорон. – Голос ее прозвучал приглушенно и неуверенно.

Как же мне хочется увидеть ее лицо! Неужели она просто притворяется, разыгрывая передо мной скорбь по жениху? Брэндон поджал губы. Бессмысленно разыгрывать передо мной убитую горем невесту, я слишком много знаю о ваших отношениях.

– Панихида, по-моему, прошла очень хорошо.

Каждое слово давалось ей с большим трудом, и он со злорадством отмечал это, понимая, что из-за его молчания она чувствует себя не в своей тарелке.

– Пастор сказал… – Келси замялась. – Он говорил недолго, но хорошо. Погода сегодня холодная. Ночью был дождь, но утром перестал. Пришло много народу, много народу из нашего офиса…

Голос ее замер, слышно было только, как она нервно передвигает какие-то предметы на тумбочке.

Она замолчала, и Брэндон почувствовал угрызения совести. Не так-то просто привести Келси в замешательство. Она женщина деловая и, насколько я могу судить по тому, что успел узнать о ней за последний месяц, компетентная. Почему же она кажется такой незащищенной, как будто ждет от меня поддержки? Келси тяжело вздохнула.

– Я очень сожалею о Дугласе, – проговорила она, как будто стараясь поскорее избавиться от этих слов. – Я хотела сказать тебе раньше, но, когда пришла, ты спал.

Она положила руку ему на плечо, чтобы не потревожить капельницу.

Однако прикосновение холодных пальцев было неожиданным, и рука у него дрогнула. Он совладал с собой, это было только мимолетное сокращение мышц, но Келси все-таки заметила. Отдернула руку, как будто ей обожгло ледяные пальцы, и неосторожным движением зацепила за трубку. Иголка капельницы больно шевельнулась в вене.

– Прости, – сказала она еще раз, явно испытывая неловкость. – Я очень сожалею о Дугласе. Я знаю, как вы с Джинни переживаете.

Она добрый человек, должен был признаться Брэндон. Сочувствие сочится из нее, как глюкоза из капельницы. У нее красивый голос, я понял это только теперь, когда внимание не поглощено ее лицом и телом. Теплый, убеждающий голос. Если бы я не был уверен в противном, то мог бы подумать, что она и в самом деле страдает.

– Ну, и ты, конечно, тоже, – ответил он язвительно, раздражаясь собственным невольным восхищением ею и ее показным участием. – Уж я-то знаю, как ты сейчас переживаешь!

Поскольку тут присутствовала Джинни, он предпочел бы, чтобы сарказм прозвучал не так откровенно, однако у него не получилось.

Келси от неожиданности задохнулась:

– Брэндон, ты же знаешь, что я… ты же знаешь, что я чувствую…

Он ничего не ответил, но повернулся к ней лицом. И Келси тут же замолчала. Возможно, по желвакам на скулах или плотно сжатым губам она поняла, что он ей не верит и с трудом сдерживает негодование. Он не верит, что она действительно может скорбеть по Дугласу.

Он лежал, не меняя напряженной позы, словно это была схватка взглядов, пока не услышал, как она глубоко вздохнула. Это был вздох поражения, и он понял, что она никогда не договорит фразы до конца. Как боксер, возвращающийся в свое безопасное убежище в углу ринга, Брэндон опустил голову на подушку, почему-то стыдясь самого себя. Все получилось слишком легко, словно он выиграл сражение у противника, который и не думал защищаться.

Нет! Она не могла защищаться. Она никогда не любила Дугласа. Ну что же, теперь она знает, что это известно и мне.

Эти мысли пробудили у него желание действовать. Руки сами собой сжались в кулаки. До чего же невыносимо быть слепым! Я не знаю, она или что делает. Не могу даже выглянуть в окно, посмотреть, идет ли дождь. Солнечно или пасмурно – для меня все одно.

– Пойду-ка я вниз, выпью кофе, – прервала молчание Келси. Голос у нее был таким же холодным, как перед этим у Брэндона. – Джинни, я приду за тобой через полчаса. О'кей?

Джинни, наверное, кивнула, потому что Брэндон услышал легкие решительные шаги, направлявшиеся к двери.

– Всего доброго. Скоро увидимся.

Не успел он ответить, как ее уже не было в палате. Чего он, по сути дела, и добивался. Но вместо облегчения его охватило ощущение пустоты.

И если бы это не было полным абсурдом, он бы сказал, что разверзшаяся перед ним тьма стала еще чернее.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Келси бежала.

Она бежала, пока не стало колоть в боку и мускулы не натянулись, как стальные канаты. Она бежала мимо кафе-мороженых и художественных салонов на единственной торговой улице городка, мимо парка, где на мягкой травке резвились детишки и собаки, обгоняя степенных любителей бега, которых не гнали демоны, как ее.

Она бежала, сколько хватило сил, а потом, сдавшись, бросила свое ноющее, глянцевитое от пота тело на одну из скамей, стоявших вдоль берега.

Несколько секунд она смотрела невидящими глазами на расстилавшуюся перед ней, совсем как в кино, прекрасную картину. Уютно устроившись между двумя холмами, точно в объятии мощных рук великана, залив алел в лучах заходящего солнца. Легкий ветерок подгонял последние лодки к причалу, их окрашенные в розоватые тона паруса медленно приближались к берегу. На вершинах холмов начали вспыхивать огоньки – это зажигался свет на верандах и в кухнях разбросанных там и сям домиков. Опускалась ночь, и казалось, весь мир наслаждается покоем. Да, весь мир, кроме Келси.

Дыхание у нее успокоилось, но мысли продолжали метаться. Убежать от царившего у нее в душе смятения не удалось. Массируя сведенную судорогой мышцу, Келси пыталась придумать, что же ей делать.

Завтра Брэндон возвращается домой.

При мысли об этом ее то охватывала восторженная радость, то пригибало к земле беспросветное отчаяние.

Она видела его в последний раз неделю назад. Потерпев в первый раз фиаско, она больше не навещала его. Было невыносимо тяжело видеть, что она для него чужой человек, который ему вовсе не интересен. Она либо ждала Джинни в вестибюле, либо оставалась дома, занимаясь делами фирмы и хозяйством. Но каждое утро просыпалась с новой надеждой: может быть, сегодня он все вспомнит?

Невероятно, чтобы такие яркие воспоминания не оставили следа, словно без формы, без цвета и запаха газ. Но с Брэндоном произошло именно это, уныло размышляла Келси. Если он и звонит, то только чтобы поговорить с Джинни. И ни разу не попросил, чтобы к нему приехала я.

Совершенно ясно, что все мои надежды наивны и абсурдны. Я придаю слишком большое значение одной-единственной ночи любви. Хватит упиваться красивыми воспоминаниями, надо поступить так, как Брэндон: забыть, что это вообще было.

Да, я должна забыть. И я забуду. Скоро. Но еще не сейчас.

Она закрыла глаза, ритмично потирая мышцу на ноге, и сказала себе, что вспоминает все в самый последний раз.

Надо же, весь ее мир перевернулся из-за той игры в футбол!

Казалось, ситуация была самая невинная: Келси, Джинни и двое приятелей Джинни резвились на теплом, нежарком солнышке, какое бывает в конце лета. Дуглас остался в Сан-Франциско еще на один день, и в его отсутствие Келси чувствовала восхитительную свободу и беспечность. Она оказалась отличным нападающим – ловко подхватывала пасы, которые ей направляла Джинни. И только она пропахала носом траву на воображаемой линии ворот, ловко сбитая с ног Мерси Атвуд, как появился Брэндон.

– Го-о-ол! – завопила она, без особой грациозности поднимаясь на колени и победоносно размахивая высоко поднятым мячом.

Джинни подхватила триумфальный клич:

– Двадцать один – ноль! Слабаки!

– У меня такое ощущение, что у вас неравные силы, – бесстрастным тоном заметил Брэндон, стоя на боковой линии, отмеченной коричневатыми веточками кипариса и камешками. – Наверное, Мерси и Тому тоже нужен взрослый человек в команде.

До этого никто не замечал, что Брэндон наблюдает за игрой, и четыре пары глаз удивленно воззрились на него. А он невозмутимо-насмешливо улыбался той своей широкой улыбкой, от которой у Келси таяло сердце, и на нем была футболка золотисто-желтого цвета, как его волосы. Даже двенадцатилетняя Мерси Этвуд смотрела на него с неприкрытым восхищением. Старший брат Мерси, Том, очень обрадовался, что у них стало на одного мужчину больше.

Джинни взвизгнула от радости, забыв про самоуверенный вид, который она до этого на себя напускала, и запрыгала вокруг брата.

– Вот это да! – закричала она. – Ты и вправду станешь с нами играть, Брэндон?

– Мне кажется, что в интересах справедливости я не могу этого не сделать, – с притворно-серьезным видом изрек Брэндон и дернул сестру за косичку. У Келси потеплело на душе. До чего же чудесный складывается день! А сколько еще впереди таких счастливых часов! Дуглас приедет только завтра в середине дня.

Хохоча и перешептываясь, они разбились на команды, и в течение следующих двадцати минут, пока солнце медленно опускалось в залив, а на горизонте собирались тучи, разрыв в счете сократился.

Глянув на сгущавшиеся тучи, Келси предупредила ребят, что они успеют сыграть только еще один тайм. Джинни послала ей длинную передачу, и, ведя мяч, Келси чувствовала, что Брэндон ее настигает. Тогда она сделала последний рывок на край площадки, где трава уступала место клумбе с высоким львиным зевом.

Брэндон был так близко, что она слышала его дыхание. Воздух тяжело вырывался из его легких, когда он попытался отобрать у нее мяч. Но она не отдавала. Ноги их сплелись, и оба грохнулись на клумбу.

Под их тяжестью затрещали толстые стебли, желторотые цветы попадали на землю, но Келси не видела учиненного ими разгрома. Она забыла даже про бесценный мяч, спокойно укатившийся в сторону.

Все это больше не имело значения. Келси знала только одно – Брэндон лежит на ней, зарывшись лицом в подушку цветов, и тяжело дышит ей в шею, а она ощущает тепло его дыхания. Сколько же они так пролежали, скрытые от всех высокими стеблями львиного зева? Это могла быть секунда, могла быть и целая вечность. С каждым вдохом-выдохом могучая грудь Брэндона поднималась и опускалась, прижимаясь к мягкому, податливому телу Келси, и ей, загипнотизированной этим движением, казалось, что время замедлило свой бег. Она отмечала малейшее шевеление его тела, и, хотя ей не хватало воздуха, никогда еще она не испытывала такой полноты чувств.

Обостренно воспринимая и ощущая каждый дюйм его тела, Келси уловила тот момент, когда он вдруг открыл ее для себя. Сначала совсем близко, где-то под самой кожей, пробежала легкая дрожь. Потом он приподнялся на локтях, перенеся тяжесть тела на бедра, и посмотрел ей в лицо. Как хорошо, что именно там, в уединенном мирке благоуханных цветов и остановившегося времени, забывшись на мгновение, они впервые встретились глазами.

Ах, эти его глаза! Они всегда казались Келси лесными, иногда прохладными, как чаща, иногда сверкающими солнечным светом, как полянка, но всегда полными удивительной чувственности. А в тот момент красавец лес вдруг полыхнул огнем, и все поглотило испепеляющее пламя.

Он чуть слышно застонал, словно это пламя опалило и его, и переменил позу, встав на колени справа и слева от ее бедер. Там, где его ноги соединялись с телом, разгорался еще один пожар, и она догадывалась, что страсть его вышла из повиновения.

Брэндон не отстранился, не пытался скрыть того, что чувствует, а когда с ее полураскрытых губ сорвался легкий вздох, он снова простонал и смущенно откинул голову назад.

– Прости, Келси…

Но огонь уже бушевал вовсю, и не было сил остановить его. Брэндон опустил голову и вопрошающе посмотрел ей в глаза.

Жаркая струя хлынула в кровь – ее тело первобытно и недвусмысленно отвечало на вопрос. Дрожащими пальцами она дотронулась до его лица.

– Ничего, – прошептала она. – Все хорошо.

– Нет!

Почувствовав на лице ее пальцы, он закрыл глаза. А затем медленно, будто высвобождаясь из зыбучего песка, отстранился, перекатившись на землю рядом с ней.

Время вдруг пошло своим ходом, и она услышала смеющиеся голоса бегущих к ним ребят. Все случившееся заняло каких-то несколько секунд.

– Нет, – повторил он очень серьезно. Встав, протянул ей руку и помог подняться. – Ничего хорошего. Все это плохо.

Возразить не было времени, да и разве смогла бы она сказать, что почувствовала такое же безудержное желание? К ним уже подбежали дети, смеющиеся и одновременно перепуганные оттого, что драгоценные цветы – подумать только! – помяты взрослыми.

– Ой, Брэндон, – раздался подтрунивающий голосок Джинни, которая стояла на краю клумбы и задорно потрясала жалкими плетями львиного зева. – Посмотри-ка, что ты наделал! Дуглас ведь убьет тебя!

Келси инстинктивно глянула на Брэндона. Уловил ли он, какой мрачный смысл прозвучал в невинной угрозе Джинни? Уловил. Он так стиснул зубы, что скулы стали квадратными и на них заходили желваки.

Не глядя в ее сторону, Брэндон стряхнул с рукавов травинки и что-то бросил через плечо своей бойкой сестрице. Келси стояла позади всех, чувствуя, как кружится голова. Нужно было срочно привести в порядок мечущиеся мысли.

Она не могла сказать, что с ними произошло, но одно теперь знала точно: никогда, никогда она не выйдет за Дугласа Траерна.

Кое-как добравшись до своей комнаты и сдерживая желание броситься на кровать, чтобы выплакаться в подушку, Келси села в кресло и, впившись руками в подлокотники, заставила себя собраться с мыслями.

Последний месяц прошел у нее в борьбе с растущей любовью к Брэндону. Она не переставая притворялась, будто это немыслимая вещь, этого просто нет. Она не может влюбиться, и все тут.

Но влюбилась. Любовь… Неразумная, непредвиденная, с надрывом. Где-то в глубине души она это осознала уже давно. Когда он передавал ей стакан, у нее дрожали пальцы. Когда она случайно задевала его, проходя по коридору, то вздрагивала всем телом. Когда он смеялся, у нее пело сердце. Но если его не было рядом, в душе становилось пусто. А засыпая, она видела во сне только его одного.

К горлу подкатили слезы, и она схватила подушку, прижала к груди. Он брат моего жениха! Что такое со мной, ради всего святого?!

Там, в саду, ответ казался ясным. Брэндон сказал правду: все это плохо. Нельзя выходить за человека, к которому питаешь отвращение. Нельзя спускать Дугласу его омерзительный шантаж. Нельзя помогать отцу уходить от ответа за свои поступки.

Однако внутренний голос тут же принялся возражать. Не ищешь ли ты себе оправдание, пытаясь получить свободу за счет родного отца? Неужели ты согласна отправить его за решетку? Посадить отца ради того, чтобы спать с Брэндоном? Какой же эгоисткой должна быть дочь, чтобы допустить подобное?!

В отчаянии она замолотила кулаками по подушке. Неужели в этом мучительном споре с самой собой мне не найти выхода? В этой ситуации нет хорошего и плохого. Только плохое и плохое.

Не в состоянии больше сидеть на месте, Келси заметалась по комнате, как зверь в клетке, сама не зная зачем открывая и закрывая ящики, переставляя косметику и перекладывая книги. Но ничто не подсказывало ей ответ, пока она не раскрыла платяной шкаф.

Из большой дверцы навстречу ей выпорхнула белая тень. От неожиданности Келси отпрянула, но потом, пощупав мягкую белую ткань, едва сдержалась, чтобы не вскрикнуть – это было подвенечное платье.

Она понятия не имела, что платье уже готово. Его купили несколько недель тому назад, но пришлось ушивать его по фигуре, потому что за время, прожитое в доме Дугласа, Келси похудела.

Платье было дивное, ничего не скажешь. Из атласа и кружев, расклешенное, украшенное мелким жемчугом.

И все равно при виде его Келси почувствовала такое отвращение, что ее затошнило.

Она представила себе, что Дуглас лежит на ней, как лежал сегодня Брэндон, и сгорает от желания овладеть ею. До сих пор ей удавалось держать его в рамках, но, как только они поженятся, он будет настаивать на своем праве.

При этой мысли она почувствовала, как спазмой сжало желудок и желчью опалило горло. О Боже!.. С силой захлопнув дверцы шкафа, словно пытаясь запереть там вместе с ужасным платьем и все эти мысли, она кинулась в ванную, и ее вывернуло наизнанку.

Тошнота прошла, но Келси чувствовала сильную слабость и никак не могла справиться с дрожью. Зато теперь она была твердо уверена: ничто на свете не заставит ее сдержать данное Дугласу слово. Она торопливо стянула с пальца подаренное Дугласом кольцо, сунула его в бархатную коробочку и, быстрым шагом пройдя в кабинет Дугласа, сунула ее в один из ящиков письменного стола.

Нервничая и испытывая чувство вины, как задумавший побег заключенный, она вернулась к себе. Потом, словно для того, чтобы смыть с себя всякий след отношений с Дугласом, встала под горячий душ. А потом, порозовевшая, разгоряченная, завернулась в голубой шелковый халатик и вернулась в спальню. Притворив за собой дверь, Келси прислонилась к ней спиной и уставилась на телефон, казавшийся ей теперь смертоносным оружием. Ерунда! – подбодрила она себя. Просто сними трубку. Позвони ему и покончи с этим.

Дрожащими пальцами она попыталась снять трубку и со стуком уронила обратно. В горле так сильно пульсировала кровь, что она не была уверена, сможет ли произнести хотя бы одно слово.

На миг ей пришла мысль сбегать вниз к шкафчику, где Дуглас обычно прятал свои неимоверно дорогие вина, которыми любил производить впечатление на клиентов и друзей. А вдруг встретится Брэндон? Нет, нельзя рисковать.

И тут Келси вспомнила о бутылке вина. Ее подарил один из сотрудников, когда объявили о помолвке, а поскольку вино было не настолько дорогим, чтобы удостоиться чести попасть в заветный шкафчик, Дуглас сказал, чтобы она держала его у себя.

Вино оказалось неплохое и как раз такое, как надо. После первых же глотков Келси почувствовала себя уверенней.

Дождевые тучи продолжали медленно наступать с моря на сушу, и за окнами сгущалась ранняя, набухшая сыростью темень. Где-то в отдалении зловеще, как разгневанный голос за закрытыми дверями в конце коридора, прогромыхал гром. Собиралась гроза, и ждать ее оставалось недолго.

Нужно бы зажечь свет. Все в комнате, включая вино, которое она наливала в быстро намокавший бумажный стаканчик, погружалось в неприятную серую тень. Но Келси сидела на краешке кровати, не сводя глаз с телефона, и, как лекарство, пила вино.

После четвертого стаканчика она решила, что теперь готова, и стала набирать номер.

– Дуглас, – решительно начала она, чтобы отрезать себе путь к отступлению и не передумать. – Мне нужно кое-что сказать тебе.

– О Фарнхэме? – В его голосе проскользнуло раздражение. Возможно, он ждал важного клиента. Дуглас не переносил, когда его отвлекали от дел.

Но, если честно, он никогда не скрывал раздражения, разговаривая с ней. Если, конечно, при этом не присутствовали посторонние или если он не выпил уже две-три порции виски и не размечтался о сексе. Тогда он становился таким приторно-слащавым, каким только может быть мужчина.

К горлу опять подступила тошнота.

– Нет, не о Фарнхэме, – проговорила она, сердясь на себя за то, что невнятно произносит слова. Ей не хотелось, чтобы он подумал, будто она затеяла весь этот разговор потому, что пьяна. – Это о нас.

– А? – В голосе Дугласа прозвучало сомнение, как будто он ослышался. – Что еще там о нас?

– Я не выйду за тебя.

Фраза вылетела у нее торопливо, на одном дыхании. Но по крайней мере она это произнесла. Келси обернулась к открытому окну, и на нее повеяло благостным дыханьем прохладного ветерка.

– О чем ты там говоришь? – угрожающим тоном, уверенный, что одно это поставит ее на место, спросил Дуглас.

– Я не выйду за тебя, – повторила она, отчеканивая каждое слово. – Свадьба отменяется. Помолвка отменяется. – Она набрала воздуху в легкие. – Сделка тоже.

– Ну, неужели? – В его голосе послышалось самодовольство, как будто слово «сделка» напомнило ему, что у него в запасе козырной туз. – Ты хочешь, чтобы твой папаша сел в тюрьму?

– Не совсем так, – обдумывая каждое слово, ответила она. Только бы не подвела голова и не заплетался язык! – Отцу нужна профессиональная помощь: врачи, адвокаты… Люди, которые помогут ему, а не просто будут прикрывать его грехи, его болезнь. Помогут ему встать на ноги. – Ей очень хотелось поверить в свои слова. – Может быть, ему придется сесть в тюрьму. Не знаю. Посмотрим.

– Может быть? – с ледяным злорадством расхохотался Дуглас. – Может быть, придется сесть в тюрьму? Послушай меня, дорогая. Если ты сейчас отступишься, гарантирую тебе, что твой папаша сгниет в тюрьме.

– Может быть, – упрямо повторила она.

– Черт возьми, Келси, ты что, напилась, что ли? Ты говоришь, как пьяная. Или просто сдурела?

За стенами дома, как дикий зверь, готовый к прыжку, прорычал гром.

– Послушай меня, – тем же угрожающим голосом продолжал Дуглас. – Сиди там, где сидишь. Никуда не уходи. Я еду домой. Буду через два часа и тогда покажу тебе кое-что.

– Нет, – по-прежнему стояла на своем Келси. – Я ничего не хочу видеть.

– Захочешь! Это долговая расписка твоего отца. Он вор и отправится за решетку. Надо было показать тебе это сразу. Тогда у тебя не появилось бы таких идиотских мыслей.

– Нет, – упорствовала она. Комната осветилась ослепительной вспышкой молнии. – Я не передумаю.

– Ничего, ничего, передумаешь. И, смотри, больше не пей. Когда приеду домой, кое-что расскажу тебе о жизни, дорогая.

Но ее била дрожь, голова шла кругом, и она не могла больше слушать.

– Прощай, Дуглас, – сказала она и трясущимися, как желе, пальцами положила трубку. – Прощай, – прошептала она. Затем, не давая себе успокоиться, опять схватилась за телефон и набрала номер отца. Я должна предупредить его. Нам предстоит сделать так много, а времени в обрез. Мы должны нанять адвоката…

Телефон в их маленькой квартирке звонил и звонил, но никто не отзывался. Она сжала трубку в руках. Какой бар, какой ипподром заманил его к себе сегодня, хотя он больше всего нужен мне?

Она неожиданно расплакалась. Слезы катились по щекам, по шее, а она все сидела и сидела с трубкой в руках, прислушиваясь к приближающимся раскатам грома и безнадежно повторяющемуся телефонному гудку.

Стука в дверь она почти не слышала. Не взглянула, даже когда вошел кто-то.

– Келси!

Она наконец повернула голову. В дверях стоял Брэндон. Хотя в полутьме он был едва виден, Келси поняла, что и он только что из душа. От него пахло свежестью и чистотой. Услышав этот запах, она как дурочка снова разревелась.

– Келси, что случилось?

Он закрыл за собой дверь, быстро подошел и опустился на колени рядом с ней.

– Что случилось?

Увидев в руках у Келси телефонную трубку, Брэндон взял ее и приложил к уху, лукаво улыбнулся и положил трубку на рычаг.

– Кому ты звонила?

– Отцу, – расстроенным голосом произнесла она и, устыдившись своих слез, стала вытирать подбородок, потом щеки. – Его нет дома.

Увидев рядом с телефонным аппаратом бутылку вина, Брэндон ничего не сказал, только нагнулся и смахнул слезу с ее лица.

– Ну, это же не смертельно, правда? Он скоро вернется.

– Но он нужен мне сейчас, – сказала Келси, уставившись на свои руки, беспомощно лежавшие на коленях. – Мне нужно, чтобы он забрал меня домой.

Она почти кричала, но ничего не могла с собой поделать. Подкреплявшие до сих пор ее волю винные пары улетучились, оставив после себя вязкое месиво вышедших из-под контроля эмоций. И все же она старалась справиться со слезами, чтобы он не счел ее истеричкой.

Келси непроизвольно потянулась к стаканчику, хотелось возвратиться в безмятежный мир, который еще недавно дарило ей вино, однако Брэндон молниеносно перехватил ее руку.

– Келси, дорогая, – проговорил он, – тебе этого не нужно.

Она наконец собралась с силами и посмотрела на него. По его глазам она прочла, что беспокоиться ей нечего. Это был Брэндон, а не Дуглас, который просто приказал бы ей вести себя прилично. И не отец, который сам настолько нуждался в поддержке, что не переносил в Келси никаких слабостей.

Нет, каким-то чудом это оказался Брэндон, обладавший даром сочувствия. Это Брэндон, чья сила – бездонная чаша, чьи глаза полны понимания, даже когда он видит бутылку, виновницу ее несдержанности. Ну как можно не любить этого человека?

– Помоги мне, Брэндон, – давясь слезами, в отчаянии взмолилась она. – Все так безнадежно! Какая-то жуткая, страшная неразбериха. Я не знаю, что мне делать.

ГЛАВА ПЯТАЯ

– Прежде всего тебе нужно успокоиться. Сев рядом с ней на кровать, Брэндон крепко сжал дрожащую руку Келси. Подняв ее подбородок, он нежно и ободряюще посмотрел на нее, как – она не раз видела – смотрел на Джинни. Она не могла отвести от него глаз, его тепло, как одеяло, окутывало ее, и слезы каким-то чудом сразу высохли.

– Ну, вот и хорошо. – Не отпуская ее руки, он обнял ее за плечи и притянул к своей груди. – Так-то лучше, дорогая. Не нужно плакать. Все будет хорошо.

Просто невероятно, как по-разному может звучать одно и то же слово, думала Келси. Когда «дорогой» меня называл Дуглас, в этом было что-то унизительное. А у Брэндона оно будто целительный бальзам…

Келси послушно закрыла глаза и вздохнула. Вероятно, она опьянела сильнее, чем думала, потому что стоило ей закрыть глаза, как появилось странное ощущение, будто все плывет, а она и здесь, и не здесь, качается на волнах, успокаиваясь и отдыхая. Он волшебник! – подумала она, чувствуя, как Брэндон поглаживает ее руку, и полностью отдалась подхватившим ее волнам. Он пообещал, что все будет хорошо, и тяжесть стала уходить из ее тела. Показалось даже, что за окнами утихла гроза. Гром уже не рокочет, а порыкивает, и совсем не слышно ветра.

– А теперь расскажи, – попросил Брэндон. – Расскажи, почему ты хочешь уехать.

– Я не хочу, а должна уехать, – проговорила она и, всхлипнув, прижалась щекой к его груди. Ей не хотелось думать о Дугласе, об отце и вообще ни о чем. Ей хотелось спрятаться в объятиях Брэндона и умчаться отсюда далеко-далеко.

Поняв, что на нее опять напал страх, он еще крепче прижал ее к себе, так, чтобы она почувствовала, как ровно и покойно бьется его сердце.

– Все хорошо, Келси. О чем бы ни шла речь, мы с тобой можем во всем разобраться. Только расскажи все как есть. Почему ты должна уехать?

– Из-за Дугласа, – наконец выдавила она, хотя и знала, что при упоминании этого имени потеряет обретенный было покой. Рука Брэндона замерла, перестав поглаживать ее руку, на миг оборвался ровный ритм его сердца. Когда оно снова забилось, то уже не как прежде, а гулко и неровно.

– Из-за Дугласа?

Брэндон не отнял руки, но Келси почувствовала, что такое желание у него возникло.

– Он же в Сан-Франциско.

– Я только что звонила ему, – тихо ответила Келси. – Он едет домой. Будет здесь часа через два. Он едет потому… потому, что я сказала… я сказала, что не выйду за него.

Брэндон отпустил ее руку и слегка отстранился. Келси судорожно схватилась за его рубашку.

– Не сердись! Я не могу. Не могу я выйти за него.

– О Боже! – Брэндон медленно отодвинул ее от себя, удерживая на расстоянии руки. – Посмотри на меня, – сказал он, и она усилием воли заставила себя поднять на него полные слез глаза.

Наступила ночь, и комната освещалась только серебристым светом фонарей в саду.

– Брэндон, прошу тебя…

Теперь, когда их сердца разъединились, она стала беззащитна, и гроза, должно быть, знала об этом. Похожий на удар хлыста гром расколол комнату надвое, а вслед за тем молния бросила свет на побелевшее лицо Брэндона.

Казалось, Брэндон не замечал холода, а у Келси по спине забегали мурашки, ее проняла дрожь. Не замечая ничего, он пытался рассмотреть ее лицо, и было непонятно, что он надеется увидеть.

– Брэндон! – У нее задрожал голос. – Ты сердишься?

– Почему ты это сделала?

Келси ничего не могла прочитать по его лицу, и поэтому трудно было решить, какие чувства скрываются за его сдержанным вопросом.

– Я не люблю его, – проговорила она, удивляясь тому, как легко это у нее вырвалось. – Я не могу выйти за человека, которого не люблю. Все так, как ты сказал, Брэндон. Все это плохо.

Он больно сжал ей плечо.

– Из-за того, что произошло с нами сегодня? – сипло выдохнул он. – Из-за этого ты решила бросить Дугласа?

Келси помотала головой, понимая, что от ее ответа зависит многое, очень многое. Она решила, что ему незачем чувствовать себя виноватым.

– Нет, – сказала она. – Не поэтому.

Но, видимо, ее ответ не убедил Брэндона. Он продолжал сжимать ее плечо, так, что ей даже стало больно.

– Этого не должно было случиться, – продолжал он, как будто она еще не ответила.

Одна за другой беспорядочные вспышки молнии, быстрые и переменчивые, осветили комнату, и при этом странном свете она увидела наконец, как он напрягся, какая горечь у него в глазах, какая угрюмая складка легла возле рта.

– Я шел к тебе, чтобы сказать это, – проговорил он, когда в комнате опять стало темно. – Сказать, что очень сожалею. – Он судорожно сжимал и разжимал пальцы, надавливая на ее плечо. – Прости меня, Келси. Со мной случилось… Ну, я просто не мог справиться с собой.

– Знаю, – прошептала она, глядя на свои лежавшие на коленях руки. Они казались прозрачными, с неясными очертаниями, точно у призрака.

Порыв ветра швырнул на подоконник первые капли дождя. Подавив тяжелый вздох, Брэндон поднялся.

Подойдя к окну, он посмотрел на разбушевавшуюся ночную стихию, потом рывком опустил раму. В тот же миг по стеклу забарабанили сердитые косые капли.

– Послушай, Келси, обещаю тебе, что это больше никогда не повторится, – проговорил он, не оборачиваясь. – Тебе нет нужды убегать от меня. Я уеду. Завтра же утром. Клянусь, я вовсе не хотел становиться между тобой и Дугласом.

– Ты и не становился, – несчастным голосом попыталась возразить Келси.

– Не будем обманывать друг друга. Ты что, думаешь, я не понимал, что происходит между нами? Да ведь я от этого с ума сходил. Мне давно уже надо было уехать…

– Нет, – стояла на своем Келси, не в силах видеть, как он страдает от угрызений совести. – Ты не должен уезжать. Ты в этом не виноват. То, что произошло сегодня, ничего не изменило.

– Ничего не изменило? – зло, как будто возвращая пощечину, бросил он ей в лицо. – Ничего?

Сделав три широких шага, он пересек комнату и встал у нее за спиной. Потом оперся коленями на кровать, и она оказалась зажата между его мощными бедрами. Брэндон снова схватил ее за плечи и гневно встряхнул.

– Будь честной перед самой собой, Келси, – проговорил он ей на ухо. – Мы хотели друг друга. Очень хотели. Будь мы одни, я бы обязательно взял тебя, прямо там, на клумбе. А ты бы и пальцем не пошевелила, чтобы меня прогнать.

Она поморщилась, как от боли. Он сказал обидную вещь, но возражать было бессмысленно.

– Брэндон, не надо, – умоляюще произнесла она, но Брэндон не собирался проявлять снисхождение. Он не выпускал свою пленницу из рук, продолжая бичевать ее.

– И ведь это не в первый раз, верно? Вспомни пикник, когда мы катались на досках. Я так хотел тебя, что не мог держаться на воде, думал, что вот-вот пущу пузыри. – Он сильно сжал пальцы. – И каждую ночь, каждую проклятущую ночь, несколько недель подряд, я проходил мимо твоей комнаты, и всякий раз что-то во мне переворачивалось. Я с трудом сдерживался, чтобы не зайти.

Она опустила лицо в ладони: слышать это было невыносимо – он словно рассказывал о ней самой. А теперь, когда она знала, что и он испытывал то же самое…

– Для меня все изменилось, – с горечью признался он. – Это перевернуло мою жизнь вверх тормашками.

Келси не оборачивалась. Не хотелось видеть его разгневанного лица, не хотелось, чтобы он увидел чувства, отпечатавшиеся на ее лице, как тавро.

Она попыталась собраться с мыслями. Как можно заставить его понять то, в чем я и сама-то не в состоянии разобраться? Здесь очень тонкая разница, но очень важная. Я не могу выйти за Дугласа, потому что не люблю его. Тот факт, что я люблю Брэндона, имеет к этому прямое отношение и в то же время абсолютно никакого.

Но сказать так я не могу. Это прозвучит нелогично, надуманно, неестественно. Слова – это так скользко, эфемерно. Ими невозможно описать чувства, особенно любви.

Она устало и растерянно покачала головой.

– Прости, – непослушными губами произнесла она, – может быть, все придет в норму, когда я уеду. Может быть, все встанет на свои места.

Брэндон рассмеялся, но смех получился невеселым, и он еще сильнее сжал ей плечи. Завтра у меня будут синяки, подумала Келси.

– И ты в это искренне веришь? – В голосе Брэндона прозвучала такая яростная боль, точно он был загнанным зверем. – Тогда позволь сказать, что думаю я. Я думаю…

Ей показалось, что он сейчас потеряет контроль над собой, но он вдруг тихо простонал и обмяк, точно гнев его улегся. Он опустил голову на плечо Келси и зарылся лицом в ее волосы.

– Я думаю… – Брэндон дышал тяжело и часто, и от этого по спине у нее побежали трепетные волны. – Господи, что будет со мной, Келси?! Ты уйдешь, и весь мой мир рассыплется в прах.

Он говорил с поразительной откровенностью, в словах проглядывала такая боль, такая исстрадавшаяся душа, что Келси, ошеломленная, попыталась встать, хотя была уверена, что ноги ей откажут.

– Нет! – Он задержал ее руками, сдавил коленями, и она оказалась в его тесных объятиях. Голова пошла кругом, горячей волной обдало тело. – Не бросай меня, дорогая. Прошу тебя!

У Келси заколотилось сердце. Сквозившая в его словах тоска говорила о том, что его сжигают такие же чувства, как и ее. И все-таки она дернулась, попытавшись высвободиться, но из этого ничего не вышло. Ты должна уехать! – взывало к ней чувство долга. Сейчас же, пока не стало слишком поздно.

От резкого движения, которое она сделала, пытаясь высвободиться, халатик распахнулся и съехал с плеч. И тут же губы Брэндона огненной дорожкой пробежали по ее оголенной коже.

Силы оставили ее. Огромная волна накатила на нее и увлекла с собой в неведомую бездну. Губы Брэндона обдали ледяным жаром ключицу и теснили халат до тех пор, пока ткань не натянулась на груди, не пуская его пальцы дальше. Пояс был туго затянут, и халат, как шелковая смирительная рубашка, прижал ее руки к бокам. Тихо, страдальчески простонав, Брэндон провел губами между ее лопатками, вверх по шее, и кипевшие в Келси эмоции сдавили ей горло, готовые вот-вот вырваться наружу.

– Обернись, – зашептал Брэндон, но она только покачала головой. Она еще не была готова посмотреть ему в лицо и, глядя в глаза, признаться, как безумно ей этого хочется.

Казалось, он все понял и не настаивал. Он нащупал ртом ее ухо и стал покусывать, полизывать, нашептывать, и каждый его жаркий выдох пронзал ее, как раскаленная стрела. Руки Брэндона скользнули по ее плечам и дальше – по обнаженным округлостям грудей. Одним решительным рывком он растащил в стороны полы халата – от шеи до колен, раскрыв ее всю целиком.

В комнате царил сумрак, но перед ним белело ее тело, и он тихо застонал, сам не зная, от желания или от благоговейного трепета.

– Ты даже не представляешь, сколько я мечтал об этом, – проговорил он, проводя пальцем по нежной коже, щекоча ее тугие соски.

Голова ее упала на подушку, губы прошептали что-то невнятное. Она забыла про все на свете. Они оба забыли.

– Келси, – чуть слышно шептал он ей на ухо. Его прикосновения становились все настойчивее. – Я уже не знаю, что хорошо и что плохо. – Он захватил пальцами ее соски, возбуждая обещанием сладостных мук. – Я только знаю, что не могу больше лишь мечтать о тебе. Ты должна быть моей.

Она не ответила. Но не стала и останавливать его. Это и было ее ответом.

Он сжал набухшие от страсти соски, и от груди к бедрам точно искра пробежала. В тот миг, когда она подумала, что больше не выдержит, его пальцы ласково погладили ее кожу, и она выгнулась навстречу ему – сносить эту сладостную муку не было сил, как не было сил и сказать «не надо».

Но когда его руки стали неуклонно приближаться к животу, она лихорадочно пробормотала это свое «не надо». Она не была еще готова. Ласка, к которой он стремился, казалась ей слишком интимной, слишком опасной. Трясущимися руками Келси попыталась стянуть вместе полы халата.

– Брэндон…

– Все хорошо, любимая, – прошептал он ей в шею, а пальцы все продолжали свой путь.

На секунду, на одну-единственную секунду у нее замерло сердце. «Любимая»! Произнесенное его магическим голосом, это слово, точно комета, прочертило сияющую дугу через весь небосвод. Любимая!

– Все хорошо, – нежно повторил Брэндон. Без труда развязав поясок, все еще стягивавший ее талию, он дотронулся до вздрагивающего живота и кончиками пальцев провел по нему нестерпимо жгучие круги.

– Правда? – задохнувшись, неуверенно спросила она, почувствовав, как его руки продвигаются ниже и ниже, скользя по спирали. И вот уже они на внутренней стороне бедер.

– Так и должно быть, – чуть хрипловатым голосом произнес Брэндон, и она ощутила, что и у него перехватило дыхание. Нежными, как перышки, пальцами он раздвинул ей ноги, словно решая загадку, отгадку которой знал наперед. – Не может быть плохо то, от чего нам так хорошо.

И он был прав. Она поняла это в тот же миг, как его пальцы коснулись самого сокровенного. Ах, как же он прав! Ей так хорошо, что она забыла обо всем на свете! Она застонала и шевельнулась. Его пальцы близко-близко, и вот они уже там. Она снова простонала и закрыла глаза.

Не замечая ничего, ни о чем не думая, завороженная его чарами, Келси открывалась ему, выгибаясь и обхватывая его шею руками. Неужели она могла бояться его? Ей нечего прятать от него. Ему известны все ее тайны, все ее маленькие страхи и все слова, которые могут развеять эти страхи. Он знает, как заставить ее потерять голову и как вернуть ей сознание, чтобы повторить все сначала…

Еще немного, и дороги назад не будет. Но ей страстно хотелось уйти с ним по этой дороге. Она не отдавалась безвольно его ласкам, а молила: еще, еще!

– Потерпи, – проговорил он вдруг, пальцы его остановились и замерли. Едва заметным движением она прижалась к ним, чтобы не растерять разгоревшегося желания, чтобы не прекратился генерирующий возбуждение ток. – Не торопись, – промолвил он, не отнимая рук. – Я хочу увидеть тебя.

Она вскрикнула от нетерпения, рвавшегося наружу, ее била нервная дрожь, но он сумел ее успокоить. Он отводил от нее руки неторопливо, осторожно, стараясь не спугнуть тонкого чувства. Бившее через край желание унялось, и Келси перевела дух.

– Ляг, – все еще стоя на коленях, сказал Брэндон. – Дай посмотреть на тебя.

Медленно разгибая руки, он опустил Келси на постель, так, чтобы ее ноги легли по бокам от него.

– Ну вот, – волнуясь, проговорил он, поглаживая ее ноги. – Теперь я вижу, какая ты красивая.

Он медленно поднялся и начал раздеваться. Он расстегивал рубашку, освобождая каждую пуговицу в отдельности. О Боже, сколько же было этих пуговиц! Можно было подумать, что он нарочно тянет время, простое раздевание превращая в пытку. Но в конце концов рубашка была снята. От вида его торса, такого широкого, гладкого, сильного, у нее захватило дух.

– Скорее, – выдохнула она, пытаясь сладить с колотящимся сердцем, успокоить скручивающиеся мышцы.

Когда он предстал перед ней обнаженный, она уже не могла произнести ни слова. Несмотря на все, что было между ними, она не ожидала увидеть то, что увидела, – неотразимую мужественность, совершенную, берущую в плен красоту и мощь.

Он снова опустился на колени между ее ног, и у нее на глаза навернулись слезы. Она никогда и не мечтала увидеть его вот так перед собой.

Брэндон не понял ее молчания и слез. С видимым усилием сдерживая себя, он взял ее руку и прижал к своей груди.

– Ты хочешь этого, Келси? – спросил он, и по неровному биению его сердца было понятно, что эти слова дались ему с трудом. Одно только движение, чуть-чуть подняться – и конец мучительному предвкушению.

Она не ответила и почувствовала, как у него замерло сердце.

– Келси! – промолвил он снова, и на лбу у него заблестели капельки пота, а в голосе послышалось отчаяние. – Ты хочешь этого?

Что ему сказать? Значит, он в последний момент перекладывает решение на меня. Предлагает последний шанс спасти нас обоих от того, что в конечном итоге принесет одну только боль. Сейчас его захватила страсть, а как потом? Потом, когда вернется чувство вины или стыда? Потом, когда он осознает, что обесчестил невесту своего брата? Тогда окажется удобнее свалить вину на меня. И он не сможет скрыть отвращения, от которого мое сердце разобьется…

Но она не стала слушать доводов рассудка. Может быть, под действием вина или желания, накопившегося за все эти недели и, незаметно для постороннего взгляда, бушевавшего в ней, как пламя. Нет, все дело в волшебстве. Удивительном волшебстве, с помощью которого Брэндон заставил ее забыть про осторожность и страх. Она готова была все отдать этому мужчине. Как она мечтала о его объятиях! И теперь, когда мечта стала явью, только это и имело значение для нее.

А вдруг все будет так чудесно, что я ни о чем не пожалею?

Вместо ответа она повторила его слова:

– Не может быть плохо то, от чего нам так хорошо.

Прошептала и потянулась к нему губами.

В тот же миг их тела соединились. Он был нежен, но нежность – слишком хрупкий цветок, чтобы выдержать жар их пылающей страсти. Чуть слышно вскрикнув, она обхватила его ногами, вбирая в себя как можно глубже. И он с облегчением застонал, поняв наконец, что героической выдержки не требуется.

И тогда он отдал ей весь свой пыл, с такой мощью, что она ни о чем уже не могла думать. Она обнимала его, крепко впившись пальцами в его скользкую от пота спину, и он, в экстазе обладания непрерывно шепча ее имя, с каждым движением проникал все глубже и глубже.

А за окнами гроза отыгрывалась за долгое молчание. Громовые раскаты заполнили комнату, и не слышно было, как они стонут, побуждая друг друга к новым и новым ласкам, поднимаясь ко все более высоким вершинам блаженства.

Когда же, достигнув пределов наслаждения и муки, задыхаясь в истоме, они одновременно вскрикнули, страшный грохот заглушил их голоса.

Она очнулась, лежа в его объятиях, и попыталась сложить воедино мозаику своей потрясенной души. Гроза уже отступила и не могла помешать ей услышать его слова или смягчить сквозившие в них мучительные угрызения совести.

– Келси, – невнятно проговорил он, как будто еще не пришел в себя и не полностью отдавал отчет в собственных словах. – Ах, Келси, Келси, что же мы натворили!

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Они лежали, прижавшись друг к другу, не готовые еще разжать объятья, предоставив своим телам выразить ту нежность, для которой их голосам не хватало слов. Он провел пальцем по изгибу ее бедра, она пробежала своим пальчиком по мускулистой перемычке между его ребрами. Он потрогал ладонью ее обмягший сосок, она погладила его живот. Зарывшись лицом в ее волосы, он глубоко вдохнул их аромат, а она нежно дохнула ему в ухо.

Но скоро, очень скоро Келси почувствовала, что в комнату вползает реальность. Постепенно ноги Брэндона освободились от ее ног, руки, державшие ее, как в коконе, упали на простыню, прислонявшаяся к ее волосам голова легла на подушку. Снова они стали двумя отдельными людьми.

– Давай лучше оденемся, – сказал Брэндон, и она уцепилась за промелькнувшую в его голосе нотку сожаления. Ему не хочется уходить!

Она не ответила, и долгую минуту он лежал с закрытыми глазами, не шевелясь и не произнося ни слова. Но затем, с усилием, которого она почти не ощутила, приподнялся, сел и, повернувшись к ней спиной, опустил ноги на пол. Кашлянув, Брэндон пригладил волосы и бросил ей через плечо:

– Надо торопиться.

На этот раз сказанные им слова прозвучали тверже, и Келси поразилась, как быстро он пришел в себя. Она все еще чувствовала себя сотканной из облаков, бесформенной, неземной, не способной двинуть ни рукой, ни ногой, она могла только парить в невесомости.

– Иди ко мне, – прошептала она. Ей нужно было снова ощутить его дыхание, тепло его рук. Я, думала Келси, – облако, а он – ветер.

Однако тихий скрип подсказал ей, что он встал с кровати. Келси беспомощно лежала и смотрела, как он начал одеваться. Он не отвечал, но, обратив внимание на ее напряженную неподвижную позу, сказал хриплым голосом:

– Не могу, нам нужно спешить, милая.

Он произнес ласковое слово, но где же та животворная магия, которую он источал совсем недавно? В этой ласке теперь больше условности, чем подлинного чувства. У Келси заныло сердце. Натянув до горла простыню, она свернулась калачиком.

– Почему?

Брэндон уже надел джинсы и всунул руки в рукава рубашки. Длинный ряд пуговиц, которые так мучительно долго расстегивались, теперь, казалось, застегивался с издевательской быстротой. Матрац резко качнулся, когда он опустился на него, чтобы вытащить из-под кровати туфли и носки.

– Почему? – повторила она, глядя ему в спину.

На хорошо отглаженной кипенно-белой рубашке никак не сказалось то, что было между ними.

– Надо выбираться отсюда, – произнес он напряженным, незнакомым голосом. – Я отвезу тебя домой. Но давай побыстрее, Келси. У нас мало времени.

– Времени? Ты хочешь сказать, до приезда Дугласа?

Он наконец обернулся к ней, запихивая рубашку в джинсы.

– Конечно! Ты что, хочешь, чтобы он застал нас в таком виде? – Келси обрадовалась, что в темноте не видно выражения его лица. – Я подгоню машину. Встретимся внизу через десять минут.

Он уже был у дверей, когда к ней вернулся голос.

– Погоди!

Брэндон остановился.

– Может быть, мне не стоит сбегать, – неуверенно произнесла она, не очень хорошо представляя себе, о чем он думает, жалеет или нет о случившемся. – Может, мне лучше остаться и переговорить с Дугласом…

Он напряженно обернулся.

– И что ты скажешь ему? – Голос его прозвучал глухо и жестко.

– Скажу… – она запнулась, – ну, скажу то, что уже сказала по телефону. Что он уже ничего не может изменить, я не передумаю.

– Нет, – возразил Брэндон тем же странным тоном. – Я не хочу, чтобы ты приняла сегодня окончательное решение. Поезжай домой и все хорошенько обдумай, чтобы не сказать такого, о чем будешь потом сожалеть.

– Мне не нужно ничего обдумывать! – воскликнула Келси, вскочив на постели и прижав простыню к груди.

Почему он так говорит? – изумилась она. Неужели он и в самом деле думает, что я даже теперь могу стать женой его брата?

– Я никогда не буду об этом сожалеть, – немного спокойнее продолжила она. – Когда ты зашел ко мне, я сказала тебе, что уже приняла окончательное и бесповоротное решение.

– Знаю, – все еще твердо ответил Брэндон, но в его голосе послышалась такая мучительная боль, что не дай Бог ей выйти на поверхность. – Но, по-моему, ты была в таком состоянии, что не могла вообще ничего решать. Ты столько выпила! Да еще после того, что было во время футбола… Ну, все это не прошло бесследно, наоборот, все это могло выбить тебя из колеи, запутать.

– Ничего меня не выбивало из колеи, – уверенно заявила она. – Я дала Дугласу отставку из-за того, как отношусь к нему, а не из-за того, что чувствую к тебе. Мы с ним уже говорили об этом перед твоим приходом. Мы страшно разругались…

– Вот именно это я и имею в виду, – прервал ее Брэндон. – Ссору. Все пары ссорятся, а потом мирятся и продолжают жить. Я помешал тебе, Келси, сделать то же самое. Я не дал тебе времени подумать.

Келси была в отчаянии. Ну почему он не хочет понять?

– Мне не нужно думать!

– Значит, это мне нужно, чтобы ты подумала. Неужели ты не видишь? Я не хочу быть виноватым. – Нетерпеливым жестом Брэндон остановил ее возражения. – Я знаю, ты скажешь, что я ни в чем не виноват, но эти вещи… – он показал на кровать, – эти вещи все запутывают, заставляют совершать неразумные поступки.

– Эти вещи? – Она остолбенела, не веря своим ушам. Он произнес это таким безразличным тоном. – Ты хочешь сказать, что, раз мы с тобой занимались сексом, я не могу здраво мыслить?

– Боже, Келси! Не знаю… – Он с силой провел рукой по волосам. – Может быть, я хотел сказать, что это я не могу здраво мыслить.

У нее упало сердце. Более определенно выразиться было невозможно.

Ему совершенно наплевать на меня. Я должна дать ему время подумать. Он не уверен в своем чувстве ко мне – если у него вообще оно имеется – и не хочет ничего решать сейчас. Он желает очистить совесть и увериться в том, что не навредил брату.

– Келси! – Голос у него наконец потеплел. – Милая, все это произошло слишком быстро для тебя. Ведь я поступаю правильно, давая тебе время…

– Да, конечно, – тихо промолвила она. Отвернулась от него и потянулась за халатом. – Через десять минут я буду внизу.

Она спустилась через семь минут с маленьким чемоданчиком в руке. Его серебристый спортивный автомобиль стоял у самого крыльца, чтобы она могла сесть, не попав под дождь.

Как только она захлопнула дверцу, он завел мотор, и машина рванулась с места. Так, в обоюдном сознании вины и молчании, они пустились в путь навстречу трагедии…

Келси стояла в комнате Брэндона и смотрела в окно. Воспоминания все еще были очень свежими. Она нервно гладила лепестки хризантемы, не чувствуя, как мягко они щекочут пальцы.

Комната была на третьем этаже башни, и отсюда прекрасно просматривалась подъездная аллея, похожая на белую ленточку, протянувшуюся по зеленой лужайке до самого шоссе.

Где же они? Грег Сиддонс и Джинни уехали в больницу несколько часов назад. Заднее сиденье машины выложили подушками, точно королевский портшез, в котором Брэндон вернется в свои владения.

– Не волнуйтесь, голубушка. Они скоро приедут, – раздался от двери голос Франциски.

Келси обернулась. Наверное, она выглядела очень странно, так как Франциска прищурилась и поспешно подошла, встала рядом. Прохладной ладошкой она погладила Келси по щеке.

– Не беспокойтесь, – уверенно улыбнувшись, повторила Франциска. – Вы же знаете эти больницы. Они, наверное, никак не могут успокоиться, пока не вытряхнут все из наших карманов. Там не упустят ни одного цента.

Келси постаралась улыбнуться. Ободряющие слова помогли ей взять себя в руки. Нельзя жить с такими растрепанными нервами и каждый день ждать новой катастрофы!

– Там закончили? – Келси кивнула в сторону смежной комнаты, где с утра трудились рабочие, превращая комнату в спортзал.

– Да, – вздохнула Франциска. – Наконец-то. Столько кутерьмы! Не могу только понять, зачем все это нужно было к сегодняшнему утру. Неужели мистер Брэндон, едва вернувшись из больницы, собирается дергать все эти железки?

Келси снова улыбнулась, на этот раз веселее. Она вспомнила, в каком состоянии видела Брэндона совсем недавно, и ответила:

– Надеюсь, доктор Джеймс заставит его отказаться от этой мысли.

– Фу! – пренебрежительно воскликнула Франциска при упоминании имени доктора. – Вряд ли. Доктор Джеймс никогда не мог справиться с этим мальчишкой. Считайте, что нам повезло, если мистер Брэндон сегодня же не умчится копать свои мумии в Боливию.

– По-моему, в Боливии нет мумий, – улыбнулась Келси, хотя хитрые морщинки в уголках глаз Франциски говорили о том, что экономка знает это и без нее. – Кроме того, пока не снимут с глаз повязку…

Она вдруг замолчала, испугавшись, что увидит на лице Франциски подтверждение собственных страхов, отвернулась и, отойдя от окна, оглядела комнату. Утопавшая в цветах, тщательно убранная и до блеска вычищенная комната благоухала и радовала глаз. Но Брэндон этого увидеть не мог.

Франциска прошествовала к необъятной кровати и с гордостью похлопала по подушкам.

– Ну как? Вы все сюда перенесли?

Келси подхватила стопку джинсов Брэндона, неторопливо разгладила их рукой и положила в ящик комода.

– По-моему, да. Это последние.

По просьбе Брэндона Келси перенесла все его вещи из комнаты, которую он занимал, в апартаменты на третьем этаже башни. Каждый этаж дома заканчивался апартаментами в башне: здесь была одна большая комната в центре с уютным альковом, роскошная ванная и две небольшие комнатки по бокам. Раньше здесь жил Дуглас…

– Вон они!

Очнувшись, Келси боком задвинула ящик и бросилась к широкому окну, у которого стояла Франциска. Ошибиться было трудно – у подъезда затормозила взятая напрокат большая машина.

Мотор еще не заглушили, а Джинни уже выскочила из салона, как чертик из табакерки. До открытого окна, у которого стояла Келси, донесся радостный голосок. Когда Джинни распахнула заднюю дверцу автомобиля, Келси вдруг почувствовала, что у нее отнялись ноги.

– Давай, давай, – звала Джинни, вытянув перед собой руки, как будто готовясь, если понадобится, вытащить брата из машины.

– Не торопи меня, озорница, – с растяжкой ответил Брэндон, утопавший в подушках на заднем сиденье. – Мои ребрышки не такие крепкие, как твои.

Но Джинни не унималась, и вот из машины показалась одна длинная нога, потом другая, потом опирающаяся на дверцу забинтованная рука. Наконец на покрытой гравием дорожке появился сам Брэндон.

Келси не осознавала, что затаила дыхание, пока не услышала собственного шумного выдоха. Брэндон дома. До самого последнего момента ей все не верилось, что это произойдет.

Удивительно – он был, как всегда, великолепен. Высокий, поджарый, мускулистый, он отличался завидной статностью, как и все люди, работающие и занимающиеся спортом на открытом воздухе. Неделя, проведенная в больнице, не уничтожила его золотистого загара, и даже напряженная поза, в которой он стоял, не могла исказить совершенных пропорций его тела.

Ветер обвертывал штанины вокруг ног Брэндона – он похудел, да здорово, – и сдувал светлые курчавые пряди со лба, рассеченного заживающими порезами.

Доктор Джеймс хорошо поработал – шрамов будет очень мало. Но появилось что-то новое: Брэндон возмужал. Не утратив привлекательности, его лицо посуровело. Явно более жестким станет теперь и его взгляд…

Наконец, собравшись с духом, Келси внимательно посмотрела на полоску бинтов, обмотанных вокруг головы Брэндона. В больничной обстановке слепота не так бросалась в глаза, но здесь, в лучах яркого солнца, рядом с его собственным домом, она производила жуткое впечатление.

Словно услышав ее мысли, Брэндон поднял голову к окну, из которого она смотрела. Боль оставила отпечаток на всем его лице: над впалыми щеками остро обозначились скулы, губы, еще совсем недавно загибавшиеся вверх, чтобы при первой же возможности улыбнуться, утратили живость, а в уголках рта залегли глубокие складки, которых раньше не было.

– Нет! – выдохнула она.

– Спокойно. – Франциска сжала локоть Келси и заставила ее выпрямиться. Они переговаривались тихо, чтобы их не услышали внизу. – Спокойствие и выдержка, вот что главное теперь.

Келси покачала головой. Спокойствие? Казалось, в ней борются два человека: одному хочется сбежать по лестнице и с веселым смехом осыпать его поцелуями, а другому – забиться в уголок и дать волю слезам.

– Все будет хорошо! – вполголоса успокаивала ее экономка. – Нужно только немного времени. И немного мужества. – Она взяла Келси за руку. – Ты это можешь. Ты же не атласная барышня, которая даже кошке боится сказать «брысь».

– Кисейная, – автоматически поправила Келси.

– Кисейная? – Франциска скорчила гримасу. – Ага. Ну, все равно я права. Ты у нас мужская девушка, так что не отступай. А когда придет время, бери льва за рога.

– Мужественная, – опять поправила Келси, думая, как бы не запутаться в метафорах, а потом заметила в глазах Франциски веселую искорку. Может, она нарочно все переиначивает. Может, потребуется только выдержка и здравый смысл. И, конечно, этот потрясающий рогатый лев. На душе чуть-чуть полегчало, и она улыбнулась, тоже чуть-чуть. – Ладно, – сказала она. – Попробую.

Но в этот момент на лестнице послышались спотыкающиеся шаги Брэндона, и, несмотря на ободрение Франциски, Келси почувствовала, что сейчас все-таки упадет в обморок.

Келси в комнате. Он понял это, как только вошел в дверь.

Даже густой аромат перезрелых роз и увядающих хризантем не мог перебить запаха ее духов. Что же такое особенное в этом запахе сирени, почему он действует так возбуждающе? Ни одна из женщин, которых он когда-либо знал, не пользовалась этими духами.

Запах духов говорит о ее присутствии так же ясно, как если бы я видел ее воочию. И не потому, что обоняние восполняет потерю зрения. Я в это не верю. А если даже и так, это ко мне не относится. Я не собираюсь ходить с завязанными глазами так долго, чтобы понадобилось восполнять утрату зрения чем-то другим. Доктор Джеймс снимет повязку через два дня, и я буду видеть, как раньше!

Он всегда чувствовал, если Келси была неподалеку. У него начиналось какое-то атавистическое покалывание по всему позвоночнику, первобытный зуд в копчике, и он знал, что она здесь. И уже потом в его сознание просачивался запах, заставлявший думать о… ну, о вещах, которых не думают про невесту брата.

Джинни таскала его по комнате, показывая цветы, как будто всю прошедшую неделю он только и мечтал, чтобы поскорее заняться нюханьем цветов. Как будто запах цветов не напоминал ему о больнице, о бессильной ярости и боли.

Брэндон старался не разочаровывать сестренку, выслушивал ее восторженные речи, выказывая свой интерес, но вскоре уже начал уставать. Он еще не привык к костылю, и тот безжалостно врезался ему под мышку и натирал ладонь. Дико болели растянутые связки на колене, и отчаянно хотелось сесть.

Но в то же время ему очень не хотелось испугать своей немощью Джинни, которая так трогательно искала в нем признания и поддержки. Поэтому он ходил и ходил за ней, пытаясь не показывать боли.

– Джинни, дорогая, по-моему, Брэндону надо сесть, – озабоченно проговорила Келси, словно видела насквозь его мужественный стоицизм.

– Нет, – отказался он. – Я чувствую себя прекрасно. Мне легче, когда я стою. – После этих слов Брэндон не сел бы за все золото Тутанхамона.

Ответом ему было скептическое молчание. Но по крайней мере Келси не стала настаивать. Она больше не произнесла ни слова, и ему оставалось только догадываться, где она находится, как выглядит, как уложены ее густые длинные волосы, и даже о том, как она одета.

Может быть, она в строгой прямой юбке, какие всегда носит на работе? Или в любимом своем наряде для уикендов – облегающих синих джинсах и просторной блузке, той, с длинным рядом пуговок от ворота до пояса?..

Он почти радовался тому, что не может видеть ее. Она была одинаково соблазнительной и так, и этак.

Но с чего тебе думать о том, как одета Келси? Если что и хорошо, когда ты слеп, как летучая мышь, так это то, что не приходится бороться с желанием смотреть на Келси Уиттейкер. Если бы кто-нибудь мог сделать так, чтобы я не видел ее даже внутренним зрением…

– Ну, ладно, ладно, хватит о цветах. – Голос Франциски оборвал поток его растерянных мыслей, и он про себя поблагодарил ее за это. – Сбегай-ка на кухню, Джинни, и принеси Брэндону стакан яблочного сока, а он пока даст ноге отдохнуть.

Он почувствовал, как Джинни еще сильнее сжала его руку, точно боялась оставить его даже на минуту, чтобы он не исчез. Как получилось с Дугласом. И с их родителями тоже, хотя Джинни была слишком мала, чтобы это помнить. Он ответил ей тем же – сжал ей руку.

Бедная девочка! Такая маленькая, а сколько ей пришлось пережить. Однако нужно снова научиться доверять жизни. А поскольку мне ни за какие коврижки, даже за яблочный сок, не удастся проковылять по ступенькам вниз, сейчас самое время, чтобы она начала привыкать к новому порядку вещей.

– Давай, озорница, давай. – Он сделал шаг, припадая на больную ногу, и махнул костылем. – Траерн – липовая нога никуда не денется.

– Ну, вот и ладно. – Франциска оторвала пальцы Джинни от руки Брэндона.

Он услышал торопливые шаги к двери.

– А ты бы осталась, Келси, – решительно проговорила Франциска.

– Остаться? Но Брэндону нужен отдых, – необычно громко отозвалась Келси.

– Ничего, ничего, подведи его к креслу. Вам нужно поговорить. Кроме тебя, никто не может сказать, где что в этой комнате. Так что проведи для него экскурсию.

Молчаливое согласие, установившееся между двумя женщинами, буквально вибрировало в воздухе, и Брэндону хотелось понять, что это значит. Какими взглядами и жестами они обмениваются? Какие мысли передают друг другу так, чтобы он не мог понять? Беспомощность выводила его из себя, а вместе с болью становилась невыносимой.

– Тогда начнем, – нетерпеливо проговорил Брэндон. – Или я требую слишком много? Покажи только, где это чертово кресло!

Беспричинная вспышка опять наткнулась на полное молчание, однако он почувствовал, что снова берет ситуацию в свои руки.

– Ну, конечно же, – ответила наконец Келси, правда немного неуверенно. – Я покажу.

Удивляясь самому себе, пораженный тем, сколько злости в нем скрывается, стыдясь того, что испытал удовлетворение от прозвучавшей в ее голосе нотки смирения, Брэндон протянул Келси свободную руку.

Боже, что это со мной? Ведь я никогда не был садистом. Что же такое сделала Келси, если я злюсь, едва мы оказываемся рядом? И почему от прикосновения ее нежных пальцев меня обожгло, точно раскаленным железом?

Почему так хочется схватить ее, повернуть к себе и трясти, пока не закричит? И в то же время хочется с диким, первобытным желанием бросить ее на кровать и заниматься любовью, пока она не заплачет?

Когда он опустился в кресло, на лбу у него блестели бусинки пота.

Что же, черт побери, случилось той ночью?

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

– Все свитера я сложила в левый ящик гардероба, – проговорила Келси десятью минутами позже, стараясь не показывать, с каким облегчением она наконец уйдет. – Я старалась ничего не менять в системе, к которой ты привык, но эта комната намного больше…

Брэндон даже не повернул головы.

– Не сомневайся, все будет хорошо.

И это был еще весьма пространный ответ. Вначале он вообще обходился односложным «угу», что можно было отнести на счет боли. Боль доставляла ему сильные страдания, это было видно – кожа блестела от испарины, сжатые губы побелели.

А Келси стояла в другом конце комнаты и, мучаясь от бессилия, смотрела на пытку, которую он переносил. Ухватившись за край туалетного столика, она с трудом преодолевала желание подойти к нему. Ведь сама поза, в которой он сидел, исключала всякую попытку такого рода.

Боль, по-видимому, немного отпустила, теперь его бурчанье стало артикулироваться в слова, но держался он по-прежнему скованно. Казалось, он терпел ее присутствие так же, как физическую боль, – молча, стоически.

Ну и ладно, подумала она с раздражением, которое не давало ей покоя всю неделю. У меня куча дел, в том числе важные документы по недвижимости, их обязательно нужно изучить до встречи с мистером Фарнхэмом в пятницу.

– Пришлось, наверное, повозиться, – вдруг проговорил Брэндон, удивив Келси любезностью тирады. – Я вовсе не хотел доставлять тебе столько беспокойства. Я думал, это сделает Франциска.

– Ну что ты, что ты, какое там беспокойство, – ответила она стереотипной фразой, как будто извлеченной из руководства по этикету. Неужели он не понимает, что я сделала бы для него много, много больше! Сделала бы все что угодно…

И тотчас забылась досада, зажглась искорка надежды, и она вдруг поняла, что ее раздражение – это защитная реакция против страха. И совсем немного нужно, чтобы оно улетучилось. Вежливый тон, чуть-чуть раздвинувшиеся в улыбке губы, малейшее движение в ее сторону – и вот она готова подобрать любую упавшую к ее ногам крошку.

Как это унизительно! Но все же он явно потеплел, подбодрила себя Келси. Возможно, если он и не вспомнил деталей, то вспомнил что-то – отзвук возникшей между нами гармонии, радости сближения.

– У Франциски было полно забот со спортзалом, – подхватила она, опасаясь, что пауза может погасить зародившийся импульс. – Но под конец все успели сделать. Получился настоящий рай для мужчины. Сам увидишь.

– Хотелось бы, – сухо отрезал он, но за иронией проскользнула досада, и на короткий миг его руки метнулись к голове, как будто для того, чтобы сорвать ненавистную повязку.

Она вспыхнула и закусила губу, пожалев, что у нее вырвались эти слова. Какая получилась бестактность! Но ведь эту фразу повторяют на каждом шагу, она давно уже утратила буквальный смысл…

– Ты обязательно увидишь, Брэндон, – с горячностью выпалила она.

Он выглядел – нет, не жалко, а трагично. Умный, сильный, красивый человек, прикованный к креслу жалкой полоской марли.

Но не навсегда же! Конечно, не навсегда, ведь в нем ключом бьет энергия. Наверняка его жизнерадостность и страстная натура просто заставят его тело исцелиться.

– Ты снова будешь видеть, – промолвила она, – я ни минутки не сомневаюсь.

– В самом деле? – Он поднял подбородок, выражая тот же скептицизм, что звучал в его голосе. – Ты гадала на картах или на кофейной гуще?

Умом Келси понимала, что это говорит не Брэндон, а пережитая им трагедия. Но как бы то ни было, сарказм больно уколол ее. Она снова покраснела и повернулась, чтобы уйти.

– Пойду посмотрю, что там делает Джинни, – резко бросила она, досадуя на себя за дрожащий голос. – Я составлю список и передам его Франциске, так что если чего-нибудь хватишься…

– Что же произошло, Келси?

Келси остановилась, взявшись за дверную ручку. Кровь у нее в жилах текла медленно, вяло, словно ручеек под толстым слоем льда. Она замерла и слабо, будто не расслышав, спросила:

– А?

– Что произошло в тот вечер?

Он сидел прямой как палка, повернувшись к ней лицом. И у нее возникло странное чувство, будто он смотрит сквозь бинты и видит, как все внутри у нее сжалось от страха.

Этого момента – момента, когда придется объясниться с ним, – Келси боялась больше всего. Целую неделю снова и снова задавала она себе вопрос, что ему сказать, и молилась, чтобы не пришлось этого делать, чтобы он сам все вспомнил.

Теперь этот момент наступил, как разверзшийся под ногами люк водосточного колодца на мостовой. И нет времени придумать уклончивый ответ. Если бы только я могла сказать правду! Забыть указание доктора Джеймса и открыть свое сердце, напомнить о любви и ласке, о слезах и дожде…

– Ты совершенно ничего не помнишь?

– Нет, – категорически заявил он. – Помню, как мы играли с Джинни в футбол, это было здесь, возле дома. И вдруг я просыпаюсь в больнице, уже через двое суток. – Он потер скулу рукой. – Как будто все это время провалилось в какую-то черную дыру.

– Да, – медленно произнесла она, пытаясь выиграть время и найти нужные слова. – Я понимаю, что ты чувствуешь.

Встав, он прохромал к окну и привалился к подоконнику. Солнце светило у него за спиной, и лицо оказалось в тени.

– Так расскажи мне.

– Ну… – протянула она. – Я… ну, мы…

– Черт побери, Келси! – жестким, как кора дерева, голосом оборвал он ее. – Какого черта ты мнешься? Мне не нужно ничего, кроме правды. – Угрюмые слова прозвучали угрозой. – Если я не помню сегодня, это еще не значит, что не вспомню завтра.

Странно, подумала она. Сейчас, на фоне солнца, он очень похож на прежнего Брэндона. Но тот Брэндон, который пришел ко мне и поцелуями осушил мои слезы, не мог сказать такое, да еще подобным тоном…

Что ему ответить? Он мне явно не верит. Он уже решил, что я мнусь, придумываю, что бы такое солгать. Значит, если я скажу правду, эту неприятную для него правду, которую отторгает его подсознание, он не поверит мне.

Мысленно она обратилась к Брэндону:

Мы занимались с тобой любовью, но я в тот вечер уже разорвала помолвку с Дугласом. Честное слово, разорвала, поэтому формально ни о какой измене не может быть и речи. И я готова была остаться здесь и встретиться с Дугласом, пусть даже обозленным и разъяренным. На том, чтобы уехать в такую жуткую темень, настоял ты, Брэндон…

Нет, так нельзя, оборвала она себя. Это слишком эгоистично! В его душе накопилось столько подозрений, что он не поверит ни одному моему слову.

– Ты повез меня к отцу в Сан-Франциско, – сказала она, лихорадочно соображая, что нужно говорить правду, но не обязательно всю. – У меня не было своей машины.

То же самое она сказала полицейским в больнице. Но полицейские, молодые ребята, тронутые ее видом – или, возможно, не желая досаждать респектабельным семействам из тех, кто платит высокие налоги, – приняли ее слова за чистую монету. Отдали честь, извинились за беспокойство и настоятельно посоветовали ей хорошенько отдохнуть.

От Брэндона таких джентльменских манер ожидать не приходилось.

– Домой? В Сан-Франциско? Зачем?

Слова вылетали, как серия быстрых коротких ударов боксера, стремящегося измотать противника.

– Я хотела увидеть отца.

– Так поздно? Мне сказали, что была страшная гроза.

– Я беспокоилась о нем, – объяснила Келси, выбирая из болота правды самые твердые кочки. Сюда не ступить. И сюда тоже. А вот сюда – попробуем, здесь безопаснее. – У него… знаешь, у него частенько бывают неприятности. Он пьет, увлекается бегами. Я пыталась дозвониться до него, но никто не брал трубку. И я забеспокоилась.

Это по крайней мере похоже на правду. Она слышала, как задрожал ее голос во время последних фраз… Разрыв с Дугласом означал, что я бросаю отца на произвол судьбы. До сих пор его спасал только этот скользкий утес, но какой ценой!

– Дуглас знал, куда мы едем? Он знал – почему?

– Нет, – проговорила она, все еще цепляясь за правду, хотя у нее взмокли ладони и учащенно забилось сердце. – Нет, я не сказала ему, что уезжаю.

– Так что же он подумал, Келси, когда увидел, что мы уезжаем вместе? – безжалостно наступал Брэндон.

– Не знаю, – тихо ответила она, уверенная, что Брэндон воспримет это как ложь. Ну нет, в принципе это не ложь. Я и правда не знала!

– Ладно, а что, по-твоему, он мог подумать?

Не дождавшись ответа, Брэндон чертыхнулся и сделал два шага по направлению к ней, совсем забыв о больной ноге. Но тут же вынужден был остановиться и снова отступил к подоконнику.

– Что же он, черт побери, мог подумать? – еще жестче продолжил Брэндон. – Что я, что ты и я… – он запнулся, как будто невыносимо было договорить эту фразу до конца. – А потом он разбился. Черт возьми, мой брат умер, думая, что я… что ты и я…

Он подавленно умолк. Келси смотрела на него и чувствовала, как у нее леденеет сердце. Доктор Джеймс прав, Брэндон не должен знать правды. Если я скажу ему сейчас, как далеко зашло наше предательство, он не поверит. А если и поверит, то чувство вины станет для него невыносимым. Впрочем, если я скажу ему правду о своей помолвке с Дугласом и о самом Дугласе…

Хватаясь за соломинку надежды и не раздумывая долго, она заговорила:

– Брэндон, мои отношения с Дугласом не были… Как бы это сказать… Это не было обычной помолвкой. Он знал, что я не люблю его.

– Все знали, что ты его не любишь, – возразил Брэндон. – Ты никудышная актриса. Бедняга, он, наверное, с ума сходил по тебе, если готов был заплатить такую цену.

В голосе Брэндона было столько горечи, что у Келси чуть не подогнулись колени. Чтобы сохранить равновесие, она схватилась за край туалетного столика.

– И он тоже не любил меня, Брэндон. Нисколько.

– Не любил тебя? – расхохотался Брэндон, скорее презрительно, чем весело. – Ты что, думаешь, я не слышал, как он умолял, стоя у тебя под дверью? Да от этого растаял бы даже камень.

Во рту у нее пересохло, как на горячем противне. Его хлеставшие безжалостно слова совсем обескровили Келси. Но все равно нужно было попробовать в последний раз.

– Это не была любовь. Может быть, похоть. Но, думаю, это в какой-то степени связано с властолюбием, что, конечно, не совсем нормально…

– Заткнись!

На этот раз слепота не остановила его. Как снаряд, выпущенный в противника, он стремительно шагнул к ней.

– Думаешь, Дугласа нет в живых и можно городить что угодно? Врать напропалую? Я знаю своего брата. И если он не был «нормальным» по отношению к тебе, удивляться не приходится. Да и кто на его месте мог бы остаться нормальным? Ты в песок источила его сердце!

Непонятно как, но он сразу нашел ее руку и сжал стальными пальцами.

– Чтобы ты больше не смела произносить при мне имени Дугласа. Никогда, ясно?

Она не знала, откуда у нее взялись силы открыть рот. Она слышала, как механически и бесцветно прозвучал ее голос:

– Ты хочешь, чтобы я уехала отсюда?

Ему хотелось сказать «да», она поняла это по жесткой складке у его губ, сердитому биению жилки на скулах. О том же говорили и пальцы, глубоко впившиеся в ее руку.

Но он не позволил себе произнести этого вслух.

– Нет, – наконец сказал он после долгого колебания. – Во многом еще нужно разобраться, черт бы его побрал, а я не в состоянии со всем этим справиться. К тому же тебе еще предстоит завершить сделку с Фарнхэмом.

– Это может сделать кто-нибудь другой, – холодно возразила она. – Любой сотрудник вполне может меня заменить.

– Нет, – повторил он, хотя видно было, как ему трудно признаваться, что она ему нужна. – Фарнхэм без ума от тебя. Дуглас рассказывал, как ты управляешься с ним, старик буквально ест из твоих рук. – Он передернул ртом, как будто ему было противно говорить об этом. – Кто знает: покормишь его несколько раз – глядишь, и будет у тебя еще один богатый жених.

Келси попыталась высвободиться. Как он смеет так разговаривать? От того Брэндона, о котором она мечтала, не осталось и следа, как будто он, а не его брат упал со скалы.

– А если у меня нет желания оставаться? – гордо проговорила она.

– Ты все равно останешься, по крайней мере до подписания контракта с Фарнхэмом. Уж это ты должна сделать. А кроме того, Джинни тебя обожает, и ты должна помочь ей свыкнуться с мыслью, что уедешь. Я не хочу еще раз причинить ей боль.

Что на это ответишь? – размышляла Келси. Он совершенно прав. Джинни и без того много пережила. А главное – мне и самой не хочется уезжать. Во всяком случае, пока остается надежда, что к Брэндону вернется память. Правда, он сказал, что я могу остаться только до подписания контракта с Фарнхэмом. Но если следующая встреча пройдет хорошо, переговоры займут несколько дней, самое большее – неделю. А доктор Джеймс предупреждал, что больным амнезией требуется иногда несколько месяцев, чтобы к ним вернулась память, если она вообще вернется…

– Значит, ты остаешься, – заключил Брэндон, отпустив наконец ее руку и легонько подтолкнув к двери. – Запомни, – добавил он, – не смей при мне произносить имя моего брата.

По иронии судьбы имя Дугласа произнес при нем совершенно незнакомый человек.

На следующий день в десять утра Брэндон сидел в кабинете Дугласа и размышлял, каким образом можно разобраться в делах фирмы, не просмотрев бухгалтерские книги и не познакомившись с планами и чертежами. Он был настолько беспомощен, что двумя руками не мог найти карандаш на столе.

Но нужно же что-то делать. С самого рассвета он занимался в спортивном зале. Доктор Джеймс весьма красочно обрисовал, что будет с его ногой, если переусердствовать, поэтому Брэндон хотя и удвоил – нет, утроил – число дозволенных упражнений, впереди еще оставался целый день.

Так что теперь сиди вот и гадай, где тут бумага, а где карандаши, и придумывай, что делать с ними, если удастся найти. Боже мой, я даже не могу чиркать по бумаге, рисовать чертиков или вензеля!

Недавно в кабинет позвонила Келси, вероятно из своей комнаты, и предложила прийти и познакомить его с материалами, подготовленными к переговорам с Фарнхэмом. Когда она говорила, можно было подумать, что это девственница, готовая взойти на жертвенный алтарь. Едва он отказался, телефонные провода буквально зазвенели от вздоха облегчения.

После происшедшей накануне перепалки Келси сторонилась его. Один или два раза ему показалось, что он чувствует ее духи совсем рядом, но запах быстро улетучивался. Он представил себе, как она убегает от него, точно сказочная красавица от дикого зверя. И, непонятно отчего, ему стало не по себе.

Я действительно вел себя дико, размышлял он. Но выдержать ее попытку оговорить Дугласа было выше моих сил. Дуглас, признаться, никогда не отличался добросердечием. Если честно, вернувшись в этот раз из экспедиции, я заметил, что Дуглас стал еще хуже. Но раз Келси не переносила его, зачем согласилась выйти за него?

Кроме всего прочего, она говорит неправду. Это слышно по ее голосу. Обычно он ровный, спокойный, а теперь проскальзывают какие-то незнакомые, скрытные тона. Я слышу ее растерянность точно так же, как чувствую ее запах.

Он представил себе, как вспыхивают ее щеки, а между бровями пролегает крошечная складочка, когда она думает, что бы такое солгать.

Смешно: я помню все детали и совершенно запамятовал, почему той ночью она очутилась в моей машине.

Попробовав еще раз покопаться в памяти, и опять безрезультатно, Брэндон почувствовал уже ставший привычным приступ головной боли. Глубоко дыша, он забарабанил пальцами по столу.

Ясно, что от нее я никогда не узнаю правды. Но ей бы следовало быть поосторожнее с враньем и полуправдами. Я обязательно, во что бы то ни стало вытащу из подсознания все эти провалившиеся в черную дыру часы, как в свое время извлек из земли бесценную керамику племени майя. А когда это мне удастся…

Он не успел закончить мысль, как на столе зазвенел телефон. Мужской голос спрашивал Брэндона Траерна.

– Это я, – произнес Брэндон, инстинктивно насторожившись. Голос этот он слышал впервые, но сразу почувствовал неприязнь.

– Мистер Траерн, это Эл Фуллер. – Голос совсем как из похоронного бюро – елейный и ханжеский. – Я давно работаю на вашего брата. Он был одним из лучших моих клиентов. Позвольте выразить свои соболезнования по случаю вашей утраты.

Ну нет, угодливая сволочь, мысленно ответил Брэндон, не позволю. Однако, кем бы ни был этот Эл Фуллер, он не заслуживал того, чтобы на него орали, потому Брэндон кое-как справился с эмоциями и выдавил из себя «спасибо».

– Так вот, мистер Траерн, я частный детектив. Моя фирма работала на вашего брата несколько лет.

Брэндон изумился:

– Частный детектив?

Конечно, я годами не интересовался фирмой, в замешательстве думал он. Это было детище Дугласа, и он недвусмысленно давал понять, что не нуждается в советах и будет решительно против моего участия. И все же с какой стати фирма, занимающаяся строительством административных зданий, нанимает частного детектива?

Только в том случае, если речь идет о личных проблемах, ответил он сам себе.

– Я не удивляюсь тому, что вы ничего не слышали обо мне, мистер Траерн. – Фуллеру ситуация явно доставляла удовольствие, голос у него стал еще противнее. – И ничего бы не услышали, если бы ваш брат не умер. Честно говоря, создалась не совсем обычная ситуация. – Звонивший становился все более развязным, как будто деликатность вопроса доставляла ему огромное удовольствие. – Дело в том, что совсем еще недавно вы были моим объектом.

Брэндон почувствовал, как по спине противно забегали мурашки.

– Что вы под этим подразумеваете?

– Так, пустяки. Мы должны были последовать за вами на пикник, который устраивала фирма… – Фуллер хмыкнул. – Но мне до сих пор не понятно, чего искал там ваш брат. Весь день уложился у нас в один абзац. И при этом до смерти скучный.

Брэндон уже не удивлялся. Он был поражен до глубины души.

– Мой брат платил вам, чтобы вы следили за мной?

– Совершенно верно.

– Ради Бога, зачем?

– Ну, как вам сказать… – протянул Фуллер. – Видите ли, все тот же классический треугольник. Насколько мне помнится, вы были там с мисс Уиттейкер, а мы время от времени приглядывали и за ней.

Первой реакцией Брэндона было отвращение, и он с трудом удержался от оскорбительных выражений в адрес тех, кто копается в чужом грязном белье. Но Дуглас вел слежку за Келси! Это было еще отвратительнее того, что он следил за собственным братом.

Как он мог?! В каких грехах он подозревал Келси? Что-нибудь связанное с бизнесом? Утечка информации? Но это же сущая ерунда. Даже параноик не мог бы предположить, что Келси ворует чертежи новых зданий или торгует секретной формулой расчета максимальной нагрузки на межэтажные перекрытия.

Нет, у Дугласа были личные мотивы. Отвращение сменилось у Брэндона жалостью. Ну, конечно, бедный Дуглас! Каждый вечер невеста холодно и бессердечно указывала ему на дверь, и он начал бояться, что она растрачивает свое тепло где-то на стороне. Но пикник… Не заподозрил ли он, что тепло Келси согревает меня?

Брэндон вспомнил, как хорошо было ему в тот день, как невыносимо хотелось поцеловать Келси, и его захлестнуло чувство вины.

Честно говоря, нас спасла вовсе не моя порядочность, я тогда был готов на все. И если бы Келси не отстранилась, Бог знает, что могло бы произойти. Дуглас, должно быть, не доверял никому, даже мне, когда речь шла о Келси. Значит, он лучше всех знал, что у этой девушки с невинным взглядом по всему телу огненными буквами написано: «Она разбивает сердца».

И все-таки, спровоцировано это было или нет, установив слежку за Келси, Дуглас поступал нехорошо. Если не верил ей, зачем тогда собирался жениться?..

Он не сразу осознал, что Фуллер продолжает что-то говорить.

– Я слышал, этот несчастный случай поставил вас в трудное положение, – распространялся Фуллер, – но, может быть, у вас все же есть возможность приехать сегодня ко мне в контору? Мистер Траерн считал, что данный материал совершенно необходимо получить до завтрашнего дня.

– Что? – Брэндон пропустил мимо ушей всю первую часть тирады и никак не мог сообразить, что к чему. – Извините, какой материал?

– Это не телефонный разговор, – многозначительно проговорил Фуллер. – Но полагаю, что вы сочтете его крайне важным. Вас может кто-нибудь привезти ко мне в контору, чтобы можно было поговорить с глазу на глаз?

Вся эта таинственность начинала действовать Брэндону на нервы.

– А не легче ли просто прислать эти материалы с курьером?

– Ну, как вам сказать, – парировал Фуллер. – В вашем состоянии, наверное, будет весьма сложно разобраться в бумагах.

Брэндон разозлился, но тем не менее заставил себя признать, что тот сказал правду, какой бы неприятной она ни была.

– Хорошо, тогда на следующей неделе, – отрезал он. – Завтра мне снимут бинты с глаз. Тогда и прочитаю.

– Неужели? – недоверчиво проговорил сыщик. – Ну, может быть, может быть… Однако с этим материалом нужно ознакомиться немедленно. Большего по телефону сказать не могу. Что, если вы приедете ко мне в офис, скажем, около пяти? Обещаю, вы будете очень довольны, что не стали откладывать.

Несмотря ни на что, у Брэндона проснулось любопытство. Почему это так важно? Завтра пятница. Что должно произойти завтра? Встреча с Фарнхэмом. Значит, деликатность секретной информации связана с ним.

Шевельнувшееся в душе беспокойство заставило Брэндона выпрямиться в кресле. А может быть, срочность обусловлена следующим днем – субботой? На субботу была назначена свадьба. Возможно, это заключительный доклад о Келси Уиттейкер.

– Я приеду, – сказал он, сам удивившись, что отвечает согласием.

Неужели мне и вправду хочется выслушивать россказни про то, что умудрились подсмотреть соглядатаи в замочную скважину? Нет. Если это окажется Келси, я просто велю Фуллеру выкинуть досье на помойку. Дугласа нет в живых, и никакой свадьбы не будет. Личная жизнь Келси ни для кого больше не представляет интереса.

Если только… А вдруг этот доклад поможет мне понять, почему произошел несчастный случай? Нельзя отказываться даже от малейшего шанса выяснить еще что-то об этой загадке. Он мысленно перебрал все варианты. Знала ли Келси о том, что за ней следят? Наверно, решила сматывать удочки, узнав, что какие-то ее грехи вылезли наружу…

Как этот Фуллер назвал свой адрес? Надо же, его офис в дорогом квартале Сан-Франциско. Значит, Дуглас далеко не единственный его клиент.

Холодно попрощавшись с Фуллером, Брэндон позвонил в местное отделение «ОДК» и попросил передать, чтобы Грег заехал за ним в час дня.

Пообедаем в городе. Может быть, в моем любимом китайском ресторанчике. Брэндон улыбнулся. Мысль о том, что он может что-то делать, доставила ему удовольствие, впервые за последнее время. Очень приятно будет вырваться из этого жуткого дома, где все шепчутся и путаются под ногами и где изнываешь от безделья.

Но выслушивать доклад из уст слащавого мистера Фуллера?! Доклад, написанный людьми, подсматривавшими из кустов… Это бессовестно!

Он громко выругался и хлопнул ладонью по столу. Совесть может сейчас и помолчать. Я не собираюсь совать нос в чужую личную жизнь. Даже в жизнь Келси. Просто мне нужно вырваться из дому. Может быть, я даже не буду слушать этот чертов доклад.

Может быть.

Келси позвонили из местного отделения «ОДК» в половине двенадцатого. Звонок пробудил ее от беспокойного сна, которым она забылась лишь утром, после бессонной ночи, и она не сразу сообразила, что хочет сказать разнервничавшаяся секретарша.

– …Грег Сиддонс уехал домой – у него поднялась температура и заболел живот, а в отделении некого больше послать с мистером Траерном в Сан-Франциско. Мистер Траерн сказал, что это очень важно, ему нужно немедленно ехать. Что же делать?!

Хороший вопрос. Взглянув на себя в зеркало, Келси провела рукой по растрепанным волосам и попыталась сосредоточиться. Отделение «ОДК» слишком маленькое, чтобы Грегу нашлась замена; а главная контора – в Сан-Франциско, в двух часах езды.

Так что же делать? Вопрос прозвучал насмешливым повтором того самого вопроса, который не давал ей покоя всю ночь. В зеркале виднелся открытый чемодан. Он был пустой, она не упаковала в него ни единой вещи. Просто сидела, думала, думала и думала.

Однако так ничего и не придумала, не пришла ни к какому решению. И теперь совершенно отчетливо поняла, что устала убегать. Устала прятаться.

Бегство никому ничего не дает. И ничего не решает. Уж кому-кому, а мне это известно доподлинно. Сколько лет я помогала отцу, покрывала его маленькие слабости, а он пил и играл все больше и больше, пока не дошел до точки. Из никчемного человека стал преступником.

Но даже это не убедило меня, что покрывать его – дело абсолютно безнадежное. Надо было заставить отца трезво оценить последствия его растраты, а я поддалась шантажу Дугласа и согласилась на замужество! И что же? Катастрофа, к которой это привело, оказалась страшнее самого страшного ночного кошмара.

И вот я опять готова бежать. Выходит, жизнь меня ничему не научила? Я что, собираюсь пойти по стопам отца, всегда боявшегося взглянуть в лицо реальности?!

Нет!

Я люблю Брэндона Траерна. Калека он или совершенно здоровый человек, весел или хмур, я люблю его. Неужели я такая бесхребетная, что так легко откажусь от любви?

А что, если все это закончится очередным крахом? Может быть, амнезия никогда не пройдет. Может быть, Брэндон так и не вспомнит, что было между нами…

Ну и что, однажды он уже полюбил меня, и очень сильно. Может, хоть это чувство вернется. Но этого не произойдет, если те несколько дней, которые у меня остались, я проваляюсь на измятой постели.

Она встала и выпрямилась. Теперь женщина в зеркале выглядела по-новому – исполненная решимости и уверенности в себе.

– Это могу сделать я, – сказала она секретарше, но почему-то чужим голосом, а посмотрев в зеркало, увидела свои испуганные глаза.

Заставить его влюбиться в меня? В своем ли я уме?

Келси с вызовом взглянула в зеркало. Пора кончать с этим жалким страхом.

– Не беспокойтесь, – заключила она. – Все будет в порядке.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Келси вела машину медленно, осторожно, все время помня о своем молчавшем пассажире, стараясь избегать резких поворотов, чтобы не беспокоить его. Ведь это та самая дорога…

– Знаешь, я ведь не хрустальный, – вдруг проговорил Брэндон. – Можно бы ехать и побыстрее, а не пять миль в час.

Обернувшись к нему, Келси с удивлением отметила, что на его лице тенью промелькнула улыбка. Он впервые обратился к ней, впервые улыбнулся после…

– Извини, – ответила она и послушно нажала на скорость, радуясь, что может хоть чем-то угодить ему.

Поначалу она вообще боялась, что он откажется ехать. Когда она позвонила и сказала, что Грег заболел, у Брэндона вдруг, без всякой видимой причины, испортилось настроение и он заявил, что отложит встречу. Употребив всю свою вновь обретенную решимость, Келси спокойно и логично сказала, что получает зарплату и должна ее отрабатывать. Подготовка к завтрашней встрече с Фарнхэмом практически завершена.

В конце концов он капитулировал.

– Я встречаюсь с неким мистером Фуллером, – объяснил он, по непонятной причине усмехаясь, хотя это имя ей ничего не говорило. – Не представляю, сколько это займет времени. У него для меня срочный доклад.

– Ну что же, я захвачу с собой сметы мистера Фарнхэма и, пока жду тебя, еще раз просмотрю их, – проговорила она, не понимая, откуда у него такой воинственный настрой. – Я могу ждать сколько угодно.

– Сколько мне угодно?

– Конечно, – ответила она, смутившись от его насмешливого тона.

Не намекает ли он, что мне будет неприятно ждать его? Но он должен быть лучшего мнения обо мне. Он знает, что я привыкла много работать, и сам же не раз говорил, что Дуглас – слишком требовательный босс. А может быть, это моя мнительность? Жаль, не видно его глаз. Попробуй догадаться, что у него на уме, только по тону и выражению рта…

Поначалу Брэндон сидел в машине молча. Нельзя было сказать, что он был мрачен, скорее ушел в себя. Он был таким далеким, что ее план использовать поездку для налаживания новых отношений казался по-детски наивным.

Но теперь, ободренная его улыбкой, Келси решила пойти ва-банк и завязать разговор. Но о чем? На каком предмете не споткнешься? Что можно сказать, чтобы не спугнуть этой долгожданной улыбки?

Спускаясь с холма мимо сбившихся в кучу и прилепившихся к скале вопреки всем законам природы домов, она ломала голову в поисках ответа на этот вопрос.

Ее позиции казались очень зыбкими, она цеплялась за слабый проблеск надежды и, невзирая ни на что, пыталась отвоевать для себя место в этом неприветливом мире.

Теперь можно воспользоваться маленьким плацдармом, который создала его улыбка. Еще вчера она и подумать об этом не решалась.

– Как твои успехи в спортзале? – спросила она. Франциска с неодобрением сообщила ей об интенсивной утренней зарядке, которую сделал Брэндон.

– Слабо. Жутко подумать, что всего за две недели я потерял форму.

Потерял форму? Келси исподволь бросила взгляд в его сторону. Он сидел, положив руку на спинку сиденья, и его пальцы лежали всего в нескольких дюймах от ее плеча. Рубашка с длинными рукавами натянулась, и под ней обозначились крепкие бугры мышц. Он похудел, это так, но потерял форму? Ни в коем случае.

Она вздохнула, вспомнив, как трогала эти могучие бицепсы. До чего же странное чувство, когда знаешь чей-то сокровенный секрет и можешь видеть человека насквозь, несмотря ни на какую самую цивилизованную внешность, рубашку, брюки, вежливую улыбку…

Келси пошевелила напряженными влажными пальцами. Она знала, что под рубашкой у него золотистая, как мед, кожа. Она знала, что кожа эта гладкая, как полированное дерево, теплая, живая, пульсирующая.

А он не знал, что она знает.

– Это вернется к тебе быстрее, оглянуться не успеешь, – заметила она и сразу покраснела, поняв, как неудачно выразилась. Он мог понять, что быстрее, чем зрение и память. – Я хочу сказать, форма вернется.

У него дернулся уголок рта.

– Опять кофейная гуща? – спросил он, на сей раз не так саркастически. – Или ты всегда такая безнадежная оптимистка?

– Ни то, ни другое, – осмотрительно проговорила она, боясь, как бы этот разговор не закончился ссорой. – Просто я очень верю в тебя.

Брэндон, казалось, не ожидал такого ответа. Он подался было к ней, но тут же остановил себя и перестал иронически улыбаться. С минуту он сидел в застывшей позе, наклонив голову набок, как будто загипнотизированный ее поразительными словами.

Под конец он, по-видимому, счел за лучшее не придавать им особого значения, а позже в спокойной обстановке еще раз обдумать их как следует. Она заметила, что он успокоился, и с облегчением вздохнула.

– Я всегда относился к своему телу как к чему-то само собой разумеющемуся, – сказал Брэндон, возвращаясь к начатому разговору, словно не слышал ее слов. – Мне ничего не стоило пройти двадцать миль по джунглям или взбежать на сто ступеней храма майя. И это куда лучше, чем изнурять себя до седьмого пота бессмысленными железками.

– Представляю себе, – промолвила она, радуясь, что он заговорил о джунглях. Если удастся навести его на археологические рассказы, поездка в Сан-Франциско пройдет без сучка без задоринки.

Ей нравилось слушать, как Брэндон рассказывает о своей работе. Часто, когда Дуглас задерживался на деловых ужинах, Брэндон и Джинни приходили к ней в рабочий кабинет и они втроем болтали в теплой компании об экзотических странах. Брэндон рассказывал о своих экспедициях, а Келси тем временем раскладывала по папкам сметы на приобретение мебели или сравнивала на компьютере ценники. Эти спокойные вечерние посиделки доставляли ей удовольствие. Она не меньше, чем Джинни, любила слушать, как он описывает сочащиеся влагой зеленые джунгли и изумительные, врастающие в землю храмы.

Тогда это было желанным бегством из дугласовского мира мелочной власти в широкий мир Брэндона – мир человеческой истории. Теперь это было бегство в другую сторону. Лучше говорить о трагедии тысячелетней давности, лишь бы не затрагивать теперешнюю. Слезы тех, кто жил тогда, давным-давно выплаканы, а боль прошла.

И Брэндон тоже, по-видимому, был рад переключиться на другую тему. Келси задала пару наводящих вопросов, и он рассказал смешную историю о веселом профессоре, приглашенном к ним прочитать лекцию. Он заморочил головы студентам, попросив найти на столе «предмет материальной культуры», который в конце концов оказался глиняной подставкой для карандашей, слепленной каким-то ребенком к «Дню отца»[1].

Они оба весело хохотали – Брэндон рассказывал о самых невероятных предположениях, которые высказывали отчаявшиеся студенты, и мало-помалу пальцы Келси перестали судорожно стискивать руль.

Они и не заметили, как оказались в пригороде Сан-Франциско.

– В какую сторону ехать?

Келси не знала, кто такой мистер Фуллер: тоже археолог или деловой партнер «ОДК». Впрочем, поскольку раньше она этого имени не слышала, то склонялась к первому предположению.

– Сейчас мы на севере города. Где офис мистера Фуллера?

Брэндон ответил как-то странно, ему явно не хотелось говорить о Фуллере.

– Это в центре, – уклончиво сказал он. – Но у меня там встреча в пять часов. Сначала перекусим. Давай заедем на причал.

– На причал? – удивилась Келси. Неужели он хочет обедать на людях? Дома он ел один, очевидно, чтобы никто не видел, как он мучается с вилками, ложкой и тарелками. Она думала, он предложит что-нибудь дорогое и солидное, где чопорность официантов и клиентов гарантирует, что никто не будет сочувственно глазеть на него. Или дорожную забегаловку, где можно заказать и съесть гамбургер, не вылезая из машины.

– Ага, – сказал он. – Там в конце причала есть маленький китайский ресторанчик. С палочками я пока не совладаю, но пару булочек с яйцом съесть сумею, не ударив лицом в грязь.

– Но, Брэндон… – Она не находила нужных слов. Такое чудо – провести с ним несколько дивных часов, и ей не хотелось чем-нибудь все испортить. Она боялась, что толкотня на причале будет действовать ему на нервы, вызовет раздражение, и Брэндон снова станет таким, каким был все эти дни, когда не скрывал своей неприязни к ней. – Там так далеко идти. И столько народу…

– Ничего, я справлюсь. К тому же ты будешь держать меня под руку, чтобы я не свалился в залив, – беззаботно пошутил Брэндон, но потом, почувствовав ее беспокойство, сказал уже серьезным тоном: – Послушай, Келси, мне нужна толпа. Последние недели я с ума сходил в этой жуткой больничной палате и в этом доме, черт бы его побрал, где все ходят на цыпочках. Мне нужно вдохнуть соленого воздуха, услышать, как орут и хохочут люди.

– А твоя нога… – Трудно было поверить, что он не дурачится, но он говорил с такой тоской в голосе. – Она не разболится? Там идти далеко.

– Ну и пусть. Боль укрепляет характер.

– Брэндон…

– Поехали, Келси. Это будет так здорово! Ты ведь не стыдишься меня, правда? Обещаю, что чай не разолью. Да и вообще, туда ходят одни туристы. Никто и не увидит, что ты обедаешь с жалким слепцом.

– Брэндон! – Она сердито дернула его за рукав. – Не говори ерунду! – Ты же сам знаешь, что это не так.

Он схватил ее руку и задержал в своей.

– Да, конечно же, знаю. – Он улыбнулся, и, увидев его улыбку – такую знакомую, так напомнившую прежнего Брэндона, – она чуть не расплакалась. – Поехали. Это время было такое трудное для нас обоих, и я знаю, что со мной было совсем не сладко. Давай на час-другой забудем обо всем. Может, я позабыл многое, но не забыл, что нам с тобой всегда интересно. Правда?

– Да, – с трудом вымолвила она, – правда.

Они выбрали столик на воздухе, с залива тянуло свежим ветерком, но пригревало солнце, и холодно не было. В небе скользили чайки, громко и резко крича, а внизу, у длинного причала, не переставая лаяли, перекатываясь друг через друга, толстые, лоснящиеся морские львы. Брэндон мотнул головой на эту какофонию и засмеялся:

– Когда ничего не видишь, можно подумать, что тебя занесло на сборище шутов и они одновременно дудят в свои дудки.

Келси закрыла глаза и, слушая его, тоже заулыбалась. Он совершенно прав. Когда мы раньше слышали морских львов, мне казалось, что они кого-то оплакивают, но теперь это мне никогда не придет в голову. Я буду представлять клоунов, и от этого захочется улыбнуться… Так почему же слезы снова жгут глаза?

Она сидела и смотрела на Брэндона. Солнце переливалось в его светлых волосах, когда ветерок перебирал их, сдувая с бинтов. Возможно, в том, как он сказал про морских львов, и заключается его обаяние. Он любит жизнь – всю, без изъятия, до самого глупого и смешного в ней. Там, где другие разводят меланхолию, он видит повод улыбнуться. Когда ты вместе с ним, начинаешь видеть мир его глазами. И оказывается, что все куда интереснее, чем ты думала.

Они все еще сидели, молча вслушиваясь в неповторимую суету причала, когда к ним подошла официантка. Брэндон заказал булочки с яйцом, при этом не смущался и вовсе не выглядел несчастным. Две женщины за соседним столиком даже уставились на него во все глаза, разглядывали его с головы до пят: от сиявших на солнце волос до отставленной в сторону длинной мускулистой ноги.

Сама понимая, что это нелепо, Келси почувствовала, как в ней закипает возмущение. Она перехватила взгляд одной из женщин и подчеркнутым жестом протянула руку и поправила прислоненный к столу костыль.

Потрогав подушечку костыля, Келси не сразу убрала пальцы – Брэндон долго держал ее под мышкой, и она еще хранила его тепло. Жест был откровенно хозяйским, и она с удовольствием заметила, как в глазах женщин погас алчный огонек. «Костыль и мужчина, который им пользуется, – мои», – говорил этот жест.

Но через минуту Келси отпустила костыль, почувствовав себя вдруг последней дурой. Что за примитивные инстинкты? А если они хотят любоваться им? Он не принадлежит мне, совсем не принадлежит.

Она позволила себе обмануться близостью, возникшей, когда они медленно, рука об руку шли по причалу к ресторану, тесно прижавшись друг к другу, так что их тела от плеча до бедра соприкасались, чтобы Брэндон мог опираться на нее.

Они сразу же вошли в общий ритм, и на удивление легко сложился между ними физический контакт. Они понимали и чувствовали друг друга без слов, сосредоточившись на движении мускулов, мгновенно улавливая малейшее изменение скорости, направления. С каждым шагом тело Келси все теснее прижималось к телу Брэндона, повторяя его очертания, и она уже не могла сказать, где кончается она и начинается он.

Прогулка наверняка доставляла ему боль, но она, как последняя эгоистка, мечтала, чтобы причал тянулся и тянулся и конца ему не было, чтобы до вечера не наступил момент, когда им придется отделиться друг от друга и снова стать двумя чужими людьми.

– Я думал, ты любительница курятины с орехами.

– А? – Келси вздрогнула от голоса Брэндона. – Ах да, верно, – проговорила она, стряхнув с себя ощущение его тела и поняв, на что он намекает. Частенько, когда приходилось засиживаться в офисе, Келси заказывала блюда из китайского ресторана. А Брэндон, примостившись на краешке стола, брал ее палочки и выискивал в картонной коробочке последние запрятавшиеся орешки. Не отрываясь от компьютера, она шлепала его по руке.

Значит, он помнит обо мне все? Даже всякую чепуху, ничего не значащие мелочи…

– Вообще я люблю китайскую кухню, но сегодня мне хочется булочку с яйцом, – солгала она. Она терпеть не могла булочек с яйцом, однако понимала, что это единственное блюдо, которое он сможет есть.

– Ну, не обязательно жертвовать собой, – негромко проговорил он, кладя руку на стол между ними. – Но слышать это приятно.

Посмотрев на его сильную, золотившуюся на белой скатерти руку, Келси захотелось потрогать ее. А вдруг, уговаривала она себя, ему этого тоже хочется? Взять меня за руку у него сейчас не получится, поэтому он, наверное, ждет, что я возьму инициативу на себя.

Но рука лежит ладонью вниз, значит, нельзя считать, что он прямо просит об этом. Келси крепко сжала пальцы, почувствовав, как сильно бьется в них пульс. А что, если я не так поняла его жест? Что, если он отдернет руку, как тогда, в больнице? От этих мыслей ее стали грызть сомнения, и она так и не пошевелилась.

Через минуту, ничего не сказав, он убрал руку.

– Да, я тебе сочувствую, – добавил он более равнодушно. – Наверное, это единственный раз, когда твои орехи в полной безопасности от меня.

Келси смотрела в пустой стол.

– Эх, а я и не сообразила их заказать, – ответила она, стараясь говорить непринужденно, хотя на душе скребли кошки, как будто она упустила свой шанс. Хорошо еще, что он не видит ее глаз.

– Пользуйся случаем, пока не поздно, – поддразнивая, сказал он. – Снимут повязку – тебе не останется ни орешка.

Он пытался говорить весело, спрятать сомнение. Оба они отлично знали, что его зрение – под большим вопросом.

– Могу поспорить, ты не можешь этого дождаться.

– Да, я хитрил и так и эдак, чтобы заставить старика Джеймса поскорее снять бинты, но он же упрямый как осел, говорит, что нужно научиться ждать, – рассмеялся Брэндон и, осторожно нащупав стакан, отпил воды. – Ему все еще кажется, что мне десять лет и я прячу во рту кубики льда, чтобы сбить температуру и пойти играть в бейсбол.

Келси улыбнулась:

– Ты и вправду так делал?

– Семейная легенда. Я помню только, что закинул мяч, пробежал все поле и у самой черты упал, – произнес он конфузливо, но по-мальчишески, с торжеством в голосе. – Температура у меня была сорок, но мы выиграли.

– Боже мой! – в ужасе покачала головой Келси. – Так вот от кого у Джинни такое упрямство.

Брэндон улыбнулся, продолжая играть стаканом, который так и не поставил на стол.

– Ага. По-моему, мы очень похожи. Дуглас всегда говорил, что мы…

Он не договорил фразы. Побледнел и до боли в суставах сжал кулаки.

Келси не знала, что сказать. Вернее, знала, что сказать нечего. И все равно ее мозг продолжал искать сочувственные слова, чтобы успокоить и поддержать его, чтобы увидеть, как смягчается его лицо.

Но если такие слова и существовали, она не могла их произнести. Он сам запретил ей даже упоминать имя Дугласа. Затаив дыхание, она ждала, что будет.

– Извини, – проговорил он, выпустив из рук стакан и проведя рукой по волосам. – Я все еще не верю.

– Знаю, – начала она. Но в это время подошла официантка, на подносе у нее дымились две чашки бульона с распущенным в нем яйцом. Бульон, очевидно, полагался в дополнение к заказанным блюдам. Келси в оцепенении смотрела, как официантка поставила чашки перед каждым из них. Не сказать ли ей, чтобы унесла? Ему с супом не справиться.

Но было уже поздно.

– Недурно пахнет, – заметил Брэндон, улыбнувшись официантке, державшейся так, словно она сама состряпала это экзотическое блюдо, чтобы одарить им Брэндона. Ни с того ни с сего довольное выражение на лице официантки вызвало у Келси страшное раздражение. Черт возьми, это же бульон, самый обыкновенный бульон, а вовсе не пища богов! Она не понимает, что ли, как ему трудно будет это есть?

Но стоило официантке удалиться, а Брэндону с улыбкой повернуться к Келси, как от ее дурного настроения не осталось и следа.

– Давай-давай, – сказал он. – Ешь, пока теплый.

Она колебалась.

– Я не очень проголодалась, – проговорила она, опуская ложку в суп и рассеянно помешивая белые хлопья.

– Ну а я – очень.

Келси посмотрела на него: интересно, как он это сделает?

Он словно прочитал ее мысли.

– Тебе придется помочь мне, – уголком рта улыбнулся он, и она замерла с ложкой, которая показалась ей нестерпимо горячей.

– Как? – почти пискнула она.

– А вот так.

С непринужденной грацией он протянул к ней руку. Она сидела и смотрела, как его рука подбирается все ближе и ближе. И вот она совсем рядом, кожа ощущает тепло. Она не стала помогать ему, не придвинула руки. Он найдет, она в этом не сомневалась.

И он нашел.

Сначала нащупал изгиб локтя, медленно обхватил его пальцами, словно заново изучая контуры, на этот раз исключительно с помощью осязания. Потом пробежал кончиками пальцев по внутренней стороне руки и остановился на кисти, державшей ложку.

У нее заколотилось сердце, она молча смотрела на их соединившиеся руки, похожие на пласты золота – желтый над белым, шершавый над гладким. Не почувствовав ответной реакции, Брэндон сделал движение, будто черпает ложкой.

– Вот так, – повторил он, и рука ее повиновалась, зачерпнув ложкой бульон. А затем, не выпуская ее руки, он направил ложку себе в рот.

Она ошеломленно смотрела, как дернулся у него кадык, когда он проглотил. Потом он медленно отвел ложку от губ.

– Вот так, – сказал он громче, и сердце у нее вдруг бешено застучало: все-таки, наверное, это была пища богов.

Он снова направил ее руку к дымящейся чашке. Но она вырвалась, и ложка со стуком упала на стол.

Брэндон наклонил голову и не пытался поднять ложку.

– И это все, Келси? – все еще с хрипотцой спросил он. – Только попробовал, и уже все?

Освободившись от его руки, она почувствовала, как сердце забилось ровнее. К ней возвращался здравый смысл, но вместе с ним нахлынула и новая волна растерянности.

В общем, ничего особенного не произошло, если оставить в стороне разыгравшееся воображение. Я помогла ему есть суп, как, вероятно, делали Франциска, Джинни, сестры в больнице. Вот и все.

Но если и в самом деле все, почему же тогда я чувствую такую опустошенность?

– Я думала, ты не любишь бульон с яйцом, – виновато произнесла она, зная, что не сможет больше поднести к его рту ни одной ложки.

– По-моему, я никогда этого не говорил. Может, я говорил, что он не принесет мне пользы. Или, может… – он почти зашептал, говорил, что мне не следует увлекаться этим. – Брэндон сделал круговое движение над своей чашкой, чуть не окунув в нее пальцы. – Но мне кажется, я никогда не говорил, что не люблю этого.

Келси посмотрела на него. Играет он со мной или это еще один плод моего воспаленного воображения? Не зная, что и думать, она нахмурилась. Если бы можно было увидеть его глаза! Они могли бы служить переводчиком…

Но на нее безучастно взирали белые бинты, лишая надежды расшифровать туманные фразы. Если в его словах была двусмысленность, то и я предложу ему свою.

– Может, и так, – проговорила она с холодком. – А может, ты забыл, нравится тебе это или нет.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

В кабинете Эла Фуллера пахло деньгами. Брэндону не нужно было видеть меблировку, он и так чувствовал, что это не жалкая берлога частного сыщика, как в фильмах Хэмфри Богарта. Во всем офисе работали бесшумные кондиционеры, у конторки секретарши благоухали тонким ароматом свежие цветы, просторное кресло с подголовником, в котором он сидел, приятно пахло новой кожей.

Но все равно здесь ему было не по себе. Ему хотелось снова оказаться с Келси на пристани, чтобы она кормила его бульоном с яйцом, который он до этого даже в рот не брал.

Странно! Совершенно невероятно. Никому другому я не позволил бы кормить себя, скорее умер бы с голоду. Но с Келси все по-другому. Когда она вела меня по пристани, мне не было страшно, я совершенно не стеснялся своего состояния. Было так приятно почувствовать, что она прижалась ко мне…

Но это же естественно. Слепой или зрячий, я остаюсь мужчиной, а любой мужчина захочет прижаться к ней. Но дело не только в этом. Я ей верю. Верю… Слово звучит просто, но на самом деле все не так просто. Когда мне помогает сестра, Грег или Франциска, я все время в напряжении, настороже, непрерывно прощупываю окружение внутренним радаром, все рефлексы на взводе, я никогда ни на кого не полагаюсь полностью. А с Келси забываю об этой изнурительной борьбе за ориентацию в пространстве. Не думаю о кишащих вокруг сотнях людей, не пытаюсь вспомнить, сколько ступеней на причале, не вздрагиваю всякий раз, когда сквозь бинты мелькают дрожащие блики. Никогда не подозревал, что может быть такое доверие.

И это меня совершенно сбивает с толку. Почему на подсознательном уровне я доверяю женщине, которую мое сознание подозревает во всех смертных грехах? Разве можно так доверяться ей, когда знаешь, как, мягко говоря, бессердечно она играла чувствами Дугласа? Когда опасаешься, что она носит его кольцо только из-за банковского счета? Она ведь сама призналась, что ее отец – игрок…

– Здравствуйте, мистер Траерн…

Голос Фуллера раздался прямо у него за спиной, и Брэндон чуть было не подскочил. Частный детектив дотронулся до его руки, не пытаясь пожать ее, и Брэндон был этому рад. Если бы он стал искать руку Фуллера, то выглядел бы смешным, а ему этого очень не хотелось.

– Извините, что заставил ждать.

– Нужно побыстрее закруглиться. Домой меня отвезет Келси, и мне не хотелось бы заставлять ее ждать слишком долго.

– Да, я видел в вестибюле мисс Уиттейкер, – проговорил Фуллер, и Брэндон почему-то догадался, что тот улыбается. – Красивая женщина, верно? Даже слишком красивая. С ней никогда не будет покоя, говорил я вашему брату. Помните старую песню: «Хочешь быть счастливым, женись на уродине»? – Фуллер развязно хохотнул. – Но если бы Дуглас внял моему совету, я бы потерял кучу денег, потому что не нужно было бы организовывать слежку.

У Брэндона невольно сжались кулаки, и пришлось заставить себя не реагировать так бурно. Боже, и как только Дуглас терпел эту жабу?

– Вы сказали, у вас для меня срочный доклад?

– Точно.

С похолодевшим сердцем Брэндон услышал шелест бумаги. Фуллеровские ремарки подтверждали его страхи – доклад будет о Келси. Он с болью вспомнил ее прижавшееся к нему тело и то, с какой осторожностью вела она его по причалу, и все же ему придется выслушать все, что скажет Фуллер. Нужно выяснить, что надежнее: его инстинкт, заставляющий верить Келси, или настораживающие умозаключения.

– Что же, посмотрим.

Снова зашелестели бумаги. Фуллер перелистывал доклад.

– Ну, вводную часть и начало можно пропустить. Возьмем главное. – Он с явным удовольствием поцокал языком. – Так вот, ваш мистер Фарнхэм, кажется, не такой уж благородный американский папаша, как его представляет реклама.

Брэндон вздрогнул.

– Фарнхэм?

– Ну да, а как же. Знаете, «Продукты Фарнхэма», которые «друг вашей семьи» и все такое прочее? Значит, так, создается впечатление, что ваш мистер Фарнхэм, ему пятьдесят три, питает особое пристрастие к двадцатилетним девочкам. К сожалению, нам не удалось раскопать ничего особенного, никаких судебных исков от родителей, никаких замужних женщин или пытавшихся покончить с собой разведенных жен, но все же кое-что вы здесь найдете, чтобы использовать для дела.

У Брэндона закипела кровь.

– Использовать? Для дела? – жестко спросил он.

– Ага, я думаю, можно. – Фуллер медленно перебрал еще несколько бумажек. – По-моему, надо сказать так: мы рискуем, связываясь с компанией, которая того и гляди станет объектом скандала. Он поймет, что вы преувеличиваете, что вам ничего не грозит, но тем не менее вам известны его маленькие шалости. И, скорее всего, проявит во время переговоров больше гибкости.

В душе Брэндона поднялась настоящая буря, ему хотелось схватить Фуллера за галстук и заткнуть фонтан вкрадчивых слов, его тошнило от отвращения к тому, что Дуглас имел дело с таким мерзким типом, он сгорал от стыда, что приехал на эту встречу, и радовался, что доклад не имеет отношения к Келси.

Несколько мгновений он сидел ошарашенный, не в состоянии вообще как-то реагировать.

– Я могу, если пожелаете, прочитать весь доклад, но вот его суть. – Фуллер сбил листы в стопочку на своем столе, несомненно, он был в высшей степени доволен собой. – Ваша заключительная встреча с Фарнхэмом завтра, так ведь? Вот почему я полагал, что вам необходимо услышать этот доклад сегодня.

– Нет, – одними губами проговорил Брэндон. – Нет, я не могу это слушать. И я не понимаю, какого черта мой брат заказывал такой доклад. Я хочу, чтобы вы сожгли его. А если он заказывал и другие, их тоже сожгите.

Воцарилось неловкое молчание, шуршания бумаг уже не было слышно. Фуллер кашлянул.

– «Если», вы сказали? Мистер Траерн, ваш брат получал досье на каждого своего клиента. И на каждого служащего фирмы, до последнего уборщика. Поскольку вы провели столько времени в джунглях, возможно, вы не знаете, что для многих компаний это обычное дело.

– Ну и черт с ним. Это отвратительно. Сожгите их.

– Он просил собирать материалы на каждого учителя в школе, где учится ваша сестра. Фуллер держался натянуто, и Брэндон понимал, что глубоко оскорбил его. – И на каждого соседа в радиусе трех миль.

– Сожгите их, черт побери!

– Могу добавить еще, – продолжал Фуллер подчеркнуто любезно и холодно, – на каждую девушку, с которой вы хоть раз виделись после того, как вам исполнилось девятнадцать лет. Включая и прелестную Келси Уиттейкер.

Брэндон поборол подступившую к горлу тошноту и встал, чтобы легче было взять себя в руки. Кровь бросилась ему в голову.

Двинуть этому мерзавцу или просто повернуться и уйти? Эх, как жаль, что я ничего не вижу, а то раздавил бы этого слизняка!

– Сожгите все досье, – зло повторил Брэндон. – Нет, я вам не доверю этого. Отдайте их мне, я сам сожгу.

Он услышал, как царапнуло пол кресло и Фуллер тоже поднялся. Брэндон знал, что они стоят лицом к лицу в классической позе, как будто готовясь к схватке.

– Боюсь, я не смогу этого сделать, мистер Траерн. – Елейный тон вернулся, но все равно было слышно, что Фуллер кипит от ярости. – Эти документы принадлежали вашему брату, и мне нужно законное основание для передачи их третьему лицу, в том числе и вам.

Брэндон так крепко вцепился в спинку кресла, рядом с которым стоял, что стало больно пальцам. До тех пор пока до этого Фуллера не дошло, как я отношусь к его деятельности, он готов был вывалить передо мной все грязные сплетни, какие только насобирали его люди. Он думал, что я, точно крыса, вместе с ним буду наслаждаться этой мертвечиной! Но какой прок спорить с ним? Этот человек по профессии скользкий, а по своей природе корыстный, и все, что он скажет, будет враньем…

– Хорошо, – отрезал Брэндон. – А пока проследите, чтобы эти бумаги никому не попали на глаза.

– А, понимаю, вот вы о чем беспокоитесь, мистер Траерн. – Теперь Фуллер смеялся над ним, прикрывая насмешку слащавым тоном, и Брэндон возблагодарил Бога, что их разделяет стол. – Но вы не беспокойтесь. Никаких компрометирующих материалов ни на вас, ни на мисс Уиттейкер не получено. Так, обмен взглядами и пара вечеров в офисе за компьютером. Ну, и, конечно, парочка эпизодов, как у первокурсников. Вроде, так сказать, нечаянного падения на клумбу.

– Ах ты, сво…

– Ну что вы, зачем так нервничать, – ехидно пробулькал Фуллер. – Дугласа все это не трогало. Он над этой информацией только смеялся. Он знал, что у вас ничего не выйдет. Мисс Уиттейкер охотилась за рыбкой покрупнее.

У Брэндона перед глазами поплыли красные круги, он стал нащупывать костыль. Немедленно вон из этого кабинета! Хоть я и слепой, но я убью этого человека, если задержусь здесь хотя бы еще минуту.

– Завтра к одиннадцати утра вы получите факс от моего адвоката, – проговорил он сквозь сжатые зубы и захромал туда, где, как он считал, находилась дверь. – Эти доклады должны быть у меня на столе к полудню.

– Погоди, давай не будем сразу заходить в дом.

Келси чуть не вздрогнула от голоса Брэндона. Ведь он молчал всю дорогу из Сан-Франциско домой. Келси притормозила в нескольких футах от входной двери и уставилась на него, будто услышала волшебное слово. Она не решалась сказать, но и ей тоже не хотелось идти в дом.

Ей хотелось, чтобы этот день никогда не кончался. Пока они ехали, Брэндон, казалось, настолько погрузился в свои думы, что она совершенно не ожидала от него таких слов! Когда он пробкой вылетел из кабинета, то просто кипел от гнева. Она бросилась помогать ему, чтобы он не ударился о мебель, и ощутила, что он горит, точно в лихорадке.

Непонятно было, отчего он так распалился. Келси не знала, каким бизнесом занимается Фуллер. Офис был на редкость безликим, вывеска с именем владельца ничего не говорила. Ясно, что это не приемная врача, и слава Богу, но этот мистер Фуллер явно не адвокат, не консультант по инвестициям, не колдун племени вуду…

Но кем бы ни был этот загадочный мистер Фуллер, он сумел разозлить Брэндона до такой степени, что дальше некуда. Она попробовала задать ему несколько наводящих вопросов, но в ответ услышала отрывистые фразы и, решив не трогать его, обратила все внимание на дорогу.

Лишь когда перегруженное шоссе осталось позади, Брэндон немного успокоился.

– Прости, что я такой плохой спутник, совсем не развлекаю тебя, – проговорил он вдруг. – У меня была пренеприятнейшая встреча.

– Ничего, все нормально, – негромко ответила она, потому что так оно и было.

Ответ прозвучал банально, но Келси была довольна уже тем, что она рядом с Брэндоном – разговорчивым или молчаливым, главное – что наедине, отделенная стеклом от суетливого мира, который мелькает по сторонам и остается позади. Как хорошо было бы, если бы эта поездка никогда не кончалась!

Но, конечно, так быть не могло. Стало темнеть. Знакомый холм приближался к ним, подмигивая издалека огоньками, словно это с неба посыпались звезды. Огорченно вздохнув про себя, Келси свернула на Клифф-роуд и повела машину вверх, к самой высокой звездочке, которая была светом из окна комнаты Брэндона в башне.

Она совсем уже было решила, что день, который они провели вдвоем, закончился, но Брэндон дал ей неожиданную отсрочку. От радости она не знала, как реагировать, и наконец спросила:

– Ладно. И что ты хочешь делать?

– Не возражаешь, если мы посидим в саду?

Он все еще прижимал локтем ее руку, что, по-видимому, было удобнее всего, когда она показывала, куда идти.

– Ненадолго, – чувствуя ее замешательство, добавил Брэндон.

– С удовольствием, – проговорила она, и они повернули от дома в выходивший на море сад. Отсюда была видна вода, мерцавшая под светом звезд.

– Чудесный вечер.

Брэндон знал наизусть каждый дюйм вокруг дома. Он шел быстрее и увереннее, чем на пристани, и меньше полагался на нее. Она должна была бы радоваться за него – и радовалась, – но ей не хватало той близости, которую давала эта зависимость.

Не успела она оглянуться, как они уже пришли к чугунной скамейке над заливом, и Брэндон отпустил ее руку.

Брэндон полной грудью вдохнул чистый прохладный воздух и сел на скамейку, поставив костыль рядом.

– Садись, Келси, и расскажи мне, какой сегодня вечер.

Сев рядом с ним, она посмотрела на небо.

– Значит, так, облаков нет, – проговорила она, думая, это ли он имел в виду. – Небо черное-пречерное, месяц тоненьким серпом, и мириады звезд. Они так близко, что, кажется, их можно потрогать.

Брэндон одобрительно хмыкнул.

– Знаешь, – сказал он, – в джунглях такого неба не бывает. Там деревья слишком высокие и толстые. Ощущение такое, будто тебя посадили в темный влажный кокон. Но по-своему тоже очень красиво.

– Да, – сказала она и попробовала вообразить мир, в котором нет звезд. – Наверное.

Они помолчали. Откинув голову назад, Брэндон подставил лицо лунному свету, словно мог чувствовать его, а Келси любовалась его четким, гордым профилем, стараясь запечатлеть в памяти каждую деталь.

Прошла минута. Он вздохнул и опустил голову.

– Завтра снимут эти проклятые бинты. – Он потрогал повязку на голове.

Да, подумала Келси, в таком состоянии для него что ночь в горах, что ночь в джунглях – все одно.

– Знаю, – сказала она. – Представляю, как ты будешь радоваться.

– Еще как, Бог мой! – с жаром прошептал он. Потом вдруг повернулся и попросил с такой страстью, что отказать ему было бы просто невозможно: – Приходи со мной сюда завтра вечером, и мы вместе посмотрим на звезды.

Келси растерялась. Он говорил с такой уверенностью, как прежний Брэндон, не сомневаясь, что будет видеть, когда снимут бинты. Но ее собственная уверенность необъяснимым образом улетучилась, и она не знала, что ответить.

Брэндон сидел, повернувшись к ней лицом, и ждал. Лунный свет серебрил его волосы, отбеливал бинты, и он напомнил ей пленника с завязанными глазами, стоящего перед врагом.

Представив себе эту картину, она почувствовала, как ее охватывает паника и нет слов для ответа.

– Келси! – Он потянулся рукой по спинке скамьи и кончиками пальцев дотронулся до ее плеча.

Сегодня она не стягивала волосы в пучок, и они свободно рассыпались по плечам. Брэндон тронул концы прядей, но и этого прикосновения было достаточно, чтобы от головы ко всем нервным окончаниям ее тела пробежал ток.

– У тебя очень темные волосы, – проговорил он, снова меняя тему разговора и медленно перебирая пряди. – Темные, как кофе. На солнце они чуть светлее, но мокрые они почти черные. А сегодня…

Он повернул руку, пропустил локон под большой палец и намотал его на ладонь. Хотя у нее были длинные волосы, но все равно этим движением он притянул ее голову ближе к себе.

– Сегодня, – тихо сказал он, – когда на небе столько звезд, твои волосы должны сверкать, как полированное красное дерево.

Кофе, красное дерево – вряд ли самые красочные сравнения в мире, но у Брэндона они прозвучали очень поэтично. Келси вздрогнула – внутри ее существа что-то крошечное встрепенулось и побежало по жилам.

– По-моему, твоя память льстит мне, – проговорила она, почти запинаясь – охватившая ее дрожь мешала говорить ровно и спокойно. – Они у меня мышино-шатеновые.

– Нет, – покачал он головой. – Я не придумываю. Я же помню, какая ты красивая. Я даже помню… – Он замолчал, поглаживая большим пальцем прихваченный завиток ее волос. – Еще не дотронувшись, я уже знал, какие они будут густые и шелковистые и как будут струиться по моей коже.

Знал! У нее замерло сердце, дышалось с трудом. Конечно же, он знал. Келси глядела на его руку, обвитую ее блестящими волосами, и боялась проронить слово.

Он вспоминает. Эти слова бились у нее внутри, как крылышки у мотылька. Он вспоминает…

– У меня давно такие мысли, Келси. Отчетливые и настолько реальные, что от них больно. С первого дня, как мы встретились, я не переставал думать, какая ты красивая. Я думал… он опять запнулся и глубоко вздохнул, – обо всем. Я знал, что не имею права, но ничего не мог с собой поделать. Мои мечты так глубоко засели в голове, что невозможно было их оттуда прогнать.

Она все еще боялась заговорить, чтобы неосторожным словом не остановить потока его воспоминаний. Боже, сделай так, чтобы его воспоминания лились рекой, взмолилась она, пока ему не вспомнится все!

Брэндон разжал пальцы, и волосы заструились между ними. Он сидел, чуть наклонив голову, и после долгого молчания заговорил смущенно:

– Какая ирония, правда? Все мысли остались, никуда не делись, несмотря на то, что произошло. Этот несчастный случай перевернул всю мою жизнь, а мечты не исчезли. С ними ничего не стало, они такие же острые, такие же мучительные, такие же реальные. Я по-прежнему думаю о том, что ты будешь чувствовать, если я возьму и обниму тебя, какой вкус будет у твоих губ, как ты задрожишь, когда я…

Келси не выдержала и тихонько вскрикнула, а потом сама не заметила, как положила руку ему на колено.

– Брэндон! – только и смогла она сказать.

Он опустил голову и, перевернув ее руку кверху ладошкой, начал большим пальцем гладить ее. Сначала провел пальцем по чувствительным бугоркам, точно гадалка, читающая по руке судьбу. По жилам ее пробежал огонь, зажигая все ее тело.

– Странно, до чего может быть живым воображение. Я знал, что, когда тебе захочется дотронуться до меня, у тебя будет именно такой голос.

– Да, – проговорила она, будто отвечая на вопрос. Его большой палец подобрался к запястью, и пульс забился сильно и упруго, посылая искры до самой груди. – Брэндон… – начала она, но дыхание перехватило, и она не договорила.

Его пальцы мягким манжетом обхватили ее запястье.

– Знаешь, чего я хочу? – сказал он, не поднимая головы, склонившись над ее рукой. – Чтобы ты меня поцеловала.

Он медленно поднимал голову, и она беспомощно смотрела на его рот, на эти твердые изогнутые губы, словно созданные для смеха. И для любви. От воспоминаний у нее сладостно забилось сердце.

Она знала эти губы. Широкие, щедрые и в то же время упругие и сильные, четко очерченные, истинно мужские. Когда они прикасались к ней, она испытывала такое чувство, какого у нее не было никогда.

Вспомнит ли он мои губы? Если я поцелую его сейчас, не разбудит ли этот поцелуй, как мертвую царевну в сказке, его дремлющие воспоминания? Не окажутся ли мечты в конце концов реальностью?

Он ждал, лунный свет окрашивал серебром четкую треугольную выемку на его верхней губе и заставлял блестеть чувственную, выступающую вперед нижнюю губу. Затем, когда губы его слегка раздвинулись, лунный свет, поддразнивая ее, на миг сверкнул на его белых зубах и пропал.

Внезапно Келси почувствовала, будто у нее совсем нет костей и она сделана из одних только эмоций и оголенных нервных окончаний.

Поцеловать его?.. Он не придвинулся ко мне ни на дюйм, он знает, что в этом нет нужды. Он не будет тыкаться носом, на ощупь отыскивать мои губы. Он будет просто ждать, когда я сама поцелую его.

Медленно, словно боясь расплескать наполненный до краев сосуд, она наклонилась к нему, стараясь не дать рвущемуся из нее желанию выплеснуться наружу. Одна, только одна капелька любви. Один, только один раз поцеловать эти ждущие, залитые лунным светом губы…

И она решилась на это. Не пошевелившись, не двинувшись с места, он позволил ей нежно прикоснуться губами к его губам, ответить теплом на его тепло, лаской пролить бальзам на его раны. Келси закрыла глаза и отстранилась от него, чтобы не дать чувству увести ее дальше…

Но, как только она начала отодвигаться, все перемешалось. В один миг из смиренно принимающего милости он сделался хозяином положения. Тихо охнув, обеими руками он взял ее голову и притянул к себе, чтобы, потеряв равновесие, она потеряла и контроль над собой и излила все свое искреннее чувство до конца в его раскрытые губы.

Брэндон прижимал ее голову сильнее и сильнее, ей стало больно, а он торопился испить из нее все, что она прячет, до последней капли.

Она застонала в его открытый рот, а он еще глубже погрузился руками в ее пышную гриву, соединив наконец пальцы на затылке, как будто утверждая свои права. Его язык ворвался в нее, как пламя, и требовал признать его власть.

Келси уже не сопротивлялась. Она всем телом прижалась к нему, подхваченная сладким огнем, зная, как больно он будет жечь, но чары Брэндона были сильнее страха. Можно ли желать большего, чем быть в объятиях мужчины, которого любишь, отвечать жаром на его жар? Наступил момент, когда их пламень слился воедино и поглотил обоих…

– Ну и картинка, скажу я вам.

Услышав этот невероятный, невозможный голос, принадлежащий ее отцу – а это был-таки ее отец, – Келси, как вспугнутый подросток, вырвалась из рук Брэндона.

– Папа!

Крошечной частичкой сознания, которая все еще функционировала в ней, она отметила, что Брэндон моментально окаменел. Она не знала, что сделало его таким скованным. Овладевшее им напряжение нельзя было назвать ни замешательством, ни гневом, ни недовольством. Келси сглотнула слюну и попыталась справиться с сердцебиением.

– Ты что тут делаешь?

– И я тоже люблю тебя, дорогая моя, – проговорил Тим Уиттейкер, притворяясь обиженным. Несмотря на смущение, от Келси не ускользнуло, что «д» в слове «дорогая» чуть-чуть дрогнуло. За долгие годы у нее выработалось умение подмечать подобные детали.

Отец снова запил. После двух недель воздержания, когда она надеялась, что, потрясенный смертью Дугласа, он бросил пить, Тим снова был основательно пьян. Усилием воли Келси остановила едва не брызнувшие слезы и постаралась сосредоточиться. Господи, как от него избавиться? Только бы Брэндон не заметил.

– Приезжаю в гости к любимой дочке – и как меня встречают?!

– Нужно было позвонить, – непослушными, все еще распухшими губами проговорила она. Ей было и жалко его, и злость разбирала. И не только потому, что он выбрал самый неудачный момент для приезда. Келси слишком хорошо знала этот льстивый, ласковый тон. Ему что-то нужно.

Значит, он снова пустился во все тяжкие, играл и, как водится, остался на бобах. Значит, он приехал затем, зачем приезжает всегда: за деньгами. Оставалось надеяться, что у него хватит совести не говорить о своих проблемах при Брэндоне.

Но отец ухмылялся, изображая добрую, лукавую мину. Даже при свете звезд видно было, какой он розовощекий.

– Нужно было позвонить! – рассмеялся он, как будто Келси необычайно оригинально пошутила. – Да. Конечно. Понимаю. Немного не вовремя, а? Но, положа руку на сердце, по-моему, все как раз удачно. Очень приятно узнать, что вы с Брэндоном… такие хорошие друзья. Видишь ли, мне нужна некоторая помощь, и твой друг Брэндон может помочь больше, чем ты, дорогуша.

– Папа, – со всей убедительностью, на какую была способна, проговорила Келси. – Папа! – Она встала, хотя еще не совсем уверенно держалась на ногах. – Может быть, поговорим в моей комнате?

– Не знаю, дорогая. – Отец покачал головой. – Боюсь, я попал в такую яму, которая поглубже твоего кармана.

– Все, хватит, папа, – твердо произнесла Келси, ошарашенная наглостью отца. Он, наверное, увидел в их поцелуе намного больше того, что было на самом деле. Неужели он в самом деле думает, что можно спокойно присосаться сначала к старшему, а потом и к младшему брату? Внезапно гнев и негодование взяли верх над жалостью. – Пошли. Незачем надоедать Брэндону со всем этим.

– Чепуха, – непререкаемым тоном заявил Брэндон, вставая и берясь за костыль. – Мне это ничуть не в тягость. – Прихрамывая, он сделал шаг вперед и протянул руку. – Пойдем в кабинет, и там отец расскажет нам обоим, что у него такое стряслось.

Келси переводила отчаянный взгляд с одного на другого. Брэндон твердо сжал губы, он бесповоротно решил выслушать отца Келси. Тим Уиттейкер расплылся в улыбке.

– Пойдем, конечно, пойдем, – сказал он, схватил ее руку и положил на локоть Брэндону. – Человек хочет помочь, зачем же отказываться?

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

К тому времени, как Тим Уиттейкер закончил свой рассказ, он окончательно протрезвел. Келси сидела рядом, держала его за руку, и у нее было такое чувство, словно она находится под водой и наблюдает за всем сквозь плотную полупрозрачную массу.

Всю дорогу до кабинета Брэндона она старалась убедить отца в том, что не стоит распространяться о своих трудностях перед Брэндоном. Но отец, очевидно, почуял, что Брэндон не откажется помочь ему, и решительно настроился все рассказать, а Брэндон, по одному только ему известным причинам, настроился выслушать.

Она было отказалась пойти с ними, надеясь таким образом показать Брэндону, что не собирается участвовать в этом… в этом попрошайничестве. Но, опасаясь, что, если не будет сдерживать отца, он может наговорить много лишнего, она прошла с ними в кабинет.

Пока Тим Уиттейкер рассказывал, Брэндон не проронил ни слова. Он сидел за столом, Келси слушала и думала: он точно богиня справедливости и с завязанными глазами – не видит ни отцовского стыда, ни моей растерянности, только сидит и бесстрастно взвешивает факты.

История была весьма банальная: букмекер предложил Тиму заманчивую ставку и у того не хватило духу отказаться.

– Сколько вы проиграли?

Келси и отец, как по команде, одновременно взглянули на Брэндона, услышав, каким спокойным тоном он задал вопрос. Но ничего похожего на Справедливость с весами они не увидели: у Справедливости не может быть такой презрительной усмешки. Признания Тима не шокировали Брэндона, а лишь подтвердили его самую низкую оценку человеческой природы. Келси отвернулась.

– Сколько же?

– Пять тысяч долларов, – ответил отец, и у него хватило совести чуть-чуть покраснеть.

Келси застонала. Она никак не ожидала, что так много.

– Ах, папа! – прошептала она, изо всех сил нажимая пальцами на глаза, словно хотела заставить эту унизительную сцену исчезнуть. – Папа, как ты мог?!

– Он же предложил мне пять к одному, – жалким, кающимся тоном проговорил отец. – Если бы я выиграл, то получил бы двадцать пять тысяч. Ты же знаешь, что это значило бы для нас, Келси.

– Но ты не выиграл, – проговорила она тихо, не глядя в его сторону. – Ты никогда не выигрываешь.

– Вот уж нет, я выигрывал, – наивно возразил отец.

Со щемящим сердцем Келси посмотрела на Брэндона, гадая, услышал ли он за этими словами незащищенность и уязвленное самолюбие.

– Папа, – чувствуя себя неимоверно жалкой, проговорила Келси. – Прошу тебя, не втягивай в это Брэндона. Пойдем ко мне. Что-нибудь придумаем…

– Я выигрывал! И дал тебе окончить колледж, – продолжал Тим, делая вид, будто не слышит ее. – Не слишком дорогой, конечно, ты заслуживала лучшего, но…

У отца покраснели глаза, в них появился блеск, от которого у Келси упало сердце. Значит, предстоит та еще ночка – сплошные слезы и жалобы. Ну что же, возможно, это лучше, чем когда он храбрится и пыжится.

– Ах, папа, я знаю, сколько ты для меня сделал, – сказала она, ни капельки не кривя душой. Он ей помогал, хотя крошечные суммы, которые она получала, но чаще не получала, с трудом покрывали затраты на учебники. И все равно она знала, как трудно было ему скопить даже эти деньги, и ценила любовь, с какой они посылались ей. Она брала ссуды на учебу в колледже, по вечерам перепечатывала диссертации, а по выходным работала официанткой – хваталась за любой заработок, какой только могла найти.

Но отцу хотелось хорошо выглядеть в глазах Брэндона, и она не могла отказать ему в такой слабости.

Брэндон отреагировал очень сдержанно – очевидно, лирическое излияние не произвело на него впечатления:

– Позвольте мне уточнить, правильно ли я понял. Вы просите Келси заплатить ваш долг?

Отец неловко заерзал.

– Ну, больше всего на свете мне не хотелось бы перекладывать это на Келси… но…

– Но вы все равно это делаете, – хмуро проговорил Брэндон.

– А к кому же мне обращаться?

Глаза у отца продолжали поблескивать, и у Келси снова беспокойно сжалось сердце. Она не могла видеть его таким. Еще меньше ей хотелось, чтобы Брэндон подумал, будто Тим Уиттейкер всего лишь слезливый, слабовольный пьяница.

Нельзя судить о человеке только по его слабостям. Она подняла подбородок, хотя Брэндон не мог этого видеть.

Брэндону ничего не известно о годах, когда отец один растил и воспитывал ее, о ночах, когда он до утра носил ее по комнате, напевая ирландские колыбельные, чтобы дочке легче было перенести высокую температуру. Брэндон ничего не знает о часах, которые отец брал за свой счет, чтобы поприсутствовать на школьном конкурсе или выстаивать с распаренным лицом у раздевалки во время школьного бала.

Брэндону невдомек, как старается отец остаться трезвым и как ненавидит себя, когда это ему не удается.

Она твердо взглянула на Брэндона и снова взяла отца за руку.

– Вот и правильно, что обращаешься ко мне, – решительно произнесла она. – Мне бы не хотелось, чтобы ты обращался к чужим людям.

Она подчеркнула последнюю фразу, надеясь, что Брэндон поймет.

– А к кому же мне еще обращаться? – повторил отец. – Кто у меня еще есть?

Брэндон вскинул голову.

– Вы хотите сказать – теперь, когда умер мой брат?

И слова и тон, каким это было сказано, звучали оскорблением, и Келси даже отпрянула, будто получила пощечину. До ее отца доходило медленнее, но через несколько секунд и у него шея и щеки стали наливаться краской.

– Я не совсем понял: что вы имеете в виду? – настороженно спросил он.

– Дуглас оплачивал долги твоего отца, так, что ли, Келси?

Ей показалось, что она тоже покраснела, и она приложила к лицу онемевшую руку. Щеки были холодными, будто кровь у нее остановилась.

Но Брэндону было все равно, побелела она от ужаса или покраснела со стыда, ведь он не мог этого видеть. Для него подобные детали были так же неразличимы, как звездное небо и темный, непроницаемый свод в ночных джунглях. Она смотрела на закрывшие его глаза бинты. Он столького не может видеть, подумала она, столького не понимает…

– Ну хорошо, – стараясь не потерять достоинства, проговорил отец. – У нас с Дугласом были кое-какие деловые отношения…

– Я спрашиваю Келси, – оборвал его Брэндон ледяным тоном. – Дуглас оплачивал долги твоего отца?

– Да, – тихо ответила она, устремив взгляд мимо его головы на венецианское окно.

Как внезапно все изменилось! И за окном тоже. Набежали облака, скрылись из виду звезды. Ночные деревья уже не присыпаны серебряной пудрой, они сделались грязно-серыми, с веток свисают безжизненные листья. Но ведь это, напомнила она себе, все те же деревья. И разница только в освещении, в иллюзии.

– Да, – повторила она, тверже и увереннее, и снова посмотрела на него. Она тоже осталась прежней. Изменилось только восприятие Брэндона, когда между ними пробежало облачко прошлого. – Да, оплачивал.

– Сколько? – почти не двинув губами, сжавшимися в прямую линию, спросил Брэндон. – Сколько?

– Семнадцать тысяч долларов, – ответила она, довольная, что удалось произнести эти слова ровным тоном, не запинаясь.

Отец глубже вжался в мягкое кресло и был похож на проколотый воздушный шар. Он прятал глаза, ему было страшно услышать эту холодную, упрямую цифру. Келси это знала. Он бы на ее месте сказал что-нибудь вроде «не так уж много» или «несколько тысяч». То есть отделался бы общими фразами. Или, еще хуже, не моргнув глазом солгал.

С горечью она призналась себе, что и она тоже не говорит правды. Хотя семнадцать тысяч долларов – точно, до единого цента – составляли сумму, которую Дуглас выплатил нетерпеливым букмекерам за отца, но она ведь обошла молчанием двадцать пять тысяч, которые отец взял в кассе.

Косвенная ложь – все равно ложь.

У нее просто не хватило мужества сказать об этом Брэндону. Несмотря на все, что произошло в саду совсем недавно – на губах у нее еще чувствовался вкус его поцелуев, – она не могла. Это всего лишь секс, и вовсе не значит, что он меня любит, сказала она себе. Или доверяет мне. Или полагается хотя бы на одно слово, которое я ему скажу…

– Семнадцать тысяч долларов… – Брэндон повторил эти слова медленно, как будто взвешивая каждое из них отдельно. Судя по тому, как искривились его губы, вывод был неприятный: – Ты очень дорого стоишь.

Руки Келси застыли на подлокотниках кресла, она замерла. Но внешнее спокойствие было только оболочкой. Где-то глубоко внутри у нее начала разгораться дикая, неуправляемая злость, о которой она никогда даже не подозревала. Это уже слишком! Слишком, чтобы молча все терпеть. Даже отец попытался выразить свое негодование.

– Брэндон! Я уверен, ты не хотел оскорбить… – нерешительно, почти извиняющимся тоном проговорил он, но резкий голос Брэндона оборвал его.

– Очень дорого, – холодным, как сталь, голосом проговорил Брэндон. – И, насколько я могу судить по тому, что видел собственными глазами, за свои деньги он, черт побери, получил очень мало.

Все! Чаша ее терпения переполнилась. Маленький вулкан возмущения перевалил критическую точку и взорвался. Келси вскочила.

– Твой брат получил все, что хотел, все до последней мелочи, – бросила она в лицо Брэндону с жаром. – У него была власть, у него все было в руках. У него было убийственное чувство превосходства над людьми, – с беспощадной иронией перечисляла она. – А главное удовольствие он получал, когда видел, как мы корчимся от бессилия и унижения.

Брэндон не открывал рта, только на скулах заходили желваки и он до боли сжал край стола, так что побелели суставы пальцев.

– Но ты говорил про секс, верно, Брэндон? Ты думаешь, твой брат страдал от желания переспать со мной?

Краем глаза она видела, как отец инстинктивно протянул к ней руку, чтобы остановить поток ее гнева, но она все равно продолжала. Все ее мысли сконцентрировались на Брэндоне, сидевшем неподвижно, как статуя, лицом к ней, как будто он мог видеть ее сквозь бинты.

– Ну что же, ты прав. Он таки хотел переспать со мной. Но не потому, что безумно любил меня, а потому, что желал владеть мною во всех, какие только можно придумать, отношениях. И если я решила не отдавать ему этой части моего «я», если отказывалась расстаться со всеми до единого остатками моей чести и достоинства, то это мое право.

Ее голос перешел почти на крик.

– Больше мне нечего сказать тебе, Брэндон. Ты мне запретил произносить при тебе имя Дугласа. Так вот, теперь я говорю тебе то же самое: не смей никогда произносить при мне имя Дугласа. Я так решила. – И медленно, отчеканивая каждое слово, закончила: – Знай, это не твое дело.

Во время ее тирады Брэндон не пошевелился, но под конец уголок рта у него скривился в ухмылке.

– А как насчет пяти тысяч, которые должен твой отец? Это чье дело?

Каждый удар сердца отдавался у нее в ушах.

– Мое.

Она снова почувствовала, как нервно дернулся отец:

– Но, Келси, у тебя же нет пяти ты…

Она не посмотрела на него.

– Достану, – процедила она сквозь стиснутые зубы, только бы он замолчал, и с силой прижала ладони к бокам, так что рукам стало больно до самых плеч.

– Может быть, ты продашь ту вульгарную каменюгу, которую называешь обручальным кольцом? – наклонившись вперед, спросил Брэндон и плотно сжал губы. – Если ты уже этого не сделала. Я все-таки заметил, что ты его больше не носишь.

Келси инстинктивно потерла безымянный палец, где раньше было кольцо, вспомнив, как Брэндон недавно гладил ее руку. От этого воспоминания ее пронзила острая боль, словно он грубо ударил по незажившей ране.

– Оно в ящике этого стола, – сказала она пульсирующим от боли голосом. – Никогда в жизни не притронусь к нему. Ты прав, оно вульгарное, такое же вульгарное, каким был Дуглас. – Келси почувствовала, как всю ее затрясло. – Такое же вульгарное, Брэндон, каким становишься ты, когда говоришь мне подобные вещи.

Он промолчал. На подгибающихся ногах Келси кое-как добралась до двери. Остановилась и обернулась.

– Смешно, – проговорила она, хотя уже не могла справиться с дрожью в голосе. – Я почему-то думала, что тебе будет трудно занять его место, но я ошибалась. Ты точно такой же, как он!

Брэндон никак не мог понять, почему это его так задело.

Просто дешевое оскорбление, и больше ничего. Почему же я всю ночь ворочался в постели? Это ведь не больше чем попытка уклониться от критики, перейдя в наступление. Почему же ее слова застряли у меня в мозгу, как отравленная стрела, и не дают сосредоточиться, любая мысль невольно возвращается к одной и той же насмешливой фразе: «Ты точно такой же, как он… Ты такой же, как он…».

Брэндон запихнул рубашку в брюки, потом просунул пуговицу на манжете рубашки в петлю с такой силой, что она оторвалась и, звякнув, покатилась по паркету.

Да черт меня побери, если я стану ползать на четвереньках, чтобы нащупать проклятую пуговицу, которая, скорее всего, закатилась под кровать специально, чтобы позлить меня… И все потому, что она бросила тот последний упрек: «Ты такой же, как он».

Выругавшись, Брэндон сорвал с себя рубашку и ощупью нашел шкаф, чтобы взять другую.

С какой стати я вообще сейчас думаю об этом? Через час я буду в кабинете доктора Джеймса и наконец расстанусь с этими чертовыми бинтами. Я должен чувствовать ликование. Смеяться, танцевать, орать об этом со всех крыш. Скоро я снова стану здоровым человеком. А вместо этого моя голова занята дурацким, мальчишеским препирательством с Келси Уиттейкер.

Что плохого в том, что ты такой же, как Дуглас? – нашептывал ему внутренний адвокат. Он перечислял положительные качества Дугласа, а потом, вопреки всякой логике, доказывал, что Брэндон другой и лучше.

И так далее, и тому подобное. Бессмысленно. Утомительно.

Надев и как следует застегнув рубашку, он нащупал край кровати и с облегчением опустился на нее, чтобы дать ноге отдых. Надеть брюки и носки было настоящей пыткой – проклятая нога никак не хотела сгибаться. Он потыкал здоровой ногой, стараясь найти туфли, которые Франциска аккуратно поставила так, чтобы он без труда нашел их.

Час, еще только час. А потом я покажу Келси…

Его мысли прервал деликатный стук в дверь, и он так и не придумал, что же такое он покажет Келси.

– Мистер Брэндон!

Безошибочный радар Франциски, должно быть, вовремя подсказал ей, что он заканчивает одеваться.

– Могу я войти? Вам тут посылка.

Он нахмурился и сунул ногу в туфлю, стараясь проделать эту операцию беззвучно, хотя боль прострелила ногу от колена к бедру.

– Конечно. – Он услышал, как открылась дверь. – Что за посылка?

Франциска вошла в комнату, тяжело отдуваясь. Посылка, наверное, очень тяжелая. Ему было не по себе оттого, что он не в силах ей помочь.

– Нужно было попросить Грега, чтобы принес это, – хрипловатым голосом сказал он. – Ты же надорвешься.

– Уф! – Франциска со стуком поставила большущую коробку на пол или на стол – во всяком случае, на какую-то деревянную поверхность. – Когда ты был мальчиком, я таскала тебя по этим лестницам, и ничего, а ты весил куда больше этого ящика. – Она еще не отдышалась, но голос слышался ближе. – Посылка от какого-то мистера Фуллера и, наверное, набита кирпичами. Тяжелая, как сталь.

– Свинец, – автоматически поправил ее Брэндон, но голова у него была занята чем-то другим. – Сколько времени?

– Почти полдень. Тебе пора ехать, если не хочешь опоздать на прием или вообще пропустить его. – В голосе экономки слышалось поддразнивание. – Конечно, если ты не торопишься, доктор всегда может назначить тебе прием на следующей неделе.

– Уж это как пить дать, – в свою очередь улыбнулся Брэндон.

Значит, Фуллер передал досье в указанное ему время. Слава Богу. Не хотелось бы говорить по этому поводу с адвокатом. Не хотелось бы даже думать, что кто-то еще узнает, чем занимался Дуглас.

«Ты такой же, как он»… Теперь, когда на столе перед ним лежали эти досье, Брэндон почувствовал, что не вынесет, если об этом узнает Келси. И тут его осенило, почему его так преследует ее обвинение: как ни странно, она стала понимать Дугласа лучше, чем я. Перерождение его личности происходило у нее на глазах… Она знала об этих переменах в Дугласе задолго до меня. Как выразился Фуллер, я слишком много времени провел в джунглях.

Он пытался представить себе, каким образом Келси узнала об этой темной стороне личности Дугласа – страсти копаться в чужих тайнах и жестоко злоупотреблять узнанными секретами. Благодаря тому, что произошло с ее отцом? Или у нее самой есть какие-то собственные тайны?

Но главное, что Келси презирала за это Дугласа. Она не могла притворяться до такой степени, чтобы правдоподобно изобразить это чувство своим голосом. Так же, как раньше, я без труда различаю ложь и правду, когда слышу их из ее уст.

Однако интуиция, по-видимому, выводила его на новые мысли, от которых голова шла кругом.

Если она ненавидела Дугласа, да еще до такой степени, то почему согласилась выйти за него? Только для того, чтобы обеспечить финансовую поддержку отцу? Тут не сходятся концы с концами. Может ли женщина, такая, как Келси, и в самом деле отказаться от собственного счастья ради того, чтобы ее отец имел возможность просаживать деньги на бегах?

Он сжал кулаки и ткнул ими в мягкий матрац. Пора заставить Келси ответить на несколько вопросов. До сих пор я как-то боялся нажимать на нее. Боялся, что она будет по-прежнему лгать. Или что скажет правду. Но теперь я очень ясно понимаю, что так больше не может продолжаться.

Я увлекся ею еще до смерти Дугласа, а сейчас тем более. Но у нас не может быть будущего, если мы не разберемся в прошлом. Оно превратится в беспросветные, тягостные страдания от сомнений, подозрений и обид. Терзания, перемежающиеся, конечно, поцелуями под луной, от которых будет еще тяжелее и неопределеннее.

Нам нужно поговорить. Теперь я достаточно окреп, чтобы добиться от нее правды и самому взглянуть в лицо этой правде. Как только я снова буду видеть…

– Франциска, сделаешь мне одолжение?

Он протянул руку, и она тут же взяла ее.

– Какое хочешь, – сказала она. – Только не подвинуть этот ящик хотя бы на дюйм.

– Скажи Келси, что я прошу ее отвезти меня к врачу.

Экономка смешалась, потом сжала его руку.

– С удовольствием, – проговорила она неожиданно проникновенным голосом.

– Она может не захотеть, – неуверенно сказал Брэндон, не зная наверняка, догадывается ли об их ссоре Франциска. – Сегодня у нее главная встреча с мистером Фарнхэмом, так что у нее, наверно, нет времени…

– Встреча только к концу дня, – нетерпеливо оборвала его Франциска, которой явно понравилась просьба Брэндона. – Вы вернетесь домой задолго до этого времени. О да, я думаю, ее можно уговорить, – весело заключила она. – Мы с Джинни сумеем, нам она не откажет.

Улыбаясь, Брэндон спросил:

– Она тебе нравится, правда?

– Конечно, нравится. – Экономка глубоко вздохнула, как будто разговаривала с маленьким несмышленышем. – Дурачок. Я просто обожаю ее. Все ее обожают, все, кто ее знает. А ты, наверное, первый.

Брэндон затаил дыхание: как жаль, что я не могу заглянуть в глаза Франциски и прочитать в них, на что она намекает!

– Ладно, – осторожно поправилась она. – Не все. Дуглас не обожал. Он хотел жениться это так. Но он был не из тех, кто может обожать, по крайней мере он стал таким за последние годы. – Франциска еще раз вздохнула. – Но кроме него – да, я уверена: все обожают.

Значит, мои чувства к ней видны всем?! Впервые Брэндон почувствовал растерянность, и не только растерянность, но и вину. Дуглас, Фуллер, Франциска… Черт побери, неужели об этом знает вся Калифорния? А я-то думал, что был таким осторожным, таким осмотрительным!

– Скажи мне, – спросил он изменившимся голосом. – Как, ты думаешь, Дуглас относился… к другим людям? Обращал на них внимание?

Франциска долго молчала, и он знал, что она старается найти правильные слова. Она никогда не покривит душой, но постарается донести правду так, чтобы не травмировать его.

– Да, мне кажется, обращал, – медленно произнесла она, по-видимому, запамятовав, что должна быть не в ладах с английским. – Но не так, как ты думаешь. А как охотник, увидевший оленя. Понимаешь? Или как кошка, если у нее вырвать изо рта воробышка.

Франциска накрыла своей теплой ладонью его руку.

– Я знаю, это больно слышать, – ласково сказала она, и Брэндон почувствовал ее пристальный взгляд. – Но ты должен помнить это. Он обращал внимание на других, однако не видел ничего дурного в том, как это делает.

И не успел Брэндон решить, признаться ли, что он ее понял, Франциска вышла. В воцарившейся тишине он ухватился за столбик кровати, внезапно почувствовав, что со всех сторон на него смотрят наполненные ужасом глаза оленей и в каждом углу беспомощно хлопают крыльями воробышки.

Келси продолжала сердиться. Несмотря на то что она была предельно любезна, он все-таки уловил колючие ледышки в ее голосе, когда она позвонила и сказала, что отвезет его к доктору.

И вот теперь, сидя рядом с ним в переполненной приемной доктора Джеймса, она не позволяла себе откинуться на спинку кресла. Она просто взяла журнал и с громким шелестом переворачивала страницы, хотя было ясно, что ее внимание не задерживается ни на едином слове.

Он представил ее себе: длинные волосы ниспадают до середины спины, щекоча напряженный позвоночник. А может быть, они рассыпались по плечам, когда она наклонилась, притворяясь, будто погружена в чтение. Он вцепился в ручку кресла, чтобы преодолеть желание протянуть руку и проверить. Черт бы побрал эти бинты!

К счастью, холодное молчание Келси компенсировалось радостным щебетаньем Джинни, сидевшей по другую от него сторону. Джинни просила, чтобы ее взяли в больницу, и Келси с Брэндоном, обрадовавшись тому, что между ними будет этот жизнерадостный буфер, согласились.

– Я хочу быть первой, кого ты увидишь, – говорила Джинни, неистово ерзая в своем кресле, отчего тряслись и соседние. – Ладно, второй. Ведь тебе придется посмотреть на доктора Джеймса. Но больше ни на кого не смотри: ни на медсестру, ни на кого другого, ладно? Обещаешь?

– Обещаю, озорница, – ответил он самым снисходительным тоном, на какой только был способен, хотя на душе у него становилось тепло при мысли, что он снова увидит ее веснушчатое личико, такое милое, умненькое и такое незаурядное. – А теперь, ради Бога, перестань прыгать.

Джинни сразу угомонилась, но понятно было, что надолго ее не хватит. Да, по правде говоря, ему этого не очень-то и хотелось, потому что ее бесконечная возня отвлекала его от тревожных мыслей о предстоящем. Он проигрывал эту сцену в голове тысячу раз. Значит, так: я вхожу в кабинет доктора Джеймса, как будто это самый обычный визит, а он вынимает свои тупоносые ножницы и срезает марлю. И тогда…

И тогда я открываю глаза и вижу все: дипломы в рамках, вымытую до блеска стеклянную колбу с ватными тампонами и голову самого доктора в таких же белых, как вата, кудряшках.

Впервые за несколько недель я увижу собственное лицо. Или то, что от него осталось.

Большая часть порезов была поверхностной, они практически уже затянулись, хотя оставшиеся после них рубцы все еще чесались. Но его беспокоил глубокий и очень длинный порез, который тянется через всю скулу, и еще один, рассекший правую бровь. Он знал, что рана была большая, потому что страшно болела, но из гордости не спрашивал, похож из-за нее на монстра или нет.

А теперь я сам все увижу…

Стоило ему подумать об этом, как у него начинало колотиться сердце. Уже два дня, всматриваясь перед собой, он даже сквозь бинты различал свет и тени. Доктор Джеймс сказал, что это хорошо – значит, кровь рассасывается и оттекает от восстановленных тканей. Для Брэндона эти слова означали одно: он будет видеть.

И хотя мозг продолжал повторять это как заклинание, внутри у него все сжалось и свилось в тугой узел. А если что-нибудь не так? Вдруг, когда Джеймс снимет бинты, все равно не будет ничего, кроме непроглядной тьмы? О Боже!..

Его охватил страх, казалось, сердце в отчаянии заметалось в грудной клетке, ударяя по ушибленным ребрам, не хватало сил вдохнуть. Внезапно захотелось сорвать бинты, как это бывает с человеком, боящимся высоты, который бросается со скалы, только бы не мучиться больше от страха перед падением.

Журнал, которым шелестела Келси, вдруг умолк, как будто она услышала перебои в его дыхании и внимательно прислушивалась, пытаясь понять, что это значит. С большим усилием он заставил себя снова дышать ровно и спокойно. После коротенькой паузы листы ее журнала снова зашуршали с монотонностью метронома.

Но почему за мной не приходит медсестра? Мы сидим здесь уже не меньше получаса!

Он подумал было спросить у Келси, сколько сейчас времени, но не стал. Не было полной уверенности, что голос не дрогнет, а ему претила сама мысль, что она может заподозрить, будто он трясется от страха.

Черт побери, просто бесчеловечно так долго держать меня здесь!

– Мистер Траерн!

Ну вот, наконец-то.

Голос сестры был профессионально бесстрастным, но для Брэндона прозвучал как сигнал к бою. Он заставил себя подняться, сохраняя непринужденный вид, хотя все мышцы были натянуты так, что могли бы катапультировать его из кресла.

Келси и Джинни тоже вскочили, словно подброшенные, поддерживая его с обоих боков, чтобы он не ударился о мебель, пока дойдет до сестры.

Джинни тараторила, не закрывая рта, Келси молчала. Можно было подумать, что ее вовсе здесь нет, если бы она не держала его под руку.

Перед тем как передать его медсестре, Келси заговорила:

– Я только хотела сказать… – в голосе у нее звучала какая-то нерешительность, мягкие нотки, как будто ледышки стали обтаивать по бокам, – я уверена…

Казалось, она не в состоянии продолжать.

– Ах да, твоя кофейная гуща! – Ласковая интонация в собственном голосе удивила его, удивило и то, что он сумел утешить ее, когда сам нуждался в поддержке и утешении. – Спорю, она сказала, что все будет хорошо, правда, Келси?

Он знал, что пора идти, его ждут, но не мог вот так бросить Келси.

– Да, – сказала она. От ледышек не осталось и следа, они растаяли, закапав слезинками из глаз Келси. – Я уверена, все будет хорошо.

– Отлично, – проговорил он, положил руку на коснувшиеся его груди пальцы Келси и на мгновение прижал их к себе. – Я начинаю очень верить твоим предсказаниям.

Брэндон понимал, что она растерянна, оттого что голос у него сейчас ласковый, не то что накануне. Он тоже был растерян. Он никогда не знал, что и думать, когда был с ней. Он чувствовал себя как на качелях, которые раскачивали его между обидой и желанием.

Скоро, подумал он решительно. Скоро, хочет она того или нет, эти безумные качели остановятся. Должно быть одно из двух: либо возмущение, либо желание.

И того, и другого одновременно быть не может. Не должно.

Скоро. Как только я увижу ее, как только смогу прочитать выражение ее глаз. А когда мы будем глядеть друг другу в глаза, я заставлю ее сказать правду.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Где-нибудь в седьмом круге ада, думала Келси, приходится ждать вот так же мучительно. Сидеть спокойно и прикидываться, будто читаешь рецепт яблочного струделя, в то время как в соседней комнате кто-то решает твою судьбу.

Она посмотрела на часы. Прошло уже так много времени! Хорошо это или плохо? Или это просто часть того, что нужно претерпеть в аду? Ждешь и ждешь, без конца ждешь, ждешь так долго, что начинает разрываться сердце, а нужно сидеть и читать, улыбаться и притворяться.

Джинни не притворялась. Она стояла у дверей в перевязочную и подбегала к Келси только для того, чтобы поинтересоваться, сколько времени, а потом кидалась обратно к двери.

Поэтому не было ничего удивительного в том, что именно Джинни увидела его первым.

– Брэндон!

Ее крик рассыпался по комнате золотистыми блестками, ослепительными искорками счастья, и, когда она бросилась к брату, все посмотрели на нее и заулыбались.

– Брэндон!

Джинни уткнулась лицом в его грудь и разразилась бурными слезами. Но это были слезы радости.

При звуке ее голоса Келси поднялась с кресла и встала как вкопанная, прижимая к груди онемевшими пальцами забытый журнал.

Она не могла закричать, броситься в объятия Брэндону. Она могла только стоять и смотреть.

Вышедшая вместе с Брэндоном сестра потрепала Джинни по плечу и обменялась с ним понимающим взглядом. Увидев это, Келси почувствовала такое облегчение, что закружилась голова. Он видит!

Она зажмурилась и молча отдалась радостной волне благодарности. Его тяжкое испытание позади. Хотя он за это время ни словом, ни жестом не показал страха, она понимала, что он боялся больше всех. Она догадывалась об этом по тому, что после аварии он стал совершенно не похож на себя: вспыхивал от гнева, бросал чужие для него, оскорбительные слова. Она понимала, что, когда он сердился на нее, на самом деле он обижался на судьбу.

Но теперь, когда прошло ожидание, а вместе с ним досада и злость, она могла надеяться на исполнение самой своей сокровенной мечты: как только он увидит ее, он все вспомнит…

От долго сдерживаемых переживаний на глаза набежали слезы. Она сильно сжала веки, чтобы не заплакать, а когда открыла глаза, то увидела, что Брэндон пристально смотрит на нее.

От неожиданности у нее перехватило дыхание. Он все еще обеими руками обнимал Джинни, но уже поднял голову и смотрел на Келси, и глаза у него были прежние – чудесные лесные глаза, но в то же время до боли другие. Такие другие, что почти невыносимо было смотреть в них.

Шрам, рассекавший правую бровь, придавал лицу задумчивое выражение. От задорной симметрии не осталось и следа. В уголках глаз появились новые морщинки – свидетельство того, что за последние недели он свел близкое знакомство с болью.

Келси сделала попытку улыбнуться.

– Я так рада за тебя, – тихо проговорила она, настолько тихо, что ее можно было и не расслышать в другом конце комнаты.

Но он все равно не слушал. Он перевел взгляд с ее глаз на рот, щеки, нос, разглядывая ее лицо от лба до подбородка, как будто ища что-то знакомое. Она вспомнила едва приметную паутинку шрамиков там, где затянулись порезы на ее лице, и подумала: он тоже приметил во мне кое-какие перемены.

Или… Она вспыхнула от жарко разгоревшейся в груди надежды. Возможно, он просто пытается по линиям ее лица найти дорогу назад – туда, где можно отыскать утраченные воспоминания.

Она старалась не шевелиться, чтобы ему было легче вспоминать.

Взгляд Брэндона скользнул вниз, медленно охватывая все ее тело. И там, где он задерживался, появлялось ощущение легкости, почти невесомости, но она заставляла себя не двигаться и дать ему возможность хорошенько рассмотреть ее. Да! – мысленно кричала она. Да! Ты гладил меня здесь… и здесь…

Но так долго и пристально, так интимно рассматривать ее на людях становилось уже неприлично. Почти незаметным движением Брэндон поднял голову и перевел глаза на ее лицо.

– Поехали домой, озорница, – проговорил он, взъерошив волосы сестренке. – Ты готова, Келси?

Обида и горечь обманутой надежды охватили Келси. Даже после того, как он так долго и так внимательно вглядывался в нее, в глазах у него не промелькнуло ни единого проблеска, он ничего не вспомнил.

Вдруг она подумала, что не в силах больше все это выносить. Ей хотелось закричать, зарыдать, ударить его, сделать что-нибудь такое, что могло бы шокировать, пробудить его. Ей хотелось взять руки Брэндона и прижать к своему лицу, чтобы он мог вспомнить его. Хотелось выплакаться, рассказать ему все, до мельчайших подробностей, пока одна из этих подробностей не сработает, как спусковой крючок, и не высвободит скованную память.

Но она не сделала ничего. Не могла. Она просто положила журнал на место и взяла со столика свою сумку.

– Готова, – улыбнувшись, сказала она, но улыбка получилась натянутой, а голос прозвучал неестественно весело.

Джинни обернулась к ней, не отпуская Брэндона.

– Ой, Келси, – радость в ней била ключом, – как же все чудесно! – Она не понимала, что для Келси это не совсем так.

Прошло несколько часов. Брэндон сидел, откинувшись в кресле, у рабочего стола Дугласа. Ну вот, кажется, сделал все, глубоко вздохнув, сказал он себе. Позвонил всем, кому давно уже собирался: друзьям, коллегам, клиентам.

Он пробежал глазами список имен, чтобы проверить, не пропустил ли кого, а скорее, просто от удовольствия снова видеть написанное собственной рукой. Слепота лишала его сотни удовольствий, но больше всего он скучал по книгам. Особенно вечерами, когда, окончательно вымотанный упражнениями со снарядами, он долго не мог уснуть и в голове плясали сотни черных хохочущих чертиков.

Что бы почитать сегодня? Он мысленно перебирал названия книг, заранее предвкушая, с какой радостью погрузится в чтение.

Рассеянно оглядел стол, и взгляд его задержался на огромной кипе папок, лежавших на самом углу. И тут бег его мыслей неожиданно остановился, как будто кто-то натянул поводья. Кого я дурачу? На самом верху лежат три папки с именем Келси Уиттейкер. Едва ли какой-нибудь роман может посоперничать с историей, заключенной между пока молчащими желто-коричневыми корочками.

Он неловко заерзал в кресле. Почему я не доверяю ей? Когда я в первый раз увидел ее сегодня, там, в приемной доктора Джеймса, она была такой красивой, что глазам больно было смотреть. Она стояла, прижимая к груди журнал, волосы рассыпались по плечам, и была еще восхитительней, чем я ее помнил.

И еще невиннее.

Память как-то преувеличивала ее чувственность, делала ее больше похожей на сирену и меньше на ангела. Нельзя было сказать, что она не сексуальна. При виде ее у него сразу же взыграла кровь. Но она совсем не походила на рекламируемых модными журналами красоток в облегающих джинсах и с надутыми красно-карминными губками. Ее обаяние не кричало о себе и не выражалось с помощью макияжа и наряда, а источалось самим ее существом, чем-то таким, что было необычайно созвучно его существу.

Глаза Келси были наполнены слезами, отчего казались еще голубее и еще светлее. Он чуть не бросился к ней, чтобы прижать к себе, как прижал к себе Джинни, чтобы ее слезы капали на его рубашку, а он гладил бы ее по шелковистым волосам.

А может быть, совсем и не как Джинни. Он не мог побороть желания рассмотреть ее всю, с головы до ног, и в душе у него поднялась буря: ему приходилось примирять зов нежности с неожиданно яростным порывом страсти.

Но когда он посмотрел в эти голубые глаза еще раз, что-то было уже не так. Она казалась… Он пытался точно определить. Рассерженной? Нет. Скорее, разочарованной. Выражение ее лица привело его в недоумение. Он ждал, что она обрадуется, увидев его зрячим, и, в общем-то, в первый момент у нее было такое же, как у Джинни, заплаканное, радостное лицо. А потом откуда-то появилось разочарование.

Или я неправильно прочитал выражение ее лица? Может, она заметила в моем взгляде голод и обиделась на это? Брэндон провел рукой по волосам и почувствовал знакомое ощущение беспомощности и бессилия, которое, как он думал, вместе с бинтами оставил в больнице. Черт побери, я абсолютно не понимаю ее! Иногда все проходит замечательно, как вчера вечером в саду. Но иногда… иногда в ее поведении проскальзывает какая-то чужая нота, точно фальшивит ослабшая гитарная струна.

Вот почему надо прочитать эти папки. Сегодня вечером я их раскрою и попытаюсь сложить головоломку.

Ему помешал робкий стук в дверь. Подхватив папки с именем Келси, Брэндон быстро прохромал в спальню, бросил их на столик рядом с креслом и уже только после этого ответил на стук.

Это был Тим Уиттейкер, боявшийся попасться на глаза Келси. Когда Брэндон его приглашал, они договорились не ставить Келси в известность – во всяком случае, пока.

Глядя на него, Брэндон понял, что прошлой ночью сделал множество неверных предположений. До этого ему не приходилось встречаться с отцом Келси, и потому он представлял себе негодяя с прилизанными волосами, в кричащей клетчатой паре, с хитрым остреньким носом и черными глазами-бусинками.

Но как же он ошибался! До того как отец Келси стал предаваться излишествам, которые оставили на нем свои отметины: нездоровый цвет лица и отвислые щеки, – он наверняка был исключительно привлекательным человеком. Одевался он щегольски, и пышные седые кудри делали его похожим на патриция.

Особенно поразили Брэндона голубые глаза Тима Уиттейкера. Они были заплывшими, белки покраснели, но в них светились ум и частица обаяния, свойственного Келси, хотя и без ее открытости и непосредственности.

Какая жалость! – подумал Брэндон. Пропал человек, а ведь Тим Уиттейкер был создан для большего. Келси рассказывала, что ее мать умерла, когда она была еще маленькой. А удерживать Тима от его пагубных увлечений было бы непосильной задачей и для любящей жены, не то что для десятилетней девчурки.

Возможно, эта задача не по зубам и мне, подумал Брэндон, но нужно попробовать. Он жестом предложил Тиму сесть в кресло, а сам сел за стол.

Некоторое время они молчали, изучая друг друга. Брэндон обратил внимание, что Тим уже не такой словоохотливый, каким был накануне. По-видимому, он осознал, что лучше прийти на эту встречу трезвым как стеклышко.

Первым заговорил Тим, негромко, осторожно выбирая слова:

– Вы сказали, что хотели поговорить относительно денег.

– Правильно.

Брэндон никак не мог придумать, как подойти к вопросу, и в конце концов решил брать быка за рога. Тиму нужны не церемонии, а хорошая выволочка.

– Я предлагаю сделку.

Тим, насторожившись, покосился на него.

– Какого рода?

– Думаю, выгодную. – Брэндон сунул руку в ящик стола и вытащил листок бумаги с несколькими именами. – Я уплачу за вас пять тысяч долларов, – проговорил он с равнодушным видом, – после того как вы встретитесь с одним из этих докторов.

Он подтолкнул бумажку через стол. Тим взял ее не сразу, сначала долго смотрел на нее, потом прочитал и нахмурился, между густыми белыми бровями пролегла глубокая складка.

– С психиатром? – Он волком посмотрел на Брэндона.

– Да, – все еще безучастным тоном, но твердо произнес Брэндон. – До тех пор пока вы не побываете у одного из этих докторов, я не заплачу ни цента.

– Черт бы вас побрал! – Побагровев, отец Келси смял бумажку в кулаке. – Я не душевнобольной.

– А я этого и не утверждаю. Но ваше увлечение азартными играми и спиртным – болезнь, и вам нужна врачебная помощь. Вы и сами прекрасно это понимаете.

– Ну вот еще!

Брэндон не удивился. Психиатры предупредили, что он встретит сопротивление.

– Если вы хотите, чтобы я вам помог, вам придется пойти. – Он пожал плечами и постучал ручкой по столу. – Ведь это так просто.

– Ну а если я не хочу?! – вызывающим тоном начал Тим. – Келси сказала, что она…

При упоминании имени Келси вся старательно выдерживавшаяся Брэндоном видимость равнодушия испарилась, и он наклонился вперед, с силой сжав ручку.

– Послушайте, Уиттейкер, – прервал он, подавив в себе желание схватить старика и встряхнуть его хорошенько. – Как можно быть таким эгоистом? Мне казалось, что вы любите Келси.

Тим попробовал запротестовать, но Брэндон жестом остановил его. Слова, как говорится, ничего не стоят. Нужны доказательства.

– А если любите, – продолжил Брэндон, – то не заставите ее пойти на это. Я уверен, она так или иначе найдет деньги, но какой ценой? Вы что, хотите, чтобы она заложила свои украшения? Хотите, чтобы она по уши влезла в долги, да еще под невероятные проценты, взяв деньги у какого-нибудь бессовестного ростовщика?

Брэндон чувствовал, как с каждой секундой в нем нарастает злость. Он читал Тиму нотацию, и его собственная лекция помогала ему увидеть жизнь Келси во всей ее уродливой правде. Заложить украшения? Да это, наверное, уже давно сделано. Он никогда не видел на ней никаких драгоценностей, если не считать подаренного Дугласом обручального кольца. За свои двадцать шесть лет она наверняка побывала в ломбардах столько раз, сколько любая другая женщина за всю свою жизнь. Год за годом она билась, чтобы не дать своему папаше пойти ко дну.

– Но побойтесь Бога, – закончил свою речь Брэндон, уже почти не скрывая отвращения. – Это же не ее долги. Это ваши долги. И приносить жертвы должны вы, а не ваша дочь.

Отец Келси уперся в Брэндона долгим взглядом и молчал. Потом перевел взгляд на свои руки, сложенные на коленях. Разжав кулаки, он принялся разглаживать смятую бумажку, положив ее на бедро. Когда он снова посмотрел на Брэндона, у него блестели глаза.

– Моя маленькая девочка, – хриплым голосом проговорил он. – Вы знаете ее женщиной, Брэндон, а я помню еще, как она была моей маленькой дочкой.

Искренняя боль в голосе старого человека тронула Брэндона, и весь его гнев и раздражение перегорели, как детский фейерверк. Тим не прикидывался, не изображал сентиментальности, от которой Брэндону накануне хотелось заскрипеть зубами. Нет, ему было больно, по-настоящему больно.

– Означает ли это, что вы пойдете? – спросил Брэндон.

Но старик, казалось, совсем ушел в свои мысли.

– Знаете, – сказал он с задумчивым видом, – ваш брат никогда не требовал, чтобы я пошел к докторам…

И это тоже не удивило Брэндона. Но, странное дело, именно то, что он не удивился, испугало его. Зная теперь достаточно о методах Дугласа, Брэндон понимал, что брату, вероятнее всего, было решительно наплевать, что будет с отцом Келси. Болезнь позволяла держать Тима в зависимости, превращая его в раболепного лакея. А главное, выступая в роли великодушного спасителя, Дуглас получал возможность требовать от Келси послушания и бесконечной благодарности.

От этих мыслей к горлу подступила тошнота.

– Я не мой брат, – несколько громче, чем это требовалось, проговорил Брэндон.

– Все считают, что, если я только соберусь с духом, мне ничего не будет стоить встать на ноги без посторонней помощи.

Тим повернулся лицом к Брэндону, и в его растревоженных глазах Брэндон прочитал такую трезвую тоску, что был потрясен. Да, эти годы были далеко не сладкими для отца Келси.

– Но у меня никогда не получалось. Как бы мне ни было худо. На этот раз, когда Келси… когда Дуглас… – он громко вздохнул и нервно потер лицо, – на этот раз я подумал, что все, дальше некуда, и подумал, что, может быть, смогу собраться с духом, но…

Брэндон откашлялся. Если поддаться жалости, то ничего хорошего не получится, нужно постоянно напоминать себе об этом.

– Вам нужна помощь, Тим. Самому вам не справиться.

– Знаю. – Отец Келси проговорил это слово, закрыв рот ладонями, и оно прозвучало, как разбившееся стекло. – Знаю.

– Итак, вы пойдете?

Старик отнял руки от лица.

– Да, – промолвил он, медленно наклонив голову в знак согласия. – Ради нее пойду.

После ухода Тима Брэндон не находил себе места. Так много нужно было сделать, столько накопилось неотложных дел, а он никак не мог сосредоточиться. Из своего окна в башне он смотрел, как маленький автомобильчик Тима лавирует на крутых поворотах дороги, и с облегчением вздохнул, когда тот наконец скрылся из виду, к счастью не столкнувшись с Келси, которая вот-вот должна была вернуться после встречи с Фарнхэмом. Они провели вторую половину дня в городе, осматривая подобранные ею места для строительства его нового административного здания.

Пора бы ей уже вернуться, в самом деле! Брэндон посмотрел на часы и поблагодарил Бога за то, что может сделать хотя бы это.

Почти восемь. Скоро стемнеет.

Будем надеяться, что она поспешит. Похоже, собирается гроза.

Со времени несчастного случая он беспокоился обо всех, кто ездил в такую погоду. Особенно о Келси.

Так он стоял у окна и ждал, не сводя глаз с дороги. Набежавший ветер покачал головками львиного зева, потом невидимой рукой провел по высокой летней траве. Верхушки деревьев засуетились, зашептались, как нервозные старые девы, а небо было как будто из ртути – плотное, мокрое, серебристое.

Он знал, о чем это говорит. Скоро разразится настоящая буря. Очень скоро. Он сжал зубы и попытался представить себе, что делается там, дальше, на Клифф-роуд.

Но это же смешно! Может быть, она решила переждать грозу в Сан-Франциско. И она вовсе не обязана звонить и предупреждать меня. Я же не опекун ей.

Брэндон плюхнулся в кресло у рабочего стола и от нечего делать открыл ящик. Ничего, кроме писчей бумаги и почтовых марок. Неужели Дуглас совсем не работал здесь? Брэндон задвинул ящик и открыл следующий.

Я не опекун для Келси и уж тем более для ее отца. Тогда почему я готов выкинуть пять тысяч долларов на оплату его проигрышей? Почему стараюсь заставить его пойти к врачам? Келси просто выйдет из себя, узнав, что я вмешался. Накануне вечером она недвусмысленно дала понять, что это не мое дело…

Но я тоже несу ответственность, ведь Дуглас несправедливо обошелся с Тимом Уиттейкером, беззащитность Тима была ему очень на руку. Если бы удалось заставить Тима начать лечение, у меня было бы легче на душе. Я свел бы на нет последствия «помощи» моего брата и дал бы возможность каждому с чистой совестью идти своей дорогой.

Но разве мне хочется, чтобы мы разошлись разными путями? Я хочу помочь Тиму Уиттейкеру потому, что хочу помочь Келси. А Келси я хочу помочь потому, что…

Досадуя на себя за такие выводы, он потянул еще один ящик, и в тот же миг все его мысли как будто запнулись и встали. На пакетиках с резиновыми колечками и коробках со скрепками, резко бросаясь в глаза, лежал маленький черный бархатный футляр. Брэндон медленно протянул руку, вынул футляр из ящика и уставился на него, словно это была бомба, готовая взорваться при малейшей вибрации.

Он не стал его открывать. В этом не было нужды, он и без того знал, что внутри. Это большое и вульгарное кольцо, оно навевает столько воспоминаний, что в голове начинается путаница и столпотворение мыслей.

Оно было ей не по размеру, а может, она похудела. Когда она опускала руку, оно соскальзывало к суставу. И перевертывалось к мизинцу, когда она печатала. Наверное, оно доставляло массу неудобств, потому что Келси часто снимала его. Дугласа это очень раздражало. Как только он входил в комнату, его глаза немедленно устремлялись на ее левую руку, а вопрос, который он неизменно при этом задавал: «Келси, где твое кольцо?» – был настолько требовательным, что она виновато вспыхивала и быстро надевала его.

При этом она старалась не смотреть на Брэндона, как будто ее вынудили сделать что-то грязное и ей не хотелось, чтобы кто-нибудь это видел. А ему и не хотелось смотреть. Всякий раз, как брильянт скользил по ее пальцу, сердце подпрыгивало у него в груди и начинало бешено биться.

Надо ли удивляться, что Дуглас догадался, как я отношусь к ней. Наверное, я был скрытен, как поезд, сошедший с рельсов. Но я ничего не мог поделать с собой – я ненавидел это кольцо.

Брэндон встал. Утром я немедленно избавлюсь от этого кольца – возвращу, продам, подарю на худой конец. А сейчас надо поскорее убрать его с глаз долой.

У Дугласа был тайник под полом, страшно секретный сейф, какие он любил. Шифр замка он доверил только родному брату. Вот самое подходящее место для захоронения образчика дурного вкуса и параноидного чувства собственничества, решил Брэндон.

Но когда, согнувшись в три погибели над половицей, скрывавшей тайничок, он набрал шифр и открыл замок, оказалось, что Дуглас уже схоронил там что-то. Неужели этот листок бумаги он считал такой ценностью?

Изумленный Брэндон долго простоял на коленях, пока наконец коленка не разболелась так, что не было сил терпеть. В сотый раз он читал и перечитывал бумагу, думая о том, что это самая большая и самая важная загадка из всех.

Если бы только сообразить, какую роль она во всем этом играет!

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

В этом есть какая-то закономерность, отрешенно думала Келси. Именно сегодня должна быть гроза. Ведь была же она в тот день, когда началась вся эта сумятица, значит, будет и теперь, когда все близится к концу.

Каких-то несколько минут назад редкие тяжелые капли падали на ее волосы и плечи, пока она бежала к дому, усталая и замерзшая после марафона с мистером Фарнхэмом.

И едва она успела войти в свою комнату, капли зачастили, словно в танце, поставленном сумасшедшим балетмейстером, пока не слились в плотную подвижную завесу.

Часто вспыхивала молния, и в ее отсветах похожие на призраки деревья плясали в том же сумасшедшем ритме, сменяя на стекле бледные отпечатки грустного и усталого лица.

Никто бы не догадался, что обладательница этого лица только что получила для своей компании заказ на миллион долларов. Или что мужчина, которого она любит, только сегодня пережил чудо прозрения. Скорее можно было догадаться о том, что у нее разрывается сердце.

Внезапно порыв ветра швырнул полог дождя в окно. Руки Келси покрылись гусиной кожей, и она стала их растирать. Все было кончено. Час назад она завершила работу, входившую в круг ее профессиональных обязанностей, – закончила договор с мистером Фарнхэмом. Прочитав ее предложения и увидев выбранный ею участок, мистер Фарнхэм поразительно быстро принял решение и подписал бумаги, по которым «ОДК» получила очень выгодный заказ. Однако радости не было.

Если у Брэндона нет намерения уволить меня, а, судя по всему, такого нет, он захочет, чтобы я поскорее перебралась в город и занялась координированием работ. Значит, у меня больше нет повода оставаться здесь. Брэндон выздоровел, и я ему больше не нужна. Он может сам вести машину, куда только ему заблагорассудится, и гулять по любому причалу в Сан-Франциско. И даже по три раза в день кушать с ложечки китайский бульон с яйцом.

Я сделала все, что в моих силах, чтобы доказать верность семье Траерн и самому Брэндону. На работе благополучно провела самую крупную в истории компании сделку. Дома была мастером на все руки: и горничной, и шофером, и секретарем – в зависимости от того, в чем была потребность. И все это трудное время была рядом с Джинни, успокаивая и утешая, вытирая ей горючие слезы.

А накануне вечером поняла, что Брэндон слеп не только в прямом, но и в переносном смысле. У него сложилось искаженное представление обо мне, он видит лишь злодейку сирену, поработившую, обесчестившую и в конце концов погубившую его брата. И все мои поступки он объясняет, исходя из этого предубеждения. К тому же вчера вечером отец наговорил такого…

Вот вам и доказательство, которое он искал, разве не так? Даже если мои поцелуи и сердечное отношение заставляли его усомниться в правильности этих выводов, то жалкие излияния отца уже не оставили сомнений. Чего там гадать: мы с отцом – одна шайка, все это время доившая Дугласа…

На глаза набежали горячие слезы. Вечно, вечно этот отец! Я люблю его, болею за него, но сколько можно жертвовать собой ради него?

– Келси!

За дверью раздался голос Франциски, и Келси ответила, не поворачивая головы:

– Да, я здесь.

– Хорошо, что я на всякий случай проверила, – не без удивления проговорила Франциска. – Я не знала, вернулись вы домой или нет. Вам звонят. Это папа.

Только не теперь, ну пожалуйста!.. Келси прижала руки к вискам, чтобы унять бившуюся в них кровь. Ох, папа, устало вздохнула она. Ну, что еще у тебя случилось?

Доносы мистера Фуллера не давали покоя Брэндону.

Сначала он хотел подождать, когда все улягутся спать, и пытался отвлечься. Долго стоял под душем, потом, накинув мохнатый халат, потому что ночь становилась прохладной, разжег огонь в камине. После этого он налил себе виски, к которому не притрагивался со времени аварии. Даже включил телевизор, подумав, что радость снова быть зрячим сделает бесконечную вереницу полицейских с завидными фигурами и пронырливых адвокатов немного интереснее.

Ничего не помогало. Через несколько минут он выключил телевизор и устроился в кресле перед камином с папкой и бокалом виски. Больше ждать было невмоготу.

Первую папку он открыл со смешанным чувством любопытства и страха, но, к своему удивлению, не нашел ничего, кроме фотографий. Значит, письменные доклады в других папках. Он медленно взял в руки лежавшее сверху фото – и тут же похолодел.

Кто, черт побери, сделал этот снимок? Брэндон недоверчиво рассматривал его. Снимали откуда-то сбоку, и была видна Келси, стоявшая на коленях на разостланном на траве одеяле и расстегивавшая блузку. Он собственной персоной стоял перед ней и развязывал узел, стягивавший полы ее блузки на талии. Поза его казалась агрессивной. Лица сблизились до нескольких дюймов. Ракурс снимка был такой, что не было видно ни Джинни, ни нескольких дюжин сотрудников компании, которые буквально кишели рядом. Снимавший изловчился даже поймать момент, когда купальный костюм Келси оказался в тени, и можно было подумать, что под снимаемой блузкой нет ровным счетом ничего…

Рука у него сжалась, смяв уголок омерзительной фотографии. Беззаботная сценка выглядела здесь похотливой.

Брэндон нетерпеливо перевернул страницу и взглянул – на следующий «документ», где были видны они с Келси возле перевернутой лодки. Плещущие волны скрывали купальные костюмы, и создавалось впечатление, будто они купаются голыми. Его рука лежала на ее шее под волосами, а лицо было взволнованным и жадным.

Дойдя до последнего фото, Брэндон по розовым, белым и желтым пятнам сразу догадался, что это может быть. Дрожащей рукой он вытянул карточку из пластикового кармашка и ошалело уставился на нее.

Парочка лежала на клумбе, и хотя оба были полностью одеты, но, несомненно, занимались любовью. Мужчина в напряженной позе оседлал женщину, а женщина трогала его лицо пальцами, которые, как вспомнилось Брэндону, в тот миг дрожали…

– Брэндон! Брэндон, ты не спишь?

Услышав ее голос, он поднял голову, и сердце бешено застучало. За дверью спальни стояла Келси, и он сразу почувствовал душистый, сладостный запах сирени.

– Минуточку! – крикнул он и положил папки на пол надписью вниз. Затем, так быстро, как позволяла больная нога, бросился к двери, боясь, что этот голос ему лишь послышался, как чудесное эхо, сохраненное памятью и ожившее от воспоминаний.

Забыв о раздиравшей коленку боли, он распахнул дверь. Там стояла она и была такая красивая, что у него кругом пошла голова. По-видимому, она только что вернулась после встречи с Фарнхэмом, так как на ней был костюм – длинный жакет и короткая юбка в складочку.

– Привет, – выдавил он из себя, стараясь не таращить на нее счастливые глаза. Хорошо, что она в строгой одежде и вся ее чувственность спрятана и не будет мучить меня, подумал он, не понимая, что это так же бесполезно, как прятать в бутылку солнечный луч.

– Привет, – ответила Келси прерывающимся голосом. – Можно войти?

Она подняла руку и нервным движением поправила выбившийся локон, как будто у нее не было уверенности, что он позволит.

– Конечно, – сказал он и отступил назад, пропуская ее в комнату. – Пожалуйста, присаживайся, – жестом показал он ей на кресло. – Я сейчас оденусь.

– Прошу тебя, не нужно, не беспокойся. Уже поздно, ты, наверное, отдыхаешь, – быстро возразила она.

– Нет, – промолвил он, с угрызением совести подумав про папки, – я бы так не сказал.

Его порадовало, что она не обращает внимания на халат. Ему очень не хотелось оставлять ее одну с этими снимками.

Что-то другое мешало ей, вызывало неловкость. Она медленно подошла к камину и стала смотреть на огонь, сложив руки на груди, рассеянно потирая пальцы, и казалось, что мысленно она сейчас где-то далеко. Отсветы пляшущих в камине языков пламени падали на ее лицо и создавали иллюзию подвижности.

– В чем дело, Келси? – Он подошел поближе. – Что-нибудь случилось? Фарнхэм передумал?

– Нет, – покачала она головой, не оборачиваясь к нему, и блики огня пробежали по ее волосам. – Он все подписал.

– Прекрасно!

Брэндон еще не настолько вник в дела компании, чтобы по достоинству оценить эту сделку, но знал, сколько сил потратила Келси, и радовался за нее.

– Тогда почему ты так расстроена?

Она глубоко вздохнула, словно должна была обрести устойчивость, прежде чем ответить.

– Отец, – тихо произнесла она. – Мне только что звонил отец.

Брэндон увидел, как у Келси вспыхнули щеки. Черт бы его побрал! Он же обещал не говорить Келси ничего, пока не начнется лечение. И вот теперь одним телефонным звонком все испортил.

Брэндон придвинулся к ней и крепко взял за плечи.

– Твоему отцу необходима помощь, Келси. – Он сжал пальцы. – Другим способом я не мог заставить его согласиться. Пожалуйста, не сердись.

Она повернула к нему лицо, на котором играли красноватые блики огня. Глаза ее искрились.

– Я не сержусь, Брэндон. Я… – она запнулась, вглядываясь в его лицо, словно могла найти нужное слово в его чертах, – я тебе благодарна. Так благодарна, что не знаю, как выразить свою благодарность. Ведь он по-настоящему решил лечиться. Он уже записался к доктору. – У нее задрожал голос. – Конечно, о том, чтобы ты заплатил за него, не может быть и речи. Имей в виду, я этого не допущу. Главное, что ты смог уговорить его пойти к врачу, ведь он всегда наотрез отказывался от этого… – В глазах у нее заблестели слезы. – Если бы ты только знал, что это значит для меня! Я так долго боролась в одиночку…

Ему безумно захотелось защитить ее. Он прижал ее к себе, и ее лицо оказалось совсем рядом с его лицом, а завязанный узлом пояс халата врезался ей в живот.

– Ты больше не будешь бороться в одиночку, дорогая. Ты больше не одна.

У нее такие большие, доверчивые глаза, такие теплые щеки, а губы так близко! Он почувствовал на шее ее нежное дыхание. Это лицо манит к себе и столько обещает…

Брэндон нагнулся, ища губами ее губы.

Она как воск в моих руках: прикасаясь ко мне, тает и проникает в меня. Она принадлежит мне, и я не откажусь, не могу отказаться от этой награды.

Но пока их губы сближались, Келси успела проговорить дрожащим голосом:

– Спасибо! – И еще раз, как молитву, повторила: – О, как я тебе благодарна!

Эти слова будто ножом пронзили его грудь, и он отпрянул назад, в ужасе глядя на ее мягкие губы, раскрывшиеся ему навстречу. Что я делаю? Неужели это жаркое, неуемное желание совсем свело меня с ума?

Чем же, безжалостно спрашивал он себя, это отличается от того, что делал Дуглас? Точно так же, как брат, я нашел слабые места Келси. А теперь хочу воспользоваться ее благодарностью. Сначала поцелуи, потом прикосновения, а потом… Нет! Я не позволю себе уподобиться Дугласу.

Он заставил себя выпустить ее, и руки его упали вдоль тела.

– Ну что ты, не стоит благодарности, – с трудом проговорил он, слова застревали в горле. – Мне это доставило удовольствие.

– Брэндон…

Келси не поняла, почему он вдруг убрал руки с ее плеч, и притронулась теплой ладонью к его груди, не прикрытой халатом.

Брэндона обожгло, точно огнем. Он отпрянул, совсем забыв про больную ногу, которая тут же напомнила о себе нестерпимой болью. Брэндон пошатнулся. Тихо вскрикнув, Келси подхватила его под руку и не дала упасть.

– Брэндон! – выдохнула она, побледнев. – Тебе больно!

Он схватился за спинку кресла, чтобы удержать равновесие, но боль оказалась сильнее. Без помощи Келси он не мог стоять.

– Все в порядке, – произнес он, стиснув зубы. На лбу у него выступили бисеринки пота.

Но обмануть Келси было не так-то просто.

– Я помогу тебе дойти до кровати, – решительным тоном проговорила она. – Сможешь идти, опираясь на меня?

Не дожидаясь ответа, она подставила ему плечо и сделала шаг. От неожиданного движения он покачнулся и вынужден был подчиниться. Боль понемногу уходила, и он кое-как добрался до кровати. Не обращая внимания на его протесты, она усадила его на постель, нажала на плечи и заставила лечь на спину. Затем поправила подушку, опустилась на колени возле кровати и подняла его больную ногу на постель.

Да, конечно, так стало намного лучше. Боль волнами отступала, и он с облегчением вздохнул.

– Извини, я думал, что нога у меня покрепче.

– Ты должен щадить ее, – ласково сказала Келси, и неожиданно он почувствовал, как она легонько провела пальцами по его колену. Там, где она притрагивалась, становилось прохладней, острая боль притуплялась, и он невольно еще раз вздохнул. Ее пальцы моментально остановились. – Тебе больно так?

Брэндон помотал головой и положил руку на лоб, вытирая пот обшлагом махрового халата. Другой ладонью он прикрыл глаза, чтобы не показать, как ему приятны ее прикосновения.

– Нет, – промолвил он. – Это очень успокаивает.

Келси снова начала мягко поглаживать его ногу, обводила пальцами вокруг коленной чашечки и соскальзывала в чувствительное углубление под ней. А потом – вверх, туда, где начинаются длинные мышцы бедра. И это тоже приносило облегчение. При ходьбе он старался не нагружать больное колено и переносил тяжесть на другие мышцы, и потому нога болела вся – от паха до пальцев. Из гордости он слишком рано отказался от костыля.

Он услышал, как Келси пошевелилась, устраиваясь поудобнее возле кровати, а потом положила на его ногу обе руки. Она начала массаж со ступни, проводя ладонями с каждой стороны икры, и, почти не нажимая, поглаживала ее большими пальцами снизу вверх, снимая напряжение мышц.

Вверх – вниз, успокаивая и лаская, вытягивая наружу боль, наполняя его блаженством. Ощущение было непередаваемое, и Брэндон чувствовал, как его куда-то уносит и он парит в невесомости.

Он не мог бы сказать точно, когда ее прикосновения стали другими. Сначала это было почти незаметно, просто ее пальцы при каждом движении продвигались чуть-чуть выше. Но вскоре он понял, что ее руки больше не расслабляют его перетрудившиеся мышцы, возвращая им утраченную гибкость и уверенность. Нет, теперь они при каждом прикосновении напрягались, и напряжение это передавалось ему. Тело отреагировало еще до того, как он понял это умом: своими проворными пальцами она пробудила в нем желание.

Нечего было и думать скрыть это. Даже толстый махровый халат не смог замаскировать этот очевидный признак. Он так долго мечтал об этой женщине, так долго сдерживал себя запретами, и теперь тело отказывалось ему повиноваться.

Но она все равно не останавливалась, как будто нарочно возбуждая его. Брэндон услышал собственный стон – это ее пальцы, поднимаясь все выше, добрались до верхней части бедра, а затем легко скользнули между ног и смело коснулись горящего факела.

– Келси, – глухо пробормотал он. – Келси, что ты делаешь?

Она тут же убрала пальцы, и он услышал, как зашелестела ее юбка, когда она поднялась. Брэндон все еще прикрывал глаза рукой, но все-таки почувствовал, что в комнате стало темнее. Это Келси щелкнула выключателем, и погас светильник под потолком. Сразу стало уютнее и просторнее, комнату освещал лишь мерцающий в камине огонь.

Он слышал, как она снова подошла к кровати, и ощутил запах сирени и шуршание одежды. Так захотелось увидеть, что она делает! Брэндон убрал руку с глаз и посмотрел на нее.

Жакета на ней уже не было, она стояла, расстегивая воротничок блузки. В комнате слышалось только его дыхание, поверхностное и частое, как будто он боролся с невидимым противником. Возможно, со своей собственной совестью.

Но вот Келси сбросила блузку, юбка тоже опустилась на пол, и пляшущие языки огня окрасили ее белую кожу в розоватые тона.

– Келси, – еще раз начал Брэндон, но получился только шепот. – Что ты делаешь?

Ему показалось, что она улыбнулась. Впрочем, это могла быть игра теней.

– Готовлюсь любить тебя. Осторожно, чтобы не задеть его больную коленку, она опустилась между его лодыжек, коснулась окаменевших в предвкушении чуда бедер. На этот раз ее руки задержались в паху. – Можно?

Она его явно поддразнивала, ведь ее пальцы были в каком-то дюйме от однозначного ответа, но отказывались получить этот ответ, пока он не выразит его словами.

Брэндон попытался сдержаться.

– Зачем?

Это слово далось ему с величайшим трудом. Страсть, как дикий зверь, лишила его дыхания.

– Затем, что я этого хочу, – отбросив лукавый тон, проговорила Келси. Она дрожала, и он видел, как ее соски проступали сквозь кружево бюстгальтера.

– Чтобы выразить мне благодарность?

Он внимательно наблюдал за ее лицом, боясь увидеть, что какой-нибудь маленький мускул дрогнет и выдаст ложь и он окажется прав. И что тогда? Хватит ли у него сил оттолкнуть ее?

– Поэтому?

– Нет! – Она почти рассердилась и сомкнула руки, взяв его в плен. – Нет! – с жаром повторила она, и Брэндон, теряя голову, застонал. – Разве это похоже на благодарность?

Она гладила его длинными ритмичными движениями, словно хотела вытянуть его душу из тела. Когда же она приблизила лицо к своим рукам, сердце у него бешено заколотилось и ноги сами собой раздвинулись.

– А это? – спросила она, жарко дыша на него.

Он отчаянно замотал головой, хотя знал, что, если она послушается, он умрет от разочарования.

Больше не было никаких слов, только мука невероятной радости, когда она познавала его, вкушала его, владела им. Все в нем устремилось навстречу ее теплым любящим губам и чутким пальцам. Вся его кровь ринулась туда, где она стояла на коленях, и он почувствовал, что скоро станет пустой оболочкой, а жизнь будет только там, где ее вдохнула в него Келси.

Он почти поддался этому соблазну. Почти позволил неудержимо мчащемуся потоку увлечь его за собой в водоворот, но, сам не зная как, сумел остановить себя.

Запустив пальцы в ее волосы, Брэндон поднял ее голову.

– Это не все, этого мало, – проговорил он, хотя стоило посмотреть на ее лучащиеся глаза и влажные припухшие губы, чтобы понять: это совсем не мало – то, что с ней происходит. Вся ее кровь тоже в бешеном беге устремилась к тому трепещущему центру, который с нетерпением ждет его. При этой мысли он набрал полные легкие воздуха, чтобы остановиться на краю. – Я хочу большего, – прошептал он.

Келси смотрела на него и была такой прекрасной и немножко растерянной, словно не могла понять, что он ей говорит.

Брэндон торопливо развязал свой уже распустившийся пояс и стряхнул с плеч халат. Потом, приподнявшись на одной руке, потянулся расстегнуть застежку ее бюстгальтера.

– Сними это, – негромко попросил он. Келси спустила с плеч бретельки, и Брэндон бросил бюстгальтер на пол, потом медленно провел пальцем под резинкой ее шелковых трусиков. – И это тоже.

Ей пришлось отклониться назад, и он смотрел, как блики огня играют на ее высокой округлой груди. Соски окрасились в алый цвет и, казалось, пылали, а между ног залегла манившая его тень.

– Мне нужно большего. Нам обоим это нужно, – сказал он, потянув ее на себя.

Даже в сумраке комнаты он увидел радость на ее лице и мучительно пожалел, что не в состоянии сделать для нее все, чего она пожелает.

Если бы только она знала, как она красива, освещенная огнем камина, как ласкают ее отблески, касаясь каждого изгиба тела, каждой впадинки длинными языками.

– Поставь ноги по бокам, – прошептал он, и она послушалась его, хотя и закрыла глаза, будто боясь встретить его взгляд.

Когда она встала на колени, возвышаясь над ним, Брэндон легонько прижал ее к себе, не торопя и давая привыкнуть, медленно, ласково и настойчиво прося открыться.

Келси тихо застонала и откинула голову, все ее тело расцвело и доверилось ему. Когда он мягко и нежно опустил ее на себя, у него захватило дух при виде того, как два их отдельных тела сливаются в единое, совершенное целое.

Он пошевелил бедрами, еще шире раздвигая ей ноги и прижимая к себе, пока не проник в самую глубину. Она тихо вздохнула, и по щеке ее покатилась слеза.

Медленным движением Брэндон вытер эту слезу.

– Тебе больно? Хочешь, чтобы я остановился?

Она покачала головой, но из глаз ее выкатилась еще одна крупная слеза.

– Нет, – сказала она, и он не узнал ее голоса. – Нет, пожалуйста.

– Тогда откинься назад, – прошептал он, поднимая руки к ее груди. Большими пальцами он обвел соски и снова зашептал: – А теперь обопрись на руки сзади.

Она снова послушно выполнила то, что он просил, откинувшись назад и полностью открывшись ему. Он смотрел на нее, не веря, что она и в самом деле его женщина, что этот момент наконец наступил. Он ласкал ее, ведя за собой к тем безмолвным вершинам, с которых им предстояло вместе броситься вниз.

Малейшие сигналы ее тела подсказывали ему, что делать. Помогало дыхание Келси, которое все нарастало и учащалось, ее губы, которые нежно бормотали ласковые слова, и ее руки, которые все крепче и требовательнее сжимали его бедра.

Сначала, казалось, она ждала, спокойно, не делая никаких усилий. Потом слабо вздрогнула и выгнулась, как от боли. Наконец внутри ее что-то забилось в унисон с ритмом его тела. А потом Келси затрепетала от жарких сладостных волн, которые набегали на него и разбивались о его неподвижность.

Вот она вскрикнула и запрокинула голову назад – прибой набирал скорость и обрушивался на берег. Брэндон вскинул голову и, как сквозь туман, услышал свой собственный стон. Нараставший буйный жар делался невыносимым. Инстинкт подсказывал, что нужно двигаться, подниматься и опускаться вместе с этими волнами. Но у него не получалось. Боль вдавила его в постель, он не мог избавиться от распиравшей его нестерпимой муки, на лбу выступил пот.

– Келси!

Губы шевельнулись, но звук замер.

Каким-то шестым чувством она поняла и взяла на себя то, чего не могли его мышцы. Положив влажные, дрожащие ладони ему на грудь и найдя тот единственный ритм, которого он ждал, Келси помогала утолить его жажду. Она раскачивалась, твердые, как камешки, соски дразнили его, и через секунду он забыл все на свете, взорвавшись внутри ее миллионами огненных искр.

Но вот угольки потускнели, отняв у них силы и оставив только сладкую истому; голова Келси упала ему на грудь, дыхание согрело кожу.

Если можно говорить о благодарности, сквозь полудрему подумал он, нежно проводя рукой по шелковистой спине Келси, то это я благодарен ей. За ее очарование, за ее неоглядную щедрость. И за то, что она ждала все эти трудные дни, пока я опять обрету себя.

Но почему-то это не походило на благодарность.

Это походило на любовь.

Она проснулась – через минуту или через час, она не могла сказать, потому что огонь в камине едва теплился, а за окном продолжала бушевать гроза. Осторожно, чтобы не разбудить Брэндона, высвободилась из его сонных объятий, завернулась в брошенный на пол халат и встала с кровати.

Спать больше не хотелось. Слишком было переполнено сердце: сначала страхом, надеждой и разочарованием, а потом ликующим чувством счастья и единения… Она подошла к окну и стала всматриваться в пелену дождя. В голове у нее была такая же пелена, сотканная из сотен эмоций, и не было никакой возможности отделить их одну от другой и хорошенько рассмотреть.

В одном Келси была уверена: она нисколько не жалеет, что подарила ему себя. Она пришла сюда именно для этого, как только поговорила по телефону с отцом.

Она услышала то, чего никак не ожидала услышать!

Отец признался, что одному ему не справиться с собой. От прежней легкомысленной бравады не осталось и следа, и он сразу стал казаться смелее, сильнее – настоящим отцом, таким, каким она его и не помнила. Келси немного всплакнула, от чувства благодарности стало легко на душе, ее переполнило осознание той проницательности и доброты, которая проявилась в этом поступке Брэндона. Это не Дуглас, это совершенно другой человек. Сердце ее пело. Нет, она не ошиблась, отдавшись ему тогда, в грозу. Осталась еще одна трудность: нужно заставить и его вспомнить, какое сильное чувство связало их в тот вечер перед катастрофой.

Вот тогда-то ей и пришло в голову, что остается еще один шанс. Возможно, его тело вспомнит то, что отвергает ум. Возможно, экстаз самозабвения, который охватывает человека во время любовной близости, откроет шлюзы памяти. Возможно, в ту долю секунды, когда их тела сольются в одно, он взглянет на нее и вспомнит.

У Келси сжалось сердце. Она так верила, что это случится! Но этого не случилось. Его глаза были прекрасны, в них читались восторг и изумление, они горели всепоглощающей страстью. Но в них не было ни капли воспоминаний.

Теперь оставалось только ждать. Когда Брэндон проснется, она узнает, перекинула ли вторая ночь любви мостик через бездну забвения.

Она сложила руки на животе и, почувствовав легкую пульсацию, позволила себе понадеяться, что это произошло. Вторая ночь оказалась богаче, глубже. Кто знает, может, этого будет достаточно.

Не находя себе места от дум, она обернулась посмотреть, что написано на его лице – победа ее ждет или поражение. Но Брэндон спал так безмятежно, что она ни за что не решилась бы разбудить его.

Келси меряла шагами комнату, от окна к кровати и обратно, пока не подумала, что так можно сойти с ума. Тогда она села в кресло у камина, где еще тлели угольки, и стала задумчиво крутить в руках стакан с янтарным напитком, который Брэндон, очевидно, не успел выпить.

И тут что-то привлекло ее внимание. Это было ее имя на канцелярской папке. Келси невольно потянулась к папке и раскрыла ее.

На первом листе значилось: «Конфиденциальная справка на Келси Энн Уиттейкер», и у нее от ужаса округлились глаза. Ниже был проставлен адрес составителя справки – Эла Фуллера. У нее вдруг что-то оборвалось внутри и сердце забилось тяжело и тревожно. Так вот, значит, чем занимался Брэндон вчера вечером? Значит, она как добрый и верный простак отвозила его в контору частного детектива за своим собственным досье?

Трясущимися пальцами она взяла папку и положила себе на колени, потом принялась читать, отбросив прочь всякие мысли о том, удобно ли читать то, что не предназначено для твоих глаз. Может быть, Брэндон и заказал это, но ведь нельзя просто так выложить деньги и стать хозяином подробностей личной жизни другого!..

От возбуждения быстро читать не удавалось. Она не дошла до конца даже первой страницы, когда ее отвлек слабый шум. Келси подняла отсутствующий взгляд и увидела, что почти рядом с ней стоит Брэндон. Он надел джинсы и держал в руках что-то такое, чего она не смогла сразу разглядеть. Она всмотрелась получше – это был листок бумаги…

Его поза и выражение лица заставили ее насторожиться. Он стоял, расставив ноги, как будто готовился к нападению. На руках вздулись мышцы, словно он сейчас ринется в бой. Лицо окаменело.

– Это ищешь? – Он помахал в воздухе бумажкой, не пытаясь скрыть рвущегося из него гнева. – Ты за этим пришла сюда, Келси? За отцовской распиской?

Келси смешалась.

Она, конечно же, понимала, что рано или поздно этот разговор произойдет. Но она тешила себя надеждой, что еще есть время и сначала нужно наладить отношения.

Даже в самые пессимистические минуты ей не приходило в голову, что развязка может наступить так скоро. Она была уверена, что Дуглас не бросил расписку просто в ящик стола, и не допускала мысли, что Брэндон так скоро найдет ее. Ведь только сегодня утром он снова стал видеть.

– Я понимаю, как ты разочарована, – с горечью проговорил он. – Подумать только, устроить такое… – он махнул бумажкой в сторону постели, – представление для того, чтобы найти ее раньше меня, и все зря. – Он зло прищурился. – Бедняжка Келси. Сколько же сил ты растратила впустую!

Когда до нее дошли эти оскорбительные слова, руки сделались ватными, папка незаметно выскользнула из них, и бумаги разлетелись по полу. Она шагнула к нему и, с отвращением поглядев на него, с размаху дала пощечину.

– Мерзавец.

Он не вздрогнул и не поморщился, даже не взялся за щеку, хотя она знала, что ему больно, – на щеке выступили багровые следы ее пальцев.

– Я наслушалась твоих оскорблений, и с меня хватит, – ледяным голосом проговорила она. – А теперь, для разнообразия, послушай, что скажу я. Мне наплевать, веришь ты мне или нет. И не надеюсь на это. Но на сей раз ты выслушаешь все, все до конца.

Он посмотрел на нее не менее ледяным взглядом.

– Давай.

– Ты считаешь, что я виновата в смерти твоего брата. И в известном отношении ты прав. Мне не следовало соглашаться на предложение выйти за него. Но он использовал моего отца, чтобы заполучить меня, и делал это много лет, еще с той поры, как заметил меня в машбюро. Сперва он дал отцу работу, думая, что я буду благодарна ему по фоб жизни. Но затем, увидев, что я не так благодарна, как ему хотелось бы, он принялся ссуживать папу деньгами, чтобы тот мог играть и выйти из-под моего контроля. У Дугласа всегда можно было перехватить тысчонку-другую. А когда отец увяз по уши и букмекеры стали угрожать ему…

Келси запнулась, вспомнив о том жутком времени, и голос у нее задрожал.

– Да, и ему, и мне. Тогда твой братец понял, что мы оба на крючке и пора закручивать гайки. Он дал отцу двадцать пять тысяч долларов, причем в пятницу, и велел отнести их в банк в понедельник. Наличными, Брэндон. Только подумай! И при этом именно двадцать пять тысяч – ровно столько, сколько отец должен был этим бандитам!

Брэндон открыл было рот, чтобы вставить слово, но она не дала:

– Нет, ты будешь слушать. Я понимаю, что ответственность несет мой отец. Зачем взял деньги? Но это же была бесчеловечная западня! И я никогда не прощу твоему брату то, что он ее подстроил. Мой отец, конечно же, прямо в нее и угодил. И вот тогда Дуглас пришел ко мне. – Она задрожала и поплотнее закуталась в халат, накинутый на голое тело. – Он сказал, что, если я не выйду за него, он сгноит моего отца в тюрьме. И я должна быть польщена таким предложением, потому что вряд ли кто-нибудь еще захочет жениться на мне с такой обузой, как мой папочка. При всем твоем обаянии, сказал он, не найдется дурака, который взвалил бы на себя такую тяжесть…

Келси помолчала. Она уже не кипела от возмущения и усталым, безрадостным голосом продолжила:

– Дуглас сказал, что отец умрет в тюрьме. Он человек слабый. Над ним там будут издеваться… – Она закрыла глаза – при воспоминании об этом ее замутило. – Мне пришлось согласиться. Целый месяц я пыталась примириться с мыслью, что буду женой Дугласа. Но как раз в это время приехал ты. – Она открыла глаза и повернулась к Брэндону, в глазах у нее стояли слезы. – И я поняла, что не выдержу. Просто не смогу. Я влюбилась в тебя и готова была отправить отца в тюрьму, только бы не достаться никому, кроме тебя.

Брэндон дернулся, чтобы сделать шаг к ней, но Келси отступила.

– В ту ночь, Брэндон, в ту ночь, которую ты никак не можешь вспомнить, ты пришел ко мне, и я сказала, что разорвала помолвку. Ты понимал почему. Тебя терзало чувство вины, но ты ничего не мог с собой поделать. Ты поцеловал меня. Ты… – она подавила рыдание, – ты ласкал меня и любил меня, а потом посадил в машину и повез меня домой. Я думаю, он знал. Думаю, он видел… что-то. Наверно, мы попались ему на дороге, когда в тот вечер уезжали отсюда, и у него помутился рассудок. Он бросился за нами в погоню, врезался в нашу машину, а сам…

Она замолчала, пытаясь унять дрожь.

В сумраке дождливого вечера лицо Брэндона было пепельным, мертвенно-бледным, и она подумала, что, наверное, доктор Джеймс был прав: жестоко все это говорить ему. Но теперь она уже не могла остановиться. Наверно, ей даже хотелось сделать ему больно, как сделал он.

– Когда Дуглас погиб, твой мозг просто не мог существовать с грузом вины. И ты перенес ее на меня. После комы ты очнулся совершенно другим человеком: жестоким, несправедливым, обозленным на меня за то, что я разрушила вашу семью.

Она взяла себя в руки и со всей гордостью, на какую была способна, посмотрела ему в глаза.

– Ну что же, с меня достаточно. Я принимала вину на себя, пока хватало сил. Я и сейчас принимаю свою долю, только свою!

С этими словами она повернулась и, держась за перила, так как слезы душили ее, сбежала вниз. Найдя кое-как сумочку и нащупав ключи от нелепой маленькой машинки, которую взяла напрокат, она выскочила под дождь – совсем как в ту ночь, когда все это началось.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Брэндон стоял ошарашенный, ничего не понимая. Он чувствовал, что начинает странно кружиться голова, а тело охватывает дрожь. Неужели это правда? Неужели мог найтись человек, который заставил бы ее столько страдать? Неужели я сам причинил ей такие страдания?

Он судорожно старался зажечь спичку, которая осветила бы черную яму его памяти. И тут услышал сердитый шум мотора ее машины и всплеск воды в глубоких лужах на круговом въезде перед домом. Ему даже стало нехорошо. Нельзя этого делать! Сейчас слишком опасно, слишком скользко, слишком мокро. Холм такой высокий, а у нее разгулялись нервы, из-за слез она ничего не видит…

Припадая на больную ногу, он, как мог быстро, спустился по лестнице и распахнул дверь в тот самый миг, когда машина развернулась и уперлась в него фарами.

Я должен остановить ее! Долго я не проковыляю на этой проклятой ноге, но до поворота дороги, где она обязательно проедет, всего десять футов. Только бы дотащиться туда!

Споткнувшись о порог и чудом удержавшись на ногах, он выскочил под дождь. Ледяные струи хлестали голый торс, стремительно высасывая из него тепло.

Если только есть милосердие на небесах, я успею спуститься на один виток дороги и остановить Келси! Сознание начинало мутиться, но он твердил себе: нельзя, чтобы она стала съезжать с холма!

И вот он наконец стоит посреди дороги, глубоко увязнув голыми ступнями в ледяной луже, в лицо бьет дождь, а машина только еще появляется из-за поворота, и дворники бешено разгребают сплошной водяной покров на ветровом стекле.

Заметит ли она меня, увидит ли отчаяние на лице и раскинутые руки? Она должна заметить. Должна остановиться, потому что я люблю ее и не допущу, чтобы она еще раз пострадала из-за меня!

И, как это уже случалось прежде, время замедлило свой бег. Фары приближались, поворачиваясь к нему и пронзая двойным лучом молочного света. И вот тут-то, при ярком свете надвигающихся фар, от которых уже не было спасения, он наконец вспомнил.

Все.

Она решила остановиться еще до того, как увидела его.

Холодный ливень остудил ее ярость, она поняла, каким неразумным было ее бегство. Снова бегство, снова дождь, снова беда. Она поняла, что дальше так не может. Ее злополучная любовь принесла и без того столько несчастий! Хватит.

Келси потянулась ногой к тормозам, подъезжая к повороту, и тут фары вырвали из темноты промокшую до костей фигуру. Что он делает? Это же так опасно!

Она вскрикнула, изо всех сил надавила на педаль тормоза и что было мочи крутанула руль влево.

Но, даже почувствовав, как ее заносит, не испытала страха. Почему-то ей было все равно, лишь бы машина не задела человека, который так глупо и так бесстрашно встал на дороге. Она зажмурилась и зашептала молитву, ожидая, что сейчас последует удар.

Но в тот вечер судьба улыбнулась ей. Съехав с дороги, потерявший управление автомобиль глубоко врезался в набухший водой дерн и, повернувшись вокруг своей оси, остановился.

Мотор заглох, и в наступившей странной, свистящей тишине ее начала бить дрожь. Келси опустила голову на руль, не слыша ничего, кроме биения собственного сердца, а когда слезы потекли неудержимым потоком, изо всех сил сжала руль. Она и не пыталась остановить слезы. Теперь уже некуда бежать, негде прятаться.

Вскоре она услышала, как Брэндон рывком распахнул дверцу, словно хотел вырвать ее с мясом.

– Келси! – закричал он, вынимая ее из машины. – Боже мой, Келси! Что я наделал?

Она прижалась к его груди, непроизвольно отметив, что уже слышала эти слова. Только сейчас они были немного другими. Тогда он спрашивал: «Что мы натворили?» Изменилось только одно небольшое слово. Но в ней снова затеплилась надежда.

Когда она подняла к нему мокрое от дождя лицо, сердце у нее замерло. Его черты были искажены страданием, глаза ввалились. Он едва держался на ногах. Как он вообще добрался сюда? – подумалось ей. Наверное, ему страшно больно.

– Прости меня, Келси, – срывающимся голосом проговорил Брэндон. Дождь хлестал его по губам, как будто стараясь вырвать у него эти слова. Он застонал и крепче прижал ее к себе. – Умоляю, прости, прости меня!

Она закрыла глаза, чтобы дать утихнуть колотящемуся сердцу.

– Ты мне и вправду веришь?

– Да, – просто сказал он и обвил ее руками, словно боясь, что она убежит или исчезнет. – Даже больше, моя любимая. Я теперь все помню.

Келси подняла голову – сквозь холод и ненастье повеяло теплом. Возможно ли это? Она боялась поверить. Она столько раз позволяла себе надеяться: когда он пришел в себя в больнице, когда вернулся из больницы домой, когда поцеловал ее, когда смог увидеть ее снова, когда наконец получил во владение ее тело и все же не узнал его…

– Это правда, – прошептал он и вдруг как-то странно улыбнулся, так, как улыбался далеко-далеко, где-то в другой жизни. – Я помню все.

Она с сомнением посмотрела на него, на ресницах у нее все еще висели последние слезинки. А может, и капельки дождя. Гроза уходила. Он поднял ее подбородок и, наверное, увидел в ее глазах сомнение.

– Ты мне не веришь? Хорошо, посмотрим, смогу ли я убедить тебя. – Он снова улыбнулся. – Ты тогда не была такой храброй, как сегодня, помнишь? Даже несмотря на то, что была немножко под хмельком. Кажется, я помню пустую бутылку из-под вина…

В ответ она улыбнулась, хотя ей и не верилось, что можно помнить такие подробности.

– Вот и неправда, не преувеличивай. В бутылке еще оставалось кое-что…

– И хотя ты была пьяна в стельку, мне пришлось буквально скрутить тебя, чтобы ты обратила на меня внимание. Не правда, что ли?

– Ну, знаешь! – шире улыбнувшись, проговорила она, и у нее зарделись щеки. – Вряд ли…

– Ну, конечно же, фигурально выражаясь. – Глаза у Брэндона посветлели, страдальческое выражение уплывало из них вместе с грозовыми облаками. – Я помню, как стоял на коленях перед тобой, а ты никак не соглашалась. Мне все пришлось делать самому, помнишь?

– А сегодня, – парировала она, – было как раз наоборот…

– На тебе и было-то всего, – продолжал он подозрительно охрипшим голосом, проводя рукой по ее спине, – одна только фитюлька, которую ты называешь халатом.

Келси захватила в горсть край махрового халата, который так пропитался дождем, что весил целую тонну, и подняла, чтобы показать ему.

– Халат был самый респектабельный, пожалуйста, не надо, – поддразнивая его, с легким от счастья сердцем рассмеялась она. – Не то что эта кольчуга.

Брэндон тоже засмеялся, провел рукой по ее волосам и смахнул с ее лица тяжелую, напитавшуюся водой прядь.

– Моя кольчуга сегодня не очень-то защитила меня, так ведь?

Она помотала головой и опять покраснела.

– Может быть, потому, что мы не можем спрятаться друг от друга. – Брэндон вдруг посерьезнел и, уже не смеясь, в упор посмотрел на нее. – Может быть, от такой любви не уйти.

– Брэндон, я…

Он приложил к ее губам указательный палец.

– Подумай и только после этого скажи. Я так обидел тебя! Страшно обидел. Можешь ты когда-нибудь простить меня?

– Да, – пробормотала она, поражаясь тому, как мало значат теперь все обиды. – Да.

– Келси! – Он внезапно умоляюще сжал ей руки. – Прости меня, если можешь. Если только простишь, обещаю, что никогда в жизни больше не обижу тебя.

Она покачала головой.

– По-моему, ты помнишь не все, – сказала она, проведя пальцем по его груди, отчего мышцы сразу напряглись и вспухли. – А ты не помнишь, как стоял здесь и обещал мне, что сцена на клумбе никогда не повторится? – Она задержала палец на поясе его джинсов. – Подумать только, – договорила она, – чего стоило то обещание! Думаю, папин букмекер сказал бы: сто против одного.

Брэндон притянул ее к себе и пылко сжал ее лицо ладонями.

– Выходи за меня замуж, – проговорил он страстно. – Клянусь, я сделаю тебя счастливой. – И поцеловал ее в лоб. – На клумбе, в спальне, под дождем…

Она вспомнила про своего отца в шутку. Однако Дуглас был прав – не много найдется мужчин, которые добровольно взвалили бы на себя такую обузу.

– Брэндон, – начала она, понимая, что надо сказать самое тяжелое сейчас, пока она еще в силах говорить, – а если доктор ему не поможет?

– Мы поможем ему, дорогая. Мы знаем с тобой такое волшебство, что победим все на свете. Лишь бы мы были вместе.

И она почему-то поверила ему. Да, есть такое волшебство. Она чувствовала, как оно струится по жилам, наполняя их страстью и чем-то еще более удивительным – искрящимся, приводящим ее в трепет и согревающим в такую холодную ночь.

– Я люблю тебя, – сказала она, чувствуя, как снова подкатывают слезы, и надеясь, что ее тон доскажет все вместо слов.

Наверное, так и случилось. С ликующим возгласом Брэндон прижался губами к ее губам.

– Тогда помоги своему покалеченному супругу добраться до дома, – сказал он, когда их тела затрепетали – то ли от холода, то ли от всепоглощающего жара. – До нашего дома.

Примечания

1

Отмечается в третье воскресенье июня.

Content

Кетлин О'Брайен
Запретная страсть

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Примечания