Дяченко Марина

Дяченко Сергей

Мигрант, или Brevi Finietur

А это огни, что сияют

Над нашими головами.

Федерико Гарсиа Лорка

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Не было ни грохота, ни вспышки. Только что тянулась улица, туманная, влажная; облака чуть разошлись, и в длинной прорехе блестели, ничего не обещая, две-три звезды. Фонари отражались в темных окнах, в стеклах припаркованных машин и в мокром асфальте. Крокодил шагал, не глядя под ноги, из-под его подошв разлетались брызги — не сытые, чавкающие навозом брызги весенней удобренной почвы, но капли городских легкомысленных луж, подернутых радужной бензиновой пленкой.

И вдруг все ушло будто в вату: улица и звезды, фонари и асфальт. Крокодил прошел еще несколько шагов и остановился — справа и слева, откуда ни возьмись, выросли стены. В его легких еще остался мокрый воздух осеннего вечера, а ноздри уже вдыхали другой, суховатый и кондиционированный, начисто лишенный запахов. Над головой вместо фонарей зажглись синеватые лампочки. Крокодил в панике оглянулся — его мокрые отпечатки, числом четыре, ярко выделялись на полу длинного пустого коридора.

Быстро, в поисках выхода, он прошел коридор до конца. Мягко разъехались створки дверей, и голос, искаженный динамиком, произнес буднично и даже устало:

— Андрей Строганов?

— Да, — сказал Крокодил и потряс головой, пытаясь сообразить, что случилось и что теперь делать.

— Поздравляю, ваша заявка удовлетворена. Вы находитесь в Бюро Вселенской миграционной службы. Будьте добры, подойдите к сенсору и приложите ладонь.

Он огляделся. На лаковой стене пятипалый отпечаток вроде тех хулиганских клякс, что во времена его детства портили стены в новостройках. Поколебавшись, приложил к нему руку.

Стена дрогнула и исчезла.

Открылся маленький кабинет. Человечек средних лет, полупрозрачный, сидел у дальней стены — и даже чуть влипнув в нее вместе с креслом. Человечек был виртуальный, голографический. Стена — настоящая, бетон под скупой побелкой.

— Вы удивлены, Андрей Строганов, — сказал человечек очень убежденно.

Крокодилу пришлось согласиться.

— Просмотрите запись, пожалуйста.

Без паузы посреди комнаты — на расстоянии протянутой руки от Крокодила — появилось изображение. Еще один человек. Уж кого-кого, а его Крокодил здесь ждал увидеть меньше всего.

— Привет, — сказал этот новый. — Блин… непривычно вот так обращаться… Слушай, не удивляйся, не злись. Я принял решение эмигрировать с Земли. Повезло, что есть такая возможность… Осталась такая возможность, — он быстро оглянулся на кого-то, стоящего у него за плечом и невидимого Крокодилу. — Можешь поверить — на Земле у тебя будущего нет. Это не эмоциональное решение, не истерическое, это глубоко обдуманное решение… Собственно, твое. Хоть и принятое чуть позже. Тебе все объяснят. Удачи!

Изображение исчезло. Крокодил еще несколько секунд смотрел в пустоту — туда, где только что видел себя, чуть похудевшего, немного нервного, но — себя, в этом не было никаких сомнений.

— Вот ваше заявление, — человечек, влипший в стену, кивнул на конторку в углу комнаты. — Там же договор, подписанный вами и представителями Бюро. Правда, возникла некая тонкость… затруднение, мы обсудим его после того, как вы ознакомитесь с документами.

Крокодил подошел к конторке.

В пластиковой папке лежали аккуратно сложенные листы формата А4. «Я, Строганов Андрей Витальевич, будучи в здравом уме и твердой памяти, заявляю о своем желании навсегда покинуть Землю, третью планету Солнечной системы, переехать на постоянное место жительство в один из миров, пригодных для жизни существа моего вида, чье миграционное законодательство позволяет долгосрочное пребывание существ моего вида…»

«Здесь ошибка, — подумал Крокодил. — Нужно уточнение перед словом «чье», иначе выходит грамматическая белиберда. А лучше вообще переписать всю фразу. А еще — хорошо бы проснуться», — с тоской подумал Крокодил.

— Вы не спите и не бредите, — ласково подсказал утонувший в стене голографический человечек. — Решение об эмиграции принято вами спустя два года после того дня, когда вы в реальности были изъяты. Эти два года вашей жизни пошли в уплату за визу, необходимые телепорты, а также оформление сопутствующих документов, медицинский осмотр и моментальное изучение языка. По-видимому, это были не лучшие два года вашей жизни. Когда вам сообщили, что с ними придется расстаться, вы не только не огорчились — обрадовались.

— Я обрадовался? — спросил Крокодил, чтобы хоть что-то сказать. Чтобы этот голографический не подумал, будто он спятил от ужаса.

— Несомненно, — сказал человечек. — Теперь перейдем к делу. Вы выбрали для жительства мир под общим названием Кристалл, но вам не повезло — тамошняя миграционная служба внезапно изменила законодательство. Требования к новоприбывшим резко повысились, и, увы, вы перестали соответствовать этим требованиям.

— Я…

— Интеллектуальный потенциал, соотношение потребляемой и производимой энергии, устойчивость к перегрузкам — по сумме показателей вы оказались под чертой. Впрочем, как любой житель вашего домашнего, э-э, исходного мира. Так что Кристалл для вас теперь закрыт, но это не повод огорчаться — вот, у меня есть для вас на выбор два мира. Их мы тоже с вами первоначально обсуждали. Один — Лимб, технократический мир, традиционно привлекательный для землян. К сожалению, экологический баланс там оставляет желать лучшего. Но у вас ведь нет предрасположенности к легочным заболеваниям?

Голографический человечек повел рукой, и посреди маленького кабинета возникла картинка — пространство серого мегаполиса, рельсы, трубы, огни; Крокодил мигнул. Картинка двоилась у него перед глазами.

— Другой мир — Раа, — человечек снова повел рукой, и урбанистический бред сменился довольно-таки умиротворяющей зеленой полянкой. — Здесь возможности для продвижения поскромнее. Несравнимо, скажем так, меньше возможностей для карьеры человеку вашего склада. Но зато тишина, зелень, исключительно гуманное общество. К сожалению, предложить могу только эти два — остальные вам не подходят либо вы не подходите им.

— Одну минуту, — сказал Крокодил. — Вы сказали, что я был, как вы выразились, «изъят» за два года до того, как подал заявление на эмиграцию?

— Да.

— Но ведь это парадокс! Если я был изъят на два года раньше, значит, ничего не случилось, я не решил с какого-то перепугу покинуть Землю, я не писал заявления, я не мог быть изъят!

— Это парадокс, — подтвердил человечек. — Но только в масштабах локального времени и локального пространства. Вы написали заявление, оно зарегистрировано и сохранилось, как видите, вместе с записью вашего личного послания себе. Затем два года вашей жизни были преобразованы в энергию, и — оп-ля! — за вычетом этих двух лет вы такой же, как были… События на Земле пошли по чуть-чуть другому пути, разумеется, но вы — не слишком значительная фигура в истории, Андрей Строганов. Не думаю, что кто-то заметил ваше исчезновение, кроме близких знакомых.

Близких знакомых…

— У меня сын, — Крокодил охрип.

У него в самом деле был сын Андрей, правда, в последний раз они виделись три месяца назад. Светка увезла его в Англию… или в Германию? Хороший вопрос, он, помнится, давал разрешение на вывоз ребенка…

Или Светка пацана тоже на Марс вывезла?

Кто еще заметит его исчезновение? В редакции погорюют и забудут. Родителей нет давно. Соседи? Друзья?

— Так, — от его способности быстро соображать много сейчас зависело. — Насколько я понял, вы не в состоянии выполнить заранее принятые на себя обязательства? Отправить меня на этот… на Кристалл?

— В нашем договоре, — кротко возразил голографический, — указаны несколько пригодных миров. Несколько, на выбор, — Кристалл, Лимб, Раа. Поверьте, мы бы рады отправить вас на Кристалл, но они изменили условия, даже не поставив нас в известность. Это возмутительно, я согласен.

— Когда они изменили условия? — не сдавался Крокодил. — Два года тому вперед, когда я писал заявление? Или сейчас, когда я был изъят?

— Два года — всего лишь два оборота планеты вокруг светила, — сообщил голографический с еще большей кротостью. — Мы существуем в другой системе, поймите. Временные парадоксы для нас — источник энергии.

— Я могу вернуться? — быстро спросил Крокодил. — Забрать свое заявление? Отыграть все назад?

— Теоретически да, — человечек погрустнел. — Но практически — вам нечем оплачивать эту операцию. Вам сколько лет, двадцать шесть?

— Двадцать семь.

— Все равно. Наличных лет не хватит, чтобы оплатить новые неизбежные согласования и справки, а главное — обратный телепорт с учетом пространственных возмущений. Пришлось бы взять половину жизни у каждого из ваших родителей… И все мероприятие на таких условиях теряет смысл.

Крокодил постоял немного, слушая звон в ушах.

— Вы совершенно напрасно туда стремитесь, — мягко сказал голографический. — Вы же сами слышали: на Земле у вас нет будущего. Возможно, что и у самой Земли с будущим, э-э, не очень.

— Почему? Что там случилось?

— А что всегда случается на Земле? Хм… Если честно, я не готов вам ответить. Дополнительные информационные запросы не были включены в контракт. Тем временем мы до сих пор с вами не решили, едете вы на Лимб или на Раа.

Снова замелькали цветные полупрозрачные картинки.

Крокодил зажмурился — и наугад ткнул пальцем.

* * *

— Добро пожаловать на Раа, — сказал сухощавый мужик лет сорока, усатый и смуглый, похожий на уроженца Латинской Америки. — Я офицер миграционной службы.

Крокодил вышел из капсулы и сел прямо на траву. Ноги не держали.

— Усталость после транспортировки? Культурный шок?

Крокодил мог поклясться, что смуглый говорит по-русски. Он попытался мысленно перевести его фразу… Хотя бы «добро пожаловать»… И не смог. По-английски вспомнил — «Welcome». Но английский — выученный язык… Не может же человек на Раа говорить по-русски?!

— Разрешите предложить вам помощь, — обеспокоенно сказал офицер.

Опираясь на его руку, Крокодил кое-как поднялся. Воздух здесь был хороший, дышалось легко. Пахло как в весеннем саду или в парке. Под ногами была трава, и вокруг трава, и зеленели кусты в отдалении, и живописно толпились огромные старые деревья. А еще поодаль виднелись хижины, похожие на первобытные жилища. Туземно-островная архитектура.

— Сейчас мы с вами пройдем в здание конторы… Предстоит обсудить неотложные вопросы: как вы будете жить, где, с каким уровнем гражданских прав… Возможно, вам потребуется консультация врача?

— Нет, — сказал Крокодил. — Мне только поспать.

Его отвели в комнату с плетеными стенами и циновкой на полу. На этой циновке, скрючившись, Крокодил заснул — будто выключился, на много часов.

* * *

— Это ваш временный документ, — на стол лег предмет вроде самодельного кулона из дерева на светлой металлической цепочке. — Это надо носить на шее.

— Носить? — тупо повторил Крокодил.

— Да. Вам следует постоянно держать это при себе. На шее — удобнее всего.

Крокодил осторожно взял предмет. Повертел в пальцах. Понюхал. Смолистый запах, гладкая отшлифованная поверхность. Ни краски, ни лака. Можно разглядеть древесные кольца.

— Как это может быть документом?

— Здесь содержится полная информация о вас, вплоть до состава крови, а также контакты миграционной службы и технические заметки. Считывается либо специальным сенсором, либо офицером, прошедшим профессиональную подготовку, — собеседник Крокодила провел пальцем по древесному срезу. — Срок вашего пребывания на Раа — девять часов семь минут. Час Раа на две сотых меньше аналогичной временной единицы вашей родной планеты. Вы потеряли одну семьдесят седьмую часть веса за последние восемьдесят четыре тысячи ударов вашего сердца. Вы пережили, по-видимому, шок, но теперь нам надо решать важные вопросы, я хотел бы, чтобы вы сказали: готовы вы их обсуждать или вам еще нужен отдых?

— Я готов, — пробормотал Крокодил.

— Отлично. Важная информация: все жители Раа в возрасте, близком к совершеннолетию — в пятнадцать, шестнадцать или семнадцать лет, в зависимости от особенностей организма, — имеют право сдать Пробу, или, как мы говорим, пройти Пробу гражданина. Жители, выдержавшие испытание, получают соответствующий гражданский статус. Жители, по каким-то причинам не прошедшие Пробу либо отказавшиеся от ее прохождения, получают статус зависимых. Вы как мигрант не имели возможности пройти испытание. Предстоит решить: станете ли вы сдавать Пробу сейчас, или вас устроит статус зависимого, в котором, к слову, находится примерно одна пятнадцатая часть коренных жителей Раа.

— Меня не устроит статус зависимого, — сказал Крокодил и нервно сглотнул. — Почему во Вселенском Бюро… э-э… миграции мне не рассказали всего этого сразу?

— В Бюро Вселенской иммиграционной службы имеют дело с тысячами разновидностей разумных рас, — сказал офицер с ноткой сожаления. — Поэтому на такие мелочи у них никогда не хватает времени. Не вы первый жалуетесь, не вы последний. Люди выбирают Раа за комфорт и зелень… — он вдруг приятельски улыбнулся. — Кстати сказать, у нас действительно очень зелено и комфортно. Зависимые не подвергаются дискриминации. Не путайте их с рабами или невольниками, не стоит оценивать действительность Раа с точки зрения ваших культурных мифов.

— Люди выбирают Раа, — медленно повторил Крокодил. — У вас есть еще кто-то… с Земли?

— Из вашего мира? Случается. Не очень много, но есть. Хотите с ними поговорить? Советы соплеменников, успевших пожить на Раа, полезнейшая штука.

— Да, — сказал Крокодил, немного приободрившись. — Очень хочу.

— Я сброшу вам… виноват, я просто запишу вам на дощечке, пока у вас нету собственного коммуникационного средства, — офицер развернул на столе нечто, показавшееся Крокодилу раскатанным в тонкую лепешку тестом. Лепешка дрогнула, по ней поползли бороздки и трещины, и Крокодил понял, что в «тесте» возникла плотно заполненная таблица.

— Вот, мы видим, что один ваш соотечественник находится сейчас — живет — очень рядом… Близко. Мы пошлем ему запрос… Кстати сказать, я не знаю ни одного взрослого землянина, который прошел бы Пробу. Чисто физически, да и психологически, понимаете, это трудно для ваших. А вот дети мигрантов, которых готовят с малых лет, — те проходят, как местные, с тем же процентом отсева.

— Ни одного? — тупо повторил Крокодил. Офицер развел руками:

— Я специально не занимался этим вопросом. Поговорите с соплеменниками, те наверняка объяснят подробнее. Окончательное решение — за вами, однако принять его следует не позже чем через семь суток после прибытия на Раа. Тогда ваш статус будет утвержден окончательно: если зависимый, то от кого. Если претендент на прохождение Пробы — то в какие сроки.

— Наверное, стоило выбирать Лимб, — сказал Крокодил с тоской.

Офицер склонил голову к плечу.

— Андрей, — сказал, тщательно выговаривая имя. — С Лимба к нам тоже приезжают на постоянное жительство. Семьями. О чем-то это говорит, а?

* * *

«Не то эльфы. Не то буколические туземцы. В принципе, могло быть и хуже, — думал Крокодил. — Хоть бы не заставили носить пальмовую юбку и ожерелье из акульих зубов. Одно «ожерелье» у меня уже есть — деревяшка на цепи. Удостоверение моей глубоко потрясенной личности».

Из помещения, определенного им как «офис принимающей стороны», он спустился по деревянным ступеням прямо в лес. Огляделся. Оступился, покачнулся, снова обрел равновесие. Понадежнее утвердил ноги на плотном, как щетка, травяном ковре.

Было тепло. Даже, пожалуй, душновато. Крокодил только теперь сообразил, что прибыл на Раа на рассвете, очень свежим утром. Теперь выяснилось, что после полудня в этом лесу бывает жарко, над густой травой, над кустами поднимается реденький туман и ветер замирает.

Крокодил втянул в себя воздух, ловя запахи. Разогретое дерево. Травы. В целом приятный, даже умиротворяющий запах.

Лес вокруг был похож на сказочные джунгли. Мохнатые стволы, увитые разнообразными вьюнками, зелеными, серыми, коричневыми. Цветные насекомые, не то бабочки, не то стрекозы. Зеленые зонтики листьев над головой, на высоте седьмого этажа. Сквозь ажурные кроны проглянуло солнце, и Крокодил с удивлением обнаружил, что на него можно смотреть не щурясь. Приятное солнце, не злое и довольно-таки правдоподобное. Хоть с этим повезло.

Хижины с плетенными из прутьев стенками были покрыты не пальмовыми листьями, как надо бы, а материалом вроде дранки или даже черепицы. Никаких улиц не наблюдалось. Не было ни города, ни поселка — несколько хижин, разбросанных в тропическом лесу. Зачем я здесь? Почему я здесь?

Офицер стоял рядом, молча ожидая, пока Крокодил справится с очередным приступом растерянности.

— У меня с собой нет ничего. Вообще ничего. Ни зубной щетки, ни…

— У вас есть стартовый пакет: в него входит, кроме удостоверения личности, одежда на первый случай, обувь, белье, предметы личной гигиены… Что вам еще нужно? В смысле, какие-то неучтенные потребности?

— Не знаю, — Крокодил потер лоб. — Еда?

— Пока вы здесь, вас будут кормить по требованию в любое время суток. Здание с окошком видите? Вам туда, совместить годовые кольца на документе и на сенсоре, войти, выбрать, что вам по вкусу. Воду лучше носить с собой, во фляге. Новоприбывшие часто страдают от обезвоживания. В ночное время источники воды подсвечиваются. Кстати, в вашем доме тоже есть вода и лепешки, если захотите перекусить.

— Я могу куда-то идти? Ехать?

— Куда угодно, — офицер ухмыльнулся. — Только верно рассчитывайте силы. Вы не адаптированы к нашим условиям, и вы пережили серьезное потрясение.

Он был прав.

— Я хотел бы встретить этого человека… своего товарища по Раа…

Крокодил поперхнулся. Почти минута прошла, прежде чем он понял, что «товарищ по Раа» — дословный перевод слова «земляк» и означает то же самое.

— Земляка, — повторил он, пытаясь сконцентрироваться на смысле, а не на звучании. — Переговорить с ним как можно скорее.

Сегодня?

— Да.

Офицер поколебался:

— Пока ваш статус не определен, за вашу жизнь и здоровье отвечает наша служба. Но поскольку я не вижу прямой угрозы… Сейчас я свяжусь с ним и попытаюсь выяснить, готов ли он принять вас сегодня.

* * *

На единственный рельс, протянувшийся через джунгли, то и дело садились летающие насекомые вроде стрекоз. Усаживались в ряд, обернувшись головами в одном направлении, разворачивали крылья и так замирали, похожие на мельхиоровые игрушки.

— Это транспортная линия, — сказал офицер. — По ней движется транспорт. Вагоны, вагонетки…

— Я ведь не из леса приехал, — пробормотал Крокодил и тут же поправился: — То есть я хотел сказать, что в моем мире тоже есть транспорт и он тоже ходит по рельсам.

— Отлично.

Дрогнула почва. Задевая нижним краем о траву, из глубины леса выплыла кабина, с виду тяжелая и неповоротливая, с затемненными стеклами. Крылатые насекомые подпустили ее очень близко и взлетели в последний момент. «Когда-нибудь не успеют», — подумал Крокодил.

— Счастливого пути, — сказал офицер. — Если заблудитесь, или почувствуете себя плохо, или еще что-то — покажите ваш документ любому совершеннолетнему. Вам помогут.

— А когда мне выходить?

— В смысле? Крокодил занервничал:

— Я же не знаю, куда еду!

— Просто покиньте кабину, когда откроются двери. Вас встретят.

— Это долго?

— Что именно?

— Долго ехать?

— Зависит от загруженности линии.

Кабина монорельса замедлила движение, но не остановилась совсем. Поднялась дверца, приглашая садиться на ходу. Крокодил в последний раз подумал — не отказаться ли от поездки? Но отступать перед уже открытой дверью было малодушно, и Крокодил, скрипнув зубами, неуклюже залез внутрь.

Дверца закрылась. Кабина моментально ускорила движение, и по ее крыше захлестали ветки. Офицер пропал из виду, пронеслось мимо и потерялось несколько туземных хижин, и потянулся лес, густой и просторный, как бальная зала с колоннами, видимая сквозь прозрачный занавес.

Крокодил оглядел вагончик изнутри. Никаких сидений не обнаружилось; кабина была обшита материалом, похожим на пробку, и на полу, к удивлению Крокодила, тоже росла трава. Он сел, скрестив ноги, и стал смотреть в окно.

В «стартовом пакете» нашлись шорты его размера и светлая рубашка без воротника, но Крокодил не стал переодеваться. На штанинах его джинсов засохли пятнышки грязи с мокрого тротуара. Земного тротуара, до дыр исхоженной улицы в двух шагах от дома; Крокодилу казалось важным носить эту грязь на себе.

Кстати, что у них за странная санитарная система? Почему новоприбывших не помещают в карантин, не дезинфицируют, не стригут наголо?

Он нервно засмеялся. Снял с пояса флягу и отхлебнул несколько раз. Новоприбывшие страдают от обезвоживания. Сколько здесь пришельцев? Сколько мигрантов прибывает в день? В час? Ощущение такое, что планета почти пуста, поросла дикими джунглями и единственная кабина катится через заросли, то и дело грозя налететь на волосатый ствол. Как там говорил полупрозрачный чиновник из Вселенского Бюро миграции? Тишина, зелень, исключительно гуманное общество?

В этот самый момент кабина выехала из чащи на край обрыва. Крокодил охнул и вцепился в траву: слева по-прежнему тянулась стена цветных зарослей, справа открылись небо, синее с фиолетовым оттенком, далекий горизонт и город на горизонте: композиция из разновеликих игл, устремленных в небо. Перевернутые сосульки цвета сгущенного молока, слоновой кости, жженого сахара; Крокодил видел их несколько секунд, потом кабина снова резко свернула в лес, и дальний горизонт исчез.

«Хорошо бы меня везли туда, — подумал Крокодил с опасливой надеждой. — Вот уж там, наверное, полно народу. Интересно, что у них происходит на улицах, что за транспорт, как устроены дома изнутри». Впервые с момента «изъятия» у Крокодила шевельнулось внутри подобие интереса: верный признак того, что он начинает отходить от шока. Любопытство — первейшее человеческое свойство, очень опасное. Очень полезное. Индикатор нормы.

Он стал мысленно прикидывать расстояние до города и возможный маршрут, но кабина, повернув еще раз, царапнула дном о камень и остановилась. Через секунду открылась дверь.

Крокодил подобрался. Ему сказано было «выходить, когда дверь откроется», но не в пустой же лес выходить?! Он воображал себе станцию, перрон, что-то в этом роде, город, хотя бы поселок…

Кабина стояла, подняв дверь, как руку в салюте. Крокодил выглянул наружу. Почти сразу в поле его зрения втерся маленький желтокожий человечек, приятельски поманил к себе:

— Ты, это, Андрей?

— Я, — прохрипел Крокодил и вышел.

— Я родной язык забыл.

— А какой у тебя родной?

— Русский.

— Ну, понятно, они ставят новый язык на ту основу, где стоял родной. Вот у меня родных было ханьский и бай, а еще десяток выученных!

Земляка звали Вэнь. На своем веку ему случалось называться как угодно, в том числе Ваней и Эдом. Эмиграция на Раа была не первой в его жизни; ему много раз случалось рвать с прошлым и переезжать далеко. Он жил в Европе, в Америке, в Австралии, и вообще, проще перечислить земные континенты, где он не жил.

— Что случилось на Земле? — первым делом спросил Крокодил.

— А что случилось?

— Почему мы эмигрировали?

— А почему люди эмигрируют? — Вэнь улыбнулся, глаза превратились в щелочки. — Ищут, где лучше.

— Я не представляю, что должно было случиться, чтобы я эмигрировал с Земли.

— Да прямо-таки, — Вэнь ухмыльнулся. — Думаю, показали тебе заманчивые проспекты, фильмы какие-нибудь, и ты захотел повидать Вселенную.

— Вряд ли, — Крокодил отвел глаза. Земляк казался ему большим чужаком, чем смуглолицый офицер в миграционном офисе. — Вот ты — почему эмигрировал?

— Я-то? Мне, наверное, сказали, что на Раа налоги ниже, за квартиру меньше платить, а зарплата больше, — он блеснул желтоватыми зубами. — Я и поехал.

— Скажи: что сейчас на Земле? Связь возможна?

— На Земле динозавры, — помедлив, признался Вэнь.

— Что?!

— Ну, я, когда устроился, тоже стал выяснять. Тут немало наших вообще-то. В смысле землян. И оказалось, что актуальное время на Раа соответствует нашему юрскому периоду. Мы эмигрировали в далекое прошлое Раа… прошлое относительно нашего времени. Все относительно, как сам понимаешь, — Вэнь доброжелательно кивнул. — Тут хорошо. На Лимбе, наверное, тоже неплохо, но здесь лучше.

— На Лимбе — тоже прошлое? Или будущее? — спросил Крокодил безнадежно.

— Там, где ты, всегда настоящее, — когда Вэнь смеялся, морщины на его молодом лице становились глубже.

— А было такое, чтобы ты изначально собирался на Кристалл, а потом тебе отказали?

— Кристалл? — Вэнь нахмурил лоб. — Нет. Мне предлагали выбрать между Лимбом, Раа и этим… Олу, или Ору, я уже не помню. Раа лучше, конечно. Мы с тобой умные, хорошо выбрали.

— Я хочу вернуться на Землю.

Вэнь разлил по маленьким чашкам дымящийся напиток. Крокодил даже не стал спрашивать, что это. Жилище Вэня было похоже на поросшую мхом пещеру; хозяин и гость сидели скрестив ноги на упругом моховом ковре, за каменным столиком без ножек.

— Назад дороги нет, — сказал Вэнь. — Еще мамонт не вывелся, Христос не родился. Что ты там будешь делать?

— Но почему? — Крокодил сцепил пальцы. — Я так понял, что если заплатить им временем… Я бы десяток лет жизни отдал.

— Чего стоит десяток лет в сравнении с миллионами, которые нас отделяют от двадцать первого века? Или хотя бы от девятнадцатого?

Крокодил поперхнулся напитком.

— Два года в уплату — мелочи, булавки, — авторитетно заявил Вэнь. — Главную прибыль они получают, когда переносят нас в прошлое. Мне один яйцеголовый говорил: это все равно что сбрасывать воду с плотины. Слить сверху вниз, из будущего в прошлое — получается энергия. А чтобы закачать воду наверх, или нас с тобой закинуть из прошлого в будущее, — энергию надо потратить… Так вот: ни у тебя, ни у меня нет таких ресурсов, чтобы обратно проситься.

Крокодил все никак не мог откашляться.

— Так что расслабься, забудь и радуйся жизни, — Вэнь кивнул маленькой головой. — Может, на Земле и впрямь какая-то беда стряслась. Все наши, в смысле кто с Земли, — из две тысячи десятого. Позже — никого. Раньше — есть. Это семейные. Если семьей эмигрировать, больше времени в уплату идет, от двух с половиной лет до пяти. Пять лет в уплату, ты прикинь! И ведь соглашались же люди…

— Сколько тут наших? Землян?

— В окрестностях две-три семьи наберется, ну еще полдесятка одиночек, устроены неплохо… Тебе, кстати, тоже надо устроиться, — Вэнь, кажется, обрадовался перемене темы. — Лучше всего — при общине-государстве. То есть будешь государственный зависимый, вот как я. А то еще есть частные опекуны: поспрашивай наших, тебе порекомендуют, кому тут можно продаваться.

— В смысле — продаваться?

— В смысле твой опекун-хозяин получит за тебя ресурс от общины и для начала устроит тебе учебу. Ты по специальности кто?

— Переводчик. Технический перевод, английский и немецкий. Могу художественный. Можно синхрон.

— Пролетаешь, — констатировал Вэнь. — Бесполезнее трудно представить.

— Я еще редактором могу.

— Э-э, тут редактировать нечего, все пишут что хотят, все читают, в общем доступе все лежит, в Сети, безо всяких редакторов… Придется учиться чему-то местному. А учеба стоит ресурсов, ну, денег по-нашему. С нуля трудно вылезти, надо, чтобы хозяин-опекун помог.

— Ты зависимый?

— Да. Государственный. Мой хозяин — община.

— Объясни мне. Что это значит? Тобой кто-то руководит, ты кому-то принадлежишь…

— Да нет же! Это не рабство! — убежденно сказал Вэнь. — Наоборот: ты будешь гораздо свободнее, чем там у себя! Дома небось жилы рвал, а тут работаешь понемножку, а в остальное время — делаешь что хочешь. Зато если заболел — тебя точно вылечат, и без жилья не останешься, и без еды — никогда.

— Ты кем работаешь?

— Семена сортирую. Окончил учебный курс по совместимости с сортировочными устройствами. Уж не знаю, сколько я там зарабатываю, мне в обмен, по-моему, даже больше идет! Дом, развлечения, путешествия. В прошлом году был на той стороне материка, там в горах снег, а побережье завалено черным жемчугом… Здорово, да, — и Вэнь замолчал, глядя поверх головы гостя, вспоминая, по-видимому, прекрасные минуты жизни.

— Ты любишь сортировать семена? — спросил Крокодил.

— Да что их там сортировать? Подключаешься к устройству, получаешь дополнительную опцию в мозги — видеть поврежденные зародыши — и просто щелкаешь переключателем, зеленое к зеленому, красное к красному… А ты свои переводы технические очень любил?

Крокодил задумался.

— Эта их Проба, — проговорил наконец. — Проба на гражданство. Ты пытался ее пройти?

Вэнь перестал улыбаться. Посмотрел с долей сочувствия:

— Я знаю тех, кто пытался.

— И что?

— Ну что? Отвозят тебя на остров с компанией местных подростков. И там — дикарский такой лагерь. Как бывало в древних племенах: лагерь молодых волков, юных орлов или что-то в этом роде. И ты там, с этими местными сопляками, должен сдавать кучу тестов и доказывать, что ты не верблюд.

— Я в армии служил, — подумав, сказал Крокодил. — С подростками мне соревноваться не страшно. Это все?

— Нет. У них, если ты заметил, цивилизация с естественно-биологическим уклоном. Они могут кое-что, чего мы никогда не сможем. Например, пальцами считывать информацию с деревяшек…

— И в дикарском лагере их этому учат?

— Шаманство, — Вэнь вздохнул. — Их с малых лет всякому такому учат, уж не знаю как. И землян, которых детьми вывезли. Теоретически и мы с тобой можем, а практически…

— А в чем разница, — не унимался Крокодил, — между полными гражданами и зависимыми?

— Я же говорю: зависимый живет вроде как при богатом папе, спокойно, не напрягаясь. А полноправный — вертится как хочет. С голоду, конечно, никто не умирает, еды тут полно, ночевать можно в общественных домах… Но толку-то морочиться с этой Пробой, чтобы потом болтаться без ресурсов?

Крокодил пытался сложить из добытых сведений хоть сколько-нибудь логичную картину. Почуяв его замешательство, Вэнь приободрился:

— А еще зависимый раз в год получает длинный отпуск. А если он женится на зависимой — ему дают дополнительный ресурс. А еще…

— Нет. По какому принципу они делят? Как они определяют, кто из подростков прошел Пробу, а кто — не достоин? Кто свободен, а кто зависим?

— Традиция такая, — Вэнь начал раздражаться. — Чтят, понимаешь, традиции предков. Инициация, все такое. Тебе-то зачем с этим связываться, ты-то здоровенный мужик уже?!

— Не знаю, — сказал Крокодил.

* * *

Запах ночного леса был устроен сложно, как букет дорогих духов. Сотни родников подсвечивались зеленоватым светом, вода казалась расплавленным стеклом. Крокодил наполнил флягу, выданную ему в составе «стартового пакета», и почти сразу же опустошил: вода была вкусная, а пить хотелось непрерывно.

— Андрей?

Офицер, принимавший его утром, был обут в светящиеся сандалии. Ремешки на щиколотках источали ровное сияние, а из подошв били лучи, подобные прожекторам, и лес озарялся всякий раз, когда офицер отрывал ногу от земли. Андрей посмотрел на свои кроссовки, и ему сделалось неловко.

— Вы вернулись? Как прошла поездка?

— Замечательно.

— Есть координаты еще нескольких мигрантов с Земли. Захотите с ними связаться?

— Конечно! — вскинулся Крокодил и тут же обмяк: — Только не сейчас…

— Не сейчас, — согласился офицер. — Идемте, я проведу вас в ваш дом.

— Как время можно преобразовать в энергию? — спросил Крокодил.

Офицер не удивился.

— Вы хотите знать подробности — или вас удивляет принцип?

Они шагали через лес, который то озарялся, то темнел в такт шагам офицера.

— Не имеет значения, — признался Крокодил. — Как вы думаете: ваш дом будет существовать вечно?

— Ничто не существует вечно, — мягко сказал офицер. — Вон то строение, впереди, налево, — ваше временное жилище. Внутри легкая еда и напитки, вещи, постель и средства гигиены. Дом доставит вам радость и подарит покой, а потом исчезнет, как все на свете; мы рады помочь в обустройстве и адаптации. До окончательного принятия вами решения осталось пять суток.

— А если я не успею решить?

— Тогда решит миграционная служба, исходя из ваших интересов.

— А если для принятия решения мне понадобится больше времени?

— Время — ресурс, — офицер был терпелив, как наковальня. — Нет возможности тратить его бесконтрольно.

— У меня недостаточно информации, — сказал Крокодил. — Где мне добыть информацию?

* * *

Устройство имело вид плоского глиняного блюда. Офицер велел Крокодилу налить в него воды из фляги и переждать пару секунд, пока «произойдет установка».

Вода на блюде перестала волноваться и замерла, похожая на большую силиконовую линзу. Офицер велел Крокодилу коснуться ее деревянным удостоверением личности. Поверхность воды в чаше дрогнула, помутнела, и в глубине внезапно открывшегося экрана Крокодил увидел свое имя, будто нацарапанное тонкими штрихами: «Андрей Строганов».

— Произошла авторизация, — сказал офицер. — Но пока ваш статус не определен, вы можете пользоваться только этим устройством.

— Как пользоваться?

— Задавайте свои вопросы.

— Любые?

— Да, — офицер впервые выказал признаки нетерпения. — Но от верной постановки вопроса зависит ответ, вы это понимаете?

— Значит, мне ответят не полно, не четко, не на все вопросы?

— Попробуйте, — офицер повернулся к двери. — А еще лучше, отдохните. Вы переутомлены. Если будет надобность — вызовите врача.

* * *

— В каких правах ограничен зависимый член общества?

«Вправе принимать решения, касающиеся общества в целом. Вправе устанавливать опеку над другими людьми, в том числе своими детьми. Вправе принимать решения себе во вред».

Ответы на вопросы, заданные вслух, появлялись мгновенно, будто нацарапанные на воде. А потом исчезали.

— Что значит — принимать решения себе во вред?

«Решение умереть. Решение переменить участь к худшему. Решение отказаться от деятельности. Решение…»

— Стоп, — Крокодил, того не замечая, с корнем рвал траву, устилавшую пол домика. — Полноправный гражданин имеет право умереть?

«Да».

— А кто определяет, лучше некая участь или хуже?

«Комплексный подход: учитывается соответствие деятельности нуждам общества и психофизическим характеристикам человека».

— Отказ от деятельности — это что?

«Отказ от осмысленной деятельности, то есть работы, учебы, самосовершенствования, проведения досуга».

— То есть зависимый гражданин не имеет права лежать и плевать в потолок?

«В порядке рекреационной деятельности, ограниченное время — может».

— А потом?

«Зависимый гражданин не может отказаться от осмысленной деятельности».

— А полноправный?

— «Полноправный гражданин принимает все решения относительно своей жизни, в том числе реализует право на саморазрушение».

— О как…

Крокодил посмотрел на свои руки. Пальцы позеленели от травяного сока, ногти траурно подернулись землей. Пол в доме казался побитым гигантской молью. «Еще вычтут с моего будущего хозяина, — подумал Крокодил, — вычтут за ущерб, нанесенный миграционной службе…»

— В чем состоит тест — Проба — на полное гражданство?

«Ряд испытаний».

— И все?

«Ряд испытаний».

— Обладает ли зависимый гражданин правом на свободное перемещение?

«Да, если это не противоречит интересам общества и его собственным интересам». Крокодил подумал.

— Может ли зависимый гражданин служить в миграционном офисе?

«Зависимый гражданин не может работать на позициях, связанных с ответственностью перед обществом».

— Значит, нет?

«Нет».

Крокодил закусил губу.

— Что случилось на Земле?

«Информация за рамками компетенции источника».

* * *

Он проснулся в полной уверенности, что лежит в своей постели, одеяло соскользнуло, а окно приоткрыто и оттуда тянет сквозняком. Он почти увидел воздух, дрожащий над батареей, и край занавески, которая покачивается от сквозняка. Он увидел комнату в мельчайших деталях — цвет и фактуру обоев, неубранную чашку на краю письменного стола, свалившийся на пол лист бумаги… И тут же вспомнил, что он не дома, что он на другой планете, а по Земле ходят динозавры и назад дороги нет.

Он сел. В маленьком домике было влажно и свежо: окно открыто нараспашку, и на травяной ковер, отросший за ночь, выпала роса. За окном неподвижно стоял лес: что-то в нем трещало и сопело, посвистывало и возилось, и все эти звуки были нарочито уютными, комфортными, без единой нотки опасности.

Ничто не существует вечно.

Сверху, на небе и в кронах, было уже совсем светло. Внизу, у корней, плотно стоял туман и нависал сумрак. Стены деревянного дома пахли смолой и пылью. Крокодил закрыл глаза — и снова увидел свою комнату; мысленно вышел в коридор, прошлепал в тапочках на кухню, увидел плиту и холодильник с цветными магнитами на дверце… Он все собирался подарить их сыну… хотя последний раз они виделись три месяца назад и Светка увезла малыша в Англию… Или все-таки в Германию?

А если Светка с сыном по какой-то причине не эмигрировали — значит, они остались на Земле, — значит, что с ними случилось?!

Но фокус в том, что никакой Светки не существует. И она, и Андрюшка-младший появятся на свет через миллионы оборотов Земли вокруг Солнца. Собственно, и Крокодила нет; кто же тогда сидит на траве скрестив ноги и постанывает сквозь зубы?

Он заставил себя встать и умыться. Круглое глиняное блюдо так и стояло, полное воды, поверхность ее взялась еле различимой пленкой.

Крокодил ткнул в воду плашкой на цепочке.

«Андрей Строганов».

— Я хочу сделать запись. Для памяти. Где… кора?

Он хотел сказать «бумага», но на его новом родном языке подходящее слово означало древесную кору. Бересту. Всего-то.

«Вы найдете письменные принадлежности в отделении для письменных принадлежностей».

— Спасибо, — сказал Крокодил со всем возможным сарказмом.

Он обшарил хижину. На этот раз он знал, что искать, и скоро обнаружил тончайший лист бересты, аккуратно подвешенный на сучок. В край плотного желтоватого листа была вправлена иголочка — вроде стилоса. Крокодил выцарапал свое имя, осторожно, медленно, преодолевая рассогласованность между мышечной памятью и письменными знаками нового родного языка.

Каракули тут же преображались, делаясь похожими на работу умелого каллиграфа. Получалось красиво, Крокодил даже залюбовался. Несколько минут он пробовал писать, что в голову взбредет, — отдельные слова, цитаты, ругательства, которые обычно царапают на заборах, в конце концов исписал весь лист и смутился. Потрогал написанное пальцем; буквы и слова исчезли, как не бывало.

Тогда он положил белый лист на траву и попытался выписать в столбик все угрозы существованию Земли, какие смог припомнить. Терроризм?

Война? Эпидемия? Вторжение инопланетян? Вот это последнее вряд ли: инопланетяне, по всей видимости, давно вторглись куда надо и организовали выгодный бизнес по устройству нелегальных мигрантов… А нелегальных потому, что с Земли-то их никто не выпускал, никто не оформлял им ПМЖ; знай общественность Земли о том, что из-под носа уводят ценных специалистов, — забила бы тревогу, запретила бы выезд, закрыла границы…

Крокодил ухмыльнулся и понял, что губы растрескались от жажды. Он снова наполнил флягу; кстати, а чем он, Крокодил, так уж ценен, что его вывезли?

А чем ценен Вэнь? Оптимизмом, трудолюбием, умением приспосабливаться? Ладно, Вэнь — вечный мигрант, для него естественно оказаться за сотни парсеков и миллионы лет от дома. Но при чем тут Крокодил?

Он снова уселся на траву и скрестил ноги. Нельзя сказать, чтобы мысли об эмиграции никогда в жизни его не посещали, — они просто не принимали конкретной формы; с иностранными языками у него не было проблем, спасибо родителям. Он бывал в Лондоне, в Гамбурге, в Глазго, но не представлял, как там жить и чем заниматься.

Что должно было случиться, чтобы Крокодил эмигрировал с Земли без надежды вернуться?

«Два варианта, всего два: либо меня чем-то поманили, либо я от чего-то сбежал. Причем последнее вероятнее.

Или меня обманули. Я никуда не эмигрировал. Меня похитили, сфабриковали мое обращение к себе — и закинули на сотни миллионов лет назад. В промышленных целях».

У капли воды не спрашивают, желает ли она быть сброшенной с плотины. Но каплю воды никто не возьмется опекать, инструктировать, перемещать сквозь Вселенную. Для извлечения энергии не проще ли закидывать безответных бомжей прямиком к динозаврам?

Обнаружив, что живот поет жалобную песню, Крокодил встал, отряхнул штаны и отправился в домик, который он успел окрестить для себя «столовкой».

* * *

— Надо полагать, здешний «Макдоналдс».

Столовая напоминала не то магазин парфюмерии, не то улей изнутри. Вдоль стен тянулись шестиугольные ячейки, будто соты, внутри каждой угадывалась лента транспортера. На узкой полке, как карандаши в стаканах, стояли палочки с надписью «Вкус».

Крокодил скоро понял, как этим пользоваться. Карандаш-пробник, если облизнуть его, давал точное представление о вкусе блюда. Отведав сперва нечто слишком кислое, а потом запредельную гадость, Крокодил на третий раз распробовал вполне приличную, со вкусом рыбы, снедь. Запомнил номер на пробнике и выбрал соответствующую ячейку; транспортер выдал ему набор из нескольких блюд, неожиданно аппетитных на вид, и десерт.

Крокодил сел в углу пустого обеденного помещения, вытер руки влажным полотенцем, входившим в набор, и успел отдать должное рыбному филе, когда на пороге столовой показался наголо бритый человек ярко-синего цвета. Крокодил закашлялся; человек рассеянно кивнул ему блестящей синей башкой, подошел к стене с ячейками и, не пробуя, взял знакомое блюдо. Содержимое контейнера было намертво заморожено, над сухим льдом поднимался пар.

Незнакомец сел в противоположном углу, боком к Крокодилу. Заинтересовавшись, тот наблюдал краем глаза, как синий человек колет свою пищу миниатюрным ледорубом, по кусочку подхватывает большим пинцетом и бросает в рот. Столовая наполнилась хрустом, будто дорожный каток ездил по груде костей.

Крокодил закончил трапезу, но уходить не спешил. Наконец синий человек отодвинул тарелку, покрытую изморозью, и встал. Прошел совсем близко от столика Крокодила, поглядел искоса — глаза у него было совсем черные, по синему лбу градом катился пот.

— Простите, — не удержался Крокодил, — вы тоже мигрант?

Синий человек с трудом улыбнулся, вернее, чуть приподнял верхнюю губу, и обнаружилось, что зубы у него фарфорово-голубые. Дышал он через силу: казалось, воздух в легких доставляет ему неудобства.

— Откуда вы? — жадно спросил Крокодил.

— Дару, — глухо пророкотал синекожий. Крокодил предложил ему сесть; синий человек заколебался — было видно, что ему не комфортно, жарко, душно и в то же время очень хочется поговорить.

Он не стал садиться — просто оперся о стол синими ладонями с фиолетовыми ногтями. Стол покачнулся.

— Вы давно здесь? — спросил Крокодил.

Синий человек вытер со лба пот:

— Я забыл свою речь… Теперь постоянно путаюсь во времени. В родном языке семнадцать… один и семь… конструкций для прошедшего времени. Глубокое прошлое. И двадцать пять конструкций… для времени, которое будет. Теперь не могу сказать, давно ли я здесь. Несколько… оборотов. Дней.

— Что у вас там случилось, на Дару, почему вы мигрировали?

— Катастрофа, — человек облизнул иссиня-черные губы. — Тепловая катастрофа. Таяние ледников… А вы откуда?

— Земля, — сказал Крокодил и добавил, не задумываясь: — Тоже катастрофа. Разумеется. Все взорвалось.

Ему расхотелось разговаривать дальше. К счастью, синий человек почти сразу вышел — жестом показав, что ему трудно дышать.

* * *

Офицер миграционной службы сменился. Теперь это был пожилой, сухощавый и сухой в обращении тип. Увидев Крокодила, он кивнул ему безо всякого интереса.

— Я хочу получить доступ к своим документам, — сказал Крокодил. — В частности, к моему посланию себе.

Офицер смотрел на него как на испорченный телевизор со слишком громким звуком.

— Я желаю слышать мое послание себе, — повторил Крокодил, закипая. — Мне не были даны необходимые разъяснения. Меня спровадили, как груз, воспользовавшись шоковым состоянием…

Сухой офицер молча протянул руку. После пятисекундного замешательства Крокодил понял, что тот хочет получить его деревяшку — временное удостоверение. Крокодил снял с шеи цепочку; офицер все так же молча взял документ и опустил в гнездо прибора, помещавшегося на столе. Тут же посреди комнаты, рядом с Крокодилом и почти касаясь его, возникло видение — он сам.

Голографический призрак заговорил знакомым голосом, со знакомыми интонациями, но Крокодил не мог понять ни слова. В какой-то момент виртуальный персонаж обернулся через плечо; Крокодил помнил этот жест, но совершенно забыл слова, его сопровождавшие.

— Ничего не понимаю.

Офицер, не говоря ни слова, протянул Крокодилу его удостоверение, а вместе с ним лист «бересты» с напечатанным текстом:

«Приветствую. Плоский хлеб… непривычный способ вступать в контакт. Слушай, не удивляйся, не злись. Я принял решение эмигрировать с Земли. Удачно, что есть такая возможность… Осталась такая возможность. Можешь поверить — на Земле у тебя будущего нет. Это не эмоциональное решение, не истерическое, это глубоко обдуманное решение… Ты сам его принял. Тебе передадут информацию. Удачи!»

Крокодил еще раз перечитал текст. Офицер, не обращая на него внимания, разглядывал воду в огромном плоском блюде на столе, изредка касался ее деревянной палочкой.

«На Земле у тебя будущего нет…»

— Мне нужна информация, — сказал Крокодил. Офицер поднял глаза.

— Мне нужна информация о моей родной планете.

Офицер снова взял деревянную плашку, удостоверяющую личность Крокодила. Поместил в гнездо. Протянул Крокодилу новый кусок бересты.

«Третья крупная планета Солнечной системы, — прочитал Крокодил, — проявляет геологическую активность…»

Строчки, пестрящие терминами и цифрами, поплыли у него перед глазами: «Ядро… Мантия… Состав атмосферы… Магнитное поле… Возникновение и развитие жизни… термостойкие бактерии… повреждение озонового слоя, метановые выбросы…»

— Мне нужна другая информация… О будущем! Мне нужно знать, в каких условиях я принимал решение об эмиграции!

Офицер чего-то коснулся на столе, и на бересте перед Крокодилом выплыл другой текст.

— «Памятка мигранту, находящемуся во временном… — Крокодил пропустил несколько строк. — Мигрант имеет право безвозмездно получать материальную, моральную поддержку и медицинскую помощь… Быть интегрированным в общество… Получать информацию касательно планеты и условий проживания, особенностей быта… — Строка вдруг окрасилась красным, будто на бересту капнули кровью —…кроме информации, касающейся парадоксальных изменений времени, пространства и других процессов, находящихся в компетенции Бюро Вселенской миграционной службы».

Офицер все разглядывал воду в блюде и казался бездельником, имитирующим занятость.

— Где и как я могу получить информацию о моей родной планете?

— Вам должны были ее предоставить в Бюро, — сказал офицер, и Крокодил впервые услышал звук его голоса.

— Мне сказали, что эта информация не входит в контракт!

— Значит, вы не пожелали включить ее в контракт.

— Но я желаю ее получить — сейчас!

— Отправим запрос в Бюро, — офицер вздохнул. — Подождем ответа. Хотя вероятность положительного решения крайне мала — вам следовало четко описать причину эмиграции в обращении к самому себе. Вы этого не сделали?

Крокодил растерялся.

— Нет…

— Почему?

— Откуда я знаю?! Может, я записывал это обращение под давлением? Может, меня шантажировали?

— Чем?

— Не знаю, — признался Крокодил.

Офицер повертел в пальцах временное удостоверение Крокодила:

— Вам следует принять решение о статусе и согласовать зависимость. Для решения осталось чуть более трех суток. Нужны ли вам дополнительные материалы?

— Да… если можно.

— Что бы вы хотели узнать?

— Что-нибудь о Раа… Вообще.

* * *

В глиняном блюде-терминале, оказывается, можно было выбирать интерфейс, и после нескольких неуклюжих попыток Крокодил добился того, что вода замерзла. Ну, или приобрела свойства белого матового льда, отдаленно похожего на обыкновенный монитор. Крокодил начал с информационных материалов Вселенского Бюро миграции: физическая карта Раа — три материка и множество островов. Экономическая карта Раа… Крокодил покусал губу: местная специальная терминология никак не соотносилась с его земными представлениями о глобальной экономике. Кряхтя, ругаясь и чувствуя себя первобытным мальчиком на заводе электроники, он принялся разбираться по мере сил и скоро присвистнул: по всей видимости, сельского хозяйства на Раа не существовало и существовать не могло. Местная растительность была устроена таким образом, чтобы кормить всех, кто в состоянии поднять руку и сорвать плод. Непонятно, как на планете с такой природой могли сконструировать что-то сложнее палки с крючком.

Тем не менее вся планета была прошита информационной и транспортной сетью. Промышленность, вынесенная на орбиту, без перебоев снабжала людей светом, синтезированным мясом и сложными устройствами на основе биотехнологий. На ближайших планетах системы Раа, малопригодных для жизни, имелись временные поселения. Рекламные материалы Вселенского Бюро обещали мигрантам рай на чистой, зеленой, спокойной и совершенно безопасной планете. В самом конце мелким шрифтом имелась приписка о разделении жителей на полноправных и зависимых граждан.

Крокодил потребовал сведений о населении и особенностях быта. Все полноправные граждане Раа были членами общины-государства. Нигде не упоминалось о делении на расы или социальные слои; имелось понятие «индекс социальной ответственности». Индекс присваивался гражданину сразу после успешно пройденной Пробы, и потом с ним надо было что-то делать, но что именно, Крокодил не понял.

Ему было трудно сосредоточиться. Круглый ледяной терминал раздражал, а обилие незнакомых терминов понижало самооценку. Пытаясь узнать все о Раа, он сам себе напоминал слепого мудреца, который на ощупь изучает двух совокупляющихся слонов.

Слишком все тут гладко, слишком благостно. Преступность? Система правосудия? Скрытая от глаз диктатура? Что-нибудь эдакое?

Да, понятие «преступление» было, но не «нарушение закона», а «причинение вреда общине Раа». Отдельно — «причинение тяжелого вреда». Стандартное «причинение» наказывалось резким понижением индекса ответственности. «Тяжелое причинение» — изгнанием. Интересно, куда? В открытый Космос? На необитаемые планеты?

К зависимым гражданам, впрочем, такие меры никогда не применялись. Зависимый не мог быть преступником; за него полностью отвечал хозяин-опекун, причем большая часть зависимых граждан находилась под опекой общины-государства.

Религия? Мир Раа был создан волей Творца согласно его замыслу, это было всем понятно и никем не подвергалось сомнению. Никаких особенных ритуалов, храмов, где можно было поклоняться Творцу, не предусматривалось: как будто Он, сделав свое дело, удалился восвояси, равнодушный к творению. Искусство? Исключительно на уровне самодеятельности: все, кто хочет, мог писать и выкладывать в Сеть свои книги, танцевать и петь, приглашать друзей на концерты. Ни писателей, знаменитых более ста лет, ни великих художников. Похоже, на Раа живут по принципу «Сам себе Леонардо»…

Крокодил понял, что дремлет, касаясь щекой ледяного экрана. Монитор вовсе не был холодным, у самого носа испуганно прыгали буквы: «Андрей Строганов? Андрей Строганов?»

— Андрей Строганов?

Давешний молчаливый офицер стоял в дверном проеме, отведя в сторону циновку.

— У вас запланирована еще одна встреча с соотечественниками. Встреча подтверждена. Вы готовы отправляться?

— Мы уехали в две тысячи шестом, — сказала женщина.

Она употребляла слово «уехали», хотя речь шла все о том же «изъятии». Битая жизнью женщина из Ужгорода, сорока двух лет, однажды очутилась в Бюро Вселенской иммиграционной службы вместе с пятнадцатилетним сыном. Теперь сыну семнадцать. Мужа нет и, собственно, не было: они расстались сразу после рождения ребенка.

— Я давно хотела куда-то уехать, — призналась она Крокодилу. — Только не знала куда. И денег не было. Квартиры не было, жили на съемных все время… Иногда углы снимали… Знаешь, когда я очутилась в этом их офисе, я прямо чуть в пляс не пустилась, честное слово. И Борьке тоже тут сразу понравилось.

Она улыбнулась — и сразу помолодела лет на десять:

— Здесь ничего не надо бояться. Почти нет болезней, а заболеешь — вылечат, хоть рак, хоть что. Под машину попасть нельзя: все умное, все на автоматах. Нет войн, нет бандитов, нет катастроф. Очень хорошо.

— Давно живете?

— Полтора года. А кажется, будто всю жизнь.

Крокодил быстро посчитал в уме, нашел несоответствие в датах и тут же вспомнил слова Вэня: с семейных больше берут за визу. «Да, это парадокс. Но только в масштабах локального времени и локального пространства….»

— По дому не скучаете? — спросил, чтобы прервать затянувшуюся паузу.

— А о чем скучать? — она пожала плечами. — О чем скучать — о жизни скотской, когда пашешь на трех работах и концы с концами еле сводишь? Борьку в школе вечно дразнили… Он заикался, понимаешь, и характер такой… тихий. А здесь, с их языком, перестал заикаться.

— Ему семнадцать? Он будет сдавать тест на полное гражданство или уже сдал?

Крокодил сразу понял, что спросил не то. Женщина, до этого момента приветливо улыбавшаяся, потемнела лицом:

— А зачем? Зачем эти тесты? Нам не надо. Когда приехали, мне предложили при местном приписаться, как бы частнике. Я довольна, и Борька будет при нем. Мы уже подали заявку. Борьке дадут ресурс на образование, он пойдет на курсы, закончит — получит работу. Зачем ему какой-то тест? Крокодил хотел промолчать, но не удержался:

— Он ведь будет иметь статус зависимого?

— Ну и что?! — спросила она с открытой неприязнью. — Это тебе не Земля! Это на Земле ты от всех свободен, хочешь — подыхай с голоду. А здесь пропасть не дадут!

— Я ничего такого не имел в виду, — пробормотал Крокодил. — Я просто спросил.

Женщина окинула его скептическим взглядом:

— Ты бы переоделся. Я уже и забыла, как эти штаны выглядят, джинсы в смысле. Грязь на них собирается, рвутся, сохнут долго… Надень местное, сразу другим человеком себя почувствуешь.

— Хорошо, — сказал Крокодил.

Спрашивать у женщины, изъятой в две тысячи шестом, что случится на Земле в две тысячи двенадцатом году, он не стал.

— Борьке бы еще девочку присмотреть, из наших, из мигрантов, — сказала она мягче, будто устыдившись своей вспышки. — Жалко, мало нас. Может, еще прибудет кто? Ты не знаешь?

— Может, и прибудет, — сказал Крокодил.

И вдруг ощутил надежду. Может, те, кто прибудет позже, в самом деле что-то знают?

* * *

Остаток дня он провел, катаясь на монорельсе.

Похожая на карету из тыквы, круглая, с огромными окнами, кабина катила через лес, плыла над обрывом и снова поворачивала в заросли. Появлялся и пропадал вдалеке город, похожий на скопление устремленных в небо иголок. Кабина ходила по кругу, зная, что пассажир один и ехать ему некуда.

Крокодил глядел в окно и вспоминал истертые рифмы. Например, «любовь» и «кровь». Слова не рифмовались. В первый раз осознав это, он ощутил дикий ужас.

Палка-галка. Свечка-печка. Ни тени созвучия, а ведь Крокодилу казалось, что он думает на родном языке. Нет, умом он понимал, что язык заменили, но ужаснулся только сейчас: на месте родного, на старом фундаменте, без спросу угнездилось наречие Раа, о котором ничего не известно, кроме того, что фонетически оно сходно с русским.

А по-русски не говорит никто во Вселенной. Если заговорят, то через сотни миллионов лет. Если никто не наступит на бабочку и Вселенское Бюро миграции не разживется новым парадоксом…

В первый раз за все эти дни он осознал свою потерю — потерю языка. И был готов зареветь белугой, но тут кабина притормозила и в нее вошли четверо местных: трое мужчин и женщина, все в коротких широких штанах и очень легких, почти прозрачных рубахах. Женщина выглядела в этом наряде особенно эффектно; все четверо кивком поприветствовали Крокодила, сели напротив и вполголоса продолжали давно начатый разговор: трое убеждали четвертого, крупного и полного мужчину, что «дельта тэ ни при каких условиях не будет больше ста, а если будет, то всю систему надо строить по-другому».

В их присутствии он не мог ни ругаться, ни плакать. Он сидел, сгорбившись, и исподтишка разглядывал грудь незнакомой женщины, смуглую, едва прикрытую тонкой тканью. Женщина не казалась такой уж молодой или особенно красивой, но грудь у нее была отменная, а в ушах, как серьги, покачивались два желтых цветка, и Крокодил не мог понять, золотые они или живые.

Миллионы лет до его рождения, а он таращится на бабу. Все хорошо, все прямо-таки замечательно, но ее спутники уже начали коситься. Не сочтут ли домогательством?

Он заставил себя отвести взгляд и уставился в окно. И тут же обнаружил, что кабина сменила маршрут: эти четверо ехали туда, где Крокодил никогда прежде не бывал. Город сделался ближе… пропал из виду… кабина нырнула в подземный тоннель и вдруг разогналась, как поезд метро на большом перегоне. Четырем спорщикам приходилось кричать — так свистел вокруг ветер; сделалось почти темно — но тут стены разошлись, и Крокодил вместе с кабиной и попутчиками оказался в колоссальной подземной полости, освещенной многими огнями.

Кабины, нанизанные на рельс, как бисер на леску, ожерельями тянулись во всех направлениях, светились медовым, изумрудным, бирюзовым и золотым — видимо, в зависимости от маршрута. Бежали информационные строчки, похожие на струящиеся в воздухе ручейки. Сигарообразные вагоны, полупрозрачные контейнеры, аппараты, похожие на огромных насекомых, потоком шли по множеству лент; Крокодил прижался лицом к стеклу, как ребенок.

Четверо его попутчиков, не прекращая спора, вышли на движущуюся ленту и скоро пропали из виду. Кабина продолжала движение как-то очень медленно и неуверенно. Крокодил поискал внутри терминал, с которого можно было бы задать маршрут, и не нашел; примятая трава поднималась, распространяя неуместный запах болотца. Крокодил толкнул дверь — она легко поддалась — и выбрался на перрон.

Транспортная развязка располагалась, похоже, глубоко под землей. Дышалось легко, хотя воздух был сыроват. Перрон, на вид сколоченный из досок, сделал бы честь любому полустанку где-нибудь в глубинке. Перил не было, зато по краям шевелились темные лианы; Крокодил увидел, как одна из них подобралась к какому-то хламу на перроне — не то тряпице, не то бумажке, зацепила отростками и утащила вниз.

Система информации, несомненно, знала о присутствии Крокодила и желала понять, почему он стоит на месте. Что нужно этому конкретному пассажиру, чем он недоволен? Бегущая строка возникла в воздухе чуть не под самым его носом, померцала и сменилась большой виртуальной панелью. Крокодилу предлагалось выбрать направление, транспорт, пункт назначения, уровень комфорта, приоритетность, время в пути; схемы и интерактивные карты ободряли, приглашая определиться с маршрутом.

Крокодил, утомившись, сел на перрон и скрестил ноги. Панель переместилась ниже и снова оказалась у него под носом. Крокодил вздохнул: нелегко быть крестьянином из девятьсот первого года, внезапно перенесенным в сингапурский аэропорт.

Он выбрал пункт назначения наугад. Система попросила удостоверение личности. Крокодил ткнул в пространство деревянной плашкой на цепочке. Система извинилась, сообщив, что Крокодил не может сейчас совершить путешествие по выбранному маршруту.

— Почему?

Ему страшно хотелось пить. Фляга давно опустела.

— Я хочу пить, — сказал он вслух.

Система моментально подсветила на карте источник воды — у края перрона. Крокодил добрался туда, балансируя на узком перроне, как канатоходец, и увидел, что жажда мучит не только его: у старой каменной чаши, снаружи покрытой зеленым мхом, стояли двое и пили, как лошади, касаясь воды губами.

Крокодил поразился этой сцене гораздо больше, чем футуристическому великолепию развязки. Девушка была в платье — настоящем платье — до самого пола, с воротником-стойкой и длинными рукавами. В волосах у нее горел красным живой цветок. Парень, одетый в туземную юбку, обходился без обуви и украшений. И, по-видимому, без белья.

Они напились одновременно. Выпрямились; вода стекала каплями по их подбородкам. «Это же антисанитария, вот так пить, — растерянно подумал Крокодил. — Или ритуал? Или предписание каких-нибудь правил?»

Юноша и девушка одновременно посмотрели на него. Крокодил понял, что самое время с ними заговорить: других пассажиров поблизости не было.

— Простите, вы совершеннолетние?

Ничего бестактнее он спросить не мог. Девушка поджала губы. Парень выпятил подбородок:

— А в чем дело?

Крокодил протянул ему деревянную плашку.

Парень несколько секунд удивленно смотрел на нее, и Крокодил был почти уверен, что сейчас он спросит с брезгливостью: «Что это?» Но парень вдруг преобразился: сжал плашку между ладонями и покатал, как тесто. Сосредоточился, даже напрягся. Повертел в руках, погладил срез:

— Так записывают, что не разобрать… А я палец порезал…

— Давай сенсором, — сказала девушка.

— Не надо, — парень вдруг просиял. — Это миграционная служба. Вот оно что.

Он схватил рукой воздух, информационный экран тут же раскрылся перед ним, будто смятая и расправленная ткань. Парень оборвал кусок голограммы — Крокодил мог поклясться, что слышал треск! — и поспешил к рельсу. Подкатила кабина с прозрачной крышей; абориген прилепил обрывок голограммы к ее двери, и лоскут мерцал, угасая, несколько секунд, пока не пропал вовсе.

— Тебе сюда, — сказал парень в туземной юбочке, очень гордый, по-видимому, что помог беспомощному мигранту. Крокодил шагнул в кабину, но задержался в дверях:

— Скажите, вас не раздражают мигранты на Раа?

Парень и девушка переглянулись. Вот идиот — говорили их взгляды.

Закрылась дверь.

Перескакивая с рельса на рельс, кабина повезла его обратно, в джунгли. Быстро темнело. Миновал еще один день.

Прошлой ночью, в лесу, небо было скрыто от Крокодила широкими кронами. Теперь он впервые смотрел ночью вверх, чувствуя, как бегут мурашки по всему телу.

«А это огни, что сияют над нашими головами». Странно, но язык Раа каким-то образом передавал ритм этой строчки; Крокодил подумал, что реально можно, даже необходимо снова выучить русский. Надо сто раз прослушать послание себе, где «плоский хлеб» означает всего лишь «блин», распространенное бытовое ругательство. Затвердить наизусть. А еще лучше — найти землянина, знавшего русский как неродной. Сам Крокодил запросто может учить английскому бывших англоязычных… Все в человеческих силах, уныние — грех.

Небо светилось множеством глаз. Цветные искры пересекали пространство над головой, это было прекрасное и жуткое, цепенящее действо. Он вспомнил, что говорил ему Вэнь: не биологическое производство вынесено на орбиту. Всего лишь заводы, отстойники, сортировочные станции, энергосберегающие и трансформирующие модули. Всего лишь урбанистический пейзаж в небе.

Он лег на спину, закинул руки за голову и так ехал в полупрозрачном вагоне монорельса, пока не задремал. Заворочался оттого, что в приоткрытую форточку потянуло сквозняком. Качнулась занавеска, лязгнул под окнами утренний мусоровоз, Крокодил вспомнил, что пора вставать, работа ждать не станет…

И проснулся.

Вагон монорельса стоял, распахнув дверь, и снаружи, в темном лесу, пахло смолой и влагой.

— Андрей Строганов, ваш нынешний статус — совершеннолетний с ограниченными правами. По умолчанию вашим опекуном будет назначена община Раа. Вы можете также поступить в зависимость от частного лица, полноправного гражданина Раа, согласного вас опекать. Есть ли кто-то, чье покровительство вы предпочли бы?

— Нет, — сказал Крокодил.

— В таком случае вы собираетесь принять покровительство общины?

— Я собираюсь пройти испытание и получить статус полноправного гражданина.

Офицер — тот самый, что принимал Крокодила на Раа, — чуть заметно поднял брови:

— Можно узнать о ваших мотивах?

— По закону я должен приводить аргументы?

— По закону — нет. Но я не совсем уверен, что вы понимаете суть дела. Нахождение в статусе зависимого оптимально для мигранта. Возможно, у вас есть религиозные ограничения, и некие догмы нарушатся, если вы окажетесь под опекой? В таком случае — мой долг объяснить вам, что статус зависимого…

— Я хочу получить статус равноправного гражданина.

— Вы предупреждены о сложностях теста?

— Да, — сказал Крокодил сквозь зубы.

— В случае если результат окажется отрицательным, вам будет предоставлена государственная зависимость.

— Ладно.

— Право на испытание предоставляется один раз, безвозмездно, безоговорочно, без возможности пересдачи.

— Да.

— Завтра в семь часов утра вы должны прибыть на сборный пункт. В случае отказа от испытания, — офицер мягко улыбнулся, — просто поставьте меня в известность.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Ранним утром, прохладным до ломоты в костях, Крокодил сошел из монорельсовой кабины на берег реки. Джунгли здесь обрывались, как отрезанные, и начиналось открытое место, песчаный косогор под сиреневатым бледным небом. На песке сидели, подобрав под себя ноги, смуглые подростки — старшему было на вид лет семнадцать.

— Детский сад, — пробормотал себе под нос Крокодил. Подошел к сидящим, вопросительно огляделся; на самом берегу, по щиколотку в воде, стоял босой человек в форменной рубашке Общественной службы и коротких белых шортах.

— Андрей Строганов, — сказал без вопросительной интонации. Констатировал.

— Я! — Крокодил шутливо отдал честь. Офицер в шортах не понял юмора.

— Отправка через пять минут. Личные вещи оставьте в камере хранения.

— У меня нет личных вещей.

— Хорошо. Ждите.

Подростки на берегу смотрели на него. Они не годились ему в сыновья, но в племянники — с дорогой душой. Или в очень младшие братья; «Братья мои меньшие», — подумал Крокодил и сел в стороне от всех, лицом к воде.

Было холодно. В зеркале неподвижной воды отражалась крохотная искорка, пересекавшая небо. Спутник, а может, целый завод на орбите.

Он почувствовал движение за спиной. Кто-то из подростков хмыкнул; скрипнул песок, Крокодил обернулся и увидел нового претендента — высокого тощего мальчика лет пятнадцати. Крокодил привык уже, что местные жители смуглы, а этот подросток был белый до прозрачности: его волосы, остриженные очень коротко, отливали зеленью. Тоже мигрант?

Офицер общественной службы оглянулся через плечо:

— Тимор-Алк?

— Да, — сказал новоприбывший голосом низким и ломким. Кажется, он специально старался говорить басом.

— Никаких личных вещей, — офицер кивнул на рюкзачок, болтавшийся у парня на плече. — Оставьте в камере хранения.

Кто-то на берегу хихикнул.

Новоприбывший хотел что-то сказать, потом мотнул головой и, развернувшись, зашагал от берега к единственной хижине, похожей на старый деревенский улей.

Зеркало воды дрогнуло. Из-за поворота реки бесшумно явилась лодка, похожая на гигантскую водомерку: шесть изогнутых лап удерживали по бокам ее два длинных поплавка. На корме стоял человек в форменной рубашке, немолодой, смуглый, босой.

Лодка подошла к берегу. По молчаливой команде подростки разом поднялись и, отряхивая песок, стали по очереди грузиться. Крокодил встал, когда почти все его новые товарищи были уже на борту; осталась свободной только узкая скамейка на носу. Крокодил перемахнул через борт у всех на глазах — не так ловко, как рассчитывал. Показалось ему — или кто-то из сопляков хмыкнул?

Последним в лодку влез зеленоволосый Тимор-Алк. Уселся, сопя и часто сглатывая, на единственное свободное место рядом с Крокодилом.

Лапы, торчавшие по бокам, дрогнули и приподнялись. Лодка села глубже, готовая зачерпнуть бортами воду; поплавки зашипели, надуваясь, лодка подпрыгнула, будто стремительно теряя вес, и тронулась с места.

Исчез песчаный берег, будто его слизали огромным языком. Лодка шла по реке, набирая скорость, без весел, без парусов, шла почти бесшумно, и скоро стали слышны разговоры.

Дети знакомились. Дети хохотали нарочито грубыми голосами. «Автобус в летний лагерь — вот что это такое, — подумал Крокодил. — Только что песен не поют. Новый коллектив, в котором каждый стремится занять подобающее положение».

Тимор-Алк молчал. Он вообще еще ничего не сказал на памяти Крокодила, кроме единственного ломкого «да».

— Ты мигрант? — приятельски спросил Крокодил.

— Нет.

Крокодил удивился. Сам он был готов оказаться в роли отщепенца и не боялся этой роли: все-таки жизненный опыт, пусть инопланетный, дает преимущество перед сопляками. Но этот, бледный и зеленоволосый, будто заранее готовился к роли жертвы. Почему?

Надвинулись заросли кустов и уплыли назад. Небо приблизилось. Берега расступились, и лодка, пройдя над белой мелью, устремилась в море.

Упала скорость. Лодку закачало с борта на борт. Снова зашипели поплавки. Лодка выровнялась и, заново разгоняясь, рванула к горизонту, прочь от берега, зарослей, прочь от устья реки.

У Крокодила зашлось дыхание. Очень давно, со школьных лет, он не испытывал ничего подобного. Давным-давно, будучи ровесником этих мальчишек, он гонял на дикой скорости на мотоцикле, орал песни и только тогда — на свободной трассе, ранним воскресным утром — так остро чувствовал простор, свободу, скорость.

Он думал, это чувство ушло вместе с юностью и больше не вернется.

Вышло солнце. Поверхность моря вспыхнула, любая мелкая волна прикинулась алмазом; впереди — новое небо и новый мир, новые возможности. «Елки-палки, — подумал Крокодил, — я уже хочу быть местным моряком. Или местным космонавтом. Или… Я ведь и тысячной доли не знаю, какие есть дела и профессии в этом мире…»

Лодка повернула, солнце зашло за облако, и наваждение пропало. «Я отправляюсь неизвестно куда, непонятно зачем, с одной только слабой надеждой: понять, по каким признакам этот мир делит людей на полноправных и зависимых. Я еду, чтобы занять в этом мире достойное место — и заодно выяснить, чего я достоин…»

Он снова поглядел на мальчишку, сидящего рядом.

Парень был зелен теперь уже и лицом. Поймав взгляд Крокодила, он дернулся, быстро склонился за борт, и его вырвало.

Сзади засмеялись.

* * *

Часа через три, когда у Крокодила зудели от ветра щеки, слезились глаза и трескались губы, впереди показалась полоска земли. «Весь покрытый зеленью, абсолютно весь», — устало подумал Крокодил.

Лодка обошла тупой мысок и вошла в бухту. Море здесь было сиреневым, волны поднимались и опадали. На каменном берегу ждал человек в коротких кожаных штанах до колен. Крокодил прищурил воспаленные глаза: мужику было лет тридцать. Вожатый? Тренер? Местное начальство?

Лодка снова сделалась неуклюжей и, просев в воде, развернулась к берегу правым бортом.

— Выгружайтесь, — негромко сказал человек на берегу.

Лодка стояла над глубоким местом, и кромка берега возвышалась над водой сантиметров на тридцать. Претенденты растерялись на долю секунды; первым поднялся красивый парень в рубашке без застежки, с широким воротом. Грациозно прыгнул в море, моментально вынырнул, в два взмаха Добрался до берега, вылез и — Крокодил разинул рот — стряхнул с себя воду неподражаемым звериным движением, от головы до пяток. Крокодилу всегда нравилось наблюдать, как отряхиваются собаки, но чтобы такое движение эффективно, да еще и красиво, повторил человек — он не мог представить.

«Парнишка — лидер», — подумал он, глядя, как другие подростки, осмелев, выбираются из лодки и влезают на берег. Перед начальником удачно пофорсил и товарищам показал, что умеет.

Он перевел взгляд на зеленоволосого рядом с собой. Тимор-Алк чувствовал себя плохо. Крокодил ощущал его запах — запах мальчишеского нервного пота.

Освобождаясь от пассажиров, лодка прыгала на воде как бешеная. Офицер на корме стоял, картинно уперев руку в бок, и смотрел туда, где в горловине бухты был виден горизонт; хорошо бы очутиться на твоем месте, подумал Крокодил. Ничего никому не доказывать, а просто красиво встать на корме. Вряд ли эта штука так сложно управляется…

Он спохватился, что отстает от прочих, задержал дыхание и прыгнул за борт. Вода оказалась неожиданно теплой. Крокодил с огромным удовольствием поплавал бы, понежился в волнах, но все уже выбрались на берег — и он с неохотой последовал за коллективом.

Зеленоволосый выбрался на берег последним. Плавать он, вопреки опасению Крокодила, умел не хуже прочих. Просто очень нервничал и не умел это скрыть.

— Всем привет, — человек в коротких штанах говорил не повышая голоса, но болтовня новоприбывших сразу стихла. — На этом острове меня зовут Аира. Я буду принимать у вашей группы Пробу, по мере того как вы будете готовы. Станьте в ряд и назовите ваши имена.

Мальчишки моментально построились. Крокодил предусмотрительно встал на левом фланге. К нему — наверное, инстинктивно — опять прибился Тимор-Алк; обнаружилось, что зеленоволосый выше Крокодила почти на полголовы, да и прочие претенденты, даже совсем юные, ростом не уступают взрослым.

Красавец, первым спрыгнувший с лодки, назывался Полос-Над. Крокодил внимательно слушал имена прочих, пытаясь запомнить с первого раза. Многие нервничали, скрывая страх под смехом или бравадой. Таких инструктор моментально одергивал:

— Спокойно. Пока мне нужно от тебя только имя, больше ничего. Повтори.

— Андрей, — сказал Крокодил, когда до него дошла очередь. — Васильевич. Строганов. Можно просто Андрей.

— Мигрант? — сухо спросил Аира.

— Да.

— Лодка там, — он перевел взгляд на Тимор-Алка. — А это что у нас за бледно-зеленая поросль?

В строю засмеялись.

— Не понял, — сказал Крокодил. — Что значит…

— Значит, что лодка там, — Аира снова обратил к нему серые, с сиреневым отливом, мутноватые глаза. — Садись в лодку, и счастливого обратного пути.

— Не понял, — повторил Крокодил и впервые по-настоящему растерялся.

— Как тебя зовут? — игнорируя Крокодила, Аира смотрел на зеленоволосого.

— Тимор-Алк, — ответил парень, на этот раз неожиданно высоким звенящим голосом.

— Ты метис?

— Да.

— Тебе нужны полные гражданские права?

— Да.

— А ты уверен, что они тебе нужны?

— Уверен, — Тимор-Алк смотрел в мутные глаза инструктора, и его собственные зрачки понемногу заволакивались туманом. — Уверен. Да.

— Одну минуту, — сказал Крокодил. — Мне сказали, что я имею право сдать Пробу, как все прочие. Меня обманули?

— Ты имеешь право, — Аира посмотрел на него с брезгливым сочувствием, — испытывать мое терпение, отнимать время у меня и у ребят, мучиться и размазывать сопли. И через много тяжелых дней прийти в итоге на этот же берег, к этой же лодке, только ее потребуется специально вызывать ради тебя и тратить общественный ресурс. Результат будет тот же. Но уезжать тебе будет обиднее в сто раз. Я понятно объяснил?

Мальчишки притихли.

— Мне нужны полные гражданские права, — сообщил Крокодил. — И я их получу.

— Не получишь, — Аира поморщился. — Не ты первый, Андрей Строганов. По-честному нашим следовало принять закон, не допускающий мигрантов к сдаче. Но это означает проблемы с Вселенским Бюро миграции. Ты едешь или нет?

Длинную секунду Крокодил колебался. Этот Аира одновременно злил его и обескураживал.

— Ты имеешь право меня не принять? — спросил он наконец.

— Нет, — тут же отозвался Аира.

— Тогда какого хрена ты выпендриваешься? Сиреневые глаза Аиры потемнели.

— Хорошо, — сказал он отрывисто. — Все за мной, в затылок по одному, бегом марш.

Он махнул рукой Полос-Наду, возглавлявшему строй, и скользнул в едва заметный зазор между кустами, туда, где пряталась, оказывается, тропинка. За ним потянулась колонна, берег начал пустеть; Крокодил оглянулся и увидел лодку. Офицер на корме смотрел на него.

Это был очень неприятный момент. Еще можно было переменить решение. Можно было наплевать на Аиру с его угрозами, просто повернуться и уйти — чисто, спокойно — и на материке сказать миграционным чиновникам, что передумал проходить Пробу. Бледный Тимор-Алк вздохнул сквозь зубы: он, понял Крокодил, в этот момент подумал то же самое.

Оба решились одновременно. Крокодил пристроился к колонне и оказался предпоследним; спустя мгновение за его спиной засопел Тимор-Алк. Тропинка шла в гору: утоптанная тысячами ног, она оставалась неровной, местами скользкой, и колючие ветки норовили потрогать лицо. Прямо перед Крокодилом очутилась спина впереди бегущего подростка, облепленная мокрой рубашкой; парень двигался немного суетливо, слишком работал плечами, и Крокодил подумал, что этот скоро выдохнется.

Он не любил кроссы — а кто их любит. Но он никогда и не боялся длинных дистанций; раздражала мокрая одежда, но к этому можно притерпеться. Крокодил расслабился как мог, настроил дыхание и стал думать.

Позади сопел зеленоволосый. Он метис, оказывается; интересно, от каких межрасовых браков рождаются такие вот Тимор-Алки. Его папа зеленый, как трава? Или мама? И почему в «гуманном обществе» считается возможным насмехаться над метисом, называя его «бледно-зеленой порослью»? Или, поскольку мы на дикарском острове, приличий тут нет, одни инстинкты?

Тропинка петляла. Рубашка понемногу высыхала, а спина, наоборот, увлажнялась: Крокодил давно не бегал кроссы, да и внезапная эмиграция с Земли здоровья не прибавила. Но парень, бегущий впереди, выдохся раньше, хоть был моложе и здоровее с виду. «Сынки, — подумал Крокодил злорадно. — Мы еще посмотрим, кто тут первый получит гражданские права».

Дорога выровнялась, и бежать стало легче. Кусты расступились, на короткое время показался горизонт и край сиреневого моря. Потом тропинка углубилась в лес — густой и влажный, полный птичьего чириканья, щебета, свиста. Тучами носились прозрачные насекомые на фиолетовых крыльях, в плотном воздухе стоял низкий звон. «Ого, — с уважением подумал Крокодил. — В самом деле дикое место».

На повороте он несколько раз видел строй целиком — впереди по-прежнему бежал Аира, так буднично и экономно, что сомнений не оставалось: этот может и день, и два чесать вперед, не думая о воде и пище. Черноволосый красавец Полос-Над мягко трусил следом, за ним, чуть не наступая на пятки друг другу, бежали пять или шесть крепких парней, потом длинная прореха в строю — и краснощекий, рано сбившийся с дыхания подросток, большую часть сил расходующий на то, чтобы догнать. Спортлагерь, вспомнил Крокодил. Военные сборы. Не думал, что снова придется начинать все сначала, но опыт дает преимущество. Поиграем, дети, ведь приз того стоит.

Он настроился на долгий, выматывающий кросс, но дорога вдруг закончилась. Сперва пошла вниз, потом из каменистой сделалась мягкой, травяной, потом оборвалась на круглой поляне посреди лесного лагеря. В отдалении виднелись среди веток шалаши, или навесы, или вигвамы, дымились три или четыре кострища, обложенные камнями; Аира остановился и подождал, пока подтянется колонна.

Ни Крокодил, ни Тимор-Алк не были удостоены даже взгляда.

— Внимание, это наша база, — по тому, как Аира говорил, было ясно, что дыхание у него ни капельки не участилось. — Предыдущая группа полностью сдала Пробу, сегодня вечером посвящение. Важный вопрос: кто-нибудь хочет пройти испытание без подготовки?

Полос-Над, как видно, был готов к такому повороту и даже ожидал его. Он тут же выступил вперед и замер в готовности, один посреди поляны, с высоко поднятой рукой. После короткого замешательства за ним шагнули еще трое. Их руки протянулись к небу, почти полностью скрытому кронами.

Аира выждал еще секунд пять, потом кивнул: — Хорошо. Вы, четверо, со мной. Если сдадите — поедете домой полными гражданами сегодня, после полуночи, со старой группой. Если нет — останетесь и будете сдавать со всеми. Прочие: отдыхаем, находим себе жилье и еду. Удачи.

Он повернулся ко всем спиной, загорелой и матовой от пыли, и скрылся в лесу, только ветки качнулись. Четверо самоуверенных парней последовали за ним. Стихли их шаги, и сделалось очень тихо, только в высоте среди крон звенела и сладко булькала птица. «Выжила, — подумал Крокодил. — Странно, что столько пташек еще живут в лесу, где голодным подросткам самим предложено добывать себе еду!»

* * *

Оказалось, однако, что вопрос с пропитанием решается просто. В сотне метров от лагеря обнаружилась речка — небольшая, но полноводная. Особенный цвет неба придавал речной поверхности сиреневатый оттенок.

Подростки — во всяком случае, большая часть — знали заранее, чего от них потребуют в первый же день. «У них, наверное, целые сообщества существуют в Сети», — думал Крокодил. В каком лагере лучше сдавать, какой инструктор «валит», какой нет. Другое дело, что им не дают возможности выбрать лагерь и инструктора. Крокодилу, во всяком случае, не дали: просто назначили время и место сбора.

Реку нашли моментально. У самого берега было мелко, дно песчаное. Кое-кто тут же разделся догола: эти мускулистые парни явно провели отрочество не на диване и даже не за партой, а в местном аналоге тренажерного зала. Крокодил уселся в стороне на берегу и стал наблюдать.

Ребята половчее добывали моллюсков со дна — со знанием дела. На глазах возникали компании, быстренько распределялись новые социальные роли, завязывались дружбы. В воде, не пугаясь толчеи, ходила рыба — Крокодил присвистнул, впервые увидев темную спину на фоне светлого песчаного дна. Самая мелкая из рыбешек была с метр длиной и толстая, как окорок.

Ловить рыбу руками, да еще на глазах малолеток, он не был пока готов, собирать раковины, сверкая голым задом, — тоже. От лагеря тем временем потянуло дымком; Крокодил встал, потянулся и неторопливо зашагал через лес к поляне.

Группа подростков поскромнее обирала грибы с кирпично-красного ствола — каждый гриб похож был на горбушку хлеба. Крокодил на всякий случай отломил кусок и себе. Мальчишки не стали есть добычу сырьем, а отнесли к костру и, насадив на острые палочки, взялись жарить над огнем. «Еще один ресурс», — подумал Крокодил.

Он подержал свой гриб над костром, стараясь не спалить. Принюхавшись, откусил краешек, подержал во рту. Вкус был овощной, отдаленно напоминающий вареную морковь, — не деликатес, но с голодухи сгодится. Крокодил, решившись, проглотил; первый кусок «дикой» пищи упал в желудок, и ничего страшного не произошло. «Во всяком случае, драка за еду в этом летнем лагере не предусмотрена», — решил Крокодил.

С реки притащили тем временем пойманную рыбину. Тащили два голых парня, один за голову, другой за хвост, хотя рыба явно не стоила таких усилий: она была оглушена, по-видимому, камнем и полностью равнодушна к своей дальнейшей судьбе. Безжизненную тушку бросили на траву у костра и тут только, облепленные чешуей, спохватились: никаких ножей, ничего, чем можно было бы разделать, выпотрошить, почистить. Решили запечь целиком в глине; Крокодил наблюдал.

С ним никто не заговаривал. Он не заговаривал ни с кем. Зеленый метис Тимор-Алк, тоже совершенно одинокий, встал, отряхнул колени и зашагал по направлению к шалашам на краю поляны — он был полностью одет, сандалии не снял, руки держал глубоко в карманах коротких штанов.

Крокодил подумал и тоже пошел поглядеть, где тут можно «найти себе жилье».

Всего шалашей было три: два ветхих и один новый, со свежими еще листьями на крыше. «Первый же дождь, — подумал Крокодил, — зальет такой «поросячий домик» за полчаса». Он заглянул внутрь; пахнуло сыростью, землей и потом. Веревочные гамаки, прикрепленные к врытым в землю столбам, висели в три яруса вдоль стен. Кроме гамаков, никакой мебели не предлагалось.

У Крокодила испортилось настроение. В миграционной «гостинице» он жил в отдельном доме с зеленой травкой на полу, с большими окнами, удобной мебелью и великолепно оборудованным санузлом. Здесь, по всей видимости, роль туалета исполняла выгребная яма.

Снаружи носились, жужжа и звеня, насекомые. Тимор-Алк, не вынимая рук из карманов, стоял перед плетеной стенкой — единственной стеной местного сортира. Снаружи все выглядело именно так, как боялся Крокодил, — настил со множеством дыр. Но запаха не было. Крокодил отлично знал, какой в подобных местах бывает запах.

— Не воняет, — сказал он Тимор-Алку.

— Там очиститель, — зеленоволосый показал куда-то вниз. И, помедлив, спросил: — Ты мигрант?

— Да.

— Откуда?

— С Земли.

— А…

Он был скуластый, очень бледный, похожий на раскрашенную гипсовую статую. Глаза не красные, как у альбиносов, а карие, с таким же сиреневым оттенком, как у инструктора Аиры. По глазам Крокодил понял, что парню очень одиноко, очень неуютно здесь, что он готовится к худшему и страшно рад, что Крокодил с ним заговорил.

— Ты слышал о Земле? — заинтересовался Крокодил.

— Только то, что с нее бывают мигранты. Не часто.

— А откуда больше всего приезжает мигрантов?

— Раньше много было с Лоа, — подумав, сказал Тимор-Алк, — но они не ездили на Пробу.

— Почему? — спросил Крокодил с интересом. Метис пожал плечами:

— А зачем? У них нет разницы… нет представления, полноправный или зависимый. У них в родном языке слов таких нет, поэтому они поначалу путали… путались.

— Так, — сказал Крокодил. — А теперь мигрантов с Лоа меньше?

— Теперь совсем нет, — зеленоволосый провел по земле ногой в пыльной сандалии. — Их планета взорвалась, только пыль осталась.

— А, — сдавленно сказал Крокодил. — Тогда понятно, отчего они мигрировали.

— Это они сперва мигрировали, кто поумнее. А потом Лоа перевели в зону бедствия, а жителей всех в категорию беженцев и стали пачками засылать на новые миры, где вообще ничего нет, только атмосфера искусственная. Даже почвы нет. А на Раа им закрыли договор.

— Закрыли договор?

— Ну, перестали принимать на Раа…

«Наверное, я тоже немного путаюсь после переустановки языка, — подумал Крокодил. — Мне до сих пор кажется, что я думаю по-русски, но «любовь» и «кровь» в этом языке не рифмуются».

— Ты, выходит, много встречал мигрантов? Как у вас на Раа к чужакам относятся?

Тонкие губы парнишки чуть напряглись. Как будто разговор свернул на неприятную для него тему.

— Раньше было больше, — сказал он будто через силу. — А относятся по-разному. Как обычно к людям.

От костров шли, весело переговариваясь, трое — с явным намерением осчастливить сортир. Белая кожа Тимор-Алка вдруг резко порозовела, он неловко кивнул Крокодилу и пошел в лес, будто по срочному делу.

* * *

После полудня, когда новоприбывшая группа успела поесть, разобрать гамаки, снова проголодаться, кое-как добыть пропитание и еще раз поесть, в лагерь вернулись подростки, уже прошедшие свою Пробу — прежние хозяева лагеря, ныне полноправные граждане Раа. Все они были полуголые, в коротких рваных штанах, похожих на набедренные повязки. Все держались с исключительным высокомерием «дедов», впервые приветствующих салаг.

Из разговоров, почтительных с одной стороны и покровительственных с другой, выяснилось, что:

— из тридцати пяти претендентов в их группе четверо уплыли домой раньше времени, так и не получив статуса;

— в их группе был другой инструктор, не Аира;

— сегодня с наступлением темноты на поляне у костров пройдет посвящение, потом праздник и на рассвете новые граждане уплывут на материк.

«Старики» притащили с собой огромную, уже освежеванную тушу огромного зверя — не меньше быка, подумал Крокодил с некоторым беспокойством. Откуда-то появились кухонные тесаки и железные опоры для вертела, среди хозяйственных построек обнаружилась каменная печь. Крокодил наблюдал, как «быка» собираются жарить на вертеле целиком, и грустно думал, что при таком подходе есть придется наполовину горелое, наполовину сырое мясо.

Он по-прежнему держался в стороне. Коллектив в основном сформировался — стало ясно, кто чей друг, кто лидер, кто весельчак, кто ленивец.

Двое чужаков — мигрант и метис — только подчеркивали своим присутствием логичность и цельность этого сообщества.

Распечатали тюк с одеждой — кто-то из «стариков» выполнял обязанности интенданта. Внутри не было ничего, кроме штанов из плотной материи — коротких широких штанов приблизительно одного размера. Точно такие же, только видавшие виды, прикрывали наготу «стариков»; претендентам объяснили, что штаны, в которых проходили Пробу, каждый увозит домой и хранит потом как реликвию. Крокодил хмыкнул.

Драки за одежду не случилось — не за что было драться. Никакого белья надевать не полагалось, мешковатая одежка удерживалась на талии широким мягким ремнем. С точки зрения Крокодила, претенденты на звание полного гражданина были уморительно смешны; в пальмовых юбочках они смотрелись бы еще органичнее. Интересно, каким же видят на Раа полноправного гражданина, если на пути к этому званию приходится спать в гамаке и ходить по лесу полуголым?

Он почти успокоился. Эта их пресловутая Проба выглядела как юношеский ритуал, вроде присяги в армии или посвящения в студенты. Мальчики, привыкшие к комфорту, должны продемонстрировать сильное желание стать гражданином — на острове, в джунглях, босиком по камням. Интересно, как подобное испытание проходят девочки?

В сумерках вернулся Аира с четверкой кандидатов. С Полос-Нада чудесным образом слетела спесь: юный красавец осунулся, пропах кислым потом, на руках бугрились свежие шрамы. Крокодил глазам своим не поверил: с утра никаких шрамов на парне не было. Трое его товарищей едва волочили ноги, шумно дышали и, едва дотащившись до лагеря, мешками повалились на землю.

— Не вышло, — с сожалением сказал Аира.

Этот был так же свеж, как утром на берегу. Разве что пыли, облепившей его голый торс, плечи, лицо и шею, стало заметно больше — из бронзово-загорелого Аира сделался коричневым.

«И это тоже воспитательный момент, — подумал Крокодил. — Выделить самых нахальных и на деле объяснить, что они ничем не лучше прочих». Конечно, он не засчитал бы досрочно пройденного испытания ни при каких условиях — это такая игра.

Он прислушался к себе и обнаружил, что почти не тревожится. Подумав однажды о девочках — как они проходят испытание, — он уже не мог остановиться, и фантазия его заходила дальше, чем хотелось бы. Вообразить «туземный» лагерь, полный девушек от пятнадцати до семнадцати… Это педофилия, граждане, немедленно стоп!

Он расхохотался. На него покосились, но ничего не сказали.

Потом явился инструктор старой группы, молчаливый и смуглый мужчина лет сорока. С его появлением и «старики» из прежней группы растеряли высокомерие. К большому удовольствию Крокодила, инструктор моментально велел снять «быка» с вертела и разделать, как полагается. Запахло мясом, собрались из лесу разнообразные мухи — но, в отличие от земных, они не вызывали у Крокодила отвращения. Все равно что бабочки слетелись.

Подростки, только что прибывшие на остров, старались помочь — или, по крайней мере, изображали такое старание.

— Сидим? — от Аиры не укрылась, конечно, выжидательная позиция Крокодила.

— Не было других распоряжений, командир, — отозвался он, не вставая.

Аира отошел, не сказав ни слова. Крокодил запоздало раскаялся: ему бы поискать подходы к этому человеку, он ведь собирается успешно пройти Пробу, а не устраивать скандал. Но манеры Аиры бесили его. Тот был, пожалуй, всего на пару лет старше Крокодила: в отличной физической форме, с авторитарными замашками, но заурядный, в общем-то, мужичонка. Из тех, что дуреют от крохотной власти. А тут такой подарок: власть над пацанами, которые из кожи вон лезут, лишь бы пройти испытание…

Быстро темнело. В лагере сделалось суетливо и тесно. Крокодил ушел к реке и сел на камень, глядя на звезды в воде. Незнакомый рисунок созвездий дополнялся сотнями спутников, ползущих быстро и медленно: там автоматические заводы на орбитах, там конгломераты фабрик, беспилотные сухогрузы и контейнеровозы, склады и отделы технического контроля. Там колоссальное производство, а здесь — тишина, и вода, и дикарский лагерь для подростков. Правильно ли я сделал, выбрав Раа?

Он задумался. Красота этого места, такая странная, такая яркая, не давала ему поверить в плохое. Но факт остается фактом: четверо из предыдущей группы уехали домой раньше времени, не получив статуса. Четверо обычных местных парней, не мигрантов. Четверо из тридцати пяти.

После дневной жары снова становилось зябко. «Плед бы, — подумал Крокодил с грустью. — Теплый клетчатый плед. И шезлонг. И рюмку коньяка. Ничего этого не предусмотрено в юрском периоде… Но что я имел в виду, когда говорил себе, что будущего на Земле нет? И почему, так меня растак, я не объяснил внятно, что случилось?»

Лоа взорвался. Там теперь пыль. Кто успел — торчит сейчас беженцем на голых астероидах. Кто не успел… неохота думать. А синекожий с Дару, что встретился Крокодилу в столовке для мигрантов, — тот мудрец, выходит. Рано спохватился, дорого заплатил. Вот как Крокодил.

Вдыхая запах дыма, он вспомнил свою кухню. Семь квадратных метров; пустой вазон на подоконнике — там был кактус, но почему-то сдох. Клетчатый стол и след от чьей-то сигареты на ламинированном полу. После развода со Светкой они продали трехкомнатную квартиру, оставшуюся Андрею от матери, и купили себе каждый по «однушке». Светка моментально сдала свою внаем. Это было три года назад… Первое время Крокодил виделся с сыном по выходным, но тот был еще маленький, его интересовал не столько отец, сколько новые игрушки… Во всяком случае, так казалось.

Потом Светка вышла замуж за какого-то… Потом уехала в Англию… Или все-таки в Германию? Светка будет последней, кто заметит, что Крокодил куда-то делся.

Как хорошо, что он не успел завести собаку. Что у него даже хомяка нет. Вот он пропал — собака сидела бы взаперти, выла… А так будет тихо. Никто не взвоет. Станут звонить из редакции. Дня через три… или пять? Когда он не сдаст работу в четверг — вот тогда они первый раз удивятся…

Да нет же! Не удивятся! На Земле еще нет ни собак, ни секретарш: ни питекантропа, ни Магомета, ни Христа, ни фараона. До рождения Крокодила — миллионы лет. Никто не хватится.

Он сидел, обхватив руками колени, глядя на воду. В воде отражались сотни искорок: вертелись спутники, пыхтели заводы, герметически изолированные от окружающего пространства, плыли транспортные корабли. «Я вполне мог эмигрировать просто от скуки, — подумал Крокодил. — Но мне хочется верить, что Земля взорвалась через пару месяцев после того, как я подписал миграционный договор. За это гадкое желание я себя презираю».

От лагеря потянуло нормальным, совершенно земным духом жареного мяса. Крокодил сглотнул слюну: самокопание на этом острове не более уместно, чем строгий ошейник на йоркширском терьере. Путей у него всего два: завоевать себе статус на Раа либо найти способ вернуться домой. Либо сперва завоевать статус, а потом, используя его, отыскать пути назад.

Уже шагая к костру, Крокодил подумал: что, если Аира публично прогонит его от костра под тем предлогом, что «он дров не носил, он печку не топил, он кашу не варил»?!

«Заодно и проверим», — решил он мрачно.

* * *

Никто ему и слова не сказал. Все сделали вид, что мигранта здесь нет.

Истекающее соком мясо ломтями лежало на огромных жестких листьях. Туши «быка» хватило, чтобы вдоволь накормить ораву голодных подростков. Насытившись, вчерашние мальчишки, а ныне полноправные граждане Раа выстроились в длинную шеренгу — старшему было лет восемнадцать на вид, младшему — не больше четырнадцати, но Крокодил опять поразился, какие они высокие. Пожалуй, в целом выше взрослых; их инструктор, коренастый молчун, был на пол головы ниже любого из них. Новоприбывшие во главе с Айрой расположились «в партере»; инструктор старой группы прошелся перед шеренгой, со значением заглянул каждому в глаза, а потом крикнул: «Есть!» — и вскинул к небу кулак. Подростки повторили его возглас и жест — от рева тридцати глоток вздрогнули высокие кроны. И тут же прямо из воздуха возникла песня.

Негромко, но на удивление слаженно пели ребята, прошедшие Пробу, а новоприбывшие подпевали вполголоса, как бы тайком. Ударили ладони, застучали палки по стволам, отбивая ритм; это наше право — пелось в песне. Мы здесь по праву. Растет трава, течет вода, челнок выходит на орбиту — по праву. Светится день, и темнеет ночь, я возвожу свое жилище — по праву. Мы здесь по праву.

Инструктор отрывисто называл имена, ухитряясь попадать точно в ритм. Новые граждане выходили к костру. При свете огня их лица казались медными, губы у многих лоснились от мяса. Не было варварских обрядов — никого не мазали кровью, не кололи иголкой, никто не плясал в перьях — только песня звучала, с каждым куплетом набирая мощь. В ней слышалась глухая, глубоко спрятанная угроза.

Инструктор надевал на шею каждому новому гражданину деревянную плашку на цепочке. Эти «деревяшки» походили на временное удостоверение Крокодила, как «БМВ» на «Запорожец». Когда последний в группе получил свое право, песня звучала на весь лес. Откуда-то появились трещотки, погремушки, самодельные барабаны; новые граждане — абсолютно, феерически счастливые — ринулись в танец вокруг костра. Крокодил ощутил зависть.

Новички, прибывшие сегодня, зависти и не скрывали. Крокодил исподтишка стал разглядывать лица: Полос-Над сидел грустный, воображал, наверное, что уже сегодня мог бы танцевать с победителями. Зеленоволосый Тимор-Алк устроился в стороне, плотно сжал губы и смотрел мимо танцующих, мимо огня, в пространство.

«Это наше право. Мы здесь по праву. Жены рожают детей — по праву. Учитель растит росток — по праву. Мы здесь по праву».

Тимор-Алк встал и ушел в темноту. Никто даже не повернул головы.

Крокодил, тоже сидевший чуть в стороне от общего праздника, поднялся раньше, чем понял зачем.

Белая спина Тимор-Алка далеко виднелась в светлой ночи. Крокодил догнал его. Мальчишка обернулся резко, как распрямляется пружина:

— Чего ты ко мне привязался, мигрант?! Крокодил опешил. Зеленоволосый был, кажется, на грани истерики.

— Ладно, иди себе, иди…

Тимор-Алк ушел, шелестя травой. Крокодил постоял, слушая шум у костра. Вернулся в лагерь, неторопливо выбрал себе гамак и лег, не надеясь уснуть, глядя сквозь ветки в залитое светом небо.

Подростки из прежней группы, и с ними инструктор, уехали после полуночи, и в лесу снова сделалось тихо.

* * *

— Человек — свой хозяин.

Аира, чисто вымытый, с каплями речной воды на груди и плечах, стоял перед претендентами. Все — и Крокодил — стояли перед ним, одетые в короткие свободные штаны.

— Человек не позволяет обманывать себя. Человек видит то, что есть, а не то, что хотелось бы.

Аира не закладывал руки за спину, не скрещивал на груди, не тер ладони, ничего не вертел в пальцах и не помогал себе жестами: его руки были опущены, но язык не поворачивался сказать о них «висели». Аира говорил «человек», и Крокодил понимал, что используется слово с множественным значением: «полноправный гражданин», «хозяин». Он понимал, что по-русски это звучало бы по-другому, и маялся, как принцесса, которой под матрац подложили булыжник.

— Мы живем на войне, мы — тонкая мембрана, поле борьбы между материей и духом, которые вечно спорят, что первично. Человек — боец обеих армий. Человек — пограничный знак.

Мальчишки слушали, кто жадно, кто с некоторой робостью. «Что они понимают, — думал Крокодил. — Я не понимаю ничего, или почти ничего. Или это ритуальные заклинания, в которых не Должно быть особого смысла? Человек как поле борьбы между материей и духом… Обалдеть».

— Проба — это Большой Смысл. Отрицательный результат — тоже результат; я говорю это потому, что не все из вас получат удостоверения. Тот, кто не получит, должен помнить: это не конец жизни. Это тоже ответ, пусть нежелательный. Но это ответ.

«Утешительно», — подумал Крокодил. Четверо парней во главе с Полос-Надом, завалившие досрочное испытание вчера, казались подавленными и глядели на Аиру исподлобья.

— Сегодня ваш первый подход к Пробе. Вижу, вы успели переодеться. Теперь возьмите вот это.

По его команде двое парней вытащили на середину поляны огромный кожаный тюк, внутри которого скрежетало железо. Разложили на траве, вчера вытоптанной до голой земли, а сегодня с утра опять зазеленевшей. Крокодил вытянул шею: внутри, на потертой коже, лежали большие ножи в деревянных ножнах: три десятка одинаковых ножен с торчащими из них рукоятями.

— Разбирайте.

Крокодил подавил желание кинуться к тюку в числе первых. Небольшая свалка имела место, а Крокодил не опускался до толкотни с подростками. Выждал несколько секунд и взял лучший из трех оставшихся ножей — вернее, убедил себя, что этот лучший. Определять не было ни времени, ни возможности.

Ножи оказались тесаками — широченными, очень острыми, грубыми клинками. Несколько минут ушло на изучение, пробы, попытки обмена. Крокодил одним из первых додумался, как прицепить ножны к поясу.

Вооружившись, полуголые мальчишки сделались похожи на стаю маньяков. Крокодил еще раз проверил, нельзя ли подтянуть ножны повыше; на бегу, думал он, эта штука набьет мне здоровый синяк. А если откуда-то свалюсь — вообще рукоятью проткнет внутренности.

— Человек — свой хозяин, — медленно повторил Аира, расхаживая по поляне. — Хозяин и тела, и духа… Камор-Бал, сколько ударов сердца за единицу?

Крокодил помотал головой, пытаясь сообразить. Единица — в местной системе величин чуть больше минуты. Удары сердца — это просто пульс. Парня спросили, какова у него частота пульса в данный момент; парня зовут Камор-Бал… То, что Аира запомнил все имена с одного раза, стало ясно еще вчера.

— Семьдесят, — не считая пульса отозвался Камор-Бал, невысокий тощий паренек, с очень длинными, собранными в хвост волосами.

— Ты уверен? Парень чуть напрягся:

— Семьдесят два. Аира кивнул:

— Внимание всем: сейчас мы побежим! и будем бежать долго. Но ваша выносливость меня интересует во вторую очередь. В первую очередь вы мне продемонстрируете способность быть своим хозяином. Всем понятно?

И он глянул прямо на Тимор-Алка, стоявшего в стороне от всех с тесаком на боку — очень бледного и бесцветного в это утро, если не считать зеленого газончика на голове.

* * *

Крокодил пристроился на этот раз в самом хвосте колонны, а парень-метис занял место перед ним. Претенденты бежали цепочкой — сперва по мягкой тропинке среди леса, потом по каменистой дорожке над обрывом. Крокодил успевал вертеть головой: дорожка все круче забирала вверх, и открывался вид на утреннее море, гладкое и сиреневое, будто кисель в огромной чашке.

В последний раз он ходил босиком в деревне у бабушки. Его бабушка была горожанкой в третьем поколении, на старости лет купила дом в деревне и очень об этом жалела. Огород у нее весь порос лопухами. С соседями отношения не сложились. Тем не менее считалось, что ребенку летом место в деревне, и маленький Андрей неделями скучал, читал желтые подборки журналов, предназначенных для растопки, и ходил босиком. По траве — отлично, по песку — приятно, по нежной, как пудра, пыли — замечательно, по жирной дорожной грязи — великолепно…

На лесной тропинке его ступни сперва разогрелись, потом начали саднить. Мелкие камушки впивались в подошвы, но в целом дело было терпимое; ребята, бежавшие вместе с ним, тоже не босоногими выросли. Эти «эльфы», или «туземцы», предпочитали очень удобную обувь: Крокодил успел оценить их сандалии с мягкой подошвой.

А теперь, сдавая экзамен на право быть полноправным гражданином, они шлепали по камням босыми пятками. Практической пользы от этого не было никакой — символический акт, «преодоление себя». «Быть своим хозяином» — если разобраться со словами, которые в этом новом родном языке имели немного другой смысл, означает всего лишь «владеть собой». Обряд инициации подростков в постиндустриальном обществе… В случае с Раа — в постпостиндустриальном…

Деревянные ножны хлопали по бедру. Он еще относительно удачно их приспособил: синяк будет, но не страшный. Штаны из грубой материи натирали нежную кожу. Не прислушиваясь к физическим неудобствам, Крокодил вертел головой: он разглядел суденышко на горизонте, разглядел быстрый старт далекой, видимо, ракеты — сверкающую белую линию, рванувшую вверх и растаявшую в сиреневато-синем небе. Он разглядел стаю белых птиц высоко над островом — они парили, как воздушные змеи.

Потом он наступил на острый край камня, да так неудачно, что порезал ногу, и подошва начала слегка кровоточить. «Драматический эффект», — подумал он весело. Инициация у первобытных народов обычно связана с кровью: смерть и новое рождение, муки и радость. Надеюсь, в своем садизме организаторы мероприятия не зашли слишком далеко?

Не думает же Аира, что Крокодил не в состоянии пробежать с мальчишками пару десятков километров? С другой стороны, это деление на полноправных и зависимых граждан — по какому признаку? По какому принципу, неужели спортивной подготовки, выносливости и готовности терпеть самодурство начальника?

Ноги стали болеть всерьез, прямо-таки дергали на каждом шагу, и Крокодил отвлекся от созерцания окрестностей. Время было подбодрить себя: он видывал и не такое. Он бегал кроссы с полной выкладкой, в сапогах, под знойным июльским солнцем. А пацаны такого опыта не имели и понемногу выматывались: вот один начал медленно отставать, пропуская товарищей и продвигаясь вдоль колонны все ближе к хвосту; вот другой сбился с шага, запрыгал на одной ноге, отодвинулся на обочину. Его огибали боком, втянув живот: тропинка была узкая, справа зиял обрыв. Зеленоволосый Тимор-Алк держался, не сбивался с шага, и Крокодила это почему-то радовало.

Потом тропинка резко пошла вниз. Стало легче бежать.

Потом послышался шум воды. Крокодил жадно облизнул губы. За поворотом открылся водопад; Аира повернул — и повел подростков по тропинке вверх, сквозь тучи брызг, так что они моментально вымокли. Крокодил украдкой слизнул несколько капель с тыльной стороны ладони.

Тропинка сделалась такой крутой, что кросс перешел в карабканье. Рев водопада отдалился; почти над самой головой Крокодила мелькали грязные пятки Тимор-Алка. Сыпались мелкие камушки. Крокодил подумал, что в таком месте, пожалуй, следовало о страховке позаботиться, а то сорвется кто-то в голове колонны — и полетит на камни вереница неудачников, по дороге превращаясь в груду…

К моменту, когда Аира остановился, половина мальчишек уже едва держалась на расцарапанных сбитых ногах. Крокодил и сам чувствовал себя неважно, но Аира не запыхался нисколько и, пожалуй, мог бы петь.

— Выравниваем дыхание. Замедляем пульс. Кто первый войдет в семьдесят ударов — поднимайте руку… Воду не пить!

Тимор-Алк, уже вошедший в речку по щиколотки, испуганно отшатнулся.

Крокодил посмотрел по сторонам. Место остановки использовалось, видимо, многократно: полянка на берегу реки утоптанная, удобная, с мягким спуском к воде. Крокодилу больше всего на свете хотелось рухнуть сейчас в эту речку, лежать на мелководье и хлебать широко открытым ртом; здесь пьют из речек и даже не кипятят воду, вот это экология. На Земле, пожалуй, не осталось места, где человек, если он не самоубийца, может без страха пить из реки…

Он с неохотой отвернулся от воды. Будем играть по правилам; на противоположной стороне полянки, параллельно берегу, лежало бревно на низких опорах, и Крокодилу подумалось о гимнастических упражнениях, разных там кульбитах и стойках. Парни, не желая смотреть на соблазнительную воду, почти все повернулись лицом к лесу: поднимали и опускали руки, дышали, сопели, выполняли распоряжение инструктора кто во что горазд.

Тонкие стволы стояли в этом месте почти вплотную друг к другу, и лианы образовывали между ними крупноячеистую сетку. Крохотные, с ноготь, бабочки проскальзывали сквозь нее и зависали над махровыми цветами. Крокодил отвлекся от боли в разбитых ногах.

Выравнивать дыхание и замедлять пульс он умел еще в школе, спасибо, хороший попался тренер в секции легкой атлетики. Считать пульс без часов или секундомера — не мог, да и руку поднимать категорически не хотелось — как-то это унизительно. Поэтому Крокодил ограничился тем, что, глядя на бабочек и по возможности расслабившись, занялся дыхательной гимнастикой.

Воздух здесь был чудодейственный. «Я мало спал, — думал Крокодил, — я не принял горячий душ, я не в своей тарелке. А тем не менее мне хорошо, и даже боль в разбитых ногах до поры до времени не очень трогает. Наверное, все дело в атмосфере — здесь очень чисто. Не зря этот тип из Бюро миграции предлагал мне в первую очередь Раа».

Ему сделалось весело. Уверенность Аиры, что мигрант обязательно завалит Пробу, показалась в этот момент смешной; он вздохнул еще раз, другой и вдруг почувствовал, что кто-то стоит за плечом.

Он обернулся. Аира стоял, принюхиваясь, во всяком случае, вид у него был как у собаки, берущей след.

Секунду они смотрели друг на друга. Потом Крокодил широко улыбнулся и поднял руку; он понятия не имел, какой у него сейчас пульс, но кураж взял свое.

— Семьдесят пять, — сказал Аира, подрагивая ноздрями. — Не идеально, но в рамках нормы… Ты в самом деле особенный, не такой, как все мигранты, да?

Что-то в тоне инструктора не понравилось Крокодилу. Хотя Аира говорил, кажется, вполне искренно и даже доброжелательно.

Ребята, один за другим, справлялись с первым заданием. Полос-Над, привыкший быть лидером, закончил работу где-то во втором десятке, сразу за Тимор-Алком. После вчерашней неудачной попытки Полос-Над еще не восстановился: на висках у него никак не высыхал пот, а смуглое лицо казалось желтым.

— Хорошо, славно, — Аира выпрямился, руки его опустились вдоль тела, как будто инструктор сознательно экономил на жестах. — Теперь, пожалуйста, показываем регенерацию в том объеме, в котором каждый из вас владеет восстановлением. Сразу предупреждаю: я никому не буду помогать. Рассчитываем — делаем — показываем. Вперед.

Никто не сказал ни слова. Полос-Над еще больше побледнел, и только природная смуглость кожи не давала ему сравниться с Тимор-Алком. Мальчишки, один за другим, потянули из ножен тесаки, и Крокодил следил за ними с беспокойством.

Он вытащил свой тесак, еще не зная, что с ним нужно делать. Камор-Бал, паренек с собранными в хвост волосами, быстро покосился на Крокодила — и полоснул себя кончиком тесака по тыльной стороне ладони.

Крокодил растерялся.

Мальчишки сосредоточенно резали себя — кто-то так распорол руку, что кровь, будто дождик, застучала по листьям. Тесаки немедленно вернулись в ножны, некоторые полетели в траву: мальчишки стояли, сидели, валялись на земле, кто-то смотрел на порез, кто-то в небо, кто-то плотно зажмурился. Кто-то бормотал, кто-то напевал сквозь зубы. Поляна сделалась похожей на палату раненых в бреду: ропот, ноющее пение, тихий свист, шепот, тяжелое дыхание и запах крови.

Тимор-Алк решился последним. Его кровь была гораздо светлее и гуще, чем обычная человеческая, — она казалась разведенной молоком. Крокодил, как ни был потрясен, заметил это и поразился еще больше.

— Ты примешь участие в Пробе? — вкрадчиво спросил его Аира.

— Не вопрос, — отозвался Крокодил, стараясь говорить небрежно.

Камор-Бал, парень осторожный и осмотрительный, порезал себя чуть-чуть. Теперь он стоял, вытянув вперед руку, и Крокодил мог видеть, как сворачивается кровь, как соединяются краешки пореза, как рана затягивается и покрывается корочкой.

— Если нет — скажи сразу, — сказал Аира, на этот раз участливо.

— Да, — проговорил Крокодил сквозь зубы. Он повертел в руках тесак и полоснул себя по руке, собираясь только чуть-чуть, для вида, пораниться. Перестарался, не рассчитал — брызнула кровь, и ощущение было не из приятных. Крокодил покачнулся, тупо глядя на рассеченную руку.

Дурак. Зачем? Что, он всерьез собирается показать свое умение силой воли затягивать раны? Регенерировать? Может, еще и пальцы дополнительные отрастить?

«Идиоты, — подумал в сердцах. — Что, полноправному гражданину Раа необходимо умение отращивать кожу, восстанавливать сосуды за несколько минут? Может, вам еще и хвост заодно? Жабры? Крылья, плавники?

Я должен был ехать на Кристалл. Меня надули, как ребенка, а я даже не вздумал бороться за свои права. В конце концов, выбирая поселение наугад, я вполне мог ткнуть пальцем в Лимб — там наверняка нет ублюдочного деления людей на первый и второй сорт. По признаку способности к регенерации…»

Кровь не торопилась сворачиваться. Капала на босые ступни. Крокодил рукой зажал рану; перетянуть бы сейчас бинтом — за пару дней все зажило бы. А эти — эти, перемазанные красным, со свежими шрамами на предплечьях, ладонях, коленях, — стоят и ржут, как кони!

На самом деле никто не ржал. Мальчишки, за пару минут затянувшие свои порезы, испытывали эйфорию — заговорили сразу несколько голосов. В разговор вступил Полос-Над — он справился, несмотря на свою бледность.

— Я вчера, как дурак, палец себе отхватил, — признался он, будто избавляясь от тяжести. — Я его отрастил, конечно, но потом уже ничего не мог…

— А не надо было выпендриваться…

— Точно, — счастливым голосом согласился Полос-Над, — не надо было выпендриваться!

И они заржали, теперь уже точно заржали, но не над бедой Крокодила, а от собственного щенячьего счастья.

Кровь перестала течь, но рана, разумеется, затягиваться не собиралась. Крокодил вообразил, как ее стягивает невидимый клей; как срастаются сосуды. Ничего.

Аира шел по поляне, осматривая рубцы на перепачканных кровью руках и коленях.

— Зачет. Зачет. Это ты скупо порезал, боишься. Ладно, на первый раз зачет. А это что? Я просил рассчитывать свои силы, я не буду помогать. Бывает тут, некоторые деятели не только палец — кисть отхватывали, хотели повыгоднее себя показать… Давай, работай, немного осталось. Ты все правильно делаешь. Заканчивай. Зачет, здесь — зачет…

Он остановился перед Тимор-Алком. Парень-метис стоял, правой рукой сжимая запястье левой, и смотрел, как струится из пореза светлая густая кровь.

— Ну и дрянь же у тебя в жилах, парень, — негромко сообщил Аира.

Крокодил, как ни был занят своим несчастьем, ощетинился. Аира глянул на него через плечо молчаливого Тимор-Алка.

— Что смотришь? Сделал? Или соком течешь, как раздавленный жук?

— Я остановил кровь, — сказал Крокодил по-прежнему сквозь зубы.

— В самом деле? Она сама остановилась. Порез ты стянул?

— Нет.

Аира подошел вплотную. Он имел неприятную привычку вовсе не держать дистанции — вторгался в личное пространство человека, будто нарочно.

— Я тебя предупреждал? Насчет лодки? Я говорил, что лучше сразу уплыть обратно?

— Ты меня не предупреждал насчет регенерации.

— Лучшее, что ты можешь сделать, — уехать на материк сегодня и забрать с собой полукровку.

— Я никуда не поеду, — сказал Тимор-Алк. Крокодил посмотрел на свою руку. Наверное, какие-нибудь йоги, экстрасенсы, памирские монахи умеют затягивать порез своей волей за несколько минут. Если не сказки. Если хоть кто-то из землян действительно на это способен.

* * *

Колонна во главе с Айрой рысцой углубилась в лес — перед этим инструктор дал парням отдохнуть, выкупаться в речке, смыть кровь и пот. Крокодил остался, и Тимор-Алк остался тоже. Метис сидел над водой, время от времени роняя туда розовые капли, и смотрел на руку с порезом.

Крокодил, не тратя времени на ерунду, отрезал две полоски материи от своих штанов, отчего они превратились в пляжные шорты, и перевязал руку. Потом лег, выбрав место поудобнее, и задумался.

Официальный срок прохождения испытания — двадцать один день. Теоретически можно по крайней мере отдохнуть на природе.

С другой стороны, обычные поселения на Раа так же чисты, зелены, снабжены водой и идиллическими бабочками, не говоря уже о роскошных пейзажах. Получив статус государственного зависимого, можно спокойно и тихо работать каким-нибудь сортировщиком газонных семян, на досуге вырезать ложки или писать стихи — это особенно интересно, учитывая, что здесь все рифмы свежие. Здесь нет книг в обычном понимании, только публикации в Сети: хочешь — пиши, не нравится — не читай.

Зависимые могут жениться и заводить детей совершенно свободно. Их дети, повзрослев, могут пройти Пробу и получить статус полного гражданина, а могут не проходить, по желанию. Вот, например, Крокодил женится на местной, смуглой и тонкой, будет ездить с ней на побережье, где полно черного жемчуга. Хозяин — государство, община — оплатит ему отпуск раз в год.

Он может пойти на курсы и научиться водить лодку, например. Теоретически может ничего не делать и отказаться от учебы. Заниматься «самосовершенствованием». Ему не позволят покончить с собой… И поступить на работу в миграционный офис Раа. Видимо, потому, что работа на таких постах предполагает «общественнозначимые решения»…

Боль в ступнях досаждала. Крокодил чувствовал себя оскорбленным и не мог побороть это чувство. Аира во многом прав: он не хозяин себе.

Он подполз к воде, сел и сунул ступни в речку. Облегчение пришло, но ненадолго. Крокодил знал, что через минуту ноги озябнут; кожа на его груди обветрилась и неприятно саднила, а плечи горели, опаленные солнцем. Он не привык ходить без рубашки.

Вода медленно меняла цвет, из сиреневой делаясь зеленоватой. Солнечные пятна играли на ее поверхности.

Тимор-Алк сидел не шевелясь. Крокодил, поднявшись, посмотрел ему через плечо; на тощих коленях Алка лежала, будто в обмороке, испачканная кровью рука: пореза не было. Был толстый розовый рубец.

— Как ты это сделал?!

Тимор-Алк посидел еще секунду, потом медленно повернул голову. Зеленоватые волосы у него на макушке стояли дыбом. Лицо, в тон им, приобрело зеленоватый оттенок.

— Ты затянул! — Крокодил не верил своим глазам. — Как ты это сделал, объясни мне?

— Это незачет, — очень тихо, с трудом выговорил Тимор-Алк. — Зачет — надо уложиться в пятнадцать единиц, порез стандартный… А я до стандарта не дотянул…

Он наклонился вперед и опустил кисти в воду. Крокодил сел рядом.

— Я вообще этого не умею, — признался. — У нас считается, что это невозможно.

— Я дома тренировался, — сказал Тимор-Алк, не слушая его. — Я укладывался в пятнадцать запросто. А здесь не могу.

— Почему? Зеленоволосый пожал плечами:

— Они меня не любят.

— Ну и что?

— Идет отток энергии. Не успеваю восстановиться.

— А тебе надо, чтобы тебя любили? Тимор-Алк криво усмехнулся:

— Достаточно нейтрального фона.

— Да, — спохватился Крокодил, — а почему они тебя не любят? За то, что ты метис?

Тимор-Алк кивнул.

— Это называется ксенофобия, — заметил Крокодил авторитетно. — И, вообще-то, недостойно цивилизованного общества.

— Здесь у нас не цивилизованное общество, — сказал Тимор-Алк. — Здесь остров, если ты заметил.

— Погоди. Если дело в том… Я ездил на монорельсе, встречал разных людей, их не раздражало, что я мигрант! Я видел еще одного мигранта, он совсем синий… Почему для этих парней так принципиально, что ты полукровка?

Парень посмотрел исподлобья. Встал, покачнулся и еле удержался на ногах:

— Нет времени на разговоры. Я пошел их догонять.

— Удачи, — подумав, отозвался Крокодил.

— А ты?

— Не знаю, — он в самом деле не знал. — Я не умею затягивать раны своей волей.

Алк помедлил. Наклонился и выискал в густой траве жесткий лист, формой похожий на полумесяц.

— Вот, пожуй, положи на рану. Сдать регенерацию не поможет… Но по крайней мере, порез заживет быстрее.

— Спасибо!

— Тебе надо было ехать обратно, — сухо сказал Алк. — Когда Махайрод сказал.

— Кто сказал? — Парень поморщился:

— Аира… Тебе вообще не стоило сюда приезжать.

Крокодил выругался сквозь зубы. Заинтересовавшись, повторил ругательство. Привычный смысл куда-то испарился, вытесненный поэтически-грязным образом «соплей из многих дыр».

— Не давай мне советов, парень. Почему бы тебе самому не уехать? Почему не стать зависимым гражданином? Это, говорят, совсем не больно!

Тимор-Алк посмотрел на свою руку со шрамом. Сжал пальцы в кулак и повторил ругательство, только что произнесенное Крокодилом. И по тому, как прозвучал голос мальчишки, Крокодил вдруг догадался: такими словами парень вообще ругается впервые.

Пели птицы в лесу, звенели насекомые, где-то в отдалении ворчал водопад. Тимор-Алк, не глядя больше на Крокодила, пошел в лес; он шагал медленно, осторожно ставя на землю босые ступни. Потом шумно вздохнул — и перешел на бег.

* * *

Он вернулся в лагерь, пустой в этот час, нашел устройство наподобие зажигалки, развел костер, насобирал грибов и съел их, побаловав себя припрятанным ломтиком мяса от вчерашнего пира.

Ситуация представлялась безвыходной.

С первых дней на Раа ему дали понять, что перевод на Лимб невозможен. На Кристалл — тем более. О Земле и речи не идет: поезд, как говорится, ушел. Пригодное для миграции время Лимба тоже лежало в прошлом Земли, но не так глубоко, как время Раа; жуя мясо, Крокодил думал, что когда он шел, ни о чем не подозревая, по своей туманной, слякотной улице — тогда на месте Раа было облако пыли, все, что осталось от остывшего солнца и распавшейся в прах планеты. Придет время, на Земле расплодится человечество, а вся эта темная зелень, сиреневая вода, дурацкие законы исчезнут бесследно. Стоит ли морочиться, сдавать экзамены по скоростному заживлению ран, огорчаться статусу зависимого гражданина, если к моменту рождения Крокодила от их цивилизации не останется камня на камне?

Погаснут спутники. Умрут все нынешние обитатели, и их далекие потомки, и потомки потомков. А на Земле не будет еще изобретено колесо. Идеальный способ избежать временного парадокса: не родились еще бабочки, на которых можно наступить, изменяя ход истории. Да и не сможет бабочка улететь так далеко от дома.

Дурацкие ножны болтались на боку и раздражали. Очень хотелось снять их и зашвырнуть в лес, но Крокодил удержался: еще потребуют сдать инвентарь, а за утерю или порчу — вычтут из ресурсов будущего «хозяина-опекуна»…

При мысли о том, что сопливые мальчишки уедут с острова с удостоверениями гражданина на шее, а он, Крокодил, на всю жизнь окажется в статусе недееспособного, ребенка, невольника, — при этой мысли у него волосы поднялись дыбом. Хозяин-опекун, что за иезуитская формулировка! Это даже не рабовладение, скорее патернализм: некто сильный опекает слабенького, неспособного без надзора и контроля устроить свою жизнь. Ведь он «не хозяин себе» — значит, ему полагается внешний хозяин!

Крокодил стукнул кулаком по земле и тихо взвыл от боли: порезанная рука затянулась, но не зажила совсем.

От реки послышались голоса. Видимо, отряд Аиры возвращался другой дорогой; похоже, инструктор снова разрешил парням купаться. Хохот, плеск, визг живо напомнили Крокодилу летний лагерь отдыха. Если бы не эти тесаки, не регенерация, не густая светлая кровь Тимор-Алка…

Крокодил встал и сошел к берегу.

Аиры поблизости не было. Ребята забавлялись: вчетвером держа Тимор-Алка, они опустили его голову под воду и там, у самого дна, «отмывали» песком.

— Еще потри! Он нормальный, он не зеленый, он прикидывается! — вопил круглоплечий, коротко стриженный парень, имени которого Крокодил не помнил. — Потри еще песочком, зеленка сойдет!

Тимор-Алк вырывался, напрасно тратя кислород.

Крокодил подобрал камень, скользкий от ила, и, не размахиваясь, кинул в широкую спину пацана, державшего Тимор-Алка за ноги. Камень, размером с кулак, попал в правую лопатку, и попал ощутимо: парень дернулся и выпустил жертву. Тимор-Алк забился сильнее, воспользовался замешательством мучителей и вырвался: зеленый, как река. Закашлялся, хватая воздух ртом.

— Храбрые? — спросил Крокодил, не повышая голоса. — Все на одного?

Ему очень хотелось драться, и число врагов не смущало. Мальчишки на секунду растерялись. Тот, в которого Крокодил попал камнем, пытался извернуться, чтобы потереть спину.

— Мигрант, — сказал круглоплечий, опомнившись.

— А мы думали, ты уже уплыл, — сказал ушибленный камнем. — И уже над тобой опекунство оформили.

— Ну, ничего, успеешь, оформят завтра, — подхватил длинноволосый Камор-Бал. — Знаешь, полный гражданин с зависимым никогда не спорит…

Крокодил оскалился. Если бы ребята намеренно искали неприятностей — не могли бы подобрать слов удачнее.

— Ты, значит, полный гражданин?

Он шел на них, совершенно не задумываясь, что их много. Они были мальчишки, и Крокодил, как мужчина, даже не собирался бить их — только поставить на место.

— Ты, полный гражданин, как-тебя-там? А ну, иди сюда!

Набычившись и сузив глаза, Камор-Бал все-таки сделал несколько шагов ему навстречу. Они встретились на отмели — по колено в воде. На пацане не было рубашки, чтобы сгрести за грудки, зато очень удачно лежал на плече хвост из собранных длинных волос — мокрых, слипшихся.

Обманным движением Крокодил заставил Камор-Бала повернуть голову, схватил его за волосы и сильно рванул вниз. Парень упал на четвереньки, в воду. В ту же секунду на Крокодила наскочило сразу двое — щуплые, но цепкие, они дрались по-женски, в основном когтями. Крокодилу расцарапали щеку и заехали пяткой в колено; он раскидал мальчишек, те повалились в реку. В это время Камор-Бал, красный от унижения, выхватил из деревянных ножен свой тесак.

Крокодил даже не понял, в чем дело. Мальчишка шел на него, держа тесак не очень умело, но уверенно. Крокодил не вспомнил, что у него есть точно такой же; единственное, что его занимало, — успеет ли он перехватить пацана за запястье.

— Стой! — хрипло крикнул Тимор-Алк. — Оглянись!

Крокодил удержался и не оглянулся. Зато Камор-Бал попался — быстро глянул через плечо, и тут же отпрыгнул, попятился от Крокодила, опустил тесак.

На берегу стоял Аира — с видом посетителя зоопарка, наблюдающего любопытную, но вполне заурядную сценку.

— Костры жжем, — сказал он как ни в чем не бывало, — рыбу чистим, жарим, ужинаем. После ужина — сбор.

И, неслышно ступая, скрылся в лесу в направлении лагеря.

* * *

В этом собрании не было ничего ни от пионерских посиделок, ни от дикарских ритуалов — казалось, речь идет о консультации перед вступительным экзаменом в какой-нибудь серьезный вуз, только вместо огромной аудитории дело происходит в лесу. Подростки сидели на стволах, камнях и просто на траве; небо почернело, в рамке из темных крон плыли спутники, как медленные электроны.

— Завтра утром придет лодка, — сказал Аира. — Редко так бывает, чтобы кто-то из соискателей выбыл в первый же день. Ваша группа отличилась. Один из вас поедет домой уже завтра.

Крокодил сидел в стороне. Честно говоря, у него не было сил спорить, возмущаться и подавать апелляции.

— А может, и не один, — Аира разглядывал притихших мальчишек с безжалостным интересом. — Подумайте хорошо. Я бы отправил троих… Но один уедет точно. И зовут его…

Крокодил не поднял головы.

— И зовут его Камор-Бал, — жестко закончил Аира. — Без права пересдачи.

Крокодил вскинулся.

Ребята сидели лицами к догорающему костру. Почти никто не шевельнулся. Только Камор-Бал резко встал, его голая грудь поднималась и падала, как у загнанного:

— Почему? Почему я?!

Крокодил с удивлением понял: парень вовсе не чувствует себя невиновным.

— А ты не знаешь? — Аира кротко улыбнулся. — Тогда непонятно, зачем ты вообще приехал на остров, Камор-Бал.

Глухо зароптали сразу несколько голосов. Крокодил почувствовал на себе взгляды.

— Исключения ради я объясню, — сказал Аира. — Все-таки в группе мигранты, — он поглядел на Крокодила. — Ты поднял оружие на человека — не защищая жизнь, не обороняя свой дом, а в рамках конкурентной борьбы за статус.

— Он меня оскорбил! — пролепетал Камор-Бал.

— Он дернул тебя за волосы, ты не стерпел, понимаю. Андрей, — Аира кивнул Крокодилу, — все было очень точно сделано, спасибо.

Ропот сделался громче. Камор-Бал стоял, покачиваясь, — ему предстояло возвращаться домой и оставаться зависимым — ребенком, калекой, больным — до конца своих дней. Без права пересдачи. На парня страшно было смотреть в эту минуту.

Крокодил поднялся.

— Я его не провоцировал, — он оглядел обращенные к нему лица, горящие злые глаза и прямо посмотрел на Аиру. — Не делай из меня…

Он хотел сказать «не делай из меня Иуду», но на его новом родном языке такой оборот оказался невозможным.

— Не представляй все так, будто я его специально довел! Я бы сам его с удовольствием прирезал — он достал меня…

— Не волнуйся, ты поедешь, скорее всего, следующим, — Аира кивнул. — Регенерировать ты не умеешь и много чего не умеешь, и не успеешь научиться за двадцать дней. Если бы ты вытащил тесак — вы бы уехали вдвоем. Но ты не вытащил. Я прав? — он оглядел сидящих.

— Аира, — Крокодил заставил себя быть спокойным, — можно тебя на пару минут? Я хочу с тобой поговорить.

— О чем? — удивился Аира.

— Две минуты. Отойдем на две минуты, — Крокодил очень хотел быть убедительным.

— Ладно, — Аира ухмыльнулся. — Отбой, претенденты. Камор-Бал, лодка завтра в первый час рассвета на старом месте. Дорогу найдешь?

Камор-Бал не ответил.

Аира отошел от костра в темноту, расцвеченную огоньками светлячков. Крокодил догнал его. За спиной, у костра, заговорили все сразу — и громко.

— Послушай, — Крокодил остановился, преграждая Аире дорогу. — Оставь пацана. Зачем ты ему жизнь ломаешь?

В полумраке лицо Аиры сливалось с ночным лесом.

— Ты слышишь? Зачем ты ломаешь мальчишке жизнь? Из-за меня — ну ладно, я мигрант, я взрослый… А с ним так поступать — зачем?

— Ты чувствуешь вину, — слышно было, что Аира ухмыляется. — Это хорошо.

— При чем тут я?!

— При чем тут он? Тебе нет до него дела, чужой мальчишка, прошел он Пробу или нет — тебе-то что? Но тебе кажется, что ты виноват. Правильно кажется.

Крокодил почувствовал, как устал сегодня, как болит все тело и ноет порезанная рука. В темноте наступил на корень, выпиравший из влажных слежавшихся листьев. Зашипел от боли в потревоженной пятке.

— Порез затянул? — спросил Аира.

— Нет.

— Поезжай с Камор-Балом. Скрась бедолаге этот путь.

— Это приказ?

— Это совет.

— Не поеду.

— Дело времени… Знаешь, зачем им дают ножи? Зачем нужны тесаки, помимо чистки рыбы, изготовления рогаток с острожками и нанесения стандартных порезов для регенерации?

— Зачем?

— Это часть испытания. Человек — полноправный гражданин — может бить товарищу морду, но не поднимет на него оружия. Поднял — все, свободен, внутренняя незрелость.

— Но можно воспитать… — начал Крокодил.

— Во-первых, я не воспитатель. Во-вторых, незрелость в таком возрасте не поддается коррекции. В-третьих… — Аира прищурился. — Я серьезно, поезжай с ним. Решайся.

— У вас не бывало войн? — спросил Крокодил. — Вы принципиально отказываетесь от оружия, вы…

Он хотел сказать «пацифисты», но не нашел подходящего слова: на языке вертелись архаичные «миролюбцы» с огромным веером побочных значений.

Аира чуть улыбнулся:

— Стало быть, на курс истории и культуры Раа у тебя не хватило духу?

Крокодил устыдился.

— Успеешь, — мягко заметил Аира. — На профессиональных курсах, куда тебя определит хозяин-покровитель.

— Почему тебе так важно, чтобы я не прошел Пробу?

— Ты уже научился регенерировать? Крокодил промолчал.

— Сегодня я тебя оставил только затем, чтобы все прочувствовали урок Камор-Бала, сказал Аира. — Чтобы подчеркнуть событие.

— И чтобы им было, кого ненавидеть. Аира хмыкнул:

— Я работаю, знаешь ли. Мне нужно, чтобы они были все время в экстремальных условиях. Это трудно, да. Это Проба.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Это была уже вторая бессонная ночь. Крокодил прекрасно знал, что завтра с рассветом придется подниматься и бежать куда-то до полного изнеможения и отчитываться в способности летать без крыльев, например. Или есть червяков. Или дышать под водой. Ему было все равно.

Он бродил один по лесу, освещенному звездами, спутниками и светляками в траве. Звенели цикады или какие-то их местные аналоги. Становилось холодно, Крокодил размахивал руками, чтобы согреться. Он пробежался бы, но сбитые ноги болели.

Потом он услышал шорох в кустах. «На месте Камор-Бала, — подумалось ему, — я выждал бы момент и зарезал обидчика насмерть. Зависимый гражданин вроде бы не может нести уголовную ответственность».

В кустах обнаружилось небольшое животное вроде лисы, но с голой кожей. Уродливая и одновременно трогательная тварь. Крокодил разглядел ее, когда она пересекала полянку — рассеянный свет отражался на шкуре зверюги, гладкой, будто натертой маслом. Мелькнули в полумраке огромные глаза: животное вело ночной образ жизни и не хотело, чтобы ему мешали.

Крокодил потянулся, разгоняя кровь. «Итак, юридические особенности: если Камор-Бал, гражданин с ограниченной дееспособностью, меня сейчас зарежет — кто будет нести ответственность? Родители? Аира прав: я слишком мало знаю.

Голая зверюга растворилась в темноте. Крокодил прислушался: не различил ни чужого дыхания, ни движения, ни даже запаха. И снова Аира прав: я чувствую себя виноватым… Хотя состава преступления нет в моих действиях. Полноправный гражданин не должен поднимать оружие, если его дернули за косичку…»

Между стволами обозначилась водная гладь. Потянуло одуряющим запахом прибрежных цветов. Крокодил вышел к реке. На камне у берега сидел парень, сжимая в опущенной правой руке обнаженный тесак.

Крокодил остановился.

Фигура парня, гипсово-белая, только что не светилась в темноте. Тимор-Алка невозможно было перепутать ни с кем. Его левая рука лежала на коленях ладонью вверх, предплечье пересекали, будто шпалы, темные полосы.

Шрамы. Пять штук. Крокодил постоял, потом подобрался поближе.

На его глазах Тимор-Алк сделал глубокий вдох и полоснул себя по руке возле самого локтя. Показалась кровь, почти черная в полумраке. Тимор-Алк опустил голову и сосредоточился, глядя на рану.

Крокодил увидел, как ее края слипаются. Соединяются — грубым швом. Крокодил боялся пошевельнуться; минуты через три полного оцепенения Тимор-Алк подался вперед, сунул руку в воду и смыл кровь.

Новый рубец, темнее прочих. Иззубренный, будто руку вскрывали консервным ножом.

— Ты же завтра не встанешь, — не выдержал Крокодил. — Кровопотеря…

Алк зачерпнул горстью из той же реки, выпил, размазал воду по подбородку. На голос Крокодила он даже не оглянулся, не вздрогнул — видно, давно знал о его присутствии.

— Ничего, — отозвался после паузы, когда Крокодил решил уже, что ответа не будет. — Восстановлюсь. Скажи, ты это нарочно сделал? Аира тебе велел?

— Да ты что?! — Крокодил поперхнулся. — Я за тебя же, дурака…

— За меня не надо, — проговорил Тимор-Алк, сосредоточенно разглядывая свежий рубец. — Я сам за себя.

Крокодил сел рядом.

— Как ты это делаешь? — спросил и поразился, каким вкрадчивым стал его голос.

— Хочешь научиться?

— Да, — сказал Крокодил. — Если у тебя получается — значит, выйдет и у меня, правда?

— Я не знаю. Я не видел, чтобы у мигрантов получалось.

— А много ты видел мигрантов?

— Мало, — признался Тимор-Алк. — Но слышал. У меня бабушка работает в миграционном центре.

— Очень интересно, — Крокодил почувствовал себя рыбаком, чей поплавок вдруг полностью исчез под водой. — Твоя бабушка…

Тимор-Алк повернул голову:

— Я ничем не могу тебе помочь. И моя бабушка не может. Не рассчитывай.

«Какой проницательный мальчишка», — огорченно подумал Крокодил.

От реки поднимался холод. До рассвета оставалось несколько часов; цикады в лесу замолчали, стихли лесные птицы, и сделалось беззвучно, как в вате.

— Теперь ты сдашь регенерацию? — снова начал Крокодил.

— Сдам, — сухо отозвался Тимор-Алк.

— Почему ты назвал Аиру… Как ты его назвал? Махайрод? Это кличка?

— Это его имя. Аира — кличка.

— Откуда ты знаешь?

— Какая разница? — Тимор-Алк глядел на свою руку, будто решая, резать еще или не надо.

— Ты с ним знаком?

— Нет… Ты спать будешь? Тимор-Алк вложил тесак в ножны и поднялся.

Тихо плеснула вода. Крокодил поднялся вслед за ним.

— Люди тебя ненавидят, — сказал Тимор-Алк. Крокодил поперхнулся, готовый возражать, смеяться, оспаривать это совершенно бредовое заявление, но через секунду сообразил, что речь идет всего лишь о мальчишках-претендентах. Во фразе не было обобщения — «все люди тебя ненавидят». «Люди» — значит пацаны, уверенные, что Крокодил подставил Камор-Бала.

— Ничем не могу им помочь, — сказал сквозь зубы. — Мне самому очень жалко этого дурака.

* * *

Слабая надежда, что Аира отменит свое решение, развеялась на рассвете. Камор-Бал оставил у костра аккуратно сложенные короткие штаны, положил на траву тесак в деревянных ножнах, коротко попрощался с ближайшими товарищами и ушел к лодке — в той одежде, в которой прибыл на остров. Лицо его казалось непроницаемым.

На Крокодила никто не смотрел. Его сторонились, как зачумленного. Бойкот переживу, подумал он. Лишь бы змею в постель не подбросили.

В этом лесу не было змей. У претендентов не было постелей. Так что бояться Крокодилу, скорее всего, не следовало.

Аира объявил построение сразу же после отбытия Камор-Бала. Подростки, заметно бледные от недосыпа, выстроились полукольцом на поляне, и Тимор-Алк высоко поднял руку.

— Что? — спросил Аира.

— Я готов сдавать регенерацию.

— Сдашь вместе со всеми… Сегодня у нас другая тема. Физическая выносливость и болевой порог. Кто боится боли?

Ни одна рука не поднялась.

— Врете, — сказал Аира. — Но это не важно. Полчаса на умывание и завтрак — и побежали!

* * *

Этим утром кросс дался Крокодилу куда тяжелее, чем вчера. Ноги болели — теперь в самом деле болели! — и кружилась голова. И если вчера он был настроен благодушно и собирался устроить мальчишкам мастер-класс, то сегодня поражение сидело у него на закорках, как жестокий наездник, и тянуло к земле.

Мальчишки были подавлены. Вчера утром, вдохновленные плясками у костра, они хотели побеждать. Сегодня, после бесславного отбытия Камор-Бала, каждый сражался с сомнением: что, если и я не сумею? Тем более что впереди такое заманчивое испытание: физическая выносливость и болевой порог…

Аира провел группу по прежнему маршруту, но у водопада свернул в другую сторону, и тропинка пошла не вверх, а вниз. Слева тянулась скала, похожая на пережженную хлебную корку. Справа — заросли, а за ними, кажется, прятался обрыв.

Потом весь строй бегущих перед Крокодилом стал укорачиваться, исчезать, будто проваливаясь в пропасть. Крокодил последним добрался до узкой щели в скале — в эту щель, как в нору, Аира увел претендентов, и теперь сопение, покашливание, топот отражались от стен узкой и очень высокой пещеры.

Сделалось душно. От непривычно сухого воздуха саднило горло. Бег сменился шагом: подростки, и вслед за ними Крокодил, протискивались в узкий лаз, который не делался шире — наоборот. Крокодил не страдал клаустрофобией, но в застрявшем лифте ему всегда делалось не по себе. Что это: лишаем полного гражданства всех, в ком обнаружим хоть намек на психические расстройства?!

Острый камень оцарапал плечо Тимор-Алку, и на порезе выступила розоватая кровь. «Почему же они его не любят, — спросил себя Крокодил, чтобы отвлечься. — Почему в мире, принимающем мигрантов и относящемся к ним доброжелательно, вдруг такая нетерпимость к своему же — но полукровке?»

Аира был прав: на «историю и культуру» Раа Крокодилу не хватило времени. Но почему в обзорной информации, которую он просмотрел внимательно, ни словом не упоминались живущие на Раа зеленые люди? Помнится, у него тогда сложилось впечатление, что на планете не существует разделения ни по расовому признаку, ни по социальному…

Он почти задыхался. Тимор-Алк, бегущий впереди, кашлял. Наконец лаз, по которому они пробирались, превратился в коридор. Потом стены расступились еще шире, над головой проглянула полоска неба; Аира остановился:

— Станьте полукругом.

Группа молча повиновалась. Крокодил, против своей воли, очутился в самом центре — прямо напротив Аиры.

— Это место называется плавильня, — сказал инструктор. — За все время испытания группа приходит сюда только один раз. Значит, возможности что-то исправить не будет.

За его спиной дрожал разогретый воздух. Под босыми ногами лежала черная и гладкая, как мрамор, земля. Дальше, метрах в ста, на земле переливались темно-красные огни, неприятно похожие на тлеющие угли.

— Посмотрите внимательно, — Аира повернулся, широким жестом указывая вперед. — Ширина того, что светится, — тридцать шагов. Это угли, ребята. Вам необходимо настроиться, собраться и перебежать на ту сторону очень быстро. На той стороне — спуск к морю, доступ к пресной воде, медикаменты и отдых. Все понятно?

Парни тяжело дышали. Крокодил готов был завыть.

Ну зачем?! Чего ради? Зачем полноправному гражданину умение бегать по углям?! И почему тот, кто по углям не бегает, пожизненно обречен на зависимый статус?

— От испытания можно отказаться, — помолчав, сказал Аира. — Дорога обратно и прямиком домой.

Группа стояла в молчании. Слышно было, как потрескивает раскаленная земля, как шипит огонь, как высоко в небе, над расщелиной, кричит морская птица. Наконец Полос-Над, оскалившись, выступил вперед:

— Можно начинать?

«Он храбрый, — подумал Крокодил, глядя, как играют желваки на осунувшемся и пыльном лице парня. — Это в самом деле храбрые дети. В моей школе таких нашлось бы… раз-два и обчелся».

— Хорошо, — Аира кивнул. — Видишь те камни? Крокодил проследил за его рукой. Впереди, за поясом углей, справа и слева выступали из скалы белые камни, будто клыки.

— Не оглядывайся. Не поворачивай назад. За камни — и вперед, там увидишь, куда идти. На берегу дождешься остальных.

— Да.

Полос-Над повел плечами. Сцепил пальцы перед грудью и начал часто-часто дышать. Глаза его закатились; страшный, похожий на зомби, юноша зашагал по направлению к углям.

Шаг его становился все шире. Он побежал.

Все подались вперед, желая видеть.

Не тормозя, ни секунды не мешкая, Полос-Над взлетел над углями — это был очень длинный прыжок. Его босая пятка коснулась углей, он взвыл — и продолжал бежать, так что черный дым стлался за ним, как выхлопной шлейф за мотоциклом. Через несколько секунд он был уже возле белых камней — и, не оглядываясь, скрылся за ними, только дым и пепел висели над горячей землей, обозначая его траекторию.

— Прошел, — сказал Аира с таким самодовольством, будто это он сам впервые решился бежать по углям. — Дальше?

Сразу несколько парней шагнули вперед, и среди них — Тимор-Алк. Крокодил заинтересовался.

— Давай, — Аира кивнул метису. — За ним — можно без заявки. Три-четыре человека сразу. Дорога широкая.

Тимор-Алк посмотрел на него как-то особенно пристально и грустно. Почти не разбегаясь и не готовясь, кинулся на угли и на бегу завизжал.

Крокодил стиснул кулаки. В чужой монастырь со своим уставом не ходят; трудно придумать штуку гнуснее, чем это Испытание. В кулачном поединке с Айрой у него, наверное, нет шансов, но у него есть тесак у пояса. А у Аиры — нет.

Инструктор почувствовал его взгляд и повернул голову. Тимор-Алк уже скрылся за белыми камнями; он прошел, молодец, но его визг все еще стоял у Крокодила в ушах. Ребята о чем-то совещались, кто-то часто и шумно дышал, кто-то стоял, вытянув руки к небу, с зажмуренными глазами. Аира смотрел на Крокодила прямо, жестко, насмешливо.

«Я могу, наверное, его убить, — подумал Крокодил. — А что потом?»

Решились сразу трое. Взвыли в три голоса и скрылись, подняв тучу пепла. Порыв ветра разбросал ее, снова очистив раскаленное пространство, где струился воздух, будто над костром. Новые претенденты утирали со лбов холодный пот. Кто-то вполголоса завел знакомую песню: «Это наше право. Мы здесь по праву. Растет трава, течет вода, челнок выходит на орбиту — по праву…»

Ребята приободрились. С воплем «По праву!» побежали сразу четверо. Потом еще двое. Оставшиеся разминались, растирали лица и плечи, бормотали под нос и снова подхватывали песню, хотя звучала она совсем не та^ уверенно и бодро, как у костра.

Один за другим, закусив губы, глядя на товарищей, взявшись за руки — они решались. И исчезали на той стороне, за белыми камнями. Наконец остались только Аира и Крокодил.

— Ну и? — Аира смотрел в небо.

— Ну ты и ублюдок, — сказал Крокодил.

— А еще?

— Палач. Садист. Весь ваш мир стоит на костях. Поганое, лицемерное, гнилое, смердящее общество.

— А еще?

— Я буду рад начистить тебе морду.

— Я слегка сильнее.

— А я слегка злее. Что тебе сделали эти дети?!

Ты, здоровенный боров! Это работа для мужчины?! Ты надзиратель, надсмотрщик в…

Крокодил сбился. В его новом родном языке не было слова «концлагерь».

Аира грустно кивнул:

— Я предупреждал тебя много раз. И все равно мы возвращаемся туда, откуда начали: ты не пройдешь Пробу.

Крокодил выругался, как не ругался никогда в жизни. То, что должно было прозвучать как грязный мат, на его новом родном языке обернулось весьма скверным ругательством, но совсем другого образного ряда.

И, изрыгая из себя жуткие слова, он прыгнул на угли. Плевать Аире в рожу, бить его, убивать его он хотел, получив сперва моральное преимущество.

От ярости даже не чувствовал боли.

Вообще.

Пробежав несколько шагов, остановился. Он стоял на углях и ничего не чувствовал, кроме шероховатой поверхности под ступнями. Угли были чуть теплыми. Воздух струился и дрожал вокруг, но не от жара; дым походил на чернила, расплывшиеся в воде.

Через мерцающее красным поле шел, сунув руки в карманы, Аира. Поддавал угольки босой ногой:

— Испытание заканчивается за белыми камнями. Там финишная линия.

Крокодил наклонился и потрогал «угли» руками:

— Это что — фейк? Розыгрыш?!

— Это испытание, — устало повторил Аира. — Ну ладно, доковыляешь до камней — будем считать, что этот модуль ты прошел.

* * *

За камнями обнаружился поворот, а за ним выход из пещеры, неожиданный, как в парке аттракционов. В бухте с прозрачной водой, с белым песком и маленьким водопадом, живописно струящимся по скале, веселились победители: валялись на песке, хохотали, купались и делились впечатлениями.

Многие на углях чувствовали жар, особенно в первые моменты. Никто не ждал, что испытание «на боль» окажется испытанием «адекватного восприятия» и обыкновенной пробой храбрости. Каждый гордился собой, отважным, решившимся пробежаться по углям; каждый радовался себе, адекватному, раскусившему подвох на середине дистанции или у белых камней.

Только Тимор-Алк сидел на камне у крохотного озерца, образованного водопадом, сидел сгорбившись, опустив ноги в воду, ни на кого не глядя. Крокодил, чувствуя себя круглым идиотом, посидел на песке, потом подошел к зеленоволосому:

— Глупая идея, правда? Тимор-Алк не ответил.

— Ну, объясни мне: на фига нужна такая «инициация»? Что же у вас за общество такое, если в нем такие полноправные граждане, а?

Тимор-Алк молчал. Белая кожа просвечивала сквозь зеленые волосы на голове. Пальцы судорожно вцепились в голые колени.

Крокодил перевел взгляд на его ноги. Вода, прозрачная, как спирт, не скрывала ничего: ступни Тимор-Алка были ярко-красные, в огромных волдырях.

— Что это?!

— Уйди, — тихо сказал Тимор-Алк.

— Но ведь там не было жара! Это виртуальная…

— Уйди.

Крокодил попятился. Мальчишки на берегу проводили время, как проводят его счастливые пацаны на пляже; Крокодил долго вертел головой, прежде чем разглядел Аиру, сидящего на высоком камне, глядящего на море и жующего травинку.

Крокодил не без труда отыскал тропинку в камнях. Аира, услышав его, даже не обернулся.

— У Тимор-Алка… ожог второй степени, по-моему, — сказал Крокодил, обращаясь к его затылку.

Аира повернул голову. Крокодил был готов услышать что-то вроде «Я знаю» или «А тебе какое дело?», но мутноватые глаза инструктора вдруг прояснились. Он поглядел на Крокодила, потом вниз, на пляж, нашел Тимор-Алка. Тот по-прежнему сидел скрючившись, опустив ноги в проточную воду.

— Плохо, — коротко заметил Аира.

— Он верил, что это угли. Бежал по углям. Попробуй скажи, что он не прошел этот тест.

— Прошел, — Аира не стал спорить. — Но у него большие проблемы.

— Кто ты по званию? — спросил Крокодил.

— В смысле?

— Ты ведь офицер, да? — Крокодил запнулся, потому что слова его нового родного языка снова пришли в несоответствие с понятийным аппаратом. — Ты… участник жесткой иерархической структуры, которая занимается отбором полноценных граждан? С одной стороны, ты на низшей ступени, всего лишь полевой экзаменатор… С другой — ты единолично принимаешь решения….

Крокодил замолчал, недовольный собой. Ему не нравилось неестественное звучание знакомых, казалось бы, слов.

— Так в каком ты звании? Капрал? Лейтенант? Сотник?

Аира посмотрел на него с интересом:

— У меня, знаешь, малый опыт общения с мигрантами. А зря: вы забавные… Дорогой Андрей, я твой инструктор, и все. Процедура Испытания формализована и регламентирована до малейших деталей. Если ты докажешь свое право быть полноценным гражданином — я буду первый, кто тебя поздравит.

И он встал:

— Собираемся! — его голос легко перекрыл и болтовню мальчишек, и ворчание прибоя. — Возвращаемся в лагерь и вечером, если успеем, сдадим регенерацию… Подъем!

* * *

«Если успеем».

Аира повел колонну в лагерь — быстрым шагом, иногда бегом. Берег опустел. Прибой накатывал на песок и тут же сползал с него, как одеяло.

Тимор-Алк сидел у водопада, сунув ноги в воду. Будто не заметил, что все ушли.

— Я могу тебе помочь, — сказал Крокодил. — Поднимайся.

— Чего ты ко мне пристал? — с болью в голосе отозвался Тимор-Алк. Крокодил сел рядом — на песок:

— Давай подумаем. Допустим, я мигрант, свалился с неба. Допустим, я ничего о вас не знаю. Но естественная мысль, что я хочу помочь кому-то бескорыстно, тебе не приходит в голову. Значит, у вас на Раа не принято бескорыстно помогать?

Тимор-Алк повернул к нему измученное лицо:

— Ты не можешь мне помочь! Мне никто не может помочь… Даже бабушка говорила, чтобы я не ехал. Даже она!

И сдержал слезы.

— Давай разберемся, — снова начал Крокодил. — Она ведь тебя любит, так?

— Я не стану об этом говорить.

— Ты пойми, я мигрант! Если я тебя чем-то обижу — это не со зла, а по неведению! У нас на Земле бабушки очень любят внуков.

«Или будут любить через миллионы лет», — поправил он себя.

— Да, — признал Тимор-Алк. — Она меня любит. Она вообще…

Он прикусил язык.

— А где твои родители? — мягко спросил Крокодил.

— Они умерли.

— Несчастный случай?

— Да.

— Мне тоже все говорили, чтобы я не ехал, — признался Крокодил. — Так что я тебя очень хорошо понимаю.

Тимор-Алк повесил голову.

В прибое ходила крупная птица, белая с голубой каймой на крыльях, похожая одновременно на чайку — и на чашку из школьной столовой.

— Наверное, я завтра вернусь на материк, — сказал Крокодил.

Тимор-Алк быстро глянул через плечо.

— Аира сказал, что вечером мы будем сдавать регенерацию, — пояснил Крокодил. — А это как раз то, что я делать совсем не умею.

Тимор-Алк глубоко вздохнул и вытащил ноги из воды. Волдыри лопнули, под ними розовела свежая кожа.

— Ух ты, — искренне восхитился Крокодил. — Научи меня. В долгу не останусь.

Он стащил с пореза на руке грязную тряпку, заменявшую бинт. На Земле рана в таких условиях загноилась бы как пить дать. А здесь — ничего; выглядит скверно, но подживает. Сама по себе.

— Я не могу никого учить, — сказал Тимор-Алк. — Я сам не понимаю, как это происходит.

— Кто вас учит регенерации? Родители? Школа?

— По-разному. В общем, все.

— Тебя кто учил?

— Бабушка.

Крокодил представил себе старушку с огромным ножом, которая сперва режет внука, а потом учит его затягивать раны.

— Тимор, — сказал Крокодил. — Почему для вас так важно быть полноправными гражданами? Я чувствую, что это важно. Почему?

Парень глядел на выход из бухты, где разбивалась о рифы волна.

— Хорошо, — вкрадчиво продолжал Крокодил. — Зачем полноправному гражданину умение затягивать раны?

— Это не умение затягивать раны, — сказал Тимор-Алк почти с отчаянием. — Как ты не понимаешь? Это умение быть больше, чем ты есть. Делать невозможное. Человек — свой хозяин, это первый шаг. Человек — хозяин мира, это второй шаг. Кто не хозяин себе — не хозяин ничему. Зависимые — беспомощные, не хозяева, ничего не решают. На самом деле они не люди…

— Так я и думал, — пробормотал Крокодил.

— Нет, — Тимор-Алк быстро поправился. — Люди, конечно. Но они как дети. Живут, радуются, не принимают решений.

— А какие решения ты хотел бы принимать? — осторожно спросил Крокодил.

Мальчишка открыл рот — и вдруг нахмурился, прямо глядя ему в глаза:

— Ты меня провоцируешь? Как Камор-Бала? А потом расскажешь ему, что я тут наговорил?

Крокодил поперхнулся от возмущения. Тимор-Алк, больше не глядя на него, встал и, чуть заметно прихрамывая, зашагал прочь.

* * *

Крокодил проспал в тени, на песке, несколько часов. После сна почувствовал себя не столько отдохнувшим, сколько разбитым. Затекла спина, ломило колени, саднили ступни, и очень хотелось есть.

Отыскав тропинку, по которой удалились Аира с пацанами, он потихоньку потрусил им вслед, надеясь, что никаких важных тестов не пропустил. Сказано было — «Вечером сдаем регенерацию». До вечера, думал Крокодил, есть время: солнце еще высоко.

Солнце высоко, колодец далеко…

В лесу перламутровыми брызгами носились мотыльки. Жуки нежнейших оттенков, огромные, как грецкие орехи, качались на длинных травинках, заставляя их пригибаться к земле. Под кронами бесшумно метались тени — не то птицы, не то летучие мыши, не то еще какое-нибудь чудо местной фауны.

Крокодил заблудился.

Вот только что была тропинка — и вдруг ее не стало. Негустой подлесок, жесткая трава, сплетенные ветки; он попытался вернуться по своим следам — но скоро потерял их, потому что примятая трава поднялась моментально.

Незачет, грустно подумал Крокодил. Интересно, способность ориентироваться в лесу тоже входит в перечень необходимых навыков полноправного гражданина, жителя мегаполиса?!

Никаких мхов на стволах, никаких муравейников с южной стороны пней, никаких примет, которые и в земном-то лесу не очень помогут горожанину, а здесь и подавно. Карты острова Крокодил не видел сроду. Ему казалось, что все здесь маленькое и компактное, заблудиться невозможно. И вот.

Он прислушался. Голосов не было слышно: шуршали, звенели, пищали, мелодично повизгивали мелкие лесные обитатели. Откуда-то издалека, очень издалека, прорывался шум воды. «Если это ручей, — подумал Крокодил, — он выведет меня на берег. Толку в этом не много, но, по крайней мере, я не буду кружить по лесу, как идиот».

И он зашагал туда, где ему слышалась вода, — пошел без дороги, огибая зеленые и белые стволы. На ходу отломил знакомый гриб, похожий на полбуханки плохого хлеба, и стал жевать его сырьем.

Проглотил через силу несколько кусков, остаток выкинул. Тьфу.

Шум воды делался все громче и громче. Крокодил, пригибаясь под ветками, то и дело выбирая место, куда ступить босой ногой, подбирался все ближе к большому и влажному; воздух сделался заметно холоднее. На ветках росой висели брызги. Впереди ощущалось открытое пространство; вот замелькали просветы между стволами. Вот открылось небо.

Крокодил остановился, для верности ухватившись за ближайшую низкую ветку. Перед ним лежал каньон с отвесными стенами, поросшими кустарником, и по дну каньона катилась белая, как невеста, одетая в пену река.

— До чего разнообразный рельеф, — сказал он вслух и не услышал своего голоса. Вода грохотала и пела, перетягивая булыжники, прыгая с переката на перекат. Выше по течению, метрах в тридцати от Крокодила, через каньон был перекинут веревочный мостик. Вдоль обрыва шла тропинка, истоптанная многими ногами, — здесь пролегал, похоже, один из основных маршрутов испытания.

Крокодил приободрился. Дорога направо, несомненно, вела к берегу. Дорога налево — возможно, к лагерю. Эта река, столь шумная, узкая и грозная — не та ли широченная, полноводная и спокойная речка, где подростки ловят рыбу для пропитания? Не та ли, куда макали Тимор-Алка?

Он зашагал по тропинке, стараясь не смотреть вниз, на дно каньона. Высоты он не боялся никогда, но от белой воды кружилась голова, и это было неприятно. Вот так, легко, люди получают репутацию провокатора; Аира знает, что делает. Подростки, вероятно, теперь совсем уверились, что Крокодил — часть испытания. Но если Аира все говорит и делает в открытую — Крокодил, противный мигрант, втирается в доверие и прикидывается своим…

Он услышал голоса в лесу. Прислушался: нет, не показалось. Громко, четко выговаривал слова Аира. Что, устроил новое испытание в отсутствие мигранта?!

Крокодил торопливо свернул на еле заметную тропку, ведущую от каньона в лес. Рев воды моментально стал тише. Аира продолжал говорить, и через несколько шагов Крокодил смог различить слова.

— …к нему? Это, знаешь ли, гражданское обвинение первой степени: предвзятость государственного чиновника при исполнении обязанностей…

— Меньше всего я хочу тебя в чем-либо обвинять, — отозвался хрипловатый и низкий, очень напряженный женский голос. — Я прошу тебя изменить ситуацию, пока возможно.

— Невозможно.

— Махайрод, ради этого мальчика я рискну репутацией, индексом, всем.

Задержав дыхание, Крокодил выглянул из-за веток. Аира разговаривал с голограммой; его собеседница, высокая полная женщина, была одета в пальмовую юбку. Пышное ожерелье лежало на большой увядшей груди, не прикрывая наготу и не украшая ее. Содержание разговора, его интонация и лексика не вязались ни с обликом собеседников, ни с окружающим пейзажем.

— Твоему внуку ничего не угрожает, — после короткой паузы заговорил Аира. — Его судьба зависит только от него. Ты унижаешь его опекой, а меня оскорбляешь дикарскими домыслами.

— Зачем ты это делаешь? — шепотом спросила женщина.

— Что именно?

— Вот это, все?

— Выражайся яснее. Я делаю свою работу.

— Свою работу?! Твоя работа — принимать Пробу у мальчишек?

— В том числе.

— Не смей трогать моего внука! — из ее горла вырвалось натуральное рычание. — Если ты признаешь его не годным к несению гражданства — я подам апелляцию.

— Он получит то, чего заслуживает.

— Я эксперт не хуже тебя. Я знаю, что он годен. Если ты не дашь ему гражданства, значит, ты предвзят, и я это докажу.

Крокодил не видел лица Аиры. Тот стоял, опустив руки вдоль тела, расслабленно и неподвижно. По его позе нельзя было прочитать его чувства. Женщина смотрела прямо и, наверное, могла бы разглядеть Крокодила. Но происходящее в лесу не интересовало ее. А может, узкий канал связи позволял ей видеть только собеседника.

— Ты знаешь, какой у него болевой порог? — тихо спросил Аира. — Ты, эксперт?

Белое, суровое лицо женщины дрогнуло:

— Ноль четыре. Но он управляет собой.

— Ты отправила мальчика с порогом ноль четыре сдавать Пробу? — в голосе Аиры впервые прозвучало нечто кроме отрешенного холода.

— Я отправила?! Это его выбор. Он достоин быть гражданином!

— Если бы он был мой внук…

— Выбирай слова, Махайрод. Я записываю наш разговор.

— Я тоже.

— Ты предвзят! Ты должен был отказаться принимать у него Пробу. Сразу, как только увидел его в списках.

— Нет, не должен! — Аира повысил голос, и Крокодил расслышал отчетливо прорвавшуюся ярость. — Он такой же, как все, подросток. Я принимаю у него Пробу, как у всех!

Ну ничего себе, подумал Крокодил и вспомнил сцену прибытия: «А это что за бледно-зеленая поросль?» И ведь Аира хотел отправить Тимор-Алка домой — вместе с Крокодилом…

Женщина с увядшей грудью сжала тонкие губы. Крокодил с удивлением увидел слезы в ее маленьких глазах:

— Будь очень внимателен, Махайрод.

— Я и так очень внимателен, Шана. Несколько секунд женщина будто бы хотела что-то добавить и выбирала слова. Потом опустила взгляд — и пропала, растаяла, и Крокодилу открылось строение в лесу — дом-хижина, похожий на тот, в котором размещался офис миграционной службы.

— Какой ты беспокойный, мигрант, — сказал Аира, не оборачиваясь. — С тобой много хлопот.

Крокодил перевел дыхание:

— Вовсе нет. Никаких.

Аира обернулся. Его глаза, обычно мутноватые, сейчас казались залитыми пластмассой. Как будто Аира нацепил матовые контактные линзы.

— Я искал дорогу в лагерь, — сказал Крокодил.

— А, — сказал Аира, помолчав. — В лагерь. Сейчас пойдем. Солнце склоняется.

И направился к дому, не говоря ни слова. Крокодил помедлил; Аира обернулся с порога:

— Заходи…

Крокодил вошел, не чувствуя ступенек под огрубевшими растоптанными ступнями.

— Можешь сесть.

Ни травы, ни мебели внутри дома не было. Пол, к великому облегчению Крокодила, оказался из гладкого дерева — как столешница. Он уселся в уголке и подвернул под себя гудящие ноги; Аира подошел к узкому окну без занавесок и устроился на подоконнике:

— В том, что ты провалишь испытание, сомнений у меня лично нет.

Крокодил промолчал.

— Я могу отправить тебя на материк прямо сегодня, — продолжал Аира. — По результатам теста на регенерацию. Однако, насколько я понимаю, тебе хотелось бы задержаться подольше.

Крокодил закусил губу.

— Поработай провокатором, — доверительно предложил Аира. — Я буду давать тебе задания относительно конкретных претендентов. А ты будешь манипулировать. Почти как с Камор-Балом.

Крокодил почувствовал, как сильно устал за последние дни.

— Хочешь, чтобы я помогал тебе срезать пацанов?

— Чтобы ты помогал им проявить себя. Они затем сюда и приехали.

— Объясни мне критерий, — взмолился Крокодил. — Объясни, зачем полноправному гражданину бегать по углям?

За спиной Аиры, в сумеречном лесу, загорались на ветках сиреневые пятна — местные насекомые, обитающие колониями и светящиеся в темноте.

— Проба — это ритуал, это инициация, — веско сказал Аира. — Это маленький спектакль. Но еще это инструмент, и не только отбора, но и воспитания. Инструмент совершенствования человека. Ясно тебе, мигрант?

— При чем тут жизнь в лесу и беготня по углям?

— Подготовка к Пробе задает систему мотиваций. Человек знает, что преодолевать страх и лень — почетно. Что быть воином, хоть раз в жизни, — необходимо. Мальчики и девочки мечтают пройти испытание, хотя зависимым быть спокойнее. Дети мигрантов, попавшие на Раа в детстве, мечтают сдать Пробу, сдают — и перестают быть мигрантами.

— То есть это колоссальная манипуляция, — сказал Крокодил.

Аира поднял брови.

— Навязывание чужих целей, — объяснил Крокодил. — Причем с пеленок. Культ соответствия ожиданиям — будь таким, каким общество желает тебя видеть, и ни в коем случае не будь другим. Это что — гражданская зрелость?! Нет, это готовность подчиниться дурацкому приказу!

— Мигрант, — сказал Аира с ноткой презрения. — Зачем ты сюда приехал? Ты, похоже, ничьим ожиданиям не соответствуешь — вообще.

Крокодил осекся. Аира смотрел на него в упор мутноватыми, как пластик, глазами.

— Я соответствую своим ожиданиям, — сказал Крокодил. — И достаточно.

— Твоей планете это принесло много счастья. Крокодил вскочил, не вполне понимая, что собирается делать:

— Что ты знаешь о моей планете?!

— Ничего, — Аира не шелохнулся. — Это предположение. Что ты так вскинулся?

Крокодил остановился в нескольких шагах от него. Аира сидел, подогнув ногу, упершись пяткой в узкий подоконник. Он не шевелился, но Крокодил отчетливо понял: получить в челюсть от Аиры означает остаться без зубов.

— Что ты знаешь о моей планете? — повторил он, сдерживаясь изо всех сил.

— Только то, что тебя там больше нет, — Аира не мигал. — А уж счастье это или несчастье… решай сам.

Крокодил вернулся в свой угол и сел на пол. Кровь у него сильно прилила к лицу; Аира, без сомнения, отлично умел находить болевые точки и «разрабатывать» их. Неудивительно, что ребята на острове начинают метаться, совершать глупости…

— Ваша Проба — обыкновенная профанация, — выровняв дыхание, сказал Крокодил. — В лучшем случае лотерея. Надо понравиться инструктору, иначе один человек своей волей спишет тебя в зависимые.

— Ерунда, — в неподвижных глазах Аиры впервые что-то изменилось. — «Воли инструктора» не существует, существуют объективные данные. Достойный обязательно должен стать полноправным гражданином, недостойный — ни за что не должен. Иначе пострадает критерий и нарушится тончайшая калибровка инструмента.

— Критерий?

— Элементарные принципы. Человек — хозяин себе. Человек — хозяин мира. Человек стремится вверх и способен на невозможное.

— А если результат не очевиден? Спорные случаи?

— Решение принимает инструктор.

— А если инструктор предвзят?

— Не бывает, — твердо ответил Аира.

— Правда? Ты не предвзят, когда говоришь парню, что у него в жилах дрянь какая-то, а не кровь? Когда благословляешь травлю?

Аира улыбнулся:

— В каждой группе есть иерархическая структура, дело инструктора — обострить конфликты до предела.

— Ради совершенствования человека?

— Ради получения достоверных результатов. И не думай, что это просто. Общество Раа, если ты заметил, явной иерархической структуры не имеет, поэтому мальчишек приходится подзадоривать… Все, стемнело. Нам пора.

Аира легко соскочил с подоконника.

— Погоди, — Крокодил поднял руку. — Кто такой этот зеленый мальчик?

— Больше никаких вопросов, — Аира посуровел. — Будешь на меня работать — или спокойно уедешь?

— Еще варианты? — чуть запнувшись, спросил Крокодил.

Аира мотнул головой.

— Я буду на тебя работать, — Крокодил сжал зубы.

Аира потянулся, по его торсу прокатилась волна, как по стадиону, полному болельщиков.

— Интересный ты человек… Правда: зачем ты сюда приехал? Неужели рассчитывал сдать?

— Да, — признался Крокодил. — И еще хотел понять, что это. Понять, в чем критерий.

— Понял?

— Не совсем, — медленно отозвался Крокодил.

— Ладно… Первое твое задание: упомяни при Тимор-Алке имя Махайрод и проследи за реакцией.

— Хочешь знать, как он к тебе относится?

— Стоп, — Аира нахмурился. — Он знает, что меня зовут Махайрод?

Крокодил почувствовал себя идиотом.

— А что, это тайна? — промямлил, отводя глаза.

— Ну, в общем, это закрытая информация, — грустно сказал Аира. — Для мальчика плохо, если он меня узнал. Он может нервничать.

— Он нервничает, — признал Крокодил.

— Неудачник, — пробормотал Аира, неизвестно кого имея в виду. — Ну, побежали.

* * *

У самого лагеря Крокодил отстал от Аиры. Не хотелось демонстративно расписываться в назначении на должность провокатора; он свернул к реке, явно различимой в светлом ночном лесу, и некоторое время провел в попытках кого-то поймать. Было бы хорошо явиться к костру с рыбиной — и авторитет, и алиби, и ужин. Но рыба не желала ловиться; с горя Крокодил подобрал несколько моллюсков у берега и понес их жарить к костру. Издалека услышал, как ребята считают вслух, хором.

У костра сдавали регенерацию. Крокодил, не веря своим глазам, присел в стороне — в мокрых шортах, с вонючими ракушками на коленях.

Аира, освещенный костром, стоял с тесаком в руке, причем на лезвии блестела свежая кровь. Мальчишки подходили к нему по очереди, Аира молниеносным движением оставлял на руке претендента «стандартный надрез», и все остальные хором начинали отсчет. Крокодил подошел в ту самую минуту, как Полос-Над, здоровенный и самоуверенный, закончил регенерацию на счете «пятнадцать».

— Окончательный зачет, принято. Следующий… Опередив кого-то, решительно встал Тимор-Алк и подошел к Аире, протягивая полосатую от шрамов руку.

— Время, — Аира, почти не глядя, взмахнул тесаком, и на светлую кожу Тимор-Алка брызнула розовая кровь. — Раз, два…

Крокодил задержал дыхание. Тимор-Алк, прикрыв глаза, стоял у костра, и редкие капли поблескивали, падая с его локтя на истоптанную траву.

— Семь, восемь, девять… одиннадцать, двенадцать…

Тимор-Алк поднял руку. Среди множества белых шрамов четко выделялся свежий, бордовый.

— Окончательный зачет, — бесстрастно констатировал Аира. Жестом остановил мальчика, решившегося было подойти следующим, и сквозь костер посмотрел на сидящего в полутьме Крокодила:

— Остальные сдадут регенерацию позже, поскольку, по моим сведениям, не все готовы. Сейчас — ужинаем и отдыхаем, потому что завтра опять сложный день: будем сдавать ночное видение и эхолокацию.

* * *

Он так устал, что едва доплелся в темноте от сортира до гамака. Тут его поджидал сюрприз: стоило повалиться на веревочное ложе, как холодные крепкие руки схватили с двух сторон за локти и щиколотки. Крокодил задергался что было сил, но в одиночку против десятка парней устоять не смог. Его руки и ноги мигом оказались связанными, и Крокодил почувствовал себя плененным Гулливером. Кому-кому, а этому персонажу он никогда не сопереживал.

— Не все готовы сдавать регенерацию, — прошелестел в темноте молодой и злобный голос. — А Камор-Бал был готов!

— Поможем товарищу, — издевательски пропищал другой голос.

— Поможем товарищу сдать Пробу! — прохрипел кто-то, надорвавший связки либо сильно простуженный.

Сквозь дырявую кровлю проглядывали звезды. Крокодил заморгал, когда внесли фонарь — большую свечку в стеклянном колпаке. Свет отразился на лезвиях многих тесаков, извлеченных из ножен.

— Идиоты, — выдавил Крокодил. — Домой захотели? С ножом на человека?!

— Тимор-Алк говорит, у тебя с регенерацией плохо, — сказал парень с расцарапанной щекой, которого звали, кажется, Бинор-Дан. — Ты ведь просил научить?

Крокодил быстро огляделся — насколько это было возможно для человека, лежащего в гамаке. Парни стояли кольцом, а чуть в стороне подпирал дверной косяк Тимор-Алк — зеленоволосый, бледный, с видом отсутствующим и равнодушным.

— По правилам не запрещается помогать товарищу между зачетами, — просипел простуженный. — Ты — хозяин себе или не хозяин?

— Если хозяин — давай, прикажи волокнам срастаться! — И Бинор-Дан поднес острие своего тесака к голому животу Крокодила. Мышцы подобрались сами собой.

— Жирный какой, — сказал Бинор-Дан. — Жир труднее восстанавливать, но кто обещал, что будет легко?

И провел тесаком по животу Крокодила, который вовсе не был жирным, а за последние дни так и вовсе подтянулся.

Крокодил задергался, но вырваться не сумел. Еще несколько тесаков рассекли ему кожу на плечах и груди. Десяток лезвий плясал перед глазами. Крокодил взвыл; мальчишки хладнокровно расписывали его, оставляя неглубокие, длинные порезы:

— Затягивай!

— Тренируйся!

— Камор-Бал не получил гражданства — зато ты справишься!

Вид крови привел их в эйфорию. Кто-то резал по нескольку раз, кто-то лишь угрожал, размахиваясь ножом. Сейчас Крокодил сумел бы многое узнать о них — но ему сделалось не до наблюдений.

— А если вынуть глаз — отрастишь обратно?

— А если отрезать ухо?

Крокодил потерял самообладание и забился, как животное, пытаясь вытряхнуть себя из дурного сна. Тимор-Алк неподвижно стоял в дверном проеме — чье-то потное плечо то скрывало его от Крокодила, то открывало снова. Прошло, кажется, несколько минут — а на самом деле несколько секунд — и снаружи крикнула птица. В тот же момент светильник метнулся в сторону и погас. В темноте зашелестели гамаки, и сделалось тихо. В тишине грязные ругательства Крокодила звучали особенно беспомощно.

Потом чья-то тень на мгновение заслонила огоньки в лесу. Неслышно ступая, вошел человек: его глаза мутновато светились в темноте. От этого зрелища у Крокодила мурашки побежали по окровавленной коже.

— Суки, сволочи! — выкрикнул он, срываясь на визг.

Вошедший огляделся. Поймал чью-то руку, свесившуюся с гамака.

— Как мы умело выравниваем пульс, — тихонько сказал голос Аиры. — Зачет, несомненный зачет…

Он остановился над Крокодилом, разглядывая его, но не спеша освобождать. Крокодил перестал вырываться; трудно сохранять достоинство, когда сам себе кажешься букашкой на предметном стекле.

— Отвяжите его, — негромко сказал Аира и вышел.

* * *

«Это умение быть больше, чем ты есть. Делать невозможное. Человек — свой хозяин, это первый шаг. Человек — хозяин мира, это второй шаг. Кто не хозяин себе — не хозяин ничему».

«Подготовка к Пробе задает систему мотиваций. Человек знает, что преодолевать страх и лень — почетно. Что быть воином — необходимо».

«Если я хозяин мира, — думал Крокодил, — то почему женился на Светке? С самого начала, с пьянки на свадьбе — да ладно, еще когда она сказала, что ждет ребенка… Нет, еще раньше: с того самого момента, как мы в первый раз проснулись вместе… С того пыльного утра, где лежала на пыльном паркете полоска света и горбился пыльный кактус на подоконнике, — было ясно, ясно, что все это временно. Мы временные, наша связь — дань сиюминутной прихоти; никто не собирался жить долго и счастливо и умирать в один день. Человек на земле — понятие непостоянное, и сама Земля, похоже, закончилась раньше, чем мы ожидали. Где сейчас Светка? Где мой сын?

Нигде, — поправил он себя. — Земля принадлежит ящерам. Впереди кайнозой. Давайте жить сегодняшним днем…»

Он сидел на мягчайшей траве, на берегу чистейшей речки, среди ночных огоньков, светивших тепло и ярко, под небом, полным крупных подвижных звезд. Он жевал листья травянистого растения, похожего на полумесяц, и получившейся кашицей заклеивал порезы. Высыхая, кашица стягивала кожу, будто медицинский клей; у нее было слабое анестетическое действие. Два самых крупных пореза, на животе и плече, никак не желали закрываться; Крокодил шевелил онемевшими челюстями, выплевывал лекарство на ладонь и слой за слоем выкладывал на пострадавшие части: будто цементируя растрескавшуюся кладку. Будто заклеивая прохудившуюся покрышку.

«Допустим, я сейчас проснусь, и все останется как раньше: работа, компьютер, коллекция DVD на пыльном стеллаже. День за днем, и неплохо, и временами почти счастье. И нет необходимости преодолевать страх и лень. Порочен мир, где обыватель должен быть воином. Хочу спокойно исчезнуть вместе с моей планетой… если ей суждено пропасть.

Но за те дни, что я здесь живу, я успел уже привыкнуть к мысли, что просыпаться мне некуда. Вот он, Раа, мой мир. Далекое побережье усыпано черным жемчугом, надо бы съездить и посмотреть.

А полукровка-то каков. Зелененький Тимор-Алк. Вот плата за хорошее отношение. Заслужил, наверное, похвалу от своих, хотя издеваться над ним все равно не перестанут…

Мальчишки отплатили за Камор-Бала. Рискуя, между прочим, и самим по ходу дела вылететь с испытания. Издеваться над связанным — это как, достойно полноправного гражданина Раа? Ах нет, пардон, речь идет о бескорыстной помощи отстающему товарищу…

Наивные. Был ли у Аиры формальный повод выгнать особо ретивых, того же Бинор-Дана? Нашел бы, если бы захотел. Но теперь, после Камор-Бала, он осторожничает. А ведь еще и властная старуха в пальмовой юбочке грозит ему служебным разбирательством. И назойливый мигрант путается под ногами. Нелегко быть инструктором в этом лагере, поневоле станешь осторожным…

Интересно, а смертные случаи бывают во время Пробы? И если да, то каков процент? И кто несет за них ответственность: никто? Сам погибший? Или все-таки инструктор?»

Крокодил лег на спину. Ночь была свежей, даже прохладной, но от воды исходило тепло. «Хочу домой, — исступленно подумал Крокодил. — В пыльную душную квартиру».

Чья-то тень заслонила свет звезд. Крокодил открыл глаза; Аира бесшумно сел рядом. От него не пахло ни потом, ни мочой, ни кровью: вообще ничем.

— У меня для тебя задание, Андрей. Завтра, на утреннем построении, отзови меня в сторону и скажи три слова, три имени: Бинор-Дан, Полос-Над и Данин-Рам. Тихо, на ухо, но повернувшись лицом к строю, чтобы губы были видны.

— Зачем? — Крокодил посмотрел на звезды.

— Затем, что мы заключили соглашение. Ты мне помогаешь — я оставляю тебя до конца Пробы.

— Ладно, — Крокодил закрыл глаза. — Дай мне отдохнуть, пожалуйста.

* * *

— Сегодня у нас по плану ночное зрение и локация в экстремальных условиях. Кто не уверен в своих силах — пусть заявит сразу.

Молчание. Мальчишки таращились на Аиру невинными глазами энтузиастов. Даже зеленоволосый Тимор-Алк стал похож на прочих: во всяком случае, держался и смотрел как все. Только Крокодил, не принятый коллективом, стоял в стороне и выглядел так, будто им несколько раз разбивали витрину.

— Все уверены в своих силах, отлично, — Аира ничему не удивлялся. — Последний вопрос: никто ничего не хочет мне сказать?

Его взгляд как бы невзначай обратился к Крокодилу; за этим взглядом с беспокойством проследили участники ночной расправы. Зависла пауза; Крокодил смотрел вверх, где в кронах мелькали бабочки формата А4. Их крылья с верхней стороны повторяли рисунок листвы, а с нижней переливались оранжево-алым, поэтому бабочки казались дырами в пространстве, то открывавшимися, то снова исчезавшими.

— Значит, никто, — с некоторой грустью в голосе констатировал Аира, делая вид, что не замечает вздоха облегчения, прокатившегося по строю. — Так тому и быть… Побежали.

Строй босоногих, полуголых, порядком исхудавших мальчишек змеей потянулся в лес. Крокодил снова оказался в хвосте колонны. И сказал себе: «Как только станет невмоготу — брошу это дело, остановлюсь, уйду обратно в лагерь. Все равно теперь».

Он не то чтобы решил разорвать соглашение с Айрой. Просто исполнять его было так противно, что игра потеряла смысл. Регенерировать он не научится, идея Пробы все больше вызывает отвращение, так стоит ли унижаться ради сомнительного удовольствия остаться на острове подольше?

Травяная лечебная кашица оказалась полезной: ночные порезы склеились, подсохли и болели меньше, чем можно было ожидать. Штаны, оборванные и короткие, перепачкались кровью, заскорузли и натирали кожу. Крокодил представил, какое наслаждение испытает, переодеваясь обратно в свою одежду, и немного приободрился.

Ему показалось, что он видел тень досады на лице Аиры, когда тот понял, что сотрудничества не будет. Уж если отказываться от роли провокатора — то демонстративно… пусть даже твою демонстрацию увидит один человек.

К счастью, бежать пришлось недалеко. Короткий крутой подъем, потом длинный пологий спуск, и Аира остановился у отвесной стены с крохотным лазом внизу — крысиная нора, да и только.

— Итак, темнота. Внутри лабиринт и тайники с жетонами. Входим, расширяем зрачки, ждем команды. Дождавшись, начинаем движение под скалой. Восемь и больше жетонов — зачет. Семь и меньше — незачет. Контрольное время — час. Есть вопросы?

— А куда прятать жетоны? — деловито спросил коренастый парень по имени Данин-Рам. — Карманов-то нет…

— За щеками у тебя карманы! — Аира так глянул на парня, что тот пожалел о своем любопытстве. — Еще вопросы?

Стянувшиеся порезы чесались, но Крокодил боялся их тронуть, чтобы заново не разбередить. Мальчишки осторожно молчали, переглядываясь.

— Нет вопросов, — Аира кивнул. — Отлично. Итак, простое задание, прогулка, можно сказать… Вперед!

И он отступил в сторону, предоставляя Полос — Наду возможность первому нырнуть в крысиный лаз. Мальчишка ввинтился в дыру моментально и изящно, как опытный червяк. За ним полезли остальные — быстрее или медленнее, смелее или осторожнее, но все хотели влезть красиво: Полос — Над, склонный к демонстрациям, по обыкновению, задал моду.

Последним нырнул зеленоволосый, ни разу не оглянувшись.

— Ты сам не знаешь, чего хочешь, — сообщил Аира. — А я свое слово держу: сегодня едешь домой, вечером, после ужина.

— Мой дом далеко, — сказал Крокодил. — Его больше нет… или еще нет.

— На том и порешили, — согласился Аира. — Лезешь — или пойдешь гулять до вечера?

— Если ты отправишь меня домой без формальных оснований, я подам апелляцию, — сказал Крокодил.

— Браво! — Аира закатил глаза. — Ты что, видишь в темноте? Или можешь ориентироваться по отражению звука?

Крокодил заколебался. Уйти сейчас означало по крайней мере сохранить лицо. Аира верно истолковал его молчание:

— Вот и славно.

И Аира нырнул в лаз. Он скрылся там быстрее, чем ловкий Полос-Над, но без намека на зрелищность: только что был здесь — и вдруг исчез. Крокодил остался один между стеной леса и каменной стеной.

Он поднял голову. Посреди зеленоватой полоски неба, открывавшейся между листьями и камнем, искоркой поблескивал спутник, заметный даже днем. Искорка была блестящей точкой, окончательным итогом: с этого момента больше некуда стремиться. Нечего желать. Придется остыть, расслабиться и навсегда признать, что ты мигрант, что Земли нет и ничего изменить нельзя; погоня за полноправным гражданством была протезом деятельности. Теперь и она закончилась, причем бесславно…

Крокодил опустился на четвереньки и заглянул в нору. Изнутри тянуло прохладой и влагой, смутно слышались голоса, кто-то вполголоса смеялся; Крокодил сплюнул, еще раз посмотрел на спутник и, морщась от боли, полез в темноту под скалой.

* * *

Здесь можно было подняться во весь рост. Плотная штора, на ощупь кожаная, прикрывала вход в пещеру и отсекала даже тусклый свет, сочащийся из норы. Судя по тому, как звучали голоса, ходов и ответвлений тут было как в сыре.

— Расширяем зрачки, кто как умеет, и начинаем движение через пятнадцать секунд. Работаем молча. Никаких подсказок.

— А делиться жетонами можно? — вдруг спросил чей-то хрипловатый, совершенно детский голос.

Мальчишки засмеялись, будто услыхав хорошую шутку.

— Десять секунд, — Аира не ответил на вопрос. — Тайников достаточно, жетонов полно, но не забывайте постоянно двигаться по стрелкам к выходу, иначе не уложитесь во время. Пять секунд. Четыре, три, две, одна… Пошли.

Возбужденное сопение сделалось громче. Зашлепали по камню босые подошвы. Кто-то зацепился, судя по звуку, тесаком за камень и сквозь зубы ругнулся.

— Тихо, — повторил Аира.

Крокодил смотрел в темноту. Нет, нельзя сказать, чтобы он совсем уж ничего не видел; красные пятна, отпечатки дневного света, медленно таяли, уступая место бесформенным темным силуэтам. Прямо в лицо тянуло ветерком — впереди точно есть проход, причем довольно широкий; Крокодил шагнул — и треснулся лбом о сталактит, перегородивший путь в темноте. Искры, посыпавшиеся из глаз, нисколько не осветили путь: наоборот, стало еще темнее.

Мальчишки расползались по пещере. Дыхание, сопение, шелест, еле слышный скрежет. «Интересно, что они видят, — подумал Крокодил. — И почему этого не вижу я».

Он ждал, что Аира прокомментирует его появление. Но тот исчез: Крокодил не мог сказать, находится инструктор в двух шагах или у противоположного выхода из пещеры. Не может быть, чтобы Аира не заметил Крокодила, — но говорить ничего не стал. На том спасибо.

Крокодил вытащил тесак из ножен и протянул вперед, нащупывая дорогу. Сталь звякнула о камень раз и другой; Крокодил миновал еще пару сталактитов и уперся в стену. На камне, почти уткнувшись в него носом, различил стрелку, нанесенную белой краской. Стрелка указывала вверх.

Крокодил оглянулся. Теоретически он представлял себе, откуда пришел и где находится лаз. Но практически — практически вокруг стояла тьма, он начинал ощущать ее фактуру кожей. Дыхание и шорохи, производимые мальчишками, переместились куда-то и почти стихли. Крокодил убрал клинок в ножны и пошел вдоль стены, ощупывая ее, выискивая лестницу или уступ, должны же где-то быть…

Его рука натолкнулась на руку человека. Он не закричал только потому, что поперхнулся. Рядом, совершенно неподвижно, стоял еще кто-то: его рука не отдернулась. Она была холодная, жесткая и небольшая: подросток.

Крокодил промолчал, хотя глупый вопрос «это кто?» вертелся уже на кончике языка. Ему в ладонь скользнула круглая прохладная пластинка, похожая на медаль.

Чужая рука исчезла. В полной тишине прошло несколько секунд, потом справа — и вверху — кто-то глубоко вздохнул.

Сжимая в кулаке жетон, Крокодил пошел на вздох и моментально споткнулся об уступ, первый в череде многих уступов, ведущих вверх. Взбираться, зажав в кулаке пластинку, оказалось неудобно. Крокодил понюхал жетон, ощутил запах металла и сунул добычу за щеку.

Впереди снова глубоко вздохнули, как если бы кто-то был очень удручен и недоволен жизнью.

Что это — новая ловушка? Новое издевательство? Не имея возможности выбирать, Крокодил снова пошел на звук. Дорога не была прямой — коридоры петляли, как норы в термитнике, как полости в дрожжевом тесте. Крокодила снова поймали за руку, вытянутую вперед, и вложили в ладонь жетон.

Никто не произнес ни слова. Тишина, глубокий вздох впереди… чуть левее. Не пытаясь ничего разглядеть, а полагаясь только на осязание и слух, Крокодил пробирался вперед; где-то капала вода.

Воздух стал прохладнее. Несколько ледяных капель свалилось на плечи и голову. Пол под ногами сделался влажным и скользким.

По расчетам Крокодила, прошло уже немало времени. Его спутник то исчезал на несколько минут, тогда Крокодил начинал кружить в поисках выхода и всякий раз осознавал, что заперт в каменном мешке; то появлялся, глубоко дышал, подзывая Крокодила, иногда подносил его руку к расщелине, за которой был выход, иногда терпеливо ждал, пока Крокодил нащупает дорогу. Щеки у Крокодила раздулись: его добрый гений подарил ему уже шесть жетонов, оставалось два до полного зачета, и Крокодил был внутренне готов к тому, что, подарив седьмой, его спутник растворится в темноте и оставит мигранта, беспомощного, бродить под землей в тщетных поисках выхода…

Получив седьмой жетон, Крокодил преодолел соблазн схватить спутника за руку и не отпускать. Мальчишка был вооружен, а сражаться слепому со зрячим — сомнительное удовольствие. К тому же вокруг могут прятаться его товарищи в изрядном количестве; Крокодил сунул жетон за щеку, готовую уже треснуть.

Мальчишка снова исчез в темноте. Вглядываясь, Крокодил начинал таращиться, как лягушка, выпячивал глаза из орбит, но все равно ничего не видел. Расширяй зрачки, не расширяй — здесь не было света, даже самого рассеянного. Слепота пугала. С закрытыми глазами комфортнее.

Впереди и справа кто-то глубоко вздохнул.

Крокодил, приободрившись, пошел на звук, спустился по пологому склону и стукнулся лбом о нависающий потолок. Его взяли за руку — за запястье — и сильно потянули вниз; скрытый в расщелине, здесь обнаружился еще один низкий лаз, похожий на крысиную нору.

Крокодил нащупал его края — стертые, надо полагать, плечами и боками многих соискателей, уже прошедших это испытание. В подсказке не было нужды; в этот момент холодная мальчишечья рука сунула ему в ладонь последний, восьмой жетон.

Ну ничего себе.

Щеки Крокодила приобрели симметрично раздутый вид. Зажмурившись, отчаянно борясь с клаустрофобией, он в полной темноте протиснулся в совершенно черный лаз; жетоны скрежетали за щеками, терлись, как жернова, и откуда-то доносился ровный гул, будто работала огромная машина. Лаз все сжимался, пока не сделался совсем непроходимым. Крокодил застрял в камнях и, извиваясь, понял все: мальчишки загнали его в каменную трубу, суживающийся подземный рог, а жетоны были приманкой. Он не сможет повернуть обратно; он похоронен под толщей скал, причем Аира, возможно, заметит его отсутствие только поздним вечером…

И когда Крокодил был готов обмочиться от звериного ужаса — на него повеяло воздухом, и выброшенная вперед рука нащупала пустое пространство. Забыв о порезах, он рванулся вперед: защитная корка из лекарственного растения лопнула на груди и на животе, но Крокодил не почувствовал боли. Он вырвался, вырвался на свободу — можно было дышать полной грудью, развести в стороны руки, встать в полный рост…

А еще через пару мгновений он понял, что видит свет.

Он выбрался из пещеры, кажется, последним. Выход вел к ущелью; здесь было серо и сумрачно, но мальчишки все равно болезненно жмурились, и Крокодил тоже прикрывал лицо рукой.

— Время еще есть, — Аира не выказал удивления, когда Крокодил, окровавленный, задыхающийся, выбрался из пещеры вслед за подростками. — Но, вижу, все вы отлично ориентируетесь в темноте и пришли раньше срока. Рад, что задание оказалось для вас пустяковым… Что же, давайте считать жетоны.

Глаза Крокодила понемногу привыкли к свету. Он огляделся: группа соискателей собралась на каменном карнизе, тянущемся вдоль стены ущелья, а рокот, который Крокодил услышал под землей, исходил от потока. По самому дну ущелья бежала река — белая и злая, она швыряла камни, огибала черные клыки, торчавшие со дна, и подернута была, будто флером, слоем тумана и брызг.

Полос-Над первым выложил на землю свои десять жетонов. Его приятель Бинор-Дан выложил одиннадцать; если Полос-Над был уязвлен, то постарался этого не показать. Остальные соискатели, не надрываясь, собрали по восемь-девять жетонов; на свету жетоны оказались цветными: серые, красноватые и желто-бежевые кругляшки с номерами и буквами, похожие на экзотические монеты.

Крокодил подошел к Аире последним. Разжал ладони (жетоны он с отвращением выплюнул еще перед тем, как выбраться на свет) и уронил на землю восемь влажных кругляшек, и они тускло зазвенели, как старая медь.

Аира поглядел на него странным взглядом. Кажется, Крокодилу удалось-таки его удивить.

— Зачет, — сказал Аира, и Крокодил не удержал злорадной ухмылки.

— Но кого-то нет, — Аира не сводил с него взгляда. — Еще одного нашего товарища… Кажется, Тимор-Алка?

Злорадная ухмылка Крокодила застыла у него на губах.

— А время между тем истекает, — пробормотал Аира как бы себе под нос. — Десять, девять, восемь, семь…

На счет «пять» из пещеры вышел, зажмурившись, зеленоволосый. Щеки его раздувались, как у хомяка. Он поднес ладони ко рту, будто его тошнило, и выплюнул жетоны; мальчишки невольно вытянули шеи, подсчитывая.

— Восемь, — сказал Аира бесстрастно. — Ну что же, и это зачет. Поздравляю всех, ночное видение мы сдали, теперь займемся локацией. За мной!

И, оставив жетоны валяться на камнях, Аира побежал вверх по карнизу над ущельем. Парни цепочкой пристроились за ним: у каждого было свое привычное место в строю, Крокодил бежал последним, а перед ним работал лопатками Тимор-Алк, грязный, исцарапанный, зеленовато-белый.

«Ну и что это было, — спрашивал себя Крокодил. — Извинение? Попытка оправдаться? Перед мигрантом, чужим, в общем-то, человеком?»

Конечно, Крокодил относился к метису лучше всех остальных, вместе взятых. Конечно, зрелище ночной расправы могло пристыдить мальчишку. Но такая откровенная помощь, на грани саморазоблачения?

Гул становился все громче. Водяная пыль оседала на плечах и волосах бегущих. После довольно-таки долгого бега колонна под предводительством Аиры добралась до водопада.

Это был еще один, новый, раньше не виданный водопад. Верхний бассейн, полноводный и спокойный, стоял вровень с пологим берегом. Вода падала почти отвесно, как нож гильотины, и нижний бассейн терялся в брызгах, пене и грохоте. По самому краю, над водопадом, через реку тянулся ряд камней — будто кривые опоры давно снесенного моста, будто широко расставленные черные зубы.

— Итак, эхолокация, — буднично сказал Аира. — На этот раз зрение вам не понадобится. Вы перейдете через речку, используя только картину звуковых отражений, которую нам любезно предоставляет водопад… Закройте глаза!

Приказ был таким властным, что даже Крокодил испытал желание зажмуриться. Подростки моментально опустили веки, лица их расслабились, как у спящих. Кто-то поднял руки ладонями кверху, будто ловя невидимые волны. Кто-то широко зевнул, да так и остался стоять с разинутым ртом.

— Вы пойдете по камням с закрытыми глазами. Подглядывать можно в одном случае: если вы понимаете, что не справляетесь, и готовы отказаться от Пробы. Никто из вас не будет таким глупым, чтобы жульничать, правда? Если вы приоткроете хоть один глазок — я замечу. Повторяю: это можно делать. Но только в случае, если ситуация угрожает вашей жизни, вы готовитесь свалиться и понимаете, что Пробу не прошли… Это всем ясно?

Мальчишки зашевелили губами, артикулируя согласие. Крокодил запоздало удивился: водопад грохотал в нескольких десятках шагов, этот грохот заглушал все звуки, но Аира говорил, вроде бы не повышая голоса, и слышно было каждое слово.

— Перейдя на тот берег, смотрите на меня. Я подам знак, вот такой, — Аира поднял руки, — это значит, все в порядке, идите в лагерь, тропинка отмечена. Если я подам вот такой знак, — он снова поднял руки, на этот раз скрещенные, — значит, вы провалили Пробу. Мне очень жаль, на этом испытании отсеиваются многие. Знайте об этом и соберитесь с силами… Тот, кто не сдал, тоже идет в лагерь. Это приказ; отдыхайте, ешьте и спите, мы встретимся с вами вечером и окончательно подведем итоги. Маячить на том берегу и отвлекать товарищей — нельзя, там гладкая стенка, и любая помеха будет искажать картинку… Это всем ясно?

Снова неслышное согласие. Крокодил заметил, как побледнели мальчишки. Румянец, заливший юные щеки после успеха в пещере, теперь смыло начисто. А Тимор-Алк, кажется, еще больше позеленел.

— По готовности — начинайте, — сказал Аира и искоса посмотрел на Крокодила. — Вперед.

Полос-Над глубоко вздохнул. Подошел к самой воде, окутался брызгами, летящими снизу, из ревущей ямы; крепко зажмурился и, прыгнув, перескочил на ближайший камень.

«Боже мой, — подумал Крокодил. — Эти камни — в полутора метрах один от другого, их нельзя нащупать ногой — нужно прыгать! С закрытыми глазами! Над пропастью! Ладно, раскаленные камни можно сымитировать, но имитация водопада?! Нет, не бывает. Знают ли родители этих мальчишек, что могут не дождаться сынков с Пробы?

Знают. Быть воином — необходимо. А значит, умирать молодым, не ради цели, а ради принципа. Ради критерия. Проба — инструмент воспитания общества…

Еще никто не умер, — одернул себя Крокодил. — Что ты причитаешь, как старая баба. Еще никто не умер и не умрет. Гонять на мотоциклах опаснее, чем прыгать с камушка на камушек… А если кто растеряется — ведь можно открыть глаза!

…Интересно, как Аира видит, что глаза у соискателя закрыты? Если Полос-Над, двигаясь через поток, постоянно повернут к нам спиной? А ведь ни у пацанов, ни у меня не возникает мысли усомниться в словах Аиры. Сказал — видит, значит, видит, и ничего удивительного».

Полос-Над шел уверенно, иногда застывая на одной ноге, будто присматриваясь всей кожей. Другие мальчишки, сбившись в кучу, следили за ним, как один человек, — одновременно привставали, вдыхали, выдыхали, поворачивали головы; только Тимор-Алк, по обыкновению, держался чуть в стороне.

Посередине потока был самый большой промежуток между камнями. Полос-Над постоял, балансируя, как на канате…

И прыгнул. Плечи мальчишек одновременно поднялись, все рты схватили воздух…

Полос-Над аккуратно приземлился в самом центре плоского камня и быстро, уже не раздумывая, двинулся по камням к берегу.

Когда он ступил на землю, мальчишки закричали, и их дружный вопль преодолел грохот водопада. Полос-Над обернулся лицом к зрителям и только тогда открыл глаза; он хотел бы выглядеть бесстрастным, но улыбка раздирала его лицо, против воли растягивала губы. Аира вскинул руки, мальчишки бешено заскакали, Полос-Над подпрыгнул счастливым мячиком и исчез, а к каменной кладке уже подступал следующий претендент, и за ним следующий, и еще один…

Крокодил сидел, скрестив ноги. Ему было холодно, а может быть, одолевала нервная дрожь. Он-то, конечно, пойдет по каменному мостику, просто ради нового опыта. Но с открытыми глазами, он же не сумасшедший. Просто любопытно, как жители Раа ухитрились выдрессировать своих мальчишек; неужели каждый полноправный гражданин умеет ориентироваться по звуку, видеть кожей?

Человек — хозяин себе… Интересно, на что похоже общество людей, каждый из которых, не задумываясь, готов рискнуть жизнью. По приказу. И ведь это мирное время, нет никакой войны… Да и с кем им воевать? С метисами?

Тимор-Алк стоял, глядя на кладку, напряженный и очень собранный. «Подойти к нему, — подумал Крокодил, — поблагодарить за жетоны? За то, что помог в пещере? Неизвестно, когда в следующий раз свидимся; впрочем, водопад ревет, тут не до разговоров. Да и парень, похоже, очень внимательно следит за работой товарищей…»

На каменную кладку ступил Бинор-Дан. Начал очень уверенно, дошел до середины, помедлил, побалансировал, как это делал Полос-Над. Прыгнул — и едва удержался на краю плоского камня. Выровнялся, подобрался к центру, очень осторожно, прыжок за прыжком, добрался до берега…

После короткой паузы Аира поднял над головой скрещенные руки.

Будто буря раскидала оставшихся на берегу пацанов. Бинор-Дан, стоя на том берегу лицом к Аире, смотрел широко открытыми, совершенно детскими глазами…

— Что ты делаешь, гад! — закричал Крокодил и сам себя едва услышал.

Бинор-Дан стоял на месте. Аира знаком ему показал: уходи. Бинор-Дан мельком глянул на водопад, будто прикидывая, не кинуться ли с кручи головой вниз…

Тимор-Алк сидел сгорбившись и смотрел через плечо. Мальчишки, ждавшие своей очереди, что-то кричали друг другу, кто-то размахивал руками, кто-то вцепился себе в волосы…

— Следующий! — велел Аира, и голос его перекрыл рев воды.

После заминки испытание возобновилось. Прошел следующий мальчишка и получил подтверждение. Прошел Данин-Рам; все новые и новые счастливцы уходили с того берега, скрывались за стеной жестких кустов, на тропинке, уводящей куда-то вниз. В припадке мрачного вдохновения Крокодил подумал, что речка похожа на Стикс. Вот ты на этом берегу — и вот уже на том, без возврата; правда, на том берегу — жизнь и победа, а на этом — сомнение и страх.

Наконец на каменном карнизе остались Тимор-Алк, Аира и Крокодил. Мальчишка поднялся, разминая кисти; Аира, будто невзначай, преградил ему дорогу.

— Ты сколько жетонов собрал в пещере? Тимор-Алк показал восемь пальцев.

— Шестнадцать, — сказал Аира. — И я не в обиде. Зачет.

Тимор-Алк не повел бровью.

— С ночным зрением у тебя все отлично, — проговорил Аира. — Пожалуй, лучше, чем у меня. Но с локацией все сложнее. Взвесь свои силы.

— Я пройду!

Мальчишка говорил, перекрикивая водопад. Что-то в лице Аиры показалось Крокодилу неестественным.

— Тебя встретят дома, даже если ты не пройдешь…

— Я пройду!

— Иди, — после паузы согласился Аира.

И отступил.

Тимор-Алк зажмурился — и вдруг заплясал на краю, как замерзший вратарь, подаваясь то вправо, то влево, то к самой воде, то на шаг от нее. Потом прыгнул — и попал точно на центр опоры; следующий камень был острый и скользкий, но отстоял от первого не очень далеко. Прыжок; еще прыжок — Тимор-Алк не балансировал, не выжидал, он просто шел, как посуху, будто и не закрывал глаз…

Крокодил обернулся на Аиру — и обомлел. Раньше он никогда не видел у Аиры такого лица; инструктор стоял сощурившись, так плотно сжав губы, что они совсем исчезли с лица, и на щеках у него перекатывались желваки.

Крокодил снова посмотрел на зеленоволосого. Тот добрался до середины, до самого сложного участка, и на секунду все-таки задержался — остановился, прижав к бокам согнутые локти, наклонив вперед голову, как боксер.

— Открой глаза! — вдруг рявкнул Аира, и голос его перелетел с берега на берег.

Мальчишка не шевельнулся. Крокодил не видел его лица и не знал, послушался тот или нет.

— Открой глаза! Немедленно! Это приказ! Тимор-Алк прыгнул и промахнулся.

Всего-то на несколько сантиметров мимо камня, но этого хватило. Секунда — мальчишка ушел в воду. Над потоком появилось его лицо, рука ухватилась за скользкий камень — и исчезла. Поток срывался вниз ножом гильотины, белая человеческая фигура на мгновение сделалась частью этого ножа — и обрушилась вниз, в грохот, в кипящий водяной котел.

В ту же секунду Аира прыгнул — и тоже пропал в пене, в ревущей внизу воде.

Крокодил кинулся бежать вдоль берега. Прыгнуть отсюда означало для него размозжить голову о камень. Может быть, Аира и выплывет… Хотя тогда он супермен, сверхчеловек… Но мальчишка, зеленоволосый парень, которому и шестнадцати-то, наверное, нет!..

Что, Тимор-Алк наконец-то прошел свою Пробу?!

Дорога шла вниз, и Крокодил бежал, не обращая внимания на кровь, снова сочащуюся из порезов на животе. Ему казалось, он видит мелькающее в пене человеческое тело… Аира? Нет, зеленая макушка… И розовая пена кругом. Розовая.

Крокодил начал задыхаться. Там, внизу, еще один водопад. Вода несет Тимор-Алка быстрее. «Все, что я могу, — вытащить тело из воды раньше, чем оно рухнет еще раз… Но если мальчишка уже мертв — я могу не спешить».

Он прижал ладонь к боку, преодолевая колотье. «Я тренированный мужчина, я много бегал в последние дни… Но такого темпа мне долго не выдержать. Но дорога идет под уклон…»

В воде снова мелькнул человек. Черные волосы метнулись в потоке. Крокодил увидел, как Аира удерживает безвольное тело подростка, как опирается на камни, как поток срывает его вместе с камнями и несет дальше.

Он бежал, хрипя и задыхаясь. Грохот следующего водопада сделался ближе, но берега опустились к воде. «Еще немного, — подумал Крокодил, — и можно будет что-то бросить ему. Эх, была бы веревка… Канат…»

Пена вокруг зеленоволосого оставалась розовой. Крокодилу страшно было представить, сколько крови в мальчишке — напоить целую реку! «Ну и дрянь же у тебя в жилах, парень…»

Каменный карниз шел теперь почти вровень с водой. Длинный корень какого-то дерева пробился сквозь камень и протянулся над потоком, ловя брызги. Аира, одной рукой удерживая мальчишку, ухитрился схватиться за этот корень. Крокодил подскочил, бросился в воду, протягивая руку; вода смела его, сбила с ног, протащила несколько метров, он чудом смог выбраться на берег. Корень уже бился над водой, пустой, наполовину оборванный, бесполезный.

Он добежал до водопада, как раз чтобы увидеть два тела, медленно переваливающиеся через бортик — вниз. Тропинка в этом месте оборвалась: громоздились скалы, сходили вниз уступы, по которым легче подниматься, чем спускаться. Крокодил лез, обрываясь, чудом находя опору, проклиная все на свете и себя: куда спешить? Куда теперь спешить? Тела всплывут в бухте, а унесет их в море или прибьет к берегу — зависит от местных течений…

Он в последний раз сорвался, пролетел несколько метров и разбил колено. Встал, шипя от боли, смахнул пот, заливающий глаза; впереди, в десятках метров от водопада, на пологий песчаный берег выбирался человек — и тащил за собой еще одного.

Крокодил снова побежал.

Аира покрыт был порезами и ссадинами, но крови не было — смыло водой. При первом взгляде на Тимор-Алка было ясно, что мальчишка мертв: у него был проломлен череп.

У Крокодила потемнело в глазах. Он остановился и смотрел, как Аира укладывает парня на песок: бережно. Как живого. Губы Аиры шевелились, но он не молился. Нет. Он считал.

— Сто двадцать два, сто двадцать три, — донеслось до Крокодила. — Огня! Пять… Шесть… Разведи огонь!

Крокодил оглянулся. Кроме песка и тесака, под руками не было ничего, да и зачем огонь?

Аира, стоя на коленях перед Алком, разглядывал его голову. Крокодил посмотрел один раз и отвел глаза: он не медик и не патологоанатом. Не надо.

Солнце стояло в зените. На песке лежали короткие черные тени. Аира расстегнул пояс на Тимор-Алке, снял и отбросил в сторону ножны с тесаком. Вытащил из мокрой сумки у себя на боку устройство похожее на зажигалку, щелкнул, и пригоршня старой хвои в сухой песчаной ямке задымилась.

— Собери топливо, — монотонно приказал Аира. — Положи свой клинок на огонь. Делай.

Крокодил оглянулся. Лес был в двух шагах; сухой мох должен гореть, но зачем? Неужели Аира собирается делать мертвому Алку операцию прокаленным на огне клинком?!

Аира тем временем сел, положив разбитую голову мальчика себе на колени. Воткнул в песок тесак Тимор-Алка.

— Если тень будет здесь, — он провел пальцем черту, — и ничего не случится — прижги мне руку раскаленным железом. Не раньше. Не позже. Следи за тенью.

Он выпрямил спину и закрыл глаза.

Крокодил так и остался стоять.

Неужели это было сегодня — пещера, темнота, круглые металлические жетоны?

Неужели еще месяц назад он был дома, шел по сырой темной улице… Шел дождь… Горели фонари…

Неужели это он, Андрей Строганов, на острове, на Раа, рядом с мертвым парнем и его сумасшедшим инструктором? И что делать, кого звать на помощь, тут и взрослых-то нет, кроме Аиры!

Есть хижина с устройством связи. Крокодил мог бы отыскать ее. Как-то вызвать центр, связаться с женщиной в пальмовой юбке…

И сообщить ей, что ее внук, Тимор-Алк, мертв — погиб при исполнении. При исполнении нелепого ритуала.

Аира застыл над мертвецом. Лицо инструктора оплыло, уголок рта опустился, по подбородку ползла ниточка слюны. Полуоткрытые глаза были заведены ко лбу. Шаман? В трансе?

Огонь; Крокодил вспомнил о поручении Аиры. Огонек на песке почти угас; сбегав к лесу, Крокодил принес несколько пригоршней сухого мха. Песок вокруг мертвого мальчика пропитался водой и кровью. Аира сидел неподвижно, и лицо его было лицом идиота в обмороке.

Крокодил сбегал еще раз за топливом и сложил в песке маленький костер. Деятельность придает смысл, деятельность успокаивает — это всякий знает. Бессмысленный костер лучше, чем бессмысленная паника. Да и паниковать-то поздно, можно лишь горевать или злиться, что кому ближе…

Он вытащил из ножен свой тесак и положил его клинком в огонь. Тень от ножа двигалась, хоть и медленно: вот она вплотную подползла к линии, проведенной пальцем. Вот коснулась этой линии. Вот пересекла ее.

Крокодил взял нож и, помедлив секунду, приложил к тыльной стороне ладони Аиры. Ничего не произошло; трещала кожа, воняло паленым, а живой человек не двигался!

Крокодила тошнило. Он был готов отнять нож, когда Аира вдруг дернулся и убрал руку сам. Его глаза открылись, на лицо вернулось осмысленное выражение:

— Молодец. Теперь еще.

Он провел пальцем новую линию (ожог на руке стал багровым рубцом) и несколько раз глубоко вздохнул. Щеки и глаза у него заметно ввалились, ребра ходили ходуном. Он снова закрыл глаза; лицо его изменилось несколько раз, как небо, по которому бегут облака. Полуоткрылся рот; Аира казался теперь мертвее, чем Тимор-Алк.

Крокодил отшатнулся и забыл вернуть тесак на огонь. Он почти решился бежать за помощью, но тут Аира, не открывая глаз, быстро зашевелил губами и закачался вперед-назад.

А потом дрогнул мальчик.

Мертвое тело со скрюченными пальцами, изломанное, белое, зашевелилось. Приподнялись и опали ребра. Задрожали веки на страшно изуродованном лице.

А потом Аира и Тимор-Алк одновременно открыли глаза. Не переставая раскачиваться, Аира взял голову Тимор-Алка в ладони, будто гандбольный мяч.

Замерев, Крокодил следил за тем, что происходило дальше.

С головы Тимор-Алка осыпались, как листья, все волосы. Облетели ресницы. Голый проломленный череп, покрытый розовой кровью, начал восстанавливать форму.

Под пальцами Аиры вернулась на место надбровная дуга. Заново сложились разошедшиеся кости. Крокодил еле удержался, чтобы не закричать: длинные волосы Аиры еще удлинились, отросли почти до пояса и за несколько секунд перетекли из черного в белое.

Прошла минута. Аира поднял голову; кожа на его лице потемнела и сморщилась, как кожура печеной картошки. Во впадинах щек, на висках, вокруг глаз проступила чернота. Глаза были очень ясными — таких ясных глаз у Аиры Крокодил не видел никогда.

— Мне нужен донор, — сказал Аира непривычно высоким голосом. — Только с твоего согласия.

— Да, — пробормотал Крокодил, не вполне понимая, на что соглашается.

— Давай руку.

Крокодил протянул ему ладонь. Аира схватил его за запястье и сжал так, что Крокодил зашипел. Но боль моментально исчезла. Вообще — всякая боль.

Он увидел себя деревом… нет, не деревом, а клубком сосудов, волокон и веток со многими корнями. Опустившись на колени у тела Тимор-Алка на песке, Крокодил увидел себя системой, огромной, сложной, крохотной, как зернышко манки, колоссальной, как всемирный завод. По волокнам и сосудам пульсировали вещества и влага, рвались связи, высвобождая энергию, рвались тончайшие ниточки; нежные, мохнатые, похожие на ручных крысят, приходили пиявки и высасывали жизнь, силу, кровь.

Он терял жизнь с каждой секундой. Он чувствовал, как укорачивается тень, как уменьшаются руки и ноги, слепнут глаза и останавливается сердце. Он растворялся, как мыло, таял свечкой, брошенной в костер; силы сопротивляться почти не было — так властно его обгладывали и грызли, высасывая костный мозг.

Он перестал что-либо чувствовать. Потом пришел в себя; он лежал на спине, над ним было небо, но солнце съехало куда-то в сторону, как лыжная шапочка.

— Еще можешь отдать? — спросил кто-то над ухом.

Крокодил не сумел даже открыть рот.

Прошло несколько минут, а может быть, и часов. Крокодил был счастлив обретаться в покое. Его перестали обгладывать, его оставили спокойно лежать; это был восторг, не ведомый молодым и здоровым.

Потом ему в горло влили несколько глотков воды. Две очень горячие ладони взяли его голову, как мяч, и Крокодил увидел себя надувным шариком. Он увидел себя одновременно снаружи и изнутри; внутренняя поверхность его была расписана сложными узорами. Поднимаясь все выше над условной линией горизонта, он с удивлением и огромным интересом разглядывал эти узоры, кое-где очень четкие, кое-где — только намеченные; он видел участки, где узоры смазались либо были стерты либо небрежно почерканы, будто дошкольник рисовал на обоях. Он научился различать свет и тени и поднялся, кажется, в стратосферу — но тут вдруг сделалось темно, и Крокодил целую секунду переживал неприятнейшее чувство обморока, падения в темноту. Потом у него на зубах захрустел песок.

Солнце стояло все еще высоко, только немного сдвинулось, просело за полдень. Крокодил с трудом сел; Тимор-Алк лежал на песке, все еще темном от подсохшей крови, и дышал, как спящий. Аиры нигде не было видно.

Крокодил потрогал лицо: на месте щетины обнаружилась полноценная борода. Провел ладонью по груди: от вчерашних порезов остались шрамы. Он встал, подождал, пока перестанет кружиться голова; он был очень слаб — и непонятным образом деятелен. Видел каждую песчинку в отдельности, каждую мелкую тень, и многообразие оттенков и фактур радовало его, как прикосновение шершавого полотенца радует уставшего и озябшего пловца.

Тимор-Алк лежал на спине. На его гладком черепе проступала зеленоватая щеточка быстро отрастающих волос, над верхней губой зеленели тонкие подростковые усы. На шее билась жилка. Мальчик спал.

Крокодил оглянулся. К лесу тянулись несколько цепочек следов: Крокодил узнал свои. Потом нашел следы Аиры и медленно, осторожно пошел, боясь наступать на них, рядом.

Следы оборвались, углубившись в лес, и Крокодил растерялся. Потом увидел в отдалении, в густом лесу, блеклые пятна среди зелени, услышал шорох — и, сжав зубы, двинулся вперед.

Трава захрустела под босыми ступнями. Высохшие кусты были похожи на мертвые кораллы. С деревьев тяжело опадали листья, вялые, вяленые, высушенные. Одно мертвое дерево, два, три…

Потом Крокодил увидел Аиру. Тот стоял, обхватив ствол, в самом центре лесного бедствия. Дерево стонало в его объятьях, расставаясь с жизнью.

Аира обернулся.

Он выглядел почти обычно. Исчезла жуткая чернота, ушли морщины, лицо больше не напоминало вареный череп. Длинные волосы были неровно, ножом, укорочены и почти вернули черный Цвет. Глаза, по обыкновению мутноватые, смотрели поверх Крокодила.

— Иди в лагерь, — сказал Аира, очень четко выговаривая слова. — И молчи.

* * *

— Итак, по итогам сегодняшнего дня… Кое-кто не прошел испытания и отправляется домой прямо сегодня.

Вечером, у костра, Аира выглядел обычно. Настолько обычно, что мальчишки, поглощенные своими проблемами, ничего — или почти ничего — не заметили. Только Крокодил видел, что Аира непривычно медлителен, что он говорит с моментальными задержками перед каждым словом и что в горле его чаще обычного появляется хрипотца.

Тимор-Алк вернулся в сумерках и ни с кем не говорил, вообще ни с кем. Ушел в хижину и пролежал в гамаке, не поднимаясь, до самого ужина.

Крокодил поделился с ним печеным грибом. Мальчишка, вернувшийся с того света, принял угощение после секундного колебания. Поблагодарил кивком.

Сам Крокодил чувствовал себя странно. То мир вокруг казался обычным — насколько могут быть обычными джунгли на чужой планете. А то вдруг тело наполнялось горячей легкостью, как дирижабль, и Крокодил начинал видеть — смутно — узоры и переплетения на внутренней поверхности своей головы.

Это не было неприятно. Скорее непривычно. Крокодил терпел.

Аира пришел, когда совсем стемнело. Теперь он стоял, откинув голову, и переводил взгляд с одного напряженного лица на другое.

Почти все знали, что остаются. Почти все благополучно пересекли каменную дорожку над водопадом. Кроме…

— Бинор-Дан, тебя ждет лодка в бухте.

По толпе сидящих пробежал шелест. Многие покосились на Крокодила. Тот не дрогнул: за сегодняшний день он повидал столько, что мнение мальчишек не представляло для него интереса.

— Я не открывал глаза, — сказал Бинор-Дан, не шевелясь. Подростки, кругом сидящие у костра, переглянулись.

— Они сами открылись, потому что ты не хозяин себе, — Аира кивнул.

— Вы не видели моего лица, — упрямо сказал Бинор-Дан. — Вы не можете знать, что я открывал глаза.

Мальчишки переглянулись почти с испугом. Бинор-Дан в своем отчаянии переходил границы дозволенного.

— У меня есть показания камеры, закрепленной на том берегу, — мягко сказал Аира. — Это если ты мне не веришь.

Бинор-Дан потупился.

— Я наблюдал, как вы все двигаетесь, — Аира заговорил громче, и хрипотца в голосе сделалась заметнее. — Отличить проход человека, который идет по звуковой локации, от прохода зрячего — элементарно, дети, и вы можете этому научиться… Кстати, кое-кто из вас совершенно не способен видеть кожей и шел вслепую, по памяти, интуитивно… — Он сделал паузу. — Локацию сдают не затем, чтобы продемонстрировать чувство объемного звука. Локацию сдают, чтобы не открыть глаза. Чтобы не позволить им открыться.

Он замолчал и тяжело вздохнул. Посмотрел на небо; пауза затягивалась.

Бинор-Дан поднялся и ушел в темноту.

— Еще двое не сдали сегодня локацию, но я не могу сказать, что они провалили испытание, — снова заговорил Аира, и теперь было ясно, что он говорит через силу. — Андрей и Тимор-Алк, завтра на рассвете мы повторим… нашу попытку.

* * *

— Погоди! Аира! Погоди!

Крокодил остановился, тяжело дыша. После света костра глаза неохотно привыкали к полумраку. За спиной, приглушив голоса, говорили мальчишки — кажется, все сразу, всем надо было выговориться, никто не слушал другого. Аира ушел, не прячась, не оглядываясь, Крокодил секунду помедлил — и побежал следом, но не догнал: инструктор растворился в ночи, будто сахар в кофе.

— Аира? Надо поговорить!

Нежно потрескивали ночные голоса. Летающие светляки, бледно-зеленые и бледно-голубые, описывали спирали внутри спиралей, и большие круги помещались в маленьких.

— Аира, — сказал Крокодил уже без надежды. И увидел проблеск света впереди, за стволами. Старое дерево истекало фосфоресцирующей смолой, и два существа, похожие одновременно на сеттеров и ящериц, лакали смолу длинными языками. Зеленоватые тени ложились на ближние стволы, сплетенные лианы, запертые на ночь цветы. Ящерицы трапезничали, приникнув к стволу — вниз головой, хвостами вверх. Рядом, стоя на коленях, наравне с ящерицами трапезничал Тимор-Алк: пальцы его были перепачканы светом. Крокодил остановился.

— Попробуй, — сказал Тимор-Алк.

Желудок Крокодила был набит простой дикарской едой, которая время от времени просилась наружу. Он судорожно проглотил слюну; смола, переливающаяся зеленым неоновым светом, не выглядела аппетитной.

— Ты уверен, что это можно есть?

— Да. Это полезно, — мальчишка аккуратно, как кот, вылизал ладонь.

Крокодил опустился рядом на мягкий, теплый, влажный мох:

— Как ты… себя чувствуешь?

— Прекрасно.

— Ты не способен к этой… локации? Ты что, шел по памяти? Прыгал с камня на камень?

Тимор-Алк поддел указательным пальцем большую каплю смолы, зачерпнул, потянул на себя, дожидаясь, пока истончится и порвется липкая ниточка.

— Он все видит…

— Ты слышал, что он тебе кричал? Лицо Тимор-Алка сделалось жестким:

— Нет.

— Слышал, — сказал Крокодил.

— Нет, — повторил мальчишка с нажимом. — И ты не слышал. Это нарушение служебной инструкции. Он переступил должность…

Крокодил тряхнул головой. Слова встали на свои места: «он нарушил свой долг», так понятнее. И правильнее с точки зрения его нового родного языка.

— Но ты ведь разбился… насмерть. Крокодил сказал — и прикусил язык.

— Я живой, — Тимор-Алк облизнул светящиеся губы и снова потянулся за смолой.

Крокодил вспомнил тело на песке, в центре кровавого пятна, с блином вместо черепа. За шиворот будто насыпали снега.

— Почему ты… зачем ты мне помог в пещере? Зачем вел меня, собирал для меня жетоны?

Тимор-Алк жадно вылизывал палец, освещая смолой лицо, зубы и даже горло.

— Спасибо, — сказал Крокодил.

— Извини, — сказал мальчишка. — Они тебя резали… не со зла. Просто они… почти не чувствуют боли. Для них это так… мелочь.

Крокодил вспомнил разговор Аиры с седой женщиной: «Ты отправила мальчика с порогом ноль четыре сдавать Пробу?!» Он в последний момент удержался и не спросил, что такое «ноль четыре» в применении к болевому порогу. Удержал слова буквально на кончике языка.

— Да мне и не было очень больно, — сказал, отважно греша против истины. — Просто обидно. Дай…

Он хотел сказать, что после того, что случилось с Тимор-Алком, вспоминать ночную резню в гамаке даже как-то неловко. И тут же снова содрогнулся: а как этот парень, с его болевым порогом, пережил свою смерть?!

Тимор-Алк ел. Расспрашивать его, каково быть мертвым. Крокодил не стал.

— Кто такой Аира? — спросил он, подумав.

— Он, — Тимор-Алк глубоко вздохнул, — он… Знаешь, я не хочу о нем говорить.

Та из ящериц, что была поменьше, свернула язык трубочкой — и вдруг пропала. Вторая переступила лапами на стволе и продолжала есть.

— Как они называются? — рассеянно спросил Крокодил.

— Гамаши.

— Я про этих… животных.

— Ну да, они называются гамаши… А что? Кажется, после приключения на берегу новый родной язык в голове Крокодила начал давать сбои. Казалось бы, что странного, если лесные ящерицы, похожие на сеттеров, называются гамаши…

— Завтра рано вставать, — сказал Тимор-Алк и начисто вылизал ладонь. — Я пойду.

— Ты надеешься пройти… над этим водопадом?

— Теперь-то? Наверняка пройду. Я там все камни помню.

— Спокойной ночи, — сказал Крокодил. Мальчишка ушел. Оставшийся на стволе гамаш устроился поудобнее, давая понять, что насытится не скоро. После секундного колебания Крокодил вытащил из ножен тесак, взял на кончик немного смолы и попробовал.

Это было похоже на коньяк с сахарным сиропом. Крокодил держал смолу во рту, пока она не растаяла, потом высунул язык как можно дальше и скосил глаза; да, кончик языка светился. Крокодил сплюнул — в траву улетел комок фосфоресцирующей слюны.

Ему вдруг сделалось уютно в компании истекающего смолой дерева и невозмутимого, падкого на сладкое гамаша. Может быть, в первый раз ему было так уютно на Раа. Он сел, скрестив ноги, и посмотрел вверх, где сквозь частое переплетение ветвей кое-где прорывались, подмигивали небесные огни.

«А это — огни, что сияют над нашими головами»…

Он снова, на крохотное мгновение, увидел себя воздушным шаром, расписанным изнутри. «Но знай, они, тебя увидя, хотят узор разрушить вен и шум унять мятежной крови…»

«У Лорки сказано: «Лазурь разрушить вен». Лазурь, а не узор. На каком языке я думаю?»

Он торопливо попробовал срифмовать «любовь» и «кровь», и снова ничего не получилось. Тогда, сам не понимая зачем, он вытащил из ножен грубый и острый тесак. Острие, с которого Крокодил пробовал смолу, светилось.

Он приставил острие тесака к руке, в том месте, где розовел прежний порез, и провел новую линию. Выступила кровь: в зеленом свете она казалась медовой.

Крокодил прислушался. В голове звенели далекие колокольчики, их звон складывался в аккорд. Диссонанс — узор распался; Крокодил втянул воздух, вдруг ощутив гармонию запахов. Каждая травинка, каждый волосок мха, каждая струя воздуха, теплая или прохладная, создавали новый рисунок на внутренней поверхности его головы.

Кровь закапала на колени.

Крокодил усилием воли изменил тон колокольчиков. Простая терция; четверть тона вверх, вот и уходит фальшь. Вот и срастается узор, как кристаллы на морозном стекле; вот прорастают капилляры, но не на руке, а там, далеко, где нежно звенит серебро…

Крокодил содрогнулся.

Его рука была перепачкана кровью, но порез превратился в шрам.

* * *

Тимор-Алк пришел к водопаду первым. Когда Крокодил, несколько раз заплутав, добрался до места испытания, зеленоволосый уже сидел на земле, скрестив ноги, и смотрел на ревущую воду. Крокодил, не здороваясь, уселся в нескольких шагах и привалился спиной к поросшей мхом скале.

Утро было влажным и пасмурным. Над водопадом стоял туман. Черные камни едва виднелись; Крокодил сидел, поглаживая шрам на запястье, и старался ни о чем не думать.

Просто делай, что можешь. Разумеется, скакать по камушкам над водопадом, зажмурив глаза, как девчонка на первом свидании, Крокодил не будет и не сумеет. Но просто пройтись по камням, как прошлись до него без малого тридцать подростков, — просто сделать это, для собственного интереса, он ведь может?!

Наверное, все вздохнут с облегчением, когда его отправят домой. Среди мальчишек он слывет едва ли не чумным — все, кто соприкасается с ним так или иначе, тут же проваливают Пробу. Если раньше они думали, что мигрант — провокатор, и хотели его наказать, — теперь уверены, что он часть испытания, и сторонятся в ужасе. Да, они устроят маленький праздник, когда Крокодил уйдет; это будет означать, что еще одно испытание пройдено…

Он посмотрел в спину зеленоволосого; на светлой коже заметней была грязь, позвонки выступали аккуратной цепочкой. Крокодил нахмурился: скверное чувство, с которым он боролся с момента пробуждения, догнало его и накрыло. Тот же мальчишка, тот же водопад, как в дурном повторяющемся сне; что же, Аира опять закричит: «Открой глаза!»?

Он подумал об этом — и увидел Аиру на той стороне потока. Темная фигура с ножнами на боку прошлась вдоль гладкой скальной стены, дотронулась до расщелины… Неужели он не блефовал и там установлена камера? Или он установил ее только сегодня, специально, чтобы зафиксировать для будущей комиссии: претендент Тимор-Алк погиб в результате испытания, честно, без нарушений, собираясь стать полноправным гражданином, но не имея к этому достаточных оснований?!

Аира еще несколько секунд провел у стены, затем двинулся через поток — он прыгал с камня на камень, в его движениях не было грации, чтобы любоваться. Он просто шел, как идет боксер на работу. Как идет танк.

Тимор-Алк выпрямил спину.

Аира спрыгнул с камня на берег, небрежно кивнул Тимор-Алку, махнул рукой Крокодилу:

— Готовы? Надо пару минут или сразу?

— Надо пару минут. — Крокодил поднялся. — Аира, я хочу с тобой поговорить с глазу на глаз.

Очень долго ему казалось, что Аира откажет. Просто махнет рукой и скажет: нет. Проходи испытание или отправляйся домой, о чем мне с тобой говорить?

— Пара минут, — Аира кивнул. — Тимор-Алк, без команды не начинай, пожалуйста.

В молчании они прошли выше — туда, где гул водопада частично поглощался скалой. Аира остановился первым.

— Просто послушай, — сказал Крокодил. — Я понятия не имею, кто ты такой и что такое. Я видел, как погиб мальчик. И как ты вернул ему жизнь. Я видел, чего это тебе стоило. Я поделился частью своей… Я не знаю чего, энергии, наверное, жизненной силы. Я видел, как ты высушил лес, как ты убил кусты и деревья, чтобы восстановиться самому. Я не понимаю, что за физические и химические процессы имели там место, но ты из двух жизней ухитрился выкроить снова три. Я готов принять все это на веру, ладно, дело не во мне… Но ты нарушил должностную инструкцию, когда приказал мальчику во время испытания открыть глаза. Ты понимал, что он обречен, и не удержался. Возможно, вчера ты спас его затем, чтобы твое нарушение не вскрылось. Возможно, сегодня ты дашь ему умереть и не захочешь или не сможешь спасти. Скажи, так это или нет, и больше я ни о чем не спрошу.

Аира слушал его с неподвижным, как гипс, лицом. Только плечи его поднимались выше и опускались ниже обычного — в такт дыханию.

— Я преступил инструкцию потому, что хотел сохранить ему жизнь, — сказал он, помолчав. — Он сделал свой выбор: для него Проба важнее. Я думаю, сегодня он пройдет. Но если нет — просто сделай то же, что и вчера: отдай немного себя. Будь донором. Как ты понимаешь, нет гарантии, что я смогу… все это проделать еще раз. Но я попробую.

— Это отвратительно, — сказал Крокодил. — Тебе надо было сразу завалить его на чем-то и отправить домой, а не кидать раз за разом в мясорубку!

— Я не могу «завалить его на чем-то»! — Аира вдруг изменился, лицо его вытянулось, побелело и сделалось таким хищным, что Крокодил отпрянул. — Это вне твоего опыта и вне понимания, мигрант, он сдает Пробу! А я — его инструктор…

Он сглотнул, мышцы жилистой шеи дернулись. Ничего больше не объясняя, он повернулся и зашагал обратно к водопаду.

Тимор-Алк сидел, глядя на камни. Крокодил издали увидел, как мальчишка то закрывает, то открывает глаза: будто перед ним был текст, который следовало выучить на память и проверить, твердо ли запомнил.

— Готов? Пошел, — без предисловий сказал Аира.

Тимор-Алк встал, закрыл глаза и шагнул к первому камню. Не задумываясь, как и в прошлый раз, не задерживаясь, не балансируя, запрыгал легко и уверенно, как будто камни были установлены в луже, а не над ревущим водопадом. И будто глаза у него были открыты.

— Ничего он не видит, — сказал Аира себе, а не Крокодилу. — Идет по памяти, как…

Тимор-Алк поскользнулся. Остановился. Согнул колени, ощупывая ступнями камень почти на самой середине потока.

Аира сжал губы. Тимор-Алк не шевелился.

«Скоты, солдафоны, убийцы, — подумал Крокодил. — Неохота мараться о вашу Пробу. Уйду в государственные зависимые, поселюсь в лесу, стану доить деревья, собирать смолу… Да открой же глаза, мальчишка!»

Тимор-Алк несколько раз присел, почти касаясь руками воды, и снова прыгнул. Угодил на самый край плоского камня, взмахнул руками, поскакал, будто играя в классики — левой, правой, левой, правой, — снова поскользнулся у самого финиша, из последних сил прыгнул и упал на четвереньки, уже на том берегу, на той стороне испытания.

Медленно поднялся, повернулся лицом к Аире и Крокодилу, открыл глаза.

Аира поднял руки над головой, подтверждая зачет. Тимор-Алк, после крохотной паузы, кивнул и исчез — свернул на тропинку, невидимую с этого берега; Аира подошел к воде, встал на колени и умылся.

Крокодил не мог успокоиться. Его трясло, и еще было неловко за свою молчаливую истерику. Он надеялся, что Аира ничего не заметил, — тот ведь тоже был занят Тимор-Алком, его слепым проходом по краю смерти.

— Прошел по памяти, — повторил Аира и выпрямился, стряхивая с ладоней воду. — У них чувства локации нет вообще… Зато ночью видят как днем.

— Кто — они? — спросил Крокодил, чтобы оттянуть момент, когда самому нужно будет ступить на кладку.

— Полукровки, — Аира посмотрел на небо, все еще низкое, серое и подслеповатое. — В чем этому парню не откажешь — так это в смелости… Я вижу, ты научился регенерировать?

Крокодил посмотрел на свою руку, где параллельно тянулись пять шрамов, будто нотный стан.

— У тебя хороший мозг, — сообщил Аира. — Ты щедро отдаешь и легко восстанавливаешься.

— Лишние разговоры, — сказал Крокодил. — Я не пойду через эту штуку с закрытыми глазами, какой бы пряник меня на той стороне ни ждал.

— У тебя неплохая координация, — продолжал Аира, будто не слыша. — Но что касается комплексного восприятия звуков… Ты ведь даже не пробовал увидеть этот путь — ушами? Кожей?

Крокодил зажмурился. Водопад ревел; в его реве не вычленялись отдельные звуки, потоки, струи. Это был сплошной монолитный рев.

— Нет, — сказал Крокодил. — Проще сразу прыгнуть вниз.

— Расстояние, направление, — Аира смотрел на воду. — Не открывай глаз, и все. Этот путь элементарно алгоритмизируется.

Крокодилу показалось, что он ослышался из-за рева водопада.

Он подошел и остановился напротив кладки. Вода охватывала первый камень двумя пенными лепестками. Камень походил не то на модель инопланетного мозга, не то на женский половой орган.

— Вперед на три шага, — сказал за его спиной Аира. — Просто прыгай. Но не открывай глаза, что бы ни случилось.

Крокодил обернулся через плечо. Не похоже было, чтобы Аира насмехался.

— Ты же сам говорил, что мне никогда не сдать Пробы.

— Мне интересно наблюдать, как ты пытаешься.

— Тебе интересно наблюдать?!

— Ты правильно мотивирован. Ты выполняешь ненужные, невозможные действия, причем с риском для жизни.

И снова Крокодил, как ни всматривался, не увидел иронии и не обнаружил насмешки.

— Почему я тебя слышу в этом грохоте, если я себя почти не слышу?

— Потому что мой голос и грохот разведены по разным цепочкам восприятия.

— Что?!

— Извини, я не знаю уровня твоей технической подготовки. Не уверен, что имеет смысл сейчас об этом говорить.

Крохотные птички носились в тумане, ежесекундно меняя направление и ни на мгновение не нарушая строй: три на четыре, двенадцать птичек, будто кристаллическая решетка.

— Прыгай, — сказал Аира. — Это куда проще, чем регенерировать. Закрой глаза и не открывай, пока не выберешься на тот берег.

В его последних словах прозвучал осязаемый приказ. Пожалуй, Аира мог бы, не повышая голоса, командовать огромной армией; Крокодил с трудом подавил желание немедленно повиноваться.

— Я правильно понимаю — ты ведь не будешь мне подсуживать?

— Нет.

На самом краю ближайшего камня, горизонтально протянувшись над водой, росли, укоренившись в расщелине, два толстых стебля с крохотными белыми цветами. Крокодил закрыл глаза — и попытался увидеть их; вот они, мокрые от тумана и брызг, сытые влагой, довольные жизнью растения.

Аира молчал. Интуиция у него была поистине волчья. Он мог сейчас подбодрить или приказать — но поощрение разозлило бы Крокодила, а приказ вызвал прямой отпор. Требовалось молчание — и Аира молчал; Крокодил стоял, зажмурившись, раздувая ноздри, слушая гул воды и разглядывая в сероватой темноте под веками два воображаемых стебля с крохотными цветами.

Три шага?

Он глубоко вдохнул, задержал дыхание и прыгнул. Босые подошвы ударились о камень сильнее, чем он мог ждать, но это была шершавая, влажная, устойчивая опора. Крокодил присел, как большая толстая птица, нащупал руками кромку спереди и кромку сзади; повернуться и спрыгнуть обратно на берег было бы делом нескольких секунд.

— Правее. Стоп.

Крокодил повернулся, как стрелка спидометра, и замер, слепой и мокрый от брызг.

— Три с половиной шага. Уровень новой опоры выше на ладонь. Можно.

«Хорошее слово «можно», — подумал Крокодил. — Не команда «Давай!», не приказ «Пошел!». Философия жизни: можно. Возможно. А значит, должно быть сделано. В конце концов, я в любой момент могу открыть глаза…»

Он качнулся взад-вперед, перекатывая центр тяжести, как яблоко на тарелке. Снова глубоко вдохнул, оттолкнулся от камня и прыгнул в темноту. Приземлился на этот раз удачнее, почти не ушибся. Камень был окружен травой, будто лысина длинными волосами, и Крокодил непроизвольно вцепился в мокрые стебли; над водопадом ходил ветер и бросал в лицо тяжелые пресные брызги.

«Мои веки срослись, — подумал Крокодил. — У меня вовсе нет глаз. Это можно, можно; вот уже второй камень. А всего их пятнадцать… Или шестнадцать?»

— Левее.

Крокодил повернулся, как глобус, и поворачивался очень долго, пока не услышал «стоп». И подумал, что правилам испытания все это ни в коей мере не противоречит, но если Аира в какой-то момент укажет ему неверное направление…

Трава, заселившая трещины, легко расставалась с корнями. Крокодил стряхнул с пальцев прилипшие травинки; зачем это Аире? Зачем убивать Крокодила?

Он стал свидетелем чего-то и сам не знает, насколько это серьезно. Аира, с самого начала только и мечтавший отправить Крокодила на материк, почему-то сам предложил пройти испытание… Именно такое, в котором смерть легко спишется на объективные трудности, естественные потери, мигрант так хотел стать полноправным гражданином, как жалко…

Но ведь в любой момент можно просто открыть глаза?

— Четыре шага, новая опора ниже на полладони. Можно.

Кажется, вышло солнце. Крокодил почувствовал, как под веками сделалось светлее; Аира молчал.

Четыре шага. Прыжок с места. Отталкиваться надо одной, приходить на другую, выйдет длинный шпагат в воздухе…

Крокодилу очень хотелось заговорить в этот момент. Окликнуть Аиру. Еще раз услышать его голос… хотя по голосу этого человека невозможно что-то определить.

Он прыгнул почти без подготовки, оттолкнулся правой ногой и пришел на левую. Ушиб ступню. Прохладный мокрый камень жался к ноге, будто желая поскорее унять боль.

— Правее. Чуть-чуть. Стоп. Три с половиной шага, опора на том же уровне, можно.

Голос звучал совсем близко. Аира следовал за Крокодилом по пятам и сейчас сидел на камне посреди потока. За спиной. «Ты выполняешь ненужные, невозможные действия, причем с риском для жизни…»

Крокодил прыгнул.

* * *

— Ты не будешь открывать глаза? Так и останешься?

Веки болели, мышцы лица свело судорогой. Крокодил не знал, как сообщить Аире о своей проблеме, когда громкий хлопок под самым носом заставил его подскочить и глаза наконец-то открылись.

Ему казалось, что путь занял несколько часов. На самом деле солнце едва успело приподняться над лесом и облачная пленка на небе превратилась в частую облачную сетку. Глаза болели и слезились, ступни пульсировали, но он чувствовал себя неплохо. Пожалуй, лучше, чем когда-либо в жизни.

Аира уже уходил — по тропинке, вытоптанной многими счастливцами, прошедшими испытание. И немногими неудачниками, струсившими и открывшими глаза на полпути; Крокодил пошел следом. У него шумело в ушах, хотя грохот водопада становился все дальше и дальше.

— Если ты сдашь Пробу — будешь первым мигрантом, кому это удалось, — сказал Аира, не оглядываясь.

— Ура, — пробормотал Крокодил.

— Но у тебя есть время, чтобы окончательно решить, нужно ли тебе это счастье.

— У меня всегда полно времени.

— Ты был когда-нибудь солдатом? — Аира оглянулся через плечо. — У себя на планете? Воином?

— Ну… Я служил в армии. Но был не столько воином, сколько… э-э-э… подневольным болваном, и вреда от этого получилось больше, чем пользы…

Тропинка свернула к веревочному мосту через поток, в этом месте довольно-таки широкий и еще относительно спокойный. Крокодил преодолел неожиданный страх, ступая на хлипкую опору. Все-таки испытание над водопадом забрало у него больше сил, чем он рассчитывал. «Да уж, — подумал он, — я обыватель, а не воин, и считаю такое положение дел нормальным и желательным. Допустим, я ничего не достиг в жизни, допустим, у меня нет семьи, и сына я не видел три месяца… Или четыре? А теперь уже никогда не увижу. И как мне поможет готовность прыгать по камням вслепую, бегать по углям, резать себя и затягивать раны?»

Аира шагал, как человек, всю жизнь проведший на веревочных мостах. Крокодил болтался следом, то попадая в ритм чужих шагов, то выбиваясь из него. Очень хотелось переодеться в сухое. Или хотя бы посидеть у костра.

— Аира, в чем разница между мной и Тимор-Алком?

— Ты в два раза старше. Ты мигрант, он полукровка. У тебя черные волосы, а у него…

— Почему ты приказал ему на дистанции, чтобы он открыл глаза? Почему ты провел меня по этим камням и не провел его? Ты вроде бы не хочешь его смерти — почему не сделал для него то, что сделал для меня?

— Всякий раз, когда я говорю с тобой, мне кажется, что я на суде, — пробормотал Аира.

— Что?!

Аира сошел с моста и, по-прежнему не оглядываясь, двинулся по тропинке в лес. Он шел, вроде бы не ускоряя шага, но Крокодилу, чтобы не отстать, приходилось бежать рысью.

— Махайрод!

Аира остановился. Медленно повернул голову. От его взгляда Крокодил попятился.

— Ты ничего не будешь мне объяснять? — спросил, уже готовый смириться с отказом.

Шея Аиры еле заметно дернулась.

— Потом, — сказал он отрывисто. — Пошли.

* * *

Бинор-Дан уехал. Его аккуратно сложенные штаны и тесак лежали в стороне от костра, и мальчишки поглядывали на них с опаской и сожалением, как на безвременную могилу.

Когда Аира явился из леса к костру, в лагере был уже закончен завтрак и подростки, переговариваясь, сидели на траве двумя тесными группками. В одной центром был Полос-Над, в другой, как ни странно, Тимор-Алк: зеленоволосый торопливо жевал и что-то рассказывал с набитым ртом. «Бабушка бы не одобрила», — подумал Крокодил.

С появлением Аиры все изменилось моментально. Мальчишки подобрались, вскочили, выстроились полукругом, чтобы видеть и слушать. Многие исподтишка поглядывали на Крокодила. Некоторые по лицу его поняли, что испытание пройдено, и не сумели скрыть разочарования.

— Нас все меньше, но решающий день все ближе, — сказал Аира, переводя взгляд с лица на лицо. — Кто еще не сдал регенерацию?

Поднялось несколько рук. Крокодил, сглотнув, поднял руку тоже.

— Доставайте ножи. Режем сами, я веду обратный отсчет.

Четверо парней, произволом Аиры не сдавшие регенерацию вместе со всеми, одновременно извлекли из ножен тесаки. Крокодил помедлил секунду и сделал то же самое.

— Можно, — сказал Аира.

Слово оказало на Крокодила почти магическое действие. Он осторожно, безо всякого страха, рассек руку, стараясь не задеть вену; края пореза разошлись, выпуская кровь и мякоть.

— Двадцать девять. Двадцать восемь. Двадцать семь, — считал Аира.

Крокодил понял, что забыл, как регенерировать.

Как это было? Само собой. Узоры на внутренней поверхности головы, звон колокольчиков… И была ночь. А теперь день, облака едва разошлись, солнце висит, как непропеченный блин, жарко, в лесу звенят насекомые и кружатся цветные жуки…

— Двадцать. Девятнадцать. Восемнадцать.

— Я забыл как, — сказал Крокодил.

— Семнадцать. Шестнадцать.

Чего ради это все?! Чего ради он обмочился над водопадом, в самом центре перехода, когда опора чуть не выскользнула из-под ног?!

— Десять, девять. Восемь…

Крокодил снова увидел перед собой ревущую воду, увидел двух человек в пене, в потоке, который ворочает камни весом в тонну. Увидел песок, мертвого Тимор-Алка, вспомнил слабость, и тошноту, и огни перед глазами…

«А это огни, что сияют над нашими головами».

Запах крови ударил ему в нос — и непостижимым образом превратился в звук. Теперь слышал запах крови, как аккорд, сложившийся из далеких автомобильных гудков. Диссонанс, нарушение узора, размазанный штамп. Орнамент, желающий вернуться к норме. Плюс к минусу, ключ к замку, мужчина к женщине.

— Три, два, один…

Далекий аккорд сложился в простую терцию.

— Время.

Крокодил облизнул губы. Четверо парней протягивали перепачканные кровью, отмеченные свежими шрамами руки. Крокодил провел пальцем по неровному, выпуклому, розовому рубцу.

— Зачет, — сказал Аира. — Я поздравляю всех, кто до сих пор с нами: позади первый модуль Пробы, вы все уложились в стандарт физических и волевых качеств полноправного гражданина…

Он посмотрел на Крокодила, их глаза на секунду встретились.

— А теперь, — Аира чуть повысил голос, — новый блок заданий. Со мной пойдет сейчас половина группы.

Движением руки он будто рассек строй пополам: все стоявшие на правом фланге попали под его взгляд и, подобравшись, шагнули вперед. Все стоявшие слева попятились; казалось, Аира был ножом, а строй подростков — мягким тестом.

— Первая группа идет со мной. Вторая отдыхает, но никуда не расходится. К полудню мы вернемся, тогда отдыхать будет первая группа, а вторая — проходить испытание. Всем ясно? Вперед.

И строй, укороченный наполовину, удалился в лес. На поляне сделалось просторно; перемазанные кровью, только что сдавшие регенерацию подростки впали в эйфорию и с топотом унеслись к реке. Тимор-Алк сел, будто у него подкосились ноги, и подобрал с травы жареный гриб.

Крокодил вспомнил, что не завтракал и накануне почти не ужинал.

— Угощайся, — Тимор-Алк разломил гриб, как лепешку. — На.

— Спасибо.

Крокодил уселся рядом и руками, перепачканными в засыхающей крови, взял угощение.

* * *

— Кто твои родители?

Он все-таки не удержался. Тимор-Алк сидел, догрызая подгоревшую корку гриба, и больше на поляне никого не было — оставшиеся в лагере переместились на берег, и оттуда слышались голоса и заливистый смех. А Проба тянулась, не собираясь заканчиваться, и перспективы Крокодила, хоть и не такие отчаянные, как прежде, оставались туманными. Он задал вопрос, увидел тень, пробежавшую по лицу мальчишки, и заговорил, не давая ему опомниться:

— Хочешь, я расскажу тебя про себя? Как я родился на Земле, как ходил в школу? Мои родители были разведены… В смысле они расстались, когда мне было четыре года. Отец уехал в Америку… В смысле на другой континент. Мать вышла замуж, а потом опять развелась. Она меня вырастила… Тебе все это интересно? Рассказывать?

— Почему ты оставил свою планету? — спросил Тимор-Алк.

Этого вопроса Крокодил боялся больше всего.

— Не знаю, — сказал он чистую правду, звучащую как издевательство. — В обращении к себе я сказал, что на Земле у меня нет будущего. Но не объяснил почему… Кто твои родители, Тимор-Алк?

Мальчишка провел ладонью по коротким зеленоватым волосам. Еще вчера они опали с его головы, как листва, а теперь отросли заново. Инициация, подумал Крокодил, — это смерть и воскресение.

— Мою мать звали Альба.

— Звали? Она…

— Ну да, она умерла. Роды… короче… Я ее почти не помню.

— Почти?

— Я родился поздно. Биологический возраст не совпадает со временем, прошедшим от рождения. Я кое-что помню, ну, урывками, конечно. Помню, как был внутри матери, в темноте, и слышал голоса снаружи. Она не хотела меня рожать.

— Почему?!

— Я ведь не такой, как все, — сказал Тимор-Алк с едва заметной укоризной. — Я наполовину Тень.

— Наполовину что?!

— Наполовину Тень, — повторил Тимор-Алк, сдвинув брови. — Когда я родился, меня исследовали и пришли к выводу, что фактически я — человек. То есть я появился в результате слияния двух половых клеток, соединения двух генетических наборов…

— Кто твой отец? — в ужасе спросил Крокодил.

— Тень, — глухо повторил Алк. — Это значит, что он — порождение сознания моей матери. Он явился ей, она увидела и поверила. А потом было поздно, потому что уже появился я. Она не хотела меня рожать, я сидел внутри два года.

«Он меня разыгрывает, — догадался Крокодил. — Как это мило с его стороны — посмеяться над глупым мигрантом».

— Ха-ха, — сказал он вслух.

Тимор-Алк посмотрел на него так, что Крокодил осекся.

— Извини, — пробормотал он, совсем уже ничего не понимая. — Ты не шутишь?

— Шучу, — сказал Тимор-Алк, и щека у него дернулась от обиды.

— Прости, — Крокодил занервничал. — Просто, с моей точки зрения, это ни в какие ворота…

— Ты сам спросил.

— Ну да…

— Нас зовут полукровками. Я не один такой. Только на Пробу ездят не все. У нас очень низкий болевой порог. У меня ноль четыре.

— И это значит…

— Это значит, — сказал Аира, появляясь у сидящих за спинами, — что его можно жестоко пытать, царапая ногтем. Тимор-Алк, мы закончили с первой группой, позови, будь добр, тех, что на берегу, как только они будут готовы — мы отправимся.

Мальчишка, заметно побледнев, молча встал и зашагал сквозь помятые с утра кусты.

— Разговоры по душам? — сквозь зубы спросил Аира.

— Это что, все правда? — спросил шокированный Крокодил. — Про Тень, воображаемых мужей и все такое прочее?

— Закрой рот, — сказал Аира с такой яростью, что Крокодил отпрянул.

Небо окончательно прояснилось. Солнце стояло в зените, но влажная дымка никуда не девалась. Плетеные сараи, хранилища инструментов и амуниции, топливо, сложенное пирамидками у костра, бочка с деревянным ковшом, бак с мусором, навесы над гамаками — все утопало в горячем банном тумане.

— Все здесь? — Аира окинул взглядом запыхавшихся мальчишек, бегом вернувшихся от реки. — Первая группа прошла испытание, надеюсь, вам повезет не меньше. За мной — не отставать — побежали!

И он сорвался с места, легко и буднично, как обычно.

Навстречу, сторонясь на узкой тропинке, брели счастливцы из первой группы: у Полос-Нада подбородок был в блевотине, Данин-Рам, бледный до синевы, надсадно кашлял, держась за горло. Прочие выглядели не лучше; Крокодил почувствовал холодок между лопатками.

Что теперь?

* * *

В этой части леса было темно даже в полдень. По тропинке недавно ходили: рассеченные лианы свисали, как рваные кабели, мятые листья и цветы валялись под ногами. Верхушки кустарника колебались на уровне глаз, кроны смыкались высоко над головой, жесткая трава поднималась дыбом, как ее ни топтали. Вслед за остальными Крокодил прошел в широкую древесную арку, похожую на ворота, и остановился, в очередной раз пораженный.

Растения, заселившие эту поляну, язык не поворачивался назвать деревьями. Это были скульптуры безумного ваятеля, похожие одновременно на людей и животных, на танцующих шутов, на молящихся уродов, на языки пламени и струи воды. Зеленые, желтые, красно-коричневые, они были покрыты чешуей и мхом, корой и гладкой блестящей пленкой и располагались почти идеальным кольцом. В центре зияло пустое пространство, истоптанное множеством ног. На нем, как битая посуда, валялись в беспорядке осколки не то хитиновых панцирей, не то пестрой яичной скорлупы. А выше, там, куда растения-скульптуры тянули руки, щупальца, лапы и языки, в сетке сплетенных лиан покоились бурые, покрытые грязными перьями шары, и оттуда доносилось низкое воркование, похожее на гудение трансформатора.

Аира стукнул ножнами тесака по дереву-скульптуре, удивительно похожему на танцовщицу с тремя ногами. Дерево задрожало, дрожь прокатилась по поляне, сетка лиан над головой завибрировала, как струны, воркование сделалось громче. На стволе растения открылось дупло; Аира сунул в него руку по локоть и с явным усилием вытащил длинный мясистый побег, похожий на гигантского дохлого червяка или на мягкий шланг.

— Подходим по очереди, — объявил Аира. — Пьем и садимся, где кому удобно, но не слишком близко друг к другу. Никаких разговоров, пожалуйста.

В руках у него оказалась половинка яичной скорлупы размером со средних размеров чашку. Сдавив в кулаке растение-шланг, он мгновенно наполнил ее прозрачной жидкостью и протянул первому, кто рискнул подойти, — парню по имени Дорин-Гай.

Мальчишка выпил, видимо через силу, отошел и сел на голую землю. Был он бледен и явно напутан.

Аира, не торопясь и не медля, наполнил скорлупу снова. Мальчишки подходили один за другим, сдерживали дрожь в руках, пили, кашляли, вытирали губы и подбородки; видно было, как им хочется поговорить хоть с кем-нибудь, перекинуться словом с товарищами. Но сказано было — «никаких разговоров», и они ограничивались красноречивыми взглядами. «Мне не по себе, — говорили взгляды, — но я не боюсь, конечно. А ты не боишься?»

— Андрей, — Аира прервал традиционный ход испытания, согласно которому Крокодил исполнял все задания последним. — Иди сюда.

Крокодил подошел, опередив Тимор-Алка и еще пятерых мальчишек. Аира наполнил для него скорлупу — по самый венчик.

— Мне больше других, — сказал Крокодил.

— Масса тела плюс возраст, — отозвался Аира невозмутимо. — Постарайся не пролить.

Крокодил поднес импровизированную чашу ко рту. Заколебался на долю секунды. Сделал первый глоток; напиток был соленый, с неприятным привкусом, но не такой уж противный, чтобы совсем караул.

Чем дольше Крокодил пил, тем более вязкой казалась жидкость. Последние капли он едва влил в судорожно сжавшуюся глотку. Губы онемели, язык лежал бревном, дышать было трудно.

— Садись, — сказал Аира. — Подходим, будущие граждане, не теряем времени; мы все здесь хозяева себе. Мы владеем собой, и нами никто не владеет.

Крокодил не припоминал, чтобы прежде Аира считал нужным подбадривать претендентов во время испытания. Осторожно ступая, он отошел подальше и сел на землю, скрестив ноги; он видел, как оставшиеся ребята по очереди принимали питье, как Тимор-Алк, последним взяв в руки скорлупу, поперхнулся от первого глотка, но перевел дыхание — и выпил все до капли.

Губам сделалось легче. Жжение в глотке прошло. Крокодил осторожно провел языком по небу: вроде бы ничего страшного. Наоборот, стало лучше.

— Все мы хозяева себе, — Аира выпустил древесный побег, тот моментально уполз в дупло, и дупло захлопнулось, будто жадный рот. — Все мы знаем себя снаружи и изнутри, — он аккуратно пристроил половинку скорлупы в развилке ствола. — Возьмите ножи и каждый начертите круг прямо на земле. Так, чтобы вы оказались в центре круга.

«Неужели явится нечистая сила», — грустно подумал Крокодил.

Мальчишки исполняли приказ. Десять с лишним ножей воткнулись в землю. Крокодил вытащил свой тесак и, чувствуя себя идиотом, нарисовал на земле неровную окружность.

— А теперь, — мягко сказал Аира, — условия, соблюдение которых будет означать вашу победу. В следующие полчаса вы ни при каких обстоятельствах не должны будете выходить из крута. Зрение у вас нормальное, границы круга всем видны. Кто переступит линию хоть ногой, хоть рукой — провалил Пробу. Всем ясно?

Все кивнули, и даже Крокодил. Заговорить вслух не решился никто.

— Испытание заканчивается по моей команде и ни секундой раньше. Кто уйдет со своего места до сигнала — провалил Пробу. Ясно?

Новое движение головами.

— Технический совет: не смотрите друг на друга. Не любопытствуйте. Повернитесь лицом к лесу. Но если кто-то попадет в поле зрения — ничего ужасного не случится.

Мальчишки задвигались. Выбирая себе место, они инстинктивно расположились по кругу и теперь разворачивались спиной к товарищам. Крокодил, помедлив, сделал то же самое.

— Испытание начнется через несколько минут. Просто ждите.

Воркование, похожее на трансформаторный гул, сделалось тише. Крокодил облизнул пересохшие губы и почувствовал, что они покрыты вроде бы сахарной коркой.

Прямо перед ним был ствол, похожий на гигантского комара, облитого мазутом. Крокодил видел крылья, облепленные черной кашей, маленькую голову и длинный хоботок. Четыре ноги уходили в землю, четыре корня питали, по-видимому, это чудовищное растение, а перламутровые глаза — по-видимому, цветы. Над ними кружатся насекомые, похожие на серебряную пыль; каждого в отдельности рассмотреть невозможно, это облако, мерцающая сфера, энтомологическая модель электрона…

Крокодил подул, желая потоком воздуха потревожить летучее серебро. В этот момент из-за стволов, похожих на тонкие комариные ноги, вышел мальчик в джинсах и футболке, в китайских кроссовках, с цветным ранцем на плече.

Крокодил задержал дыхание. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем он узнал эти сдвинутые брови, пухлые губы, мягкие щеки, настороженные карие глаза. Сколько ему, семь? Восемь? Как он изменился за последние несколько месяцев…

— Андрюша, — сказал он хрипло.

— Па, ты где? — спросил мальчик.

— Я здесь. Прямо перед тобой.

— Я тебя не вижу, — брови мальчика сошлись плотнее. — Где ты?

— Я здесь! Ты же на меня смотришь!

— Деревья, — сказал мальчик, подумав. — Много деревьев. Темно. Папа?

— Шагай вперед! — Крокодил протянул руку. — Несколько шагов, и ты на меня наткнешься!

Мальчик глубоко вздохнул, его плечи прыгнули. Он посмотрел на Крокодила; потом посмотрел вниз, себе под ноги. Он выглядел теперь не просто настороженным, не просто напряженным — напуганным, и страх его рос с каждой секундой.

— Я не вижу, куда идти.

— Иди, не бойся! Просто переставляй ноги!

— Папа, забери меня отсюда! — в голосе мальчика был теперь ужас.

— Да подойди же! Ты должен сам подойти, всего десять шагов! Давай считать вслух! Ну? Раз…

«Что я делаю, — подумал он, чувствуя сахар на губах. — Я на Раа, я в лесу, здесь не может быть Андрюшки. Его нет нигде, он еще не родился, и ему лучше без меня, у него новый богатый папа, мой сын живет теперь в Германии… или где?»

— Папа?

«Это обман, это галлюцинация, — в отчаянии подумал Крокодил. — Это испытание, и теперь понятен его принцип: мы не должны покупаться на обещания призраков, не спасать их, не спасаться… Это обычное дело, я даже читал о чем-то подобном, я выпил галлюциногена, и теперь мне видится сын…»

— Папочка, — сказал мальчишка, сжимая в руках свой рюкзак. — Я сейчас упаду… И у меня тройка по математике. В четверти.

— Иди ко мне, — прошептал Крокодил. Малыш переступил с ноги на ногу. Крокодил с ужасом увидел, как под китайскими кроссовками проседает мох, отвечая на перемещение центра тяжести, и как лиловый жучок ползет по локтю Андрюши, белому, не загорелому локтю. Мальчишка был реален; он был страшно реален, Крокодилу казалось, что он слышит запах детской кожи.

Запах! Как он любил тереться носом о сверток, который был его сыном, о смешного карапуза, который был его сыном, а потом навсегда забыл этот запах, остались лишь книжная пыль и влага, запах метро и офиса, запах чужих сигарет, запах сгоревшего автомобильного топлива…

— Папа, забери меня отсюда, пожалуйста! — в голосе ребенка слышалась теперь паника.

— Малыш, просто иди ко мне… Ты же взрослый, ты же мужчина… — лепетал Крокодил.

— Я не могу! Я не вижу тебя! Забери меня…

Крокодил подался вперед и увидел черту, проведенную на земле, у самых своих колен.

— Папа, где ты? Где ты?! — мальчишка сдерживал слезы, как мог. Наверное, он и в самом деле был большой; Крокодил зарычал и поднялся. Клал он на Пробу с большим прибором. Пытать человека, препарировать, используя запретное…

Неужели мальчик — галлюцинация? А если нет? Если каким-то образом здешним умельцам удалось заполучить его душу и теперь здесь хнычет не плод воображения, а настоящий живой ребенок?

— Андрей! Иди сюда! Живо! — он попытался изобразить приказ. Мальчишка вздрогнул; Крокодил узнал это движение. Именно так вздрагивал этот мальчик, когда раздраженный чем-то отец орал на него.

Неужели Светка на него никогда не орала?!

«Стоп, не надо истерики. Он не слышит моих слов. Он не отвечает, только выдает заготовки: иди ко мне, забери меня… Он машина, он программа». Крокодил обхватил себя за плечи. Его колотило ознобом, как горошину на барабане.

— Я сосчитаю до десяти, — сказал он глухо, — и заберу тебя. Ладно?

— Только побыстрее считай, — прошептал ребенок.

Крокодил прокусил губу. Приподнялся, как спринтер на низком старте, и ладонями уперся в землю:

— Раз. Два. Три… Ты говоришь, у тебя тройка в четверти? Я ведь не буду тебя ругать… В будущей четверти исправишь… Четыре…

Сладкая корка трескалась на губах, по подбородку стекала патока.

— Пять… Шесть… Чего ты боишься? Я здесь, рядом… Семь…

— Папа? Где ты?! Я сейчас упаду! Я падаю!

— Ты не падаешь, ты стоишь на земле, прекрати истерику, ты…

Мальчик покачнулся и провалился в мох, как в облако. Руки дернулись, пытаясь зацепиться, и соскользнули. Заметалось серебряное облако невидимых глазу насекомых; Крокодил, вцепившись в землю, балансировал на самом краю черты…

А потом упал.

Прошла минута и другая, а возможно, и двадцать минут. Крокодил открыл глаза и увидел прямо под носом, в нескольких миллиметрах, проведенную ножом черту. На поляне кто-то кричал, кто-то резко смеялся, а кого-то, судя по звуку, рвало.

Он посмотрел туда, где был сын. Ему показалось, что мох примят. Он повернул голову, как поворачивают планеты; подростки сидели, и стояли, и прыгали, каждый в своем кругу: действие той дряни, что они приняли, понемногу заканчивалось, и кто-то открыто праздновал, кто-то потихоньку вытирал лицо, а кто-то выглядел удивленным: как, уже все?

Крокодил мигнул, фокусируя зрение, и увидел, что два нарисованных круга пусты.

* * *

— С дистанции сошли Тимор-Алк и Дорин-Гай.

Мертвое молчание залегло над поляной, недавно столь шумной. Мальчишки избегали смотреть друг другу в глаза.

Дорин-Гая нашли в сотне шагов от поляны — он забился куда-то под мшистый корень и выбрался не сразу. Тимор-Алк вернулся из леса сам: судя по его лицу, он поверить не мог, что это случилось именно с ним.

— Вам очень повезло, что вас двое, — Аира кивнул неудачникам. — Существует негласное правило: если вышедших из круга больше одного, они получают вторую попытку… могут получить. На усмотрение инструктора.

Тимор-Алк резко поднял голову. Секунду они с Айрой смотрели друг на друга в упор.

— Второй раз, и без подготовки, — сухо сказал Аира. — Это сложнее, чем в первый раз. Но это честно.

Он огляделся, подошел на этот раз к другому дереву и несколько раз стукнул его ножнами, прежде чем дупло наконец открылось. Аира с натугой вытащил уродливый шланг; Крокодил глядел на него с ужасом.

— Группа, — сказал Аира, — вы свободны. — Идите в лагерь и отдыхайте. Дорин-Гай, принеси мне скорлупу, пожалуйста.

Мальчишки переглянулись. Кто-то повернулся и бегом направился прочь с поляны, кто-то медлил. Дорин-Гай на негнущихся ногах прошел к месту, где в развилке хранилась половинка скорлупы, взял ее в руки, чуть не раздавил; остановился перед Айрой, который потихоньку сцеживал на траву прозрачную жидкость.

Воркование над поляной то усиливалось, то затихало. Где-то вверху тяжело захлопали невидимые крылья. Аира наполнил половинку скорлупы и протянул ее Дорин-Гаю.

— Я не буду, — тихо сказал мальчик.

— Что?

— Я не буду, — повторил Дорин-Гай шепотом. — Я не могу. Я… себе не хозяин.

— Попробуй, — тихо сказал Аира. — Все остальное ты сдавал замечательно. Ты побежал по углям, помнишь?

— Тогда было не так.

— Но ведь и тогда было страшно?

— Это было не так, — голос мальчишки задрожал.

— Хочешь, я дам тебе передышку? До завтра?

— Нет. Я никогда не буду это пить. Никогда, — на лице Дорин-Гая застыло омерзение пополам с ужасом.

— Хорошо, — Аира опустил уголки губ. — Иди в лагерь со всеми, отдохни и приготовься ехать домой.

Он поднял голову. Крокодил и с ним несколько парней молча чего-то ждали.

— Я велел идти в лагерь, — холодно сказал Аира.

Мальчишки повиновались. Дорин-Гай проскользнул мимо, втянув голову в плечи — но вместо отчаяния Крокодил увидел на его лице покой и облегчение. Аира тем временем выплеснул жидкость на корни растения, снова наполнил скорлупу и остановился перед Тимор-Алком.

Зеленоволосый не шевельнулся.

«А если бы это был мой сын, — подумал Крокодил. — Если бы мой сын, Андрей, вырос и поехал на остров сдавать Пробу?»

У него закружилась голова. Он обернулся, боясь увидеть на поляне мальчика с рюкзачком, — но увидел только стволы, похожие на изваяния безумного скульптора, рои серебряных мошек, истоптанную землю и, у дальних корней, чуть примятый мох.

Когда он снова посмотрел на Тимор-Алка, тот уже держал в ладонях скорлупу, полную прозрачной тягучей жидкости.

— Ты ведь себе хозяин, — негромко сказал Аира.

Подросток кивнул и, запрокинув голову, выпил все до капли.

— Я велел идти в лагерь! — Аира уставился прямо на Крокодила неподвижными мутноватыми глазами.

— Я иду.

— Не тяни время.

Тимор-Алк, ни на кого не глядя, выбрал место посреди поляны, вытащил нож и заключил себя в крут. Повернулся спиной к Аире и к Крокодилу. Чувствуя босыми ступнями влагу, давя мелкие осколки скорлупы, Крокодил отступил к арке, ведущей в лес.

Тимор-Алк уселся, опустив голову. Аира стоял у него за спиной, хладнокровный, как ящерица, только левая кисть его потихоньку сжималась и разжималась. Крокодил не хотел видеть того, что здесь неминуемо произойдет, — но не мог не задержаться на одну секунду.

Вот место, где стоял мальчик с рюкзачком. Крокодил склонился, стал на колени, всматриваясь в бледно-зеленый жесткий мох…

И увидел отпечатки двух рифленых подошв.

* * *

В этот вечер у костра очень, очень много говорили.

Полос-Над, обычно шумный, молчал. Дорин-Гай смеялся до визга, что-то очень нездоровое было в его веселье. Казалось, парень без ума от того, что его кошмар больше не повторится. Что же он видел такое, что заставило его выйти из круга — и с истерической радостью отказаться от Пробы?

В другое время Крокодил подсел бы к компании и узнал много нового, а заодно бы сделался для ребят своим. Но теперь он не мог думать ни о чем, кроме отпечатков китайских кроссовок на поверхности планеты Раа.

«Папа, я падаю!»

Тимор-Алк вернулся поздно и выглядел всего лишь чуть бледнее обычного. Сразу за ним явился Аира и сообщил окончательные результаты: домой по итогам испытания отправляется Дорин-Гай. Тимор-Алк сдал, он остается.

Тимор-Алка окружили. Его хлопали по плечам, обнимали, пожимали руки; невозможно было представить, что еще совсем недавно этого парня окунали в реку для забавы и дразнили «зеленой соплей». Тимор-Алк, кажется, был очень растроган и нашел в себе силы улыбнуться.

Крокодил догнал уходящего Аиру и схватил его сзади за плечо.

— Я так тебе руку сломаю, — пробормотал тот, не останавливаясь и не оборачиваясь. — Хорошо, что шаги у тебя… приметные.

— Там остались отпечатки подошв! — выпалил Крокодил.

— Пошли, — сказал Аира.

* * *

В бухте, на изогнутом подковой пляже, было светло и в полночь. Спутники, орбитальные заводы и станции, генераторы и склады отражали свет солнца, ушедшего за горизонт, и отражались в спокойном, медленном море.

— Что ты видел? — спросил Аира.

— Моего сына! С Земли! У меня на Земле остался сын, ему семь лет… уже восемь, — Крокодил запнулся. — Он был в кроссовках… В спортивной обуви, и на мху остались отпечатки подошв!

— Круто, — помолчав, сказал Аира.

— Я видел сам. Я не слепой. Если бы ты не был занят Тимор-Алком — я показал бы тебе. Я и сейчас бы нашел место… но мох быстро отрастает.

— Я и сейчас занят Тимор-Алком, — помолчав, признался Аира. — Я очень боялся этого дня. Потому что у парня были настоящие ожоги от нарисованных углей.

— Но он прошел испытание.

— Да, — Аира выбрал место на песке, сел и с удовольствием вытянул ноги. — Он прошел… Собственно, это второе нарушение с моей стороны. Обычно это не пересдается.

— Что за дрянь ты дал нам выпить? — Крокодила передернуло.

— Тебе химическую формулу?

Крокодил молча уселся рядом. Песок был теплым.

— Посмотри туда, — Аира указал на яркую желтоватую искорку в скоплении других огоньков поменьше.

— Что это?

— Вот этот, желтый. Если присмотреться, можно различить три грани… Видишь?

— Что это? — повторил Крокодил.

— Стабилизатор, — сказал Аира. — Один из шестнадцати. Двенадцать работают, четыре всегда на профилактике… Эта штука стабилизирует реальность, удерживая материю в положении «первично».

— Ты смеешься, — упавшим голосом сказал Крокодил.

— Нет. Это ты — дикий мигрант, — Аира улыбнулся. — Так что там было с твоим сыном?

— Он звал меня…

— Ты виноват перед ним? Вернее, думаешь, что виноват?

— Раньше никогда не думал, — признался Крокодил.

— Раньше тебе было не до того, — проницательно заметил Аира. — Эта штука, что вы пили, выворачивает человека наизнанку. Устраивает очную ставку аверса с реверсом и орла с решкой. Для некоторых это просто легкий шок. Для других — гораздо хуже. Если человек болен душевно, или имеет склонность к душевной болезни, или не хозяин себе, — Аира голосом выделил последние слова, — он проваливает Пробу. Обычно такие отсеиваются раньше, но не всегда…

Он сжал губы.

— Ты был прав, — начал снова, другим голосом, — когда советовал мне «срезать его на чем нибудь» и отправить домой. Раз уж я иду на должностное преступление — что мне стоило разочек соврать?

— Разве он сумасшедший? — осторожно спросил Крокодил. — Разве он… не отважный, не цельный, не сильный парень? Почему это испытание для него… такое сложное?

— Он наполовину Тень, — Аира лег навзничь и закинул руки за голову. — У него ничтожный болевой порог и воображение, о котором ни ты, ни я не можем и мечтать. Ты, под действием сыворотки, видел своего сына, который оставил следы обуви. А он… то, что видел он, настолько реально, что я тоже это видел.

Крокодил обхватил себя за плечи. Далеко в море шел корабль, в ночи похожий на подвижную цепь огней.

— И что это было?

— Этого я не скажу, — пробормотал Аира. — Это его личное дело. К тому же это, м-м, неописуемо…

Он потянулся, сделавшись очень длинным, и откинул голову на песок.

— Аира, — сказал Крокодил. — Мой сын здесь был на самом деле?

— Ты же его видел.

— Но это же наваждение! Галлюцинация!

— Ты его видел, слышал его голос, он отразился в твоем сознании. Он отразился в окружающем мире, оставив следы ботинок. Он был здесь?

Крокодил сглотнул. Во рту было сухо-сухо.

— Он что, стоял здесь, боялся? Звал меня? А я не подошел, потому что хотел сдать Пробу?!

— Ты прошел испытание.

— А чтоб вы сдохли вместе с вашим испытанием!

Он схватил Аиру за кожаный ремешок на шее, рванул на себя и ударил в челюсть. Вернее, попытался ударить. Его запястье перехватили, и через несколько секунд Крокодил валялся лицом в песок, полностью обездвиженный, с заломленной за спину рукой.

— Представь, что ему приснился плохой сон, — сказал Аира, причем на его голосе никак не сказалось физическое усилие. — Это неприятно. Но скоро проходит.

Крокодил несколько раз попытался вырваться. Заскрипел зубами, перемалывая песчинки.

— Дело в том, что ты взрослый, — сказал Аира. — Обычно Пробу проходят подростками. Это и страшнее, и намного легче. Им видятся чудовища, кошмары, двойники. Иногда — родители. Что с этим парнем, Дорин-Гаем, я не знаю, но там, судя по всему, какая-то не выявленная вовремя патология… Андрей, ты меня слышишь?

— Отпусти, — выдохнул Крокодил.

Аира разжал захват. Крокодил подумал с грустью, что физически противостоять этому человеку у него не получится, наверное, даже после долгих упорных тренировок.

Он сел, отплевываясь. Аира как ни в чем не бывало лег рядом и снова вытянулся.

— Ты прав, — сказал Крокодил. — Я мигрант, и это навечно.

— Почему ты ушел со своей планеты?

— Да не знаю я! У меня отняли память вместе с двумя годами жизни и закинули за тысячи парсек, за миллионы лет! И когда ко мне приходит сын, которого здесь нет, которого не может быть…

Он вдруг осекся.

— Слушай, Аира, а если я еще раз выпью той дряни — он опять придет?

— Если он для тебя символ вины, ходячая укоризна — тогда, конечно, придет. Исключительно затем, чтобы ты снова почувствовал себя подонком.

Они молчали несколько минут. А может, несколько десятков минут. Спутники плыли по небу, волна тихо набегала и беззвучно скатывалась по песку, и в линии прибоя возились, мерцая, шестиногие рыбы со светящимися глазами.

— Стабилизаторы — зачем? — спросил Крокодил, глядя на желтую искру в небе.

— Материя первична. Хотя так было не всегда.

— А что было?

— Образ. Идея. Слово… То, с чего обычно начинается мир.

— Обычно?!

— А ты как думал? — Аира повернул голову.

— Не знаю, — Крокодил потер виски. — У нас на Земле нет никаких стабилизаторов.

— Вернее, ты ничего о них не знаешь.

— Нет! Я прекрасно знаю, как устроен мир, в котором я родился и вырос! Можно спорить сколько угодно, материя первична или идея, но чайник нагревается от огня, ребенок рождается от двух родителей, любой двигатель нужно сперва сконструировать, а потом испытать! Сон — это химический процесс в мозгу, молекулы есть, а образы — не существуют!

— Андрей. Два года назад ты собирался мигрировать с Земли?

— Нет, конечно. Я понятия не имел, что такое может быть…

Крокодил запнулся.

— Вероятно, ты точно знал, что межзвездные перелеты — дело далекого будущего, а машина времени невозможна в принципе?

Крокодил застонал сквозь зубы.

— Я ничего не знаю о Земле, — сказал Аира. — Но допускаю, что и ты чего-то о ней не знаешь.

Крокодил просел, как подтаявший сугроб. Лег, коснулся затылком прохладного песка.

— Реально все, что человек способен вообразить, — сказал Аира. — Представляешь себе такой мир?

— Вполне. Человека моментально пожрут чудовища, которых он придумает, и дальше некому будет воображать.

— Да, если человек — напутанный подросток. Да, если он не хозяин себе.

— Проба…

— Ну да. Проба — это инструмент, я говорил тебе. Полноправным гражданином может стать лишь тот, кто способен поддерживать баланс между волей и телом, телом и духом, человеком и тенью.

— Регенерация, локация и прочая хрень…

— Да, да. «Я хозяин себе» — универсальная формула.

— Еще манипуляция, — сказал Крокодил. — Стравливание. Обострение конфликта.

— Да. Только тот имеет статус полноправного гражданина, кто хозяин своей агрессии и зависти. Кто не поддастся ни ярости, ни соблазну, ни панической атаке. Кто побежит по углям, в конце концов. Я примерно то же говорил в начале Пробы, ты что, не слышал?

— Я не понимал, — признался Крокодил. — Я думал, это так… метафизически.

— Идея, которая находится в конфликте с носителем, — это сумасшествие. Люди выдумывают болезни и умирают от них. Дети, которых нет, оставляют на земле следы ботинок. Девушка придумывает себе друга, любит его, рожает ребенка. Это единичные, точечные прорывы, возмущения.

— Как девушка может родить сына от воображаемого мужчины?! — Крокодил снова сел и взялся за голову.

— Для нее он реален. Яйцеклетка оплодотворяется. Делится. Вот тебе и сын, — Аира говорил, глядя на море, непривычно мягко и грустно.

Крокодил наблюдал за ним несколько секунд. Над горизонтом вставал, как маленькое солнце, новый спутник, а может быть, орбитальный завод.

— Ты был знаком с матерью Тимор-Алка? — спросил Крокодил.

Аира не шелохнулся.

— Его бабушка почему-то считает, что ты предвзят… И он — он знал тебя раньше, во всяком случае знал, что тебя зовут Махайрод…

— Андрей, — Аира прищурился. — А кто твоя жена? Почему сын для тебя стал пугалом, кошмаром, а?

— Потому что, — Крокодил сглотнул, — мы со Светкой поженились сдуру, не особо думая о будущем. А потом развелись без скандала, как все нормальные люди. Потому что я этого пацана… ну, вроде любил, но потом забыл, как игрушку. Достаточно?

— Нет. Что, у вас на Земле все отцы души не чают в детях и без остатка отдают им душевные силы? Мужчины исключительно моногамны?

— Да ведь речь не обо «всех отцах», а обо мне и моем сыне…

Аира приподнялся на локте:

— Скажи мне: есть разница между твоим миром — и Раа?

— Да. Конечно.

— В чем?

— Да во всем.

— А главное? Крокодил заколебался.

— Я плохо знаю ваш мир. Я почти его не видел.

— Брось. Ты видел достаточно.

— Он… — Крокодил запнулся, — …красивый.

— А ваш — не красивый?

— Не в том смысле… Он какой-то… Идиллический, идеальный, вот только Проба в него никак не вписывается. Противоречие… Слушай, а кто построил стабилизаторы? Кто их вывел на орбиту? И по какому принципу они работают? Это ведь не человеческая технология, это не укладывается ни в какие рамки, это…

— Наш мир идеален, — сказал Аира. — Поскольку в основе его лежит идея. Но он не стабилен. Идея, будучи оторвана от своего творца, порождает нового творца и изменяется… А миру нужна кристаллическая решетка. Физические и химические законы. Ускорение свободного падения не может быть сегодня одним, а завтра другим. Чайник нагревается от огня, ребенок рождается от двух родителей, любой двигатель нужно сперва сконструировать, а потом испытать.

— Аира, — сказал Крокодил, — поклянись, что ты меня не разыгрываешь.

— Клянусь.

Они снова замолчали.

— Ты кто? — спросил Крокодил. Аира пожал плечами.

— Тимор-Алк знает о тебе больше, чем хочет говорить, — сказал Крокодил. — Его бабушка хорошо тебя знает, но почему-то не любит. Ты… Аира, ты точно был знаком с матерью Тимор-Алка.

— Да, — Аира посмотрел в небо. — Я был уверен, что она моя невеста.

— Что?!

— Мы выросли вместе и были тогда щенками, — Аира глядел на желтый огонек в зените.

— Ты что, отец Тимор-Алка?!

— Его отец — Тень. Идея. Я оказался недостаточно хорош для этой девочки.

От моря потянуло ветром. Прибой сделался слышнее.

— Она умерла, — сказал Аира. — Хозяйка себе. Хозяйка своей судьбы. Просто умерла, когда поняла, что мир, в котором ей нравится жить, не соответствует реальности.

Он легко поднялся с песка.

— Послушай, — Крокодил встал следом, — я тоже в какой-то степени оказался недостаточно хорош для Светки. Но это меня никак не задевает. Вернее, задевало, но кругом ведь полно других женщин…

— Ага.

— А Светка не такое сокровище, чтобы сокрушаться потом всю жизнь.

— Да, — Аира в последний раз посмотрел на небо, повернулся и зашагал к лесу.

— Погоди! — Крокодил встал, чувствуя, как песок течет между пальцами ног. Тек и переплавлялся весь мир; мир Раа, такой восхитительно реальный, сменялся другим — зыбким, вымышленным. Придуманным. Идеальным.

— Аира, я не успел спросить…

— Потом.

Остались следы на песке. Следы уходящего человека.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

— Это наше право! Мы здесь по праву! Растет трава, течет вода, челнок выходит на орбиту — по праву!

Пьяные без единой капли спиртного, в свете высокого костра, они праздновали изменение статуса. Мальчики из новой группы, прибывшие сегодня, с завистью наблюдали за чужим праздником.

Аира называл имена. Ребята выходили к костру, покрытые шрамами, в рваных коротких штанах, с тесаками на боку; каждый получал деревянную плашку, стоившую стольких усилий.

— Тимор-Алк.

Зеленоволосый вышел в круг, и со стороны было видно, как у него подгибаются колени. Аира молча протянул ему плашку на ремешке. Тимор-Алк секунду смотрел на нее, будто не веря, потом взял и, как слепой, ушел со своей добычей в лес.

— Андрей Строганов.

Крокодил почувствовал себя мальчишкой, счастливым, как никогда.

— Светится день, и темнеет ночь, я возвожу свое жилище — по праву. Мы здесь по праву!

Подростки ревели, визжали, свистели, приветствуя Крокодила, мигранта и чужака. Взяв в ладони твердую, пахнущую смолой деревянную плашку, он с трудом подавил желание поцеловать ее на виду у всех. Это ведь не клинок; вышло бы сентиментально, недостойно сурового гражданина Раа.

В котле кипело варево, на решетках жарились грибы. Мальчишки ели, обливаясь жиром, пили речную воду, припадая губами к широким чашам. Фосфоресцирующие ночные насекомые убирались глубже в лес, подальше от костра, а Полос-Над, перепачканный копотью, все подбрасывал и подбрасывал дрова в огонь, и языки пламени, казалось, готовы были слизать с темного неба пару-другую спутников.

А потом как-то сразу наступила тишина.

Отыскав на деревянной полке склада свою одежду, Крокодил пошел к реке. Разделся догола и долго мылся не холодной, мягкой водой. Немного поплавал. Растерся жестким полотенцем. Натянул джинсы и рубашку. Почувствовал себя скованно, будто надел чужую кожу.

Повесил на грудь деревянное удостоверение на ремешке.

Приближался рассвет. Сидя на берегу реки, Крокодил следил за движениями рыб на отмели. За полетом стаи мошек, похожей на модель галактики. За тем, как меняло оттенки утреннее небо, и гасли мелкие звезды и неприметные спутники, и бледнели огни поярче. А потом огни и вовсе впитались в зеленоватое глубокое поле — поднялось солнце и осветило верхушки леса, все эти глянцевые веера, пышные перья и строения из лиан.

Тогда Крокодил встал и вернулся к костру.

На вновь разведенном огне уже готовили завтрак. Три десятка новоприбывших подростков, в новеньких одинаковых штанах до колен, разбирали тесаки и ножны; перед ними стоял, скрестив руки, незнакомый мужчина, со спины похожий на Аиру — но только со спины.

— Завтракать будешь? — спросил Крокодила Полос-Над. Он переоделся в домашнее, но воротник не стал застегивать и рукава легкой рубахи закатал выше локтя.

— А где Аира?

Полос-Над развел руками, будто присоединяясь к недоумению Крокодила.

* * *

Лодка подошла к пологому причалу, развернулась к нему правым боком и, как жук, сложила шесть лап.

Берег был полон народу. Вдоль склона сновали кабинки монорельса. Мальчишки, ныне взрослые полноценные граждане, почти одновременно спрыгнули с борта на причал, и толпа встречающих заволновалась.

Это было подчеркнуто суровое и очень торжественное приветствие. Никаких объятий, слез и поцелуев — хотя среди встречающих полно было женщин и девушек. Мальчишки, сняв с шеи удостоверение, протягивали его матерям, отцам, братьям и сестрам; те сжимали деревянную плашку в кулаке. Первые секунды было тихо — только взгляды, нечаянные прикосновения, счастливые улыбки; потом люди разом заговорили.

— С возвращением, сынок…

— Привет, малыш, сегодня будем праздновать…

— Сестры приехали…

— Молодец, я и не сомневался…

Крокодил нашел глазами Тимор-Алка. Метис стоял, по обыкновению в стороне от толпы, двумя руками держась за руки своей бабушки. Крокодил с трудом узнал ее: вместо пальмовой юбки на женщине был брючный костюм, скроенный точно по фигуре, волосы убраны под маленькую шапочку, и вся она казалась моложе и стройнее, чем тогда, на острове.

Эти двое молчали. Тимор-Алк стоял к Крокодилу спиной, зато лицо женщины, которая не знала, что за ней наблюдают, было красноречивее любой речи. Она смотрела на внука без слез и без улыбки, но от выражения ее глаз Крокодилу сделалось жарко.

«Она знает, что парень был мертвым, — подумалось Крокодилу. — Она знает все. Этот мальчишка для нее болезненно дорог, и колоссальных усилий стоит не спрятать его под крыло, не запереть навеки в уютной комнате, не присвоить, как игрушку. А ведь она могла бы, пожалуй: он метис, а она, по всей видимости, функционер государства-общины».

Крокодил вспомнил слова Тимор-Алка о том, что бабушка мальчишки работает в миграционном центре. Самое время подойти и познакомиться; он сделал несколько шагов, аккуратно лавируя в радостной толпе, и остановился.

Тимор-Алк и его бабушка стояли, держась за руки, будто памятник семейному счастью. Вокруг уже редела толпа, люди расходились, болтая, наконец-то позволив себе обняться. Подростки, ставшие Крокодилу почти родными за эти несколько недель, садились в вагоны монорельса, окруженные родителями, друзьями, братьями и сестрами; Крокодил знал, что в каждое удостоверение внесены, кроме прочей информации, контакты всех, кто вместе проходил Пробу. Кто-то воспользуется этой возможностью, кто-то нет; кто-то встретится через несколько лет веселой компанией, кто-то забудет навсегда, потому что Проба — это не только приятные воспоминания. Гораздо больше неприятных. Кому уж как повезет.

Крокодил стоял; не то чтобы чрезмерная тактичность — элементарная интуиция подсказала ему, что этих двоих не следует трогать. Сейчас не будет толку. Да это и бесчеловечно, в конце концов.

Тимор-Алк и его бабушка наконец-то сдвинулись с места. Вот остановился вагон, открылась матовая дверь, протянулась изнутри какая-то ветка, усыпанная желтыми ягодами. Входя, Тимор-Алк осторожно убрал ветку — и встретился взглядом с Крокодилом.

Дверь уже закрывалась.

Наверное, парень хотел улыбнуться и махнуть рукой, но Крокодил успел увидеть только самое начало его движения — губы Тимор-Алка искривились и дернулось плечо. Дверь вагона чмокнула, монорельс скользнул вдоль берега и тут же свернул в джунгли, и Крокодил обнаружил, что остался на причале один.

Дверь камеры хранения стояла нараспашку — в веревочных ячейках безо всякого присмотра лежали вещи ребят, отправившихся на остров сегодня утром. Кто-то вернется раньше времени и, глотая никем не видимые слезы, возьмет свой рюкзак, или куртку, или фотографию любимой собаки; кстати, собак Крокодил до сих пор не видел. Есть ли на Раа домашние животные?

Он постоял еще. Потом огляделся, нашел на стволе ближайшего дерева коммуникационное гнездо и положил в него свое удостоверение.

Считывать информацию пальцами с древесного среза он так и не научился. Для Пробы это не требовалось; на Раа были в ходу и другие интерфейсы. Сейчас, например, в воздухе развернулся экран в виде виртуального берестяного свитка.

«Андрей Строганов?»

«Размещение», — написал Крокодил.

«Условия? Опции?»

Елки-палки. Крокодил вздохнул; капитан шестиногой лодки запер камеру хранения, сложил причал, как игрушку (Крокодил вытаращил глаза), и упрятал куда-то под берег. Через пару минут здесь все было чисто, голо, дико; капитан забрался в свою лодку, та выпростала ноги, положила на воду яркие поплавки и была такова, только пенный шлейф протянулся.

«Что они еще хранят под землей, — подумал Крокодил. — Дворцы и палаты?»

«Андрей Строганов?»

«Один человек хочет найти жилье».

Вылезла таблица, похожая на расписание самого большого во Вселенной аэропорта. Названия местностей, цифры, оттенки, пометки, даты; Крокодил еще раз оглянулся. На всем берегу не было ни души: он был предоставлен самому себе. Над рельсами кружились длиннокрылые мошки.

«Я полноправный гражданин. Я все делаю сам, без подсказки, и сам отвечаю за свою жизнь, безопасность, благополучие. В крайнем случае я буду жить под кустом…»

Он снова вздохнул и ткнул пальцем наугад. Таблица изменилась: теперь по крайней мере можно было различить отдельные предложения: жилье темно-зеленое, влажность пятьдесят процентов, портал. Жилье светло-зеленое, уровень интерактивности сорок девять и семь, влажность… давление… над уровнем моря…

Крокодил сглотнул и снова ткнул пальцем.

«Андрей Строганов, вы выбрали для поселения жилье класса «бабочка», светло-зеленый, расход ресурсов восемьдесят два к ста, доступ немедленный. Подтвердить?»

«Да».

«Андрей Строганов, примите транспортную схему для пять, восемь, шесть, двенадцать, техническая информация скрыта…»

Не дожидаясь, пока свернется экран, он выдернул свое удостоверение из гнезда и направился к монорельсу.

* * *

— Привет, Вэнь. Ты меня помнишь?

— Товарищ по Раа, — со странным выражением сказал Вэнь. — Земляк. Как дела?

— Я получил полное гражданство.

— Смешно, — Вэнь с готовностью улыбнулся.

— Я не шучу. Я получил полное гражданство. Вот, — Крокодил поднес свое удостоверение к окошку коммуникатора.

Вэнь пошлепал губами, явно не зная, что сказать.

— Э-э-э… Не встречал такого раньше, — признался он честно. — Что же теперь ты будешь делать?

— Жить. Работу найду.

— Э-э-э, — протянул Вэнь. — Ну ладно… Удачи.

Еще минуту они обменивались ничего не значащими фразами, потом Крокодил выключил коммуникационное устройство, роль которого выполнял большой аквариум во всю стену. В воде за толстыми стенками колыхались травы; днем аквариум проводил сверху дневной свет, а ночью фосфоресцировал плавниками и стеблями.

Крокодил прожил в «светло-зеленом» помещении полный день. У него хватало личных ресурсов, чтобы обитать здесь еще двое суток. Потом, согласно справке информатория, он может перейти на «экономное проживание без затраты личных ресурсов». Но Крокодил не торопился: ему нравилась комната с аквариумом, расположенная под корнями большого дерева. Здесь было уютно и тихо, только иногда из-за стен доносилось мелодичное пение: пели, как ни странно, подземные твари, похожие на пернатых кротов.

— Андрей Строганов?

— Свяжи меня с Махайродом.

Пауза. Крокодил невольно подобрался: он давно решил, что именно скажет Аире и как объяснит свой вызов. Это естественно: они даже не попрощались.

— Махайрод, он же Айри-Кай, ограничил доступ для внешней связи. Попробуйте позже.

Крокодил растерялся. Он почему-то был уверен, что Аира ответит.

Вот, значит, как. Ограничил доступ. Может, он просто отсыпается, измученный работой на острове?

После памятного разговора на пляже Аира, кажется, стал избегать его. «Потом» звучало в ответ на все вопросы; Крокодил хотел говорить, Аира ускользал, так повторялось изо дня в день. Будто новый мир, совершенный и логичный в своем безумии, приоткрылся на минуту — и снова спрятался.

И Тимор-Алк не давался на разговоры. Да Крокодилу и не хотелось расспрашивать о том, что явно портило мальчишке настроение, — о его родителях.

После финального праздника, когда было опять же не до разговоров, Аира исчез и больше не появлялся. Крокодил рассчитывал увидеть его в лодке — но Аира либо остался на острове, либо уехал другим рейсом.

— Андрей Строганов?

— Ищу источник личных ресурсов. В обмен на мои усилия, разумеется. На работу устраиваюсь, если вдруг непонятно.

— Ваше удостоверение принято к рассмотрению… Обрабатывается… Внимание, Андрей Строганов. Нет данных о вашем индексе социальной ответственности. Пройдите стандартную процедуру для получения индекса.

— Э-э-э… Какую процедуру?

Перед ним развернулась в воздухе цветная заставка, похожая на разворот из глянцевого журнала по бухгалтерскому учету.

— Плоский хлеб… Блин!

Это было что-то вроде интерактивного опросника, анимированной игры-анкеты, по форме простой, как тапка, по содержанию хуже китайской грамоты для уставшего и голодного Крокодила. Из всех заданий полностью понятным оказалось одно: «Исполнительный отдел общины Раа увеличивает вдвое квоту для мигрантов. Ваша оценка: поддержу безоговорочно; выясню условия и приму решение; откажусь от решения по причине некомпетентности; выражу протест и несогласие…» Крокодил, поколебавшись, честно выбрал пункт три. На остальные вопросы отвечал наугад; «Ресурсоемкость полярного комплекса вдвое меньше энергетической станции ряда индиго. Согласны ли вы поддержать решение, согласно которому половина энергетических станций будет модернизирована в течение ста двадцати лет?» «Не согласен», — ткнул пальцем Крокодил. И, нервно усмехнувшись, подумал: вряд ли эта дурацкая анкета хоть на что-нибудь серьезно влияет.

Наконец выносная панель свернулась, и снова забрезжил свет на поверхности аквариума:

— Андрей Строганов, по итогам процедуры ваш первоначальный индекс ответственности установлен как один к пяти миллиардам. Теперь вы можете повторить свой запрос.

— Ищу работу!

— К сожалению, для вашего квалификационного профиля вакансий нет.

— Что, вообще нет?!

— Для вашего квалификационного профиля вакансий нет. Есть доступ к образованию, с нулевого уровня, ресурсоемкость от пяти единиц… Показать таблицу?

— Да. Начиная от самого короткого и деше… нересурсоемкого.

Поверхность аквариумной стенки пошла рябью. На верхушке списка — Крокодил разинул рот — оказались трехдневные курсы стоимостью пять единиц по специальности «Донор спермы».

— Я хозяин себе, — сказал он вслух. — Я здесь по праву… Блин.

Он потратил несколько часов, пытаясь соотнести предложения системы со своими возможностями. Получалось, что если он прямо завтра покинет «жилье класса бабочка» и переедет на «экономное проживание», его ресурсов хватит, чтобы оплатить курсы сенсоров-симбионтов, длительностью в тридцать дней, с возможностью дальнейшего образования и работы по специальности «Симбиотические системы и синтез белка»…

— Я здесь по праву, — повторил Крокодил упавшим голосом.

Он готов был копать канавы, но на Раа, похоже, не было спроса на землекопов. И на уборщиков тоже.

Он лег на пол, покрытый теплым мхом, и закинул руки за голову. Ладно, три дня в комнате с аквариумом… В конце концов, он имеет право отдохнуть после Пробы. Надо будет разузнать, дают ли здесь кредиты и на каких условиях…

Светится день, и темнеет ночь, я возвожу свое жилище — по праву. Висят стабилизаторы на орбитах, поддерживая материю в состоянии «первично», а идею, соответственно, в состоянии «вторично». Я один, я молод и силен, пусть и мигрант; я устрою свою жизнь, в крайнем случае научусь быть частью системы, синтезирующей белок…

Он зажмурился и увидел себя дирижаблем, изнутри расписанным красными цветами. Он услышал далекие свисты ветра в щелях и ставнях: так зимними ночами свистит ветер где-нибудь на равнине, в одинокой избушке.

Он увидел, как они с сыном рядом идут на лыжах, и вдруг обнаружил, что может управлять этим сном. Восхитительное чувство. Он даже завел с сыном разговор, спросил, не замерз ли тот и не устал ли, и показал избушку впереди — там светился огонек среди снега, и горел все ярче по мере того, как вокруг залегали сумерки…

Слушая скрип снега, Крокодил понял, что не знает, о чем еще говорить с сыном.

И уснул глубоко, без сновидений.

— Андрей Строганов?

— Что? Чего-чего?

Он подхватился, сонный, не соображая, где находится.

— С вами просят связи. Миграционная служба Раа.

— Да! — он моментально протрезвел со сна. — Соединяй!

Он почему-то ждал хороших известий и поворота к лучшему. Аквариум мигнул, свечение его померкло, зато посреди комнаты, почти касаясь пола, вдруг появился человек. Крокодил даже отпрянул — настолько плотным и осязаемым казался офицер миграционной службы, незнакомый, молодой.

— Здравствуйте, Андрей. Наша служба приняла мигранта с Земли, не хотели бы вы дать консультацию товарищу по Раа?

Крокодил захлопал глазами.

— Речь идет об ответе на вопросы, добрых советах, пожеланиях, — офицер принял его растерянность за колебание.

— Да, пожалуйста, — пробормотал Крокодил. — Только я сам, честно говоря, еще не совсем прижился…

— То есть вы согласны? Когда вам будет удобно встретиться с земляком или вы предпочитаете дальнюю связь?

— Можно встретиться, — сказал Крокодил без энтузиазма. — Так даже лучше.

* * *

Ему смертельно надоел этот лес. Тошнило от птичьих песен. Рябило в глазах от разноцветных насекомых. Джунгли, заросли, лианы; бородатые стволы, стены кустарников, огромные корни над грудами слежавшейся хвои. Вагоны монорельсовой дороги, скользящие под корнями, как игрушечный поезд под ногами ребенка.

Маршрут, рассчитанный специально для Крокодила автоматической транспортной системой, остановил вагон в довольно-таки людном месте: компания пожилых людей, улегшись на траве над обрывом, пила росу с широких листьев и о чем-то непринужденно беседовала. Ни один из них совершенно точно не был мигрантом. Парень и девушка ждали свой транспорт, играя во что-то вроде спортивных «ладушек»: ладони их мелькали со страшной скоростью, а лица были очень сосредоточенны. Еще одна девушка, в шортах и свободной рубашке, стояла у родника и смотрела на воду.

Крокодил огляделся внимательнее. Нет никаких «товарищей по Раа» в поле видимости.

Подкатил новый вагон. Парень и девушка, взявшись за руки, нырнули внутрь и сразу же о чем-то громко заспорили. Крокодил подождал: нет, из вагона никто не вышел. Чмокнула дверь, вагон растворился в лесу; Крокодил подумал, что развязки в чаще снабжены чем-то вроде моментальных порталов. Иначе непонятно, как вагоны ухитряются возникать и исчезать, и почему не бывает заторов и пробок, и откуда такое разнообразие маршрутов.

Девушка у родника проводила вагон задумчивым взглядом. Потом посмотрела на Крокодила; она была рыжеволосая и голубоглазая, с едва заметным следом от очков на переносице. «Елки-палки», — подумал Крокодил.

— Привет, я Андрей. Когда мне говорили, что придет земляк, я почему-то решил, что это мужчина.

— Шовинист, — девушка бледно улыбнулась, видно было, что ей очень не по себе. — Я Лиза. Из Глазго.

— Что ты помнишь последнее? — Крокодил не желал тратить время.

— В смысле?

— Перед тем как ты обнаружила, что мигрировала, — что ты помнишь?

— Ну… Мы с ребятами в кампусе встречали Новый год…

— Какой?

— Две тысячи одиннадцатый.

— И что было с Землей?

— А что? — Лиза чуть попятилась.

— Никаких катастроф, болезней, войн? Метеоритов? Пришельцев?

— Пришельцев точно не было, — Лиза потерла переносицу. — А катастрофы, болезни и войны — в ассортименте… Ну, как обычно.

— Ты знаешь, почему мигрировала? Причина?

— Поссорилась со своим парнем.

— Что?!

— Поссорилась со своим парнем, — безнадежно повторила Лиза. — Так я сказала в этом… В обращении к себе. Самое интересное, что мы с этим Мэттом под Новый год едва-едва познакомились. Он двоюродный брат моей подруги.

— Слушай, а это правда? Ты в самом деле могла навсегда покинуть Землю из-за ссоры с мужиком? Это в твоем духе?

Лиза снова посмотрела на родник у своих ног:

— Знаешь, вообще-то это я думала тебе вопросы задавать. Как старожилу.

Две рыжие пряди упали ей на щеки. В глазах появились и тут же высохли слезы.

— Конечно, — Крокодил смутился. — Спрашивай все, что хочешь.

* * *

Интересно, что Светке он не изменял. По крайней мере те пару лет, что они жили настоящей семьей — в одной квартире, с детской кроваткой, со стиральной машиной, вечно полной белья, и упаковкой памперсов в комоде. Соседка-пенсионерка взялась подрабатывать няней — она гуляла во дворе с коляской, а Крокодил и едва оживившаяся после родов Светка «наверстывали упущенное», утонув в постели, как в облаке. В те годы — или в те месяцы — обоим верилось, что семья все-таки состоится. Светке — потому что она устала и хотела покоя. Крокодилу — потому что Светка после появления Андрюшки сделалась ручной, трогательной, своей. Ему нравилось вдыхать запах пушистой сыновней макушки. Он гордился собой, будто производство сына потребовало от него бог весть какого искусства.

А потом, после Светки, у него было несколько женщин. Ни с кем он не выстраивал долгих отношений — сознательно. Он уважал их, они уважали его, и свобода была важнее взаимных притязаний.

Были случайные связи, на одно свидание, более-менее драйвовые. На пикнике, под Новый год, на корпоративе. Отношения, при которых на следующий день тебе смотрят в глаза отрешенно и просто, а искра, проскочившая между вами, давно улетела в космос и светит теперь другим…

В глубинах аквариума погас дневной свет, и комната освещалась теперь только фосфоресцирующими рыбами с рубиновыми глазами. Лиза, оказывается, давно не спала; интересно, сколько времени она лежала не шевелясь и ждала, пока проснется Крокодил.

— Привет, — он провел рукой по ее затылку, и прикосновение жестких волос к ладони заставило его задышать глубже.

— Привет, — она не ответила, вывернулась из его объятий, отдалилась. — Который примерно час?

— Вечер. Около восьми.

— Я совсем не чувствую времени. Мне все кажется, что я сплю, и никак не могу проснуться…

— Хороший сон, правда? — он снова потянулся к ней, и она снова отодвинулась:

— Не знаю… Ты хороший, да. А сон…

В полумраке она отступила в дальний конец комнаты, в тесную душевую. Крокодил коснулся ладонью плеча: на нем отпечаталось Лизино ухо.

Он вздохнул сквозь зубы.

Лиза не была похожа на Светку. К великому счастью. Она была похожа на утро, на прекрасное солнечное утро в самом начале — когда еще сумерки, холодно, неуверенно, роса…

— Honey, would you like some dinner?

— He надо, — Лиза вышла, полностью одетая, ее рубашка и шорты белели в полумраке. — Не говори так, я все равно ничего не понимаю.

— Это же твой родной язык. Я бы хотел, чтобы кто-то поговорил со мной по-русски.

— А я не хочу. Мне неприятно.

— Я спросил, не хочешь ли ты поужинать.

— Меня ждет ужин в этом… В столовой для мигрантов.

Крокодил сел:

— Ты на что-то обиделась?

— Нет. Что ты. Все хорошо.

— Я что-то не так сделал или сказал? Она улыбнулась:

— Ты прекрасен.

— Почему же ты уходишь? Оставайся…

Она отвела глаза и некоторое время смотрела в пол, в траву.

— Прости, Андрей, — сказала она наконец. — Я так не могу. Ты мне подаешь руку, потому что я сейчас слабая. Я растерялась… Но я не слабая. Меня не надо жалеть и поддерживать. Я сперва верну свою силу, а потом посмотрим.

Крокодил помолчал, перебирая возможные ответы. Диапазон был от «Ты круглая дура» до «Понимаю, конечно, ты не должна проявлять слабость ни в коем случае, ты же гордая дочь Земли».

— Я провожу тебя к монорельсу, — сказал он, так и не выбрав подходящий ответ.

* * *

Во всем лесу горели фонари — искусственные, на солнечных батареях, естественные, под крыльями жуков и бабочек, на удочках лесных удильщиков. Не видимая взглядом мошкара налипала на шарики-фонари, их свет тускнел; тогда какая-нибудь жаба с огромным ртом шевелилась в развилке ветвей, начисто вылизывала свой фонарик и, заново вывесив его на длинном гибком удилище, украшала лес сверкающей приманкой.

— …Так что они правы: мигрантам очень трудно сдавать Пробу. Это почти безнадежное дело. Сам я прошел случайно: оказался в нужное время в нужном месте. И теперь, если честно, не знаю, что с этим делать, с моим гражданством. Зависимого опекают, работу ему, учебу, жилье… А полноправный — крутись как хочешь.

— Они не дадут тебе умереть с голоду, — отрешенно сказала Лиза.

— С голоду никто не умирает, — согласился Крокодил. — Гляди.

Он подвел Лизу к круглой тумбе, увитой лианами-трубками, выбрал красную трубу, легко переломил, протянул девушке: — Попробуй.

— Что это?

— Напиток вроде молока или йогурта. Утоляет жажду, голод, и в нем есть все, что нужно для жизни, калории там, витамины. И вкусный. Можно только этим питаться и горя не знать.

Лиза подставила палец, поймала бело-розовую каплю, попробовала кончиком языка.

— Не бойся, — поощрил Крокодил. — Это не противно.

— Это бесплатно?

— Совершенно. Захотел есть, нашел тумбу с лианами — и сыт.

— Эту штуку ты имел в виду, когда звал меня поужинать?

— Нет, — Крокодил смутился. — С едой тут нет проблем, еда растет и на деревьях, и в земле. Можно делать заказы…

— Значит, можно вообще не работать?

— Можно, — Крокодил вздохнул. — Но, знаешь, самое странное… У них тут процентов девяносто всей работы — для симбионтов. То есть ты служишь частью некой биологический системы. Подключаешься, и тебя используют как синтезатор белка, например, или как распределитель информации, или еще как-то. Все равно как если бы ты работал колесом. Приходишь утром, становишься на свое место и вырубаешься как человек. И весь рабочий день ты колесо. А потом ты свободен, гуляешь, читаешь, сам пишешь рассказы о том, как съездил в отпуск…

— А на Земле что, по-другому? Крокодил удивился:

— По-моему, да.

— А по-моему, нет! — сказала Лиза с вызовом. — Приходишь в офис, подключаешься к компьютеру, и вот ты уже не человек, а приставка. Мозги выключаются. Отсидишь свой день, и все равно не свободен: не можешь гулять, читать и ездить в отпуск, потому что кому-то вечно должен, должен, должен!

— За что ты на меня злишься? — спросил, растерявшись, Крокодил.

— Не на тебя, — она смотрела в сторону. — Вот эта штука едет — это мой вагон?

— Будет твой, если ты в него сядешь.

— Спасибо тебе, Андрей, — она легко поцеловала его в щеку. — Ты мне помог, в общем-то. Я тебя потом найду, ладно?

— Хорошо, — он в последний раз коснулся ее жестких рыжих волос.

— Пока.

— Bye, — сказал он шепотом. Вагон уехал.

Крокодил нашел себе место под деревом, светящимся, как новогодняя елка, и сел, прислонившись спиной к стволу. Все, что приводило в движение его мышцы, глаза, желания, мысли, — все это иссякло одновременно, будто на шланг наступили ногой.

Вот он полноправный гражданин Раа.

Он может работать, а может не работать. Может учиться, а может не учиться. «А на Земле что, по-другому?»

И на Земле то же самое. Он садился за компьютер и становился колесом… Ладно, переводчиком. Лучше бы колесом — так честнее. В его жизни не было ничего, за что стоило держаться, — только привычка. Только чередование дня и ночи. Блондинок и брюнеток. И вот случилось чудо: добрый волшебник похитил его с Земли и перенес на Раа, где дал смысл жизни.

И дал его достичь. Теперь Крокодил — единственный мигрант, сумевший добиться статуса полноправного гражданина. Приплыли; теперь он с чистой совестью может выучиться на донора спермы.

И все, оказывается, так живут в этом волшебном лесу, полном светлячков, цикад и поющих источников. «На Земле у тебя нет будущего, Андрей». А на Раа что, по-другому?

Он скорчился, обхватив колени руками, и с удивлением понял, что вспоминает дни, проведенные на острове, с ностальгией.

Батюшки! Да ведь он всю жизнь будет вспоминать Пробу чуть ли не как лучшее время в жизни! Говорят, так ветераны вспоминают войну…

Он закрыл глаза, чтобы не видеть праздничных огней вокруг, и отключился, как тостер.

* * *

Впереди мерцал огонек. Сумерки сгущались, снег визжал под лыжами, и поднимался ветер. Но до избушки оставалось совсем немного. Рукой подать.

— Ты не устал, малыш?

— Не-а.

— Не замерз? Мы скоро придем.

— Мне не холодно, па. Скрип-скрип.

— Как дела в школе?

Нет ответа. Дурацкий вопрос. Какая школа, если вокруг снежные склоны, далекий лес и огонек избушки впереди?

— Хочешь, мы сделаем робота из картонных коробок?

Нет ответа. Им не нужны роботы из коробок, они покупают китайских роботов в магазине. Или играют роботами на экране компа.

«Я не знаю, о чем с ним говорить, — в ужасе подумал Крокодил. — Мы никогда не сдвинемся ни на шаг, все так же будем скрипеть лыжами. И огонек, как вязанка хвороста перед носом осла, не приблизится ни на пядь…»

— Андрей Строганов?

Он сел и затряс головой. Прямо перед лицом покачивался, как подсолнух, большой коммуникатор на зеленой ножке. На траве лежали солнечные пятна: высоко над лесом, над кронами, светила добрая и мягкая звезда Раа — местное солнце.

— С вами хочет говорить представитель ювенальной прокуратуры Раа.

— Чего-чего?!

И тут же возник, как бес из коробочки, человек в черном форменном костюме с высоким воротником. У костюма не было рукавов; круглые плечи и рельефные мышцы представителя прокуратуры странно сочетались с его постным, очень смуглым, немолодым лицом.

— Андрей Строганов. Гражданское звание вменяет вам в обязанность присутствие на судебном процессе в качестве свидетеля по нескольким эпизодам, в качестве потерпевшего по одному эпизоду.

— Свидетеля? — Крокодил протер глаза. — Потерпевшего?!

— Заседание назначено на сегодня. Получите направление, пропуск и транспортную карту.

Человек вежливо помахал рукой и исчез. Коммуникатор выплюнул ленту бересты, сложился, как цветок на закате, и втянулся в мягкий дерн. Крокодил застонал и взялся за голову.

* * *

Он воображал себе сводчатые залы, длинные ряды кресел, суровых людей в мантиях. Он тридцать раз по-разному представлял себе зал суда, пока городской трамвайчик вез его, согласно путевой карте, через красные, бежевые, медовые кварталы мегаполиса Раа.

Трамвайчик представлял собой шарик на подвеске, прилепившийся к сотне подобных шариков, издали похожих на рыбью икру. Прозрачность стенок регулировалась прикосновением: стоило нажать сильнее, и стенки постепенно исчезали, растворяясь, так что пассажир парил в воздухе над улицей. Стоило стукнуть костяшками пальцев, и стенка рывком затемнялась. Слегка побарабанив по звонкому покрытию, можно было очутиться в полностью затемненной кабине: тогда загорался свет.

Забавы с трамвайчиком скрасили Крокодилу дорогу. С каждой минутой он нервничал все больше. Чтобы отвлечься, полностью убирал затемнение, смотрел вниз, где по крупным улицам текли реки, а по мелким — ручьи, причем течение никак не было связано с рельефом местности. Реки текли вверх и поворачивали под острым углом, когда это нужно было градостроителям. Грузовые тоннели-трубы казались вздувшимися венами, солнечные батареи поднимались на лапки-присоски и переползали с места на место, из тени уходя на свет. Трамвайчик шел неторопливо, по причудливому маршруту, и Крокодил удивлялся, каким бесконечным был этот их Сити, казавшийся издали нагромождением зданий-игл.

Потом он устал таращиться, и сел, скрестив ноги, и снова вообразил сводчатый зал, вроде инквизиторского, кресла, судей, адвоката, прокурора. Он подумал в безумной надежде, что, может быть, его признают потерпевшим в деле о похищении людей под видом миграции, он опознает сотрудника Вселенского Бюро, направившего его вместо Кристалла на Раа, и сможет вернуться на Землю.

Трамвайчик начал снижаться, поплыл над самой водой, а потом погрузился в реку. Крокодил сжал зубы; вода была прозрачной, внутри ходили огромные рыбы и ползали похожие на раков механизмы, не то фильтры, не то насосы. Пройдя под аркой, трамвайчик вынырнул совершенно сухим и тут же вошел, как в лузу, в круглый темный проем.

Стенки автоматически потеряли прозрачность. Внутри включился свет.

— Эй, — сказал Крокодил, обеспокоенный, — могу я, по крайней мере, видеть, куда еду?

Разумеется, он не ждал ответа. Но, мягко отражаясь от стенок, внутри вдруг прозвучал бодрый голос, юный, девичий:

— Андрей Строганов?

«Скоро я буду вздрагивать от своего имени», — подумал Крокодил.

— Вы находитесь на территории мировой прокуратуры, — сообщила девушка тоном, каким во времена его детства велись радиопередачи для маленьких слушателей. — Если в вашем теле имеются имплантаты, сообщите об этом сейчас.

— Нет, — сказал Крокодил. — Надеюсь, ничего такого не имеется.

— Ожидайте вызова.

Трамвайчик продолжал двигаться, но как-то неуверенно, как будто и снаружи тоже наступила темнота. «Интересно, — подумал Крокодил с беспокойством, — а штифт в зубах не считается случайно имплантатом?»

Потом свет мигнул, и послышался голос, который Крокодил меньше всего рассчитывал услышать.

— Вот это напрасно, — слышно было, что говорящий не собирается скрывать раздражение. — Вот это совершенно не нужно было делать.

— Махайрод, не в твоей компетенции указывать Шане, что нужно, а что нет, — отозвался мужской голос, глухой и тусклый. — Пригласите его как потерпевшего. А там решим.

В лицо Крокодилу ударил прохладный, влажный воздух. Шар открылся, будто ракушка, и мягко сложился за спиной. Крокодил едва успел вскочить — секунда промедления, и он вывалился бы на пол, как жаба.

Прямо перед ним высился скелет существа, строением похожего на человека, но в три раза больше. Скелет был усажен в позу лотоса и свой череп держал в руках. Из позвоночника, обвивая его, росли тонкие лианы, и кое-где розовели цветы.

На черепе, будто корона, лежала гирлянда из плотно сплетшихся неподвижных змей.

Крокодил остановился. Скелет произвел на него такое впечатление, что он не сразу заметил людей в этой комнате. А люди были.

Женщина в пальмовой юбке, с пышным ожерельем на увядшей груди, расхаживала вдоль дальней стены, увитой темно-зелеными растениями. По жестким листьям стекала вода, собиралась в ручей на полу; у ручья восседал, повторяя позу скелета, пожилой мужчина в широких белых шортах. Его голова, бритая наголо, была покрыта тонкой цветной татуировкой, как резьбой. И, наконец, спиной к Крокодилу сидел, закинув ногу на ногу, незнакомый человек в куртке, похожей на френч, и узких черных штанах.

— Проходите, Андрей Строганов, — тускло сказал бритый старик.

Человек в кресле повернул голову; Крокодил обомлел: это и был Аира.

Он не узнал бы его, если бы не голос. Аира изменился до последнего волоска, даже выражение лица у него было другое. Он казался старше лет на десять; черные волосы плотно прилегали к голове, и в них, будто прочерченные под линейку, тянулись седые пряди. Руки лежали на коленях: на левой черная перчатка, на правой — рубец от ожога.

— Привет, — сказал Крокодил.

— Привет-привет, — Аира снова повернулся к нему затылком.

— Справка об этикете, — мягко сказал девичий голос над правым ухом Крокодила. — Обращаясь к Консулу Раа, используйте следующие формальные обороты: «Желаю здравствовать, Консул», и «Осмелюсь заметить, Консул».

Крокодил обернулся. Никакой девушки поблизости не было, и динамиков тоже не было видно.

— Осмелюсь заметить, — с нервным смешком сказал Крокодил и посмотрел на пожилого в шортах. — Консул.

Старик и Шана переглянулись.

— Мы выполняем свой долг или убиваем время? — неприятным голосом осведомилась женщина.

— Мы выполняем свой долг по убийству времени, — сказал Аира. — Допросите свидетеля.

— Потерпевшего.

— Хорошо, допросите его как свидетеля и как потерпевшего… Могу выйти, если хотите.

Старик и женщина переглянулись снова.

— Андрей Строганов, — сказала бабушка Тимор-Алка. — Известно ли вам, что в случае, если будет доказано, что вы не давали осознанного согласия на донорство, вам положена компенсация в количестве пятнадцати тысяч ресурсных единиц?

— Еще раз, — попросил Крокодил. — Помедленнее.

Аира фыркнул.

— Вас использовали как донора, — сказал старик в белых шортах. — На тот момент вы не были полноправным гражданином Раа и не были зависимым, а находились в статусе ребенка.

— Осмелюсь заметить, Консул, это собачья чушь!

— Справка об этикете, — ласково мяукнул девичий голос. — Обращаясь к сотруднику прокуратуры, используйте вежливые выражения, принятые в повседневном обиходе…

Крокодил снова нервно оглянулся.

— Что именно собачья чушь? — надменно поинтересовалась женщина.

— Как я мог быть в статусе ребенка, если мне почти тридцатник? Я мигрант — но я взрослый, дееспособный человек! А сейчас у меня есть вот это, — Крокодил погладил деревянную плашку-удостоверение на груди. — И в чем, скажите, проблема? В чем меня обвиняют?

— Вы обвиняете, а не вас обвиняют, — сказала женщина.

— Я?!

— Вы давали согласие на донорство? — холодно спросил старик.

— Речь идет о том случае… возле водопада?

— Совершенно верно, — Шана хищно прищурилась. Ожерелье подпрыгивало на ее груди — видно, у бабушки здорово колотилось сердце.

Крокодил оглянулся на Аиру. Тот сидел с отсутствующим видом, глядя в потолок, увитый влажными лианами.

— Кого вы обвиняете? — Крокодил нервно засмеялся. — Человека, который спас вашего внука?

— Справка об этикете, — прошелестела невидимая девушка. — Разговаривая с должностными лицами, не следует упоминать о родственных связях, отношениях внутри клана, не имеющих прямого касательства к…

— Разумеется, я давал согласие на донорство, — не дослушав, сказал Крокодил.

— В каких выражениях?

— Он сказал, что ему нужен донор, — Крокодил вдруг охрип. Воспоминание о том, что произошло позже, оказалось неожиданно ярким… И чудовищно неприятным. — Я согласился.

— Вы понимали, на что соглашаетесь?

— Да.

— Вы, мигрант, не знакомый с обычаями Раа, с особенностями некоторых ритуалов…

— Елки-палки, — сказал Крокодил, измотанный абсурдностью происходящего. — Мальчик, между прочим, валялся с разбитой головой! Я, по-вашему, должен был затребовать лекцию о ритуалах и обычаях Раа?!

— Значит, вы не отдавали себе отчет, на что соглашаетесь, — сказала женщина со странным удовлетворением.

— Прекрасно отдавал отчет, — Крокодил выпрямил спину. — У нас на Земле в подобных ситуациях не требуется справка с печатью. Сказано: «Я согласен» — и все.

— У вас на Земле? — недоверчиво спросил старик. — В подобных ситуациях?!

— А что вы знает о Земле? — Крокодил широко улыбнулся. — О наших ритуалах и культурных особенностях, а?

— Вы врете, — удивленно сообщила бабушка Тимор-Алка. — Я сотрудник миграционной службы, давно работаю с Вселенским миграционным Бюро, Земля не входит в перечень зон, которые…

— Земли нет, — оборвал ее Крокодил. — Вернее, есть, но это просто планета. Ей надо миллионы раз обернуться вокруг светила, чтобы… — Он запнулся. — Короче говоря, не судите, о чем не знаете. Я давал согласие на донорство, полностью осознавая последствия, и если это все, что вы хотели услышать, — я пошел.

Несколько секунд в помещении было тихо. Даже невидимая девушка молчала, придерживая ценные рекомендации при себе.

— Материала достаточно, — задумчиво начал старик в белых шортах. — Если мы отменим результаты Пробы для этой группы… создастся очень, очень нехороший прецедент. С другой стороны…

Крокодил содрогнулся. Отменим? Результаты? Для всей группы?! Они тут что, рехнулись?

— Еще один вопрос, — старик повернул к нему голову. — В рамках дела о чрезвычайном происшествии во время прохождения Пробы полным гражданином Тимор-Алком. Вы сказали, что мальчик лежал с разбитой головой… Он был жив или мертв?

Крокодил поймал напряженный взгляд Шаны. И, к ужасу своему, не понял, что этот взгляд означает.

— В смысле? — спросил он, лихорадочно соображая, какого ответа от него ждут.

— Был Тимор-Алк мертв? Или он был жив — физиологически? — старик сверлил его глазами.

Крокодил испытал сильнейшее желание обернуться к Аире за подсказкой.

— Я не врач, — сказал он наконец. — Он нуждался в помощи. Это все, что я знаю.

— Он дышал? Его сердце билось? Мозг функционировал?

— Откуда я знаю? Я не могу точно ответить. Я… не заметил, — Крокодил моргнул.

— Вы врете, — с еще большим удивлением повторила Шана. — Что, в вашей культуре принято врать на суде?

— А я на суде? Кого судят? Меня? Я ни в чем не виноват. Аиру? Он выполнял свой долг, и, будь он немного медлительнее, вы получили бы внука в цинковом гробу! — Крокодил прикусил язык. «Цинковый гроб» на его новом родном языке обернулся совсем другим образом, страшным и отвратительным: выдолбленный ствол дерева, куда помещают тело и запускают плотоядных червей…

— Справка об этикете, — проворковало над ухом.

— Да выключите вы, ради всего святого, эту справочную систему!

— …в общественных местах не следует громко или излишне эмоционально выражать свои…

Крокодил заткнул уши. До последней минуты он рассчитывал сохранить спокойствие, выдержку и способность к иронии. Фигушки. Он не понимает, что происходит, и барахтается, будто кот в мешке. Здесь всерьез подумывают, чтобы отобрать у мальчишек их Право, заработанное потом и кровью? Почему? Из-за беды с Тимор-Алком? Но все ведь закончилось благополучно… Или не закончилось?! Что, если по результатам этого балагана Аиру приговорят к смерти, например?

— Зря ты все это затеяла, Шана, — сказал Аира, по-прежнему глядя в потолок.

Крокодил резко к нему обернулся:

— Объясни хоть ты мне…

— Справка: обращаясь к Консулу Раа, вы должны использовать вежливую форму…

— Отключите ему справочную систему, — тихо сказал Аира, и девичий голос заткнулся на половине слова.

— Если свидетель удовлетворил ваше любопытство, — проговорил Аира еще тише, и от его тона у Крокодила забегали мурашки по коже, — предлагаю отпустить его. Или у вас еще есть вопросы к этому человеку?

— Он говорит неправду, — с нажимом сказала женщина.

— Разумеется, — Аира вздохнул. — Он не понимает, что происходит, и на всякий случай выгораживает меня. А чего ты хотела, Шана?

Он медленно встал, потянулся, сунул руки в карманы брюк:

— Твой мальчишка был мертв почти пятнадцать минут. Чего ты хотела? Вероятность того, что я смогу его восстановить без потерь, была где-то в районе одного к пяти. Чего, повторяю, ты хотела, а? По результатам его Пробы я могу написать диссертацию «Полукровки перед лицом смерти»! Ты хоть представляешь, что он пережил? С его нервной системой? С его болевым порогом? Давайте, давайте отменим результаты этой группы, давайте! Я очень хочу на это посмотреть. И особенно я хочу посмотреть на Тимор-Алка, который…

— Заткнись, — прошипела женщина.

— Ты хотела, чтобы я признал должностное преступление? Ты притащила сюда единственного человека, который хоть как-то мог его подтвердить? Ну так вот он стоит, дурак дураком, и врет, потому что не знает, кого тут обвиняют и в чем!

— Я хотела, чтобы ты признал другое, — она сверкнула глазами, разъяренная, страшная. — Умысел. Ты с самого начала знал, что Тимор-Алк в группе. Ты ради него бросил работу и самовольно назначил себя инструктором. Зачем? Поиздеваться?

— Развлечься!

Старик, долго молчавший, поднял голову:

— Что, без этого всего… не обойдемся?

— Должен же я получить хоть немного удовольствия! — Аира развел руками. — Ладно, я признаю: для кое-каких исследований, напрямую связанных с моими полномочиями, мне нужно было пронаблюдать полукровку в экстремальных обстоятельствах. Мои личные отношения с тобой, Шана, — он отвесил насмешливый поклон, — и с родителями мальчика не имеют к делу отношения.

— Андрей Строганов! — рявкнула бабушка Тимор-Алка.

Крокодил вздрогнул.

— Правда ли, что во время прохождения Пробы инструктор использовал вас в качестве провокатора? — женщина смотрела Крокодилу в переносицу.

— Нет, — глухо сказал Крокодил. — То есть он предложил мне… И я согласился. Но потом не стал этого делать.

Старик и женщина снова переглянулись.

— Правда ли, что во время прохождения Пробы инструктор издевался над испытуемым Тимор-Алком, обращая внимание на цвет его кожи, волос, особенности строения?

— Да, — Крокодил отвернулся.

— Ваши показания приняты, — сказал старик. — Спасибо за помощь.

* * *

Трое мальчишек сидели на тротуаре, болтали ногами и управляли парусником посреди улицы-реки. Крокодил остановился, чтобы посмотреть, — все равно больше нечего было делать и некуда идти.

Катамаран, легко меняющий очертания парусов, зависел от ветра. Ветер нагнетало летающее устройство в виде головы с надутыми щеками — мальчик, сидящий в центре, управлял им, и пульт похож был на маленькую арфу с десятком струн. Все трое смеялись, младший азартно пищал, а держатель пульта вдруг развернул летающую голову и заставил ее дуть на мальчишек. У всех троих взвились волосы, захлопала свободная широкая одежда, младший зашелся совсем уж победоносным писком, и все трое на мгновение замерли, увидев, наверное, одну и ту же картину: просторы, ветер, палуба…

Ветер коснулся Крокодила, и по спине поползли мурашки. Он смотрел на ребят и не мог отделаться от мысли, что через каких-нибудь несколько лет они отправятся проходить Пробу. Будут преодолевать свой страх и боль, ходить по углям, проливать кровь; выпьют галлюциногенной дряни и увидят в бреду отвратительное и ужасное. И кто-то из них, может быть, не выдержит и останется на всю жизнь в статусе зависимого. А кто-то, может быть, погибнет. Потому что в попытке быть больше, чем ты есть, цена жизни не так уж высока.

«А может, и нет, — сказал он себе, с трудом отворачиваясь от мальчишек и продолжая путь по улице, похожей на длинный балкон над водой. — Может, они вернутся домой победителями, пройдут учебу и устроятся работать офицерами в миграционном центре… И детей своих — а у них обязательно будут дети — станут с младенчества готовить к важнейшему времени в жизни — к Пробе…»

Кто были те трое в комнате с исполинским скелетом? Один из них Консул Раа, но не старик. Тот — «сотрудник прокуратуры». Расплывчатое понятие. Возможно, новый родной язык Крокодила сбоил, не обеспечивая необходимого словарного запаса в специальных областях. Бабушка Тимор-Алка — сотрудник миграционной службы Раа. Вот бы с кем поболтать о деле… Крокодил случайно оказался на окраине чьего-то конфликта. Он никогда не узнает истинный смысл сегодняшней сцены. Аира — вещь в себе, навсегда незнакомец, и тот разговор на ночном пляже, внезапно возникшая иллюзия понимания — мираж, эпизод, смысловая голограмма. Было и развеялось.

Он остановился перед большой панелью с множеством гнезд, поднял свое удостоверение и совместил годовые кольца деревянной плашки с такими же на приемном устройстве.

— Андрей Строганов!

— Транспорт, — сказал Крокодил. — Домой.

* * *

— Это ты?!

Камор-Бал смотрел с экрана, погруженного в аквариум. Над его головой медленно проплывали рыбы.

— Привет, — Крокодил улыбнулся немного заискивающе. — Просто хотел увидеть тебя… Спросить, как дела.

Камор-Бал выглядел исхудавшим. Глаза ввалились. Длинных волос, собранных в хвост, больше не было — вместо них коротенький ежик, едва отросший после стрижки наголо. Мальчишка переживал сложнейшее время в жизни — время после заваленной Пробы.

— Я не виноват, честное слово, — искренне сказал Крокодил. — Я даже не знал… что все может так обернуться.

— Ты не виноват, — неохотно, после паузы признал Камор-Бал. — Мне уже объяснили, что виноват только я сам.

— В чем ты виноват? Я знаю много людей, которые поступили бы так же, — быстро сказал Крокодил. — Просто по горячности. Это были настоящие люди, смелые, нормальные мужчины…

Он осекся.

— Зачем ты позвонил? — спросил Камор-Бал.

— Я же говорю: просто спросить, как дела.

— А ты как думаешь, мигрант?

— Я тоже провалил Пробу, — сказал Крокодил неожиданно для себя. — И Бинор-Дан. И Дорин-Гай…

— Я видел отчеты по нашей группе! — Камор-Бал ощетинился. — Ты прошел Пробу! Зачем ты врешь?

Крокодил почувствовал себя идиотом.

— Я просто хотел сказать тебе, что Проба — не главное в жизни…

Экран погас.

Рыбы, которым плевать было на разговоры, ярко-желтые и белые как снег, поводили длинными усами, будто вкус воды доставлял им колоссальное удовольствие. Крокодил устало привалился к стене. Где-то за стенами, под землей, в корнях большого дерева пели местные кроты; голосов было три или четыре, они то сливались, то расходились басовыми и теноровыми партиями. «У-о, у-о, — пели басы, а тенора сперва постукивали, имитируя звук деревянных колокольчиков, потом нежно шипели и, наконец, разражались чистым и светлым: — Еае, еае, а-е-е-е-а-а-а…»

— Информаторий.

— Андрей Строганов?

— Когда мне следует прекратить здесь жить? Когда иссякнет ресурс?

— Через десять часов. Вы получите уведомление.

— Хорошо, мне собираться недолго, — пробормотал Крокодил.

Кроты притихли. Только глубоко-глубоко, кажется, в самом центре планеты, постанывали, призывая самок, заставляя вибрировать почву, басовитые певцы.

— Информаторий.

— Андрей Строганов?

— Обзор истории и культуры Раа. Как можно более полный.

— …Внимание! Ваш ресурс для пользования жильем истекает через три минуты.

— Спасибо, я помню, — Крокодил мял и растирал щеки, будто надеясь вылепить себя заново.

Уже очень давно он не сидел над текстом по десять часов без перерыва. Теперь ему казалось, что глаза у него фасеточные, как у стрекозы, а в позвоночник загнали арматурину. Его новый родной язык не то чтобы сбоил, но ощутимо покряхтывал, переключаясь с бытовой лексики на культурологическую. Может быть, поэтому Крокодил не мог избавиться от чувства, что ему вычурным наукоподобным слогом рассказывают примитивную легенду о сотворении мира — легенду, достойную пещерного племени.

Не было представления о возникновении на Раа разумной жизни. Не было даже гипотез. Мир Раа возник сразу, вне всякого развития, и все было при нем: единое племя с единым языком, природа, понятия не имеющая о хищниках, жертвах и естественном отборе. Во всех источниках, к которым обращался Крокодил, было написано, нарисовано, представлено в объемных клипах-иллюстрациях одно и то же: совершенный, не постижимый человеческим мышлением идеальный образ Раа воплотился в материи по воле Творца. После этого Творец ушел, не попрощавшись, а мир Раа остался, населенный разумными людьми, живущими патриархально и дружно. Просуществовав колоссальный промежуток времени, этот неизменный мир вдруг начал разрушаться; короткий, но страшный период деградации закончился с появлением стабилизаторов: первых искусственных спутников Раа.

Эта поворотная точка считалась «Вторым рождением Раа». Очень скоро, за несколько столетий, сложился новый тип отношений: патриархальное общество, пролетев все полагающиеся этапы, перешло на постиндустриальную ступень.

О принципе работы стабилизаторов Крокодил так ничего и не узнал. Может быть, ему не хватало знаний и словарного запаса. А может, авторы обзоров намеренно забалтывали читателей псевдонаучной белибердой; Крокодил понял одно: стабилизаторы были сконструированы не на Раа. Спутники — местного производства, но вот начинка их — устройства, поддерживающие материю в положении «первично», — подарок, по всей видимости, Вселенского Бюро миграции. Потому что именно в это время Бюро впервые объявилось на Раа, заключило некие «договоры» и первые мигранты со всех концов Вселенной стали появляться в дремучем лесу, удивленно оглядываться, получать «стартовый пакет» и интегрироваться в общество…

Ага.

Крокодил тер щеки, чувствуя, как горит кожа под ладонями. В «докризисные» времена, когда мир Раа был первозданен и неизменен, существовали некие обряды инициации — как в любом первобытном племени. Но только с появлением стабилизаторов, с возникновением на Раа местных отделений Вселенского Бюро миграции возникла Проба в том виде, в котором Крокодил познакомился с ней. Искусственный механизм отбора.

На планете, где, если верить источникам, изначально не было естественного отбора в природе. Ага.

Мигранты, чужаки не могли пройти Пробу. Но могли оставить потомство, если повезет; если местные мужчины и женщины захотят связать с ними жизнь. Или если одинаковые по статусу пришельцы прибьются друг к другу, собравшись в семью, и слипнутся, будто два шарика ртути…

И вот их дети лезут из кожи вон, чтобы пройти Пробу. Потому что таков закон внутри общества, неписаный, но незыблемый: так железные стружки выстраиваются вдоль силовых линий магнитного поля. И через поколение уже нет никаких мигрантов: есть жители Раа, чья единственная цель — сделать так, чтобы дети их, мальчики и девочки, успешно прошли Пробу.

Проба, выходит, основная ценность Раа. Не комплексы орбитальных заводов, не экономика, способная прокормить всех. Не природа, одинаково щедрая и благосклонная на всех широтах, и даже не люди. Проба как священный долг, Проба как общественная святыня. Инструкторы — особая каста, но каждый сопляк знает: сдавая Пробу, ты проходишь испытание перед лицом общества, а инструктор — всего лишь инструмент. «Корпя над сложным чертежом, — подумал Крокодил, — ты отвечаешь не перед линейкой с делениями, а перед законами природы…»

Но почему именно так?

— Информаторий! Устройство власти на Раа, кто такие консулы, принцип работы местного миграционного офиса…

— Государство-община Раа функционирует на принципах демократии. Происходит индексирование граждан по уровню социальной ответственности… Внимание! Ваш ресурс для пользования жильем истекает через минуту. Вы не можете пользоваться услугами информатория с этого терминала. Будьте любезны, убедитесь в том, что вы ничего не забыли в помещении.

— О, круглый хлеб… Блин!

Эта удивительная комната помнила его гордость и его отчаяние, она помнила визит Лизы… Целая жизнь за три дня. Быстро взрослеют мигранты; удивительное дело: теперь Крокодилу было гораздо легче. Теперь, по крайней мере, он знал, ради чего прожить ближайшие дни: найти какую-нибудь общагу, где можно жить без ресурса, подключиться к тамошнему терминалу и спрашивать, спрашивать, выяснять…

— Андрей Строганов! Крокодил содрогнулся.

— Вам пришел вызов от Айри-Кая. Принять?

— От кого?

— Айри-Кай, он же Махайрод, желает с вами поговорить. Принять?

* * *

На солнце можно было смотреть не щурясь. У станции монорельса стояла девчушка лет шестнадцати и гладила черную с проседью тварь, похожую на помесь пантеры с огромной улиткой. Или гигантского кота с утюгом; тварь перемещалась, вытаптывая траву единственной жесткой подошвой, туда-сюда, и в такт вертела башкой. Ей так нравились поглаживания, что тварь зажмурила шесть глаз, кругом располагавшиеся на пушистой, и ушастой, и усатой, вот ужас-то, голове.

Крокодил остановился посмотреть на них. Не удержался.

— Вы мигрант? — приветливо спросила его девчушка.

— Да, — сказал Крокодил. — Но я прошел Пробу. И, как ни смешна была рисовка перед девочкой, почти ребенком, он гордо показал ей удостоверение на цепочке.

— Я тоже прошла, — ответила она с не меньшей гордостью и вытащила из складок просторной блузки похожее удостоверение. Тварь, похожая на помесь кота с утюгом, заволновалась: ее почти перестали поглаживать.

— Таких не бывает, — сказал Крокодил, глядя на тварь.

— Не бывает, — согласилась девушка. — Он искусственный. Но живой.

— Это твой?

— Брата. Я везу его к ветеринару. В смысле Мурзика, а не брата. Брат занят.

Крокодил несколько раз провернул в уме имя Мурзик. Фонетически — непривычно, странно. А по смыслу… «Имя кота». Не собаки, не кролика. Мурзик.

— Он болен? В смысле Мурзик, а не брат?

— Нет, уже выздоровел. Это плановый осмотр. Подкатил вагончик. Крокодил сел в него вслед за девочкой и животным, Мурзик тут же принялся выглаживать жестким брюхом траву на полу кабины.

— Как у вас там? — вдруг спросила девочка. — В том мире, откуда ты приехал? Очень плохо, да?

— Как сказать, — Крокодил сразу потерял почву под ногами.

— Было бы хорошо, ты бы не уехал, ведь так? — уточнила девочка.

— Наверное.

— А какие там люди, как живут? Как работают, как развлекаются?

— По-разному, — Крокодил, сделав над собой усилие, протянул руку и погладил Мурзика. Поразился, какая холодная у того шерсть на голове. А проседь — это иней, оказывается.

— Он холодный, — сказал, чтобы сменить тему.

— Как снег, — согласилась девушка. — Он же Мурзик!

— Не боишься превратиться в сосульку? — пошутил Крокодил. — Ты однажды уснешь, а он залезет к тебе под бочок, и…

— Я ничего не боюсь, — она была лишена чувства юмора, как, похоже, и страха.

— Вообще ничего?

— Раньше боялась. Не сдать Пробу, — она бесхитростно улыбнулась. — А теперь — чего мне бояться?

— В самом деле, — улыбка Крокодила стала чуть более сладкой, чем ему хотелось бы. — Слушай… Расскажи мне, как девчонки проходят Пробу?

— А, это, — она порозовела, но не от смущения, а от удовольствия. — Это жутко трудно! Труднее, чем у парней! Живем в лесу, еду сами добываем, кроссы бегаем — часами, прямо с утра до вечера! Уже язык вываливается, а ты все равно бежишь!

— Самое трудное — это кроссы?

— Нет. — Она замялась. — Самое трудное — это власть над инстинктами. Донорство еще…

— Донорство? — насторожился Крокодил.

— Андрей Строганов, — милое женское лицо, возникнув на стенке кабины, с мягким упреком воззрилось на него. — Вы выбрали неверный маршрут. Вам стоит пересесть на административную ветку.

Кабинка притормозила.

— Ух ты, — девушка даже присела от восхищения. — Ты, видно, большая шишка?

— Нет. Я…

— А куда ты едешь?

— В этот… малый административный центр.

— Правда?! — Ее щеки порозовели. — Хотела бы я с тобой…

Кабина остановилась.

— Поехали, — быстро предложил Крокодил.

— Нет, что ты! Мне к ветеринару! Да меня и не пустят без приглашения, — девушка погрустнела. — Но я была на орбите в прошлом месяце, там есть экскурсионный модуль…

Дверь поднялась, как показалось Крокодилу, повелительным жестом — изгоняя заблудившегося пассажира.

— А где это? Малый административный центр? — спросил он устало.

— На орбите, — девушка подышала на замерзшую ладонь. — Ты разве не знаешь?

* * *

— Привет, Андрей.

— Желаю здравствовать, Консул.

Формула приветствия прозвучала без сарказма. Или почти без сарказма. К моменту, когда перед ним появился Аира, малоузнаваемый, строгий, затянутый в черный блестящий комбинезон, — Крокодил настолько ошалел, что готов был обращаться хоть «ваше величество».

Он думал, Раа уже удивил его всем, чем возможно. Он привык считать Раа эдаким курортом, совмещенным с парком экстремальных развлечений, но малый административный центр оказался неожиданно людным, жестким, железным устройством, механизмом, где вместо шестерней и шкивов двигались люди; здесь царствовала иерархия, невозможная в лесу или в парке. Непредставимая даже в зале суда с гигантским скелетом; даже на острове, где подростки и инструктор образовывали естественное иерархическое сообщество, нельзя было представить столь четких, ясных, жестких отношений. Это читалось в каждой детали — от покроя костюма до манеры говорить и смотреть; каждый держался с достоинством, и каждый занимал свое место не просто в пирамиде — в системе пирамид.

Всего несколько встреч, всего минут двадцать в комнате ожидания дали Крокодилу материал для выводов. Юноша, встретивший его в пассажирском тамбуре, поклонился женщине с переговорным устройством; женщина поклонилась мужчине в темно-сером комбинезоне, похожем на костюм химической защиты, тот поклонился еще одной женщине, постарше, с блестящими зигзагами на рукавах черного платья… Эта женщина склоняла голову, беседуя с кем-то отдаленно, она велела Крокодилу подождать, она, наконец, повела его куда-то по коридорам, похожим на капилляры, передала последовательно еще нескольким сопровождающим, и вот — появился Аира, строгий и черный, и поверить, что этот человек недавно бегал по острову в коротких штанах, было совершенно невозможно.

— Извини, что пришлось ждать. Пошли.

Следуя за Айрой, Крокодил очутился в помещении со стеклянной стенкой. Снаружи висел Раа — огромный зеленовато-желтый, безмятежный шар. Его свет заливал собой комнату.

— Красивая планета, правда?

— Я других не видел, — сказал Крокодил.

— Как? А свою?

— Только в кино. В смысле я никогда не был на орбите свой планеты. Другие — были, снимали… на пленку, — Крокодилу трудно стало подбирать слова.

— Что-то случилось? — Айра прищурился.

— Нет.

— Случилось. Ты приступил, я думаю, к жизни полноправного гражданина. И разочарован.

— Я?

Айра прищурился:

— Тебе не нравится на Раа?

— Нравится.

— Ты мечтаешь вернуться?

— Какой смысл об этом говорить?

Айра коснулся стекла. Изображение моментально изменилось; стенка была на самом деле экраном. «Ну конечно», — подумал Крокодил с легкой обидой.

Теперь камера смотрела не на Раа, а в противоположную сторону. В поле зрения, на самом краю обозримого пространства, маячила отдаленная орбитальная станция. Или просто спутник. Крокодил мог различить только зеленоватую плоскость, тускло отражающую свет.

— Стабилизатор, — сказал Айра.

— Вот этот самый?

— Да.

— Если не знать, что это такое, — признался Крокодил, — впечатление… скудное.

— Ясно. Пошли.

Пространство раскладывалось, как картонная книжка: там, где только что был тупик, открылся новый длинный коридор. В тишине пели птицы; ощутимо повеяло запахом травы. Пространство снова перестроилось — собралось в гармошку за спиной, вытянулось вперед, приглашая войти в большое полутемное помещение. Влажные деревья, обернутые туманом, как букеты целлофановой пленкой, терялись верхушками глубоко в вышине. Потолка не было. Журчала вода.

— Что-то не так? — вкрадчиво спросил Аира.

— Да нет… Все в порядке. Я просто не ждал, что тут лес на орбите.

— Мне надо, чтобы ты задал несколько вопросов информационной системе. Скорее всего, на все вопросы ты получишь ответ «нет», все запросы будут отклонены… Но мне важно время, которое потребуется системе для каждого ответа, и форма, в которой будет сделан отказ.

— Ты за этим меня сюда притащил?

— В том числе…

Аира поднял с травы и установил между деревьев железный треножник. Взгромоздил на него круглую чашу, по виду мраморную. Деревянным ведерком зачерпнул воды в лужице у родника, наполнил чашу до краев. Коснулся воды кончиком пальца.

— Есть связь. Иди сюда, давай удостоверение. Адрес сообщения: служба миграции Раа. Содержание сообщения: протест против изъятия родного языка, каковой является неотъемлемой частью личности землянина.

— Что?!

— Можно, — сказал Аира.

Крокодил склонился над водой. Вот так же у волшебного зеркала высматривали судьбу сказочные персонажи; коже было жарко, горели щеки, волосы поднялись дыбом, как шерсть вдоль хребта: он уже видел, как ему возвращают родной язык. «Неотъемлемой частью личности», это же надо до такого додуматься!

«Андрей Строганов?»

— Бюро миграции Раа. «Ваш запрос?»

— Протест, — Крокодил облизнул губы, — против изъятия родного языка…

Он отчеканил формулу слово в слово, как произнес ее Аира.

В глубине воды возник неровный мутноватый свет.

— Принято, — сказал глубокий женский голос. — Ваш протест обрабатывается. Вы получите ответ через три, две, одну…

Свет сделался ярче, и Крокодил смог прочитать каллиграфически выписанное на дне послание: «Андрею Строганову. Согласно анализу Вселенского Бюро миграции, язык не является неотъемлемой частью личности землянина, а лишь частью культурной традиции, приобретаемой в процессе воспитания. Справка: язык признан неотъемлемой частью личности исключительно уроженцев Сати и Легх. Ваш протест отклонен».

— Пять секунд, — задумчиво сказал Аира. Крокодил сжал зубы, пытаясь победить разочарование.

— Я же сказал, что они откажут, — напомнил Аира. — Я знал про Сати и Легх — эти рождаются со знанием языка, у них мозг так устроен. Две расы на Сати, и, вскрыв им череп, можно определить, кто каким языком владеет.

— Ох, — сказал Крокодил.

— Да. А на Легх всего одна раса, но знание языка у них связано с чувством координации. То есть особь, каким-то образом лишенная языка, не смогла бы донести ложку до рта и отличить верх от низа. Правда, они не едят ложками. Они вообще не гуманоиды. Поэтому на Раа нет мигрантов с Сати и Легх, — Аира уселся на траву и скрестил ноги.

— Ты их видел? Откуда ты все это знаешь?

— А я много чего знаю, и да, я их видел. — Аира почесал кончик носа. — Следующий запрос туда же: требование возвращения памяти о двух годах, изъятых в уплату за визу. Плата произведена: двух лет как не бывало. Но память официально не входит в пакет. Потребуй обратно.

— И мне откажут?

— Посмотрим.

Крокодил, набрав в грудь воздуха, повторил процедуру запроса. Система задумалась на этот раз на семь секунд; потом пришел отказ: «Поскольку память о двух изъятых годах является действительной по факту прожитых лет, ее возвращение вне прожитого времени невозможно. Ваш запрос отклонен».

— Семь секунд, — пробормотал Аира. — Мало, мало; похоже, твое дело у них чисто обставлено, не к чему подкопаться… Вот что: потребуй набор документов, не включенных в личный информационный пакет.

— Это как?

— Да не важно, ты потребуй!

Крокодил подсознательно ждал, что милый голос информационной системы проявит раздражение. Но нет: все так же ласково его попросили оставаться на связи, и спустя четыре секунды пришел ответ: документов, не включенных в личный пакет, не существует.

— А вот это плохо, — сказал Аира.

— Все остальное было хорошо?

— Я надеялся, они хоть хвостик где-то оставили, хоть ниточку… Выходит, Андрей, ты мигрировал совершенно законно, им даже нечего скрывать.

— Спасибо, — сказал Крокодил, помолчав.

— За что?

— Что занимался этим делом. Ты ведь им занимался?

— Да не за что… У нас есть еще пара минут на разминку, потребуй информацию о мотивах решения, сошлись на пункт двадцать шесть нечетного законодательства о правах личности мигранта.

Не переспрашивая и не пытаясь понять, Крокодил коснулся воды плашкой на цепочке. Ответ пришел моментально: «Нечетное законодательство не распространяется на гуманоидов, совершивших миграцию на Раа из третьей зоны. Запрос отклонен».

— Ясно, — сказал Аира, жуя травинку. — Ладно… Я подумаю еще.

— Так это не безнадежно?

— Пока безнадежно. Но я подумаю, я ведь сказал.

— Спасибо, — глухо повторил Крокодил.

— Если бы ты был нежной дамочкой, я извинился бы, — сообщил Аира, наблюдая за ним. — Жестоко давать человеку надежду, а потом отбирать ее. Но ты сдюжишь, я надеюсь?

— Сдюжу.

— Отлично. Теперь, когда ты видишь, как трепетно я о тебе забочусь, позаботься немного обо мне, ладно?

— Готов.

— Ты ведь любишь Землю и хорошо ее помнишь?

— Да, — Крокодил удержал вздох.

— Каков замысел Творца относительно Земли? Крокодил разинул рот. Он ожидал всего, что угодно; может быть, Аира шутит?

— Ты шутишь?

— Нет.

— Откуда я могу… такое знать?

— Я не спрашиваю, что ты знаешь. Я спрашиваю твое мнение.

— Зачем? Ты не священник, не философ… Насколько я успел понять, ты абсолютный практик…

— Да. И каков, ты считаешь, замысел Творца относительно Земли?

— Понятия не имею! — Крокодил растерялся. — Существует точка зрения, что это… временное место, где обретается человек, где его ждет тысяча испытаний. И от того, как он справится с этим, зависит его дальнейшая судьба.

— То есть жизнь на Земле — своего рода Проба?

— Да. Можно и так сказать. Проба, где от человека требуется прыгнуть выше головы… Стать сильнее, стать больше, чем он даже мог предположить. А потом, если он справится, ему дадут полное гражданство. Где-то там. Наверное. Но только… чистота эксперимента — ноль, условия чудовищно неравные, ну и…

— То есть ты считаешь, что замысел Творца на Земле искажен?

— Аира, — проникновенно сказал Крокодил. — Я готов ответить на любые вопросы, кроме дурацких. Я не могу постичь замысел Творца на Земле — по определению не могу, понимаешь? Как я могу судить, искажен он или, наоборот, прекрасно выполняется?

— Можешь, поскольку ты часть замысла.

— А я не уверен, что замысел вообще существует! Понимаешь, Земля — совершенно точно материальна, и материя лежит в основе и порождает идею, это совершенно точно, я это видел!

— Зоркий, — Аира улыбнулся. — А в чем главная разница между Землей и Раа, как ты считаешь?

— Земли нет. Раа… есть.

— Скорблю вместе с тобой, — сообщил Аира безо всякой скорби.

— Извини, — сказал Крокодил. — Но Раа с точки зрения землянина совершенно… искусственное образование.

Он задумался уже всерьез. На Раа нет войны и преступности, на Раа нет конкуренции в привычном для землянина виде, на Раа нет нормального искусства, нет литературы, кроме любительской. На Раа, похоже, нет религии, нет культа, нет, прости Господи, телевидения…

— Это, — начал он, подбирая слова, — как если бы девочка четырнадцати лет захотела придумать комфортный мир, где хотелось бы жить. Ни боли, ни страха, ни потерь. Ни жертв, ни хищников. Свобода, покой и смерть в глубокой старости…

— А мальчик?

— Что?

— Мальчик четырнадцати лет — придумал бы другой мир?

— Да. — Крокодил задумался. — Пожалуй. Там были бы дальние космические полеты и опасные враги, с которыми надо сражаться. И побеждать. — Крокодил запнулся. — Знаешь, Проба… В какой-то степени… подходит, да. Протез высшей цели. В совершенно бесцельном мире.

— Протез высшей цели, — медленно повторил Аира. — Знаешь, Андрей…

Он хотел что-то сказать, но вдруг оборвал себя:

— Ладно, это потом. Надеюсь, ты почитал кое-что по истории и знаешь, что Раа — не искусственный мир, но идеальный. Он создан волей Творца согласно его замыслу, это не предположение и не часть чьего-либо учения, а научный факт. И я тебя уверяю: ни Проба, ни стабилизаторы не входили изначально в этот замысел.

— «Я тебя уверяю» — это форма доказательства? — удивился Крокодил.

— Тебе никто не говорил, что в некоторых областях интуиция — главный инструмент познания?

— О да. Мир плоский и стоит на трех китах. Это интуитивно понятно… Кстати, почему все-таки на Раа нет космических программ?

— В смысле?

— В смысле полетов в дальний Космос, космических кораблей, а не орбитальных станций? На Земле, допустим, для этого не хватает ресурсов. А на Раа?

— Еще один хороший вопрос, — помолчав, сказал Аира. — Ты видишь то, чего не вижу я, потому что смотришь под другим углом зрения… Скажем так: мы не знаем, входят ли дальние космические полеты в замысел Творца. А теперь скажи мне важное: на Земле предусмотрен конец света?

— Да, — признался Крокодил, помолчав. — Совершенно точно.

— Значит, идея, заложенная в основание Земли, предусматривает историю: рождение, рост, зрелость, старость, завершение. Достижение цели.

— Смерть не может быть целью.

— Я не сказал «смерть», я сказал — «завершение»…

— В основание Земли не заложено никакой идеи! — перебил его Крокодил. — Только материя и ее свойства. И сейчас, когда мы говорим, Земля уже существует, по ней бродят здоровенные твари с холодной кровью и срут ледяным дерьмом на твою философию…

— Андрей, а каков, по-твоему, замысел Творца относительно Раа?

Крокодил запнулся.

Зал на орбитальной станции был похож на сказочный лес, где могли бы жить добрые медведи, или гномы, или даже кентавры. Крокодил не в первый раз отметил, как здорово обстановка на Раа способствует расслаблению. Доброжелательному созерцанию. Как прекрасно слушать в лесу цикад, под землей — поющих кротов, как комфортно струятся ручьи, как мягко поскрипывает мох…

— Что-то вроде «живем все дружно на мягкой травке, никто никого не ест», — процедил он, внутренне передернувшись от фальши. — Да не знаю я! Чего ты от меня хочешь?

— Ты прошел Пробу, — Аира смотрел ему в глаза. — Ты полноправный гражданин Раа. Ты имеешь право принимать участие в некоторых специальных программах, гм, мероприятиях… Какой, кстати, у тебя индекс социальной ответственности?

Скрипнуло дерево над головой Аиры. От ствола отделился, на ходу раскрываясь, яркий оранжевый цветок.

— Консул, ваш посетитель прибыл, — сообщило коммуникационное устройство.

— Проводите.

— Принято.

Цветок осыпался, украсив траву лепестками, и увял.

— Мне подождать? — нервно спросил Крокодил.

— Чего? — удивился Аира.

— К тебе посетитель, насколько я понял.

— Ну, это к нам посетитель… Так какой у тебя индекс ответственности?

— Один к пяти миллиардам, — признался Крокодил.

Аира недоверчиво поднял брови:

— Ты что же, анкету ногой заполнял?

— Как умел, так и заполнил.

— Ну ты и мигрант, — Аира покачал головой. — Права получил, а обязанностями подтерся?

— Меня никто не предупреждал, что это так важно.

— Надо было читать и спрашивать. Надо было не после Пробы, а в первый же день на Раа спросить информаторий: а что такое социальная ответственность? Как ее добывают? Какой в ней прок?

— В первый день, — сказал Крокодил, — я был занят немножко другими проблемами.

Раздвинулись ветки кустов, и на поляну вышел, сопровождаемый уже знакомой Крокодилу женщиной, Тимор-Алк; его волосы отросли, и салатная макушка сделалась густо-зеленой. На парне были обычные для Раа светлые шорты и свободная рубашка, но очень тонкой выделки, с мельчайшими узорами на воротнике, рукавах и штанинах. Он выглядел как любимая кукла, однажды забытая под дождем, а потом отмытая, вычищенная, трижды расчесанная, одетая в лучшие лоскутки и умащенная благовониями; что-то в нем было от исхудавшего домашнего мальчика, после дембеля наконец-то побывавшего в заботливых материнских руках.

Крокодил вдруг обрадовался так, как не радовался никому, наверное, с детского садика. Когда забирать его пришла не мама, как обычно, а отец, еще не уехавший ни в какую Америку, а просто живший отдельно. Крокодил так гордился перед воспитательницей и ребятами, особенно перед одним парнем, с которым они были соперники…

— Привет! — он шагнул навстречу зеленоволосому и протянул руку. — Привет, зеленая поросль!

Губы Тимор-Алка дрогнули. Он тоже обрадовался, кажется, при виде Крокодила, но прошла почти секунда, прежде чем он позволил себе усмехнуться.

— Рад тебя видеть, — сказал он Крокодилу немного официально и перевел взгляд на Аиру: — Желаю здравствовать, Консул.

— Спасибо, что нашел время, — Аира кивнул. — Мы можем начинать или тебе понадобится пара минут, чтобы освоиться?

Инструктор, подумал Крокодил. Знакомая манера.

— Один вопрос, — Тимор-Алк снова посмотрел на Крокодила. — К тебе, Андрей.

— Ко мне?!

— Кто ты на самом деле? — спросил Тимор-Алк. Крокодил растерялся. Потом с силой провел рукой по гладкому, выбритому накануне подбородку:

— А, ты вот о чем… Я не сотрудник Аиры, если ты это имеешь в виду, я всего лишь мигрант. Собственно, я тот, за кого себя выдаю…

И он замолчал, чувствуя, как испаряется радость.

— Хорошо, — Аира кивнул. — А я, совершенно случайно, хотел начать наш разговор именно с взаимных представлений: «На самом деле я…» Потому что дело, которое я хочу вам предложить, не терпит недоговорок. Начнем?

* * *

— Меня зовут Айри-Кай. Я Консул Раа. Что это такое, отлично знает информаторий, а значит, и вызнаете.

Крокодил нервно сглотнул.

— Еще одно мое имя — Махайрод, — продолжал Аира. — Моя нынешняя работа — стратегическая безопасность Раа. С правом быть инструктором Пробы, разумеется.

Они сидели на траве у круглого озерца, как у круглого стола. Будто послы враждующих стран, с прямыми спинами, с настороженными взглядами; Аира улыбался. Тимор-Алк сидел непроницаемый, положив ладони на тонкую ткань своих шорт.

— Мой полный послужной список изъят из общего доступа, — продолжал Аира. — С фрагментами могу вас ознакомить… если появится такая надобность. Сейчас я начинаю некий важный проект и позвал вас, чтобы обсудить возможность совместной работы.

Пальцы Тимор-Алка чуть дрогнули, стискивая край ткани.

— Очень важной работы, — вкрадчиво продолжал Аира. — Между нами либо возникнет доверие, и тогда мы преуспеем. Либо не возникнет, и тогда мы оставим попытки… Теперь я отвечу на любой вопрос любого из вас и обязуюсь отвечать честно.

Тимор-Алк сплел пальцы. Он умел владеть собой, как выдержанный мальчик шестнадцати лет, — но не больше.

— Да? — Аира повернул к нему голову. Тимор-Алк глубоко вздохнул:

— Зачем я вам нужен, Консул?

— В точку, — серьезно отозвался Аира. — Поздравляю, мне нужен не ты. Мне нужен метис-полукровка, прошедший Пробу, с низким болевым порогом, обладающий рядом полезных для дела свойств. Если ты откажешься — это будет для меня ударом. Но принуждать тебя я не буду.

Тимор-Алк снова вздохнул, его прямая спина чуть согнулась.

— Правда, что вы…

— Что я?

— Правда, что вы… Дестаби?

— Не будь я Дестаби, ты бы сейчас обретался в могиле, — бесстрастно отозвался Аира. — Я думал, это лежит на поверхности.

Лицо Тимор-Алка, всегда отвечавшее сменой цвета на душевные переживания, сделалось бледно-салатным. Как в лодке по дороге на остров. «Дестаби, — с беспокойством подумал Крокодил, — слово, не имеющее смысла. Как долго я живу на Раа и остаюсь балбесом, будто первоклассник на лекции по сопромату…»

— Еще вопросы?

Тимор-Алк наклонился вперед, зачерпнул ладонью из круглого озерца и напился, роняя капли на шорты, уже немного смятые.

— Хорошо, — Аира кивнул. — Андрей, а ты хочешь что-нибудь спросить?

— Кто такой Дестаби?

— Тот, кто может локально воздействовать на природу материи и принцип взаимоотношения ее с идеей.

— И воскрешать мертвых?

— Я сказал «локально воздействовать». Я не сказал — творить чудеса, доставать животных из шляпы и летать, как птица. Но это, мне кажется, именно то, о чем ты спрашивал.

— Нет, — сказал потрясенный Крокодил. — Я хочу знать, можешь ли ты воскрешать мертвых!

— Могу. Но не обязан, — Аира ухмыльнулся.

— Ты обещал отвечать честно.

— Я не обещал трехчасовых лекций. Крокодил посмотрел на Тимор-Алка. На лицо мальчишки медленно-медленно, как из пипетки, возвращалась краска.

— Видишь ли, это скользкая тема, — другим голосом сообщил Аира. — Если наше предприятие дойдет хотя бы до старта — ты узнаешь обо мне больше, чем тебе хотелось бы. Но пока… Твоя очередь, Андрей. Расскажи нам о себе в духе «а на самом деле я…» и так далее.

— Меня зовут Андрей Строганов, — медленно сказал Крокодил. — Я мигрант… С Земли. Переводчик… С некоторых земных языков. Разведен. Есть сын. Причин миграции не знаю. Родного языка не помню… Прошел Пробу. Полноправный гражданин Раа. Вот и все.

Тимор-Алк насупился. В этот момент он ненавидел себя за то, что щеки его и уши, только что зеленовато-бледные, налились кровью.

— Тебе все еще снится твой сын? — Аира прищурился.

Крокодил вздрогнул:

— Да… Откуда ты знаешь, что он мне снился?

— То, что видишь во время испытания в кругу, потом снится много раз.

И оба, не сговариваясь, посмотрели на Тимор-Алка. Тот втянул голову в плечи.

— У тебя остались вопросы к Андрею? — мягко спросил его Аира.

— Нет, — мальчишка потупился.

— У меня есть вопросы к тебе, Аира, — сказал Крокодил.

— Да?

— Что ты видел в кругу, когда сам проходил Пробу? Было ведь в те времена аналогичное испытание, оно стандартное, нет?

Тимор-Алк удивленно поднял глаза. Аира улыбнулся:

— Я видел девушку по имени Альба. Она звала меня. И умирала.

Он улыбался широко и открыто. Крокодила мороз продрал по коже.

— Меня не спрашивай, — быстро сказал Тимор-Алк. — Андрей, меня не спрашивай!

— Я и не собирался, — растерянно пробормотал Крокодил. Мальчишка, переменчивый, как небо, снова был бледен, и глаза как-то слишком блестели.

— Твоя очередь, — вкрадчиво обратился к нему Аира. — Мы, видишь, были в меру откровенны. Теперь ты.

— Меня зовут Тимор-Алк, — парень уже взял себя в руки, и голос его почти не дрожал. — Я метис. Мой отец — Тень. Моя мать мертва. Моя бабушка сказала, что откажется от родства, если я приду на вызов… Консула Махайрода.

— Не откажется, — заверил Аира. — Пугает.

— Это все, — Тимор-Алк внезапно охрип. — Спрашивайте. Только…

Он умоляюще глянул на Крокодила.

— У меня к тебе вопрос, — еще более вкрадчиво начал Аира. — Что именно бабушка рассказывала тебе о моих взаимоотношениях с твоей матерью?

Мальчишка облизнул губы:

— Осмелюсь заметить, Консул…

— Оставь этот словесный мусор.

— Бабушка считает, что вы ненавидите меня потому, что я похож на моего отца. Она этого не скрывает.

— Настолько не скрывает, что у меня уши опухли от ее упреков, — заметил Аира. — Все?

— Нет.

— Прекрасно, — Аира улыбнулся. — Милая Шана, все-таки приличия для нее — прежде всего… Что она еще говорила?

— Она называла тебя инфантильным самцом. Она считает, что ты недостоин своего статуса, — тихо сказал Тимор-Алк. — И мне кажется, она страшно любила тебя раньше. Ей стыдно, она хочет относиться к тебе как ко всем, но не может.

— Тонкий психолог, — после короткой паузы заметил Аира. — Мог бы, право слово, и промолчать. Теперь последний вопрос: готов ли ты, активировав договор о неразглашении, — готов ли ты не обсуждать проблемы нашей будущей работы ни с кем, даже со своей бабушкой?

Горло Тимор-Алка дрогнуло.

— Это зависит от того, — сказал он тихо, — активирую ли я такой договор.

— В случае если активируешь. Речь идет о том, сможешь ли ты хранить тайну проекта ото всех. В том числе… ты понял.

— Если подпишу, — Тимор-Алк поднял решительные глаза, — то буду хранить. Это не обсуждается.

— Каков твой уровень социальной ответственности?

— Один к миллиону.

— Молодец, — сказал Аира, и в голосе его определенно прозвучало удовлетворение. — Будешь назначен старшим соратником, в то время как наш друг мигрант, согласно статусу, не может рассчитывать на высокое назначение… Но мы ведь не карьеристы, верно? Для нас важнее дело.

— Какое дело? — не выдержал Крокодил.

Аира протянул ладони над озерцом.

Его поверхность подернулась рябью. В глубине, в темной мути, проступили неясные строчки, контуры; Крокодил, как ни вглядывался, ничего не мог прочитать.

— Предварительный договор о формировании оперативной группы, — сообщил Аира, — готов к активации.

— Мы так не договаривались, — напряженно сказал Тимор-Алк. — Я не стану активировать то, о чем ничего не знаю!

— Это предварительный договор, — Аира примиряюще кивнул. — Я приглашаю вас войти в группу под моим руководством. Цель — неотложные действия, имеющие отношение к стратегическому балансу Раа.

Тимор-Алк так надулся от гордости, что Крокодил обеспокоился — не лопнул бы мальчишка.

— Активируем, — сказал Аира.

Он коснулся ладонями воды. Крокодилу показалось, что она сделалась под его руками вязкой, будто смола, но когда сам опустил руки в озерцо — ничего необычного не почувствовал.

Последним коснулся воды Тимор-Алк.

— Поздравляю, коллеги, с новым статусом, — Аира легко отряхнул ладони. — Предварительный договор еще не делает вас участниками группы, но накладывает обязательства. Ты, Андрей, в ближайшие дни должен поднять свой индекс социальной ответственности, я уж не знаю как, думай. А ты, Тимор-Алк…

Мальчишка раскраснелся, не то от гордости, не то от волнения. Аира кивнул ему и раскрыл было рот, но в этот момент над его головой от дерева отделился оранжевый цветок:

— Экстренный вызов, Консул.

Аира коснулся уха, подключая внутренний коммуникатор:

— Да…

Замер, склонив голову к плечу, прислушиваясь к невидимому собеседнику. Лицо его приобрело отрешенное, почти сонное выражение.

— Я иду, — сказал он отрывисто. — Понял.

Он закончил фразу, уже стоя; кивнул сверху вниз Крокодилу и Тимор-Алку:

— Летите домой, ждите вызова. Пара-тройка дней, не больше.

И он исчез, как исчезал, бывало, на острове, — растворился среди влажных стволов, канул в сложенное гармошкой пространство.

* * *

— Это не требует ресурсов, — авторитетно заявил мальчишка. — Удаленные курсы по социологии, экономике, ну, их много. По каждой отрасли тысячи курсов… Я успел пройти три спецкурса до Пробы и вот сейчас еще один закончил.

— И эти курсы дают тебе индекс ответственности?

— Нет. Чтобы зарабатывать индекс, надо постоянно что-то делать — участвовать в обсуждении, высказывать компетентное мнение, уметь формулировать мысли, небанальные и одновременно не глупые. А уж для того, чтобы это мнение иметь и мысли формулировать, надо учиться!

Мальчишка пребывал в эйфории; полноправный гражданин, он мнил себя взрослым, но весь был как на ладони. Еще несколько часов назад он смертельно боялся и не знал, чего ждать от Аиры; он разругался с бабушкой, наверное, первый раз в жизни и весь был задавлен страхом, неуверенностью, виной. Теперь, победитель, специальный участник стратегической программы, он нес свою победу бабушке: пусть знает, как многого добился внук почти сразу после Пробы!

— Стратегия и стабильность Раа — конечно, им важно, каков индекс их людей! Это если ты приставкой к синтезатору идешь работать или сортировщиком пыльцы, например, — тогда все равно, какой у тебя индекс. Тогда можно, наверное, быть тупым… Если ты Пробу проходил затем, чтобы тупить и дрыхнуть. А если ты Пробу проходил, чтобы стать гражданином…

Мальчишка запнулся — вспомнил, наверное, что гражданину надлежит быть сдержанным, и замолчал.

Челнок был готов к отправке. Экран, похожий на ледяную стенку, транслировал картинку с орбиты: зеленовато-бирюзовый диск Раа, наполовину затененный ночью. Нежная шкурка атмосферы. Крокодил прикрыл глаза; информации на сегодня было предостаточно. Пожалуй, с лихвой.

Сдержанности Тимор-Алка хватило минуты на полторы:

— Так вот: тебе присуждают индекс ответственности, и дальше от твоих действий зависит, растет индекс или падает. Все социальные и хозяйственные вопросы…

— Объясни мне, — прервал его Крокодил, — почему Аира для своей оперативной группы выбрал нас? Что, у него нет кого-то опытней тебя или компетентнее меня?

Тимор-Алк запнулся, и его зеленоватые щеки порозовели.

— Насчет меня — ты сам слышал. Ему нужен кто-то… как я. Полукровка, чувствительный… уж не знаю зачем.

— Таких, как ты, на Раа мало?

— Немного, — лаконично отозвался Тимор-Алк. — И они не проходят Пробу, чтобы ты знал.

— Ясно, — отозвался Крокодил. — А что ценного во мне?

Мальчишка пожал плечами.

Они стартовали — почти незаметно, только дрогнули кресла, экран потемнел на минуту и снова прояснился, и на нем появились далекие звезды. «Я просто счастливец, — мрачно подумал Крокодил. — Эдак я еще и продвинусь в местной иерархии, к старости буду заседать в комнате с огромным скелетом, и все будут обращаться ко мне не иначе, как «Желаю здравствовать. Консул…»

— Да, так вот, — Тимор-Алк не мог молчать. — Все социальные и хозяйственные вопросы проходят через голосование. Мнение каждого учитывается пропорционально индексу социальной ответственности…

Вентиляция работала в полную силу, и Крокодил потихоньку начал стучать зубами.

— Где здесь пульт?

Он вспомнил, что на Раа предпочитают голосовые команды.

— Теплее… Еще теплее!

Он сел ровнее, и кресло заколебалось под ним, подстраиваясь под контуры тела.

— Мой индекс — один к миллиону! — не умолкал Тимор-Алк.

— Потрясающе, — не удержался Крокодил. К счастью, мальчишка не расслышал сарказма.

— Ты видел, как он обалдел, когда услышал? Ты видел?!

— А это высокий индекс?

— Очень серьезный, скажем так. Не обывательский!

— А у меня, значит, обывательский. Мальчишка посмотрел на Крокодила и сбавил тон:

— Ты сам выбираешь.

В каюте-капсуле стремительно теплело. Красные цветы, росшие на потолке и спрятавшие головки от холода, теперь ожили и свесились, будто зрители с галерки, торопливо раскрывая лепестки. Фосфоресцирующие насекомые, только этого и ждавшие, взвились в воздух, и зеленоватое свечение переместилось со стен в воздух.

— А если я не хочу заниматься экономикой, я не экономист? И плевать хотел на социологию, я не социолог? — Крокодил сам не понимал, почему так злится.

— Тогда ты не принимаешь решений, от которых зависит судьба Раа, — тихо, но упрямо отозвался мальчишка.

— Не принимаю, и рад. Что с того?

— Тогда ты и есть обыватель, — мальчишка говорил еле слышно, но упрямства в его голосе хватило бы на сотню ослов. — Непонятно, зачем проходил Пробу…

— Все сказал? — рявкнул Крокодил. — Теперь отстань от меня!

Тимор-Алк замолчал, будто ему пробку всадили в горло.

* * *

На Раа был вечер, мягкий свет солнца не резал глаза, и, как только открылся шлюз челнока, внутрь устремились жужжащие насекомые. Крокодил уже знал, что эти жуки работают санитарами, причем бесплатно: питаются мусором, вылизывают стенки, опыляют красные цветы на потолке.

Челнока не было видно: сразу после посадки он влип в огромное устройство, похожее на глыбу известняка, только открытый шлюз чернел, как пещера. Крокодил остановился, глубоко дыша, пытаясь почувствовать разницу между кондиционированным воздухом на орбите — и натуральным духом спокойного теплого вечера.

— Андрей Строганов?

Крокодил вздрогнул.

Немолодая женщина в ярко-красном свободном комбинезоне, в широкой шляпе, закрывающей лицо, смотрела на него с несколько принужденной улыбкой. Шана, сотрудник службы миграции. Тимор-Алк стоял рядом в замешательстве.

— Есть Андрей Строганов, — хмуро отозвался Крокодил, меньше всего рассчитывавший на эту встречу.

Женщина, не обращая внимания на заискивающий взгляд внука, подошла и протянула узкую ладонь:

— Мы знакомы.

— Не очень, — с досадой сказал Крокодил.

— Я Шана, — она заглянула ему в глаза, будто пытаясь прочитать мысли. — Простите, если вызов на судебное разбирательство вас утомил.

— Вовсе не утомил. И даже развлек бы, если бы мне объяснили, что там происходило, — буркнул Крокодил.

— Андрей, я приглашаю вас в гости, — сказала бабушка Тимор-Алка. — Так получилось, что я много лет служу в миграционном офисе Раа… И у нас наверняка найдутся темы для разговора, правда?

ГЛАВА ПЯТАЯ

Пологий склон холма нес на себе рощу, как легкую шубу. Деревья со светлой корой были чем-то похожи на березы, и светлый лес представлялся холодным; дом, сложенный из камня, а не из циновок, казался убежищем поросенка Нуф-Нуфа.

— Располагайтесь, — Шана распахнула перед ним дверь. Внутри моментально зажегся свет; небо темнело. Близилась ночь.

— Мне неловко вас затруднять, — признался Крокодил.

— Ерунда, здесь полно места, вы можете жить у нас, если захотите…

Внука она игнорировала. Тимор-Алк, грустный и снова очень бледный, оставил все попытки привлечь бабушкино внимание. «Не похоже, чтобы в такие игры они играли часто, — подумал Крокодил. — Может, впервые в жизни; мальчик вырос, ничего не поделаешь. Полноправный гражданин уже не помещается под юбкой, даже пальмовой, сколь угодно широкой».

Медлить дальше оказалось бы неприлично, и он вошел в дом. Внутри было просторно и просто: травянистый пол, стены, затянутые декоративными лианами поверх камня, два больших помещения, разделенных стеной: вход направо и налево. Шана, ловко манипулируя Крокодилом, провела его в правую часть дома, и за их спинами опустилась плотная занавеска.

«Мальчика отправили в его комнату, — подумал Крокодил. — Посидеть в одиночестве и подумать о своем поведении».

— Располагайтесь. Вы голодны? Я сейчас принесу кое-что.

Она вышла в боковую маленькую дверь и почти сразу вернулась, окутанная запахом жаркого; у Крокодила задрожали ноздри. Шана поставила перед ним на траву поднос с горячим свертком. Обжигаясь, удивляясь, Крокодил развернул его — и увидел глиняный горшочек; он был готов руку дать на отсечение, что запеченная внутри масса была кусочками говядины с лисичками и сыром.

Шана молча подала ему деревянные вилку, ложку и нож.

— Вы знаете толк в земной кухне, — Крокодил сглотнул слюну.

— На здоровье, — сказала женщина.

— А вы?

— Я уже поужинала.

— А… — Крокодил взглядом указал в сторону занавески, за которой, вполне вероятно, маялся Тимор-Алк.

— Полноправные граждане, — сказала Шана с непередаваемым выражением, — самостоятельно находят себе еду, дом и занятия… Спокойно ешьте, Андрей. Это земная восточноевропейская еда, воспроизведенная на молекулярном уровне.

Крокодил моментально убедился, что она права; забытый вкус домашнего жаркого послужил катализатором, запустившим дремлющие процессы. Спусковым крючком для тысячи воспоминаний; Крокодил ел — и снова видел себя дома, за столом, а вокруг — множество людей. Они появлялись и уходили, как персонажи ускоренного кино: мать, Светка с младенцем на руках. Лида, с которой они заново познакомились на «Одноклассниках», любительница сладких духов. Игорь, сосед. Валерка, однокурсник. Они не видели друг друга, приходили и исчезали, а Крокодил сидел в центре их мира, ел жаркое и смотрел, как колеблется от ветра занавеска, как кружат вороны за окном, как бежит секундная стрелка на круглых часах — а за их раму небрежно вложена фотография сына с новогоднего утренника, в костюме Бэтмена…

На самом дне осталось немного пряного соуса, да прилип к стенке сухой лавровый листок.

— Спасибо, — сказал Крокодил.

— На здоровье, — повторила Шана.

— Вы много знаете о Земле? Расспрашивали земных мигрантов? Специально изучали?

— Да, — Шана кивнула. — Раа принимает мигрантов из двух с половиной тысяч миров, и земляне — не самые частые наши гости. Но, пожалуй, самые интересные. Хотите кофе?

— У вас есть кофе?!

— По вкусу не отличите от земного. Хотите?

— Да, спасибо, — Крокодил чувствовал себя размякшим, как только что спасенная жертва. — Если не трудно.

Шана снова вышла и снова вернулась с чашечкой, поразительно похожей на фарфоровую.

— Ностальгия — понятное дело, — она поставила кофе перед Крокодилом. — Но в основном земные мигранты очень довольны жизнью на Раа.

— А, — Крокодил глотал, обжигался и дул на кофейную пенку. — Да?

— А вы до сих пор хотите вернуться? — женщина проницательно улыбнулась.

Крокодил сделал большой глоток и замер, чувствуя, как кофейный аромат заливает его изнутри.

— Вы знаете, что в истории нашей службы до сих пор не было случая, чтобы мигрант проходил Пробу?

— Я польщен, — Крокодил выдохнул через нос, ощущая, как маленькая воображаемая кухня возрастает до объемов Вселенной. Как она поворачивается вокруг, пропитанная кофейным ароматом, запахом дома, родного дома, места, куда возвращаются.

— Хотите сигарету? — вкрадчиво предложила Шана.

Крокодил глубоко вздохнул:

— Спасибо. Я не курю.

— Давно бросили? — удивилась Шана.

— Нет. Я никогда не курил, — Крокодил с сожалением поставил на поднос пустую чашку. — Спасибо, Шана. Вы в самом деле много знаете о землянах.

Женщина тонко улыбнулась:

— В ваших словах я улавливаю нотку осуждения. Вы думаете, я собираюсь вас подкупить?

— Э-э, нет, — Крокодил немного смутился. — Я и не думал… Да и что у меня есть такого, что могло бы понадобиться вам?

Женщина уселась напротив. Крокодил давно заметил: даже если у жителя Раа есть кресло, он сядет, скорее всего, на пол. Исключение составляют подоконники: там, где они есть, житель Раа, скорее всего, сядет на подоконник. Чтобы находиться как бы в двух пространствах одновременно.

— Вам нравится этот дом?

Крокодил из вежливости осмотрел зеленую комнату, каменную чашу фонтана, цветы на стенах, чем-то похожие на раскрытые глаза и разинутые рты.

— Да. Здесь очень…

— Он помнит мою дочь. Она любила сидеть вон там, где вы сейчас сидите.

Крокодил напрягся:

— Мне очень жаль.

Шана коснулась рукой своего удостоверения на цепочке. В дальнем углу комнаты, слева от Крокодила, проявилась человеческая фигура — почти осязаемая фигура молодой женщины, смуглой, с длинными черными волосами, жгутом уложенными вокруг головы; казалось, что она находится в комнате здесь, сейчас, но погружена в глубокие раздумья или транс. Крокодилу показалось, что он видел ее раньше, — но он почти сразу понял, что видел тень этой женщины в Тимор-Алке. Только тень, потому что сын вовсе не был похож на мать.

— Вот это моя дочь Альба, — не меняя голоса, сказал Шана. — Ее любимый снимок.

— Очень красивая, — Крокодил почувствовал себя идиотом.

— Все, что она оставила мне, — мой внук, — Шана смотрела ему прямо в глаза. — На Земле, я знаю, бабушки очень любят внуков?

— Да, конечно.

— Нельзя сказать, что я люблю Тимор-Алка. Он — часть меня. Любит ли человек свое сердце или свои глаза?

— Тимор-Алк вас обожает, — нашелся Крокодил. — Он…

— Я знаю, — ее брови сдвинулись. — Андрей Строганов, вы правы, я привела вас сюда, чтобы подкупить.

Крокодил окончательно растерялся.

— Вы — незаурядный человек, раз смогли пройти Пробу, — Шана уверенно вела речь к давно намеченной цели. — Я — один из высших чиновников Раа, с недавних пор возглавляю планетарную миграционную службу. Возможно, мне удастся добиться для вас пересмотра условий миграции. Это означает отмену визы. С немедленной депортацией обратно на Землю. Вы понимаете?

— Разве это возможно?!

— Прецедентов нет. Вы будете первым.

— И как же…

— Придеремся к формальностям, отыщем нарушения протокола.

— Но…

Крокодил хотел сказать, что формальности в его деле соблюдены в точности, что подкопаться не к чему и Аира это проверил, — он уже открыл рот, чтобы это сказать, но тут же прикусил язык. Инстинкт велел ему не упоминать имя Аиры и тем более не рассказывать о его планах.

— Мой коэффициент социальной ответственности — два к пяти, — сказала Шана, — это значит, что я могу довольно-таки гибко трактовать законы. Вы хотите вернуться на Землю, Андрей Строганов?

— Да, — выдохнул он. Шана прищурилась:

— Тогда вы должны сделать так, чтобы мой внук, Тимор-Алк, не участвовал в проекте Махайрода.

Снаружи темнело. Зеленоватые огоньки пробегали по стенам, заплетенным лианами, делая их похожими на елочные гирлянды. Мерцание не раздражало — наоборот, успокаивало. И даже внушало надежду.

— Но как я могу? — пробормотал Крокодил. — Я не имею на него влияния, в смысле на Тимор-Алка, и уж тем более…

— В чем заключается идея Махайрода? Что он хочет сделать со стабилизатором?

— Со стабилиза… погодите, — Крокодил снова прикусил язык. Возможно, для пользы дела следовало казаться более осведомленным, чем на самом деле. — Погодите, но мы подписали… активировали… обязательство и не можем разглашать…

— Андрей Строганов, вы хотите на Землю?

— Хочу, — он чувствовал, как пот струится по спине под тонкой рубашкой. — Разумеется, хочу. И я согласен… с вами… сотрудничать, просто… нужно время. Я не могу так сразу.

— Зачем вы нужны Махайроду? — Шана не ослабляла напора. — Вот именно вы, мигрант?

— Э-э-э… — Крокодил запнулся. — Вероятно, он оценил мои волевые качества?

Шана сузила глаза:

— Либо вы устраиваете его как донор.

Слово ударило будто в колокол и повисло в воздухе. Крокодил замер с открытым ртом.

— Вы понимаете, что значит быть донором при Махайроде? — продолжала Шана. — Вы понимаете, что он может высосать вас досуха, просто коснувшись рукой? Сделать инвалидом, идиотом, растением?

Крокодил помимо своего желания вспомнил черный лес на острове, сухую рассыпающуюся траву, валящиеся на голову листья.

— Кто он такой, вообще-то? Шана сжала губы:

— Экстремист. Боец без тормозов, без этики, без сомнений. Физиологически — чудовище. Социально — Консул Раа с коэффициентом «один». Когда я узнала, что он своим же приказом назначил себя инструктором Пробы в группе Тимора…

Она оборвала себя: казалось, проглотила последние слова и поперхнулась ими. Закашлялась.

Отошла к фонтану и напилась, склонившись к воде, едва касаясь ее губами.

— Я видел, как он прыгнул за мальчиком в водопад, — сказал Крокодил. — Он рисковал жизнью. Не задумываясь. Можно, я…

— Конечно, пейте.

Перед фонтаном он на секунду остановился в замешательстве. Руки он давно не мыл, кроме того, пить из горстей в чужом доме показалось ему неправильным; чашки, конечно же, не было. «Полноправный я гражданин или нет», — подумал Крокодил, встал на колени и напился, как местные, едва касаясь губами воды.

— Махайрод постоянно рискует жизнью, — сказала Шана. — Его интуиция возведена в ранг национального достояния. Он принес много пользы Раа… но он легко жертвует чужими жизнями. Не задумываясь.

— Правда?

— В его авантюрах погибли десятки людей. И все перед началом работы активировали специальный договор, в который была включена готовность умереть раньше срока.

— Вы хотите сказать, они не знали о риске? — промямлил Крокодил.

— Они знали о риске! — рявкнула Шана, на секунду сделавшись похожа на старую больную львицу. — А вот вы — вы не знали, что такое донорство, когда давали ему согласие там, на острове!

— Он спас вашего внука, — с упреком сказал Крокодил.

— Сперва он убил моего внука… Проклятье.

И Шана, вспомнив, видимо, что она хозяйка себе, прекратила расхаживать по комнате, вернулась на место, села, скрестив ноги, на травянистый пол и замерла неподвижно.

— Судебное разбирательство, — осторожно начал Крокодил, — на которое меня вызвали… Это ведь ваша затея, правда?

— Да, — она блеснула глазами. — Со своим коэффициентом социальной ответственности Махайрод великолепно плюет на законы, в том числе основополагающие законы Раа. Зато — незыблемый авторитет, социальный лидер, надежда планеты, — ее губы искривились. — Этот суд стоил индекса мне, а не ему, но, по крайней мере, я получила информацию.

— И, — Крокодил снова уселся на траву, — когда я поеду домой?

— Как только Махайрод начнет свой проект без Тимор-Алка.

— А когда он думает начать проект?

— Вам виднее. Вы активировали с ним договор.

— Предварительный, — признался Крокодил.

— Лиха беда начало.

— Он не откажется так просто от участия Тимор-Алка.

— Но и вам непросто вернуться домой, правда?

— Он, — Крокодил занервничал, — похоже, придает большое значение этому проекту…

— Он всегда придает большое значение, — терпеливо кивнула Шана. — И время от времени действительно оказывает родному миру услуги. Но своего внука я ему не отдам.

Она глубоко вздохнула и поднялась, давая понять, что все сказано, разговор окончен.

— Почему бы вам с ним не поговорить? — Крокодил тоже встал. — С Тимор-Алком? И объяснить все, что сказали мне?

— Он полноправный гражданин, — в голосе Шаны прозвучал горчайший сарказм. — Он не позволит, чтобы бабушка давала ему указания. Особенно когда речь идет о великом, несравненном, блестящем, неподражаемом Махайроде…

Она оборвала себя, подошла к фонтану и с силой плеснула себе в лицо водой.

— Как я узнаю, что вы не блефуете? — спросил Крокодил. — Что в ваших силах отправить меня на Землю?

Она стряхнула капли с кончиков пальцев:

— Вы недоверчивый…

— Махайрод считает, — Крокодил не удержался, — что моя виза оформлена без нарушений и шансов на отмену нет.

— Махайрод не специалист по вопросам миграции, — сказала Шана с великолепной снисходительностью в голосе. — Хорошо, я предоставлю вам… доказательства, как это ни унизительно. А теперь — у меня есть кое-какие дела. Вы можете подняться на второй этаж или на крышу, там чудесно спится. И да: туалет во дворе.

* * *

Мальчишка сидел на пороге с листом бересты на коленях. Справа и слева от него висели в пространстве объемные графики; левый медленно вращался. Правый был похож на отпечаток пальца в четырех измерениях. Тимор-Алк грыз костяшку указательного пальца на левой руке, а правой царапал уголок бересты, вглядываясь в текст, бегущий так быстро, что отдельные слова и фразы выплескивались за рамки носителя и повисали в воздухе.

«…уровень организации — полипептидная цепь, — прочитал Крокодил. — В первичной структуре все связи являются ковалентными. Следующий, более высокий… на водородной основе…»

Он постарался вспомнить, что означают термины, и понял только, что они знакомы ему. Имеют земные аналоги. Возможно, их учат в школе.

Тимор-Алк щелчком свернул оба графика, покосился на Крокодила, уронил под ноги бересту:

— Чего от тебя на этот раз хотят?

— Я бы на твоем месте подслушивал.

— Ага, там акустический фильтр стоит, — сообщил Тимор-Алк со сдержанной яростью. — Со времен моего младенчества, когда мне не нужно было знать некоторых вещей… Ничего: зато для бабушки я младенец навеки.

Даже в полумраке этого вечера была заметна темно-зеленая тень на щеках Тимор-Алка — призрак новой бороды.

— Бабушка тебя любит, — сказал Крокодил и внутренне перекосился от внезапной пошлости этой фразы.

— Ага, — безразлично повторил Тимор-Алк. Ночь в этом лесу была гораздо темнее ночей на острове. Огоньки светились только в корнях, тускло, как из-под земли. Ночные насекомые прятались, и только редкие скрипы и шорохи выдавали их ночным птицам; впрочем, птицы наверняка видели в темноте.

— Лес тысячи сов, — сказал Тимор-Алк. — Так это называется.

Крокодил опустился рядом. Они сидели, глядя в лес, на бесшумные тени, на дрожащие огоньки; Крокодил понял, что очень давно не имел возможности просто сидеть и думать.

Постоянно что-то мешало: воспоминания о доме. Разочарование. Вечные ребусы, решить которые он не мог из-за элементарного недостатка информации. И вот теперь выдалась свободная минутка, он смотрит в ночной лес и почему-то все больше тревожится; есть в происходящем некая царапающая деталь. Что-то не так. Что-то неправильно.

— Тимор, а эти… совы ведь едят жуков?

— Ну да.

— И они всегда их ели?

— Ну… да.

— Значит, они хищники? А я читал в ваших исторических обзорах, что на Раа не было хищников — они не соответствуют идее, заложенной в основу…

— Ну да, — глаза Тимор-Алка чуть заметно светились в темноте. — Ты должен был читать о Втором рождении Раа. И что было перед этим.

— Трагедия, — сказал Крокодил. — Прямо-таки конец света, деградация, смерть… Почему?

— Об этом до сих пор спорят. Официальное объяснение — непримиримое противоречие материи и заложенной в основу идеи.

— Материя первична.

— Сейчас да. А там… Скорее всего, люди просто начали есть мясо.

— А раньше не ели?

— Ты же видел: в лесу полно еды. Грибы, трава, плоды — все можно жрать. Бабушка, например, и сейчас не ест мяса, хотя оно теперь сплошь синтезированное.

— А на острове мы охотились, — вспомнил Крокодил.

— Да, потому что Проба.

— И ловили рыбу.

— Я не ловил.

— Послушай, — Крокодил поежился от ночного ветерка, — значит, в основе Раа была идея… не есть мяса?

— Не убивать, — Тимор-Алк вздохнул. — Не быть убитым. Не бояться. Ты не был еще в музее на Серой Скале?

— Нет.

— Там остатки лагеря наших предков — самых первых, до Второго Рождения. Они жили… как деревья. Гуляли в лесу, рисовали на стенах свои тени и… все.

— Рисовали свои тени?

— Древнейший вид искусства: становишься спиной к костру и обводишь углем свою тень на стене пещеры.

— На Земле все было по-другому, — пробормотал Крокодил. — Слушай, а это точно? В смысле науке истории у вас можно доверять? Слишком уж похоже на легенду, знаешь, на сказку, предание…

— Поезжай на Серую Скалу. Посмотри.

— Ладно, — Крокодил зябко потер ладони. — Славно. Они жили, как деревья, ничего не боясь, рисуя свои тени. Долго?

— До ста лет. Потом засыпали. Понятия о смерти не было: только вечный сон.

— Э-э-э… Я о другом. Как долго продолжался этот счастливый… период?

— Много веков.

— Ух ты… А потом им захотелось разнообразить меню. И весь этот счастливый устойчивый мир, просуществовавший много веков, в одночасье навернулся.

— Если прибор, рассчитанный на работу в лаборатории, бросить в соленый кипяток — он тоже навернется, — Тимор-Алк пожал плечами. — Даже если перед тем работал долго и без сбоев.

— Но кто его бросил в соленый кипяток? В смысле почему люди ни с того ни с сего нарушили…

Крокодил замолчал. Нахмурился. Тряхнул головой:

— Слушай, а у них не было… ну… священного текста с запретами? Где черным по белому говорилось бы, что мясо есть нельзя ни при каких обстоятельствах?

— У них и письменности не было.

— Может, устные предания?

— У них не было никаких запретов, — немного раздраженно отозвался Тимор-Алк. — У деревьев, что ли, есть запреты или у ручьев?..

— Тогда что произошло? Почему не ели мяса, прекрасно жили — и вдруг?

— Никто не знает, — нехотя отозвался Тимор-Алк. — Скорее всего… Материя получила некоторую самостоятельность, биологические законы вышли вперед нравственных… на полшажочка… И произошла мутация. Кому-то одному стало плохо на растительной пище, и он, может даже случайно, убил животное и съел. И все… перед Вторым Рождением они жрали друг друга, наши предки. И тому есть доказательства.

Крокодил окончательно замерз.

Он сидел на пороге леса Тысячи Сов, ежась и постукивая зубами. Из темноты на него смотрели сотни крохотных, мерцающих, бледных и ярких глаз.

— Идея, лежащая в основе Раа, не допускала, чтобы живые существа друг друга пожирали, — тихо сказал Тимор-Алк. — Система разладилась, начались колебания, сегодня идея первична, завтра материя…

— И решили дело стабилизаторы.

— Ага.

— Которые подарило Раа Вселенское Бюро миграции.

— Не подарило. Предоставило в безвозмездное пользование взамен на участие в программе миграции.

— То есть стабилизаторы работают, пока вы принимаете мигрантов?

— Ну… да.

Крокодил скрючился, обхватив себя руками за плечи:

— Мне стоит съездить на эту самую Серую Скалу?

— Съезди. Там интересно.

Тимор-Алк встал и подобрал упавшую бересту:

— Скажи ей — я все равно пойду в этот проект. Позволит она или нет.

— На острове мне казалось, что ты его ненавидишь, — пробормотал Крокодил. — Аиру…

— Я просто не хочу о нем говорить! Огромная ночная птица скользнула мимо лица, чуть не задев крылом.

— Если бы он был моим отцом, — сказал Тимор-Алк с тоской, — все было бы по-другому. Вообще все.

И мальчишка ушел в дом, предоставив Крокодилу в одиночестве сидеть на пороге черного леса.

* * *

Впереди мерцал огонек. Снег летел, струился водой, ежесекундно меняя рисунок на белом склоне. Не видно лыжни, уже не видно леса, только серая мгла вокруг и огонек впереди.

Чуть ближе? Нет. Кажется, рукой подать. На самом деле идешь, идешь — а он не приближается.

— Ты не устал, малыш?

— Не-а.

— Не замерз? Мы скоро придем.

— Мне не холодно, па. Скрип-скрип.

Один и тот же диалог. Если придумать правильные слова — можно никогда больше не просыпаться. Треснет прозрачная пленка, встанет на место вывихнутый сустав, отец и сын придут в избушку, поставят лыжи у стены, и снег будет таять, собираясь озерцами на полу. Они согреются, наедятся гречневой каши с маслом…

Я говорю с сыном на языке Раа, в ужасе понял Крокодил.

И он со мной говорит на языке Раа. Это странно, неприятно, неестественно, но молчать нельзя ни в коем случае.

— Малыш, а хочешь, мы сядем на поезд, поедем к морю…

Холодный ветер прорвался под куртку, и сделалось темнее. Крокодил открыл глаза: небо между ветками серело, воздух предрассветного леса пробирался под одеяло, и было ясно, что погода испортилась.

— Теплее, — пробормотал он сквозь зубы.

К его удивлению, одеяло приняло команду и почти сразу дохнуло теплом. Крокодил упрятался в него с головой; вот, значит, уже утро. Мозги раскисли так, будто пьянствовал неделю. Едет, едет паровая машина. Две выхлопные трубы и сто круглых дисков…

Уже не первый раз после пробуждения он старался вспомнить какую-нибудь детскую песенку; он надеялся, что мозг, одурманенный сном, в какой-то момент выдаст хоть огрызок, хоть пару знакомых слов. Не ампутировали ведь ему извилины, ответственные за родной язык? Раз, два, три, четыре, четыре-плюс-один, маленькое лесное животное вышло на прогулку; слова, намертво вросшие в память, забыты, на помощь приходит память образов, еще детских. И от усилия начинает болеть голова.

Одна только фраза с Земли не теряла ритм даже на языке Раа: «А это огни, что сияют над нашими головами». Крокодил повторял ее чаще других; после сотни повторений ему начинало казаться, что он думает по-русски, и тогда он снова вспоминал стихи про зайчика и безуспешно рифмовал «любовь» и «кровь»…

Под одеялом сделалось душно. Крокодил осторожно высунул нос; сверху накрапывало. Спасибо, бабушка Шана: «У нас на крыше чудесно спится…»

Я хочу вернуться на Землю. Зачем?

Я хочу видеть своего сына и убедиться, что у него все в порядке. Что ему ничего не угрожает.

А потом? Если у Андрюшки все есть, включая нового доброго папу, — что я буду при нем делать? Что смогу ему дать? Не зря повторяется этот сон: я беспомощен рядом с сыном, не знаю, что сказать ему, не знаю, куда его вести…

Я хочу вернуться на Землю, чтобы вспомнить свой язык.

А если я смертельно болен там, на Земле, или впал в нищету, или сошел с ума?

Я хочу вернуться на Землю.

А зачем я тогда мучился, проходил Пробу, зачем я сделал то, что не удавалось никому из мигрантов? Я полноправный гражданин…

…Могу выучиться на донора спермы или даже на белковый модуль…

Ерунда. Мне предлагают работу, достойную супермена с крылышками, — работу, связанную со стратегическим балансом на Раа. Не стратегическим развитием, потому что развития здесь нет; с балансом, потому что главное занятие этой системы — удержаться в равновесии.

Но я хочу вернуться на Землю…

Он встал, стараясь двигаться потише. Тимор-Алк спал внизу, у дома, свернувшись калачиком прямо на росистой траве; он был похож на щенка, которого в наказание за что-то выставили на ночь из дома. Или он всегда так спит?

Вспомнился разговор, подслушанный на острове, кажется, тысячу лет назад. Шана страстно желала, чтобы ее внук прошел Пробу. Боялась, что у него получится. Истово надеялась, что Тимор-Алк провалится и до конца дней будет ее подопечным, зависимым, домашним. Она приходила в ужас от одной только мысли об этом. Она готовила мальчика к Пробе — зная, что у того низкий болевой порог, что над ним станут смеяться, издеваться, радоваться его ошибкам; она хотела хоть как-то смягчить для него Испытание и потому научила спать на траве, в любую погоду, без одеяла…

Тимор-Алк почувствовал его взгляд — повернулся, судорожно потягиваясь, и открыл глаза. Крокодил смотрел на него с крыши — сверху вниз.

А что, если просто связать мальчишку и запереть в доме? Есть какие-то законы, запрещающие одному полноправному гражданину связывать другого? Аира будет вызывать пацана хоть до изнеможения, а потом махнет рукой — и найдет для своего дела кого-нибудь другого…

Не найдет. Аира явится сюда, добудет Тимор-Алка, связанного, с кляпом во рту, парализованного — какого угодно. Отыщет, вытащит из-под земли… Из-под поверхности Раа, как это звучит на новом языке. Единственный способ изъять Тимор-Алка из дела — убедить его отказаться самому.

А мальчишка, способный побежать по углям, ни за что не откажется от задуманного.

Замкнутый круг.

Тимор-Алк сонно помахал рукой. Крокодил ответил ему; удостоверение, висящее на цепочке на груди, вдруг ощутимо дернулось.

Крокодил взял его на ладонь. Кора, непривычно грубая, на глазах отслаивалась с деревянной плашки. Крокодил сперва перепугался — решил, что удостоверение гражданина пришло в негодность, — и только через несколько секунд вспомнил, что это сигнал о новой информации, поступившей на его имя.

— Шана, я прошу прощения, у вас есть терминал? Я не умею читать руками…

— Один у Тимор-Алка, другой на крыльце… Вам пришел большой пакет, Андрей.

— От кого бы это, — пробормотал он, почему-то предчувствуя неладное.

— От меня, — сказала Шана. Он удивленно поднял глаза.

— Да. Вы хотели доказательств, что мне по силам… исполнить обещание. Сядьте тихонько у терминала и посмотрите, что я для вас добыла… И спросите себя: а Махайрод, Консул Раа, покажет вам что-то подобное?

Шана завтракала. На железной решетке над раскаленным камнем жарились древесные грибы. Крокодил поблагодарил ее кивком и вышел на крыльцо, сжимая удостоверение в потной ладони.

* * *

Память о несуществующем времени, перенесенная с носителя на носитель и перекодированная, по-видимому, несколько раз, была почти непереносима для нормального человеческого восприятия.

Тем не менее это была его память. Маленький фрагмент: последний вечер на земле. Около часа после того момента, как он был «взят».

Вот он возвращается домой. Обрывки картинок — все, что он видит, пополам со случайными мыслями; пульс и кровяное давление присутствуют как часть визуального ряда. Пульс немного учащается, когда он по лестнице поднимается на четвертый этаж. Вечер, загорается свет в прихожей; фрагментарно — он видит стол и плиту, картонную коробку в углу, нечистый плинтус. Он разогревает в микроволновке половину цыпленка гриль и ест; вкус тоже отражается графически, и, похоже, цыпленок паршивый. Звучит мобильный — мелодию вызова ни с чем невозможно спутать. Мурашки по коже — или похожее чувство, включенное в видеоряд. Голос женщины в трубке. Женщина говорит непонятно, по-русски, и только временами бессвязные звуки сливаются в знакомое сочетание: «А…дре…ай… Андрей…» Все краски смещаются в синий спектр. Пульс ускоряется, давление подскакивает. Женщина в трубке издает короткие и длинные звуки — плачет…

Конец фрагмента.

Девяносто процентов информации — многослойное доказательство подлинности. Детали. И только десять последних процентов хранят событие, которое, возможно, стало первым толчком Крокодила к миграции.

Он долго сидел скорчившись, сунув ладони под мышки. Вокруг пели птицы; тучи над лесом разошлись, и выглянуло солнце.

Во Вселенском Бюро миграции ему сказали, что он обрадовался, расставаясь с памятью о последних двух годах. Это были непростые годы; что же там, елки-палки, случилось? С сыном? Со Светкой? С кем?!

Или все-таки речь идет о глобальной катастрофе?

Ему хотелось заново пересмотреть фрагмент, но он был почти уверен, что тогда у него пойдет носом кровь. Возможно, тот, кто снимал зрительный образ с нейронов мозга и перекодировал для другого носителя, работал спустя рукава. А может, запись вообще не предназначалась для человека. Крокодил не мог представить, кому и зачем понадобилось хранить память мигранта о двух годах его жизни — годах, которых на самом деле не было!

Голова раскалывалась. Сейчас, когда надо было быстро думать, решать и воплощать решение, желейная каша вместо мозгов могла сослужить плохую службу; Крокодил закрыл глаза и увидел себя дирижаблем, расписанным изнутри.

Узор плясал, как неровная кардиограмма. Далекие гудки вплетались в колокольный звон и мучили диссонансом. Крокодил вздохнул раз, другой; самое трудное — первая чистая терция. Первый шаг к гармонии.

Все еще сидя с закрытыми глазами, он слышал, как подошел Тимор-Алк. От мальчишки пахло травой; Крокодил сидел, с колоссальным облегчением чувствуя, как бежит кровь по сосудам, уносит боль, как уносит весенний ручей муть и глину, поднявшуюся со дна.

— Андрей?

Крокодил повернул голову.

— Тебе плохо?

— Замечательно.

— Пришло текстовое сообщение с орбиты. Мне. Насчет тебя.

— Правда?

— Он пишет, — Тимор-Алк облизнул губы, — «Позаботься, чтобы мигрант подтянул индекс хотя бы до миллиарда. Сегодня».

* * *

Картину можно было бы озаглавить «Утро обезьяны»: на Шане был комбинезон, снабженный подвижным хвостом. Как женщина им управляла, было Крокодилу неведомо, но бабушка Тимор-Алка раскачивалась высоко на ветках, подтягиваясь, качая пресс и иногда, в перевороте, повисая на хвосте, как на страховке.

— Здорово, — сказал Крокодил. — Ты так тоже умеешь?

— А чего там уметь? Элементарная координация движений.

— Как он управляется?

— Кто? Хвост? А там пластина сенсорная вдоль спины, то есть мышцами спины и… ягодиц ты шевелишь хвостом, — Тимор-Алк покраснел. — Она сегодня поздно начала. Еще минут сорок придется подождать… Зато после зарядки у нее всегда хорошее настроение.

— А во время зарядки?

— Э-э-э… Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, костюм моего размера у вас найдется?

* * *

Разумеется, первым делом он зацепился хвостом за развилку ветки и долго не мог освободиться.

Шана тренировалась сверху, стволы покачивались под ее весом, листва угрожающе шелестела. Справившись с хвостом, Крокодил намотал его на руку и так, потихоньку и неуклюже, взобрался почти на самый верх. Ветки здесь были отполированы, как перекладины турника; Крокодил пристроился у самого ствола, наблюдая, как безо всякой грации, без намека на рисовку Шана в сотый раз выполняет переворот.

Вот она зацепилась хвостом за ветку. Повисла, расслабившись, сосредоточившись на дыхательном упражнении. Крокодил слышал ее сопение — неженственное, как штанга.

— Шана, — сказал Крокодил. — Дайте мне возможность поговорить с новыми мигрантами с Земли.

Ее сопение сделалось громче.

— У меня мало информации, — сказал Крокодил. — Пожалуйста. Может быть, работа волонтером при миграционном офисе… Я могу и пользу принести, я ведь тоже мигрант!

Она сильно прогнулась, продолжая висеть на хвосте, и вдруг ухнула вниз — у Крокодила перехватило дыхание. Шана на лету схватилась за ветку, погасила колебания, подтянулась, перехватила ветку повыше, снова подтянулась; Крокодил не удивился бы, если бы хвост яростно хлестал ее по ногам, — но тот безвольно болтался, как войлочный.

— Пожалуйста, Шана. Это важно для моего решения… Это может оказаться важным для вашего внука.

Женщина подтягивалась раз за разом. Руки ее дрожали от напряжения.

У Крокодила затекла нога. Он выпрямился, шагнул вдоль ветки, как канатоходец; в босую ступню впился невидимый шип. Крокодил зашипел, потер подошвой о колено — и неожиданно сорвался вниз.

Счастье, что, сидя, он успел выпустить хвост, намотанный на руку. Судорожно дернувшись, хвост инстинктивным движением — откуда такой инстинкт у вечно бесхвостого Крокодила?! — захлестнулся за ветку, и Крокодил повис, как лягушка на ниточке.

Сверху закачались ветки. Дерево дрогнуло; совсем рядом оказалось красное, потное лицо Шаны.

— Я не люблю, когда меня обманывают, Андрей Строганов. Вы хотите за мой счет приблизить начало проекта? Чтобы я оказала услугу Махайроду?

Крокодилу было страшно неудобно беседовать в такой позе. К тому же он чувствовал, мышцы, отвечающие за хвост, вот-вот сведет судорогой.

— Нет, — ответил он честно. — То есть… да. Но мне нужна информация о Земле, понимаете?

— Вы отправитесь на Землю и все узнаете!

— Шана, — Крокодил чувствовал, что сейчас упадет, — но если на Земле случилась катастрофа и мне некуда возвращаться?

Его хвост соскользнул.

Цепляясь, ругаясь, всаживая в ладони занозы, Крокодил пролетел несколько метров и повис, как белье, зацепившись за ветку над самой землей.

* * *

Всю дорогу до миграционного центра они молчали; Крокодилу пришлось вообразить, что рот у него заклеен крест-накрест пластырем. Это худо-бедно помогало; вопросы рвались наружу, как пена из теплой кружки, но интуиция подсказывала, что задавать их сейчас не время.

Шана была зла.

Сильная женщина, она ненавидела себя в роли испуганной, сбитой с толку просительницы. Она не умела бояться, поэтому страх сводил ее с ума: страх за внука. Даже отправляя его на Пробу, она так не переживала.

Она ненавидела себя за откровенность с Крокодилом. Сейчас, в транспортной капсуле, она была уверена, что мигрант перескажет Аире их разговор — возможно, даже будет смеяться. Но Шана плевала на унижение: она должна была удержать внука от ошибки и не знала как.

Крокодилу было жаль ее. Но он в тысячу раз больше жалел бы Шану, не будь перед ним собственного выбора и за плечами собственного страха. Чем больше он думал о фрагменте своей памяти, тем тверже становилась в нем уверенность, что звонила Светка, бывшая жена, и что речь шла о сыне. «Андрей», — отчетливо слышалось в потоке звуков и интонаций.

Но, может быть, она звала по имени бывшего мужа?

Они с Шаной обрушились на миграционный центр, как тайфун обрушивается на море: уже через несколько минут после прибытия все информационные терминалы были загружены, все следящие системы активированы и все сотрудники глубоко озадачены. Шана потребовала отчетов, планов, протоколов переписки со Вселенским Бюро; усадив дежурного офицера за «конторскую» работу, она приняла дежурство и, наскоро переодевшись в форменный мешковатый балахон, повлекла Крокодила к порталу — алюминиевой капсуле, очень похожей на недорогую декорацию.

Крокодил не удержался:

— У вас почти не охраняется проход между мирами… Колоссальная дырка, из которой может явиться что угодно…

— Это канал Вселенского Бюро, — отрезала Шана, — из него являются только мигранты, только по расписанию и только после специального уведомления.

— Вы настолько доверяете Вселенскому…

— Если Бюро захочет погубить Раа, оно просто отключит стабилизаторы, Андрей.

Крокодил прикусил язык.

Полянку, посреди которой была установлена капсула, он сам вспоминал с трудом: в момент прибытия на Раа шок был настолько суров, что сознание помутилось из чувства самосохранения. Шана остановилась в нескольких метрах перед входом; ни часов, ни секундомера ей не требовалось. Заливались птицы в роще; там, дальше, вспомнил Крокодил, прячутся за стволами приемные, хижины для мигрантов, офис, столовая, монорельс. На планете, размерами сравнимой с Землей, единственный центр по приему мигрантов. Несколько десятков прибытий в день. Капля в море. Молекула в океане…

Правда, население Раа значительно меньше земного.

Капсула дрогнула. Ее алюминиевый блеск на секунду потускнел.

— Добро пожаловать на Раа! — громко и весело сказала Шана. — Я офицер миграционной службы.

Крокодил мигнул. Капсула открылась, как книга; на лужайку выбрались, цепляясь друг за друга, розовый толстяк в спортивном костюме и щуплая блондинка в маленьком черном платье.

— Здрасте-здрасте, — толстяк глядел на встречающих немного безумными, но в целом радостными глазами. — Ух, зелено-то как! Зелено! И воздух… Курорт! Ева, посмотри, курорт!

Блондинке было лет тридцать; худенькая, как подросток, ростом спутнику по плечо, она робко улыбалась и пряталась за толстяка, но не испуганно, а скорее кокетливо. «Да я сейчас больше потрясен, чем они», — понял Крокодил.

— Вы, вероятно, устали после транспортировки? — из Шаны вышел бы отличный податель хлеба-соли.

— Устали, устали, — весело подтвердил толстяк. — Нам тут обещали дом, да? На берегу чего-то, реки или моря, и доставка продуктов на дом.

— Разумеется, разумеется, — ласково проворковала Шана. — Важная информация: все жители Раа в возрасте, близком к совершеннолетию, имеют право сдать Пробу гражданина. Лица, по каким-либо причинам не прошедшие Пробу, получают статус зависимых. Устроит ли вас статус зависимых?

— Устроит, нас предупредили, — все так же весело отозвался толстяк. — Мы ведь с самого начала подавали на Раа, нам обо всем подробно рассказали… А пахнет-то, пахнет цветами!

Крокодил выдвинулся вперед. «Не больше минуты», — заранее предупредила его Шана. За минуту трудно разговорить человека, который находится в шоке; к счастью, эти двое пребывали скорее в эйфории.

— Скажите, пожалуйста, из какого региона и года Земли вас взяли? Это вопрос для анкеты, — быстро добавил Крокодил.

— Две тысячи одиннадцатый, Сочи, — толстяк обнажил в улыбке стоматологически безупречные зубы. — Не дождались Олимпиады, ха!

— И не вернули кредит, — счастливо повторила его подруга.

— Что там, на Земле? Ничего не случилось? Аварии, эпидемии?

— Как обычно, — толстяку явно не хотелось говорить об оставленной родине. — Вечно все трын-дят, что Земле вот-вот конец, а она все живет, но только разве это жизнь? Ну, идемте, мы же где-то должны разместиться, поесть, нам рассказывали, что на Раа такая кухня…

Шана выразительно посмотрела Крокодилу в глаза.

Двое в сопровождении Шаны направились через лужайку к административному домику, где ждал дежурный офицер; капсула снова стояла пустая, игрушечная, сквозь неплотно сомкнутые створки был виден лес на той стороне поляны. Крокодил смотрел, как поднимается трава, примятая ногами новых мигрантов: через минуту не осталось и следа.

— Достаточно? — скептически осведомилась Шана. Она подошла неслышно и теперь стояла у Крокодила за спиной, скрестив руки на груди.

— Нет.

— А по-моему, достаточно.

— Нет, — повторил Крокодил, чувствуя себя упрямым ребенком.

— Андрей, вы ничего не добьетесь. Они знают столько же, сколько и вы.

— В одиннадцатом году я не жил. Они из моего будущего.

— И что?

— Недостаточно информации.

— Последняя попытка, — сказала Шана, и по звуку ее голоса было ясно, что спорить не имеет смысла. — Через час — еще одно прибытие с Земли. Я, так и быть, подарю вам этот час, Андрей. И помните, что вы мне обещали.

— Добро пожаловать на Раа! Я офицер миграционной службы…

Молодой человек, на вид лет двадцати пяти, дико посмотрел на встречающих. Он был совершенно седой, в хорошем костюме, со съехавшим на плечо галстуком. Шагнув из капсулы, он споткнулся, упал на колени; по мгновенному знаку Шаны из дежурного помещения выскочила команда «Скорой помощи».

Молодой человек захлебывался и царапал землю. Крокодил подхватил его, повернул на бок, придержал бьющуюся голову:

— Что случилось?

Седой человек пытался что-то сказать.

— Я тоже землянин! — закричал Крокодил. — Что случилось, ну?!

Новоприбывший обмяк.

Крокодил, сам не понимая до конца, что делает, положил пальцы ему на виски, заглянул в мутные глаза — и увидел себя огромным, полным горячего газа небесным телом. Дирижаблем. Пустым изнутри. Расписанным иероглифами… Символами… Знаками…

Он увидел седого человека веселым и юным, с бокалом пива в руках, вечером на узкой улочке перед пабом. Он увидел рисунки на асфальте и смятую бумажку от батончика «Марс», прилипшую к колесу мотоцикла…

Потом сделалось темно. Крокодил пришел в себя над лужей чужой блевотины.

Новоприбывшего уже несли на носилках к медицинскому центру; вероятно, такие случаи бывали здесь раньше. Вероятно, так предусмотрено; Крокодил чувствовал себя выпаренным, вываренным и выжатым, как тряпка из мешковины.

— Что это вы пытались сделать, Андрей? — тихо спросила Шана.

— Я хотел ему помочь.

— Вы очень-очень шустры… особенно для мигранта. Он… этот, ваш инструктор на Пробе, чему-то вас учил?

— Нет. Но… Я ведь был его донором.

— Понимаю, — неприятным голосом сообщила Шана.

— Что с мигрантом? — Крокодил с трудом поднялся на ноги.

— Шок. Скорее всего, сбой при перестановке языка. Это бывает, хоть и редко. Ошибка Вселенского Бюро. Сейчас его протестируют, и если в самом деле все плохо — отправят обратно.

— Обратно?!

— Это их ошибка, их проблема, они и будут ее решать. Принять человека, когда он в таком состоянии, мы не можем.

— Он седой, — сказал Крокодил.

— Бывает.

— Он пережил ужас.

— Сбой при перестановке…

— Или крах планеты, — сказал Крокодил.

* * *

Жизнь вокруг миграционного офиса шла своим чередом. Крокодил дождался, пока Шану отзовут по важному делу, и потихоньку отступил к лесу; корни огромного дерева были похожи на судорожно переплетенные слоновьи хоботы. Он уселся на подстилку из мха, сцепил пальцы и задумался.

Человечества нет на Земле. Все в далеком будущем. Мотоцикл, веселая толпа около паба, обертка от батончика «Марс». Некого спасать — они еще не родились.

«Если Бюро захочет погубить Раа, оно просто отключит стабилизаторы, Андрей».

Он вспомнил бункер с бетонными стенами и голографического человечка за канцелярским столом. Не похоже на офис высшей цивилизации, управляющей временем. Зато весьма похоже на картинку-обманку для шокированной обезьяны. Бытовая зарисовка на тему «Как меня похитили пришельцы». Хорошо еще, что не было зеленых человечков с большими глазами…

Хотя человечки вызвали бы внутренний протест: не верю, дешевка. Истерика. А истерики, понятное дело, во Вселенском Бюро хотели меньше всего…

Тем временем Шана искала его. Он видел, как она расхаживает по лужайке, нервно оглядывается, расспрашивает людей. Крокодил не спешил себя обнаружить; не то чтобы он хотел подразнить Шану — просто очень нуждался в одиночестве.

Вселенское Бюро миграции.

Женщина наконец увидела его. Сдвинула брови; Крокодил помахал рукой — все в порядке, мол. Шана подошла, уперла руки в бока:

— Вы не видите, Андрей, что я вас ищу?!

— Извините, — сказал Крокодил. — У меня тут планету взорвали…

— Ничего у вас не взорвали! Я была права: у мигранта шок, вызванный сбоем во время перестановки языка. Это только что выяснили эксперты. Я уезжаю, а вы, как полноправный гражданин, можете делать, что хотите…

И она зашагала прочь.

— Шана, — он догнал ее, — Вселенское Бюро миграции — кто они такие? Что за раса? Они гуманоиды или…

— Спросите у Тимор-Алка. Он обожает давать разъяснения несведущим.

— Вы позволите — я все-таки с вами поеду? Она остановилась. Прищурилась. Смерила его взглядом от макушки до пяток.

— Я должен вернуться на Землю, — сказал Крокодил. — Я должен быть там.

Шана закусила губу.

— Но я пока не знаю, как остановить Тимор-Алка, — признался Крокодил. — Помогите мне. Пожалуйста.

* * *

— И на что ты убил полдня?! — скандаля, мальчишка был очень похож на бабушку. — В зачет пошло «общее волонтерское усилие», а «специальное волонтерское» где?! Ты же должен был выступить как специалист, а не как прохожий, твой индекс уже должен быть…

Под взглядом Крокодила Тимор-Алк замолчал. Осекся и даже попятился.

Крокодил молча вошел в дом; Тимор-Алк слишком легко покупался на власть, даже на иллюзию власти. Получил задание от Аиры, возомнил себя руководителем, раскомандовался, раскричался. Щенок.

По внутренней лестнице, веревочной и хлипкой, он поднялся на крышу. Дождь перестал, деревянное покрытие высохло, трава подросла. Где-то здесь у них был мобильный коммуникатор…

— Андрей, извини, — Тимор-Алк выглянул из люка.

— Да ладно.

— Просто я думал… Тебе надо ведь как-то поднять индекс…

— Если я нужен Аире, он возьмет меня и без индекса, — Крокодил погладил руками траву. — Коммуникатор?

В ответ на неуверенный запрос из травы чуть левее его ладони поднялся стебель, открылся цветком; Крокодил увидел свое отражение в мутноватом зеркале экрана. Коснулся цветка удостоверением:

— Соедини меня с Махайродом.

— Махайрод не может принять вызов, — почти сразу отозвался приятный голос.

— Да пошел ты, — пробормотал Крокодил. Цветок, восприняв слова буквально, свернул лепестки и втянулся под слой дерна.

— Есть будешь? — неуверенно спросил Тимор-Алк.

— А что есть? Мясо?

— Этически безупречное мясо, — Тимор-Алк слабо улыбнулся. — Из синтезатора. Будешь?

— Давай.

Через несколько минут они сидели на крыше, свесив ноги, и Крокодил ел нарезанное кольцами, как лук, мясное желе, а Тимор-Алк потягивал из трубочки молочный напиток.

— Сегодня я пытался помочь человеку… землянину, он был в шоке. Такое впечатление, что подключился к его сознанию, и сам не понял как.

— Ты с этим осторожней, — сказал Тимор-Алк. — Это небезопасно.

— Ты так умеешь?

— Нет, — мальчишка с шумом втянул в себя последние капли напитка. — Но могу научиться. Мог бы.

— А почему я умею?

— Потому что Аира для своих целей построил тебе связи в мозгу, которых раньше не было. Как если бы ты был озером, а он выстроил каналы со шлюзами, с насосами, систему взаимодействия с Мировым океаном.

— Аира построил связи у меня в мозгу?!

— Может, они и раньше были. Но не работали. Атрофировались или не развились, как-то так. Спроси у него.

— Спрошу, — пообещал Крокодил. — А Вселенское Бюро миграции — это единая раса или межрасовая организация?

Тимор-Алк поболтал ногами:

— Насколько нам известно… Да, одна раса.

— И что, они занимаются только миграцией? Или чем-то еще?

— Не знаю. Может быть. Они… видишь ли, это цивилизация поля. Ну, насколько нам известно. Поле, разновидность материи.

— Вы столько лет с ними сотрудничаете, — Крокодил облизнул солоноватый сок на губах, — и не знаете толком, что они такое?

Тимор-Алк пожал плечами:

— У нас, видишь ли, нет ни инструментов, ни методов, чтобы их исследовать. Ты трогал поле? И никто не трогал. Мы можем только фиксировать, как поле воздействует на окружающую материю.

— А спросить у них напрямую?

— Все, что мы о них знаем, — это их ответы на наши вопросы. Иногда они отвечают туманно.

— Они привязаны к своей планете? К месту во Вселенной?

— Они не оперируют такими понятиями, — Тимор-Алк терпеливо улыбнулся. — «Место», «планета»… Они, в принципе, фиксируются приборами. Но общаться с ними можно только опосредованно. Через образы, которые они сами для нас создают.

— Но логика-то у них человеческая?

— Если они синтезируют голоса, чтобы общаться, — почему бы им и логику не синтезировать?

Крокодил покачал ногами в легких сандалиях. Вокруг, совсем рядом, в кронах возились птицы; они занимались исключительно мирным трудом.

— Знаешь, на что это похоже? — вдруг спросил Тимор-Алк. — Как если бы время было цивилизацией и мы могли с ним разговаривать.

— Время?

— Да. Представь, что время выходит с тобой на связь… И предлагает помощь. В обмен на сотрудничество.

— Со временем?

— Да, — Тимор-Алк взъерошил ладонями волосы, темно-зеленые, как сочная летняя трава. — Ты бы отказался?

— А что время способно мне предложить? — медленно начал Крокодил. — Бессмертие? Длинную молодость? Это первое, что приходит в голову…

— Нет. Хочешь длинную молодость — разбирайся с собственной физиологией. Бессмертие… В материальном мире невозможно.

— Тогда какую помощь может предложить мне время?

— То, что тебе нужно, но ты не в состоянии этого представить.

— Э-э-э… — протянул озадаченный Крокодил. — Если не могу представить, то и не нужно, пожалуй.

— Нет! — Тимор-Алк вскочил, взмахнул руками, балансируя на краю крыши. — Во время Смерти Раа люди не могли представить, что им нужны стабилизаторы. Они не понимали, что происходит. Привычная реальность начала расслаиваться, рождались старики, умирали младенцы, на мир, где не было насилия, стаями навалились чудовища…

Он осознал, что ведет себя несдержанно, вдохнул, выдохнул, снова уселся, свесив ноги. Только щеки сделались розовыми, и все лицо казалось скорее бронзовым, нежели зеленым.

Несколько минут оба молчали. Дом в белом лесу стоял тихий, пустой. Внизу, на крыльце валялся берестяной свиток с сенсорным экраном.

— Аира говорит, что смысл — в соответствии замыслу Творца, — сказал Тимор-Алк. — Конец света происходит, когда замысел искажен настолько, что приходит в конфликт с изначальной идеей. Лишенное смысла разваливается и гибнет.

— Но мы же не можем залезть Творцу в голову и проверить, соответствуем мы его замыслу или нет — Крокодил с трудом подавил раздражение.

— Мы пошли на поводу у материи, — Тимор-Алк смотрел в лес, где играли свет и тень, лоснились плотные листья и трепетали тонкие. — А материя требует развития, роста, смерти, отбора… На старом Раа не было Пробы. Не было механизма для отбора людей, не было надобности их отбирать.

— Мне это все дико слышать, — признался Крокодил. — Я вырос в мире, где отбор идет ежесекундно. Невесты выбирают женихов, приемные комиссии — студентов, режиссер — актрис, работодатель — работников, в гонке на оплодотворение гибнут тысячи сперматозоидов, и только один побеждает!

— …А идти на поводу у материи — все равно что считать, перекладывая палочки, — тирада Крокодила была непонятна Тимор-Алку, и парень пропустил ее между ушей. — Ты никогда не научишься брать интегралы… даже решать квадратные уравнения, если считаешь на палочках.

Крокодил подумал.

— Мне надо на Серую Скалу, — сказал со значением. — В музей истории Раа. Поехали со мной.

— Я жду вызова от Аиры, — суховато напомнил Тимор-Алк. — И ты тоже, кстати.

— Ты обещал ему сидеть дома и ни шагу за порог?

— Нет, но…

— А я не обещал! Оставайся, если хочешь, а я…

— Я с тобой, — поспешно сказал Тимор-Алк. — Там можно твой рейтинг… немного поднять.

* * *

Огромные фигуры на гладкой стене так плотно накладывались одна на другую, что их трудно было различить издали и невозможно рассмотреть вблизи. Надо было искать ракурс; на каменном полу сохранилась копоть тысячелетней давности. Здесь жгли костры — в разных местах, в разное время, сотни костров. Разные люди становились между светом и стеной, отбрасывали тень, и младшие — по традиции, всегда младшие — обводили эту тень углем.

Крокодилу эти силуэты напоминали рисунки мелом на асфальте в месте, где случилось преступление, где найден труп; он никак не мог отделаться от неуместной ассоциации. У жителей Раа «Пещера тысячи теней» должна была вызывать, наверное, благоговение.

— Слушай, а почему они такие здоровенные?

— Во-первых, это же проекция, — шепотом отозвался Тимор-Алк. — А во-вторых… предки были раза в три выше современных людей.

— Что?!

Крокодилу вспомнился скелет, виденный им в помещении суда.

— Ну да. А ты не знал?

Рядом остановилась группа детей с преподавателем.

— Обратите внимание, как здесь выставлен свет. В старые времена, конечно, никакого света не было, только факелы или костры. Человеческие фигуры немного искажены, потому что это… какой тип проекции, кто скажет?

— Центральная…

— Одноточечная, потому что костер можно считать точкой…

Никто не пытался потрогать стену, хотя бы украдкой. «Воспитанные дети», — подумал Крокодил.

— Проекции мужчин легко отличить от проекций женщин. Мужчина во время проектирования всегда становился лицом к костру, а женщина — вполоборота к стене. Поэтому на проекциях мужчин мы видим прямое изображение, а на женских фигурах — полупрофиль…

Шаркая ногами и глазея, толпа экскурсантов подобралась ближе.

— Пещера не использовалась как жилое помещение; климат Серой Скалы, как вы помните, всегда был очень мягким, человеку достаточно было установить тент от дождя…

— И туалет, — сказала самая маленькая из девочек. — Чтобы никто не видел, как он туда ходит.

Мальчишки засмеялись.

— Можно спросить? — еще одна девочка поднялась на цыпочки и вытянула вверх обе руки.

— Конечно.

— Скажите, — девочка сильно понизила голос, но гулкая пещера все равно разносила по углам каждое сказанное слово, — этот вон зеленый парень — он полукровка?

Экскурсанты во главе с учителем уставились на Тимор-Алка. Тот сделал вид, что исследует силуэты на стенах.

— Да, — сказал учитель. — Конечно. А теперь я прошу вас всех посмотреть на стену, найти тень какого-нибудь одного человека и спросить себя: а не мой ли это далекий предок?

Крокодил повернулся и зашагал к выходу. Пещера была огромной, запутанной, сложной, и, если бы не вездесущие указатели, он давно заблудился бы; Тимор-Алк шел следом.

Снаружи накрапывал дождь, теплый и медленный, ласковый, летний. Такой, от которого спасет простой тент.

— Тебе, наверное, в школе доставалось? — сквозь зубы спросил Крокодил.

— А я не учился в школе. Дистанционное образование.

— У вас так можно?

Тимор-Алк пожал плечами:

— Если бы я не захотел проходить Пробу, мог бы вообще из дома носа не показывать.

По узкой каменистой тропинке они поднялись на вершину холма. На ржавой, изъеденной временем мачте помещался светлый, с виду новехонький контейнер в форме песочных часов.

«Первый стабилизатор», — гласила табличка.

— Такое впечатление, что это муляж, — сказал Крокодил.

— Это подлинный корпус. Ему тысяча лет. Технологии Бюро.

— Почему здесь?

— Сперва они были установками на вершинах холмов, покрывали только часть суши, и туда, на эту стабильную часть, начали собираться люди. Там не было чудовищ, а еды хватало всем… Они кое-как устроились, родили новых детей, восполнили потери… Но нужен был прорыв. Спутник.

— Зачем?

— Затем, что это было условие Вселенского Бюро: свой носитель для стабилизаторов на орбите. А представь себе: прикладной науки практически нет, производства нет, технологий нет… Тогда первые мигранты сделались очень полезны: они, как правило, все были с развитых планет, с техническим образованием.

— Погоди. Вселенское Бюро перебрасывает людей в далекое прошлое и за счет этого получает энергию?

— Ну… где-то так.

— И Бюро устраивает этих людей на Раа и других площадках и помогает в обмен на гостеприимство?

— Да.

— А зачем, объясни мне, Вселенскому Бюро эта благотворительность? Если можно меня забросить в прошлое Земли, в гости к гигантским ящерам, где я проживу пару часов от силы?

Тимор-Алк посмотрел с удивлением. Крокодил окинул взглядом пейзаж, открывающийся с холма: рощи, скалы, далекое море.

— Нет, — пробормотал себе под нос. — Толпа мигрантов в прошлом Земли — пусть даже несколько десятков — они же всех бабочек перетопчут… Вот оно что… Они историю невольно изменят, возможно, в этом причина… С другой стороны…

— Почему ты не думаешь, что Вселенскому Бюро совесть не позволяет убивать людей? — тихо спросил Тимор-Алк. — Невинных людей с чужих планет?

— Совесть? — Крокодил повернул голову. — У цивилизации поля — совесть? Или у времени?

С минуту они молча смотрели друг на друга.

— Андрей, — сказал наконец Тимор-Алк. — Мне всегда казалось, что ты… Ну… Что у тебя-то совесть есть. Там, на острове… мне так показалось.

— Ну и что? — отозвался Крокодил грубее, чем хотелось бы. — При чем тут я?

— Ну, ты ведь представитель своей цивилизации? Земли? Типичный представитель? Почему ты думаешь, что если совесть есть на Земле — у цивилизации поля ее может не быть?

Крокодил хмыкнул. Снова посмотрел на контейнер, венчавший собой старую мачту.

— А внутри что-то есть?

— Нет. Давно забрали.

— Хотелось бы посмотреть, — сказал Крокодил. — Взглянуть хотя бы на остатки такого приборчика. Хотя бы схему…

— А ты все равно ничего не увидишь и не поймешь. Пустая капсула, спиральная труба, и все.

— И что, ваши ученые никогда не совали туда отвертку?

— Да туда что угодно можно засунуть. Если штука регулирует соотношение материи и идеи — тут хоть с бубном скачи, хоть ядро расщепляй. Примерно одинаковый исследовательский потенциал.

— Как может целая планета пользоваться технологией, о которой ничего не знает?! Как можно принимать подарки непонятно от кого, непонятно с какой целью…

— Пошли, — Тимор-Алк насупился. — Музей большой, а я хочу, чтобы ты еще анкеты для них отработал.

— А еще чего ты хочешь? — ощетинился Крокодил.

— Извини, — Тимор-Алк поморщился как от кислого. — Для твоего индекса было бы полезно, если бы ты поработал с анкетами музейного комплекса. А я ничего не хочу. Ничего.

По той же тропинке, петляющей среди скалистых вершин, они зашагали вниз. Крокодил подумал, насколько удобнее ходить по камням в сандалиях, и содрогнулся при мысли, что где-то на Пробе прямо сейчас мальчишки бьют по острым граням босыми пятками.

— Значит, так они и жили, ваши огромные предки? В мире, согласии, в соответствии с замыслом Творца?

— Ну… что мы о них знаем? Они не охотились. Не обрабатывали землю, потому что еды и так хватало. Если у них были искусства, то памятников не сохранилось.

— А конкуренция за самку, скажем? За самца? Неужели у них не было соревнования — вообще никакого? Отбора? Кто сильнее, кто умнее, кто красивее?

— Принято считать, что они жили семьей. А в любящей семье нет отбора. Каждый, кто рожден, — имеет право жить и быть счастливым. Разумеется, это реконструкция, потому что ни текстов, ни даже пересказов…

— А мутации? Родовые травмы? Уродства? Как у них было с медициной? Недоношенный, к примеру, ребенок не умирал, а жил дальше и был счастливым?

— Андрей, — Тимор-Алк остановился. — Они жили в согласии с замыслом Творца, ясно тебе? А в замысел Творца уродства не входили, как в мой замысел не входит столкнуть тебя сейчас с этой скалы!

Крокодил невольно посмотрел вниз. Далеко, в дымке, поднималось и опадало море; он торопливо отступил от края. Никогда не боялся высоты и в школе часто этим бравировал…

— Мои предки были в родстве с животными, — Крокодил поддел камушек носком сандалии. — Это многое объясняет. Конкуренцию, борьбу, способность к развитию, способность к деградации… А твои предки, как я понял, были вылеплены из глины в готовом виде?

— Мои предки были отражениями, — сказал Тимор-Алк. — Тенями идеального человека. Как в той пещере.

— Цивилизация теней.

— Не цивилизация. Это была большая семья… И еще, я думаю, они ощущали присутствие Творца. Как тень чувствует свет — того, кто ее создал.

— Нам теперь вниз? — сквозь зубы осведомился Крокодил.

Они сошли с тропы на пологую дорожку и сразу же притормозили: новая группа детей-экскурсантов затопила собой площадку у входа в рощу. Над головами подрагивала световая вывеска «Чудовища на сломе реальности»; Крокодил впервые обратил внимание, что дети, по росту почти догнавшие его самого, были на самом деле младшеклассниками. Малышами.

— Внимание! — высоким голосом сказала женщина-экскурсовод. — Сейчас мы увидим материальные памятники, о которых только что говорили! Смотрите ночным зрением для полного эффекта — в этой части экспозиции всегда царит полумрак, поскольку во времена Смерти Раа наши предки…

Голос женщины отдалился, слова перестали быть различимыми.

— А потом Творец их покинул, что ли? — предположил Крокодил.

— Или они его.

— Они никуда не делись. Делали то же самое, жили точно так же…

— Они перестали быть его отражениями.

— А он хотел, чтобы они в точности повторяли…

— Что он хотел, мы не знаем. Но этот мир был так устроен. А потом сломался. Перестал соответствовать замыслу.

Крокодил хмыкнул:

— Если бы ты сделал табурет из дерева, а потом воткнул в сиденье гвоздь острием вверх, и табурет…

Тимор-Алка передернуло.

— Оставь свои… дурацкие шутки, это не смешно!

— Извини, — пробормотал озадаченный Крокодил.

Молча они прошли ко входу в рощицу, обещавшую чудовищ. Тимор-Алк, не останавливаясь, двинулся дальше.

— Эй, — сказал Крокодил. — А это мы не будем смотреть?

— Там нет ничего интересного. Разве что для детей. Скелеты тварей, которые водились в эпоху Смерти Раа.

— О, — Крокодил с интересом взглянул на арку, за которой скрылись дети-экскурсанты.

— Пойдем, — попросил Тимор-Алк. — Пожалуйста.

Крокодил нехотя послушался. Теперь они шли по довольно-таки пологой, широкой аллее, мощенной гладкими мраморными плитами.

— Я не люблю думать об острых предметах, — признался Тимор-Алк.

На этот раз содрогнулся Крокодил.

— Прости, — сказал совершенно искренне. «Как он живет с таким болевым порогом? Как он вообще живет?!»

— Когда началась Смерть Раа, тут-то все и случилось, — помолчав, заговорил Тимор-Алк. — Мутации, уродства, разные… нарушения… все, что имело смысл, — потеряло смысл. Время ускорялось, замедлялось, поворачивало вспять. Порождения фантазии так проецировались на реальность, что… Скелеты чудовищ в роще — просто ерунда, детские страшилки. Боязнь темноты. А воплощалось чувство вины, например. И пожирало носителей… И все, не было никакой надежды. Они, я думаю, то призывали своего Творца, то проклинали, то обещали убить…

— Но Творец не услышал, — сказал Крокодил. — Услышало Бюро.

— Может, Творец на этот случай для разнообразия послал Бюро, — Тимор-Алк недобро улыбнулся. — Видишь ли… Они ведь не только пожирали друг друга. Они любили, защищали. Умирали друг за друга. И, я думаю, те, кто сумел преодолеть страх и голод, те выжили и дали потомство.

— Но ведь они изначально были все одинаковые? — не удержался Крокодил. — Значит, не все?

— Понятия не имею, — мальчишка остановился. — Мы сейчас подходим к самому интересному месту. Второе Рождение и первое столетие после него…

Они посторонились, пропуская идущих по дорожке мужчину и женщину. Над головой женщины выписывал виражи, как муха, автоматический экскурсовод.

— …недостатком знаний и навыков населения Раа, — донеслось до Крокодила. — Предстояло выучить поколение учителей и профессоров, которые, в свою очередь, никогда не были студентами и школь…

Голос экскурсовода растаял, слизанный ветром. Сквозь мутное небо зрачком проступило солнце.

— От костра в пещере — к заводу на орбите, — сказал Тимор-Алк, и у него перехватило горло. Он закашлялся. — Все началось, когда возникла Проба. Когда древний ритуал посвящения во взрослые обрел смысл, наполнение… стал Пробой. Те люди знали цену идеям. Те люди знали, что такое быть хозяином себе, быть хозяином миру, принимать ответственность и нести ее — с радостью. Тогда зародился мир, каким мы его знаем…

Он указал вперед, туда, где на ровной площадке площадью со стадион стояли кирпичные заводские корпуса и старинные трубы указывали в небо сотней закопченных пальцев.

— Ох и дыму тут было, — сказал Крокодил.

— Ага. Знаешь, я хотел бы жить в то время. Они были… каждый был очень нужным тогда, себе, людям, миру. Каждый был… соответствовал замыслу на полную катушку. Осталось столько стихов с того времени, песен, рисунков, скульптур, любовных писем…

Он замолчал и ступил на ленту-транспортер, едва заметную среди травы. Крокодил догнал его и встал рядом; лента понесла их вверх, на крутых склонах складываясь гармошкой. Небо, затянутое пленкой облаков, казалось веком огромного закрытого глаза.

— Ты бы хотел жить в то время, — сказал Крокодил. — А сейчас что не так?

— Да так, — Тимор-Алк пожал плечами. — Вроде как по мячу стукнули, и он покатился вперед, вперед… А потом медленнее. А потом почти остановился. Вот у меня такое чувство, что на Раа все почти остановилось, все еле ползет по инерции… Я в детстве мечтал, что, когда я вырасту, уже будут космические корабли и мы полетим в космос.

— Зачем?

— Вот именно, зачем, — мальчишка отвернулся. — Все и так есть. Знаешь, такое чувство, что единственный смысл на Раа — это Проба. Я вот сейчас вспоминаю… И думаю: наверное, это были лучшие дни моей жизни.

— Я тоже иногда так думаю, — признался Крокодил.

Транспортер тек, как пологая речка, беззвучно и мягко.

— Ты целовался когда-нибудь? — спросил Крокодил.

— Тебе-то что? — Тимор-Алк моментально подобрался.

— В твоем возрасте я только и думал, что о девочках. И многие мои ровесники тоже.

— А я не думаю, — резковато ответил Тимор-Алк. — Я занят.

— Много дел? Наращивать индекс социальной ответственности, учиться, выступать на форумах, нарабатывать авторитет…

— Ты как будто надо мной смеешься, — мальчишка насупился. — Да, я хочу иметь авторитет. Я хочу высокий индекс, как моя бабушка. У индекса, по крайней мере, нет цвета кожи.

Крокодил смутился. Вот оно что…

— Многим девушкам нравятся экзотические парни. А ты… У тебя должен быть бешеный успех среди девчонок, если я хоть что-то в этом понимаю. Ты одновременно яркий и странный, надежный, ты полноправный гражданин…

Под взглядом Тимор-Алка он говорил все тише и наконец замолчал.

— Я занят, — с горечью повторил Тимор-Алк.

— Но физиологически… ты ведь мужчина, правда?

Тимор-Алк вспыхнул, и его зеленоватое лицо сделалось почти малиновым.

— Ты ничего не понимаешь в жизни! — убежденно сказал Крокодил. — Перед тобой неисчерпаемый резерв радости! Учеба, индекс, дела — все это ерунда, судьбы Раа, мигранты, гражданские права — все это чушь, не бойся, попробуй хоть… хоть раз поцеловать кого-то! Хоть за руку подержать, ты же темпераментный парень! И уже взрослый…

— Легко тебе говорить, — вырвалось у Тимор-Алка.

— Легко?! Я в твоем возрасте…

Он запнулся. Да, в шестнадцать лет ему было легко, куда легче, чем теперь зеленоволосому. Может быть, легче, чем в семнадцать и восемнадцать, и куда легче, чем в двадцать пять…

— Ну и как это у тебя было? — шепотом спросил Тимор-Алк.

— Мать с отчимом как раз разводились, — медленно сказал Крокодил. — Я почти неделю жил у друга… У одноклассника. И мы вместе пошли однажды на дискотеку… И я познакомился с девушкой лет на пять старше себя. Я был парень общительный, строил из себя крутого, выглядел старше своих лет…

Он задумался. Он не мог вспомнить лица той девушки, только дешевенький кулон, затерявшийся между массивными грудями. Зато почему-то вспомнилась Светка и как она кричала подруге в телефонную трубку: «Не по залету! Не по залету, ясно тебе? Хоть обзавидуйся теперь, хоть на фарш изойди!»

А потом приглашала эту подругу на каждый день рождения.

Бедный Андрюшка. Бедные, ни в чем не виноватые малыши рождаются у тупых обывателей, у хитрых пройдох, и несут на себе проклятие тупости, ограниченности, жестокости, и остаются одни перед плоской рожей телевизора, в одиночку — перед лицом бессмысленной тусклой жизни и неизбежной бессмысленной смерти…

Крокодил глубоко вздохнул. Сжал зубы; надо решаться, как ни гадко на сердце. Надо хотя бы попробовать.

Ради сына.

— Ты вспомнил Пробу, — сказал он, чувствуя, как от омерзения немеет шея. — Жалко ребят, которые не прошли.

— Жалко, — Тимор-Алк насторожился.

— Камор-Бал, Бинор-Дан… Ты знаешь, что Аира подыграл тебе? Подсудил?

— Что?!

— Эхолокацию ты провалил. Помнишь, он кричал: «Открой глаза»? Это слышали только ты и я. Он знал, что ты шел по памяти и ошибся. Но обошел закон и дал тебе вторую попытку.

Тимор-Алк, секунду назад румяный, вдруг сделался тонким и бледно-зеленым, как травинка без солнца. У Крокодила чуть закружилась голова.

— А с тем испытанием, в круге, — он гнал свою мысль, как гонят по равнине стадо обезумевших быков. — Он нарушил закон теперь на глазах всей группы. Ты вышел из круга. Но он дал тебе вторую попытку.

Тимор-Алк дышал теперь ртом. Казалось, он вот-вот свалится; Крокодил сделал над собой колоссальное усилие: «Ради возвращения, ради Андрея…»

— Тебе повезло, что Аира наметил тебя для своего проекта, — он откашлялся, чтобы голос не хрипел. — И там, где другого отправил бы домой, — тебе подсудил… Теперь ты полноправный гражданин. Если бы ты остался зависимым при бабушке — Аира не получил бы тебя для своего проекта…

Тимор-Алк развернулся и зашагал прочь. Глядя в его спину, Крокодил вдруг пришел в ужас: «Это сделал я?!»

Он споткнулся о ленту-транспортер. Та послушно поменяла направление; Тимор-Алк свернул с дороги. Крокодил спрыгнул с транспортера, догнал парня, схватил за плечо:

— Погоди. Погоди, я не хотел тебя… огорчать.

Тимор-Алк молча высвободился. Он шел, казалось, не разбирая дороги, но на самом деле, по-видимому, дорогу знал: неприметная тропинка, подарок вдумчивому экскурсанту, вела вдоль древних развалин, мимо живописных тентов, способных защитить от дождя шестиметровых людей, мимо каменных водосборников, мимо колод и оград — к обрыву над морем.

— Я мог ошибиться, — Крокодил снова догнал мальчишку. — Я… мог неправильно понять. Аира манипулирует всеми, тобой, мной…

— Уйди, пожалуйста, — сказал Тимор-Алк, и стало ясно, что он из последних сил сдерживает слезы.

Крокодил остановился.

Ждал ли он, что мальчишка вот так, с налета, ему поверит? Нет, Тимор-Алк должен был спорить, возмущаться, отстаивать свое право, как на его месте сделал бы Крокодил…

О да. Крокодил строил будущее, поставив на место Тимор-Алка себя в шестнадцать лет. Он бы не стал плакать, а разбил бы нос любому, кто усомнился в честности и законности его Пробы. У юного Крокодила никогда не вспухли бы волдыри от фальшивых углей, он не боялся боли и в шестнадцать лет не сделал себе татуировку только потому, что чувство прекрасного взбунтовалось при виде тех эскизов…

Он хотел только посеять сомнение. Он хотел… Да какая теперь разница?!

Тимор-Алк шел, пошатываясь, к обрыву. У Крокодила поднялись дыбом волосы.

— Стой!

Он догнал Тимор-Алка на самом краю. Встал спиной к обрыву, лицом к мальчишке; страха высоты у него не было никогда. А у Тимор-Алка, наверное, был.

— Прекрати истерику! Ты человек, ты личность! Не важно, прошел ты Пробу или нет. Ты ценен сам по себе!

— Ты сволочь, — сказал Тимор-Алк.

— Ага, — Крокодил сглотнул. — Допустим. Слушай, давай спросим у Аиры, я прав или нет? Он ведь не станет врать? Как ты думаешь? А если я ошибся — ну, ударь меня… У тебя ведь есть бойцовский характер! Есть воля! Какого лешего ты ревешь, как девчонка?!

Тимор-Алк глядел куда-то Крокодилу за плечо. Крокодил обернулся; сзади не было ничего. Носились птицы, гнездящиеся в скалах. Их потревожили камушки, сорвавшиеся из-под ног Крокодила.

Тимор-Алк смотрел теперь Крокодилу прямо в глаза.

— Нет, ну не в такой же степени, — пробормотал Крокодил. В голове его эхом запрыгали обрывки фраз: «…в замысел Творца уродства не входили… столкнуть тебя сейчас с этой скалы!»

— Слушай, я мигрант, — начал Крокодил. — Я многого у вас не понимаю…

Липовое оправдание. Прямое вранье: он все понимает. Он полноправный гражданин, а не мигрант.

Несущий ответственность.

Ему страшно хотелось перегрузиться, как в компьютерной игре. Вернуться к тому моменту, когда он сказал себе: «Ради сына».

— Послушай! Твоя бабушка… обещала вернуть меня на Землю, если я удержу тебя от этой авантюры с Айрой. А у меня на Земле… сын, понимаешь, и с ним что-то случилось. А меня нет. Я даже не знаю, что с ним: его похитили, или избили, или он заболел, или попал под машину… Понимаешь?

— Ты сволочь, — повторил Тимор-Алк, не слушая.

Вот оно что. Мальчишка сам подозревал, что его Проба недействительна. Он гнал от себя мысли, которые Крокодил оформил в слова. Он был почти уверен, что Аира подсудил ему из каких-то неведомых соображений. Крокодил подтвердил его самый большой в жизни страх.

Из-под подошвы опять сорвался камушек.

— Давай отойдем от обрыва, — Крокодил попробовал улыбнуться.

— Я урод, — Тимор-Алк не двигался. — Я враг.

— Ерунда!

— Я пришел из Смерти Раа… Прямиком из тех времен. Тогда тоже рожали от Теней…

— Прекрати! Ты мужчина или нет?!

Тимор-Алк закрыл глаза; это было естественное движение слабости перед окончательным решением.

Крокодил кинулся на него, оттолкнул от края обрыва и швырнул на камни. Навалился сверху. Если за ними наблюдал кто-то из экскурсантов — очень удивился, наверное.

Тимор-Алк вскрикнул. Крокодил с опозданием понял, что вот эти камни, это обыкновенные каменные выступы, впиваясь в тело сквозь тонкую рубашку, способны причинить жуткие страдания мальчику с порогом ноль-четыре.

— Коммуникатор!

Он не надеялся на успех: вдали от туристских троп, на диком берегу, на огромной территории музея; но чуть дрогнула земля, расступилась незаметная щель, и коммуникатор, похожий на змею, поднял овальный экран — зеркальную голову:

— Ваше удостоверение?

Удерживая за запястье Тимор-Алка, Крокодил ткнул в экран своей деревянной плашкой.

— Да, Андрей Строганов?

— Соедини меня с Махайродом. С Айри-Каем. Немедленно!

* * *

— Желаю здравствовать, Консул.

В помещении научной станции при музее Серая Скала было сумрачно и влажно. По стенам скатывались капли воды. Крыша, сложенная из неровных каменных глыб, густо поросла лианами; административный сотрудник музея, единственный дежурный сотрудник, выглядел растерянным и встревоженным.

— И вам всего хорошего, — с порога кивнул Аира. — Выйдите. У нас разговор личного характера.

Молодой человек, не привычный к бесцеремонности консулов, окаменел лицом и вышел. Аира провел рукой по широченному древесному срезу, заменявшему в помещении стол. Сделалось темнее, в шелест воды вплелся едва уловимый посторонний звук.

Тимор-Алк сидел в углу, на моховом ковре. Из носа у него сочилась розовая, как йогурт, и почти такая же густая кровь.

Не глядя на Крокодила, Аира подошел к мальчишке. Коснулся пальцами его висков, быстро глянул в глаза; отпустил. Отошел; встал спиной к Крокодилу:

— Андрей, у меня для тебя новость.

— Что? — Живот Крокодила сам собой подтянулся. Раньше Аира никогда не говорил с ним таким отстраненным, таким космически-равнодушным голосом.

— С Земли мигрируют только потенциальные мертвецы. Таковы условия Бюро на Земле. Особенности местной истории. Когда ты говорил себе: «На Земле у меня нет будущего», это означало, что будущего нет. Андрей Строганов был мертв на следующий день после подписания миграционных документов.

— Я был мертв, — повторил Крокодил, осторожно берясь за голову. — Но… на момент изъятия…

— …Двумя годами раньше Андрей Строганов был жив, разумеется.

— Но эта реальность для меня была отменена… А для Земли эта реальность была отменена или нет?!

— Земли не существует, — холодно отозвался Аира. — То есть планета вертится, но мира, в котором ты родился, еще нет.

Крокодил сжал зубы:

— Тем не менее существует фрагмент моей памяти. Памяти об отмененной реальности.

— Который ты получил из рук заинтересованного человека.

— Что?!

— Не ты один большой хитрец, — сказал Аира, и в его голосе прорвалось нечто очень похожее на омерзение.

— Разве это не подлинный фрагмент?!

— Подлинный. Но это не меняет дела.

— Я должен вернуться на Землю, потому что у меня там сын, — тихо сказал Крокодил. — Два года мне осталось или сколько, но беда с сыном случилась раньше…

— Не у тебя одного есть сыновья, — Аира наконец-то обернулся. — Поговори с Шаной. Возможно, она сочтет ваш договор исполненным. Хотя, скорее всего, ее обещание было блефом.

— Аира, — сказал Крокодил. — Я не хотел, чтобы так получилось.

— Я тоже не хотел, чтобы так получилось, — Аира кивнул. — Поздравляю, твоей жизни ничего не угрожает, ты свободен и можешь делать что угодно. Твое участие в программе отменено. Всего хорошего, Андрей Строганов.

— Нет, — пробормотал Крокодил.

Аира молча указал ему на дверь — узкий проход между двумя замшелыми скалами.

— Аира, нет, я же тебе нужен! Аира покачал головой:

— Не нужен. Хорошо, что это выяснилось раньше, чем мы запустили программу. Передай от меня спасибо Шане.

Крокодил вдруг понял, что чувствовали мальчишки, когда их отправляли с острова домой раньше срока.

Он посмотрел на Тимор-Алка. Тот сидел, скрестив ноги, и смотрел на Крокодила снизу вверх. В его глазах больше не было злости, только усталость и горечь.

Не обращая внимания на Крокодила, Аира обернулся к мальчишке:

— Встань.

Тимор-Алк вскочил как на пружине — высоченный, на пол головы выше взрослых; Аира подошел к нему так близко, что мальчишка вынужден был отступить.

— Ты усомнился в профессионализме Консула.

— Нет, — быстро сказал Тимор-Алк и опять побледнел, как травинка.

— Ты усомнился в честности Махайрода.

— Нет, — Тимор-Алк пошатнулся. — Пожалуйста, Аира.

— Кто принимал у тебя Пробу?

— Ты, Махайрод.

— Кто выдал тебе удостоверение?

— Ты.

— Ты понимаешь, в чем ты меня обвинил?!

— Я не обвинял, — на глазах у парня выступили слезы.

— Тогда успокойся, — вдруг очень мягко сказал Аира. — Потому что если ты не полноправный гражданин — тогда и я не полноправный гражданин, и наш мир называется не Раа… — Он обернулся. — Ты еще здесь?

— Ухожу, — глухо сказал Крокодил. Повернулся и вышел.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

«А это огни, что сияют над нашими головами».

«Есть вещи, которых мне никогда не понять», — думал Крокодил, лежа на спине посреди большой, вытоптанной за день лужайки.

Днем здесь было что-то вроде выставки: маленькие дети представляли на всеобщее обозрение поделки из корней и шишек. Многие так и остались стоять на траве, на широких подстеленных листьях и каменных стеллажах; представление об искусстве на Раа было странное. Поиграв, дети забывали о своих «скульптурах» так же легко, как и взрослые, помастерив в свое удовольствие, забывали о картинках из веточек и фигурках из глины.

Крокодил наблюдал за выставкой, примостившись на краю поляны с экраном на коленях. Вот уже почти неделю он жил бродягой: ел общедоступную, не требующую ресурсов пищу, спал где придется, благо трава была пригодна для отдыха, а по ночам почти не было холодно. Пользоваться коммуникаторами и информационными порталами можно было совершенно свободно; Крокодил изучал структуру миграции на Раа — «по данным Вселенского миграционного Бюро».

«Работая с Землей, Бюро принимает во внимание фактор так называемой истории. Существует два подхода к проблеме: на Ллире, например, и в мирах подобного типа понятия об истории нет вовсе, и нет самой истории, и нет смысла говорить о ее «изменении». На Квете и в мирах подобного типа история жестко обусловлена свойствами материи и подчиняется общим законам, и, соответственно, не может быть произвольно изменена. Что до Земли, то местное общество создало даже специальный термин — «роль личности в истории», что означает огромную долю случайности, колоссальный разброс вероятностей. Для каждого мира, учитывая его отношение к истории, Бюро устанавливает свои нормы и правила миграции…»

Небо, заполненное спутниками, казалось перевернутой корзиной сокровищ. Крокодил поискал глазами стабилизаторы и не нашел.

«А ЭТО ОГНИ, ЧТО СИЯЮТ…»

— Почему вы не отвечаете на вызовы?

Небо померкло, закрытое от Крокодила чьей-то головой.

— Андрей Строганов, я вызывала вас тридцать раз!

Какая жалость, подумал, садясь. Местная коммуникационная служба ценила волю абонента — один раз велев не принимать сигнал вызова от Шаны, он мог наслаждаться покоем и уединением.

— Мне нечего вам сказать, — признался он совершенно честно.

Она опустилась рядом на траву. Он мог слышать ее дыхание — и запах, исходящий от нее, очень похожий на запах Тимор-Алка.

— Вы можете мне, по крайней мере, объяснить, что случилось?

— Я сказал Тимор-Алку, что он нечестно сдал Пробу. Что ему помогли.

Шана выплюнула невнятное ругательство.

— Он ушел из дома, — сказала отрывисто, — и уже три дня сидит на орбите… Я не знаю времени начала операции. Я ничего не могу узнать, этот мерзавец все окружил такой тайной, что даже совет Раа не может добыть информацию!

— И ему позволяют?

— Ему? — Шана зарычала. — Он, по всей видимости, первым почуял и проанализировал то, что через несколько лет… или быстрее… покончит с миром, каким мы его знаем. Это не человек, это взбесившаяся охранная система, но если он прав — ему дадут все полномочия, какие он только сможет отхватить. А сможет он многое.

Она подняла глаза к горящему огнями небу:

— Я только молюсь, чтобы он был не прав. Чтобы он ошибся. Он не может быть правым всегда… Он сказал мне: дай же понять Альбе, что ты не одобряешь ее игр! Что тебе это неприятно, больно, что тебе страшно за нее, в конце концов! А я улыбалась. Я думала: глупый мальчишка, ты ревнуешь к гениальности моей дочери… И вот тебе гениальность.

— Я прошу прощения, — помолчав, сказал Крокодил. — Я не смог… исполнить наш уговор. Я не смог его удержать. Только навредил всем.

— Я не могу вернуть вас на Землю, — холодно сказала Шана.

— Один вопрос: вы не станете этого делать, потому что я не справился? Или вы изначально блефовали и обещали мне… чего не собирались, да и не могли исполнить?

Шана молчала, и в сумерках он не мог разглядеть ее лица.

— Ясно, — сказал он чуть охрипшим голосом. — Но фрагмент, который вы мне предоставили, он… подлинный?

— Подлинный, — сказала Шана. — Но это все, что осталось от вашего будущего. Его нет. Бюро взяло его в оплату за всякие мелочи, за визу… За язык.

— Это правда, что Бюро вывозит с Земли только тех, кто должен скоро умереть? Чтобы предотвратить изменение истории?

— Это заботы Бюро. Нам они таких подробностей не сообщают.

— Изменение истории… Как можно изменять то, чего еще нет?!

— Это Бюро, — устало отозвалась Шана. — Парадоксы для него — питательная среда. Бульон.

— Ясно.

— Андрей, — сказала Шана. — Я не знаю, что мне делать. Я своими руками погубила свою жизнь и своего внука.

— Погубили? — Крокодил решил, что ослышался. Шана, какой он знал ее, не могла произнести таких слов.

— Для меня он был — зависимый! — Глаза Шаны блеснули в темноте. — И я до сих пор зависима от него… Впрочем, забудьте. Вам это не нужно. Семейные предания.

— Как так вышло, что Альба… что ваша дочь полюбила… то, чего нет?

— Почему — нет? — Шана подняла голову. — Есть… Это было. Реальность, созданная ее волей. Прекрасная реальность. Прекрасный парень, сильный, красивый…

— Зеленокожий?

— Скорее бронзовый. Мужественный, веселый, благородный. Любящий мою девочку, как обычные люди не умеют любить… Он никогда бы не ушел от нее ради высшей цели, ради спасения или свершений, да ради чего угодно.

— А Аира? Ушел? — Крокодил почувствовал себя очень близко если не к разгадке, то к очень важной информации.

Шана не ответила. Кажется, имя Махайрода было для нее паролем наоборот — ключом, запирающим уста.

— Но вы видели этого бронзового парня? — спросил Крокодил, уже не надеясь на ответы. — Своими глазами? Или он был… как предание, как воображаемый друг?

— Я тоже любила Альбу, — высокомерно отозвалась Шана. — Я умею любить, в отличие от некоторых. Да, я его видела.

— А… он? Он видел этого… бронзового человека?

— Не знаю, — после короткой паузы ответила Шана, и голос ее сделался низким, почти мужским. — Он наперед знал, что случится, хотя был старше Альбы всего на пару лет.

Она поднялась. Снова посмотрела на небо; Крокодил видел ее острый подбородок.

— Простите, Андрей, я вас использовала, — сказала, будто извиняясь за случайно запачканный плащ.

— Дело житейское, — в тон ей отозвался Крокодил. — Пользы это не принесло.

— Не принесло, — согласилась Шана. — Утром он сбросил мне информацию… Закрытую информацию, Андрей. Я сброшу это вам — с возможностью однократного просмотра, уж извините, потом пакет себя уничтожит.

И она ушла, не прощаясь, зашагала через поляну к терминалу станции монорельса.

* * *

«По поводу вашего запроса, Консул. Во-первых, да: Вселенское Бюро миграции сокращает объемы сотрудничества и в ближайшие несколько витков прекратит совсем. Во-вторых, нет: это никак не связано с ошибками миграционной службы Раа и сложностями адаптации мигрантов. В-третьих, нет: техническое обслуживание спутников полностью устраивает Бюро. В-четвертых, да: свойства материи на Раа продолжают меняться, и темпы изменений нарастают. В-пятых, нет ответа: Бюро ознакомилось с вашей выкладкой о протезах смыслов, однако, не проанализировав ситуацию, Бюро не может давать вам советов. Это все, Консул».

Щелчок.

— Конец записанного фрагмента, — сообщил серьезный детский голос, и что-то снова щелкнуло. — Информация из архива Стратегического совета.

Яркий экран оставался пустым. Послышался размеренный голос Аиры:

— Думаю, они пронаблюдают, что с нами будет, и уже на этом основании примут решение. Как это было во времена первой Смерти Раа. Сейчас ясно одно: стабилизаторы не справляются. Уже не справляются. Полным ходом идет перерождение материи, произвольно запустившееся шестнадцать лет назад. Посмотрите на хронику последних инцидентов с нарушением материальности мира. На динамику роста детей, рожденных в последние шестнадцать лет. Если нынешние малыши дорастут до зрелости — они будут не меньше трех метров ростом. Но дети не дорастут, если процессы расслоения реальности сохранят темп. В связи с обстоятельствами я прошу Стратегический совет предоставить мне исключительные полномочия. Это все. Махайрод.

— Конец записанного фрагмента, — повторил детский голос с той же интонацией.

Экран мигнул и погас.

* * *

Скрип-скрип.

Снег летел, струился водой, ежесекундно меняя рисунок на белом склоне. Не видно лыжни, уже не видно леса, только серая мгла вокруг и огонек впереди.

И он не приближается. Беги, не беги, шагай, ползи — а он все так же мерцает впереди, недостижимый.

— Ты не устал, малыш?

— Не-а.

— Не замерз? Мы скоро придем. Вранье. Мы не придем никогда.

«Где я ошибся? — думал Крокодил. — Где и когда я впервые проявил слабость? Когда женился на Светке? Не то; попробовал бы я не жениться… Когда позволил ей увезти Андрюшку? А как я мог не позволить, она ведь его мать… Где и когда? Или от меня вообще ничего не зависело, я плыл по течению, делал, как все… И вот я мигрант на Раа, и мне хорошо здесь. Я свободен и сыт, я могу собирать скульптуры из корней и шишек и выставлять на всеобщее обозрение. Я могу наращивать рейтинг ответственности, я могу учиться, я могу спать…»

— Мне не холодно, папа, — тихо сказал ребенок.

Крокодил подался вперед, пытаясь разглядеть его лицо. Но в это время налетел ветер, взлетели горы снега, залепили глаза. Снег не был холодным — он впивался в лицо, как веревки, и шумел, будто дождь…

Крокодил проснулся.

Он лежал в гамаке под навесом. Снаружи накрапывало; здесь, в открытом шалаше, было что-то вроде общественного места отдыха — две женщины о чем-то советовались, подобрав рукава длинных, прежде не виданных Крокодилом одеяний. Молодой мужчина сидел на траве, работая с коммуникатором, и больше не было никого. Десяток гамаков вдоль стены пустовали. Звучала вода; дождевые капли звонко били по широким листьям деревьев в лесу.

Давно миновал полдень. Крокодил встал, умылся у родника (никто на него даже не посмотрел) и вышел под дождь, который, впрочем, и до земли почти не долетал — весь разбивался о кроны.

Последние несколько дней он провел, не разгибаясь, за мониторами. Попытки разобраться со структурой миграции на Раа чудесно забивали голову — как мягкий наполнитель для игрушки, как опилки для пугала. Он получил неожиданно для себя новый статус «полевого эксперта» и заполнил несколько анкет; его пригласили на форум мигрантов и социальных работников, но Крокодил только глянул одним глазом — и отказался. Не хотелось говорить с людьми.

Люди как ни в чем не бывало ездят, гуляют, беседуют, работают. На Раа все спокойно. Если они не волнуются — почему должен переживать за них мигрант, чужак?

Подумаешь, стабилизаторы не справляются. Кто их видел? Кто понимает принцип их работы?

«Конец света происходит, когда замысел искажен настолько, что приходит в конфликт с изначальной идеей. Лишенное смысла разваливается и гибнет…»

Оставив свои занятия, он бродил взад-вперед между двумя деревьями, как в тесной комнате; трава под его ногами уже не поднималась — так и лежала, медленно меняя цвет с изумрудного на темно-зеленый.

Как волосы Тимор-Алка.

Полным ходом идет перерождение материи. Стоит несколько раз повторить про себя эту фразу — и волосы, поднявшись, так и останутся стоять торчком на голове.

Смерть Раа в конце концов закончилась со Вторым рождением. Значит, будет Третье рождение. Система перезагрузится, сбросит балласт накопившихся ошибок, начнет работать на новом витке…

«А каков, по-твоему, замысел Творца относительно Раа?»

Он остановился. Изо всех сил ударил кулаком по стволу. Первый раз в жизни почувствовал, как благотворна в некоторых ситуациях боль. Замысел Творца, ребята, в том, что у меня был друг, впервые в жизни у меня был друг, чье мнение я ценил, и вот я выставил себя в его глазах окончательным подонком — еще хуже, я сделался подонком, я им стал.

Рука онемела. Крокодил осмотрел кисть; мизинец и безымянный пальцы еле двигались. Он занес руку, чтобы еще раз ударить; будто защищаясь, дерево выдвинуло отросток с экраном на конце.

— Андрей Строганов? Крокодил закашлялся.

— Вас вызывает Тимор-Алк. Соединить?

* * *

Они встретились на одной из тех станций монорельса, которые невозможно отыскать в лесу без подсказки транспортной системы. Дождь прекратился, капли влаги блестели на краешке рельса, чуть выступавшем над цветами и листьями. Казалось, что там, затерявшись в траве, лежит меч.

— Прости, — сказал Крокодил Тимор-Алку.

— Ты меня тоже прости, — отозвался мальчишка. — Мне надо было рассмеяться и так все дело представить, будто это шутка. А я…

Он запнулся. Снова начал, явно преисполненный решимости говорить начистоту:

— Я слишком остро все чувствую. Если мне плохо, то сразу хочется умереть. Если хорошо — готов визжать и прыгать, как… животное какое-нибудь. Бабушка меня с детства… короче, я с этим как-то справляюсь, как-то живу, но временами меня прошибает… Вот так. А Аира — я не знал, что он так взбеленится. Прости.

Крокодил переступил с ноги на ногу, не зная, куда девать глаза. Тимор-Алк перевел дыхание:

— Бабушка тебя не может вернуть на Землю? Я спросил у нее, но она мне сказала, чтобы я не лез не в свое дело.

— Не может, — сказал Крокодил.

— А что, если на этот раз вероятности сложатся по-другому и… Там же, у вас на Земле, одна крошечная вероятность все решает? Я читал…

— Где-то так, — сказал Крокодил.

— Я имел в виду, что твоему сыну, может, ничего и не угрожает?

— Конечно.

— Тем более что все это случится еще через миллионы витков…

— Разумеется. Тимор-Алк опустил плечи:

— Я что-то не то говорю?

«Святой мальчик», — подумал Крокодил.

— Нет, что ты. Это я виноват. А ты все правильно говоришь и все верно делаешь.

— Не все, — Тимор-Алк поднял глаза. — Я активировал договор и не могу рассказывать никому. Кроме тебя. Потому что ты тоже активировал договор, хотя и предварительный. А там дыра в формулировке, и выходит, что с лицами, заключившими договор по проекту, я могу обсуждать… Он запнулся.

— Обсуждать?

— Я боюсь, — признался Тимор-Алк.

— Чего?

— Того, что хочет Аира. Может, ты мне что-то посоветуешь? Мне больше не с кем…

— А ты не можешь отказаться? — быстро спросил Крокодил.

— Могу. Но это будет значить, что я… перестану для него существовать. Просто исчезну.

— И это тебя удерживает…

— Не только это, — Тимор-Алк покраснел — Еще мы не сможем предотвратить вторую Смерть Раа.

— Но это второстепенно по сравнению с презрением Махайрода, — не удержался Крокодил.

Тимор-Алк понурился.

— Прости, — Крокодил коснулся его плеча. — Расскажи мне, что он хочет сделать.

— Он… хочет попасть на спутник, несущий рабочий стабилизатор. Войти внутрь. Там, внутри конструкции, есть замкнутое пространство, на которое стабилизатор не действует. Аира хочет внутри этого пространства вскрыть реальность… Он так и говорит: вскрыть. И войти туда вместе со мной.

— А… почему именно с тобой? Что, людей мало?

— Я Тень, — сказал Тимор-Алк. — Ну, наполовину. Я очень восприимчивый. Как чувствительный прибор.

— Это же издевательство! — не выдержал Крокодил. — А сам он прибором быть не хочет?!

— Нет, — Тимор-Алк покачал головой. — Он может изменять реальность, но в этом искаженном мире он, скорее всего, не сможет ориентироваться. А я смогу. Это ведь наполовину моя родина… Он говорит, я почувствую структуру этого мира и приведу его… куда надо.

— Плоский хлеб, — пробормотал Крокодил. — А куда ему надо? Куда он хочет, чтобы ты его привел?

— Он хочет понять замысел Творца относительно Раа, — сказал Тимор-Алк. — Он хочет найти кого-то или что-то, что соответствует замыслу и ощущает Творца. Он хочет найти способ сделать так, чтобы образ Раа снова соответствовал замыслу. Тогда стабилизаторы будут не нужны.

Несколько секунд Крокодил молчал, соображая. Слова мальчишки звучали издевательством, хуже — они казались обрывком из проповеди сумасшедшего философа, грязного, в рваной китайской куртке, проповедующего где-нибудь в переполненном метро. И Крокодил сказал бы с чистой совестью, что Аира — безумец и маньяк, если бы дело происходило не на Раа. Если бы он своими глазами не видел, что случилось у водопада с этим самым мальчишкой, мертвым и потом живым. Если бы не видел огромный скелет прежнего жителя Раа, если бы не был в музее на Серой Скале, где в отдельном зале хранятся костяки ископаемых порождений бреда…

— Он хочет все вернуть? — медленно спросил Крокодил. — Чтобы вы жили, как деревья или реки, рисовали свои тени на стенах пещеры и никогда не проходили Пробы?

— Не знаю. Наверное, если это необходимо…

— Ты боишься, что Раа изменится? Мальчишка поднял глаза:

— Я не хочу туда идти, в этот искаженный мир. Я его… иногда чувствую рядом с собой. Я помню… что-то. Смутное. Это как ночной кошмар. Ты бы хотел пойти в мир своих кошмаров?

— Зная, что можешь проснуться? Тимор-Алк грустно улыбнулся:

— Аира не гарантирует, что мы вернемся живыми. Он говорит: я сделаю все, что можно, но гарантировать жизнь я тебе не могу.

— Вот как, — прошептал Крокодил.

«В его авантюрах погибли десятки людей. И все перед началом работы активировали специальный договор, в который была включена готовность умереть раньше срока…»

— В твой договор… включена готовность умереть ради… успеха предприятия?

— Да.

— И ты согласился? Ты подписал… то есть активировал?

— Я полноправный гражданин, — в голосе Тимор-Алка скользнула стальная нотка. — Я беру на себя ответственность… за мир. За Раа.

По его лицу было ясно: теперь, когда первое облегчение от разговора прошло, парень страшно жалеет, что решил перед кем-то выговориться.

— Плоский хлеб, — пробормотал Крокодил.

И к кому бежать? Кого звать на помощь? Шана… она и так все знает, более того, знала раньше Крокодила, потому и явилась со своим предложением. Аира… Этот привык распоряжаться людьми, как фишками. На благо Раа. А Крокодил — мигрант, его индекс социальной ответственности годится, только чтобы насмешить чьи-нибудь тапочки.

— Когда он собирается начинать? — спросил Крокодил сквозь зубы.

— Может быть, завтра. С завтрашнего дня я не смогу уходить с орбиты, а сегодня отпросился в последний раз на несколько часов, с бабушкой…

Он запнулся, не желая говорить дрожащим голосом.

— …поговорить, — закончил ровно и даже бесстрастно, хотя Крокодил был уверен — сперва Тимор-Алк хотел сказать «попрощаться».

Бесшумно пронесся вагончик по монорельсовой дороге. Под порывом ветра качнулась влажная трава, с ближайшей ветки посыпались капли.

— Я говорил ему… Аире, просил вернуть тебя в программу, — ровным голосом сообщил Тимор-Алк. — Он сказал «нет».

— Коммуникатор! — рявкнул Крокодил.

Гибкий побег спустился с ветки ближайшего дерева, открыл цветок, предлагая Крокодилу доступ к терминалу. В зеркале экрана он увидел себя — обросшего бородой, тощего, помятого, с красными глазами. Ну и рожа.

— Соедини меня…

Он запнулся. Глянул на обомлевшего Тимор-Алка. Выпустил из рук шершавый стебель.

— Ты иди, — сказал сквозь зубы. — Я догоню.

* * *

— Свяжи меня с Махайродом!

Он поплавал в ближайшем озере, вымылся горячей водой и побрился. Он нашел терминал на отшибе, в лесу, где не было ни одного человека и ни одна тропинка не уродовала высокую траву.

— Махайрод, он же Айри-Кай, не дает согласия на соединение.

Блин, плоский хлеб…

— Можно отправить ему текстовое сообщение?

— Диктуйте.

Крокодил открыл рот — и растерялся. Что ему сказать?? «Возьми трубку, ты, идиот»?

— «Срочно нужно поговорить».

— Принято. Еще контакты?

— Нет.

Цветок закрылся и повис на стебле, ожидая, пока его отпустят. Крокодил разжал пальцы; уронив на траву пару лепестков, коммуникатор втянулся в крону над его головой.

Взошло солнце. Над землей, над травой, над цветами заклубился туман, не холодный и липкий, а теплый, серебристый, как ягнячья шерсть. Крокодил вернулся на станцию монорельса, где они встречались с Тимор-Алком, прошелся взад-вперед и понял, что снова проиграл.

— Коммуникатор!

На этот раз устройство змеиной головкой поднялось из-под камня.

— Текстовое сообщение для Махайрода!

— Диктуйте.

— «Свяжись со мной немедленно! Это необходимо».

— Принято. Еще контакты?

— Нет, — Крокодил уселся в траву. Его шорты моментально намокли.

— Андрей Строганов?

— Да! — он подскочил; коммуникатор высунул из-под камня змеиную голову:

— Ваш рейтинг социальной ответственности повысился и составляет один к миллиарду. Вы включены в круг граждан, несущих ответственность по общим вопросам. Вы получили для ознакомления ряд материалов. Свою волю вы можете изъявить по готовности, но не позже чем через сутки.

— Э-э-э, — сказал Крокодил.

Видимо, его возня со статистикой миграции принесла неожиданный результат. Как раз сейчас, когда бесполезнее рейтинга для него может быть только шведско-японский словарь.

— Спасибо, — сказал Крокодил неизвестно кому. Все автоматы на Раа говорили женскими голосами — кроме, по-видимому, автомата Стратегического совета, говорившего голосом ребенка.

Спешить было некуда. Крокодил отыскал удобную чашу-терминал, заполненную водой, и коснулся поверхности своим удостоверением.

— Андрей Строганов, на ваш личный ящик поступил материал по судебному решению.

— Открывай.

«Общим волеизъявлением граждан Раа предлагается осудить гражданина Вайри-Даба, виновного в умышленном поджоге лесного массива на острове Лучистый Мыс, и гражданина Полос-Нада, виновного в умышленном повреждении информационной сети, повлекшем крупную потерю ресурсов общины. Согласно гражданской конвенции граждане Вайри-Даб и Полос-Над подлежат вечному изгнанию с Раа. Гражданин Андрей Строганов, подтвердите приговор общины либо откажитесь подтверждать его. В последнем случае вам предлагается привести аргументы и, в случае их несостоятельности, быть готовым нести ответственность за свое решение».

Крокодил сидел, глядя в воду; в глубине чаши медленно сменяли друг друга два объемных портрета: незнакомый мужчина лет пятидесяти и Полос-Над — отчаянный парень, что совсем недавно веселился у костра и орал, срывая горло, песню: «Мы здесь по праву!»

— Подробности!

— Вайри-Даб либо…

— Полос-Над!

Он тут же увяз в забористом канцелярите. То, что совершил молодой гражданин, на Земле называлось бы хакерством — «в особо крупных размерах»; мысль о том, что мальчишку, недавно сдавшего Пробу, выгонят с Раа навечно… Кстати — куда?!

«Новая информация: гражданин Полос-Над, полностью признав свою вину, ходатайствовал о замене изгнания на пожизненное введение в кому».

Крокодил взялся за голову.

«Андрей Строганов: я не подтверждаю приговор общины».

«Ваши аргументы?»

Он в ярости ударил ладонью по воде. Осколки монитора взлетели каплями, забрызгали рубашку; сделавшись мельче и меньше, экран потускнел.

«Ваши аргументы?»

Он перевел дыхание:

— Недостаточно информации! «Получите дополнительный пакет…»

Запись лесного пожара. В самом деле страшно. Разбегаются звери… Плавится камера и до последней секунды ведет съемку… Какого лешего придурок Вайри-Даб все это сотворил? И какого дьявола здесь путается его дело, с которым все ясно, если бы судили его одного — Крокодил подтвердил бы и изгнание, и введение в кому, и гильотину на площади…

А теперь не может.

Он сжал руками виски. Индекс его социальной ответственности — один к миллиарду; писк блохи перед лицом Мирового океана. Вот если бы Аира со своим индексом… Да как вообще возможно, как возможно на Раа, где все спокойны и сыты, выносить такие средневековые, такие изуверские приговоры?!

«Андрей Строганов? Вам требуется время для ознакомления…»

— Нет!

«Ваше решение?»

— Помиловать обоих. Понизить обоим индекс. Выразить недоверие… Оплевать перед строем! Но не выносить и не исполнять приговор!

«Ваши аргументы?» Крокодил глубоко вдохнул:

— Полос-Над… Молодой человек… Способен изменить отношения с общиной… И принести в будущем много пользы. Его…

Он поискал слово «казнь» в словарном запасе и не нашел.

— Его… устранение из общества — признак слабости общины… ребенка нельзя убивать, нельзя изгонять, его надо воспитывать…

«Ошибка в аргументации. Полос-Над — полноправный гражданин с общей мерой ответственности».

— Члена общества нельзя изгонять!

Его накрыл новый приступ головной боли. А к чему я так стараюсь? Что я изменю с моим блеяньем?

«Ваши аргументы относительно Вайри-Даба».

— Нет аргументов. «Окончательное волеизъявление».

— Помиловать обоих. «Подтвердите волеизъявление».

— Помиловать обоих. «Принято. Спасибо».

Экран, вернее, то, что от него осталось, померк.

На станции монорельса не было ни души. Крокодил с трудом встал; уровень воды в чаше постепенно поднимался — она заполнялась изнутри, из невидимых источников. В воде отражались небо и облака; тяжелые ветки склонялись над зарослями кустов, покрытых ягодами, и на кромке рельса сидели в ряд цветные насекомые с прозрачными крыльями.

В тот момент его единственной светлой мыслью было, что он, как полноправный гражданин, имеет право умереть в любое время, не объясняя причин.

Он подошел к камню, под которым прятался коммуникатор, и готов был запросить информацию о легальном самоубийстве, или эвтаназии, или как тут у них это называется. Он уже открыл рот, но информационная система его опередила.

— Андрей Строганов?

— Да, — он еле разлепил губы.

— Вас вызывает Айри-Кай, он же Махайрод. Крокодил снова сел на траву.

Стебель лег к нему в руку. Открылся цветок, разворачивая экран. Изображения не было.

— Поздравляю, — сказал отстраненный голос Аиры.

— С чем?

— Теперь ты знаешь, что такое быть полноправным гражданином Раа.

— А пошел ты…

Крокодил выдал ругательство, которое, даже учитывая новый родной язык, показалось ему почти невозможным.

— Андрей?

Экран осветился. Крокодил увидел часть лица собеседника — щеку, уголок рта и мутноватый сиреневый глаз. Аира стоял слишком близко к камере — то ли случайно, то ли не хотел, чтобы Крокодил увидел что-то у него за спиной.

— Ты это сказал или мне послышалось?

— Ты принял у него Пробу, — хрипло сказал Крокодил. — А он почти сразу вляпался. Ты виноват.

— В чем?

— Это ты признал его гражданином!

— Гражданин — не тот, кто никогда не совершит преступления, а тот, кто сознательно примет ответственность за него.

— И теперь мальчишку… что, введут в «пожизненную кому»?! — Крокодил орал. — Как это будет, как? Что, соберутся врачи, посмотрят друг другу в глаза, посмотрят на Полос-Нада…

— Мальчишку уже тридцать секунд как помиловали, — сказал Аира. — Ты не следишь за процессами, Андрей.

Кажется, снова пошел дождь. По широким, наклоненным к земле листьям стекали первые капли.

— Как же его помиловали? — пролепетал Крокодил.

— Большинством ответственных голосов.

— Так быстро?

— Процесс Полос-Нада идет пятые сутки. Твой голос учли в последний момент.

— Мой голос… один к миллиарду…

— Как видишь, многие из несущих ответственность разделяют твою точку зрения.

Крокодил помолчал, слушая шелест дождя.

— Откуда ты знаешь, что я…

— Это открытая информация, более того, это информация, которая создает тебе имя. Статус. Как ты голосуешь и как аргументируешь.

Крокодил сжал зубами костяшку указательного пальца. Аира пошевелился на экране — повернулся другой половиной лица:

— Твой индекс ответственности здорово пострадает. Аргументы — ни в дверь, ни в ворота, решение эмоциональное, истеричное. Плохой из тебя судья.

— Я не судья.

— Зависимым быть проще, я предупреждал.

— Поджигателя тоже помилуют?

— Идет процесс. Судя по динамике, его изгонят.

— Ты работаешь там у себя на орбите — или следишь за… процессами?

— Я не на орбите.

Аира сделал шаг назад. Крокодил наконец-то увидел его лицо полностью и увидел деревянные стены и каменный фонтан у него за плечом. Фонтан показался знакомым. Еще через секунду сделалось ясно, что Аира говорит из дома Шаны.

— Вот как, — сказал Крокодил.

— Да, — Аира кивнул. — О чем ты хотел со мной говорить?

— О Тимор-Алке.

Аира приподнял уголки губ:

— Подъезжай, если хочешь. Я еще какое-то время здесь пробуду.

* * *

На траве лежали вечерние солнечные полосы, и тень идущего человека сочеталась с тенями стволов, вливаясь в общий рисунок. Увидев дом среди белой рощи, Крокодил испытал короткое чувство возвращения.

Уже очень давно он никуда не возвращался.

В комнате с фонтаном только что закончился разговор. Казалось, призраки сказанных слов до сих пор висят в воздухе и давят на барабанные перепонки.

Шана сидела в углу, скрестив ноги. Напротив восседал Аира. Тимор-Алк стоял, и видно было, что он еле сдерживает себя, чтобы не начать расхаживать взад-вперед.

Аира был спокоен и расслаблен, как в шезлонге; при появлении Крокодила едва повернул голову:

— А вот и Андрей, впервые хлебнувший ответственности за чужую жизнь…

— У меня есть опыт ответственности, — сказал Крокодил, уязвленный. — У меня были жена, сын…

И замолчал.

— Мы погуляем, — Аира встал, не касаясь руками пола, будто его дернули за нитку на макушке. — Недолго, потому что время дорого. Идем, Андрей.

Снаружи косые тени сделались еще длиннее, свет лежал, как желтый воск, — штабелями. Хлопали крылья, среди тени и света носились птицы, и временами сверху опускались, вертясь, потерянные кем-то перья.

Крокодил едва дождался, пока дом Шаны скроется за деревьями:

— Ты хочешь угробить мальчишку? Тимор-Алка? Ребенка, который ни разу с женщиной не целовался?! У которого болевой порог… все равно что без кожи?!

— Какой замечательный лес, — Аира посмотрел вверх. — И, главное, ничего не изменилось со времени моего детства…

— Ты за этим ездил на остров? Тебе нужен был этот мальчишка? Скажи, распоряжаться чужими жизнями — сладко?

— Здесь мы играли с Альбой, — Аира махнул рукой, будто предлагая Крокодилу полюбоваться, — и, среди прочего, я учил ее регенерировать… Не бойся, я не собираюсь предаваться воспоминаниям и тем более посвящать тебя в подробности моей жизни.

И он пошел дальше. Крокодил постоял несколько секунд, потом догнал его.

— Твой индекс упал меньше, чем я думал, — сказал Аира на ходу. — Удачный расклад.

— А ты сам высказался по делу Полос-Нада?

— Конечно.

— За изгнание?

— За помилование.

— Гляди-ка… Значит, твой индекс тоже упал?

— Мой? Нет. Потому что я проанализировал, что произошло и почему, и аргументировал решение. Полос-Над любит внешние эффекты. Взломал Сеть, желая быть профессионально состоятельным, желая светить звездой. Из гордыни — думал, что не поймают. Парень получил урок взрослой жизни — представляю, о чем он думал, когда просил заменить изгнание введением в кому.

— И почему, ты считаешь, его нужно помиловать? — мрачно спросил Крокодил.

— Жалко, — сказал Аира.

— Что?!

— Жалко. Вероятность, что он еще раз пойдет на взлом, да на любое преступление, — ничтожна… А мальчишку жалко.

— И это аргументы?

— Да.

— А я думал, — сказал потрясенный Крокодил, — надо настаивать на пользе для общины, на чем-то прагматичном в будущем… В целом…

— Землянин, — Аира улыбнулся.

— А второй, поджигатель?

— Я голосовал за изгнание.

— Почему? Его не жалко?

— Вот и видно, что ты его дело не анализировал и материалы не читал… Его тоже жалко, но оставить такое безнаказанным — невозможно.

— Не понимаю, — сказал Крокодил. — Какое-то стихийное, интуитивное правосудие.

— Бывает.

— И с арифметикой не все в порядке. Если у тебя индекс — единица, у кого-то — одна третья, у таких, как я, по одной миллиардной…

— В сумме получается около трех единиц на общину. Иногда чуть больше, иногда чуть меньше.

— Значит, ты верховный правитель, — сказал Крокодил.

— Где-то так.

— То есть у тебя — один голос, а у остальных полноправных граждан, у нас у всех, в совокупности, — два?

— Точно.

— А если ты еще поработаешь и достигнешь индекса один и пять десятых, например?

— У одного человека не бывает индекса выше единицы.

— И ты один на весь Раа, с таким-то индексом?

— Я Консул, мне казалось, ты раньше об этом знал.

— Осмелюсь заметить, Консул… А если ты, Консул, окажешься сумасшедшим, или дураком, или просто подонком, у которого крышу рвет от власти, — тогда что?

— На то есть механизм присвоения индекса. О котором ты, конечно же, имеешь смутное представление.

— Ну, извини, — Крокодил развел руками. — Стоило бегать по углям, чтобы выслушать очередной упрек.

— Ты случайный человек в этом мире, — Аира грустно улыбнулся. — Ты сюда не собирался, ты хотел на Кристалл.

— Я вообще никуда не хотел.

— Вот-вот… Прости за вопрос, но что для тебя Раа?

Они остановились на обрыве над небольшим оврагом. Брызги маленького водопада разбивали солнечный свет, в воздухе висели три радуги и медленно угасали по мере того, как опускалось за кроны солнце. На противоположной стороне оврага стоял дом, по виду очень старый, вросший в окружающий пейзаж.

— Раа, — сказал Крокодил, немного сбитый с толку, — это… хорошее место.

— Удобное? — со странной интонацией спросил Аира.

Крокодил с подозрением на него покосился:

— Удобное, да. Гуманное общество… чудесная природа…

И замолчал, очень недовольный своими словами.

— Я рад, что тебе у нас нравится, — кивнул Аира. — На Раа так спокойно, так удобно… Такой уютный мох, зеленая трава… Так журчит вода…

Последовала длинная пауза. Аира молчал столь красноречиво, что никакой монолог, самый темпераментный, не мог сравниться с этой тишиной.

— Да, я не родился на Раа, — начал Крокодил, преодолевая злость. — Да, я не имею права советовать тебе и Тимор-Алку. Но, плоский хлеб, ты не можешь требовать крови! Родина не может требовать крови, иначе это не родина, а…

— Я не родина, — Аира пожал плечами. — Ты говоришь сам с собой, Андрей, и я не совсем понимаю о чем.

— Ты считаешь, что жертвовать мальчишкой ради будущего Раа — нормально, достойно, приемлемо!

— Никто не может жертвовать полноправным гражданином.

— Да ты им вертишь, этим гражданином, как хочешь! Он уже полностью в тебе растворился!

— Мальчик, который может сдать Пробу с болевым порогом в ноль четыре, не растворится ни в ком, — сухо сообщил Аира.

Крокодил замолчал, будто ему заткнули рот.

— Андрей, — сказал Аира. — Тебя никто не зовет умирать за Раа, и даже терпеть неудобства никто не зовет. Почему ты так нервничаешь?

Водопад ронял воду, ненарядную, без радуг, в тени. Мокрые камни блестели лиловыми, серыми и белыми боками.

— Ты не считай меня трусом, — сквозь зубы сказал Крокодил. — Я очень даже могу умереть за что-нибудь… За своих близких, например.

И добавил про себя: «Если бы они у меня были».

— А я не считаю тебя трусом, я тебя видел на Пробе, — Аира улыбнулся краешками губ. — Надо полагать, ты потому и хочешь вернуться на Землю — там у тебя близкие, за которых ты готов в огонь и в воду… А что Шана, она обманула тебя? Она не может вернуть тебя на Землю?

Крокодил нахмурился, разглядывая его. Лицо Аиры оставалось бесстрастным, мутноватые глаза казались сиреневыми.

— Никто не может, — признал Крокодил. — К тому же до моего рождения миллионы лет.

И подумал с неожиданной горечью: может быть, за эти бессчетные годы хоть кто-нибудь успеет наступить на подходящую бабочку и такого недоразумения, как Андрей Строганов, вовсе не станет в истории человечества. А значит, не станет его проблем, не станет бед его сына…

— Знаешь, Аира, — слова сорвались, как вода с плотины, — если бы во Вселенной объявили конкурс на самое бессмысленное существование — я имел бы шанс на победу. Любой гриб в лесу существует стократ осмысленнее. Любая мошка-однодневка по сравнению со мной — фундамент мира.

— А ты хочешь, чтобы в твоем существовании был смысл? — Аира заинтересовался.

Крокодил пожал плечами:

— Да нет… Это я так. Капризничаю.

В лесу постепенно темнело. Старый дом на той стороне оврага совсем утонул в сумерках. Бесшумно вылетела из дупла первая ночная птица; животное, похожее на ящерицу, штопором взлетело по ближайшему стволу. Через секунду из кроны свесился длинный липкий язык.

— Ладно, я понял, — неожиданно для себя сказал Крокодил. — Я мог бы умереть за будущее Раа. Но не мог бы послать на смерть другого человека.

— А я могу, — сообщил Аира. — В этом разница.

Он протянул руку и коснулся тонкого ствола над обрывом. Широченные листья дрогнули и вдруг поникли, как сложенный зонтик. Один оторвался и шлепнулся на плечо Крокодилу, будто эполет.

— Оживет, — сказал Аира, будто отвечая на неслышный упрек. — Ночью будет дождь.

— Как ты это делаешь?

— Размыкаю контур, включаюсь в систему, перераспределяю потоки энергии…

— Какие потоки?

— Энергии. Жизни.

— Это шаманство и лженаука. Этому нет материалистического объяснения.

— Нет, — согласился Аира. — Материалистического — нет.

Он положил руку на плечо Крокодилу. Того накрыло горячей волной, бегущей от затылка по всему телу; будто пузырьки в газировке, заструились мурашки вдоль спины. Резко сделалось светлее;.

Крокодил снова увидел дом на той стороне оврага, увидел каждую травинку под ногами и увядшее дерево с тяжело поникшими листьями — похожее на фикус, который долго не поливали.

— Перестань! — рявкнул Крокодил. Аира убрал руку с его плеча:

— У меня для тебя новость, Андрей. Не знаю, как ты это воспримешь, но кое-какие твои действия подсказывают мне, что для тебя это важно. И утаить я не имею права…

— Утаить — что?! — Крокодил почувствовал, как отливает кровь от щек.

— Я провел маленькое расследование по твоему миграционному делу.

Аира замолчал. Крокодил ждал, стиснув зубы. Потому удивился, отчего Аира так долго держит паузу. Потом заглянул ему в лицо.

Аира стоял, застыв на месте, подняв к небу лицо, совершенно забыв о присутствии Крокодила. Ноздри его раздувались.

— Аира?

— У нас неприятности. Погоди, Андрей. Крокодил огляделся. Ночное зрение покидало его, яркая картинка выцветала, но так медленно и постепенно, что Крокодил вполне мог различить и овраг, и лес на его склонах, и водопад, и дом. Ни одна травинка не шевелилась тревожно — покой и птичье пение.

— Что случилось, Аира?

— Коммуникатор, — губы Аиры едва шевельнулись. — Сорок девятый, северное. Видишь меня?

Ответа Крокодил не слышал.

— Координаты, — сказал Аира. И снова выслушал ответ.

— Высылай, — сказал Аира. — Тревога.

— Что случилось?! — выкрикнул Крокодил, секунду назад давший себе слово молчать и казаться осведомленным.

— У нас расслоение реальности, — Аира мельком глянул на сиреневое вечернее небо. — Бегать не разучился?

* * *

На стадионе у Крокодила не было бы шансов против Аиры, но они бежали по лесу, и кусты, мох, пни и кочки одинаково мешали обоим. Крокодил в первый момент отстал, но почти сразу догнал инструктора и побежал за ним — в затылок, как когда-то на острове. Обутым бегать удобнее, чем босым, но Крокодил понимал, что долго такого темпа не выдержит.

Его ночное зрение снова обострилось — наверное, от выброшенного в кровь адреналина. Он видел ясно, и это спасало: в сумерках он уже десять раз напоролся бы на сучок, к тому же Аира часто менял направление, выбирая путь. Потом лес вдруг закончился, Крокодил увидел себя на опушке рядом со станцией и чуть не споткнулся о рельс, утонувший в траве. Аира резко остановился, и Крокодил чуть не налетел на него сзади, как в старой комедии.

Прошла секунда тишины.

Потом из перелеска напротив выскочили парень и девушка. Оба неслись, задыхаясь, из последних сил; Крокодил сначала подумал, что они, как и Аира, спешат на чей-то неслышный зов; девушка, бледная, с искаженным от усилия лицом, промчалась мимо, не глянув на Аиру и Крокодила, а парень крикнул что-то неразборчивое, паническое, нечто вроде: «Бегите!»

Крокодил глянул в ту сторону, откуда они появились.

В сумерках можно было разглядеть, как дрожат верхушки деревьев. Отдаленных. Ближе. Еще ближе; как будто волна катилась у корней, заставляя содрогаться кроны.

Крокодил прищурился. Между стволами различимо было движение — неуловимое, неестественное, хаотичное.

Спустя секунду из рощи хлынул поток густой жижи, и первая волна была в человеческий рост. Обмерев на месте, Крокодил успел увидеть, что волна состоит из отдельных пульсирующих тел. Твари, похожие на желейных червей, слипались и разлипались, свивались и развивались и вместе образовывали единую текучую массу, и эта масса прорвалась сквозь лес, через подлесок и вырвалась на открытое пространство.

— Что это?!

Волна опрокинулась. Жижа растеклась по траве, и удар был такой, что почва под ногами содрогнулась. Крокодил неудержимо пятился; он понимал, что должен бежать, спасаться, нестись со всех ног вслед за парнем и девушкой, — но Аира стоял, опустив руки, отрешенный, даже расслабленный, и смотрел на бушующую жижу. Крокодил не мог бежать, пока Аира вот так стоит.

— Аира?!

— Десять шагов назад, Андрей, и замри как вкопанный.

Раз, два, три, четыре…

Крокодил шагал спиной вперед, отчетливо понимая, что стоит ему повернуться к жиже спиной — он не удержится, поскачет зайцем.

Пять, шесть, семь…

Чудовищная масса снова собралась волной, приподнялась над остатками травы и ринулась вперед, как разумное и агрессивное существо.

Восемь, девять, десять…

В крайнем случае можно будет зажмуриться.

С комариным звоном где-то наверху возникли летящие тени. Заметались лучи прожекторов. Сделалось светлее, чем днем.

Отвратительный смрад, запах гниющего мяса ударил в ноздри, разлился по носовым пазухам, проник в горло, в легкие и в мозг. Крокодил задышал ртом, понимая, что долго не сдержит рвотный позыв. Темно-красная, в прозрачной сукровичной пленке, на него валила масса слипшихся извивающихся тел, в небе метались, мигая аварийными маяками, крылатые аппараты, а Аира стоял, опустив руки, не делая никаких попыток бежать или сражаться.

И волна копошащихся тел накрыла его с головой.

Крокодил и рад был побежать, но у него отнялись ноги. Эта слабость обернулась преимуществом: он видел все, что случилось, своими глазами.

Масса собралась клубком на том месте, где был Аира.

И вдруг осветилась изнутри резким, нестерпимо ярким светом. Крокодил закричал — так ударило по глазам; все подернулось розовой дымкой. Масса закопошилась сильнее, твари забились, истекая липким соком. Изнутри пробился сгусток, похожий на огромное перепончатое крыло, потом другой, потом третий; гигантские кожистые крылья, пронизанные венами и капиллярами, срослись, образовав оболочку, и заключили в себя массу, похожую теперь на пульсирующий мешок, на колоссальный желудок.

И почти сразу сверху, где носились летающие прожекторы, обрушилась вода — мутная, похожая на мыльный раствор.

Крокодил все еще стоял. Глаза слезились, мыльная вода текла за шиворот. Все вокруг представлялось в желто-розовом, непривычном цвете.

Темная масса, укрытая оболочкой, набухла — и опала. Забилась, но уже ясно было, что это конвульсии. Наконец мешок лег на землю, уплощился, как опустевший парашют, и растаял, будто корка черного снега. Там, где несколько секунд назад извивалась червями ползучая жижа, теперь чернела земля, полностью лишенная травы. На той стороне лужайки стояли, повесив ветки, голые безжизненные деревья. С неба хлестали тугие струи реактива; Крокодил промок до нитки, кожа горела.

— Всем, кто меня слышит, — раздался с неба приятный женский голос. — Как можно скорее покиньте зону инцидента. Как можно скорее покиньте зону инцидента. Обратитесь за разъяснениями в Информаторий с помощью ближайшего исправного терминала. Обратитесь за разъяснениями в Информаторий…

Крокодил шагнул вперед. Потом еще. Потом сделал сразу несколько торопливых шагов; голая земля. Ни следа человеческого присутствия. Как будто гигантский желудок переварил человека, не оставив даже костей…

— Андрей!

Он резко обернулся. Аира сидел, привалившись спиной к дереву, и седые волосы свешивались ему на лицо.

— Спасибо, что не ушел, — проговорил Аира одними губами. — Помоги мне, донор.

* * *

Его сосуды, волокна, ветки. Его жгутики, щупальца, ложноножки. Амеба, Вселенная, Космос. Пульсация вещества и влаги, высвобождение энергии. Век бы жить вот так, распластавшись, будто туманность, в комфортной черной пустоте; но нет. Снова нежные, снова мохнатые, похожие на ручных крысят, явились пиявки и стали глодать, сосать, вытягивать; стали отбирать, укорачивать, высушивать. Стали медленно убивать.

Это было жутчайшее, отвратительнейшее, нестерпимое ощущение, хоть и без боли. Хуже боли казалась слабость: десять секунд до превращения в ничто. Девять секунд. Восемь. Пять. Растворяется, гаснет, уходит сознание. Остывает смысл. Разлагается свет, уходит жизнь…

Потом у него начались видения.

Он шел через лес, и он был кем-то другим; навстречу из-за белого ствола шагнула девушка лет восемнадцати, в свободных белых шортах и короткой безрукавке. Она улыбалась, и эта была одна из редких улыбок Тимор-Алка — он улыбался точно так же, когда чувствовал себя в безопасности и был уверен в себе.

Девушка протянула к нему руки. Тут же ее улыбка исчезла, лицо исказилось от боли, она упала, прижимая ладони к животу, и начала корчиться на траве. Крокодил, который был кем-то другим, рванулся к ней, но ноги вросли в землю.

Лес опрокинулся.

Женский голос, глубокий и встревоженный, бормотал у самого лица: «Я здесь, все в порядке, Аира, я здесь, все в порядке…»

Потом он открыл глаза и поразился, что жив до сих пор.

Вокруг было много людей, очень много, они ходили, разговаривали, обрабатывали землю реактивами, обмеряли стволы мертвых деревьев. Один нес в опущенной руке местный терминал — вернее, то, что от него осталось. Ни на Крокодила, ни на сидящего рядом Аиру никто не обращал внимания, и оба были этому рады; несколько минут бездействия, такого глубокого, что щеки, кажется, готовы оплыть на ключицы расплавленным воском.

— Почему ты зовешь себя Крокодилом? — хрипло спросил Аира.

— Что?!

— Почему ты мысленно зовешь себя — Крокодил? Это название хищного животного. Почему?

— Откуда ты… — Крокодил замолчал.

— Разве это тайна? — пробормотал Аира. Крокодил перевел дыхание. Каждое слово стоило усилий, как упражнение с тяжеленной штангой.

— Когда я был маленький… У нас дома… В ванной был пластмассовый крокодил Гена.

— Гена?

— Это имя… Долго объяснять… Пластмассовый крокодил, очень добрый. В шляпе.

— Крокодил в шляпе?!

— И в пальто… Я играл с ним… когда купался. Отец стал называть меня «крокодил»… С тех пор я так зову себя. Только я. Больше никто.

— Спасибо, — сказал Аира. — Теперь понятнее.

Голоса людей, суетившихся в «зоне инцидента», сливались в единый поток бормотания. Звон в ушах мешал Крокодилу разбирать их слова; перед глазами искрилась белая пена, как гора жемчуга. Так было: из белизны проглядывает умильная пластмассовая морда; тесная ванна малогабаритной квартирки, чувство защищенности и покоя, которого он больше не испытывал нигде и никогда в жизни.

— Я хотел тебе сказать важную вещь, но не успел, — сказал Аира. — Новость заключается в том, что я могу вернуть тебя на Землю.

— Зачем ты это говоришь?! Мало…

Он хотел сказать: «Мало мной манипулировали, мало играли на моих чувствах и нервах», но не было сил дышать и шевелить губами.

— Я могу вернуть тебя на Землю, — монотонно повторил Аира. — Я нашел дыру в твоем договоре. Если грамотно нажать на Бюро — можно отменить твою миграцию как факт. То есть даже памяти о ней не останется. К сожалению, жить тебе на Земле осталось всего два года, но ты не будешь об этом знать.

Крокодил глубоко вдохнул. Закружилась голова.

— Тебе посчитали налог по нормам Кристалла — два года, — продолжал Аира. — Земных года. А налог для миграции на Раа составляет время, равное двум оборотам нашей планеты вокруг Светила… Солнца. Год Раа на две сотых меньше земного. С тебя удержали лишних четырнадцать земных дней. Этого достаточно, чтобы Бюро дало задний ход.

— Не может быть, чтобы Бюро, с их техно… логиями…

— Глупости. Везде, где по ходу дела меняются решения, неизбежны ошибки. Думаю, не ты один такой. Но отыскать все эти документы и добиться реакции Бюро может человек с профильной подготовкой и очень-очень высоким уровнем социальной ответственности. А откуда такое у мигранта?

— А Шана?

— Шана не Консул Раа, — отрезал Аира. Крокодил закрыл глаза.

…Прийти в себя на влажной улице по дороге домой и ничего не помнить. Эти дни исчезнут из его жизни — джунгли, водопад, испытания на острове, музей на Серой Скале, замысел Творца. К моменту, когда Крокодил вступит в новую лужу, подернутую бензиновой пленкой, от Раа, возможно, останется облако пыли. И уж совсем ничего, кроме разрозненных молекул, не останется ни от Аиры, ни от Тимор-Алка, ни от глупого Полос-Нада, ни от Шаны — ни от кого из них. Не будет мира, где ни с того ни с сего среди теплого вечера овеществляется натуральный кошмар…

Прийти в себя и ничего не помнить.

Останутся два года жизни. И останется сын. Андрюшка,

— Консул, вам нужен транспорт?

Человек в бело-красном комбинезоне возвышался рядом, как еще одно дерево в этом лесу. От него пахло химией.

— Нет, — отрывисто бросил Аира. — Здесь рядом.

Крокодил моргнул. Способность видеть в темноте ушла, красноватый оттенок остался, и мир вокруг казался темно-коричневым. На небе все ярче разгорались гирлянды орбитальных станций и спутников — желтые, теплые.

— Вставай, — сказал Аира.

К своему удивлению, Крокодил поднялся довольно-таки бодро и смог сделать даже несколько шагов, прежде чем Аира подхватил его, как сноп, и легко забросил на плечо:

— Десять минут потерпишь?

Болтаясь вниз головой, Крокодил ничего не ответил.

…Надо торопиться. Осталось двадцать с чем-то миллионов лет, чтобы вернуться на Землю. Надо спешить.

— Андрей? Все хорошо?

— Отлично, — простонал Крокодил.

Он обманывает себя, и никому на Земле он не нужен, особенно сыну.

Он обманывает себя, и он никому не нужен на Раа.

Он просто испугался, в ужас пришел оттого, что всей жизни его осталось — два года, два неизвестных года.

Он мигрант, что он может решить, он всего лишь мигрант…

— Аира?

— Что?

— Когда… придем… ближе… поставь… меня на ноги. Сам… дойду.

— Принято.

* * *

Шана не тратила времени на сантименты. Не глядя на Крокодила, ковыляющего рядом, она подскочила к Аире и с размаху ударила в лицо — хорошо хоть ладонью, а не кулаком:

— Почему ты всегда прав, скотина? Почему ты всегда оказываешься прав?!

— Бабушка! — в ужасе кричал Тимор-Алк и метался, как электрон на орбите.

Шана замахнулась снова — но ударить во второй раз не решилась.

Аира отряхнулся, как кот. Его волосы кое-где еще перемежались снежно-седыми прядями, но с каждым мгновением черноты прибавлялось; Шана посмотрела наконец на Крокодила. В какой-то момент тому показалось, что сейчас достанется и ему тоже.

— Идите под душ, — сказала Шана. — Эти реактивы…

И разрыдалась. Крокодил не подозревал, что она умеет так плакать — совершенно по-бабьи.

Запертый внутри теплой душевой капсулы, Крокодил получил возможность смыть с себя все, включая одежду и лохмотья кое-где ссаженной, кое-где отшелушившейся кожи; он получил возможность передохнуть, побыть наедине с собой и снова подумать о Шане. Что стояло за ее истерикой — страх? Но ведь ее внуку в этот раз ничего не угрожало…

Тимор-Алк молча выдал ему новую одежду — шорты, рубаху, белье и сандалии. Плашке-удостоверению на шее Крокодила не страшны были ни щелочь, ни кислота, ни, наверное, огонь.

Крокодил одевался минут пятнадцать, то и дело присаживаясь, чтобы отдохнуть. В доме было тихо: никто не кричал, не бранился, не дрался. Даже не разговаривал. И, кажется, не дышал.

Аира сидел на крыше. Его волосы были черными, чернее светлой ночи. Сквозь плотно сплетенные кроны сияло небо, полное звезд и спутников; Аира сидел, свесив ноги, и разговаривал с кем-то по невидимому коммуникатору:

— По нашим данным, парень полноправный, девушка отказалась от Пробы и поступила в зависимость к будущему мужу… Чем скорее, тем лучше. Объявите по общей связи… Как свидетелей. Нет, допросите их сами. У меня другая работа.

Он замолчал, глядя вверх — не то любуясь прекрасным небом, не то слушая невидимого собеседника.

— Аира, — негромко позвал Крокодил.

Не оборачиваясь, Аира махнул ему рукой: подожди, мол, — и продолжал разговор:

— Третья категория. Если мы хотим себя обмануть — четвертая. Я бы присвоил третью, но не настаиваю.

Крокодил подошел и уселся рядом. Желтое пятно света лежало на утоптанной за день траве.

— Жду, привет, — и Аира чуть переменил позу, будто в знак того, что разговор с кем-то далеким окончен.

— Желаю здравствовать, Консул, — сказал Крокодил.

— Андрей, — пробормотал Аира. — Как ты?

— Хорошо.

— Ты великолепный донор, лучший из всех, кого я видел.

— Мне гордиться?

— Конечно.

— Гордится ли овца своей шерстью? Гордится ли корова… дойное животное… своим молоком?

Аира пожал плечами:

— Если бы ты не стоял у меня за спиной, я бы не смог его преобразовать. Или помер через десять минут, не получив помощи. Гордись не гордись — мне все равно.

Они замерли, как две горгульи на карнизе. Или как два атланта, отпущенных на выходной. Никогда и ни с кем Крокодил не молчал так красноречиво; это было замечательное молчание. Жаль было его прерывать.

— Расслоение реальности, — сказал наконец Аира. — Локальное чудо. Нарушение законов физики, химии, биологии в отдельно взятом пространстве. Результат цепочки «несовершенный творец — бредовая идея — ужасное воплощение».

— Несовершенный творец?

— Видел парня и девушку? Кто-то из них материализовал свою проблему, опасение, дискомфорт. Случайно.

— У одного из них была мысленная проблема с копошащимися червями?!

— Не так прямолинейно. Я же говорю, ужасное воплощение, косое, искаженное. Если парень, например, не хочет, чтобы девушка поступала к нему в зависимые, но боится сказать… И при этом ее любит… Но не может уважать… И не может отказаться от ответственности… И при этом он молод, хоть и прошел уже Пробу… Вот тогда он просыпается по ночам с криком, а что снилось — не помнит. Вот тогда в момент расслоения реальности мы видим неприятное убожество, довольно-таки опасное, потому что свойства его меняются ежесекундно…

— Почему? Как это возможно?

— Стабильность материи нарушена, — Аира закинул руки за голову. — Не первый и не последний случай. На Раа по-прежнему мирно и тихо, журчит вода, зеленеет трава. Даже там, где ее вытоптали, через час зазеленеет. И эти в высшей степени достойные люди, которые входят в малый круг Стратегического совета, — эти носители мудрости и опыта опять станут доказывать, что я — взбесившееся охранное устройство…

Крокодил узнал слова Шаны о Махайроде.

— Но ведь это не вчера началось? — Крокодил старался спрашивать как можно более неназойливо. Готовность Аиры отвечать на вопросы была редким и ценным явлением, Крокодил боялся спугнуть удачу.

— Не вчера. Изменения нарастают постепенно. Сперва мы ничего не замечаем. Потом начинаются тревожные звоночки — там оживший кошмар, здесь массовый психоз, там эпидемия психических расстройств… Вот на Соленом Озере три года назад ни с того ни с сего — эпидемия, каких раньше не было. Все отработали, все проанализировали, но возбудителя не нашли. Не было возбудителя. Зато люди, узнавшие об эпидемии, сразу валились с ног, причем симптомы проявлялись именно те, о которых люди точно знали… Тогда мы поняли, что имеем дело с расслоением реальности, и вместо карантина устроили информационную блокаду.

— И это было возможно?

— Да! Это работало и давало результаты пять дней, а потом даже те, кто ничего не знал о болезни, начали валиться как домино. Такое впечатление, что мозг давал организму команду «умереть» и каждый исполнял приказ, как умел… Не было материальных носителей болезни, никаких, но люди умирали. Это было как прореха, расползавшаяся по миру. Притом что стабилизаторы работали в штатном режиме. Аира замолчал.

— И что? — осторожно спросил Крокодил.

— Мы синтезировали лекарство, — Аира снова глубоко вздохнул.

— Ты синтезировал, — вдруг сказал Крокодил.

Аира покосился на него, но ничего не сказал.

— Ты, — сказал Крокодил увереннее. — Вот почему у тебя такой индекс.

— Не только поэтому, — сказал Аира. — Я… да, то, что я придумал, не имело носителя.

— Не бывает.

— Я Дестаби. Воскресить мальчика, у которого пол черепа расплющено, невозможно в материальном мире. Поэтому я сделал так, чтобы материальный мир расступился немножко, оставил мне место для вздоха… — Аира втянул воздух шумно, глубоко, ртом. — И на Соленом Озере тоже. Я совершил… ну, допустим, чудо. Я синтезировал лекарство, невозможное в материальном мире.

— Плацебо, — пробормотал Крокодил. — Больному дают пустышку и обещают, что теперь-то он будет здоров.

— Нет. Эта… штука разрушала механизм болезни у тех, кто знал о лекарстве, и у тех, кто понятия не имел. Это не была микстура или пилюля. Говорю тебе: это не имело носителя. Это была… идея.

— Не понимаю, — сказал Крокодил.

Аира провел рукой по воздуху перед собой. Раскрылся объемный световой экран. Аира щелкнул пальцами; Крокодил увидел женщину лет тридцати, круглощекую, с тревожными темными глазами и очень коротко остриженными черными волосами.

— Вот она, — сказал Аира. — Мать двух метисов-близнецов, мальчика и девочки. Первая заболевшая. Автор болезни. Талантливый автор.

— Она придумала болезнь? И от вымышленной болезни началась эпидемия?

— Да… Сегодня хотя бы обошлось без жертв.

И Аира снова уставился в небо; все, что у него есть, это работа, подумал Крокодил. Он живет только этим. Как будто Раа — его младенец… Или его печень. Или возлюбленная.

Он вспомнил, как Шана рыдала и била Аиру по лицу. И тот ухмылялся с невозмутимой снисходительностью. Как будто Шана — не государственный чиновник высшего ранга, а маленький напуганный ребенок.

Аира поймал его взгляд и криво улыбнулся:

— Что?

— И на этом фоне — с жертвами — почему они считают тебя взбесившимся охранным устройством?

— Им страшно. Если ты сидишь у озера, и на коленях у тебя играет внук, и все так тихо, спокойно, и вдруг является гонец с известием, что завтра — вторая Смерть Раа… Конечно, ты говоришь ему, что он дурак и ошибается. И прогоняешь его. И злишься.

— А может так быть, чтобы ты ошибался?

Айра посмотрел вниз, туда, где краснели раскаленные камни под решеткой очага, где валялась на траве брошенная циновка Шаны.

— Хотел бы я, — пробормотал с грустью. — Теоретически — да, может быть. Но опыт подсказывает… «Интуиция Махайрода — достояние Раа», — как сказал один старый советник.

— Но у тебя, кроме интуиции, есть аргументы. Ответ на твой запрос из Бюро…

— Я и забыл, что Шана развлекала тебя закрытыми материалами.

— Наоборот, надо сделать их открытыми. Пусть люди знают.

— Андрей, мы не знаем, что такое Бюро и чем продиктованы их решения. Люди сперва придут в ужас, а потом скажут себе: ничего, проживем и без мигрантов, лишь бы нам оставили стабилизаторы… Участились случаи расслоения? И раньше так бывало, скажут люди. Все когда-нибудь случалось, и все заканчивалось благополучно, не устраивайте паники, Консул…

Он замолчал и огорченно покачал головой:

— Да я ведь могу это сбросить с себя, Андрей. Я запросто соберу завтра большой совет, проведу широкую консультацию по Сети — и наберется суммарный индекс полтора против моей единицы, все эти люди ответственно выскажутся, что ничего не нужно сейчас предпринимать, а надо просто выждать. Раньше-то все само собой успокаивалось?

— Но ты не соберешь большой совет.

— Нет, потому что я хозяин себе, — Айра жестко улыбнулся. — Я сделаю, что считаю нужным. Или вторая Смерть Раа затмит первую.

— Не пугай.

— Я не пугаю. Мембрана уже прорвалась, и дыра все шире. На пороге всеобщее сумасшествие, конфликт идеи и носителя, расщепление, распад…

Крокодил посмотрел в небо. Спутники, станции, неразличимые среди прочих небесных тел стабилизаторы, звезды, планеты; где-то там находят приют изгнанники — несущие ответственность за свои поступки полноправные граждане…

— Аира?

— Да?

— Куда изгоняют… их?

— Есть несколько баз на пустых планетах, это дальше от светила, чем Раа, атмосфера скудная, условия трудные, но кое-как можно жить. Беженцам с Лоа никак не лучше приходится.

— Лоа… это те, у которых взорвалась планета?

— Да.

— Тогда им, по крайней мере, не в чем себя винить.

— Есть в чем, — сказал Аира. — Они винят себя, что не мигрировали, пока была такая возможность, на Раа или в другой обитаемый мир. Они ждали, ждали до последнего, что все образуется… И дождались.

— А я виню себя, что мигрировал, — сказал Крокодил. — Они, по крайней мере, вместе. Они друг друга поддерживают. Их дом остался в общей памяти, а значит, он существует как… как идея. А я один. И мой дом мне снится почти каждую ночь, Аира. Я помню каждую царапину на паркете и каждую складку портьеры.

— Значит, твой дом тоже существует как идея.

— Не в этом дело! Изгнанник сам выбрал свою судьбу: он сознательно навредил общине, и его приговорили… А я — как цветок, извини за грубое слово, в потоке. Я ни разу в жизни не был себе хозяином. Я всегда плыл по течению.

Аира хмыкнул:

— Еще один сомневается в моей компетентности… Андрей, это ведь я выдал тебе удостоверение полноправного гражданина. Я взял на себя ответственность утверждать, что ты — хозяин себе.

Крокодил хотел сказать: «Это вышло случайно», но прикусил язык.

Цветные огни медленно шевелились на небе, перемещаясь, освещая ночь.

— Наверное, у изгнанников свое общество, — предположил Крокодил. — Или им не разрешают держаться вместе?

— Разрешают. Но изгнанники друг друга сторонятся. Ночью Раа всходит на темном небе, там родной дом. Хочется смотреть на него и выть. Им не нужны свидетели этих песен.

Крокодил всмотрелся в его лицо и вдруг испугался:

— У тебя кто-то изгнан? Из близких?

— У тебя никогда не кончаются вопросы. Но у меня кончаются ответы, — Аира ухмыльнулся. — Мне пора.

И он встал, по обыкновению не коснувшись руками опоры.

Ни звука не доносилось снизу. В лесу мерцали бледные огни; Крокодил смотрел, как Аира спускается по лестнице, как он выходит из дома, как идет, не оглядываясь и не прощаясь, и ветки смыкаются за его спиной.

— Айра! — крикнул Крокодил. Его голос эхом отозвался в лесу.

Нет ответа. Темнота.

— Махайрод! Тебе для твоего проекта все еще нужен донор? — крикнул Крокодил.

В доме зашевелились. Что-то тихо сказал Тимор-Алк.

Качнулись ветки. На лужайке, освещенной сверкающим небом, возник Айра.

— А ты раздумал возвращаться на Землю? — он говорил громче, чем требовалось, будто призывая весь лес в свидетели.

— У меня двадцать миллионов лет, чтобы вернуться, — тихо сказал Крокодил. — Я успею, как ты думаешь?

* * *

— Договор активирован.

Вода холодила ладони. Крокодил посмотрел на Аиру, потом медленно вытащил руки из чаши. В глубине промелькнул короткий текст; Крокодил читал его раньше.

— Хорошо, — сказал Айра. — Теперь слушай. Раа, как ты знаешь, накануне катастрофы. Материя перерождается. Идея вырывается на свободу, но это искаженная, нездоровая идея.

Крокодил медленно кивнул:

— В первый раз вы стали есть мясо. И тем нарушили замысел Творца: нет борьбы, нет насилия, нет крови. А теперь что?

— Мы не знаем. Предположений масса. Стабилизаторы много столетий насильно удерживали Раа в неестественной для него системе. Все это время Раа не соответствует замыслу Творца… Да, нет борьбы, нет насилия, нет крови. Почти. И все равно нет соответствия замыслу! Впрочем, мы отвлекаемся, Андрей.

Тимор-Алк солидно кивнул: да, мол, отвлекаемся.

— Теперь о наших планах, — Айра мельком взглянул на мальчишку. — Никто не собирается умирать. Мы должны провести оперативное мероприятие и по его итогам выдать рецепты мировому совету: как соблюсти баланс материи на Раа.

— Да, — Крокодил осторожно отряхнул ладони.

— Но угроза жизни существует. Во-первых, это стабилизатор: мы будем возиться с материей в сердцевине устройства, за сохранность которого отвечает Бюро. Мы не знаем, как Бюро расценит наши действия.

— Неужели Бюро может…

— Повторяю: мы не знаем. Мне тоже кажется, что Бюро не станет нас ликвидировать. Но это всего лишь предположение.

Тимор-Алк кивнул еще раз. Он сидел напротив Крокодила, стремительно повзрослевший, в черном форменном комбинезоне, с удостоверением гражданина, висящим на цепочке поверх двойного нагрудного кармана. Тимор-Алк все это знал; инструктаж предназначался персонально для Крокодила.

— Но главную угрозу представляет не Бюро, — продолжал Айра. — Там, куда мы попадем, риски не поддаются оценке.

— А куда мы попадем? — Крокодил вежливо дождался паузы.

— Наш мир материален, это тень на стене. — Аира помолчал. — Мы должны пройти в другой мир, тот, который отбросил эту тень. Исходный. Там найти кого-то или что-то, кто или что имеет связь с Творцом. Понять или увидеть, в чем конфликт материи и идеи на Раа. Лучше — если будет рецепт разрешения конфликта. Хуже — если не будет, но все равно хорошо.

— Это же бред, — не выдержал Крокодил. Путешествие в загробное царство, на встречу с Аидом. Или полет на воздушном шаре за облака, где сидит Бог и дает на все ответы.

— Аира, — сказал Крокодил тоном ниже. — Я знаю, что на Раа присутствие Творца — как бы научный факт, а не религиозный постулат. Но то, что ты говоришь, — это…

Он запнулся. Напротив сидит мальчик, рожденный от воображаемого отца. И сам Крокодил несколько дней назад видел копошащуюся массу червей, которая была настолько материальна, что ноздри до сих пор помнят этот смрад…

Аира терпеливо ждал, по выражению лица Крокодила отслеживая его внутренний монолог. Дождался, пока Крокодил окончательно собьется с толку. Кивнул:

— Тогда, на берегу, помнишь? Я сделал дыру в материальной реальности таким образом, что стал возможен загробный мир. И я пошел… туда, ушел очень далеко и не вернулся бы, если бы ты не прижег мне руку. Тогда я почувствовал себя увереннее, догнал беглеца и вернул.

Тимор-Алк моментально растерял свою значительность, прерывисто вздохнул и опустил глаза.

— Отстроить поврежденное тело легче, чем вернуть в него душу, — после короткой паузы продолжал Аира. — Тем более когда за плечами — великолепный донор.

— Ты тогда не знал, что я хороший донор, — вырвалось у Крокодила.

— Но ты согласился.

— Я не знал, на что соглашаюсь.

— Но ты согласился бы, если бы знал.

Вода в плоской чаше совершенно успокоилась. Вся роща на орбите стояла тихо, чуть подрагивая ветками под искусственным ветерком. Там, на берегу, шумела вода, дымил в ложбине костерок, песок был пропитан водой и розовой кровью… Да, подумал Крокодил. Я бы согласился, даже если бы знал.

— Дестаби, — сказал он медленно, — тот, кто… дестабилизирует?

— Да. Разрушает материальность мира в определенной точке. Собственно, именно это я собираюсь проделать внутри стабилизатора.

— И мы войдем в загробный мир?

— Кажется, никто из нас не умер? — Аира улыбнулся. — Значит, и мир не будет загробным.

Крокодил опустил голову и минуты три смотрел на воду. Тимор-Алк сопел. Аира молчал, не шевелясь и, кажется, не дыша.

— Ответь на один вопрос, — сказал Крокодил.

— Хоть на два.

— Когда ты ходил в «загробный мир» за Тимор-Алком, тело твое сидело на берегу и выглядело скверно. Когда мы войдем в измененную реальность — значит ли это, что наши тела останутся внутри спутника?

— Я не знаю, — помолчав, сказал Аира.

— То есть как это — не знаешь?!

— Операции с реальностью опасны. В том числе потому, что никто их раньше не проводил в таких масштабах. Я могу только гадать… строить гипотезы. Я думаю, что, войдя в измененный мир, наше сознание спроецирует себя на новый носитель… Эта проекция будет телом.

Крокодил потер виски. Тимор-Алк улыбнулся, растерянно и беспомощно.

— Ничего не понял, — признался Крокодил. — Кроме того, что ты хочешь прыгнуть в колодец, не зная, где дно.

— У меня нет выбора, — жестко сказал Аира. — Кстати, ты вправе отказаться. Вы оба.

Тимор-Алк втянул голову в плечи. Крокодил хмыкнул.

— Нам нужен канал связи с Творцом, — помолчав, другим тоном сказал Аира. — Через человека, предмет или явление. У нас есть компас — Тимор-Алк, который наполовину Тень; наша с тобой задача, Андрей, — идти за ним и обеспечивать ему безопасность.

— А если у меня не получится? — спросил мальчишка и тут же пожалел о сказанном.

— И такое может быть, — Аира не выказал неудовольствия. — Если у Тимор-Алка, вопреки моим надеждам, не получится — тогда поведем мы с моей интуицией. Если не получится у нас, — он помолчал, — Андрей, извини, я не уверен, что ты сможешь кого-то вести в том мире… Но тебе придется.

— Понял, — сказал Крокодил.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Через гофрированный рукав, где сухой воздух драл горло, перешли в посадочный шлюз.

Маленькая капсула была рассчитана на ремонтника с оборудованием. Трое могли поместиться в ней с трудом и без комфорта; Крокодилу вспомнилась узкая лодка, которая везла подростков на остров. Там был простор — хоть от неудобной позы болела спина и ветер ел глаза. Здесь Крокодилу показалось, что его сложили вдвое и запихнули в трубу.

— Могут быть проблемы с кислородом, — сказал Аира. — Те из нас, кто умеет экономить воздух, — пусть этим и займутся.

Тимор-Алк кивнул и прикрыл глаза. Крокодил открыл рот, но Аира поднял руку:

— Не говорим.

И Крокодил замолчал.

Он сидел скрючившись, прижавшись боком к тощему Тимор-Алку, напротив безмолвного, бесстрастного Аиры, и не мог не думать о Шане. Провожая внука, женщина скупо кивнула и махнула рукой.

Тимор-Алк тоже думал о Шане. Крокодил видел это не по глазам — глаза мальчишка закрыл, — а по складкам в уголках губ. Вообще-то подросткам не свойственны такие складки.

Только Аира не думал о Шане ни секунды. И ни мгновения — о будущем Раа. Аира вообще не думал — как не думает ядерный реактор. Его лицо полностью расслабилось, веки наполовину опустились, и под ними проносились тени процессов, несвойственных человеческому разуму; Крокодилу сделалось жутко на него смотреть. Он зажмурился и снова вспомнил дорогу на остров, на Пробу. Тогда он был готов настаивать, драться и побеждать. Тогда был азарт. И кураж. Сейчас — ничего, вообще ничего, кроме страха перед тем, что ждет в ближайшие несколько часов.

Тимор-Алк жестом предложил ему напиться. Крокодил взял загубник и сделал несколько глотков. Вода была солоноватая.

Он поблагодарил мальчишку кивком. Потом, не выдержав, указал взглядом на Аиру; Тимор-Алк кивнул, будто говоря: все в порядке. Но Крокодил заметил: зеленоволосому тоже жутко.

— Проблемы? — спросил Аира, не меняя выражения лица, едва шевеля губами.

Тимор-Алк быстро покачал головой.

— Еще несколько минут. Ждите шлюзования.

«В тесной капсуле почти не осталось пригодного для дыхания воздуха. Страх сжигает кислород», — подумал Крокодил.

Снаружи что-то еле слышно скрежетнуло. Капсула содрогнулась. Аира поднял руку, коснулся сенсора, и Крокодил дернулся от внезапного шипения; лица коснулся сквозняк, и сразу стало легче дышать.

— Нормально? — спросил Аира. Тимор-Алк кивнул.

— Сейчас выйдем. Пить, есть, туалет — здесь есть санитарный блок, если что.

Тимор-Алк снова кивнул, как болванчик. Крокодил не пошевелился.

— Андрей, все в порядке?

— Да.

— Отлично. Выходим.

* * *

Оказавшись в новом гофрированном коридоре-шланге, Крокодил прежде всего с наслаждением потянулся. Он почти касался макушкой потолка, а Тимор-Алк и вовсе не мог выпрямиться — но по сравнению с капсулой здесь было просторно и можно было дышать.

Дверца капсулы автоматически закрылась. Аира, уверенно двигаясь в темноте, пошел вперед по коридору, за ним, пригнув голову, зашагал Тимор-Алк, а Крокодил пристроился за ними следом, рассчитывая, что там, где прошли эти двое, под ногами не будет ям и препятствий.

— Помоги Андрею, — сказал Аира где-то далеко впереди, и его голос разлетелся по причудливо изогнутому пространству. — Он же ничего не видит.

Крокодил услышал впереди дыхание Тимор-Алка.

— Не надо, — сказал он. — Я за тобой, нормально. Тимор-Алк ничего не сказал, но остался где-то поблизости; время от времени он будто случайно задевал рукой металлическую стену, кашлял, громко топал, обозначая для Крокодила изменения маршрута. Моментально вспомнилось испытание в пещере — подростки искали жетоны в полной темноте, Крокодил тянулся за ними, и некто молчаливый и деликатный помогал ему, не разжимая губ…

— Так почему все-таки ты мне помог тогда, в пещере? Жалко стало?

Тимор-Алк хмыкнул:

— Нет. Просто так.

— Не было команды болтать, — раздался из темноты голос Аиры. — Сейчас придем. Не отвлекайтесь.

Прошло минут десять, прежде чем ход, идущий по широченной спирали, уперся в задраенную дверь. Под руками Аиры дверь открылась; Крокодил поразился, сколько на ней замков, присосок и охранных устройств. За дверью был свет — стены фосфоресцировали едва-едва, но Крокодилу, привыкшему к темноте, этого хватало.

Уперлись в следующую дверь. Аира коснулся сенсора рукой, и дверь разошлась, как и первая, без единой заминки. Чмокнули присоски, втянулись металлические стержни; Аира повел спутников дальше, дверь срослась за их спинами, и Крокодил ощутил холодок в животе.

За третьей дверью обнаружился широкий коридор с железной скамьей, тянущейся вдоль сизой стены. Аира остановился:

— Тут можем сделать короткий привал… собственно, мы должны его сделать, по технике безопасности. Поищите: где-то здесь должны быть туалеты, вода, еда.

Он опустился на скамейку и вытянул ноги; Крокодил огляделся. Он успел привыкнуть к траве, к вездесущей зелени, к гладким и теплым деревянным поверхностям на Раа. Здесь было прохладно, сухо и абсолютно тихо. Шум воды, почти всегда сопровождающий человека на Раа, означал бы здесь аварию трубопровода, больше ничего.

Тимор-Алк прошел по коридору вперед, заглянул за угол:

— Ого, тут прямо гостиница…

Крокодил подтянулся к нему. В стальном отсеке, похожем на большую тюремную камеру, стояли несколько двухэтажных коек. Втяжные шланги на стенах снабжены были маркировками: пищевые массы, витаминные напитки нескольких разновидностей. За растяжной ширмой угадывался сортир, совмещенный с душем. Подчеркнутая функциональность предметов, положенных в основу быта, будто призвана была заявить: здесь вам обеспечена жизнедеятельность. Но не жизнь.

Крокодил заново осознал красоту Раа. Простоту и естественность всех этих ручьев и фонтанов, лесов и скверов, травы и хижин. Ему захотелось поскорее уйти из тесного металлического помещения.

— Я сейчас, — пробормотал Тимор-Алк. Крокодил оставил парня в отсеке и вернулся к Аире, который по-прежнему сидел, вытянув ноги, на железной скамейке. Его губы шевелились; присмотревшись, Крокодил узнал беззвучные слова. «По праву, — говорили губы Аиры. — Мы здесь по праву».

Крокодил, помедлив, опустился рядом. Железное сиденье врезалось в зад, железная спинка — в позвоночник.

— Предполагалось, что тут могут круглосуточно работать инженеры-ремонтники, — сообщил Аира.

— Здесь неприятно, — сказал Крокодил. — Как-то жутко.

— Мы под боком у стабилизатора, — Аира стукнул кулаком в стенку за своей спиной. — Психологический эффект. Собственно, поэтому круглосуточное дежурство отменили. Да в нем и нет надобности…

Крокодил прислушался и понял, что давно отвык от ватной, пустой тишины, в которой ни воды, ни сверчков.

— Что он там?.. — Аира кивнул в сторону жилого блока.

— По-моему, у него живот свело от нервов, — сказал Крокодил.

— Подождем.

Аира прикрыл глаза. Его рука, лежащая на колене, сжималась и разжималась, будто разминая эспандер. Крокодил несколько минут смотрел на эту пульсирующую ладонь, прежде чем понял, почему так страшно: раньше Аира никогда не выдавал свое волнение жестами.

— Что тебя смущает? — Аира не смотрел на него.

— Ты нервничаешь.

Аира вдохнул, будто желая втянуть в себя весь окружающий воздух:

— Еще не поздно вернуться.

— Ты серьезно?

— Да… или нет, — Аира криво улыбнулся. — Знаешь, на самом деле без моей помощи ты никогда не прошел бы Пробу.

— А как возмущался, когда тебя заподозрили в необъективности, — пробормотал Крокодил.

— Потому что я не был необъективным. По сути я прав.

— Я вижу, как ты мной манипулируешь, — сказал Крокодил.

— Нет, — сухо отозвался Аира. — Если бы я манипулировал — ты бы не заметил.

— Ты серьезный человек, Консул.

— Ты тоже, мигрант.

— Я всего лишь обыватель.

— Не думаю, — Аира посмотрел на свою руку, которая все сжималась и разжималась. — Скажи, тебя любят женщины?

— Меня?! Ну, так… некоторые любят. Любили.

— Твоя жена?

— Она? Нет. Может, пару дней в жизни она меня любила. Или пару часов.

— А ты ее?

— Ну… А почему ты спрашиваешь?

— Так просто, — Аира ухмыльнулся. — Я боюсь. А так в жизни ничего не боялся, Андрей.

— Но ведь не смерти, — помолчав, предположил Крокодил.

— Я боюсь ошибиться.

— Раньше ты никогда не ошибался.

— Ошибался. Просто мало кто знает. Они замолчали.

— Можно мне спросить? — начал Крокодил.

— Да?

— Как у вас… что у вас случилось с Альбой? С дочерью Шаны?

— Ошибка, — Аира приподнял уголки губ. — Мы вместе выросли и почему-то очень… сблизились в детстве. Как близнецы. Читали мысли друг друга. Так бывает.

— Я знаю.

— И было ясно без предсказаний, что мы так и останемся вместе. Взрослыми тоже.

— Понятно.

— Но я всегда очень серьезно относился к Пробе. Я представлял, как это будет, готовился, тренировался…

— Как все.

— Пожалуй, больше всех… В какой-то момент она мне сказала: «Для тебя твой индекс социальной ответственности важнее живых людей». Имела в виду прежде всего себя… Это уже потом, после Пробы.

— А она не прошла?

— Почему? Она прошла Пробу в шестнадцать лет. Я к тому времени уже работал… В оперативной группе стратегического спокойствия Раа.

— И она приревновала тебя к целой планете? Аира пожал плечами:

— Она понимала, что обида — чувство жалкое, а ревность недостойна полноправной гражданки Раа. Но ничего не могла с собой поделать и расщепила реальность. Она многому у меня научилась.

— Этому можно научиться?

— Ты, например, научился регенерировать за пару минут.

— Ага, — Крокодил поерзал на железном сиденье. — Она придумала себе парня, который никогда ее не бросит ради какой-то там службы?

— Нет. Она заново сотворила мир. Только маленький, для себя. Ее замысел был — любовь и свобода.

— Погоди! — Крокодил вскинул ладонь. — Но ведь Творец Раа, его замысел… тоже ведь… где-то так?

Аира покачал головой:

— Поторопи мальчишку, нам пора идти.

— Что мне, со стульчака его снимать?! Мы не договорили!

Аира вздохнул:

— О чем тут говорить? С ее прекрасным миром случился коллапс: любовь пришла в конфликт со свободой, а свобода — с материей в виде оплодотворенной яйцеклетки. Процесс нельзя было повернуть вспять. Альба отказалась мечтать, отказалась рожать, потом отказалась жить. Мальчишку извлекли из ее тела… потом.

Еле слышно потрескивали вентиляционные трубы. Прошла целая минута, прежде чем в конце коридора появился, неуверенно ступая, Тимор-Алк.

— Пошли? — спросил Аира и не двинулся с места.

— Тогда пошли, — Крокодил поднялся.

— Пошли, — Аира по-прежнему не шевелился. — Я не уверен, что правильно рассчитал. Что можно что-то изменить. Что это вообще в человеческих силах.

— Пошли, — Крокодил протянул ему руку. Аира посмотрел на него снизу вверх:

— Спасибо.

Крокодил рывком помог ему встать на ноги.

* * *

Одну за другой они миновали три двери, похожие на кожистые мембраны. Аира открывал проход, касаясь сенсора ладонью: тогда мембрана меняла цвет с черного на опалово-розовый. Чтобы пройти сквозь нее, надо было двигаться очень плавно: в ответ на резкие движения мембрана застывала, делаясь совершенно неодолимой, и тогда проходящий застывал в ней, как в бетоне. Отвратительное ощущение.

Перед четвертой дверью — диафрагмой — случилась заминка. От прикосновения к сенсору металлическая диафрагма дрогнула, и высокий детский голос сказал немного смущенно:

— Прошу прощения, Консул, три секунды назад мировой совет отозвал ваши исключительные полномочия. Нет решения. Совет желает рассмотреть ваши аргументы еще раз. Нет решения.

— Это зря, — тихо пробормотал Аира. И плотнее прижал руку к сенсору.

Долю секунды Крокодил видел, как рука Аиры прорастает десятком зеленых побегов, как ростки-щупальца вживляют себя в металл. Потом наваждение исчезло. Голос системы замолчал на полуслове, сенсор потускнел, диафрагма раскрылась.

— Вот и нет больше обратной дороги, — сказал Аира себе под нос. — Экая удача… Пошли.

* * *

Здесь было невероятно сухо и до невозможности тихо. Крокодил поразился, каким шумным может быть человеческий организм: стук сердца, звук дыхания, еле слышные вздохи кишечника казались теперь оглушительными.

В центре большого темного пространства помещалась прозрачная сфера, и в ней, медленно перемещаясь, плавали желтые огни. Это зрелище гипнотизировало; огни, размером с большое яблоко, двигались по внешней спирали вверх и по внутренней спирали вниз, и было их несколько десятков, не меньше.

— Это и есть стабилизатор? — не удержался Крокодил.

— Это аварийная лампочка, — сквозь зубы процедил Аира. — Стабилизатор снаружи…

Консул стоял теперь ближе всех к центру пространства. Его многочисленные тени двигались, причудливо изменялись на стене купола, на изогнутой поверхности, покрытой знаками, стрелками, символами и чертежами. Кто оставил эти письмена, для кого? Инструкции инженерам-ремонтникам? Но ведь инженеры Раа не умеют чинить стабилизатор…

Дверь-мембрана за их спинами медленно темнела, из опаловой делаясь черной. Пришельцы стояли на разном расстоянии от светильника, их тени перемещались по неровной стене, сливаясь, перетекая, будто отражения в железном изогнутом зеркале.

Аира перевел взгляд с Крокодила на Тимор-Алка и обратно. Встал спиной к свету, лицом к теням, и поднял руки; тени подняли руки, короткие и длинные, прямые и дугообразные — в зависимости от кривизны поверхности, на которую падали в этот момент.

— Вот я — идеальный образ, тени — воплощения. Проекции на материю. А где творец?

— Творец — это свет, — хрипло сказал Тимор-Алк.

Аира удовлетворенно кивнул:

— Принято… Мы можем входить сейчас — или требуется несколько минут для подготовки?

— Сейчас, — ровно отозвался Тимор-Алк.

— Андрей?

— Сейчас, — Крокодил сглотнул.

— Начинаю обратный отчет. Десять, девять, восемь, семь…

Голос Айры звучал бесстрастно, как будто он снова был на острове, окруженный подростками, желающими сдать Пробу.

— Шесть, пять, четыре…

Крокодил старался сдержать дыхание, не оглушать себя и других шелестом воздуха в ноздрях и гортани. Но, едва добившись относительной тишины, начинал задыхаться.

— Три. Два…

— Одну минуту, Консул.

Крокодил содрогнулся. Аира замолчал, не закончив счет; над аварийным светильником, над плавучими огнями возникла новая тень — будто кто-то баловался фотошопом и смастерил силуэт из дыма и грязного снега.

— Бюро взяло на себя обязательства перед обществом Раа, — сказал чужой и внятный голос. — Вы находитесь в сердцевине действующего стабилизатора. Нет ли у вас намерения повредить его?

— Нет, — сухо отозвался Аира. — Такого намерения нет и не может быть.

— Прошу прощения, Консул. В случае если ваши действия будут нести угрозу стабилизатору — как Бюро должно это расценивать? Как отказ от сотрудничества либо как несчастный случай?

— Как несчастный случай, — помолчав, сказал Аира.

— Должно ли Бюро устранить угрозу стабилизатору в случае, если такая угроза все-таки возникнет?

Аира молчал почти минуту. Крокодил испугался, что тот вообще не ответит.

— Да, — глухо сказал Аира. — В случае если угроза стабилизатору возникнет, принимайте меры, какие сочтете нужными.

— Вы понимаете, что такие меры повлекут за собой прекращение индивидуальных жизней трех человек, находящихся внутри объекта?

— Да, — на этот раз Аира не медлил. — Могу я попросить о совете?

— К сожалению, Консул, в ситуации, которая сложилась, Бюро не может советовать вам, — силуэт дрогнул и чуть изменил очертания. — Прощайте.

И силуэт исчез. Желтые светящиеся шары продолжали свое плавное, завораживающее движение.

— Начинаю обратный отсчет, — помолчав, сказал Аира. — Десять, девять, восемь…

Крокодил закрыл глаза. Ему вдруг сделалось легко, гораздо легче, чем было до появления представителя Бюро; какие-то знаки были расставлены по местам, какие-то шестеренки сцепились, и частицы мозаики сложились точно и просто. «Дело не в страхе, — сказал себе Крокодил. — Дело в том, ради чего его преодолеваешь. Я преодолел страх смерти, потому что есть вещи важнее, чем моя жизнь. Аира преодолел страх ошибки, потому что есть вещи ценнее, чем его правота. А Тимор-Алк… мальчишке труднее, чем нам, вместе взятым, потому что ни я, ни даже Аира не можем представить всех страхов мальчика, который наполовину Тень, но и он перешагнул через страх — а сколько он раз через него перешагивал на наших глазах еще тогда, на острове. Он хозяин себе, этот метис. Он здесь по праву».

— …Три, два, один. Ноль.

Задрожал воздух.

Все тени, которые отбрасывал в эту минуту Крокодил, отслоились от стены и пошли ему навстречу, с каждым шагом обретая объем.

— Дышим, — издалека, будто из тумана, донесся голос Аиры. — Не забываем дышать.

Крокодил втянул в себя воздух ртом и почувствовал, как высыхают, трескаются губы. И он вошел в свои тени, как в реку.

* * *

Шумела вода, но не умиротворяюще, а скорее тревожно. В отдалении грохотал водопад; Крокодил стоял на четвереньках в теплом и чистом песке. Перед ним, в пяти шагах, лежал на берегу труп Тимор-Алка, мокрый, зеленый, с проломленным черепом.

— Ах-ха…

От ужаса он вскочил. Второй Тимор-Алк, живой, одетый в черный комбинезон и с сумкой у пояса, шел вдоль воды, уходил прочь, оставляя неровную цепочку следов.

Его окликнул знакомый голос. Резкие, похожие на ледяные осколки слова; Аира появился из-за спины, прошел вперед, на ходу оглянулся, зовя за собой, что-то прокричал, Крокодил разобрал только свое имя, слегка искаженное: «Анррррд…рей»…

— Любовь-кровь, — быстро проговорил он вслух. И услышал рифму. Его родной язык, земной русский язык встал на место, а язык Раа соскользнул, как шляпа под порывом ветра.

Аира снова позвал его — и остановился, увидев выражение его лица. О чем-то спросил с беспокойством.

— Я не понимаю, — Крокодил артикулировал напоказ, разводил руками, иллюстрировал, касаясь висков, лба, рта. — Не по-ни-ма-ю тебя…

Аира догадался, в чем дело. Сжал губы. Жестом велел: за мной. Не отставай.

Крокодил снова посмотрел на труп на берегу. Тот менялся на глазах, разлагаясь под солнцем. Обнажились кости…

Аира вернулся, крепко взял Крокодила за локоть и потащил вперед. Крокодил приноровился к его шагу; Тимор-Алк шел вперед не оглядываясь, как будто его звали и он не хотел опоздать.

Вот оно как. Мальчишка вывел нас к своему якорю — к месту свой отмененной смерти. Что там осталось разлагаться на берегу? Прошлое? Будущее? Не важно; скорее идти за мальчиком, для которого этот мир наполовину родной. Он видит цель. Он нас выведет.

Ноги увязали в песке. Крокодил узнавал мир вокруг — и не узнавал. Это был остров, где они с Тимор-Алком проходили Пробу, но затененный, изломанный, со смещенными в синее красками, высохший, как мумия.

«Едет, едет паровоз, две трубы и сто колес. Раз, два, три, четыре, пять, вышел зайчик погулять». В голове роились, путались строчки и фразы, все звучали как положено, все означали то, что должны были. Счастье? Почему же он не радуется?

Тимор-Алк свернул к лесу.

Крокодил догнал Аиру и пошел рядом. Аира искоса глянул, кивнул, подбадривая.

— Ты меня понимаешь? — спросил Крокодил.

Аира нахмурился. На ходу коснулся уха и лба, помотал головой.

Крокодил с трудом подавил страх: кажется, и он, и Аира внезапно оказались немыми и глухими. Как раз тогда, когда очень важно понимать друг друга.

Он выдавил улыбку. Аира кивнул и указал на Тимор-Алка; мальчишка шел, потихоньку замедляя шаг, не оглядываясь.

Тропинка сворачивала и петляла, в лесу стояла почти полная тишина. Молчали птицы. Шелестел ветер в кронах. «Почему случилось это, внутри моей головы, с языком, — думал Крокодил. — Ведь язык переставили в Бюро… взяли за это уплату — мои ресурсы… Мое время… Неужели мой договор с Бюро отменен?»

Или дело — в особенностях этого мира?

Или мой язык — идея, которая сильнее своего носителя?!

Тимор-Алк шагал все медленнее; Крокодил и Аира наконец-то его догнали. Тимор-Алк на ходу повторял одну и ту же фразу; повторял, повторял как заведенный, и это жутко звучало.

Аира окликнул его.

Мальчишка повернул голову. Это были страшные несколько секунд — Крокодил боялся увидеть вместо бледного зеленоватого лица мальчишки оскаленный череп в лохмотьях сгнившей кожи.

Тимор-Алк улыбнулся, будто прочитав по глазам его страх, и повторил ту же фразу. Смысла Крокодил не понимал.

Аира кивнул, и они пошли дальше. Крокодил то узнавал, то не узнавал местность вокруг. По его расчетам, они должны были давно добраться до места, где на острове был лагерь, но лес вокруг не менялся, будто кто-то много раз подставлял к тропинке один и тот же скопированный фрагмент. Аиру это, кажется, беспокоило. Он несколько раз огляделся, будто оценивая, не заблудились ли они и что делать, если все-таки заблудились.

Тимор-Алк бормотал на ходу.

Аира что-то резко сказал ему в спину.

Тимор-Алк сделал несколько шагов, дернулся, как заводная игрушка, и встал. Аира догнал его и развернул к себе; лицо мальчишки было лицом сомнамбулы — размякшее и бездумное, глаза заведены под лоб.

Крокодил содрогнулся.

Аира о чем-то мягко спросил; Тимор-Алк кивнул, соглашаясь, снова повторил свою фразу, вывернулся из рук Аиры и указал вперед; присмотревшись, Крокодил разглядел вдалеке, на поляне, одинокую человеческую фигуру.

Тимор-Алк что-то отрывисто крикнул и побежал вперед. За ним кинулся Аира и следом, спотыкаясь, Крокодил; человек на поляне ждал их, приветливо улыбаясь краешками губ. Был он бронзовокожий, в светлых коротких штанах и распахнутой безрукавке, юный, с открытым скуластым лицом, очень, очень знакомый…

Крокодил узнал в этом человеке Тимор-Алка и затормозил, чуть не влетев в увитый лианами ствол. Тимор-Алк замедлил шаги; перед парнем на лужайке стоял его отец. Он был оригинальным изображением, Тимор-Алк — проекцией, а Творцом, или светом, послужила любовь…

Пока Крокодил переваривал эту сентиментально-романтичную мысль, либо мысль переваривала Крокодила, — бронзовокожий шагнул вперед и протянул руки. Аира попятился, зато Тимор-Алк сделал несколько коротких шагов вперед — и коснулся руки отца протянутой тонкой, трясущейся ладонью.

Руки бронзового человека удлинились и захлестнули Тимор-Алка. И это были уже не руки: полоски красного мяса, обнаженные мышцы, вены, сосуды; то, что секунду назад было мальчишкой, превратилось в красный мешок. То, что было полянкой, сделалось объемной иллюстрацией из анатомического атласа — гигантской внутренней полостью, беременной маткой. Бронзовокожий исчез: там, где он стоял секунду назад, теперь бугрилась плоть и ритмично сокращались сосуды.

Крокодил поперхнулся криком. Повелительно рявкнул Аира; Крокодил сумел понять, что крик адресован ему и, скорее всего, это приказ стоять на месте.

И он остался стоять, хотя подгибались колени.

Всматриваясь в полупрозрачный красный мешок, Крокодил мог разглядеть человека, висящего вниз головой в позе эмбриона. «Мать Тимор-Алка отказывалась рожать», — вспомнил Крокодил. Первые свои два года — когда младенцы играют с погремушками, лепечут, улыбаются и даже бегают, Тимор-Алк провел связанный, вниз головой, в мешке. Мир снаружи приходил к нему звуками, голосами, толчками сердца, да еще мать все пыталась загнать его обратно в небытие, но клетке, однажды поделившейся, уже не сложиться назад…

Так вот он, кошмар Тимор-Алка.

То, что он видел тогда в кругу, во время испытания, приняв галлюциноген. То, что видел, по его словам, и Аира; вот куда все это время шел мальчишка, вот куда его направлял хваленый компас полукровки. И это сможет привести нас к Творцу?!

Аира оглянулся, ища глазами Крокодила. Говорить он не мог — вернее, мог, но Крокодил не понял бы слов. Поэтому Аира смотрел.

— Я никуда не уйду, — пообещал ему Крокодил. Аира странным образом понял.

Опустив руки вдоль тела, расслабленно, как в теплую воду, он шагнул вперед — в красное месиво, захватившее Тимор-Алка.

* * *

Он был дирижаблем, огромным небесным телом, с плотной оболочкой, изнутри расписанной узорами.

А снаружи он был в огне. Огонь пожирал обшивку, и она истончалась, и давно истончилась бы, если бы узоры не менялись, не складывались прихотливо и от этого ежесекундного изменения не делались бы прочнее.

Но снаружи бушевал огонь и пожирал обшивку. Узоры еще справлялись, но все лихорадочнее были изменения, все проще переплетения, терялись фрагменты, наспех заменялись другими, и обшивка готова была прорваться, а снаружи бушевал огонь…

Потом все исчезло. Стояли, сомкнувшись, черные ветки над головой; мертвые ветки, без листьев и даже без коры. Жухлая трава — сено с корнями. Трава и деревья отдали жизнь, чтобы, лежа на спине, он мог видеть серое небо.

— Андрей?

Слабый голос; Крокодил повернул голову, мир качнулся. Рядом сидел Аира. Белые и длинные, как веревки, волосы лежали на его плечах, коленях, на мертвой траве.

— Я можешь живу существовать, — прошептал Крокодил и только тогда испугался.

Язык. О Господи. Снова исчезли из памяти русские слова, но и язык Раа казался пазлом, сложенным второпях, без множества деталей. И невозможно было думать на этом исковерканном языке.

— Говорение, — прошептал Крокодил. — Аира, говорение словом. Плохо. Нет.

Аира взял его за руку:

— Моя ошибка. Мигрант. Язык. Я не знал.

— Тимор-Алк? Место? Жизнь?

Крокодил с трудом поднялся. Мальчишка лежал рядом, все еще скрючившись в эмбриональной позе.

Аира покачал головой:

— Жить. Ошибка маршрута. Моя ошибка. Крокодил понимал смысл его слов, хотя речь Аиры казалась машинным переводом с иностранного.

— Ты не было доступ информация, — сказал он, пытаясь ободрить.

Аира плотнее привалился спиной к дереву. Сверху посыпались вялые листья; Аира сжал руку Крокодила, и тот опять увидел себя полым изнутри. Теперь в него заливали энергию, вместо того чтобы выкачивать.

— Я можешь, — сказал Крокодил. — Стоять двигаешься. Идти.

Аира кивнул. Вытащил из ножен на боку короткий нож; в секунду обкорнал волосы, оставил валяться на жухлой траве гору длинных белых прядей. Короткие обрезки, теперь обрамлявшие его лицо, не меняли цвет. Оставались седыми.

Аира поднялся, против обыкновения помогая себе руками. Поднял Тимор-Алка. Мальчишка медленно обмяк, тело его разогнулось, руки и ноги бессильно повисли.

— Идем, — сказал Аира. — Я вижу. Я веду.

И они пошли.

* * *

Очень скоро Крокодилу сделалось совершенно ясно, что Совет стратегического баланса Раа был прав, а Консул Махайрод — нет. Обычно советы, в которых заседают косные осторожные старцы, судят неправильно и решают ошибочно, а яркие одиночки, способные принимать решения, в последний момент спасают всех. Не так повернулось на этот раз; совет Раа состоял из множества разных людей, среди них были молодые и старые, умные и не очень, но не было безответственных.

Но Консул Махайрод решил за всех — и проиграл. Мир, где они очутились, не был расположен давать ответы. Мальчик-полукровка, на котором строился замысел Махайрода, привел не к решению проблемы, а к истоку своих кошмаров. И теперь они шли и шли, оставаясь на месте, шли, пробираясь сквозь зыбкие пространства, где ни одна деталь не проявлялась вполне. Лес? Или тень проливного дождя? Свет? Или песчинка, раздражающая глаз? Мы все еще идем — или бессильно валяемся внутри стабилизатора, в железной пещере, где горит огонь и стены расписаны непонятными знаками?

Тимор-Алк не приходил в сознание, и это беспокоило Аиру. Крокодил несколько раз предлагал понести мальчишку — Аире, при всей его силе, было тяжело, — но Аира отрицательно качал головой. Мотались белые, неровно обрезанные волосы.

И вот когда Крокодил сам готов был попросить о привале, вдруг что-то хлопнуло сверху, будто лопнул воздушный шар. Столб света появился впереди и слева. И сразу же сбоку и справа; продержавшись немного, оба столба потускнели и исчезли. Аира ускорил шаг, и Крокодил за ним; то там, то здесь вдруг открывались ярко освещенные проемы. Сияние било с неба, будто там проглядывало в круглые дыры нечеловеческое солнце — нестерпимо-яркое, веселое и пугающее, величественное и смертоносное.

Луч света вдруг выхватил посреди зыбкого мира один-единственный определенный, твердый предмет. Это была старая кирпичная стена с нанесенной из баллончика надписью: «Не бойся». Крокодил так и не понял, на каком языке это написано, и уж, конечно, не мог представить, кто и когда оставил здесь эти слова, и к кому обращался, и предостережение ли это — или увещевание… Он остановился было, но в этот момент луч, широченный, как на стадионе, упал прямо перед ним на тропинку.

В луче света дрожали земля и воздух. Распахнув лепестки, стояли алые и желтые цветы, над ними кружили насекомые — и планеты, крохотные планеты с естественными спутниками, медленно двигались по орбитам вокруг соцветий.

Крокодил упал на колени. Его захлестнуло благоговение; задыхаясь от счастья, веря, что цель близка, он увидел девушку, выходящую из-за стены к ним навстречу. Сперва ему показалось, что это совершенно земная девушка в джинсах и футболке, тощая и бледная, что он никогда раньше не видел ее…

Во вторую секунду он понял, что ошибся. Не было девушки в джинсах, а если была, то не здесь и не сейчас. А навстречу им шагала Альба; смуглая и веселая, она когда-то сидела в углу дома Шаны — вернее, ее объемное изображение, старая фотография. Легкая, летняя, она появлялась в кошмаре Аиры. Юная мать Тимор-Алка, давно мертвая, вечно живая.

— Альба, — сказал Аира и шагнул ей навстречу, в поток света. — Я сохранил его!

Крокодил понимал его, как раньше, — ясно и четко; Крокодил никогда не слышал такого счастья и гордости в его голосе.

— Альба! Вот он! Я сберег твоего сына!

Альба остановилась перед ними. Мальчишка неподвижно лежал на руках у Аиры, его острый подбородок смотрел в небо, а глаза не смотрели никуда — белки проглядывали из-под опущенных зеленоватых ресниц. Девушка стояла неподвижно и чуть улыбалась.

— Альба?

Теперь ее улыбка была скептической. Девушка глядела мимо Аиры, не замечая сына, будто ей не было дела до обоих. Будто здесь, в лесу, от нее осталась равнодушная объемная копия — как в доме Шаны.

Крокодила начало трясти. Это опять ошибка; то ли мы вошли в неправильный мир. То ли неправильно по нему ходили. Ни один не искал Творца: Тимор-Алк искал — и нашел — свой страх. Аира искал — и нашел — свою вину, или свою любовь, или одно невозможно было отделить от другого…

Альба — или ее призрак — улыбнулась с откровенной насмешкой и вдруг провалилась под землю, будто под ногами у нее разверзся люк. Аира кинулся вперед, пытаясь подхватить ее, и выронил Тимор-Алка. Мальчишка упал на пышный мох, задрожал и снова вернулся в позу эмбриона — скорчившись, прижав к животу колени.

Кирпичная стена пропала. Лес и небо померкли. Вокруг струилось бесформенное, зыбкое, лишенное формы пространство; Аира обернулся к Крокодилу. Бледный, седой, с очень ясными, черными от огромных зрачков, отчаянными глазами.

— Мы ошиблись, — сказал Крокодил. — Может, есть еще путь…

Аира сглотнул, дернув кадыком. Поднял руку. Указательный палец уперся Крокодилу в грудь.

«Моя очередь, — подумал Крокодил. — Но я понятия не имею, куда и как их вести. Я всего лишь мигрант».

— Моя очередь, — сказал он вслух.

Свет моментально погас, зато вернулось небо. Небо сделалось очевидным, замерцало планетами и звездами, и Крокодил, на секунду потеряв равновесие, упал вверх.

Он утонул среди миллионов огней — будто в центре галактики, где никогда не бывает темноты.

Облака чуть разошлись, и в длинной прорехе блестели, ничего не обещая, две-три звезды. Фонари отражались в темных окнах, в стеклах припаркованных машин и в мокром асфальте; Крокодил сделал несколько шагов и остановился.

Сырой ветер мазнул по лицу и пробрался под куртку. Пленка машинного масла на поверхности лужи зарябила, пытаясь изобразить радугу, но не преуспела и снова сделалась мутной.

«Нет, — сказал себе Крокодил. — Я все помню. Что со мной?!»

Он огляделся. Картина привычной улицы, по которой ходишь изо дня в день, подействовала как затрещина; будто форма для текучего воска, будто колодка для сапожной кожи, эта знакомая до мелочей картина собрала его расплескавшееся сознание, мобилизовала, призвала к порядку.

«Любовь-кровь; я думаю по-русски, мой language стоит внутри как влитой… Что?! Мой… язык, родной язык, ничего, без паники. Англицизмы у всех проскакивают… Я думаю, связно думаю словами, это главное.

Я вернулся? Меня вернули? Я бредил? Мне все привиделось? Что случилось и куда мне теперь идти?!»

Он постоял, борясь с головокружением и боясь свалиться в лужу. Снова посмотрел на звезды. «А это огни, что сияют над нашими головами. А это огни…»

За спиной послышались шаги. По газону мягко пробежала собака, Крокодил узнал ее — это был кокер-спаниель из соседнего дома, в шапочке, подвязывавшей уши, и в камуфляжном комбинезоне. Крокодил обернулся — и заготовленное приветствие застряло у него в горле.

По влажному тротуару ему навстречу шел… нет, наверное, все-таки человек. Да, совершенно точно: человек, опутанный полупрозрачным флером. Будто вместо одного кишечника у него было два и второй проходил снаружи, как коммуникации центра Помпиду в Париже. Будто эти огромные органы были сотканы из тумана, или нарисованы светом, или устроены при помощи таинственных 3D-технологий.

Крокодил с превеликим трудом заставил свое лицо принять обычное, хоть и не очень приветливое, выражение. Сосед шел, опутанный своими представлениями о жизни: о превосходстве денег. О натуре женщин. О тупости черных. Он шел, увешанный кислым опытом, вооруженный ошибками, нагруженный бытовыми мифами, и на голове его тюрбаном возвышалось кривое заблуждение, которое сосед считал своей верой в Бога.

— Привет, Андрей, с работы? Что это ты? Пьяный, что ли?

— Есть немного, — с трудом проговорил Крокодил.

— Ты смотри, иди в постельку, а то менты заметут…

И сосед пошел дальше, окликнув собаку в камуфляже, которая радостно завиляла хвостом: чистая тварь, укрытая единственной светлой идеей — верой в хозяина.

* * *

Он нашел в кармане ключи и с первого раза, не промахиваясь, попал в скважину. Сработала память рук. От запаха прихожей — обыкновенного запаха дома, в котором смешались и пыль, и одеколон, и нотка табачного дыма, принесенная вытяжкой из соседней квартиры, — Крокодил едва не потерял сознание.

«Я дома».

Хлюпая ботинками, он прошел на кухню — семь квадратных метров. Пустой вазон на подоконнике, где был кактус, но почему-то сдох. Клетчатый стол и след от чьей-то сигареты на ламинированном полу. Крокодил опустился на табурет, подтянул к себе телефон, прослушал автоответчик. Кроме позавчерашнего звонка от заказчика, не было никаких записей.

Он пять раз подряд позвонил на мобильник Светке: «Абонент вне зоны доступа».

Светкиной маме он позвонил всего однажды, та долго бранила его за поздний звонок: «Что случилось? Ничего не случилось! Пить надо меньше, Строганов!»

Тогда он стал покорно ждать звонка, но звонка не было. Все сроки прошли.

Он сидел в квартире, как в колбе с откачанным воздухом, — до полуночи. Потом почувствовал, что задыхается, и вышел. От своей станции метро дошел до центра, пересек его по малолюдным, залитым светом улицам, миновал промзону и снова углубился в спальные районы. От него шарахались — припозднившиеся попрошайки, менты, пьянчуги, шлюхи, таксисты, обыкновенные случайные прохожие, с опаской пробирающиеся сквозь ночь. Крокодил шел, джинсы его промокли до колен, ботинки хлюпали с каждым шагом. Встречные тонули в застарелом цинизме, их жизненные ценности топорщились заскорузлыми пулеметными лентами. Крокодил шел и при виде гротескных, липких, запятнанных страхом фигур в ужасе закрывал глаза.

Он звонил Светке, ее телефон то отзывался короткими гудками, то вовсе не отвечал. Он звонил домой и прослушивал автоответчик, но там было пусто.

Потом сел аккумулятор в мобильнике.

На рассвете улицы заново ожили, новые люди потянулись под небо — кто с собакой, кто с кошелкой, кто с портфелем под мышкой. Крокодилу стало легче дышать: утром на людях лежала надежда, как светящаяся пыльца. Он видел веру под напластованиями заблуждений. Он видел настоящую любовь, искреннюю благодарность, тысячи разных привязанностей. Стоя у пустого дома, предназначенного под снос, он смотрел на старый вазон, забытый на балконе, и засохшее растение в вазоне; и балкон, и два окна над ним хранили следы длинного счастья.

А потом взошло солнце, и люди приободрились еще больше. Крокодил стоял на углу, держась за железный столб со знаком «Пешеходный переход». Крокодил смотрел на людей, часто мигая; в свете новой надежды сделались различимы контуры человеческого образа — эскиза, проекта, первоначальной идеи. Годы жизни среди материи отяготили идею многослойными напластованиями, но в свете надежды она была различима, и люди шагали вокруг Крокодила, будто в хрустальных доспехах, в серебряных экзоскелетах.

«Я сойду с ума, — думал Крокодил. — Либо уже сошел.

«Как мне хочется посмотреть на себя, — думал Крокодил. — Но я зажмурюсь, если поднесут зеркало».

Он вернулся домой за полдень. Молодая соседка, встретив его у лифта, отшатнулась; Крокодил отшатнулся тоже. Соседка была затянута в непробиваемый эгоизм, как в костюм химзащиты.

Он вошел на кухню, не снимая мокрой обуви, и включил телевизор на холодильнике. Из глубины экрана глянул, улыбаясь, холеный человек, увитый ложью, как желейной лианой. Крокодил выключил экран и уронил пульт.

Раскатились по ламинату круглые батарейки.

Он снова набрал Светкин номер.

— Алло? — сказал далекий голос со злыми капризными нотками.

— Света, — он не поверил своему счастью. — Это Андрей. Что у тебя? Что случилось с малым?

— Строганов? — трубка чихнула. — Ты откуда?

— Из дома…

— Придурок, у меня столько бабок сожрет за входящий!

— Что у вас случилось? Как Андрюшка, он здоров?

— Засуетился, папашка, — голос женщины скрежетнул. — То месяцами не звонишь, то вдруг проснулся… Я тебе дозвониться не могла! Все время занято!

— Что случилось?!

— Уже ничего!

И Светка дала отбой.

Он перезвонил трясущимися руками:

— Света, что…

— Да не звони мне больше! Потеряли малого в аэропорту, Витька мне тут наговорил фигни всякой, что это, типа, похищение, а малой нашел бесплатную приставочную игру и завис… Пороть его некому! И не звони мне больше, мейл есть, пиши, если припечет…

И связь закончилась.

Крокодил посидел, сгорбившись, глядя на мокрые ботинки.

Развилка. Вилочка. В прежнем варианте будущего он и не думал никому звонить ночью — и Светка сама ему дозвонилась, в истерике. А что он мог сделать, если сын пропал в аэропорту где-нибудь в Лондоне, в Мюнхене… В каком хоть городе?!

В прежнем варианте будущего он, вероятно, мучился всю ночь, пил коньяк и закусывал анальгетиками. Потом дозвонился до Светки, и та, чихая и злясь, сообщила бы, что мальчишку уже два часа как отыскали.

В новом варианте будущего события почему-то сдвинулись на несколько часов. Почему-то Светка позвонила позже, а поскольку он набирал номер, как попка, всю ночь — Светка не смогла пробиться к нему на мобильный. Вилка…

Откуда? Почему?

Ну и дурак этот ее новый… Витька. «Похищение», как же. В аэропорту. Придурок…

Ботинки стояли на полу в двух овальных лужах. Крокодил пошевелил пальцами ног; ступни замерзли и почти потеряли чувствительность. На мягкой травке Раа он отвык от холода…

Но никакого Раа не было. Это будущее, которое не сбылось. Еще одна вилка, побольше.

Он с трудом развязал заскорузлые шнурки. Стянул ботинки и бросил посреди кухни. Стянул мокрые носки. Прошел в ванную, включил свет, перегорела лампочка; в зеркале был виден только темный силуэт.

Вот и все. Он готов был бежать на край света, сражаться, добиваться, рисковать, доказывать, спасать; «засуетился, папашка». Вот и все; на Земле он не нужен ни единому живому существу. Welcome back.

И уже через несколько месяцев, а может, дней он узнает, почему захотел мигрировать. Получит информацию, которую так и не смог выдоить из Бюро. А — катастрофа, Б — болезнь, В — что-то третье…

— Мы здесь по праву, — желчно сказал он себе. — Мы здесь по праву, какие мы, такое и право…

Издалека, в такт стуку крови в ушах, пришел сперва ритм, а потом мотив: «Это наше право. Мы здесь по праву. Жены рожают детей — по праву. Учитель растит росток — по праву. Мы здесь по праву».

Человек — свой хозяин. Человек не позволяет обманывать себя. Человек видит то, что есть, а не то, что хотелось бы.

— Человек не позволяет обманывать себя, — сказал Крокодил громче. — Человек хозяин мира… Он берет ответственность…

Он покачнулся и ухватился за край раковины, чтобы не упасть.

…Да ведь это лежит на поверхности. Что же ты, Андрей Строганов. Еще когда Аира вводил тебя в курс дела накануне похода, ты должен был открыть рот и сказать: да ведь ясно как божий день.

Мир Раа был создан совершенным. И одновременно жизнеспособным. Он должен развиваться и не развиваться. Пребывать вне страха — и оставаться свободным Возможно, это входило в замысел Творца, а может, Он не ломал себе голову над деталями — просто задал граничные условия. И вот — поросший материей, утонувший в материи идеальный мир запутался в противоречиях, разрешая их, пережил Смерть Раа.

Лежащая в основе идея, как электрон, скакнула на новую орбиту, но осталась электроном — собой. Не «будь человеком», а «будь больше, чем ты есть». Не «живи вне страха», а «знай, ради чего живешь». Не «забудь о смерти», а «преодолевай смерть». И кто — или что — несет эту идею жителям Раа?

Проба — вот единственный настоящий смысл на Раа. Естественный, единственный стабилизатор. Но восемь стабилизаторов на спутниках, когда-то спасшие этот мир, теперь убивают его; пациент, давно отрастивший новые легкие, принудительно содержится на искусственной вентиляции. Человек, давно укрепивший ноги, прикован к инвалидному креслу. Да взорвите эти спутники, разорвите договор с Бюро, отключите стабилизаторы — и вместо новой Смерти Раа придет новая жизнь!

Он понял, что стоит посреди комнаты со штанами в руках. Да, но почему раньше-то баланс на Раа не был нарушен, хотя стабилизаторы на орбитах — с незапамятных времен, со времен возрождения Раа?

А в стабилизаторах ли дело?

Его трясло, белая кожа напоминала об ощипанных гусях. Все, что он понял — понимал — в эту минуту, было настолько очевидно, что от стыда горели уши. Ведь Аира, Шана, да и сам Крокодил — не самые глупые люди. Почему они не догадались?

Разве что потому, что были внутри системы. Махайрод, чья интуиция — национальное богатство Раа, понимал, что надо выйти за рамки, надо вырваться из привычных координат, и только тогда есть шанс на ответ. Он сам до конца не сознавал, что делает, но придумал все правильно. И вот Крокодил вывалился из мира Раа, и на ладони лежит решение: Раа восстановился и расцвел после своей Смерти не потому, что Бюро подарило стабилизаторы, а потому, что Бюро поставило Великую Цель.

«Это было условие Вселенского Бюро, — сказал тогда, на Серой Скале, Тимор-Алк. — Свой носитель для стабилизаторов на орбите. А представь себе: прикладной науки практически нет, производства нет, технологий нет… Тогда первые мигранты сделались очень полезны: они, как правило, все были с развитых планет, с техническим образованием…»

Люди, воспитанные Пробой и для Пробы, хозяева себе и миру, должны преобразовывать мир, а если нет — наступает коллапс. Мотор бешено работает, но колеса вертятся в пустоте и крылья машут в безвоздушном пространстве. Все небо в огнях, на Раа покой и процветание и нет развития. Есть Проба, она требует бегать по углям — но нет углей, по которым стоит бегать…

Крокодил взялся за голову. А кто сказал, что стабилизаторы вообще когда-то работали?! Что это не пустышка, не плацебо?!

«Ты все равно ничего не увидишь и не поймешь, — сказал Тимор-Алк. — Пустая капсула, спиральная труба, и все… Если штука регулирует соотношение материи и идеи — тут хоть с бубном скачи, хоть ядро расщепляй. Примерно одинаковый исследовательский потенциал…»

Крокодил подергал себя за непривычно короткие волосы. Выдохнул так, что заболели ребра. Вот ответ, которого так хотел Аира. Оставьте в покое стабилизаторы — это обман, пустая оболочка. Раа нужна цель, ради которой стоит прыгать через голову; заминируйте солнце, и пусть лихорадочно ищут пути к спасению. Подстегните рождаемость — пусть ищут, куда расселяться. Высадите на Раа толпы агрессивных мутантов…

Он готов был плакать, как ребенок. Все это было актуально очень давно, миллионы лет назад, миллионы лет назад где-то там жили Аира, Тимор-Алк, Полос-Над, Шана… Они жили тогда и там, а ответ нашелся сейчас и здесь.

Все напрасно.

Он подошел к окну. Сверху было видно, как тянутся к метро прохожие, тяжело груженные заблуждениями и комплексами: каждый казался увитым гроздьями рыбьих пузырей. На расстоянии Крокодил не мог различить, что именно мучит этих людей, разобрал только флер настоящей веры над головой высокой сутулой девушки да плотный страх на плечах испитого мужчины лет пятидесяти. А вон пошел любящий человек, не влюбленный, а именно любящий — немолодой, счастливый…

«Почему я это вижу? Почему я понимаю то, чего не понимал раньше?

Я понимаю, например, что Аиру сошлют за его предприятие и он шел на это сознательно. Он знал наперед: «Ночью Раа всходит на темном небе, там родной дом. Хочется смотреть на него и выть. Им не нужны свидетели этих песен»…»

Все это было миллионы лет назад. Аиру сослали, потому что поход в «измененный мир» не принес результатов. Возможно, стало хуже. Возможно, возмутилось Бюро — как же, эксперименты Консула создали угрозу для штатной работы стабилизатора. Аиру сослали, и он умер в изгнании. Тимор-Алк так и не пришел в сознание после своего кошмара: навсегда остался в утробной позе, младенцем, которого не хотят рожать…

Крокодилу захотелось выпрыгнуть из окна. Но он был хозяином себе и поэтому отступил в глубь комнаты. Разгладил ладонями брюки, сложил их, еще раз сложил, уронил на стул. Рука потянулась к месту, где раньше висела на цепочке плашка — удостоверение полноправного гражданина Раа.

«Мы здесь по праву; что за сила вернула меня на Землю вот таким, умненьким, умным? Я ведь полноправный гражданин… В широком смысле. Я полноправный, я хочу нести ответственность, менять, преобразовывать, участвовать в будущем Земли, как участвовал в будущем Раа…

Правда, пользы это не принесло. Что же мне, не суетиться? Не выпрыгивать из шкуры? Я свою жизнь не могу устроить — куда мне устраивать жизнь человечества?!»

Он подобрал халат, накинул на плечи, скорчился, стуча зубами. Потом стащил с кровати одеяло, закутался, то и дело рискуя откусить себе язык. Его трясло все сильнее, и это нельзя было объяснить ни ознобом, ни болезнью, ни стрессом; его трясло так, что впору было вызывать «Скорую»…

Взгляд его упал на выключенный компьютер.

Монитор мигнул. Само собой открылось светлое окно Ворда.

Крокодил, трясясь, подошел.

«Андрей Строганов?»

Он тупо смотрел на мигающий курсор.

«Андрей Строганов?» — появилась новая строчка.

Он тронул мышь. Курсор дернулся.

«На связи Вселенское Бюро миграции. Приносим извинения за доставленные неудобства. Лишняя память будет удалена».

Он упал в кресло перед монитором.

«Нет, — озябшие пальцы двигались на удивление бегло. — Выражаю протест».

Он крепко зажмурился, пытаясь вспомнить хоть один пункт из тех, что диктовал ему Аира.

«выражаю протест требую информацию»

Он вспомнил запах влажного леса на орбите Раа, шум воды и голос инструктора. Его озарило.

«о мотивах отказа от предоставления мне статуса мигранта пункт двадцать шесть нечетного законодательства»

Он задержал дыхание и допечатал: «о правах личности мигранта».

Мигал курсор. Несколько секунд Крокодил обливался потом, решив, что никакого Бюро на свете нет и он просто сошел с ума и сидит за компом, беседуя сам с собой. «Лишняя память будет удалена»… Вот тогда все станет очень плохо.

Может, через несколько дней я сам взмолюсь, чтобы она была удалена.

Но не сейчас. Пять секунд, шесть, семь, восемь…

«Нечетное законодательство не распространяется на мигрантов с Земли».

Он глубоко вздохнул. И еще. И еще.

«требую возмещения морального ущерба»

«Какого рода возмещение вас устроит?»

Крокодил сжал зубы, чтобы не стучали.

«информация причины моей миграции будущее земли»

Пальцы почти не гнулись. Только многолетняя привычка к клавиатуре помогала не промахиваться по клавишам.

«еще я хочу знать что такое бюро степень вмешательства в дела земли еще я хочу знать»

«Чрезмерный объем запрашиваемых информационных ресурсов».

Он зарычал.

«я хочу вернуться на Раа»

«Раа закрыт для мигрантов с Земли. Сожалеем. Специальное предложение в качестве компенсации: миграция на Кристалл».

Крокодил хватил кулаком по столу, так что монитор подпрыгнул и задребезжала клавиатура.

«передать информацию должностному лицу на Раа»

«Нет носителя для передачи информации».

— Сволочи, — сказал Крокодил. — Людей вы передавать умеете, а дискету… клочок бумаги… глиняную табличку…

«Андрей Строганов? Какого рода возмещение вас устроит?»

Он зажмурился. Прокатит или нет? Открыл слезящиеся глаза:

«я предлагаю себя в качестве носителя информации передать меня на Раа в качестве носителя»

«Вне статуса мигранта вы не можете существовать на Раа. Вы будете ликвидированы охранной службой Бюро сразу после передачи информации».

«да»

«То есть вас устраивает такая компенсация?»

«Да!»

«Вы отдаете себе отчет, что ваше существование будет прекращено?»

— Давай уже, — сквозь зубы сказал Крокодил.

«Андрей Строганов?»

«Да!»

Монитор погас. Появилась заставка «Сквозь вселенную» — летящие навстречу огни.

* * *

Он был дирижаблем, продырявленным, со сморщенной оболочкой. Узоры на внутренней стороне его были разорваны, разрушены почти полностью, далекий ритм сменился монотонным гулом. И звонили колокола — диссонансом, рвущим уши.

«Андрей, очнись».

Из всех пробоин вытекала жизнь. И если бы не мощный насос, нагнетающий тепло и кровь, — дирижабль давно бы сплющился и умер.

«Ты хозяин себе. Давай, помоги мне. Очнись».

Насос, присосавшись к затылку, нагнетал жизнь — наперегонки со смертью. И нужна была воля, всего лишь воля к жизни, чтобы затянуть дыры, чтобы удержать подарок, чтобы сохранить себя.

«Давай, Крокодил!»

Вместе с кровью хлынули картинки и прикосновения, звуки, краски, тени и блики, запахи. Крокодил увидел себя мальчишкой в коротких шортах, на берегу моря, в строю перед инструктором, увидел костер, почувствовал, как стальная цепочка холодит шею, как касается груди деревянная плашка. Увидел девочку, удивительно похожую на Тимор-Алка, в зеленом венке, по колено в реке. Увидел звезды, панели чужих приборов, проносящиеся с дикой скоростью каменные развалины, медицинскую капсулу, где незнакомый израненный человек открыл глаза; увидел одновременно тысячу коротких фильмов о победе и радости, о спасении обреченных и счастливом повороте в последний момент, когда чудо, казалось бы, невозможно. Он не понял и десятой части, но чужие сила и воля захлестнули его и позволили жить.

Узор дрогнул. Линии зашевелились, будто усики вьющегося цветка в ускоренной съемке. И стали смыкаться, срастаться, обретать порядок.

Гармония — вот что это такое. Внутренняя гармония; она затягивает раны. Вот закрылась пробоина; теплый воздух бежит изнутри, и ярче делается узор. Возвращается ритм, далекий звук складывается в аккорд, сложный, складный…

«Крокодил!»

Он открыл глаза.

Над ним нависало знакомое лицо. Карие, с сиреневым отливом, мутноватые глаза, и круги под глазами. Заострившийся нос. Пересохшие губы.

— Аира, — сказал Крокодил, еле двигая ртом. — Нет никаких стабилизаторов. Это грандиозный… обман.

И понял, что говорит на языке Раа.

* * *

— Нет, у меня нет доказательств… из тех, что можно взять в руки или просмотреть на мониторе. Но я полностью уверен в том, что говорю. Соотношение материи и идеи на Раа регулируют не стабилизаторы! Стабилизаторы — пустышка, чучело, плацебо!

Он хотел бы сейчас стоять перед огромным залом, перед целой площадью, забитой тысячами людей. Он хотел бы видеть хотя бы десяток лиц, обращенных к нему, — но во влажном, душистом, поросшем лианами помещении были, кроме него, лишь наголо бритый старик в белых шортах да оператор информационной системы, полуголый, с цветочными гирляндами на шее и запястьях. Оператор сидел на краю медленной подземной реки, скрестив ноги, иногда касаясь воды мизинцами. На водную гладь транслировалась картинка — мозаика из многих экранов, порталов, мониторов, окон, и у Крокодила не было возможности разглядеть их все.

За его спиной возвышался огромный скелет с черепом в костяных ладонях. Старик из прокуратуры молчал в своем кресле.

— Все, кто живет на Раа… Сообщество… — Крокодил облизнул губы. — Это мы регулируем соотношение материи и идеи, все жители Раа, и полноправные граждане, и зависимые, и мигранты. Мы — не общество. Мы организм, мы — стабилизатор.

Возможно, слушатели обсуждали его слова — но сюда, в комнату с лианами, не долетал звук.

— Замысел Творца относительно Раа… Крокодил на короткую ужасную секунду понял, что не знает, что говорить дальше. Замысел Творца… Черное небо, огни, две половинки спирали — кодовый замок…

Он охрип, и вдруг слова вернулись.

— …Творец Раа создал всех людей свободными и счастливыми. Но замысел его был — не свобода и счастье. Это — данность, а замысел… преодоление непреодолимого! Он создал людей… подвижными изнутри, понимаете? Камень застыл — это камень… Река течет — она ближе к замыслу Творца, но все-таки это всего лишь вода… А человек — это не тень на стене! Это… луч, у которого есть источник, но нет конечной цели. Только мотивация. Только воля. Мир Раа погибнет, остановившись… И он близок к этому. Ищите выход! Нерешенные проблемы или… ну, я не знаю… Все, мне больше нечего сказать, я сказал все.

Он закашлялся. Встав на колени, склонившись в реке, хлебнул воды пересохшими губами. Заколебалась ближайшая картинка на поверхности — группа мужчин и женщин, всего человек пятьдесят, в большом зале, похожем на университетскую аудиторию.

— У слушателей есть вопросы, — мягким женским голосом сказал подсолнух на краю реки. — Вы готовы отвечать? Минуту… Нет, это вопрос не к вам. Это вопрос к участникам слушаний… Трансляция вопроса, собеседник — общественная группа север-север-запад.

— Затор-Гай, индекс один к пятидесяти, — сказал в тишине глуховатый мужской голос. — Полноправные граждане, наш собеседник — мигрант. Он призывает нас отключить стабилизаторы на основе собственного мистического видения. Если бы в этом деле не был замешан Консул Махайрод — я посчитал бы, что это дурацкая шутка. Теперь я спрашиваю себя, не провокация ли это… Конец связи.

— Шана, индекс один к четырем, — вмешался знакомый голос. — Андрей Строганов — полноправный гражданин Раа, получивший вид на жительство с исполнением всех формальностей и полное гражданство с исполнением всех требований. «Мигрант» в данном случае — самоопределение, но не статус.

— Есть предложение, — вступил третий голос, тоже женский, но скрипучий и старый. — Поскольку много желающих высказаться — давайте формулировать текстовыми репликами. Модератор, переправляйте вопросы Андрею Строганову… Есть возражения? Погодите…

Поверхность реки пошла рябью. Крокодил сел на мох, скрестив ноги, и посмотрел на потолок, увитый лианами. Среди стеблей прятались световоды, переплавляющие снаружи солнечный свет.

— Вам удобно? — спросил техник и снова поболтал рукой в воде. — Или, может быть, подключить другой носитель?

— Не суетитесь, — сказал бритый старик с татуированным черепом. — Пока вопросов нет. Вряд ли они станут о чем-то спрашивать Андрея — в таких случаях им важно договориться между собой.

— Я убедительно сказал? — Крокодил оглянулся на старика.

— У Махайрода большой авторитет, но самое искреннее доверие не бывает бесконечным, — тот скептически покачал головой.

— Но он прав!

— Почему вы всегда на его стороне? — пробормотал старик.

— Потому что он прав!

— Человек не может быть прав всегда. Умный человек знает, что может ошибиться. Ответственный человек не совершает поступков, которые могут погубить кого-то в случае ошибки.

Крокодил набрал в грудь влажного воздуха:

— То, что вы говорите, противоречит Пробе.

— Что? — старик удивился.

— Ответственный человек знает, что может ошибиться. Но он берет на себя ответственность и все равно действует. Как Аира.

Старик скептически поджал губы.

— И потом, — Крокодил вздохнул, чувствуя, как кураж оставляет его, — при чем здесь Махай-род? Вы считаете, что мне нельзя доверять? Я неправильно… неубедительно сказал?

— Трудно что-то предвидеть, — отозвался старик. — Посмотрим.

Крокодил привалился спиной к постаменту, на котором восседал огромный скелет, и закрыл глаза.

Он не бывал на Земле. Не возвращался в свою квартиру. Не видел ни соседа, ни его спаниеля в камуфляже. Не говорил по телефону со Светкой, не расспрашивал ее об Андрюшке. Это не было бредом — но это не было и правдой; что, если выводы, такие неопровержимые там, в измененном мире, окажутся фантазией мигранта?

Вот обидно. Он готов был собой пожертвовать для спасения Раа… Оказалось, что это всего лишь видение. Сон. Он был героем во сне. А в реальности — не то соучастник преступления, не то и вовсе потерпевший, жертва манипуляции…

— …Андрей Строганов!

Он открыл глаза. Бритый татуированный старик в белых шортах тряс его за плечи:

— Заключительное решение! Уже полминуты идет трансляция…

Крокодил снова наклонился над рекой. Прямо перед ним на водной глади лежало изображение: незнакомый человек с вьющимися темными волосами говорил, глядя прямо перед собой, в глаза невидимым слушателям:

— …значительную опасность для действующего стабилизатора. Но поскольку дело Махайрода будет рассматриваться отдельно, сейчас я позволю себе промолчать. Что касается Андрея Строганова, то наша группа пришла к выводу, что его наблюдения и выкладки имеют под собой основание. К сожалению, единственный эксперимент, способный подтвердить или опровергнуть слова Строганова — отключение стабилизаторов, — мы считаем безответственным и совершенно невозможным. Конец связи.

Крокодил подобрался к воде и напился из горсти.

— Говорит модератор, — проворковал цветок. — Группа север-север-запад?

На экране появился лысоватый и бледный человек, он заговорил быстро, глухо, глядя куда-то налево и вверх:

— Наша группа постановила: выводы собеседника имеют литературный творческий потенциал, но бесполезны практически. Историческая справка: предположение о том, что стабилизаторы фальшивы, возникало несколько раз за последние двести лет, развлекало узкую горстку мыслителей, служило причиной научных споров, но никогда ни один безумец не пытался ее проверять… И мы не будем. Собственно, сама идея о такой проверке могла родиться только в разуме мигранта, — видно было, что лысоватый и хотел бы сдержаться, но не может, — да, мигранта, чужого человека со стороны…. Насчет Махайрода — у нас отдельное предложение, которое мы обнародуем в свою очередь… Конец связи.

— Продолжается волеизъявление, — нежно напомнил подсолнух. — На текущий момент — шесть и три сотых за полное отклонение, один и один — за отклонение и репрессии по отношению к группе Махайрода, один и три — за дальнейшее рассмотрение, внимание… зафиксировано решение: по итогам глобального совещания предложение группы Махайрода отклонено. Вопрос решен окончательно.

Крокодил глядел в воду, как гадалка. Или как Офелия за минуту до гибели. На поверхности менялась картинка — какие-то экраны сливались, какие-то, наоборот, дробились, озарялись ярче и гасли. Был в этом какой-то смысл, какой-то ритм, стоило только уловить его…

— Это неправильно, — сказал Крокодил. — Это… невозможно.

— Эти люди тоже принимают ответственность за свое решение, — пробормотал старик.

— Я все-таки плохо сказал? — Крокодил обернулся. — Я не предоставил всех… всего… доказательств.

— Но у вас не было доказательств, — напомнил старик. — Только предположения.

— Я должен был их убедить, — голос Крокодила падал все ниже, уже еле слышный. — Уговорить, вложить им в головы… Я подвел Аиру!

— Андрей, не волнуйтесь так, вас, скорее всего, не осудят.

— Что?

— Вас не сошлют, я об этом.

— Мне плевать! — Крокодил хотел кричать, но не мог — потерял голос.

— Возобновляем трансляцию, — мягко сказал подсолнух, и дробные картинки на водной глади стали укрупняться. — По поводу дела Махайрода, оценки его действий, предъявленных ему обвинений…

Голос пропал. Потемнела вода в реке.

Крокодил выпрямился. Ему показалось, что световоды под потолком сделались ярче.

Техник, одетый в цветочные гирлянды, занервничал, подался вперед, поболтал рукой в воде…

Речная гладь осветилась снова. На экране показался человечек средних лет, явно не житель Раа; Крокодил, остолбенев, узнал этого человечка — невзрачный и тощий, маленький и бледный, он был единственным представителем Вселенского Бюро миграции, с которым Крокодилу доводилось беседовать.

А может, он не был представителем. Может, он и сам был — Бюро; цивилизация-поле, цивилизация-время сконструировала куклу-посланника, чтобы людям было легче общаться.

— Прошу прощения, полноправные граждане, — сказал человечек на языке Раа. — Прошу прощения. Вселенское Бюро считает своим долгом сообщить гражданам Раа, что природа стабилизаторов в целом близка к той, что изложили в своем отчете Консул Махайрод и собеседник Андрей Строганов, а именно: стабилизаторы не являются физическими приборами в той мере, в какой это отражено в сопроводительной документации. Стабилизаторы — символические объекты, принадлежащие к миру идей и крайне незначительно проявляющие себя в мире материи… Бюро обязано сообщить полноправным гражданам, что последние пятнадцать минут стабилизаторы на орбите Раа никак не проявляют себя в физическом мире. Это равносильно утверждению, что стабилизаторы полностью отключены.

Техник вскочил, расплескивая воду.

Бритый старик шумно вздохнул.

Картинка на темной воде дрогнула.

— Бюро сожалеет и приносит извинения за недопонимание, которое случилось, конечно же, из-за нечетких формулировок в сопроводительной документации, — продолжал человечек без тени сожаления в голосе. — Мы рады сообщить гражданам Раа, что они могут использовать спутники — носители стабилизаторов для любых прикладных целей либо вовсе свести с орбиты. Главным достижением на Раа Бюро по-прежнему считает систему миграции, — в голосе человечка прозвучало теперь удовлетворение. — Считая эту программу крайне важной для Вселенной и Раа, Бюро не хотело бы ее сворачивать и готово обсудить новые условия сотрудничества Бюро с гражданской общиной Раа. Следующая консультация — по графику, но при необходимости миграционный офис Раа может отправить внеплановый запрос. Всего хорошего, полноправные граждане.

Вода потемнела.

* * *

Сотни людей стояли на набережных, глядя в небо.

Светило солнце, мягкое солнце Раа, на него можно было смотреть не щурясь. Стальными маячками поблескивали самые крупные орбитальные станции.

Ничего не происходило.

Ничего не изменилось.

Трое мальчишек, не обращая внимания на взрослых, гоняли по каналу парусник-катамаран.

* * *

— Он спит, — сказал Тимор-Алк. — Он не просыпается вторые сутки.

За последние дни мужчина перестал быть мальчишкой. Дело было не в жесткой светлой бороде, за несколько суток покрывшей его щеки, скулы и подбородок. Тимор-Алк разогнул спину, навсегда выводя себя из утробной позы, и Крокодил впервые увидел в нем равного по опыту, взрослого человека.

Мальчишке он сказал бы: «Аира отдыхает». Он ободряюще улыбнулся бы зеленоволосому, хотя у самого тревожно сосало бы под ложечкой. Он сказал бы: «После такого человек должен немного отдохнуть, правда?» И Тимор-Алку — тому, прежнему, юному, — стало бы легче.

Этому, новому, — нет.

Поэтому Крокодил спросил только:

— Шана вернулась?

— Еще нет. У них там…

— Понимаю.

— Но она связывается каждые полчаса. По-моему, она тоже боится за… него.

— Пошли, — сказал Крокодил.

Над крышей дома Шаны склонялись ветки, полосатое солнце высвечивало лес, носились птицы, из тени попадая на свет, и потому их траектории казались пунктирными. Аира лежал на спине, одетый только в светлые шорты, ничем не укрытый, босиком. Он спал. Остриженные наголо волосы отрастали снова — седым ежиком, совершенно седым.

Он не метался во сне и не менял позы. Он спал, как стоял перед строем, — вытянув руки вдоль тела. Глаза под веками не двигались. Дыхание можно было заметить, только если специально присмотреться. На спокойном лице было написано для всех, кто умеет читать: «Я сделал все, что мог. Ничего не могу изменить». Эта равнодушная отрешенность была такой неестественной на лице Аиры, что у Крокодила мурашки побежали по спине.

— По-моему, он готов свернуться, — шепотом сказал Тимор-Алк. — Как моя мать. Уйти в себя и… все.

«Возможно, он уже свернулся», — холодея, подумал Крокодил.

Он с трудом нащупал пульс на тяжелой руке Аиры. Человека, вскрывающего реальность, как консервную банку, не обязательно изгонять на астероиды. Он может сам себя изгнать так глубоко, куда никакой челнок не доставит, куда не дотянется ни луч, ни радиоволна.

— Нет, — сказал Крокодил вслух. — Он… просто у него закончились ресурсы. Сколько раз он нас спасал?

Тимор-Алк низко наклонил голову:

— И кого теперь звать, Андрей?

— Меня, — сказал Крокодил.

Он посмотрел на небо, где сквозь зеленовато-синий вечерний свет виднелись искры орбитальных станций. Сел, положив голову Аиры себе на колени, и ладонями сжал его виски.

* * *

Ты был прав.

Солнце дробилось на поверхности лужи, и лужа была океаном. Мы целовались, балансируя на детских качелях, и мы любили в этот момент, любили друг друга, солнце, людей. Солнце отражалось от воды, и пахло мокрой землей.

Ты был прав. Смысл — в соответствии замыслу. В моей жизни было несколько дней, когда я любил и был свободен. И тогда я был бессмертен — потому что в бессмертии Замысел.

Несколько дней. Я учился и дрался, я мечтал и сдавал экзамены. Я держал на руках сына, и шерстка на младенческом затылке пахла молоком… Ты никогда не был счастлив, Аира, но ты всегда был прав. Даже когда ошибался.

Творец Раа создал людей свободными и бесстрашными. И, может быть, невольно — передал им часть собственного трудного опыта: он создал людей готовыми вырастать из тесной оболочки. Он создал людей способными бегать по углям.

Ради чего? А вот это и есть главный вопрос. Ради чего ты бежишь по углям? Ответь на него, и узнаешь, кто ты такой.

Аира! Они отключили стабилизаторы. Бюро отключило стабилизаторы, а может быть, только объявило об этом, а на самом деле стабилизаторы никогда не работали. Консул, ты думал когда-нибудь, что такое Бюро на самом деле?

Сильно кружилась голова; он плотнее сжал ладонями холодные виски Аиры, зажмурился — и изменил мир на одном его крохотном, локальном участке.

Он был насосом, качающим жизнь и силу, детство и юность, весну, победу, волю, власть. Он заполнял Аиру своими солнечными днями, и вдруг оказалось, что их было много, особенно раньше. Тогда.

А когда солнечные дни закончились, он стал нагнетать дни Пробы, дни и ночи, и хриплые, на сорванных голосах, счастливые песни подростков: «Мы здесь по праву». А когда и песни закончились, он отдавал ритм — узор коротких и длинных штрихов, тишины и грохота, бытия и пустоты.

А потом закончилось все, и Крокодил увидел себя на берегу Стикса. Или очень похожей реки. Ни Харона, ни лодчонки, никакого подходящего антуража — черная вода и черная равнина, по которой уходят, не оглядываясь, белые тени.

Он смотрел им вслед, река шумела у самых ног, и Крокодил знал, что не должен идти за ними и не пойдет, но в прощальном их шествии было такое властное болезненное притяжение, что Крокодил готов был ступить вперед, в воду, и броситься вплавь — но тут его взяли за плечо и сильно дернули:

— Не оборачивайся!

И он, конечно же, обернулся.

ЭПИЛОГ

— Привет, — сказал Крокодил, когда циновка, заменявшая дверь, отодвинулась.

Камор-Бал целую минуту молчал, разглядывая его. Потом попятился, будто приглашая в дом.

— Извини за беспокойство, — быстро сказал Крокодил.

Камор-Бал мотнул головой:

— Заходи.

Крокодил вошел в туземную хижину, очень просторную и пустую, с большим монитором в углу и гирляндой объемных моделей, подвешенных у рабочего места. Камор-Бал махнул рукой, и модели померкли.

— Я сдаю на третью степень по биохимии, — сказал Камор-Бал. — Сейчас открыли дополнительный набор… Мне, как зависимому, экспедиция не светит, но я все равно инженер, а не космонавт.

— Ты вырос, — сказал Крокодил. Камор-Бал улыбнулся уголками жесткого рта:

— Я смотрел о твоих… что вы с Айрой сделали. Все-таки не случайно…

Он запнулся. Помолчал. Махнул рукой:

— А-а, я хотел сказать… Ты не случайно стал единственным мигрантом, который прошел Пробу. Это был… знак, дар. Или умысел Бюро. Как-то так.

— Я хочу тебе сказать важное, — признался Крокодил. — Там, у себя на Земле… Я провалил свою Пробу. И тоже не случайно. И мигрировал, сам не зная почему… До сих пор, кстати, не знаю.

Камор-Бал терпеливо слушал.

— Но провалить Пробу однажды — еще не значит провалить жизнь, — сказал Крокодил. — Примерно так. Вот это я хотел сказать.

Камор-Бал улыбнулся шире:

— Спасибо. Я уже понял… Может, ты мигрировал, чтобы спасти Раа?

— Моему сыну от этого не легче.

— Но ведь его еще нет? У вас на планете, это… гигантские ящеры, да?

— Да, — Крокодил улыбнулся. — Ну, не буду тебе мешать.

— Спасибо, Андрей, — сказал Камор-Бал уже без улыбки. — Ты… очень важный человек в моей жизни.

Они молча пожали друг другу руки, и Крокодил вышел, не сказав больше ни слова.

Снаружи был пасмурный, но светлый день, оттенками похожий на серебряную чеканку. Тонкий мост без перил вел через лесную реку, на фоне светлого песчаного дна были видны неподвижные рыбины, стоявшие вдоль берегов, мордами против течения. Аира, в широких черных штанах и рубахе без рукавов, стоял, прислонившись к стволу, сунув руки в карманы, патлатый, плечистый, изумительно похожий на хулигана в парке.

Крокодил остановился рядом.

— Первый мигрант на сегодня, — сказал Аира. — Шана только что выходила на связь. Знаешь кто?

— Только бы не сапер и не пиротехник, — пробормотал Крокодил. — Не тактик, не полководец, не специалист по антитеррористическим…

— Астрофизик. Крокодил шумно выдохнул:

— Значит…

— Это еще не все. Полчаса назад зарегистрированы нетипичные явления на Солнце.

Крокодил посмотрел вверх — туда, где редкие облака скрывали светило Раа, на его новом языке привычно именуемое Солнцем.

— Так, — сказал Крокодил.

— Так, — согласился Аира.

Черные волосы лежали у него на плечах. Сиреневые глаза казались немного мутными.

— Сегодня-завтра выяснится, что жизни на нашей планете осталось на пару витков вокруг Солнца, дальше — катаклизм, взрыв, и придется вылетать в дальний Космос — всем, даже домоседам.

Крокодил выругался:

— Почему так? На Раа так хорошо… Почему нельзя спокойно, потихоньку… Без тикающей бомбы за спиной?

Аира пожал плечами:

— Быть больше, чем ты есть. Стремиться к невозможному.

— Послушай, — сказал Крокодил, чувствуя, как горячие мурашки бегут по спине. — А полетели на Землю? Ведь можно рассчитать… Узнать… Мы успеем как раз вовремя — к появлению человека. И мы научим его…

Он запнулся, потому что все, что он хотел сказать, вдруг показалось ему напыщенным и банальным.

— И мы изменим ход истории, — сказал он наконец.

Аира мигнул:

— Ты знал?

— Что?

— Насчет хода истории?

— Нет, — Крокодила из жара бросило в холод, что-то в словах Аиры — в его интонации — его напутало.

— Я говорил с Бюро по поводу твоего дела, — сказал Аира. — По поводу твоего возможного возвращения. Признать контракт недействительным и все такое.

— И, — сказал Крокодил и остался недоволен этим писком.

— Все контракты Бюро относительно Земли полностью необратимы. На Земле… Короче, мне кажется, ты все-таки изменил ход истории. Все пошло по-другому. Тебя там больше нет.

Крокодил постоял еще секунду, слушая звон в ушах.

— Пошли? — спросил Аира.

— Ага, — сказал Крокодил.

* * *

Они спустились к воде. У моста ожидала лодка, похожая на выдолбленный огромный ствол. Тимор-Алк, сидевший на веслах, подгреб к берегу; Крокодил влез в лодку, балансируя как на канате. Прибор, подобный гироскопу, не давал лодке перевернуться, но выглядела она все равно ненадежно.

Мягкие уключины были снабжены усилителями, поэтому один Тимор-Алк греб, как целая партия галерных рабов. Он сидел спиной по ходу движения, не оглядываясь, — лодка шла по маршруту, заложенному в бортовой компьютер. На корме бок о бок устроились Аира и Крокодил.

— Как он? — спросил Тимор-Алк, когда лодка вышла на середину реки.

— Сдает на третью степень по биохимии, — сказал Крокодил, думая о другом.

— Малый Стратегический совет обсуждает отмену Пробы, — отрешенно сказал Аира.

Тимор-Алк вскинулся:

— Что?!

— Мы, община Раа, пойдем сейчас на большую Пробу без возможности пересдачи… Вместе, без деления на полноправных и зависимых, — Аира потянулся, сплетя пальцы, поигрывая мускулами.

Тимор-Алк сильнее налег на весла. Вода, струящаяся вдоль бортов, заревела.

— Все так плохо? — спросил зеленоволосый, и голос его без труда перекрыл шум воды.

— Хорошо, — Аира заложил руки за голову. — Мы справимся.

— Аира, — сказал Крокодил. — Эти, в Бюро… они не сказали, как именно изменилась история? Я… ну, спас Землю, или погубил ее, или просто у моих родителей родилась девочка?

— Ты же знаешь Бюро, — сказал Аира. — Вытащить у них информацию…

— Понимаю.

Они проплыли под еще одним мостом, широким и круглым. На нижней стороне моста сидели огромные ночные бабочки, крыло к крылу, свесив головы и усики вниз.

— Я бы хотел, чтобы ты остался с нами, — сказал Аира. — Сейчас будет трудно… Много работы.

Тимор-Алк поднял голову.

— А куда я денусь? — Крокодил улыбнулся. Аира и Тимор-Алк обменялись быстрыми взглядами.

— Андрей, — сказал Аира. — Я благодарен Бюро, что прислало тебя на Раа.

— Ты меня путаешь, — сказал Крокодил. — Такие речи…

Тимор-Алк недоверчиво хмыкнул.

— Видишь ли, Андрей, — сказал Аира. — Ты — носитель идеи Земли. Ты в какой-то степени и есть Земля. Тебе не нужно Бюро, чтобы вернуться.

Весла врезались в воду свирепо и слаженно. Тимор-Алк греб, лодка рассекала реку тупым носом, и ширококрылые насекомые повторяли узором крыльев играющую поверхность реки.

«Значит, я — планета на окраине галактики? Я — твердый шар с раскаленными недрами, с базальтовой корой, массивный настолько, что держу на себе океаны?

Пожалуй, да.

Я — миллиарды людей? Я — город, река, джунгли, забытая деревушка, мальчишка-шахид, гениальный профессор, пилот за секунду до краха, обыватель у телеэкрана, все это я?

Я — инфляция, дезинтеграция, глобализация, милитаризация, «неиллюзорный песец»?»

Он посмотрел на свою руку, покрытую параллельными шрамами.

«Умею ли я до сих пор восстанавливать силой воли разрушенную лазурь моих вен? Нет ножа, чтобы проверить…»

— Извини, это бред, — он поднял глаза на Аиру. — Я не могу быть Землей.

— Конечно, не можешь. Ты весишь гораздо меньше и не вращаешься вокруг светила.

Крокодил потер шрамы:

— Бред! Время, пространство, вероятности…

— …Время, пространство и вероятности в мире идей имеют совсем другое значение. Бюро переносит людей из будущего в прошлое, зарабатывая на этом энергию, да. Но Бюро переносит материальных людей в материальном мире.

— А как иначе? — Крокодил потер ладони. — Я перенесу свой идеальный образ на идеальную Землю моих воспоминаний?

— Нет. У нас с тобой совершенная сцепка донор — рецепиент, причем двусторонняя. Я расслою для тебя реальность, Тимор-Алк проведет тебя в разлом. У нас теперь есть опыт, и мы не ошибемся; ты спроецируешь себя на образ Земли. Вернешь себе родной язык. Вернешься.

— Но меня же там нет!

— Значит, будешь.

— Но Бюро…

— Это вне компетенции Бюро. Это мир идей, наша территория.

Лодка вышла в широкое озеро. Впереди, на противоположном берегу, показался высокий причал.

— Виртуальное путешествие? — хрипло спросил Крокодил. — Мир моих грез? Возвращение во сне?

Тимор-Алк вздохнул, не переставая грести. Крокодил посмотрел на него и вдруг понял: в присутствии полукровки грех смеяться над «миром грез».

— Это будет просто возвращение, — сказал Аира. — Но, конечно… если тебе есть, зачем возвращаться.

Лодка повернула и пошла вдоль высокого озерного берега. На склоне пеной лежали белые и розовые цветы, волна от лодки плавным балетным движением омывала берег. Тимор-Алк наконец перестал грести, весла сложились, как лапы жука, и прижались к бортам.

— Это возможно? — тихо сказал Крокодил.

— Да.

— Я вернусь на Землю?

— Да.

— И навсегда исчезну с Раа?

Крокодил стиснул в кулаке деревянную плашку на цепочке:

— Но ведь я… Я прошел Пробу здесь. Я… здесь по праву? Аира кивнул:

— Я бы хотел, чтобы ты остался с нами.

Крокодил посмотрел на воду. Склонялось солнце, дальний берег казался отлитым из сиреневого воска, и крылья насекомых приобрели карминный оттенок.

— Я бы тоже хотел, чтобы ты остался, Андрей, — вдруг сказал Тимор-Алк. — Мы полетим к звездам… И очень скоро. Будет много работы, очень много. Оставайся.

— Спасибо, — пробормотал Крокодил.

В полном молчании они причалили, выбрались из лодки, поднялись на поросший травой берег. Впереди виднелась опушка леса; прокатывали, не останавливаясь, кабинки монорельса, в темнеющем небе все ярче становились огни орбитальных станций.

— А это огни, что сияют над нашими головами, — вслух сказал Крокодил.

Они стояли и молча смотрели вверх.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Скрип-скрип.

Впереди мерцал огонек. Сумерки сгущались, и поднимался ветер; Крокодил покачнулся, навалился на снег лыжными палками, чуть не упал.

— Папа?

Андрюшка стоял рядом, в светлой шерстяной шапочке с меховыми ушами, в лыжном костюме с надписью «Пума» на груди. Крокодил поразился, как сильно мальчишка похож на его, Крокодила, детские фотографии.

— Папа, идем, а то холодно?

Крокодил лихорадочно разглядывал его: широкие пушистые брови с белыми полосками инея. Большие глаза без тени страха. Губы, немного растрескавшиеся от мороза, алые, пухлые.

— Андрюшка… это ты? Мальчик засмеялся:

— Па, ну ты даешь! Пошли скорее, а то задубеем!

Крокодил посмотрел вперед, на огонек. На свет за деревьями, который — он знал — навсегда недостижим.

Сейчас я проснусь, и все исчезнет. Сейчас я проснусь…

— Пошли, — согласился он сухими губами.

Заскрипел под лыжами снег.

Налетел ветер и разогнал тучи над головами, и проглянули звезды — тысячи, миллионы светящихся глаз.

И огонек, мерцающий впереди, вдруг дрогнул — и приблизился.

Content

Дяченко Марина и др Мигрант, или Brevi Finietur

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ЭПИЛОГ

ПОСЛЕСЛОВИЕ