Торнтон Уайлдер

День восьмой

Thornton Wilder

The Eighth Day

© Thornton Wilder, 1967

© Перевод. И. Родин, 2019

© Издание на русском языке AST Publishers, 2021

* * *

Пролог

В начале лета 1902 года Джон Баррингтон Эшли, житель Коултауна, небольшого шахтерского городка в южном Иллинойсе, предстал перед судом за убийство Брекенриджа Лансинга, проживавшего в том же городе. Эшли признали виновным и приговорили к смертной казни. Через пять дней после оглашения приговора, 22 июля, в час ночи он бежал из поезда, на котором его под охраной везли к месту казни.

В этом, собственно, и заключалось «Дело Эшли», которое потом привлекло внимание, вызвало негодование и превратилось в объект насмешек на всем Среднем Западе. Никто не сомневался в том, что именно Эшли застрелил Лансинга – умышленно или нет, – однако все посчитали, что процесс был проведен кое-как, что судья выжил из ума, что защита оказалась некомпетентной, а присяжные – предвзятыми. Да и как иначе – это ведь было «Дело из угольного сарая», «Дело из угольного ларя». И когда в дополнение ко всему осужденный убийца сумел сбежать от пятерых охранников, словно растворившись в воздухе, закованный в наручники, в тюремной робе и с наголо обритым черепом, в посмешище превратился весь штат Иллинойс. А через пять лет офис прокурора штата в Спрингфилде объявил о вновь открывшихся обстоятельствах, которые доказывали невиновность Эшли.

Получается, что в небольшом городке на Среднем Западе имела место судебная ошибка в мало значившем деле.

Эшли выстрелил Лансингу в затылок во время стрельбищ по мишеням, которые мужчины устраивали каждый воскресный вечер на лужайке за домом жертвы. Даже защита не осмелилась утверждать, что трагедия произошла в результате технического сбоя в механизме ружья. Потом орудие убийства не раз отстреливали в присутствии присяжных, и оно работало идеально. Эшли был известен как отличный стрелок. В роковой момент жертва находилась от него в пяти ярдах спереди и немного слева, поэтому некоторое удивление вызывало то, что пуля пробила череп Лансингу с левой стороны, над ухом, однако все сошлись на том, что жертва как раз в ту секунду обернулась на шум, который донесся из-за живой изгороди, опоясывавшей Мемориальный парк, где группа молодых людей устроила пикник. Эшли не переставал заявлять о своей невиновности, несмотря на всю смехотворность таких утверждений. Единственными свидетельницами случившегося были жены обвиняемого и жертвы. Женщины неподалеку в тени деревьев готовили лимонад. Обе поклялись, что выстрел был единственным. Сам процесс чрезмерно затянулся – то болели один за другим члены суда, то отошли в мир иной несколько присяжных, а потом и те, кто их сменил. Репортеры привлекали внимание к тому, что заседания откладывались из-за смеха среди присутствующих, словно демоны противоречия витали в зале суда. С удивительным постоянством слышались оговорки в речах. Ошибались при объявлении имен допрашиваемых свидетелей. У судьи Криттендена сломался молоток. Корреспондент одной сент-луисской газеты назвал все происходящее «Процессом гиен».

Мотив преступления так и не был установлен, и это вызвало всеобщее возмущение. Обвинение представило слишком много возможных мотивов убийства, и ни один из них не показался убедительным, однако весь Коултаун был уверен, что знает, почему Эшли застрелил Лансинга, а большинство членов суда набиралось из местных жителей. Все знали реальную причину, но ни разу о ней не обмолвились: коултаунцы предпочитали не обсуждать это с чужаками. Эшли застрелил Лансинга, потому что был влюблен в жену своей жертвы, и присяжные приговорили его к смерти решительно и единогласно. Вынесение приговора одна из чикагских газет потом назвала проявлением «позорного равнодушия». Обращаясь к присяжным с речью по поводу этого дела, старый судья Криттенден был особенно значителен. Он вменил им в обязанность – вроде бы даже одобрительно подмигнув при этом – исполнить свой священный долг. И присяжные его исполнили. На взгляд репортеров, которые не были местными жителями, процесс оказался фарсом и уже скоро превратился в скандал, который прокатился по всей долине Миссисипи вплоть до ее верховий. Защита неистовствовала, газеты потешались, губернаторский особняк в Спрингфилде засыпали потоком телеграмм, и только Коултаун хранил молчание. Никто в городе не высказался насчет заслуживавших порицания отношений между Джоном Эшли и Юстейсией Лансинг совсем не из рыцарственных побуждений, чтобы сохранить незапятнанным имя дамы, имелась более серьезная причина. Свидетели не осмеливались озвучить обвинение, потому что ни у кого из них не было ни малейших доказательств порочащей связи, а уверенность в ее наличии появилась благодаря слухам (примерно так же предрассудки формируют самоочевидную правду).

И как раз когда общественное негодование достигло своего пика, Джон Эшли бежал из-под стражи. Это сразу расценили как признание им своей вины, и разговоры о мотивах убийства стали бессмысленными.

Возможно, приговор мог бы оказаться более мягким, если бы в суде Эшли вел себя по-другому, но никто никаких признаков страха у него не заметил, он не делал вид, что испытывает угрызения совести. Во время долгих судебных заседаний обвиняемый внимательно вслушивался в приводимые доводы, как будто рассчитывал на то, что процесс сможет удовлетворить его умеренное любопытство и ответить, кто же все-таки убил Брекенриджа Лансинга, тем более что для коултаунцев подсудимый оставался человеком со стороны, практически чужаком. Да и как иначе – он переехал в их город из штата Нью-Йорк, и манера говорить у него осталась такой, как говорили в тех местах. Его жена была немкой, и в ее речи сохранился легкий акцент. Он, казалось, был лишен каких-либо амбиций. Почти двадцать лет отработал в управлении шахты за мизерную зарплату, – такую в городе получал какой-нибудь второразрядный священник. Еще одна странность – в его внешности отсутствовали какие-либо приметные черты. Эшли был не темноволос и не светловолос, не высок ростом и не низок, не толст и не худ, не весел и не уныл. Приятный на вид, он принадлежал к такому типу людей, на которых взгляд не задерживается надолго. Чикагский репортер в самом начале процесса не раз называл его «наш неинтересный герой». (Потом он поменял свое мнение – человек, не проявляющий никакого беспокойства и тревоги за собственную жизнь во время процесса, на котором решается его судьба, не может не быть интересным.) Женщины любили Эшли, потому что он любил их и потому что был внимательным их слушателем. Мужчины – за исключением горных мастеров – мало обращали на него внимания, однако его молчаливость вместе с желанием держаться в тени, постоянно вызывала в них стремление произвести на него впечатление.

Брекенридж Лансинг был мужчиной крупным и белокурым. В искреннем дружелюбии он мог запросто сломать руку при рукопожатии. Смех его звучал громоподобно, а в гневе он был страшен. Будучи человеком общительным, он входил во все масонские ложи, братства и общества, которые только имелись в городке, обожал ритуалы. В такие моменты слезы выступали у него на глазах, скупые мужские слезы. Он их не стеснялся, когда в сотый раз клялся «крепить дружбу с братьями до самой смерти» и «добродетельно жить с Богом в сердце и быть готовым отдать жизнь за свою страну». Ведь такие клятвы и придают смысл жизни мужчины, черт возьми! У него, конечно, имелись свои маленькие слабости. По вечерам он частенько засиживался в тавернах на Ривер-роуд, да так крепко, что возвращался домой под утро. Такое поведение не соответствовало статусу семейного человека, и миссис Лансинг могла обоснованно возмущаться им, но на людях, когда, например, устраивались пикники добровольной пожарной дружины или на торжествах по случаю окончания школьного года, он окружал жену вниманием, подчеркнуто демонстрировал, как гордится ею. Всем было прекрасно известно, что как управляющий шахтами он абсолютно некомпетентен, редко когда появлялся на рабочем месте раньше одиннадцати часов. Не мог он похвастаться успехами и в воспитании собственных детей – по меньшей мере двоих совершенно точно. Сын Джордж считался буяном и беспутным, а дочь Энн при всем своем очаровании часто срывалась и грубила. К этим мелким недостаткам люди относились с пониманием: такое нередко встречалось в семьях уважаемых горожан, – и все равно Лансинг был человек приятный и компанейский. Какой бы роскошный процесс получился, если бы именно он застрелил Эшли! Какой незабываемый спектакль разыграл бы Лансинг! Весь город смог бы сначала стать свидетелем ужаса, который якобы охватил бы его, а потом раскаяния, и в конце концов его бы оправдали.

Это незначительное происшествие в маленьком городке на юге Иллинойса забыли бы на следующий день, если бы не таинственные обстоятельства, сопутствовавшие исчезновению приговоренного. Он и пальцем не шевельнул для своего освобождения: его просто похитили из-под стражи. Шесть человек, переодетых железнодорожными проводниками, и с лицами, зачерненными жженой пробкой, проникли в запертый вагон, перебили висячие фонари, а затем, без единого выстрела и без единого слова нейтрализовав охрану, сняли заключенного с поезда. Выстрелив по разу-другому, охранники не осмелились продолжать пальбу в темноте из опасения попасть в кого-нибудь из своих. Кто были те люди, что рискнули жизнью ради спасения Джона Эшли? Наемники, которым хорошо заплатили? Миссис Эшли несколько раз заявляла представителям прокуратуры штата и полицейским, что она понятия не имеет, кто это был. Все связанное с похищением внушало благоговейный трепет: сила, мастерство, организованность, с какими налет был осуществлен, – но больше всего то, что нападавшие молчали и не применяли оружие. В этом было что-то странное, даже мистическое.

Процесс Джона Эшли, а потом его исчезновение, превратили в посмешище весь штат Иллинойс. До времен Первой мировой войны, когда американцы начали бросать насиженные места и оседать по всей стране, следуя собственным прихотям, каждый мужчина, женщина или ребенок искренне верили, что живут в лучшем городе, в лучшем штате, в лучшей стране мира. Эта уверенность придавала им сил и подкреплялась постоянным умалением достоинств любого соседнего города, штата или страны. Гордость за свои родные места внушалась им с младенчества, а чувство гордости, как и чувство унижения, пережитые в детстве, остаются на всю жизнь. Дети переносили эти чувства на отношение к своей улице. Можно было бы услышать, как они говорили, возвращаясь из школы: «Лучше сдохнуть, чем жить на Оук-стрит!»; «Всем известно, что те, кто живет на Элм-стрит, – настоящие психи. Это точно!» Главный прокурор штата Иллинойс полковник Стоц был выдающимся гражданином величайшего штата величайшей страны в мире. Величественное здание местного Капитолия, носившее имя Авраама Линкольна, в котором располагался офис прокурора, являлось зримым символом справедливости, достоинства и порядка. Оскорбление, нанесенное штату делом Эшли во время последнего срока пребывания Стоца в должности, омрачило зенит его карьеры, земля разверзлась у него под ногами. Ему стало ненавистно само имя Эшли, и поэтому он решил преследовать преступника даже в самых отдаленных уголках земли.

В понедельник, на следующее утро после смерти Лансинга, детей Эшли забрали из школы, к величайшему неудовольствию их одноклассников, и только София по-прежнему свободно перемещалась по городу. Отправившись вместо матери за покупками, она получила плевок в лицо от Эллы Гейтс, встретившись с ней на ступеньках почты. Эшли запретил дочерям появляться на процессе, но Роджер, которому к тому моменту было семнадцать с половиной, день за днем неизменно сидел рядом с матерью в зале суда и тоже огорчал своих городских приятелей полным отсутствием каких-либо признаков страха и беспокойства на лице. Позже он заявил: «Мама всегда кремень, когда дела идут особенно плохо». Она садилась в нескольких ярдах от скамьи для подсудимых. Ее страшно огорчало, что из-за постоянной бессонницы лицо у нее осунулось и поблекло, поэтому каждое утро, в половине девятого, она долго и жестко растирала щеки, чтобы вызвать румянец, который свидетельствовал бы о благополучии и непоколебимой уверенности.

Во время процесса обнаружилась еще одна странность, касавшаяся семьи Эшли: никаких родственников ни со стороны Джона, ни со стороны Беаты не появилось в городе, чтобы поддержать их или как-то помочь.

Со временем события превратились в легенду, которую пересказывали раз за разом, все больше и больше перевирая. Говорили, например, что поезд остановили головорезы из Нью-Йорка, которым за это заплатила – по тысяче каждому – любовница Эшли, вдова убитого Лансинга. Или что Эшли с помощью сына Роджера стрельбой проложил себе путь из вагона сквозь охрану из одиннадцати человек. Даже после того, как прокуратура штата реабилитировала Джона Эшли, находились такие, кто, многозначительно прикрыв глаза, изрекала: «Нам никогда не узнать, что кроется за всем этим делом». Потом дети Эшли и Лансингов один за другим уехали из города, вслед за ними сначала миссис Эшли, а потом и миссис Лансинг, тоже покинули город: переехали на Тихоокеанское побережье, – и создалось впечатление, что время постепенно стирает следы печального события из памяти людской, как это уже бывало не раз. Но нет!

Прошло лет девять, и о деле Эшли заговорили снова. Журналисты, обычные горожане, даже ученые кинулись в залы периодики в библиотеках, чтобы порыться в пожелтевших подшивках старых газет. Людей все больше и больше стали интересовать дети Эшли. Они многого добились в жизни, каждый на своем поприще. Детьми Эшли интересовались все, кроме самих детей Эшли. Они приобрели ту особенную, крикливую известность, которая окружает тех, кто вызывает в людях удивление и восхищение, а кроме того, обожание и ненависть. Их постоянно растущей популярности способствовало то, что они привлекли к себе внимание еще в раннем возрасте, а также потому, что с их именами отчасти ассоциировались пережитая трагедия и бесчестье. По общему мнению, они обладали определенным набором характерных семейных черт, хотя только те, кто помнил их еще детьми на улицах Коултауна: доктор Джиллис, Юстейсия Лансинг и Ольга Дубкова, – знали наверняка, какие именно черты характера они унаследовали от своих родителей, прежде всего от отца. В них полностью отсутствовал дух соперничества с неотъемлемыми для него чувствами зависти и мести, хотя Лили и Роджер были заняты в профессиях, в которых люди ели поедом друг друга. В них не было застенчивости и страха, несмотря на то что Констанс два года провела в тюрьме и шесть раз арестовывалась в четырех разных странах, а чучело Роджера жгли на демонстрациях в его собственной стране и за границей. В Лили и Констанс не было и намека на тщеславие, хотя они считались одними из красивейших женщин своего времени. У всех троих напрочь отсутствовало чувство юмора, хотя с годами они приобрели способность язвить, что можно было принять за остроумие, поэтому их слова частенько повторяли. Те, кто знал их близко, говорили, что они не от мира сего, так что не было ничего удивительного в том, что современники, пребывая в полном недоумении, обвиняли их в душевной черствости, своекорыстии, бессердечности, лицемерии и жажде популярности. Возможно, они вызывали бы еще больший общественный антагонизм, если бы не их совершенно неожиданная наивность, полное отсутствие эгоизма и трогательный провинциализм. У всех детей Эшли были большие торчащие уши («как амбарные двери») и огромные ступни – настоящий подарок небес для карикатуристов всех мастей. Когда Констанс на своих нескончаемых митингах под лозунгами вроде: «Дайте женщинам право голосовать!», или «Спасем брошенных детей!», или «Права замужним женщинам!» – поднималась по ступенькам на трибуну (ее особенно любили в Индии и Японии), над толпой проносился шквал смеха, а она никак не могла понять, что это значит.

Все это подстегнуло интерес к статьям о «Деле Эшли», и попутно у многих стали возникать вопросы – легкомысленные или вполне серьезные – о Джоне и Беате Эшли и их детях, о городке Коултаун, о старой головоломке насчет того, что главнее в формировании человека – наследственность или влияние окружающей среды, о способностях и таланте, о предопределенности и воле случая.

Взять хотя бы Джона Эшли – что было в нем такого (как в каком-нибудь герое древнегреческой трагедии), что предопределило его настолько неоднозначную судьбу: незаслуженное наказание, «чудесное» спасение, бегство и славу детей.

Может, было в его предках что-то такое, что позже проявилось в семейной жизни и дало детям Эшли силу ума и духа?

А может, было что-то в самой Кангахильской долине, в той самой географической точке, что и определила духовный климат, в котором формировались такие исключительные мужчины и женщины?

А вдруг существовала какая-то связь между катастрофой, которая настигла оба семейства, и последовавшими событиями? А что, если все это: унижения, несправедливость, страдания и общественный остракизм – было ниспослано свыше?

Нет ничего интереснее, чем прослеживать, как творческое начало действует во всех и в каждом: разум, подталкиваемый страстями, самоутверждается, создавая нечто или не создавая ничего; разум – этот последний по времени признак жизни – являет себя в государственных мужах и преступниках, в поэтах и банкирах, в мусорщиках и домашних хозяйках, в отцах и матерях, устанавливая определенный порядок вещей или создавая хаос; разум, который концентрирует энергию в группах людей или в целых нациях, поднимает их на невообразимую высоту, а потом, утомившись, отступает, исчезает прочь; это разум порабощает, насилует или, наоборот, воссоздает справедливость и красоту.

Афины времен Афины Паллады до сих пор, как сияющий град на холме, озаряют лучами мудрости мужей, заседающих в собраниях.

Палестина, словно источник в пустыне, в течение тысячелетий давала миру одну гениальную личность за другой. Вскоре на земле не останется ни одного человека, который бы не испытал их влияния.

Будет ли разум все более и более умножаться или иссякать?

Будет ли разум сохранять нейтралитет между истреблением и милосердием?

Возможно ли, что вдруг настанет такой день, когда животное начало в человеке будет одухотворено и возвышено?

Абсурдно сравнивать наших детей из Кангахильской долины с величественными примерами проявления добра и зла, о которых я упомянул выше (уже к середине этого века о них успешно забыли), но —

Они рядом с нами:

Они доступны нашим нескромным взглядам.

Центральная часть Коултауна, вытянутая в длину и узкая, лежит между двумя крутыми склонами. Из-за своей ориентации с севера на юг главная городская улица практически не получает прямого солнечного света. Большинство жителей редко видят рассветы или закаты, а по ночам – только отдельные фрагменты созвездий. На северном конце улицы находится железнодорожная станция, муниципалитет, здание суда, таверна «Иллинойс» и дом Эшли, построенный давным-давно еще Эрли Макгрегором вместе с участком земли, получивший название «Вязы». На южном конце расположен Мемориальный парк с памятником солдату, борцу за независимость, кладбище и поместье Брекенриджа Лансинга «Сент-Китс», получившее свое название по имени одного из карибских островов, на котором родилась Юстейсия Лансинг. Эти два дома – единственные в Коултауне, – можно было бы назвать поместьями из-за прилегающих к ним земель. Единственный их недостаток – при разливе речка Кангахила, протекающая по долине с восточной стороны от главной улицы, подбирается вплотную и к землям «Вязов», и к строениям «Сент-Китса». Из-за того, что центр городка зажат границами узкой долины, дома большинства жителей возведены на ближних холмах или стоят вдоль линии дорог, которые ведут на север и на юг, и поэтому они на первый взгляд кажется очень маленьким. Шахтеры живут своими общинами на склонах Блюбелл-Ридж и Гримбл-Маунтин. У них отдельные лавки, принадлежащие компании, свои школы и церкви. Они редко наведываются в город. В девятнадцатом столетии Коултаун расширялся и пустел несколько раз. Когда-то шахты давали работу трем тысячам мужчин. Волны иммигрантов задерживались здесь на какое-то время, а потом охотники и трапперы, члены религиозных сект, шахтеры из Силезии и даже целые крестьянские коммуны уходили дальше в поисках благословенных земель. На холмах вокруг города и вдоль Ривер-роуд частенько встречались заброшенные церкви, здания школ и кладбища. По подсчетам доктора Джиллиса, население двух соседних графств достигало ста тысяч человек, а когда ему стало известно об обнаружении рядом с Гошеном и Пенниуиком захоронений индейцев, он увеличил это число.

Здесь, должно быть, когда-то разливалось огромное мелководное озеро: вот откуда весь этот песчаник, однако земля поднялась и вода ушла в Огайо и Миссисипи. Видимо, здесь также росли непроходимые леса, которые с течением времени превратились в уголь: от длившихся веками землетрясений обрушивались горы, засыпая, слой за слоем, лесные массивы. Огромные неповоротливые рептилии не сумели вовремя выбраться отсюда, и от них остались лишь следы на камнях, которые можно увидеть в музее в Форт-Барри. Сколько веков потребовалось для того, чтобы превратить топи в леса? Ученые набросали поэтапный план: столько-то времени понадобится, чтобы трава превратилась в гумус для кустарников; столько-то – чтобы кустарник пророс деревьями; столько – чтобы первые представители семейства дубов пустили корни в благодатной тени дикой вишни и кленов, а потом вытеснили их; столько – на то, чтобы белый дуб вытеснил красный, а столько времени пройдет до того, как состоится торжественный выход на сцену семейства буков, которое ждало своего заветного часа (сражение юных, если можно так выразиться). Междоусобица среди растений сопровождалась похожей войной внутри животного мира. Предсмертный рев оленя наводил ужас в лесу, когда гигантская кошка вонзала клыки ему в яремную вену; ястреб уносил в небо змею, которая держала в пасти полевую мышь.

Потом появился человек.

Рядом с Коултауном, в Гошене, находится один из самых больших «черепаховых холмов» с археологическими следами древнего человека в пределах всего Алгонкина и еще три великолепных «змеиных холма» немного севернее от него. В наше время у любого уважавшего себя мальчишки имелась коллекция из наконечников индейских стрел, каменных пестиков и топориков. Ученые не пришли к единому мнению о возможных причинах нескольких случившихся здесь массовых убийств, поскольку эти индейские племена были известны своим миролюбием. Один профессор был уверен, что причиной стали экзогамные браки: индейцы совершали набеги на поселения других племен и похищали невест для своих юношей; другой утверждал, что агрессивность поведения индейцев вызывали экономические проблемы (на землях бле-барре была выбита вся дичь, и они посягнули на территории, занимаемые кангахилами), но какими бы ни были причины происшедшего, обследование скелетов, обнаруженных в различных захоронениях, установило огромное количество следов от ран и увечий.

В 1907 году, когда все уже давно забыли о существовании этих племен, один этнолог во время своей экспедиции в Джилкристс-Ферри на Миссисипи, в каких-то шестидесяти милях к западу от Коултауна, наткнулся на небольшую общину кангахилов. Жили они в лачугах, и все, как один, оказались больны туберкулезом. Было совершенно непонятно, как им удавалось выживать на скудные заработки от торговли грубо сшитыми мокасинами, курительными трубками, стрелами и украшениями из бисера, которые они продавали в придорожных лавчонках. Ночью, выпив виски, один из стариков поведал историю своего народа. Кангахилы были объектом зависти всех соседних племен из-за великолепия своих одежд и красоты танцев (название племени означает «место священных плясок»), а также мудрости и умения предсказывать будущее. Каждый мужчина, начиная с восемнадцатилетнего возраста мог безошибочно прочитать наизусть Книгу всех начал и концов. Такое чтение продолжалось двое суток и прерывалось лишь священными плясками. Кангахилы были известны своим радушием: для представителей соседних племен, которые могли понять смысл текстов, специально оставляли свободные места. Свет от костра падал на лица тысяч людей, сидевших вокруг места для священных плясок. Первая ночь была великолепна – излагалась история сотворения мира с дотошным упоминанием всех подробностей военного сражения между светом и тьмой, затем следовала история появления первого человека из ноздрей отца всего сущего, первого кангахильца. Утро отдавалось перечислению всех правил и табу, которые он установил (сам по себе предмет был настолько древен, что отдельные слова не поддавались прочтению и смысл терялся). Ближе к вечеру чтец переходил к хронике и генеалогии героев и предателей, на что уходило восемь часов. Перед второй полночью начинали читать Книгу грозных пророчеств, данную нам отцом всего сущего. Это продолжалось три часа – целых три часа унижений и страданий. Из-за грехов людей Земля лишилась своей красоты и превратилась в навозную кучу. Брат убивал брата. Из священного долга продолжения рода сделали бездумное развлечение. Отец всего сущего несет в своем сердце заботы о всех лесных племенах, но им придется пресмыкаться, как змеям; их численность резко сократится; их радость о рождении ребенка станет притворной.

Надолго установившуюся тишину затем, наконец, нарушал гром барабанов и громкие крики. Так начиналась пляска кангахильца – кремневого сердца, которого отец всего сущего оберегал как зеницу своего ока. Потом этот танец приобрел массу подражателей. Даже «Говорунов из Мичигана» пригласили, чтобы они показывали свою изгаженную и дешевую версию на ярмарках по всему миру: входные билеты по пятьдесят центов, а детям за четвертак. По завершении пляски вновь устанавливалась тишина, совсем другая, все замирали в ожидании. Вождь племени, казалось, погружался в глубины своего существа: собирался, поднимался. Наступал черед Книги обещаний. Кто смог бы описать утешительную силу этого великого песнопения? Люди пожилые забывали о своих недугах, а юноши и девушки начинали понимать, для чего рождены, для чего всю Вселенную запустили в движение. На земле живет так много людей: больше, чем листьев в лесу, – но из всех он выбрал кангахильцев. И он еще вернется! Пусть они прокладывают тропу, ведущую к этому дню. Человеческая раса спасется усилиями немногих.

Так много разговоров об индейцах, а ученые подсчитали, что количество кангахильцев в какой-то определенный момент никогда не превышало трех тысяч человек.

Потом пришли белые люди и принесли с собой другую историю сотворения мира. Их отец всего сущего носил другое имя, у них были свои правила и табу, свой набор героев и предателей, свой груз бесчестья, своя надежда на золотой век. Белые люди редко танцевали, но у них была прекрасная музыка, священная и мирская. Они также принесли с собой умозрительный склад мышления, неизвестный доселе краснокожим; продукт их умствований с трудом можно было назвать философией. Всех горожан, молодых и старых, время от времени одолевали такие вопросы, как, например: зачем живет человек? Или: в чем смысл жизни и смерти? Подобные размышления доктор Джиллис называл «вопросами для четырех часов утра». В Коултауне он слыл философом, самым красноречивым и потому вызывавшим раздражение. В недвусмысленной оппозиции Библии, он полагал, что процесс образования Земли насчитывает миллионы лет, а человек произошел от… ну, вы знаете от кого. Хуже того: о серьезных вещах доктор говорил в такой манере, что оставлял своих слушателей в недоумении, он это серьезно или шутит. Как-то раз доктор Джиллис расслабился и позволил себе порассуждать на отвлеченные темы, что надолго запомнилось избранному кружку его сограждан, присутствовавших при этом.

Все произошло в канун Нового года, но не обычного Нового года: это было 31 декабря 1899 года – в канун нового века. Большая группа горожан собралась перед зданием суда в ожидании боя часов. Собравшиеся были полны воодушевления, словно вот-вот перед ними развернутся небеса. Двадцатый век обещал стать величайшим столетием, какого еще не знали на земле. Человек поднимется в воздух и победит туберкулез, дифтерию и рак; войн больше не будет. Страна, штат и даже город, в котором они жили, станут играть все более важную роль в наступающей эре. Когда раздался бой курантов, женщины и даже некоторые мужчины прослезились и неожиданно для себя затянули не «За счастье прежних дней» шотландского барда, а «О Господи, на тебя уповаем», потом бросились обниматься и – неслыханное дело! – целоваться. Брекенридж Лансинг и Ольга Дубкова, которые терпеть не могли друг друга, целовались; Джон Эшли и Юстейсия Лансинг, которые любили друг друга, тоже смущенно поцеловались – кстати, единственный раз в своей жизни. (Избегавшая людных сборищ Беата Эшли в это время сидела в «Вязах» перед напольными часами своего деда в окружении трех дочерей – Лили, Софии и Констанс.) Роджер Эшли, которому исполнилось четырнадцать лет и пятьдесят одна неделя, поцеловался с Фелисите Лансинг (на которой через девять лет женится), а Джордж Лансинг пятнадцати лет, это «проклятие города», онемев от страха перед важностью момента и поведения взрослых, спрятался за спиной матери. (Великие артисты обычно брызжут энергией в унылых и мрачных компаниях, но держатся тихо, оказавшись среди ликующих людей.) Наконец толпа стала редеть, но человек двадцать не торопились расходиться, стараясь придумать способ выразить эмоции, что пришли на смену рассуждениям и поискам ответов на вопросы, и, наконец, решением отправиться в таверну, чтобы, по их словам, выпить чего-нибудь согревающего. Отправив девушек по домам, компания зашла в бар, куда женщинам всегда вход был запрещен (и наверняка так будет и в следующие лет сто), и заняли места в задней комнате. Кувшины с горячим молоком, грог и «Салли Крокер» – напиток из горячего сидра с пряными лесными яблочками – им подал лично великий мистер Сорби.

Брекенридж Лансинг (всегда душа компании, радушный хозяин и – как управляющий шахтами – первая персона в городе) обратился к собравшимся:

– Доктор Джиллис, что принесет нам новый век?

Дамы заворковали:

– Да-да! Расскажите, что вы думаете на этот счет.

Мужчины откашлялись.

Не проявив недовольства, доктор начал:

– Природа никогда не спит: жизненные процессы не останавливаются ни на мгновение, – творческие возможности ее неисчерпаемы. В Библии утверждается, что Бог создал человека на шестой день творения, а потом решил отдохнуть, но каждый из этих дней растянулся на многие миллионы лет и коротким оказался только день отдыха. Появление человека не конец, а начало: мы находимся в самом начале следующей недели, – все мы дети восьмого дня.

Потом доктор Джиллис приступил к описанию Земли накануне возникновения жизни: миллионы лет пар поднимался над кипящими водами… грохот, жуткие ураганы, громадные волны, громовые раскаты… мелкие плавающие организмы завоевали океаны… инертность и апатия… Затем тут и там, у одних и других, появляется способность двигаться к свету, за пищей. В период докембрия у организмов начинает формироваться нервная система; уже в верхнем девоне плавники и конечности помогают существам передвигаться по сухой земле, а в мезозое появляются теплокровные.

Где-то на середине рассказа про мезозойскую эру, мистер Гудхью, коултаунский банкир и его супруга, обменялись гневными взглядами и, резко поднявшись, стремительно покинули комнату, оскорбленные до глубины души. Эволюция! Безбожная эволюция!

Доктор Джиллис тем не менее продолжил: отделив растения от животных, отправил их в долгий путь во времени, а после некоторых колебаний к их компании присоединил птиц и рыб. Увеличивалось количество видов насекомых. Наконец появились млекопитающие, и момент, когда они поднялись на задние конечности, освободив таким образом передние для разнообразной деятельности, стал судьбоносным.

– Жизнь! Как возникло все живое? И для чего? И каков будет конец? Жизнь возникла в залежах ила, но в каком направлении движется?

Доктор замолчал, и взгляд его остановился на мальчиках, причем был он таким настойчивым, что им пришлось ответить:

– К человеку.

– Совершенно верно! – подтвердил доктор. – К появлению на Земле разных видов человека.

Болезненное беспокойство овладело компанией. Имея богатый опыт ведения собраний, Брекенридж Лансинг снова заговорил от имени присутствующих:

– Вы так и не ответили на наш вопрос, мистер Джиллис.

– Я изложил вам основные тезисы моего ответа. В этом новом веке мы сможем увидеть, как человечество вступит в новый период своего развития – период человека восьмого дня.

Доктор Джиллис лгал без стеснения, если считал нужным. У него не было никаких сомнений, что наступающий век не станет каким-то особенным, отличным от предыдущих. Он единственный в этой компании не испытывал никакого веселья: не выкрикивал поздравлений, ни к кому не бросался с объятиями, – а за пятнадцать минут до звона колоколов ускользнул в таверну, чтобы навестить свою давнишнюю пациентку миссис Биллингс. Его душа (это слово он употреблял исключительно с иронией) была полна горечи. Около двух лет назад в результате несчастного случая (во время катания на санях в колледже Уильямс в Массачусетсе у него погиб сын. Гектор Джиллис, который сегодня вступил бы в двадцатый век, был его другим «я», расширенным вариантом его «я», продолжением его тени на земле. Доктор Джиллис отказывался верить в прогресс и в будущее человечества. Про Коултаун он знал намного больше любого горожанина (как узнал многое про городок Терре-Хот в Индиане за первые десять лет своей врачебной практики). Коултаун был не хуже и не лучше любого другого города. Любая общность людей представляет собой небольшую часть более крупной – собственно, всего человечества. Вы можете вскрыть тело Брекенриджа Лансинга или даже китайского императора, и не увидите ничего сверхъестественного – те же внутренности. Словно дьявол из старых сказок, можете приподнять крыши домов в Коултауне или во Владивостоке, и услышите примерно те же фразы, только на разных языках. Чтение трудов великих историков во время полуночных бдений укрепили в нем ощущение, что Коултаун – повсюду, несмотря на то что великие историки сами становились жертвами ошибок, вызванных удаленностью во времени событий, о которых размышляли, по собственной прихоти возвышая одни и принижая другие. Не было никакого золотого века, не было никаких темных времен. Существовала лишь монотонная, словно морской прибой, смена людских поколений при единственной альтернативе – дурной или хорошей погоды.

Каким станет двадцатое столетие, какими станут те, кто его унаследует?

Он легко солгал, потому что его взгляд натолкнулся на Роджера Эшли и Джорджа Лансинга. Он говорил так, словно в тот момент Гектор тоже присутствовал там. Долг пожилого человека заключается в том, чтобы солгать молодым. Пусть они сами лишатся собственных иллюзий. Наши души обретают силу, когда мы молоды и полны надежд; эти силы дают нам возможность противостоять отчаянию и ударам судьбы, как древним римлянам.

– Новый человек вот-вот появится. Природа никогда не спит. До сего момента рождавшиеся время от времени великие люди, одинокие гении, тащили вперед на своих фалдах детей страха и инерции. Отныне придут в движение массы людей, которые отбросят прочь свое пещерное существование…

О, отлично сказано!

– …отбросят прочь свое пещерное существование, в котором по-прежнему пребывает большинство, запуганное проявлениями агрессии, цепляющееся за свою собственность, связанное по рукам и ногам страхом перед богом-громорвежцем, страхом перед мстительной смертью, страхами перед зверем, заключенным в них самих.

Вот это да!

– Разум и дух станут тем климатом, в котором будет произрастать следующее поколение человеческих существ. Им придется стать образованными. Что такое образование, Роджер? Что такое образование, Джордж? Это мост, который человек возводит между своей замкнутой на себе, эгоистичной жизнью и миром общечеловеческого сознания.

Некоторые из его слушателей уже дремали в блаженной атмосфере двадцатого века, но только не Джон Эшли со своим сыном и не Юстейсия Лансинг – со своим.

Ольга Дубкова заметила, возвращаясь домой вместе с Вильгельминой Томс, секретаршей Лансинга из администрации шахты:

– Доктор Джиллис… Многие не верят ни единому его слову, а я поверила, так же как верил мой отец. В противном случае я не смогла бы идти по жизни прямым путем.

Никто так и не смог убедительно объяснить, почему первые жители Коултауна (или Мапл-Блаффса – так сначала назвали городок) выбрали для поселения узкое ущелье, в котором почти не бывает солнца, хотя могли бы выстроить свои дома, первую церковь и первое здание школы на открытых лугах к северу и югу. Город расположился на торговом пути среднего значения, и торговцы-кочевники по-прежнему его навещают. Они всегда любили Коултаун – к счастью для Беаты Эшли и ее детей, как покажет будущее, – даже когда Форт-Барри, расположенный в тридцати милях к северу, и Сомервилл, в сорока милях к югу, смогли с течением времени предложить более высокий доход. Таверна «Иллинойс», выстроенная Сорби, потом перешедшая к его сыну, а вслед за ним и к внуку, полностью их устраивала. В свои приезды они непременно проводили там пару ночей. Номера в таверне были просторные, ужины за тридцать пять центов – просто роскошные. Резное дерево и бронза в отделке салона свидетельствовали об амбициях владельцев. Усталых путников бодрил знакомый запах опилок, пролитого пива и крепкого виски. Поздними вечерами в задней комнате за баром играли в карты. Отсюда можно было спокойно добраться до нескольких заведений, расположенных на южном конце Ривер-роуд: например, до почтовой станции Хатти или «Есть все, что пожелаешь» Ники. Торговые агенты (сельскохозяйственные орудия и оптовые поставки медикаментов) приезжали поездом; коммивояжеры (швейные машинки, украшения, патентованные медицинские средства и товары для кухни) пользовались конными повозками; торговавшие вразнос выстраивали свои тележки вдоль дороги, под ними и ночевали.

Когда здесь обнаружили залежи угля, в воздухе повисла черная, серая, желтая и белая пыль; вода в Кангахиле стала мутной; прибыл первый и последний богач Эрли Макгрегор; сюда потянулись иностранцы из Силезии, выходцы из Западной Виргинии, приехал отец мисс Дубковой (как говорили, русский князь в ссылке), потом Джон и Беата Эшли из Нью-Йорка, говорившие на кокни. Местность покинули многие птицы, животные и рыбы, начали исчезать некоторые виды растений. Расхожими стали жалобы на то, что почва «закислилась». В довершение ко всему пришла бедность, возникла угроза беспорядков и насилия. Бо́льшая часть мужчин, которые работали под землей по десять часов в день, как оказалось, не могли прокормить и одеть свои семьи, состоявшие из двенадцати-четырнадцати человек, даже когда их любимые отпрыски субботними вечерами отдавали им свой недельный заработок. Очень важную роль играла обувь: ее видели даже во сне. Если прокормиться семье еще кое-как можно было: фасолью, отрубями, зеленью, яблоками и салом от случая к случаю, – то в церковь босым верующий прийти не может. Все прекрасно это понимали, так что дети ходили в церковь по очереди. Во второй половине девятнадцатого века несколько раз в воздухе носилось предчувствие восстания, но нет ничего более деморализующего, чем нерешительные действия забастовщиков. Акции были организованы из рук вон плохо и почти не имели поддержки. Звенели разбиваемые стекла в лавках, принадлежавших угольной компании, подвергались разгрому конторы администраций шахт. Не всегда разгневанные мужчины на этом останавливались: однажды повалили забор, окружавший особняк Эрли Макгрегора, и забросали шарами с его же крикетного поля парадную дверь дома. (В это время старый Макгрегор сидел с благочестивым видом, словно Моисей, в передней комнате с винтовкой наготове.) Праздников ждали с мрачным предчувствием. В 1897 году мэр благоразумно отменил парад по случаю 4 июля и выступление в Мемориальном парке. Выборы, проводившиеся раз в четыре года, наводили ужас. Шахтеры спускались с гор и давали выход своему долго копившемуся недовольству и гневу. Администрация беспощадно вычитала из их зарплаты мелочь за прогулы, мужчины из-за этого напивались и горланили всю ночь, ближе к рассвету, шатаясь, возвращались по домам, а жены потом собирали их по канавам вдоль дорог. В следующем августе рождалось много детей, им с покорностью радовались.

С незапамятных времен жители Коултауна запирали двери на ночь, более состоятельные устанавливали солидные замки, даже баррикадировались изнутри. Брекенридж Лансинг был не первым из горожан, кто научил свою семью владеть огнестрельным оружием, и никто этому не удивлялся: все-таки управляющий шахтами. Журналистов, приехавших в город освещать процесс, поразило (в отличие от местных жителей), что Лансинг погиб во время привычного для себя занятия – субботней тренировки в стрельбе.

Через пять лет после того пресловутого процесса закрылись ближайшие к Коултауну шахты «Блюбелл» и «Генриетта Б. Макгрегор». Качество угля начало ухудшаться уже давно, а теперь и количество добычи резко уменьшилось. Город понемногу вымирал. Отсюда уехали семьи осужденного и убитого. Их дома сначала переходили от одних владельцев к другим, на них постоянно висели объявления «Продается», но, в конце концов, буквы выцвели, а потом и сами полотнища свалились со стен. Через разбитые окна внутрь попадали осадки, на лестницах птицы свили гнезда, забор завалился и волнами лежал вдоль подъездных дорожек. Беседку позади «Вязов» унесло половодьем. Осенью запасливые мамаши посылали отпрысков в «Сент-Китс» собирать калифорнийские орехи, а в «Вязы» – каштаны.

С прекращением работ на шахтах состояние воздуха заметно улучшилось. Никто из домашних хозяек пока не осмеливался вешать на окна белые шторы, но в 1910 году впервые девушки пришли на торжества по случаю окончания школы в белых платьях. Охотников почти не осталось, и поэтому здесь вновь начали появляться олени, лисы, расплодились перепелки. Вверх по Кангахиле пошли косяки разной рыбы. Со всех направлений на эти земли теперь наступали багряник, золотарник, даже «слоновые ноги», которые давным-давно обходили эту местность стороной.

Очень часто весной после затяжных дождей воздух оглашал странный рокот. Склоны гор были изрыты покинутыми шахтами, как пчелиными сотами; земля под ними проседала с гулом, который больше походил на землетрясение, чем на оползни. Горожане специально приезжали сюда, чтобы посмотреть на результаты деятельности природы. Это напоминало руины, оставшиеся после какой-то великой цивилизации, а не место, где люди работали сначала по двенадцать, а потом по десять часов в день, и где многие напрочь выхаркали собственные легкие. Даже маленькие дети замолкали при виде этих длинных галерей, аркад, ротонд и тронных залов. Уже на следующий год входы в подземелья зарастали калиной и диким виноградом, в немыслимом количестве плодились колонии летучих мышей, и едва на землю спускались сумерки, взмывали вверх и ввинчивались в облака, плывущие над долиной.

Природа никогда не спит, как любил говорить доктор Джиллис.

Почтовое отделение в Коултауне закрыли: теперь письма обрабатывали в углу бакалейной лавки мистера Бостуика, – административный центр округа перевели в Форт-Барри.

I. «Вязы»

1885–1905

«Вязы» было вторым по красоте поместьем в Коултауне. Эрли Макгрегор построил его в те времена, когда шахты почти не зависели от контроля администрации, сидевшей в Питтсбурге, поэтому местные руководители забирали весь доход себе. Он заложил здесь две шахты: «Блюбелл» и «Генриетта Б. Макгрегор» – и стал очень богатым человеком. Джон Эшли не мог позволить себе купить этот дом. Его пригласили в Коултаун на рядовую должность инженера по эксплуатации, когда шахты уже начали приходить в упадок. В его обязанности входило, при скудном бюджете, восстанавливать и вновь возводить разрушавшиеся перекрытия в проходках. Наниматели Эшли не могли предположить, что его основной талант – это находчивость и способность импровизировать. Он получал удовольствие от работы, несмотря на то что заработная плата у него едва достигала трети от оклада Брекенриджа Лансинга, главного управляющего. Эшли был вовсе не богат и не стыдился признаваться в этом, но у него имелось все необходимое и даже больше того. Его жена оказалась отличной хозяйкой, и вместе с Беатой они проявляли чудеса находчивости в том, чтобы сделать быт удобным и даже комфортным, почти или совсем не тратясь на него. Каждые полгода он вносил нужную сумму за дом, который долго стоял пустым, и постепенно его выкупил. Люди в Иллинойсе не отличаются особым суеверием, никто не утверждал, что в доме водятся привидения, но всем было известно, что жили там в ненависти и покинули его после трагедии. В любом подобном городке есть пара таких домов. Джон Эшли был еще менее суеверным, чем соседи: знал, что никакие несчастья ему не грозят, – и вдвоем с Беатой они счастливо прожили здесь почти семнадцать лет.

В 1885 году, когда Эшли впервые увидел особняк, у него от удивления глаза на лоб полезли, а когда он поднялся по парадным ступенькам и вошел в холл, и вовсе челюсть отпала. Он даже затаил дыхание, как делают, чтобы расслышать звуки музыки, доносившиеся откуда-то издалека. Ему показалось, что он уже был здесь когда-то или видел этот дом во сне. Просторная веранда опоясывала здание с трех сторон на уровне первого этажа; над парадным входным нависала еще одна веранда, а над ней возвышался купол, в котором устанавливали телескоп. Из главного холла начиналась широкая винтовая лестница, опорный столп которой венчал переливающийся гранями хрустальный шар. Справа располагалась огромная, на весь первый этаж, гостиная. Газеты – наверное, уже десятилетней давности – покрывали столы и стулья, диваны с потертой обивкой и старый рояль. За домом тянулась заросшая сорняками лужайка; тут и там валялись выцветшие от дождей и снегов крикетные шары. В дальнем ее конце виднелась облезшая беседка перед небольшим прудом. Справа, из зарослей вязов, выступал угол большого сарая, который дети потом назовут домом для дождливых дней и который также станет служить их отцу рабочей мастерской, где он будет обдумывать свои «изобретения» и ставить «эксперименты». Эшли и без осмотра уже знал, что там есть курятник (завалившийся на бок и открытый всем дождям), а также небольшой фруктовый сад с кустами смородины и несколькими каштанами.

На самом же деле это был сон Эрли Макгрегора, в который Джон, сам того не зная, вступил. Макгрегор выстроил этот дом в расчете на большую семью. На этой лужайке до наступления сумерек можно было играть в крикет, а потом перейти в беседку и опять под аккомпанемент банджо. В траве, услаждая взор, мерцали бы светлячки. В плохую погоду на кухне стали бы варить тянучку, а в гостиной – играть в «пьяницу» и фанты. Можно было еще скатать ковры к стенам и устроить танцы под виргинские рилы и «Мелисса, пора откланиваться!», а в ясные ночи позвать детей на купол и позволить каждому ребенку по очереди заглянуть в телескоп, чтобы показать красный Марс, и кольца Сатурна, и мрачные кратеры Луны.

Все это стало реальностью, но только не для Эрли Макрегора. Субботними вечерами, когда девушка, прислуживавшая в доме, отправлялась навестить сестру, Беата Эшли и Юстейсия Лансинг начинали готовить ужин, а потом звали:

– Дети, идите к столу.

Гектор Джиллис, сын доктора, научил Роберта Эшли играть на банджо. Все дети умели петь, но никто не мог сравниться с Лили Эшли. У нее это получалось так чудесно, что в пятнадцать лет ее пригласили в церковный хор. В шестнадцать ей довелось спеть «Дом, любимый дом» на пикнике, который устроил департамент добровольных пожарных, и суровые мужчины плакали. Миссис Лансинг запрещала детям играть в «пьяницу» и «дурака», потому что двое ее младших – Джордж и Энн – со своей креольской кровью слишком возбуждались и приходили в неистовство. После ужина отцы семейств уходили в домик для дождливых дней, чтобы заняться построением воздушных замков и обсуждением оружия. В конце вечера читали вслух про Одиссея на острове циклопов, про Робинзона Крузо и его Пятницу, про кораблекрушения, случившиеся с Гулливером, а еще «Тысячу и одну ночь». В следующий вечер, в воскресенье, те же самые взрослые с теми же детьми собирались уже в «Сент-Китсе». Устанавливались мишени, чтобы потренироваться в стрельбе из ружей (Брекенридж Лансинг был заядлым охотником). Мужчины и мальчики палили из ружей, отчего все городские собаки поднимали неистовый лай. После ужина Юстейсия Лансинг могла рассказывать знакомые ей с детства разные истории с карибских островов. Ее дети, как и дети семейства Эшли, понимали французский, но она искусно вставляла перевод для тех гостей, кто языком не владел. Миссис Лансинг была потрясающей рассказчицей, и компания как зачарованная слушала о приключениях Матушки Тортиллы и Игуаны Деденни.

В «Вязах» все стало реальностью, но только не для Эрли Макгрегора. Если он рассчитывал, что лестница в доме поможет продемонстрировать грацию и отличительные особенности походки его жены, то из этого ничего не вышло. Несчастная миссис Макгрегор очень скоро так расплылась (тучность частая спутница тех, кто ведет праздную жизнь и пребывает в меланхолии), что не могла спускаться по лестнице, не держась за перила. Ни одна невеста не бросила вниз с ее ступенек свой букет в протянутые руки, а вот гробы сносить по ней оказалось удобно. Беата Эшли зато сходила вниз по лестнице, как королева Пруссии, которой всю жизнь восхищалась ее матушка – урожденная Клотильда фон Дилен из Гамбурга и Хобокена в Нью-Джерси. Никто из семейства Эшли так и не сыграл свадьбу в «Вязах», но Лили, София и Констанс учились ходить по лестнице вверх и вниз с географическим атласом на голове, хотя в радужном хрустальном шаре отражалось исполнение другой мечты.

Брекенридж Лансинг и Джон Эшли оказались в Коултауне после того, как каждый допустил серьезный промах на прежнем месте работы. Они об этом не догадывались, но у их жен имелись кое-какие подозрения на этот счет. Лансинг считал, что его продвинули на более важный пост, а Эшли не сомневался, что новая работа для него – большая удача. Его постоянно раздражала работа в Толидо, штат Огайо, когда он по девять часов в день должен был торчать в офисе и придумывать какие-то усовершенствования для машин. Приглашение переехать в Коултаун Эшли воспринял как перст судьбы, хотя и проигрывал в деньгах. Окончив технический колледж лучшим студентом в своей группе, он имел полную свободу самому выбрать место работы из тех, что предлагали, и выбрал тот самый Толидо, потому что хотел вместе с невестой как можно скорее уехать с Восточного побережья, а еще потому, что ему показалось, будто эта работа даст выход его изобретательским способностям. Каково же было его разочарование, когда стало понятно, что ему придется целый день сидеть на стуле перед кульманом, вычерчивая узлы механизмов, которые он с усмешкой называл формочками для кексов. Позже мы увидим, как общим решением энергичного и молодого Лансинга – ему было всего двадцать шесть – тихо отодвинули от работы в важном офисе в Питтсбурге и отправили в долину Кангахилы. Лансинг ничего не понимал в горном деле: сферой его деятельности была административная работа, – поэтому стал управляющим шахтами.

В главном офисе в Питтсбурге шахты Коултауна называли не иначе как «Бедняга Джон». На Среднем Западе такое прозвище носили те, кого уволили по старости или из-за некомпетентности. К примеру, процветающий фермер, владевший несколькими предприятиями, выделял одно, куда отправлял престарелых работников, дряхлых лошадей и отслужившее свой век оборудование. Каждые четыре-пять лет в Питтсбурге поднимался вопрос о том, чтобы шахты в Коултауне закрыть, однако они все еще приносили какую-никакую прибыль, о них знали, и их было очень удобно использовать в качестве «Бедняги Джона». Работа там продолжалась при отсутствии какой-либо модернизации, без роста зарплат, при нехватке квалифицированных кадров. Предшественник Лансинга – шурин генерального директора Кейли Дебевуа, – тоже был битой картой. Как и Лансинга, его с распростертыми объятиями встретили в Питтсбурге: «лучший молодой человек, которого мы видели за последние годы»; «сияющий, как новый пенни»; «брызжет идеями», и «очаровательная жена» в придачу. Правление компании могло разрывать подписанные контракты в любой момент, но – возможно, им не хотелось признаваться в собственных ошибках – вместо этого они отправили бесперспективного молодого человека в Коултаун.

Кто руководил делами на шахтах? Считалось, что офис на горе укомплектован квалифицированными горными инженерами, но все это была выбраковка по принципу «Бедняги Джона» – престарелые сотрудники, которые работали по инерции, как древние часы, что сами по себе то приходили в движение, то останавливались. Мисс Томс – помощница всех работавших здесь управляющих – каждое утро, в семь часов, встречалась с начальниками участков перед их спуском под землю. Они вместе принимали необходимые решения на чисто импровизационной основе. Уже принятые решения в девять-десять утра доводились до сведения главного управляющего, причем таким образом, что тот воспринимал их как собственную прекрасную идею, которая неожиданно пришла в голову. В течение многих лет мисс Томс получала всего шестнадцать долларов в неделю. Если бы она вдруг свалилась больной, шахты охватил бы хаос, а так у нее оставалась одна перспектива – рано или поздно оказаться в богадельне в Гошене.

Когда Брекенридж Лансинг сменил на посту Кейли Дебевуа, у мисс Томс появилась робкая надежда, что с ее плеч наконец снимут груз ответственности. Брекенридж Лансинг никогда не упускал случая произвести на окружающих хорошее впечатление при начале любого дела. Он энергично листал книги, с энергичным видом – единожды! – спустился в недра земли. Идей у него было множество. Ему удавалось одновременно приходить в ужас от того, что видел, и хвалить всех за прекрасно выполненную работу. Но с течением времени правда выплыла наружу: Лансинг уже на следующий день забывал все, что накануне доводили до его сведения. Память – это ведь служанка наших интересов, а главным интересом Лансинга было произвести впечатление. Цифры, графики, нормы отгрузки аплодировать не могут, и уже скоро мисс Томс опять впряглась в свою лямку.

– Мистер Лансинг, проходка Форбуша уперлась в галечник.

– Неужели!?

…

– Вы помните, вам понравилось, как идут дела на участке семь бис? Вам не кажется, что было бы здорово, если бы Джеремия направил все свои усилия в этом направлении?

– Отличная идея, Вильгельмина! Давайте так и сделаем.

…

– Мистер Лансинг, Конрад сегодня отключился и упал.

…

У людей, которые работали по десять часов в день в течение многих лет, возникал синдром неожиданного засыпания: они падали на землю в ступоре. Их всех этот симптом пугал больше, чем аварии и даже туберкулез. Если количество обмороков достигало четырех за день, шахтеров ожидал Гошен.

Лансинг лишь хмыкал и щурился.

– Я вспомнила: вы как-то говорили, что младший сын Брегга показался вам хорошим работником. Нам нужен новый откатчик на «Блюбелл».

– Это как раз то, что нам надо, Вильгельмина! Вывесим приказ на доске. Вы подготовите, а я его подпишу.

Доска приказов была единственным вкладом Лансинга в работу шахт. Уже скоро приказы за его подписью стали появляться по пятнадцать раз на дню. Когда подписывать было нечего, он позволял себе слегка вздремнуть на софе, набитой конским волосом, или отправлялся в горы, поохотиться.

Эшли пригласили в Коултаун на короткое время, только чтобы слегка что-то подправить в работе этого огромного разрушающегося остова. Два месяца он держал язык за зубами, лишь наблюдал и слушал. Половину своего времени Эшли проводил под землей в каске с лампой на лбу. Клети опускались и поднимались на старинных канатах, с использованием старинных блоков и шкивов. Нельзя сказать, что начальники участков были плохо образованны, но их жизнь так долго текла бессмысленно, что они разучились выбирать из двух зол меньшее. Когда мастера начали делиться своими проблемами с Эшли, эта их способность ожила: они стали понимать, какой пласт упрется в галечник или в плывун, стали с готовностью рисковать, чтобы брать новые пробы. Подстерегавшие шахтеров опасности Эшли видел повсюду. Люди, отупевшие от условий, в которых существовали, почему-то пришли к выводу, что несчастные случаи в шахтах – это Божий промысел. Когда Эшли наконец заговорил – со своим акцентом Восточного побережья, который для шахтеров мог свидетельствовать о чем угодно, но только не о недостатке образованности, – то первое, что предложил, был способ, как улучшить систему вентиляции. Потратив кучу времени и сил, новый заместитель управляющего сумел запустить воздуховоды, потом придуманные им примитивные, громыхающие вентиляторы, и количество обмороков пошло на спад, затем провел кое-какие кадровые перестановки, хотя это была не его епархия, а больных туберкулезом, ослепших и часто падавших в обморок отправил в забой (вариант «Бедняги Джона»). Также восстановил он работу кузницы, и в результате тележки, клети, крепи, рельсы заработали бесперебойно. Огромный остов начал двигаться. Состояние, в котором находилась шахта, пусть и было плачевным, но уже не катастрофическим. Зарплату Эшли так и не подняли, но он позаботился, чтобы мисс Томс за свою преданность делу получала еженедельно дополнительно пять долларов. Лансинг радовался блестящим идеям, которые посещали его каждый день и которые впоследствии становились достоянием общественности в виде приказов на доске объявлений. И все чаще ему удавалось выбираться на охоту. Из-за того, что Лансинг вечерами долго засиживался в тавернах на Ривер-роуд, он начал много времени отдавать сну на софе, набитой конским волосом. Эшли даже не представлял, что его работа может быть настолько разнообразной и придется так много придумывать и импровизировать. Он просыпался и вставал легко. До конца жизни его дети вспоминали, как отец напевал перед зеркалом для бритья легкомысленные песенки вроде «Нита-Хуанита» и «В китайской прачечной».

Так что шахтой на деле руководил Джон Эшли, хотя это не соответствовало его должности. Он усвоил науку угледобычи от потрясающих учителей – начальников участков, трудившихся под землей, и от инженеров «Бедняги Джона» – заслуженных инженеров, которые с радостью делились с ним своими знаниями, лишь бы избежать ответственности и вообще самой работы. Такое положение сохранялось почти семнадцать лет, и все это время в ежегодных отчетах, исключая первые четыре года, стал отображаться небольшой, но уверенный рост прибыли. Благодаря Джону Эшли и мисс Томс все хранилось в тайне, хотя поучаствовали в этом и жены. Только такой, как Джон, мог согласиться играть столь непростую и даже унизительную роль, причем достаточно длительный срок. Лишенный амбиций и зависти, равнодушный к мнению окружающих, абсолютно счастливый в своей семейной жизни в «Вязах», Эшли прикрывал Брекенриджа Лансинга. Мало того, что всячески скрывал от сотрудников компании непрофессионализм и глупость их начальника, Джон еще и относился к нему как старший брат, хотя и был младше его. Джон всячески пытался смягчить грубость Лансинга по отношению к домочадцам, а также отвадить от мерзких отвратительных развлечений в тавернах на Ривер-роуд и других злачных местах. Привлекая Лансинга к своим «экспериментам», он делал вид, что высоко ценит его так называемый «вклад». Аккуратно выполненные чертежи механических устройств подписывались двумя именами: «Винтовой переключатель Лансинга – Эшли», – или, например, «Запальный патрон «Сент-Китс» Лансинга – Эшли». Это была искусная и великодушная ложь; но рано или поздно правда непременно вышла бы наружу.

Брекенридж Лансинг был убит вечером 4 мая 1902 года, и Джона Эшли приговорили к смертной казни. Убийство не считалось чем-то необычным, хотя кое-какие вызывают особый интерес, но вот побег приговоренного по дороге к месту казни – событие из ряда вон… Сразу были начаты интенсивные поиски пропавшего. В каждое почтовое отделение страны было послано описание преступника и фотография, хоть и нечеткая. За любую информацию о сбежавшем или его шести таинственных пособниках было назначено крупное вознаграждение. Кстати, интерес к ним оказался даже выше, чем к самому беглецу, ведь те, кто помогает бежать приговоренному к смерти, сами навлекают на себя смертный приговор. Этим шестерым, должно быть, хорошо заплатили. Где Эшли достал деньги? Вызывали недоумение и сами обстоятельства похищения. Если бы шестеро бандитов ворвались в закрытый железнодорожный вагон и принялись палить из револьверов в разные стороны, это было бы неудивительно. Так ведь налетчики, переодетые проводниками, осуществили похищение преступника, ухитрившись не произнести ни слова и не сделать ни единого выстрела! Это событие произошло ранним утром в сорока милях к югу от станции Форт-Барри, на разъезде, где все поезда останавливались на десять минут у водокачки, чтобы пополнить запас воды. В охране Эшли было пять человек – троих прислали из тюрьмы Джолиет, а двое, включая капитана Мейхью, который командовал группой, были назначены офисом прокурора штата в Спрингфилде. После официального расследования все они с позором были уволены из полиции, и если четверо никогда не упоминали про тот унизительный случай, то один разглагольствовал много и охотно. Это был Хьюз, по кличке Надутый, никчемный, опустившийся человечишка, который торговал кормами для домашней птицы в северо-западных округах. Ему удалось заработать определенную известность и тем самым увеличить продажи своими рассказами о событиях той исторической ночи в салунах.

– И вот этот проводник вошел в дверь и объявил, что начальник станции получил телеграмму для капитана Мейхью, а капитан говорит: «Принеси ее сюда». Но проводник сказал, что она секретная, и что ее прислали из Спрингфилда, поэтому капитан должен пойти и получить телеграмму лично. Ну, мы решили, что это пришло помилование от губернатора – вы ведь понимаете, о чем я? У капитана Мейхью был приказ не покидать вагон, поэтому он не знал, как поступить. Все начали думать, что ему делать, и вот тут-то мы и сглупили. Пока мы думали, вагон вдруг заполнился проводниками. Они перебили все лампы, и нам пришлось ползти на карачках по битому стеклу. Какой-то мужик схватил меня за ноги и попытался связать, я изловчился и хорошенько ему вмазал, но он оказался настолько силен, что смог вздернуть меня в воздух и одновременно стянуть веревкой ноги. В результате, упираясь ногами в потолок, я оказался лежащим на лопатках и мог лишь крутиться на месте, как рак на песке. Мужик потом стянул мне за спиной еще и руки. Мы все орали как бешеные, а капитан Мейхью громче всех: «Стреляйте же, черт возьми! Не дайте ему уйти!» Только откуда нам было знать, кто там Эшли, скажите на милость? Потом нам всем рты заткнули кляпами, вытащили в проход и уложили, как мешки с картошкой. Поверьте, эти люди были не местные: наверняка из Чикаго, а то и из Нью-Йорка, и действовали очень слаженно: явно уже проворачивали подобные дела. Никогда не забуду ту ночь. Шторы хоть и были опущены, но в щелки пробивался слабый свет и было видно, как они скакали через сиденья, будто обезьяны.

Таинственное происшествие совершенно сбило с толку умнейших людей графства, начиная с полковника Стоца в Спрингфилде, репортеров в разных городах, шерифа и всех его заместителей и одновременно партнеров по картам, а также дам, которые занимались шитьем в пользу язычников в Африке, плюс кружок выдающихся мыслителей, собиравшихся каждый вечер в таверне «Иллинойс», и кончая бездельниками, жевавшими табак в извозчичьей конторе мистера Кинча и в местной кузнице. Беата Эшли тоже не знала, что и думать.

Впоследствии появились кое-какие дополнительные соображения, которые лишь подстегнули уставшую людскую фантазию. Как удалось выехать из страны сбежавшему преступнику, за обритую голову которого был назначен выкуп в четыре тысячи долларов? Как смог он пересылать письма, а потом и деньги, своей жене и детям, сидевшим без единого цента, если каждое послание, приходившее в этот дом, тщательно проверялось полицией, а все посетители подвергались строгому допросу? О чем думал он? О чем думала она? Что думала обо всем этом Юстейсия Лансинг? Вопросы, связанные с деньгами, рождали самое большое количество домыслов у горожан. Все знали, насколько мала была зарплата Эшли. Всем было известно, какие счета выставлял им мясник в течение нескольких лет. Жена местного банкира рассказала по секрету своим подругам, что сбережений у него было с гулькин нос. Благоразумные и рассудительные бились в экстазе: Джон Эшли семнадцать лет нарушал безжалостный закон всех цивилизованных людей, не откладывал денег впрок. Процесс растянули безбожно. Вскоре после его начала Эшли учтиво отказался от платного адвоката, воспользовавшись защитой, предоставленной судом. Весь город видел, как из Сомервилла приехал торговец подержанными вещами и в своем фургоне увез из дома подсудимого все, что можно: мебель, посуду, оконные шторы, постельное белье, дедовские часы, стоявшие в холле, а также рояль, под звуки которого так часто танцевали виргинские рилы, и даже банджо Роджера. В «Вязах» продолжали чем-то питаться: у них был курятник, оставалась корова, а еще сад, – но счетов от мясника больше не поступало. В последний вечер Эшли, перед тем как его посадили в поезд, чтобы отправить в Джолиет, передал сыну свои золотые часы – последнюю семейную ценность.

Во время процесса и несколько недель после побега осужденного весь город исподтишка, затаив дыхание, наблюдал за «Вязами», а кое-кто даже заходил: доктор Джиллис; мисс Томс, которая опять взвалила на свои плечи административные заботы о шахтах; портниха мисс Дубкова (Ольга Сергеевна); чиновники из офиса полковника Стоца, которые появлялись время от времени, чтобы изводить миссис Эшли. Духовник семьи доктор Бенсон, после того как навестил заключенного в тюрьме, но никакого раскаяния от него не услышал, освободил себя от обязанности навещать его вновь и не пришел ни разу. Несколько дам – прихожанок церкви все-таки решили нанести визит своей подруге миссис Эшли, хотя и не получили одобрения пастора, однако за двадцать шагов до ее дома передумали. Все вместе они занимались шитьем в миссионерском обществе, украшали церковь к Пасхе и Рождеству, она приглашала их детей поиграть в крокет и поужинать в «Вязах», но за все эти годы ни к кому из них ни разу не обратилась по имени. Исключением были лишь мисс Томс и миссис Лансинг – их время от времени она называла Вильгельминой и Юстейсией. Она даже свою прислугу величала не иначе, как «миссис Свенсон».

От дома к дому вскоре распространился слух, что сын Эшли Роджер, семнадцати с половиной лет, покинул Коултаун. Все решили, что он отправился на заработки, чтобы содержать мать и сестер. Осенью девочки в школу не вернулись: Беата стала заниматься с ними дома. Целых полтора года Лили, которой было уже почти девятнадцать, и девятилетняя Констанс вообще не выходили за ворота усадьбы, как и мать семейства, и покупки для дома делала София, четырнадцати лет от роду. Каждый день ее видели в центре, она с улыбкой кивала своим бывшим знакомым и, судя по всему, совсем не переживала из-за того, что мало кто кланялся ей в ответ. Отчеты о ее покупках становились достоянием всего города – мыло, мука, дрожжи, нитки, заколки для волос и немного сыра «для мышеловки».

Обитатели «Вязов» оказались среди тех, кто последним узнал о побеге Эшли. Эту новость им принес лучший друг Роджера Порки, паренек по фамилии О’Хара. Это был юноша индейской крови, принадлежавший к ковенантской церкви – религиозной секте, которая переехала в южный Иллинойс из Кентукки и основала общину в трех милях от Коултауна. Молодой человек хоть и родился с дефектом правой ступни и голени, но слыл отличным охотником и не раз брал с собой и Роджера. Порки чинил обувь горожанам, и поэтому целые дни проводил в своей маленькой будке на центральной улице. Все Эшли исключительно уважали его, но он ни разу не вошел в их дом с парадного входа и решительно отвергал приглашения разделить с ними трапезу за одним столом. Порки отличала невероятная преданность, умение замечать абсолютно все, а говорить лишь то, что нужно. Утром 22 июля он появился у задней двери дома Эшли и издал свой клич – ухнул по-совиному. Спустившись к нему, Роджер услышал новость.

– Твоя матушка должна об этом узнать. Они скоро будут здесь.

– Скажи ей сам: наверняка она захочет спросить тебя кое о чем еще.

Он провел друга в передний холл, и тут же вниз спустилась миссис Эшли.

– Мама, Порки хочет кое-что тебе сообщить.

– Мистер Эшли исчез, мэм. Какие-то люди забрались в вагон и освободили его.

Ответом ему было молчание, а потом она спокойно спросила:

– Кто-нибудь пострадал?

– Нет, мэм. Я об этом не слышал.

Беата Эшли привыкла к немногословности индейцев, поэтому достаточно было взгляда, чтобы понять: больше он ничего не знает.

– Его будут искать.

– Да, мэм. Говорят, что те люди привели с собой лошадь. Если мистер Эшли сообразит пробраться к реке, то успеет уйти до того, как на него начнется охота.

Огайо протекала в сорока милях к югу от Коултауна, Миссисипи – в шестидесяти к западу.

За время долгого процесса Беата немного охрипла, дыхание стало неровным.

– Спасибо, Порки. Если узнаешь что-нибудь еще, будь добр, сообщи.

– Конечно, мэм.

Его взгляд сказал ей то, что она так жаждала услышать: «Он выберется».

Послышались звуки шагов у передней двери и громкие голоса, поэтому Порки поспешил скрыться в кухне, а затем покинул усадьбу через живую изгородь за курятником.

Раздался раздраженный стук в дверь, зашелся истеричным звоном колокольчик, и через мгновение в холл, не дожидаясь приглашения, вошли четверо полицейских во главе с капитаном Мейхью. Вуди Лейендекер – начальник полиции и старый друг Эшли – изо всех сил старался стать невидимкой, и вид у него при этом был жалкий.

– Доброе утро, мистер Лейендекер, – поздоровалась Беата Эшли, а капитан Мейхью беспардонно заявил:

– А теперь, миссис Эшли, вы расскажете нам все, что знаете.

Он понимал, что телеграмма о его отставке и вызове к губернатору для расследования инцидента уже в пути, как понимал и то, что его обвинят в нанесении ущерба репутации местной власти и штата Иллинойс в целом. Предвидел он также и другое: всей семьей им придется вернуться в глушь, на ферму тестя, где жена будет сутками лить слезы, а дети подвергнутся насмешкам сверстников в какой-нибудь захудалой школе с единственной классной комнатой. Мейхью нужно было срочно дать выход своему гневу и отчаянию, вот он и решил излить их на миссис Эшли.

– Если вы намерены водить нас за нос, то очень об этом пожалеете. Вам известно, кто были те люди, которые ввалились в вагон и забрали вашего мужа?

Добрые полчаса Беата Эшли спокойно повторяла тихим голосом, что ничего не знала ни о планах мужа, ни о том, как ему удалось бежать. Мало кто ей поверил – возможно, не больше дюжины, – зато не поверил капитан Мейхью; не поверил шеф полиции; читатели газет от Нью-Йорка до Сан-Франциско тоже не поверили, но больше всего не верил ни единому ее слову полковник Стоц из Спрингфилда.

В холл спустились дочери миссис Эшли и стали с тревогой наблюдать за происходящим. В этот момент из офиса шерифа принесли телеграмму, и допрос прервали. Полицейские ушли, и Беата Эшли поднялась к себе в комнату, опустилась на колени перед кроватью и обхватила голову руками. Слез не было, как не было ни единой мысли. Она ощущала себя ланью, до которой доносится пальба охотничьих ружей над долиной.

Роджер между тем попытался успокоить сестер:

– Идите к себе и занимайтесь своими обычными делами.

– Папа в безопасности? – в тревоге спросила Констанс.

– Ну, надеюсь…

– А что он будет есть?

– Что-нибудь найдет.

– Он придет, когда стемнеет?

– Пойдем, Конни, – вмешалась София, – поищем что-нибудь интересное на чердаке.

Позже тем же утром явился с визитом доктор Джиллис, как обычно, поскольку дружил с семейством уже много лет, хотя Эшли редко пользовались его профессиональными навыками. На процессе, во время допроса в качестве свидетеля, доктор заявил, что Эшли был его другом и пациентом (обращался за консультацией по поводу ларингита), что с обвиняемым они вели долгие, глубоко личные разговоры (ничего более личного, чем распространение силикоза, частой потери сознания и туберкулеза среди шахтеров, они не обсуждали), и потому совершенно уверен, что тот просто не мог совершить ничего недоброго в отношении покойного мистера Лансинга.

Миссис Эшли приняла его в полупустой гостиной, где остались всего лишь стол, диван и два стула. Едва взглянув на нее, доктор Джиллис, уже в который раз, вспомнил слова Мильтона[1]: «Прекрасней дочерей своих всех – Ева», – встревожило его и ее дыхание, прерывистое, хриплое. Позже доктор поделился с женой, что речь Беаты походила на «мольбу о помощи между ударами». Положив на стол коробочку с таблетками, доктор сказал:

– Принимайте в соотвествии с инструкцией, растворив в небольшом количестве воды. Это просто железо. Вам необходимо поддерживать в себе силы.

– Благодарю вас.

Доктор помолчал, потом неожиданно взглянул на нее в упор:

– Джон умеет ездить верхом?

– Мне кажется, да, ездил, но это было давно, еще в детстве. А почему вы спросили?

– Хм. Должно быть, он двинулся на юг. Он говорит по-испански?

– Нет.

– Ему нельзя перебираться в Мексику, во всяком случае – в этом году. Я думаю, он это понимает. Всюду развесят его фотографии с объявлениями о розыске. Ко мне уже приходили: интересовались шрамами на теле. Я сказал, что не видел ни одного. В объявлении укажут, что ему сорок лет, хотя на вид не больше тридцати пяти. Будем надеяться, что волосы у него скоро отрастут. Он все выдержит, я не сомневаюсь: сил ему хватит. Если от меня потребуется какая-то помощь, дайте знать.

– Спасибо, доктор.

– Преодолевайте препятствия по мере их появления. Какие планы у Роджера?

– Вроде бы он говорил Софи, что хочет уехать в Чикаго.

– Вот как… Пусть он зайдет ко мне сегодня вечером, часов в шесть.

– Я передам.

– Миссис Джиллис спрашивала: может, вам что-нибудь нужно?

– Нет-нет, спасибо. Передайте и супруге мою благодарность.

Доктор помолчал, потом задумчиво заметил:

– Все-таки удивительная история, не находите?

– Да, – тихо подтвердила Беата.

Обоих вдруг объял благоговейный страх, который возникает от ощущения чего-то необъяснимого, нереального, и гость поспешил откланяться:

– Хорошего дня, миссис Эшли.

– Всего доброго, доктор.

С шестым ударом часов на здании суда Роджер Эшли вошел в кабинет доктора, и Джиллиса буквально поразил его вид: перед ним стоял уже не мальчик, а взрослый юноша, очень бедно одетый. Эшли явно довольствовались самым малым: его одежда, аккуратная и чистая, была сшита дома. Он очень походил на деревенского подростка: кисти торчат из рукавов, брюки едва прикрывают лодыжки. Главная особенность всех Эшли заключалась в том, что они мало обращали внимания на мнение соседей. В школе Роджер считался первым учеником, был капитаном бейсбольной команды: этакий маленький лорд Фаунтлерой, оказавшийся в провинциальном городе совершенно случайно (как, впрочем, и его отец), – спокойный, с прямым взглядом, немногословный.

– Роджер, я слышал, что ты собрался в Чикаго. Конечно, работу ты найдешь без труда, – но если все же что-то пойдет не так, отнеси это письмо моему старому другу, тоже доктору. Он подыщет тебе работу в больнице. Возможно – санитаром. Это очень тяжело, нужно иметь крепкий желудок, да и платят мало, так что без крайней нужды не берись за нее.

– Санитаров кормят в больнице? – спокойно спросил Роджер, и доктор, кивнув, подал ему еще один конверт.

– А вот это другое письмо, где написано, что ты честный человек и заслуживаешь доверия. Здесь оставлен пробел для имени, на случай если тебе захочется поменять нынешнее, чтобы уберечься от необходимости отвечать на множество ненужных вопросов. Можешь сам придумать, а можешь просмотреть корешки вот этих книг и либо выбрать какое-то, либо скомбинировать самостоятельно. Я на минутку отлучусь.

Роджер задумался. Хаксли и Кук, Гумбольд и Холмс? Роберт, Льюис, Чарлз, Фредерик. Тут была книга в красном переплете «Опухоли головного и спинного мозга» Эвариста Трента и еще одна – «Закон и общество» Голдинга Фрейзера, тоже в красном. Ему нравился красный цвет. Может, он станет доктором, а может, юристом, поэтому выбрал и то и другое.

И доктор Джиллис, вернувшись, вписал в письмо имя – Трент Фрейзер.

Утром 26 июля Роджер, решив, что нет необходимости обсуждать свои планы с матерью, отправился в Чикаго. Ее отношения с дочерьми были как ландшафт в хорошую погоду – ясные и немного холодноватые, а отношения с сыном – тот же ландшафт, только в бурю. Он ее обожал, но она часто его возмущала. Мать осознавала свои ошибки и корила себя за то, что всю любовь отдавала мужу, а детям мало что оставалось. И мать с сыном редко заглядывали друг другу в глаза, каждый и так понимал мысли другого, а для такой связи проявления нежности совсем не обязательны. Они безгранично любили друг друга и страдали оттого, что между ними стоял Джон Эшли, совершенно неспособный страдать и понимать, что является причиной чьих-то страданий.

София молча наблюдала, как брат пакует небольшой саквояж, чудом уцелевший после визита торговца подержанным товаром, потом поднялась наверх и принесла выстиранную и выглаженную матерью и Лили одежду и с кухни – пакет с нарезанным хлебом, без масла, но намазанный ореховой пастой домашнего приготовления и яблочным повидлом. Было семь часов утра, когда они вышли на крокетную площадку, в ту ее часть, которую не было видно из дома. Там Роджер опустился перед сестрой на колено, чтобы их лица оказались на одном уровне, и попросил:

– Софи, дорогая, ты не должна унывать: слышать об этом не хочу. Оставайся такой, какая есть. Это только наше с тобой дело. Я буду писать матери раз в месяц и посылать немного денег, но не стану открывать свое новое имя и адрес. Ты понимаешь почему: полицейские будут вскрывать каждое письмо, которое придет в наш дом, – а я не хочу, чтобы полиции стало известно, где я нахожусь. Это означает, что мама не сможет мне ответить, однако в течение полугода – а может быть, и больше – мне не нужно от нее никаких писем. Я должен полностью сосредоточиться на другом, и ты понимаешь, на чем, ведь так?

– На деньгах, – пробормотала Софи.

– Верно. Но я буду писать и тебе, тоже раз в месяц, только эти письма стану отправлять на адрес Порки, так что никто ничего не узнает. Поэтому слушай и запоминай. Первые несколько дней после пятнадцатого числа каждого месяца тебе придется ходить по улице, где работает Порки, мимо его окошка, но так, чтобы никто не заметил, что тебя интересует. Краешком глаза посмотри, вывесил ли он календарь: ну, ты помнишь, тот самый, с миленькой девушкой, что я подарил ему на прошлое Рождество. Если увидишь календарь, знай: для тебя есть письмо, – но в будку не заходи, просто вернись домой, найди какую-нибудь старую обувку и возвращайся к Порки как обычная клиентка. Никто – запомни, никто! – не должен знать, что мы пересылаем письма через него, иначе мы втянем его в неприятности. Он, как самый преданный наш друг, сам это предложил. Каждый раз в конверт с письмом для тебя я буду вкладывать еще один, уже с маркой и с моим адресом, а также с чистым листом бумаги, чтобы ты могла написать ответ. Когда стемнеет, дойдешь до почтовой конторы и бросишь письмо в ящик на углу. Это довольно большой крюк, но другого выхода нет. Пиши мне обо всем, что здесь происходит, ничего не скрывая: о маме, о сестрах, о том, как тут у вас идут дела, – и только правду. Это главное, о чем я тебя прошу.

Софи быстро кивнула, а Роджер продолжил:

– Теперь вот еще что: то, что произошло с папой, совершенно неважно. Важно другое – то, что начинается сейчас, что начинаем мы с тобой. Оставайся такой же, какой была. Не вздумай делать глупости, как большинство девчонок. Нам нужна ясная голова. Нам придется приложить максимум усилий, чтобы достать деньги. Даже если придется ради мамы их украсть, я готов.

Софи все это понимала, но для нее было важно другое, поэтому она тихо попросила:

– Ты должен мне тоже кое-что пообещать, Роджер. Дай честное слово, что что и ты ничего не будешь утаивать, – например, если вдруг заболеешь или еще что.

Роджер поднялся.

– Не проси меня об этом, Софи: у мужчин все по-другому, – но обещаю быть максимально правдивым.

– Нет-нет, Роджер! Я не могу пообещать писать тебе только правду, если ты не пообещаешь мне того же. Как можно требовать от меня быть храброй, если не объяснить зачем?

Это было столкновение характеров, и Роджер сдался:

– Ладно, обещаю. Это обоюдное соглашение.

София подняла на него глаза, и выражение ее лица он запомнил на всю жизнь, как и слова, которые она произнесла:

– И вот что я тебе скажу: если тебе что-нибудь понадобится в этом мире: деньги или еще что-то, – все достану и вообще все смогу.

– Я это знаю. – Он сунул руку в карман и вытащил пять долларов. – Софи, в ночь, когда сбежал из-под стражи, папа прислал мне свои золотые часы. Вчера я продал их мистеру Кери за сорок долларов и тридцать из них отдал маме, пять оставил себе, а вот эти отдаю тебе. Думаю, сейчас маме не до того, чтобы думать о деньгах: покупками занимаешься ты, – поэтому припрячь эту пятерку до тех пор, пока она действительно не понадобится.

И сразу же без дополнительных объяснений протянул ей свое самое главное сокровище – три наконечника кангахильских стрел из зеленого кварца, хризопраза.

– Ладно, я, пожалуй, пойду.

– Роджер, папа будет нам писать?

– Я сам об этом думаю, но не представляю, как это осуществить, не доставив и себе, и нам новых неприятностей. Ты же понимаешь, что он теперь вне закона. Спустя какое-то время – может, несколько лет – он, конечно, найдет способ связаться с нами, а сейчас, как мне кажется, самое лучшее – это на время забыть о нем и просто продолжать жить, вот и все.

София кивнула и шепотом спросила:

– А чем ты собираешься заниматься? В смысле, кем станешь?

Ее вопрос являлся лишь уточнением, в какой именно области он станет великим, и Роджер это понял.

– Пока не знаю, Софи.

Он не стал ее целовать: просто улыбнулся, кивнул и крепко сжал локти.

– А сейчас иди в дом и сделай так, чтобы мама не вышла на кухню, пока я не заберу плащ и не уйду через черный ход.

– Нет, Роджер, ты должен попрощаться с мамой! Ты ведь у нас единственный мужчина в доме. Пожалуйста!

Сглотнув комок в горле, он расправил плечи.

– Ладно, Софи, будь по-твоему.

– Она в гостиной шьет, – как и вчера вечером.

Поднявшись по ступенькам к задней двери, Роджер сделал вид, будто что-то забыл, и, миновав передний холл, вошел в гостиную.

– Мама, мне пора.

Покачнувшись, та поднялась. Она прекрасно знала, что сын – как и все Эшли – не любил целоваться, терпеть не мог праздновать день рождения и Рождество, ненавидел выносить сор из избы. Беата опять стала задыхаться, поэтому слова ее были едва слышны, тем более что произнесла она их на языке своего детства:

– Gott behutte dich, mein Sonn![2]

– До свидания, мама.

Он ушел. В первый – и единственный раз в жизни – Беата Эшли упала в обморок.

Что-то так и осталось невысказанным в разговоре Софии с братом на крикетной площадке.

Тех, кто не может платить налоги, отправляют в приют для неимущих. Таковой имелся в Гошене, в четырнадцати милях от Коултауна, и был словно черная туча, висевшая над жителями Кангахила и Гримбла. Даже оказаться в тюрьме считалось менее позорным, чем переехать в Гошен, однако его постояльцы наслаждались комфортом, которого у них никогда не было. Кормили здесь регулярно и сытно. Постельное белье меняли два раза в месяц. Виды с просторных веранд поднимали настроение. В воздухе не висело угольной пыли. Женщины занимались шитьем для больниц штата, мужчины работали на молочной ферме и в огороде, а зимой мастерили мебель. Правда, в коридорах постоянно воняло кислой капустой, но этот запах не казался отвратительным тем, кто жил в нужде. Здесь тоже можно было приятно проводить время, но никто не улыбался, не проявлял доброты – тяжесть стыда сокрушала людей. Пять дней в неделю заведение было тюрьмой, а в дни посещения родственников превращалось в ад. «Как ты себя чувствуешь, бабуля?» «Они хорошо с тобой обращаются, дядя Джо?» Переехать в Гошен означало, что ваша жизнь потерпела крах. Христианская религия, как ее понимали в Коултауне, устанавливала тесную связь между любовью Бога к человеку и деньгами. Бедность не только несчастье в глазах общества, это еще и очевидное свидетельство отпадения от Божественной благодати. Бог ведь обещал, что не допустит страданий выше человеческих сил, и получалось, что неимущие оказывались и вне земного, и вне небесного порядка вещей.

Для детей Гошен обладал своеобразной притягательностью пополам с ужасом. Среди одноклассников Роджера и Софии было несколько таких, чьи родственники жили в приюте. Им частенько приходилось испытывать на себе проявления детской жестокости: «Эй, ты, вали к себе в Гошен!» Все в городе слышали разговоры о том, как в приют отправили миссис Кавано. Она жила в огромном, заложенном и перезаложенном доме рядом с масонской ложей. И не платила налоги годами. Кормили ее прихожане баптистской церкви, которые по очереди приходили и оставляли ей пакеты с едой у задней двери. Но роковой день все-таки настал. Она кинулась на чердак, чтобы спрятаться там, пока объявившаяся вдруг в доме матрона принялась паковать ее вещи. Миссис Кавано буквально вытащили на улицу: когда несли по ступенькам, она, поджав ноги, цеплялась за косяки дверей и вопила что есть мочи. Потом старуху погрузили на телегу, как бодливую корову. Стоял июнь месяц, и окна у соседей были нараспашку. При криках женщины, огласивших улицу: «Помогите! Хоть кто-нибудь способен мне помочь?» – Когда-то миссис Кавано была гордой, счастливой и богатой, но Бог отвернулся от нее. Роджер и София знали, что их мать сойдет вниз и сядет в телегу из Гошена, как королева, и понимали, что только они могут уберечь ее от этого.

София сразу же нашла себе занятие. Была середина лета. Купив дюжину лимонов, – с небольшой тележкой, на которой возила корм для кур, она отправилась в лавку Биксби и купила на пять центов льда, потом написала два ценника: «Мятный лимонад – 3 цента» и «Книги – 10 центов». Из ящика для апельсинов устроив прилавок, София ставила его возле железнодорожной станции за пятнадцать минут до прибытия и отправления каждого из пяти дневных поездов, которые делали здесь остановку. У нее имелось также ведро с водой для мытья стаканов. На прилавок рядом с кувшином лимонада она ставила букетик цветов. Начальник станции лично принес ей второй столик, и на нем София разложила несколько книг, которые нашла на чердаке и в старых сундуках: одни книги когда-то принадлежали Эрли Макгрегору, а по другим ее отец учился в колледже. На второй день она еще кое-что нашла на продажу, написала новые ценники: «Музыкальная шкатулка – 20 центов», «Кукольный домик – 20 центов», «Кукольная кроватка – 40 центов», – и с обезоруживающей улыбкой встала за прилавок. Через пару часов об этом предприятии узнал весь город. Женщины пришли в возбуждение: «Кто-нибудь купил что-нибудь? На сколько она наторговала?», – а мужчины испытали жуткую неловкость. Улыбка Софи задевала их и сбивала с толку. Дитя позора и преступления имеет наглость улыбаться! Зрелище огромной беды, ниспровержения счастья, отчаянной борьбы за существование вызвало прямо противоположные эмоции. Даже те, кто едва ли не сочувствовал семейству, обнаружили, что отчасти испытывают облегчение, даже торжество, смешанное со страхом или дрожью отвращения. Очень часто подобная перемена в настроениях именуется рассудительностью.

Толпа бездельников, у которых было заведено приходить на станцию и встречать поезда, увеличилась вдвое. Маленькая продавщица стояла за своим прилавком в одиночестве, как актриса на сцене. Первый стакан лимонада купил Порки. Он никак не показал, что они знакомы, но простоял возле ее прилавка минут десять, медленно смакуя напиток. За ним последовали другие. Проезжий торговец купил «Математические вычисления на первом курсе», а начальник станции мистер Грег приобрел «Проповеди» Робертсона. На следующее утро группка мальчишек устроила на платформе игру в мяч. Верховодил ими Сай Лейендекер. Мяч летал туда-сюда над столиками Софии, и было ясно, что ребята нацелились на кувшин с лимонадом.

– Сай, – попросила Софи, – не могли бы вы играть в другом месте?

– А ты мошенничать?

Те, кто мог их слышать, не вмешивались – просто молча наблюдали. Неожиданно со стороны главной улицы на платформу вышел высокий мужчина с курчавой бородой и коротко, голосом, не терпящим возражений, остановил игру. Софи подняла на него глаза и чинно, как леди джентльмену, сказала:

– Благодарю вас, сэр.

Мужчина не был ей знаком, однако София понимала, что в ее положении только от мужчины и можно ждать помощи, а никак не от женщины.

Четыре дня она ни о чем не говорила матери, а на пятый, уходя из дому утром, оставила на столе записку:

«Дорогая мама, я сегодня немного задержусь: продаю лимонад на станции. Люблю, София».

Вечером, когда она вернулась домой, мать сказала:

– София, ты не должна торговать лимонадом на станции.

– Но, мама, я заработала три доллара десять центов.

– Да, хорошо, но я не хочу, чтобы ты этим занималась.

– Если ты испечешь несколько овсяных лепешек, то, я уверена, что их тоже продам.

– Возможно, просто люди жалеют тебя, но это скоро закончится. Прошу, перестань этим заниматься.

– Да, мама.

Через три дня Беата Эшли нашла на кухонном столе еще одну записку:

«Я поужинаю у миссис Трейси».

– Что ты там делала? – спросила она у дочери.

– Ей нужно было съездить в Форт-Барри, и она попросила приготовить ужин ее детям, за что дала мне пятнадцать центов. Мама, миссис Трейси просила, чтобы я провела эту ночь в ее доме, и обещала заплатить за это еще пятнадцать центов. Она очень беспокоится из-за того, что Питер играет со спичками.

– Миссис Трейси ждет тебя и сегодня?

– Да, мама.

– Сегодня, так и быть, сходи к ней, но когда она вернется, поблагодари и скажи, что ты нужна своей матери дома.

– Да, мама.

– И не бери у нее денег.

– Но, мама, почему я не могу взять деньги за свою работу?

– София, ты еще слишком молода, чтобы понять такие вещи. Мы не нуждаемся в доброте этих людей. Она нам не нужна.

– Но скоро наступит зима.

– И что? Что ты хочешь этим сказать? Запомни: я старше, опытнее, а значит, знаю лучше тебя.

Через три недели после отъезда Роджера, 16 августа, почтальон принес в «Вязы» письмо. София получила его в дверях и поступила так, как принято у мусульман: приложила ко лбу и к сердцу. Внимательно осмотрев конверт, она поняла, что его открывали, а потом опять заклеили, и отнесла матери на кухню.

– Мама, похоже, это письмо от Роджера.

– Правда? – Беата медленно вскрыла конверт, и на пол спланировала двухдолларовая бумажка. Она проводила ее взглядом и передала письмо дочери. – Читай… ты. Прочти мне письмо, София.

– «Дорогая мама, у меня все хорошо. Надеюсь, что и у тебя тоже. Скоро я заработаю много денег: работу здесь найти вовсе не трудно. Чикаго – очень большой город. Прости, но адрес пока дать тебе не могу, потому что еще не знаю, где остановлюсь. Ты будешь смеяться, но я еще вырос. Интересно, когда перестану? Люблю вас всех: тебя, Лили, Софию, Конни. Роджер».

– Значит, у него все хорошо? – хрипло проговорила Беата.

– Да, мама.

– Покажи письмо сестрам.

– Там упали деньги.

– Да? Припрячь их.

София поступила в точности так, как велел брат: отправилась на главную улицу. Календарь был на месте – в окошке Порки. Сразу после полудня, когда на улицах пустынно, она прихватила пару старых туфель Лили и вернулась в город. Клиент в одних носках дожидался, когда ему починят обувь, поэтому Порки разыграл перед Софи сцену с длинным диалогом о каблуках, подметках и набойках, и письмо из его руки перекочевало к ней. Покинув мастерскую, прогулочным шагом она направилась в южную сторону и, дойдя до монумента Гражданской войны, села на ступеньки и вскрыла конверт. В нем лежал еще один конверт, с маркой и адресом: «Мистеру Тренту Фрейзеру, Центральный почтамт, Чикаго, Иллинойс», – а также лист писчей бумаги, один доллар и письмо. У него все в порядке. Он вырос так, что она его не узнает. Нашел работу: сначала мыл тарелки в ресторане, но потом его продвинули по службе и сейчас помогает повару на кухне. Каждую минуту зовут: Трент, сделай то, Трент, сделай это. Подумывает перейти на работу в отель клерком. Чикаго очень большой город: в тысячу раз больше Коултауна. Он с нетерпением ожидает, когда она приедет к нему в Чикаго. На днях он видел на одном из домов вывеску «Школа медсестер». «Вот туда ты и поступишь, Софи». Только Роджер, доктор Джиллис и ее отец знали, что София мечтала выучиться на медсестру.

«Как ты знаешь, я прислал маме два доллара. Скоро смогу посылать больше. Сюда вкладываю один доллар для твоего тайного банка. Сходи к мистеру Бостуику и узнай, не захочет ли он покупать у нас каштаны. На несколько миль вокруг наши каштаны единственные. Здесь, в Чикаго, они идут по двенадцать центов за бушель. Правда, это цена на прошлогодние. Если тебе потребуются карандаши, попроси у мисс Томс. У нее их предостаточно. Пиши плотнее, Софи, уместишь больше слов. Ответь в тот же день, как получишь это письмо. Наверное, никто так не обрадуется, как я, когда получу твой ответ. Как у мамы с голосом? Что вы едите? Когда читаете вслух, смеетесь ли хоть иногда? Не забывай, что я тебе говорил: не поддавайся унынию. Мы справимся. Забыл предупредить, чтобы ты не говорила маме про эти письма, но, думаю, ты и так догадалась.

PS. Сейчас я уже начинаю жалеть, что сменил имя. Нам должно быть все равно, что думают миллионы людей. Папа не сменил бы.

PPS. Я думаю о тебе, маме, о нашем доме каждый вечер в девять часов, поэтому отложи это в своей памяти.

PPPS. Как там поживают дубки, которые посадил папа? Измерь их и напиши.

Роджер».

Дни шли за днями. Их кормили огород и курятник. Они пили чай из липового цвета, собранного с собственного дерева. София больше не покупала кофе – жестокое лишение для матери, хотя та никак на это не отреагировала, – а деньги все равно утекали: мука, молоко, дрожжи, мыло… Задолго до начала зимы София как вся городская беднота, начала собирать уголь у товарного двора на железной дороге. Часто в ранние сумерки городские кумушки прогуливались неподалеку от «Вязов», демонстрируя полное безразличие. Шесть вечеров в неделю в доме не горел свет. Весь Коултаун с напряженным интересом ждал, как долго вдова – фактически вдова! – с тремя подрастающими дочерьми сможет просуществовать без денег.

Констанс, будучи еще ребенком, не могла понять, почему ее забрали из школы или почему ей запрещается ходить с Софи в город за покупками. В определенные часы она могла тайком подняться по лестнице к окну, посмотреть на главную улицу и понаблюдать за бывшими подругами, когда те возвращались домой.

Лили всегда была мечтательницей. Даже во время процесса девушка мало что замечала из происходящего у нее перед глазами. Нет, она не спала – просто отсутствовала. Лили лишилась самого важного для нее: музыки, нескончаемого потока новых лиц и общения с молодыми людьми, главной привилегией которых было обожать ее. Она не была ни меланхоличной, ни угрюмой, с готовностью и аккуратно выполняла все, о чем ее просили, но взрослела медленнее остальных детей Эшли. Ее кажущееся отсутствие на самом деле было ожиданием. Так морская анемона остается инертной и лишенной цвета до тех пор, пока ее не подхватит прилив.

Беата Эшли старалась, чтобы все было как прежде. В «Вязах» не поощрялась лень. Дом сверкал чистотой. Чердак и подвал привели в порядок. При уборке нашли много вещей, вполне пригодных для использования, если их починить. Больше внимания стали уделять саду, огороду и курятнику. Регулярно проходили уроки. Теперь ужинали рано, чтобы успеть почитать вслух до темноты. Они прочли четыре романа Диккенса, которые оказались в доме, три романа Вальтера Скотта, а также «Джейн Эйр»[3], потом отыскали еще и «Les Miserables’ («Отверженных») Виктора Гюго. Лучшей в чтении Шекспира была единогласно признана мисс Лили Эшли. По четвергам говорили только по-французски, а свечи горели до десяти часов. Балы, которые проходили каждый второй четверг, были роскошны. А какие балы без танцев? Танцевали под граммофон с огромной трубой. Вокруг красавицы Лили Эшли, конечно, толпилась армия красавцев кавалеров. Каждое событие знаменовалось тем, что на нем присутствовали почетные гости – то прекрасная миссис Теодор Рузвельт, то посол Франции. После танцев всех приглашали к изысканному souper[4]. Меню выставлялось перед гостями на проволочной подставке: «Consomme fin aux tomates Imperatrice Eugenie»[5], «Puree de navets Bechamel Lilt Ashley»[6], и «Coupe aux surprises Charbonville»[7]. К изысканным блюдам подавалось «Vin rose Chateau des Ormes»[8] 1899 года. Все дети Эшли с самого раннего возраста немного говорили по-немецки.

Празднование годовщин немецких поэтов и композиторов сопровождалось соответствующими церемониями. Лекции читала несравненная фрау Беата Келлерман-Эшли, которая по памяти могла часами легко цитировать Гете, Шиллера и Гейне. К сожалению, рояль пришлось продать торговцу подержанным товаром из Сомервилла, однако девочки столько раз слушали сонаты Бетховена и прелюдии Баха, что достаточно было напеть небольшой фрагмент, чтобы у них в ушах опять начинала звучать музыка.

События, которые обрушились на семью, не удивили Беату, не вызвали недоумения: для нее это стало катастрофой, к тому же совершенно бессмысленной, – однако она не показывала, что страдает, никого не обвиняла, и никак не проявляла обиду – ну разве что перестала выходить в город. Казалось, что она полностью владеет собой, хотя одной способности все-таки полностью лишилась – планировать дальнейшие шаги. Ее разум отказывался заглядывать в будущее. Оно ускользало от нее, стоило задуматься о завтрашнем дне, о наступающей зиме, о следующем годе. То же самое происходило и с прошлым. Она начинала говорить о муже после длительной паузы и с видимым усилием. Хрипота, которая исказила чудесное звучание ее голоса, постепенно отступила, но в те дни, когда Беату вызывали в полицию для допроса, возвращалась, хотя и не во время этой жесткой процедуры, а уже после нее.

Она несла в себе груз, о котором никому не говорила, – груз бессонницы, причем бессонницы такого свойства, когда будущее представляется длинным коридором без единого огонька и поворота: бессонницы по причине одинокой, не разделенной ни с кем постели. Это было настоящим несчастьем, потому что Беата понимала, что бессонница быстро ее состарит и изнурит, а еще может привести к сумасшествию. Ночи без сна было трудно переносить еще и потому, что она не могла позволить себе зажечь свечу, чтобы почитать.

И еще один груз Беата несла в себе – глубокую тревогу, для которой никак не находилось подходящего названия ни на одном из трех языков, которыми владела. Беате Эшли, женщине строгих моральных правил, казалось, что она дрейфует в сторону какой-то опасности. В сторону апатии? К бездеятельности? Нет! К бесчувствию? Нет. Это принимало форму вспыхивавшего время от времени раздражения всем, что было противоположно ее представлениям: стремлением Софии выжить; желанием Констанс общаться со своими школьными подружками; уверенностью, что впереди у нее сияющая будущность, хоть и не высказываемой Лили вслух.

Всем известно, что каждая мать любят своих детей, но любовь эта похожа на погоду: она всегда вокруг нас, и мы быстро понимаем, когда начинает меняться. Если метеорологи могут сделать прогноз на предстоящую неделю, то проявления материнской любви в «Вязах» были почти незаметны и непредсказуемы. Констанс как-то сказала своей ближайшей подруге Энн Лансинг: «Мама любит нас больше всего, когда мы болеем. Я была самой любимой, когда сломала руку». Потерять ребенка было бы страшнее для Беаты Эшли, чем лишиться мужа, потому что переживания становятся еще сильнее, если сопровождаются самобичеванием. Лили была любимицей матери и принимала это как само собой разумеющееся. Любовь Беаты к мужу была такой глубины и такой природы, что не оставляла пространства для другого чувства. Кроме того, она привнесла в свое общение с дочерьми неуловимое и неопределенное, но собственное женское отношение – в чем, впрочем, не была уверена до конца. Как часто бывает, это она получила в наследство от своей матери. Клотильда Келлерман, урожденная фон Дилен, была невысокого мнения о мужчинах, не говоря уже о женщинах, зато обладала огромным самомнением. Беата сначала боялась ее, потом сопротивлялась, наконец смогла одержать победу, но так и не сумела освободиться от предвзятого отношения к представительницам своего пола. Ей не нравился образ мыслей женщин и темы для разговоров, не нравилась жизнь, которая была им уготована. К слову, муж ее придерживался прямо противоположного мнения. Ему было скучно говорить с мужчинами, если речь не шла о деле: так, общение, например, с мастерами в шахтах было выше всяческих похвал. (И это единственное, что вызывало раздражение Беаты.) Многие месяцы после столь драматичных перемен в жизни Беаты раздражало общество, в котором ей теперь приходилось существовать: сплошь девицы со своей непорочностью, – и она с горечью признавалась в том, что несправедлива и ненавидела себя за это. Это отношение не ускользнуло от девочек. Они чувствовали, – даже Лили! – что не подходят ей, не соответствуют ее требованиям и, возможно, не соответствуют требованиям самой жизни. И это создавало им трудности даже в общении между собой.

София попыталась успокоить сестер, предположив, что во всех семьях отношения такие: отцы больше любят дочерей. Прошло уже пять месяцев с того момента, как Джон Эшли в последний раз переступил порог своего дома, а София вела себя так, будто ничего не изменилось. Энергичная и предприимчивая, она и в самом деле была для матери постоянным источником раздражения. Поручение брата наполняло ее ощущением счастья. Это были месяцы, когда Беата Эшли, при всей своей внешней безмятежности, отвернувшись лицом к стене, тихо скользила к собственному концу, к благословенной смерти. Она теперь походила на пассажира утлой лодчонки, который с членами своей семьи оказался посреди океана. Голод и жажда вызвали у нее оцепенение, и ее возмущало, что спутники выкинули флаг, взывая о спасении, что постоянно откачивают воду из лодки, не давая ей затонуть, что то и дело разглядывают горизонт в надежде увидеть остров с пальмами.

А тем временем София не пожелала впасть в уныние и все свои помыслы направила в сторону долларов – таких привлекательных и редких, и так много обещавших. Во всем, что попадалось ей на глаза, она находила подтверждение своим действиям. В романах Диккенса, например, вычитала, что можно зарабатывать швеей или модисткой, но свою клиентуру в их городке составить было невозможно, о чем красноречиво говорили каменные взгляды коултаунских дам, обращенные к ней. Кроме того, в городе уже была портниха – их добрая знакомая мисс Дубкова. В Коултауне имелось два места, где подавали еду: таверна «Иллинойс» и забегаловка рядом со станцией, – и других не требовалось. Белье горожане стирали сами, а для коммивояжеров и холостяков имелась китайская прачечная. Наконец у нее возникла идея, от которой невозможно было отказаться. София оценила ее со всех сторон: препятствия казались непреодолимыми, – и тем не менее нашла сначала один позитивный фактор, потом другой, затем еще один. На южной окраине города, как раз напротив усадьбы Лансингов «Сент-Китс», стоял пустой и пришедший в упадок дом, который когда-то имел более презентабельный вид, а теперь двор его зарос сорняками. Со столба на веранде свисали два закопченных объявления: «Продается» и «Комнаты со столом». Задолго до этих дней дом уже использовался в качестве пансиона, где предоставлялось убежище тем, кто не имел постоянного места жительства, безработным шахтерам, больным и «бессознательным», инвалидам и старикам. София вспомнила, как они все вместе читали книгу «Ковчег миссис Уиттимур», в которой говорилось о том, как вдова, обремененная большой семьей, открыла пансион на берегу моря. Сестер книга немало позабавила: среди постояльцев пансиона были трогательные, выжившие из ума старички, а также привередливые, но с добрыми сердцами старушки. Был еще молодой красивый студент-медик, который влюбился в старшую дочь миссис Уиттимур. Как-то раз эта юная леди отправилась в мрачную лавку ростовщика, чтобы продать оправленный жемчугом медальон матери. София не могла понять, почему это преподносилось как самый последний, унизительный и отчаянный, способ раздобыть денег. Ей хотелось, чтобы лавки ростовщиков в Коултауне были на каждом углу. Роман заканчивался счастливо: богач предложил миссис Уиттимур место экономки в своем особняке. София опять отыскала на чердаке книжку и перечитала еще раз, внимательнее, и обнаружила много полезного. В частности, у хозяев пансионов могли возникнуть проблемы с постояльцами, которые собирались улизнуть среди ночи, не заплатив по счетам. Миссис Уиттимур решила эту проблему, натянув поперек лестниц бечевки и подвесив на них колокольчики. Если недобросовестный жилец, в ужасе от поднятого грохота, все-таки прорывался к выходу, то обнаруживал, что изобретательная миссис Уиттимур намазала дверные ручки мылом. А бывали такие постояльцы, от которых ей самой хотелось избавиться (мистер Хейзелдин, например, перекладывал на свою тарелку половину поданного на стол мяса, а миссис Ример все время капризничала). В таком случае она подговаривала детей и своих друзей бесцеремонно пялиться на несносных постояльцев – это называлось выкуриванием – и те очень быстро начинали подыскивать место жительства поспокойнее. На кухне миссис Уиттимур берегла спички и разводила огонь с помощью кремня; предлагала тушеного кролика вместо курятины; сама варила мыло из свиного жира с добавлением очищенной древесной золы. То, что она вновь открыла для себя эту книгу, показалось Софии знамением: она решила, что откроет в «Вязах» пансион, и не теряя времени, отправилась к мисс Томс. Всю свою жизнь мисс Томс, несмотря на все свои таланты и способности, существовала на грани нищеты, и с трудом содержала саму себя. К идее она отнеслась без особого энтузиазма, но пообещала два стула, немного посуды и этажерку. После этого София устроила тайную встречу с Порки. Тот долго думал, потом наконец сказал:

– Да, начинайте прямо сегодня. Надо в передней комнате по вечерам зажигать лампу. Когда дом стоит с темными окнами, это плохо выглядит со стороны. – (В тот же вечер он оставил бидон керосина у задней двери.) – У меня есть две циновки: мать плетет, – я их отдам вам, а еще стул. Сходите в таверну к мистеру Сорби и поделитесь с ним своими замыслами: не стоит в его лице наживать врага. И нельзя опускать цены ниже, чем у него. В таверне постоянно толпится народ, посетителям не всегда хватает места, и, я думаю, кого-то он сможет отправлять к вам. А еще у моего дядьки есть кровать, которой никто не пользуется.

Потом София навестила мистера Кенни – плотника, маляра и гробовщика.

– Мистер Кенни, полдоллара и дюжины яиц будет достаточно, если я попрошу вас сделать вывеску?

– Что на ней следует написать, юная леди?

София вытащила кусочек обоев, который заготовила заранее: «Пансион «Вязы». Комнаты внаем со столом».

– Понял. Когда вы хотите ее получить?

– Завтра вечером, если можно?

– Да, вполне возможно. – (Как интересно! Девочка – копия отца. Так значит, они решили брать жильцов на постой. Ну-ну! Выглядит как-то сомнительно.) – И можете не торопиться с оплатой – к Новому году меня вполне устроит.

– Благодарю вас, мистер Кенни, меня вполне устроит, – чинно произнесла София, как и положено леди обращаться к джентльмену.

По пути домой она встретила Порки, и тот быстро проговорил:

– Я узнал расценки. В таверне комнаты стоят от пятидесяти до семидесяти центов. Завтрак – пятнадцать центов, со стейком – двадцать пять, а ужин тридцать пять. Вот вам кнопки. Повесьте объявление на почте: там, где сообщают о пропавших собаках и потерянных кошельках, – туда постоянно заходят коммивояжеры. Специально укажите: «Еда домашняя». Школьным учителям, например, не нравится, как кормят в таверне. Я все время слышу эти разговоры.

– Спасибо, Порки.

– Софи, у вас все получится: только запаситесь терпением, – может, не сразу, а через какое-то время. Если у меня возникнут какие-нибудь идеи, непременно поделюсь. Вы ведь не рассчитываете на огромную прибыль прямо сразу?

– О, нет! Конечно, нет.

Именно благодаря действенной надежде Софии было спасено семейство Эшли – так охарактеризовали ее поступок брат и сестры.

Она очень долго лелеяла надежду в себе. Надежда (если она идет из глубины сердца, а не представляет собой случайный всплеск эмоций, вопли, которые мы издаем в экстремальной ситуации и которые ближе к отчаянию) – это состояние ума и умение быстро все схватывать. Отец Софии тоже был человеком веры, хотя и не подозревал об этом, и ее надежда и вера сформировались еще в детстве. В свои четырнадцать лет София уже несла ответственностью за близких, на ее плечах лежала забота о целой лечебнице. Она понимала толк в ветеринарии. В дополнение к выращиванию цыплят накладывала шины собакам на сломанные лапы; спасала кошек от издевательств мальчишек, которые долгими летними сумерками не знали, куда себя деть; подбирала птенцов, выпавших из гнезд, голеньких, без перьев, валявшихся по обочинам дорог; выкармливала лисят, барсучат и сусликов, а потом выпускала на волю. Ей было известно, что такое жестокость, что такое смерть, что такое уход от реальности и что такое начало новой жизни. Она понимала, что наряду с хорошей погодой существует ненастье, с удачей – поражение: она знавала его вкус.

Весьма сомнительно, что надежда – или любое проявление творческого начала – может существовать сама по себе, без побудительного импульса любви. Вот такой абсурдной и не имеющей оправдания является надежда. Софию взрастила любовь: матери, сестер, – но главным образом двух дальних изгнанников – отца и брата.

Перед судом разума надежда предстает настолько беззащитной, что ей постоянно приходится самоутверждаться, а для этого обращаться к героическим песням и историям; порой даже к суевериям. Она съеживается от льстивых утешений; она любит с трудом одержанные победы, но окружает себя церемониями и фетишами. Укладываясь спать, София клала рядом три зеленых наконечника от стрел. В узкой теснине, где располагался Коултаун, не бывало радуги, но два раза в жизни она видела ее во время пикника при дороге к старой каменоломне и поняла, что это значит. Над тайником, где были спрятаны деньги, она начертила едва заметную дугу и написала: «Дж. Б.Э. и Р.Б.Э». Надежде свойственна иррациональность, поэтому ее привлекают проявления сверхъестественного: София обрела силу от необъяснимого и таинственного освобождения отца, но у надежды, помимо взлетов, есть падения. В такие моменты девушка замыкалась в себе и, опустив голову, пережидала: так ведут себя животные в метель. Ее семья посещала церковь каждое воскресенье, но дома никто никаких религиозных обрядов не совершал и мольбу о чуде София сочла бы проявлением слабости. Ее молитва не простиралась дальше просьб послать удачу для следующего рабочего дня или просветить ее разум для новых идей.

На следующий вечер после визита к мистеру Кенни София с зажженной свечой в одной руке и превосходно выполненной вывеской: «Пансион «Вязы». Комнаты внаем со столом», – в другой, проскользнула в спальню Лили.

– Эй соня, проснись!

– Что такое? – встревожилась сестра.

– Посмотри!

– Что это? – Лили прочла надпись и воскликнула: – Ты сошла с ума!

– Ты должна помочь мне убедить маму, что это очень важно, даже необходимо. Она тебя послушает. Если мы этого не сделаем, то просто умрем с голоду. И еще: мы будем встречаться с людьми, и стариками и молодыми, – нельзя жить и ни с кем не общаться, – станет весело. Вы с мамой можете готовить еду, а мы с Констанс – убирать комнаты.

– Но, Софи, эти люди могут быть ужасными!

– Все не могут быть ужасными. Мы всюду развесим лампы, а ты будешь для гостей петь. Я знаю, где можно достать пианино.

Лили приподнялась на локте.

– Но что, если мама не захочет кого-то пустить в дом.

– Если ей кто-то не понравится, она всегда может сказать, что свободных комнат нет. Ты мне поможешь ее уговорить?

Лили опустила голову на подушку и обреченно выдохнула:

– Да.

На следующий день после ужина Лили вслух читала «Юлия Цезаря», Беата занималась шитьем, а Констанс и София на полу распускали старое вязаное детское одеяльце и сматывали пряжу в клубки. Лили дочитала сцену до конца и взглянула на Софию.

– Что, устали глаза, дорогая? – спросила Беата. – Давай я почитаю.

– Нет, мама, София хочет тебе кое-что сказать.

– Мама, – осторожно начала та, – у нас большой дом, для нас он велик. Как ты отнесешься к тому, что мы устроим здесь пансион?

– Ты о чем?

София поставила вывеску на колени. Беата некоторое время смотрела на нее в полнейшем недоумении, потом поднялась и с тревогой проговорила:

– Дорогая, мне кажется, у тебя что-то не так с головой. Не представляю, где ты могла набраться таких мыслей. А эту кошмарную вещь где взяла? Убери ее сейчас же! Ты еще слишком молода и не понимаешь, о чем говоришь. Я просто поражена!

Последнюю фразу она едва ли не выкрикнула. В «Вязах» никогда не повышали голос, и Констанс заплакала.

– Мамочка, дорогая, не торопись, подумай, – вступила в их диалог Лили.

– Подумать? О чем?

Оторвав глаза от пола, София твердо посмотрела на мать и заявила с тщательно отмеренной прямотой:

– Папа не стал бы возражать и наверняка поддержал бы нас.

Беата вздрогнула, словно ее ударили.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Люди, которые любят, все время думают о тех, кого любят. Папа думает о нас, поэтому, я уверена, надеется, что мы обязательно найдем выход.

– Девочки, оставьте нас с Софией.

– Нет, я хочу остаться! – возразила Лили. – Констанс, выйди на минутку в сад.

Девочка бросилась к матери и, уткнувшись ей в колени, захныкала:

– Я не хочу. Мамочка, не отсылай меня, пожалуйста!

Эффект от слов Софии был такой, что Беата все еще не могла прийти в себя и сказать хоть слово. Содрогаясь всем телом, она отошла к дальнему окну, почувствовав себя загнанной в угол, в то время как ее заставляли вернуться к жизни.

– Мамочка, папа не позволил бы нам сидеть в темноте и ходить в обносках. Он наверняка надеется, что у нас все в порядке, что мы счастливы. На носу зима. Да, мы запаслись овощами и фруктами, но нам нужно еще покупать муку и все остальное. И, кроме того, Констанс в ее возрасте необходимо есть мясо. Об этом пишут в тех книгах, что лежат наверху. Мамочка, было бы еще здорово избавить Роджера от необходимости присылать нам деньги: они наверняка нужны ему больше нашего. Ты же прекрасная хозяйка, так что буквально через минуту поймешь, как вести дела в пансионе.

Лили подошла к матери, поцеловала и поддержала сестру:

– Мама, я считаю, нам нужно попытаться.

– Но как вы обе не понимаете: никто к нам не пойдет!

– Мистер Сорби из «Иллинойса» всегда очень добр ко мне. Как-то раз, когда на улице шел дождь, он разрешил мне торговать лимонадом в вестибюле, а еще сказал, что я могу прийти снова, когда захочу. Иногда у него в таверне бывает так много народу, что мужчины, да и дамы тоже, вынуждены сидеть всю ночь в вестибюле. Обычно он отправлял таких к миссис Блейк, но та сломала ногу и сейчас больше не принимает постояльцев. Еще я от кого-то слышала, что школьные учителя недовольны кухней в таверне, так что поужинать они могут приходить сюда. Я думаю, они захотят и поселиться здесь, а не у миссис Бауман или миссис Хобенмахер.

Мать покачала головой.

– Но, София, у нас нет ни стульев, ни столов, ни кроватей! Да что там – столового и постельного белья тоже нет.

– Нам с Лили больше не нужны наши письменные столы, да и спать мы можем в одной кровати. Мисс Томс обещала дать два стула, еще один – Порки, а также кровать, стол и две циновки. Он к тому же может починить кровать, которую мы нашли на чердаке. У нас есть все для двух комнат: для начала неплохо.

– Давай попробуем! – присоединилась к сестре Лили.

Констанс тоже подскочила к матери:

– Значит, мы сможем наконец-то жить как другие?

– Ладно, – сдалась Беата. – Зажги свечу, пойдем посмотрим комнаты.

– Давайте лучше зажжем лампу: у меня есть немного керосина, – а то никто и близко не подойдет к дому, который производит впечатление замка Синей Бороды, – предложила София.

В полдень следующего дня, 15 сентября, Лили, забравшись на стул, прибивала вывеску к вязу возле ворот. Местные матроны, тут же возобновившие свои вечерние прогулки перед их домом, отнеслись к действиям как к дурачеству.

– Им надо было назвать это место «Насест тюремных пташек», – фыркнула одна.

– Нет, «Приют каторжников», – усмехнулась другая.

На следующий день доктор Джиллис, притормозил свой тарантас на главной улице, заметив Софию.

– Привет, Софи! У тебя вид как у мясницкого кота. Есть новости?

– Доброе утро, доктор Джиллис.

– Да-да, пожалуй.

– Что это за сплетни по поводу пансиона?

– Это не сплетни. Так что если кому-то из ваших пациентов захочется пожить в спокойной обстановке, направляте к нам? Мама чудесно готовит, а мы с сестрами обеспечим самый хороший уход…

Доктор Джиллис хлопнул себя по лбу и обрадованно воскликнул:

– Как раз то, что надо! Передай миссис Эшли, что я заеду сегодня в семь вечера поговорить насчет миссис Джилфойл. Она как раз выздоравливает, и с радостью остановилась бы в «Вязах» на пару недель. Ей нужен лишь куриный бульон, иногда немного вашего знаменитого яблочного пюре и время от времени яйцо всмятку.

София, распрощавшись с доктором, отправилась к мистеру Сорби в «Иллинойсе», чтобы поделиться своими планами.

– Если ваша таверна вдруг окажется переполненной, не могли бы вы направить тех, кому не хватит места, к нам, мистер Сорби?

Через три дня хозяин таверны прислал к ним объезжавшего свой округ проповедника брата Юргенсона, который почему-то решил спасать заблудшие души в баре и от этого становился совершенно несносным.

Как-то на улице София встретила новую школьную учительницу и, представившись, сказала:

– Мисс Флеминг, мы открыли в «Вязах» пансион: его даже отсюда видно – вон за теми деревьями. Мы подаем обед в двенадцать часов по цене тридцать пять центов, но если вы будете приходить каждый день, то один раз в неделю получите обед бесплатно. Моя мама чудесно готовит.

Дельфина Флеминг появилась уже на следующий день к обеду и попросила показать ей комнату (где и осталась на два года). Эта новость вызвала неудовольствие в школьном совете, но мисс Флеминг приехала с востока – а именно из Индианы, – поэтому все решили, что она не обладает острой интуицией в вопросах морали. Кое-кто из уже бывавших в городе коммивояжеров открыл для себя это место самостоятельно. Тушеные цыплята с клецками и ростбиф никого не оставляли равнодушными, а про таланты Лили и вовсе ходили легенды: «Джо, честно тебе скажу, никогда не слышал ничего подобного: «После странствий нет места прекрасней!» А ведь она дочь убийцы, подумать только!»

Привели в порядок еще две комнаты. София уговорила мать начать выпекать обожаемое всеми немецкое имбирное печенье, которое потом продавала в вестибюле таверны. Следуя примеру миссис Уиттимур, она откладывала деньги впрок и старалась заработать где только можно. В дни забоя скота она взяла маленькую тележку и отправилась за три мили на ферму к Беллам (Роджер во время летних каникул ходил сюда обрабатывать землю, косить траву, и его поили молоком). Из свиного жира, который привезла оттуда, потом наварили мыла, и миссис Эшли облагородила его отдушкой из лаванды. Она сама готовила закваску. Кухонную плиту зажигали, высекая искру от удара кремния о сталь.

Экономить на мелочах – занятие совсем не скучное, и София без зазрения совести торговалась в лавках. Жалость и снисходительность их скоро сменилась уважением и даже восхищением. Мужчины сердечно здоровались, а потом и некоторые дамы начали отвечать на ее приветствия коротким кивками. Бывшие одноклассницы шептались и хихикали ей вслед. Мальчишки глумились: «Старые ковры, пустые бутылки, дырявые мешки! Все купит наша Софи».

Но при этом в городе начались некие странности.

Примерно неделю спустя, после того как стало известно, что в «Вязах» сдают комнаты с питанием, Юстейсия Лансинг, одетая в глубокий траур, который очень шел ей, посетила Порки в его будке. Для визита она выбрала два часа пополудни, когда улицы Коултауна практически вымирали, чтобы сдать в ремонт туфли Фелисите. Уже возле двери, прежде чем уйти, дама вдруг спросила:

– Порки, вы ведь видитесь с семейством Эшли, ведь так?

– Иногда.

– Это правда, что они открыли пансион?

– Люди говорят – да.

– Мне кажется, что вы умеете хранить секреты. Не могли бы вы сделать кое-что для меня и сохранить это в тайне?

Порки не выразил ни малейшего интереса, а Юстейсия продолжила:

– Не привлекая внимания, нужно забрать из моего дома большой пакет и отнести его к задней двери дома Эшли. Там по дюжине простыней, наволочек и полотенец. Сможете ли вы найти время для этой услуги, Порки?

– Да, мэм.

– Вы сможете забрать его, как только стемнеет: он будет лежать у ворот.

– Да, мэм.

– Спасибо, Порки. Вот эту карточку: «От доброжелателя», – просто положите на пакет.

В другой раз мисс Дубкова, портниха, обшивавшая весь город, принесла туфли, требовавшие ремонта, и тоже, будто невзначай, поинтересовалась:

– Порки, вы ведь знаете семью Эшли, не так ли?

– Да, мэм.

– У меня есть два стула, которыми я не пользуюсь. Не могли бы вы забрать их сегодня вечером и перенести к задней двери Эшли?

– Да, мэм.

– Но только чтобы никто не знал, кроме нас с вами.

В эти первые недели у черного хода на заднем дворе были найдены кресло-качалка, три одеяла – не новые, но чистые и аккуратно заштопанные, – большая картонная коробка с разного размера ложками, ножами и вилками, а также чашки с блюдцами и супница, – все, возможно, от прихожанок методистской церкви.

Молодые мужчины редко обращались с просьбой остановиться в «Вязах»: не могли себе этого позволить, – и ночевали в большой, продуваемой сквозняками общей спальне на верхнем этаже таверны по двадцать пять центов за ночь. А тех, которые обращались, миссис Эшли отсылала прочь: в доме жили три девочки, и город был рад позлословить, – но одним январским вечером отступила от своих правил и впустила в дом мужчину лет тридцати, у которого при себе был саквояж и небольшой чемодан с образцами товаров. В девять тридцать Беата Эшли загасила печь, закрыла переднюю и заднюю двери и погасила лампы, а ближе к двум ночи проснулась от запаха дыма. Быстро разбудив дочерей и обитательниц пансиона, она спустилась вниз и поняла, что дымом тянет с кухни. Учительница, опередив всех, ворвалась в кухню и, закашлявшись, распахнула заднюю дверь. Дым со странным запахом валил из плиты, в которой лежала кучка тлеющей бумаги розового цвета. Огонь быстро потушили, и пока помещение проветривалось, женщины сварили себе по чашке какао. После того как все вернулись в свои комнаты, миссис Эшли поняла, что ее спальню обыскали. Содержимое ящиков секретера лежало на полу; в шифоньере вспороли подкладку ее пальто; ножом прошлись по матрацу, подушку располосовали на куски, картины вырвали из рам.

Полковник Стоц из Спрингфилда ненавидел всех Эшли, будучи совершенно уверенным в том, что где-то в комнате хозяйки дома хранится информация о том, как и кто освободил ее мужа. Это могут быть какие-нибудь письма, записки, фотографии…

После женитьбы Джон Эшли всего четыре раза разлучался со своей женой больше чем на двадцать четыре часа, а письма, которые хранились у нее, были те самые, что он ежедневно писал ей из тюрьмы. Теперь эти письма исчезли. Пропала и единственная фотография мужа, имевшаяся у нее: нечеткий голубоватый снимок, на котором смеющийся Джон высоко поднимает на руках их двухлетнего сына.

Утром дочери вопросительно поглядывали на мать, но на ее лице, как обычно, не было никаких следов растерянности или страха: казалось, неприятности только делали ее сильнее.

Шли месяц за месяцем, и Беата Эшли постепенно стала пробуждаться от своего оцепенения, чего требовала каждодневная работа. Владельцы пансионов не имеют ни дня для отдыха. Для Констанс это было чем-то вроде возбуждающей игры. Она никогда не уставала, даже вечерами по понедельникам, после целого дня стирки. Лили, судя по всему, вернулась из далекой страны, куда ее увели мечты. Дни проходили за готовкой, уборкой, сменой постельного белья и мытьем посуды. София была единственным членом семьи, кто выходил за ворота усадьбы. Констанс не терпелось составить компанию старшей сестре для походов по городу, однако та понимала, что девочка пока не готова встретиться с враждебностью школьных подруг. Денежные переводы матери от Роджера увеличились до десяти, а потом и двенадцати долларов в месяц. Он сообщал, что у него все в порядке, но так и не прислал адреса, на который ему можно было бы ответить. София занималась покупками, получала деньги от постояльцев, приобретала мебель, готовила к открытию новые комнаты и фонтанировала идеями, а еще писала брату длинные письма.

Это был день особой гордости, когда она сообщила ему, что заплатила налоги. Горожане наблюдали за ее активной деятельностью с завистливым обожанием и даже называли ее острым ножом для снятия скальпов. Аукционы в Коултауне устраивали редко, но между своими очень быстро становилось известно, что такая-то семья устраивает распродажу вещей – либо из-за того, что уезжала из города, либо за смертью хозяев. И тут появлялась София. Когда огонь вкупе с чрезмерным энтузиазмом добровольной пожарной команды разваливал дом или чердак, тут тоже объявлялась София и быстро скупала постельное белье, оконные занавески, старые скатерти, матрацы и даже ночные горшки. Баптистская церковь, в конце концов, прекратила свое существование, и София купила в рассрочку пианино, которое стояло у них в воскресной школе, с выплатой по три доллара в течение пяти месяцев. Прошло еще немного времени, она приобрела вторую корову, и, потерпев неудачу с индейками, начала разводить уток. К маю 1904 года отремонтировали восьмую комнату. В теплую погоду постояльцы даже выходили посидеть в беседке. Удалось уговорить миссис Свенсон вернуться на работу в качестве прислуги. После происшествия в спальне миссис Эшли у Лили возникла идея – вернее, все решили, что это была ее идея, – предложить Порки поселиться в «Вязах», в маленькой комнатке за кухней. За питание и кров он выполнял тяжелую работу по дому и помогал семье улаживать проблемы, которые всегда возникают в гостиницах и пансионах: то сердечный приступ у кого-то случится, то припадок. Бывало, что и лунатики бродили, и выпивкой злоупотребляли, и воровали. Миссис Эшли начала понимать психологию коммерсантов: то, что называют потерей корней, а также их вынужденное хвастовство, тяжесть бремени забот, которые они тащат на себе каждый день, сражаясь за ослепительный успех («Миссис Эшли, у меня сегодня столько заказов, не представляю, как их исполнить»), или стремление напиться, чтобы заснуть, или их ночные кошмары, в которых человеческое бытие предстает пустотой или насмешкой. Теперь она могла предчувствовать тот темный час, когда лезвие бритвы дрожит в руке. В первые месяцы существования их предприятия мать и дочери придерживались прежнего обычая: после того как перемоют тарелки, все поднимались в ее комнату и читали вслух, – но Беате вскоре стало понятно, что нельзя предоставлять жильцов самим себе в такой час. До нее вдруг дошло, что в пансионе обитают живые существа, беспокойные, раздраженные и даже неистовые, и после захода солнца в них начинает накапливаться некая напряженность, поэтому вечерами она с дочерьми стала оставаться в большой гостиной и аккомпанировала Лили. Один за другим жильцы спускались вниз, с удовольствием слушали пение Лили, многие оставались на чтения вслух. В жаркие месяцы этот час коллективного общения переносили в беседку; а когда глаза чтеца уставали, вся группа могла сидеть в молчании, завороженная отражением луны или звезд в пруду под приглушенные жалобы уток Софии, неторопливо скользивших по воде.

Беата Эшли замечательно справлялась с обязанностями хозяйки пансиона, хотя жесткая дисциплина и введенные ею стандарты поведения порой переходили границы реальности. От постояльцев требовалась пунктуальность, мужчины должны были к столу появлятьсь в пиджаках и при галстуках, строго соблюдалась благопристойность в выражениях, трапеза начиналась с чтения молитвы, запрещалось грубить дамам или высказывать недовольство прислуживавшим за столом. Если кого-то из коммерсантов во второй раз в «Вязах» не принимали, и потом они похвалялись в таверне, что им удалось избежать удавки на шее, их никто не поддерживал. О пансионе начали ходить легенды: там подают прекрасно зажаренных цыплят и лучший в Иллинойсе кофе; там простыни пахнут лавандой; там по утрам не будят постояльцев резким стуком в дверь, а ангельскии голоском зовут по имени. Во время суда и в течение нескольких месяцев после исчезновения Эшли девочки видели, что матери не до чтения вслух, даже в те моменты, когда до нее доходила очередь, однако начиная с лета 1903 года все изменилось. По четвергам они читали «Дон Кихота» по-французски. Беата Эшли не видела в романе ничего смешного, только правду, в описании приключений рыцаря, которому предстояло изменить мир, полный горькой несправедливости. Иголка застывала над шитьем, когда Беата слушала любовные признания рыцаря крестьянской девушке, которую он объявил прекраснейшей из дам. И пусть страшно уставала от работы по дому, чтение так ее успокаивало, что теперь она могла спать.

Вложенные труды стали приносить прибыль, пусть и не бог весть какую, но Эшли все же сумели приподнять голову.

Постояльцы приходили и уходили, но в «Вязах» их мало кто навещал. Время от времени заезжал доктор Джиллис, но исключительно по делу, обменивался с ними парой фраз, но никогда не задерживался. Иногда под вечер в воскресенье появлялась миссис Джиллис или Вильгельмина Томс, однако была и постоянная гостья: мисс Ольга Дубкова, городская портниха, – которая приходила каждую вторую среду вечером. Ее визиты не доставляли особого удовольствия миссис Эшли, но девочки всегда были ей искренне рады. Мисс Дубкова всегда приносила множество новостей о происходящем не только в городе, но и в мире.

Сложные жизненные обстоятельства забросили Ольгу Дубкову – русскую княжну, как утверждали некоторые, – в Коултаун. Ее отцу, которого власти преследовали за революционную деятельность, пришлось бежать в Константинополь вместе с больной женой и двумя дочерьми. Присоединившись к соотечественникам, мистер Дубков со всем семейством сначала поселился в одном из шахтерских городков на западе Канады, но слабое здоровье жены не выдерживало тамошнего сурового климата и ему пришлось переехать в Коултаун. В двадцать один год Ольге Дубковой пришлось самой зарабатывать на жизнь, и здесь ей очень пригодилось умение держать в руках иголку с ниткой. Большинство коултаунских дам шили сами! И для себя и для детей. Свадьбы всегда были важным событием в жизни Коултауна, а мисс Дубкова придала им еще большее значение и стала непререкаемым авторитетом в том, что касалось наряда невесты и приданого; ее советы по проведению церемонии ценились так же высоко, как и искусство портнихи. Очень немногие мамаши невест решались отвергнуть ее помощь и выбрать наряды по своему усмотрению. Свадьбы в Коултауне превратились в грандиозные спектакли, но основным источником ее доходов, к счастью, была все же работа в таверне «Иллинойс», где она шила белье. Мисс Дубкова была иностранкой, поэтому город снисходительно относился к ее чудачествам. Так, она курила длинные желтые сигареты. В углу ее гостиной висело несколько икон, перед которыми горела лампадка, и она крестилась на них, когда входила в комнату и прежде, чем выйти. Мисс Дубкова отличалась предельной откровенностью в выражениях, так что ее «перлы» полушепотом передавались из уст в уста. Это была высокая худая дама, прямая как палка. Кожа туго обтягивала скулы на ее землистом лице, а длинные узкие глаза, похожие на кошачьи, пугали детей. Рыжеватые волосы она собирала в пучок на затылке, украсив его маленькими бантиками из черного бархата. Одета мисс Дубкова всегда была очень элегантно: в шуршащие шелка, которые ее обтягивали как вторая кожа. Зимой она носила высокую меховую папаху, узкий в талии драгунский редингот, украшенный аксельбантами и эполетами, но при всем этом была бедна, о чем знал весь город. Поговаривали, что ее рацион состоит из овсянки, капусты, яблок и чая да отбивной по воскресеньям. Ее расточительность не знала границ, если это касалось единственного торжественного чаепития, которое она устраивала по случаю русской Пасхи. Это событие внушало трепет своей необычностью: великолепный кекс-кулич, традиционные приветствия «Христос воскресе!» – «Воистину воскресе!», церемонные поцелуи, раскрашенные яйца, зажженные лампады у икон. Все знали, что она копит деньги для возвращения в Россию, но копить, когда копить не из чего, то же самое, что бежать наперегонки со временем. Ольга Сергеевна не собиралась возвращаться в Россию нищей, да и была она вовсе не княгиней, а графиней, и фамилию имела другую.

Мисс Дубкова никогда не была слишком близко знакома с семейством Эшли: в ее подругах числилась миссис Лансинг. Сама Юстейсия и ее старшая дочь Фелисите шили намного лучше мисс Дубковой, однако все равно советовались с ней, делали ей заказы и получали удовольствие от общения. Втроем они создали множество модных и изысканных туалетов. Ольга Дубкова обожала Юстейсию и считала ее образцом стиля и элегантности («Девушки, – не раз говорила она невестам во время примерок подвенечных платьев, – самое важное в женщине – шарм. Учитесь у миссис Лансинг!»), – но совершенно не выносила Брекенриджа Лансинга и не делала из этого секрета. Однажды и вовсе устроила ему выволочку в его собственном доме из-за презрительного замечания, которое тот позволил себе в адрес Джорджа: прочла лекцию о воспитании мальчиков, надела шляпу и плащ, поклонилась Юстейсии и Фелисите и покинула «Сент-Китс» – как ей казалось, навсегда. И пусть ее знакомство с Эшли не было близким, весь Коултаун считал, что она от них без ума: «У их детей самые лучшие манеры в городе»; «В «Вязах» хозяйство поставлено на самом высоком уровне». Миссис Эшли до тех пор относилась к ее визитам по средам подозрительно, пока до нее не дошло, что они не вызваны любопытством или жалостью. Причина этих посещений заключалась в воспитании мисс Дубковой. Будучи аристократкой, она не вмешивалась в дела посторонних, но когда пришло несчастье, сочла своим долгом их поддержать. Во время судебного процесса, несмотря на то что зал всегда был переполнен, рядом с миссис Эшли и ее сыном несколько мест пустовало – возможно, из уважения, а возможно, из-за того, что преступление и несчастье воспринимаются как зараза. Эти места по очереди занимали то мисс Дубкова, то мисс Томс, то миссис Джиллис (после короткого кивка в сторону миссис Эшли, как это бывает на похоронах).

У мисс Дубковой имелась еще одна причина для вечерних посещений «Вязов». Как и София, она жила в постоянной надежде. Мы уже говорили, что надежда питается расчетом на чудо. Таким чудом, по ее мнению, было освобождение Эшли. Для мисс Дубковой оно стало повторением самого важного события и в ее жизни и подтверждало необходимость не оставлять надежд на будущее. Ее отец в России тоже был приговорен к смертной казни, но сумел ускользнуть из лап полиции. Оказавшись в Коултауне, она думала, что только чудо поможет выбраться из этих мест, вернуться на Родину, увидеть своих родственников и до конца дней служить соотечественникам. Перед ней не стояла цель вернуться для того, чтобы похвастаться своими достижениями: ей лишь не хотелось испытывать снисхождения, жалости и покровительственного к себе отношения. Она уже скопила денег на железнодорожный билет до Чикаго (на это ушло три года – самых первых и трудных, проведенных здесь), на билет до порта Галифакс в Новой Шотландии (еще семь лет) и на пароход до Санкт-Петербурга (двенадцать лет). Теперь предстояло накопить на жизнь в России, пока она не получит там место учительницы или гувернантки. Ей уже исполнилось пятьдесят два – вполне достаточно, чтобы научиться поддерживать в себе надежду. В любой момент болезнь и смерть могли помешать замыслам; пожар или воры – лишить сбережений; кризис в масштабах всей страны их обнулить. Надежда, как и вера, превращается в ничто, если не хватает храбрости, пусть даже нелепой, чтобы защищать ее. Крах надежды ведет не к отчаянию, а к полной капитуляции, но даже в капитуляции те, кто был когда-то в объятиях надежды, сохраняют в себе эти прежние силы.

Задолго до чрезвычайного происшествия на железнодорожном полустанке недалеко от Форт-Барри Ольга Сергеевна не сомневалась, что в атмосфере «Вязов» ощущается нечто особенное. Она была не единственной женщиной в городе слегка влюбленной в Джона Эшли, несмотря на то что внешне он ничем не выделялся. Ее иногда приглашали в «Вязы» на ужины; в течение почти семнадцати лет они обменивались приветствиями и общими фразами при встречах на улице. Странные события, которые обрушились на него весной и в начале лета 1902 года, лишь подтвердили ее интуицию: он был избранным, отмеченным судьбой. Теперь, когда приходила в этот дом, она чувствовала, что ее силы восстанавливаются. Во время каждого своего визита сюда мисс Дубкова просила Лили спеть. Девочка практиковалась в пении, подражая австралийской оперной звезде мадам Нелли Мелба, чей голос раздавался из похожего на колокольчик рупора практически развалившегося граммофона. Результат был поразительный. У мисс Дубковой возникло предчувствие, что в один прекрасный день Лили станет великой певицей и весь мир окажется у ее ног, она заказала для нее в Чикаго знаменитую книгу мадам Альбанезе «Метод бельканто», потратив часть своих медленно растущих сбережений. Она показывала девочке, как оперная дива мадам Карвальо выходила на авансцену, чтобы поклониться аплодирующей публике, и как еще одна дива, Пикколомини, во время концерта стояла в молчании, чтобы в зрительном зале установилась тишина. Мисс Дубкова познакомила девочек, чей французский был слишком книжным, с более неформальными выражениями, свойственными светскому разговору. Она восхищалась Беатой Эшли, но не любила ее, и в этом не было ничего необычного: мисс Дубкова вообще не любила женщин. Она совершенно не понимала, почему миссис Эшли отказывалась выходить в город. Так, сама бы мисс на ее месте шествовала по главной улице с гордо поднятой головой и бросала уничтожающие взгляды на тех, кто не пожелает с ней здороваться. София ее не интересовала. Она, конечно, понимала, сколько сделала девочка для того, чтобы поддержать семью, но не предлагала ей ни помощи, ни совета. Мисс Дубкова сама прошла через множество испытаний, поэтому не считала нужным обсуждать такие темы. Сталь существует для того, чтобы выдерживать нагрузку. Хотя правда заключалась в том, что ее интересовали только мужчины, пусть даже большинство из них были существами презренными. С тех пор как умер отец, а жених самым постыдным образом исчез, в ее жизни не было мужчин, но жила она только для того, чтобы производить на них впечатление своими острыми суждениями об их природе, а еще своим здравым смыслом и своим элегантным видом. Женщины вызывали в ней скуку.

Бельевая в таверне «Иллинойс» располагалась в полуподвале. Помещение было узким, душным, с низким потолком. Свет едва проникал сквозь зарешеченное окошко у самого потолка, которое мыли редко. Несколько раз в неделю по утрам мисс Дубкова спускалась сюда с двумя керосиновыми лампами и подвешивала их на крюки, торчавшие из потолка. Вдоль стен по всей комнате тянули полки, на которых лежали стопки белья, прикрытые холстиной от пыли. Свет от ламп падал на длинный стол, который она тщательно вытирала при каждом визите сюда. Однажды утром, в июне 1903 года, она, как обычно, пришла на работу, и тут раздался стук в дверь. Чтобы в комнату не надуло черной пыли из ларя с углем, стоявшего в коридоре, она чуть приоткрыла ее и в щелку спросила:

– Что вам угодно?

– Мисс Дубкова?

– Да. А вы кто?

– Если вы сейчас заняты, могу я войти и подождать, пока вы сможете уделить мне минутку?

– Я занята всегда. Что вам нужно-то?

– Меня зовут Фрэнк Радж. Я хотел бы поговорить с вами конфиденциально.

– Надо же – конфиденциально! Заходите. Садитесь вон там, подождите, пока я не закончу.

Мужчина оказался симпатичным, лет тридцати пяти и явно знал себе цену. Ему же через минуту стало ясно, что мадам неравнодушна к симпатичным молодым людям, и это качество может принимать форму язвительности или даже откровенной грубости. И мисс Дубкова его не разочаровала. На полу стопками лежало свежевыстиранное и выглаженное белье, и она приказала переложить его на стол, а сама продолжила копошиться в дальнем конце помещения. Наконец, закончив, она прикурила сигарету и обратилась к нему:

– Так что вы хотите?

– Для начала – предложить очень несложную работу за тридцать долларов в месяц.

– И?..

– И подсказать, как можно заработать еще несколько тысяч.

– Даже так?

– Я хочу поговорить с вами о Джоне Эшли.

– Но мне не известно о Джоне Эшли ни-че-го.

– Ну да, ну да… Четырнадцать месяцев о нем никто ничего не знает.

– Перестаньте ходить вокруг да около, а просто скажите, что вам нужно.

– Правду, мадам. Все, что нам нужно, – это знать правду.

– Так вы из полиции! От полковника Стоца!

– Полковник Стоц больше не прокурор штата. Я действительно служил в полиции, но теперь представляю интересы одного частного лица.

– Полковник Стоц – старый осел.

– Мы понимаем, что это дело его подчиненные провели не слишком… хорошо.

– Скажите прямо: они просто кретины!

– Ну…

– Идиоты! И не спорьте! Вы тратите мое время.

– Мисс Дубкова, вы можете дать мне три минуты и не прерывать меня?

– Ладно, но сначала посидите тихо и дайте мне три минуты.

Она опять заставила его ждать, сделав вид, что пересчитывает сложенные в стопки полотенца, но руки у нее при этом дрожали. Она ненавидела полицию, любую, где угодно. Точно так же полицейские наверняка досаждали в России после их отъезда соседям. Но ничего не поделаешь: если в воздухе повеяло запахом денег – что ж, придется ответить на вопросы этого… как его? Мисс Дубкова прикурила еще одну сигарету и, прислонившись спиной к полкам, повернулась к нему.

– Ладно, что у вас там?

– Спасибо, мэм. В офисе прокурора штата есть отдел, который занимается поиском пропавших людей, в частности – осужденных, но он не смог обнаружить следов ни самого Джона Эшли, ни шести человек, которые его освободили. За информацию о них назначена награда в четыре тысячи долларов.

– Три.

– Нет, уже четыре: сумму увеличили.

– Зачем вы все это говорите именно мне?

– Затем, что вы единственная имеете возможность посещать этот дом, а значит – наблюдать! Ответы на все вопросы находятся в самом доме. Миссис Эшли, как только накопит пятьдесят долларов, начнет расплачиваться с освободителями своего мужа. Уже скоро ей будут приходить письма и деньги от него. Вполне возможно также, что уже сейчас она получает их какими-то окольными путями.

– Ха! Так вот почему полиция вскрывает мои письма.

– Это было всего пару раз, мисс Дубкова. И я тут ни при чем, поскольку – повторюсь – представляю частное лицо. За домом очень тщательно следят. – Молодой человек встал и обошел стол и, остановившись напротив, посмотрел ей в глаза. – Эта информация скоро станет известна всем, и получить эти деньги захотят многие. Почему не вы? Я бы замолвил словечко…

– И пораскинув своим грязным умишком, вы решили, что я помогу вам отправить невиновного человека на эшафот?

– Не будьте ребенком, мисс Дубкова. Сейчас у нас новый губернатор. Вы думаете, он сунет голову в это осиное гнездо? Эшли помилуют, но лишь в том случае, если мы узнаем правду. Только это нам и нужно – факты!

– Почему так много в таком случае возни вокруг человека, которого вы собираетесь помиловать? Просто объявите об этом, и он сам явится к вам.

– Может, и так, мадам, но ни за что не скажет, кто его освободил. Мне кажется, что вы не понимаете, как много странностей кроется за этим делом. Кто, например, организовал похищение? Мы уверены, что сделать это из тюрьмы он не мог. Кто-то готов был заплатить тем людям кучу денег за то, что рисковали жизнью. Кто они – эти богатые и влиятельные друзья Эшли? Попытайтесь выяснить также, кто помог открыть пансион? Мы до последнего пенни знали, сколько денег имеется у миссис Эшли, как наперечет знали все предметы мебели, которые оставались в доме. Даже если бы миссис Эшли обладала незаурядными мозгами, ей бы не удалось в одиночку провернуть это дело, а она умом не блещет. Вы ей деньги не давали, и доктор Джиллис не давал, а у мисс Томс денег просто нет. Мы навестили и престарелых родителей супругов. Мать мистера Эшли уже умерла, а отец все еще жив: управляет небольшим банком на севере штата Нью-Йорк, – но говорить о сыне не захотел, просто выкинул нас из дома. Та же история и с родителями миссис Эшли. Повсюду загадки и тайны, и как только мы их раскроем, мистер Эшли сможет вернуться к своей семье.

Мисс Дубкова отошла в сторону и прикурила очередную сигарету, а молодой человек положил свою визитку на стол и тоном, не терпящим возражений, заявил:

– Вы будете отправлять мне письма в последний день каждого месяца. Пишите обо всем, что может иметь хоть какое-то отношение к данному делу. В свою очередь я буду писать вам и делиться последней информацией. Какой адрес у их сына в Чикаго? Кто их с миссис Эшли посредник? Как вы думаете, она получает весточки от мужа?

– Не знаю.

– У вас есть возможность выяснить это. И вот что еще. Вы ведь навещаете миссис Лансинг? Возможно, там и заработаете свои четыре тысячи.

– То есть?

– Вам никогда не приходило в голову, что побег Эшли могла организовать миссис Лансинг?

– Как это понимать?

– Мистер Эшли и миссис Лансинг могли быть – простите мою откровенность! – любовниками.

– Нет, никогда!

– Вы не можете быть в этом уверены. Вполне возможно, что именно на деньги миссис Лансинг был открыт пансион.

Мисс Дубкова презрительно рассмеялась и взглянула на его визитную карточку.

– Мистер… как вас там… Радж, вы ничего не знаете ни про Эшли, ни про Лансингов. И даже не понимаете, в чем ваша проблема. Вы блуждаете в потемках. Главное для вас – это найти того, кто убил Брекенриджа Лансинга.

– Вне всякого сомнения, Джон Эшли…

– Вы ведь детектив?

– Да.

– Тогда не говорите ерунды, а лучше начните наблюдать и слушать. Вы сколько пробудете в городе – день или два?

– Ну… могу и больше.

– Вы должны. Ваша контора превратила процесс в фарс, так что постарайтесь не повторять их ошибки и узнайте наконец, что тут произошло. И переоденьтесь. От вас за милю разит полицейским. Пройдитесь по Ривер-роуд. Сделайте вид, что упились в хлам в каком-нибудь заведении – например, у Хатти или в «Старом коричневом кувшине», – Брекенридж Лансинг два-три вечера в неделю проводил там. У него наверняка были враги. Познакомьтесь с людьми из шахт: Брекенридж Лансинг был никудышным управляющим, – так что и там у него наверняка тоже найдутся недруги. Познакомьтесь со старым охотником из местных по имени Джемми: время от времени Лансинг уходил с ним на недельку-другую в лес. Думаю, свои тридцать долларов я уже отработала. Да, я буду писать вам письма, но только четыре месяца. Я человек честный. Если никакой полезной информации за это время не появится, наш уговор расторгнут. Вы будете платить мне первого числа каждого месяца, не дожидаясь моего письма, а за первое можете заплатить прямо сейчас.

– Я отправлю вам чек по почте.

– Нет, только наличные: тридцать долларов из рук в руки.

Радж задержался в Коултауне на восемь дней и за это время четыре раза наведался к мисс Дубковой в бельевую. Он много чего узнал про Брекенриджа Лансинга, хотя не мог понять, какое отношение это имеет к убийству, а она не стала высказывать никаких предположений. В свою очередь мисс Дубкова тоже решительно взялась за дело, но ни словом не обмолвилась Раджу о том, каких успехов достигла. Между ними вдруг возникли какие-то странные дружеские отношения, и уже вскоре они вдвоем играли в карты в душном и едва освещенном полуподвале, выигрывая и проигрывая колоссальные суммы, измеряемые сухим горохом, которого было вдоволь в продуктовой кладовке, расположенной тут же, за следующей дверью. Они рассказывали друг другу о жизни, и в конце концов он признался, что был одним из вооруженных охранников, которые сопровождали Эшли в поезде в ту ночь. Их всех уволили из полиции, и он занялся частным сыском: его стали нанимать страховые компании, банки, отели и ревнивые мужья. Он стал едва ли не экспертом по поджогам амбаров, зернохранилищ и других подобных помещений, а это вовсе не сложная работа. Он был любимчиком полковника Стоца все время, пока тот руководил полицией, а сейчас работает на него же частным образом. Полковник человек далеко не бедный, поэтому оплачивает охоту на Эшли – живого или мертвого – из собственного кармана. Потихоньку мисс Дубкова вытянула из Раджа полный отчет о знаменитом похищении. Ее вопросы заставили бывшего полицейского как следует порыться в памяти и вспомнить кое-какие мелочи, которые ускользнули от его сознания, а потом, во время официального расследования так и не всплыли. Этот рассказ лишний раз убедил ее в тупости полиции, но она не стала указывать Раджу на совершенно очевидные логические выводы.

Господи, какие они все-таки глупые! Уже через неделю она была уверена, что знает, кто освободил Эшли, а кто убил Лансинга, поняла и того раньше.

Единственным человеком, который знал об этих долгих беседах в полуподвале, был уборщик Солон О’Хара, принадлежавший, как и его кузен Порки (троюродный, а может, четвероюродный – в общем, седьмая вода на киселе), к общине ковенантской церкви, обосновавшейся на холме Херкомера, – религиозной секте, которая перебралась из Кентукки в южный Иллинойс лет сто назад. По большей части в них текла индейская кровь, хотя они носили английские и ирландские имена. Считалось, что они практикуют необычные религиозные ритуалы, поэтому им давали насмешливые прозвища, но все знали, что эти люди достойны доверия, безукоризненны по образу жизни и умеют держать язык за зубами. Они работали по всему Коултауну уборщиками, сторожами – в таверне, банке, суде, школах, тюрьме, в Мемориальном парке, на кладбище и на товарной станции. За исключением Порки никто из них не занимался сидячей работой. Стукнув в дверь, Солон время от времени заносил в помещение свежевыстиранное белье или менял остывшие утюги на горячие по требованию мисс Дубковой, когда она заканчивала чинить и штопать.

За выполнение своей задачи Ольга Сергеевна принялась сразу же и пригласила миссис Эшли и двух ее старших дочерей на «русское чаепитие». Мать не смогла оставить пансион, а девочки приняли приглашение с радостью. Впервые больше чем за год Лили увидели на главной улице, и даже появление жирафы здесь не вызвало бы такого оживления. Внимание мисс Дубковой ко всему, что происходило в «Вязах», удвоилось.

Постояльцы появлялись и исчезали. Сбережения Софии выросли, после того как в комнатах закончился необходимый ремонт. Мать не изъявляла желания увидеть эти деньги и даже не интересовалась, сколько их набралось. Наступала вторая зима в жизни пансиона. В первый день нового, 1904 года Лили исполнялось двадцать лет. Она стряхнула с себя свое мечтательное «отсутствие», но что-то менять в своей жизни не торопилась. Казалось, ей было заранее известно, что вскоре она столкнется с таким количеством низкопоклонства и лести, которое сможет выдержать не всякая юная девушка, и хотелось еще немного оттянуть этот момент. Сменявшие один другого постояльцы не вызывали никакого интереса ни у миссис Эшли, ни у Лили, ни у Софии. Только Констанс внимательно вглядывалась в лица и оценивала характер новоприбывших. Ей казались любопытными все, а некоторые даже нравились. Это были своеобразные поиски замены отцу. Она единственная среди Эшли не стеснялась проявления чувств. Ее переживания из-за исчезновения отца иногда приобретали удивительную форму. Она, например, отказывалась понимать, почему мать так редко вспоминает его. Всю свою жизнь, даже когда образ отца стерся из памяти и осталось лишь внутреннее ощущение его присутствия, она не переставала возмущаться этим обстоятельством. В полном спокойствии миссис Эшли сидела во главе стола, поддерживала разговор, время от времени вставляя банальные фразы, которые, будучи произнесены прекрасным мелодичным голосом, тут же словно приобретали дополнительный смысл. Взгляд доктора Джиллиса часто с беспокойством останавливался на Софии, его любимице, которой нынешней весной исполнялось шестнадцать лет. Она похудела, постройнела и тоже превращалась в красавицу. Временами, когда им удавалось поговорить наедине, София делилась с ним шепотом своим желанием стать медицинской сестрой. Его очень беспокоила многогранность направлений, по которым развивалась девочка. Была одна София: практичная, торопливо шагавшая по главной улице от лавки к лавке, торговавшаяся за каждый пенни, продававшая уток и покупавшая муку, сахар и зерно баррелями, а дома решительно добивавшаяся, чтобы жильцы не задерживали оплату, и ухитрявшаяся вести себя при этом как хорошо воспитанная, умудренная опытом дама лет двадцати пяти, – и была другая София: совсем юная, легко красневшая и терявшаяся в любой ситуации, когда не нужно было пускать в ход свои организаторские таланты. Окружавшая ее аура счастья имела экзальтированный оттенок, что немного тревожило доктора Джиллиса. Он боялся, что девочка несет на себе слишком тяжелый груз забот. На второе утро Рождества, столкнувшись с ней у дверей «Вязов», он передал ей пакет с подарком.

– С Рождеством, София.

– С Рождеством, доктор Джиллис.

– Посмотри, что внутри: может, понравится.

Она развернула обертку и вспыхнула, прочитав на обложке: «Флоренс Найтингейл»[9]. Доктор потом рассказывал своей жене: «По лицу было видно, как она растерялась». София не могла произнести ни слова: лишь испуганно уставилась на него, – а потом, что-то буркнув себе под нос, убежала на кухню. «Она очень нуждается в любви и заботе», – сказал себе доктор. – «Ей явно не хватает отца и брата». В атмосфере «Вязов» прямо-таки физически ощущался дефицит любви. Каждый член семьи будто бы жил отдельно от других, словно в тревожном ожидании чего-то.

Миссис Эшли по-прежнему не выходила из дому, а через два дня после Рождества 1903 года вечером засиделась позже обычного. Пансион был закрыт для постояльцев с рождественского сочельника до третьего января, и только одной старой леди было позволено не съезжать при условии, что она будет обедать и ужинать в таверне. Порки закрыл свою будку и отправился пожить в доме деда на холме Херкомера за городом. Миссис Эшли и девочки ели на кухне. Такой перерыв в обычном течении дней вдруг вызвал у всех необъяснимую усталость. Они поздно вставали и рано ложились в постель, а к Беате опять вернулась бессонница и возобновились хрипы в горле. Она чувствовала, что ею овладевает желание увидеть мужа и сына, возникает потребность в надежде и в переменах. В этот вечер, вместо того чтобы отправиться в кровать, она спустилась в кухню и испекла шесть своих знаменитых кексов. Мистер Бостуик всегда был готов выставить их на самом видном месте в своей продуктовой лавке. В половине двенадцатого Лили, спустившись вниз, обнаружила мать сидящей на низком стульчике перед пустой печью и погруженной в задумчивость. На столе блестели корочками свежеиспеченные кексы.

– Мама, пойдем спать. С какой стати ты решила печь кексы? Они, конечно, великолепные, но зачем работать ночью?

– Лили, ты не хочешь прогуляться?

– Ой, мамочка, с удовольствием!

– Тогда иди оденься и позови Констанс: скажи, чтобы тоже собиралась.

– Какая прелесть!

В городе не светилось ни огонька, было ясно и холодно. Они направились к железнодорожной станции, прошли под окнами тюрьмы, миновали здание суда и заглянули в окна почтового отделения, пытаясь разглядеть плакат с фотографией Джона Эшли. В самом конце главной улицы, перед особняком «Сент-Китс», они остановились и долго смотрели на дом, где провели так много времени: готовили сахарную тянучку, играли, рассказывали друг другу разные истории, практиковались в стрельбе. Было бы большим преувеличением сказать, что Беата Эшли испытывала привязанность к Юстейсии Лансинг: просто женщинам – немке и креолке, – нравилось проводить время вместе. Вдобавок, обе не страдали мелочностью. И вот сейчас Беату Эшли переполняло странное чувство – едва ли не любовь – к бывшей подруге: вот бы сесть рядом и с презрением забыть обо всех ужасах, которые разделили их. Беате Эшли так хотелось с кем-нибудь поговорить о нелегкой женской доле, о быстро пролетающих годах, об уходящей красоте, о подрастающих детях, о присутствии и отсутствии мужей, о подступающей старости, а за ней и смерти…

– Пойдемте, девочки.

Они вернулись домой по боковой улице, пройдя мимо церкви, мимо дома доктора Джиллиса, на минутку остановившись на мосту через Кангахилу, которая текла под тонкой корочкой коричневого льда с журчанием, напоминавшим сдавленный смех.

– Ой, мамочка! – со слезами воскликнула Констанс, когда они вошли в холл, и бросилась Беате в объятия. – Давай выходить гулять чаще.

И как было бы странно, если бы вдруг во время одной из своих полуночных прогулок столкнулись с Юстейсией и Фелисите Лансинг, когда те тоже остановились на минутку, чтобы посмотреть на «Вязы», мечтая о том, о чем читали в книгах и чего не могло существовать, – о дружбе.

Весна в Коултауне всегда прекрасна. Радуют многоцветьем тюльпаны и гиацинты, несмотря на рябые отметины, оставшиеся от закисленной почвы, а также быстро отцветающие желтые одуванчики и сирень. Кангахила смывает последние осколки покрытого копотью льда со своих берегов. Парочки занимают все укромные уголки в Мемориальном парке, а кому мест не хватает, отправляются на кладбище. Как всегда весной, на шахтах учащаются аварии, чему нет вразумительного объяснения. В течение всей зимы мистер Кенни, плотник и одновременно гробовщик, загодя строгал гробы в ожидании увеличения весеннего спроса. В шесть часов вечера выходившие на поверхность шахтеры изумлялись, что еще так светло, и с удовольствием вдыхали чистый воздух. Все, кто страдал от туберкулеза, начинали чувствовать себя лучше и, ободряемые миссис Хаузерман, собирались с духом и кашляли реже.

Вот так во всей красе в Коултаун пришла весна 1904 года, а с ней объявился Ладислас Малколм. Молодые мужчины редко просили разрешения поселиться в «Вязах», да и тем давали от ворот поворот, так что почти два года Констанс и Лили совсем не видели молодых людей за исключением Порки. И их никто не видел. В отличие от сестер София встречала представителей сильного пола каждый день и уже не обращала внимания на улыбочки и не всегда приличные замечания. Однако в книгах, которые читали ее сестры, были совсем другие герои: Лохинвар[10] и Генрих V[11], беспокойные Хитклифф[12] и мистер Рочестер[13], – рядом с которыми непременно были прекрасныем дамы, поэтому постояльцы, которые жили в «Вязах», казались им столетними старцами.

Так получилось, что на звонок вышла Лили.

– Добрый день, мэм, – поздоровался мистер Малколм, обмахиваясь соломенной шляпой. – Надеюсь, вы пустите меня на две ночи.

Голубые глаза встретились с изумленным взглядом других голубых глаз; потом посуровели.

– Ну конечно. Вам не трудно написать свое имя и адрес в этой книге? Вот тут обозначены условия. Ваша комната номер три на втором этаже, с левой стороны. Дверь открыта. Ужин в шесть часов. Курящих джентльменов мы просим выходить в зимний сад за гостиной. Если вам что-то потребуется, позовите кого-то из нас. Наша фамилия Эшли.

– Благодарю вас, мисс Эшли.

Мистер Малколм отнес свой саквояж и чемодан с образцами в комнату номер три, затем ушел, и его не было примерно час, а сразу после пяти до ушей женщин, работавших на кухне, донеслись непривычные звуки. Кто-то играл на пианино в гостиной, но эту музыку никто раньше не слышал в этом доме: громкая, ритмичная, с сильными акцентами и мелодией, которую украшали арпеджио, охватывавшие всю клавиатуру. Миссис Эшли вышла в передний холл посмотреть на нового постояльца, и младшие дочери последовали за ней.

Вернувшись на кухню, Констанс воскликнула в восторге:

– Ну разве он не красавчик! Прямо как из книжки.

Беата промолчала, а потом обратилась к средней дочери:

– София, я хочу, чтобы сегодня на стол подавала ты.

– На стол подам я! – возразила Лили. – Сегодня моя очередь.

– Но, Лили, этот молодой человек нежелателен в нашем доме.

Холодно взглянув на мать, Лили повторила:

– Сегодня моя очередь.

В шесть вечера Лили внесла супницу в столовую, потом вернулась на кухню.

– Мама, они ждут, когда ты разольешь суп.

– Дорогая, пусть София закончит подавать на стол.

– Мама, он музыкант, а это моя сфера. Я подам ужин, а после ужина буду петь.

– Дорогая, я всего лишь хотела…

– Мы и так никого не видим. Ты не можешь вечно держать нас под замком. И вообще иди: они ждут тебя.

Такого еще не было, чтобы Лили осмелилась не подчиниться матери.

Это был вечер среды, что предполагало визит мисс Дубковой. В первый раз Беата Эшли пригласила ее на ужин. Девочки поели на кухне, по очереди помогая миссис Свенсон в столовой.

Мистер Малколм оказался истинным воплощением прекрасных манер: уделил огромное внимание обсуждению миссис Эшли состояния погоды и подробному описанию миссис Хопкинсон ее ревматизма, а когда Лили собирала суповые тарелки, не отрывал глаз от стола. Его взгляд часто возвращался к мисс Дубковой, поскольку та задумчиво, без стеснения рассматривала молодого человека. Ей удалось заметить, как он украдкой стянул с пальца обручальное кольцо и сунул в кармашек жилета.

– Вы настоящий музыкант, мистер Малколм, – заявила миссис Хопкинсон. – Да-да, не спорьте. Вы играете на фортепиано как профессионал. Но вы не единственный музыкант в этом доме. Миссис Эшли, вы должны уговорить Лили спеть для мистера Малколма и всех нас после ужина. Она поет как ангел – это слово единственное, которое подходит для описания ее таланта. Посмотрите же на нее: разве не очаровательна? Просто прелесть!

Мистер Малколм дождался, когда Лили вернется в комнату, и тогда заговорил, хотя и в высшей степени скромно:

– Да, благодарю вас, мадам. Я действительно собираюсь поступить на профессиональную сцену. Сейчас вот разъезжаю по стране, чтобы заработать для этой цели денег.

После ужина компания перешла в гостиную, и музыканты выступали по очереди. Каждый отдавал дань другому, но всем было очевидно, что мистер Малколм сражен наповал. Несмотря на то что Лили не видела молодых людей, кроме Порки, более полутора лет – и они ее тоже не видели, – и в памяти ее не хранилось воспоминаний о городах, крупнее Форт-Барри, держалась Лили, как какая-нибудь принцесса, которую мужланы-революционеры лишили трона. По воле случая принцесса оказалась в Коултауне, штат Иллинойс, прислуживает за столом в пансионе и по воле того же случая – проводит вечер с приятным молодым человеком, которого любая принцесса, пребывая в здравом уме, не смогла бы принять всерьез, – ну, разве что он вдруг оказался бы ей чем-нибудь полезен. Лили слегка подтрунивала над песнями, которые он пел, подтрунивала и над его манерой решительно давить правой ногой на педаль и в то же самое время давала понять, что он ей нравится, словно хотела тем самым сказать, что у него есть возможность занять свое место среди двух дюжин других приятных молодых людей, которые время от времени приходят сюда на музыкальные вечера.

Миссис Эшли сидела спокойно и шила, пока ее не попросили аккомпанировать дочери. Все, что пел мистер Малколм, отличалось от того, что исполняла Лили, хотя в его песнях не было ничего такого, что могло бы вызвать настороженность. У него был приятный баритон, и пел он громко, форсируя голос. Лили обычно пела с тщательно выверенной мягкостью, но сегодня вдруг открыла в себе способность петь в полный голос. Малколм пел про арбуз, что зреет на лозе, а она – о Маргарите, которая нашла на своем туалетном столике шкатулку с драгоценностями; он – о том, какими смелыми были ребята из взвода Б, а она – о Диноре, танцующей со своей тенью в лунном свете. На этажерке дрожали раковины, соседские собаки подняли истошный лай.

Учительница математики мисс Дельфина Флеминг попросила:

– Лили, спойте ту арию из «Мессии».

– Да, дорогая! Пожалуйста! – захлопала в ладоши миссис Хопкинсон.

Лили согласно кивнула, выпрямилась, устремила серьезный взгляд вдаль, призывая слушателей к тишине, как учила мисс Дубкова, наконец, посмотрела на аккомпаниаторшу и начала:

– Я знаю: жив Христос…

Девушка из засыпанного угольной пылью городка на юге Иллинойса, которой едва исполнилось двадцать, и которая никогда не слышала исполнения вживую, а только в механической записи, пела Генделя. От ее пения у мисс Дубковой задрожали руки. Действительно, этот дом был каким-то особенным. Лили унаследовала не только красоту матери, но и абсолютную свободу от каких-либо проявлений провинциализма и вульгарности, но прежде всего душевное спокойствие и гармонию бытия, свойственные ее отцу. Это был голос веры, причем веры самоотверженной. Джон Эшли и его предки, Беата Келлерман и ее предки участвовали в создании этого чуда своими способностями творить, своим пониманием, что такое свобода, даже находясь по ту сторону жизни.

В половину десятого миссис Эшли поднялась, заявив, что уже поздно, очень поздно, и мисс Дубкова, прежде чем уйти, молча поцеловала Лили в щеку. На ее глазах девушка поблагодарила мистера Малколма и пожелала ему доброй ночи, причем, как принцесса Трапезундская подала руку и, лучезарно улыбнувшись, легко взбежала вверх по лестнице. Он стоял как громом пораженный.

Следующим вечером Лили в гостиной не появилась. Погода стояла теплая, поэтому после ужина миссис Хопкинсон предложила всем перейти в беседку. Там к обществу Лили и присоединилась. Разговор поначалу не клеился: все были совершенно очарованы звездами, отражавшимися в воде, журчанием ручья под досками пола, запахами свежей травы, тихим бормотанием стайки уток. В какой-то момент Лили принялась напевать под нос песенку, которую мистер Малколм исполнял прошлым вечером, словно хотела извиниться за свою иронию по этому поводу. Миссис Эшли как раз расспрашивала молодого человека о детстве, родителях, и он сказал, что они приехали в Америку из Польши за год до его рождения. Из-за того, что никому не удавалось правильно произнести его фамилию, он назвался Малколмом. Потом он перевел разговор на свои театральные амбиции.

– Интересно! Как интересно! – воскликнула миссис Хопкинсон.

– Я уверена: вы добьетесь успеха, – заявила мисс Малле.

На взгляд миссис Эшли, от всего, что он говорил, веяло поразительной скукой. Вечер подошел к концу без музыки. Малколм должен был уехать утром, поскольку Беата ясно дала ему понять, что его комната уже обещана другому постояльцу. Она сама подаст ему завтрак; девочек он больше не увидит. Все пошли в дом. Миссис Хопкинсон, мисс Малле и Констанс чуть ли не со слезами на глазах пожелали ему доброго пути, а он не отрывал взгляда от Лили. Миссис Эшли все еще не пришла в себя от вчерашнего непослушания дочери. Сегодня Лили выполняла свои обязанности с привычной тщательностью, но ни разу не посмотрела в сторону матери и не сказала ей ни слова сверх необходимого, даже доброй ночи не пожелала. Четыре раза в течение дня Беата пыталась улучить момент и сказать дочери, что видела, как вчера вечером он прятал обручальное кольцо в карман, а сейчас готовилась прекратить затянувшееся прощание, однако, к ее величайшему удивлению, Лили просто подала мистеру Малколму руку, сказала: «Доброй ночи», – и беззаботно отправилась наверх.

Это была неделя весенней уборки: мебель передвигали из комнаты в комнату, – и София спала вместе с Лили. Когда в доме погасили огни, в дверь спальни постучали:

– Лили, ты не спишь? – раздался голос Констанс.

– Нет.

– Переживаешь? Ну, из-за того, что он завтра уезжает.

– Нет.

– Но ведь он тебе очень нравится, я права?

– Я устала, Конни.

– Он же влюблен в тебя: все это заметили, – но почему мама так плохо к нему относится? Он тебе нравится, Софи?

– Да, но только не «Эбенезер»[14].

– Это было мило. Ты вчера чудесно пела, Лили: ничуть не хуже, чем граммофон. Почему тебе не жалко, что он уезжает?

– Я уже сплю, Конни. Спокойной ночи.

– Ну… Я думаю, если кто-то кого-то любит по-настоящему, то обязательно вернется.

Послышался стук в дверь, и в комнату вошла Беата.

– Уже поздно, девочки: пора ложиться.

– Да, мама. Я просто заскочила к Лили сказать, как мне жаль, что мистер Малколм завтра уезжает.

– Пора уже привыкнуть: постояльцы приезжают и уезжают, Констанс. Не следует относиться к ним как к друзьям.

– Но, мама, когда же у нас появятся друзья и подруги? Мы не можем вечно жить в изоляции.

– Уж коли об этом зашла речь… Вот что мне пришло на ум. Завтра за покупками мы пойдем все вместе.

– В город?

– Да, и зайдем в банк: нам теперь надо держать деньги там. Они потом пойдут на то, чтобы найти Лили хорошего учителя по вокалу. Я придумала еще кое-что. Вы помните, как мы устраивали ужины? Так вот: мы должны вернуть эту традицию. Начнем с того, что пригласим доктора с женой, миссис Джилфойл и Делзилов, а потом и мисс Томс, и мисс Дубкову. А вы можете позвать своих подруг.

– Ой, мамочка, как здорово!

– А еще я думаю, что со следующей осени София и Констанс вполне смогут вернуться в школу.

Младшая из сестер бросилась в ее объятия.

– Ты самая лучшая мамочка на свете!

– Теперь, Констанс, отправляйся к себе в комнату. Мне нужно кое-что еще сказать твоим сестрам.

Когда девочка вышла, Лили сделала вид, что сдерживает зевок:

– Мама, я так устала… Мне совсем не хочется говорить.

София всегда знала границы, переходить которые не стоило, поэтому сказала:

– Мамочка, мне кажется, у Лили небольшая простуда. Я спущусь вниз и приготовлю ей горячего молока с медом. Наверное, сейчас лучше оставить ее в покое, пусть выспится.

Планы решительного разговора пришлось отложить, а через три часа Беата проснулась от того, что кто-то звал ее из коридора. Засветив лампу, она открыла дверь. Это был мистер Малколм, весь красный и растрепанный. Пожаловавшись, что, похоже, слегка застудил печень: боли довольно сильные, но терпеть можно, такое уже бывало, – он попросил у нее бутылку с горячей водой и горчичники, но от предложения вызвать доктора отказался.

Утром больного посетил доктор Джиллис. Миссис Эшли ждала его внизу, у лестницы.

– Что с ним такое, доктор?

– Небольшое несварение, я думаю.

– Доктор, пожалуйста, помогите мне избавьте от него, и чем скорее, тем лучше.

– Э…

– Я не верю ни одному его слову: он здоров, как бык.

– То есть?

– Помогите мне! Отправьте его в больницу в Форт-Барри, или в лазарет на шахтах, или перевезите, наконец, в таверну: куда угодно, только уберите из моего дома.

– У него действительно температура: невысокая, – но в этом нет сомнения.

– Он просто повисел вниз головой – например, через спинку кровати. Любой ребенок знает, как можно прогулять школу. Доктор Джиллис, я предупредила его, чтобы освободил комнату, но он влюбился в Лили.

– Понятно. Миссис Эшли, мы уморим его голодом.

– О, доктор, вы святой!

– На завтрак чашку чая и яблоко. Куриный бульон с тостом на обед и ужин.

– Благодарю! Благодарю вас! Пожалуйста, напишите это как рецепт. И чтобы он не покидал свою комнату. Это тоже напишите. Устроим ему карантин.

София превратилась в сиделку. Ближе к вечеру пациента навестила Лили. Он сидел на постели в шелковом халате – по городской моде. Лили оставила дверь открытой, держалась отчужденно: ни дать ни взять особа королевской крови при посещении своих раненых солдат.

– Мисс Эшли, я знаю самого лучшего преподавателя, который научит вас танцевать и всему остальному. Вы сможете стать настоящей звездой.

– Вам нужно беречь голос, мистер Малколм. Если не успокоитесь, я буду вынуждена уйти.

– Лили! Поедемте со мной! Мы станем самым знаменитым дуэтом в стране и недели через две уже получим ангажементы на выступления в клубах и на банкетах.

– Мне уйти, мистер Малколм?

После того как она ушла, вежливо пожелав доброго вечера, молодой человек заметался по комнате, заламывая руки, пока взгляд его не упал на комод. Там, прикрытый тонкой папиросной бумагой, лежал большой кусок «мраморного» торта. Ему казалось, что она принесла с собой книги, а потом вроде бы наводила порядок в комнате.

На следующий день она пришла почитать ему вслух, но услышала страстные мольбы и упреки.

– Лили, если вы хотите заниматься музыкой серьезно, я смогу договориться насчет вас с маэстро Лаури. Это лучший преподаватель в Чикаго, готовит певцов для знаменитых оперных театров. Не сомневаюсь: вас он возьмется учить бесплатно.

– Если вы не успокоитесь, мистер Малколм, я уйду.

– Лили, вы можете петь в храмах и получать за это деньги, тотчас же. Я уже так зарабатывал, а вы поете в сто раз лучше.

– Вы должны перестать волноваться!

– Я не могу! Лили, я люблю вас, люблю!

– Мистер Малколм!

Вывалившись из постели на пол, он вцепился в ковер у ее ног.

– Скажите, что я должен сделать! Скажите хоть что-то человеческое! Вы принесли мне кусок торта, а значит, понимаете, почему я еще здесь. Поедемте со мной в Чикаго. В Коултауне вы завянете.

Пару мгновений Лили удивленно смотрела на него и молчала. Ей еще было невдомек, что она великая актриса, что использование знания поведения мужчин и женщин в чрезвычайных обстоятельствах станет делом всей ее жизни. Лили спокойно сунула руку в сумку для книг и достала оттуда кусок лучшего во всем Иллинойсе яблочного пирога.

– Выздоравливайте, мистер Малколм. Доброго вам вечера.

Уже через десять минут Лили вновь могли видеть на улицах Коултауна. Она несла пару туфель в бумажном пакете. В центре города царило оживление. С легкой улыбкой Лили кивала направо и налево озадаченным горожанам. Сначала она зашла на почту, задумчиво постояла перед плакатом с фотографией отца, потом вышла на улицу и отправилась к Порки. Увидев ее, тот не выразил удивления.

– Порки, у меня нет денег, но я обязательно заплачу через несколько месяцев. Ты можешь починить эти туфли, чтобы они не развалились окончательно? Постарайся так, как ты это умеешь. Сможешь сделать к пятнице и принести к нам домой?

Выйдя из будки, Лили дошагала до дальнего конца улицы, где жила мисс Дубкова, и поднялась по лестнице в ее квартиру. Портниха стояла на коленях перед манекеном и подшивала подол платья.

– О, Лили?

– Мисс Дубкова, я намерена сбежать в Чикаго с мистером Малколмом.

Портниха медленно, но без каких-либо затруднений, поднялась с пола.

– Что ж, самое время выпить по чашке чаю. Садись.

Лили не начинала разговор до тех пор, пока ей не был дан сигнал – после того как они сделали по первому глотку.

– Он говорит, что может найти для меня работу: петь в клубах и храмах, – а еще отведет к какому-то знаменитому учителю, который готовит оперных певцов.

– Так. И что же?

– Все, что вы скажете, меня не остановит, мисс Дубкова. А пришла я к вам просить об одолжении. Возможно ли, чтобы он посылал мне письма через вас?

– Пей чай.

Пауза затянулась, потом Лили продолжила:

– Я не выдержу в Коултауне больше месяца. Я должна петь, и мне нужно этому учиться. Чем раньше я начну, тем лучше. И кроме того, мне пора многое узнать о жизни вообще, а здесь это невозможно. Я хочу научиться играть на фортепиано. Даже если бы у меня было свободное время: а у меня его нет, я работаю с утра до ночи, – заниматься этим в пансионе просто не с кем.

Она развела руки в стороны и бессильно уронила.

– Ты-то его любишь?

Лили рассмеялась и залилась румянцем.

– Нет, конечно! Он ведь просто невежественный мальчишка! Но если готов мне помочь… А больше мне от него ничего не надо. Он совсем не плохой человек – можете сами в этом убедиться. Я поеду с ним в Чикаго и выйду за него.

– Малколм сделал тебе предложение?

– Он… падал на колени, плакал, говорил, что любит меня.

– Значит, предложение не сделал… Лили, он уже женат.

– Откуда вы знаете?

Ольга Сергеевна рассказала ей про кольцо и добавила:

– Кроме того, он поляк и католик.

Лили помолчала, а когда заговорила, речь ее была спокойна, как и взгляд.

– В любом случае здесь найдется не много мужчин, готовых взять в жены девушку с фамилией Эшли.

– Н-да. – Ольга Сергеевна поднялась. – Пей чай и помолчи минутку.

Через спальню она прошла в кухню, где прятала деньги, и спустя пару минут вернулась с кошельком из потертого шелка.

– Здесь пятьдесят долларов. Отправляйся в Чикаго. Пусть этот человек познакомит тебя с учителями, поможет с работой, но больше ничего ему не позволяй.

– Я возьму у вас тридцать долларов. Верну сразу, как только смогу.

Ольга Сергеевна вынула из кошелька двадцать долларов, остальное сунула в карман плаща Лили. Девушка встала.

– Так мистер Малколм может посылать мне письма на ваш адрес?

– Да. Теперь сядь и послушай меня. – Она на секунду задумалась, а потом принялась открывать один за другим шкафы, явно что-то отыскивая. – Давай-ка снимай свои тряпки, подними руки и повернись лицом к окну.

Пока снимали мерки, Лили разоткровенничалась:

– Софи тоже должна уехать. И Конни. Дело не в том, что работа по дому нас убивает, а в том, что мама совсем не выходит в город и не вспоминает про папу. Я уже давно умерла бы, если бы не ваши визиты к нам.

– Повернись к иконам.

– И если бы не чтение вслух по вечерам. А ведь мама не любит сидеть дома. Сначала мне показалось, что она боится смотреть людям в глаза или просто всех возненавидела. Но мама никогда и ничего не боялась. Ей совершенно все равно, что думают о ней окружающие: она к ним абсолютно равнодушна. Все постояльцы, которые приходят к нам в пансион, для нее что-то вроде бумажных кукол. Первый, кого она действительно возненавидела, это мистер Малколм. Он вызывает в ней отвращение, потому что пылкий и несдержанный.

– Приподними локти, как будто поправляешь прическу.

– А не упоминает она при нас о папе потому, что считает его своей собственностью. Ей просто не хочется, чтобы у нас был «наш папа». Мне кажется, что она не выходит на улицу только потому, что не хочет встречаться с миссис Лансинг: боится, что и у нее может оказаться право на «нашего папу». Я поделюсь с вами кое-чем: этого не знает никто. В самом начале судебный слушаний кто-то бросил нам в почтовый ящик письмо. Без обратного адреса и имени отправителя. На конверте лишь стояло «Для миссис Эшли». Мы почти не получали писем: родственники никогда не писали ни папе, ни маме. Я забрала письмо и отнесла маме, но во время суда мать ничем другим, кроме процесса, не интересовалась. Она велела мне вскрыть конверт, прочитать, а потом просто пересказать, что в письме. Там говорилось о том, что Бог непременно наказывает за грехи: все грешники отправятся в ад, – а еще о том, что папа несколько лет встречался с миссис Лансинг в гостинице «Фермер» в Форт-Барри. Я соврала маме: сказала, что пишут насчет благотворительной распродажи. Пришло еще три или четыре письма, но я их сожгла. Это такая гадость и ложь отвратительная! Папа ездил в Форт-Барри не чаще раза в год и обычно возвращался в тот же день вечерним поездом, а миссис Лансинг ездила туда вместе с детьми только по воскресеньям – в церковь, они же католики. Но я все же думаю, что она любила папу (надеюсь, что любила, и надеюсь, что папа знал об этом). Любил ли папа миссис Лансинг – не знаю: ведь он по-своему любил всех женщин этого города. Ведь правда?

– Угу, правда. Выпрямись.

– Впрочем, меня бы не шокировало, если бы они были влюблены друг в друга. Миссис Лансинг совершенно особенная. Ей люди не безразличны… Хоть мама и не видела этих писем, возможно, все же догадывалась, что миссис Лансинг испытывала к папе глубокое чувство. Мама не из тех, кто будет возмущаться или ревновать, но это может быть одной из причин не выходить в город. Недавно, уже за полночь, мама велела мне одеться и мы отправились на прогулку. Перед домом Лансингов остановились: просто стояли и долго-долго смотрели, – и мне показалось, что маме захотелось узнать, носит ли миссис Лансинг в своем сердце образ «нашего папы».

– Отойди к двери, а потом вернись назад. Медленно.

– Это я виновата, мисс Дубкова: как старшая в семье, я имею определенное влияние. Надо было заставить маму говорить о папе, также следовало больше помогать Софии и выходить в город, словно ничего не произошло. Не понимаю, что со мной случилось. Что такое со мной было, мисс Дубкова? Я вела себя как идиотка! Мне следовало отдавать близким больше любви. Где сейчас Роджер? Чем занимается? Нет, все, уже поздно! Ох, папа, папа, папа!

– Не испачкай шелк, Лили.

– Вот потому я и уеду в Чикаго: научусь петь, и пусть это будет хоть один правильный поступок в моей жизни.

– Теперь можешь одеваться.

В «Вязах» после ужина на кухне происходило нечто настолько необычное, что дочери наблюдали за матерью, не веря собственным глазам. Миссис Эшли сняла с полок все банки с джемом и отнесла в подвал, а хлеб, кексы и пироги – в буфет в столовой, и заперла на ключ.

– Зачем все это, мама? – поинтересовалась София.

– Сегодня так будет лучше.

Лили поняла, в чем дело, и шепнула Софии:

– Попытайся достать немного еды для мистера Малколма: он сидит голодный.

Когда София вернулась на кухню, мать как раз закрывала заднюю дверь, а за ней и дверь в чулан.

– Девочки, сегодня ночью попрошу вас не спускаться вниз.

Вскоре после полуночи мистер Малколм, пробираясь на ощупь, спустился по лестнице на кухню и зажег прихваченный с собой огарок свечи. Холодильник оказался пустым, полки – голыми, а дверь в чулан, где стояли бочки с яблоками, был заперта. Словно в насмешку, в центре стола стояло маленькое блюдце с кусочком цыпленка. Это было единственное, что удалось найти Софии. Ладислас попытался открыть шкафы, подергал несколько ящиков и чуть не зарыдал от злости и разочарования, в конце концов, довольствовался цыпленком. Не успел он проглотить первый кусочек, как за спиной раздался шорох. Резко обернувшись, он увидел миссис Эшли, стоявшую в дверях с лампой в руке, в толстом халате, похожем на лошадиную попону.

– Миссис Эшли, доброй ночи. Прошу прощения, но я проголодался.

– О! Значит, вам уже лучше?

– Да, лучше.

– Значит, вы уже поправились?

– Да, мне лучше.

– Мистер Малколм, в таком случае пообещайте, что завтра в семь тридцать – и ни минутой позже! – вы покинете пансион, и я вас накормлю.

Беата приготовила сандвичи, поджарила яичницу, поставила на стол кувшин молока, уселась напротив и, подперев ладонями щеки, принялась наблюдать, как молодой человек ест. Взгляд ее при этом не отрывался от безымянного пальца его левой руки, где должно было быть кольцо.

– Мисс Эшли, я люблю вашу дочь.

Ответом ему было молчание.

– Мэм, ваша дочь может достичь огромных высот в индустрии развлечений, стать настоящей звездой, и за очень короткий срок, я уверен в этом. Моя задумка состоит в том, чтобы придумать номер на двоих и показать какому-нибудь театральному агенту.

– Моя дочь говорила вам, что ее это интересует?

– Мэм, она не соизволила даже ответить мне, клянусь! Я ее не понимаю. Она ведет себя так, словно не слышит меня, а ведь я ее люблю. Понимаете, люблю! – Он ударил кулаком по столу и всхлипнул, сдерживая рыдания. – Я лучше убью себя, чем обижу ее.

– Не кричите, мистер Малколм, ешьте, – брезгливо произнесла Беата.

Молодой человек бросил на нее возмущенный взгляд, но это не помешало ему продолжить с аппетитом есть. Он был ей противен.

– Моя дочь разделяет ваши чувства?

– Вы меня совсем не слушаете: ведь я уже сказал – клянусь душой моей покойной матери, – что она не произнесла ни слова ни о чем подобном. Ни единого слова! У меня есть друзья, которые смогут обучить ее всему необходимому. Она очень умная и способная девушка. Чему она сможет научиться в этом вашем Коултауне? Вы же не можете вечно держать ее здесь. Ее предназначение – великие свершения.

– Вы женаты, мистер Малколм.

Он густо покраснел, а когда справился с замешательством, произнес, наклонившись к ней через стол:

– Я прошу прощения, что не сказал об этом сразу. Но даже будь я свободен, жениться на ней не смог бы все равно: она не католичка. А вот на мой счет, миссис Эшли, вы ошибаетесь. Я человек серьезный, очень серьезный, и непременно добьюсь успеха. Я уже пел перед съездом благотворительного ордена Лосей! Я стану знаменит, как Элмор Дарси, как великий Терри Маккул, который пел в «Хлопковом султане». И ваша дочь станет знаменитой! А о Митци Карш в «Бижу» вы слышали? Откуда вы только взялись? Но о Белле Майерсон-то хоть вы знаете? Нет? О ком же вы тогда знаете?

– Не надо кричать, мистер Малколм.

Но молодой человек, уже не в состоянии остановиться, вскочил и завопил во весь голос:

– Неужели вы ничего не слышали о мадам Моджеске? Она польских кровей, как и я, пела в «Марии Стюарт»! Эти люди – звезды! Вы хоть понимаете? Как звезды на небе! Если бы на небе не светили звезды, мы превратились бы в стадо баранов, гнули шеи к земле. Ваша дочь – как и я, как мне кажется, – будущая звезда. Таких, как мы, одновременно наберется не больше дюжины-другой среди всех живущих на земле. Они избранные! Они несут на своих плечах огромный груз, живут не так, как другие, да и с какой стати должно быть иначе? Их не волнует, кто женат, а кто нет, для них важно другое: добиться совершенства! Вы уморите здесь свою дочь до смерти, так что радуйтесь, что я тут объявился и готов взять над ней шефство.

Беата встала.

– Итак, вы пообещали мне съехать в половине восьмого утра. Я постучу вам в дверь без пятнадцати семь.

Взяв лампу в руки, она жестом предложила ему следовать за ней, и перед тем, как разойтись по своим комнатам, он с обескураживающей прямотой тихо сказал ей:

– Ваша дочь талант, миссис Эшли. Вы когда-нибудь слышали о более высоких материях, чем жареный цыпленок? Вы всего лишь содержательница пансиона в городке Коултаун, штат Иллинойс. Подумайте над этим. Чем быстрее ваша дочь выберется отсюда и поменяет фамилию, тем лучше.

Миссис Эшли даже бровью не повела.

У себя под дверью Ладислас Малколм нашел записку. Мисс Лили Сколастика Эшли желает ему доброго пути, но всерьез думает переехать в Чикаго. Если пожелает, он может написать ей на адрес мисс Ольги Дубковой и изложить свои предложения.

Первые несколько дней Лили никак не выказывала своих сожалений по поводу его отъезда, но заметно изменилась. Исчезли последние остатки мечтательности. Лили стала относиться к матери еще внимательнее, но держалась на расстоянии, а на все просьбы спеть на вечерах отвечала отказом. Беата больше не заговаривала о визите в банк и даже не упоминала о спрятанном обручальном кольце мистера Малколма.

Через три недели Лили уехала из Коултауна на ночном поезде – том самом, который вез ее отца на казнь под конвоем. В руках у нее был саквояж – тот самый, с которым Беата Келлерман тайком покинула отчий дом: тоже в июне, только двадцать один год назад.

Осень в Коултауне великолепна! Утомленные бесцельной свободой долгого лета, дети возвращаются в школу, и от тишины, установившейся в домах, их матери начинают испытывать легкое беспокойство, а от ничем не занятых часов, даже возникают головные боли. Разноцветная листва, в которую одеваются деревья, напоминает роскошные языческие наряды. Дни становятся короче, и жителям шахтерского городка долгие месяцы придется шить при искусственном освещении. Предстоящие осенние праздники вызывали ужас. Джордж Лансинг покинул город, но осталась его команда «последних могикан», которая либо выроет столбы у ворот мэра, либо открутит стрелки у городских часов. Непримиримые дамы из христианского общества борьбы за трезвость готовы были костьми лечь, чтобы в день выборов закрыли все питейные заведения. Философское настроение овладевало даже самым трезвомыслящим домовладельцем, когда он стоял над кучей дымившейся палой листвы. С первым снегом у большинства горожан словно раскрылись глаза: белизна придавала Коултауну необычайное очарование.

София и Констанс в школу так и не вернулись. Если кое-кто из взрослых скупым кивком все-таки здоровался с Софией на улицах, то ее сверстники оставались непримиримыми. Мальчишки норовили поставить подножку, а девчонки не уставали картинно изображать, как София, по примеру своего отца, в них стреляет. Они обступали ее тесным кружком, а потом, будто смертельно испуганные, разбегались в разные стороны. Родители, как известно, для многих детей являются примером.

С отъездом Лили работы прибавилось. Основная тяжесть легла на Констанс. Ежедневные обязанности труднее всего дались девочке осенью 1904 года и последовавшей весной, когда ей исполнилось двенадцать. Февраль и март оказались самыми безрадостными месяцами, и Констанс давала волю слезам и раздражению. Ей хотелось ходить в школу, в церковь, гулять по городу. София передала ей заботу об утках, мать, вспомнив свое детство в Хобокене, штат Нью-Джерси, попыталась отвлечь ее – нужно было ухаживать за виноградной лозой и готовить «весеннее вино», – но Констанс не интересовали ни животные, ни растения. Ей хотелось общения, и не только с членами семьи и постояльцами пансиона. Наконец, в июле ей на помощь пришла мисс Дубкова.

– Беата, мне кажется, вы поступаете по-настоящему мудро, оберегая Констанс от грубости городских детей, но я чувствую, что ей нужно больше двигаться. Когда я была в ее возрасте – еще в России, – мы с сестрой целыми днями пропадали в лесу: собирали грибы и ягоды. Если девочка пообещает, что не будет ходить в центр города, почему бы не позволить ей раза три-четыре в неделю гулять по окрестностям?

Это было чудесно! Теперь через день Констанс вставала на час раньше и начинала все драить: мыть и чистить, – а в одиннадцать ускользала из города по тропинке за станцией. Констанс ни разу не обмолвилась матери, что за три недели у нее появилось множество друзей на окрестных фермах, которые были рады ее появлению. Она то сидела у кого-то на кухне и слушала чьи-то рассказы, то помогала соседкам развешивать белье и опять слушала, то сидела возле дедушек и бабушек, прикованных к постелям. Ей нравилось наблюдать за лицами собеседников, выражением глаз. Она никогда не испытывала неловкости. Могла свободно присесть к косарям, когда они в перерыве обедали под деревьями, добралась даже до цыганского табора. В «Вязах» мало-помалу прекратились истерики и взрывы раздражения.

Никто из Эшли никогда не жаловался на здоровье, но однажды утром – это было в октябре – София встала с постели, и как была, в одной ночной сорочке, надела шляпу, а потом вышла из дому и двинулась в сторону станции. Ее нашли без сознания на главной улице, принесли домой и уложили в постель, а Порки бросился за доктором Джиллисом. Миссис Эшли, пока шел осмотр, ждала у лестницы. Она, казалось, была убита горем больше, чем в тот день, когда в суде зачитали приговор ее мужу. К ней снова вернулась хрипота.

– Что с ней? Что это может быть, доктор?

– Мисс Эшли, мне это очень не нравится, но Софи есть Софи: она просто вымоталась. Я предвидел что-то в таком духе.

– Понятно.

– Сегодня после обеда я отвезу ее на ферму к Беллам. Все они любят Софи, а пациентов я отправлял к ним и раньше. Не думаю, что они потребуют плату.

Миссис Эшли оперлась рукой о столп, чтобы не упасть.

– После обеда?

– Сейчас она отказывается куда-либо ехать: даже рассердилась на меня. Не представляет, кто будет ходить за покупками в город. Ей кажется, что дом рухнет, если она уедет. Я дал ей снотворное: пусть отдохнет, – а в помощь вам пришлю миссис Хаузерман.

– Я сама буду ходить за покупками.

– София обрадуется, когда узнает об этом. Я сумел ее убедить, что отец наверняка тоже отправил бы ее в отпуск на пару недель к Беллам. В первую неделю ее не нужно навещать никому: ни вам, ни Конни, – но вот писать, причем каждый день, я бы очень рекомендовал: сообщать, что в «Вязах» все идет как надо и что все по ней скучают. Надеюсь, мы вовремя перехватили это.

– Перехватили? Перехватили что, доктор?

– В первые десять минут она меня не узнавала. Старые ломовые лошади тоже ведь не выдерживают, миссис Эшли. Они не могут вечно возить щебень. Я бы попросил Роджера вернуться хоть ненадолго: предложите ему, когда будете писать. Беллы полюбили Софи с того раза, когда она пришла к ним и попросила свиного жира, чтобы приготовить мыло. Они и Роджера любят: ведь он работал у них каждое лето. Итак, в три часа я приду.

– Спасибо, доктор.

Покидая дом, доктор Джиллис сказал себе: «Одни люди смотрят вперед, другие все время оглядываются назад».

Беата Эшли прошла в комнату, уставленную горшками с комнатными растениями, и без сил опустилась на диван, а когда – через какое-то время – все же попыталась встать, ей это не удалось. Она ругала и ругала себя, но на следующее утро все же оделась для выхода в город за покупками и даже спустилась по ступенькам перед входной дверью, дошла до ворот. А вот двинуться дальше заставить себя не смогла. Ей снова придется отвечать на рукопожатия и приветствия, ловить на себе взгляды всех этих коултаунских персонажей, которые хохотали в голос в зале суда, присяжных и их жен…

Беата вернулась в дом и составила список покупок: все, что нужно, вместо нее купит миссис Свенсон. Ее стремление по рекомендации доктора писать Софии каждый день тоже оказалось невыполнимым: письма получались сухими, она все никак не могла придумать, о чем написать.

Во время пребывания на ферме София получила письмо от брата, в котором тот сообщал, что приедет в Коултаун на Рождество. Своими планами Роджер поделился и с матерью, а также, чтобы их поразвлечь, приложил к письму подборку своих статей, которые написал для чикагских газет за подписью «Трент».

А в ноябре Беату Эшли разбудил шум под окном: раздался резкий удар, потом что-то прошуршало, а вслед за этим послышался тихий стук. Первой ее мыслью было, что за окном похолодало и пошел ледяной дождь, но на небе сияли звезды. Она села на постели, спустила ноги на пол и прислушалась. Сердце на миг остановилось, когда в открытое окно влетели маленькие камешки гравия. Сунув ноги в шлепанцы, она плотно завернулась в халат и, прижавшись к стене, осторожно выглянула на улицу. Как раз в этот момент мужская фигура повернулась к ней спиной и поспешила в обход дома, к парадному крыльцу.

Беата спустилась вниз, постояла немного и все-таки открыла входную дверь. Никого. Она прошла на кухню, зажгла лампу и, подогрев немного молоко, стала пить мелкими глотками.

Именно так, под покровом ночи, мог вернуться Джон Эшли, именно так объявить о своем присутствии. Беата поднялась к себе, скинула шлепанцы и принялась ходить из угла в угол.

На полу не было никаких следов гравия.

II. От Иллинойса до Чили

1902–1905

Каждый вечер к одиннадцати часам в кафе «Aux Marins»[15], расположенное в районе, примыкавшем к новоорлеанскому порту, приходил молодой человек с шелковистой бородкой цвета спелой пшеницы и оставался до двух ночи. Здесь отсутствовали привычные выпивохи, никогда не возникало перебранок и ссор. Это было место для неторопливых разговоров вполголоса о перевозках, карго и судовых командах. Если в дверях появлялся незнакомец, голоса сразу становились громче, а разговоры сворачивали на политику, погоду, женщин и карты. Кафе было на примете у полиции, поэтому Жан Ламазу – Кривой Жан – и его постоянные клиенты, остерегаясь осведомителей, внимательно наблюдали за молодым человеком с шелковистой бородкой. А тот совершенно не обращал внимания на то, что происходило вокруг, не пытался завязать разговор с кем бы то ни было, да и вообще говорил мало (но зато на настоящем французском!), а здоровался открыто и приветливо. Молодой человек читал газеты и штудировал учебник «Испанский язык за пятьдесят уроков» («Си, сень-ор, тан-го, пе-сос»). К концу третьей недели Кривой Жан настолько ослабил бдительность, что предложил незнакомцу переброситься в картишки по маленькой. Между делом молодой человек поведал, что родом из Канады, что зовут его Джеймс Толланд, и что откуда-то с севера ждет приезда своего друга, который владеет плантацией сахарного тростника на Кубе.

Джон Эшли был человеком веры, хотя и не догадывался об этом. Более того: скажи ему кто-нибудь, что он религиозен, стал бы решительно отрицать, но ведь религиозность – это всего лишь одеяние веры, причем дурно скроенное, в особенности если говорить о городке Коултаун в штате Иллинойс.

Как и большинство ему подобных, Эшли был, можно сказать, невидимым. Вы вчера могли столкнуться с человеком веры в толпе, а женщина того же свойства могла продать вам пару перчаток. Их отличительной чертой является нежелание расставаться со своей незаметностью, и только обстоятельства время от времени приподнимали их над остальными, выводя в круг света всеобщего поклонения. Эти люди пасли свои стада в деревушке Домреми, добивались торжества закона в Нью-Сейлеме, штат Иллинойс. Они ничего не боятся, не ищут для себя выгод, их душу питает вечное удивление чудесами, которые являет сама жизнь. Эти люди совершенно неинтересны. В них отсутствуют те черты характера – наши неразлучные спутники, – которые всегда привлекают интерес: агрессивность, стремление подчинять, зависть, страсть к разрушению и саморазрушению. Они избегают пафоса. Попытайтесь найти пример, когда эти люди выступали в качестве трагических персонажей (не найдете; такие попытки предпринимались, но когда страсти утихали, публика вдруг начинала понимать, что слезы, которые проливала, были бессмысленны, потому что все оплакивали самих себя). У них отсутствует чувство юмора, которое тянет за собой осознание собственного превосходства и равнодушие к чужим проблемам. В большинстве своем они косноязычны, и прежде всего в отношении того, что касается веры. Интеллектуальные силы веры – как мы еще увидим, когда будем рассматривать связь веры Эшли с математическими способностями и талантом карточного игрока, – развиваются и укрепляются благодаря умению наблюдать и цепкой памяти. Вера создает научные школы и не зависит от них. Один знаменитый мыслитель как-то сказал, что мы скорее найдем настоящую веру у старухи, которая на коленях скоблит пол в общественном здании, чем у сидящего на своем троне епископа. Мы описываем этих мужчин и женщин словами, в которых содержится отрицание, словами с частицей «не» – они ничего не боятся, не ищут выгоды, не вызывают интереса, не обладают чувством юмора, часто не имеют образования. Если так, то в чем же их ценность?

Мы не выбираем день нашего рождения или день смерти, однако выбор – это суверенное право разума. Мы не выбираем родителей, цвет кожи, пол, состояние здоровья, таланты – нас выбрасывают в бытие как игральные кости из стаканчика. Барьеры и тюремные стены окружают нас со всех сторон, препятствия повсюду – внутренние и внешние. Эти мужчины и женщины, обладающие наблюдательностью и цепкой памятью, начинают быстро ориентироваться в огромном пространстве, которое раскинулось перед ними. Они прекрасно знают себя, но собственная личность не становится для них единственным окном, через которое можно наблюдать за своим существованием, и абсолютно уверены в том, что даже самой малой частью данного нам свыше можно пользоваться свободно. Они каждодневно исследуют и осуществляют принцип свободы. Их взгляд устремлен в будущее. В трудный час они выстоят. Они спасают города, но даже если вдруг потерпят поражение, их пример спасет другие города после их гибели. Они противостоят несправедливости. Они приводят в чувство и вдохновляют отчаявшихся.

Но во что верят эти мужчины и женщины?

Они с трудом подбирают слова, когда пробуют описать объект своей веры, да и зачем? Для них это нечто само собой разумеющееся, а само собой разумеющееся не так легко описать. Вот у мужчин и женщин, которые не верят, это получается с легкостью. Они постоянно и во весь голос рассуждают на эту тему, и вдруг откуда ни возьмись появляется вера в саму жизнь и в ее смысл, в Бога, в прогресс, в гуманизм – вся эта словесная шелуха, все эти расшатанные столбы с указателями, которые никуда не ведут, вся эта взятая напрокат бижутерия, все это красноречие предателей.

Без веры и надежды не существует творчества.

Не существует веры и надежды, которые не выразили бы себя в творческом процессе. Эти мужчины и женщины постоянно трудятся. Их может лишить уверенности в себе не какая-то допущенная ошибка, не проявление невежества или жестокости, а бездеятельность. Их работа не всегда заметна – это характерный признак деятельности тех, кто не старается выставить себя на всеобщее обозрение.

Джон Эшли принадлежал именно к такой породе людей. Никаких требований исторического значения к нему не предъявлялось, и мы не знаем, как бы он откликнулся на них. Он поздно созрел, не был склонен к рефлексии и остался практически невидимкой. Позже многие пытались уловить мимолетные отражения образа Джона Эшли в его детях, но он был лишь звеном в цепи, стежком на гобелене, веточкой на дереве, осколком камня на древней дороге, ведущей пока непонятно куда.

Джон Эшли не имел представления, кем были его освободители. Возможно, чудо всегда совершается так – просто, естественно и таинственно. Действовали эти люди быстро и точно: в полном молчании перебили лампы на потолке, освободили его от наручников. Конвоиры с дикими криками метались в темноте, выстрелили пару раз, потом огонь прекратился. Его вывели – вернее, вынесли – из вагона в лесок. Один из этих людей положил его руку на седло лошади, другой передал ему темный поношенный комбинезон и кошелек, а еще маленький компас, карту и коробок спичек – и все это в полной тишине. На голову ему натянули старую бесформенную шляпу. Наконец один из них зажег спичку, и Джон увидел их лица. Эти люди совсем не походили на негров – скорее на загримированных лицедеев в каком-нибудь негритянском шоу. Самый высокий из них показал ему нужное направление, потом медленно перевел палец градусов на пятнадцать вправо.

– Спасибо, – поблагодарил Эшли, и они растворились в темноте, даже стука копыт не было слышно.

Просто, естественно и таинственно.

Оставшись один, он чиркнул спичкой, чтобы разглядеть показания компаса. Его неизвестный друг указывал в сторону юго-запада, а потом на запад. Эшли понимал, что находится сейчас где-то рядом с железнодорожным разъездом по пути в Форт-Барри. В шестидесяти милях к западу протекала Миссисипи. Переодевшись и скатав тюремную робу, он стал пристраивать ее к луке седла и наткнулся на две чересседельные сумки: одна оказалась с яблоками, другая – с овсом.

Его это обстоятельство и удивило, и развеселило:

– Ну надо же! Все предусмотрели.

Джон Эшли был готов к смерти, но в его восприятии это событие не могло случиться прямо сейчас: всегда оставался месяц, день, час, даже минута жизни. Никогда не знал он и страха. Даже когда в суде огласили приговор, даже когда сидел в поезде, (наверняка газеты назвали это последним путешествием), Джон не испытывал страха. Для него плохое никогда не превращалось в самое ужасное.

При свете спички в темноте леса он посмотрел на лошадь, забрался в седло и хотел еще раз свериться с компасом, но лошадь медленно двинулась вперед сама. Неужели она видит тропу в подлеске? Решила вернуться в конюшню? Через десять минут он опять зажег спичку и взглянул на компас: они двигались на юго-запад. Джон разломил яблоко и поделился с лошадью.

Примерно через час они добрались до проселочной дороги и поехали по ней вправо. Пару раз он слышал топот копыт – явно погоня, – но у него было достаточно времени, чтобы съехать с дороги и укрыться среди деревьев. Когда оказались у реки: под ними задрожал деревянный мост, – Джон напоил лошадь и напился сам, потом продолжил путь. С каждым часом Эшли чувствовал себя все лучше – вроде бы даже помолодел – и был полон непростительного, непозволительного счастья, оттого что вырвался из тюрьмы, где страдал физически больше, чем морально. Ему очень хотелось выговориться, и время от времени шел рядом с лошадью и рассуждал. Лошади, судя по всему, это нравилось: в рассеянном свете звезд было видно, как она прядает ушами.

– Ты у нас кто: Бесси? Молли? Белинда? Кто-то сделал мне шикарный подарок, цена которому жизнь. Неужели я так и не узнаю, почему шесть человек рисковали жизнью, чтобы спасти мою? Или так и умру, не узнав?

Нет, наверное, тебя кличут Евангелиной, добрым вестником. Как интересно, правда? Никто не знал, когда ты была жеребенком, что тебе придется участвовать в загадочном приключении – деянии, полном великодушия и смелости. Никто не подозревал, когда тебя объезжали – должно быть, это отвратительно и страшно, Евангелина! – что однажды ты на своей спине увезешь человека от смерти. Ты – Божье знамение. Мы с тобой оба отмечены дланью Господней.

Порассуждав, Джон почувствовал прилив сил. Не забывая прислушиваться к ночным звукам, он даже принялся тихонько напевать.

Вскоре небо на востоке заалело. Если в Коултауне рассветы были безрадостны, то сейчас Эшли поразило представшее перед ним чудо. На перекрестке через пару миль он увидел указатель: на юг – Кеннистон, 20 миль; на северо-восток – Форт-Барри, 14 миль; на запад – Татум, 1 миля. Миновав Татум, пустой и бесцветный в свете раннего утра, через две мили Джон свернул налево и дальше поехал по берегу небольшой речушки. Наконец в зарослях отвязал от седла веревку длиной семь ярдов и стреножил лошадь и поставил перед ней шляпу, в которую насыпал немного овса. В сумке с яблоками обнаружилось несколько печеных картофелин, и он поел, время от времени поглядывая на Евангелину.

Эшли ездил на лошадях еще мальчишкой, когда проводил летние каникулы на ферме у бабки. Эта независимая и эксцентричная пожилая дама по имени Мари Луиза Сколастик Дюбуа Эшли была единственной, кого он любил больше всех на свете. И бабка платила Джону тем же, хотя и была с ним строга. Помимо всего прочего, она умела лечить и выхаживать животных – пусть и не имела специального образования. Фермеры со всей округи и даже из дальних мест привозили к ней свою скотину, но многие ее просто ненавидели за то, что осуждала их способ ведения хозяйства. С лошадьми она обращалась так, словно понимала их язык. Казалось, что все: рогатый скот, собаки и кошки, птицы, олени и даже скунсы – делились с ней своими секретами. Целый день, а иногда и до поздней ночи, при свете керосиновой лампы, Джон помогал ей делать уколы, давать лекарства, делать припарки и перевязки; вместе они принимали роды; вместе усыпляли животных. Он навсегда запомнил некоторые из ее запретов: «Никогда не смотри в глаза лошади, собаке или ребенку дольше нескольких секунд – они смущаются. Не гладь лошадь по шее – лучше похлопай, а после этого похлопай себя, по бедру. Никогда не делай резких движений ногами: животные используют ноги и зубы для защиты от врагов. Например, Джо Декер всегда закрывает дверь в конюшню пинком, и лошади его ненавидят. Если собираешься использовать хлыст, прежде хлестни себя, но так, чтобы лошадь увидела это издали. Перед тем как кормить лошадей овсом, понюхай его, обдуй, пожуй и только после этого дай им, но с таким видом, словно и сам был бы не против его съесть. В Коултауне у Эшли была лошадь и тарантас. Он купил это немыслимо вздорное животное по кличке Белла за символическую сумму и десять лет ездил на нем. Их связывала такая привязанность и даже дружба, что редко бывает даже между близкими людьми.

Он опять украдкой посмотрел на Евангелину. Лошадь явно немолода, но за ней хорошо ухаживали.

Джон заснул, хотя его донимали вши (как ему не хватает постели с душистыми от лаванды простынями!), и проснулся уже во второй половине дня. Было очень жарко, даже в зарослях.

– Пойдем-ка, Евангелина, к речке: пора помыться.

Присмотрев подходящее местечко, Джон стреножил лошадь и с удовольствием вошел в воду. «Беата уже знает. Роджер тоже скоро услышит, но первым, конечно, узнал Порки». Он попытался представить собственное будущее, но воображение ему отказывало, когда надо было заботиться о самом себе. Он почти не умел строить планы, потому что никогда не переживал за свое будущее. Планы день и ночь куют те, кого сжигает внутреннее беспокойство. А люди безмятежные равнодушны к ним, они просто плывут по течению и тянут время. Но у Джона Эшли определенные планы, конечно, были, хотя он об этом не догадывался. Восемь дней он провел в лесу, отсыпаясь в зарослях, и каждый вечер просыпался с новыми идеями, которые приходили во сне. В первый вечер, недалеко от Татума, ему стало очевидно, что он канадец, едет на заработки на шахты в Чили. Джон не был горным инженером, но имел богатый опыт работы на шахтах; ему почти ничего не было известно про Чили, но то немногое, что знал, вполне подходило для сложившейся ситуации. Чили, страна где-то на краю света, была неотъемлемой частью студенческого фольклора, пока Джон учился в инженерной школе: нерадивые студенты непременно отправятся туда, а условия жизни и работы там были чудовищные. Селитру добывали в шахтах, заложенных в пустыне, где стоит непереносимая жара и вообще не выпадает дождей. В Андах разрабатывали богатейшие медные рудники, хотя имелось одно «но» – располагались они на высоте одиннадцать тысяч футов над уровнем моря, и семью брать с собой не разрешалось. Не было никаких развлечений. На такой высоте даже пить нельзя – в том смысле как это понимают мужчины. И это Джона вполне устраивало: он не только собирался перебраться в Чили, но и стать чилийцем.

На следующее утро Джон понял, что должен спуститься вниз по Миссисипи на грузовой барже. Пять лет назад он арендовал экипаж и со всей семьей поехал к великой американской реке. Это было что-то вроде экскурсии и обошлось дешевле, чем если бы они отправились на поезде в Чикаго. Эшли сидели на крутых речных обрывах и наслаждались великолепными видами, но больше всего их заинтересовали баржи – короткие, с низкой осадкой, или длинные и узкие, которые легко скользили вниз по реке или с трудом, натуженно пыхтя, прокладывали себе путь в верховья. Кто-то из рабочих рассказал им, что длинные узкие баржи перевозят лес с севера в Новый Орлеан, и добавил: «Там команды сплошь шведы, которые и пары слов по-английски связать не могут». Эшли не плавал со студенческих времен, но надеялся, что до середины реки сможет добраться.

На третий вечер его осенило, что он передвигается по местности слишком быстро. Когда доберется до реки, ему понадобится найти какой-нибудь сельский поселок – чем меньше, тем лучше, – чтобы купить провизии и продать лошадь, но пока не отрастут волосы и борода, это невозможно. Каждое утро он изучал свое отражение в воде. Ему обрили голову вечером, после объявления приговора, за пять дней до той судьбоносной поездки, и происходящие изменения его радовали. Подбородок обрастал рыжеватой бородкой, придававшей ему глуповатый вид, но жизненно необходимой сейчас, чтобы прикрыть шрам на челюсти слева: тридцать лет назад он наткнулся на вилы во время летних каникул на ферме у бабушки. Какое-то время ему еще придется скрываться в малолюдных районах, поэтому теперь он будет ночевать на одном месте не одну, а две-три ночи.

Если кое-какие перспективы более-менее ясны: каким способом достичь южного побережья Тихого океана, как заработать денег, – то оставались проблемы, решения которых Эшли не находил даже во сне: как теперь связаться с женой, как посылать семье деньги, как вообще узнать, что происходит в «Вязах»?

Ну а пока страну буквально наводнили Джоны Эшли. В Спрингфилде полковник Стоц сотнями получал письма и телеграммы – даже из Австралии и Африки, – в которых сообщалось, что кто-то где-то видел Эшли, причем их авторы требовали вознаграждения тут же, обратной почтой. Совершенно немыслимое количество скитальцев всех возрастов писали, как их сбивали на землю с лошадей, вытаскивали из тарантасов, как за ними гонялись по полям, срывали с них шляпы. Шерифы уже изнемогали от вида всех этих возмущенных, а часто до предела запуганных, лысых и плешивых мужиков, которых то и дело притаскивали пред их очи. Мальчишки, торговавшие газетами, подливали масла в огонь криками: «Молния!», «Молния!» Эшли находили то в индейской резервации в Миннесоте с лицом, выкрашенным в коричневый цвет соком грецкого ореха, то он оказывался в частной клинике для умалишенных в Кентукки, где жил в полном уединении. Чем дальше, тем больше значимости и связей приобретал беглец.

Эшли делал отметки на седле, считая дни, и все равно сбился со счета. Овес и провизия подошли к концу, но, слава богу, начали созревать ягоды и еще попадался кресс. Лошадь и всадник сильно изменились: оба словно помолодели. Когда они выбирались на дорогу, Евангелина переходила на рысь. Эшли заметил, что шкура у нее теперь блестит даже без чистки, которую он периодически проводил пригоршней мелких веточек и мха. У него вдруг возникло ощущение, что лошадь и раньше вывозила на себе скрывавшихся беглецов, что ей уже доводилось уходить от преследования и прятаться. Когда движение на дорогах усилилось, едва заслышав стук копыт, она реагировала быстрее хозяина и тут же ныряла в укрытие, а когда до нее доносился лай собак, бросалась вперед галопом. Однажды Джон, как обычно, спешился и пошел рядом с ней, она выказала ему свое неудовольствие, и до него дошло, что по следу могут пустить собак. Когда к концу дня настроение у него падало, лошадь подходила к нему и пыталась отвлечь: то фыркала в воду в ручье, то била копытом по земле. Когда Джон страдал от приступов диареи, лошадь отворачивалась и серьезно смотрела вдаль, словно хотела сказать: «Держись, не сдавайся».

Если после полуночи, проезжая мимо какой-нибудь фермы, он видел свет лампы на втором этаже, то для него, как семейного человека это означало одно – кто-то сидит у постели больного – возможно, ребенка. Мысль об этом вызывала в нем сильное душевное волнение, и он пришел к выводу, что необходимо установить запрет на мысли о прошлом. Воспоминания давили на него, непрошеные, почти непереносимые. Вот в первый раз он держит на руках – чудо из чудес! – новорожденную Лили. Вот удивляется и ужасается, потому что его трехлетний сын Роджер смотрит на него со страхом. (Надо было проявить строгость и отшлепать мальчишку за то, что дважды вырвался из рук матери и выскочил под ноги лошадям на главной улице Коултауна.) Вот он возвращается с работы – его радостными криками встречает Констанс – и слышит, как Лили выговаривает ей: «Прекрати визжать как стая собачонок, когда папа приходит с работы!» Время от времени ему приходилось оставаться на ночь в Форт-Барри по делам шахты, и случайно он услышал, как София говорила: «Когда папы нет дома, я не могу заснуть, правда-правда. В доме становится как-то по-другому». А Беата… Добрая, терпеливая, молчаливая, прекрасная Беата!

– Пойми, Евангелина, я самый обычный семейный человек. У меня нет никаких особых талантов, да я даже не инженер. Жил как все. Так почему же это сумасшествие случилось именно со мной?

В Коултауне, даже у себя дома, Эшли не отличался многословием, а сейчас говорил не умолкая, хотя слушала его лошадь.

– Я знаю, почему ты так хороша. Мы с тобой мыслим одинаково. Поскольку мы не можем вот так пройти с тобой пятьсот миль, мне придется продать тебя, а ты хочешь, чтобы я получил хорошую цену. Прощание – тяжело, как смерть – например, как смерть моей бабки. И с этим ничего не поделать, кроме как полностью прочувствовать, а потом выкинуть из головы. Все, с кем ты простился, вернутся к тебе по собственной воле, когда ты почувствуешь в них потребность, но лучше не пытаться самому вернуть их… Я рассказывал тебе о моей бабке, потому что она много занималась лошадьми. Пока мы с тобой блуждали по лесам, я все больше и больше думал о ней. Она вернулась, когда стала нужна мне больше всего, и научила ничего не бояться. Ты обратила внимание, что ни охотники не потревожили нас, ни фермеры не заявились в лес, чтобы пометить свои деревья, ни шерифы не сидели всю ночь в засаде, чтобы поймать нас? Было бы очень жаль, если бы наше приключение, так хорошо начавшееся, закончилось опять дорогой в тюрьму Джолиет, правда ведь? Но великие люди, не чета нам с тобой, попадали в засаду, а великие надежды, несравнимые с нашими, рассыпались как карточные домики. Да, Евангелина, если бы после каждого поражения человек опускал руки, то цивилизация так и не распространилась бы по миру: на земле до сих пор не существовало бы справедливости, взаимопонимания, любви; не было бы и дружбы, как у нас с тобой. Так что давай не будем совершать глупостей.

Эшли пересказал своей молчаливой слушательнице и свою историю.

– В самой смерти нет ничего ужасного; ужасное – это когда остаются незавершенными какие-то дела. Я ничего не успел накопить, чтобы дать образование детям. Как я мог вести себя столь неосмотрительно? Беата откладывала понемногу каждую неделю для того, чтобы Лили могла учиться пению, но все накопления съели расходы на суд. Полагаю, я рассчитывал, что сын сам заработает, а младших девочек когда придет время, сумею отправить в школы получше. Если бы Беата мне подсказала, я бы что-нибудь придумал: например, подыскал другую работу, или настоял на повышении оклада, или протолкнул свои изобретения. Обрати внимание, Беату я не обвиняю. Это только мои ошибки. Я был просто безумно счастлив, а потому бездеятелен и глуп.

К концу недели волосы отросли до скромного «ежик», чему Джон несказанно обрадовался, и, чтобы изменить их цвет, намазал голову глиной, выдавил на нее сок из фиолетовых ягод черники и остался доволен результатом. В таком виде он уже вполне мог бы вернуться в цивилизацию: бородка делала его похожим на слабого здоровьем студента-теолога, но не скрывала длинного тонкого шрама. Пришлось поэкспериментировать с соками трав и корней, чтобы замаскировать его, но эффект оказался прямо противоположным: шрам потемнел и придал ему мужественный вид.

Они вышли к реке в Джилкристс-Ферри следующей ночью, в два часа, когда город был погружен во тьму. Его путь лежал на юг по дороге, что шла над обрывом. После часа езды Джон увидел постройки, среди которых выделялись церковь и школа, а приглядевшись, смог прочесть вывеску на одном из домов: «США. Почтовое отделение Джайлс, штат Иллинойс, население 410 чел.».

– Нам почта без надобности, – пробормотал Джон и тронулся дальше, а через час увидел то, что хотел.

Это была лавчонка, с самыми разнообразными товарами и с коновязью, а рядом с ней – кузница с небольшой наковальней для изготовления подков, несколько домишек и лестница, что вела к причалу на реке. Ниже по течению он увидел огни – как ему показалось, на маленьком островке, – поэтому повернул назад, проехал примерно милю к северу от городка и, спешившись, устроился на ночлег.

Проснулся Джон на рассвете и сквозь туман увидел длинную баржу с лесом, что скользила вниз по реке. В рулевой рубке был зажжен фонарь. Ему даже почудилось, что оттуда доносятся голоса, и запах только что сваренного кофе и зажаренного бекона.

На высокогорье в Андах легкое дуновение ветерка может вызвать сход лавины. Так произошло и с Джоном Эшли, которого воображаемый запах кофе и бекона лишил самообладания. Он вдруг опять очутился в «Вязах», вернулся к работе, которую любил, ощутил немыслимую усталость от затянувшегося процесса, когда видел гордое лицо Беаты в десяти ярдах от себя, услышал пение Лили, а также слова всегда уверенного в себе Роджера, осмотрительной Софии и шумные проявления любви Констанс. Зажав голову между коленями, он завалился на бок, потом перекатился на другой. Душевные страдания зрелого мужчины рождаются в молчании и неподвижности, только вот Джон Эшли не был зрелым мужчиной, поэтому стонал, ревел и выл.

Солнце стояло в небе уже несколько часов, когда он вернулся в городок, привязал Евангелину к коновязи, вышел на обрыв и долго смотрел на реку, стоя спиной к лавчонке. Джон понимал, что обращает на себя внимание: множество глаз внимательно рассматривают его и оценивают лошадь, – наконец, развернулся, перешел дорогу и, кивнув зевакам, стоявшим на крыльце лавки, вошел внутрь. Пять человек собрались возле холодной печки, но никто кроме хозяина заведения, даже не поднял головы. Эшли пробормотал что-то вроде приветствия и услышал то же самое в ответ, потом попросил коробку имбирного печенья и, расплачиваясь, словно невзначай показал несколько долларовых бумажек. Пока он жевал печенье в задумчивой тишине, любопытство присутствующих достигло апогея, еще несколько мужчин вошли в лавку.

– Откуда ты, сынок? – поинтересовался наконец хозяин.

Большим пальцем указав на север, Эшли улыбнулся:

– Из Канады.

– Долгая дорога! – удивился хозяин, и его слова эхом разнеслись по всей комнате.

– А я не тороплюсь. Покрутился немного в Айове, пытался разыскать брата.

– И что теперь?

Эшли продолжал неторопливо жевать, а в дверях тем временем собралась небольшая толпа из мужчин и мальчишек, к крыльцу подъехала повозка.

– Позавтракать здесь можно? Яйца, бекон? Доллара на два, – поинтересовался Джон.

– Конечно. Эмма! Приготовь парню яичницу с беконом и мамалыгу.

В двери за стойкой показалась женщина и уставилась на Эшли. Тот приподнял шляпу.

– Очень любезно с вашей стороны, мэм.

Хозяйка исчезла, и опять повисла тишина.

– И где теперь собираешься искать брата? – заговорил наконец лавочник.

– До меня дошли слухи, что его видели в Новом Орлеане.

– Ничего себе!

Эшли посмотрел на хозяина и вроде бы ненароком сказал:

– Тут недалеко, в Джилкристс-Ферри, один мужик предложил двадцать четыре доллара за мою лошадку. Как, кстати, ваше местечко называется?

– Ходжес.

Мужчины, столпившиеся в дверях, тут же обернулись, а несколько человек даже выскользнули из лавки и присоединились к кружку, который образовался вокруг лошади, уже негромко обсуждая цену. Продолжая жевать, Эшли вышел на крыльцо, обратив взор на реку.

– На этих баржах с лесом набирают людей – без оплаты, за проезд?

– Кого-то берут, кого-то – нет.

– А здесь останавливаются?

Раздались тихие смешки.

– Не любят они берегов, поэтому стараются держаться подальше. Видишь островок ниже по течению? Это Бреннан, и там они время от времени останавливаются. Вон две баржи и сейчас стоят.

Один из парней попытался посмотреть у лошади зубы, но та прижала уши и фыркнула. Эшли даже не посмотрел в ее сторону: спокойно вернулся в лавочку и сел на бочонок с гвоздями, не спуская глаз с двери. Вскоре вошла Эмма с оловянной миской в руках, а с улицы послышалось конское ржание. В лавку периодически кто-то заходил и что-то по мелочи покупал. То и дело раздавалось ржание Евангелины.

Джон невозмутимо завтракал, пока возле дверей не возникло движение. Зеваки расступились, и на пороге появилась низенькая полная женщина лет пятидесяти. Окинув взглядом помещение, она решительно подошла к Эшли. На ней были жакет и юбка из джинсовой ткани, из которой шьют рабочую одежду. Мужская кепка с повернутым назад козырьком плотно сидела на коротких вьющихся волосах. Обветренные щеки горели румянцем, который по яркости не уступал шарфу, обмотанному вокруг шеи. Ее манеры не отличались ни мягкостью, ни учтивостью, но в серых глазах то и дело появлялись смешинки.

– Тридцать долларов, – заявила дама без предисловий.

Эшли быстро взглянул на женщину, а потом, подцепив мамалыги, поднес вилку ко рту.

– Это вы только что подъехали на повозке?

– Я.

– Можно посмотреть на вашу лошадь?

Женщина усмехнулась и двинулась к выходу, а Эшли проглотил очередную порцию мамалыги, и двинулся следом. Незнакомка стояла возле Евангелины, а та тыкалась ей в плечо, от которого явно пахло овсом.

– Тридцать два, – сказал Джон, тщательно осмотрев ее лошадь. – И найдете, кто перевезет меня на Бреннан.

– Договорились. Пойдемте со мной.

Заплатив по счету, Эшли попрощался с компанией, а потом вскочил в седло и отправился верхом вслед за повозкой. Через десять минут они свернули к воротам, и Джон увидел вывеску «Миссис Ходж. Сено и корма».

– Виктор! Иди сюда! – позвала кого-то спутница.

Из амбара выскочил паренек лет шестнадцати.

– Как лошадку зовут?

– Евангелина.

– Классное седло! Откуда? – спросила миссис Хадж.

– Приятель дал.

– Я такое видела всего раз. Это индейская работа. Виктор, поставь Евангелину в стойло Джулии и задай ей овса. Я сбегаю в дом, взять кое-что. Повозка пусть постоит пока здесь. А еще принеси мешок кукурузы.

Евангелина даже не обернулась, когда ее уводили.

Миссис Ходж отсутствовала недолго, а когда вернулась, в руках у нее был старый саквояж, который она и протянула Эшли, прежде чем повернулась к помощнику:

– Виктор, отвезешь этого джентльмена к Динклеру. Отнеси мешок в лодку и жди там.

Парнишка зашагал вниз по лестнице к мосткам, а миссис Ходж достала из кармана старый бесформенный кошелек и вложила его в руку Эшли.

– Лошадь с таким седлом стоит пятьдесят долларов. Кукурузу отдай Вину Динклеру, владельцу лавки на Бреннан-пойнт. Скажешь, от миссис Ходж. Передай ему, что я велела посадить тебя на одну из тех барж, которыми управляют шведы.

Подняв на него глаза (такие Джон видел только у одного человека за всю жизнь – у своей бабки), она постояла несколько секунд в молчании, потом тихо заметила:

– Держи рот на замке. И не вздумай ни в кого стрелять, если не крайняя нужда. Сними-ка шляпу.

Эшли почему-то сразу подчинился, и она, кивнув, тихо засмеялась.

– Быстро отрастают. Еще пару недель не мой голову.

Джон дотронулся до ее руки.

– Раз уж вы все поняли, не могли бы еще кое-что для меня сделать? Надо бы передать несколько слов моей жене.

– Иди садись в лодку! Чтобы доставить ей еще больше мучений? Скажи себе: семь полных лет. Это пусть мальчишки страдают от нетерпения. Будь здоров. Поторопись.

Он стал спускаться вниз, когда, прежде чем уйти в дом, она добавила ему вслед:

– Доверяй только женщинам. Мужчины теперь тебе без пользы.

Следующие четыре дня Эшли постоянно крутился возле заведения Динклера, которое одновременно служило и бакалейной лавкой, и мелочной, а еще и салуном. Здесь можно было купить даже средство от блох и клещей. Когда заведение заполняли местные жители, Джон уходил в свое убежище у края воды. В саквояже, переданном ему миссис Ходж, он нашел носки, нижнее белье, рубашки, мыло, наполовину использованный тюбик лечебной мази, бритву, потрепанный томик стихов Роберта Бернса, черный костюм, в котором ходят в церковь, старомодный и принадлежавший человеку явно более высокого роста. В один из карманов был засунут старый конверт, адресованный миссис Толланд Ходж, Джайлс, Иллинойс. Он не стал читать письмо, которое начиналось словами: «Дорогая Бет…», – однако решил, что его новое имя будет Джеймс Толланд, канадец. На пятый день Вин Динклер устроил его на баржу к норвежцам за сорок центов в день плюс двадцать центов за тминную водку, сколько бы ни выпил. Жизнь на барже, направлявшейся в низовья реки, была невыносимо скучной, и мужчины резались в карты. Он отыграл половину платы за проезд и половину расходов на водку, завел друзей. На своем языке норвежцы называли его «этот молодой». Рассказывая о себе, ему пришлось кое-что приврать, поэтому он предпочел обрести статус молчуна, как прежде. Погожими ночами Джон спал под звездным небом, на пахучих досках палубы. За столом, во время трапезы, он старался повернуть разговор к Новому Орлеану, и ему удалось узнать названия нескольких заведений, где после полуночи вполне легально играли в карты. Его предупредили, правда, что кое-куда наведываться не стоит, например, в кафе «Aux Marins», которое кишит контрабандистами, торговцами оружием и тому подобными личностями «без бумаг». Ему так часто приходилось слышать, насколько важно иметь эти самые «бумаги» – документы, – что решение пришло само собой как раз тогда, когда Джон наконец сообразил, как избежать встречи с портовыми инспекторами. За двадцать миль до города к барже подошла лодка: им предлагали контрабандный ром, самогон и разные возбуждающие снадобья, – а когда она начала отходить от баржи, Эшли, подхватив свой саквояж, спрыгнул в нее и на веслах отправился к берегу.

В Новом Орлеане Джон редко днем выходил из своей комнаты и носил все тот же рабочий комбинезон, совершенно не переживая из-за того, что выглядит не вполне опрятно. Отросшие волосы он расчесывал пятерней, сажу с лица не смывал. Теперь он превратился в канадского моряка, который искал работу, и каждые четыре дня переезжал на новое место, стараясь при этом не удаляться от улиц Галлатин и Гаске. Он не вызывал подозрений, зато возбуждал любопытство и прекрасно это понимал. Очень долго Джон даже не догадывался, насколько кардинально изменилась его внешность. Соломенного цвета бакенбарды мягкими завитками спускались вниз, образуя короткую бородку. Такие же завитки нависали над широким лбом. Заурядные черты лица Джона Эшли из Коултауна приобрели разительное отличие. Он теперь напоминал какого-то апостола: то ли Иоанна, то ли Якова, как их изображают на невысокого качества рисунках или на поздравительных открытках ко дню ангела, на образках, а также в виде восковых и гипсовых фигурок. Прохожие, завидев его останавливались, а позже, уже в Южном полушарии, проходили мимо и украдкой оглядывались, чтобы взглянуть на него. Эшли даже не подозревал об этом, как и о том, что полицейские – нацеленные на поиски кровавого головореза из Иллинойса, который убил своего близкого друга выстрелом в голову из-за спины и отбился голыми руками от охраны, состоявшей из десяти вооруженных мужчин, не обращали никакого внимания на благочестивого вида молодого человека.

Каждый вечер, в одиннадцать часов, он толкал дверь «Aux Marins», бодро произносил: «Bon soir»[16], – и усаживался со своими газетами за стол. Очень часто молодой человек выкладывал перед собой колоду карт и пытался разобраться в играх, которым выучился во время сплава. Кривой Жан страдал от бессонницы. Ночь за ночью он оттягивал момент, когда ему нужно было подняться по чугунной винтовой лестнице наверх, чтобы в спальне рядом со своей распухшей от водянки женой дожидаться прихода сна. Понаблюдав за посетителем-канадцем, который из вечера в вечер изучал свои карты, он предложил ему сыграть, и скоро это превратилось в привычку. На кон ставили мелочь. Удача выпадала то одному, то другому. Эшли научился от него «маниле», «трем валетам» и «пике». Поначалу они почти не разговаривали, их объединяло молчание, и, наконец, терпение Эшли было вознаграждено. Ему удалось узнать, что через пару недель, а может, через месяц или даже два, из заброшенного, полуразрушенного дока, расположенного на одном из островов в дельте реки, корабль отправится в Панаму с грузом вроде бы риса на борту.

Эшли нуждался в деньгах, поэтому в подогнанном по фигуре черном костюме, при широком галстуке и высоком воротничке стал появляться в карточных клубах «La Reunion du Tapist Vert»[17] и «La Dame de Pique»[18], где, заплатив за вход, подсаживался за стол к игравшим. Эти заведения посещали мелкие торговцы, находившиеся в рабской зависимости от карт, а также молодые сынки плантаторов, которые не желали играть под неусыпным взором родителей в более фешенебельных клубах. В первые два часа Эшли не выигрывал и не проигрывал, а ближе к четырем утра ему начинало везти. Если при этом приходилось жульничать, то делал он это осмотрительно и с величайшей осторожностью.

Эшли, будучи верующим до мозга костей, даже не догадывался об этом; был он и одаренным математиком – возможно, даже с налетом гениальности – и тоже понятия не имел, что это так. А еще был прирожденным картежником, хотя не притрагивался к картам целых двадцать лет. Во время учебы в инженерном колледже в Хобокене, штат Нью-Джерси, в доме студенческого братства игру частенько вели сразу за шестью столами сутки напролет. Азарт не был свойственен Эшли, в деньгах он тоже не нуждался, но его привлекала комбинаторика чисел сама по себе: анализируя элементы вероятности выигрыша в различных играх, он составлял графики. У него была отличная память на числа и символы. Джон не позволял себе выигрывать по-крупному: все-таки был президентом братства! – и удерживал от этого других студентов. На барже потом – с Кривым Жаном и здесь, в клубах, он научился новым играм, структуру которых анализировал позже, когда оставался один.

Для тех, кто верил и обладал гениальностью, это было вполне заурядно: многое постичь (наблюдая или воспроизводя в памяти), даже не осознавая этого. Они внимательно относятся к возникновению связей, повторяющимся явлениям, шаблонам поведения и существующим «правилам». Мыслительные процессы, которые осуществляет их сознание, избавлены от негативного воздействия честолюбия, гордыни или самооправдания. Сеть, которую они раскидывают вовне, охватывает столь многое, что не всегда можно осознать сколько. Ясность мышления – это благородное качество ума, но тот, кто с самого начала пытается добиться от себя полного понимания всего, зачастую проходит мимо истины, которая – при наличии терпения – может стать доступной уже в недалеком будущем. Умы, которые с нетерпением добиваются во всем ясности – и даже разумности, – очень быстро истощаются, становятся косными. Через несколько лет после всех этих событий один не очень известный ученый, работавший на тот момент в Швейцарской палате мер и весов, пытался, как и многие другие, вывести формулу, способную выразить природу энергии, а потом рассказывал, что решение пришло к нему во сне. Он проснулся, все перепроверил и рассмеялся, потому что оказалось это до смешного очевидным. А один античный философ напрямую связывал знание с памятью: радостное удивление от узнавания того, что тебе уже было известно. Эшли и сам не понимал, как так получается, что ему везет в игре: относил свои успехи на счет действия амулетов, подсказку свыше и иррациональную веру, – и стыдился этого.

Вера – это неисчерпаемое море ясности, которое питается от источников, скрытых в нашем подсознании. Мы все знаем больше того, что знаем о том, что знаем.

Отъезд откладывался, и Джон ждал.

Несколько вечеров в неделю он занимался тем, что, одевшись в свой замызганный рабочий комбинезон, ходил по городу и наблюдал. Ему опять стало любопытно, чем живут другие люди, и его интерес сосредотачивался на отношениях внутри семей. С наступлением вечера он начинал свои долгие прогулки. Джон превратился в неисправимого соглядатая: выслеживал супружеские пары, старался подольше задержаться в тех местах, где мог услышать разговор отца со старшим сыном или дочерью, и каждый раз пытался оценить степень близости между ними. Он крутился вокруг богатых домов, словно планируя ограбление, и внимательнее всего относился к тем, с кем жил по соседству, пока не начинал ощущать себя мужем, отцом или дядюшкой, который вернулся неузнанным к родному очагу после долгих лет отсутствия (этакий Энох Арден[19] или Улисс[20]). Ему хотелось убедить себя в том, что люди живут счастливо. Его отталкивали картины и отголоски жестокости и болезней, но, к несчастью, он видел их признаки повсюду. На шахтах в Коултауне Джон научился распознавать туберкулез по кашлю; здесь такой кашель доносился до него со всех сторон, а на тротуарах виднелись плевки с кровью. Его душу пронзали следы других болезней: гноящиеся глаза, проваленные носы. Повсюду проститутки охраняли свою территорию, которая их питала. Говорят, точно так же поступают пчелы. Он не отваживался выходить на широкую, площадью в полмили, Сторивилль-плейс – воспетое в песнях место встречи юности с красотой, взлелеянную в тысячелетних поколениях. На этих улочках его окружали женщины, которые никогда не выйдут на Сторивилль, а может, уже отслужили там свой срок.

С приходом сумерек весь город садился за стол: отовсюду раздавался смех и слышались довольные голоса, – затем следовал час прогулок, сидения на верандах и верхних ступеньках лестниц, ухаживаний, сопровождаемых тихими голосами, и разговоров в кафе – высоколобых рассуждений о политике. К половине одиннадцатого настроение резко менялось: словно поток злобы разливался по улицам города, – и уже в полночь в воздухе носились крики, рыдания, звуки ударов и переворачиваемой мебели, кто-то от кого-то убегал, кто-то взывал о помощи. В Коултауне разговоры о том, что мужчины – по большей части шахтеры – зверски лупят своих жен, сопровождались смешками. Здесь же Эшли видел все своими глазами. В узком проулке он натолкнулся на жуткую сцену: здоровенный мужчина избивал женщину – видимо, жену, – та постепенно сползала на колени, закрыв голову руками, но не переставала издеваться над обидчиком, выкрикивая, что никакой он не отец, а клоун, ничтожество. Чуть дальше мужчина монотонно бил женщину головой о перила лестницы, а дети, сплошь покрытые синяками, тупо наблюдали за этим. Однажды девочка лет шести выскочила из распахнутой двери, кинулась к нему и, как бельчонок на дереве, повисла у него на шее. За ней с ножкой от стола в руке и налитыми кровью глазами мчался мужчина. Все втроем они свалились в сточную канаву, но Эшли вскочил и поспешил прочь. Тот, кого разыскивает полиция, не может позволить себе защищать слабого. Ему страшно хотелось как можно быстрее оказаться подальше отсюда: в открытом океане, на горной вершине, в Андах – где угодно.

Он ждал.

И все больше опускался.

Джон заходил и в другие кафе. Один вечер провел у Жоли, один – у Брессона, несколько вечеров просидел у Кедебака. В преступном мире существует своя иерархия, и Эшли должен был смириться со статусом парии. Ступенькой выше находились те, кто ходил к Брессону, – это было излюбленное место воров, домушников, карманников, мелких мошенников, разных «жучков», околачивающихся на скачках и петушиных боях. Тут шныряли шустрые личности с бегающими глазками, любители строить воздушные замки и запойные алкоголики, а также болтуны и любители порассуждать о политике. Когда появлялись полицейские – в форме или в цивильном – и проходили между столиками, посетители Брессона даже голосов не понижали, да и вообще будто не замечали блюстителей порядка: разве что отпускали в их сторону замечания, полные сарказма. Это были общительные, компанейские люди, но в свой круг допускали только себе подобных. Эшли не относился к числу особо общительных, поэтому старался держаться в тени, чтобы не возбуждать особого любопытства. Нижним пределом социальной лестницы было кафе Жоли, где собирались сутенеры и общались только с себе подобными: никто другой не смог бы найти сюда дорогу.

Эшли провел здесь один вечер только благодаря полному неведению. Под занавес к нему все же подошел сам Жоли и тихо поинтересовался:

– Ты из Сент-Луиса?

– Нет.

– А я думал, что ты Херб Бенсон из Сент-Луиса. Тоже барабанишь?

Эшли не понял, с какой стати его посчитали барабанщиком, но не стал возражать.

– Где работал?

– В Иллинойсе.

– В Чикаго?

– Нет, рядом.

– В Чикаго хорошо, да? Хорошо?

– Да.

– Ну ладно. Так вот: Луису – это парень Бебы – пришлось уехать в верховья. Ты знаешь Бебу? Толстая такая, только что вышла за дверь. Беба попросила передать тебе, что все будет в порядке, если ты станешь заботиться о ней. Она будет приносить тебе тридцать долларов в неделю. Даже больше, если договоришься.

– А с какой, собственно, стати?

Жоли аж задохнулся, глаза полезли на лоб.

– Пошел вон отсюда! Быстро убирайся! Вон, немедленно вон!

Эшли удивленно уставился на него, потом выложил монету и направился к двери, но монета полетела ему вдогонку на улицу.

Место Эшли находилось среди тех, кто потерпел фиаско в жизни – как по ту, так и по эту сторону закона. Эти люди – вернувшиеся из тюрем после долгой отсидки, невезучие взломщики, проигравшиеся картежники, бывшие сутенеры и «жучки», до такой степени деморализованные, что у многих тряслись руки и дрожали щеки, – собирались у Кедебака. Питались они тем, что подавали из задних дверей монастырей. Кое-кто время от времени зарабатывал мытьем посуды в ресторанах и ночлежках, некоторые брались и вовсе за самую унылую работу – нанимались больничными санитарами. Эшли, слушая их разговоры о работе, подумывал и себе подыскать что-нибудь подобное. Справиться с отвращением он сможет: ничего в жизни не боялся, кроме самого себя, – а брезгливость – это проявление робости. Единственное, чего он не знал, требуют ли от санитаров представлять свои «бумаги» в больнице. Для начала Джон решил выучить испанский, нашел забулдыгу и стал брать у него уроки, расплачиваясь выпивкой. Женщины появлялись и исчезали – уже ни на что не годные проститутки: «Мсье Джеймс, угостите даму абсентом?» – «Не сегодня, Туанетта. Могу предложить пива». – «Благодарствую, мсье Джеймс».

Слово «негодяй» употреблялось здесь редко: это вообще был мир негодяев, речь которых обильно сдобривалась самыми отвратительными ругательствами, и не из желания напугать или даже придать высказыванию больше выразительности. Негодяи вовсе не гневались: у них не было такого права, как у всех приговоренных. Они редко лгали, потому что им было нечего скрывать и нечего добиваться. Они проявляли щедрость друг к другу, но совсем не потому, что обладали большим сердцем: просто унижение девальвирует ценность денег.

Все было внове для Эшли. Посетители заведения Кедебака не требовали к себе сострадания: да этого чувства у Джона почти не осталось, – но вызывали в нем бурю вопросов к самому себе – жгучих вопросов, на которые не находилось ответа. И тем не менее он не считал, что это кафе ему не подходит: каждый раз, когда открывал сюда дверь, его охватывала теплая волна предчувствий. Его встречали, как обычно, приветливо, хотя и не прерывая разговоров. Процесс познания сопровождается чередованием боли и мимолетных радостей, которые тоже напоминают боль.

Ему потребовалось больше года, чтобы добраться до Чили. Пришлось двигаться вдоль побережья, устраиваться матросом на небольшие пароходы и стараться избегать крупных портов. Найти работу тому, кто умеет складывать и вычитать, прост в общении и держится уверенно, совсем не трудно, но только если он одет как обычный рабочий. Для джентльмена эта задача становилась неподъемной. Джон вел бухгалтерию на складах, работал кладовщиком на плантациях. Когда возникал вопрос о его документах, излагал легенду, что вещи уничтожил пожар в Панаме. Кто-то ему верил, а кто-то просто делал поблажку.

Таким образом, он маркировал грузы в Буэнавентуре, даже руководил охотой на черепах на островах Сан-Барто.

Люди, подобные Эшли, полностью отдаются достижению цели, которая стоит перед ними. Ему везде предлагали осесть, но Джон продолжал свое движение вперед, а зарабатывал как мог: допоздна засиживался в барах (играл в карты), быстро осваивал морской жаргон, а когда работы не было, брался писать письма всем желающим за самые мизерные деньги.

Три месяца Джон провел в Эквадоре. Всем прекрасно известно, хотя и редко признается вслух, что практически любой иностранец руководит бригадой эквадорцев лучше любого местного жителя. Он спал на загаженной палубе судна, перевозившего навоз, и внимательно наблюдал, как ведутся подобные дела. После нескольких рейсов ему доверили одно из таких суденышек, но оно потерпело кораблекрушение: море кишело серебристыми барракудами, и треть команды погибла (возможно, по его вине, поскольку он делал вид, будто знает навигацию, что было весьма далеко от истины, но понимание этого не лишило его сна). На самой нижней ступеньке общественной лестницы всем мужчинам грозят голод, подводные рифы и штормы, а моря кишат акулами. Уже много позже общепризнанным стал тот факт, что все подобные Эшли – люди безнадежно аморальные.

В Салинасе на нефтяных разработках Джон освоился быстро, так что мог бы остаться здесь и добиться много. В карты играли везде и до глубокой ночи, под сетчатым тентом при свете фонаря-«молнии». Доктор Андерсен, датчанин, был приятным парнем, как и американец Биллингс, коммивояжер, торговавший медицинскими препаратами.

– Ходите, Биллингс. Выкладывайте, что у вас там. Как обстоят дела с крысиным списком?

– Едва продвигаются.

– Вы знаете, что такое «крысиный список», Толланд?

– Нет.

– Это список разыскиваемых преступников с объявленной ценой за их голову. Кого вы сейчас разыскиваете, Биллингс?

– Вице-президента банка из Канзас-Сити. Сбежал, прихватив сотню тысяч долларов и шестнадцатилетнюю девчонку.

– Может, сейчас ошивается где-нибудь здесь, поблизости.

– Наверняка.

– В этом году никому не пришло в голову бежать в Мексику.

– А сколько денег дают?

– Три или четыре тысячи.

– Какие приметы?

– Примерно сорок четыре года. Круглое розовощекое лицо. Два золотых зуба.

– Ходите, Биллингс. Судью поймать удалось?

– Его нашли мертвым в Санта-Марте. Похоже, самоубийство. Устал бегать. А еще людям, наверное, надоело его кормить. С двухсот фунтов сбавил до девяноста. Тут сообщили еще об одном – четыре тысячи долларов. Этот из Индианы. Выстрелил своему лучшему другу в затылок. Жуткий тип. Не хотелось бы встретить его на узкой дорожке. Только представь: без оружия сбежал из-под охраны в двенадцать человек.

– Старый или молодой?

– Есть взрослые дети.

– А приметы?

– Не помню. Знаешь, как проще всего поймать крысеныша? – Биллингс понизил голос и прищурился. – Они постоянно меняют имена, поэтому, когда вдруг покажется, что ты наткнулся на одного из них, просто подойди к нему со спины и гаркни во все горло его настоящее имя: «Хопкинс!» – или: «Эшли!». Прямо вот так.

В Кальяо Эшли получил работу в китайской фирме, занимавшейся импортными поставками. Его наниматели редко встречали честных людей – помимо представителей своей расы, конечно, – и он сумел продвинуться до положения чуть ниже партнера, однако обязанности требовали постоянных визитов в крупнейшие компании в Лиме, и Джону пришлось уволиться. Вслед за этим он перебрался в убогое жилище на берегу моря за чертой города.

Он уже преодолел тысячи миль, побывал в местах, еще не описанных географами, и теперь остался не у дел. До сих пор изо дня в день, пребывая в состоянии активной деятельности, он не осознавал, насколько тяжел груз его новых знаний. Дожидаясь попутного каботажа, Джон серьезно заболел. Отчаяние словно ощупывало каждый орган его тела, пытаясь найти самый легкий путь, чтобы проникнуть внутрь и убить его. От смерти его спасли монахини, молодые и старые, которые сменяли друг друга у его постели. Его выздоровление было встречено радостным смехом: «Дон Диего, канадец!»

Возможно, отсюда началось его восхождение.

* * *

– Это Чили, – сказал капитан, указав на низкий берег.

У Эшли замерло сердце: наконец-то! Он добрался до Чили, все еще жив. Эта страна примет его в свои материнские объятия, но пока он не был готов отправиться в Арику или Антофагасту, поэтому попросил высадить его на берег в Сан-Грегорио. Здесь он узнал, что ожидается приход норвежского торгового судна, но когда – в течение нескольких дней или месяцев, – неясно.

Деньги кончались. Бо́льшую часть из ста пятидесяти долларов, накопленных в Кальяо, у него украли, но основная часть денег, которую он на протяжении года зашивал в пояс, осталась цела: это была основа для заключительного броска костей – на переезд в Антофагасту, чтобы представиться тем, кто вершил дела в горнорудной добыче. Оказавшись в Сан-Грегорио, он сразу же занялся поисками работы. Возможностей не было никаких, поэтому пришлось снять угол в таверне у Паблито – ничего дешевле найти не удалось, – да и то это был набитый соломой тюфяк под навесом в конюшне, который Джон собственноручно вычистил. Будучи обладателем сильной воли, он не позволял себе поддаваться чувству голода или испытывать отвращение к паразитам, для которых стал прибежищем.

Целыми днями, а то и далеко за полночь, он просиживал в таверне у Паблито, и результат не заставил себя долго ждать. Уже через неделю Джон играл в карты с мэром, начальником полиции и самыми крупными коммерсантами. Поначалу он им понемногу проигрывал, но раз в три дня все отыгрывал и даже с небольшим прибытком. Лицо у него почернело от загара, волосы отросли и превратились в беспорядочную копну. Несмотря на его жуткий акцент и нищенские условия проживания, Джона все равно величали не иначе как «дон Диего» или «дон Хаиме» – последнее ему нравилось больше. Слухи о нем облетели весь городок и округу, он обзавелся друзьями и без всяких на то усилий опять взялся за написание писем для всех желающих. Стоимость этой услуги была умеренной: несколько мелких монет, – и люди, которые годами никому не писали, вдруг вспомнили о своих престарелых родителях или разлетевшихся по миру детях. Многие письма касались наследственных дел: их, как правило, диктовали те, кто на своем горьком опыте научился избегать всякого рода законников. Коммерсантам хотелось, чтобы их письма были написаны на благородном castellano[21]. Тут были любовные послания и письма с угрозами, которые доставлялись под покровом ночи городским горбуном, исключительным умницей; были даже молитвы, которые вешали над кроваткой ребенка в качестве оберега. Он выслушивал долгие истории, которые ему рассказывали лихорадочным шепотом, советовал, утешал, усовещивал. Его руки постоянно покрывали поцелуями: «Don Jaimito el bueno!»[22].

От партнеров по картам Джон понемногу собирал сведения о добыче меди в Андах, о шотландцах и немцах, работавших на шахтах, о климате на высоте десять тысяч футов над уровнем моря. Ближе к одиннадцати отцы семейств отправлялись по домам, а Эшли оставался в компании Марии Икаса, с кружкой теплого пива.

Старая вдова практиковала аборты, занималась ворожбой, предсказывала будущее, толковала сны, частенько выполняла роль свахи, а еще изгоняла дьявола. Мария унаследовала чилийскую и индейскую кровь, однако голубоватый оттенок кожи давал ей повод утверждать, что она «персиянка». Действительно голубыми были только веки, которые тяжелыми складками опускались на ее глаза. Она хоть и говорила, что ей перевалило за восемьдесят: это лишь добавляло авторитета, – наверняка ей было не больше семидесяти. Обычно она садилась у стены и молча о чем-то размышляла. Время от времени к ней подходили клиенты, и она либо тихо с ними беседовала либо куда-то уходила. Клиенты Эшли рассаживались вокруг него на стульях. И он, и она проводили приемные часы шепотом. У обоих имелись собаки: Фидель – у Марии, Калгари – у Эшли, – которые ни на шаг не отходили от своих хозяев и были добрыми друзьями за неимением других предпочтений. По земле скакали блохи, в воздухе висели москиты, жара стояла неимоверная и начинала ослабевать лишь к двум ночи.

Случалось, Мария Икаса отправляла кого-то из своих клиентов к его столу, если требовалось написать письмо, иногда он посылал кого-то к ней, когда нужно было решить какую-то проблему. Бывало и так, что в их услугах не нуждались, и тогда они играли в карты вдвоем: между ними лежала кучка мелких камешков. Случалось, они не произносили и пары фраз в течение часа. Иногда старушку сотрясали приступы кашля, и тогда длинный алый шарф, который она прижимала к губам, покрывался темно-коричневыми полосами крови. Если она успевала почувствовать приближающийся приступ, то вместе с Фиделем выходила наружу и вскоре тишину ночи разрывал ее мучительный кашель.

– Где ты так застудилась, Мария Икаса?

– В горах. Высоко в Андах.

Их дружба росла в молчании, цементировалась нуждой, расцветала в условиях полной нищеты, царившей в Сан-Грегорио.

Две недели он был для нее «дон Хаиме», в третью неделю – «Хаимито», а в четвертую стал «mi hijo»[23]. Она частенько раскидывала карты, чтобы погадать на него, или мрачно разглядывала линии на его ладонях. Джон предупредил, что не верит во всю эту чепуху, а она, выругавшись, заявила, что ей нет до этого дела.

В одну из ночей третьей недели Мария ткнула своим голубым пальцем в карту, дождалась, когда он поднимет на нее глаза, а потом изобразила, будто накидывает веревку на шею.

Вопросительно глядя на нее, Джон тоже якобы набросил себе петлю на шею и, скинув конец веревки вверх, спросил:

– Когда?

– Не знаю, – сердито ответила она.

В одну из ночей, когда Мария разложила свои карты, он спросил:

– Сколько у меня детей?

– Не задавай таких вопросов. Если не веришь, выйди наружу и встань на голову в куче дерьма. У тебя четверо или пятеро.

– С ними все в порядке?

– А почему должно быть иначе?

В другой раз Джон начал было рассказывать ей свою историю, но она остановила его:

– То, что было, неинтересно.

– Тогда что интересно, Мария Икас?

– Господь, – ответила она, сначала указав на свой лоб, потом – на его.

Мария Икаса прекрасно пела, когда ей позволяло здоровье.

Старый Пабло редко разрешал городским проституткам появляться в его салуне с безупречной репутацией, пока не пробьет полночь, но иногда, когда отцы семейств расходились по домам, все же нехотя кивал, позволяя войти внутрь одной-двум избранным, как правило – Консуэло и Мари-Долорес. От них требовалось чинно сидеть с бокалом вина, но когда ситуация позволяла, Мари-Долорес – развеселая девица, начинала тихо умолять:

– Мария Икас, сердце мое, спой нам! Хотя бы одну песню! Дон Хаиме, попросите Марию Икас спеть, пожалуйста!

Фидель – будто понимал, о чем идет речь, – клал передние лапы на колени хозяйки и умильно смотрел на нее. Полный необычных предвкушений, Джон наблюдал за старушкой, когда Пабло с поклоном ставил перед ней стакан рома.

Мария Икаса начинала всегда неожиданно, и голос звучал необычно объемно и мощно. Следовала продолжительная каденция, от которой холодело сердце. «Ай-я-а!» заполняло весь объем комнаты, а потом:

Кружевница сидит у окна.

Слепая! Слепая она!

Волосы свои причеши, прибери,

Еще много невзгод впереди.

Или:

Все идете своим путем в Вифлеем,

Сыновья мои, дочери мои?

Фидель испытующе вглядывался в одно лицо, в другое, словно хотел убедиться, что все эти люди достойны оказанной им чести. Во время припева девушки отстукивали ритм ложечками по блюдечкам, а Мари-Долорес притопывала еще и каблуками, и звук был такой, как у ударника в оркестре. Живший по соседству аптекарь просыпался, быстро одевался и появлялся в салуне с гитарой в руках. В комнате уже яблоку негде было упасть. О, что это был за час! Сколько страсти! Сколько воспоминаний! На улице под окнами собиралась толпа, и сотня рук подхватывала ритм!

– Мария Икаса, прекрасная, пой!

В конце концов Эшли просил шепотом:

– Остановись, Мария Икаса! Побереги свои легкие, Богом прошу!

Праздник подходил к концу. Фидель вытягивался на полу, уткнувшись мордой в носки хозяйки и пребывая на верху блаженства. Мимолетное ощущение счастья повисало над Сан-Грегорио.

Мария Икаса просила Эшли пересказывать ей свои сны, но он отнекивался, ссылаясь на то, что не запоминает их. Та пренебрежительно хмыкала в ответ, но на четвертой неделе заметила:

– Ты плохо выглядишь, потому что плохо спишь. Я расскажу, что тебе снится. Ты видишь во сне вселенское ничто. Будто спускаешься вниз, все время вниз, в меловую долину, в которой пустота. Ты вглядываешься, видишь провал, заглядываешь в него. Там холод. Просыпаешься в холодном поту. Тебе кажется, что больше никогда не удастся согреться. И нет ничего, только nada, nada, nada – пустота, но эта nada смеется, словно выбивает дробь зубами. И нет ничего, кроме этого смеха. И пол уже не пол. И стены уже не стены. Ты просыпаешься и не можешь унять дрожь. В жизни не остается смысла. Остается только этот идиотский смех… Почему ты мне лгал?

Помедлив, Джон ответил:

– Я никому не мог рассказать об этом.

Он вышел за дверь и постоял, взявшись руками за перила, над морским прибоем, а когда вернулся, она ткнула пальцем в колоду карт:

– Давай играй!

– Ты ничего не хочешь мне сказать, Мария Икаса?

– Потом.

Прошел час, и она наконец изрекла:

– Совершенно естественно, что тебе снятся кошмары, mi hijo.

– Почему – естественно?

– Господь в милости своей посылает их тебе.

Джон ждал объяснений.

– Он не хочет, чтобы ты и дальше оставался в неведении. А ты в неведении, причем в полном. Сними карты. Я хочу посмотреть, что они скажут.

Мария раскинула карты, но заговорила раньше, чем взглянула на них:

– Тебе сорок один или сорок два года. У тебя нет морщин от забот и дум, нет морщин и от смеха. Твое понимание вещей как у зародыша: бедного крохотного зародыша, который крутится туда-сюда, пока не родится. Если Господь любит свое творение, то ему нужно, чтобы оно познало, что такое высшее счастье и что такое глубочайшее горе, а после этого пусть умирает. Господь хочет от своего творения, чтобы оно узнало, что может дать жизнь. Это и есть его величайший дар.

Опустив глаза, Эшли тихо произнес:

– Я был очень счастлив.

Она пренебрежительно обвела руками разложенные на столе карты, которые излагали историю его жизни.

– Вот это? Это и есть счастье? Нет! Нет другого счастья, кроме познания всего, что есть в мире. Ты создание Божье, и Господь любит тебя, любит по-особому: он позволил тебе родиться.

У старухи опять начался приступ кашля, и она приложила свой алый шарф ко рту, а когда немного успокоилась, сунула руку в оттопыривающийся карман на юбке и достала крошечное распятие, грубо вырезанное из дерева.

– Прежде чем ляжешь спать, вглядись в него как следует, подумай о его страданиях. Я не о гвоздях: гвозди – мелочь, гвозди повсюду. Подумай о страданиях – там! – Мария приложила палец к середине своего лба. – Он держит на своих руках сотни тысяч таких городов, как Сан-Грегорио, и Антофагаста, и Тибуроне, и… Из какого города ты прибыл?

– Из Коултауна.

– …И сотню тысяч Коултаунов. Вглядись в него, а потом положи в изголовье. Тебе больше не будут сниться кошмары. Те, кто не изведал, что такое настоящий ужас и nada, никогда не будут счастливы.

Он взял распятие, потом ладонью прикрыл ее руки и тихо спросил:

– А ты узнала, что такое высшее счастье, Мария Икаса?

Она выпрямила спину, вздернула подбородок и, мельком глянув в сторону двери, едва ли не высокомерно улыбнулась:

– Конечно, и даже испытала его!

На секунду забрав у него распятие, вырезанное из боярышника, она указала на красные стеклянные бусинки, которые изображали капли крови, и воскликнула:

– Они красного цвета! Красные! Вглядись в красное. Мужчины, женщины и дети – все любят тебя за твои голубые глаза. Но есть более высокая любовь, чем эта. Голубой – это цвет веры, а красный – любви. Любой, посмотрев на тебя, понимает, что в тебе есть вера. Но и Фидель тоже такой! Однако одной веры недостаточно. Может, если повезет, ты заново родишься для любви.

Эшли тихо сказал, опустив глаза:

– Мария Икаса, дорогая Мария Икаса! Если мне суждено родиться заново, если я испытаю величайшее горе и высшее счастье, это никак не поможет моим детям. Я ведь родил их, когда пребывал в полном неведении.

Она резко стукнула ладонью по столу.

– Идиот! Кретин! Если Господь вознамерился одарить тебя своими величайшими дарами, то это только потому, что ты всегда был достоин их. – Мария Икаса в жизни своей не видела дубов, но процитировала ему испанскую поговорку: – «Дуб вырастает из желудя». – И продолжила: – Если бы Симон Боливар[24] в шестнадцать лет родил сына, а потом погиб на следующий день, то ребенок все равно остался бы сыном Освободителя.

Эшли больше не снились кошмары. Через несколько дней прибыло норвежское торговое судно. Хоть денег у Джона осталось совсем мало, он все равно отправил бутылку рома Марии Икаса, которая лежала в больнице. К бутылке была приложена карточка красного цвета. Закрутившись со сборами в дорогу, распятие он потерял.

В Антофагасте Эшли поселился в рабочем общежитии и не торопясь приступил к планированию своих действий. Каждый вечер, обычно часов в пять, он шел в кафе: то в «Республику», то в «Конституцию», – где, склонившись над какой-нибудь немецкоязычной газетой, которые печатались за тысячу миль отсюда, на юге Чили, в провинции, которую можно было бы назвать Новым Вюртембергом, засиживался порой далеко за полночь. Эти кафе располагались в местности, где было полно «ловцов крыс», так что, посещая их, он рисковал, но это было необходимо. Вокруг него люди часами говорили о нитратах и меди. Вскоре он узнал об еще одном отщепенце, который посещал эти два кафе. Старина Персиваль, навсегда отлученный от промыслов, когда-то занимался добычей и селитры, и серебра, и меди. То ли на любовном фронте, то ли от взрыва динамита он потерял глаз, а от вина и лелеемых старых обид в его голове все начинало путаться. Он подсаживался к столикам своих более удачливых друзей и ждал, когда получит приглашение выпить. Ему часто подносили, но больше отказывали, хотя и без особой грубости. Джону он представился сам:

– Родерик Персиваль, сэр, бывший управляющий директор металлургической компании «Эль-Росарио смелтер», а также изобретатель, сэр. Мною была изобретена система раздельной перегонки, но ее у меня украли братья Грэхем – Йен и Роберт, и мне наплевать, слышит ли кто-нибудь сейчас мои слова.

Это была увертюра к монологу длиной в общей сложности часов на пятьдесят. Эшли увел его в более скромное заведение, решив выслушать, хотя рассказ грешил неоднократными повторами. Наконец, несколько часов спустя ему даже стало казаться, что некоторые претензии его собеседника не такие уж необоснованные. И опять Джон был вознагражден за свое терпение.

– Мистер Толланд, сэр, никогда не устраивайтесь на работу в шахту на высоте десять тысяч футов над уровнем моря. Зачем сокращать себе жизнь, сэр? Там никто не откроет рта лишний раз, чтобы произнести слово: все берегут свои легкие. Наверху людьми овладевает меланхолия. Тут на днях один парень в Рокас-Вердес вышиб себе мозги из револьвера. Не вздумайте также устраиваться на шахты, которые расположены в стороне от железной дороги: не получится съездить куда-нибудь развеяться. Наверху есть шахты, от которых невозможно добраться до железнодорожной станции раза по четыре за лето из-за схода лавин. Люди начинают тихо ненавидеть друг друга. Не стоит устраиваться на шахту, в которой нет американских инвестиций. Это как гарантия качества. Другое дело на Эль-Тениенте. Вы можете подумать, что оказались в отеле на Саратога-спрингс. Горячий душ в любое время суток, когда пожелаете. Для семейных инженеров отдельные коттеджи! Выпивка, разумеется, запрещена, но народ изворотлив. В шахте на глубине тысячи пятисот футов у них есть столовая, куда доставляют сандвичи с ветчиной и лимонад. Сравните это с Рокас-Вердес, где вкалывают толпы шотландцев, швейцарцев и немцев. Будете счастливы, если получите плошку овсянки. Кроме того, большинство шахтеров там из боливийских индейцев, которые и в испанском-то ни бельмеса.

Эшли понял, что ему нужно. Шахтой в Рокас-Вердес управляла компания «Киннейрдай майнинг». Ее представителем в Антофагасте был мистер Эндрю Смит, который при любой погоде носил черный альпаковый сюртук, застегнутый доверху, до самой черной ковенантской бороды. Эшли потребовалось все его самообладание, чтобы выдержать пронзительный взгляд мистера Смита. «Мистер Джеймс Толланд из Бемиса, провинция Альберта… Инженер-механик, намерен изучить процесс добычи меди… Паспорт и сертификат об образовании, к сожалению, погибли во время пожара в гостинице в Панаме… Есть рекомендательное письмо от доктора Кнута Андерсена с нефтяных разработок в Салинасе, Эквадор…» Мистер Толланд представил также несколько чертежей собственного оборудования для добычи угля. Впрочем, Эшли мог бы так не усердствовать. Мистер Эндрю Смит сразу же принял его, поинтересовавшись только, все ли у него в порядке с сердцем и легкими. Для начала Эшли было поручено осуществлять надзор за состоянием коммунальных удобств в домах инженеров и общежитиях шахтеров: теплоснабжения, кухонь, канализации, – а также подготовить план для последующего подключения хозяйства к электросетям. Также ему было обещано письмо на имя доктора Маккензи с рекомендацией предоставить ему любую возможность для ознакомления с процессами добычи меди на всех стадиях. Кроме того, он получил инструкции по поводу одежды и всего остального, что потребуется для жизни в том районе, и аванс.

– Компания, – сказал мистер Смит, – отправляет вас на неделю в Манантьялес – это примерно на высоте семь тысяч футов, – там вы акклиматизируетесь для больших высот. Когда после обеда придете подписать контракт, я дам вам записку для миссис Уикершем. У нее там гостиница, «Фонда», лучшая во всей Южной Америке. Дама она капризная: может поселить, а может и отказать. Поезд отправится в пятницу в восемь. Если не уйдет в пятницу, уйдет в субботу. Когда окажетесь в Рокас-Вердес, будете писать мне каждый месяц и сообщать, что вам там еще потребуется.

У Эшли появились новые вопросы к Родерику Персивалю, но тот поначалу уклонялся от разговоров о докторе Маккензи и миссис Уикершем. Как потом выяснилось, настрадался от обоих: с шахты его выгнали, а потом и права проживать в «Фонде» лишили. Маккензи, по его мнению, ненормальный: слишком долго прожил «на верхотуре», вот мозги и закоснели; хоть и специалист, но заносчив, как старый бабуин. А миссис Уикершем – фурия: распоряжается в гостинице так, словно это ее личный дом, – скандалистка и отчаянная сплетница, любит называть себя «газетой Анд». Помнит все были и небылицы семидесятых и восьмидесятых годов, жутко надоедливая, пересказывает одно и то же по нескольку раз. Персиваль знал ее еще в те времена, кода она была простой поварихой в партии искателей изумрудов. В любом случае в нужный момент здравый смысл подсказал ей где открыть гостиницу в единственном пригодном для этого месте на севере Чили, где не только горячие источники, но еще и рядом протекает река.

– В Антофагасте нет ни рек, ни ручьев, мистер Толланд. Дождей не бывает вообще. Даже кактусы не могут расти в той местности. Разумеется, снег и лед на вершинах тает и образует многоводные потоки, но они быстро пересыхают. Солнце и сухая земля делают свое дело. У нас и в Антофагасте не было бы воды, если бы Питер Уэссель не протянул туда водопровод. Датчанин большой мой друг. Он хотел разбить там парк по типу садов Тиволи, как у них в Копенгагене. Это не настолько безумно, как кажется на первый взгляд. На почве, удобренной селитрой, ваши розы вымахали бы до неба. Нужна только вода и тень. Все это миссис Уикершем получила в Манантьялесе. Кормит своих постояльцев овощами, которые могли бы завоевать призовые места на сельских ярмарках где-нибудь в Штатах. Снабжает еще больницу и сиротский приют. Могу поспорить, что она и там ведет себя как в гостинице: «Вон отсюда! Чтобы я вас больше здесь не видела! Забирайте свои костыли, и чтобы через двадцать минут духа вашего здесь не было!»

В Антофагасте Эшли вечерами часто гулял по городу, как делал это и раньше: в Новом Орлеане и в портах, где останавливался во время своего путешествия, но теперь словно пелена спала с его глаз и везде видел только нищету, голод, болезни и насилие. Двери лавок и дома стояли распахнутыми. Ранним вечером в воздухе носился смех, слышались слова, полные нежности. Отношения в семьях, казалось, лучились теплом, незнакомым в местах, расположенных дальше к северу, но к полуночи все менялось. И он больше не собирался закрывать глаза и зажимать уши, чтобы не видеть этих картин, не слышать этих звуков, этих ударов и проклятий. Он даже стремился выйти на них, словно хотел узнать что-то, как будто в них содержался ответ на постоянный вопрос: «почему?». Он никогда не был склонен заниматься самоанализом. У него даже не было соответствующего набора слов и оборотов, чтобы описать сам процесс подобных размышлений, за исключением давно отвергнутых, тех, что слышал в проповедях в методистской церкви в Коултауне. Он уже начал опасаться, что так ничего и не поймет и встретит конец жизни в «полном неведении».

Взять хотя бы повсеместно распространенное избиение мужьями своих жен.

Ему почему-то вспомнился один вечер в Салинасе и замечания, которые услышал тогда от доктора Андерсена. Они сидели за картами, укрывшись под тентом от москитов в доме на сваях и видом на берег океана. Был день какого-то популярного святого, и издалека, из рабочих кварталов доносился праздничный шум и гвалт. Один из игроков отпустил шутку по поводу традиционных ночных драк, на что доктор сухо и брезгливо заметил:

– Нас эти люди пальцем не тронут. Мы иностранцы, немыслимо богатые, почти небожители. Они дерутся друг с другом, но скорее от отчаяния, потому что понимают: они в одной ловушке. Свою злость они вымещают на близких. Эти драки – их ответ сложившимся обстоятельствам, судьбе и Богу. Да, мужья бьют жен, но даже самый никудышный не ударит в лицо или в живот и уж тем более не позволит дотронуться до своего сокровища другому мужчине.

– Но… мужчины пьяны, – нерешительно запротестовал тогда Эшли.

– Это слишком примитивное объяснение, сэр. Все они верные и любящие мужья и отцы. Они напиваются, чтобы набраться храбрости и бросить вызов Господу.

– Я этого не понимаю.

Игра пошла своим чередом, а немного погодя Джон спросил:

– А в Европе отцы семейств тоже бьют своих жен и детей?

– В Дании, вы имеете в виду? У меня на родине? О, мистер Толланд, мы ведь цивилизованные люди! У нас есть более утонченные издевательства.

– Это как?

– Смитсон, ваша очередь сдавать. Страдание очень похоже на деньги, мистер Толланд: переходит из рук в руки. Мы передаем дальше то, что получаем. Сдавайте же наконец, мистер Смитсон.

А потом доктор Андерсен пробормотал что-то вроде «но иногда цепочка обрывается».

Здесь, в Антофагасте, душевные страдания Эшли усиливались из-за того, что ему стали постоянно попадаться люди, которые напоминали членов его семьи. На первый взгляд эти невысокого роста, согбенные и одетые в черное женщины совершенно не походили на Беату, однако случайно брошенное слово, мимолетный жест вызывали в памяти образ жены. Жизнь этих женщин, как и ее жизнь, была сосредоточена на непредсказуемых переменах в настроении их мужей, их кормильцев, которые делили с ними ложе, на мужчинах, погруженных в свои интересы, далекие от кухонных; они растили детей, они старели. Иногда он встречал Лили. Пронзительно взглянув на него, мимо проходил Роджер. Джон покупал фруктовый сироп у Софии. Другие Софии встречали его в ресторане. Он играл в шашки с Констанс. Но чаще всего ему на глаза попадалась Юстейсия Лансинг…

Поезд мог прибыть в Манантьялес как в четыре, так и в пять, а то и в шесть пополудни, преодолев восемьдесят миль за восемь-десять часов. Какое-то время он, мерно покачиваясь, весело катил по равнине, потом зигзагами карабкался вверх, в горы, иногда выезжал на длинные ажурные эстакады, надолго останавливался в оживавших с его прибытием шахтерских городках (несколько домишек, которые группировались вокруг водонапорной башни, дававшей перемежающуюся тень и немного пролившейся воды, благодаря чему вырастало перечное дерево). На каждой стоянке пассажиры выходили из вагонов. Инженер, пожарные и кондуктор поезда соглашались выпить бокал-другой с начальником станции. Постепенно, час за часом пейзаж вызывал все большее благоговение. Тихий океан внизу превратился в неохватное плоское блюдо. Горные вершины над ними придвигались все ближе и словно наклонялись к поезду. Проезжая Гуаякиль, Эшли уже видел Чимборасо, вознесшийся на двадцать одну тысячу футов над уровнем моря («Беата должна увидеть это!», «Дети должны увидеть это!»), но это были чилийские горы, его горы; впредь только его горы.

Деревянные скамьи в поезде были заняты задолго до отправления. Эшли нашел себе боковое местечко напротив большой семьи, одетой в черное. После короткого приветствия он не обменялся с соседями ни единым словом: читал или делал вид, что дремлет. Кое-кто из пассажиров подходил, чтобы поздороваться с семьей, и уже вскоре он знал, как их зовут: вдова Роса Давилос, Мария дель Кармен шестнадцати лет, а также Пабло, Клара, Инес и Карлос. Те, кто подходил, тоже были в черном и тоже в окружении дочерей. (В этих местах есть поговорка: «Дочь – несчастье в семье».) Все подходили с подарками, с чем-то съестным. Сначала разыгрались сцены изумления, протестов, отказов – настолько долгие, что не оставалось времени высказать благодарность за подарки, которые в конце концов принимались. Наконец поезд тронулся, все набожно перекрестились, а вдове в двадцатый раз предложили положиться на милость Божью – уже знакомый Эшли призыв крепить силу духа.

Члены семейства время от времени поглядывали на джентльмена, но вскоре пришли к выводу, что такому благородному господину их разговоры неинтересны, даже если он понимает наречие, на котором они говорят. Вдова погрузилась в скорбные думы, прижавшись щекой к оконной раме. Сидевший напротив Эшли старший сын угрюмо смотрел перед собой, не вникая в женские разговоры, которые велись поверх его головы. Младшие дети начали хныкать и просить есть (пакет с провизией четырнадцатилетняя Клара, которая, судя по всему, заменяла мать, держала на коленях). Час спустя мать наконец открыла глаза и буркнула:

– Да накорми ты их!

Клара разделила содержимое пакета на равные порции и передала Инес и Карлосу их доли. Остальные отказались, сказав, что не голодны. Такой жест самоотречения стал причиной для раздора. Пабло принялся уговаривать мать подкрепиться. Раздраженно, на грани истерики та отказалась и приказала ему самому поесть. У Марии дель Кармен не было аппетита.

– Господи, за что ты наградил меня такими детьми!

– Мама, ты уронила сумку, – тихо заметила Клара. – Вот держи.

– Моя сумка! Она такая тяжелая. Оставь у себя.

– Хорошо, мама.

К полудню дети опять проголодались. Клара стала рассказывать им длинные несвязные истории о детстве Иисуса (он проходил через комнаты, где спали маленькие дети, превращал маленьких мальчиков в храбрецов, а девочек – в красавиц, в немыслимых красавиц), потом таким же приглушенным голосом заговорила о том, какая прекрасная жизнь ждет их в Манантьялесе.

– Вы знаете, что означает «Мантаньялес»? Это означает, что вода бьет прямо из-под земли: и горячая, и холодная. И повсюду цветы, куда ни глянешь. Вот бабушка скажет: «Выйди в сад, Инес, свет очей моих, и нарежь роз, чтобы поставить перед Богоматерью». Ты помнишь, что рассказывала бабушка, когда приезжала, чтобы увидеться с папой, перед тем как он ушел на небо? Бабушка говорила, что в Манантьялесе живет английская леди, у которой есть школа для девочек, и что там наша Карменсита выучится на прачку, а я, может, на медицинскую сестру, и мы будем приносить маме деньги каждую Христову субботу. Эта английская леди каждой девушке, если та соберется замуж, дарит кровать и сковородку.

– А туфли, Клара?

– О да, и туфли, конечно.

– А для мальчиков она что-нибудь делает?

– Ты меня совсем не слушаешь! Когда она увидит нашего Паблито, то скажет: «И чем я заслужила такую милость Господа ко мне! Я ведь просто сошла с ума, разыскивая крепкого честного мальчика, который будет ходить за моими мулами и лошадьми». А когда Карлос подрастет, скажет: «Я все это время присматривалась к Карлосу Давилосу. У меня есть на него планы».

Тут вдова открыла глаза, нагнулась вперед и влепила Кларе звонкую пощечину.

– Мамочка!

– Прищеми язык! Несешь детям всякую чушь про какую-то английскую леди, сковороды, туфли… Лучше скажи им, что нам не на что жить, нечего есть. Скажи им это!

– Да, мама.

Оставшуюся еду опять разделили. Мария дель Кармен взяла свою долю, а свою Клара положила на колено Пабло. Поезд едва тащился, въезжая на эстакаду. Содрогнувшись, Мария дель Кармен закрыла глаза ладонями, но мать, гневно посмотрев на нее, оторвала ее руки от лица.

– Не прячься! Загляни в это ущелье. Посмотри вниз! Нам было бы лучше всем свалиться туда.

Клара в ужасе посмотрела на мать и перекрестилась.

– Что это значит, маленькая ты язва? – вспыхнула та.

– Мама, не говори так: мы хотим, чтобы ты жила на свете долго-долго.

– Для чего? Скажи мне – для чего? Твой отец ничего не оставил. Ничего! Твоя бабка тоже не сможет нам помочь. В доме у нее уже живут три женщины. От дяди Томаса никакого толка. Ты же знаешь, в кого превратились дети Анны Ромеро.

– Я готова пойти просить милостыню, мама. Возьму с собой Инес и Карлито. Они смогут петь.

Мать опять отвесила ей пощечину, но даже не поморщившись, Клара продолжила:

– Господь не презирает нищих, а вот тех, кто ничего им не подает, презирает. Если отец ничего нам не оставил, значит, на то была Божья воля.

– Да что ты несешь такое?

– Если папа упал и разбился, на то была воля…

– Твой отец был святым, настоящим святым! – взвизгнула вдова.

Пабло бросил на мать презрительный и гневный взгляд.

– Что ты на меня так смотришь? Ты никогда не ценил своего отца. Никогда! Если бы ты хоть на одну десятую стал похожим на него, я бы сильно удивилась.

– Мама! – прошептала Клара.

– Перестань талдычить одно и то же: «мама, мама»!

– Но ты же сама говорила сестре Руфине, что гордишься нашим Паблито: что он самый храбрый мальчик во всем квартале.

– Замолчи!

Тут Пабло вскочил и резко выкрикнул:

– Дурак был наш папаша!

– О, ангелы небесные, послушайте его! Я была замужем за вашим отцом двадцать лет, родила ему девять детей и считала себя самой счастливой женщиной в Антофагасте.

– Это ты была счастливой! А мы были?

Роса Давилос хотела было ответить, но тут Клара властно остановила их:

– Хватит! Папа сейчас смотрит на нас, и ему стыдно.

Эшли вытер пот со лба, с трудом сдерживая рвавшийся из груди стон. Ему казалось, что он видит все это во сне, что это одна из тех драм в десять актов, в которых мы одновременно являемся и завороженными зрителями, и главными героями, и авторами, пусть пока и непризнанными. Через какое-то время взгляд его неожиданно натолкнулся на глаза Росы Давилос. Увидев изумление на его лице, она пришла в смятение и с величественным видом, как благородная дама, поднялась с места. На следующей остановке, когда пассажиры вышли размяться, вдова перевела свое семейство в соседний вагон. Джон прошелся по единственной улице выжженного солнцем городка, постоял возле водонапорной башни и перечного дерева, послушал регулярно доносившиеся звуки взрывов в долине – так добывают селитру, которая потом пересечет океаны, чтобы превратиться в орудие смерти и в удобрения для растений. «Жизнь не дает второго шанса, – подумалось ему. – Может, это и есть приближение старости, когда начинаешь что-то осознавать куда отчетливее, чем раньше?»

Когда вернулся в вагон, Джон обнаружил, что теперь оказался в окружении другой семьи, более многочисленной, занимавшей сразу несколько скамей. Все были немного навеселе: отмечали день ангела маленькой старушки, которая сидела как раз напротив него и сонно хихикала. Время от времени дети и внуки наклонялись к ней, обнимали и громко восклицали: «Мамочка, ты наше сокровище!», «Абуэлита, дорогая!» Мужчины пригласили его выпить. Джон всем представился и сделал несколько комплиментов старушке. Такую резкую перемену обстановки было трудно осмыслить. Многим, в том числе и начинающим, философам удавалось ухватить суть проблемы страдания, но сколько из них могли похвастаться пониманием того, что такое счастье?

По приезде в Манантьялес Джон снял комнату в рабочем квартале. От депрессии не осталось и следа. Он был молод, здоров и наконец-то свободен! Впервые за год он оказался в умеренном климате, а ночи и вовсе были холодными. Но самое главное – ему постоянно хотелось что-то делать. Починив на кухне у хозяйки дымоход, он вывел из спячки ее сына, и они вместе вычистили цистерну для воды. Скоро он стал незаменимым человеком для соседей, и был даже приглашен на ужин. Попробуйте представьте себе джентльмена, который готов возиться в грязи, а тут парень свой в доску. Только и слышалось: «дон Хаиме!» то, «дон Хаиме!» – это.

Потом про детей Эшли говорили, что они медленно взрослели. Да, это так, но все же не настолько, как их отец. Как кажется, принципиальный вред ускоренного или замедленного взросления заключается в том, что молодой человек или девушка в своем развитии могут либо вообще проскочить, либо ускорить, либо замедлить прохождение через те или иные жизненные периоды, необходимые для формирования личности. Подростком, каким был в Пулли-Фоллс, штат Нью-Йорк, Джон Эшли видел себя Александром Великим, но не был готов посвятить свою жизнь работе среди прокаженных, то рыцарем-крестоносцем из книг, но не рассматривал возможность стать политиком, чтобы устранить несовершенства в социальном устройстве. Его бунтарства хватило лишь на то, чтобы отгородиться от своих родителей слепо его обожавших и отвергнуть их идеалы. В инженерном колледже Джон холодно объявил всем, что является атеистом, но только для того, чтобы связать себя с откровенными суевериями: он, например, был уверен, что существует некая сила, которая служит ему на посылках; что несчастье может случиться с кем угодно, но не с ним; что обстоятельства всегда сложатся так, что будут соответствовать его сокровенным желаниям. Но главное – он фактически перескочил через ту фазу взросления, когда почти каждый молодой человек становится философом, любителем поспорить. Теперь, в Манантьялесе, Эшли переживал те тамые муки, которые должен был испытать еще двадцать лет назад. Ночами лежа на крыше своего дома, он разглядывал созвездия, мерцавшие между горными вершинами. Как другой молодой человек – герой книги, которую Эшли прочитал, еще находясь за тысячи миль отсюда, – он размышлял: «В безграничном пространстве, в бесконечном времени, в беспредельной материи формируется организм, как мельчайший пузырек воздуха; он просуществует немыслимо короткое время, а потом лопнет; этот пузырек – я сам и есть».

И еще одно воспоминание не давало ему покоя – его отношения с родителями. Джон Эшли сбежал с Беатой Келлерман на следующий день после окончания колледжа в Хобокене, штат Нью-Джерси. Родители специально приехали из своего городка, чтобы присутствовать на выпускных торжествах, и с гордостью наблюдали, как чествовали их сына, как вручали ему награду за наградой. На следующий день родители уехали, он должен был последовать за ними через неделю, но лишь на Рождество отправил им поздравительную открытку без обратного адреса. Джон никогда не писал им, хотя и подумывал об этом в минуты счастья – например, когда родилась Лили. Без чувства обиды, без единого повода для обид они с Беатой прекратили отношения со своими семьями. За все последующие годы Эшли ни разу не испытал ни сожалений, ни угрызений совести по этому поводу. И вот только теперь, когда начал с таким вниманием рассматривать семейную жизнь вокруг, он вдруг спросил себя, в чем была его ошибка. Может, он просто был плохим сыном? Могло ли это каким-то образом сказаться на его собственной семье? Станут ли его дети в свою очередь настолько же самонадеянными, чтобы с легким сердцем просто исчезнуть в толпе? Может, существовал какой-то изъян в устройстве их жизни в «Вязах»? Но ведь было же семнадцать лет счастья там!

Почему же тогда Мария Икаса с таким пренебрежением отнеслась к его заявлению, что он был счастлив?

Его отец – видный представитель местной общины и президент банка в Пулли-Фоллс – пользовался всеобщим уважением. Джон рос единственным ребенком, хотя знал, что родители потеряли двух детей, девочек, еще до его рождения. Отец был необщительным и сдержанным – возможно, так он реагировал на экспансивность своей жены. Мать обожала сына, боготворила буквально. Подобные чувства, даже имеющие религиозную основу, скрывают за собой некие условия, которые не высказать словами. Обожание человеческого существа, сопровождающееся самоуничижением, – эта попытка заявить о правах на обожаемый объект, в том числе на право обладания им. Джон был юношей доброго нрава: уклоняясь от материнских притязаний, раздражения и гнева не проявлял, предпочитал делать вид, что просто не замечает их. В его жизни был наглядный пример другой любви, которая, напротив, расширяет границы свободы: каждое лето он проводил на ферме у своей бабки, и эти дни остались в его памяти как самые счастливые. Сейчас Джон вдруг вспомнил, что в характере отца была одна черта, которая в то время казалась ему хоть и неприятной, но не особенно важной: он был скуп, но тщательно скрывал это. У него был богатый дом, он жертвовал на церковь, но любые расходы сверх запланированных доставляли ему настоящие мучения. Жена тратила много времени и проявляла чудеса изобретательности, чтобы скрыть от соседей масштабы столь болезненной реакции, однако все равно среди них ходили разговоры о его вечном стремлении сберечь «завалящий цент». Джона неожиданно поразила мысль, что отец был богат, наверняка очень богат. Мало того что руководил банком, он покупал и продавал фермы, дома, магазины. Здесь, в Манантьялесе, Эшли понял, что всю жизнь старался не походить на отца, но наделал таких же ошибок, как и он. Корень алчности в страхе перед будущим: что, если обстоятельства изменятся? Противоположностью скупому является не мот из евангельской притчи о блудном сыне, который растратил свое богатство на непотребную жизнь, а попрыгунья-стрекоза, которая «лето долгое пропела». Эшли жил, не испытывая страха, и не осуждая.

Из его горла вырвался стон. Так неужели в этом и состоит смысл семейной жизни? Подрастающих детей калечат собственные родители, которых в свое время искалечили их родители своей душевной слепотой, невежеством и страстями; из-за наших собственных ошибок страдают наши дети? Это и есть неразрывная цепь поколений? Чудесная бабушка Эшли была эксцентричной особой. Джон мало что знал о ее прежней жизни. Родилась она в Монреале, в католической семье, а после того как вышла замуж за деда – мелкого фермера, который владел участком каменистой земли, – перешла в лоно методистской церкви. Потом уговорила мужа переехать на пятьдесят миль к югу, где лежали плодородные земли, но что-то у них пошло не так. Мари Луиза вступила в одну из специфических религиозных сект, жестко аскетичную, которая устраивала свои собрания на открытом воздухе. В состоянии религиозного экстаза во время отправления своих обрядов сектанты переходили на неведомые языки. Таких сект было много в то время на севере штата Нью-Йорк. Через какое-то время ее муж отправился на Аляску искать золото. Она в одиночку продолжала вести дела на ферме, пользуясь услугами часто сменявшихся и ненадежных работников, и однажды открыла в себе незаурядный дар обхождения с животными. Мари Луиза обладала мужским характером, не знала меры в работе и была скупа в проявлении чувств. Единственного сына она отправила учиться в захудалый колледж, по окончании которого он стал банкиром в Пулли-Фоллс, перешел в мир малых побед и больших страхов, из которых и состоит жизнь скряг. Между сыном и матерью не было ни любви, ни привязанности. Неужели ее многочисленные достоинства перевоплотились в сыне в скупость?

Это и есть неразрывная цепь поколений?

Во время каникул, когда Джон жил у нее, каждую среду бабка брала его с собой на вечерние молитвенные собрания своей церкви. Во время первого посещения его крайне удивило, что у них нет священника. Одни люди сидели, кто-то стоял, многие опустились на колени. После того как установилась тишина, собравшиеся спели приглушенными голосами несколько гимнов, произнесли короткие молитвы о терпении, смерти и озарении. Создавалось впечатление, что все ждали, когда произнесет свою молитву его бабка, которой обычно заканчивались собрания. Наконец она поднялась и, воздев очи горе, обратилась к Господу. Говорила она с жутким прононсом, который всегда усиливался, стоило ей завести речь о чем-то серьезном. Тогда понять ее становилось практически невозможно. Очень часто ее обращение к Богу было очень коротким. Ее мысль всегда возвращалась к Божественному плану, уготованному для Вселенной. Она просила Господа указать ей ее место в этом плане, жаловалась, что слишком медленно замысел претворяется в жизнь, умоляла Всевышнего проявлять милосердие к тем, кто из-за своей порочности или по неведению вмешивается в его великий замысел. Атмосфера в комнате все больше накалялась. Не было никакого сомнения в том, что это она себя обвиняет в порочности и неведении, но все присутствующие принимали ее слова на свой счет. Слышалось сдавленное бормотание, кто-то поднимался с колен, кто-то, наоборот, опускался, закрывая лицо руками. Джон не мог понять, почему бабка так говорит о себе: ведь лучше ее нет никого на свете. В конце молитвы она успокаивала себя и собравшихся, выражая надежду на то, что Господь даже недостатки рода людского оборачивает служению своим целям, а потом предлагала всем спеть «О, Дух Святой, сойди на землю».

Теперь, лежа на кровле и вглядываясь в созвездия, Джон ее понимал. Навалилась усталость, и он не заметил, как заснул.

В его новой жизни настал момент, когда Джон испытал потребность в чувствах: хотелось кем-то восторгаться, кого-то боготворить. Его мысли постоянно возвращались к миссис Уикершем. Он побывал в больнице и сиротском приюте, в школе для слепых кружевниц, которые находились под ее патронажем. Два первых заведения считались муниципальными, но весь город, сестры-монахини и пациенты знали, как обстоят дела в действительности. Он не пошел в ее «самый лучший отель в Южной Америке», вооружившись письмом от Эндрю Смита, – это была территория «крысоловов». Джон видел, как она ехала по улицам городка на черном рысаке – уверенная, властная, с пепельными волосами, собранными в пучок, который виднелся из-под полей испанской шляпы, и красной розой на лацкане – с инспекцией своих учреждений или во время закупок. Владельцы лавок и продавщицы высыпали на улицу, чтобы поцеловать ей руку; мужчины почтительно кланялись. Она говорила с рабочими на их языке, и у нее это получалось гораздо лучше, чем у Эшли, смеялась, и все подхватывали смех. Эшли редко смеялся: не то чтобы презирал это занятие, просто ему казалось, что смех неуместен, поскольку отвлекает от серьезных проблем. Миссис Уикершем вызвала его любопытство, Джон был готов начать восторгаться ею и для начала выяснил, в какие часы ее не бывает в гостинице. Именно в это время – утром – он толкнул дверь в «Фонду» и попросил о встрече с хозяйкой. Ему сказали, что в данный момент ее нет, сопроводили в холл и предложили подождать.

Довольно много конкистадоров предпочли провести остаток своих дней в завоеванном ими новом мире. Трудно поверить, что им не захотелось вернуться в Испанию с ее притягательной силой, к Бискайскому заливу – этой колыбели всех моряков, и даже в Эстремадуру, чьей красоты не оценить с наскока. Они осели в Америке, выстроили себе дома, нарожали детей с приплюснутыми носами, но потом отошли от мира, который был им дороже, чем земля, родившая их, и чем земля, давшая им приют, – от океана, который они не один раз пересекали туда и обратно. Их новые жилища были выкрашены в белый цвет и снаружи, и изнутри, с одним исключением. Стены в их гостиных красили в голубой цвет от пола до высоты, на которой находятся глаза стоявшего на ногах человека; нижняя часть пространства, ограниченного четырьмя стенами и выкрашенная в цвет морской воды, напоминала об океанских просторах, о солнечном дне, о дуновении легкого бриза. Миссис Уикершем тоже перенесла океан и линию горизонта в холл своей гостиницы. В центре с потолка свисала модель галеона шестнадцатого века. На стену она – хоть и была воинствующей пресвитерианкой – поместила огромное, источенное временем распятие. Через открытые окна и двери роскошный сад грозил затопить комнату приливом многоцветья. Для Эшли главным достоинством любого помещения была польза, а что оно еще может быть и красивым, ему в голову не приходило. Помимо того, что у него отсутствовали такие качества как юмор, амбиции, тщеславие и способность к рефлексии, он никогда не различал категорию красоты. Ему нравились кое-какие картинки на календарях бакалейщиков. В колледже частенько отмечали «красоту» его чертежей. На память пришло, как он восхищался красотой рассвета в Иллинойсе во время своего побега, потом – красотой Чимборасо, а теперь чилийскими горными вершинами. Усевшись в кресло с высокой спинкой, Джон осмотрелся и вдруг осознал, что им овладело странное чувство: к горлу подступили рыдания. Взгляд остановился на изнуренной фигуре с поникшей головой на противоположной стене. Окружающий мир – это место жестокости, страданий и крушения надежд, но мужчины и женщины могут преодолеть отчаяние, создавая прекрасные вещи, подражая красоте первозданного мира.

Какое-то время он пребывал в состоянии транса, но резкий громкий голос выдернул его в реальность.

– Вы кто? – спросила с прямотой военного миссис Уикершем, разглядывая его.

Джон быстро поднялся и спросил:

– Джеймс Толланд у вас остановился?

– Джеймс Толланд? Не знаю такого.

– Я понадеялся, что он поселился здесь, миссис Уикершем, но ошибся. Благодарю вас, мэм. Доброго утра.

На следующий день Джон продолжил свое путешествие. На высоте девяти тысяч футов у него случилось первое кровотечение из носа, и он лег на пол вагона, тихо засмеялся, но от этого стало больно. На узловой станции, откуда уходила ветка на Рокас-Вердес, его встретили два индейца, говорившие по-испански. Ветку завалило лавиной; продолжать путь нужно было верхом на мулах. Он проехал еще пять часов в полудреме, а ночь провел в хижине возле дороги. На шахту прибыл после обеда на следующий день, и доктор-датчанин отправил его в постель на целые сутки.

Джон несколько раз просыпался, ощущая запах то ли фиалок, то ли лаванды. Одежда матери всегда благоухала фиалками – отец неизменно дарил ей ароматные пакетики на Рождество. В «Вязах» Беата обрабатывала постели экстрактом из лаванды; ее платья и хозяйственное белье в доме тоже пахли лавандой. Это ничего не стоило. Временами комната Эшли наполнялась людьми. Мать и жена, стоя по обе стороны кровати, подтыкали под него одеяло. Они никогда не встречались в жизни, но сейчас, судя по всему, отлично понимали друг друга. Одеяло давило ему на грудь. Лица у них были мрачными.

– Завтра в школу не пойдешь, – тихо произнесла мать. – Я напишу записку мистеру Шаттаку.

Он потянул одеяло, пытаясь сбросить с себя.

– Мама, я не мумия.

– Тшш, дорогой. Тшш.

– Мне кажется, нам тут понравится, – сказала Беата.

– Ты всегда так говоришь!

– Постарайся уснуть, дорогой.

– Где дети?

– Будут здесь через минуту. Не знаю, куда-то выскочили.

– Я хочу их увидеть.

– Шшш. Лучше поспи.

Немного погодя Джон проснулся, как раз когда в комнату вошла Юстейсия Лансинг, одетая в одно из своих броских платьев, на котором по фиолетово-багровому фону были разбросаны темно-зеленые тропические цветы и фрукты. Чуть ниже правого глаза виднелась ее очаровательная родинка. В тысячный раз он убедился, что у нее разные глаза: один зелено-голубой, а другой – карий до черноты. Как часто с ней бывало, она с трудом сдерживалась, готовая рассмеяться во весь голос – то ли из-за веселого настроения, то ли от предосудительной шутки.

Джон Эшли положил себе правило меньше думать о Юстейсии Лансинг: самое большее, что себе позволял, – посмотреть ей вслед да иногда случайно коснуться, – но бывает, что высота странно воздействует на мужчину.

– Стейси! – воскликнул он и расхохотался так, что заболели бока.

– Это еще не высоко, – сказала она по-испански. – Дети хотят забраться повыше.

– Стейси, ты же не говоришь по-испански. Где ты выучила язык? И о каких детях ты говоришь? Чьих детях?

– О наших детях, Хуанито. О наших!

– Чьих?

– О твоих и моих.

Джон смеялся так, что практически вывалился из постели. Его кончики пальцев коснулись пола.

– У нас с тобой нет детей, Стейси.

– Осел! Как ты можешь такое говорить! У нас с тобой очень много детей, и ты знаешь об этом.

Неожиданно став серьезным, он неуверенно спросил:

– Правда? Я ведь только поцеловал тебя однажды, да и Брек тогда стоял рядом с тобой.

– Неужели? – спросила она со странной улыбкой. – Неужели? – И вышла в закрытую дверь.

В нашей истории уже были разговоры о надежде и вере. Начинать говорить о любви еще слишком рано. Последняя благодать еще не освободилась от первичного ила. Ее многообразные проявления пока неопределенны и непонятны – жестокость смешана с великодушием, жажда творчества – с хаосом. Возможно, пройдут тысячелетия, прежде чем она отстоится, как мутное вино, и мы увидим ее «прозрачной».

Его коллеги оказались теми несчастными горемыками, которые побросали свои страны, родственников – даже семьи! – и приехали сюда, за тысячи миль от дома, чтобы жить в непереносимом климате, с одной лишь целью – сделать себе состояние. Но состояние в шахтах можно было заработать в благословенные семидесятые-восьмидесятые, а сейчас возможность делать большие деньги перешла к тем, кто каждый вечер ел стейки в окружении женщин с голыми плечами и увешанных драгоценностями (такие образы владели воображением страдавших от удушья мечтателей из Рокас-Вердес). В горах царил закон сохранения энергии, это касалось и разговоров. Даже за игрой в карты все изъяснялись междометиями и жестами. И причина была не только в разреженном воздухе. Дело в том, что их натура стала частью руды, которую они добывали. Равнодушие похоже на вязкий минерал. Под надзором доктора Маккензи все они (за исключением врача) отлично работали, но равнодушие вполне совместимо с ограниченной активностью. Равнодушие рождало ненависть к себе и ненависть вообще; ненависть висела в воздухе клубной комнаты. Из-за необходимости экономить энергию эти люди редко выражали свои эмоции, хотя пару раз в год все же случалось, что кто-нибудь из мужчин вдруг изливал гнев на другого или настолько выходил из себя, что кусал кулаки и катался по полу. Тогда доктор Домелен, обслуживавший сотрудников компании, давал ему успокоительное, а потом посылали за доктором Маккензи в коттедж. Тот приходил, чтобы помочь сохранить лицо бедняге: «Дело в том, что все мы трудимся из последних сил, в особенности вы, Уилсон. Вы прекрасный работник. Замечательный! Почему бы вам не спуститься вниз, в Манантьялес? Возможно, миссис Уикершем поставит вас на ноги. Даже если у нее нет свободных комнат, она будет приглашать вас к ужину».

В клубной комнате Эшли был самым молодым (если не считать врача). Двадцать два других инженера получали удовольствие от того, что смотрели на него свысока, понимающе приподнимая брови в ответ на энтузиазм и предприимчивость новичка, и с усмешкой относились к тому, чем он занимался. Они рассматривали его как эконома, что было всего на ступень выше повара-китайца.

Почему эти люди оставались в Рокас-Вердес? На рубеже веков во всем мире шахты неистово рекламировались среди инженеров. Через полтора года, когда началась та великая дружба, Эшли задал интересующий его вопрос миссис Уикершем.

– Знаете ли, горные инженеры – странное племя. Они испытывают любовь к руде. Им может казаться, что их влечет к себе богатство, которое обещают. Но нет! Они испытывают страсть к металлу. Они любят сам процесс добычи, во время которого гора стонет и рыдает. Вот еще что: Рокас-Вердес не такая уж крупная шахта и расположена на убийственной высоте, но… медь, получаемая из той руды, самого высокого качества во всех Андах. Ваши друзья там, наверху, – мрачные люди, мистер Толланд, но несмотря на это полны гордости, что работают на шахте, которая производит прекрасный продукт. Каждый человек в мире стремится быть причастным к чему-то прекрасному в том или ином виде деятельности. Эта шахта для избранных. Доктор Маккензи известен во всех Андах тем, что обладает чудесным чутьем на эту проклятую медь – где она скрыта и как ее добыть. Он мог бы хозяйничать в Эль-Тениенте, если бы захотел, но ему нравится Рокас-Вердес. Горные инженеры – это такие странные личности: обожают преодолевать трудности. Вот за этим столом, мистер Толланд, я наблюдала, как ведут себя люди в присутствии мистера Маккензи: словно школьники, впервые надевшие плисовые штанишки, – а ведь зарабатывают в четыре-пять раз больше него. Владельцы шахт, которые зашибают миллионы, держать при себе жен, детей, камердинеров, имеют ванные с горячим душем…

– У нас тоже есть горячий душ, миссис Уикершем.

– …и виски с содовой. Только они уже перестали быть горняками, превратились в счетоводов. Их шахты работают как обувные фабрики. Настоящие горняки неразговорчивы, асоциальны и простодушны. Как правило, жены их бросают, как случилось с мистером Маккензи. Можете быть уверены: они даже не вникают во все эти дела. Они думают, что все дело в деньгах, что они лучше других. Посмотрите, как умно действует ваша компания: раз в четыре года повышает своим людям зарплату. Это как пучок сена перед мордой осла. У него, в конце концов, возникает иллюзия, что он станет богатым. По моему мнению, настоящая причина, почему ваши люди остаются там, наверху, заключается в том, что они аристократы горного дела, а еще потому, что – хотя это черт знает как невыносимо, отвратительно и невозможно – выдают медь высшей пробы.

* * *

Повсюду Джону попадались свидетельства равнодушного отношения к делу со стороны его предшественника. К концу второй недели он вычистил кухню и улучшил систему подачи горячей воды, завел дружбу с поваром. Еще его заинтересовали особенности приготовления пищи в условиях высокогорья с точки зрения химии. Он занимался ремонтом дверей и окон в коттеджах инженеров, причем использовал при этом подручные материалы, как это было в Коултауне. Выкинул рухлядь, сломанные стулья, дырявые кастрюли и старые одеяла. Судя по всему, его предшественник стеснялся заказывать подсобные материалы в главном офисе в Антофагасте. Джон Эшли ничего не стеснялся. Каждое письмо Эндрю Смиту, которое он отправлял раз в месяц, состояло из различных запросов, и материалы стали поступать на гору. Если раньше людей кормили солониной разного вида, то теперь он добился разрешения закупать мясо и овощи в Манантьялесе – возможность, которая прошла мимо равнодушного. На столе появились яблоки и ананасы. Арауканские коврики заменили манчестерские шерстяные половики.

Джону нравилось бывать в поселках, где жили шахтеры – чилийцы и индейцы. Ему в помощь дали боливийских индейцев, и они так подружились, что его пригласили на крестины новорожденной дочурки одного из них. После застолья он попросил, чтобы мать с ребенком вышла еще раз, и хоть такое не было принято в их племени, женщина все же согласилась. Джон уже пятнадцать лет не держал ребенка на руках, и все-таки отцовское чувство в нем не заглохло.

Доктора Домелена редко вызывали в поселки, еще реже – в индейский. Этот народ был вынослив от природы, и кроме того, у него имелись свои средства и способы снимать острую боль. Болезнь и смерть не так пугали индейцев, как лекарства, блестящие инструменты, запах бренди изо рта и презрение в глазах. Доктор прижил двоих детей в индейском поселке, и когда вывешивал зажженный фонарь над дверью, их мать отправлялась к нему.

Эшли заметил у детей признаки рахита, и хотя это не относилось к его сфере, заказал по телеграфу у Эндрю Смита рыбий жир. Кроме того, ему удалось получить разрешение – жизнь индейцев окружала масса бюрократических формальностей, введенных испанским двором! – входить в их жилища. Надо было придумать, как проветривать их вигвамы, как поменять рацион и как устроить канализацию. Он советовал, он обрушивался с упреками, он уговаривал, он требовал…

Время делало то, о чем его просил Эшли: утекало. Миссис Ходж ведь сказала ему: «Семь лет».

Инженеры его ненавидели. Ни единого слова благодарности не было сказано за все улучшения, которые он привнес в их условия жизни. Джон мешал им получать безрадостное удовольствие от суровости своего существования. Избегали его в те часы, когда он спускался в шахту, чтобы освоить азы их профессии. Джон редко садился за карты с ними, как, впрочем, и доктор Маккензи. Закончив ужин, управляющий поднимался из-за стола, коротко кивал всем с пожеланием доброй ночи и уходил в свой домик. У него единственного в горах имелось хобби: чтение. За книгой он мог засиживаться далеко за полночь. Маккензи заказывал себе книги на Принцесс-стрит в Эдинбурге; они доходили до него, обогнув мыс Горн, или их привозили по железной дороге через топи Панамы. Его интересовали религии Древнего мира. Он читал Библию на древнееврейском, «Книгу мертвых» – по-французски, Коран – по-немецки, немного знал и санскрит. Днем его одолевали мысли о меди, ночи наполнялись прекрасными или ужасными видениями из истории человечества. Доктор Маккензи был старым и противным, но при ближайшем рассмотрении оказывалось, что он не такой уж старый и противный. У него был сломан нос, и возможно, не раз, он хромал; губы его всегда оставались поджатыми, взгляд – строгим, но наблюдательный человек мог заметить в его глазах огонек веселья или иронии. Он внимательно наблюдал за всеми, в том числе и за Эшли.

Один раз, вернувшись к себе, он застал Джона прочищавшим дымоход в его камине.

– Э… добрый вечер, Толланд.

– Добрый вечер, доктор Маккензи. Эти брикеты только закупоривают дымоход.

– Да? Э… скажите, Толланд, для чего вы установили листы жести возле отхожего места?

– Видите ли, сэр, я подумал, что можно использовать солнечное тепло. Для этого надо попытаться направить поток лучей на отрог со льдом. Лед будет таять, вода поступать по желобу в поселок, и женщины смогут использовать ее для стирки. Ночью вода, конечно, замерзнет, но ведь утром снова взойдет солнце.

– Да? Хм. По-моему, в каком-то старом инженерном журнале я видел статью про использование солнечного тепла. Надо поискать. Приходите ко мне сегодня после ужина, да захватите с собой чашку: побалуем себя чаем.

Это было первое из многих их совместных с доктором чаепитий в его коттедже. Такие визиты считались административным нарушением, и он отдавал себе в этом отчет. Инженеры уважали своего начальника так же сильно, как ненавидели друг друга. Гостеприимство, проявленное доктором в отношении Эшли, было беспрецедентным. Они безумно завидовали.

Как-то вечером, прожив в горах уже полгода, Эшли узнал, что в чилийском поселке умер ребенок. Накануне там отмечали именины кого-то из шахтеров. Женщины и дети, сгрудившись, сидели в углу комнаты, а мужчины в это время пили чичу. Запрет на алкоголь вносил некоторый интерес в жизнь шахтеров. Во время пения, танцев и шумной возни кто-то опрокинул тыквенный сосуд с горячей чичей на сына Мартина Рамиреса, которому исполнилась всего неделя. Напрасно доктор Домелен хлопотал над ребенком несколько часов. Эшли, хорошо знавший эту семью, отправился выразить соболезнования. Рамиресы делили дом с другой семьей, и сейчас в комнате находились пять-шесть женщин в черных шалях и несколько детей. Из мужчин был только сам Мартин: сидел в углу, скорее в гневе, чем в горе: дети умирали каждый день, и это считалось женскими хлопотами! А мужчина должен был работать. Мертвый ребенок лежал на полу, завернутый в материнскую одежду.

– Buenos![25]

В ответ послышалось приветственное бормотание. Эшли постоял у двери, привыкая к полумраку, тем временем женщины и дети молча вышли и в комнате остались лишь Рамиресы и старуха. Джону нужно было встряхнуть хозяина, и он еще раз сказал:

– Buenos, Мартин.

– Buenos, дон Хаиме.

– Сядь сюда, Анна.

Супруга Мартина, совсем еще девчонка, давным-давно лишившаяся глаза, робко присела на кровать рядом с Джоном.

– Как звали мальчика?

– Сеньор… У сына не было имени: священник еще не приходил сюда.

Священник, который жил на более крупной шахте севернее, приходил к ним в поселок раз в две недели.

– Да, но ведь как-то вы его называли…

– Э… – Анна нерешительно посмотрела на мужа и вдруг начала мелко дрожать. – Сеньор, он ведь не христианин.

Эшли вспомнил, что южноамериканские индейцы не слушают собеседника, пока их не возьмут за руку, и прикоснувшись к ее запястью, спокойно, словно удивляясь и укоряя одновременно, заговорил:

– Но, Анна, девочка моя, ты же не веришь в эти глупости!

Она быстро взглянула на него.

– На твоем Мартинито нет греха!

– Да, сеньор.

– Ты ведь не хочешь сказать, что Господь Вседержитель может наказать безгрешное дитя!

Девушка не ответила, и Эшли продолжил:

– Разве ты не знаешь, что святой папа в Риме поднялся на свой золотой трон и объявил всему миру, что это абсолютно неправильная мысль, что Господь сокрушается о тех, кто ей поверит?

Анна тупо смотрела на него, и Джон улыбнулся ей, как ребенку:

– Мартинито уже здесь нет.

– А где он, сеньор?

– В радости. – Эшли протянул к ней руки, как будто держал на них ребенка. – В великой радости.

Несчастная мать что-то пробормотала, и Джон переспросил:

– Что ты сказала, mi hija?

– Он не умел говорить, только смотрел и плакал.

– Анна, у меня самого четверо, и я знаю о детях все. С нами, своими родителями они могут говорить без слов.

– Да, сеньор. Он сказал: «За что?»

Эшли сжал ее запястье.

– Ты права: он так и сказал, – но и еще кое-что.

– Что же, сеньор?

– «Не забывай меня!»

Анна разволновалась и быстро-быстро заговорила.

– О, сеньор, нет, никогда, я не забуду Мартинито никогда, никогда!

– Нам не дано знать, почему мы страдаем; нам не дано знать, почему страдают миллионы и миллионы людей. А знаем мы только одно: на нашу долю выпадает ровно столько страданий, сколько мы способны вынести. И только у тех, кто страдал, сердце становится мудрым.

Анна растерянно окинула взглядом комнату. Если до этого момента она хорошо понимала дона Хаиме, то последняя мысль оказалась для нее трудной.

Джон пояснил:

– У тебя еще будут дети – мальчики и девочки, – а когда состаришься, однажды все твои дети, внуки и даже правнуки соберутся вокруг тебя на день ангела и скажут: «Mamita Ana, tu de oro!»[26], – и ты вспомнишь Мартинито. В этом мире лишь тот знает настоящую любовь, у кого мудрое сердце. Ты не забудешь своего младенца?

– Нет, сеньор.

– Никогда?

– Никогда-никогда, сеньор! – с жаром воскликнула Анна, а когда он поднялся, собираясь уйти, сделала неопределенный жест в сторону тельца и о чем-то попросила.

Эшли понял: помолиться. Он пришел к ним из мира больших людей, богатых, привыкших к цивилизации, умевших читать и писать, а значит, их любит Бог и наделяет особой силой. Эшли был совсем не уверен, что сумеет правильно перекреститься. После семнадцати лет посещения коултаунской церкви его просто трясло от всего, что было с ней связано, а больше всего он ненавидел необходимость молиться вслух. Как-то раз он признался Беате, но так, чтобы не услышали дети: «Молиться надо на китайском».

Подумав, Джон начал читать наизусть Геттисбергское послание Авраама Линкольна: сначала полушепотом, потом громче, в полный голос. Анна упала на колени, а он перешел к Шекспиру и начал читать отрывок, который чудесно звучал в исполнении Лили, но забыл продолжение и вслух обратился к своим детям: Роджеру и Софии:

– Я надеюсь, что вы позаботитесь о своей маме. Мы сейчас не можем понять, что с нами произошло. Давайте будем жить так, словно во всем этом был какой-то смысл, словно мы верим в это. Забудьте обо мне. Выкиньте меня из своей памяти и живите. Живите! Аминь! Аминь!

Когда вернулся к себе, на него вдруг навалилась оглушительная слабость, он едва передвигал ноги. Едва закрыв за собой дверь, Джон потерял сознание и рухнул на пол, ударившись головой об угол камина. Часа через четыре он пришел в себя и обнаружил, что волосы от засохшей крови превратились в корку.

По традиции несколько раз в месяц в доме доктора Маккензи устраивались чаепития для ближайшего окружения. Эшли надеялся, что ему удастся поговорить с управляющим об особенностях добычи меди, но хозяин дома быстро дал понять, что с концом рабочего дня выбрасывает из головы все мысли о службе. По молчаливому уговору они не обсуждали своих коллег и избегали говорить о делах. Стены в домике занимали полки с книгами, и больше ничего не оставалось, кроме как говорить на темы, обозначенные на корешках: о религии Древнего мира и стран Востока. Эшли готов был слушать и даже ждал с нетерпением рассуждений хозяина на этот счет, но вскоре понял, что не получит от этого ни пользы, ни удовольствия. Доктор Маккензи относился к любой человеческой деятельности – кроме горного дела! – иронично и равнодушно. Эшли не принимал и не понимал иронию, и уже тем более не был готов к тому, чтобы бесстрастно обсуждать верования, в которых миллионы и миллионы людей находили себе утешение или, напротив, страдания. Ему становилось не по себе от разговоров о человеческих жертвоприношениях: о девочках, которых приносили в жертву в Карфагене, о детях, которых зажаривали перед Баалом[27], о вдовах, которых сжигали на погребальных кострах их мужей, – и все это с улыбкой, высокомерной и пренебрежительной. Эшли хотел понять, почему такое происходило, даже не мог избежать мыслей о том, как бы сам повел себя в тех обстоятельствах. И тут было не до улыбок. Во время их бесед еще одна тема вызывала беспокойство. При каждой встрече доктор Маккензи с упорством, которое больше напоминало некую систему, задавал ему вопросы, которые, как они оба понимали, выходили за рамки дозволенного. Так сложилось, что оказавшиеся вдали от родных мест порой сами что-то рассказывают о своей прошлой жизни, но выспрашивать об этом не принято. Доктор Маккензи нарушил это правило: «Позвольте поинтересоваться, мистер Толланд: вы были женаты?» Или: «А из каких именно мест в Канаде ваши родители?» Эшли отвечал уклончиво и возвращал разговор к древним религиям.

Из этих бесед он узнал, что в Египте десять тысяч лет каждый житель страстно верил, что после смерти может стать богом Озирисом, если его заслуги будут достаточно велики. Да-да, душа «Маккензи-Озириса» или «Толланда-Озириса» отправится в лодке вниз по Нилу в зал правосудия. Там, если по дороге избежит пасти крокодила и ускользнет от шакала, ее взвесят. Как зачарованный Джон слушал об ужасной исповеди отрицания, когда душа покойного должна была обратиться к каждому из сорока двух богов и покаяться во всех смертных грехах, за которые те несли ответственность. («Я не отводил воду от основного русла, где ей надлежало течь», «Я не допустил…»). Узнал он и о том, что приверженцы буддизма всегда верили и верят сейчас, что у них несколько жизней и что, если заслужили, в конце концов, родятся Бодисатвой, одним из воплощений Будды. Эти воззрения и картины, связанные с ними, Эшли не считал странными: как ему казалось, временами он уже готов был поверить в это, – а странным казалось другое – то, как доктор Маккензи рассказывал об этом. Вопрос за вопросом рождались у него в голове, но он не стал выкладывать их хозяину дома. Джон слушал, кое-какие книги брал с собой и время от времени принимался читать, но понял, что они не стоят затраченных на чтение усилий, тем более что книгочеем он не был. Вот Беата – та любила читать.

В один из вечеров он все же решился спросить.

– Доктор Маккензи, вот вы назвали древних греков великой нацией. Тогда зачем им было нужно многобожие?

– Что ж, первая причина нам известна со школьных времен. Когда новая волна миграции достигала Греции, или завоевывался очередной город-государство, или заключался с каким-то из них дружеский союз, греки причисляли чужеземных богов к своим. Это было чем-то вроде проявления гостеприимства. Вообще-то они старались, чтобы количество главных богов не выходило за пределы дюжины, причем, они не всегда были одними и теми же. Но мне кажется, тут нужно заглянуть глубже. Они были великолепны, эти древние греки!

Время от времени, как сейчас, доктор Маккензи оставлял свой ироничный тон. О его серьезности свидетельствовали и длинные паузы, к которым он прибегал в разговоре. Джон ждал.

– Двенадцать богов представляли двенадцать разных человеческих типов. Греки внимательно изучали себя, вглядывались в вас и в меня, в своих жен, матерей и дочерей и творили богов из людей с разными характерами: фактически водружали на алтарь самих себя. Посмотрите на их богинь: там есть мать – хранительница домашнего очага; есть женщина, созданная для любви; имеется и вечная девственница, и ведьма из преисподней, и, наконец, мудрости, знаний, искусство и ремесел, то есть главная защитница и помощница человека…

– Как ее имя, сэр?

– Афина. Афина Паллада. Минерва у древних римлян. Ей нет никакого дела до стряпни и детских подгузников, которыми занималась Гера, нет дела до благовоний и румян с белилами – это сфера Афродиты. Она подарила грекам оливу, а кое-кто утверждает, что и лошадь – тоже. Она хотела, чтобы город, носивший ее имя, стал главным на планете, сияющим градом на холме для всего человечества, и у нее это получилось. Она вдохновительница всех добродетельных мужчин. От матери, как и от жены или любовницы, ничего подобного не дождешься: все они хотят владеть мужчиной. Им нужно, чтобы он служил у них на побегушках. А вот Афине нужно, чтобы мужчина всегда был на высоте, даже превзошел самого себя.

В изумлении Эшли затаил дыхание.

– А какого цвета были у нее глаза, сэр?

– Цвет глаз? Хм. Дайте подумать… – И продекламировал: – «И тут под видом седовласой старухи предстала пред Одиссеем-мореплавателем сероокая Афина». У нее серые глаза, и она частенько пребывает в унынии, как мне кажется.

– Почему?

– Ей все никак не достается золотое яблоко в отличие от Афродиты. Та, едва заполучив его, тут же начинает создавать проблемы. Но и она порой впадает в уныние, бедняжка.

Тут доктор Маккензи заколыхался от беззвучного смеха и был вынужден поставить чашку с чаем на стол. На такой высоте чай опьянял не хуже алкоголя.

– И с чего бы Афродите унывать?

– Да все из-за того, что ей кажется, любовь – это вся жизнь, начало и конец, ответы на все вопросы. Да, она будто может заставить своих воздыхателей так думать, но это только на время: потом эти самые воздыхатели отправляются закладывать новые города, сражаться в войнах или копать медь. Она приходит в неистовство. Рвет на части свою подушку. Бедная Афродита! Она может найти утешение только в зеркале. Вы знаете, почему я считаю, что Венера вышла из моря?

– Нет.

– Потому что спокойное море – это зеркало. Она приплыла к берегу в раковине. Почувствовали связь? Жемчуг! Венера одержима драгоценностями. Именно поэтому она вышла за Гефеста, который мог добывать для нее алмазы в горах.

Он опять рассмеялся, а у Эшли начала болеть голова. Какой прок от беседы, если она ведется не всерьез?

– А к какому типу принадлежите вы? – неожиданно совершенно серьезно спросил Маккензи.

– То есть? – не сразу понял Эшли.

– На кого из богов похожи вы? Вы же один из них, Толланд. Вам от этого не уйти.

– А вы, доктор?

– О, это просто. Я Гефест, кузнец. Все мы, горняки, копатели и кузнецы. Все время ковыряем нутро гор, преимущественно вулканов. Теперь о вас. Вы ведь не один из нас, не шахтер. Вы только притворяетесь. Аполлон? Так кто вы? Целитель, поэт, пророк?

– Нет!

– Может, Арес, воин? Думаю, нет. Гермес, да? Бизнесмен, банкир, юрист, лгун, мошенник, газетчик, бог красноречия, проводник в загробный мир и компаньон покойников? Хотя нет, для этого вы недостаточно забавны.

Эшли потерял всякий интерес к беседе, но из вежливости все же решил задать пару вопросов.

– Доктор Маккензи, какую пользу может принести лгун и вор тем, кто умирает?

– Все греки-греки… Это очень по-гречески. Каждый из их богов и богинь имеет второе лицо. Даже Афина Паллада может превратиться в злобную фурию, если ее разозлить. Гермес ведь не только вестник богов, но еще и покровитель путников, бог торговли. При всей своей вредности, помогал людям добиваться успеха. Взгляните сюда. Видите эту резную гемму? Свой жезл он держит высоко в руке, а другой ведет женщину под покрывалом. Разве это не прекрасно?

Да, прекрасно, с этим трудно не согласиться.

– Мой отец был Сатурн, мудрый! Лез ко всем со своими советами всегда и всюду – на улице, дома, по воскресеньям с церковной кафедры. Нет ничего хуже плохих советчиков! Мать моя была Герой – дом, очаг, дети. Женщина властная, да еще какая! Сущий деспот! У меня есть еще два брата, оба Аполлоны. У Сатурнов часто рождаются Аполлоны, не обращали внимания?

– Нет, сэр.

– Может, мне это просто кажется. Один из них отбывает длительное заключение: его внутренний свет приобрел форму анархизма. Есть еще сестра – та еще Диана. У нее уже трое детей, но ни брак, ни материнство ее ничему не научили. Так и не выросла. До сих пор остается школьницей! Но вернемся к вам, Толланд. Может, вы бог из какой-то другой религии? Греки не могли знать всего. Есть типы личности, которых в то время не наблюдалось. Или в Греции они встречались редко и поэтому до статуса богов не дотянули. Возьмите христианство, например. Это ведь иудейская религия, самая большая негреческая религия в мире. Может, вы оттуда? Вы, иудеи, пришли, сбросили нас с наших тронов и принесли с собой осознание нечистой совести – все эти проклятые моральные переживания. Может, вы из христиан? Всегда отрицаете радость от того, что вы есть, наказываете себя. Это так?

Эшли промолчал, но доктор, похоже, и не ждал ответа.

– Нас свергли. Разбили на куски. Мы гниль. Это ужасно, мистер Толланд, – лишиться божественной сущности. Ужасно! Нам ничего не остается, кроме как получать наслаждения от самих себя самым гнусным способом. Сатурны, лишенные мудрости, как мой отец; Аполлоны, лишенные внутреннего света, как мои братья, – мы превращаемся в тиранов и становимся источником больших проблем или в капризных и эксцентричных существ, как миссис Уикершем.

– Доктор Маккензи, а что не так с этими… с теми, кто вьет гнезда?

– С Герами и Юнонами? Дело в том, что они относятся к своим мужчинам как к детям, сыновьям и отцам. Произведя на свет несколько детей, они почему-то считают, что познали все. Им кажется, что все проблемы человеческой расы давно решены. Их цель – чтобы всем было хорошо. Они называют это «сделать каждого счастливым». Они пытаются лишить своих мужчин зрения, слуха и способности мыслить. Будьте осторожны, когда услышите от Геры слово «счастье»: в ее понимании оно означает совсем иное, нежели в вашем.

Головная боль стала непереносимой, и Эшли поднялся, но прежде, чем попрощаться, спросил:

– Но, доктор Маккензи, вы ведь не верите… во все это?

– Конечно, нет. Однако, мистер Толланд, у нас в Эдинбурге существует философский клуб, где во время ужинов мы много говорим о том, во что другие верят или верили, но как только кто-то использовал этот глагол в первом или втором лице настоящем времени, ему приходилось выкладывать штраф: шиллинг. Он опускал его в череп, стоявший на каминной полке. Очень скоро мы избавились от этой привычки.

Время делало то, что требовалось Эшли: уходило.

В соответствии с правилами, заведенными в компании, каждый инженер после восьми месяцев работы на высоте должен был провести месяц внизу, чтобы дать отдохнуть сердцу и легким. Накануне отъезда Эшли пришел попрощаться с инженерами, и они неожиданно откликнулись с теплотой. Многие были настроены вполне дружелюбно, сказали добрые слова. Он не собирался прощаться с жителями поселка, но под дверями клубной комнаты его ждала целая делегация мужчин, закутанных до самых глаз, с подарками. Прощаясь, они целовали ему руки.

Эшли навестил и доктора Маккензи.

– Надеюсь, вы остановитесь у миссис Уикершем. Подождите минутку, я напишу ей рекомендательное письмо.

– Спасибо, доктор, но я собираюсь в Сантьяго.

Он уже выходил из комнаты, когда управляющий окликнул его:

– Толланд, вам не кажется, что было бы неплохо при возвращении привезти кого-нибудь с собой?

– То есть? – не понял Джон.

– «Горную жену». Ну вы понимаете, что я имею в виду. Компания ничего не имеет против таких женщин, даже выделяет им обеспечение.

Доктор Маккензи с самого рождения привык совершать ошибки. Их дружба и так уже постепенно охладевала, и сейчас он добил ее. В этом мире ни один мужчина старше двадцати пяти не захочет выслушивать советы другого, тем более непрошенные, и доктор Маккензи прекрасно это понимал.

Несколько инженеров по примеру доктора Домелена завели себе в чилийском и индейском поселках местных жен. Мужчины не брали их с собой вниз, когда уезжали в отпуск, редко виделись со своими детьми: все делали вид, что никаких отношений вовсе не существует.

Доктор Маккензи даже не понял, насколько грубую ошибку совершил. Эшли считал себя человеком семейным, однако по обстоятельствам, от него не зависящим, не мог исполнять свой долг перед близкими. Джон не знал, как там Беата: может, страдает от унижений, не бедствует ли семья? Все время он копил деньги: ведь через семь лет он их увидит, – а пока решился на абсурдный, но полный страсти поступок: сохранить верность жене. Это было то, что он мысленно называл «укреплять стены».

Множество мужчин и женщин живут своей жизнью, не обращаясь ни к суевериям, ни к магии, ни к молитвам или фетишам. Они не помнят никаких памятных дат, не салютуют национальному флагу и не связывают себя клятвами. Они покоряются слепому случаю, который может с легкостью забрать все, что бездумно даровал ранее. Верность Эшли не подкреплялась клятвой, которую засвидетельствовала бы церковь или государство, потому что, как мы увидим позже, Джон и Беата никогда не были женаты. Истинные добродетели выше чувства долга: именно поэтому жалеют не безгрешных, а порочных, проявляют щедрость к неблагодарным, блюдут себя в чистоте без какого-либо формального обязательства. Воздержание для Эшли было лишением, как слепота или потеря способности двигаться. Чтобы не нарушить его, он придумал суровую стратегию. Джон так много работал днем, что к ночи, устав как собака, замертво валился в постель. Он заставлял себя выбрасывать из головы все, что касалось, по выражению наших предков, «движения плоти». Решительный человек может преодолеть плотские позывы, а Джон выигрывал и более тяжелые сражения. Других женщин он не знал, и в Беате для него все сошлось воедино: дружба, смелость, желание утешить, обрастающее подробностями познание друг друга и, наконец, отцовство как вершина созидания. Во время поездок на юг, видя ожидание в его глазах, женщины откликались. Он помнил, как доктор Джиллис частенько говорил своим пациентам с алкогольной зависимостью: «Не лишайте себя ничего, пока не найдете более приятной замены». Эшли очень остро ощущал, чего лишился, а замену нашел в фантастической вере в то, что если в борьбе с собой потерпит поражение, то стены «Вязов» вздрогнут, зашатаются и рухнут. Воздержание – только если оно осознанное и посвящено высокой цели, а не вынужденное, – находит какие-то способы быть понятым окружающими. Уже потом, когда Эшли изнурял себя, чтобы уставать как собака, занимаясь ремонтом, починкой, приведением в порядок больницы и школ миссис Уикершем, ах какая дружба возникла между ним и сестрами-монахинями! Сколько было смеха, заговорщических улыбок, легкого флирта и даже кокетства!

Так что доктор Маккензи дал маху, а когда понял, что ошибся, его презрительное отношение к Эшли сменилось откровенной неприязнью, той самой, что идет от ненависти к самому себе.

– Благодарю вас, – сказал на прощание Джон. – Я подумаю над этим.

В Антофагасте он пересел с поезда на поезд, решив не заходить к мистеру Эндрю Смиту, представителю компании, управлявшей шахтой. Его главной заботой в Сантьяго-де-Чили было найти работу. За восемь месяцев он очень изменился: постарел и теперь выглядел на свой возраст, а именно – на сорок два. Лицо загорело дочерна, это быстро происходит на высоте, волосы потемнели и потеряли юношескую волнистость. Тембр голоса стал ниже. Его принимали за чилийца с примесью ирландской или немецкой крови – таких здесь было немало. Он безуспешно пытался устроиться садовником, конюхом, могильщиком, разнорабочим в парк развлечений «Эдем», но получил работу лишь на строительстве нового шоссе, которое прокладывалось на север, в Вальпараисо и Антофагасту. Он готовил цементную смесь для двух десятков дренажных труб, но когда отпуск подошел к концу, ему пришлось бросить эту работу. У него опять была пересадка в Антофагасте, но он заночевал в уже знакомой гостинице, а наутро отправился к мистеру Эндрю Смиту, который сначала даже не узнал его, а потом высказал недовольство, что ответственный сотрудник компании ходит в рабочей одежде. Тем не менее им о многом нужно было поговорить. Компания, что бы ни предпринимала, старалась сохранять это, насколько возможно, втайне. Мистер Смит и совет директоров испытали бы настоящие муки, если бы узнали, что какие-то никчемные бездельники распространяют слухи, будто бы в Рокас-Вердес открыли новые, еще более богатые залежи руды и у компании уже существуют планы на этот счет. Эшли получил задание подготовить проекты и посчитать затраты на строительство еще нескольких домов для шахтеров, хотя в горы уже были отправлены стройматериалы. Потом они обсудили проблемы с размещением. К тому времени, когда Эшли собрался уходить, мистер Смит уже подобрел и выразил, пусть и скупо, одобрение его работе, многозначительно намекнув, что совет директоров намерен в скором времени тем или иным способом конкретизировать свое одобрение.

Поразмыслив, Эшли опять сел и решительно заявил:

– Мистер Смит, у меня есть к вам два предложения.

– Да? Интересно.

– Мне кажется, будет весьма разумной мерой объявить об увеличении зарплаты шахтерам, пусть даже ненамного. Вы ведь знаете, сколько рабочего времени теряется по болезни каждую неделю.

– Знаю! Это симуляция, мистер Толланд. Шахтеры неисправимо ленивы. Доктор Домелен постоянно с этим борется.

– Нет, дело в другом. Эти люди совсем не ленивы. Когда мы вместе строим что-нибудь у них в поселках, они работают так, что их невозможно остановить. Требуется дать им понять, что в них видят людей. Иногда индеец, словно под воздействием чар, впадает в ступор, и его сознание становится как чистый лист бумаги – я бы так описал это.

– А я бы описал иначе, как неисправимую лень.

– В этот момент вся жизнь проходит перед ним – постоянная работа под землей без малейшей возможности, что-то изменить. Монотонность труда – это плохо само по себе, но потеря надежды – еще хуже. Ну а отсутствие человеческого отношения и вовсе убивает. – Эшли поднялся. – У инженеров, мистер Смит, просто нет сердца. Индейцы действительно болеют. Ощущение, что его в любой момент могут отвергнуть, что он презираем, приобретает форму болезни.

Мистер Смит как рыба открывал и закрывал рот, наконец выдавил:

– Человек должен трудом зарабатывать свой хлеб, как вы, мистер Толланд, и как я. Повышение зарплаты вне вашей компетенции, да и все равно пропьют. Им как-то удается – уж не знаю как – доставать выпивку.

Обойдя комнату, Эшли подошел к столу мистера Смита и сказал, понизив голос:

– Откуда-то со стороны они получают не только чичу, до них еще и новости доходят. Не знаю как. Нашим шахтерам известно, какую зарплату получают на других шахтах: «Ла-Рейна», «Сан-Томас», «Дос-Кумбрес», – и прежде всего боливийским индейцам, которые работают лучше всех. Сейчас вы строите новые дома, но может так получиться, что заселять в них будет некого. Лучшее вложение в шахту – это повышение самоуважения шахтеров и забота об их благополучии. Они часто говорят: «Руда сама на поверхность не выйдет».

Мистер Смит задохнулся, поменял местами ручку и чернильницу на столе, прокашлялся, наконец сказал:

– А что за второе предложение?

– В Рокас-Вердес постоянно должен жить священник. Его появления время от времени не имеют смысла.

– Зачем им нужен этот несчастный священник? Он столько с них берет за венчание и крестины, что большинство шахтеров даже не женаты. Им и одного визита в месяц много. Мистер Толланд, позвольте мне кое-что вам объяснить: Римско-католическая церковь – это набор детских суеверий, не более того; в Чили ее не жалуют.

– Мне кажется, что все мы плохо понимаем, что происходит в сознании людей, когда речь заходит о Боге. Это отвратительно – навязывать человеку веру в Бога, если он того не хочет, но еще хуже стоять на пути тех, кто жаждет его познать. Я их знаю! Я там живу!

Неожиданно Эшли скрутило от приступа жуткой головной боли. Он побледнел, закрыл глаза и чуть не свалился со стула. Мистер Смит удивленно уставился на него. Морализировать он и сам умел, и получше многих. В Шотландии Сатурнов пруд пруди, и не этому молодому болтуну из Канады просвещать его в религиозных делах.

– Вы здоровы, мистер Толланд?

– Пожалуйста, дайте воды, если не трудно.

Протянув ему стакан с водой, мистер Смит, наконец, сказал:

– Где мы им достанем священника? Всем известно, что в Чили их днем с огнем не сыщешь, придется везти кораблем из Испании.

Эшли об этом не подумал, но, к своему удивлению, услышал собственные слова, сказанные абсолютно небрежно:

– Полагаю, нужно обратиться к епископу. Может, стоит пообещать ему что-нибудь – например, что первые пять лет будете платить священнику. Или что-то вроде этого.

Мистер Смит угрюмо уставился на него, а Эшли продолжил:

– Попросите у него молодого священника. Дайте мне разрешение построить для него дом, а также привести в порядок и расшить церковь. Сейчас она похожа на свинарник. И еще надеюсь, что вы позволите мне задержаться в Антофагасте на день, чтобы посетить кое-какие церкви и поговорить со священниками.

Мистер Смит долго боролся с собой, а когда заговорил, его шотландский акцент, который невозможно воспроизвести, стал таким сильным, что Джон его едва понял:

– Я даю вам разрешение, но не стройте иллюзий, мистер Толланд.

Уже у дверей Эшли – полностью придя в себя и помолодев лет на десять – обернулся и с улыбкой, вскинув руки вверх, словно очерчивал горные вершины, воскликнул:

– Рокас-Вердес и внутри будет таким же прекрасным, как снаружи!

Через две недели после его возвращения в Рокас-Вердес было объявлено, что шахтеры получили прибавку к месячному жалованью. Новость восприняли с сомнением и недоверием: люди ожидали, что за этим обязательно последует что-то дурное. Получив зарплату в следующий раз, они по одному, по двое стали подходить к Эшли поблагодарить: изменения они сразу связали с его поездкой вниз.

Эшли тогда сказал себе: «Это ради Коултауна!»

Теперь он превратился в строителя. Жители поселка поначалу с трепетом наблюдали, как под его руководством перестраивают церковь, а потом вызвались добровольно работать по ночам при свете ацетиленовых фонарей. Даже женщин и детей невозможно было отправить по домам: они стояли на холоде и смотрели, как под руками их мужей, отцов и сыновей храм начинает приобретать очертания. Здание не отличалось монументальностью, но это точно был храм. В Антофагасте Эшли посоветовался кое с кем из духовенства и на свои деньги купил распятие, несколько алтарных облачений и шестьсот свечей. Когда в поселок прибыл переезжавший с места на место священник, его поразило количество заказов на венчание и крестины. Пламя свечей освещало благостные лица, а после службы по улице толпой шли супруги, заново вступившие в освященный брак, и люди разных возрастов, получившие право носить имена, которые записаны в реестре у Господа. Эта тяга к святому таинству объяснялась не только повышением жалованья или обещанием отстроить храм: до поселка дошли слухи, что скоро у них будет собственный священник, а не приходящий время от времени: станет давать им имена, поминать на исповеди, следить за их нравственностью, а тому, у кого хватит смелости их признать и покаяться, грехи отпускать. У них будет свой падре, и ради него они захотели стать лучше: принять крещение и обвенчаться.

Через четыре месяца приехал дон Фелипе, и Эшли отошел в тень, объяснив доктору Маккензи, что правильнее, если встретит падре и проводит до дома управляющий директор. Тот лишь пожал плечами: что христиане, что мусульмане, что буддисты – все поклоняются идолам, выпрашивая незаслуженные блага.

За торжественным ужином Эшли сидел рядом с доном Фелипе и не мог вилку поднести ко рту. Это был Роджер: лицо не похоже, голос не такой, но это был он – вероятно, лет на шесть старше, такой же немного напряженный, серьезный, молчаливый, с острым взглядом, сосредоточенный, а главное – такой же независимый. Как и Роджеру, ему не нужны были советы, не нужна помощь, не нужна дружба. (Дружба тоже относится к таким проявлениям, без которых можно обойтись, если найти им лучшую замену.) И как Роджер, он был исключительно вежлив и внимателен.

Священник оглядел инженеров, сидевших вместе с ним за столом: от его внимания не ускользнули их презрительные взгляды, что его не удивило. Дон Фелипе был моложе любого из них как минимум лет на десять. Доктор Маккензи превзошел себя: стал задавать «мальчишке» такие вопросы, на которые испанский джентльмен не осмелился бы даже при пятой встрече, не то что при первой. Дон Фелипе ответил на все, но так, как это сделал бы Роджер: просто и с некоторым скептицизмом, понятным только человеку воспитанному. В Южной Америке он уже восемь месяцев. Служил в Ла-Пасе. Начал учить индейские языки. Ему двадцать семь, родился в Севилье, в семье шестой ребенок.

– Наши шахтеры покажутся вам довольно грубыми, – заметил доктор Маккензи, демонстрируя знание разговорного испанского: характеризуя шахтеров, употребил слово, которое имело также значение «буйные» и «тупые».

Эшли перехватил взгляд, который священник бросил на управляющего директора: в нем явно читалась усмешка, он словно говорил: «О, сэр, не такие уж они и тупые – не то что вы, протестанты!»

Потом падре повернулся к нему.

– Педро Киньонес рассказал мне, дон Диего, что это вы перестроили храм.

Эшли поперхнулся:

– Да нет, все мы. Люди отдавали этому свое свободное время.

Дон Фелипе устремил на него пристальный взгляд черных глаз, но ничего на это не сказал, а немного погодя спросил:

– Эти джентльмены, наверное, из разных стран?

– Да, святой отец. Наш директор из Шотландии, доктор – голландец, еще четверо из Германии и трое из Швейцарии, но большинство из Англии и Соединенных Штатов.

– А вы, сэр?

– По причинам, которые не могу назвать, я говорю всем, что приехал из Канады.

Священник воспринял его заявление с таким видом, словно выслушивал подобные объяснения постоянно и не видел в этом ничего необычного.

Дон Фелипе был хоть и молод, но явно не робкого десятка. На следующий день он уже ел на кухне, где завязал самые добрые отношения с поваром-китайцем. Как и Роджер, он полностью отдавал себя решению задачи, которая перед ним стояла. Его сутана мелькала на улицах то тут, то там, и складывалось впечатление, что в поселок прибыли несколько священников. У него был чудесный голос, и его пение поневоле подхватывали другие. Даже в холод он устраивал молебны под открытым небом, при свечах и звездах – церковь оказалась слишком мала, чтобы вместить всех желающих. Его проповеди были как путешествие в дальние страны, как сны, от которых просыпаешься полный жажды жизни и стремления к созиданию. Он беспощадно, без всяких поблажек боролся с грехом. Рассказывали, что на исповеди даже крепкие мужчины лишались чувств прежде чем он отпускал им грехи. Его величайшим нововведением, с трудом воспринятым в общине, было подчеркнутое уважение к женщинам, и через несколько месяцев эффект от этого стал очевиден: у женщин изменилась осанка. Теперь – и это вошло в поговорку – его прихожанки несли себя, как женщины из Андалузии. Кое-кто из моих читателей уже догадался, что речь идет о будущем архиепископе Фелипе Очоа, «пасторе индейцев».

Хоть Эшли много раз и сталкиваясь с падре, поговорить им так и не удалось. Как и у Роджера, лицо священника казалось невозмутимым, но профиль и затылок оставляли трогательное ощущение беззащитности, как у любого молодого человека. В его скупых ответах на вопросы Джон уловил намек на тоску по дому в Севилье, по отцу и матери, по профессорам и студентам-однокурсникам. Можно было предположить, что вряд ли он имеет представление, где именно расположены Шотландия, Швейцария или Канада: у него в памяти хранились другие, более важные знания. С большим трудом Эшли представлял, как далеко простирается иррациональная антипатия падре к протестантам. До нынешнего момента тот почти не встречался с ними: ну, может, видел туристов с путеводителями в руках, вальяжно разгуливавших по собору, словно это железнодорожный вокзал, – и мог предположить, что протестанты это такое презренное меньшинство на поверхности земли, униженно кишащее вокруг, осознающее собственное ничтожество, но упорно не желавшее признавать свои ошибки из-за сатанинской гордыни.

Время шло, к концу подходили следующие восемь месяцев, и Эшли должен был отправиться вниз в очередной отпуск. От председателя совета директоров пришло письмо, в котором Джона извещали, что его продвинули по службе. Ему была назначена зарплата сотрудника с двенадцатилетним стажем работы. Компания «Киннейрдай» желала и дальше пользоваться его услугами, однако все это должно оставаться административной тайной. Проекты, связанные со строительством и электрификацией, в которых он участвовал, шли полным ходом. Предстоящий отпуск так его пугал, что он попросил доктора Домелена устроить ему медицинское освидетельствование и получил разрешение остаться в Рокас-Вердес еще на два месяца, но пришел май 1905 года и ему пришлось отправиться вниз.

Джон, безусловно, собирался вернуться к своей работе после отпуска, но… Но! Ему отчаянно хотелось бросить горы навсегда. Он втянулся в работу, ему нравились и чилийцы, и индейцы, однако страдал от отсутствия дружеского общения – прежде всего с женой, с детьми. Думать о них было непереносимо. В последнее время его мучил один и тот же сон, который иногда возникал перед глазами и наяву: глубокая ночь – ближе к рассвету, чем к полуночи, – он стоит в «Вязах», под окнами комнаты на юго-восточном углу дома и бросает камешки в окно; она просыпается, спускается вниз и открывает переднюю дверь. Но это же настоящее безумие! Такое нетерпение может навлечь на них куда большие несчастья. Миссис Ходж сказала про семь лет. Это будет июль 1909 года. Эшли собирался вернуться в Рокас-Вердес, но упаковывал свой рюкзак, словно для последнего отъезда. В первый раз в жизни он с жадностью рассматривал свои деньги, прежде чем зашить купюры в одежду; чеки с зарплатой можно обналичить в любом большом городе.

Отъезд получился таким же, как в первый раз, и он навестил доктора Маккензи.

– Вы непременно должны задержаться в Манантьялесе, хотя бы на недельку, чтобы увидеть наконец, что это такое – гостиница миссис Уикершем. Я уже телеграфировал ей, что вы приедете, а еще письмо приготовил, вот возьмите. Уже слышали, что о ней говорят?

– Ну… смотря что вы имеете в виду.

– Она больше на порог не пустит ни Хедриха, ни Домелена, ни Платта. Сказала, что терпеть не может угрюмых людей. В Манантьялесе есть еще пара более менее сносных гостиниц, но ничто на земле не сравнится с «Фондой»: постели, еда, отделанные медью ванны… А обслуживание, Толланд! И, конечно, она сама. Я был немного знаком с ней еще тридцать лет назад, да и свою первую работу получил благодаря ей здесь, да-да! В то время она держала почтовое отделение, обслуживавшее шахты, агентство по найму, давала деньги в долг, а еще выступала в роли хранителя общественных стандартов. Тут был немецкий рудник – сейчас уже перешел в другие руки, – который назывался «Суэвиа-Этерна». Жилищные условия там были кошмарные; инженеры-немцы чудовищно высокомерны: задержки с зарплатой – ну, все такое. И все равно они считали себя лучшим рудником в горах. Так вот, миссис Уикершем советовала молодым специалистам держаться от этого рудника подальше, подговаривала руководителей других шахт переманить у них лучших работников. Старые хозяева «Суэвии» прислали к ней депутацию, чтобы договориться, так она, что называется, сняла с них скальпы: прочла им целую лекцию о том, как нужно вести дела на руднике. Но мне не хотелось бы работать на шахте, которой она руководит, если она будет вести там дела так, как в своей гостинице. Как-то раз за ужином в «Фонде» один американский бизнесмен неосторожно высказался, что белый человек – это венец Божественного творения, а все эти индейцы и метисы пришли в мир, чтобы служить ему. Она выгнала его из-за стола, и американец заканчивал ужин у себя наверху. На следующее утро он съехал, а миссис Уикершем пребывала в таком гневе, что даже не вышла, когда он хотел расплатиться.

– Она англичанка?

– Да. Родилась в конце тридцатых, как мне кажется. Приехала сюда с мужем, одним из охотников за изумрудами. Она рассказывала, что выполняла роль стряпухи для нескольких мужчин где-то в восточной части Перу, где не переставая лили дожди: в соломенной хижине тушила мясо тапира, раскрыв зонт над котлом. Потом копали еще выше, чем здесь. Муж умер. Она осталась одна с маленькой дочерью. Открыла «Фонду». Все, что ей интересно, это ее гостиница, больница и сиротский приют, приличная компания и хороший разговор за ужином, а еще поддержание репутации самого информированного в Андах человека. Кстати, у вас есть галстук?

– Нет, сэр.

– Возьмите этот. Она настаивает, чтобы мужчины к ужину выходили при галстуке.

– Благодарю вас. Кого из древнегреческих богинь она вам напоминает?

– О, так вы запомнили ту нашу дискуссию, да? Что ж, как-то раз я и ей изложил свою теорию. – И он рассмеялся, хотя и беззвучно, а потом продолжил: – Она сказала, что я старый осел и что каждый мужчина принадлежит к какому-то одному типу: потому-то мы такие неинтересные, – а вот большинство женщин сочетают в себе черты нескольких богинь. По ее мнению, Афродитой хочет стать каждая, но вынуждена считаться с тем, чего может добиться. Еще сказала, что побывала многими и считает, что счастливой женщиной может называться та, которая начала с Артемиды, потом перешла к Афродите, от нее – к Гере, и закончила Афиной. Вернетесь – расскажете, какое впечатление сложилось о ней у вас.

Вечером накануне отъезда Эшли прошелся по улицам поселка. Стоял сильный мороз, и он решил зайти в церковь. Внутри было темно, только светились красными огоньками лампады, отражаясь на низких сводах. Дон Фелипе стоял на коленях совершенно неподвижный, и Эшли тихо вышел наружу. На его лице сияла улыбка.

– Это ради Роджера, – проговорил он тихо.

Джон был полон трепета, смешанного с чувством благодарности, перед возможностью, которая предоставляла ему жизнь, чтобы расплатиться по старым долгам, за собственную слепоту, за собственные глупости. Когда-то бабка пообещала ему это.

Эшли не собирался останавливаться в «Фонде», сказав себе, что еще не лишился разума. Когда Джон приехал в Манантьялес, солнце уже садилось за океан. Он шел по улице, обсаженной деревьями, наблюдая за низким полетом птиц. После резкой смены высоты его тянуло в сон. Медленно он добрел до отеля, повернул к цветнику перед домом и опустился на скамью. В небольшом бассейне почти у самых ног бил фонтан. В здании было тихо, хотя в окнах загорелись первые огни. Он подумал о гостиной с белым потолком и стенами цвета морской волны, о распятии на стене, но больше всего его мысли занимала миссис Уикершем. Ему нужно было с кем-то поговорить, излить душу, и он сказала себе, поднимаясь: «Ладно, рискну, пожалуй».

Джон расправил плечи и, поднявшись по лестнице, шагнул в холл. Она при свете лампы сидела в своем маленьком кабинете, склонившись над гроссбухами. Услышав звук открывшейся двери, она подняла голову, увидела его и спросила тоном, как у сержанта из учебки:

– Вы кто?

– Джеймс Толланд, мэм, из Рокас-Вердес. У меня для вас письмо от доктора Маккензи.

– Входите, пожалуйста. – Повернув зеленый абажур лампы так, чтобы гость целиком оказался на свету, она оглядела его с ног до головы и поинтересовалась: – Мы встречались с вами?

– Нет, мэм.

Какое-то время она внимательно рассматривала его, слегка хмурилась, затем вышла в холл, хлопнула в ладоши и громко позвала:

– Томас! Томас! – явившемуся на зов мальчишке-индейцу миссис Уикершем приказала: – Пересели седого доктора в комнату десять, и побыстрее, черт возьми! Скажи Тересите, чтобы прибралась в четвертой комнате и превратила ее в райское место. Когда все будет готово, натаскай туда горячей воды для ванны и возвращайся сюда.

Хозяйка повернулась к гостю:

– Мистер Толланд ваш номер и ванна будут готовы через пятнадцать минут. Комната расположена наверху, рядом с лестницей. Вот газеты из Сан-Франциско – можете почитать, пока будете ждать. Ужин подадут в девять. У вас есть время немного поспать. Томас стукнет вам в дверь без четверти девять. Если захотите выпить перед ужином, убедитесь, что выпивка разбавлена: первые сутки после спуска с гор очень коварны.

– Благодарю вас, миссис Уикершем.

Эшли повернулся и направился в главный холл, но в дверях посмотрел направо. Распятие на стене отсутствовало. От удивления и ужаса он выронил газеты, чем привлек внимание миссис Уикершем. Она отлично понимала, почему тремя минутами раньше предоставила ему комнату в «Фонде». В Джоне Эшли не было ничего такого, что могло бы как-то по-особому располагать к себе; телеграмма и письмо от доктора Маккензи тоже не имели для нее никакого значения, а вот то что этот человек ей солгал, заинтересовало. Она прекрасно помнила, что они встречались раньше, хотя и забыла, о чем тогда перекинулись парой слов. И дело было не во лжи как таковой, а в том, что солгал он не задумавшись, словно был уверен в правоте своих слов. Миссис Уикершем была, как говорил доктор Маккензи, «набита под завязку» любопытством. Что этот Толланд не лгун, ей стало понятно сразу, но если все же солгал, значит, есть причина, и ей захотелось узнать, в чем тут дело.

Она никогда не садилась за стол с постояльцами во время ленча, но в девять часов вечера всегда спускалась вниз, одетая в длинное, с кружевным шлейфом платье из черного шелка, давно пережившее свою молодость, расшитое бисером и украшенное алыми бархатными бантами. В первые три вечера она усаживала нового постояльца на дальний конец стола, и, понаблюдав за ним, теперь жалела, что пустила на порог. Говорил он мало, больше слушал рассказы ботаника из Швейцарии и археолога из Швеции, баптистского миссионера, а также бизнесменов и инженеров (включая земляков из Канады). Заинтересовали его и неизменные профессиональные путешественники по миру, которые сейчас готовили очередную главу о «стране кондоров» для своей книги. Толланд сидел между доктором-чилийцем, который работал у нее в больнице, и мэром Манантьялеса. Он не принадлежал к тем, кто сразу вливается в мужскую компанию: мужчины лишь пытались произвести на него впечатление своим богатством или положением, – а вот женщинам он нравился (впрочем, женщинам нравится любой мужчина, который уделяет им внимание). Она решила, что оставит его только до конца недели, но на четвертый вечер уже посадила слева от себя, где он и остался.

– Мистер Толланд, зачем вы заходили сегодня на мою кухню?

– Там вспыхнул пожар.

– И что вы предприняли?

– Погасил огонь. Я прошу вас позволить мне заходить на кухню и в прачечную до тех пор, пока там не будет наведен порядок. Эти землетрясения сдвинули с места трубы, дымоходы и бойлеры, и кое-какие повреждения могут представлять опасность.

– В Чили джентльмены не пачкают рук, мистер Толланд. У меня есть свои собственные слесари и водопроводчики.

Он посмотрел ей прямо в глаза.

– Да, я видел, как они работают. Миссис Уикершем, я жестянщик, и впадаю в тоску, когда мне нечего делать. Прошу вас показать мне приют и больницу, все те уголки, куда не водят визитеров. До того, как бойлеры взорвутся, а канализация переполнится.

– О, черт возьми!

Теперь он ходил в рабочей одежде, подобрал себе помощников, нашел инструмент. Его познакомили с монахинями и учителями, с поварами и докторами. До конца недели отовсюду раздавался звук пил, стук молотков, что-то паяли и варили, копали канавы. К концу второй недели негодные детали заменили на новые. Сестры-монахини были так довольны, что им соорудили множество полок, прочистили печи, колодцы и уборные.

Во время работы Джон напевал себе под нос «Ниту-Хуаниту» и «В китайской прачечной», совсем как дома, в «Вязах», а себе сказал: «Это ради Софии».

С каждым днем Эшли выглядел все моложе. По утрам его встречали смущенным румянцем и улыбками: «Дон Хаиме, здравствуйте». Его знали в больничных палатах. Знали его и школьники. Слепые девочки вставали и пели для него. Общее удивление только нарастало: такой важный господин так хорошо говорит на их языке и не чурается тяжелой работы! В палатах и на открытой террасе он мог остановиться и завести разговор с кем угодно из больных, будь то молодой инвалид или старик. Судя по всему, у него была поразительная память на имена. Поутру, до того как он сам и его одежда покроются грязью, Джон мог взять на руки самого маленького из сирот, прижать к себе, и было это вполне естественно. От него исходила надежда и уверенность, а что особенно поражало матушку-настоятельницу, так это его уважение к девушкам и женщинам, не поддающийся объяснению пиетет (о подобном можно прочитать в старинных легендах и балладах).

Миссис Уикершем защищала свое сердце, сохраняя полную бдительность. Пожилым людям верится с трудом, что с молодыми возможна настоящая дружба. В лучшем случае они проявят вежливость, а потом быстренько отойдут, чтобы присоединиться к своим ровесникам. Кроме того, умудренные опытом люди в возрасте стараются избегать тех ситуаций, которые могут возникнуть с новыми друзьями: они пережили столько потерь, что начали забывать ценность дружеских связей. Быть может, дружба – это всего лишь проявление душевной апатии, всего лишь слово, которое скрывает усталость и опустошение. Тогда что означал этот полный энергии взгляд, обращенный на нее? Может, это и в самом деле было дружеское чувство? Самое удивительное, что Эшли появился в «Фонде» как раз в тот момент, когда миссис Уикершем выпустила из рук руль, с помощью которого управляла своей жизнью. Ее вдруг охватило беспокойство, правильно ли то, что делает: собирает, учит, выдает замуж всех этих девушек, учит плетению кружев и ткачеству слепых. Сколько раз ее будили в четыре утра по тому или другому поводу: то надо было вызволять какого-нибудь мальчишку-сорванца из рук полицейских, а то, наоборот, полицейского из рук взбунтовавшихся рабочих. Будучи гражданкой Чили, она получала орденские ленты от благодарного правительства. Обращалась к президенту лично с просьбой проявить милосердие к какому-нибудь полусумасшедшему рабочему, осквернившему храм, или к обезумевшей от горя девушке, которая утопила своего ребенка в цистерне. У творцов добрых дел тоже бывают моменты слабости. Они знают, что нет большей глупости и наивности, чем ожидать благодарности и признательности в ответ, но все-таки иногда позволяют себе поддаться сладкому искушению и пожалеть себя: «Никто и никогда не сделал для меня хоть что-нибудь бескорыстно». Она вдруг потеряла эмоциональный импульс, который когда-то сподвиг ее на эту деятельность, но самое ужасное – ей надоели все эти женщины с их пустыми разговорами, как, впрочем, и надежды. И как всех людей решительного склада ума и большого жизненного опыта ее стали раздражать проявления независимости окружающих. Начался душевный разлад. Она стала позволять себе проявления цинизма и несдержанности и, в конце концов, убедила себя, что имеет право прожить оставшиеся годы в свое удовольствие. Это было возможно осуществить двумя способами: взять на себя контроль над чужими жизнями или превратиться в «оригиналку». Вот они и надела на себя маску миссис Уикершем, которая удивляла и немного пугала своей прямолинейностью, твердостью и бескомпромиссностью. Что ж, кто-то движется вперед, а кто-то возвращается назад. Что-то вроде высокомерного презрения по отношению к окружающим выражалось в том, как она одевалась: в ее вечерних платьях, в декольте, которое давно вышло из моды, и даже в кроличьей лапке, которой она румянилась.

Вот в такой период ее жизни Джон Эшли переступил порог «Фонды» и предложил свою дружбу.

– Мистер Толланд, вы играете в карты?

– Да, мэм.

– Время от времени мы играем в карты в курительном салоне. Играем на деньги. Я не хочу, чтобы «Фонду» стали называть игорным притоном, поэтому установила правило: выигрыш не может превышать двадцати долларов. Все, что выше этой суммы, удачливый игрок жертвует на мою больницу. Вы играете в «два мошенника»?

– Да.

– Приходите, игра начнется в полночь.

Наконец Эшли мог играть, не скрывая своего мастерства. За столом сидели богатые люди – путешественники, землевладельцы из долины, предприниматели, сделавшие себе состояния на селитре и меди. Он обыграл всех, обыграл и миссис Уикершем. На стене висела грифельная доска, и в конце вечера хозяйка написала на ней сумму, которая предназначалась ее больнице: сто восемьдесят долларов! Рентгеновский аппарат стоил шестьсот.

Прошло несколько дней.

– Мистер Толланд, вы завтракаете на крыше?

– Да, мэм.

– Приходите туда же после ужина: у меня есть отличный ром, и мне нужно с вами поговорить.

Так начались их беседы под звездами. Они сидели лицом к горам, на низеньком столике между ними стоял кувшин. Горные вершины – неохватные взглядом, величественные и вечные, – казалось, ждут каких-то перемен: то ли их сравняют с землей, то ли расколют до основания, то ли переложат по-новому. Был разгар весны. Издалека время от времени доносился легкий шорох, слабые удары грома, негромкие хлопки – где-то шла очередная многотонная лавина. На небо выплыла луна, заливая сиянием небо и землю, и вершины ожили: казалось, закачались вдруг и запели. («Беата должна это увидеть, и дети должны это увидеть!») Разговор шел о Чили, о давних временах, когда здесь только начали закладывать шахты, о ее больнице и школе, об отношениях мужчин и женщин. Уставший от тяжелой работы Эшли погружался в тепло дружеской беседы, а миссис Уикершем чувствовала себя несчастной и злилась. Любопытство поглощало все другие эмоции. Кто он? Что осталось у него за плечами? Чем больше он ей нравился, тем больше ее возмущало его нежелание говорить о себе. В отсутствие Эшли миссис Уикершем побывала в четвертом номере и осмотрела его вещи. На глаза ей попались выцветшие голубоватые фотографии. На одной из них высокая молодая женщина с ребенком на руках стояла возле пруда; у ее ног сидели еще трое детей. Даже плохо отпечатанный снимок не скрыл их здоровье, красоту и гармонию. Она долго и внимательно разглядывала его с чувством, похожим на горечь. Любому другому человеку в мире она – «дракон» и «мегера» – задала бы прямые вопросы («Что вы здесь делаете без своей семьи?» «Почему вы солгали мне?»), но ей было немного страшно узнать правду. В какой-то момент разочарование было настолько сильным, что она решила выкинуть его из отеля. Миссис Уикершем встречалась с беглецами; однако ей и в голову не пришло, что он может быть одним из них. В пятидесятый вечер пребывания Эшли в гостинице, за ужином, состоялся долгий разговор, касавшийся «крысиного списка»: о самых знаменитых его представителях в прошлом и настоящем, о деньгах, которые можно заработать на поимке беглецов, и о неослабном внимании, которое должны проявлять охотники.

Примерно в семь часов того самого вечера коридоры «Фонды» наполнились необычным оживлением и шумом, смехом мальчишек-посыльных, сдавленным повизгиванием горничных. Это прибыл любимый постоялец, знаменитый мистер Веллингтон Бристоу – бизнесмен, владелец импортно-экспортной компании в Сантьяго-де-Чили. Будучи американским гражданином, родился он, по его словам, в Риме, в семье отца-англичанина и матери-гречанки. Но кое-кто слышал, как он совсем по-другому описывал свое происхождение. Его карманы оттопыривались от визитных карточек, в которых он значился единственным представителем в Чили какой-то американской фармацевтической компании, представителем компаний по поставкам шотландской шерсти, французского парфюма, баварского пива и прочее, прочее. Этот враль, мошенник и жулик был всеобщим любимцем. Его некрупная голова, покрытая короткими вьющимися волосами, сидела на широких плечах атлета. За карточным столом он выглядел лет на тридцать, за ужином – на сорок, а в полдень – и на все шестьдесят: лицо у него было встревоженным и усталым, испещренным неимоверным количеством морщин, причем явно не от смеха. Одет он был всегда по лондонской моде тридцатилетней давности: предпочитал светлые пиджаки и клетчатые брюки. Его беспокойные, унизанные перстнями пальцы притягивали к себе тузы, хотя полотно рубашек не всегда было безупречно белым, а манжеты заметно пообтрепались. Он постоянно занимался какими-то денежными операциями и часто сидел без цента, но зато всегда был душой любой компании.

Веллингтон Бристоу до мозга костей был бизнесменом – даже, можно сказать, гениальным бизнесменом, – но переговоры любил больше, чем сами деньги, а еще ему мешали щедрость и жизнерадостность. Он усложнял сделку, привлекая третьих лиц, а потом и вовсе хоронил, дополняя контракты новыми условиями и внося разные «поправки». Ему нравилось ускорять переговоры, намекнув на взятку или пригрозив упорствующему партнеру откровенным шантажом. Мог, например, пожертвовать своими комиссионными, чтобы придать переговорам более острый характер. Он любил бизнес ради бизнеса, поэтому деньги, даже небольшие, у него не задерживались. Он постоянно делал подарки, которые не мог себе позволить, – это и есть основа щедрости. В каждый свой приезд в «Фонду» он привозил миссис Уикершем из большого мира что-нибудь новенькое, невиданное – первую в Манантьялесе пишущую машинку, первую авторучку, черную икру или вечернюю накидку от Ворта. В этот раз Бристоу прибыл с десятью бутылками шампанского, хотя всем было ясно, что башмаки его требовали ремонта, а в носках зияли дырки. Никто и никогда не видел столь жизнерадостных и в тоже время успешных бизнесменов: одно исключает другое, поскольку вносит в жизнь определенные ограничения. Его веселость носила самый искренний характер. А уж каким мастером уговоров! Все представало в том свете, в каком ему хотелось.

О прибытии нового постояльца Эшли узнал от самой миссис Уикершем: ее голос, громкий и полный негодования, который доносился из холла внизу, было невозможно не услышать.

– Нет, мистер Бристоу, я не позволю вносить сюда гроб! И мне наплевать, из какого дерева – эбенового или нет – он сделан: его не будет в моем доме!

Но это оказалось всего лишь очередным розыгрышем гостя – в узком длинном ящике в «Фонду» внесли десять бутылок шампанского. Впрочем, это могло вполне и не быть шуткой: мистер Бристоу в данный момент как раз и занимался всем, что связано со смертью: гробами, похоронами и тому подобным. В этих делах он был не просто серьезен, а тожественно серьезен: посещал лежавших на смертном одре, облегчал им переход в другой мир и пробуждал в них желание поскорее достичь дальних берегов. Он отходил в сторону во время причащения и нетерпеливо постукивал ногой, а в последнем видении представал перед умирающим в облике прекрасного юноши, который вел их через цветущие фруктовые сады. Жители Сантьяго всех сословий могли постучать в его дверь в любое время суток и попросить черкнуть несколько строк, чтобы опубликовать объявление о смерти в газетах. Некоторые из объявлений потом вошли в местный фольклор: «Прохожий, только тот, кто познал высшую радость, может понять глубину нашей скорби. Семья Касильды Ромеро Вальдес». Или: «Незнакомец, остановись: смерть не горька для того, кто видел страдания своего ребенка. Семья Мендо Касарес-и-Кастро».

Веллингтон Бристоу наведывался в Манантьялес три-четыре раза в год, поскольку считал это место маленьким Амстердамом в Андах, где – как правило, нелегально – сбывали и приобретали изумруды, которые потом уходили на запад через горные перевалы. Подпольный маршрут в столицы мира проходил через несколько убогих лачуг на окраине этого маленького городка. Мистер Бристоу покупал в Манантьялесе изумруды, а затем отправлялся в горы за шиншилловыми шкурками. Миссис Уикершем с нетерпением ждала его визитов: он привозил слухи, которые гуляли по побережью; оживлял игру за карточным столом; насмешничал и оставлял неудовлетворенным ее любопытство на его счет. Кто он такой на самом деле? Мистер Бристоу начинал выкладывать свои новости в первый же вечер за ужином. Она посадила его на противоположном конце стола, чтобы вся компания слышала его рассказы про судебные процессы, банкротства, смерти и похороны («Ничего не хочу слышать о похоронах, мистер Бристоу!»), заключения в тюрьму, скоропалительные свадьбы («Апельсиновые цветы расцветают раньше срока, миссис Уикершем, если под ними развести огонь». – «Я знаю, мистер Бристоу»), револьверный выстрел в спальне, поддельные завещания, выигрыш прокаженного в лотерею, смерти и похороны («Ни слова о похоронах, мистер Бристоу!»), чудесное исцеление перед алтарем в деревне, инкскую принцессу опознали как мисс Беатрис Кэмпбелл из Ньюарка, штат Нью-Джерси, последние моды (шляпки размером с колесо телеги, рукава, прикрывающие костяшки пальцев), смерти и похороны («Да прекратите же!»). Ничего удивительного, что она брала с него всего лишь доллар в день.

– Вы поймали еще кого-нибудь из «крысиного списка», мистер Бристоу?

– Нет, мадам, но вот несколько месяцев назад мой друг в Лиме перехватил крупную добычу.

– Мистер Толланд, вы знаете, что такое «крысиный список»?

– Да, мэм.

– А что это за история в Лиме, мистер Бристоу?

– Это история моего невезения, миссис Уикершем. Он должен был скоро отправиться к нам на юг. Я поджидал его здесь два года. Он был вице-президентом «Канзас-Сити бэнк» – голубые глаза, круглое лицо, розовые щеки, около сорока лет. Сбежал, прихватив несколько сот тысяч долларов и шестнадцатилетнюю девчонку.

– Сколько за него обещали?

– Четыре или пять тысяч от банка и столько же от семьи девушки. У него был шрам от фурункула сзади на шее, по нему его и узнали. Мой приятель подсыпал ему снотворное в выпивку и снял шарф… «Епископа» тоже нашли.

– А что с «епископом»?

– Его обнаружили на Аляске, он там кухарил в какой-то гостинице. Был счастлив как угорь в пироге – так они сказали. Ему всегда хотелось стать поваром. Его жена не стала назначать награду и не захотела, чтобы его вернули: сказала, что повар у нее уже есть.

– Сколько имен в вашем списке сейчас?

– Их сотни, миссис Уикершем! Некоторых ищут по тридцать лет. Нас интересуют те, за кого назначена высокая награда. Всегда приходится быть настороже. Как с человеком, который похитил миссис Бичем в девяносто девятом году. Ему было тридцать в тот момент, и он походил на Пита Дондрю, жокея, – так говорили.

– Особые приметы имелись?

– Небольшая особенность, о которой не хочется здесь говорить, миссис Уикершем.

– Ну, держите ушки на макушке: может, и заработаете награду.

Мистер Бристоу был вне себя от счастья за картами и мог бы каждый вечер класть в карман двадцать долларов, если бы не одно «но». Он играл не ради денег и не ради победы, а для того, чтобы обойти правила игры. Эшли предоставил другим возможность выставить напоказ его жульничество. Пойманный за руку, мистер Бристоу просто рассмеялся.

– Мне было интересно, заметите вы или нет!

Все взгляды обратились к миссис Уикершем, к «дракону». Любой другой вылетел бы из отеля в два счета.

– О, так он же жулик! Мне это давным-давно известно. Играйте честно, мистер Бристоу, иначе покинете нас.

Он вдруг проникся симпатией к Эшли, а тот отвечал ему со сдержанным и спокойным любопытством, которое мы испытываем к тем людям, которые обладают качествами, отличными от наших.

Через четыре дня Веллингтон Бристоу собрался ненадолго съездить в горы с намерением купить шкурки шиншилл – пребывал в предвкушении от предстоящего вечера со старым другом мистером Маккензи в Рокас-Вердес. Отъезд стал поводом собраться, выпить и поговорить в баре, после того как миссис Уикершем отправилась к себе. Эшли еще никогда не слышал таких занимательных историй о том, что происходило с мистером Бристоу в разных концах планеты. Первым был захватывающий рассказ о том, как ему в последний момент удавалось избежать смерти; потом – про чудеса и случайное совпадение обстоятельств: как он чуть не утонул, как чуть не сгорел на пожаре, как его в последнюю минуту вырвали из лап бандитов. Под конец вечера воспоминаний Эшли остался единственным слушателем (остальных: торговца селитрой, ботаника и миссис Хоббс-Джонс, ту самую, которая написала «Азию для детей», «Африку для детей» и т. д., – сморил сон).

В завершение мистер Бристоу вдруг спросил:

– Вам когда-нибудь доводилось соприкасаться со смертью, мистер Толланд?

– Нет. – Эшли удивленно посмотрел на собеседника. – Не доводилось.

Затем Бристоу заговорил о смертях, которым стал свидетелем и которые случались почему-то в самый нужный момент, удачно венчали собой сделку, избавляли либо от позора, либо от непосильной жизненной ноши. Глаза у него загорелись, он даже вроде бы помолодел.

– Каждая смерть – это проявление справедливости. Мы не выбираем ни день нашего рождения, ни день ухода – это уже сделано за нас.

Эшли никогда всерьез не размышлял о смерти, поэтому слушал увлеченно, как его дети когда-то о приключениях Айба на Северном полюсе и путешествии Сюзанны на Луну, и так же, как дети, вдруг заснул.

На следующее утро, когда мистер Бристоу покидал «Фонду», у дверей его остановила миссис Уикершем.

– Что вы вчера вечером делали в комнате мистера Толланда, мистер Бристоу?

– Я? Я даже не знаю, где его комната!

– Еще раз спрашиваю: что вы делали в его комнате?

– О, вспомнил. Так это была комната Толланда? Я просто хотел попросить чернила.

– Что вы забрали из его комнаты?

– Ничего.

– Мне сказали, что вы провели там двадцать минут.

– Какие двадцать минут! Да я и секунды там не пробыл.

– Мне не нравится, когда моих гостей тревожат. Сколько вас здесь не будет?

– Дней пять-шесть, не больше.

Не попрощавшись, миссис Уикершем повернулась к нему спиной, а как только он ушел, позвала Томаса.

– Мистер Бристоу оставил свой чемодан в кладовке?

– Да, padrona[28].

– Я должна быть уверена, что с ним ничего не случится. Отнеси его ко мне в комнату.

Уже не в первый раз миссис Уикершем обыскивала багаж мистера Бристоу, поэтому сразу же нашла «крысиный список» и на последней странице увидела отчеркнутый красным карандашом абзац:

«Эшли Джон Б. Родился в Пулли-Фоллс, Нью-Йорк, ок. 1862 г. Рост – 5 футов, вес – 180 фунтов. Шатен. Глаза голубые. Вертикальный шрам на подбородке, справа. Внешность джентльмена; акцент Восточного побережья. Горный инженер, Коултаун, штат Иллинойс. Женат, четверо детей. Убил Брекенриджа Лансинга, своего начальника, выстрелом в затылок в мае 1902 г. Приговорен. Бежал из-под стражи по дороге к месту казни в тюрьму Джолиет 22 июля. Опасен, связан с преступными сообществами. Вознаграждение 3000 долл. Назначено прокуратурой штата Иллинойс, Спрингфилд. Дополнительное вознаграждение 2000 долл. Назначено Дж. Б. Левитом, «Броккерт, Левит и Левит». Почт. ящик 64, Спрингфилд, Иллинойс».

Миссис Уикершем долго сидела, склонившись над этими бумагами, потом, вдруг почувствовав глубокую усталость, закрыла глаза. Уже не в первый раз она задавала себе вопрос, на который каждый раз отвечала по-разному: «Почему хорошие люди настолько глупее плохих?» В течение часа она пыталась вычеркнуть из памяти и сердца речь, которую недавно придумала; спрятать подальше, как поступает невеста, услышав о гибели жениха, со своим подвенечным платьем. Каждое слово этой речи было тщательно подобрано, фразы выверены и отрепетированы несколько раз. Она собиралась произнести ее сегодня вечером, во время очередных посиделок за стаканчиком рома на крыше своего отеля.

«Мистер Толланд, бросайте свой Рокас-Вердес и переезжайте в Манантьялес, чтобы работать со мной: помогать с «Фондой» и отстаивать мои интересы в городе. Вы уже стали незаменимым в школе и больнице: даже не представляю, как теперь будем без вас обходиться. Кроме того, вместе мы сможем сделать множество нужных дел, на которые сейчас у меня не хватает времени, и, возможно, ума, чтобы заняться ими самой. Например: вода из источника Санта-Каталина обладает исключительными свойствами, мы могли бы разливать ее в бутылки и продавать. В перспективе можно было бы построить здесь санаторий, чтобы приезжали сюда принимать лечебные ванны. Манантьялес превратится в город здоровья и счастья».

С каждой репетицией речь становилась более выразительной, более романтической.

«С тех пор как я живу здесь, мы научили грамоте более тысячи детей. Они уже выросли, завели свои семьи, нарожали детей. Как истинные хозяева открывают лавки, гостиницы, извозчичьи конторы по всей провинции, возделывают землю, но этого недостаточно. Нам нужно заведение, которое готовило бы учителей. Смесь испанской и индейской крови дает чудесный результат. Сами по себе индейцы суровы, замкнуты и подозрительны, но зато обладают потрясающим психологическим чутьем и с готовностью приходят на помощь друг другу. Колонисты, конечно, активны, но слишком тщеславны, чтобы сблизиться с индейцами. И те и другие прекрасно дополняют друг друга в условиях нашего климата и на такой высоте. Переезжайте к нам, мистер Толланд. Давайте откроем колледж и медицинскую школу и превратим Манантьялес в город здоровья. Давайте строить будущее, чтобы наш город стал примером и моделью для всех провинций в Чили и в Андах».

Это была речь, которую ей уже никогда не произнести.

С сожалением вздохнув, она поднялась, вернула «крысиный список» на место, в чемодан мистера Бристоу, и приказала подать ей лошадь. Надев черную испанскую шляпу и приколов красную розу на лацкан, она поскакала в город, в больницу, где на час заперлась с доктором Мартинесом. По окончании беседы миссис Уикершем велела ему приобрести гроб, рассчитанный на мужчину ростом около шести футов и спрятать на территории больницы в самом дальнем домике, предназначенном для инфекционных больных. После этого ей хоть и стало спокойнее, но в голосе, движениях появилась какая-то резкость и решительность. Покинув доктора, она отправилась к начальнице приюта, и из окна ее кабинета увидела, как мистер Толланд со своей бригадой трудится на строительстве новой прачечной. Сестра Джеронима, заметив ее взгляд, и начала рассказывать, что дон Хаиме увеличил высоту подставок под лохани, и девушки больше не мучаются от болей в спине, а еще уменьшил высоту столов для кружевниц («У него просто нюх на то, какой должна быть высота!»), но миссис Уикершем остановила ее ради разговора о более серьезных вещах.

В «Фонде» постояльцам объявили, что ужин сдвигается на девять тридцать. Миссис Уикершем одевалась в этот раз тщательнее, чем обычно, и платье выбрала белое, которое мало кто из ее гостей видел раньше. В нем она была, когда президент страны вручал ей орден (его она тоже надела, как и опаловые серьги). Ее близкие друзья (если бы таковые имелись) поняли бы, что такая неуместная «парадность» свидетельствует об упадке духа, а орден на груди – проявление настоящего отчаяния.

Мистера Толланда она усадила напротив себя, на дальнем конце стола, между финским ботаником и его женой, и время от времени ее взгляд останавливался на нем, словно был из другого мира. На десерт гостям подали шампанское, которое привез мистер Бристоу, и после шампанского разговор за столом оживился. Толланд и его финские соседи что-то увлеченно обсуждали.

– О чем это вы беседуете, молодые люди? – обратилась она к ним, прервав скучную беседу со знаменитым географом из Германии, который сидел справа от нее.

– У доктора и миссис Тихонен, – объяснил Джон, – возникла прекрасная идея насчет того, какие деревья лучше высадить в долине. Они дадут мне список и схему рассадки.

Это прозвучало так воодушевленно, что все сидевшие за столом на миг замолчали, а потом немецкий географ зааплодировал.

– Да-да! Это великолепно – сажать деревья!

Тихонены аплодировали. Аплодировали все, за исключением миссис Уикершем.

Доктор Стрелов продолжил:

– Выращивание растений – вот что отделяет человека от животного. Животное не знает, что есть прошлое и будущее, что когда-то погибнет. Мы умрем, но сады будут по-прежнему цвести. Посадка деревьев – это самое альтруистическое из всего, что мы делаем, самое искреннее проявление веры даже в сравнении с продолжением рода. Доктор Тихонен, давайте завтра выйдем в долину, и вы покажете нам будущие рощи и леса, которых мы никогда и не увидим.

Все снова зааплодировали.

– Однако, миссис Уикершем, вы должны сделать нечто большее, чем высадить деревья в долине. Вы должны основать город.

– Как?

– В долине, в пяти милях отсюда, новый город! В научном труде, которым я занимался всю свою жизнь, описаны условия для существования человека: для развития его тела, ума, – а также для развития промышленности. У вас здесь очень мало дождей, но есть горячие и холодные источники. Большой город тут не выживет: сельскохозяйственные ресурсы чрезвычайно ограниченны, – но у вас есть прекрасные возможности развивать все, что касается интеллекта человека. Я сейчас как наяву вижу университет, больницу, медицинский колледж и несколько гостиниц, а также концертный зал и театр. Люди с побережья начнут приезжать сюда, чтобы пополнить свой духовный багаж. Там, в пяти милях вниз по долине. Я покажу вам это место завтра. Вы много сделали здесь, в Манантьялесе, миссис Уикершем. Теперь пришло время сделать гораздо более значительное там.

Подняв бокалы, гости разразились одобрительными криками.

– Как мы назовем этот город света и здоровья? Боюсь, что миссис Уикершем слишком скромна, чтобы назвать его своим именем. Давайте назовем его по имени Афины – Атенас. Я передам в дар университету свою библиотеку.

– А я – коллекцию растений, собранную в Андах! – крикнул доктор Тихонен.

– А я прямо сейчас даю пять тысяч долларов на это дело, – сказал горный инженер, сидевший по левую руку от миссис Уикершем.

Все это время она сидела, вцепившись в кромку стола, наконец поднялась и объявила без улыбки на лице:

– Кофе нам подадут в клубную комнату, леди и джентльмены.

Холод в ее голосе остудил эйфорию, владевшую компанией. Все переглянулись, как дети, которым сделали выговор. Миссис Уикершем вышла из комнаты, высоко подняв голову и опустив глаза, а когда кофе разнесли, тихо сказала Эшли:

– Нам необходимо увидеться с вами на крыше после полуночи: мне нужно кое-что вам сказать.

И после короткой внутренней борьбы обратилась к гостям:

– Я хочу поблагодарить доктора Стрелова и доктора Тихонена за прекрасные планы, которые они изложили, и вас всех тоже – за поддержку, которую вы им оказали.

Она хотела что-то добавить, но не смогла.

На крыше, сделав по глотку рома, они несколько минут сидели молча, но Эшли чувствовал, как в воздухе повисло напряжение.

– Мистер Толланд, вас разыскивает полиция?

– Да, мэм.

– Вы числитесь в «крысином списке» мистера Бристоу?

– Наверное. Правда, я его не видел.

– Вы целиком и полностью уверены, что вас не схватят?

– Нет, но я готов рисковать, чем всю жизнь проводить в бегах. Мне не нужно убегать от себя. Я не виноват в том, в чем меня обвинили.

– Мистер Толланд, у вас недавно ничего не пропадало из комнаты?

– Пожалуй, да: кто-то стащил несколько ценных для меня фотографий.

– Может, произошло еще что-то необычное?

– Да, но я сомневался, стоит ли вам рассказывать об этом. Несколько дней назад мне подсыпали что-то в бокал. Вообще-то я сплю очень чутко, но в ту ночь – через несколько часов – меня разбудило ощущение, что в комнате кто-то есть, только проснуться до конца не смог. Кто-то дергал меня за бороду. На меня посветили. Рядом находился мужчина, а может, двое. Я помню, что попытался оттолкнуть руку от своего лица. Мужчина (или мужчины) засмеялся – вернее, захихикал. Я замахнулся на него, но рука повисла. Потом их не стало. Сначала я подумал, что это мне приснилось. С трудом, но я все-таки вылез из постели и зажег свет. Это был не сон. Мебель стояла не на своих местах.

– Как вы можете это объяснить?

– О, мне кажется, это была одна из шуток мистера Бристоу.

– Если вы числитесь в его «списке», там должно быть описание шрама, чтобы опознать вас.

Эшли поднес руку к подбородку, с правой стороны и посмотрел на нее из темноты.

– Он есть.

– Он намерен получить деньги за вашу голову, мистер Толланд.

– И каким, интересно, образом?

– У него при себе есть кое-какие документы. Он почетный заместитель шерифа из какого-то городка в Штатах. С официальной точки зрения это пустяк, но на нашу полицию произвести впечатление может. На «корочке» ленты, печати, флаги, орлы – все как положено.

– Что он намерен предпринять, как вы думаете?

– Сейчас он уехал в Рокас-Вердес, поговорить о вас с доктором Маккензи.

– Он мой друг.

– Мистер Толланд, вы заблуждаетесь: он предаст любого из чистого удовольствия. Который теперь час?

Эшли чиркнул спичкой.

– Четверть второго.

– Зажгите лампу. В багаже у мистера Бристоу я нашла тот самый «список» и выписала то, что касается вас. Прочтите. Джон пробежал глазами описание собственной внешности, а когда посмотрел на собеседницу, та спросила:

– Почему вы не рассказали об этом раньше? Думаете, что удачливы? Вы думаете, что все рассчитали? Нет такого расчета, мистер Толланд; есть просто ум. Почему вы не доверились мне? Не считаете меня другом? Вы сейчас в жуткой опасности. Так как вас раскрыли, есть только один выход: Джеймс Толланд должен умереть, как Джон Эшли, – причем по всем правилам, с регистрацией смерти, чтобы все знали об этом и чтобы вас перестали искать. Мы изготовим вам кое-какие документы и отправим через пустыню в небольшую гавань Тибуронес, расположенную на перуанском побережье. Там на небольшие суда грузят селитру. На них доберетесь до Центральной Америки. Вы станете наполовину чилийцем, ваша мать – немка. У вас есть деньги?

– Больше, чем нужно.

– Сейчас вы внезапно заболеете. Это будет редкая и страшная болезнь, хотя и незаразная, иначе пришлось бы всех тут закрыть и объявить карантин. Вы слышали о ядовитом сумахе? Так вот: это будет раз в десять хуже, чем ядовитый сумах. Вы умрете от скоротечной tachaxa espinosa, умрете в жутких мучениях. Доктор Мартинес подпишет заключение о вашей смерти. Мэр, ваш большой друг сестра Лауренсия и я собственной персоной засвидетельствуем его, а консульство в столице зарегистрирует этот факт. Газеты по всему миру растиражируют новость, что сбежавший заключенный Джон Эшли, наводивший ужас на порядочных мужчин и женщин, – мертв! У вас будут роскошные похороны. Вас положат рядом с тем местом, где похоронят меня, почти в священную землю, а потом вы родитесь снова. А теперь пейте ром.

– Я не закончил прачечную.

Миссис Уикершем фыркнула:

– А еще не помогли построить новый Атенас. Жизнь – это сплошные разочарования, мистер Толланд, а еще – пустые обещания. Все. Я устала. У меня сел голос. Теперь мне хочется послушать вас: расскажите, как убили человека, и как вам удалось бежать из-под охраны.

Через полчаса, когда он закончил, повисло молчание, а потом миссис Уикершем заключила:

– Что ж, значит, его застрелил кто-то другой.

– Там больше никого не было, но даже если бы и был, то не смог бы выстрелить одновременно со мной. Все слышали всего один выстрел.

– И не знаете, кто были те люди, что освободили вас?

– Понятия не имею.

– Может, шахтеры, которые решили, что обязаны вам?

– О, миссис Уикершем, шахтеры всю свою жизнь проводят под землей, поэтому медленно двигаются, а думают еще медленнее. Они не смогли бы разработать такой план, а потом еще и воплотить в жизнь, причем действовать, как… цирковые акробаты.

– Мистер Толланд, это так странно! Я вдруг почувствовала себя моложе лет на двадцать. Я не верю в чудеса, но не смогла бы жить без ощущения, что нечто подобное чудесам происходит вокруг меня. Разумеется, всему, что вы рассказали, наверняка есть какое-то объяснение, но объяснения нужны тем, кто тупо проживает свою тупую жизнь. Нет, я помолодела не на двадцать, а на все тридцать лет, хотя за ужином почувствовала себя отвратительно: выслушивать все эти глупости о строительстве здесь университета, медицинского колледжа и театра! Даже в мечтах я никогда не заходила так далеко. И как бы мы смогли основать здесь город? Кто бы всем этим занимался – семидесятилетняя старуха и человек, который живет под чужим именем и ходит по лезвию ножа? А тот старый дурак-профессор намерен строить мифический Атенас здесь, в долине, где случается до двухсот землетрясений в год! От них возникают пожары, обваливаются потолки. Церкви рушатся так часто, что над ними больше не возводят куполов. Опера, как же! На такой высоте певцы просто не смогут взять дыхание. Почему идеалисты такие недоумки?

На миг миссис Уикершем потеряла мысль, но потом продолжила:

– Вы знаете, почему здесь у нас так много землетрясений? Потому что Анды продолжают расти и, в конце концов, станут самыми высокими горами, выше Гималаев, если не вмешаются солнце и льды. Говорят, что Альпы уже осыпаются и скоро станут плоскими, как ваша ладонь, а значит, несколько маленьких Атенасов, как и настоящие Афины, канут в Лету. Города возникают и исчезают, как замки из песка, которые строят дети на морском берегу. Людская раса не становится лучше. Человечество порочно, лениво, вздорно и замкнуто на себе. Будь я моложе, а вы – свободны, мы смогли бы что-нибудь сделать – как здесь, так и там. У нас с вами есть одно качество, редкое, как зубы у кур: мы труженики. И работаем до самозабвения. Большинство же думает, что работает: люди могут довести себя до смерти своим усердием. Им кажется, что строят Атенас, а на самом деле полируют свои башмаки. В молодости я все удивлялась, что прогресс в мире осуществляется так медленно. Все эти прекрасные слова благородных речей, эти планы, эти краеугольные камни, все эти конституции, писанные для каких-то идеальных республик, не имеют никакого отношения к обычным мужчинам и женщинам. А жены, как Далила[29], отрезают прядь волос у мужей; отцы душат своих детей. Время от времени все приходят в экстаз по поводу радужных обещаний, которые дает цивилизация: легенды о вакцинации, чудеса, творимые железными дорогами, – но экстаз проходит и мы снова становимся самими собой – волками и гиенами, волками и павлинами. Который час?

Ей было стыдно за себя. Она плакала: та, которая не пролила и слезинки за последние тридцать, а может, и сорок лет, но одновременно и смеялась: протяжно, низко, почти беззвучно. Именно такой смех часто сопутствовал ее мыслям в одиночестве.

– Да, все безнадежно, но мы с вами остаемся рабами надежды. Вечер закончился, а я напилась. Мистер Толланд, сейчас вы отправитесь в постель, а проснетесь уже больным. Примерно в семь тридцать вас пронесут на носилках по улицам, чтобы весь свет увидел, как вам плохо. Вот красные чернила: пролейте их на грудь, а главное – у основания шеи. У вас также должны воспалиться железы под мышками и в паху – не забудьте накрасить эти места. Губы и рот должны быть темными: вот вам черные чернила. Когда будете лежать на носилках, разиньте рот пошире. Мы должны похоронить вас до того, как вернется мистер Бристоу. Завтра во второй половине дня, уже после того как констатируют вашу смерть, я приду к вам и расскажу, что делать дальше. Спокойной ночи, мистер Эшли.

Все еще улыбаясь, он отставил бокал.

– Я вернусь, и мы вместе будем строить Атенас.

– Нет, пусть этим займутся другие дураки – какая-нибудь другая Ада Уикершем, другой Джон Эшли, и, конечно, другой Веллингтон Бристоу.

Но все пошло не так. Совсем скоро, в пятом часу, ее разбудил громкий стук в дверь.

– Что такое?

– Госпожа, полицейские уводят Дона Хаиме, – взволнованно объявил Томас.

– Кто именно?

– Капитан Руи и Ибаньес вместе с Панчо.

– Попроси капитана Руи подождать меня, я сейчас спущусь. Кто там еще с ними?

– Дон Велантон.

– Дон Веллингтон – хочешь сказать? Он еще утром уехал.

– Он здесь.

– Пусть вместе с арестованным подождут меня в зале. Передай капитану, что я просила вспомнить Фернана.

Миссис Уикершем упомянула сына капитана, которому помогла выпутаться из весьма затруднительного положения. Одевалась она очень медленно, и только через двадцать минут вошла в зал. Закованный в наручники, Эшли сидел между двумя полицейскими, Веллингтон Бристоу, чуть ли не рыдая, бросился ей навстречу:

– Мадам, мистер Толланд – опасный преступник, убийца…

– Я думала, вы уехали утром.

– Выстрелом в затылок убил своего друга!

– Застегните ширинку!

Эта фраза, которой мальчишки обмениваются во время драки, у взрослых выражает высшую степень презрения.

– Миссис Уикершем!

– Капитан Руи?

– Да, госпожа?

– Как поживает ваша жена?

– Спасибо, хорошо.

– А Серафина и Лус?

– И с ними все в порядке.

– Как дела у Фернана?

– Хорошо, – сразу понизил голос капитан.

Миссис Уикершем холодно отвернулась.

– Доброе утро, Панчо. Доброе утро, Ибаньес.

– Здравствуйте, сеньора.

Повисла тишина, потом хозяйка дома как бы невзначай напомнила:

– Я вчера виделась с вашей матушкой, Панчо, и, кажется, ей стало лучше. Думаю, что с ней все будет в порядке.

– Спасибо вам, сеньора! Если бы не вы…

Миссис Уикершем села, хмуро глядя перед собой, избегая смотреть на Эшли и Бристоу.

– Капитан Руи, я управляю гостиницей в Манантьялесе уже много лет. Это нелегкая работа. А я всего лишь женщина, одинокая беспомощная женщина. Этим бизнесом невозможно заниматься без помощи сильного и честного мужчины – такого, как вы, капитан Руи. Я мать, и у меня сердце матери, так что простите мне волнение! Капитан Руи, вы когда-нибудь слышали о скандале или о каком-то непристойном происшествии в моем отеле? Нет! Беззащитная пожилая женщина, одна, с Божьей помощью веду дела респектабельного заведения.

Выдержав еще одну долгую паузу, она приложила кончик шарфа к глазам и продолжила:

– Но вчера произошло событие, которое меня шокировало своим бесстыдством. Я всегда считала этого человека, дона Веллингтона Бристоу, своим другом, думала, что он благородный человек, а он – аспид!

– Миссис Уикершем, я могу доказать…

– Он прокрался в комнату одного из моих гостей и украл вещь огромной ценности! Я с трудом могу говорить… от стыда. Кто этот человек, капитан Руи?

– Как кто? Это же дон Хаиме Толланд.

– Верно. Который, не требуя никакой награды, не получив от меня ни единого цента, трудился от зари до зари ради одной только любви к жителям Манантьялеса. Он так отремонтировал больницу, что теперь не стыдно принимать хоть короля, – ту самую больницу, кстати, где сейчас лежит ваша матушка, Панчо.

– Я помню, сеньора.

– Вам известно, как сестра Лауренсия называет дона Хаиме Толланда? Ее исполненные святости губы произносят одно слово: – «ангел»!

Веллингтон Бристоу сполз на колени.

– Миссис Уикершем, это же Эшли, убийца! Я могу это доказать.

– Капитан Руи, этот человек на полу, этот аспид с черным как ночь сердцем, обвиняет нашего ангела в преступлении, о котором и упоминать-то невозможно. Снимите с него наручники и наденьте их на этого обманщика и вора, и пусть Господь будет милостив к нему.

Ее приказание было тут же выполнено, а Бристоу взмолился:

– Миссис Уикершем, проявите милосердие: обещаю отдать вам половину.

– Капитан Руи, прошу, не бейте его в камере: обойдитесь с ним по-христиански, но не разговаривайте и не давайте говорить с кем-нибудь еще. Утром я навещу мэра и все расскажу ему сама. Поместите негодяя в карцер и кормите раз в день супом и хлебом. Обращайтесь с ним вежливо, но следите, чтобы ни с кем не говорил, даже с вами и с охранниками. Поздно рыдать, мистер Бристоу! Дон Хаиме, что с вами? Вы очень плохо выглядите.

Эшли, сделав вид, что не может говорить, показал на свое горло и расстегнул воротник, словно ему не хватало воздуха.

– Откройте рот, дон Хаиме.

Миссис Уикершем осмотрела его горло и в ужасе отпрянула:

– Силы небесные!

Она шепотом сказала что-то капитану Руи, и тот побледнел и перекрестился, а потом выглянула в холл:

– Томас, беги скорее к доктору Мартинесу и скажи, чтобы немедленно шел сюда. А вы, мистер Бристоу, поднимайтесь: настоитесь еще в карцере.

Эшли пронесли по улице и оставили одного в бараке для безнадежных. К полудню все было кончено. В больничной часовне зазвонил колокол; слепые девочки попросили разрешения помолиться; монахини от горя едва передвигали ноги между кроватями больных.

А потом к «умершему» явилась миссис Уикершем с огромным количеством самых разных документов: свидетельств о рождении, справок, подтверждающих гражданство, паспортов. Их набирали в похоронных конторах, у владельцев постоялых дворов и даже у ростовщиков. Документы принадлежали людям разных возрастов и сословий; у многих отсутствовали зубы, зато были шрамы на спине и родимые пятна на груди; были грыжи, геморрой и волчья пасть. Еще хозяйка гостиницы принесла с собой перочинные ножи, пузырьки с чернилами и уксусную эссенцию. Эшли оказался в своей стихии, когда они начали экспериментировать с подчистками, исправлениями и подделкой почерков. Наконец, в результате общих усилий, появилось свидетельство о рождении, которое, судя по всему, сильно пострадало от непогоды и обильного пота и поэтому читалось с большим трудом. Принадлежало оно Карлосу Сеспедесу Рохасу, рожденному в Сантьяго-де-Чили 7 марта 1862 г. В описании внешности было указано, что у него голубые глаза, каштановые волосы, нормальное телосложение, здоровые зубы, шрам на подбородке с правой стороны. Семейное положение – холост; профессия – разнорабочий.

В полночь она пришла опять, но уже не одна, а со стариком по имени Эстебан, который привел с собой пять мулов. Эшли предстояло ехать в Тибуронес, путь куда был неблизкий – две сотни миль. Это место считалось гиблым: за сто лет там выпало едва ли несколько капель дождя, туда даже птицы не лелели. Путь пролегал мимо старых выработок селитры, которые были заброшены после того, как железную дорогу пустили в другой стороне. Говорили, что в старых выработках обитают духи преступников, которые когда-то погибли здесь. По бокам у каждого мула, как огромные осиные гнезда, висели бурдюки с водой, на спинах – тюки сена. А еще хлеб, фрукты и вино для мужчин. В руках Эстебан держал вторую шляпу с широкими полями – такую же, как у него на голове.

– Все, счастливо, – сказала миссис Уикершем.

В молчании Эшли стоял и смотрел в эти серые глаза на покрасневшем лице, словно хотел запечатлеть ее черты в своей памяти. Она достала из сумки шелковый шарф.

– Возьмите. Обвяжите голову.

Джон протянул ей конверт.

– Положите это в кружку для пожертвований на рентгеновский аппарат.

Снова повисло молчание.

– Через несколько часов выпустят мистера Бристоу: пусть поприсутствует на похоронах. Мистер Толланд, вы что-нибудь слышали об английском поэте Джоне Китсе?

– Да, слышал.

– Он говорил, что жизнь – это «юдоль, где созидается душа». Поэт мог бы добавить, что там она и разрушается. Мы либо поднимаемся вверх, либо опускаемся; движемся вперед или откатываемся назад. Я уже откатываюсь назад. Может, еще несколько лет у меня есть, так что хватит на дюжину камней для Атенаса. Пишите мне. Я вам отвечу, расскажу, как тут у нас дела… Трогай, Эстебан!

Эшли взял ее правую руку и поднес к губам. Расставание для детей веры – то же самое, что и первое узнавание: время не кажется им непрерывной последовательностью финалов.

Через двенадцать дней Эстебан вернулся в Манантьялес другой дорогой и привез миссис Уикершем письмо от Карлоса Сеспедеса. Мулам едва хватило воды и сена. Несколько недель спустя она получила еще одно письмо, отправленное неторопливой береговой почтой, в которой Джон сообщал, что на следующий день его судно уходит из Тибуронеса на север. Больше она ничего от него не получала: он утонул в море.

Объявления о поимке Джона Эшли из Коултауна так нигде и не появилось, как, впрочем, и сообщения о его смерти и похоронах. Веллингтон Бристоу сумел убедить представителя консульства, что заявление миссис Уикершем, будто она похоронила знаменитого преступника, «весьма подозрительно», и продолжил свои поиски.

III. Чикаго

1902–1905

Ближе к 1911 году, когда вся страна обратила внимание на семейство Эшли, именно Роберт заинтересовал любопытных больше всего. Они никак не могли понять, где скрывается ходовая пружина, которая высвобождает и направляет его энергию. Роберт не демонстрировал особых амбиций, держался в тени – хотя и безуспешно. После того как ему исполнился двадцать один год, Роберт не подписал ни одной редакционной колонки в тех многочисленных газетах, которые покупал, реорганизовывал и потом передавал в другие руки. У него имелась система устоявшихся взглядов, но агрессивности при этом он не проявлял. Читатели легко узнавали его интонацию: разумную, но без желания настоять на своем: серьезную, но без признаков занудства и скуки, – и присущую ему лаконичность. Это был голос человека с твердыми этическими принципами. В конце концов, его почитатели и противники сошлись на том, что он «старомоден». Казалось, что Роджер говорит от лица дедушек и бабушек из тех времен, когда страна еще не ощутила последствий наступления больших городов. Его старомодность проявилась и в том, что он сумел оживить искусство политического красноречия. До начала этого века американцы страстно увлекались публично произнесенным словом и, чтобы услышать оратора, могли часами просидеть под тентом, в залах и церквах. В придачу к выразительным голосам, полученным в наследство от матери, Роджер и его сестра Констанс обладали довольно-таки редкой формой красноречия, которая была неотделима от ощущения внутренней свободы. Роджер соглашался выступать публично только по важным поводам и темам, имевшим серьезное значение, и никогда не дольше получаса. Неотвратимо надвигалась Первая мировая война. Позиция Роджера в отношении ее часто шла в разрез с тем, что думали его читатели и слушатели. Время от времени ему били окна, фасады газетных редакций осквернялись, тут и там жгли его чучела, однако Роджера, в отличие от Констанс, редко оскорбляли и бранили те, кто представляли его аудиторию. Он оставался старомодным, провинциальным, немного странным, а потому постоянно интересным.

Роберту Эшли исполнилось семнадцать с половиной, когда он – пешком! – отправился в Чикаго, голодный, усталый, грязный, угрюмый и полный решимости. У него был вид сельского паренька лет шестнадцати, но он об этом не догадывался. Синий костюм на нем так залоснился, что блестел в некоторых местах как зеркало. Под мышкой он нес завернутый в коричневую бумагу сверток с бельем. Как в свое время и его отец, Роджер был повелителем небольшого городка – первым учеником и капитаном всех спортивных команд. Ему был неведом страх или скромность. Он останавливал на скаку обезумевших лошадей, раскидывал в стороны сцепившихся собак, бросался в горящий дом, чтобы спасти людей, да так, словно, кроме него, этого никто не смог бы сделать. С одиннадцати лет Роберт каждое лето работал на ферме у мистера Белла, поэтому был крепок и силен. В то время Чикаго рос быстро, и найти работу было совсем не трудно, да и выбрать было из чего, поэтому он часто переходил с места на место.

Во-первых, нужно было позаботиться о пропитании. Жилье не так важно: летом можно спать в парках и под мостом. Во-вторых, достаточно зарабатывать, чтобы помогать матери. Случалось, что по нескольку дней он ходил голодным: порой добровольно соглашался на менее выгодную работу, хотя из-за этого уменьшалась сумма, которая уходила в Коултаун, – но никогда не оставлял попыток найти свой путь в жизни (изучал, наблюдал, взвешивал и отбрасывал ненужные профессии). Ему не хотелось терять время, сделав неправильный выбор, и не терпелось начать готовиться к нему как можно быстрее.

Перед ним стояли и другие важные задачи, но он пока этого не осознавал: нужно было получить образование и освоиться среди людей. Он полагал, что образование, если приложить небольшое усилие, придет само собой, и думал, что темная обида, которая заполняла его мозг и сердце, – это нормальное средство защиты человека, которого вырвали из беззаботного детства.

Много лет спустя доктор Джиллис говорил: «Роберт Эшли объявился в Чикаго безграмотным невеждой, а через пятнадцать лет, ногой не ступив ни в одну студенческую аудиторию, стал самым образованным человеком в стране. Конечно, у него были определенные преимущества перед всеми нами как в социальном плане (он был парией), так и в философском (только что пережил процесс, во время которого его семью прожевала и выплюнула община цивилизованных христиан), а еще в экономическом (у него не было ничего, даже второй пары башмаков, чтобы отдать в заклад) и академическом (в глаза не видел живого профессора)».

Имелись еще кое-какие преимущества, о которых доктор Джиллис забыл упомянуть. У Роджера совершенно отсутствовало чувство юмора. В его голове так и не поселился второй Роджер, который с помощью чувства юмора позволил бы оценивать собственные поступки и поступки других людей более широко и отстраненно, чтобы в конечном счете сделать вывод, что они неуместны. Наличие чувства юмора, по его мнению, дискредитирует энтузиазм, высмеивает надежды, прощает недостатки и успокаивает в случае неудачи, а также рекомендует стать посредственностью. Широкий и отстраненный взгляд не есть проявление мудрости, это всего лишь сконцентрированное мнение конкретной общности людей в конкретный момент. Роджер был очень серьезным молодым человеком. Наличие других его преимуществ или отсутствие таковых еще привлекут наше внимание при изложении этой истории.

Младший Эшли вошел в город, буквально умирая от голода, поэтому сразу занялся поиском работы в ресторанах. Зарабатывать себе на жизнь он начал на самой нижней ступеньке производственной цепочки: в качестве мойщика посуды. Есть что-то комическое в том, чтобы выполнять черную работу не просто с усердием, но со стремлением к совершенству. Роджер этого не осознавал: у него не было чувства юмора – и, как все Эшли, отдавался полностью решению тех задач, которые перед ним возникали. Он был молчалив, но не мрачен; прилежен, но не настырен, и, как отец, весьма изобретателен. Роджер постепенно ввел в обиход некоторые изменения, чтобы работать быстрее, эффективнее и экономнее. Во-первых, под лохань с водой он подставил деревянный ящик. Все мойщики посуды страдали от искривления позвоночника и шеи, от болей в груди, а иногда от вспышек ярости, потому что приходилось стоять, согнувшись над лоханью, по десять часов в день. На него обратили внимание и вскоре перевели на кухню, наблюдать за приемом и выдачей заказов. Ресторан, как и сам Чикаго, развивался очень быстро. Уже скоро Роджер стал незаменим. Со всех сторон только и слышалось: «Трент! Трент! Где этот чертов парень?», «Трент, как я могу работать, если нет этой проклятой рыбы?» Его обвиняли во всем, что пошло не так, но он удивительным образом успокаивающе действовал на поваров и официантов. Они ругали его на чем свет стоит в промежутки от полудня до трех и с шести до девяти вечера – воистину проклятые часы! – но когда садились за стол сами, накладывали ему еды в тарелку с верхом. Крайняя необходимость заставила перенести место его работы в обеденные залы. Он по-новому расставил сервировочные столы и серванты. Зарплату ему подняли, но всего лишь раз: прибавку назначают тем, кто молчит и не требует ее. В конце третьего месяца работы он ушел из ресторана. «Отставка» – слишком высокопарное слово для того, кто получает семь центов в день. Ему просто стало противно смотреть на жующие рты: было в этом, на его взгляд, что-то неправильное. Кроме того, он решил подыскать себе ночную работу, чтобы днем иметь возможность знакомиться с Чикаго, а после короткого отдыха, через некоторое время, работу еще и на день. В «Вязах» нуждались в деньгах, а ему было необходимо купить новые брюки. Долгий сон – это для ленивых. Коллеги по работе были ошеломлены, некоторые даже прослезились, но он ушел без сожаления: его любили все, а он не любил никого.

Роджер решил устроиться ночным портье в отель, но в солидных заведениях ему дали от ворот поворот из-за внешности – слишком юной и провинциальной, – и в конце концов, получил место в ночной смене гостиницы «Карр-Бингхем». Денег здесь платили еще меньше, но зато разрешили спать в кладовке под самой крышей. На рассвете он заваривал себе чай. Ел один раз в день, стоя. В одной из немецких пивных, расположенных по соседству, можно было особо не церемониться и, заплатив за кружку пива, получить доступ к горе ржаного хлеба, нарезанного тонкими ломтиками вареному мясу, сыру и пикулям. «Карр-Бингхем» был гостиницей захудалой, четвертого разряда, но все же лучше других – например, шестого разряда, приютов нищеты и порока: в таких живут те, кто еще способен на последний рывок и кому светит лучик надежды. Те сотрудники, что молчаливы, ненавязчивы и внимательны, становятся доверенными лицами. Роджер услышал множество жизненных историй в промежутках между десятью вечера и восемью утра. Главное, что он вынес из таких откровений и что пока ускользало от его внимания, – это как много значат для самоуважения, и прежде всего для собственной независимости от кого бы то ни было, деньги. В первые дни работы в «Карр-Бингхем» он получил письмо от Софии, в котором она сообщила об открытии пансиона в «Вязах», о миссис Джилфойл, брате Йоргенсоне и учительнице из городской школы. Роджер сразу же отправился в город и нашел себе еще одну работу, на день. Практически каждую ночь кто-нибудь из постояльцев гостиницы пытался занять у него денег: «Всего пятьдесят центов, Трент. Будь человеком!», «Завтра отдам. Честно!» Ему занять было не у кого, хотя никто так не нуждался, как он. Как-то удалось обзавестись парой башмаков: клиент сбежал, не уплатив по счету и даже не забрав вещи. Его часто просили помочь довести до номера упившегося постояльца, и порой удавалось прикарманить долларовую бумажку или несколько монет, которые припозднившиеся гости обронили на лестнице. Деньги, как ему представлялось, должны принадлежать тем, кто в них нуждался. Только никчемные сыновья и неудачливые кормильцы семей не вырабатывают собственной морали. Он, однако, всерьез задумался над этим, когда у него украли одну из трех его рубашек и небольшую заначку. Задолго до того, как уйти из «Карр-Бингхем», Роджер твердо решил, что ни за что не станет до конца дней жить в гостинице: хорошо осознавая, что такое родной дом. Каждая ночь добавляла ему все больше знаний о постояльцах с их тяжелым, прерывистым дыханием, с неожиданными пробуждениями, с беспокойным сном людей, у которых нет своего дома.

Письмо доктора Джиллиса с рекомендациями очень пригодилось. Теперь Роджер целыми днями стоя за узким прилавком, продавал предметы мужского туалета, но уволился через три недели, чтобы отоспаться. Ему предложили прибавку, но он все равно ушел. Потом он сортировал чеки в банке, работал курьером в юридической конторе, был мальчиком на побегушках в офисе (хотя эту работу называли предназначенной для индейцев). Но где бы ни служил – всюду он старался сделать себя незаменимым, даже специально создавал для этого поводы, и везде изучал, наблюдал, взвешивал и отбрасывал ненужное. С особым пристрастием наблюдал Роджер за начальниками: за их руками и глазами, за их отношениями с подчиненными, – как они здороваются, приходя в офис, и прощаются, уходя. Роджер никогда не был в театре, но участвовал в спектаклях воскресной школы, изображая царя Ирода и Агасфера, и поэтому понимал, что самое важное в актерский игре – не быть естественным. Судя по всему, чем значительнее становился бизнесмен, тем больше «актерствовал». Утром такие начальники не здоровались со своими сотрудниками, а изображали, как это происходит. Даже их улыбки, нахмуренные брови и покашливание были рассчитаны на то, чтобы создать впечатление, что они важные люди, очень занятые и нетерпеливые, но не вызывало сомнений, что они все время чего-то боятся – возможно, безыскусного слова и естественного жеста. Кроме того, Роджер начал понимать, что офисный образ жизни вызывает и другие деформации, своеобразное восстание тела против долгого ежедневного сидения во вращающемся кресле, о чем свидетельствовали обрюзгшие щеки, отвисший живот, резкая утомляемость в конце дня, одышка, таблетки от изжоги, плевательница под рукой. Хотя он редко вспоминал об отце, тот был для него образцом мужчины: вот уж его никто не смог бы обвинить в игре на публику. Предстают ли все эти коммерсанты, банкиры и адвокаты, спрашивал себя Роджер, в каком-то другом образе перед своими женами и детьми дома? Изображают ли они точно так же мужей и отцов? Скорее всего. Он часто видел таких в Коултауне: отец Джоэла Миллера, например, и отец Джорджа Лансинга – великий и недавно почивший Брекенридж Лансинг. Джон Эшли начинал день с того, что, напевая, брился перед зеркалом, потом поднимал в доме веселую бурю: «Ванная свободна, собачата! Кто опоздает к завтраку, тот бизон». Роджер был уверен, что те, кто «актерствует», не поют по утрам. Джон Эшли уходил на работу с удовольствием и, поднявшись на гору, делил свое время между конторой, мастерскими, складами, лазаретом и забоем. Роджер решил, что никогда не станет делать карьеру там, где потребуется сидеть на стуле весь день как привязанному, и в дополнение до него вдруг каким-то образом дошло, что бо́льшая часть всех этих попыток «актерствовать» предназначалась для того, чтобы представить бизнес занятием более тяжелым, чем было на самом деле.

Разнообразие опыта не заменяет образования, хотя кто-то частенько утверждает обратное, да еще и хвастается при этом. Общение со страдающими людьми не увеличивает способность их понимать: в дело должна вступить удача.

Роджер был потрясен количеством населения Чикаго и буквально подавлен его разнообразием. По дороге на работу он мог остановиться, чтобы просто поглазеть на толчею на Ла-Саль-стрит. (Несколько первых дней ему казалось, что ему встречаются одни и те же люди, которые ходят взад-вперед). У всех этих мужчин и женщин имелась душа, свой характер, каждый считал себя личностью, как и он себя. К семидесяти все, кого сейчас он видел перед собой, умрут (да и он тоже) за исключением пары-тройки старых придурков, и тут же объявятся новые толпы куда-то спешащих, беспокойных, («Прочь с дороги! Я тебя не знаю, у меня своя жизнь!»), переговаривающихся на ходу:

«Мистер Джош говорил, что Пекин в восемь раз больше Чикаго. Толпы людей навевают мысли о смерти; смерть навевает мысль о толпах людей. Никто не спросил меня, хотел ли я родиться, чтобы угодить в силки жизни. Вот где толпы народа, так это на кладбище: «Тебе понравилось путешествие, сынок?», «Это был веселый визит, мэм?». Чикаго похож на большую часовую лавку – все молоточки стучат. На улицах люди надевают на себя маски, чтобы никто из посторонних не узнал, что у них на душе. Толпа самый строгий судья, не то что родственники или друзья. Толпа – это Бог, а Ла-Саль-стрит – ад, где тебя беспрерывно судят, так что суицид – логичный выход».

«В пруду на старой каменоломне кишмя кишит зубастый карп. Мистер Марден говорил, что эта рыба съедает собственную икру, когда ее становится чересчур много. Война – это когда нечего есть!»

Толпы народа заставляют тебя думать о деньгах, хотя у каждого есть в кармане деньги: монетами или бумажками, эквивалент определенного количества или качества произведенной работы. Самая большая ложь под солнцем! Мистер Джош рассказывал мне о забастовке на заводе Пульмана девять лет назад…

Толпа заставляет задуматься, как мужчины и женщины привлекают друг друга. На улице глаза у мужчины разбегаются, каждую минуту выискивают новую миленькую мордашку, а женщины, словно надевают шоры, смотрят прямо перед собой и делают вид, что никого не видят. Одно и то же! Тяга полов друг к другу – что морковка перед ослиной мордой: поддерживает в нем интерес и, как говорил Шекспир в «Макбете», «освещает путь безумцам к смерти».

Толпа заставляет задуматься о религии. В чем был замысел Господа, когда он создавал такое количество людей? Я не стану размышлять о религии еще лет пять. Не знаю, с чего начать. Может, это тоже морковка перед носом. Чтобы люди ощутили собственную значимость. Может, отец уже умер, но для нас с Софи он жив. Он живет в нас, даже когда мы не вспоминаем о нем.

Воображение – это способность видеть сквозь стены. И способность заглянуть в чужую черепную коробку. Тюрьма, в которой сидит Юджин Дебс[30], всего в миле отсюда. Вот было бы здорово превратиться в муху, которая сидит у него на стене, и понять, что он думает о людях, кладбищах и еще много о чем.

Временами Роджер чувствовал, что становится бестелесным, никем: холодным, бесцельным и одиноким, – и, чтобы прийти в себя, воображал, будто София стоит рядом: «Смотри, Софи! Только посмотри!»

Через какое-то время он решил изнутри оценить жизнь медиков, и даже не прибегнув к рекомендательному письму доктора Джиллиса, сразу получил работу санитара в больнице. Платили тут еще меньше, чем за мытье посуды, но кормили и предоставляли койку в общей спальне. Он мыл шваброй операционные и выносил ведра с кусками плоти (в первый раз упал в обморок, как и санитар рядом с ним), подмывал умирающих, держал на руках стариков и пациентов с переломами, пока сиделки меняли под ними постельное белье. Он никогда не болел сам и почти не сталкивался с больными на прежней работе в «Карр-Бингхем». Там болезнь представала следствием какого-то ошибочного поступка или общей человеческой глупости. Потребовалось время для того, чтобы освободиться от подобного высокомерия. Здесь он оставался таким же немногословным, безотказным и неутомимым. Сиделки быстро привыкли к нему, и воспринимали как должное, что он всегда под рукой. Тут тоже сложилась комичная ситуация – вы ведь помните, – когда он с блеском старался сделать самую грязную работу. У этого санитара не было чувства меры. Уже когда в отделении гасили свет, он мог по нескольку раз за ночь подходить к мистеру Кигану с фистулой или к несчастному Барри Хотчкису, у которого было ущемление грыжи. Его верность долгу ошибочно принимали за сочувствие. Он ничего не упускал из виду, ничего не забывал. Если на прежних местах работы к нему относились по-дружески, то здесь его появления ждали с любовью, но он никого не любил. Молча и торопливо проходя между кроватями в три утра, он слышал шепот со всех сторон (словно это было поле боя после сокрушительного разгрома): «Трент! Трент!» Еще его часто просили написать письмо. («У меня есть время только на двадцать слов, миссис Уотсон». «Вы уже должны мне за три марки, судья».) Иногда ему приходилось заглядывать в женское отделение. Миссис Розенцвейг цеплялась за его руки и тихо говорила: «Вы добрый мальчик. Господь вознаградит вас». Роджеру не нужно было вознаграждение от Господа, а вот двадцать долларов, чтобы отправить матери, нужны.

С каждым месяцем оставалось все меньше вещей, которые могли бы его поразить. Общение с такими же санитарами, как он сам, расширяло его кругозор. Доктор Джиллис не сказал ему, что в санитары берут всех, кроме откровенно нетрудоспособных: только что освободившихся из тюрьмы, военнослужащих в самовольной отлучке, лишенных сана священников, эпилептиков, пироманов под надзором, криптографов, расшифровывающих тексты Шекспира, коллекционеров кукольной одежды, штангистов и реформаторов окружающего мира. В обширном помещении тишина была редкостью, потому что санитары работали в шахматном порядке. Роджер ложился в кровать, затыкая уши ватой, вроде бы как из-за шума, хотя мог бы спокойно спать на поле боя или во время урагана, но на самом деле из-за разговоров. Круглыми сутками в спальне висело ощущение присутствия женщины: навязчивое, как облако комаров, – которое проявляло себя в хихиканье, гоготе, визге и долгих возбужденных рассказах.

Привычку затыкать уши ватой он перенял у Клема, старшего из санитаров. Бо́льшую часть своего свободного времени Клем проводил за чтением, хотя мог бы и целиком использовать его для этой цели, если бы не слабеющее зрение. После получаса чтения следующие тридцать минут он сидел, прикрыв глаза руками, в позе то ли молящегося, то ли отчаявшегося. Он был философом. На ограниченном пространстве, выделенном ему в углу общей спальни, Клем отгородил свою кровать книжными полками, которые соорудил из ящиков из-под лекарств. Много книг было на латыни или на английском, который по непонятности напоминал латынь, были книги на французском и на немецком: Спиноза, Декарт, Плотин… Вот отсюда и вата в его ушах. Пытливый взгляд Роджера часто останавливался на склоненной, недоступной для окружающего шума голове Клема.

Большинство пациентов покидало больницу на трясущихся ногах, но выздоровевшими. Роджер постоянно получал маленькие презенты – сигары, религиозные медальки, открытки с видами чикагского порта, подтяжки, расчески, календари с рекламой бакалейных товаров. («До свидания, Трент, мальчик мой, спасибо тебе большое!», «Прощайте, Трент, вы были потрясающе добры к моему мужу. Пожалуйста, не забудьте, что я сказала: у нас всегда найдется для вас свободная комната, если пожелаете».) Его любили, но он не любил никого. Роджеру часто приходилось иметь дело со смертью, и он твердо решил, что не будет задаваться вопросами, неизбежно возникающими перед ему подобными, но некоторые решения трудно претворить в жизнь.

Когда пациент умирал особенно мучительно и долго, его перекладывали на носилки с колесами и из общей палаты перевозили в специальную палату, отведенную для умирающих. У санитаров существовало грубое название для нее, которым Роджер никогда не пользовался. Палату постоянно посещали священники, недолго постоять в дверях разрешалось и родственникам. У санитаров была привычка заскочить сюда раскурить трубочку. Поговорить не представлялось возможным среди хрипов и тяжелого дыхания умирающих. Больше половины пациентов звали матерей, даже мужчины, которым на вид было лет сто. (Это слово – первое и последнее в жизни – легко произносить: звук «м» в нем есть во всех языках.) Здесь на полке стояла чашка с мелкими монетами. Роджер научился довольно точно определять момент смерти, поэтому наблюдал с интересом. Ему нравилось выражение «испустить дух». (Только вопрос: куда потом этот дух улетает?) Он без трепета смотрел в глаза умирающим старикам и отводил взгляд от молодых людей, но иногда этот опыт тяжело ему давался: восемнадцать лет все-таки! Тогда он с нетерпением ждал наступления ночи, надеясь на ясную погоду. Если ночь была ясной, он с охапкой одеял выходил на крышу больницы, сметал снег и, закутавшись в них, ложился лицом к небу. Из ущелья, в котором располагался Коултаун, виднелась лишь узкая полоска небосвода. Это давало ему момент облегчения – думать, что Бог, который создал такое множество людей, сотворил и так много звезд. Тут наверняка была какая-то связь. Они сейчас светили и над «Вязами» – а может, и его отцу, – эти миллионы звезд, и он начинал свыкаться с беспокойной мыслью о бесчисленном множестве человеческих существ.

Помимо своей воли он возвращался мыслями к сбивавшим с толку рассказам одного из санитаров. Питер Богардус когда-то был парикмахером, но бросил эту работу: из-за излишней нервозности не мог держать в руках бритву. Он был рябой и абсолютно лысый, не пил, но у него имелись другие дурные привычки. Его считали самым лучшим санитаром из всех – намного лучше Роджера, – потому что он больше знал. («Быстрый, как лиса на охоте, – говорила про него старшая сестра Бергстром. – Не меньше двадцати человек в год выживают благодаря ему»). Питер был членом какой-то ассоциации, которая верила в жизнь после смерти и призраков. Как-то он пригласил Роджера на их собрание, но тот отказался, побоявшись, что с него потребуют входную плату. Кроме того, все, что ему хотелось узнать у Питера Богардуса, всегда можно было получить бесплатно.

Однажды утром они устроились в палате для умирающих. Роджер часто заходил сюда, чтобы посмотреть, как идут дела, и проводить в последний путь многих пациентов. Сослуживцы заметили, что он обладает каким-то особым даром успокаивать пациентов перед тем, как они сыграют в ящик. («Трент, зачем ты всегда берешь этих старикашек за руку?» – «Не знаю. А я беру? Ну, может, им нравится так».)

В тот день дежурил Богардус. Расхаживая по палате взад-вперед, он курил длинную коричневую сигарету, время от времени стряхивая пепел в чашку с монетами, потом заговорил:

– Трент, ты знаешь, что каждый человек проживает такое количество жизней, сколько песчинок на дне реки Ганг?

Роджер ждал продолжения, наконец спросил:

– Ты это о чем, Пит?

– Мы рождаемся снова и снова. Вот три человека здесь – посмотри на них.

Роджеру можно было не смотреть на то, что он видел так часто: наполовину прикрытые, умоляющие глаза, дрожащие подбородки и щеки.

– Они умрут через несколько часов, но через сорок девять дней – семь раз по семь – родятся снова. И будут рождаться вновь и вновь сотни тысяч раз.

Роджер вспомнил, что уже слышал о таких странных идеях: в Коултауне его отец оставлял в церкви на блюде для пожертвований деньги, которые потом отправляли через океан миссионерам, чтобы помогали таким вот невеждам в разных местах планеты избавляться от похожих нелепиц, – но теперь был более, чем раньше, готов выслушивать старые и новые идеи (в Коултауне, впрочем, этого добра тоже хватало).

– Существует огромная лестница, парень. В каждой своей жизни человек может проявить добродетель и продвинуться вверх по ней на одну или две ступеньки, или, напротив, совершить какой-нибудь проступок, и это сбросит его вниз. Благодаря добродетелям самого Гуатамы Будды и его последователей у всех людей есть возможность подниматься выше и выше по этой лестнице. В конце концов, когда проживут столько жизней, сколько песчинок на дне реки Ганг, люди достигнут порога вечного блаженства. Но – обрати внимание! – достигнув порога, они не переступят его. Они по собственной воле откажутся от вечного блаженства. И продолжат рождаться снова. Они станут дожидаться, пока все люди – все человечество, бесчисленное, словно песчинки на дне реки Ганг, в том числе и те, кто полон злобы и пороков, – поднимутся до порога. Добродетельные люди ходят рядом с нами, не открывая лиц, и помогают нам двигаться по лестнице вверх. И когда все люди, живущие на Земле, бесчисленные, как песчинки на дне реки Ганг, достигнут заветного порога, то никто из них не переступит его и не войдет в вечное блаженство, потому что во Вселенной существуют другие населенные людьми звезды, бесчисленные, как песчинки на дне реки Ганг. Мы должны дождаться того момента, когда люди, населяющие другие звезды, тоже очистятся. Никто не может пожелать себе быть счастливым, пока не станет счастливым каждый человек во Вселенной.

Роджер непонимающе уставился на него: в «Вязах» они все были счастливы, – а Питер продолжал:

– Ты можешь вообразить себе эту лестницу, Трент, эту огромную лестницу? Ты можешь пересчитать всех человеческих существ на ней? Иногда на ней заметно какое-то волнение: кто-то продвинулся вверх сразу на четыре ступени – Сократ, или миссис Безант[31], или Том Пейн[32], или Авраам Линкольн. Иногда возникает что-то вроде замешательства, которое напоминает сход лавины в Скалистых горах: какой-то человек – Нерон или один из миллионеров – срывается вниз, сразу лишаясь пятидесяти, а может, и тысячи своих жизней. Никто и никогда не остается на одном месте. – Расхаживая по палате с длинной коричневой сигаретой в зубах, он неожиданно повернулся к Роджеру и воскликнул: – Освободись от привязанностей! Жена и дети – это иллюзия! Чье-то мнение о тебе, слава, чувство собственного достоинства – все тщета! Посмотри на этих людей. Некоторым из них на пороге смерти дают полсекунды сознания на то, чтобы вспомнить свое прежнее существование и мимолетный взгляд в будущее. Мальчик мой, те, кто склоняется над бездонной пропастью времени, видят долгую цепь несчастий своей прошлой жизни. Другие устремляют глаза ввысь и видят далеко над собой порог блаженства. В тот момент им приходит понимание того, что скоро настанет конец существования в мире, полном горести и печали, в этой долине слез.

Роджер вздрогнул. Он уже наблюдал у пациентов этот мимолетный возврат сознания, сопровождавшийся либо выражением запредельного ужаса на лице, либо выражением неимоверного спокойствия и блаженства. Богардус пересек палату и наклонился к нему, понизив голос:

– Трент, запомни: существует предел даже для количества песчинок на дне реки Ганг. Мы превратимся в Будд, когда последний человек, привязанный к земле, и последние люди, привязанные к своим звездам, станут свободными.

Возбуждение Питера передалось двум пациентам. Судья Бартлет начал умоляюще вращать глазами из стороны в сторону. Роджер понимал, что означает это возбужденное подергивание пальцев поверх одеяла; понимал смысл утробных звуков, исходивших из глубины горла, поэтому подошел к больному и, вытерев ему рот полотенцем, громко произнес:

– Я сейчас не могу написать письмо, судья. У меня нет с собой карандаша. Напишу завтра. А сейчас закрывайте глаза. Да-да, поспите. Лучше отдохните немного.

Свое предложение он подкрепил пожатием руки и тут же услышал, как забормотал другой пациент:

– Hab kein Gelt… Mutti… Hilf… Lu… u… uft![33]

– Alles gut, Herr Metzger! – крикнул Роджер. – Schlaf bissl Ja![34]

Питер Богардус заговорил снова:

– Вы, христиане, не может ждать так долго. Да-да, серьезно. Вам нужно получить вечное блаженство в следующий вторник. Вы не можете ждать миллиарды и миллиарды лет. В этом и заключалась основная ошибка Христа – в нетерпении. Все время объявляете конец света то на следующей неделе, то в следующем месяце, и христианство унаследовало это нетерпение. Отсюда убийства, муки, сжигание на кострах, раздоры. Крести их либо жги! Поверь мне или отправляйся в ад. Нетерпение – это реальный ад. – Он вытер выступивший на лбу пот. – Видишь, как я разволновался? Видишь, сколько стараний я прилагаю, чтобы ты кое-что понял? И какое мне дело до того, научится чему-нибудь разумному молодой недотепа из Чикаго, штат Иллинойс, или нет? А все дело в нетерпении, которое я приобрел, когда был христианином. Ну ты глянь – меня всего трясет!

Он сел на пол, скрестив ноги в позе лотоса.

– Нужно сделать несколько дыхательных упражнений, чтобы успокоиться. Нет! Лучше я встану на голову. Так вернее.

Питер воздел ноги к потолку, но Роджер уже привык к подобным его поступкам, поэтому продолжал размышлять о лестнице возрождений.

– Ты же не веришь в это на самом деле, Питер?

Тот, стоя вверх ногами, устремил на него взгляд своих водянистых глаз, долго молчал, потом наконец проговорил:

– Никогда не спрашивай человека, во что он верит, а смотри, что он делает. «Вера» – мертвое слово, и несет с собой смерть.

Вкатили коляску с новым пациентом – у этого было густо-багровое лицо, – и санитар поздоровался:

– Привет, Трент! Привет, Пит!

– Привет, Херб!

– Знаешь его?

– Да, – кивнул Роджер. – Зовут Ник. Он ночной сторож во Флетчер-билдинге.

Он знал Ника лучше всех: несколько недель его обслуживал и мыл. Если имелась хоть доля правды в существовании великой лестницы, то Ник занимал на ней высокое, очень высокое место. Роджер еще никогда не видел пациента, который чувствовал бы себя как дома – если можно так сказать – в условиях больницы и испытывая постоянную боль. Несмотря на зависимость от окружающих, ради унизительной помощи, несмотря на то что его кровать стояла в палате, заполненной шумными, сквернословящими, злобно цеплявшимися за жизнь соседями, он мирно лежал и невозмутимо смотрел в потолок. Так мог бы умирать вол. Он ни о чем не просил. Когда Роджер предложил написать ему письмо, Ник продиктовал несколько слов для дочери в Бостоне и попросил, чтобы это послание отправили через неделю после его похорон. Ник сообщал ей, что братья-мормоны опустят его тело в землю, когда он наконец освободится от него. Развернув свой стул, Роджер сел спиной к Нику: вряд ли умирающий хотел, чтобы друг стал свидетелем его животной борьбы за жизнь, она того не стоила, – и неожиданно сообразил, что его отец тоже высоко стоит на этой лестнице, очень высоко. Во время долгого процесса в Коултауне – «процесса гиен» – отец держался точно так же: не давал пищу для праздного любопытства и злобы, вел себя в зале суда как дома, полностью освоившись со своими чрезвычайными обстоятельствами.

Роджер вышел из больницы и постоял на солнце у заднего входа, поежившись от холода в своем белом халате. У него не было никаких вопросов к отцу, не хотелось сесть с ним за стол, чтобы поговорить, но он многое бы отдал за возможность просто увидеть, как он идет по улице. Роджер готов был идти за ним несколько кварталов – лишь бы увидеть того, кто находился от него на недосягаемой высоте.

Ему хотелось посмотреть на отца и вблизи, потому что у него самого тоже будут дети, которых и он оставит у себя за спиной, потому что тоже умрет.

Такие мысли об умирающих, отверженных и еще не родившихся неудержимо тянули его занять свое место в общности людей.

Роджер остро тосковал по дому – так проявлялась в нем фамильная черта: запоздалое взросление. Мимолетный взгляд на незнакомую женщину с большого расстояния вдруг пробуждал в нем воспоминание о матери; какая-то вещица, девичий голос, волна запаха напоминали о «Вязах». В глазах темнело. Ему приходилось опираться рукой на фонарный столб или на стену и пережидать, пока боль схлынет. Иногда, чтобы более страстно ощутить свою близость к «Вязам», чтобы ощутить муку расставания сильнее, он шел на вокзал, откуда отправлялись поезда в Коултаун. Вокзал находился рядом с озером. Он никогда не видел водного простора большего, чем пруд, и нескончаемый бег волн успокаивал его. «Если подумать о населении Земли и прошедших тысячелетиях, то можно себе представить сколько парней моего возраста по той или иной причине – (на войну например) – ушли из дома».

Вопросы, мучительные вопросы!

Настоящее образование можно получить, только пытаясь ответить на насущные вопросы. Тревоги и лишения пробудили молодой ум к самостоятельному поиску ответов. Роджер даже не понимал, что и он, и его сестры уже давно владеют этим навыком: им с детства приходилось бороться за выживание. Подобно растениям на иссохшей почве они пустили глубокие корни. Еще в те времена они на ощупь осваивали пространство вокруг себя, задаваясь вопросами: «что?», «зачем?» и «как?». Беата Эшли была прекрасной матерью: много дала своим детям – отдала все за исключением главного. Как мы уже поняли, она могла любить лишь одного человека – таков был результат недополученной нежности в детстве. Это главное мог бы дать им Джон Эшли – плюс много чего еще, – но он долго взрослел; его воображение еще ждало расцвета. Детям удалось не замкнуться на себе. Их спасла от бесплодного самоанализа радость, которую испытывал отец, общаясь с ними. Лили стала Спящей красавицей; София занялась спасением животных; Констанс в отсутствие материнской любви сумела подготовить себя к тому, чтобы стать матерью для миллионов, бо́льшая часть из которых была старше ее самой; Роджер едва избежал мрачной катастрофы. Странное происшествие случилось с ним летом 1891 года. Ему было шесть с половиной. В Коултауне к нему относились как к примерному мальчику – всегда приветлив, всегда хорошо себя ведет. Родителей дома не было. Вооружившись стульчиком младшей сестренки, он разбил пять окон в гостиной и убежал из дому в слезах – так рыдают от нестерпимой заброшенности. Он остановился только на секунду и подобрал котенка Софии, чтобы не было так одиноко на долгом пути в Китай. Родители слова не вымолвили, чтобы упрекнуть его. У Роджера больше не было таких припадков. Он сильно изменился. Маленький любитель приключений и говорун стал молчаливым и превратился в слушающего («что?», «зачем?»). Выражение лица его теперь почти не менялось. За то, что стал лучшим учеником в школе и спортсменом, все в городе любили его, а он не обращал внимания на эту любовь. У него был единственный друг – Порки. Он принимал любовь единственного человека – Софии. Доверие к отцу делало его сильнее, а нежность к матери рождала чувство одиночества.

Вопросы, вопросы… Ему, как и его отцу за тысячи миль отсюда, не хватало запаса слов и способов выражения, чтобы привести в порядок свои мысли. Как найти что-то общее в непрерывных изменениях своего существования: катастрофа в Коултауне; мать, невозмутимо шагающая рядом с ним по дороге в суд; загадочное освобождение отца; толпы народа на Ла-Саль-стрит в полдень; смерти, свидетелем которых он становился каждый день; ответственность Господа за страдания детей, лошадей, собак и кошек; Юджин Дебс в тюрьме всего лишь в миле от него; ощущение счастья, возникавшее, когда он смотрел на волны и звезды; отношение к женщинам его сослуживцев санитаров; его решимость найти дело всей жизни? А мир труда… Там несправедливость была на каждом шагу: хозяева обманывали рабочих, рабочие обманывали хозяев и друг друга. Да он и сам жульничал.

Один раз Роджер остановился у загородки, которую устроил для себя Старина Клем.

– Книги, которые ты читаешь, изучают студенты в колледжах?

– Да, кое-какие.

– А ты учился в колледже?

– Да, учился.

– Что это обучение тебе дало?

– Способность видеть связи вещей и явлений.

Роджер отшатнулся как от удара.

– А можно выучиться самостоятельно?

– Наверное, один человек из миллиона сможет.

– Означает ли это, что образование получают из книг?

– Человек, который пытается что-то понять, не прочитав этих книг, будет как пернатый кенгуру, как Пит Богардус. Старик, ты отнимаешь у меня время.

– Спасибо, Клем.

У него не было никакого желания учиться в колледже – по крайней мере, еще какое-то время – или читать те книги. В любой свободный час он выходил на улицы Чикаго и слушал обрывки человеческих историй. Люди порой жестоки друг к другу, даже если проявляют доброту к своим близким, но важна не доброта, важна справедливость. Доброта это просто нечленораздельное оправдание несправедливости. Весь мир живет неправильно – ему это было очевидно. При устройстве мира что-то изначально пошло не так, и он разберется, что именно.

Несколько серьезных книг, которые он все-таки пролистал, показались ему многословными, нудными, отвлеченными, как речи политиков и проповеди. Он не нуждался в посторонней помощи – это тоже была фамильная черта всех Эшли. Позже мы увидим, как его отец «сочинил» свой брак и отцовские обязанности. Роджер хотел сочинить объяснение человеческому бытию, а также некие правила, в соответствии с которыми люди смогли бы разумно жить бок о бок, – стать первым философом, первым архитектором нового общества. Независимость мышления (большинство людей с пеной у рта доказывают, что обладают таким свойством) проявляет себя постоянно. Роджер уже приблизился к своей величайшей цели. Голова у него пухла от мыслей, и ему пришлось начать записывать их. Пока работал в гостинице, он насобирал много выброшенной бумаги и потом долгими ночами записывал на обложках старых гроссбухов, обратной стороне счетов, рекламных объявлений и календарей все, о чем думал! У него никогда не было друзей-ровесников за исключением Порки, но тот говорил еще меньше, чем он. Ему никогда не приходилось, в отличие от других молодых людей, ниспровергать и вновь созидать Бога, общество и мораль в спорах, а теперь он выстраивал объяснения природы вещей; выводил законы этики из космического порядка; писал конституцию идеального государства.

Его лихорадочная тяга к писательству закончилась так же резко, как началась. В один прекрасный день целую охапку исписанных клочков бумаги он отнес к мусоросжигательной печи. Роджер зашел в тупик, но не из-за разочарования и упадка духа, а в результате внутреннего озарения: ему вдруг стало понятно, что он ничего не знает и что плохо готов к учебе, но учиться все равно возможно. Он созрел для серьезного чтения. Мы еще увидим, какими окольными путями он пришел к нему.

После трех месяцев жизни в больнице Роджер вернулся гостиницу «Карр-Бингхем», на этот раз дневным клерком. Во-первых, ему нужно было заработать побольше денег, а во-вторых, у него сложилось вполне определенное мнение о медицине. Она представлялась ему непрерывной очередью – от начала и до скончания времен – пациентов, стоявших под дверями больницы. Ни одна койка не пустовала дольше трех часов. На его взгляд, медицина занималась тем, что ставила подпорки и крепи, накладывала очередные заплаты на корпус латаного-перелатаного, но уже не поддающегося восстановлению судна. Он был провинциальным пареньком, который даже не представлял, что у медицины на этот счет имелось собственное мнение.

Вернувшись на работу в гостиницу, Роджер близко сошелся с группкой газетных репортеров, которые занимали несколько комнатенок в одном с ним коридоре на последнем этаже. Уже давно этот коридор совсем не походил на гостиничный. Большинство дверей было выбито в припадках ярости или во время дружеских потасовок, и их сняли вообще. Дирекция благоразумно заменила стулья скамейками или упаковочными ящиками, и одиноких мужчин это вполне устраивало.

Тут в воздухе висел запах джина, лимонной кожуры, бражки, кубеба и медикаментов. Жившие здесь мужчины редко ели, спали и мылись, а еще реже молчали. Платили им мало, амбиций у них было не много, но все они не сомневались, что отдали себя лучшей профессии на свете и считали остальных простофилями. Они утверждали, что чиновники коррумпированы, что филантропия – это фарс, что духовенство лицемерно, что большой бизнес ведет рейдерские захваты, в особенности железнодорожных компаний и скотобаз, но больше всего им было известно о том, что не разрешалось печатать. Знание, как храбрость и добродетель, делают человека одиноким, поэтому им оставалось общаться лишь друг с другом. Не имея возможности напечатать все, что им было известно, приходилось искать другие способы самовыражения – живое общение в первую очередь. Разговор становился их ярко освещенной сценой, их полем битвы. Вот тут им выпадали триумфы и сокрушительные поражения. День за днем, ночь за ночью они состязались за пальму первенства в острословии, в словесной акробатике самого высокого пошиба и, прикрываясь дружелюбием, препарировали друг друга. Они перерывали словари в поисках слов и образов, точных и ядовитых; они богохульствовали и не чурались похабщины. Как репортеры они были бесталанны, потому что их амбиции лежали в другой сфере – в разговорном жанре, а Роджер умел слушать. Они были остроумны, обладали большим объемом самой различной информации, но главное – у них имелась собственная точка зрения: человек низок, и все его усилия стать лучше обречены на провал. Они чувствовали себя не в своей тарелке, когда приходилось сталкиваться со стойкостью, героизмом, благочестием и даже с чувством собственного достоинства. Они гордились тем, что их невозможно ничем удивить. Любое проявление восхищения или сочувствия в их адрес тут же превращалось в повод сказать непристойность или фривольно пошутить. Некоторые репортеры побывали на процессе в Коултауне и быстро опознали гостиничного клерка. Сначала они накинулись на него, надеясь выведать что-то новенькое, но, не добившись своего, отстали. Роджера не воспринимали всерьез: для них он был неотесанным провинциалом, деревенщиной, неопытным и недоразвитым к тому же, – и все же тянулись к нему.

Причиной тому – его умение слушать, молча внимать их речам, что заслуживало доверия. Виртуозы слова нуждались в обновлении аудитории. «Старина Трент слушает и ушами, и глазами, и носом, и – черт возьми! – даже подбородком!» Этим транжирам требовался надежный друг, и скоро Роджер превратился в их банкира, курьера и связного. «Подержи эти денежки до завтра, Трент. Я не знаю, что случится со мной сегодняшней ночью». «Передай Хербу, чтобы не высовывался. Его разыскивает Гретхен». «Скажи Спайдеру, что закрытое совещание назначено на десять часов в Сент-Стивен-холле».

Роджер не мог понять, почему, газетчики с таким презрением относятся ко всем, кто не имеет отношения к журналистике, которую считают единственной достойной профессией. Почему, видя проявления коррупции повсюду, пальцем о палец не ударили, чтобы вскрыть ее полностью. Как-то раз Спайдер, вернувшись в гостиницу, выложил перед Роджером пухлый пакет, в котором оказались вырезки из газет со статьями и редакционными комментариями о процессе Эшли – Лансинга. Во время суда никто из их семьи газет не читал, поэтому сейчас Роджер внимательно прочел каждую статью по нескольку раз и удивился, увидев, насколько точно передавали происходившее в зале суда репортеры, и насколько слабы и шатки были позиции комментаторов, даже когда они яростно выступали против приговора и против самого ведения процесса. Во время одной из своих ночных прогулок по берегу озера Мичиган Роджер решил, что станет журналистом, в чем торжественно себе поклялся.

Только годы спустя он понял, в каком долгу перед теми газетчиками с верхнего этажа «Карр-Бингхем» за то, что познакомили его с журналистикой, с оперой, с одним из «адвокатов дьявола», которые так важны при получении любого образования, – а именно за беседы с Т. Г. Спиделем и, наконец, с чтением.

Газетчики читали много, если время позволяло. На верхнем этаже «Карр-Бингхема» можно было наткнуться на книги повсюду – под кроватями, на гардеробах, в туалете, в чулане для веников и швабр, рядом с мышеловкой. Большинство книг были карманного формата, с обложками из голубой грубой бумаги или имитирующими кожу: «Мудрые высказывания полковника Роберта Г. Ингерсола», «Великие мысли Платона», «Лучшие страницы жизни Казановы», «Ницше о суевериях», «Толстой об искусстве», «Сокровищница Гете», «Сокровищница Вольтера», «Конфуций о добродетели»… Роджер, вступив в мир книг с черного хода, прочел их все, нанес визит в Публичную библиотеку и остался недоволен, поэтому начал обходить магазинчики, торговавшие подержанными книгами. Чтение превратилось для него в увлекательное приключение, и он никому не рассказывал о своих победах и поражениях на этом пути.

Еще до того как принял решение стать журналистом, Роджер понял, что эта профессия дает неоценимые преимущества: репортеры время от времени имеют право свободно посещать театры. Один из газетчиков дал ему пропуск в оперу. Он попал на бетховенского «Фиделио» и был потрясен.

Роджер уже многое претерпел в жизни, но ни разу даже близко не подошел к точке разворота, хотя и мучился от отсутствия духовной пищи. Теперь пришло время внимательнее приглядеться к образцам упорства и решимости. Сила духа человека может питаться его собственной энергией, но настоящее мужество получает пищу от конкретного примера. Перед сражением воины племени кангахилов, устремив глаза вдаль, слушали баллады, в которых воспевались подвиги их предков. Возможно, получилось совсем не случайно то, что в первый раз Роджер попал на оперу, в которой говорилось о женщине, пробиравшейся в тюрьму для того, чтобы спасти своего мужа, несправедливо приговоренного к смерти, а через неделю в другом спектакле увидел молодого человека, который выдержал суд огнем и водой ради того, чтобы соединиться с любимой девушкой. В конце молодого человека принимали в круг мудрых и справедливых. Если все оперы такие, как эти, если во всех спектаклях идет речь о действительно значимых вещах, пусть даже и с труднопереносимым, но чудесным шумом, ему придется так перестроить свой жизненный распорядок, чтобы постоянно бывать в театре.

Своих друзей с верхнего этажа он уговорил подыскать ему работу в газете, и его взяли мальчиком на побегушках. Теперь его лицо, руки и фартук были постоянно перепачканы черной краской, а в ушах стоял грохот типографских машин. Через неразбериху чугунных лестниц он мчался с рукописью от репортера к редактору, потом с правленой рукописью несся от редактора к наборщикам. Он понимал, что требуется, еще до того, как об этом ему крикнут; заранее знал, где возникнет узкое место; научился разрешать постоянно возникавшие кризисы. По этажам разносилось: «Трент! Трент! Где этот чертов Трент?», «Трент, отнеси это дерьмо вниз, да поживее». Журналист, который, не закончив один материал, уже должен был готовить следующий, мог доверить свои заметки Роджеру: «Быстро доведи их до ума! И не забывай – что, кто, где, когда». Он терпеливо ждал своего часа и дождался. Получилось так, что все репортеры разъехались на задания, и вдруг пришла информация, что муж задушил свою жену где-то возле извозчичьего двора Хеффернана. «Узнай, что там произошло и изложи! Быстро!» Потом появилась еще одна возможность, и еще одна. В конце августа 1903 года, после того как прожил в Чикаго тринадцать месяцев, Роджер стал репортером. Ему тогда было всего восемнадцать с половиной.

Наконец он не только исполнял свой долг и удовлетворял любопытство, но еще и занимался делом. Внешность провинциального паренька позволяла ему присутствовать на таких мероприятиях, откуда человека более взрослого и известного просто выкинули бы на улицу. Он стоял возле стеночки на закрытых политических собраниях; проскальзывал мимо охраны в тренировочные залы чемпионов по боксу; однажды через служебный вход пробрался на свое старое место работы, в больницу, чтобы получить важное признание от умирающего. Успевал приехать до прибытия полиции и задать вопросы женщинам, еще не знавшим, что стали вдовами. Роджер быстро делал заметки с банкета греческих патриотов в ресторане «Олимпия», в то время как участники мероприятия валялись на полу со всеми признаками пищевого отравления, словно груда разноцветного тряпья. В декабре 1903 года он писал сестре: «Могу поспорить, что знаю четыреста чикагцев по именам и в лицо». Уже скоро Роджер представил на рассмотрение редактора статьи особого рода; про которые стали говорить: «На сладкое». Под ними стояла подпись «Трент»: «Чикагцы, берегите береговую линию!», «Познакомься со своими польскими соседями», «Обменный рынок на Висконсин-авеню», «Познакомься со своими китайскими соседями». Роджер отсылал их Софии. На доске для заданий стали появляться записки вроде: «ТФ, 500 слов, к пятнице, тема: «Интересы женщин». Редактор приходил в замешательство от его заметок и отвергал половину из них как не представлявшие интереса для читателей или способные оскорбить их, но когда в газету пришел новый редактор, Роджер подал их заново и получил одобрение. Это был новый жанр в журналистике. Читатели стали собирать альбомы с его статьями; редакцию забрасывали просьбами выслать старые номера газет. Роджера накрыла волна симпатии; он начал видеть сквозь стены и заглядывать внутрь черепных коробок. За каждый номер он получал дополнительные двадцать пять центов.

Вот еще несколько заголовков его статей: «День в Гулл-хаусе»; «Поход ребенка на скотобойню» (дважды отклонялась); «Четырехразрядная гостиница»; «Статуи в наших парках»; «Спасибо тебе, Беттина!» (за подписью «Трент» публиковалось воображаемое интервью с последней лошадью, которая возила вагоны чикагской конки. Заканчивалось оно так: «К тому времени, когда эти строки были отправлены в печать, копыта Беттины уже разлили по пузырькам для клея»); «Морское приключение» (ночной рейс до Милуоки); «Познакомься со своими венгерскими соседями» (ассоциация «Венгрия вечна» тут же прислала ему приглашение на банкет в его честь, от которого он вежливо отказался); «Конуры для младенцев» (отклонялась дважды; шокированные читатели массово закрывали подписку на газету); «Пат Куигган и «Il Trovatore» (рабочий сцены рассказывает, как понимает содержание знаменитой оперы Верди «Трубадур»).

У Роджера отсутствовало чувство юмора, но зато был безошибочный слух. Как и другие заметки из серии «На сладкое», ее перепечатали многие газеты от побережья до побережья, сильно при этом приукрасив.

Был еще: «Добрый вечер, джентльмены!» (о визите во вновь открытый дом престарелых Святого Казимира, за что Роджер получил письмо с выражением признательности от архиепископа); «Милли нажимает на педаль» (о посещении швейной мастерской с потогонными условиями работы; несколько читателей прислали ему текст стихотворения «Песня рубашки», которого он не знал раньше); «Кто они – семь лучших чикагских проповедников?» (в этих трех статьях, сам того не подозревая, Роджер разворошил муравейник сектантской междоусобицы и энтузиазма); «Чепец для Флоренс Найтингейл» (заметка написана в октябре 1905 года, в период больших душевных переживаний, чтобы доставить удовольствие Софии, которую, как только что Роджер узнал от Порки, отправили отдохнуть на ферму Белла).

Он писал ей каждый день, а потом вложил в одно из писем эту статью с обещанием приехать в Коултаун на Рождество. Редактор сначала отказался ее печатать как глупую, на что Роджер заявил, что уволится, а статью отнесет в другую газету, и редактор сдался.

Трент описал мысли отца, который наблюдает, как на его дочь надевают чепец во время церемонии в честь окончания Школы медсестер в Чикаго. Девушку зовут София, и живет она где-то в южном Иллинойсе, в доме, который носит название «Вязы». Отец вспоминает, как его дочь с детства любила животных, как из щепочек делала шины, чтобы наложить на сломанную лапку белки или крылышко птички, как из глазной пипетки выкармливала птенцов, выпавших из гнезда. Автор, судя по всему, много знал об обязанностях, тяжелых испытаниях и радостях, связанных с трудом медсестер. Статью перепечатали многие газеты, и она получила большое количество отзывов. В редакцию газеты доставили огромный торт от медсестер больницы «Мизерекордиа», которые пообещали молиться за автора.

В комнате, где сидели репортеры, у Роджера был свой стол, но его редко там видели. По городу поползли слухи, что он сын знаменитого преступника, но их расценили как происки завистников. Говорили, что ему еще нет и двадцати, но это казалось и вовсе нелепицей. По мнению большинства, он происходил из старинной чикагской семьи и вел обеспеченную жизнь. У него был красивый дом в Уиннетке, а может, в Эванстоне, его окружали домочадцы и домашние животные. Роджер имел довольно много знакомых среди простых рабочих, которым был известен как «тот парень, что пишет статейки в газету», но приобрел и врагов, главным образом среди спортсменов и политиков. Дошло до того, что пару раз ему пришлось защищаться. Такие ситуации мало напоминали образ жизни журналиста, который когда-то сложился у него в голове, но он заглядывал вперед, пытаясь создать в журналистике что-то новое. А терпения ему было не занимать. Свои статьи из серии «На сладкое» он не принимал всерьез. Кроме того, грамматика и правописание у него сильно хромали. Обычно свои тексты он приносил старому мистеру Бранту, и тот готовил их к печати. Потом Роджер внимательно изучал то, что получилось, вникая во внесенную правку. В Чикаго подпись «Трент» обрела известность, но те, кто не мечтал о славе в юные годы, долго не замечают, что она пришла, а потом не понимают, что с ней делать. Роджер к тому же был уверен, что пишет только ради денег.

К весне 1904 года его лицо потеряло мальчишескую округлость, голос зазвучал на октаву ниже, взгляд сделался острым, а душевное состояние – менее напряженным. Возможно, Роджер научился смеяться у Деметрии, Лаурадели и Ицзуми – о которых мы еще услышим, – а может, это произошло потому, что работа приносила ему удовольствие. Его движения стали стремительны: по городу он передвигался словно на крыльях; на Рождество отправил матери подборку своих заметок и наконец указал адрес, по которому ему можно ответить. Роджер не извинился перед ней за то, что так долго скрывался, а она не укорила его за это: мать и сын могли общаться мысленно, на расстоянии. Статьи Беате понравились, за деньги она его поблагодарила, но заверила, что больше посылать не нужно. Она дала ему полный отчет о делах в пансионе, особо отметив, сколько сил вложила во все это София. Сообщила так же, что Лили уехала из Коултауна учиться пению в Чикаго. Лили тоже регулярно присылала ей деньги, но, как и он, не сообщала, под каким именем и по какому адресу живет. (Все-таки странные эти Эшли!) Она надеялась, что Роджер скоро навестит их в Коултауне. Его комнату сдавали, но к его приезду приготовят. Беата и словом не упомянула о суровых испытаниях, которые выпали им два с половиной года назад. Письмо к сыну она закончила по-немецки: просьбой прислать фотокарточку.

Оба извели массу бумаги, пока сочиняли свои рождественские послания, и черновики, с выраженными в них чувствами, оказались в мусорной корзине.

Чикагские журналисты дневали и ночевали в немецкой пивной Краусса на Уэллс-стрит, которая располагалась примерно на одном расстоянии от нескольких редакций. Здесь они писали свои заметки, здесь засиживались на неделю-другую, а иногда на месяц, за картами, здесь же сражались за звание самого остроумного рассказчика. Роджер нуждался в общении с ними, но очень скоро ему это наскучило. Польза от этих бесед, с точки зрения информативности и объяснения сути событий, была сомнительна, но они обогащали его словарь. Разговоры велись о выпивке (насколько тяжелым было похмелье после вчерашнего загула), о женщинах (жадные, заносчивые, у Шопенгауэра есть бесподобное эссе на эту тему), о политиках (горгонзолы рулят в муниципалитете, водят народ за нос), о своих редакторах (их выведут на чистую воду, и они слетят), о литературе (Омар Хайям – величайший поэт из когда-либо живших), о философии (у полковника Роберта Г. Ингерсола выдающийся интеллект), о чикагских богачах (залезли в кормушку с руками и ногами), о религии (фарисеи, торгуют опиумом для народа), о венерических болезнях (доктор из Гэри, штат Индиана, творит чудеса). Роджер много вытерпел от них. Первое время они старались не замечать его быстрого профессионального роста, но слишком юный вид, откровенное невежество и безграмотность делали это просто невозможным. Все пришли к выводу, что какая-то таинственная личность (или даже несколько) пишет эти статейки вместо него. К июню 1904 года никаких сомнений, однако, не осталось. Покровительственный тон сменился откровенной неприязнью. Ему дважды пришлось прижать обидчиков к стене и потребовать отказаться от своих слов. Теперь ему была заказана дорога к Крауссу. Но до того, как все это случилось, Роджер завел здесь друга и получил от этого свою выгоду. Патриарх и Нестор всех застолий Томас Гаррисон Спидел (если коротко – Т.Г.) сделал из него своего слушателя, ученика и коврик для вытирания ног.

Т.Г. считал себя нигилистом, хотя какое-то время принадлежал к двум движениям сразу: к анархистам и нигилистам – и выступал перед ними с речами. Сначала его слушали с обожанием, потом – с растущим удивлением, сменившимся яростью, и, в конце концов, вышибли отовсюду. Он ярко расписывал необходимость разрушить до основания все политические и социальные институты, но в то же время втихую издевался над энтузиазмом революционных мечтателей. Его превосходство над газетчиками основывалось на искренней ненависти «ко всему на свете» и на способности редко открывать рот. В свои сорок пять Т.Г. уже превратился в патриарха, в бойцового мастифа среди щенков. У него была красивая голова, изборожденное морщинами и покрытое синеватыми отметинами, как следами от пороха, лицо. Он родился в семье циркача, но к пяти годам отец понял, что акробата из него не получится, и его отдали в приемную семью. Мальчишку нещадно пороли, запирали в чулане, морили голодом, а однажды ошпарили кипятком. Там была еще история с побегом, и похищением. Некоторое время он жил в притоне с бездомными, потом его поместили в исправительное заведение для несовершеннолетних. Неоднократно его усыновляли фермеры, добрые и злые, он сбегал от них и зарабатывал на жизнь, как мог: ездил по сельским ярмаркам, где представлялся гипнотизером, а то и знахарем. Однажды в Кентукки, на каком-то религиозном собрании под открытым небом ему удалось излечить сразу троих, и сделал он это так эффектно, что собравшихся охватил священный экстаз. Он едва унес от них ноги, иначе бы его растерзали. Это отбило у него всякую охоту заниматься знахарством, и он примкнул к газетчикам: не надо было сидеть на одном месте; разрешалось пить в любое время суток; не требовалось постоянного напряжения мысли; можно было тешить себя надеждой, что обладаешь всезнанием. Т.Г. несколько раз был женат, и порой у дверей заведения Краусса или редакции газеты его дожидался ребенок, а то и двое. Они хорошо себя вели и сияли от счастья – все жены Т.Г. были весьма незаурядны, что в полной мере потом доказали его дочери. Не так просто иметь запас из десятицентовых монет человеку пьющему и получающему всего двенадцать долларов в неделю. Он разговаривал с детьми серьезно и с величайшей обходительностью (презрение же выливал на тех, с кем был хорошо знаком). Дети уходили довольные: им было достаточно взглянуть на отца.

У Т.Г. имелся один причинявший боль секрет его перу: он был автором нескольких стихотворных драм. Все свое безрадостное детство и бурную юность он читал книги, но, к сожалению, не просто читал, а искал в них себя, не в силах надолго отвлечься от собственной персоны. Ему так и не удалось дочитать «Исповедь» Жана Жака Руссо и даже «Анну Каренину» – так велико было смятение чувств. Точно так же на него воздействовала музыка. Звуки оркестра, бывало, лишали его силы духа. Будучи еще ребенком, он мог застыть как вкопанный под окном, откуда доносилось пение или музыка, или украдкой пробираться в церковь. Он не делал различия между хорошей музыкой и плохой, однако плохая воздействовала на него сильнее. Его драмы назывались «Абеляр и Ланцелот» и – ну конечно! – «Люцифер». Т.Г. так их и не дописал, и ни одно человеческое существо не могло похвалиться тем, что прочитало хоть одну строку из его творений.

Дружба между Т.Г. и Роджером напоминала перемирие в военных действиях: они нуждались друг в друге. Т.Г. требовался свежий слушатель, который тоже испытывал бы полное отсутствие иллюзий и на которого можно было обрушить свои доктрины. Т.Г. обращал Роджера в свою веру, а тому был нужен собеседник старше по возрасту, чтобы вытащить на поверхность и освежить дыханием свою наполовину сформировавшуюся мизантропию. В первые дни их знакомства представление Т.Г. об обществе как о фасаде, за которым скрывается звериная сущность людей, леность, чванство, слепота и желание уязвить, легло бальзамом на душу Роджера. Ему предстояло не только многому научиться, но и многое из того, что уже знал, забыть. Эти двое были полезны друг другу и в практическом плане: как сотрудники разных газет, они по отдельности посещали судебные процессы, боксерские матчи или политические митинги, а потом обменивались информацией. Если Т. Г. уходил в запой, Роджер писал статьи за двоих. Ни предосудительные, ни бросавшие вызов традициям и авторитетам высказывания Т.Г. никак не влияли на их дружбу, однако Роджеру приходилось постоянно мириться с унижением и обидами, которые ему наносили. Т.Г. мог взорваться в ответ на какую-то реплику, в которой, по его мнению, содержалась моральная оценка или намек на идеализм: «Ну ты дерьмо! Полное ничтожество! У тебя за душой нет ни единой идеи! Твоя башка набита углем из Коултауна и бабусиной мякиной!», – на что Роджер резко поднимался, пристально смотрел ему в глаза, а потом, отбросив стул ногой, шел к двери. Т.Г. звал его назад, извинялся с недовольным видом, и перемирие возобновлялось.

Всех членов семейства Эшли было не так-то легко унизить или обидеть. Внимание у них легко переключалось с собственных эмоций на попытку понять, откуда берется злоба и враждебность в преследователях. В начале карьеры Лили очень часто встречали в европейских оперных театрах свистом и шиканьем, но она терпеливо дожидалась, пока не станет ясно, как настроено большинство, а после спектакля пыталась уяснить для себя причины неприятия. Подвергалась гонениям и Констанс: гостиницы часто отказывали ей в размещении, бывало также, что ее не пускали на порог, но на это она говорила: «После того как с удовольствием изобразят шок, люди начинают думать. Самые верные мои соратники сначала были моими злейшими врагами. Почему так?»

Одной из причин терпеливости, которую сейчас проявлял Роджер, было стремление найти ответ на мучивший его вопрос, почему каждый из них поступает так, как поступает: мелочно или благосклонно, агрессивно или кротко. Всегда существует опасность, что чья-то точка зрения на истину – это всего лишь крошечное окошко в избушке. Перед лицом таких серьезных проблем любое высказанное тебе презрение всего лишь второстепенный эпизод.

Июнь 1904 года

– Тебе ведь известно, почему твой отец вел себя как радостный идиот, да? Ты же знаешь, почему суд превратился в фарс, или нет? Потому что Коултаун и все проживающие в нем отупели от испарений, которые выходят из-под земли. Ты хоть знаешь, что шахтеры в Коултауне получают меньше всех в стране?..

– Нет.

– …Что даже шахтеры в Кентукки и в Западной Виргинии благодарят своих богов, что они не работают в Коултауне?

– Нет.

– Так твой отец знал.

– Не думаю.

– Не ври мне! Где он был – спал? Факты говорят сами за себя. Мало кто из шахтеров имеет меньше пяти детей. Малосемейные шахтеры могут переехать, чтобы найти работу получше. Так они и делают. Человек с семью детьми привязан к одному месту, в особенности если по уши в долгах перед лавкой, принадлежащей горнорудной компании. Да будет тебе известно, анархистка Эмма Гольдман заявила в прессе, что ваши шахты – худшие в стране. Никакое долговое рабство в мире не сравнится по силе с мертвой хваткой, какой вцепилась в шахтеров компания твоего отца.

– Мой отец не имел никакого отношения к политике…

– Заткни пасть! Никто ни к чему не имеет никакого отношения! Каждый год из Коултауна, Дохинеса и Блэк-Уэлли-Хиллз выкачивают восемнадцать миллионов долларов прибыли. Куда она уходит? В Питтсбург и Нью-Йорк. На покупку яхт. На бриллианты для актрис. На покупку лож до конца жизни в оперных театрах, скамей в церквях. А что с Коултауном? Джо начал задыхаться от кашля. «Извини, Джо, мы в тебе больше не нуждаемся. Ты при смерти». А в Дохинесе – шестьдесят три человека погибли от взрыва рудничного газа. Пятьдесят одна вдова! Почти три сотни маленьких сирот! «Извините, ребята, это просто несчастный случай. Извините! На все Божья воля. В следующий раз повезет больше». Ты обратил внимание, как мало людей выказало сочувствие твоему отцу? Я обошел весь Коултаун, пытаясь отыскать хоть кого-то, кто выразил бы свое отношение к процессу. «К процессу? Над кем?» Где несправедливость – там страх, где страх – там трусость, но цепь начинается в другой точке: где деньги – там несправедливость.

– В Коултауне не было богачей, и мой отец уже точно не был богатым.

– Прищеми язык и не спорь! Он сидел на поводке у богатых. Ты выходец из среднего класса. Не так, что ли? Другими словами, из класса, который ползает перед ними на карачках. Ты просто не знаешь, что означает «богатый» и «бедный». В вашей семье было шестеро, и у каждого по две пары обуви, так?

– Да.

– Каждый день к столу подавали мясо, я прав? Причем дважды в день. Так что не вешай мне лапшу на уши! Твои рассуждения о бедности не более чем фантазии – это как если бы слепой китаец описывал Ниагарский водопад. Запомни! Только тот способен рассуждать о бедности, кто сам это пережил.

– Мой отец добился, чтобы компания построила клуб для шахтеров.

– Ну конечно, добился. Вот что я тебе скажу: филантропия – это шлагбаум на пути к социальной справедливости, как ядовитые потоки с небес: травят и тех, кто дает, и тех, кто получает.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ты ведь ходил в цирк на прошлой неделе, верно? Сходи еще раз и попроси охрану пустить тебя в клетку ко льву во время кормления. Как только зверь схватит шмат конины, попробуй отобрать у него мясо. Ты сможешь это сделать, не сомневайся, но сначала тебе придется его убить! Таково отношение богатого к собственности. Уясни себе сразу: ни один богач добровольно не отдаст ни пенни. Никогда такого не было и никогда не будет. Отрывая от себя какие-то крохи, богач знает, что вернет все с прибылью. Пауки выпускают из своих кишок немного шелковой паутины, чтобы поймать дюжину мух: ведь надо же кормить себя любимых; богатые ничем не жертвуют, только копят в себе материал для паутины, копят и копят. И ничто не может их остановить. Их дома уже трещат от накопленного, банки раздуваются, и ведь все это берется не из их кишок, а из внутренностей других людей. На ту мелочовку, которая падает со столов богачей, строятся церкви и библиотеки, разве не так? Церкви! Вот где находятся хранилища приторного сиропа! На свете нет брака вернее, чем между банкиром и епископом. Бедные должны быть довольны той участью, которую им определил Господь. Это ведь по Божьей воле они всю жизнь должны гнуться над швейной машинкой или маяться в шахте. Трент, заруби себе на носу: бедняк обязан воровать! Над городом Чикаго висит ядовитое облако: каждый может его увидеть – и раздувается от неправедного распределения собственности, отравляет детей с колыбели, оскверняет дома. От него так темно в залах суда, что истину не видно уже за два фута. В этом мире самое святое – частная собственность. Ее святость не идет ни в какое сравнение с совестью или даже репутацией женщины. И при всей важности никто – никто! – и никогда не попытался определить, в чем заключается ее ценность. Собственность может быть незаработанной, незаслуженной, добытой вымогательством, злоупотреблениями, неразумно растраченной и при этом не потерять ни йоты от своей святости. Когда-то человека могли вздернуть за украденный каравай хлеба. Сейчас такого нет, зато мы ломаем ему жизнь и калечим его детей. Однажды мне дали восемь месяцев тюрьмы за то, что украл велосипед – игрушку богатого мальчишки, – но мне удалось сбежать и я стащил другой. Мне был просто необходим велосипед! А теперь внимание: впереди нас ждет землетрясение. Не какие-нибудь мелкие толчки, от которых у миссис Кобблстоун картины попадали бы со стен, и не пара толчков, а настоящий сокрушительный удар. Земля затрясется как лист осенний, и все потому, что не только под Коултауном началась утечка газа: рванет подо всем миром. Ложь насчет собственности длится слишком долго. Даже школьники уже все ясно понимают. Еще случится…

Т.Г. поднялся и в исступлении посмотрел на Роджера, пытаясь справиться с дрожью.

– Что-то я разволновался: пойду, пожалуй, к Корали.

Июль 1904 года

– Это ты написал? Вот это, в твоей газете.

– Что именно?

– О том, что шесть человек работали в строительной люльке в чикагском порту. «Из-за неисправности оборудования в люльке вспыхнул огонь». Это ты написал?

– Да.

– «Три человека сгорели заживо, трое других упали в воду и утонули. Компания «Маджилвейни констракшн» великодушно взяла на себя все расходы, связанные с похоронами жертв». Великодушно! О чем ты думаешь, когда пишешь такое? О, извини, я забыл: ты вообще не думаешь. Когда ты написал это самое слово – «великодушно», – тебе нужно было пойти и удавиться. Ты вступил в члены великого чикагского хорового общества, чтобы петь и льстить богачам. Строительная компания снабдила рабочих негодным оборудованием. Погибло шесть человек. «Извините, ребята. Произошел несчастный случай. Все по воле Господа. Удачи на будущее!»

В июле 1904 года Т.Г. очень часто озвучивал мысли Роджера, вытаскивая на свет то, что тот не осмеливался сформулировать.

– Тебя ведь поразило количество народу в Чикаго, верно, недоумок? Ты наверняка подумал, что и во всем мире народу слишком много и что хорошо бы большинству помереть. О, как мне стыдно за тебя, доброго американского юношу, который почти готов убивать. И не лги мне! Что ж, позволь тебе кое-что сказать. Все этим только и занимаются. Разве ты не испытываешь радости, читая о крушении поезда, наводнении или землетрясении? Конечно, испытываешь, ведь больше жизненного пространства останется для нас. Нам достанется больше еды. Вот именно поэтому люди любят читать наши с тобой газеты. «Молния»! Молния»! Экскурсионный корабль затонул со всеми пассажирами на борту. «Молния»! Три цента. Читайте все подробности!» И люди читают, их наполняет ужас: «Какой кошмар»! Но тоненький голосочек в голове говорит им: «Так ведь меньше народу будет толпиться возле кормушки». И их глаза увлажняются: «Как хорошо, что меня не было на том корабле!» Больше смертей! Как можно больше смертей! Они это любят. А в один прекрасный день они получат нашествие автомобилей. Что за время начнется… То-то будет радости: особенно в праздничные дни, – но война, конечно, лучше всего. Во время испанской войны в Америке читали за завтраком газеты и надеялись, что всех проклятых испанцев, какие есть в мире, перестреляли уже позавчера. Каждый американец на завтрак ел испанцев. Самое большое преимущество войны заключается в том, что она делает легитимным убийство: позволяет какому-нибудь мистеру Джонсу, миссис Джонс, а также Джонсу-младшему и очаровательной крошке Арабелле Джонс, выскочить из кустов и завопить: «Убей их!» Это называется «патриотизм». Каждую ночь люди отправлялись в постель просто вымотанные постоянным проявлением благородного патриотизма. В зале суда в Коултауне тебе не хотелось убить всю тамошнюю кодлу?

– Хотелось.

– Благодарю вас. А они хотели убить твоего отца. Почему? Ради справедливости? Чтобы отомстить? Нет! Им было наплевать на почившего в бозе Брекенриджа Лансинга, как на слетевшую подкову. Я понял, в чем было дело. Им хотелось, прикрываясь законом, убрать твоего отца с дороги. Количество человеческих существ, желающих смерти своим соседям, – неизмеримо. Теперь обрати внимание: я совсем не хочу сказать, что каждый желает смерти всем. Мы все являемся членами каких-то небольших сообществ. Нам хочется, чтобы умерли члены других сообществ, а вот члены нашего пусть живут, но только угождая нам. Мужчина хочет, чтобы жена ему безропотно подчинялась и не смела противоречить; отец не желает, чтобы сын имел собственное мнение и спорил с ним.

Тебе было семнадцать, когда отец пустился в бега. О, ты даже не представляешь, как тебе повезло! Поверь: все отцы ненавидят своих сыновей, во-первых, потому, что знают: сыновья, насвистывая, будут прогуливаться на солнышке, в то время когда сами они – гнить в земле. Отцы знают, что, когда сыновья будут пялить девок на пружинных матрасах, их удел с одышкой и слезящимися глазами передвигаться на кресле-каталке. Очень горькая мысль! Во-вторых, их приводит в ужас, что какой-то мальчишка ухитряется наделать так много ошибок в своей жизни, как они. Представляешь, тот, кого ты помнил еще маленьким засранцем в люльке, ничего не соображающим щенком, прыщавым юнцом с извечными проблемами – да, это он! – так вот этот самый хлыщ устроит свою жизнь лучше тебя. Чудовищно! А так как ни один мужчина в душе не чувствует себя успешным или счастливым – именно в душе мы оцениваем самих себя честно, – это становится реальностью для любого отца. С начала времен ни один отец не дал своему отпрыску совет и не приободрил его, с тем чтобы потом тот пришел к какой-то великой мысли или великому свершению. Нет, сэр! Папочка, потея и заламывая руки, советует быть осторожным, не торопиться, держаться середины дороги. Все это проходит под видом родительской любви. Всем известно, что семейная жизнь – сплошной ад, но если хочешь получить пример красивых отношений в семье, сходи в зоопарк, посмотри на львов, тигров и медведей. Вот они действительно любят свои детенышей, по-настоящему! Самая прекрасная картина в мире – когда львенок играет под носом у льва, а его мамаша, притворяясь, что дремлет, одним глазом наблюдает за ним, а другим косится на зевак по ту сторону железной решетки. Лишь в тех случаях, когда ребенка приносят в дом на носилках, родители любят своих детей по-настоящему. Тут сразу оживают древние животные инстинкты. Матери разрываются от горя, но горюют от того, что были не способны дать любви своему паршивцу вовремя. Видишь ли, когда человечество получило разум, это испортило всю картину мира. Вместе с разумом прошло понимание, что существует будущее и что будущее каждого отдельного человека – смерть. Человек – это животное, которое растит хлеб, копит деньги, стареет и умирает.

Да, на планете слишком много людей. Природа заинтересована лишь в одном: закутать всю землю в насколько возможно толстый слой протоплазмы – растениями, рыбами, насекомыми и животными. Ты когда-нибудь видел поле, от края до края покрытое муравейниками? Там были мириады муравьев! А нашествие саранчи видел? Природа не настолько умна, как кажется. Ей абсолютно все равно, хватит ли пищи для всех: она просто способствует нашему массовому расселению по Земле, – поэтому мы умираем. Кто больше не может рожать детей, тот должен уйти. «Принесите другую тарелку картофеля, миссис Кейси». Как кажется, природа пребывает в постоянной панике от того, что этот грандиозный и бессмысленный процесс может застопориться. И тут появляются мелкие рыбешки, и карликовые деревца, и суслики с блохами, и Эшли. «Принесите другую тарелку картофеля, миссис Кейси».

Что? Что ты говоришь? Послушай, во Вселенной не существует никакого высшего разума. В том, что люди рождаются, нет никакого смысла. Не существует никакого плана. Трава вырастает, дети появляются на свет – таковы факты. За тысячелетия своего существования люди придумали массу интерпретаций: жизнь – это проверка нашего характера; вознаграждение и наказание после смерти; Божественный промысел; райские сады Аллаха с прекрасными гуриями на потребу каждого; нирвана Будды (что хотя бы понятно, потому как означает «ничего не вижу, ничего не чувствую»); эволюция, высшие формы, усовершенствование общества, утопия, летающие аппараты, шнурки лучшего качества – ничего в этом нет, кроме гнили и трухи! Не могли бы вы вбить это в свою пустую башку, сэр?

Миллионы верят, что на нас влияют Солнце, Луна и планеты; другие миллионы поднимают эти миллионы на смех. Миллионы также верят, что небесные тела по своему выбору – часто непостоянному, неверному, даже абсурдному, – но бесспорному – кого-то отмечают своей благосклонностью. Дети Солнца несут в себе черты Аполлона, который шествует в сопровождении муз и который исцеляет, очищает светом, разгоняет морок и пророчествует. Таков я – Томас Гаррисон Спидел.

Дети Сатурна тоже обладали влиянием на формирующегося человека.

Бо́льшую часть дня Роджер перемещался по Чикаго и его пригородам, время от времени появлялся в редакции, где за своим столом принимал посетителей: кто-то хотел заручиться его поддержкой в популяризации благотворительного мероприятия, кому-то требовалось написать некролог умершему родственнику (у Роджера некрологи получались прекрасно!) или подать объявление о пропаже домашнего любимца. Некоторые приходили, чтобы выразить одобрение, а некоторые – возмущение. Как-то утром, когда Роджер уже собирался уходить, к его столу подошел седобородый мужчина, в котором он узнал известного адвоката Авраама Биттнера.

– Мистер Фрэзиер?

– Да, это я, мистер Биттнер. Пожалуйста, присаживайтесь. Что привело вас ко мне?

Адвокат опустился на стул, медленно стянул перчатки, молча разглядывая Роджера, и принялся теребить агатовый брелок, подвешенный на цепочке от часов. Глаза Роджера задержались на надписи, выгравированной на камне с двух сторон. Заметив его интерес, мистер Биттнер вытащил часы, положил на стол и, не проронив ни слова, стал наблюдать, как Роджер внимательно разглядывает камень.

– Это на греческом, мистер Биттнер?

– На древнееврейском.

Роджер вопросительно поднял на него глаза.

– Там выгравирован девиз общества, к которому я принадлежу, и пришел к вам сегодня как раз в качестве его представителя.

– Что означают эти слова, сэр?

– У вас есть Библия?

– Была. Наверно, кто-то унес.

– В вашей Библии это слова из Книги пророка Исайи, стих третий, глава сороковая: «… Прямыми сделайте в степи стези Богу нашему».

– Можно мне взять его в руки?

– Вам можно. Я представляю это общество, и в частности его руководящий комитет, который состоит из двенадцати человек. Наш комитет в знак уважения к вам: вы так много делаете для Чикаго! – хотел бы предложить более комфортное место для проживания. – Он сделал паузу. – Вы сейчас живете в четыреста сорок первой квартире в Терстон-хаусе. Это очень шумное место с раннего утра до поздней ночи. Два ваших окна выходят на кирпичную стену склада Кована. Это так?

– Совершенно верно, мистер Биттнер.

– Наш комитет хочет сдать вам апартаменты на четвертом этаже дома номер шестнадцать по Боуэн-стрит сроком на три года за один доллар в год. Четыре окна квартиры выходят на озеро. Предложение не содержит никаких дополнительных условий. Мы заинтересованы лишь в вашем благополучии и дальнейшей плодотворной деятельности. В квартиру можно въезжать хоть сейчас. Вот ключи, а это расписка в получении, которую вам нужно подписать.

Роджер молчал и лишь удивленно смотрел на посетителя, а когда, наконец, попытался заговорить, тот жестом остановил его.

– Нет-нет, никого не нужно благодарить: все они состоятельные люди, очень состоятельные, и за исключением двух человек – чикагцы. И любят свой город. Они очень решительно настроены сделать все, что в их силах, чтобы превратить Чикаго в самый лучший, самый цивилизованный, самый гуманный и самый красивый город на земле. Благодаря их усилиям, уже увеличена территория парков, устроены фонтаны и расширены центральные улицы. От них исходят очень большие пожертвования в университеты, больницы, сиротские приюты и центры по реабилитации бывших заключенных. Вы как-то с интересом писали о необходимости озеленять город. По решению комитета в парках были высажены дубы, и приняты меры к тому, чтобы никто не попытался их спилить. – Мистер Биттнер понизил голос, и легкая улыбка тронула его губы (так улыбаются, когда делятся секретом с человеком, который может оценить его значение). – Они мечтают в будущем основать здесь что-то вроде Иерусалима, свободного Иерусалима, или новых Афин… Вы, мистер Фрэзиер, делаете то, что никто, кроме вас, сделать не сможет: с таким сочувствием пишете об иностранных землячествах в городе. Вы восстановили человеческое достоинство пожилых людей в глазах их собственных детей. Вы привлекли внимание ваших читателей к непереносимым явлениям, которые они сами в силах исправить. И все своими средствами. Комитет переживает из-за того, что вы можете уехать из Чикаго, чтобы продолжать свою бесценную деятельность в Нью-Йорке или каком-нибудь другом городе.

Он неторопливо опустил часы и агатовый брелок в карман, и как раз в этот момент дверь редакторского кабинета неожиданно распахнулась, оттуда выскочил старина Хиксон с несколькими желтыми листками и заорал:

– Трент, дьявол тебя побери! Мы не можем печатать эту галиматью! Кому, на хрен, может быть интересно читать про старую клячу, которая таскает конку? Быстро, ноги в руки, и вперед как наскипидаренный за новостями.

Тут редактор увидел, что у Роджера важный посетитель, круто развернулся и вылетел вон, что есть силы грохнув дверью.

Роджер взял ключи.

– Весьма признателен вам, мистер Биттнер, за эти слова и благодарен членам комитета, но я… мне… Мне очень неловко принимать подарки. Извините, мистер Биттнер, но я такой, какой есть.

Он осторожно опустил ключи на стол перед адвокатом, поднялся и с улыбкой протянул ему руку:

– Что же, как вам будет угодно. Я навещу вас в ноябре.

Через два дня под вечер Роджер решил прогуляться по Боуэн-стрит. В окнах на четвертом этаже было темно, но он легко представил себе расположение комнат в квартире, поскольку в такой же квартире на первом этаже свет горел, а окна были распахнуты. Тут у Софии была бы своя комната; мать могла бы приезжать погостить. Он долго смотрел на озеро. Но ему всего девятнадцать, а такие апартаменты предназначены для взрослого, солидного человека. Ему пока не хотелось становиться солидным. Мистер Биттнер повторил свое предложение в ноябре, но опять получил отказ: Эшли не принимают подарков. У Роджера возникло странное ощущение, что за ним наблюдают: кто-то добрый и мудрый, – возможно, таинственные незнакомцы освободили его отца от наручников и снабдили лошадью.

Он попытался вспомнить, что было выгравировано на камне: какие-то слова о стезе… о степи…

Архиепископ Чикагский написал мистеру Фрэзиеру письмо, выразив признательность (разумеется, Тренту) за материал об открытии дома престарелых имени Святого Казимира. Экземпляр статьи «Чепец для Флоренс Найтингейл» он отослал своей сестре, которая заведовала больницей в Тюрингии. Когда Роджер опубликовал очерк о полуночном крестном ходе вокруг церкви, отмечавшей день своего небесного покровителя («Тысяча горящих свечей, тысяча поющих голосов»), архиепископ написал ему еще раз и пригласил на ленч. Роджер предпочитал не принимать приглашений от столь высокопоставленных особ (объясняя это себе тем, что терпеть не может «разговоры из вежливости»), но архиепископ сообщил, что, кроме него, других гостей не будет. И Роджер отправился на ленч. Дверь открыл молодой священник и в изумлении уставился на гостя, с которым часто виделся в больнице.

– Здравствуйте.

– Здравствуйте, отец Бетц.

Мужчины обменялись рукопожатиями.

– Э… вы здесь по делам больницы?

– Нет. Архиепископ Крюгер пригласил меня на ленч.

– О! Входите… Вы уверены, что договорились на сегодня? Он ждет какого-то человека из газеты.

– Это я.

– Мистер Фрэзиер?

– Да.

Роджер уже привык к подобным ситуациям.

Архиепископа предупредили, что Трент – человек молодой, поэтому он ожидал увидеть мужчину лет сорока, а Роджер ожидал увидеть величественного прелата. Оба удивили друг друга. Архиепископ оказался очень старым и сгорбленным, говорил голосом, который, как Роджер отметил для себя, был похож на пение сверчка, из-за перенесенной операции на горле. Оба были исключительно вежливы и довольны друг другом.

– Вы знакомы с отцом Бетцем? Мне показалось, что вы обменялись приветствиями в дверях, мистер Фрэзиер.

– Да, святой отец. Мы встречались в больнице Саут-Сайд, где я работал санитаром.

– Неужели?

Архиепископ, когда испытывал удовольствие от беседы, тихо что-то бормотал или вставлял в свою речь подобные словечки: «Да ну?», «Правда?», «И не говорите!».

Продолжая что-то бормотать и согнувшись так, что лицо оказалось ниже плеч, его преосвященство повел гостя в столовую, что произнес на латыни, а потом, словно опомнившись, обеими руками указал Роджеру на кресло.

– Очень любезно с вашей стороны… хм, да… при вашей занятости предоставить мне возможность выразить вам свое удовольствие… о, величайшее удовольствие… тем, с какой симпатией и с каким пониманием вы… Дорогие сестры-монахини из общины Святой Елизаветы были в восторге… в настоящем восторге… о да!.. от вашей истории, как одевают в чепцы молоденьких сестер милосердия. Вы видите окружающее… другими глазами, не как остальные. Вы не только направляете нас, но еще и расширяете наш кругозор. Да, я могу сказать так.

Роджер рассмеялся. Смеялся он редко и в основном тогда, когда для этого не было повода, но сейчас его развеселило выражение лица хозяина дома, которое несколько раз менялось. Ему вдруг пришла в голову мысль, как хорошо было бы пообщаться с тем, кого у него никогда не было, – с дедом!

Это была пятница первой недели Великого поста. Им подали зеленый суп в небольших чашках, форель, немного картофеля, по бокалу вина и хлебный пудинг. С Роджером случилось еще кое-что необычное: ему захотелось говорить и, более того, отвечать на вопросы о прежней жизни.

– Мое настоящее имя Роджер Эшли. Я родился в южной части нашего штата.

Архиепископ задержал дыхание и пристально посмотрел ему в глаза.

– Вы, наверное, слышали о суде над моим отцом и его бегстве, святой отец?

– Что-то слышал… Вы не могли бы освежить мою память?

Роджер рассказывал минут десять. Архиепископ прервал его всего лишь раз, когда позвонил в маленький колокольчик.

– Миссис Киган, принесите мистеру Фрэзиеру еще форели. У молодых очень хороший аппетит, я это помню. И будьте так любезны, доешьте картофельное пюре.

– Спасибо, – поблагодарил гость.

– Пожалуйста, продолжайте, мистер Фрэзиер.

Когда Роджер закончил свой рассказ, хозяин долго смотрел на картину у него за спиной и молчал, потом, наконец, тихо проговорил:

– Очень необычная история. И вы не знаете, кто освободил вашего отца?

– Нет, святой отец.

– Даже никаких предположений?

– Боюсь, что нет.

– А чем сейчас занимается ваша матушка?

– Содержит пансион в Коултауне.

Повисла тишина, потом архиепископ уточнил:

– И вы не получали ни единой весточки от своего отца… в любом виде… почти два года?

– Именно так, святой отец.

– Ваши отец и мать протестанты? – помолчав, спросил хозяин.

– Да. Отец каждое воскресенье водил нас в методистскую церковь. И в воскресную школу тоже.

– Вы дома… простите меня, молились?

– Нет, святой отец. Родители никогда на этом не настаивали.

– Вы собираетесь писать и дальше? Всю жизнь?

– Нет. Я пишу для заработка.

– Чем же собираетесь заниматься в жизни, мистер Фрэзиер?

– Пока не знаю. – Роджер медленно поднял глаза, встретил прямой взгляд старика и тихо сказал: – Святой отец, мне кажется, вам есть что сказать о случившемся в Коултауне.

– Да?… Правда… Мистер Фрэзиер, события, о которых вы рассказали, настолько необычны… И поведение вашего отца очень необычно… Позвольте сказать, что необычного увидел я и чего вы, возможно, не заметили.

Роджер весь обратился в слух.

– Наверное, мне придется рассказать вам одну историю, реальную… Несколько лет назад в одной из южных провинций в Китае поднялась волна ненависти ко всем иностранцам. Довольно много людей было убито. Одну из христианских миссий захватили целиком и бросили в тюрьму всех ее членов: епископа, четырех священников, шесть монахинь и двух слуг-китайцев. Кроме слуг, все они были немцы. Каждого поместили в отдельную крошечную камеру в длинном глинобитном бараке, чтобы пленники не могли общаться друг с другом. Время от времени кого-нибудь из них уводили на допрос, где подвергали пыткам. Они понимали, что в любую минуту их могут обезглавить, однако казнь постоянно откладывали, а через несколько лет их всех освободили. Вы меня слушаете?

– Да, святой отец, продолжайте.

– Епископа бросили в камеру, которая оказалась в центре между шестью камерами с одной стороны и шестью – с другой. Как вы думаете, что он предпринял, мистер Фрэзиер?

Роджер на миг задумался.

– Он… нашел способ общаться с соседями: присвоил порядковые номера буквам алфавита и начал перестукиваться.

Архиепископ просиял и, поднявшись, быстро простучал по стене пять раз, еще пять и еще два.

Роджер подсчитал в уме порядковый номер буквы:

– Это «L».

– В немецком «I» и «J» обозначаются одной буквой.

– Значит, «M», – поправился Роджер.

Архиепископ вернулся на свое место.

– Перестукиваться можно было только поздней ночью, и звук проходил только через одну стену. Вот так из камеры в камеру начали передаваться послания любви, мужества и веры. Потом пленников-китайцев тюремщики поместили по разные концы ряда камер и ослепили, чтобы не вздумали устроить побег. Они были христиане и понимали немецкий, но читать и писать не умели. В китайском же письме из-за иероглифики установить какую-либо нумерацию невозможно. Что нужно отстукивать в таком случае? Как, по вашему, епископу удалось связаться с ними?

– Даже не знаю, святой отец.

– Китайцы очень музыкальный народ. Епископ попросил их соседей отстукивать ритм песнопений, которые они знали, а также повседневных молитв вроде «Отче наш». Китайцы радостно отстучали в ответ, что все поняли. Их все-таки вытащили из этого кошмарного состояния заброшенности и одиночества. Прошло время, несколько пленников умерли. Камеры стояли свободными, и связь между оставшимися прервалась, ведь так? Однако тюремщики бросили в пустые камеры новых заключенных – английского торговца шелком, а также американского бизнесмена с женой. Они не знали немецкого, но епископ, который немного говорил по-французски и по-английски, начал отстукивать послания на этих языках и, в конце концов, получил ответ на английском. К новым заключенным он обратился с просьбой передавать своим соседям послания на немецком, объяснив, что это им нужно для религиозного утешения. Для новеньких выделили особое время. Американцы дали ясно понять, что религия их не интересуют, но благодаря тому, что перестукивания прошли через восемь камер, муж сумел связаться со своей женой, чтобы ободрить ее, а она сумела связаться с ним. Сколько теперь заключенных передавали послания, смысла которых совершенно не понимали?

– Все, кроме епископа.

– В начале заключения из-за голода и множество других причин пленники-немцы потеряли счет дням, а теперь от торговца-англичанина узнали, какой был день и месяц. К ним вернулись их воскресенья, и Пасха, и другие праздники – календарь, который укрепляет наши силы и дает нам радость. Опять освободилась одна из камер, и в нее засунули португальца, лавочника из Макао. Судя по всему, он оказался добрым и образованным: знал, кроме португальского, испанский и кантонский диалект китайского. Ночи напролет он «перестукивал послания с левой стены на правую, и с правой – на левую. Может, думал, что собратья по несчастью планируют побег? Как вы считаете?

Роджер задумался.

– Мне кажется, что если он так и думал, то уже через несколько недель отказался от этой мысли.

– Зачем я рассказал вам эту историю, мистер Фрэзиер?

– Вы объяснили, что мои родители были вроде этого португальца.

– Мы все такие. И вы тоже, мистер Фрэзиер. Надеюсь, что и я. Жизнь полна чудес, которые не поддаются осмыслению нашим ограниченным разумом. Ваши дорогие родители наблюдали их; мы с вами тоже наблюдали. Мы передаем другим (надеемся, что передаем) нечто более значительное, чем это осознаем сами.

Повисло молчание, потом Роджер спросил:

– То, что вы рассказали, правда, святой отец?

– О да. Я разговаривал с одной из сестер-монахинь.

– Как она выглядела?

– Как выглядела?.. Ну… Сестра Бенедикта была наполнена радостью, светилась счастьем. Самая большая радость приходит к нам через подтверждение нашей веры, пусть даже в незначительных ее проявлениях: в вере в то, что дом престарелых Святого Казимира восстановят, в вере в дружбу, в то, что ваша семья выживет.

Роджер сказал себе: «Надеюсь, что и отец сейчас счастлив».

Уже у двери, прощаясь, он попросил разрешения написать про эту историю для своих читателей и получил его. Месяц спустя история появилась в газете под заголовком «Перестукивайтесь через стены». В конце статьи был помещен рисунок из вертикальных черточек, напоминавший сломанный забор из штакетника. Тысячи чикагцев бросились разгадывать зашифрованную надпись, и у них получилось что-то вроде: «… УЧИТЕ… И… БРЯ… ЕТЕ». Статья была перепечатана в газетах по всей стране, потом и в Европе.

Корка льда, которая покрывала сердце Роджера, начала таять, или, лучше сказать, защитные латы спали с него. Выход из добровольного заточения ускорился после его знакомства с несколькими молодыми женщинами.

Детей семейства Эшли считали скороспелыми: трое из них уже к двадцати четырем годам заработали себе имя, – а на самом деле они взрослели медленно и душой и телом, но все равно брали свое, хоть поздно, но уверенно.

Работа требовала от Роджера по нескольку раз в день пересекать Чикаго из конца в конец («как комар пруд», говорил Т.Г.). На банкетах, разных мероприятиях, спортивных соревнованиях он знакомился со множеством молодых женщин. Роджер особо обращал внимание на представительниц прекрасного пола других национальностей, с другим цветом кожи и из других социальных слоев. Они были не намного старше, обеспечивали себя сами, даже давали работу другим. В начале века это еще не было так распространено. Это были своего рода первопроходцы, и уважающие себя женщины смотрели на них косо. Роджер подолгу разговаривал с ними. Говорили в основном, конечно, девушки, но он так внимательно слушал, что у них создавалось впечатление, будто им очень много о нем известно. Они не походили на других молодых женщин; он не походил на других молодых мужчин. Только через много лет Роджер осознал все, чему научился от Деметрии, Руби и других; только много позже понял, что общение с ними избавило его и от опасности навсегда остаться скованным и стесненным. Процесс полового отбора тоже ведь осуществляется чудесным образом. Все эти женщины были энергичными, предприимчивыми и, самое главное, независимыми, и только одна-единственная – высокая и белокурая. Роджер старательно удалял из своего воображения – по абсолютной необходимости – настойчивое присутствие образа женщины, к которой испытывал страстное, но безответное чувство. Это и дало ему повод решить, что он никогда не будет любим и не полюбит сам. Ни одна из этих женщин не была похожа на его мать.

Деметрия, двадцатишестилетняя широкобедрая гречанка с примесью турецкой и ливанской крови, всегда веселая и жизнерадостная, была совершенно безжалостна в бизнесе. Как и Роджер, она сама пробивала себе путь в Чикаго. Деметрия начала свое восхождение в четырнадцать лет с того, что пришивала искусственные цветы на шляпки в мастерской с чудовищными условиями труда, в настоящей потогонке, где работали по двенадцать часов в день за нищенскую оплату. В шестнадцать она была уже мастером, к двадцати занималась закупкой материалов и заведовала поисками рынков сбыта, а в двадцать один год открыла собственную потогонную мастерскую. В тот момент на рынке хорошо продавались безобразного вида домашние платья. Каждое воскресенье она навещала своего ребенка, который жил на ферме недалеко от Джолиет, где Роджер с ней и познакомился. (об этом статья Трента «Конуры для младенцев»).

Мадам Анн-Мари Бланш из канадской провинции Квебек, вся – розовое золото, невысокая и пухленькая, двадцати девяти лет (по ее словам) занималась тем, что обслуживала свадьбы и поминки, а также собрания разных патриотических организаций и их съезды. По окончании какого-то ужина Роджеру – человеку, имевшему опыт в ресторанном деле, – пришлось отправиться на кухню, чтобы помочь упаковать посуду и столовое серебро в огромные корзины. Как раз в это время мадам Бланш расплачивалась с армией своих поваров и официантов. Роджер, между делом понаблюдав за ней, понял, что перед ним организационный гений; а мадам Бланш поняла, что он это оценил. Она попросила его задержаться, чтобы выпить по чашечке кофе. Теперь ей можно было скинуть туфли и немного отдохнуть. Мадам Бланш страдала от бессонницы и страшилась возвращения домой. Роджер взял на себя смелость заметить, что еда, которую она подает, не очень аппетитна. Она прыснула в ответ:

– Да-да, но им нравится. Все, что мне нужно, мистер Фрэзиер, это заработать денег. Если вы остановитесь и подумаете пять минут – всего лишь пять минут! – о том, какой жизнью живет женщина, то поймете, что главное, в чем она нуждается больше и нужна прежде всего, это деньги. И девочка, и жена, и вдова. Конечно, я говорю о здравомыслящей женщине.

Мадам Бланш знала, что он пишет под псевдонимом Трент, и тоже собирала его статьи. Ей очень хотелось кому-то рассказать о своей жизни, но желающих ее слушать в этом мире никак не находилось. Сначала исподволь, но потом с пугающей быстротой до Роджера дошло, что существуют две Анн-Мари: одна напористая, которая занимается бизнесом, сплошь розовое и золотое, легко отзывавшаяся на улыбку, и другая – испуганная девочка не старше семнадцати, которая боялась смерти и адских мук, которую преследовали детские воспоминания, которой страшно хотелось услышать доброе слово, поделиться с кем-то переживаниями, ощутить человеческое тепло. Ему открылось, что она подкрепляла в себе мужество, выпивая на ночь полпинты crème de menthe[35]. И уже немного погодя Анн-Мари бросилась к нему на грудь в приступе страха, демонстрируя полную зависимость от него и полную признательность. Роджер был еще мало искушен, чтобы испугаться, а кроме того, мы все приходим в этот мир, чтобы как можно больше узнать о нем.

Чернокожая Лаурадель двадцати семи лет была певицей и совладелицей танцзала «Олд-Дикси» («Прекрасный танцевальный пол, только для леди и джентльменов!»). Время от времени Роджер заходил в это заведение ближе к двум ночи, чтобы послушать ее выступление (особенно ему нравились «Не пой мне эту песню, сойка» и «Я иду по воде и не чувствую страха»).

Двадцатишестилетняя Руби Моррис, уроженка Гавайских островов и наполовину японка, была удочерена четой миссионеров и перевезена в Штаты, где система общественных школ дала ей так много, что уже скоро девочка переросла своих приемных родителей, учителей, а заодно всех ласково-сентиментальных благодетелей, которые относились к ней как к очаровательной куколке, мешая тем самым развиваться. Руби отказалась от христианства, заново выучила японский, приняла буддизм и стала жить самостоятельно, с помощью немногочисленной японской общины Чикаго, открыв магазинчик, где торговала разной экзотикой, кимоно, веерами – всем, что можно подарить. И процветала.

К каждой своей связи Роджер относился со страстью, отдаваясь ей чуть ли не с яростью. Иногда одновременно их было несколько, что могло плачевно сказаться на нем, даже несмотря на завидное здоровье, которым были наделены все члены семьи Эшли. Его разгульная жизнь, впрочем, закончилась так же резко, как началась, и без сожалений. Все прошло под знаком сохранения независимости. Он не давал никаких обещаний и не предъявлял никаких прав. Деметрия и Руби были готовы стирать ему белье; Анн-Мари и Лаурадель – дарить рубашки и обувь; Руби и Анн-Мари предлагали ему жить вместе, но он избегал даже тени зависимости.

Эти молодые женщины чувствовали, что с ним что-то не так, что он преследует какие-то другие цели помимо удовлетворения чувственности и тщеславия. Они также знали, что он честен, но что у него есть какие-то проблемы. Не догадываясь об этом, Роджер взывал к их способности понимать и служить ближним и в свою очередь приносил им свой исключительный дар – его любовный пыл содержал большую долю удивления, любопытства и откровения. Они привыкли, что их желают, а вот что выслушивают – было внове.

Лаурадель

– Я привыкла, что ты приходишь и садишься в темный угол, но вовсе не прячешься от меня, мальчик, а слушаешь. А потом говоришь что-нибудь вежливое и опускаешь двадцать центов на блюдце. Я ничего не забываю. Как-то ты принес газету со статьей о нашем танцзале и моем пении, и к нам начали ходить белые люди, так что пришлось поставить дополнительно еще восемь столиков. Ты не спишь, ушастик?

– Нет, я тебя внимательно слушаю, Лаурадель.

– Давай спи, если хочешь… О, мужчины! Но вот из-за того, что ты написал про меня: что я хорошая певица, но не должна петь вещи, от которых попахивает дурным вкусом, – чуть с ума не сошла! Сначала никак не могла понять, что это значит, стала расспрашивать людей. Кто-то сказал, что это означает «вульгарный», «банальный», «грязный»! О, я была просто вне себя, проклинала и тебя, и твой кошачий нюх в придачу! Следующей ночью, когда ты пришел опять, мне захотелось подойти к твоему столику и сказать: «Пошел отсюда вместе со своим вкусом. Нам тут не нужно ни тебя, ни твоего дерьмового вкуса». Ты, гад этакий!.. Ты!..

– Перестань меня лупить, Лаурадель.

– Знай же: я люблю петь только о том, что мне дорого: о моей религии и о любви. И не собираюсь спрашивать разрешения у тебя, мистер Отменный Вкус. Извини, что наподдала тебе, мальчик из газеты: я же ничего не сломала тебе, ни одной косточки. Тебе не стыдно: лежишь вот так, словно недочищенная редька! О, вы, городские люди, которым неизвестно, что такое океан! Ты знаешь, откуда я приехала?

– Да.

– Наверняка не все, поэтому расскажу. Я родилась на острове, который лежит в океане рядом с Джорджией. Там только вареные креветки такого цвета, как ты. В Чикаго солнце тоже жаркое, но какое-то ненастоящее, в нем нет соленого привкуса. Ты, несчастная маленькая пресноводная козявка!

– Ты меня задушишь, Лаурадель…

– Вкус – вот еще! Ты только представь: никто в мире не занимается любовью сто дней! Ты меня слышишь? Представь. Просто сделай приятное большой Лаурадель. И вот люди начинают ползать по улицам, словно позвоночники у них превратились в желе. Даже дети перестают скакать через веревочку. Захожу в лавку и прошу пару туфель, а продавец говорит: «Пару туфель, мэм? Ах да, туфли… Сейчас посмотрю, есть ли у нас туфли». Представь, какие глаза будут у людей – как дырки, которые выжигают в бумаге. Птицы будут падать с деревьев, не смогут взмахнуть крыльями. Деревья поникнут, как старые вдовы с кучей женских проблем. Тут Господь встрепенется, глянет вниз и скажет: «Что там происходит? Это надо остановить! Я больше не хочу, чтобы мистер Трент совался сюда со своим вкусом».

Роджер соскользнул с кровати и, встав на колени, попытался ее обнять, но она со смехом надменно отталкивала его.

– «А ну, займитесь любовью, сукины дети, иначе мир опять покроется льдом!» Вот о чем я пою. Теперь тебе понятно?

– Лаурадель, ты большая, как дом!

– Так что не путай меня: вульгарное – невульгарное, – потому что ты сам этого не знаешь, а я знаю.

Продолжая смеяться, она ногой прижала его голову к полу.

– Убери от меня руки, ты, маленький газетчик! Даже не знаю, что я нашла в тебе, в розовой бородавке.

– Можешь колотить меня как заблагорассудится.

– Ладно, залезай в постель и не строй из себя дурака на моем ковре, а то еще ногу занозишь… Я рассказывала, через что мне пришлось пройти, да?

– Да, рассказывала.

– Если человек пройдет через все это и останется жив, значит, понимает, что к чему.

– Расскажи лучше про своего деда Демуса.

– Нет, я еще не все твои кости обглодала.

– Что я еще сделал не так, Лаурадель?

– Мистер Трент – в смысле, мистер Фрэзиер, – вы оскорбили меня до глубины души: даже не знаю, когда приду в себя от этого, – и вы понимаете, что вам это удалось. Вы вернули мне пальто, которое я отправила вам. Так достойные и приличные люди не поступают.

– Лаурадель!

– Можешь твердить «Лаурадель» сколько угодно! Ты просто не любишь меня.

– Прости, но я такой, какой есть.

– Когда люди любят друг друга, деньги не имеют значения. Любовь убивает деньги. Я люблю отдавать, мистер Трент. Был бы у меня миллион долларов, я бы подарила тебе… шнурки для ботинок. Ты вернул мне пальто, хотя одет плохо: выглядишь хуже, чем старый… ворон.

– Не плачь, Лаурадель. Пожалуйста, не плачь.

– Ты преподнес мне подарок: настоящий пригласительный билет на похороны Авраама Линкольна.

– Я же его не покупал. Мне его подарила одна леди: в знак благодарности за статью в газете.

– Но ты отдал его мне, отдал от чистого сердца…

– Не надо плакать, Лаурадель. Мы все такие, какие есть.

– Ну…

– А сейчас мне нужно поспать. Рано утром я должен быть в муниципалитете. Спой-ка лучше мне колыбельную.

– Что же тебе спеть, мальчуган? Хочешь «Иногда мне плохо, как ребенку, потерявшему мать»?

– Нет, только не эту.

– Тогда ту, которую еще ни разу не пела тебе. Она на языке моего народа на острове в океане. О том, зачем Бог создал раковины.

Руби

– Что ты там шепчешь себе под нос, Руби?

– Спи, Трент. Я читаю Книгу Лотоса.

– Я не хочу спать: хочу держать тебя за руку и слушать твой голос.

– Тшш…

– Что за новая вывеска у тебя над дверями, Руби?

– Я сменила имя и поменяла название магазина. Давно хотела это сделать – уже в течение двух лет, – но пришлось подождать, пока дела наладятся. Завтра для меня очень важный день, Трент. И пожалуйста, очень прошу: больше никогда не называй меня Руби. Теперь мое имя – Идзуми.

Целуя ей кончики пальцев, он повторил:

– Идзуми… Идзуми…

Легким движением она накинула на плечи невесомый халат, выскользнула из постели, опустилась на колени и склонила голову в церемонном поклоне.

– Ты первый, кто назвал меня новым именем.

– А что оно означает?

– Трент, ты когда-нибудь слышал, что некоторые верят, будто у человека несколько жизней? Что он рождается множество раз?

– Столько, сколько песчинок на дне реки Ганг.

– Трент!

– И что мы либо поднимаемся вверх по лестнице к порогу, за которым вечное блаженство, либо падаем вниз, увлекая за собой и других к основанию лестницы.

– Трент!

– Мы можем стать почти Буддой (не помню, правда, как мы тогда будем называться).

Она приложила два пальца к его губам.

– Высокородная Идзуми была поэтессой, писала прекрасные стихи и почитала Книгу лотоса и благодаря этому стала бодисатвой.

– Ты и правда веришь, что люди возрождаются вновь и вновь?

Девушка опять приложила палец к его губам.

– Этот мир мы называем Пылающим домом.

– Как?

– Мы рождаемся вновь и вновь в надежде, что когда-нибудь все-таки сумеем из него вырваться.

– Ты занимаешь высокое место на этой лестнице, Идзуми.

Она резко выпрямилась, словно ее обидели, потом все же легла рядом, но спиной к нему.

– Как вы определяете, высоко человек находится на лестнице или где-то внизу? Это зависит от того, хороший он или нет?

– Не говори «хороший». Говори «свободный». Я стою в самом низу лестницы, Трент.

– Ты?

– Да, тяжкий груз удерживает меня внизу.

– Не может быть! Скажи мне, что это!

Сжав левую руку в кулак, она прижала костяшки пальцев к груди.

– Здесь! У меня огромная язва здесь.

– Руби… прости, Идзуми?

– Тяжкий груз. И не один. Это гнев. Это злоба. Я не могу простить тех, кто старался быть добрым ко мне. Они этим давили на меня. Почему я злюсь на них? Потому что они ничего не понимали. Это были христиане! О, этот их Пылающий дом! Чтобы сделать им приятное, я стала отвратительной, неестественной, маленькой притворщицей. Они украли у меня детство, отрочество. Ты видишь, в какой я ярости? Давай спи, Трент. Я должна читать Книгу Лотоса.

– Что еще тянет тебя вниз, Идзуми?

Она опять отвернулась и прошептала:

– Ты.

– Нет! – Роджер схватил ее за руку. – Скажи, что это неправда.

Девушка приподнялась на локте.

– Ты занимаешь высокое место на этой лестнице, Трент.

– Я? Не знаешь, что говоришь.

– Ты не привязан к вещам. Тебе не нужна слава, не нужно богатство. Ты не уничтожаешь окружающих своей силой и никому не завидуешь. У тебя отсутствует гордыня. В тебе нет ненависти. Ты освободился от всего, что портит твою карму. Когда мы только познакомились, я подумала, что ты, может, бодисатва, но когда узнала тебя получше, все же заметила тягу к насилию, пусть и небольшую, которая осталась в твоей карме.

– А что такое «карма», Идзуми?

– Это бремя судьбы, которое мы взвалили на себя сами в течение всех тысяч прожитых нами жизней.

Роджер обошел кровать и встал перед ней на колени, лицом к ее лицу.

– Значит, этот тяжкий груз на твоей жизни – я? Это я мешаю тебе подниматься вверх по лестнице?

– Трент, не будь таким нетерпеливым. Нетерпение никогда не помогало человеку вырваться из Пылающего дома. Я думаю, что ты помогаешь мне простить тех людей, которые были так добры со мной. Теперь ты заснешь?

– Да.

Она опять принялась шепотом произносить священные слова.

– Переведи последнюю фразу, Идзуми.

– Я добралась до места, где говорится о перерождении растений.

– Растения тоже поднимаются к вечному блаженству?

– Трент! Все живое на земле является частицей сущности Единого. Ты же это знаешь, поэтому с таким пониманием пишешь о животных, и о том, что нужно высаживать дубы. Мы все – часть Единого.

Бурное волнение, вызываемое этими связями, стало постепенно утихать. Когда у него появлялись лишние деньги, он приглашал кого-нибудь из девушек поужинать в ресторане. Ах с какой откровенностью они говорили с ним, как наслаждались его готовностью их выслушать! Роджер стал чаще смеяться – с ними, над ними и над собой.

Интерес Роджера к опере заметно ослаб. Чтение – последнее открытие, сделанное им, – стало питать его тягу к высокому и героическому, хотя время от времени, когда выступали его любимцы, он посещал оперу.

Была поздняя весна 1905 года. Спектакль закончился, и Роджер стоял в главном вестибюле театра, наблюдая, как расходится публика. Его внимание привлекла очень красивая девушка, которая тоже задержалась возле мраморных колонн. Он несколько раз видел ее и раньше, в ложе вместе с приятной пожилой парой, и ему показалось, что это их дочь. В этот вечер дама отсутствовала, а джентльмен отвлекся на разговоры с друзьями. Девушка, явно скучая, водрузила на голову огромных размеров шляпу и окинула фойе равнодушным взглядом, не обращая внимания на устремленные на нее взоры. Элегантная незнакомка явно к ним привыкла и не испытывала никакого неудобства от своего временного одиночества. Девушка мастерски владела искусством смотреть сквозь обращенные к ней восхищенные лица. Одной рукой в перчатке она задумчиво опустила вуаль до подбородка, а другой поиграла с боа из перьев, накинутым на плечи. Это был не тот тип женщины, который мог взволновать Роджера, однако его исходившее от нее чувство уверенности, которое словно несло ее на гребне волны, привлекло.

И вдруг его как громом поразило: это же Лили, его сестра.

Скоро к ней присоединился ее спутник, и они вышли из театра. Роджер пошел за ними. Судя по всему, идти им было недалеко. На ходу они разговаривали по-итальянски, сестра засмеялась, и Роджер был буквально поражен: такого смеха у нее он никогда не слышал раньше – на полторы октавы выше. На ее смех откликалось эхо. Они подошли к большому дому, сложенному из серого песчаника, на котором висела бронзовая табличка: «Клуб для юных леди Джозефины Каррингтон Джонс». Зажимая ключ в руке, Лили обернулась к провожатому, тепло его поблагодарила, и он двинулся дальше по улице, что-то напевая. Когда сестра повернула ключ в скважине, Роджер тихо окликнул ее.

– Простите, что?

– Лили, это я, Роджер.

Она вспорхнула к нему по ступенькам в своем широком плаще, как на крыльях и обвила шею руками.

– Роджер! О, Роджер! Дорогой Роджер! Какой ты высокий! Как ты стал похож на папу! Надо представить тебя маэстро Лаури, моему преподавателю пения. Мы только-только расстались с ним.

Как давно он в Чикаго? Чем тут занимается? О, он просто вылитый папа! Дорогой, чудесный папочка!

– Может, зайдем куда-нибудь, выпьем по чашке кофе? В это здание после шести всем мужчинам вход закрыт. Подожди меня здесь, я быстренько переоденусь. Я просто обязана поцеловать тебя еще раз. Роджер, что все это означало – то, что случилось с нами? – Она бросилась вверх по ступенькам, но потом обернулась. – Роджер, у меня есть маленький сын. Он такая прелесть, такая прелесть! Роджер, как мама отнеслась к моему побегу? Я должна была это сделать, Роджер. Мне было необходимо уехать из Коултауна. Я никогда туда не вернусь – никогда, никогда! Я каждый месяц посылаю маме деньги.

– Я знаю.

– Скоро смогу посылать больше.

Уже через двадцать минут они сидели в немецком ресторане. Лили напоминала мать и Констанс; Роджер походил на отца и Софию. Сначала они больше смотрели друг на друга, чем разговаривали, то и дело смеялись.

– У меня самый прекрасный в мире ребенок, а я так и не замужем, – звонко, но как-то нарочито весело рассмеялась Лили и показала ему узкую полоску золотого кольца на пальце. – Это куплено в ломбарде! Я – миссис Хелен Темпл, а мальчика зовут Джон Темпл. Он сейчас живет в итальянской семье, которая души в нем не чает. Даже не представляю, как он научится говорить по-английски.

Для Роджера было совсем не внове, что те, кто не задает вопросов, получают самые подробные ответы.

– Вчера я столкнулась с его отцом на улице и поняла, что он меня ненавидит, – рассмеялась опять Лили, но это больше походило на истерику. – А знаешь почему? Он ударил меня.

– Что?

– К тому же дважды, потому что я стала смеяться над ним. Мужчины страшно не любят, когда их высмеивают. Он все пытался научить меня петь какую-то чушь, хотел, чтобы я выступала с ним на сцене в водевилях, чтобы ногой сбивала с его головы цилиндр. Представляешь? Хотя человек-то он прекрасный! Я всегда буду благодарна ему за то, что привел меня к маэстро Лаури. Я спела тому две арии из тех, что исполняла в Коултауне, и маэстро сказал, что всю жизнь искал такую ученицу, как я. Каждый месяц я выдаю ему расписку за пройденные уроки, и когда заработаю достаточно денег, расплачусь с ним полностью. Сейчас я пою на похоронах и на свадьбах, а еще в церквях: в епископальной утром в воскресенье, а в пресвитерианской – вечером. Похоронные бюро присылают за мной раз по пять-шесть в неделю. Шубертовская «Аве Мария» стоит пятнадцать долларов. Хотите – платите, не хотите – ваше дело. Вот уж не собираюсь петь «Я знаю сад, где розы спят». Я настоящая мегера, Роджер! На свадьбах исполняю «Куда путь держишь?» Генделя – пятнадцать долларов. Я ни за что не стану петь «О, пообещай мне!». Многие из себя выходят, но у меня все равно есть работа. Роджер, а чем занимаешься ты?

– Об этом позже. Как получилось, что ты рассталась с отцом ребенка?

– Ну… Он меня ударил. Мы жили тогда в душной комнатенке в гостинице, и он все пытался научить меня танцевать и петь «Вот как мы пляшем канкан в Кентукки». Только представь себе! Я заявила, что делать это не буду, и стала над ним смеяться. Он ударил меня, крепко ударил, потом разрыдался. Он любил меня, правда, но по-своему. Когда он ушел, я забрала его аметистовое кольцо и переехала в этот клуб для работающих девушек. Первое время мыла посуду и помогала стряпать, пока не убедила их, что знаю, как надо вести дела в пансионах. Меня назначили экономкой: а в католической больнице я родила чудесного малыша, и все время пела: пела соседкам по палате, пела даже во время родов. Доктор и сестры умирали со смеху. Джованнино появился на свет под смех, под мои пронзительные крики и под «Аллилуйю» Моцарта. Сын хоть и родился семимесячным, но такой же крепкий, как его мать. Я собираюсь завести сотню мальчишек и девчонок – таких же красивых и сильных, как он.

Роджер не мог глаз оторвать от лица сестры. Его мать, у которой была такая чудесная улыбка, улыбалась редко, – точнее, никогда не улыбалась!

– Обо мне достаточно! Расскажи лучше, как ты?

– Я работаю в газете, пишу…

– О, неужели правда? Когда-нибудь ты станешь так же хорош, как Трент. Ты читал его статьи?

– Да.

– Я их храню. Какие-то послала маме. Маэстро считает, что они очень хорошо написаны, а синьора Лаури собрала их все до единой.

– Лили, я и есть Трент.

– Ты Трент? Ты действительно Трент? О, Роджер, папа так гордился бы тобой!

На следующий день маэстро устроил у себя в студии музыкальный вечер для друзей, чтобы познакомить их с тремя своими учениками, и Лили в их числе. Роджер всегда знал, что его мечтательная, слегка рассеянная сестра прекрасно поет. Что поразило его сейчас, так это благородство фразировки и широта ее диапазона. Она заставляла звенеть стекла в окнах от страстного выражения счастья и горя. Роджер подумал: «Как мама гордилась бы ею!»

Он стал любимчиком в доме маэстро, а синьора Лаури приняла его в число своих сыновей – трех живущих и двух уже умерших. Он занимал место рядом с ней во время ужинов, которые по миланской традиции состояли по меньшей мере из девяти блюд. То были торжества, связанные с семейными датами, годовщинами друзей, а также днями рождения Гарибальди, Верди и Манцони.

Маэстро уже было за шестьдесят. Много лет назад в Нью-Йорке он попал в весьма затруднительную ситуацию из-за банкротства оперной труппы, в которой выступал к качестве помощника дирижера, хормейстера, а также, если требовалось, пел баритоновые партии. Оттуда его пригласили в Чикаго, преподавать пение в консерватории, но та тоже приказала долго жить. Он остался в Чикаго и не пожалел об этом. Каждые пять лет вся семья возвращалась в Милан, чтобы навестить родственников.

Маэстро, высокий, худой мужчина, с осанкой как у командира по строевой подготовке, одевался с иголочки, укладывал кок на голове, носил роскошные усы, всегда нафабренные и надушенные. Держал он себя как укротитель львов, привыкший к их коварству: в глазах сверкали молнии. У синьоры Лаури жизнь была не сахар: во всем на свете, что вызывало его неудовольствие, муж считал виноватой ее. Это и его нерадивые ученики, и расстройство пищеварения; и непогода (то снег идет три дня, то жара стоит сорокаградусная). И все же маэстро был неразрывно связан с женой. Если бы вдруг синьора Лаури умерла, он быстро превратился бы в противного манерного старикана – дряхлого и опустошенного. Когда на него накатывали приступы бессильного гнева, на жену обрушивались волны сарказма: ей в вину ставилась его разрушенная жизнь, отсутствие уважения со стороны детей… Она встречала все обвинения с высоко поднятой головой и пылающим взглядом, от которого могла бы засохнуть виноградная лоза. Ссоры были необходимы, тем более такие возвышенные, как в опере; примирения тоже были бурными, со слезами, мольбами о прощении. Синьора Лаури все прекрасно понимала. Такова семейная жизнь. У нее было кольцо на пальце, был свой дом, и она родила ему десятерых детей. Ее самые большие переживания касались измен мужа и своей собственной комплекции. Как-то раз синьора показала своему названному сыночку Роджеру фотографию, сделанную с картины современного художника. Оригинал висит в галерее в Риме, сказала она. На картине была изображена молоденькая, лет шестнадцати, девушка, которая стоит у парапета над озером Комо. Роджер поднял глаза, испытующе посмотрев на нее, и она, слегка покраснев, покивала: «La vita, la vita!»[36].

Маэстро говорил на нескольких языках с точностью преподавателя пения и с удовольствием человека, для которого любой язык сам по себе представляет предмет творчества. У него вошло в привычку после ужина уводить Роджера к себе в студию. Ему хотелось поговорить. Лили и дочери маэстро просили разрешения присоединиться к ним, но получали решительный отказ – это время предназначалось для «мужских разговоров».

Так Роджер открыл для себя еще одного Сатурна.

Что есть искусство?

Роджер был невысокого мнения об искусстве. Особняки богатеев (это свадьбы и самоубийства), а также изысканные бордели (нанесение увечий), куда он наведывался в качестве репортера, были набиты предметами искусства – бронзовые девушки высоко в руках держали лампы, на картинах разоблачившиеся дамочки готовились принять ванну. А еще были стада коров и монахи, которые рассматривают на свет бокалы с вином. В католических храмах тоже было много предметов искусства, хотя в основном искусство занималось прелестными девушками.

– Мистер Фрэзиер, произведения искусства – это единственный искупающий вину продукт цивилизации. История сама по себе не значит ничего. История – это свидетельство повторяющихся падений человека, который пытается освободиться от своей безнадежной природы. Те, кто наблюдает в этих попытках какой-то прогресс, обманываются, так же как и те, для кого они являются свидетельством постепенного упадка. Пара шагов вперед, пара – назад. Человеческая природа подобно океану, неизменному и не способному измениться. Сегодня полное спокойствие, завтра шторм, но это все тот же океан. Человек таков, каков он есть, каким был, каким будет. А что такое произведения искусства?

Позвольте рассказать вам одну историю.

Наша семья веками жила в Монце, городке недалеко от Милана. Однажды мать решила отвезти нас, детей, в город, чтобы показать картины в знаменитой галерее Брера. Куда бы мама ни выходила из дому, ее всегда сопровождала наша старая служанка, тетушка Нанина. Она никогда не бывала в картинной галерее и, наверное, даже не мечтала об этом. Такие места предназначались для людей богатых, которые умеют читать и писать, которые целыми днями рассуждают об искусстве. Так вот, в галерее наша тетушка Нанина неожиданно почувствовала себя как дома, среди всех этих Мадонн и Святых семейств. У нее оказалось дел по горло – она постоянно крестилась, падала на колени, потом поднималась, бормотала молитвы. Показались ли ей эти картины прекрасными? О да, но мы, итальянцы это слово – «bello» – произносим четыреста раз на дню. Для нее в этих картинах заключалось нечто более важное, чем красота. Они были наполнены силой.

– Что вы под этим подразумеваете, маэстро?

– Там висело изображение Богородицы. Один раз наша семья – ее семья! – переплывала озеро Комо в маленькой лодке. Неожиданно налетела буря. Мы бы наверняка утонули. Кто молился безостановочно, как работает динамо-машина океанского лайнера? Наша тетушка Нанина! И Матерь Божья разогнала тучи и довела нашу лодчонку до берега своими святыми руками. Вот что такое сила! Там были еще картины со святым Иосифом. Мне уже исполнилось семь лет, и я как-то раз подавился рыбной косточкой, стал синеть и задыхаться, но святой Иосиф вытащил кость из моего горла. Тетушка Нанина не сомневалась в силе этих высоких особ ни единого дня в своей жизни, как и моя мать, дядька, а также моя жена и дочери до сих пор.

Я не верю в Бога, но верю во всех этих выдающихся мужчин и женщин – в Марию из Назарета и ее семью, – каждый из которых сейчас уже превратился в горсть праха, как миллиарды других умерших мужчин и женщин. Однако их изображения – это величайшее достижение человечества.

Вам уже довелось бывать в этой комнате. Оглядитесь вокруг. Что вы видите?

– Вашу коллекцию, маэстро. Статуи, картины…

– Я не верю в Бога, но люблю богов. Каждая из этих фигур и картин создана для того, чтобы явить ту силу. Нет, даже больше – для того, чтобы передать нам ту силу. Каждое произведение в этой комнате было в свое время объектом поклонения, объектом, вызывавшим страх или любовь. В большинстве случаев все три эмоции сливались в одну. Собранное здесь никогда не служило частью декоративной отделки. Вот это из Мексики… А это Великие близнецы. Почти три тысячи лет они пролежали на морском дне после кораблекрушения. Моряки обращали к ним мольбы в последний момент… Вот это африканская маска, которую надевали, чтобы в пляске вымолить победу над врагом или чтобы небо послало дождь. Тут есть резная гемма. Поднесите к свету. На ней изображен Меркурий, или Гермес Психопомп, проводник душ у греков. Он ведет за собой душу женщины на поля Благословения. Красиво?

– Да.

– Ощущаете в ней силу?

Роджер опустил глаза на гемму и помолчал.

– Да.

– А это видите? Головка из кхмерского храмового комплекса Ангкор-ват. Наполовину прикрытые глаза, всегдашняя легкая улыбка…

– Это Будда, – отрывисто сказал Роджер.

– Кто может сосчитать, сколько молитв было обращено к богам, которых вообще не существовало? Человечество само создавало источники поддержки, откуда черпало ее, когда получить помощь откуда-то еще было невозможно. Точно так же дела обстояли и с утешением. И все же подобные произведения единственные достойные продукты культуры.

Берегите святое искусство

И священные песни.

В мире нет ничего

Вечного!

Раздался стук в дверь. Маэстро попросили к телефону. Повернувшись спиной к коллекции, Роджер подошел к окну, за которым огнями светился город, и сказал себе: «Маэстро что-то пропустил, что-то забыл, и я это найду, должен найти!»

По воскресеньям Роджер ходил в церковь, где пела сестра. После службы они обедали в немецком ресторане «Альт Гейдельберг», а остаток дня проводили за городом вместе с маленьким Джованнино, который подавал надежды, что к июлю, когда ему исполнится девять месяцев, пойдет и заговорит по-итальянски. Он жил в окружении обожавших его женщин, и поэтому относился к своему дяде с громким одобрением. Судя по всему, малышом владела идея, что научить ходить мужчину может только другой мужчина. В день он проползал миль десять, и создавалось впечатление, что это ему начинало надоедать.

Воскресный обед в «Альт Гейдельберге» (июнь 1905 г.)

– Мои наряды? Я ведь пиратствую. У нас в клубе живет девушка, которая продает платья в «Тауни и Каррузерс». Она делает вид, что не знакома со мной, только: «Да, мадам», «Нет, мадам». Я ворую идеи фасонов, а дома мы с ней шьем по ним платья. Материя, конечно, чудовищно дорогая, но нам известно, где можно достать фабричный брак. И очень веселимся. Мы помогаем одеваться нашим соседкам по клубу, а они помогают нам. Роджер, одинокой женщине нужно иметь хорошую голову на плечах, чтобы выжить. (У него тут же возникла тема для еще одной статьи: «Вам письмо, мисс Спенсер».)

Роджер, иногда мне кажется, что я сойду с ума, потому что не знаю абсолютно ничего. Мне хочется выучить все языки, которые есть в мире. Хочется узнать, о чем думали женщины тысячу лет назад, и что такое электричество, и как работает телефон, а также все о деньгах и банках. Я не понимаю, почему отец не отправил нас в более приличные школы. Кто только не приглашает меня на чай или поужинать, но я отказываюсь, говорю, что у меня болит горло. А сама остаюсь дома и читаю. Даже когда мы шьем платья, одна из девочек читает нам вслух. Вчера мы все, восемь человек, собрались в моей каморке, работали до полуночи и читали по очереди «Письма английской леди из Турции». А ты что читаешь?

Другое воскресенье (июль)

– О да. Я пою в опере, но не очень люблю это дело. Большинство оперных героинь такие гусыни! По-настоящему я – концертная певица, или певица для исполнения ораторий. Но я пою оперу, чтобы заработать денег.

– Ты можешь петь что угодно, и все равно заработаешь достаточно денег. Зачем тебе зарабатывать еще больше?

Лили с удивлением посмотрела на него.

– Как – зачем? Для детей, конечно.

– Твой муж будет обеспечивать детей, разве не так?

– Роджер! Пожалуйста, ничего не говори мне о мужьях! Я собираюсь завести дюжину детей и буду любить их отцов, но ни за кого не выйду замуж. Замужество – это просто старая отжившая традиция вроде рабовладения или обожания королевской семьи. Я уверена, что в следующие сто лет браки отомрут. Кроме того, страшно жалко мужчину, который женится на мне. Я люблю петь, люблю своих детей, и свою учебу, и свои планы… У меня уже есть маленький белобрысый поляк. Собираюсь завести двух американцев-близнецов, и девочку-француженку, и мальчика-испанца.

– Ты это называешь своими планами?

Сестра помолчала, серьезно глядя на него, потом нагнулась и вытащила из квадратной сумки из бархата, в которой держала ноты, пачку бумаг, похожих на архитектурные эскизы. Молча положив их перед ним, тихо спросила:

– Как ты думаешь, что это?

Роджер просмотрел листы.

– Больница? Школа?

Теперь сестра достала из сумки альбом, на обложке которого была наклеена голова Христа с «Сикстинской Мадонны». Первые страницы альбома были отданы портретам Фридриха Фребеля[37] и Жана Фредерика Оберлина[38]. За ними следовали страницы с вырезками из газет, журналов и книг – дополнительные архитектурные эскизы и планы больниц, приютов, отелей, вилл, спортивных площадок. Она звонко расхохоталась, увидев его растерянность. Посетители ресторана тоже невольно засмеялись.

– Это мой город для детей. Я собираюсь объехать весь мир, петь этих ненормальных Изольд и Норм, чтобы заработать денег на него. У Изольды были муж и любовник, а она больше ни о чем не могла думать, кроме как о любви. А Норма! Эта ненормальная крадется с кинжалом в руке, чтобы убить собственных детей, – лишь бы насолить своему мужу. Представляешь? Я собираюсь выстроить мой город где-нибудь в Швейцарии, на берегу озера, со всех сторон окруженного горами. Посажу там дубовую рощу, как у папы. Учителей детям буду выбирать сама. Разве это не чудесно? Ты слышишь детский смех? Теперь ты понимаешь, почему я все время такая счастливая?

– Из-за своих планов.

Иногда их разговоры становились напряженными. Лили чувствовала необходимость пересмотреть свое отношение к годам детства, заново обдумать все», что произошло в «Вязах». Ее суждения были безапелляционными, а Роджер к такому был не готов.

– Лили, я не хочу об этом говорить.

– Ладно, не буду. Но мне нужно понять их. Я не знаю, как это происходит у вас, у мальчишек, но мы, девчонки, не можем начать жить, пока не уложим у себя в голове все, что касается отношений между отцом и матерью.

– Давай поменяем тему, Лили, пожалуйста.

Ее задумчивый взгляд остановился на нем. Себе она сказала: «Это все мама виновата».

Другое воскресенье (август)

Роджер спросил ее, смогут ли они на следующей неделе поужинать после вечерней службы в церкви, а не пообедать, как это было обычно.

– Нет, после вечерней службы я буду занята. Сразу по ее окончании мы с другом уезжаем кататься на яхте. Из-за моей работы мы не можем уехать на уикенд. Вернемся во вторник утром, а в понедельник он просто не явится в офис. Он прекрасный человек, многому меня учит. У него огромная коллекция картин и скульптур. Каждое воскресенье вечером он привозит с собой на яхту кое-какие образцы и кучу тяжеленных книг.

– Но это ведь не маэстро!

– Нет, Роджер! Нет, конечно. Кое-кто помоложе. И поздоровее. И американец. И очень богатый.

Еще одно воскресенье (сентябрь)

– Роджер, мне нужно уехать в Нью-Йорк.

– Насовсем?

– Да, так что придется найти нового преподавателя пения. Понимаешь, – улыбнулась Лили, – у меня будет еще один ребенок, а может, двойня, как я рассчитываю. В клубе меня не поймут, в церкви – тоже, поэтому проще уехать.

Роджер молча ждал продолжения.

– Он, думаю, будет только рад избавиться от меня: мужчины со мной быстро устают, но не потому, что я какое-то чудовище, просто не могут меня понять. Им становится неуютно. Все, чем так дорожат мужчины, на меня не производит впечатления. Он в недоумении, даже оскорблен, оттого что я не взяла у него даже жемчужной булавки. Года полтора я позволю ему присылать деньги на детей: в конце концов, они ведь какая-то часть его. – Лили засмеялась. – Кроме того, он уже научил меня всему, что знает. А еще, оказывается, беременность хорошо влияет на голос. В последнее время я пою так, как еще никогда в жизни не пела. Я даже начинаю себя бояться.

– Лили, у меня появилась идея. Отец сейчас либо на Аляске, либо в Южной Америке, либо в Австралии. Он не может написать в Коултаун; не может написать нам, потому что не знает, где мы. Ты будешь знаменитой. Я, может, тоже. Давай вернем себе наши прежние имена.

– Да!

– А чтобы было наверняка, возьмем эти наши нелепые вторые имена: знаменитая певица Сколастика Эшли, восходящая звезда журналистики Беруин Эшли.

– Ты гений! Ты просто гений! – Она поцеловала его, дважды обойдя стол. – Мне всегда был противен этот шахер-махер с выдуманными именами. Я Сколастика Эшли, дочь осужденного преступника, и если они захотят выкинуть меня из церкви, пусть выкидывают. Завтра! Завтра! Начну прямо завтра. И папа скоро пришлет письмо!

– Мне кажется, следует немного подождать, пусть пройдет первый концерт. Ты же не хочешь, чтобы на первом концерте публика зашикала тебя из-за этого. А на следующий день объяви о возвращении имени.

Концерт миссис Темпл через десять дней повторили как концерт мисс Сколастики Эшли, а потом его услышали в Милуоки, в Медисоне и Галене. Читателей Трента известили, что впредь его статьи будут публиковаться под его настоящим именем. Заставившее вздрогнуть всех сообщение пришло слишком поздно, чтобы заменить его имя на обложке выходящей книги. Она появилась под названием «Адрес Трента: Чикаго». Лили пригласила мать в Чикаго на свой концерт. В ответ пришло полное нежности письмо с пожеланиями огромного успеха. Мать с сожалением написала, что в данный момент ее не отпускают дела, связанные с пансионом.

– Роджер, я могу поговорить с тобой о Коултауне?

– Говори.

– Папа не стрелял в мистера Лансинга, даже случайно не мог этого сделать. Кто и как выстрелил, я не знаю, но уверена, что не он. Я сходила в Публичную библиотеку и прочла все, что было написано на эту тему: тысячи и тысячи слов. Пыталась докопаться до правды, и не смогла, но ты сможешь: когда-нибудь все выяснишь. Вот что бросается в глаза во всех этих статьях: они полны дифирамбов мистеру Лансингу. Уж такой он был распрекрасный человек – вел дела на шахте, возглавлял все клубы и ложи в городе. Но мы же знаем, что это неправда. Он был противным и хвастливым, дешевкой и лентяем, готова поспорить. Мы все делали вид, что не замечаем этого, потому что очень любили миссис Лансинг. Роджер, у него наверняка были враги. Может, он проявлял несправедливость к шахтерам, может, был жесток с ними.

Роджер мрачно выслушал ее, потом медленно произнес:

– Порки знает обо всем, что происходит в городе: спрошу у него.

– Хорошо. А теперь я поделюсь с тобой тем, о чем рассказала только мисс Дубковой.

И она изложила ему историю с анонимными письмами.

– Это, конечно, полная чепуха. Отец ездил в Форт-Барри не чаще раза в год, и возвращался сразу ночным поездом. Но сейчас я думаю, что многие в городе по-настоящему поверили в это. Тогда становится понятно, почему так мало оказалось у отца сторонников и почему столь немногие навещали маму. Мне кажется, миссис Лансинг тоже получала такие письма, полные ненависти. Так кто же убийца?

– И кто освободил отца?

Первое воскресенье ноября

– Лили, можешь, если хочешь, говорить про жизнь в Коултауне.

– Не буду, если тебе неприятно.

– Я послушаю. Я не согласен, но все равно выслушаю. Давай выкладывай! Что ты там говорила – с усмешечкой! – о том, как мама обожает папу? Какое-то идиотское слово!

– Это точно. Но я не говорила с усмешечкой. Это все слишком серьезно, Роджер. Я пытаюсь развиваться, но, думаю, это невозможно, пока человек, который свободен учиться чему угодно, не начнет понимать самого себя, а это включает, как я уже говорила, и понимание своих отца и матери. Мама боготворила отца, и поэтому не замечала никого вокруг. У нее масса прекрасных качеств, но она очень странная женщина.

– Ты тоже!

Лили засмеялась на полторы октавы выше обычного.

– Да, за этим столом все очень странные люди.

– Ты что-то начала говорить.

– Один раз, месяц назад, маэстро выгнал из-за стола младшую дочь Адриану, а она всего-то и сказала про новые туфли, что они божествено хороши. Маэстро заявил, что это слово имеет религиозный смысл и нельзя его употреблять в отношении обуви, а потом повернулся ко мне и добавил, что и в отношении людей тоже. И еще предупредил, что надо очень осторожно вести себя с мужьями и женами, которые обожают друг друга, потому что они до сих пор не повзрослели. Никакое человеческое существо не может быть обожаемым. Древние иудеи были совершенно правы, осуждая обожествление и идолопоклонство. Женщины, которые обожают своих мужей, привязывают их к себе тысячами нитей, лишая свободы, энергии, усыпляя. Это ведь чудесно – иметь собственного карманного божка. С того момента мое образование пошло вперед семимильными шагами.

Лили вгляделась в лицо брата: жесткое, застывшее, с мрачными гневными глазами.

– Ты же знаешь, что у мамы не было подруг. Нельзя сказать, что ей не нравилась миссис Лансинг, или миссис Джиллис, миссис Дубкова. Они проводили вместе многие часы, но ее даже не интересовало, существуют ли они вообще. Для нее был важен лишь один человек: наш отец. Мама обожала его. Однажды я сказала маэстро, что, на мой взгляд, все оперные героини просто глупые гусыни. Он тогда ответил: «Ну конечно. Опера ведь повествует о жажде обладания. Девушки совершают одну ошибку за другой. Они этакие небольшие ураганы, которые приносят несчастье. Сначала навлекают смерть на баритонов и басов: их отцов, защитников или братьев; – а потом и на теноров. Ближе к полуночи девицы сходят с ума: или вонзают себе нож в сердце, или прыгают в огонь, или лезут в петлю, – а то и просто испускают последний вздох. Страстная любовь, замкнутая на себе. Дамы на публике могут немного всплакнуть, но по дороге домой уже планируют ужин на завтра». Отец любил маму, но не обожал. Папа был счастлив, но ему чего-то не хватало. После того как ты уехал, а мама открыла пансион…

– Пансион открыла Софи!

– Да, верно, Софи. Это следовало сделать мне, но я была слишком глупа. Итак, Софи договорилась с миссис Свенсон, чтобы та вернулась помогать по хозяйству. Я обычно часами сидела на кухне и чистила картошку, лущила горох – все в таком роде. А она рассказывала. Я многое узнала об отце. В прежние времена, еще до известных событий, ты помнишь, во сколько садились ужинать в «Вязах»? Позже всех в городе: в шесть тридцать. Мы все думали, что отец в это время приезжает с работы, но нет: он уходил с шахты в пять вечера, а потом садился в пролетку, запряженную той старой лошадью, и объезжал семьи шахтеров: заходил в их дома, беседовал, а если надо, помогал что-то отремонтировать: трубу, например, или дымоход. Выслушивал также жалобы на жизнь, ссужал деньгами, но к шести тридцати уже выходил из конюшни. И что интересно, он никогда не говорил маме обо всех этих своих друзьях, но вовсе не потому, что хотел скрыть: у папы не было никаких секретов, – а просто потому, что ей это было неинтересно. Мама не обращала внимания на то, что происходит вокруг нее, и никому не сочувствовала.

Роджер молча расплатился по счету. На улице они сели в трамвай, как всегда, переполненный. Им предстояла долгая поездка на юго-восток. Чешские, венгерские и польские семьи ехали навестить своих родственников, живших рядом со сталелитейными гигантами; итальянцы – к родне, осевшей в районе Кодингтона, где выращивали овощи и фрукты на продажу, а многие просто хотели провести последнее воскресенье осени под солнцем Индианы. Роджер стоял на площадке, на сердце было тяжело. Проехали милю, застроенную зданиями из песчаника: дома, дома, дома… – потом потянулись деревянные постройки, а вслед за ними фермерские хозяйства с яблонями во дворах, детскими качелями. Сошли они в итальянской деревне, откуда нужно было еще полмили пройти пешком. Свернули за угол между аптекой имени Гарибальди и спортивным лагерем имени Витторио Эммануила. У Роджера полегчало на душе, и со слабой улыбкой он огляделся вокруг. Хорошо это или плохо, но душой он был с семьями, жившими в этих домах, и полон решимости завести в скором времени и свою семью, и свой дом.

В этот раз Джианни почти не уделил внимания визитерам, был занят. Малыш уже научился ходить, и теперь строил домик сам, от помощи отказывался – ведь он тоже из рода Эшли. Мать и дядя сидели в беседке, увитой виноградом, с бокалами вина и молча наслаждались подарком бабьего лета, глядя вдаль, на другой конец уже коричневой широкой равнины, поскольку урожай собрали, а землю вспахали. Утром был легкий морозец, а сейчас, на жаре, земля слегка парила, обещая возрождение, такое же интригующее, как в первые дни апреля. Некоторое время спустя Джианни забрался к Лили на колени и сразу заснул.

– Лили, – медленно начал Роджер, – главное заключается вот в чем. Даже в каждодневной жизни наша мама была образцовой матерью семейства. Отец зарабатывал мало, но нам и в голову не приходило, что мы бедные. Она трудилась от зари до зари, изо дня в день, но при этом никогда не срывалась на нас, никогда не была несправедливой. Даже если она и правда не испытывала никаких особо теплых чувств к тем леди, но и слова дурного о них не сказала. Мама читала нам самые лучшие книги, играла самую лучшую музыку, но это лишь малая доля всего. Недавно мы разговаривали с маэстро у него в студии, и он сказал примерно следующее: «Меня страшно интересуют ваши с Лили родители и предки. Мне очень интересно, как прошло ваше детство. Я учил пению десятки молодых американцев и американок с роскошными голосами, они прекрасно пели, некоторые даже стали знаменитыми, но чрезвычайно редко по-настоящему понимали, о чем поют. Ваша сестра пришла ко мне. Я учу ее брать дыхание, опирать звук на диафрагму и тому подобному, но что касается стиля, чувства и вкуса исполнения, тут мне почти нечего ей сказать: возвышенному пению она уже научилась в другом месте. Ваша сестра может выражать горе, не впадая в сентиментальность, и гнев, не впадая в грубость». И все в таком же духе. Ах да! Маэстро еще добавил: «Она умеет быть кокетливой, не впадая в вульгарность». Он все удивлялся, откуда в тебе это взялось, но мы-то знаем: от нашей великой мамы. Вспомни, как она каждый день ходила в суд, вспомни, как держалась, когда полиция вломилась в дом и допытывалась у нее, кто освободил отца. Так что мы перед ней в долгу, и долг этот размером со Скалистые горы. Тебе много передалось и от отца, но об этом потом…

– Мы с тобой такие, какими нас родили, – так ложатся игральные кости, выброшенные из стаканчика. Нам ничего не известно ни о детстве мамы, ни о девичестве. Мне кажется, что отец спас ее от какой-то беды. И, может быть, то, что ты называешь обожанием, на самом деле является ее бесконечной благодарностью отцу.

– Mammi![39]

– Si, caro. Che vuoi?[40]

– Mammi, canta![41]

– Si, tesoro[42].

Лили тихо запела, и скоро малыш опять заснул, а Роджер продолжил:

– В известном смысле отец ведь был как животное. Тебе это понятно?

– Да, конечно.

– Животные не знают, что умрут. Ты не видела его каждый день в суде, а сколько раз навещала в тюрьме?

– Три раза.

– У него это не было какой-то бравадой для мамы, и для нас, а всего лишь спокойным и простым восприятием смерти, – вернее, жизни и смерти.

– Я пытаюсь петь об этом.

– Посмотри! Утки улетают на юг.

– Их сотни… Нет, тысячи!

– Я вспомнил, как однажды – давным-давно, в Новогоднюю ночь 1899 года, – в таверне «Иллинойс» доктор Джиллис произнес что-то вроде речи. Он заявил тогда, что эволюция природы продолжается, и, может быть, через миллион лет появится новый вид человека. Все, что мы наблюдаем сейчас, лишь один из этапов развития человечества, который необходимо преодолеть: преодолеть жажду наживы, страх и жестокость. Люди перерастут это, по его словам.

– Это правда, как ты думаешь?

Его взгляд был устремлен вдаль, поверх раскинувшихся полей. Земля лежала перед ним в первозданной красоте. Что-то пробормотав, он протянул руку и прикрыл ладонью ножку Джианни, всю в пыли.

– Я не расслышала, Роджер.

– О, одному надо прожить тысячи лет, чтобы увидеть какие-то изменения, а другой чувствует их нутром, верит в них.

Проснувшийся малыш запросился на ручки к своему дядьке. Роджер подбросил его вверх, до крыши из виноградных листьев, покачал, зажав бедрами, потом покачал, усадив верхом себе на ногу. Джианни повизгивал от страха и удовольствия. Женщины с ним в такие игры не играли, поэтому на материнские колени он вернулся присмиревшим. Ему пока было непонятно – до следующего раза, – любит он своего дядю Роши или нет.

Роджер по-прежнему смотрел куда-то вдаль.

– Я где-то читал, что пятьдесят лет назад в Бенгалии сто тысяч крестьян выживали за счет прядения хлопка. Очень скоро британское правительство запретило им этим заниматься: Манчестер начал получать готовые нитки – из Америки, так что индейцам пришлось опуститься на четвереньки, и ползая по земле, выкапывать корешки и клубеньки, чтобы не умереть с голоду. Впереди их ждал голод, болезни и смерть. Но тут в Штатах разразилась Гражданская война, Манчестер остался без хлопка, жуткие времена наступили и для города – голод, болезни и смерть. Война закончилась, и транспортные пути открылись, однако в результате технического прогресса вместо двадцати рабочих теперь трудился один. Пришлось на сей раз неграм опуститься на четвереньки, чтобы откапывать корешки и клубеньки. И опять впереди ждали голод, болезни и смерть. Мир стал меньше. Слишком много людей сейчас живет на земном шаре. И никто не может ничего с этим поделать.

– Mammi, canta!

Лили скорбно взглянула на брата.

– Что же делать, Роджер? Значит, я не смогу завести столько детей, сколько захочу?

Он вернулся на свою скамью, посмотрел на нее, и в его глазах не было даже намека на улыбку.

– Я сделаю так, что род Эшли никогда не угаснет.

Лили спустила сына с рук, опустилась перед Роджером на землю и обняла его колени.

– Придумай какой-нибудь выход! Найди ответы на все вопросы, умоляю тебя! Ради папы, ради Джианни…

С ним произошло что-то неслыханное. Из глаз Роджера – Роджера Эшли! – брызнули слезы. Он вскочил, быстро вышел из беседки и зашагал по дорожке взад-вперед.

– Mammi, canta!

Лили запела, да так, что чувства, вложенные в это пение потом многие годы вдохновляли ее на концертах в Милане, в Рио, в Барселоне… в Манчестере!

Роджер улыбнулся ей и сказал:

– Я собираюсь в Коултаун на Рождество.

В полдень 23 декабря Роджер выехал из Чикаго. Не было никакого душевного подъема, ему даже казалось, что он заболел. Два с половиной года Роджер работал практически без отдыха и ни разу не брал отпуск. При нем было несколько чемоданов с Рождественскими подарками от него и Лили, и он разложил их по сетчатым полкам над своим местом в дальнем конце вагона. У него всегда имелась с собой карманного формата книга. На сей раз это была «Ломбард-стрит» Беджхота. Он открыл ее и принялся читать, подчеркивая отдельные фразы и выстраивая схему сюжета, а иногда перечитывая один абзац по два раза. Незаметно его сморил сон, и проснулся Роджер через несколько часов от шума и движения в вагоне. Это был Форт-Барри, где выходили одни пассажиры и садились другие. Через несколько минут поезд тронулся, но проехав четверть мили, остановился на полустанке, чтобы запастись топливом. Теперь стоянка была долгой. Это было то самое место, где два года пять месяцев назад неизвестные освободили его отца. Большинство пассажиров вышли из вагонов и стали прогуливаться по гаревой дорожке возле водокачки и бункеров с углем. Тут было много студентов, возвращавшихся домой на праздники: они веселились, смеялись, пели. Начинало темнеть, в воздухе кружились снежинки. Роджер словно ожил, всматриваясь в лица проходивших мимо людей. Его внимание привлекла высокая тоненькая девушка примерно одного с ним возраста, которая, отделившись от попутчиков, быстро ходила по дорожке взад-вперед. У нее были темные глаза, темные волосы и смуглое лицо, едва, впрочем видное из высокого воротника и шапочки меха котика. Руки она держала в муфте того же меха. Ее отличала какая-то немыслимая грация. Роджер остановился и посмотрел на купу деревьев за рвом, где – как говорили – его отцу передали лошадь те, кто его освободил, потом двинулся дальше по дорожке. Девушка в котиковой шапочке два раза прошла мимо, а на третий заступила ему дорогу.

– Роджер, мне нужно кое-что тебе сказать.

– Прошу прощения?

– Не здесь. Когда приедем в Коултаун.

– Извините, я не знаю, кто вы.

– Я Фелисите Лансинг.

– Фелисите? А ты выросла.

– Да.

– Очень рад тебя видеть. Как поживает мама?

– У нее все в порядке.

– А как вы все? Как Джордж, как Энн?

– Все хорошо. Роджер, мне нужно с тобой поговорить кое о чем.

Она была серьезна и настойчива. Неожиданно Роджер вспомнил про письмо Софии, в котором та сообщала, что Фелисите намеревалась уйти в монахини. В облике стоявшей перед ним девушки действительно было что-то от монахини: отсутствие желания выделиться, привлечь к себе внимание.

– О чем ты хочешь поговорить, Фелисите?

– Есть кое-что важное о твоем отце… и моем.

Ее взгляд был устремлен куда-то вдаль, словно оттуда надвигалось некое испытание, которое предстояло преодолеть.

– Хорошо, Фелисите. Давай найдем в вагоне пару мест рядышком и поговорим.

– Я не могу говорить сейчас, не готова. Может, то, что я скажу, будет чудовищно. Эта встреча с тобой вот так, в поезде, для меня полная неожиданность.

– Завтра я могу зайти к тебе домой, или ты приходи к нам.

Девушка все так же выжидающе смотрела куда-то поверх его плеча, но совсем не потому, что пыталась избежать его взгляда: когда она наконец взглянула на него, в ее глазах не было и намека на нерешительность. Сердце у Роджера отчаянно забилось. Он узнал эти глаза – такие же, как у ее матери, разного цвета, – и, как у матери, у нее на правой щеке виднелась маленькая родинка.

Фелисите сказала:

– Пока я не уверюсь сама – полностью! – в том, о чем должна тебе рассказать, моя мать не должна знать о нашем разговоре, как, впрочем, и твоя. Три дня назад вернулся Джордж. Он уехал из города за день до гибели отца, на товарняке, как настоящий бродяга. Добрался до Калифорнии, стал актером, очень серьезно заболел… Много чего произошло. Я должна тебе все рассказать, потому что больше ни с кем не могу поделиться.

Девушка замолчала и снова уставилась в пространство за его плечом. Роджер сказал себе: «Но я ведь знаю ее. Мы должны так много сказать друг другу!»

– Я прочитала несколько твоих статей: мисс Дубкова переслала мне вырезки. Мне кажется, ты поймешь… в смысле поймешь меня. – Она протянула ему руку. – Может, нам потребуется много сил и решимости.

Состав дернулся, раздался свисток паровоза, и соседки Фелисите закричали:

– Фели! Фели! Поезд отправляется, ты отстанешь!

– Вот из-за этих девчонок я и не могу поговорить с тобой. Это секрет, очень важный… Послушай, у мисс Дубковой есть теперь своя мастерская на главной улице. Иногда я помогаю ей там. У меня есть ключ. Она сказала, что в сочельник работать не будет. Ты можешь прийти туда завтра в половине одиннадцатого?

– Фели! Скорее же!

– Да, приду.

Ее глаза – карий и голубой, – казалось, потемнели.

– Может, это неправда, а может, правда, и это ужасно! Но даже если это правда, мы должны знать ее. Самое важно – это доказать всем, что твой отец невиновен.

Быстро пожав ему руку, она тихо повторила:

– Завтра в десять тридцать, – и поднялась в вагон.

Роджер тоже вернулся на свое место, открыл книгу, но глазами постоянно возвращался к котиковой шапочке, видневшейся в другом конце вагона. Фелисите спокойно сидела возле прохода; ее попутчицы ворковали и порхали вокруг нее, как стая голубиц. Он слышал, как они постоянно обращались к ней: Фели – то, Фели – се.

Роджер сказал себе: «Какая девушка! Непременно женюсь на ней».

IV. Хобокен, Нью-Джерси

1883

Город в штате Нью-Джерси, который носил голландское имя Хобокен, когда-то в основном населяли выходцы из Германии. Большинство домов было сложено из красного кирпича, а перед ними росли липы и акации, которые давали обильную тень. В хорошую погоду жители Хобокена любили (и до сих пор любят) сидеть на скамейках, расставленных на берегу, и наблюдать, как океанские корабли заходят в нью-йоркскую гавань или выходят из нее. В Хобокене варили и выпивали много пива, но вне зависимости от количества выпитого обстановка в местных пивных все равно оставалась скорее спокойной и размеренной, чем возбужденной и неистовой. Здесь имелся свой технический колледж. Большинство студентов, приехавших сюда издалека, были довольны и городком, и местным пивом; когда возникало желание удариться в разгул, они на пароме переправлялись в Нью-Йорк, где, как говорили, жизнь била ключом.

Как-то воскресным утром весной 1883 года Джон Эшли, которому исполнился двадцать один год, сидел на скамейке на берегу вместе с, девятнадцатилетней Беатой Келлерман, дочерью самого преуспевающего местного пивовара. Джон надел новый костюм бутылочного цвета, который купил к Пасхе, коричневый котелок, желтые блестящие ботинки и светло-коричневый плащ, отвороты которого были отделаны бархатом сливового цвета. Высокий жесткий воротничок подпирал подбородок. Так хоть и одевались сынки богатых родителей, но все это свидетельствовало о дурном вкусе и провинциальности. В Джоне Эшли не было ничего примечательного, кроме крупного носа, внимательных голубых глаз и молчаливости. Он не был ни темным, ни светлым, ни высоким, ни низким, ни толстым, ни худым, ни красавцем, ни уродом. Его неразговорчивость происходила не от застенчивости, хотя и самоуверенным его вряд ли назовешь, а объяснялась боязнью что-то пропустить. Его наполняло ощущение постоянного присутствия чуда вокруг: математика и законы физики – это же настоящее чудо само по себе; такое воскресное утро, как сегодняшнее, тоже чудо; чудесны корабли, проходившие мимо, чудесны морские чайки, и облака в небе, и законы испарения, которые управляли облаками; а разве не чудо быть молодым, когда целая жизнь впереди. Но самое большое чудо – девушка, которая сидела рядом. Она станет его женой, и у них родятся дети – много чудесных малышей. Одежда Беаты тоже буквально кричала, что отец у нее человек богатый: чего стоили высокие ботинки с пуговичками на больших ногах, зонтик с бахромой и перчатки! Беата, несомненно, привлекала к себе внимание и внешностью: этакий немецкий вариант греческой богини – учитель рисования называл ее юноноподобной – с широко посаженными выпуклыми голубыми глазами, прекрасной лепки носом, круглым подбородком. Беата тоже говорила очень мало, но по другой причине. Буквально только что она вырвалась из жизни серой и рутинной, познакомившись с Джоном Эшли, и для нее это стало настоящим чудом.

В это утро Хобокен был погружен в тишину. Даже колокольного звона не было слышно: в разгар эпидемии церкви закрыли. Уже в течение многих лет болезнь возвращалась с изменившимися симптомами и под разными названиями. В 1883 году ее называли «мэрилендская пневмония». На всех дверях в городе висели фиолетового цвета бумажки с предупреждением об инфекции, а на некоторых – траурный креп. Многих студентов родители забрали из колледжа. Джону тоже велели вернуться домой, но он притворился глухим. Он был единственным ребенком души в нем не чаявших родителей, которые жили в глубинке, в штате Нью-Йорк. Сыновья, которых слепо любят, не отличаются ни благодарностью, ни послушанием. Вдобавок у него отсутствовало чувство страха. Он верил в то, что болезни и несчастья настигают тех, кто их заслужил. Сейчас он жил в пустом доме. Семья, у которой он снимал комнату, бросила все и спешно переехала к родственникам-фермерам в Пенсильванию. Семья Беаты уехала ранним утром в церковь в Нью-Йорк и вернется лишь ближе к вечеру. Она сама и слуги торжественно пообещали хозяевам, что носа не высунут из дома. Предполагалось, что сейчас Беата сидит в гостиной и разучивает сонату Бетховена, а рядом с ней стоит курильница с дымящейся серой. Она была исключительно послушной дочерью: всю жизнь дом для нее был тюрьмой, полной страхов, – и вот совсем недавно любовь к Джону Эшли помогла ей вырваться на волю. Она больше не боялась ни матери, ни насмешек братьев и сестер, ни мнения материнских подруг. Но важнее всего было то, что ее больше не мучил страх перед жизнью вообще – перед всеми этими ужасными мужчинами и детьми и перед этой бесконечной чередой дней в Хобокене. За шесть недель Джон Эшли сумел разогнать все тучи, висевшие у нее над головой. Главным в ее любви к нему было чувство благодарности.

Джон и Беата сидели на скамье в городе, который переживал нашествие эпидемии, и наблюдали, как солнце играет на воде. Говорить не хотелось. Любые слова, кроме самых обычных, могли нарушить музыку сфер, которая звучала в них.

– Какое чудесное утро!

– Да, вы правы.

Мы выстраиваем нашу жизнь, оперируя воображением. Гете как-то сказал: «Берегитесь страстно мечтать о чем-то в юности – можете это обрести ближе к старости». Возможно он имел в виду, что можно получить как желаемое, так и карикатуру на него. Воображение Джона Эшли оставалось ограниченным в разных сферах, но только не в этой: он мечтал жениться и стать многодетным отцом, причем жениться не когда-нибудь, а в возрасте двадцати двух лет, с тем чтобы старшие дети прошли период взросления до его сорокалетия; ему мечталось жить подальше от Атлантического побережья, в большом доме, окруженном верандами со всех сторон, чтобы мальчишкам и девчонкам было где играть и бегать. А еще ему хотелось устроить рядом с домом мастерскую, полностью оборудованную всем необходимым, где он мог бы ставить эксперименты, и доводить до ума свои изобретения, как полезные, так и бесполезные. Ему в голову не приходило помечтать о достатке (у серьезного и прилежного молодого человека средства на содержание семьи появятся сами собой), о славе (погоня за популярностью отнимает много времени), о дополнительных знаниях (он никогда не обнаруживал особого интереса к книгам), о мудрости, о «философском» складе ума, о духовной прозорливости (такие вещи тоже приходят сами собой, когда человек становится старше, вероятно). У него сложился отчетливый образ будущей жены. Она должна быть красивой, почти совершенством, и образцовой, без каких-либо намеков на тщеславие, зависть, злобу или склонность прислушиваться к чужому мнению, а еще немногословной, как и он. В то же время голос у нее должен быть мелодичным, не то что у слепо любившей его матери, которая говорила гнусаво и невыразительно – скорее бубнила.

Картина его будущей жизни пока не сложилась целиком, но он точно знал, какие шаги предпримет в первую очередь. Ему нужно закончить образование, чтобы получить право выбирать наиболее подходящую работу. На следующий день после окончания колледжа он женится. После четырех лет в Хобокене Джон решил, что его жена будет из местных. Во время поездок в Нью-Йорк он, конечно, внимательно смотрел по сторонам, однако те девушки, что привлекали его внимание, были утомительно оживленными: трещали без умолку, слишком громко смеялись на публике, жестикулировали. Ему, выросшему в провинциальном городке, была нужна подобная спутница жизни, а не столичная кокетка.

– Тут так спокойно.

– Да, вы правы.

Джон Эшли хорошо учился, стал президентом студенческого братства, но не проявлял никакого интереса к жизни сокурсников. (На старших курсах снял себе отдельную комнату с пансионом.) Одаренный физически от природы, в спорте он показывал прекрасные результаты, но был совершенно к нему равнодушен. В нем отсутствовал дух соперничества и явно не хватало амбиций, но ленивым Джон не был: исследовал на практике применение законов механики и электричества, а еще старательно искал себе пару.

Его преподаватели пребывали в некотором недоумении. Конечно, они видели одаренных студентов, но не настолько, чтобы те относились к механике как к игре. Ем было предоставлено отдельное место в лаборатории и самое современное оборудование. От получаемой во время опытов энергии колокольчики вызванивали мелодию «Ниты-Хуанинты», а на решетчатой клавиатуре нажимались клавиши с определенными цифрами и буквами.

Очень часто во время экспериментов Джон бывал на волосок от гибели: как-то раз произошел взрыв такой силы, что вынесло окна, потолок покрылся слоем сажи, лаборатория практически выгорела дотла, – но молодые Эшли неуязвимы даже в самых серьезных передрягах. Привилегии на пользование лабораторией, предоставленные ему, были, в конце концов, отозваны с выражением сожаления. Когда приблизился срок окончания колледжа, декан и некоторые из его советников стали обсуждать возможность оставить молодого человека на факультете, но их предложение не поддержали остальные. Так называемые «изобретатели» вызывали подозрение, а Эшли относился именно к этому типу людей. Тем не менее его чертежи были вывешены в коридорах колледжа как образцовые: работы, выполненные с беспримерной аккуратностью, оставались висеть на стенах еще много лет, – а сам он получил самые лестные рекомендательные письма.

Эшли продолжал свои изыскания в механике и дома. Его комната напоминала жилище какого-то эксцентричного ученого из романа Жюля Верна. Когда стрелки его часов показывали пять тридцать утра, ему на голову с потолка падала подушка; в холодную погоду длинный стальной рычаг опускал окно, а от другого такого же зажигался огонь под чайником. Упражнялся Джон и в математике. В студенческом общежитии постоянно играли в карты, причем одновременно в несколько игр. Джон чертил графики, анализируя возможность выигрыша в вист, в «Джек Галахер» и в пинокль. Поскольку сам он не был азартным, и в деньгах не нуждался, его интерес ограничивался лишь тем, чтобы не позволить никому из игроков проиграть, как и выиграть слишком много.

Если ко всем своим делам он относился с известной долей легкомыслия, то к поискам спутницы жизни отношение у него было по-настоящему серьезным. Его интерес распространялся исключительно на девушек строгого воспитания. Серьезный охотник всегда изучает местность, где обитает его добыча, наблюдает за ее привычками, маршрутами перемещения и кормовой базой. Вскоре после своего приезда в Хобокен он начал претворять свой план в жизнь. Записался на курсы изучения немецкого языка. Начал посещать лютеранскую церковь. Главы преуспевающих немецких семейств города запрещали своим дочерям якшаться со студентами колледжа – это было общее правило, – а студенты считали тех самых дочек старомодными бабульками, недостойными внимания, однако Джон Эшли никогда не полагался на мнение ровесников. Его цели были вне их понимания, а методы слишком обстоятельными для их импульсивных натур. Он наблюдал на улицах, выведывал, как их зовут, из каких они семей и где они живут. Его с распростертыми объятиями встречали в церкви. За одним знакомством следовали другие. Джона начали приглашать на воскресные обеды. В свою очередь и он стал приглашать девушек (с их мамашами, конечно) на лекции с демонстрацией диапозитивов: такие, например, как «Картина неба в декабре» или «Гете и животные», – и на песенные шоу. По окончании мероприятий в фойе он встречал множество знакомых, те представляли его своим спутникам, и появлялись новые знакомства. В Хобокене танцы и балы устраивали задолго до того, как это стало приемлемо в других общинах. Джон раскинул широкую сеть: одна девушка приводила его к другой, – и выслеживал добычу, еще не зная, существует ли она на самом деле. Его вела вера. Охота отнимала много времени, но разве жалко потратить время на достижение своих целей? Наконец, когда надежда была почти потеряна, во втором семестре последнего курса он увидел Беату Келлерман. Через месяц их представили друг другу, а через три месяца они сбежали вместе.

Законы полового отбора таинственны и непостижимы. Эшли выбрал Беату в жены так же, как потом его сын Роджер жизненный путь для себя, – методом исключения. Он был любимчиком у мамаш избранниц и младших сестер; отцы их и братья считали его неинтересным. У него, естественно, имелась своя балльная система для оценки девиц. Труда Грубер и Лизель Грау очень его любили, но при этом не могли удержаться, чтобы не посмеяться над ним. Всем бросалось в глаза, что Хайди Грау – близняшка Лизель, очень неравнодушна к нему, но как-то раз у нее вырвалось, что она терпеть не может готовить, шить и вообще заниматься домашней работой, как это положено hausfrau[43]. Гретхен Хофер (он был знаком с четырьмя Гретхен) не могла представить, как можно бросить Хобокен ради того, чтобы переехать на Запад, где никого, кроме краснокожих индейцев и гремучих змей, нет. На третьем курсе ему показалось, что он нашел ту, которую искал: Марианну Шмидт.

По воскресеньям после полудня они сидели на скамейке на берегу и наблюдали, как в нью-йоркскую гавань заходят корабли и как покидают ее, направляясь к океану. Марианне исполнилось семнадцать, она была мила, малоразговорчива и задумчива, но обладала необычным свойством: при ней Эшли начинал много говорить. Ей хотелось многое узнать: чему учат в колледже. В конце концов, она призналась, что тоже собирается поступить в колледж, например, – в Маунт-Холиоук в Массачусетсе, – чтобы изучать химию. Марианна решила, что станет «леди-доктором» и будет лечить детей. Ей где-то довелось прочитать, что в Германии и во Франции женщины могут выучиться на самого настоящего врача, как мужчины. Эшли ее выслушал, а потом рискнул возразить. Сначала Марианна даже не поняла его: просто не поверила своим ушам. Судя по всему, он считал, что постоянно вращаться среди больных очень вредно для здоровья.

– Кто же тогда будет этим заниматься?

– Ну… наверное, те, кому нужны деньги. Кому-то, конечно, нужно и лечить, но не вам, Марианна.

Девушка некоторое время молча чертила острием зонтика круги на земле, потом резко поднялась.

– Пойдемте по домам, Джон. Иногда мне кажется, что вы абсолютный невежда, или, вернее, вам чего-то недостает. У вас совершенно нет воображения! У вас нет…

С Марианной Шмидт было покончено.

У Лоттхен Бауэр был чудесный голос, и, об этом знали все, она прекрасно готовила. Однажды они отправились на каток спортивного общества, «Турнферай», причем катались с такой грацией, что все остальные посетители освободили для них лед и принялись наблюдать за ними. Когда в конце вечера, развязывая шнурки на ее ботинках, Джон поднял на нее взгляд, то увидел, что девушка плачет.

– Что случилось, Лоттхен?

– Ничего.

– Скажите же мне.

– Жизнь просто ужасна! У меня сегодня утром был чудовищный скандал с родителями, и предстоит еще один, вечером. Джон, вы сказали, что я прекрасно пою.

– Да, и не отказываюсь от своих слов. На домашних концертах никто лучше вас не пел.

– Вот именно! Я хочу стать оперной певицей – и стану ею! – и никто во всем мире меня не остановит!

– Но, Лоттхен, мне кажется, что вашей семейной жизни не пойдет на пользу, если вы отдадите себя оперной сцене. В том смысле, что вас часто не будет дома: и по вечерам, когда спектакли, и днем, когда репетиции.

Девушка на мгновение опешила, но потом опять заплакала, только теперь от смеха. С Лоттхен Бауэр тоже все было кончено.

Вскоре его пригласили на концерт учениц миссис Кессель – известной в Хобокене преподавательницы музыки. Все девушки были необыкновенно музыкальны, прилежны и сдержанны, не говоря уже о скромности и воспитанности. Одна сменяла другую. Вечер уже двигался к концу, когда на сцену стали выходить самые талантливые ученицы, и среди них – три сестры Келлерман. Он уже встречал этих молодых леди, но не был им представлен. Их мать, Клотильда Келлерман, урожденная фрау Дилен, считала себя выше остальных городских дам и держала своих дочерей в ежовых рукавицах. Последней играла Беата. Эшли не смог распознать, что это выступление получилось самым профессиональным за вечер и в то же время самым немузыкальным. В нем отразилось полное равнодушие к инструменту, публике и музыке вообще. В середине выступления девушка сбилась. Атмосфера в публике наэлектризовалась: это был скандал, позор, о котором станут судачить еще несколько лет, – но поразило всех не это. Беата не извинилась, не начала вещь заново, не попыталась нащупать продолжение, нажимая на клавиши наугад, а просто посидела несколько секунд, тупо глядя перед собой, с поднятыми над клавиатурой руками, потом встала, поклонилась слушателям и, не дрогнув, покинула сцену с видом мировой знаменитости, которая не обманула ожиданий публики. Девушку наградили щедрыми аплодисментами, но до Джона донеслись откровенно возмущенные комментарии знакомых:

– Она сделала это специально.

– Ее мать умрет!

– Беата так заносчива, что у нее нет ни одной подруги, да ей и не хочется ни с кем подружиться.

– Наверняка она сделала это назло матери. Невозможное создание!

– Нет, это не так: и на вечере в честь дня рождения Шиллера она забыла слова.

Что с первой же минуты так привлекло внимание Эшли к Беате? Стойкость и невозмутимость? Хватило ли ему воображения услышать взметнувшийся в воздух крик человека, ставшего жертвой кораблекрушения? Может, его внимание к ней подстегнуло откровенное злорадство, которое охватило зал? (Он уже начинал верить в то, что общественное мнение всегда не право.) Представлял ли он себя Персеем или святым Георгием, миссией которых стало помочь прекрасной девушке, оказавшейся в беде? Или это было заложено в его характере – найти девушку, которая в силу особенностей своего характера будет любить очертя голову лишь его, лишь его одного?

Он начал описывать вокруг нее круги. Вся семья ездила в Нью-Йорк в церковь каждое воскресенье и оставалась там до вечера. Келлерманы редко участвовали в местных развлечениях. Джон выяснил, что в школе Беата училась блестяще; знала наизусть море стихов немецких поэтов; безупречно говорила по-французски со своими сестрами (мать решительно настаивала, чтобы по пятницам все в доме говорили на французском, что вычеркивало из общения их отца, известного низким происхождением). Ее не любили. Братья и сестры жестоко издевались над ней за отчужденность, за презрение к молодым людям, за большой размер ноги. Дамы понижали голоса и с притворным сочувствием объявляли, что выйти замуж ей не удастся.

Раз в году пивовары Хобокена – хоть и были несгибаемыми протестантами – давали накануне Великого поста большой бал (что-то вроде их собственного Fasching[44], или Mardi Gras[45]) в честь короля Гамбринуса, который изобрел пиво. Нацеленный на охоту Джон Эшли явился туда вместе с семейством Грубер. Поскольку он не переставал уделять внимание мамашам, миссис Грубер представила его Беате, которая все время танцевала лишь с братьями. На его приглашение она ответила отказом, но уже через час он сидел рядом с великой миссис Келлерман, распространялся о погоде и об игре оркестра. Получилось весьма удачно, когда он упомянул, что недавно ездил в Нью-Йорк, чтобы посмотреть «Вольного стрелка» Вебера в Академии музыки. Келлерманы были подписаны на субботнюю ложу в опере вот уже в течение двадцати лет. Миссис Келлерман расслабилась и пригласила его на ужин в следующий четверг. Ей захотелось познакомить его с сыновьями, один из которых собирался поступать в технический колледж. Эшли еще раз пригласил Беату на танец и опять получил отказ. (Позже она призналась ему, что заметила, как он преследует ее, и «возненавидела» его за это.) Вечером в четверг Беата почувствовала себя нездоровой и к семье за ужином не присоединилась. Ее отцу и братьям Джон показался неинтересным; сестры нашли его странным, а вот миссис Келлерман он очень понравился своими прекрасными манерами. Она ему тоже понравилась, и он внимательно слушал ее рассказы о детстве, проведенном в Гамбурге, о великолепных балах, на который ей довелось присутствовать, о королевских особах, которым ее представляли. Через два дня он отправился в Нью-Йорк и купил подарочное издание «Buch der Lieder»[46] Гейне, переплетенное в бархат кораллового цвета и украшенное тиснеными незабудками. Джон предварительно проконсультировался со своим преподавателем немецкой литературы, поскольку дело было важным, и лишь потом отправил книгу Келлерманам. Так охотники оставляют в лесу куски соли в виде приманки. Три недели ответа не было, но он старался не предаваться отчаянию. Наконец его пригласили на кофе. Заросли шиповника, в которых на ощупь брела Беата по жизни, наконец раздвинулись.

Почему? Как?

Он не бросался шутками, ни о чем не распространялся в насмешливой манере. Джон заговорил о том случае на концерте, когда память изменила ей. Сказал, что отлично ее понимает: одно дело – прекрасная музыка, но когда куча народа, сидя в золоченых скрипучих креслах, слушает своих родственников, совсем другое. И выразил готовность поспорить, что играет она прекрасно, когда остается одна или в компании людей, которым абсолютно доверяет. Эшли – молчун! – вдруг разговорился и признался, что собирается покинуть Восточное побережье и переехать на Запад, хотя и не знает там ни единой души. Понизив голос, он сказал, что любит и уважает своих родителей, но они совершенно не разделяют его мыслей.

Потом заговорил по-немецки:

– Мне хорошо здесь живется: мне хорошо живется везде, – но у меня такое чувство, что необходимо уехать от всего, что я уже узнал. Нужно все начать заново. У вас нет такого чувства?

Беата не нашлась что ответить.

– Конституция Соединенных Штатов утверждает, что у всех есть право на счастье. Я был счастлив, когда жил на ферме у бабушки в штате Нью-Йорк, но она умерла. Вы можете сделать счастливым меня, а я попытаюсь сделать счастливой вас.

Она смотрела на него в упор, не моргая. Голубые глаза встретились с взглядом других голубых глаз. Красивый звучный голос был слегка охриплым, когда Беата произнесла:

– Я никого не смогу сделать счастливым.

Улыбка осветила его лицо, что было огромной редкостью:

– Что ж, есть над чем подумать…

Отсюда начинается история деда и бабки знаменитых детей Эшли по их материнской линии.

Существует теория: мудрость народов разных стран свела в поговорку результат жизненных наблюдений множества поколений, – что дети наследуют таланты своих дедов и бабок и что таланты передаются дальше, минуя одно поколение. Кое-кто считает, что все это полная чушь: энергия разума (к добру или к худу) отдельного человека или целой нации рождается прежде всего от взаимодействия зачастую противоположных наследственных черт, в неистовом столкновении их между собой. Разумеется, дети семейства Эшли, как и дети Лансингов, обладали энергией разума, но Эшли обладали и чем-то бо́льшим: умением приподниматься над самими собой и обезличенной страстностью. Откуда пришла к ним эта свобода – свобода самоотречения?

Фридрих Келлерман и его молодая жена Клотильда, урожденная Дилен, прибыли в Америку из Гамбурга за двадцать пять лет до этого прекрасного тихого утра в Хобокене. От ученика подмастерья Келлерман дорос до настоящего специалиста в науке и искусстве пивоварения. Это был мужчина дородный, дружелюбный, весьма музыкальный, хотя и трусоватый.

Его жена была вылеплена из другого теста. Клотильда с прямой спиной и плечами, как у королевского гвардейца, наводила страх на соседей. Говорили, что она похожа на флюгер или на гальюнную фигуру на носу корабля, намекая, видимо, на яркие краски в ее лице – красные щеки, широкие рыжие брови и глаза цвета сапфира en cabochon[47]. Во время городских мероприятий она обходила публику с видом главного распорядителя на государственных похоронах. Клотильда выросла в семье, в которой все от мала до велика по примеру своих дедов с бабками лезли из кожи вон, чтобы продвинуться вверх по социальной лестнице. Ее отец занимал приличную должность в административном управлении гамбургского морского института, не будучи ни профессором, ни даже доктором. Всего лишь кассир и инспектор, он наблюдал за состоянием зданий и земельных владений. Где-то в восемнадцатом столетии его семья добавила к своему имени приставку «фон», на которую не имела права, но в те времена многие так поступали. От случая к случаю фон Дилены получали приглашения на академические и муниципальные балы, на которых присутствовали благородные персоны. Юная Клотильда глаз не сводила с членов королевской семьи и исполняла перед ними свои книксены. Ее с сестрами мать с изрядной долей жестокосердия учила подражать благородным персонам. Девиц заставляли спускаться и подниматься по лестнице с томом сонат Бетховена или географическим атласом на голове, вставать из глубокого реверанса так, чтобы не трещали колени, и вальсировать вечерами напролет, не отказывая ни одному кавалеру. Снобизм – это тоже страсть, только возвышенная, которая заблудилась среди явлений исключительно внешнего порядка. Она берет начало в стремлении избежать тривиальности и войти в разряд тех, кому неведомы мелкие переживания, нудные заботы, у кого даже несчастья возвышенны. Так звездной ночью гусыни на пруду за коровником прислушиваются к перекличке своих перелетных кузин в небесах. Гусыням кажется, что тем, в небесах, неизвестны ни отвращение к самим себе, ни уныние, что времяпрепровождение их всегда полно волшебства. Брак Клотильды с Фридрихом Келлерманом стал большим разочарованием для ее семьи, а вскоре и для нее самой. Она не могла себе простить, что вышла за пивовара, что поехала за ним на край света, где ее человеческие качества редко кто замечал, что любовь предала ее, навязав в мужья молодого симпатичного работника, обладавшего роскошным баритоном, и заставив поверить, что он, который говорил на отвратительном немецком языке и никогда не мог хорошо сидеть верхом на лошади, добьется успеха! И тем не менее Клотильда Келлерман высоко несла голову и гордо смотрела вперед, умело притворяясь, что безмерно уважает главу семейства. Только детей ведь не обманешь. Вполне вероятно, что главной причиной бунта Беаты против собственной матери было как раз это не выраженное в словах, но вполне очевидное пренебрежение к мужчине, за которого та вышла замуж.

Но помимо этого Клотильдой Келлерман владели и другие страсти: она, так сказать, заботилась и о других алтарях. В целом Клотильда любила свою семью, хотя постоянно испытывала недовольство кем-то из ее членов, которых считала своей собственностью. Ради любого из них она была готова пойти в огонь и в воду. Ведение домашнего хозяйства, как и страстное желание занять более высокое социальное положение, приобрело для нее характер моральных ценностей, но стремление добиться совершенства на этом пути требовало жертв от тех, кто ее окружает. Беата на всю жизнь запомнила случай, как мать однажды, во время воскресного завтрака, присмотревшись к жаркому, которое служанка поставила перед ней, резко скинула блюдо на пол. Жест был яростным, но голос прозвучал ровно: «Передай Кэти, что мы будем есть яичницу».

Еще одну страсть фон Дилены передавали из поколения в поколение, хотя до Клотильды она дошла в ослабленной форме. Неотъемлемой частью их существования стала страсть к музыке – музыкальные вечера дома или посещение концертов по меньшей мере два раза в неделю. Ни сама Клотильда, ни Беата не могли похвастаться особым талантом, но даже не догадывались об этом, скорее наоборот. Так, порой дальтоники даже не подозревают, что картина мира, которую они видят, кардинально отличается от той, что видят другие. Мать и дочь могли пустить слезу под медленную музыку, узнавали яркие темы и наслаждались их повтором. Отличный слух был у отца Беаты. Долгое время здесь, в Хобокене, он возглавлял лучшее (из четырех) певческое общество «Saengervereine» – до тех пор пока мог мириться с банальностью его репертуара. В конце концов, ему надоело слушать, как сорок тучных мужчин воспевают радости охоты и умоляют пролетавшую мимо птичку передать любимой женщине, что их сердце разбито. Часто он отвозил домашних в Нью-Йорк в оперу, где, не стесняясь, рыдал под звуки творений Вагнера. Его жене очень нравилось бывать в театре, хотя тому, что происходило на сцене, она мало уделяла внимания. Клотильда была хороша собой, знала это и считала своим долгом выставлять себя напоказ и тем самым оказывать честь всем, кто в течение четырех-пяти часов мог наблюдать за ней.

Фридрих Келлерман был глубоко привязан ко всем детям, а к Беате в особенности, но жена строго следила за проявлением родительских чувств и быстро пресекала любое проявление нежности, чтобы не делать мальчиков женоподобными, а девочек – вульгарными. Перед началом трапезы дети стояли за своими стульями до тех пор, пока не усядутся родители; перед тем как отправиться в постель, целовали руки отцу и матери. В глубине души Клотильда Келлерман не жаловала представительниц своего пола и считала, что Бог посылает в мир девочек лишь для продолжения рода человеческого, и самое большее, что можно сделать для них, – это приучить держать спину прямой, по-королевски нести себя, а также снабдить необходимыми бытовыми навыками, чтобы выдать замуж. Не стоит забывать однако, что Клотильда приобрела некоторые аристократические добродетели как реальные, так и воображаемые: никогда в присутствии детей ни о ком не говорила дурно. (У нее имелись другие способы для выражения неодобрения.) Несмотря на то что ей ничего не стоило грохнуть тарелкой об пол, она редко повышала голос и не позволяла этого детям. Клотильда не раз давала понять, что во всем придерживается собственного мнения и резко прекращала все дискуссии на тему, кто из ее друзей и знакомых богаче, кто беднее. Если бы однажды ее муж пришел домой и объявил, что стал банкротом, она не произнесла бы ни слова осуждения, а просто переселилась бы в трущобы и попыталась облагородить манеры тех, кто там живет.

Беата была примерной ученицей, хотя ее не интересовала учеба ради учебы (как и других представителей обоих семейств играла на рояле и отлично готовила (как Дилены), полностью отдавалась решению задач, которые возникали перед ней (наследие Келлерманов), совершенно не уделяла внимания своей внешности – возможно потому, что считала своих старших сестер намного красивее. Молодые люди демонстрировали ей свое равнодушие, у нее не было никаких привязанностей: даже пса или кошки. С величайшей осторожностью она пыталась показать отцу, что любит его, и получить хоть какой-нибудь ответ, однако это был глас вопиющего в пустыне: Фридрих Келлерман не откликнулся. Однажды он предложил жене отправить Беату учиться в один из женских колледжей, но та возмутилась: «Чушь! Не понимаю, откуда ты набрался таких идей, Фридрих! Тебе известно, в чем там ходят девицы? В брюках блумерсах!»

Из замкнутой Беата постепенно превращалась в бесчувственную.

Нельзя сказать, что Эшли появился вовремя, чтобы спасти ее. Она могла бы продержаться еще год или два, перед тем как окончательно превратиться в каменную глыбу, а может, он уже опоздал на год или два. Не будем шутить с подобными допущениями: пережитый голод одних уродует, а других, напротив, делает сильнее.

Почему Беата оказалась чужой в собственной семье? Да потому что родители воспитывали ее, исходя из своих лучших принципов и побуждений, но не распознали их в ней, когда увидели, какой она стала. Родители стареют. То, что называется их творческими способностями (а именно: способность выстроить дом, вырастить детей), теряет остроту. В суете жизни родители лишаются своего красочного «оперения». Семейная жизнь похожа на зал с роскошной акустикой. Подрастающие дети не только слышат родителей (и в большинстве случаев игнорируют), но и распознают их намерения и то, что стоит за словами, а кроме того, начинают понимать, что именно родители любят по-настоящему, а что по-настоящему презирают.

Джон Эшли был абсолютно прав, когда говорил, что хочет вырастить детей до того, как ему исполнится сорок. Обоим его родителям было по сорок, когда ему исполнилось всего десять, – то есть это был тот самый период, когда они начали смиряться с мыслью, что жизнь полна разочарований и в основе своей бессмысленна; начали ожесточенно цепляться за вторичные проявления жизненного успеха: уважение окружающих и зависть (вполне желательная!) в той мере, в какой их можно было приобрести за деньги, а также добиться осмотрительным поведением, неизменно добрым настроением и демонстрацией морального превосходства, от которого впадаешь в скуку сам и вгоняешь других, но что настолько же важно, как одежда.

Когда наступит черед поговорить о юности Юстейсии Лансинг, у меня еще будет возможность обосновать свое убеждение, что молодые люди буквально выделяют идеализм, словно у них есть для этого особые железы, как у Bombyx mori[48] есть железы, благодаря которым появляется шелковая нить. Для них это насущная потребность, как поесть или напиться, чтобы жизнь была наполнена чудесами, чтобы можно было созерцать героев, а главное – восхищаться! Они должны испытывать восхищение. Мальчик в колонии для несовершеннолетних преступников (третья ходка за кражу с применением насилия) сочится идеализмом, как Bombyx mori – шелком. Пятнадцатилетняя девочка, которую насильно заставили заниматься проституцией, источает идеализм – пусть лишь какое-то время, – как Bombyx mori выпускает из себя шелковую нить. Новичкам жизнь представляется ярко освещенной сценой, на которой они призваны воплотить роли, полные отваги, чести, благородства, мудрости и стремления помочь. Полные надежд и трепета, они чувствуют, что почти готовы соответствовать величайшим требованиям, которые им были предъявлены.

В условиях тончайшей акустики семейной жизни Беата от обоих родителей впитала стремление к совершенству – в проявлении чувства ответственности и соблюдении приличий, что свойственно аристократам, а также в честности и быстром отпоре на угнетение, так свойственных рабочему классу. Добродетели (даже покорность) способствуют проявлению независимости. С возрастом у матери Беаты стали проявляться все недостатки, присущие людям с аристократическими воззрениями на жизнь, а отец, еще в молодом возрасте успевший передать своей любимой дочери добродетели, которыми была богата его семья в течение нескольких поколений, начав стариться (в сорок четыре года), потерял жизненные ориентиры и присмирел. Беата, никак не желавшая жить так, чтобы производить впечатление на окружающих, страшно бесила мать и вызывала недовольство отца, отчего чувствовала себя одинокой и несчастной.

Пока мы совершали этот экскурс в историю, Джон и Беата продолжали сидеть на скамье и наблюдать за игрой солнца на волнах нью-йоркской гавани. Подул легкий бриз. Затрепетали оборки на кружевном воротнике девушки.

– Вам не холодно, Беата?

– Нет. Не холодно, Джон.

Он посмотрел на нее. Улыбнувшись, Беата тоже заглянула ему в глаза, но быстро опустила взгляд, а потом, словно передумав, подняла голову и пристально посмотрела на него. Мы помним, как бабка предупреждала Джона, что нельзя долго смотреть в глаза детям и животным. До этого момента молодые люди обменивались лишь короткими взглядами – голубизна встречалась с голубизной – из-за едва ли не боли, доставлявшей нежности и смущения. В повседневной жизни пристальные взгляды свидетельствуют либо о полном доверии, либо о решительном противостоянии. В детстве все мы играли в «гляделки»: кто кого переглядит, и заканчивалась игра едва ли не истеричным хохотом и взрывом энергии. Про актеров говорят, что они переживают приступ нарастающей паники, когда приходится надолго замирать в одной позе на сцене или перед кинокамерой. У фотографов это называется экспозицией. В любви же это отказ от гордости и отчуждения, сдача позиций.

Джон и Беата смотрели в глаза друг другу, и совершенно неожиданно ими овладела непонятная сила. Эта сила заставила руки молодых людей подняться, губы – прижаться к губам, а потом приказала им встать и двинуться в сторону города.

Он ничего не планировал заранее, а она полностью доверилась ему. Не произнеся ни слова, они дошли до его опустевшего дома, а через два месяца покинули Хобокен и с этого дня на протяжении девятнадцати лет редко разлучались больше, чем на сутки… до тех пор, пока его не отправили в тюрьму.

Как только он получил документ об окончании колледжа, уже вечером следующего дня Беата ушла из дому, пока ее родители развлекали гостей в главной гостиной. Пальто, шляпку и небольшой саквояж она спрятала под черной лестницей заранее, с наступлением сумерек.

Джон и Беата так и не оформили брак официально. Сначала для этого не нашлось времени, а потом не подвернулся удобный случай. Джону повезло найти себе жену настолько же свободную от предрассудков, как и он сам.

Обряды предназначены для того, чтобы помогать и поддерживать тех, кто исполнен благих намерений. Долгое время Беата носила на пальце тонкое золотое колечко с рубином. Удалив камень и спилив оправу, Джон предложил:

– Может, найдем кого-нибудь, чтобы нас поженил, Беата?

– Я уже замужем.

Несколько дней спустя они прибыли в Толидо, штат Огайо, по пути сделав остановку, чтобы полюбоваться Ниагарским водопадом. В компании, которая наняла Джона на работу, не знали, что он женат, но молодую пару приняли со всем радушием, а когда через шесть месяцев родилась Лили, буквально завалили подарками.

Во время эпидемии в Хобокене многие были вынуждены сидеть дома, поэтому много времени проводили у окон. Частые визиты Беаты в дом, где жил Джон, не могли остаться незамеченными, и были обсуждены во всех подробностях, но грозной Клотильде Келлерман очень долго никто не осмеливался о них доложить. Она узнала обо всем самой последней, и с тех пор произносить имя дочери в ее присутствии было запрещено.

Очень трудно оправдывать отношение Джона к своим родителям. На следующее утро после выпускного вечера он отвез отца и мать в Нью-Йорк и посадил в поезд, пообещав писать. На Рождество они действительно получили от него поздравительную открытку, но без обратного адреса. Не сообщил он им и о том, что стал отцом.

Джон Эшли стремился к новизне во всем: ему хотелось ощущать себя первым мужчиной на земле, который заработал себе на хлеб, который женился, который произвел ребенка на свет. Все вокруг казалось ему чудом – жена, первая зарплата, малышка на руках. Объявить об этом тем, для кого подобные события были привычной повседневностью, означало лишить все происходящее с ним ореола чуда.

Кроме того, он был сыт по горло разными советами, предостережениями и похвалами за то, что каждый дурак сможет сделать, и насмешками над тем, что действительно давалось ему с огромным трудом, а еще надоело, что его вынуждали восхищаться тем, что вызывало презрение: осторожная расчетливость отца например, – и осуждать то, чем по-настоящему восхищался: уникальное свободолюбие своей бабки. Ему надоело быть сыном. Первый год в своей собственной семье стал для него чем-то вроде открытия нового континента, даже голос зазвучал на пол-октавы ниже. Он пешком проходил милю до места работы целеустремленно, как Адам, которому предстояло решать ежедневную задачу – давать имена растениям и животным. Первую половину мили им владело чувство нежности к тому, что осталось за спиной, а вторую половину он шел полный серьезности, как тот, кто основал род человеческий и был должен кормить и защищать его. И тогда возникало чувство неловкости, оттого что его счастье слишком бросается в глаза. Ему казалось, что он весь светится («Доброе утро, Джек. Как дела?» – «Отлично, Билл, а у тебя?»). Его природная молчаливость только возрастала. Но вскоре страхи рассеялись и никто ничего не заметил.

Единственное, чем он был недоволен в новой жизни, – так это работа. Механические устройства, которые ему дали разрабатывать, представляли собой всего лишь некоторые усовершенствования для уже существующих машин. Он называл то, чем должен был заниматься, разработкой формочек для печенья. Не было никакой возможности придумывать что-то новое и применять на практике свои знания и таланты. По случайному совпадению обстоятельств (у таких людей жизнь богата случайными совпадениями), он узнал, что в Коултауне появилась вакансия. Зарплата была невелика, но описание требований к кандидату заинтриговало. Он должен был заменить инженера по оборудованию, который недавно умер в возрасте восьмидесяти двух лет. Приглашение приехать было подписано неким Брекенриджем Лансингом. Вот так – после двух лет и двух месяцев, проведенных в Огайо, – семья Эшли отправилась в южный Иллинойс, навстречу жизни, которая тоже будет полна чудес, радости и множества совпадений. Когда они сошли с поезда на перрон станции Коултаун в сентябре 1885 года, Джону Эшли было двадцать три, Лили – почти два годика, а Роджеру – девять месяцев.

Каждый из детей Эшли благодаря особым качествам, присущим всей семье, был, как говорила Лили, «беспредельно и печально знаменит», однако их известность по отдельности «беспредельно» усиливалась тем фактом, что они являлись близкими родственниками. От этого восхищение или антагонизм, который они вызывали, возрастал втрое, а любопытство – в стократ. Воскресные приложения к газетам, например, публиковали сенсационные материалы («В чем секрет семейства Эшли?», «Планы семьи Эшли на 1911 год»); изощрялись как могли юмористы. В то же время появилось множество популярных биографических книжек. Любители и профессионалы в генеалогии проводили в огромном количестве изыскания, чтобы обнаружить следы их предков. Вышло несколько статей и брошюр на иностранных языках. Авторские копии изданий присылались к объектам трудов, которые решительно отказывались делиться какой-либо информацией, имевшей к ним отношение. Поначалу Констанс просто выбрасывала поступавшую к ней литературу в бумажную корзину; Лили и Роджер дали поручение своим секретарям выражать авторам благодарность за интерес, проявленный к их особам.

Ближайшими предками Джона Баррингтона Эшли были фермеры и мелкие торговцы, расселившиеся на западном берегу реки Гудзон. Имея разные фамилии: Эшли, Эшлей, Кохилл, Баррингтон, Барроу и так далее, – они из-за преследований на религиозной почве в 1660-х годах покинули долину Темзы в Англии и переехали на другую сторону Атлантики. На каждого главу семьи, который пришел к такому твердому решению, приходилось десять глав семей с такими же убеждениями и доходами, которые продолжали колебаться, тянуть либо отходили в сторону («Брат Уилкинс, ты едешь с нами?»). Высадившись на побережье в Новой Англии, они двинулись дальше на Запад, высаживая сады, строя молельные дома и школы; потом продолжили движение в глубь континента. (В XVII веке от них часто можно было услышать: «Если видишь, как дым идет из трубы у соседей, значит, вы живете слишком близко». В XVIII веке они не без сопротивления, но все-таки согласились жить общинами.) Свою решимость они укрепляли по воскресеньям, выслушивая четырехчасовые проповеди, которые главным образом посвящались борьбе с грехом. («О, мои возлюбленные братья и сестры, вы только представьте себе, как это ужасно – испытать на себе гнев Божий!») В семьях было не меньше чем по дюжине детей, не считая умерших в младенчестве. (Патриарх почивает на вершине холма в окружении нескольких своих жен.) Некоторые из клана Эшли породнились с семействами выходцев из Шотландии и Голландии, живших через реку. Голландцы прибыли сюда из Амстердама. Один из генеалогов, наткнувшись на какого-то Эспинозу в цепочке предков, стал утверждать, что это тот самый философ, однако среди сефардов, сбежавших в Голландию от религиозных гонений в Испании, было великое множество Эспиноз и Спиноз. Родители бабки Джона по отцу Мари Сколастики Анн Дюбуа переехали в Монреаль из французской деревушки рядом с Туром на Луаре («Dis, cousin Jacques! Est-ce que tu viens avec nous a Quebec – oui ou non?»[49].) Предки Беаты были фермерами, ремесленниками и бюргерами из северной Германии. Ее прабабка по материнской линии происходила из семьи гугенотов-ткачей, которые сбежали из Франции, когда там начались религиозные преследования протестантов после аннулирования Нантского эдикта. Гугеноты нашли убежище в нескольких гордых и независимых портах Ганзейского союза.

Имена, сотни имен из архивов городских ратуш, из церковных регистрационных книг, из завещаний, с могильных памятников.

Одну из таких брошюр Лили прислала Роджеру: «Я хочу, чтобы они поторопились и нашли моих итальянских предков. Я знаю, что мои корни в Италии. И знаю, что я ирландка. Но все-таки, зачем изводить на это столько чернил?» Роджер ответил: «А мне хотелось бы почитать анналы о наших потомках – твоих, Конни и моих». В этих анналах еще найдется место для многих гаэлов и уопов. (Слово «уоп» происходит от неаполитано-испанского «guapo»: красивый, лихой.)

Все эти документы можно было получить в любой крупной библиотеке по запросу любого человека, проявившего к ним интерес. И очень скоро возникла новая волна внимания к этим материалам.

Так получилось, что среди предков Эшли нашлось очень много людей умственных профессий. Несколько школьных учителей и священников обнаружили по линиям Когхиллов, Макфайлов и Дьюк-Хьюсамов. Прапрабабка Джона Эшли оказалась дочерью Лориса Вандерлоо – голландского морехода, чей труд «Путешествие в Китай и Японию» (1770) пользовался огромной популярностью. Не нашлось никаких свидетельств о чьем-то благородном происхождении, так что самоуверенность Клотильды фон Дилен основывалась ни на чем. Были проведены усердные изыскания на предмет перехода по наследству музыкальной одаренности. От взгляда изыскателей не укрылось, что Фридрих Келлерман был президентом певческого общества в Хобокене. В семье фон Диленов существовало предание, что один из их предков по фамилии Каутц служил виолончелистом в оркестре Фридриха Великого в Потсдаме. Это подтвердилось. Бедняга Каутц страдал от меланхолии, и, в конце концов, наложил на себя руки.

Еще обратили внимание на то, что предки по линии Эшли обладали отменным здоровьем. При этом отмечали тенденцию к долгожительству, особенно среди мужской половины. Это, однако, сочеталось с высоким уровнем детской смертности в XVIII–XIX веках, что было характерно для всех семей. Известные своей воздержанностью фермеры смешивались с семействами трезвенников, прибывшими на берега реки Гудзон из Голландии – с ван Туилами и Вандерлоо (содержателями извозчичьих и постоялых дворов), не говоря уж о семьях трезвенников из Ганновера и Шлезвиг-Гольштейна.

Роджер писал Констанс: «Они работали от зари до зари. Едва ли кто-нибудь из них мог хоть на минутку присесть днем. Среди них не было юристов, очень мало торговцев, никаких банкиров (единственный – твой дед Эшли), никаких фабричных рабочих. Все они были теми, кого ты сейчас называешь самозанятыми». Констанс отвечала: «Да, все эти самозанятые были сосредоточены на самих себе, на обеспечении своих нужд, и гордились независимостью собственного ума. Независимостью в мелочах! Ненавижу их всех. Вот почему у моего дорогого папочки было так мало воображения, а у мамочки оно вообще отсутствовало».

Однако у медали имелась и обратная сторона. В роду как Эшли, так и Келлерманов присутствовали некоторые патологические элементы. Там были не только непоколебимые и решительные патриархи, которых влекла к себе «свобода» нового мира, а еще разные негодяи, фанатики, «вольные пташки», искатели приключений, которые яростно отстаивали свое право на независимость и живость воображения, – то есть все те, кто, соблазнившись мечтой о золотом будущем, рванули в Америку. Генеалоги нашли следы болезней телесных и душевных. Тот самый bourgade[50] рядом с Туром, откуда Буажелены и Дюбуа эмигрировали в Новый Свет, послужил первым объектом социологического исследования, французского двойника нашего, американского «Джук и Калликак» Ричарда Дагейла, который выдвинул теорию «преступной наследственности». Более того, генеалоги выяснили, что дед Джона Эшли, сбежавший на Клондайк от своей жены, урожденной Дюбуа, закончил жизнь на виселице. Так решила община разъяренных местных жителей. К счастью, подобные прискорбные факты остались неизвестны широкому кругу читателей. Достаточно было и того, что на детей постоянно падала тень от суда над их отцом Джоном Эшли. Кроме того, невозможно отрицать: многие придерживались мнения, что Эшли, все без исключения, были безнравственными. «В их поведении не было даже намека на пристойность христианской этики»; «Они давали ясно понять, что им абсолютно безразлично, как к ним относятся правильно мыслящие, достойные люди». Подобных отзывов всегда было предостаточно.

Но хватит об этом! Телесное и душевное здоровье ненадежно, за него приходится платить. Люди с достатком и здравым смыслом ничего не изобретают, не делают открытий, а просто удобряют собой почву. По словам доктора Джиллиса, сказанным в первый час нового века (правда, сам он им не верил), а природа никогда не спит и не стоит на месте. Ее дети пребывают в постоянном дискомфорте из-за боли, которая сопровождает процесс их роста. Все, что они переросли, приносит им такие же страдания, как и новые обретения.

Некоторые из генеалогов и биографов отметили – или по крайней мере попытались описать – то, что мы называли отстраненностью и отчужденностью, присущей всем Эшли. Возможно, недругам Эшли это удалось сделать более отчетливо. В частности, появилась изданная частным образом книга «Америка: вид через телескоп», автор которой принял псевдоним Аттикус. Так вот, в этой книге Эшли была посвящена целая глава – «Гракхи». Этот самый Аттикус заявляет, что был счастлив бросить Америку, чтобы переселиться на берега Темзы и Сены. С безопасного расстояния и приняв британское подданство, он рассказывает об абсурде и ужасах, творящихся на его родине. С поразительной злобой он нападает на Эшли. Складывается впечатление, что ему удалось близко познакомиться с ними (в особенности с Констанс Эшли-Нишимура), и он добавляет к их портретам живописные детали, неизвестные до сих пор широкому кругу лиц. Аттикус отмечает их склонность не считаться с общественными условностями. Кажется даже, что его страшно раздражает, что им наплевать на все их неэлегантные faux pas[51]. И это правда: им очень часто не хватало проницательности и умения разбираться в окружающей обстановке. Их отношение к людям независимо от общественного положения и богатства, происхождения или цвета кожи. Аттикус добавляет, что им не хватало самоуважения, их трудно было вывести из себя, они сохраняли безмятежность в ответ на брань и унижения. При наличии интеллигентности у них отсутствует гибкость и шарм. Самые ядовитые выпады Аттикус приберег на конец главы. В последнем абзаце он заявляет, что Эшли бесспорно (ему не хочется этого говорить, но правда должна стать всеобщим достоянием) американцы.

V. «Сент-Китс»

1880–1905

– И зачем только Стейси вышла за Брека?

Вместе с другими жителями Коултауна доктор Джиллис часто задавался вопросом: как так получилось, что Юстейсия Симс настолько лишилась разума, что решилась стать женой Брекенриджа Лансинга? Позже мы узнаем, какой ответ дал себе доктор Джиллис на этот вопрос – объяснение, которое основывалось на надуманном наблюдении и сводилось к единственной фразе, всегда возмущавшей его жену своим неуклюжим построением: «Нам все время кажется, что мы проживаем свою жизнь. Глупости! Это жизнь проживает нас».

Брекенридж Лансинг родился в Кристал-Лейк, штат Айова, и еще мальчишкой собирался вступить в армию Соединенных Штатов, чтобы потом стать знаменитым генералом. Вместе со своим братом Фишером он сильно увлекся охотой. Добропорядочный баптист не должен каким-либо образом развлекаться в воскресные дни, вот они и убивали по субботам и в праздники. Меткость у него была феноменальная, поэтому он решил поступить в Вест-Пойнт. Его неприятно удивило, когда вдруг выяснилось, что будущие армейские офицеры должны владеть знаниями. Лансинг несколько раз попытался сдать вступительные экзамены, но все время неудачно. Во время учебы в Баптистском колледже в Брокетте он намеревался пойти по духовной части, потом решил, что станет медиком, а затем – адвокатом, но в результате занял место младшего помощника провизора в аптеке собственного отца.

Его отец – мужчина с громоподобным смехом – был заметным членом нескольких клубов и лож, высокомерным мужем и суровым по отношению к детям. Большинство этих качеств Лансинг-старший получил в наследство от отца и передал своим сыновьям. Он занимал разные посты: от распорядителя банкетов до вице-президента – в Фармацевтической ассоциации Среднего Запада и с огромным удовольствием принимал участие в ее заседаниях. У него вошло в привычку во время проведения таких мероприятий изо дня в день засиживаться допоздна за картами в компании коллег. В те времена каждый предприимчивый аптекарь старался прорваться в бизнес, имевший дело с патентованными медицинскими препаратами («змеиное масло», как их называли, то есть пустышки). Мистер Лансинг своего старшего сына Фишера («Зовите меня просто Фиш»), который выучился на адвоката, презирал и боялся, а младшего лишь презирал. Брекенридж своим одним присутствием в аптеке раздражал, и отец выделил ему закуток в подсобке, чтобы занимался разработкой притираний и настоек. Он мечтал о «Линименте Лансинга» или об «Эликсире миссис Лансинг из меда диких пчел», но младший сын не продвинулся в своих трудах дальше производства спиртовой основы для лекарств и составления рекламных текстов, которые требовалось печатать на наклейках. Его закуток превратился в место общения с друзьями, где эксперименты частенько затягивались до рассвета.

Как-то раз за карточной игрой в Сент-Луисе партнер поведал старшему Лансингу, что есть возможность вложить деньги в недавно учрежденную фирму, которая производит препарат на основе эфирного масла из вест-индского лавра. Этот экстракт, в смеси с ромом, апельсиновым маслом и некоторыми другими ингредиентами, широко используется в медицине и косметике. Говорили, что его в больших количествах потребляют те несчастные леди, которые дали «зарок». Лансинг продал два пастбища и участок земли на пересечении дорог, чтобы вложить в это предприятие солидную сумму. Как всегда, ему захотелось убить двух зайцев – заработать денег и услать молодого Брекенриджа куда-нибудь подальше из Кристал-Лейк. Вместе с сыном он отправился в Нью-Йорк и нанес визит в главный офис фирмы, даже устроил ужин в ресторане Халлорана «Стейки и лобстеры». Молодой человек произвел благоприятное впечатление, как всегда, и его приняли на должность агента по закупке сырья. Эфирное масло и ром привозили с Ливардских островов. Брекенридж отправился на Карибы, и там, на острове Сент-Китс, встретил Юстейсию Симс.

Юная леди происходила из английской семьи, которая обосновалась на острове еще в начале XVIII века. Поколение за поколением члены семьи роднились с креольскими семействами Антильских Островов. К этому времени в их жилах текло совсем немного английской крови, но отец девушки Александр Симс оставался английским джентльменом до кончиков ногтей и не только отмечал дни рождения членов королевской семьи, но каждый год 21 октября на утренней заре поднимал над домом британский флаг в ознаменование блистательной победы под Трафальгаром, а потом приспускал его до половины мачты в знак скорби о погибшем лорде Нельсоне. Многочисленная женская часть семьи – обе его бабки, а также несколько их сестер, что дожили до ста лет, – придерживалась другой лояльности. Женщины формально считали себя француженками, хоть и решительно оставались британскими подданными. У них имелись кузины и кузены на всех островах, начиная с Шарлотты-Амалии и кончая Сент-Люсией. Гваделупа была их родовым Эдемом. Как все уважающие себя креолки, они заявляли о своем родстве с Жозефиной, французской императрицей. Эти дамы целыми днями сидели на веранде дома Александра Симса, обмахиваясь веерами и обсуждая соседей, и дожидались, когда их в очередной раз позовут к столу. Мари Мадлен Дютелье Симс была дамой внушительных форм, болтливой, капризной и явно несчастной. Такое впечатление складывалось благодаря царившей вокруг нее праздности, ее вечному недовольству всем и вся и скуки, которую ей не удавалось скрывать. Праздность, в большей степени, лежала на ее совести. Она с таким знанием дела наладила хозяйство в своем доме, что ее семье – а это шестнадцать душ, не считая периодически гостивших у нее родственников, – вполне хватало пяти слуг, хотя держали еще четверых – для солидности. Считалось, что им платят по три шиллинга в месяц, но они почти не нуждались в деньгах: еду, одежду, медицинскую помощь и все остальное предоставляли хозяева. Мадам Симс сама ничего не делала, зато любила командовать. Свои недовольства и обиды она высказывала матронам из ближайшего окружения. А сетовать было на что. У Александра Симса в Бас-Тере имелась другая семья. Жила она в домишке с тростниковой крышей, которая не спасала от тропических ливней, а ураганы и вовсе сносили ее напрочь. Наличие второй семьи было вовсе не редкостью, а скорее нормой для любого более-менее известного островитянина. Семья Симса настолько разрослась, что всех полуголых мальчишек и девчонок можно было пересчитать только в том случае, если бы они спокойно постояли на месте хоть минуту, но об этом приходилось лишь мечтать. Глава семейства порой даже не мог узнать своих отпрысков, когда видел их на набережной Принца Альберта или на проспекте Королевы Виктории. Когда их отец – белый, богатый, важный и легко впадавший в гнев – появлялся на пороге, они рассыпались по зарослям папоротников. Скуку – в особенности ту, которая владела миссис Симс, – нельзя путать с апатией. Миссис Симс была дамой с сильным характером и неуемной энергией, которая, не имея выхода, служила причиной неистовых вспышек ярости. Среди ее предков, пока те не занялись выращиванием сахарного тростника, были мореходы, авантюристы и пираты, однако она считала свое происхождение более романтическим.

Вест-Индские острова часто служили конечным пунктом и первой гаванью для кораблей, которые везли рабов из Африки. Здесь их выводили на берег, больных и едва живых, здесь же избавлялись от смутьянов, которых не могли усмирить ни побои, ни голод. Это были как раз самые сильные из молодых мужчин: даже истощенные, они шли по самой высокой цене на материковых рынках. Капитаны судов, однако, охотно продавали их на островные плантации, пусть и в ущерб себе. Кораблям предстояло еще несколько недель бороздить морские просторы, а эти люди, даже закованные в цепи, оставались опасными, поскольку распространяли волнения и беспорядки. Одним из таких непокорных был знаменитый Бель-Амадэ, принц ашанти, который много лет спустя стал героем баллад и легенд, а в 1759 году его продали на аукционе. Здесь Бель-Амадэ и жил, дожидаясь своего часа. Ему удалось заслужить такое доверие хозяев, что его сделали надсмотрщиком. Невольник замечательно пел, был очень веселым, обожал детей, и они платили ему тем же. Хозяин часто просил Бель-Амадэ спеть для гостей, и дамы внимали ему, потягивая шоколадный ликер из чашечек севрского фарфора. «Стан его был строен как кедр; в глазах его блистали молнии», – говорится в балладе о нем, и было у него сто детей, все королевской крови.

Подошло 19 марта, наступила ночь Святого Иосифа – ночь ярости, ночь длинных серпов. Дым, который поднимался над тринадцатью самыми большими плантациями острова, был виден с Мартиники. Сила внушения, которой обладал Бель-Амадэ, была настолько велика, что даже преданные хозяевам слуги – мажордом, повар, горничные и няньки – ничего не сделали, чтобы остановить резню. Ночь Святого Иосифа! О ней, конечно, вспоминали с ужасом, однако величественный размах восстания против угнетателей невольно заставлял задуматься, как это бывало после прочтения поэмы Мильтона. Раб порабощает рабовладельца, и через какое-то время гордый человек предстает полным глупцом. Бель-Амадэ схватили, кастрировали и подвесили на дереве так, чтобы умирал долго и мучительно. Прошло время, и им стали пугать детей, однако воображение людей не подвластно логике. Теперь вслед любому высокому стройному молодому человеку или девушке, блистающей красотой и здоровьем, говорили шепотом: «Y a là une goutte du sang du beau diable!»[52].

Однажды вечером, когда дамы сидели на веранде и обсуждали события ночи Святого Иосифа, Юстейсия, которой к тому времени исполнилось восемь лет, подошла к матери и шепотом спросила:

– Maman, est-ce que nous… Est-ce que nous?[53]

– Quoi? Quoi «nous»?[54]

– Est-ce que nous sommes descendues… de Lui?[55]

– Tais-toi, petite sotte. Nous sommes parentes de l’Impératrice. C’est assez, je crois[56].

– Mais, maman, résponds[57].

Мать обратила к дочери смуглое, обильно напудренное лицо, несколько мгновений пристально смотрела на Юстейсию, словно хотела сказать: «Конечно. Так и есть!» – но вслух произнесла:

– Tais-toi, petite idiote! Et mouche-toi![58]

Юстейсия Симс-Лансинг, а также ее дети, унаследовали от кого-то бешеный темперамент, страсть к свободе и за исключением Энн, уродившейся в отца, пикантную смуглость лица.

Александр Симс владел магазином, который располагался на набережной в Бас-Тере и торговал всякой всячиной. Все его дочери были красавицы, и только одна – умница. Как только это стало возможным, Юстейсия покинула общество на веранде и начала помогать отцу в магазине, а к тому времени, когда ей исполнилось семнадцать, взяла управление магазином в свои руки. Дела она вела с толком, но вот собственная красота превратилась для нее в тяжкое бремя и постоянный источник раздражения. Молодые островитяне и моряки всех национальностей буквально осаждали ее: каждая покупка затягивалась из-за притворных колебаний, ей шептали комплименты, признавались в любви, приглашали на свидания. Она одевалась строго и не давала воли остроумию; пренебрежения не испытывала и не выражала, просто держалась отстраненно, и вскоре заслужила прозвище Канкенез[59] – так назывались жесткие высокие воротники на мундирах французских офицеров, которые носили в XVIII веке. Они были такими тугими, что не позволяли нагнуть голову. Ее коммерческие способности сначала удивили, а потом обрадовали отца, поскольку позволяли ему отдаться своим амбициям: он получил должность в таможне, мог теперь щеголять целыми днями в форме и служить своему суверену.

Дважды в день выражение лица Стейси теряло суровость: сначала на ранней обедне, когда ее никто не видел, а потом поздно вечером, когда она отпирала дверь, за которой скрывалось белоснежное чудо ее приданого.

Юстейсия знала свое предназначение, знала, для чего пришла в этот мир: для любви, для того, чтобы стать женой и матерью. Поскольку достойных примеров брака, к которым могла бы стремиться, не видела, она придумала такой брак, выстроила воздушный замок. Птичка, вылупившаяся из яйца в темной комнате, сможет свить гнездо, если даже не видела его ни разу в жизни. Девушка собирала свое представление о браке по кусочкам из наставлений священников во время венчаний, из немногих любовных романов, циркулировавших по острову, из жизни супружеских пар, которые видела вокруг, полной усталости, апатии, унижений и в лучшем случае покорности с алтарных росписей. Некоторым дана способность постоянно и интенсивно источать «идеализм», как Bombyx mori выделяют шелковую нить. Юстейсия Симс собиралась отдавать и получать все богатства земли с помощью любви и ради любви, а также вырасти над собой; родить десятерых детей – кавалеров Баярдов и Жозефин; стать достойной своей красоты; дожить до ста лет, согнувшись под тяжестью любовного венца. Она будет простой и скромной: оставив своих детей и внуков за дверями церкви, встанет на колени в боковом приделе, как сейчас, и помолится, чтобы жизнь ее, прожитая в любви, была угодна Богу.

Время шло. Ей исполнилось девятнадцать, а она все никак не могла встретить мужчину, молодого или в возрасте, который соответствовал бы образу того, кто сможет разделить с ней жизнь. Юстейсия, здоровая душой и телом, не была чересчур привередливой, но знала всех молодых людей в округе (которые приходились ей кузенами в той или иной степени родства), знала, о чем они думают, что в них плохого и что хорошего. Ей представлялось очевидным, что ее муж не будет местным жителем. В ней оживал интерес, когда она слышала иностранную речь. Юстейсия сомневалась, что где-то есть более красивые места, чем ее родина, но с легкостью могла поверить, что бывают страны, где нет тщеславия, злобы, лености и неуважения к женщине. Она с любопытством поглядывала на немецких, итальянских, русских и скандинавских морских офицеров с кораблей, приходивших в порт, но оставалась холодна к их знакам внимания. Зачем ей муж-моряк, который бо́льшую часть времени будет находиться вдали от дома?

Она ждала. Мать из своего ротангового кресла наблюдала, как взрослеет Юстейсия, понимала ее проблемы, но переживала из-за своих собственных: при наличии у нее еще трех старших дочерей на выданье местные молодые люди, потенциальные женихи, заглядывались только на младшую. К ней постоянно обращались первые люди острова, а бывало, и священник: «Дорогая Мари Мадлен, Жан Батист Антуан – прекрасный молодой человек, наследник… без дурных привычек – влюблен в вашу дочь Юстейсию. Не могли бы вы поговорить с ней?»

Как-то раз вечером, она позвала Юстейсию к себе в спальню.

– Итак, доченька, два года ты отказываешься принять любое предложение, которое мы получаем, и, таким образом, препятствуешь своим сестрам, которым давно пора обзавестись семьями. Чего ты добиваешься?

– Maman, вы сердитесь, потому что я плохо работаю?

– Нет.

– Тогда чем вы недовольны? Разве моя вина, что все они: Антуан, и Меме, и малыш из Берепера – хотят жениться на мне? Они чудесные мальчики, и очень нравятся мне, но никого из них я не люблю. Они только отвлекают меня от работы.

– Понятно. Теперь послушай меня, Юстейсия…

И Мари Мадлен рассказала, что во Франции, если девушке приходится одной, без провожатых отправляться куда-то на дилижансе или на поезде, дабы избежать навязчивого внимания распутных молодых людей и стариков, которые потеряли страх Божий, она натирает себе лоб и щеки соком остролиста. Кожа от него не страдает: его можно смыть в минуту, – но он лишает лицо сияния юности: оно становится землистого цвета, даже с зеленоватым оттенком. К такой особе вряд ли кто-то подойдет.

– Что на это скажешь, деточка?

– Maman, вы ангел! У вас есть это средство?

– Здесь, на островах, остролист не растет, но зато у нас имеется кое-что другое: это корень под названием «borqui», или, иначе, «boraqui». Вот взгляни.

– Ой, дайте мне его скорее: сейчас же попробую.

Скоро по островам пошел слух, что Юстейсия, оттого что слишком много работает в магазине, начала стареть: того и гляди превратится в старую деву. Вокруг ее сестер стали увиваться молодые люди, и уже на Рождество Маржолен пойдет под венец.

Брекенридж Лансинг не пробыл на Сент-Китсе и трех дней, как неожиданно в ночь со вторника на среду к Юстейсии Симс вернулась вся ее прежняя красота.

Брекенриджу Лансингу всегда прекрасно удавались все его начинания. Он переезжал с острова на остров, обеспечивал поставки лаврового масла и рома, и везде ему сопутствовал успех. Для него со складов на плантациях выкатывали бочки, выставляли оплетенные бутыли и кеги, на которых штамповали адрес лаборатории его компании в Джелинеке, штат Нью-Джерси. Его развлекали: устраивали танцы при свечах под открытым небом на просторных дворах великолепных поместий, возили на охоту. Мамаши в пух и прах наряжали ради него своих дочек. От общения с ним местные мужчины уклонялись: у него была хоть и приятная внешность, но слишком уж юным он казался, – зато он сумел завоевать сердца всех женщин без исключения. Влюбилась и Юстейсия Симс. Потом, много лет спустя, она не раз задавала себе мучительный вопрос: как это могло случиться? Почему с ней?

Однажды утром, в начале декабря, за несколько лет до появления Лансинга, жители Бас-Тера с удивлением увидели, как в порт входит великолепная четырехмачтовая шхуна. На каждой рее стояли молодые люди, одетые в белую форму, никак не меньше дюжины, и размахивали руками из стороны в сторону. Картина поражала воображение, но далее последовали вещи, не менее удивительные. Это был учебный корабль польского флота «Гдыня», который совершал кругосветный тренировочный переход. На нем находились две сотни гардемаринов в возрасте от тринадцати до шестнадцати лет. Черноволосые и черноглазые островитяне считали, что другим человек и не может быть. Все они обладали определенным набором характерных черт: способностью к вероломству, коварству, хвастовству и предательству, – и ожидали того же от новоприбывших. Но нет! Причалившие к берегу вместе с офицерами гардемарины принесли с собой чудесный образ другого человека – беззащитную невинность голубых глаз, обещание непорочности, облеченные в медовый цвет волос. Увидев впервые на невольничьем рынке в Риме рабов из Британии, Григорий Великий воскликнул: «Не ангелы, но все-таки Ангелы!» Четырехмачтовая «Гдыня» продолжила свое путешествие вокруг света, а другая, со свернутыми белыми парусами, плыла в воображении островитянок, управляемая экипажем из неподкупных рыцарей, золотых и розовых, с небесно-синими глазами.

Доктор Джиллис, если уж ему что приходило в голову, накрепко вцеплялся в идею, как пес в любимую косточку, он глубокомысленно заявил:

– Природа старается нивелировать любые крайности. За последние миллионы и миллионы лет произошел процесс сильного усреднения. Я прочитал в одной газете, что во Франции почти не осталось блондинок: теперь женский кордебалет для шоу надо набирать в Швеции и Англии. Скоро мы все станем шатенами. Храмы в России столкнулись с тем, что для хоров не могут найти певчих с басами, от голоса которых раньше звенели люстры, а в Берлине не хватает теноров. Теперь у нас у всех будут баритоны. Также исчезнут слишком высокие и коротышки, черные и белые. Природа не терпит крайностей, поэтому бросает противоположности в объятия друг друга, чтобы дела завертелись. В Библии об этом говорится вполне определенно: когда наступит золотой век, лев возляжет рядом с ягненком. Как я понимаю, эти времена уже на подходе.

– Чарлз, прекрати!

– Мужчина грубый и жестокий привлекает к себе девушку мягкую и благоразумную. Сыч и чайка возлягут рядом. Не способная ни на что сонная мудрость совокупится с бурным жизнелюбием. Интересное потомство появится у них. Посмотри на нас с тобой, Кора!

– Ах, отстань!

– Дарвин не уставал демонстрировать нам, как природа отбирает отдельные типы существ для адаптации и выживания.

– Я не хочу слышать это имя в нашем доме, Чарлз!

– Может быть, природа, сотни миллионов лет спустя, начала естественный отбор по интеллекту, уму и духу. Может быть, природа начала переход в новую эру. Глупые выродятся, мудрые выживут. Может, поэтому Стейси вышла замуж за Брека: природа приказала ей поступить так. Ей захотелось получить интересное потомство для реализации новой идеи. Нам все время кажется, что мы проживаем свою жизнь. Глупости! Это жизнь проживает нас.

– Дурно сказано!

У Брекенриджа Лансинга было заурядное лицо помощника аптекаря из Айовы, но его освещали васильковые глаза и обрамляли светлые волосы, отливавшие то золотом, то серебром. Торговцы с Антильских островов видели в нем возможность заключить хорошую сделку, а Юстейсия Симс – родить детей, которые будут походить на тех ангелочков, что порхают среди облаков на алтарных росписях.

Главный офис в Нью-Йорке был доволен его работой. Он вернулся в Штаты, полный проектов и идей, и ловко уходил от предложений вернуться на Карибы, прекрасно понимая, что повторить свой успех не сможет. Его отправили работать в Нью-Джерси. Там, склонившись над чанами, он прикрывал глаза и задумчиво хмыкал. Самые умные мысли, касавшиеся производственного процесса, он заимствовал у персонала лаборатории, потом предложил кое-что усовершенствовать, однако первого благоприятного впечатления, произведенного им, хватило ненадолго. Кому-то из химиков пришло в голову, что отходы, получаемые при производстве каменноугольного дегтя, можно использовать для их целей в тех же самых реакциях. Компания направила его в Питтсбург, чтобы разузнать насчет возможностей провести вместе с угольщиками совместные исследования, а потом получить совместный патент. В Питтсбурге были сражены наповал его интеллигентностью и энергией («Давно нам не попадался такой блестящий молодой человек!», «Сияет, как новенький пенни») и предложили ему место. Он сразу согласился. Ему нравились перемены в жизни. Любителей играть в карты можно найти везде, как и животных для охоты; не составляли исключения и женщины, которые нравились ему и которым нравился он. Прежде чем переехать в Питтсбург, Лансинг вернулся в Бас-Тер и женился на Юстейсии Симс. В Питтсбурге молодожены прожили всего год. Оттуда Лансинга с поздравлениями и пожиманием рук отослали в Иллинойс, на шахты Коултауна, которые в компании называли «Бедняга Джон».

Еще на острове Юстейсия Симс провела несколько мучительных часов в церкви, поскольку выходила за человека другой веры, однако несколько событий, происшедших в городе за последние несколько месяцев, судя по всему, укрепили ее решимость, лишний раз подтвердив ее догадки насчет брака с островитянином. Юстейсия продала бо́льшую часть своего приданого, запустила руку в кассу магазина и забрала оттуда столько, сколько ей показалось справедливым. Лансинг так и не узнал, что больше тысячи долларов у нее было припрятано за бабушкиным зеркалом и в швах платьев. Могли возникнуть определенные сомнения в законности их брака, поэтому Юстейсия связала себя клятвами в трех церемониях – в королевском бюро регистрации браков, в баптистской церкви и в католическом храме. На все про все ушло три дня, потому что Лансингу нужно было как можно скорее вернуться в Питтсбург. Единственная церемония, которая хоть что-то значила для нее, прошла в маленьком храме в дальней оконечности острова. Венчал их ее дядя, который обожал племянницу, поэтому старался затянуть обряд настолько, насколько было возможно. (Лансинг же торопился, потому что обещал приехать за «инструкциями» в кратчайшие сроки.) Юстейсия не обратила внимания – или предпочла не заметить – на то, что в ходе церемонии было допущено несколько недочетов, но совершенно точно знала, что благословение получила. Лансинг дважды надевал кольцо ей на палец. Кольцо было куплено им в Нью-Йорке, но, к сожалению, вечером накануне отъезда на остров он проиграл сорок долларов каким-то случайным людям и пришлось его отдать. Юстейсия своим наметанным глазом сразу же распознала позолоченную медь, поэтому влезла в свои сбережения и купила кольцо из чистейшего золота.

На корабле, который вез их в Нью-Йорк, они пользовались огромным успехом у пассажиров: Лансинг – за свое остроумие, она – за красоту. (Остроумие самой Юстейсии было не менее поразительным, чем ее красота, но она лишилась его за три дня; правда, оно вернулось к ней, как умирающая от голода собака, через восемь лет.) Вечером седьмого дня, последнего дня путешествия, капитан корабля поднял бокал за самую красивую пару молодоженов, которую ему когда-либо удавалось сопровождать. Все пассажиры встали и криками поддержали его.

У Юстейсии сложилось впечатление, что она одну за другой преодолевает вершины отчаяния. Можно было бы привыкнуть к тому, что муж заискивает перед людьми богатыми и высокопоставленными – черта, которую она терпеть не могла в своем отце; к тому, что запугивает слуг, – черта, которую она терпеть не могла в своей матери; к тому, что скуп в мелочах и расточителен в крупном, но вот его манера постоянно играть в убийства, ее оскорбляла. На палубе, в обеденном салоне он выставлял пальцы так, будто прицеливается в кого-то из пассажиров, и восклицал: «Клик! Взяли на мушку! Прицел выше. Вот так! Простите, мадам! Бах! Спокойной ночи! Теперь дождемся, когда старый жираф снова покажется».

– Но, Брекенридж, оставь их, пусть живут.

– Хорошо, Стейси, как скажешь, сладкая моя. Только еще одного, чтобы скормить акулам.

Он замолкал только во сне. Привилегией молодого мужа всегда являлась возможность познакомить жену с набором анекдотов, от которых ее ограждали, пока она была невинной девушкой. Почти все они касались плотских утех, и неотъемлемой часть в них – как дубина в букете – было агрессивное презрение к женщине. Слава богу, в памяти они не задерживались.

Красивая молодая чета сошла на пристань в Нью-Йорке в День святого Валентина 1878 года. Юстейсия еще никогда не видела снег; не знала, что такое мороз. Как только представилась возможность, она, несмотря на снегопад, добралась до католического храма, храма своей веры и, простояв час на коленях, пришла к выводу, что это испытание послано ей в наказание за непослушание. Она совершила ошибку, но верила, что священные узы брака смогут каким-то непостижимым образом стать ей опорой.

Они отправились в Питтсбург, а потом оттуда переехали в Коултаун. Оба места не отличались здоровым климатом, в особенности для дочери моря и солнца, и они потеряли троих детей. Мы уже видели, с какой готовностью Лансинг передал бразды правления на шахтах сначала мисс Томс, а потом Эшли. У каждого человека должно быть особое место, где он чувствует себя успешным. Таким местом у Лансинга были клубы и ложи; он имел огромный успех в тавернах на Ривер-роуд, где его громкий смех, рассказы и шумная возня оживляли любую компанию. Несколько раз в неделю он приезжал домой на рассвете: пошатываясь, вылезал из тарантаса и оставлял лошадей на крикетной площадке – чудовищный пример бесхозяйственности! – но не потому, что был пьян в стельку, а потому, что чувствовал себя смертельно усталым. Его выматывало ощущение тяжелой апатии, которое как свидетельство сомнений и внутреннего отчаяния появляется после напряженной погони за удовольствиями. Подниматься наверх ему не было необходимости: можно улечься спать и на первом этаже, в бывшей игровой комнате.

Юстейсия быстро поняла, что хоть в чем-то ей повезло: муж не был алкоголиком, вообще не переносил выпивку. Брекенриджу Лансингу это давало повод для глубоких переживаний, потому что умение пить было неотъемлемой частью образа настоящего мужчины, который был привит ему в детстве. Он, конечно, пил, но больше говорил о выпивке, и научился множеству приемов таить свой секрет: опустошал стаканы в цветочные горшки и плевательницы; менял свой полный бокал на пустой, стоявший тут же на столе, даже носил с собой гусиное перышко, которым пользовался для того, чтобы где-нибудь в сторонке вызвать рвоту и опустошить желудок.

Своей женой Лансинг гордился, даже более того: ему казалось, что он влюблен в нее, – однако и побаивался. Юстейсия содержала дом в образцовом порядке и следила за его доходами. Она отказалась от служанки, и лишь время от времени нанимала женщину для уборки дома. Это возмущало мужа: каждый уважающий себя глава семейства должен нанимать помощницу для жены. Юстейсия объясняла, что ей не хочется, чтобы весь Коултаун знал о частых скандалах в «Сент-Китсе». Она занималась инвестициями его денег; давала деловые советы; писала ему речи для выступления в ложах и по случаю праздников. Лансинг был известным в городе человеком, и его уязвляло, что Юстейсия всегда права, но еще больше уязвляло, что она никогда об этом не упоминала, никогда не радовалась своей правоте. Он любил жену, но избегал увидеть свое отражение в ее глазах. Со своей стороны, Юстейсия научилась мириться со всеми его недостатками, кроме тех, что напоминали ей отца. Ничто не может вызвать в нас большего отчаяния, чем воспроизведение в наших близких слабостей, уже знакомых по предыдущей жизни; это дает возможность прочитать будущее. Ее отец был откровенный лентяй. Она умоляла мужа вернуться в Нью-Йорк, предлагала продолжить дело отца в Бас-Тере и никогда не опускалась до брани. Жестокие ссоры начались лишь тогда, когда она увидела, какой способ воспитания выбрал Брекенридж для их сына Джорджа.

Джон Эшли с семейством прибыл в Коултаун в 1885 году. Они купили дом, про который говорили, что он еще несет на себе отпечаток трагедии, случившейся с Эрли Макгрегором.

Лансинги за жилье не платили, поскольку жили в доме, который компания предоставляла управляющему шахтами. Окруженный угрюмыми тисами и кедрами дом был сложен из красного кирпича, потемневшего от времени, веранды отсутствовали. За домом раскинулась широкая, обсаженная лещиной лужайка, которая спускалась к пруду. Пока Лансинг не дал своему жилищу название «Сент-Китс», в городе здание было известно как «дом Кейли Дебевуа». Чадолюбивые, сами похожие на детей Дебевуа, жизнь вели счастливую и суматошную, в окружении одиннадцати детей – шестерых собственных и пятерых племянников и племянниц, которых они усыновили и удочерили. В коврах зияли дыры, стулья шатались; стекла кое-где заменяла коричневая бумага (их выбили мячом, когда играли в комнатах, потому что на улице лило как из ведра). Столовой у них не было, и все ели на кухне, поэтому обеденный стол, который занимал слишком много места, пришлось вынести во двор, под виноградные лозы. Все часы в доме были поломаны. Перила у передней и задней двери едва держались: да и какой смысл тратить время и средства на ремонт, если по ним постоянно кто-нибудь съезжает. Младшие Николас и Филиппина донашивали одежду за старшими, причем далеко не первые. Счастливые Дебевуа, где вы теперь?

Джон Эшли сразу очень понравился Лансингу, стал даже предметом для подражания. Причем зашло это настолько далеко, что Брекенридж и сам поверил, будто счастлив в браке. Общество застряло бы на месте, если бы не подражало таким порядкам и внешним приличиям, то есть снобизму и лицемерию. Эшли превратил коттедж, который служил убежищем в дождливую погоду, в лабораторию, где ставил опыты и работал над изобретениями, а Лансинг построил себе такой же и вновь начал заниматься «змеиным маслом». Возможно, под влиянием Дебевуа, а может, по примеру Эшли, Юстейсия вновь забеременела и на этот раз родила живого малыша, потом еще одного, а следом и третьего. Лансинги были старше четы Эшли, но их дети оказались практически ровесниками: Фелисите Маржолен Дюпуи Лансинг (родилась в День Святого Феликса; все имена Лансингов из Айовы забрали с собой на небеса умершие дети Брекенриджа) и Лили Сколастика Эшли; Джордж Симс Лансинг и Роджер Беруин Эшли; затем в одиночестве последовала София; потом Энн Лансинг и Констанс Эшли. Юстейсия Лансинг с достоинством несла факел лицемерия, если можно так сказать. На людях – во время пикников у мэра или на торжествах по случаю Дня поминовения – она играла роль гордой жены, полностью отдавшейся своей семье. Красота у креолок увядает быстро. Ко времени приезда Эшли в Коултаун ее смуглое лицо заметно поблекло, черты потеряли женственную мягкость, она располнела, и тем не менее все в Коултауне – от доктора Джиллиса до мальчишки, который надраивал до глянца башмаки в таверне, – знали, что город может похвастаться красотой и необычностью двух женщин: миссис Эшли, высокой и белокурой, и миссис Лансинг – приземистой и темноволосой. Миссис Эшли – дитя звуковой стихии, немка по происхождению – не умела одеваться, но обладала чарующим голосом и двигалась как королева; миссис Лансинг – дитя визуальной стихии, латинянка – была несравненна по части владения цветом и формой, но голос у нее был скрипуч, как у попугая, а походке не хватало грации. Миссис Эшли была безмятежна и малоразговорчива; миссис Лансинг – резка и болтлива. Миссис Эшли не обладала ни чувством юмора, ни остроумием, а миссис Лансинг пользовалась двумя языками и их диалектами, чтобы произнести убийственную остроту, сопроводив ее соответствующей мимикой. Почти двадцать лет эти дамы запросто ходили друг к другу в гости, как и их дети, неплохо ладили, хотя и не выказывали особой симпатии. Беате Эшли не хватало воображения или, может, свободы восприятия, чтобы понять страдания женщины, старше ее возрастом. (Джон Эшли знал все, но молчал.) – Таких разных женщин объединяло то, что обе были вырваны из окружения, в котором формировалось начало их жизни, а также одно качество: обе прекрасно готовили.

Первые десять лет две семьи прожили без каких-либо заметных событий: беременности, пеленки, болезни горла; корь и падения с деревьев; дни рождения, куклы, коллекции марок и коклюш. Джорджа поймали на воровстве – он стащил у Роджера марки за три сена; Роджера заставили мыть рот с мылом за то, что часто употреблял ругательство «дьявол!». Фелисите, мечтавшую стать монахиней, нашли спящей на полу в подражание какой-то святой; Констанс целую неделю отказывалась разговаривать со своей подругой Энн. Вам это все хорошо знакомо.

По будням в Коултауне обедали в полдень, а ужинали в шесть вечера тем, что оставалось. Приглашать друзей на обед было не принято. Исключение делалось для семьи священника: прихожане храма по очереди приглашали их по воскресеньям. Родственники, приезжавшие из провинции, гостями не считались. Женщины помогали друг другу готовить, а потом убирать и мыть посуду. Беата Эшли удивила весь город, когда стала приглашать друзей на ужин при свечах и без детей. На таких вечеринках всегда присутствовали Лансинги, иногда доктор Джиллис с женой или судья в отставке, который хорошо знал жизнь города, кто-нибудь еще. Миссис Лансинг отвечала на это взаимным приглашением. Дважды в год в Коултаун приезжали с инспекторской проверкой члены правления компании из Питтсбурга, останавливались в таверне «Иллинойс», но их всегда приглашали на ужин в «Сент-Китс» и «Вязы». Для проверяющих это оказывалось потрясением всей жизни, которое не ослабевало после повторных визитов. Спокойная уверенность Беаты Эшли; остроумие и красота Юстейсии в придачу к броским туалетам и родинке – настоящей grain de beaute – которую природа с точно рассчитанным искусством посадила на ее правую скулу, разнообразие тем для застольных бесед, а также качество и оригинальность блюд, запоминались надолго. (Жены чиновников потом расплачивались за это: «Неужели во всем мире больше нечего есть, кроме ростбифа и тушеных цыплят?», «Ты можешь поговорить еще о чем-нибудь, кроме как о проблемах со слугами?») Во время этих ужинов Джон Эшли говорил мало, но все глаза были постоянно устремлены на него. Это для него мужчины становились здравомыслящими, но непринужденными; женщины – очаровательными, а Лансинг – сдержанным и тактичным. Проверяющие выражали ему благодарность за то, что шахты увеличили отдачу, а он, словно мимоходом, ненавязчиво переадресовывал похвалы Брекенриджу Лансингу.

Лишь одно заметное событие случилось за эти десять лет: Юстейсия Лансинг без ума влюбилась в Джона Эшли.

Мы знаем, что Джон Эшли не делал сбережений. Он женился на образцовой хозяйке, купил дом с садом, огородом и курятником. Время от времени ему приходилось подавлять в себе мысль, что детям надо бы дать хорошее образование. У него было смутное ощущение, что можно заработать какие-то деньги на «изобретениях», которыми занимался в своей лаборатории. В какой-то момент он увлекся замками и начал покупать старые сейфы, уцелевшие после пожаров, изучал часовые механизмы и огнестрельное оружие. Лансинг, старательно подражавший ему, у себя в коттедже забросил лосьоны и косметику и взялся за механизмы. Эшли мягко поддерживал в нем этот интерес. Как более молодой из них двоих он с большой озабоченностью наблюдал за похождениями Лансинга на Ривер-роуд, за стремлением к праздности, за его пренебрежительным отношением к Юстейсии.

Взялись за проект они вместе, но Эшли все время делал вид, что вклад Лансинга в их общее дело – бесценен. Лансинг привнес в проект свое видение их успеха – гор денег, которые они заработают вместе, но годы шли, а Джон все откладывал и откладывал и не направлял свои изобретения в Патентное бюро. Складывалось впечатление, что он был готов раз за разом совершенствовать их. Чтобы поддерживать в Лансинге интерес, он выводил (очень красиво) два их имени на папках с описанием, схемами и чертежами изобретений, но катушки проволоки, пружины и стальные листы не могли надолго отвлечь его от того, в чем он считал себя первым человеком.

Отец Лансинга жестоко третировал жену и детей, и сын старался ему подражать. Такие отношения в семьях не были нормой в Штатах той поры, но встречались часто. В конце XIX века патриархальная эра начала клониться к закату, уже рушились ее основы. Можно предположить, что патриархат, когда находился в точке наивысшего подъема – как, впрочем, и матриархат, – обладал известного рода величием: вносил свой вклад в управление обществом, устанавливал гармонию в семейной жизни. Каждый знал свое место. Глава семьи всегда был прав. Отцовство было наделено не только личной мудростью. Позиция отца в семье напоминала положение короля в обществе, который, благодаря незыблемой в течение тысячелетий и данной свыше традиции, с колыбели приобретал возможность стать безусловным правителем. Эта доктрина так глубоко въелась в сознание людей, что они даже ошибки, пороки и идиотизм королей рассматривали как проявление Божественной воли: дурные короли посылались людям для наказания, исправления и в качестве назидания. Женщины и верноподданные сохранили для себя этот закон на веки вечные. Но когда патриархальный порядок стал претерпевать изменения – маятник ведь постоянно раскачивается между женским и мужским началами, – этот хаос обрушился и на государство, и на семью. Отцы почувствовали, как почва уходит у них из-под ног, и начали браниться, спорить, кичиться и обливать презрением своих жен за любовь, в которой те поклялись и которую несут в себе. Авраам никогда не повышал голоса. В период таких перемен женщины защищаются как могут. Хитрость и коварство – щит и копье угнетенных. Рабы не могут восстать в отсутствии лидера, но в условиях рабства появление вождя большая редкость. Мать Брекенриджа Лансинга была типичной представительницей прекрасной половины человечества периода крушения патриархата. Ее сыновья не знали другой модели распределения ролей в семье, кроме как деспотичный отец и покорная мать.

Юстейсия Лансинг выросла в условиях матриархата, поэтому не могла постичь неписаные обязанности, из которых складывалась жизнь семей в Коултауне. Ее спасало чувство юмора: крушение патриархата она воспринимала как трагикомедию, но вовсе не конец света.

Больше всех в эту эпоху перемен страдал подраставший сын.

Даже в самых благополучных семьях, в самые спокойные времена поведение мальчишек далеко от примерного. Изматывающая энергия переполняет их, не дает усидеть на месте; они авантюристы и исследователи (иначе где бы мы были сейчас?). Они оступаются, проваливаются в подземелья, а потом двести человек сутками ищут их. Им нужно постоянно чем-то заниматься. Они то и дело притаскивают домой то котенка, то птенца, то щенка или мышь. У них отсутствует стремление к чистоте, и оно прививается с трудом, который сродни обучению игре на скрипке. Они постоянно голодны, но их невозможно заставить есть прилично: вилкой и ножом. На них не действуют ни увещевания, ни упреки, ни наказания. Им очень не нравится, что к ним относятся не как к мужчинам, вот они и торопят время: начинают курить и сквернословить. Смутные предостережения насчет «грязи» и «разврата» воспринимаются ими как обозначение таинственного пространства, куда есть доступ только для взрослых. Они внимательно разглядывают себя в зеркале, отыскивая признаки мужественности на лице. Нет ничего удивительного, что им хорошо только в обществе себе подобных; они возвращаются домой после своих игр, больше похожих на войны, поздно, уставшие, иногда с ощущением триумфа, грязные, порой в крови. До нас дошло несколько историй о раннем детстве Ричарда Львиное Сердце; рассказ о Джордже Вашингтоне и вишневом деревце, миф об Ахилле и Язоне, которых растил кентавр, и которые все время проводили на природе, бегали и резвились, причем их естественные потребности не окружали покровы тайн.

Брекенридж Лансинг воспитывал своего сына по широко распространенной в то время методе, цель которой сделать из мальчика мужчину. Для этого ребенка постоянно высмеивали за любой промах или неудачу, причем, как правило, на публике. Джорджа в возрасте пяти лет Лансинг, чтобы научить плавать, просто бросил в воду. Однажды «лучший отец в мире» позвал его, тогда шестилетнего, играть в мяч на лужайке за домом. В этом возрасте у детей координация между глазами и руками еще слабая, а мальчишеская страсть и отчаянное желание соответствовать требованию взрослых лишь все осложняли. Веселая игра закончилась слезами. В семь лет ему подарили пони, но он свалился с него раз, другой и третий, и отец продал животное. Когда ему исполнилось девять, отец познакомил его с ружьем, но каждый его промах сопровождался градом насмешек, а о его неудачах отец рассказывал всем – соседям, почтальону, мальчишкам-разносчикам. Попытавшись вмешаться, Юстейсия получила свою долю сарказма. Маленькая Энн, чтобы подлизаться к отцу, кричала во все горло брату: «Девчонка! Девчонка!» Это было ужасно. Фелисите бледнела, но молчала. Когда Джорджа выбрали вторым капитаном школьной бейсбольной команды – всего лишь вторым, потому что первым всегда был Роберт Эшли, – Лансинг не разговаривал с сыном три дня.

Природа пришла на помощь Джорджу слишком поздно. К шестнадцати годам он вымахал с отца, но стал намного сильнее. Иногда на него накатывали приступы ярости, и настал день, когда он пошел на своего мучителя со стулом в руке, но не ударил, а, словно предупреждая, медленно разломал стул. После этого случая Брекенридж Лансинг объявил во всеуслышание, что умывает руки, что Джордж – маменькин сынок, и никогда не станет настоящим Лансингом.

Отец был прав: Джордж пошел в Симсов, в Дютелье и в Крезо. За смуглую, как у матери, кожу одноклассники дразнили его нигером до тех пор, пока он кулаками не заставил их замолчать. Мисс Добри из средней школы говорила, что он был похож на разъяренную рысь. Джордж сколотил из друзей банду, и они, назвав себя «могиканами», начали терроризировать город: то переставят указатели на дрогах, то заберутся на колокольню и примутся звонить в церковные колокола, то прокрадутся на холм Херкомера, чтобы подсмотреть, как ковенанты проводят свои собрания по воскресным вечерам. А уж на Хеллоуин, когда сомнительные проделки дозволялись официально, и вовсе распоясывались. Шеф полиции Лейендекер несколько раз наведывался в «Сент-Китс». Джордж так и не закончил среднюю школу. Его отправляли в разные военные училища и частные школы, которые готовят к поступлению в колледж, но ненадолго.

Любимицей отца была Энн, и она ступала по земле в полной уверенности, что навсегда заслужила его расположение. Жизнь ставила перед ней немало препятствий, которые приходилось преодолевать с упрямством, скандалом и даже жестокостью. Она была Лансинг до кончиков ногтей: эти ангельские небесно-голубые глаза, шелковистые волосы цвета спелой пшеницы, врожденная самоуверенность. Энн уже в десять лет была леди, а в тринадцать превратилась в грозную матрону. Ее лучшей подругой считалась Констанс Эшли, та самая Констанс, которая выросла в доме, где никто не повышал голоса и не мог потребовать к себе особого внимания! Дети закрывают глаза на многое: этому качеству могут позавидовать даже дипломаты. Констанс, правда, сразу обозначила пределы, за которые не ступит, но их дружба часто подвергалась опасности.

Если мать Фелисите на Сент-Китсе чувствовала себя счастливой всего лишь дважды в день: на рассвете перед алтарем в церкви и в полночь, когда рассматривала свое белоснежное приданое, – то сама Фелисите в мечтах объединила эти два счастья в одно – хотела посвятить себя религии. Девочка посещала монастырскую школу в Форт-Барри до тех пор, пока не поняла, что ее присутствие необходимо дома. Тогда она отказалась от радости, которую ей давала школа Святого Иосифа и поступила в среднюю школу в Коултауне. И хоть внешне она походила на Юстейсию: лишь была выше ростом, – ей не хватало живости и энергии матери. Училась она прекрасно и могла бы освоить куда как более сложную школьную программу. В возрасте, когда многие девочки начинают вести дневники и хранят их под замком, Фелисите поступила иначе: писала свой дневник на латыни. Девочка оказалась незаурядной портнихой, причем с отменным вкусом, и все шила себе сама, удивляя мать. По негласной договоренности никто из семьи не заходил к ней в комнату, хотя дверь и не запиралась. Ей хотелось покрасить комнату в белый цвет, но в условиях Коултауна такое не имело смысла, поэтому стены выкрасили в синий цвет с оттенками бордового и фиолетового. Получилось одновременно стильно и просто. Всюду красовалась искусная вышивка – шторы на окнах, покрывала на кроватях, скатерти на столах и салфетки. Ее зачаровали иконы у мисс Дубковой, и она сумела сымитировать их на свой собственный лад. Вышитые по бархату религиозные сюжеты, отделанные золотым галуном и цветным бисером, сияли на стенах. Шелковое покрывало на скамеечке для молитв менялось к праздникам и в зависимости от времен года. Ее комната не походила ни на келью, ни на молельню, это было место для ожидания и подготовки к великому счастью. Время от времени Юстейсия в отсутствие Фелисите, прислонившись к косяку двери, заглядывала к ней в комнату и радовалась: «Вот каких детей мы приносим в мир!»

Как и младшая сестра, Фелисите была необузданным ребенком. Сдержанность она выработала в борьбе с собой, которую вела каждый день, год за годом, одновременно овладев умением отстраняться от «мирского». Это дало ей возможность научиться мыслить отвлеченно. Она любила мать, обожала своего брата, но две эти любви уже слились с любовью ко всему, что является творением Всевышнего, которую ей предписывала вера. Благодаря внутренней дисциплине ей удалось обрести любовь к отцу и младшей сестре. У нее не было подруг. Ее уважали, но не любили. Во время бурных сцен в «Сент-Китсе» она никогда не уходила из комнаты, даже если Энн каталась по ковру возле камина и истошно визжала («Я не пойду спать!», «Я не надену голубое платье!»); даже если отец бросал в лицо жене и сыну обидные фразы одну за другой. Не говоря ни слова, она вставала рядом с матерью и братом и пристально смотрела на отца. Для человека самым суровым судьей являются его дети, и он прекрасно это понимает – в особенности когда дети молчат. Она была на стороне матери, но между ними существовал барьер. Они вместе занимались шитьем, читали французских классиков, рука об руку подходили к причастию, даже восхищались чем-то вместе или страдали, но никогда не смеялись. У Юстейсии от рождения было обостренное восприятия комического в жизни, и она, несмотря на все пережитое, легко находила смешное во всем. Эту особенность натуры мать не передала своей дочери. (Джордж же мог ответить на каждое проявление материнского остроумия, впрочем, редкого в последнее время.) Год за годом, и до и после смерти отца, Фелисите ради того, чтобы оставаться полезной своей семье в «Сент-Китсе», откладывала принятие важного решения.

Но у матери и дочери было много общего, хотя они об этом даже не догадывались. Обе двигались к какой-то цели, обе чего-то ждали, обе пытались что-то понять. Они стали свидетелями страшной драмы, но никогда не сомневались, что их молитвы, терпение и любовь принесут озарение – всем! Мы приходим в этот мир, чтобы познать главное. Их жизнь протекала среди чудес. (Разве, например, не чудо, что им удалось избавиться от безобразных вспышек гнева?) Они были уверены, что какое-то чудо свершится.

К счастью, у Джорджа были и друзья: Джон Эшли и Ольга Дубкова. Прикрывая некомпетентность Лансинга в делах управления шахтами, Эшли постепенно перекладывал служебные функции начальника на себя и старался глубже вовлечь его в свои эксперименты и изобретения. (На суде эти благие намерения полностью извратили; ему поставили в вину, что он намеревался подсидеть своего начальника, а в ходе экспериментов систематически воровал его блестящие идеи.) Однако Эшли мало что мог сделать для того, чтобы откорректировать методу Лансинга по воспитанию из Джорджа настоящего мужчины, но что-то все-таки получилось. Удалось добиться того, что мальчик последовательно доверял ему свои жизненные планы: в двенадцать лет он хотел изобретать летающие машины; в тринадцать собирался отправиться в Африку, чтобы спасти львов от истребления; в четырнадцать решил сбежать с цирком. Когда Джорджу шел пятнадцатый год, произошел случай, который укрепил их дружбу.

Дети Лансингов часто болели, и по этой причине не раз попадали в непредвиденные ситуации. В начале осени 1900 года Джордж сильно простудился и несколько раз подряд перенес ангину. Было решено ему удалить миндалины. Лансинг приказал жене отвезти мальчика в Форт-Барри к доктору Хантеру. Чтобы несколько дней – до и после операции – провести с сыном, ей надлежало поселиться в «Фармер-отеле». Девочки, кроме Фелисите, которая жила при монастырской школе, поехали вместе с ними.

Джон Эшли редко покидал Коултаун, но в ту пятницу – так уж получилось – у него возникли дела в Форт-Барри. Переговоры затянулись, и ему пришлось остаться здесь на ночь. Он отправился на вокзал, нашел кондуктора Джерри Билхема и попросил передать начальнику станции в Коултауне, чтобы тот предупредил миссис Эшли, что ее муж задержится по делам до завтра. В гостинице свободных мест не было, но мистер Корриган проявил любезность и поставил Эшли раскладушку прямо в буфетной. В течение дня ни с миссис Лансинг, ни с ее сыном он не виделся, но на гостиничном крыльце столкнулся с Энн, и та, важничая и с излишними подробностями, рассказала, почему оказалась здесь. У него не хватило денег, чтобы заказать ужин в гостинице, поэтому он наведался в закусочную, где удовольствовался чашкой бульона. К десяти вечера все гостиничные постояльцы дружно храпели, кроме Юстейсии Лансинг и ее сына. Не в силах заснуть, Джордж беспокойно ворочался на постели. Мать встала, зажгла газовый светильник и заговорила с ним:

– Джордж, дорогой, это все пустяки. Операция несложная: уже через неделю ты обо всем забудешь и свои ангины будешь вспоминать как страшный сон.

– Утро уже наступило? Сколько сейчас, мама?

Юстейсия решила, что все это происходит из-за того, что они оказались в непривычной для себя ситуации. До этого дня сын всего один раз оставался на ночь в гостях у Роджера в «Вязах»; было еще несколько ночевок вне дома, когда они с отцом отправлялись на несколько дней поохотиться. Да и самой ей не приходилось спать вне «Сент-Китса» и десяти раз после переезда в Коултаун. Она решила немного подбодрить сына и сказала, что доктор велел ему после операции есть много мороженого и что, избавившись от ангины, он сможет добиться больших успехов в спорте.

Еще можно было бы рассказать о самых живописных в мире островах, о голубых небесах над бирюзовой морской гладью, о том, как успешно ей удавалось вести дела в магазинчике, когда она была всего несколькими годами старше его, о своей веселой, необъятных размеров матери, которая сидит на веранде, обмахиваясь веером, о своем отце в роскошной белой форме, о молодых островитянах, которые распевают серенады под окнами своих возлюбленных. Она никому никогда об этом не рассказывала. У них существовал негласный уговор, что как-нибудь однажды она отвезет его в эти места.

Джордж был религиозен, и ему наверняка хотелось бы посетить церковь, в которой она молилась, преклонить колени в тех местах, где опускалась на колени она. Иногда она заводила речь о том, как на Сент-Китс приехал его отец, но Джордж хранил молчание в ответ: он вообще никогда не говорил об отце.

Юстейсия тихонько запела на своем наречии, и Джордж скоро заснул. Она подошла к окну, где стояло огромное плетеное кресло, и принялась смотреть на город, раскинувшийся снаружи. «Ни огонька. Темнота… Как в моей жизни, – подумала Юстейсия, но тут же резко оборвала себя: – Нет-нет! Пусть у меня жизнь тяжелая, но не темная. Что-то должно измениться, непременно!» Да, она очень хотела изменить свою жизнь, но в то же время боялась, что эти перемены отразятся – причем катастрофически! – на ее детях, поскольку их жизни связаны между собой. Даже самый незначительный поступок имеет свои последствия. – Она заблудилась между долгом и желанием свободы, жизнь ее стала невыносимой. Юстейсия опустилась на колени перед креслом, положила на сиденье руки и уткнулась в них лицом.

Вышла из-за облаков луна. Время близилось к полуночи, когда она задремала, но ее разбудил крик:

– Нет! Нет!

Джордж подскочил на постели, как рыба выпрыгивает из воды.

– Тшш, сынок. Я с тобой.

– Где я?

– Мы в Форт-Барри. Все в порядке, милый.

Мальчик разразился рыданиями, заметался на постели, принялся колотить головой о спинку кровати.

Проснулась Энн и недовольно пробурчала:

– Плакса! Девчонка!

Джордж оттолкнул стакан с водой, сбросил с плеча руку матери. Прошло не менее получаса, а он продолжал плакать. Юстейсия металась из угла в угол, не зная, что предпринять. Сначала она хотела послать за отцом Диллоном, но неожиданно услышала голоса из коридора – несколько постояльцев расходились по своим комнатам, сопровождаемые лично мистером Корриганом:

– Пожалуйста, говорите потише, джентльмены: все уже легли спать. Джо! Херб! Это не ваша комната. Пройдите сюда. И не топайте, Джо.

Юстейсия Лансинг быстро оделась, велела Энн тоже одеться и спуститься вниз.

– Скажи мистеру Корригану, что у твоего брата нервный приступ. Пусть он разбудит мистера Эшли и попросит подняться к нам.

Энн с удовольствием взялась выполнить поручение и, немного погодя в комнату вошел Эшли.

– У него ночные кошмары, Джон. Я ничего не могу сделать. Доктор Хантер утром должен удалить ему миндалины. Энн, замолчи и ложись спать.

Стоя на коленях на материнской постели, Энн не переставала приговаривать:

– Девчонка! Девчонка!

Эшли подошел к кровати и, опустившись рядом, спросил доверительным тоном:

– Зачем ты обзываешься, Энн?

– Мальчишки не плачут.

– Да, так считают в Коултауне.

– Все об этом знают.

– Коултаун всего лишь маленький городок, Энн: миллионы людей никогда о нем не слышали, – но в миру существует огромное количество такого, о чем здесь даже не догадываются. Не хочется верить, что вы с Констанс просто маленькие коултаунские девчонки, которые мало в чем разбираются и которые думают также, как в этом захолустье.

– Что вы имеете в виду, мистер Эшли?

– Неужели ты никогда не слышала, что даже большие и сильные мужчины иногда плачут?

– Нет. Папа, например, никогда не плачет. Он говорит, что…

– Авраам Линкольн плакал. Царь Давид лил слезы. Тебе ведь это известно. Позавчера мы читали о том, как рыдал Ахилл. А ты не найдешь другого такого храброго героя, как Ахилл. В книге говорилось, что слезы ручьями текли ему на ладони. Твой брат вырастет в очень сильного мужчину, но иногда он тоже будет давать волю слезам.

Энн сидела молча. Джордж затаил дыхание. Эшли сел на стул возле кровати мальчика и махнул рукой Юстейсии, чтобы отошла подальше, а потом тихо заговорил с ним.

– Я знаю, что такое дурные сны, Джордж. Мне все о них известно. Ты не хочешь, чтобы завтра тебе удалили гланды?

– Мне все равно. Дело не в этом.

– Над снами обычно посмеиваются, но они могут быть страшными и очень реальными. Я часто видел такие сны, после того как заработал себе вот этот шрам. Тебе видно? Я получил его, когда копнил сено. Мне было примерно столько же, сколько тебе. Помнишь свой сон?

– Нет. Не весь.

– Нас никто не слышит.

– Он гнался за мной.

– Кто?

– Похожий на великана. В руках у него был кривой нож, каким режут высокую траву.

– Серп или коса?

– Вроде серп.

– Ты узнал того, кто тебя преследовал?

– Нет. Он был огромный, как великан. И смеялся, словно играл со мной, но…

– Но ты сбежал от него.

– Я больше не засну. Я повернулся и что-то ему сделал. А он… лопнул. Это было жутко, мистер Эшли. У меня под ногами вдруг зачавкала грязь, как будто я убил его, а я хотел только остановить…

Джордж отвернулся к стене, его затрясло.

– Все понятно. Я понял. Да, это был страшный сон: неудивительно, что ты до сих пор дрожишь, – но в то же время и добрый. Мужчина ведь должен уметь защищаться. Но ты не должен бояться: это так называемый «сон роста», Джордж. Такие сны снятся, когда человек растет.

– Он вернется, если я опять засну?

– Давай подойдем к окну и выглянем наружу. Посмотри, луна взошла. Видишь монумент павшим воинам? Видишь вон того, который стоит в полный рост? Мужчины должны сражаться, пусть им и не хочется никого убивать. Ты знаешь кого-нибудь из тех, кто воевал в Гражданскую войну?

– Да, кое-кого знаю: это мистер Киллигрю из депо, дед Дэн Мей, да и мистер Коркоран, я думаю, тоже воевал.

– Да, он был полковым барабанщиком. Подумай о том, что им пришлось пережить, Джордж, и посмотри, как все тихо вокруг. Прислушайся! А теперь глубоко вдохни, выдохни и отправляйся в постель. Этот воздух чище, чем в Коултауне. Я знаю, о чем говорю! Одна из причин твоего кошмара в том, что у тебя воспалено горло. Очень хорошо, что завтра эта проблема будет решена. Джордж, почему ты летом не работаешь на ферме, как мой пацан? В тебе уже достаточно сил. Кроме того, такая работа делает мужчину по-настоящему сильным. Ты ведь знаешь, что это тяжелый труд – мотыжить, копнить сено, доить коров, таскать корм свиньям. А сейчас давай ложись спать.

– Папа не хочет, чтобы я работал: говорит, что в этом нет необходимости – у нас достаточно денег.

– Это он так шутит. Деньги здесь ни при чем. Как лучший друг твоего отца, я сумею уговорить его. Мистер Белл говорит, что летом у него все руки наперечет. Ты честный и не ленишься. Я был бы самым счастливым фермером, если бы смог нанять тебя.

– Спасибо, мистер Эшли.

– Как ты считаешь: Солнце крутится вокруг Земли или Земля вокруг Солнца?

– Земля крутится вокруг Солнца, мистер Эшли.

– А что еще?

– Луна и… планеты, я думаю.

– А что Солнце делает в это время?

– Оно очень быстро само мчится в пространстве.

– И мы несемся вместе с ним?

– Да.

– Так, словно мы стоим на палубе огромного корабля, который несет нас через небеса. – Эшли помолчал, потом продолжил: – У меня очень часто возникало такое ощущение в тот момент, когда засыпал. Мы мчимся с огромной скоростью, и однако ты видишь, как там, внизу, в городе все тихо и спокойно. Разве это не удивительно?

– Да, сэр.

Эшли подошел к окну, постоял, глядя на улицу, затем вернулся к кровати.

– Кем ты хочешь стать, когда вырастешь, Джордж? Все еще хочешь поехать в Африку спасать тигров?

– Нет…

– Есть какие-то новые идеи?

– Я… Вы не могли бы наклониться ко мне поближе, мистер Эшли? Не хочу, чтобы нас слышали. Вы, наверное, бывали в театре?

– Конечно. Даже видел Эдвина Бута в роли Гамлета.

– Правда? Мы с мамой и Фелисите вместе читали «Гамлета».

– Это замечательно!

– А правда, что брат Эдвина Бута застрелил президента Линкольна?

– Легковозбудимое семейство, как мне кажется, излишне нервное.

– Когда я учился в школе, нас водили на спектакль «Хижина Дяди Тома». И тогда мне тоже захотелось оказаться на сцене.

Разговор с молодыми людьми на серьезные темы похож на движение в условиях постоянно меняющегося пейзажа, на передвижение в коридорах мечтаний, в безднах обратной стороны человеческого характера. Эшли не имел представления, с кем беседует в данный момент и что получится из этого юноши в будущем.

– Если у тебя есть талант и воля, Джордж, ты сможешь стать тем, кем захочешь. Потом как-нибудь я расскажу тебе про Эдвина Бута. Но для начала тебе нужно срочно избавиться от своих миндалин. Здесь, в гостинице, нет никаких великанов, так что давай пожмем руки друг другу, и ты поспишь. Твоей маме тоже нужно немного отдохнуть.

Юстейсия проводила его до двери, не в силах выразить свою признательность, и почти час просидела у окна, положив голову на руки, со слабой улыбкой на губах, и грезила наяву, как корабль уносит ее отсюда вместе с семьей. За этот час Юстейсия избавилась – выбросила за борт воображаемого корабля – от остатков ощущения несчастья, так долго томившего ее, и перестала завидовать Беате Эшли.

Почти двадцать лет назад, во время своего медового месяца в промозглом и заваленном снегом Нью-Йорке, в витрине какого-то магазина Юстейсия увидела ручную копию картины Милле «Анжелюс. Вечерняя молитва». В тот момент ей показалось, что ничего прекрасней этой картины человеческий гений создать не мог и что купивший ее обретет благодать на всю жизнь. В соседней витрине был выставлен макет Тадж-Махала из алебастра. Она понятия не имела, что это за такое величественное строение, но в напечатанной карточке излагалась его история. Оказалось, что это мавзолей, памятник супружеской любви. В игре менявшегося освещения мавзолей представал то в лучах рассвета, то при полуденном солнце, то при свете луны. Она подумала о тех богатеях, которые могут себе позволить купить такое сокровище, но постепенно ей стало понятно, что красивые вещи созданы не для того, чтобы обладать ими, а для того, чтобы их созерцать. В «Сент-Китсе» она сумела справиться с приступами гнева и ярости, а в Форт-Барри – избавиться от последних уколов зависти.

У Джорджа был еще один друг – Ольга Сергеевна Дубкова. Портниха часто появлялась у них, когда он был еще совсем маленьким, и так продолжалось ровно до того момента, когда она покинула их дом в полном негодовании, возмущенная отношением Брекенриджа Лансинга к своему сыну. Она проводила с Юстейсией и Фелисите долгие часы у портновского манекена, с удовольствием обсуждая вставки, клинья, кружева и оборки, иногда даже оставалась на ужин, если было известно, что хозяин дома вернется поздно. Сначала младшие дети в штыки воспринимали присутствие «леди, которая шьет», но постепенно их отношение изменилось: ее визитов ждали, а рассказы слушали с жадностью. В России воспитанием графини Ольги и ее сестры Ирины занимались французские, немецкие и английские гувернантки. В конце дня родители, перед тем как переодеться к ужину, навещали сестер в детской, а дважды в месяц девочек с соблюдением всех формальностей приглашали на ужин с отцом и матерью. Сестры прекрасно знали: когда родители давали бал, или к ужину приезжали соседи, или в доме останавливались гости, говорить следовало только на французском. Во время домашних ужинов с родителями все говорили по-русски. Никто никогда никого не обсуждал: ни гувернанток, ни соседей, ни событий прошедшего дня. Мать, как правило, рассказывала им о дальних странах, о знаменитых художниках и музыкантах; отец – о великих изобретателях и их достижениях: о Джеймсе Уатте и его паровой машине; о докторе Дженнере и его прививке от оспы; о полетах на воздушном шаре. Рассказывал он и о природных явлениях: кометах, вулканах, землетрясениях, – но больше всего они говорили о России: ее истории, величии, святости, перспективах, будущем, которое потрясет весь мир. О проблемах в стране и необходимости что-то менять отец начал говорить позже, когда семья уже выехала за границу.

И теперь мисс Дубкова за ужином в «Сент-Китсе» рассказывала Лансингам о дальних странах, о великих художниках, о мистере Эдисоне с его лампочкой и звуковоспроизводящей машиной, о гибели Помпей. А еще мисс Дубкова каждый раз находила деликатный способ выразить свое восхищение хозяйкой. Джордж с гордостью воспринимал высокую оценку, которую давали его матери, и, вглядываясь в ее лицо, пытался определить, как она реагирует на похвалы. Случалось, что мисс Дубкова заговаривала о популярности, которой пользуется мистер Лансинг, и о том, насколько это важно для города. Однажды мисс Дубкова поведала им о своей родине, России. Они узнали о великом царе Петре, который выстроил свою столицу на болотных топях, о другом царе, который отменил крепостное право, о гении Пушкина, о необъятных просторах и красоте земли.

– Мисс Дубкова, на каком языке говорят в России? – спросил Джордж.

– На русском.

– А не могли бы вы что-нибудь сказать по-русски?

Мисс Дубкова помолчала, потом, пристально глядя на него, произнесла несколько фраз. Он слушал как зачарованный.

– И что это значит?

– Я сказала: «Джордж, сын Брекенриджа, ты еще очень юн и пока чувствуешь себя несчастным, потому что не знаешь, чему посвятишь жизнь. Но в этом мире есть дело, которое ждет тебя, которому ты отдашься целиком, без остатка. Перед каждым мужчиной Господь ставит цель, и чтобы прийти к ней, потребуется храброе сердце, воля, смелость и упорство. Я уверена, что ты добьешься триумфа».

Повисла тишина. Джордж сидел не шелохнувшись, словно обратился в камень, а Энн посмотрела на брата так, будто впервые увидела, потом спросила:

– Откуда вам это известно, мисс Дубкова?

– Джордж очень похож на моего отца.

Так началась странная дружба между подростком, которому еще не исполнилось шестнадцати, «грозой города», и старой девой из русских почти пятидесяти лет. Дружба быстро набирала силу за столом во время ужинов, а потом в гостиной. В ней были свои подъемы и спады, потому что мальчишки, как зверушки, время от времени устают даже от того, что сильно увлекает, а еще потому, что Джорджу приходилось уезжать на учебу то в один колледж, то в другой. Вполне возможно, что он специально устраивал так, чтобы его выгоняли: очень уж хотелось ему вернуться.

– Мой отец сбежал из России прямо под самым носом у полиции, которая охотилась за ним. Сбрив бороду, усы и даже брови, он переоделся в рубище старухи, совершающей паломничество по святым местам. Мы шли вместе с ним, пели псалмы, просили милостыню, молились. Потом заболела мама. Мы купили двухколесную тачку и дальше повезли ее на ней. У нас были деньги, но чтобы не вызывать подозрений, мы побирались, а ночевали в монастырях.

– Что же такое совершил ваш отец? – удивилась Энн.

– Печатал листовки. У нас в доме был типографский станок.

– А что такое «листовки»?

– Замолчи ты! – одернул ее Джордж.

– Отец верил, что единственный способ возродить Россию – это свергнуть правительство, совершить революцию, и рассчитывал подготовить к ней людей. К тому времени уже в каждом городе велась работа по осуществлению этой идеи. Люди читали его разъяснения и призывы, но не предпринимали ровным счетом ничего, и отец, в конце концов, разуверился в силе воздействия своих листовок. У него даже появилось выражение: «Русские много говорят, чтобы ничего не делать». И тогда им овладели другие планы.

Мисс Дубкова замолчала, молчали и ее слушатели, пока тихо не заговорила Юстейсия:

– Но ведь существует другой, более приемлемый способ сменить форму правления.

– Ты о чем, мама? – не унималась Энн.

– Тшш, милая. Я кое-что тебе расскажу. Ты когда-нибудь видела собаку в наморднике?

– А что это такое?

– Это такие кожаные ремешки, которые надевают собаке на морду, чтобы она не могла открыть пасть: что-то наподобие плетеной корзинки.

– А, чтобы никого не укусила. Но как же собака ест?

И мисс Дубкова рассказала очередную поучительную историю.

– Все вы знаете, что лев – царь зверей, повелитель джунглей, и может делать все, что ему вздумается. Когда-то, давным-давно, в Африке великий царь Лев решил надеть намордники на всех хищников: львов, тигров, пантер, – пощадив лишь свою семью и еще двадцать львов из стаи. Теперь звери могли лишь чуть-чуть приоткрывать пасть, так что, проголодавшись, должны были довольствоваться только самыми мелкими зверушками. Зато семья великого царя с двадцатью избранными по-прежнему жрали кого угодно – оленей, антилоп, газелей. И жрали они непрерывно, до тех пор, пока кое-кому из молодых львов не удалось ослабить намордник и освободить пасть, пришлось царю срочно принимать меры, и он приказал связать им ремнями передние лапы, чтобы не могли быстро бегать и охотиться за дичью. В царском дворце тем временем каждую ночь устраивали пиры, а рядом ковыляли стреноженные львы в постыдных намордниках. Как вы думаете, радовались ли они так же, как великий Лев и его фавориты?

– Нет! – закричали дети.

– А может, кого-то радовало рождение еще одного львенка?

– Нет! Ведь его же надо кормить!

– Правильно. И вот однажды львы, которые носили намордники, собрались в дальнем уголке джунглей, чтобы решить, как жить дальше. Что они могли сделать? Судя по всему, у них оставался единственный выход.

– Я знаю какой, – заявил Джордж, ударив кулаками по своему стулу.

Мисс Дубкова даже не посмотрела в его сторону, словно и не слышала, и продолжила, обращаясь к Энн:

– Но во всей ситуации, – запомни! – хуже всего то, что в лесу лев – самый благородный зверь. Русские – величайшая нация, которая когда-либо существовала на Земле. Ни один народ не любит так беззаветно страну, в которой живет; ни одна нация не защищает свою землю так самоотверженно, как русские, и Наполеон, потеряв свою могущественную армию, убедился в этом. Ни один народ не может сравниться с русскими в упорстве и долготерпении. Европейские страны с каждым днем все больше приходят в упадок: я это видела собственными глазами, – гоняются за богатством и наслаждениями. Они забыли Бога. А вот в России люди несут Бога в своих сердцах: так обычно прячут горящий фонарь за пазухой в ветреную ночь. – Она помолчала, а потом продолжила, понизив голос: – Россия – страна народа-богоносца. Она, как ковчег, спасет человеческую расу, если вдруг случится новый Потоп. Здесь, в Америке, нет нации. Каждый человек прежде всего думает о себе, а не о своей стране. Вот почему ситуация, когда один лев с горсткой презренных зверей смог низвести других львов до уровня голодных собак, была настолько позорной. И мой отец понял, что есть только один способ решить это.

– Убить его надо было! Убить! – воскликнул Джордж и, подскочив к стене, заколотил в нее кулаками.

– Джордж! – попыталась остановить его Юстейсия, но он рухнул на колени и замолотил кулаками по полу.

– Убить! Убить его!

– Джордж, – встревожилась мать, – успокойся, пожалуйста.

Мальчик, бледный как полотно, вскочил, швырнул несколько воображаемых бомб в окно, а потом опрометью вылетел из дому, а следом за ним и Фелисите.

– Мои дети излишне эмоциональны, Ольга: это в них говорит креольская кровь, – словно извиняясь, сказала Юстейсия, подошла к передней двери, выглянула наружу, а потом вернулась к столу с озабоченным лицом. – У моей матери был бешеный темперамент, а уж про деда и говорить не стоит: никто не мог с ним справиться.

– Maman, почему Джордж так разволновался?

– Мы все расстраиваемся, когда видим несправедливость.

Фелисите нашла брата на крокетной площадке. Он лежал лицом вниз и тяжело дышал, словно выбился из сил. Брат и сестра долго проговорили шепотом, наконец, вернулись в столовую.

– Мисс Дубкова, вы сможете научить меня русскому языку? – спросил Джордж, остановившись на пороге.

Та взглянула на Юстейсию, которая во все глаза смотрела на сына.

– Джордж, – встряла Энн, – ты с ума сошел! У тебя нет никаких способностей: ты в нашей школе был самым плохим учеником, а потом тебя отчислили еще из трех.

– Я смогу научиться всему, если только захочу.

– Но, Джордж, – возразила Юстейсия, – с кем здесь говорить по-русски, кроме мисс Дубковой?

– Я буду говорить не здесь, а в России, когда поеду туда.

– Давай это обдумаем позже.

– Я уже все обдумал.

Брекенриджу Лансингу было решено ничего не говорить. Уроки проходили в бельевой таверны «Иллинойс» или коттедже. Юстейсия настояла на том, что уроки должны быть платными, и мисс Дубкова согласилась брать половину из предложенных денег. У портнихи не было опыта в преподавании языка, но раз ученик горит желанием его изучать, значит, достигнет успехов. Джордж сам придумал форму обучения: он входит в гостиницу в Санкт-Петербурге и снимает номер, потом заказывает еду в ресторане и сам же превращается в официанта, который подает блюда. В Москве он покупал меховую шапку, собаку, коня, ходил на спектакли, причем по окончании посещал артистические уборные и беседовал с исполнителями. Присутствовал он и на церковных службах, даже выучил наизусть на старославянском отдельные места из литургии. Также заглядывал он в трактиры, где общался со своими ровесниками – молодыми людьми двадцати трех – двадцати четырех лет, – и обсуждал с ними, что значит плохая и хорошая власть, говорил, что Россия – величайшая страна в мире, какой еще никогда не видели. Его успехи от урока к уроку изумляли и радовали мисс Дубкову, и она подарила ученику англо-русский словарь, который отец купил ей в Константинополе тридцать пять лет назад, а также дала Новый Завет. Джордж читал его параллельно с французской версией, принадлежавшей матери, и однажды заметил: «На русском языке это как будто совершенно другая книга – более мужская, что ли». Настал день, когда он, понизив голос, попросил свою учительницу повторить первые слова, которые услышал на русском языке.

Мисс Дубкова проговорила их медленно, стараясь воспроизвести как можно точнее. Перевода ему не потребовалось: для охваченного страстью нет ничего невозможного.

Джордж на ощупь выбирался на свой собственный путь. Голос у него стал звучать низко, по-мужски. Он начал помогать в работе по дому: чистил карнизы, развешивал выстиранное белье, выкуривал из гнезда шершней, вытирал тарелки. Он не только пунктуально появлялся за трапезой, но также во время частых отлучек отца занимал место главы семьи за столом, хвалил еду, которую ставили перед ним, давал начало беседе. У него был дар подражания, унаследованный от матери, и он в лицах рассказывал многочисленные истории из своей школьной жизни. В особенности ему удавались рассказы про доктора Коппинга – протестантского священника и директора лагеря для мальчиков «Пайнс-Пойнт». Доктор Коппинг – «еще один мальчишка в душе» – завершал каждый день короткой беседой о мужских добродетелях, которая проходила у лагерного костра. Обежав вокруг стола, Энн начинала тянуть брата за рукав: «Джордж! Джордж! Покажи еще раз воспитательницу из «Сент-Реджиса»! И доктора Коппинга!» Яд и злоба, отчетливо видные в этих карикатурах, тревожили Юстейсию, и у нее был повод для тревог. При ней или в присутствии Фелисите он никогда не изображал отца, однако, оставшись наедине с Энн, потчевал ее изумительными по точности сценками, где главным действующим лицом был Брекенридж Лансинг: вот он убивает птичек и кроликов; вот, утомленный, является домой после трудного дня на шахтах; вот «умывает руки», отказываясь от Джорджа, а вот сюсюкает с ней, изображая «папочку своего маленького ангелочка». Прошло совсем немного времени, и Энн изменила свое отношение к брату: теперь души в нем не чаяла – а потом еще немного, и ей вдруг открылось, что их отец просто смешон. Она стала со вниманием относиться к замечаниям Джорджа. Он, казалось, все знал: как, например, ведут себя маленькие русские княжны, когда их отправляют в постель: не визжат и не топают ногами, а делают матери реверанс и говорят: «Спасибо, дорогая мамочка, за заботу о нас». Они делают реверансы и старшим сестрам. А если княжна чем-то особенно отличилась, то кто-нибудь из юных князей, их братьев, на руках относил ее в опочивальню и читал перед сном молитву на церковнославянском языке.

Если Джордж собирался пойти в актеры, то не стал ждать, когда его озарит свет рампы, а предпочел разыгрывать роль главы почтенного семейства в «Сент-Китсе».

Все Лансинги были большими любителями поговорить за исключением Фелисите: та редко вступала в беседу. Они читали вслух книги; и любая сцена из Мольера или Шекспира могла стать предметом долгих дискуссий, так что каждый вечер Юстейсия переполнялась отчаянием, оттого что не могла уложить детей спать в девять тридцать. От этих задержек больше всех выигрывала Энн. Теперь она стала совсем другой, повзрослела, добилась выдающихся успехов в учебе. На выполнение домашних заданий у нее уходило не больше четверти часа – так хотелось поскорее присоединиться к вечерним беседам. Иногда Брекенридж Лансинг возвращался домой с какого-нибудь собрания ложи часов в десять. Открывая парадную дверь, он несколько секунд мог ощущать тепло и энергию жизни своего дома, но стоило ему обнаружить свое присутствие, как воцарялась тишина. Один раз он вошел совсем бесшумно и постоял в холле, прислушиваясь к разговору в комнате:

– Maman, мисс Дубкова говорит, что русские писатели самые лучшие, других таких просто нет. И величайший среди них – негр. А папа говорит, что негры даже не люди и что не имеет смысла учить их читать и писать.

– Cheri, у каждого есть право на свое мнение.

– Ну да, только мнения папы по большей части весьма глупые.

– Джордж, я не хочу, чтобы ты говорил об отце в таком тоне. Твой отец просто…

– Его мнение! Мне наплевать, что он говорит обо мне, но когда о тебе…

– Прошу, давай переменим тему!

– Когда он сказал, что у тебя мозгов не больше, чем у суслика…

– Он просто шутил.

– Это была плохая шутка. А когда он разбил раковину с каминной полки, которую тебе прислала твоя мама…

– Джордж, это была всего лишь раковина!

– Но он растоптал ее! А ведь она была с твоей родины!

– Чем старше мы становимся, тем меньше придаем значения вещам, Джордж.

– Я придаю значение моей гордости, maman… И твоей гордости тоже.

В следующий раз Лансинг подслушивать не решился.

Юстейсия, чтобы удержать Джорджа дома, изо всех сил старалась сделать эти вечера как можно более интересными: вырезала статьи из газет и журналов, выписывала из Чикаго новые книги и репродукции картин. Под крышей «Сент-Китса» это был один человек; за стенами дома – совсем другой, который своим поведением по-прежнему приводил в ярость большинство горожан. Он оставался «грозой города» и Большим Вождем «могикан». И никакие мольбы матери остепениться не имели успеха. Он выслушивал ее с мрачным лицом, скрестив руки на груди, устремив взгляд на стену поверх ее плеча.

– Maman, мне ведь нужно слегка развлечься, вот я и развлекся, извини.

Юстейсия понимала, что у всех этих бесчинств сына одна цель – вывести из себя отца. Он явно наслаждался презрением, которое тот ему выказывал, и словно чего-то от него ждал: может, что ударит или навсегда выгонит из дому? Когда на него обрушивался поток отцовских ехидных усмешек и угроз, Джордж стоял с опущенными глазами, неподвижный, без каких-либо признаков нахальства и дерзости.

– Ты понимаешь, что навлек позор на нас с мамой?

– Да, сэр.

– Никто из уважаемых людей в этом городе не скажет о тебе ни единого доброго слова.

– Да, сэр.

– Почему ты так себя ведешь?

– Не знаю, сэр.

– «Не знаю, сэр»!.. Ладно, в сентябре я отправлю тебя в другую школу – там из тебя дурь выбьют.

Уже скоро «могикане» переросли свои выходки с перестановками дорожных знаков и переводом стрелок на городских часах, больше не посягали на здоровье и собственность граждан, довольствуясь высмеиванием их здравого смысла и правил приличия. Теперь они готовили целые спектакли, чтобы выставить на посмешище банкиров, чиновников, святош. У «могикан» было лишь одно развлечение, которое периодически приводило к дверям «Сент-Китса» шефа городской полиции. И оно страшно пугало Юстейсию. Подросткам нравилось кататься по железной дороге, прицепившись снизу к вагону. Сотни и тысячи бродяг таким образом перемещались по стране на товарных поездах. Когда длинный состав подходил к перрону, «зайцы» сыпались с него как горох. Если удавалось проникнуть внутрь вагона, или забраться на крышу, или скорчиться на вагонной сцепке, этот способ передвижения они называли «ездой на насесте»; если же устраивались под вагоном, уцепившись за вагонную раму, то это была «езда в поддоне». Это возбуждало, это было опасно. Джордж со своими приятелями часто путешествовал до Форт-Барри или Сомервилла таким образом и успевал к утру вернуться.

– Джордж, пообещай мне, что больше не будешь ездить на товарных поездах.

– Maman, вы же знаете, что я поклялся не давать никаких обещаний.

– Ради меня, Джордж! Ради меня!

– Maman, позвольте мне учить вас русскому языку – всего раз в неделю по часу?

– О, дорогой, я не смогу его выучить. Да и где мне его потом употреблять?

– Когда я перееду в Россию, устроюсь, вы с девочками можете жить со мной.

– Джордж, кто же тогда будет заботиться о твоем отце?

Она умоляла его не бросать учебу, задержаться хоть в одной из школ.

– Я хочу, чтобы ты был образованным человеком.

– Да я знаю куда больше ребят из тех школ: алгебру, химию, историю, – парировал Джордж. – Я просто терпеть не могу экзамены, мне не нравится спать в одной комнате еще с кем-то: от этих сопляков воняет. У тебя самой-то ведь нет образования, maman.

– О, только не надо об этом!

– Вот папа закончил колледж, а что толку? Любая муха знает больше его.

– Прекрати, Джордж! Не желаю слышать от тебя ничего подобного. Не желаю!

Но Юстейсию одолевала более серьезная забота: надо было понять, страдает ли Джордж нервными припадками. Может, он действительно не в себе? Она не представляла, как протекают припадки, и не знала симптомов, по которым определяются душевные заболевания. В начале XX века подобные переживания были темой запретной, их стыдились, их не обсуждали ни с кем, кроме семейного доктора, и то вполголоса. К сожалению, их домашний доктор был туг на ухо. Даже если бы Юстейсия относилась к врачебному искусству доктора Джиллиса с еще бо́льшим уважением, то не смогла бы заставить себя во весь голос обсуждать с ним подробности поведения Джорджа. Несколько лет назад Брекенридж Лансинг разругался с доктором Джиллисом в пух и прах, когда тот резко ответил на какое-то его высказывание, касавшееся медицины. Лансинг терпеть не мог, когда ему возражали, тем более что в юности целый год потратил на учебу на подготовительных курсах в медицинский колледж. Его отец был лучшим фармацевтом в штате Айова, а Брекенридж более двух лет проработал его помощником в аптеке, принадлежавшей их семье, так что, как он считал, в его мизинце было больше знаний, чем этот старый коновал смог накопить за всю свою многолетнюю практику. Лансинг объявил жене, что отныне они будут пользоваться услугами доктора Гридли, который служил в шахтерском лазарете, а с доктором Джиллисом даже перестал здороваться на улице. Доктор Гридли был таким же сотрудником «Бедняги Джона», как и сотни других, и едва выживал до пенсии. Мало того, что он был глух как пень, так в последнее время у него еще отказывало и зрение. Но если вы могли членораздельно и четко описать свою рану, ожог или появившуюся сыпь, то в отдельных случаях он мог быть полезен.

Юстейсии пришлось засесть за книги. Проштудировав «Руководство по оказанию первой помощи» и справочник «В ожидании врача», она пришла к выводу, что у сына нет никаких классических симптомов эпилепсии, однако понимала, что при его актерских талантах очень трудно провести грань между тем, что он делает, находясь во власти своей необузданной фантазии, и признаками реального безумия. Он мог, например, завалиться на пол, затопать ногами и заколотить кулаками, а потом завыть как голодный волк; мог сломя голову носиться по комнате кругами или бегать вверх-вниз по лестницам, выкрикивая: «Махагони!», «Бегония!» В своей любви к опасности мог в полнолуние ходить по крыше, балансируя по самому фронтону, или в три утра забраться на вершину самого высокого дерева, а потом прыгать с него вниз, цепляясь за ветки и раскачиваясь на них. С веревкой в руках мог пересечь пруд у старой каменоломни по льду, который уже начинал с музыкальным звоном трескаться. Жители городка и даже его товарищи по проделкам ничуть не сомневались, что он больной на всю голову. Юстейсия с огромным уважением относилась к мнению доктора Джиллиса (а тот был, по словам его жены, ей «рабски предан») и часто, не поставив в известность своего мужа, консультировалась с ним. За эти визиты – то подозрение на анемию у Фелисите, то у Энн заболит ухо – она платила из своих личных денег. Пригласила она его и в этот раз. Доктор согласился обстоятельно поговорить с Джорджем. Конечно, тот устроил самое настоящее представление из собственной интеллигентности, выдержанности, остроумия и продемонстрировал отличные манеры, но доктора Джиллиса обмануть было невозможно.

– Миссис Лансинг, срочно отошлите мальчика из Коултауна, или у вас будут большие проблемы.

– Но как, доктор?

– Дайте ему сорок долларов, и пусть отправляется в Сан-Франциско зарабатывать себе на жизнь. Он прекрасно сумеет позаботиться о себе сам. Ваш сын не сумасшедший, миссис Лансинг: просто чувствует себя загнанным в клетку. Вы подвергаете себя большому риску, когда держите живое человеческое существо взаперти. Я не возьму денег за этот визит, потому что он доставил мне неописуемое удовольствие.

Выходя из дома, доктор тихо рассмеялся.

Не рискнув воспользоваться его советом, Юстейсия тем не менее положила в кошелек сорок долларов – на всякий случай.

Глубину несчастья, которое ощущал Брекенридж Лансинг, можно было бы оценить по уровню его хвастовства. Исходя из его слов, он был самым счастливым человеком в Соединенных Штатах. Потребовалось двадцать лет упорной работы и умелого руководства, чтобы – ей-богу! – все эти шахты выдавали на-гора столько угля, сколько еще никогда не выдавали. И любящая семья, где все в полном благополучии, – это ведь то, что надо! Что могло сравниться с возвращением домой в конце рабочего дня, когда можно обнять детей, жену… Его слушатели опускали глаза.

Лансинг был не только несчастен, но и напуган. Он привык к популярности, ему нравилось быть завсегдатаем в клубах и ложах, он по-прежнему принадлежал к первым лицам города, его больше не избирали на руководящие должности. Жители Коултауна делились на два класса: на тех, кто даже в самую страшную жару носил высокие крахмальные воротнички, и на всех остальных. Первые не посещали таверн на Ривер-роуд, к ним не обращались по имени в заведении у Хатти, они не возвращались домой на рассвете из хибары Джемми, где в перерывах между игрой в карты можно было понаблюдать за кровавыми боями между петухами, собаками, кошками, лисами, змеями и даже упившимися батраками. Если уважаемый семейный человек чувствовал, что ему пора немного отвлечься и расслабиться, то устраивал себе деловую поездку в Сан-Луи, Спрингфилд или Чикаго. Сначала Лансинг не понял некоторых предупреждений, высказанных ему управляющими клубов. Никто не помнил, чтобы кого-то лишали членства в этих благородных собраниях, однако терпение людское не бесконечно.

Лансинг привык считать, что из всех общественных институтов самым главным является американская богобоязненная семья. Для него было непреложно, что мужа и отца должно любить, бояться, уважать и подчиняться ему. Так, что пошло не так? Его, конечно, было в чем упрекнуть – Лансинг это понимал, – но ведь он живой человек, как же без этого. И его отец был таким же. Что до него, так он вел дела с умом, добросовестно и прилежно, правда, признавал, не стремился вникать в детали. Его сила заключалась в умении видеть перспективу и мыслить стратегически, а уж что касается деталей, то это можно поручить безынициативным трутням. И все равно Лансинг чувствовал себя несчастным, испуганным и сбитым с толку.

Во время судебного процесса вдруг оказалось, что в характере Брекенриджа Лансинга не было ни единого изъяна. Люди кого-то берут под защиту, если пороки и слабости этого человека не угрожают их имуществу, а добродетели не умаляют их собственных. А Эшли был для всех чужаком, пришельцем из другого мира – вполне возможно, из будущего: таких всегда и везде отторгали.

В мире, населенном Лансингами из Айовы и Коултауна, считается, что мужчина не должен болеть. Болезни мужской половины человечества заканчиваются в пятнадцать лет и появляются снова у тех, кто не получил должной закалки, ближе к семидесяти. Это придает тонкую иронию ежедневным приветствиям: «Привет, Джо, как ты?» – «Да вот бодрюсь, Херб: ползаю потихоньку». Однако когда в феврале 1902 года Брекенридж Лансинг признался жене, что неважно себя чувствует, что «еда ложится камнем», что «в животе то жжет, то щемит», Юстейсия сразу поняла серьезность проблемы. Муж сначала отказался встречаться с доктором Джиллисом и попросил позвать Гридли, но когда Юстейсия объяснила, что ему придется кричать на весь город, объясняя подробности своего состояния, согласился принять «этого старого коновала». Пока шел осмотр, она ждала внизу, но доктор не сказал ничего обнадеживающего:

– Миссис Лансинг, он ничего не хочет говорить. Вы уверены, что ваш муж действительно испытывает боль?

– Абсолютно.

– Он даже не позволил мне как следует его пропальпировать. Все возмущался, что я щупаю не в том месте, показывал, где именно нужно это делать. Я сказал вашему мужу, что, возможно, он болен весьма серьезно, и посоветовал обратиться к доктору Хантеру из Форт-Барри, а может, даже съездить в Чикаго. Он заявил, что шагу из дома не сделает? Где тут у вас стол? Мне нужно кое-что для вас написать.

Доктор сел и задумался, потом повернулся к Юстейсии.

– Я составлю список вопросов, касающихся симптомов его болезни. Каждый день часов в двенадцать присылайте ко мне кого-нибудь из ваших детей с отчетом о его состоянии. Миссис Лансинг, весь город знает, что вот уже шесть лет ваш муж игнорирует меня, поэтому я вряд ли смогу оперировать его или принести ему какую-то пользу. Обратитесь к доктору Хантеру: пусть приедет и осмотрит его. И чем скорее, тем лучше. У них добрые отношения?

Юстейсия вскинула брови.

– Вас ждут тяжелые времена, миссис Лансинг. Я сделаю все, что в моих силах.

Брекенридж настоял, чтобы его кровать поставили на первом этаже в «зимнем саду», рядом со столовой. В доме никогда не употребляли слово «боль»: всегда говорили, что «не по себе». Он питался жидкой овсяной кашей и мясным бульоном, хотя иногда начинал вопить, чтобы подали стейк, а когда становилось невмоготу, принимал несколько капель лауданума. Время от времени казалось, что ему стало легче. При первых признаках улучшения он одевался и шел гулять по главной улице. Каждый день его навещал Джон Эшли, который приносил с собой пачку документов на подпись, таким образом помогая ему осуществлять свое замечательное руководство шахтами.

Город наблюдал за болезнью Лансинга с большим интересом. Во время процесса присяжными и судьей владела одна невысказанная мысль, что в течение нескольких месяцев Эшли и Юстейсия Лансинг методично травили Брекенриджа.

Каждую ночь Юстейсия сидела возле кровати мужа или устраивалась тут же, на кушетке. Он настаивал, чтобы керосиновая лампа под широким абажуром из зеленого матового стекла оставалась гореть до рассвета. Лансинг перестал бороться с бессонницей: отсыпался днем. Ему хотелось поговорить. Молчание угнетало его. В нем брезжила надежда на то, что, если безостановочно говорить, он сможет изменить прошлое, окажет влияние на будущее и придаст своему образу в настоящем черты, достойные большего уважения. Сначала Юстейсия предлагала ему поиграть в шашки, в кости или почитать «Бен-Гура»[60], но больной слишком был погружен в мысли о самом себе, чтобы проявлять интерес к чему-нибудь еще. За стеклянной дверью, выходившей на крикетную лужайку, ухали совы – предвестники весны; тихими ночами можно было услышать, как в пруду квакают молодые лягушки. В тени зеленого абажура Юстейсия занималась шитьем или, лежа на кушетке, глядела в потолок. Частенько ее пальцы перебирали четки под длинной шалью.

Даже здоровый человек, если его неожиданно разбудить в три утра, может подумать, что сердце сейчас не выдержит и разорвется, а легкие откажутся дышать. Однако Брекенриджу Лансингу, уже напуганному до смерти, требовалось разговаривать, чтобы отвлечься от «жжения и щемления». Наконец небо начинало светлеть, но наступающий день не приносил облегчения.

Ночь за ночью они говорили и говорили. Временами он становился плаксив, но на Юстейсию это не действовало. Ей было под силу поддерживать в нем самоуважение. Она чередовала суровость с ласковым утешением. Есть что-то приятное в том, чтобы выслушивать обращенные к тебе упреки, но только не слишком часто и в определенных пределах. Он был не прочь признаваться в собственных недостатках, но только в каких-нибудь несущественных.

Три часа утра (Пасха, 30 марта 1902 г.)

– Стейси!

– Что, дорогой?

– Ты так и будешь заниматься этим проклятым шитьем?

– О, ты ведь знаешь, какие мы, женщины. Шитье не требует от нас полного внимания. Мы слышим и видим все, что происходит вокруг. Что ты хотел сказать?

Молчание.

– Стейси, иногда я говорил тебе такое, что на самом деле не думал.

Молчание.

– Ну скажи что-нибудь. Не сиди как чучело.

– Да, Брекенридж, иногда ты вел себя очень глупо.

– Что значит – глупо?

– Ладно, не буду далеко ходить, приведу маленький пример. Помнишь, как две ночи назад сказал мне: «Ты не понимаешь, что я чувствую, Стейси. Ты никогда не болела». Помнишь это?

– Да, это правда. И что в этом глупого?

– Ты забыл, Брекенридж, что я потеряла троих детей. Я была в состоянии, которое ты называешь «не по себе» – а мне было весьма «не по себе»! – в течение нескольких суток.

Молчание.

– Я понял, о чем ты… Извини, Стейси. Ты меня прощаешь?

– Да, я тебя прощаю.

– Ты не говори просто так. Ты по-настоящему меня прости.

– Я тебя прощаю, Брекенридж. Прощаю по-настоящему.

– Стейси, почему ты не зовешь меня Брек, как раньше?

– Тебе известно, что я не люблю уменьшительных имен.

– Но я ведь болею. Сделай одолжение: зови меня Брек, – а когда поправлюсь, можешь называть как угодно.

Юстейсия вела игру с высокими ставками. Видя, что происходит с мужем, она взяла на вооружение средства, которые оказались у нее под рукой («Faute de mieux»[61], было мысленно произнесено с кривой усмешкой), и решила подготовить его к смерти. Юстейсия попыталась помочь его душе родиться заново – для понимания самого себя, для раскаяния, для надежды, – но ее затея столкнулась со специфическими трудностями. Любое слово, в котором содержался даже слабый намек на нравоучение, приводило Лансинга в ярость, причем не просто в ярость, а сродни богохульству. А ведь он, хоть и недолго, готовился выучиться на священника; у него было острое чутье на назидательность, а словарного запаса хватало для того, чтобы высмеять любое ее проявление. Кроме того, у их бесед оказался неожиданный свидетель. Уже несколько лет Джордж практически не пользовался дверями на первом этаже, предпочитая уходить и выходить через окно, до которого добирался по сучьям дерева и по скобам, торчавшим из стены, с крыши заднего крыльца, передвигаясь по карнизам. Для него вошло в привычку крадучись обходить дом со всех сторон. Мать слышала шуршание его шагов по оттаявшей земле. Про Джорджа говорили, что он похож на рысь своей манерой передвигаться бесшумно, однако Юстейсия обладала кошачьим слухом и всегда точно знала, в какой момент сын появляется под приоткрытым окном, чтобы услышать ее разговор с мужем. Лансинг в гневе часто повышал голос, швырялся всем, что попадалось под руку, и Джордж был рядом, чтобы защитить мать.

Дело, затеянное Юстейсией, было не просто трудным, а, возможно, и вовсе невыполнимым.

Три часа утра (вторник, 8 апреля)

Лансинг резко пришел в себя после забытья.

– Стейси!

– Да, дорогой?

– Что ты там делаешь?

– Молюсь за тебя, Брек.

Молчание.

– О чем ты молишься? Чтобы мне стало лучше?

– Да. У тебя в Библии есть выражение, которое мне очень нравится, – про целого человека. Вот я и молюсь, чтобы ты стал таким.

Молчание.

– Готов поспорить, что ты думаешь, будто я умираю.

– Ты прекрасно знаешь, что мне об этом ничего не известно. Но, Брек, я думаю, что ты по-настоящему болен, и тебе нужен лучший уход.

– Нет-нет, Стейси, никто не сможет ухаживать за мной лучше, чем ты, поэтому никуда не поеду.

– Ты не понял: я все равно буду рядом.

– Нет, они посадят возле моей постели какую-нибудь старую перечницу в серой робе с белыми полосами. Тебе не позволят сидеть со мной, как сейчас.

– Хотелось бы мне стать такой старой перечницей в серой робе с белыми полосами! Я все время боюсь, что не справлюсь.

– Стейси, я тебя люблю. Вбей в свою тупую башку: я тебя люблю! Я не хочу ложиться в проклятую больницу, куда тебя будут пускать лишь на полчаса в день. Я лучше умру, зная, что ты сидишь рядом, чем буду жить вечно, но без тебя.

Юстейсия вцепилась в подлокотники кресла, испытав настоящий шок. Мы все приходим в этот мир, чтобы постоянно узнавать новое.

Лансинг запрещал детям заходить к нему в комнату. Им не разрешалось даже здороваться с ним, стоя в дверях. Он постоянно испытывал недомогание, поэтому говорил, что увидится с ними, когда выздоровеет. Он запретил Юстейсии сообщить о его болезни отцу, сестрам и брату Фишеру. Мать у него уже умерла. До сведения Эшли было доведено, что ему достаточно наносить визиты через день. Один раз вечером Юстейсию позвали выйти к парадной двери. Это была Беата, которая принесла накрытое блюдо с приготовленной по-немецки курицей и лапшой. Лансинг пришел в неистовство: еду в качестве презента приносили только в те дома, где имелись инвалиды.

Ни днем, ни ночью Юстейсия практически не покидала его комнату, поэтому обратила внимание, что дневные сны больного весьма отличались от ночных. Днем ему снилось, как он охотится, как стреляет зверей. Ему даже представлялось порой, что он успешно командует войсками во время войны с Испанией, и опять стреляет, теперь уже в испанцев. Его преследовали картины убийства президента Мак-Кинли[62], причем он был то убийцей, то жертвой. Ночные сны были полны трагедии: он видел себя заблудившимся, в незнакомых местах, или бегущим по лестницам вверх-вниз, по нескончаемым туннелям шахт. Тогда Лансинг звал на помощь мать.

Никто в «Сент-Китсе» не ночевал в своей постели. Джордж по обыкновению где-то бродил, а на спящих дочерей Юстейсия натыкалась то в гостевой, то в комнате для шитья, на диванах, в креслах. С самого раннего утра начинали варить какао.

Два часа ночи (среда, 16 апреля)

– Девочки, берите свои чашки и пойдемте в гостиную. Мне нужно с вами поговорить. Я обыскалась Джорджа: не представляю, где он может быть.

Фелисите и Энн сели на пол у ее ног, когда неожиданно в дверях не проронив ни слова появился Джордж.

– Mes tres chers[63], может получиться так, что вашему отцу потребуется какое-то время, чтобы вылечиться полностью. Мы сделаем все, чтобы ему было комфортно, но нам нужно подумать и о себе. Вы знаете, что на главной улице освободилось помещение, в котором мистер Хикс раньше торговал скобяными товарами, и я собираюсь снять его. Мы откроем в нем свою торговлю. Работать будем по очереди.

– Maman!

– Витрину оформит Фелисите, у нее безупречный вкус. Оформление будем менять часто. Вы ведь не забыли, что я сама торговала в лавке с семнадцати лет. Энн это передалось по наследству. У нее светлая голова и есть деловая жилка. Она станет нашей лучшей продавщицей и кассиршей.

– Maman! Ange![64]

– Джорджу тоже найдется работа. Об этом через минуту. Чем сейчас занимаются молодые люди после ужина? Выходят пройтись по главной улице, просто чтобы убить время. Все витрины на их пути стоят темными. Все и так знают, что в них выставлено. В нашей витрине, которую красиво оформит Фелисите, свет будет гореть до девяти вечера. Первую неделю мы будем выставлять в ней товары для девушек и женщин. Я как вижу: Фелисите застилает ее бархатом, укладывает ткань волнами, а сверху раскладывает записные книжки в красных кожаных переплетах с замочками, и ежедневники, и разные изделия из шелка и шерсти, а также подарки к свадьбе и к дню рождения: шкатулки для карт, маникюрные ножнички, тысячи других мелочей. И, конечно, книги, которые я заказываю в Чикаго: «Все о вашей кошке», «Дейзи отправляется в Париж» и «Золотая антология поэзии».

– Maman!

– Но когда горожане начнут думать, что наша лавка предназначается только для женщин, с ними случится потрясение всей их жизни. Следующая неделя будет посвящена товарам для представителей сильной половины человечества. Вот тут нам потребуется помощь Джорджа. Рыболовные снасти и блесны; геологические молотки и топографические карты областей Гримбл и Кангахила. Джордж даст нам на время свою коллекцию минералов, а Фелисите разложит ее в витрине так, что все будут часами стоять и разглядывать ее. Тут будут книги – «Змеи центральных штатов Америки», «Индейские племена долины Миссисипи», «Грибы съедобные и ядовитые», пособия по уходу за собаками, «С Клайвом по Индии», а также труды Джорджа Хенти[65]. А у Роберта Эшли попросим его коллекцию наконечников индейских стрел. Молодых людей будет не оттащить от нашей витрины, и они обязательно захотят что-нибудь купить.

Энн обняла мать за колени.

– О, maman, когда мы начнем?

– Еще мы устроим библиотеку, чтобы выдавать книги для чтения на дом, и, конечно, будем продавать все, что нужно для рисования: цветные карандаши, пастель, акварельные краски, бумагу, учебники по живописи. А когда заработаем немного денег, откроем еще одну лавку и – только представьте! – пригласим к нам на работу мисс Дубкову. В городе появится еще одна витрина, которая будет светиться в ночи. Лили Эшли или София могли бы вместе с ней работать в лавке. Но и это еще не все…

– О, мамочка, я даже дышать не могу!

– Очень многие в городе считают танцы занятием греховным. Чушь! Коултаун отстал от всего мира лет на тридцать. Я возьму в аренду зал Общества взаимопомощи, где два раза в месяц будут проходить занятия по танцам.

– Maman, никто не придет!

– Танцы преподавать сможет миссис Эшли. Мы не будем закрывать шторами окна, чтобы все могли видеть происходящее внутри. Для начала у нас есть четверо Эшли и трое Лансингов. В качестве дуэний я приглашу присутствовать на занятиях миссис Бергстром и миссис Кокс, а их дети будут учиться танцам бесплатно. Потом мы организуем лекции для молодежи. Мисс Дубкова расскажет о России и своих путешествиях. Я поделюсь секретами французской кухни. Лили Эшли будет петь. Может, получится разыграть отдельные сцены из Шекспира. Джордж прочитает монологи из «Гамлета» или «Венецианского купца». Лили тоже прекрасно читает. Коултауну не имеет смысла оставаться таким же узколобым, важным и скучным.

С другого конца дома, из-за столовой донесся голос Лансинга:

– Стейси! Стейси!

– Да, дорогой, иду.

– Чем ты там занимаешься? То жужжишь, то гогочешь.

– Иду, дорогой. Еще минутку. А теперь, дети, отправляйтесь спать. Утром расскажете мне, что вы думаете по поводу наших планов.

Утомленные представшими перед ними картинами, девочки едва добрели до своих кроватей. Джордж остался стоять у дверей, пронзительно глядя на мать.

– Джордж, в чем дело? Отвечай! Почему ты так смотришь на меня?

– Он ударил тебя!

– О чем ты говоришь? Ударил меня? Твой отец ударил меня? Нет, этого не было.

– Он ударил тебя!

– Когда, Джордж?

– Прошлой ночью, в это самое время!

– Прошлой ночью? Вечно ты что-нибудь придумаешь. Вчера отец плохо себя чувствовал, был слегка раздражен. Просто взмахнул рукой и задел бутылку с водой на тумбочке.

– Стейси! Стейси!

– Иду, Брек. Mon cher petit[66], не надо ничего преувеличивать: нам всем нужно сохранять голову ясной и запасаться терпением. И, Джордж, я вот что еще хочу сказать. – Она взяла его за руку. – Никуда не годится подслушивать разговоры родителей. Это не по-взрослому и неблагородно. Пожалуйста, не делай так больше.

Джордж вырвал свою руку и выбежал из дому через кухонную дверь. Потом Юстейсия не была до конца уверена, что он подслушивал ее разговоры с мужем, но знала совершенно точно, что «могикане» гордились своей способностью передвигаться абсолютно бесшумно.

– Стейси, что там был за шум?

– Немного побранила детей, Брек. Никого не загонишь в постель. Будет весьма кстати, если ты не станешь повышать голос. И, пожалуйста, постарайся ничего не ронять.

– Я как будто слышал голос Джорджа.

– Верно. Я прочла ему маленькую лекцию о пользе благоразумия.

– Для этого не надо было тратить целый час. А то – бу-бу-бу, бу-бу-бу. Мне кажется, я знаю, о чем вы там говорили.

Каждую ночь, если только не было плохой погоды, Юстейсия закутывалась в шаль и выходила из дому через стеклянную дверь, затем по гравийным дорожкам доходила до главной улицы, неподвижно стояла несколько минут и возвращалась.

Теперь он постоянно капризничал. Его желание добиться внимания к себе превращалось в стремление сделать ей больно.

– Жизнь – это сплошь удары. Зарубите себе это на носу, мисс Симс. И со стороны детей тоже… Ты не можешь меня обвинить в том, что это я испортил их. Фелли стала высокомерной, как царица Савская. Джорджа вот-вот повяжут, и он проведет остаток жизни в тюрьме. Энн всегда уважала своего папочку, но что-то с ней произошло… Это все ты виновата и твои романо-католические мумбо-юмбо! И невежественные бредни, которые ты притащила с собой с этих твоих негритянских островов.

– Продолжай-продолжай, Брек. Я обожаю слушать, когда ты говоришь подобное. Ты же знаешь, что это неправда: просто таким способом освобождаешься от яда, накопившегося внутри. Продолжай! У нас говорят: «Дьявол плюется сильнее, перед тем как провалиться назад в преисподнюю». Значит, ты выздоравливаешь.

– Джек Эшли! Господи! Да он как щенок, у которого глаза еще не раскрылись. Тряпка! А эти его изобретения! У него мозгов не хватит, чтобы нож консервный изобрести. Ты куда?

Он боялся остаться один, боялся молчания.

– Пойду пройдусь, подышу. Я недолго.

Она и правда скоро вернулась.

– Что ты там делала?

– Ничего особенного, Брек: смотрела на звезды, думала.

Молчание.

– Целый час?

Молчание.

– О чем ты думала?

– Все годы, пока я нахожусь в этой стране, мне не хватало моря. По ощущению, это словно слабая зубная боль, которая все никак не проходит. Море – как звезды. Звезды – как море. У меня нет каких-то оригинальных мыслей, Брек. Я думала о том же, о чем думают миллионы людей, которые смотрят на море или на звезды.

Ему до дрожи хотелось спросить, куда унесли ее эти мысли. Захотелось вернуть ее мысли от всех этих звезд к своей персоне, и, как часто с ним теперь бывало, он вдруг разозлился: резко выкинул руку вперед и что-то сбросил с тумбочки возле кровати. Это был колокольчик: она поняла это, когда он звякнул и покатился по полу. Юстейсия отошла к окну и уставилась в темноту.

В комнате для шитья стоял большой стол. Джордж и Фелисите могли бы сыграть в карты, но он не мог сосредоточиться: ему было все равно, выиграет он или проиграет. Джордж настоял, чтобы дверь в комнату оставалась открытой. Так они могли слышать голоса из комнаты больного, бывшей игровой. (Счастливые Дебевуа, где вы теперь?) Когда становился отчетливым голос отца, громкий и гневный, или раздавался грохот падающих предметов, Фелисите брала брата за руку, чтобы успокоить (у него же бывают припадки, может, он вообще не в себе), но Джордж все равно мог выскочить из комнаты, вылезти из дома по стене и скрыться в темноте.

Очень часто бывало, что они часами сидели в молчании.

– Если он ударит maman, я его убью.

– Джорди, отец никогда не ударит maman. Он плохо себя чувствует. Может, сейчас у него приступ боли. Им владеет раздражение. Однако отец понимает, как maman необходима ему.

– Ты не знаешь.

– Знаю. Но даже если… даже если он будет не в себе, maman его поймет и простит. Ты все слишком преувеличиваешь!

Еще полчаса прошло в молчании.

– Как только я буду уверен, что maman в безопасности, уеду на какое-то время.

– Мне будет тебя не хватать, но, думаю, это правильное решение.

– У меня нет денег.

– Я скопила шестнадцать долларов. Хочешь, прямо сейчас отдам их тебе.

– Не надо. Я пытался сегодня продать свое ружье мистеру Каллихену, но он готов заплатить за него только двенадцать долларов.

– Maman тоже даст тебе немного. Я ее попрошу.

Мы уже видели, как Джон Эшли, находясь в Южном полушарии, старался мысленно «укрепить стены» своего дома. Видели, как София и Юстейсия ставили подпорки, удерживая свои стены и крыши от обрушения. Год за годом Фелисите откладывала свой уход в религиозную жизнь, чтобы принести пользу обитателям «Сент-Китса». Джордж все-таки, наверное, был немного сумасшедшим. В любом случае в голове у него шла тяжелая мыслительная работа. Фелисите знала три способа отвлечь брата от его мрачных мыслей, хотя бы ненадолго, но понимала, что не может пользоваться ими часто, а то утратят свою действенность. Во-первых, можно было перевести разговор на Россию; во-вторых, помечтать о будущем; в-третьих, попросить его почитать стихи или разыграть какую-нибудь сценку. Только с ней одной Джордж говорил о своем стремлении стать актером, но даже она не догадывалась, что это должно произойти в России, – таким было его самое сокровенное, самое личное, самое абсурдное, наполненное ощущением чуда, надежды и отчаяния желание. Он не стал разубеждать сестру, что по-прежнему собирается спасать от уничтожения львов, тигров и пантер в Африке и выступать с ними в цирке, чтобы демонстрировать публике, насколько они красивы и сильны. Фелисите никогда не была в театре, даже на представлении «Хижины Дяди Тома», но мисс Дубкова, которая давала советы Лили Эшли, как следует держаться на сцене, стала учить и ее вместе с Джорджем актерскому чтению басен Лафонтена. Оказалось, что читать поэзию по-настоящему правильно очень трудно. Во время остановки в Париже, когда ее семья держала путь в Новый Свет, ей удалось услышать выступление одной из знаменитых актрис. Это был всего лишь монолог; она на миг прикоснулась к простоте – путеводной звезде и источнику мучений великого искусства.

Теперь, в комнате для шитья, время от времени Фелисите удавалось уговорить Джорджа поработать над каким-нибудь отрывком. Они представляли сцены из «Гофолии» и «Британика» Расина (Джордж был великолепен в роли Нерона), из «Гамлета» и «Венецианского купца» Шекспира. Джордж мог быть исключительно смешным, представляя мольеровского Скупого с его шкатулкой, или напыщенного Фальстафа. Порой он так увлекался, что повышал голос, и тогда просыпалась Энн – самый восторженный и обожающий зритель («Пожалуйста, прочти что-нибудь по-русски, Джордж. Умоляю!»), – но хватало ее однако ненадолго: скоро она начинала клевать носом. Тогда в дверях появлялась мать: стояла и слушала, пока представление не закончится, – и лишь потом говорила:

– О, мои дорогие! Вы опять полуночничаете? Давайте договоримся: сейчас каждый из вас продекламирует мне что-нибудь красивое, а потом вы отправитесь спать.

Это была ошибка. Юстейсия, которая даже в суровых испытаниях не пролила ни слезинки, размягчалась под воздействием прекрасного, но сын причину этих слез истолковывал по-другому.

Ночи шли чередой, одна за другой, и в последнюю неделю апреля атмосфера в комнате больного изменилась. Состояние Лансинга заметно улучшилось: теперь он реже прибегал к лаудауну, – однако вставать с постели ему не хотелось. Ночные разговоры вошли у него в привычку и превратились в жестокую игру. Он начал проявлять деспотизм и, хуже того, коварство, но удивило не это. Он стал жутко сентиментальным: то и дело говорил, что любит ее, а потом допытывался, действительно ли любит его она? Когда она любила его меньше, а когда больше? Признался, что, когда встретил ту маленькую девочку на Сент-Китсе, сразу понял, что она станет самой лучшей женушкой в мире. Да, так и было. И он не был дураком.

Имела место и агрессивность: она влюблялась в кого-нибудь, когда уехала с острова? Он не имеет в виду что-то непристойное – просто влюблялась? Пусть ответит честно. А поклясться сможет? Клянется как-то неуверенно. Он готов поспорить, что у нее кто-то был. Она что-то скрывает от него. Тот парень в Питтсбурге – как его звали? Леонард какой-то там. Он считал ее изящной и пикантной. Парень с большими обвисшими усами. Это был он?

Научился он и хитрить (отступить для видимости, чтобы потом внезапно напасть): ах как умело вела она дела в лавке в Бас-Тере! Просто превосходно! Самая большая умница на Каррибах. Маленький Шейлок! А все эти офицеры с иностранных кораблей… Все девицы в восторге от морской формы. Он бы не удивился… В лавке было так много подсобных помещений… Он был слеп как летучая мышь. Можно поспорить, что она всю жизнь ему лгала. Ездила в церковь в Форт-Барри. С кем-то встречалась?

– Все, Брекенридж, я не стану больше терпеть твои разглагольствования, устала. За пять недель мне удалось поспать в общей сложности от силы одну ночь. Я попрошу доктора Джиллиса прислать миссис Хаузерман, чтобы ухаживала за тобой. Ты просто стараешься мучить меня: очень дурно с твоей стороны, – но тебе это не удастся, так как плохо сделаешь лишь себе.

– Тогда просто честно ответь мне, и мы покончим со всем этим.

– Если ты мне не веришь, то какой в этом смысл? Если в тебе нет уважения к двадцати четырем годам нашей семейной жизни, тогда я лучше уйду из комнаты.

– Ты куда?

– Брекенридж, я пойду прилягу в гостиной. Если я тебе действительно понадоблюсь, позвони в колокольчик, но ради того, чтобы снова выслушивать весь этот бред, не звони. В четыре утра я принесу тебе кашу.

Но именно их семейная жизнь в течение двадцати четырех лет не давала ей права проявлять независимость. В ее арсенале имелась лишь одна возможность нанести ему ответный удар, единственное наказание: уйти из комнаты, – но она находилась при нем не для того, чтобы наказывать. Он остервенело зазвонил в колокольчик, и Юстейсия капитулировала: опять поставила свое кресло в тени зеленого абажура. Самым болезненным для нее на этом этапе было отсутствие каких-то даже слабых намеков на духовность в общении, но все равно было страшно интересно. Она не сомневалась, что за грубостью скрывается проходившая в нем духовная борьба. Жестокость и лицемерие интересны сами по себе. Юстейсия чувствовала – нет, знала! – что его брюзжание маскирует раскаяние в пренебрежительном отношении к ней, в изменах, унылых и безрадостных. Лансинг сознательно провоцировал ее на скандал: ждал брани и обвинений, – но это было бы слишком просто. Он должен предстать перед судьей, который заключен в нем самом. «Дьявол плюется сильнее, перед тем как провалиться назад в преисподнюю». Если самооправдание вызывает такое волнение, последует ли за ним раскаяние?

Доктор Хантер предписал кормить его каждые четыре часа, и в четыре утра она принесла ему кашу. До последнего времени тарелка каши, словно на миг каким-то образом объединяла их. Это была своего рода игра. Она слегка посыпала кашу корицей или тертой лимонной цедрой, клала в нее две-три изюминки, добавляла три капельки шерри. Внимание, которое сопровождало подачу еды, рождало как чувство близости, так и отвращение. Теперь эта игра ушла в прошлое.

– Откуда мне знать, что ты посещала церковь в Форт-Барри? Может, уже вся округа уже обсуждает вас с доктором Хантером?

Ее глаза метнулись к стеклянной двери, выходившей на лужайку. Она встала и быстрым шагом вышла в холл. На ступеньках лестницы сидела Фелисите.

– Марш в постель, Фелисите! Я не желаю, чтобы ты слушала бред своего отца, когда ему плохо.

– Я не слушаю, maman, а сижу здесь для того, чтобы Джордж не подслушивал: он, бывает, сидит здесь часами.

Юстейсия натянуто рассмеялась и в смятении подняла глаза к потолку.

– Va te coucher, cherie[67].

Вернувшись в комнату больного, она вытянулась на кушетке и прикрыла глаза рукой. Муж продолжал что-то монотонно бубнить и, время от времени она вставляла какие-нибудь ничего не значащие слова: ему была необходима ее реакция.

– И что?.. Нет!.. Перемени тему!

Да, она любила другого мужчину, но ее совесть чиста: ей удалось превозмочь свое желание и тоску. Та любовь была для нее как корона, которую она носила как медаль. О ней невозможно было думать без улыбки, и она часто приходила ей на помощь, вот как сейчас. Раньше Юстейсия задавала себе мучительный вопрос, спрашивала ночные небеса, что было бы, если бы он ответил ей любовью. Теперь это не имело значения. Их взгляды встречались тысячи раз. Любовь разлита вокруг нас и проявляется по-разному: он любил ее.

Полночь (с субботы 3 мая на воскресенье 4 мая)

– Вот твоя каша.

– Не хочу.

– Я ее разогрею, когда ты проголодаешься.

Последовало продолжительное молчание. Юстейсия уже знала, что он так молчит для пущего эффекта: муж явно готовился устроить сцену. Все-таки в нем умер актер. В тот год, когда они жили в Питтсбурге, она каждую среду ходила в театр на дневные спектакли: за пятнадцать центов можно было устроиться на балконе. Так продолжалось несколько месяцев, пока ее беременность не стала заметной, а появление на улице в таком виде воспринималось как «неделикатное». Она и любила театр, и одновременно презирала – за тщательно рассчитанные эффекты. Примерно тем же самым сейчас занимался Брекенридж. Попытки перехитрить ее, предугадать ее мысли делали его еще более жалким.

Она любила его: да, вот до чего довел ее этот брак, – любила мужа как тварь. Юстейсия не только свободно говорила на двух языках, но и думала: о внешних проявлениях жизни на английском, а собственная внутренняя жизнь воспринималась ею по-французски. В обоих языках слово «тварь» имело два аспекта; на французском – решительно контрастных. Ее любимые французские писатели Паскаль и Боссюэ постоянно пользовались этими двумя смыслами: тварь – это низкое, подлое существо; а еще любое живое существо, в самом общем смысле человеческое существо, творение Божье. Ее любимый дядюшка во время венчания сказал им, что они станут единой плотью, и был прав: она любила эту тварь и не могла вообразить, что его вдруг не станет. При мысли, что жизнь у нее может быть какой-то другой, Юстейсия сжималась от ужаса. Дети, именно ее дети, а не какие-то воображаемые, сделали ее бесконечно и невыразимо благодарной Богу. Это и есть судьба. Наша жизнь словно одежда без швов. «Все предопределено», как говорится на английском. Она пришла к той же самой мысли, что и доктор Джиллис: не мы проживаем нашу жизнь, Бог проживает за нас.

Всю неделю любовь к мужу пронзала Юстейсию, стоило ей посмотреть на него: небритого, страдавшего, выискивавшего способы сделать ей больно, самым жалким образом зависевшего от нее и отчаянно ее любившего.

– Стейси!

– Да, Брек.

– Ты обратила внимание, какой я сегодня тихий?

– Да, милый. О чем ты думал?

– О каше.

Атмосфера была самой что ни на есть театральной. Пятнадцать центов за билет.

Неожиданно он подался вперед и ткнул в ее сторону пальцем.

– Я понял!

– Что понял?

– Мужчина.

– Какой мужчина, милый?

– Мужчина, с которым ты встречалась в Форт-Барри, – это Джек Эшли.

Она уставилась на него, потом рассмеялась: коротко и горько. Да, пощады ей не дождаться.

– Подумать только: я ведь ничего не замечал – все эти годы! А все было очевидно, как нос у тебя на лице. Я же видел, какие взгляды вы бросали друг на друга. А потом украдкой встречались в «Фармер-отеле» в Форт-Барри. О, Стейси! Я сотни раз видел, как вы сидели рядом за столом, а ваши колени соприкасались. Ты куда?

– Закрыть дверь. Продолжай, Брек, я слушаю. Продолжай!

– Зачем ты закрыла дверь? Здесь жарко.

Юстейсия вздрогнула.

– Боюсь, как-бы кто-нибудь нас не подслушал, например один из членов твоего клуба: придет, ляжет на лужайку и услышит, о чем ты тут разглагольствуешь: мистер Бостуик из Общества взаимопомощи или мистер Доббс из масонской ложи, а может, девочки из салуна на Ривер-роуд, Хэтти или Берил. Я не очень удивлюсь, если этот Лейендекер…

– Они не узнают ничего нового, так что оставь двери открытыми, Стейси!

Юстейсия не собиралась выполнять его требования. Решительно закрыв дверь, она вышла в столовую, потом заглянула в гостиную и в холл. Лансинг что-то схватил с тумбочки и швырнул в стекло в двери, потом еще раз и разбил его. Звук бьющегося стекла показался ей таким оглушительным, что половина Коултауна его услышала. Стоя в холле, она смотрела на лестницу с чувством, похожим на радостное возбуждение. Да, все должно дойти критической точки, откуда возврата нет, прежде чем изменить в лучшую сторону. Юстейсия вернулась в комнату, подошла к кровати и устремила на больного долгий тяжелый взгляд.

– Вы с Джеком годами обманывали меня! Что ты собираешься делать?

– Собираюсь лечь на кушетку и почитать, а уши заткну ватой, так что можешь продолжать нести чушь, Брек. Мне мерзко слышать эти непристойности.

Он не спускал с нее глаз. Не торопясь, Юстейсия вставила в уши ватные тампоны, зажгла над кушеткой газовый светильник, улеглась и открыла книгу.

Это было слишком жестоко: невозможно просто так разорвать связь с ним. Кроме того, это выглядело как месть. Она взглянула на него. Муж продолжал злобно смотреть на нее налитыми кровью глазами. Вид у него был как у побитой собаки. Не отводя взгляда, она медленно вынула вату из ушей и услышала:

– Вы с Джеком годами обманывали меня.

– Подожди! Подожди минутку, Брек. Несколько недель назад ты сказал, что любишь меня.

– Да, сказал. Но тогда я не знал… был слеп. Готов поклясться, что и Бети все известно и она наверняка ненавидит тебя.

– О, Брек! А говорил, что любишь меня.

– Тебя любит он – утешься этим! Тебя любит Джек.

Ее глаза метнулись к дверям. Муж опять сделал паузу: актер явно готовился к главной сцене. И не обманул ее ожиданий, когда тихо произнес:

– Я его убью.

– Что? Что ты сказал?

– Я убью Джека Эшли, даже если это будет последним, что мне удастся сделать в жизни.

– Дорогой Брек, прекрати говорить глупости!

– Любое жюри в стране оправдает меня. И знаешь почему? Знаешь? Потому что вы с ним отравили меня. Я не болен. Я просто страдаю от отравления!

– О, Брек!

– Корица! Мускатный орех и изюм! Куда ты пошла?

– Я позову Джорджа.

– Зачем?

– Отправлю его за миссис Хаузерман. После этих слов пусть она сидит с тобой ночами напролет и слушает твои бредни, а также готовит тебе, чтобы не боялся есть. А я тебе больше не нужна.

Юстейсия вышла из комнаты, а поднимаясь по лестнице, слышала, как муж зовет ее. Дойдя до комнаты сына, она постучала в дверь, но не получила ответа и вошла. В комнате никого не было, и она направилась в ванную, намочила лоб холодной водой и, вымыв руки, сказала себе: «Все, хватит! Больше нет сил!» Потом рухнула на колени и прижалась лбом к линолеуму:

– «Dieu! Dieu! Nous sommes de pauvres creatures. Aide-nous!»[68]

Когда Юстейсия спустилась вниз, в холле ее ждал сын.

– Джордж, ты все слышал?

Сын не ответил: его взгляд был устремлен куда-то поверх ее плеча.

– Отвечай!

– Он разбил стекло в двери. Чем он в тебя кинул?

– Стейси! С кем ты там разговариваешь? – раздался вопль.

– Ничем. Меня даже в комнате не было в тот момент. Он очень серьезно болен, так что не обращай внимания на его слова.

– Стейси! Ответь сейчас же!

– Я говорю с Джорджем, Брек.

– Не отправляй его за миссис Хаузерман.

Юстейсия понизила голос и торопливо заговорила:

– Джордж, Фелисите сказала, что ты хочешь уехать отсюда на некоторое время. Я думаю, это правильно. – Она вытащила из кармана парчовый кошелечек и положила ему на ладонь. – Здесь сорок долларов. Уезжай прямо завтра утром. Пиши мне, дорогой, обязательно пиши: обо всем.

Юстейсия порывисто обняла сына и поцеловала:

– Мое сокровище! Мое любимое сокровище!

Пронзительно зазвенел колокольчик.

– Стейси! Я съем это. Вернись. Я это съем. Джордж! Джордж!

– Да, папа.

– Зайди ко мне.

Сын с матерью зашел в комнату больного.

– Не вздумай пойти к миссис Хаузерман. Ты меня слышишь?

– Да, папа.

– Но у меня есть для тебя поручение. Утром сходи к мистеру Эшли и пригласи его пострелять вечером в воскресенье, то есть сегодня вечером. Скажи, что мне лучше, а еще передай, что я хочу видеть его вместе с семьей.

– Дети не смогут прийти, папа: в пять часов Эпвортская лига устраивает пикник.

– Ладно, тогда пусть приходит с миссис Эшли.

– Да, папа.

– Ты с девочками тоже идешь на пикник?

– Да.

– Вы же католики.

– Роджер – президент, и они с Лили пригласили нас. Мама и Фелисите наготовили кучу бутербродов и кексов.

– Хорошо, иди.

Все это время Джордж наблюдал за отцом с отстраненным выражением на лице, а теперь подошел к тумбочке возле его кровати, взял оловянную миску с кашей, переправил в рот все ее содержимое, затем, не поднимая глаз, вышел из комнаты. Оцепенев, Лансинг смотрел ему вслед. Юстейсии стоило огромного труда подавить в себе дикое желание расхохотаться – если начнет, не остановится. Прямо дневной спектакль по средам – два раза по пятнадцать центов ценой.

– Зачем он сделал это? Отвечай, Стейси! Что он хотел этим сказать?

– Ты сегодня наговорил столько глупостей и гадостей, Брек, что мне больше не хочется слушать тебя. Позволь, пожалуйста, мне все же воспользоваться ватой и немного почитать.

– Но почему мальчик так поступил?

– При таких умных детях тебе бы следовало вести себя осмотрительнее, Брекенридж Лансинг.

– Ты о чем?

Выждав мгновение, Юстейсия указала на разбитое стекло.

– Хочешь сказать, что он слышал, о чем мы говорили?

– Думаю, он услышал, как ты обвинял меня в прелюбодействе и преступлении. А ты что думаешь? Тебе не кажется, что именно это он имел в виду?

Муж возмущенно посмотрел на нее.

– Он слышал так же, как ты угрожал убить Джона Эшли, который проявил себя как настоящий друг, когда твоему сыну потребовалась поддержка. Брек, почему ты не можешь помолчать хотя бы немного? Твоя постоянная болтовня не доведет до добра. Я хочу заткнуть уши ватой минут на пятнадцать. Могу я себе это позволить?

Он заворчал:

– Подслушивал… Наглость… Отстегать кнутом…

– Так можно, Брек?

Муж раздраженно выкрикнул:

– Да! Да! Делай что хочешь.

Вставив вату в уши, она легла на кушетку с книгой. О, благословенная тишина! О, шелест волн, набегающих на берег! О, солнечный свет в бухте Лорда Нельсона!

Прошло десять минут. Юстейсия не услышала, как муж несколько раз тихо окликнул ее, потом, поднявшись с постели, подошел к ней и тронул за плечо. Она повернула голову и посмотрела на него. Муж опустился на колени и лбом прижался к ее руке. Юстейсия вынула вату из ушей и услышала:

– Я хочу есть.

Она забыла покормить его в полночь! Юстейсия приподнялась, но он остановил ее и заплакал.

– Прости меня, Стейси. Я болен. Не надо так со мной обращаться. Будь ласкова ко мне… Я совсем не то имел в виду. Ты самое лучшее, что было у меня в жизни. Я ненавижу болеть, и поэтому все меня раздражает.

Юстейсия опять попыталась встать, но муж все также прижимался лбом к ее руке, лежавшей на краю кушетки.

– Наверное, меня плохо воспитали. За что ни возьмусь, все превращается в какую-то мешанину. Скажи мне что-нибудь хорошее, Стейси.

Она смотрела на эти все еще золотистые волосы, когда-то васильковые, но теперь покрасневшие глаза, потом поднесла его руку к губам и поцеловала.

– Теперь ложись в постель, а я принесу поесть. Тебе сразу станет лучше.

– Подожди еще минутку, не уходи. Наклонись ко мне поближе, Стейси. Может, это самый лучший выход, что все идет к концу. Я ничего не почувствую. Это как заснуть. Но я попрошу помолиться за меня. Я уверен, что твои молитвы не остаются без ответа. Ты можешь помолиться, чтобы я умер без страшных мучений? («Брек, ты делаешь мне больно!») А еще – чтобы меня простили за все плохое, что я сделал. Чтобы дети вспоминали обо мне… по-хорошему. («Брек, дорогой, ты сломаешь мне руку!») И еще, Стейси… ты будешь вспоминать меня с добром?

Он отпустил ее руку. Юстейсия погладила его по волосам и тихо сказала:

– Этого не потребуется вовсе, Брек. Конечно, я молюсь о тебе. Конечно, я всегда думаю о тебе с любовью. Теперь ложись в постель. Доктор сказал, что тебе надо есть каждые четыре часа, а сейчас уже два ночи. В последние дни тебе стало лучше, и я надеюсь, что завтра ты почувствуешь себя здоровым и мы всей семьей сможем хорошо провести время, перед тем как дети отправятся на пикник.

Сердце громко колотилось. Юстейсия укрыла мужа одеялом и, поцеловав в лоб, ушла на кухню подогреть на огне ячменную кашу. Потом, прихватив небольшое блюдечко для себя, она вернулась в комнату с оловянной миской в руках.

– Спасибо, Стейси, – впервые поблагодарил Лансинг. – Ты тоже будешь есть кашу?

– О, я всегда уворовываю у тебя немного. Каша всем полезна.

Они медленно ели в молчании.

– Ты бываешь счастлива, Стейси?

– Да, часто.

– Отчего?

– Оттого что я жена и мать.

Перехватив его взгляд, Юстейсия засмеялась, и он тихо засмеялся в ответ.

– Стейси! Стейси, ты просто…

Она остановила его, положив руку ему на плечо.

– О, Брек, тебе ведь есть чем гордиться, а ты об этом даже не подозреваешь.

– Чем?

– Детьми!

Лицо у него потемнело. Он снова уткнулся в миску с кашей.

– Детьми! Ты знаешь, например, что Энн уже два года первая ученица в классе? А матушка Вероника говорит, что наша Фелисите самая одаренная ученица воскресной школы. Ее сочинение на латыни получило премию в Чикаго на «Состязании четырех штатов»[69].

– Ты умная, Стейси, это они в тебя…

– Ты знаешь вообще, что такое дети, Брек? Это продолжение нас самих. Они реализуют наши мечты. Ты существуешь в них, как семечко, из которого вырастает огромное дерево. У них так много потрясающих качеств, которые они не могли получить от моих родственников с островов. Это все идет от твоих предков из Айовы. Временами я просто не могу удержаться от смеха, настолько они непохожи на меня. Например у нас, островных жителей, напрочь отсутствует упорство и непоколебимость. Мы не можем больше двадцати минут заниматься чем-то одним. Иногда во мне появляются проблески ума, но я умная только там, где требуется что-то подправить или начать какое-то дело. А вот Фелисите, если возьмется за что-то, то непременно доведет все до конца, даже табун диких лошадей не остановит ее. Это все Айова! Это твоя кровь! Вот недавно ты сказал, что Фелисите заносчива, и был не прав! Ей не хватает лишь одного: уверенности в себе и ощущения счастья, которое может дать только отцовская любовь. Я ничем не в силах помочь нашей дочери – ей нужен ты!

Лансинг уставился на нее как громом пораженный, а Юстейсия вытянула носовой платок из рукава и приложила к глазам. Юстейсия плакала! Он опустил ложку и едва ли не стыдливо дотронулся до ее руки.

– О, ты неправа, Стейси, совершенно неправа. Ты самая прекрасная мать в мире… Я стану лучше. Обещаю тебе.

Неожиданно Юстейсия рассмеялась.

– Только посмотри, что я устроила из своей каши. Вот такую дают арестантам – кашу на воде… А что касается Джорджа, то ты был прав: он доставил нам много тревог и разочарований, – разве не так? Нет ничего удивительного в том, что ты сердился на него. Но, Брек, я помню, как однажды ты сказал, что вы, масоны, стоите друг за друга горой.

– Это действительно так.

– Тебе не кажется, что отец должен точно так же стоять за своего сына? Когда кто-нибудь из ваших братьев масонов допускает ошибку, вы указываете ему на нее, но не оповещаете о его промахе каждого встречного и не пеняете ему постоянно. Стоя плечом к плечу, вы даете понять всему миру, что верите в него… За семнадцать лет ты почти ни разу не приободрил Джорджа. Он ведь очень эмоциональный. – Юстейсия наклонилась вперед и, понизив голос, отчетливо произнесла: – Если ты вот так будешь стоять за его плечом, он полюбит тебя и будет считать лучшим другом.

Лансинг затаил дыхание.

– Теперь Энн! Могу предположить, что ты уже не чувствуешь ее привязанности. А знаешь почему? Потому что ты по-прежнему относишься к ней как к хорошенькому кукленку. Ты не заметил, что девочка выросла, и скоро станет девушкой, и будет большой умницей. Ей хочется, чтобы с ней обходились как со взрослой. Мой отец допустил в отношении меня такую же ошибку. Я тоже была младшей в семье. Он называл меня своей маленькой пичужкой и все время сюсюкал со мной. Я страшно злилась и избегала его. Он изменил свое поведение лишь после того, как увидел, на что я способна в лавке. Сейчас мы с ним большие друзья. Ты же читал его письма. Он скучает по мне, а я скучаю по нему.

– Стейси!

– Ты спросил, бываю ли я счастлива хоть иногда. Да, бываю, и очень часто, потому что у меня есть муж и трое замечательных детей. И мне хочется, чтобы и ты был счастлив.

Лансинг в замешательстве огляделся, потом уткнулся лицом в поднятые колени и с жаром воскликнул:

– О, Стейси, я хочу выздороветь! Я так хочу поправиться!

Она поднялась и поцеловала его в лоб.

– Тебе уже лучше: этой ночью ты даже поспал. Даст Бог, сумеешь поспать пару часов и сегодня. Я буду рядом. Сейчас переставлю лампу на сервант.

Он проспал до пяти, а проснувшись, съел свою четырехчасовую кашу и опять заснул. Проснулся Лансинг в половине восьмого, бодрый и уверенный в себе.

– Джордж сходил к Эшли?

– Брек, утром я нашла записку на туалетном столике. Джордж уехал на несколько дней.

– Но ведь до восьми пятнадцати нет поездов.

– Боюсь, он уехал товарняком.

– А где девочки?

– В восемь пятнадцать поедут в Форт-Барри, на церковную службу.

– Попроси, чтобы зашли ко мне на несколько минут перед выходом из дома.

Около восьми Фелисите и Энн переступили порог его комнаты, одетые в воскресные платья для посещения церкви. Он смотрел на дочерей так, словно увидел их впервые, и не знал, что сказать. Девочки тоже молчали, удивленно рассматривая его, и ждали. Юные леди напомнили ему молоденьких ланей, в которых он когда-то стрелял.

Наконец Лансинг нашелся:

– Что ж, удачи вам.

– Да, папа.

– Там на серванте лежит доллар. Возьмите его и положите в церкви на тарелку для пожертвований.

– Да, папа.

– Вы успеете по пути на станцию зайти к Эшли?

– Да, папа.

– Пригласите Джека и миссис Эшли прийти к нам сегодня вечером, в половине пятого. А теперь идите. Вы хорошие дети. Папа вами гордится.

Показания девочек весьма серьезно отразились на формулировке обвинения. Они передали приглашение Джону Эшли, не упомянув, однако, про оружие. Обвиняемый спокойно все объяснил: он решил, что его приглашают поупражняться в стрельбе, как это бывало обычно в «Сент-Китсе» воскресными вечерами. Таково было изначальное намерение или нет, но Брекенридж Лансинг, увидев ружье в руках гостя, отправил жену в дом, чтобы принесла его оружие. Мужчины подбросили монетку, и Эшли выпало стрелять первым. Даже в мае сумерки быстро накрывают долину, в которой расположен Коултаун. Лансинг уже подустал, начинало смеркаться, и во время третьего раунда стрельбы он был убит.

На следующий день в тот же самый час в город прибыл брат Брекенриджа Фишер – лучший адвокат северной Айовы, чтобы провести необходимую подготовительную работу, что и сделал по высшему разряду. Члены братств при полном параде пришли в баптистскую церковь. Оркестр Общества взаимопомощи на улице исполнял траурный марш из оратории Генделя «Саул». Джон Эшли мог слышать его из своей камеры. Представители дирекции шахт, все в шелковых цилиндрах, приехали из Питтсбурга, чтобы поприсутствовать на службе. Две церковные скамьи были отведены для мастеров и бригадиров с шахт «Блюбелл» и «Генриетта Б. Макгрегор». От панегириков покойному могло расплавиться даже каменное сердце, но они, однако, не произвели никакого впечатления на Вильгельмину Томс. Коултаун еще не видел таких похорон.

Фишер Лансинг участвовал в нескольких важных судебных процессах в Айове, но возвращался в Коултаун через каждые две недели, чтобы надавить своим авторитетом на дело Эшли. В первые недели после начала суда большинство горожан полагали, что смерть Лансинга будет признана несчастным случаем, как результат отказа механизма ружья Джона Эшли. Неприязнь к обвиняемому появилась позже и начала проявляться постепенно. Фишер нанес визиты всем первым лицам в городе, каждый вечер приходил в таверну «Иллинойс» и разглагольствовал: «Я сам прослежу, чтобы этот сукин сын получил свое, пусть даже это будет мое последнее дело. Пятнадцать лет он пытался сковырнуть моего брата с его места, и в конце концов, просто убил, гнусный скунс. Джесс Уилбрахем и доктор как его там продолжают твердить про неисправное ружье – чушь собачья! Мы в Айове не позволяем заниматься такими глупостями. Нет, сэ-э-эр, шалишь! Не позволяем!»

Когда начался отбор присяжных, Юстейсия обнаружила у своих дверей первое из серии анонимных писем и была благодарна этому обстоятельству. Письма подготовили ее к предстоящему опросу в зале суда. Она ясно и с полным спокойствием заявила, что ее муж ни разу даже не намекнул на то, что Джон Эшли мог неприязненно относиться к нему. («Благодарю вас, миссис Лансинг».) В тот вечер, когда произошел несчастный случай, мистер Эшли видел, что ее муж не вполне пришел в себя после длительного недомогания и предложил ему отложить стрельбу, но Брекенридж настоял, чтобы они провели несколько раундов. («Благодарю вас, миссис Лансинг».)

Как душеприказчик брата Фишер Лансинг обошел всю усадьбу «Сент-Китс» и на глазок оценил ее. Управляющая шахтами компания еще на пять лет продлила Юстейсии право бесплатно проживать в доме. Бо́льшая часть мебели принадлежала ей. В коттедже Фишер наткнулся на чертежи каких-то механизмов.

– Что это, Стейси?

– Они вместе что-то изобретали.

– И у них получилось?

– Не знаю, Фишер. Если что и получилось, то это заслуга Джона Эшли.

– Чертежи выполнены очень качественно. Брек на такое не был способен. На это получены патенты?

– Нет. Они все собирались, но так и не обратились в бюро.

– Я возьму чертежи и покажу кое-кому.

– Но, Фишер, это работа Джона Эшли.

– Послушай, сестричка, лучше мне такого не говори. Бреку не хватило бы мозгов, чтобы придумать консервный нож. Эти чертежи выполнены с умом. Я возьму их с собой. Может, это реальная собственность – ты же понимаешь, о чем я говорю?

– Фишер, они принадлежат Джону Эшли.

– Стейси, когда мы закончим это дело, он будет трупом. Приговоренные перестают считаться гражданами. У живых ли, у мертвых, у них нет никаких прав.

Фишер часто возвращался в разговорах к собственности Юстейсии. А она была значительна. За прошедшие годы Юстейсии удалось уговорить мужа купить то участок земли в городе, то луг, расположенный на холмах. Тут требовался грамотный деловой подход, потому что Коултаун перестал развиваться, но Юстейсия прекрасно понимала все сложности, связанные с этим. Более того, она настояла, чтобы Брекенридж открыл второй лицевой счет в банке в Форт-Барри, чтобы не давать пищу для разговоров любопытным из Коултауна. Этот поступок, а также ее постоянно менявшиеся элегантные наряды, дали повод считать ее по-настоящему богатой женщиной. Теперь она станет еще обладателем страховки и пенсии.

– Итак, Стейси, у тебя вполне достаточно средств, чтобы безбедно жить и самой, и девочкам, но небольшие поступления от изобретений совсем не помешают. Почему бы тебе не уехать из Коултауна, как только это станет возможно, и не пожить в свое удовольствие?

– Я не уеду отсюда.

– Останешься здесь? В этом забытом Богом месте?

– Не хочу даже слышать об этом: никуда я не уеду.

– А где Джордж?

– Понятия не имею. Для него это норма: по временам незаметно исчезать на неделю-две.

– Джордж всегда был слегка того… если тебя интересует мое мнение.

Юстейсия посмотрела на него пристально и холодно, губы тронула слабая улыбка:

– Не интересует.

В суде она появлялась лишь тогда, когда ее вызывали для дачи показаний. На неделе Ольга Сергеевна несколько раз заходила к ней, чтобы известить о ходе дел на процессе, а вечером в день объявления приговора появилась в «Сент-Китсе» с розой в руке. Юстейсия встретила ее в дверях. Не было сказано ни слова. Ольга Сергеевна перекрестилась, положила розу на столик в холле и вернулась в город. Утром во вторник, 22 июня, Юстейсия с дочерьми пришла на станцию к поезду до Форт-Барри, чтобы ехать на службу в церковь. Мистер Киллигрю пригласил ее к себе, в помещение телеграфа, и спросил:

– Миссис Лансинг; вы уже слышали последние новости?

– Еще кто-нибудь убит или ранен, мистер Киллигрю?

– Нет, мэм, но они обыскивают лес. Мне показалось, вам это будет интересно.

– Спасибо, мистер Киллигрю.

Они продолжили свой путь.

К Юстейсии уже приходили полицейские. Из анонимных писем ей было известно, что ее подозревают в том, что она заплатила огромные деньги за освобождение любовника. Поначалу незваные гости вели себя почтительно, но постепенно их терпение сходило на нет и уже не церемонились. Она же старалась быть им под стать. Ее радовали их визиты: если полицейские приходят, значит объект их заботы все еще жив и на свободе, а следовательно, много еще чего случится, и последуют дальнейшие разоблачения. Такова жизнь – рано или поздно все станет явным.

Она продолжала каждый день появляться в городе, одетая в глубокий траур, который очень ей шел. Юстейсия ухаживала за могилой мужа, но предпочитала посещать кладбище в часы, когда там меньше всего зевак. От Ольги Сергеевны ей стало известно, что Эшли открыли пансион в «Вязах», а София торгует лимонадом на станции. Через Порки она передала им свой подарок. Она все надеялась на встречу с Беатой, пока до нее не дошло, что та решила не выходить в город. Практически каждый день Юстейсия встречала Софи, подчеркнуто тепло приветствовала ее, приглашала на ужин в «Сент-Китс», та благодарила, но отказывалась, объясняя это тем, что нужно помогать матери по дому. Сама Юстейсия так и не открыла ни магазин подарков, ни общественную библиотеку, но все-таки купила скобяную лавку мистера Хикса и устроила в нем для мисс Дубковой ателье «Роскошное дамское платье». Она попросила мисс Дубкову пригласить в качестве помощницы Лили Эшли, но миссис Эшли отказала, заявив, что дочь нужна ей в пансионе.

В январе 1904-го, через год восемь месяцев после исчезновения, Джордж прислал Юстейсии почтовую открытку с изображением заката над Тихим океаном, отправленную из Сан-Франциско:

«Дорогая мамочка, болел. Теперь здоров. Скоро напишу. Получил хорошую работу. Китайская еда вкусная и дешевая. Люблю тебя и девочек. Джорди (Леонид).

P. S. Все, что ты рассказывала нам про океан, правда! Он грандиозный. Je t’embrasse mille fois»[70].

Вечером в «Сент-Китс» заглянула мисс Дубкова, которая тоже получила открытку:

«Высокочтимая леди, я был болен. Уже выздоровел. Здесь познакомился с семьей ваших соотечественников. Постоянно говорим с ними на русском языке. Это рабочие из России. Благодарю вас за проявленную ко мне доброту. С глубочайшим уважением, Леонид».

Обратного адреса не было.

К Пасхе Юстейсия получила четки, вырезанные из моржового бивня, а Фелисите – ярко раскрашенную афишу:

«Труппа Флореллы Томпсон и Каллодена Барнса представляет спектакль «Девушка-шериф из городка Лососевый Водопад» с Леонидом Телье в роли Джека Беверли».

Мисс Дубкова и Энн получили в подарок жадеитовые пуговицы.

Наконец Юстейсии пришло письмо. У него все в порядке. Все прекрасно. Ему устроили просмотры перед театральными антрепренерами с чтением на английском, французском и русском языках и, в конце концов, взяли в труппу. Пьесы кошмарные: Названия что-то вроде «Король опиумной банды» или «Мадж, которая с Клондайка». Он был хорош в роли. Написал пьесу «Малолетний преступник из Гиени», антрепренер ее уже поставил. Пьеса жуткая, но лучшие сцены украдены из «Отверженных» Гюго. Он пришлет свой адрес, когда устроится основательно. Попросил мать держать окно в его спальне приоткрытым хотя бы на дюйм, потому что может вернуться домой в любую ночь и преподнести им сюрприз. Его любовь к ним огромна, как Тихий океан. Внизу стояла подпись: «Джорди (Леонид Телье)».

«P.S. Пожалуйста, передайте мои приветы мистеру Эшли и всем Эшли».

Письмо больше обеспокоило Юстейсию, чем обрадовало, но она не подала виду. «Мы такие, какими нас делает Провидение».

В конце ноября 1904 года Фелисите на улице остановил Джоэл Миллер, соратник и правая рука из благородного племени «могикан», и едва слышно проговорил:

– Фели, у меня для тебя письмо. Веди себя так, будто мы случайно встретились и болтаем о разных пустяках.

– Что за письмо?

– От Джорджа. Он приказал передать его тебе так, чтобы миссис Лансинг не узнала.

– Спасибо, Джоэл. Спасибо!

– Никому не говори о письме.

– Не скажу.

Она сунула письмо в муфту, и не ускоряя шага, пошла дальше, хотя сердце замирало от волнения и не терпелось узнать, что в письме. Одно ей было почему-то ясно: ее ждут серьезные испытания.

Джордж – Фелисите (Сан-Франциско, ноябрь 1904 г. – февраль 1905 г.):

«Chere Зозо, теперь я буду писать тебе часто. Письма стану отправлять через Джоэла. Я послал ему немного денег, чтобы арендовал почтовый ящик на почте. Своим Джоэл скажет, что это для переписки с коллегами-филателистами. Не говори maman, что я пишу тебе. Если кому-нибудь расскажешь о том, чем я намерен с тобой поделиться, больше не получишь от меня ни слова. Я вычеркну тебя из своей памяти.

У меня были трудные времена, но сейчас все позади. Мне нужно с кем-нибудь говорить, и нужно, чтобы кто-нибудь говорил со мной, и этот кто-нибудь – ты. Я буду рассказывать тебе практически все: хорошее, дурное, ужасное, – а у maman и так полно забот, о чем нам хорошо известно. Как только получишь это письмо, сядь и опиши мне все: как себя чувствует maman? О чем размышляет? Что вы делаете по вечерам. Бывает ли вам весело? Об отце можешь не писать: все знаю из газет. Он что-то говорил о своей страховке. Ее выплатили? Как поживет мистер Эшли? Ответь мне сразу же, потому что труппа, в которой я работаю, скоро собирается на гастроли в Сакраменто или в Портленд, штат Орегон. Je t’embrasse fort[71].

Леонид Телье,

«Гиббс-отель», Сан-Франциско.

P.S. Я тут всем говорю, что у меня мать русская, а отец – француз».

Через несколько дней, не успев ответить, Фелисите получила еще одно письмо.

«Вот что со мной случилось. Я уехал из Коултауна под днищем товарного вагона. Где-то возле Сент-Луиса поезд при остановке резко дернуло. Должно быть, я задремал, поэтому упал на полотно и сильно разбил голову. Меня арестовали, но я этого не понял, потому что был без сознания, а в себя пришел уже в приюте для умалишенных. Но там было не так уж плохо: лужайки, повсюду цветы. Я не сказал им, кто я такой, потому что лишился памяти. А один раз к нам, душевнобольным, приходила леди и пела для нас, и среди ее песен была та, что часто пела Лили: «Дом, любимый дом», и неожиданно я вспомнил все. Нас посещал священник. Я попросил его помочь мне выбраться оттуда. Мне нужно было раздобыть свою одежду: там в карманах лежали деньги. Со мной беседовала комиссия из докторов. Я доказал им, что не сумасшедший, просто слаб умом. Объяснил, что я русский, сирота из Чикаго. Через несколько недель меня выпустили, даже деньги вернули. Был уже сентябрь. В Сент-Луисе я посетил все театры, завел знакомства с актерами, даже попытался получить какую-нибудь роль, но мне сказали, что я не их типаж. Чтобы не тратить деньги, пошел работать официантом в салуне, с трех дня до трех утра (без жалованья, только за чаевые, а это всего несколько центов). Как мне хочется написать maman, что я не пью, не курю, не ругаюсь грязными словами. Ты можешь не беспокоиться за меня из-за этого.

У меня есть более серьезный недостаток. Ты помнишь, как maman мечтала о поездке в Сан-Франциско, чтобы увидеть океан? Мне все время не давала покоя та же мысль. Кроме того, актеры говорили, что Сан-Франциско по-настоящему театральный город. Это действительно так! Может, уже завтра я получу от тебя письмо. Может, не буду счастлив ни единого дня в моей жизни, мне все равно. Пусть будут счастливы другие».

Следующее письмо пришло через неделю:

«Ты прислала самое замечательное письмо из всех, на какие только можно было рассчитывать. Меня очень удивило то, что ты рассказала про мистера Эшли. Я вообще этого не понял. Даже ребенку ясно, что он не мог сделать ничего подобного. Где он сейчас, что об этом думают люди? Может, здесь, в Сан-Франциско?

…Расскажу, в чем заключается мой недостаток. Я дерусь. И ничего не могу с собой поделать: так уж устроен. В особенности если кто-нибудь заговорит со мной с издевкой, словно с полным ничтожеством. Я тут же вскипаю, оскорбляю обидчика – говорю например: «Я правильно расслышал: ваша матушка – свинья (или что-нибудь похуже)?» и наступаю ему на ногу. Потом начинается драка. Мне никогда не удается одержать верх, потому что я теряю над собой контроль и голова кружится. Меня бьют, потом выкидывают на улицу. Три раза я оказывался в полицейском участке. Однажды очнулся в больнице. Должно быть, я бредил по-русски, а сиделка смогла понять, и так получилось, что меня приняла в свой дом одна русская семья. Мисс Дубкова абсолютно права: русские – величайший народ в мире.

…Я пишу тебе такие длинные письма, потому что не сплю по ночам, засыпаю лишь с первыми солнечными лучами. Если я засыпаю ночью, меня преследуют кошмары: люди в белых масках проникают в комнату через замочную скважину; я выпрыгиваю в окно, а они гонятся за мной по склонам заснеженных гор. Это Сибирь. Я ставлю везде: на стенах, на окнах – мелом кресты. Думаю, что для меня не осталось никакой надежды. Надо к этому привыкнуть. Пусть другие будут счастливы. А на меня наплевать!

Знаю, что был рожден счастливым человеком, но что-то пошло не так. Иногда на меня накатывает такое счастье, что готов обнять всю вселенную и раздавить в своих объятиях от любви, но это ненадолго. Будьте счастливы ради меня вы, я не в счет.

…Ненавижу антрепренера нашей труппы Каллодена Барнса, а он ненавидит меня. Он уже старик, но до моего появления здесь играл молодых героев (половину таких ролей играет и сейчас). Он красит волосы, а с нарумяненными щеками даже выходит на улицу. Актер из него кошмарный. Я все свои реплики произношу очень естественно, и на этом фоне он выглядит еще глупее – кричит, размахивает руками. Мне достаются откровенно идиотские роли молодых героев, но я все равно в гостиничном номере тщательно учу текст и стараюсь, чтобы слова не звучали напыщенно. Мне нравится много работать. Антрепренер женат на Флорелле Томпсон. Актриса она так себе, хотя и очень старательная, зато человек замечательный. Некоторые сцены у нас с ней получаются просто великолепно, и публика чувствует это. Она никогда не отказывается прийти в театр лишний раз порепетировать, и мы работаем, пока хватает сил, потом едим отварную солонину с капустой. Ей всегда хочется есть. Мне нравится смотреть, как едят женщины: это так мило, прямо по-детски. Она много рассказывает о своей жизни. И теперь главное: кое-кто из актеров, которые живут в гостинице в соседних с ними номерах, говорил, что он безобразно к ней относится. Как я всегда говорю, множество преступлений не подпадают под закон…

…Сейчас я пользуюсь большим успехом, но он все равно платит мне мало, поэтому я, бывает, пропускаю спектакль, и тогда меня кто-то должен заменить.

…Вечером минувшей субботы меня уволили. И ты понимаешь, за что. Он просто ненавидит меня. Я опять вернулся в салун, но он пришел туда и стал уговаривать вернуться. Он не может без меня обойтись: я уже достаточно популярен.

…Нет, я не собираюсь становиться актером: актерство – вещь несерьезная. Занимаюсь этим для заработка. Может, подамся в детективы, или начну писать про путешествия, или защищать заключенных и разрушать тюрьмы. Ты представляешь, я, оказывается, могу лечить людей. Еще когда был в психушке в Сент-Луисе, я вылечил столько больных, что врачи избавились от меня с радостью. Я даже девушку вылечил. Там мужской сад, – или лужайка, или как там у них называлось это пространство, отделялось от половины, предназначенной для женщин, высоким проволочным забором. Каждое утро под деревом у забора сидела девушка. Санитарка сказала, что она не разговаривает, потому что считает себя камнем. Я тихо заговорил с ней, глядя в сторону. Сказал, что она вовсе не камень, а дерево. Через три дня девушка уже сама сказала мне, что она дерево, и помахала в воздухе руками. Я сделал вид, что не услышал ее, и начал говорить, что она прекрасное животное: может, олень, а может, лань. Прошло еще несколько дней, и девушка сказала, что она олень, поднялась и пошла разгуливать по лужайке. В конце концов, она снова превратилась в девушку. Пациенты-мужчины могли подойти ко мне и спросить: «Когда мы опять будем петь «Глори, глори, аллилуйя»? Это такой способ лечить душевнобольных: пением и танцами, – но мне не хочется быть целителем, у меня от этого появляются жуткие головные боли. Профессии разрушителя тюрем не существует: ее я придумал сам. Это человек, который устраивает в местах заключения беспорядок, призывает к бунту и стремлению выйти на свободу. Я придумал множество способов устраивать это.

…На каждого человека, который ест досыта, приходится десять (а может, и сто) вечно голодающих. На каждую девушку или леди, которую знакомые осыпают комплиментами, а мужчины мечтают взять в жены, приходится дюжина других девушек, у которых нет шанса. За каждый вечерний час, проведенный в семье, в атмосфере добра и дружбы, кто-то платит, кто-то, даже неизвестный им. Я совсем не имею в виду, что в мире огромное количество бедняков и нищих. Все намного серьезнее. Взгляни на всех этих больных, калек, уродов и отверженных. Вот таким Господь создал мир, и уже не в силах остановить все это или изменить. Некоторые люди становятся отверженными еще до своего рождения. Тебе это может не понравиться, но я знаю: Бог не бросает отверженных. Они козлы отпущения, парии, которые расплачиваются за остальных и несут на своих плечах благополучие дома. На сегодня достаточно».

Фелисите – Джорджу (январь, 1905 г.)

«О, Джорди, я еще раз хочу попросить у тебя разрешения показать maman твои письма. Ты забыл, какая у нас maman сильная. Ты говоришь, что хочешь, чтобы она была счастлива. Глупый ты, Джорди! Да разве можно быть счастливой, оставаясь в неведении? Чем больше maman будет знать правды, тем счастливее будет. Умоляю, позволь мне…

…Что ты имеешь в виду, когда говоришь о козлах отпущения и париях? Ты ходишь к исповеди и на службу? О, Джорди, это все искренне? Что значит: ты никогда не будешь счастлив? Откуда тебе это известно? Ты что, пытаешься вызвать к себе интерес, изобразив трагическую персону? Мне трудно тебе верить, пока я не пойму, насколько ты искренен. Ты помнишь проповеди о необходимости быть искренней, которые постоянно читал мне? Помнишь, как говорил, что Шекспир и Пушкин стали великими только благодаря тому, что с детства, строго, словно полицейские, контролировали свои мысли и не позволяли, чтобы хоть малейшая доля неискренности проникала в них? Помнится, кое про кого ты говорил, что он все время позирует, как тебя трясло от одного этого слова. Иди в церковь. Христианам не пристало позировать».

Джордж – матери (Портленд, штат Орегон, февраль)

«Большое спасибо за письмо. Я прочитал в газете, что произошло с pere[72], но ничего не знал про мистера Эшли. Это чудо какое-то, что кто-то его спас… У меня все прекрасно. Да, и ем, и сплю хорошо. Chere maman, мистер Уиллс все так же приезжает в Коултаун раз в месяц, чтобы фотографировать? Мне больше всего на свете хочется иметь ваше с девочками фото, и отдельно твой большой портрет, а еще – мисс Дубковой. Вкладываю в конверт пять долларов. На прошлой неделе ничего тебе не писал, потому что никаких новостей не было. Все чудесно. Может, мне удастся выступить в «Шейлоке» и «Ричарде III». Наша труппа Шекспира не играет, но здесь, в Портленде, десять лет назад обанкротилась труппа с репертуаром из шекспировских пьес. На складе так и остались лежать костюмы и декорации, и наш антрепренер может приобрести их почти задаром, хотя все, наверное, уже превратилось в хлам. Я уже начал учить роли, так что каждая минута на счету».

Юстейсия – Джорджу (4 марта)

«Мы с твоей сестрой сшили тебе костюмы для «Шейлока» и «Ричарда», прежде изучив все иллюстрации, какие только смогли найти. Нам очень помогла мисс Дубкова. Сообщи, хоть приблизительно, какого размера платья носит мисс Томпсон и какого цвета у нее волосы и глаза. Да, дорогой мальчик, услышал бы ты, как мы весело смеемся… И успокой меня, подтвердив, что честно исполняешь свой христианский долг».

Флорелла Томпсон – Юстейсии (Сиэтл, штат Вашингтон, 1 мая)

«Дорогая миссис Лансинг, таких красивых костюмов мне никогда не доводилось носить. Этой весной я немного прибавила в весе, и получилось очень удачно, что в складках и вытачках вы заложили запас ткани для переделки. Сейчас костюмы сидят на мне идеально. Здесь, на севере, бизнес идет вяло, и поэтому мой дорогой муж отложил постановку Шекспира до осени. Ваш сын Лео – поразительный актер. Можете быть уверены, он далеко пойдет. Кроме того, Лео еще и потрясающий человек. Могу представить, сколько радости он вам приносит. От всего сердца благодарю вас за изумительные костюмы и за такого одаренного и все понимающего сына.

Флорелла Томпсон.

P. S. Вкладываю фотографию сцены из «Тайны Берилл», на которой я в костюме Порции. Вы узнаете своего сына? Слева – мой муж».

Джордж – Фелисите (Сиэтл, 4 мая)

«Это случилось три года назад, день в день. Как сказал другой актер, sic simper tyrannis[73]. Я снял комнату подальше от театра, над скалой, о которую бьются океанские волны. От их шума я хорошо сплю, мне не снятся кошмары. Надо сказать об этом maman. Пока пешком добираюсь до своего жилища, а мне требуется два часа, я пою, кричу, читаю стихи… Ненавижу искусство! Ненавижу живопись и музыку, но очень хочется самому рисовать, писать прозу и сочинять музыку, потому что мир вокруг в тысячу раз прекраснее и огромнее, чем люди могут это увидеть. То, что они называют искусством, не стоит и ломаного гроша, если только оно не привносит в мир то, о чем я пою, когда иду к океану. Мне это известно, потому что я смотрю на все со стороны. Я посторонний. Мистер Эшли тоже прекрасно это понимает, где бы он ни был сейчас».

Юстейсия – Джорджу (4 мая)

«Я только что вернулась с могилы твоего отца. Становясь старше, мы обретаем дар понимать других глубже и любить бескорыстно.

Мой дорогой Джорди, я уже давно убедилась, что люди, которые говорят со своими ближними лишь о том, что едят, во что одеваются, сколько зарабатывают, куда отправятся (или не отправятся) на следующей неделе, делятся на два типа: у одних совершенно отсутствует внутренняя жизнь, а вторым их внутренняя жизнь приносит столько мучений, что они одержимы сожалениями и страхами. Однако Боссюэ считал, что нет никаких двух типов: люди во всем мире сосредоточиваются на внешнем для того, чтобы не думать о смерти, болезнях, одиночестве и угрызениях совести.

Для меня твои письма – настоящее сокровище, но мне не хватает в них отражения твоей внутренней жизни, которая всегда была у тебя напряженной, яркой и богатой. О, как ты обычно спорил: вся душа была видна в твоих глазах, слышалась в звуках твоего голоса – о Боге, о созидании, о добре и зле, о справедливости, о милосердии, о судьбе и удаче! Ты сам прекрасно это помнишь. В одиннадцать часов мне приходилось останавливать вас: «Дети! Дети, пора спать! Мы все равно не решим этих проблем сегодня».

Сейчас я могу только предполагать, что ты несешь в себе тяжкий груз, который «замыкает твои уста», и что этот груз каким-то образом связан с событиями, произошедшими здесь весной три года назад.

Твой отец часто бывал несправедлив к тебе. Его отец бывал несправедлив к нему и его матери. Думаю, что и дед его точно так же не был справедлив к своему сыну. Каждый из сыновей платил своему отцу той же монетой. О, прошу тебя, не добавляй к этой цепи еще одно звено! Когда-нибудь у тебя тоже будут сыновья. Мужчина никогда не станет хорошим отцом до тех пор, пока не поймет своего собственного.

Попытайся, мой дорогой сын, сделать шаг в этом направлении.

Справедливость покоится на понимании всех фактов, ведь Господь, который все видит, и есть справедливость и любовь.

Когда наступит этот счастливый день и мы снова увидимся (каждую ночь специально проверяю, чтобы окно в твоей спальне оставалось приоткрытым!), я многое расскажу о твоем отце. Но сейчас мне хочется, чтобы ты знал: в последние недели – во время тех наших с ним ночных бдений, которые ты совершенно ошибочно воспринял как его попытку обидеть или унизить меня, – твой отец пересмотрел всю свою жизнь и увидел ее абсолютно другими глазами. Он понял, как несправедлив был к тебе, ко всем нам, и совершенно искренне собирался начать новую жизнь, однако случилось то ужасное несчастье.

Последние слова твоего отца – а главное, его последний взгляд – чужому человеку могли показаться неважными, но мне было ясно, какие перемены произошли в нем.

Три года назад ты уехал из Коултана в ночь на воскресенье накануне несчастья, а в воскресенье вечером, как я тебе уже писала, к нам пришли мистер и миссис Эшли. Может, ты забыл, что Эпвортская молодежная лига методистской церкви устроила пикник в Мемориальном парке по другую сторону живой изгороди. Дети Эшли пригласили вас с девочками в гости. Как раз перед выстрелом, который убил твоего отца, дети в парке запели у костра. Мы все подняли головы и прислушались на мгновение.

Твой отец сказал: «Джек, поблагодари своих детей за то, что пригласили наших на пикник. Вы, Эшли, всегда были нашими лучшими друзьями».

Миссис Эшли бросила на меня быстрый взгляд, а мистер Эшли очень удивился: у твоего отца не было привычки говорить кому-то что-то приятное, – однако сказал: «Да, ладно, Брек, не стоит благодарности: таких детей, как ваши, приглашать одно удовольствие».

Пока мистер Эшли целился – ты ведь помнишь, с какой основательностью он это делал, – твой отец посмотрел на меня с другого конца лужайки. У него в глазах стояли слезы – слезы гордости за вас.

Прости его, Джордж: пойми и прости.

Ты скоро будешь играть Шейлока. Вспомни про своего отца, когда Порция обратится к тебе со словами:

Мы в молитвах

О милости взываем – и молитвы

Нас учат милости к другим[74].

Твой отец умер в момент, когда начало проявляться его естество, его истинное «я», заложенное в каждом из нас с рождения. Это естество я чувствовала в вашем отце всю долгую жизнь, которую мы прожили вместе, за это любила его и буду любить вечно.

Как люблю сейчас и всегда буду любить тебя».

Джордж – Фелисите (Сиэтл, 10 мая)

«Не жди от меня писем какое-то время. Возможно, завтра я сяду на корабль до Аляски. Но ты мне пиши. Я договорился, чтобы твои письма мне пересылали. Помнишь фейерверки на Четвертое июля? Вот так и здесь все вспыхнуло, взорвалось и разлетелось на куски. Меня выгнали. Меня арестовали. Мне приказали убраться из Сиэтла. Жалко лишь Флореллу Томпсон. Она переживает из-за этого, полагаю. Я устроил драку прямо на сцене, на глазах у публики, как и должно быть по ходу пьесы, но мистер Каллоден Барнс сейчас в больнице, хотя пострадал не слишком серьезно. Я понял, что, когда дерусь на сцене, голова не кружится, поэтому победа осталась за мной. На наши спектакли часто приходил мэр с супругой. Я им нравился. Завтра он выпустит меня из тюрьмы, и если сразу не уеду на Аляску, то через два дня сяду на пароход до Сан-Франциско. Так должно было случиться. Ни о чем не жалею, кроме того, что Флорелла чувствует себя несчастной. Нет, кое о чем все-таки жалею: то, что я с ним сделал, ничего не изменило».

Фелисите – Джорджу (18 мая)

«Умоляю тебя, Джорди, ради всего, что тебе дорого, ради maman, ради всего, что Господь послал «Сент-Китсу», ради Шекспира и Пушкина: пиши мне раз в неделю без перерывов. Прикрой глаза рукой и представь, как я несчастна, когда не получаю регулярно весточки от тебя. Джорди, брат мой, я попрошу у maman сто долларов и отправлюсь в Калифорнию, объеду все места, в которых ты побывал, буду искать тебя повсюду. Не вынуждай меня к этому до тех пор, пока это действительно не потребуется. Мне придется сказать maman, что я страшно беспокоюсь о тебе. Она будет настаивать, чтобы поехать вместе со мной. Одно письмо в неделю избавит нас от такого отчаяния. Ты и Господь Бог – вот и все, что у нас есть».

Джордж – матери (Сан-Франциско, 4, 11,18, 25 июня, а потом – июль и август)

«Все прекрасно… Я работаю… Снял комнату, которая выходит окнами на Тюленьи скалы. Тюлени ревут всю ночь… Купил новый костюм… Два раза ходил в китайский театр. Хожу туда со знакомым китайцем, который мне все объясняет. Узнал много нового… Сейчас занялся кое-чем интересным, подробности расскажу скоро… Да, сплю хорошо…».

Джордж – Фелисите (Сан-Франциско, 10 сентября)

«Теперь расскажу, чем занимаюсь. Я опять превратился в официанта в салуне. На набережной, где я работаю, открыто примерно сорок салунов. Наше заведение – пятиразрядное. В других салунах есть шоу с девочками, с поющими официантами, с ирландскими или еврейскими комиками. К нам заходят только бывалые матросы и старые шахтеры, которые засыпают за столами и не дают чаевых. А еще здесь есть старый комик по имени Лу. Он грек и очень добрый, наподобие праведника. Жаль, что очень нездоров: в чем только душа держится. Я платил за его выпивку. Потом мы придумали номер на двоих. В ломбарде мне попался на глаза шелковый цилиндр, к нему я подобрал старое, битое молью пальто с меховым воротником. Лу приходит под видом богатого клиента, а я его обслуживаю. Мы с ним устраиваем жуткий гвалт. Сначала посетители (и управляющий тоже!) поверили, что все происходит по-настоящему, – вот так мы и стали популярны. Он лопотал по-гречески, я отвечал на русском. Уже скоро к часу ночи к нам стало набиваться до пятидесяти человек, а потом и того больше: теперь даже по стенам стоят. Иногда я изображаю печального официанта и рассказываю ему о своих проблемах, иногда – рассеянного официанта, а порой и хама откровенного. Репетируем с ним по утрам на складе, и это нам очень нравится. Мы потрясающие! Мы изумительные! Управляющий другим салуном, побольше нашего, предложил нам десять долларов за ночь с четырьмя сценками. Вывесили афишу: «Лео и Лу! Величайшие клоуны нашего города!» На нас приходят посмотреть люди из общества. Сценки получаются смешные, потому что мы тщательно репетируем даже мельчайший жест и каждую паузу, а еще потому, что никто не понимает ни слова. Лу – великий актер! Наконец я понял, кем хочу стать: комиком».

29 октября

Лу умер. Я держал его за руку. Все, за что я принимаюсь, разваливается на куски, но меня это мало волнует. Я не живу. И никогда не буду. Для меня это не важно, пока живут другие люди. Лу сказал, что я подарил ему три месяца счастья. Мне говорили, что в Индии уличные уборщики мусора носят на одежде специальные метки. Я горжусь своей. Не беспокойся обо мне».

Фелисите – Джорджу (10 ноября)

«Ты много раз писал, чтобы я не беспокоилась о тебе, но для меня становится все яснее и яснее, что ты как раз желаешь, чтобы я о тебе беспокоилась, поэтому и пишешь мне письма: хочешь, чтобы я разделила с тобой груз неприятностей. Не осуждаю тебя за ложь; я просто хочу сказать, что ты по какой-то причине чувствуешь себя настолько несчастным, что не можешь думать трезво. Вчера в десять часов вечера в своей комнате я не торопясь начала перечитывать твои письма, а закончила почти в три утра.

Во всех письмах ты только пять раз упомянул Pere (о его страховке, кичливости, о том, как он убивал животных – причем дважды, – и плохом образовании). Нашего отца убили! Об этом ты не упомянул ни разу. Тебе не кажется, что это «красноречивое молчание», как ты любил говорить?

Джорди, у тебя на сердце лежит какая-то тяжесть. Мне кажется, это угрызения совести – раскаяние за какой-то проступок. Что-то тайное. Тебе хочется поделиться этим со мной, но ты не решаешься: уже почти готов рассказать, но срываешься с места и исчезаешь. Я знаю, что ты не ходишь в церковь и не исповедуешься, иначе сообщил бы мне. Если ты считаешь, что только со мной можешь поделиться этим секретом, я готова его выслушать. Хоть многие люди и намного умнее меня, но нет никого, кто любит тебя так же сильно. Позволь прислать тебе пятьдесят долларов. Приезжай! Ты помнишь, как заставлял меня читать тебе «Макбета»? Надеюсь, не забыл вот эти слова:

Ты можешь исцелить болящий разум…

Очистить грудь от пагубного груза,

Давящего на сердце?[75]

Твои страдания каким-то образом связаны с Pere, словно ты чувствуешь свою ответственность за его смерть, но ведь это невозможно! Когда ты страдал от беспамятства в Сент-Луисе, какие-то фантазии родились и смешались у тебя в голове. О, пиши мне, но лучше приезжай и расскажи все сам.

Прошло почти шесть лет после того празднования Нового года в таверне «Иллинойс». Ты вернулся оттуда, дождался, чтобы maman погасила лампу, и разбудил меня, а потом рассказал, что доктор Джиллис говорил об истории возникновения Вселенной, и предсказал рождение нового поколения людей – детей Восьмого дня. Ты тогда заявил, что ты сам и есть Дитя Восьмого дня. Я поняла тебя. Многие у нас в городе считали, что ты немного не в себе, но maman, мисс Дубкова и я понимали, в чем дело: мы знали, какой путь тебе уготован.

Больше всего меня беспокоит то, что ты можешь позволить каким-то глупым фантазиям отнять у тебя четыре года жизни, искалечить тебя, остановить твой рост. Это отбросит тебя к Шестому дню, а может, и дальше.

Джорди, верь словам Господа нашего: «Истина сделает вас свободными».

Выскажи эту правду.

Сделай рывок к свободе.

Даже представить не могу, какое преступление так терзает тебя, но Господь прощает всех нас, если мы осознаем свои слабости. Он видит перед собой миллионы человеческих существ и знает, по какой дороге идет каждый из нас.

Тебе известно, чего мне хочется больше всего в жизни, но я не смогу дать обет до тех пор, пока мой любимый брат, как сказано в Библии, «не станет единым существом». Приезжай в Коултаун».

Джордж – Фелисите (11 ноября).

«Некоторое время ты не будешь получать от меня вестей. Наверное, я скоро отправлюсь в Китай, а оттуда – в Россию, поэтому не делай глупостей: не ищи меня в Калифорнии, – к тому времени я уже уеду».

В начале ноября 1905 года Юстейсия увидела на пороге почтальона. Он принес письмо от деверя. Она не стала тут же вскрывать конверт: все, что имело отношение к Фишеру Лансингу, было ей неприятно. Через час Фелисите, которая мыла пол в верхнем холле, услышала, как мать вскрикнула, будто от боли, и бросилась вниз по лестнице.

– Maman! Qu’est-ce que tu as?[76]

Та бросила на нее полный муки взгляд и указала на конверт и чек, которые слетели на пол с ее колен. Фелисите подобрала их и прочла письмо. Фишер отдал изобретение Эшли – Лансинга специалисту на экспертизу, и тот зарегистрировал на него патент. Механическое устройств уже приобрела фирма, выпускавшая часы. Деверь приложил к письму чек на две тысячи долларов – первая оплата; за ней последуют другие. Сейчас он не торопясь продолжает заниматься и другими изобретениями и защищает ее интересы, пусть у нее в этом не будет сомнений. «Доход может быть весьма крупным, Стейси. Тебе пора подумать о собственном автомобиле».

Мать и дочь обменялись молчаливыми взглядами. Фелисите протянула ей чек, но мать отвернулась.

– Оставь у себя. Спрячь его. Даже смотреть на него не буду.

После ужина Энн отправилась к себе наверх, чтобы сделать домашнюю работу и подготовиться к школе. В восемь часов она спустится для вечернего чтения. Фелисите еще никогда не видела мать такой взволнованной: ни во время болезни отца, ни при получении письма от Джорджа. Юстейсия нервно ходила из угла в угол.

– Maman!

– Это не мое. И не наше!

– Maman, мы придумаем, как передать его им.

– Беата Эшли не возьмет его. Ни за что и никогда!

Вниз спустилась Энн.

– Девочки, надевайте шляпы и пальто. Мы идем на прогулку.

В домах уже гасли окна, в воздухе чувствовалось приближение зимы. Время от времени Юстейсия крепко сжимала руку Фелисите, а перед домом доктора Джиллиса на минуту в глубокой задумчивости замерла, затем снова двинулась вперед. Так они дошли до «Вязов». В свете звезд слабо поблескивала вывеска. Юстейсия долго стояла, положив руку на качающуюся калитку.

Фелисите тихо сказала:

– Я пойду с тобой.

Энн поддержала ее:

– Мамочка, пойдем.

Мать посмотрела на каждую полными боли, однако сухими глазами и хрипло спросила:

– Но как? Как?

Потом, толкнув калитку, они неслышно поднялись по ступенькам крыльца, прошли вдоль веранды и остановились у окна. Беата читала вслух. Констанс штопала простыни. София, лежа на полу, записывала колонки цифр в гроссбух. Возле стены сидел задремавший старичок. Два других играли в шашки. Пожилая леди гладила кота, устроившегося у нее на коленях. Неожиданно Юстейсия схватила дочерей за локти и потянула на улицу, и в полном молчании они вернулись в «Сент-Китс».

VI. Коултаун, штат Иллинойс

(Рождество 1905 г.)

Такова рассказанная нами история.

Но существует лишь одна история: та, что началась с возникновением человека и что будет продолжаться до конца, до тех пор, пока в последнем человеческом существе останется тлеть искорка сознания. А все остальные начала и концы – это видимость, паллиатив, который люди принимают за нечто существенное, тем самым доставляя себе мелочные удовольствия или незначительные страдания. Неповоротливые ножницы историка вырезают несколько фигурок и короткие периоды времени из огромного гобелена. Сверху и снизу, слева и справа от места рассечения порванные нити возмущаются несправедливостью такого действия и считают его обманом.

Это только на первый взгляд время кажется текущей рекой: скорее оно напоминает бескрайний ландшафт, и взгляд на него движется и меняется.

Окиньте его взором, оглядите во всех направлениях – выше взлетите над ним, еще выше! – и увидите, что за теми холмами горы упираются в небо, а за ними лежат другие равнины, текут другие реки.

У нашей истории вроде бы есть начало: «В начале лета 1902 года Джон Баррингтон Эшли, житель Коултауна, небольшого шахтерского городка в южном Иллинойсе, предстал перед судом за убийство Брекенриджа Лансинга, проживавшего в том же городе». Но читатель уже давно понял, насколько обманчивы эти слова, если считать их началом чего бы то ни было.

Поднимаемся выше – за холмами горы: вон на берегу Луары живет семейство неуравновешенных людей; вон резня на островах Вест-Индии; вон из Кентукки религиозная секта переезжает дальше на Запад Америки…

Вы видите, как в кораблекрушении тонет человек возле берегов Коста-Рики? Вы видите, как убивают знаменитого русского актера в свалке, когда никто не думает, кого лишает жизни? А вот похороны в Вашингтоне в 1930 году: с военными оркестрами и процессией государственных деятелей в шелковых цилиндрах; за вдовой с детьми идут две средних лет женщины – знаменитая оперная певица и смутьянка, борец за социальные реформы, видите? (Похороны ведь только кажутся концом чего-то.) А вот две пожилые дамы, которые сидят за ленчем в Лос-Анжелесе, наслаждаясь блюдом за шестьдесят пять центов, которое подают в «Медном котелке». («Попробуйте телятину, Беата. Помнится, вы всегда ее любили». – «Пожалуйста, не льстите мне, Юстейсия!»). И дети, дети, много детей…

История – это один огромный гобелен. Никому не под силу охватить взглядом его пространство больше, чем обнять руками. В Вавилоне когда-то жили миллион человек.

А теперь снова вернемся в небольшой городок на американском Среднем Западе, где была допущена судебная ошибка в незначительном деле.

23 декабря

Поезд опаздывал. Уже наступили сумерки. Из неподвижного воздуха на Коултаун, лежавший в ущелье между двумя утесами, неторопливо опускались снежинки.

На перроне собралась внушительная толпа: кто-то пришел встретить родственников, для других это было привычкой – приходить на станцию под вечер, – но большинство людей оказались на перроне из-за распространившихся слухов, что Лили и Роджер Эшли возвращаются в город, чтобы провести праздники с матерью и сестрами. Здесь не было недостатка в перешептываниях, подмигиваниях, подталкиваниях друг друга локтями. Констанс и София стояли в дальнем конце платформы. Возбужденные и противоречивые слухи циркулировали по городу уже несколько месяцев. Некоторые утверждали, что Лили Эшли сбежала с барабанщиком, и что он бросил ее в большом городе (ведь люди верят любым небылицам), и что теперь – в короткой юбчонке! – она танцует и поет в низкопробных заведениях; другие говорили, что Роджер якшается с боксерами, с букмекерами на бегах, с итальянцами и греками – в общем, с подобной шушерой; что участвует в кулачных боях в салунах и пишет в газеты статейки о том, о чем порядочные люди даже думать не хотят. Однако были такие, которые возражали в ответ и говорили, что Лили – сначала как миссис Темпл, а потом как мисс Сколастика Эшли – пела на свадьбах и похоронах главных чикагских семейств и что Роджер заслужил награды и почести от важных персон и известных организаций. Роджер уже был поднаторевшим журналистом и отлично понимал, как можно манипулировать слухами. Мисс Дубкова и доктор Джиллис, горячие защитники Роджера, постоянно получали от него газетные вырезки с его статьями. Он прислал им и оттиск своей книги, которая только готовилась к выходу. Молодой человек вел себя очень осмотрительно в качестве главы семьи и защитника ее пострадавшей репутации. В таких обстоятельствах можно пожертвовать даже скромностью. Большинство слухов противоречили друг другу. Бедные жители Коултауна не знали, чему верить и кого осуждать.

Одет Роджер был как состоятельный человек. Это Лили постаралась. Воротничок сорочки врезался в шею; пальто впечатляло солидностью; портфель был новым, башмаки сияли. При нем было еще несколько пакетов в праздничной упаковке. Он вышел из вагона с суровым выражением на лице. Пришлось приложить усилие, чтобы избавиться от спазма в горле; сердце колотилось непривычно гулко. Роджер был еще не готов войти под крышу «Вязов».

Коултаун…

Он огляделся в возбужденной толпе. Сестры сначала не узнали его, а он не заметил Порки, который стоял под деревом рядом с платформой. Роджер справился с волнением и начал свой спектакль: решительным шагом подошел к начальнику станции и, опустив на землю багаж, протянул ему руку.

– Как поживаете, мистер Киллигрю? Рад видеть вас.

– О, Роджер! Очень рад встрече! Добро пожаловать домой. Твои сестры где-то тут, видел их минуту назад.

Холмы, за ними горы, а там другие долины, другие реки…

Три с половиной года назад его отец – в наручниках! – попросил у своих конвоиров разрешения перекинуться парой слов с мистером Киллигрю: «Хорас, ты можешь проследить, чтобы мой сын получил эти часы?» – «Да, мистер Эшли, прослежу». Потом, через месяц, София поставила здесь столик и начала торговать лимонадом по три цента за стакан. Здесь миссис Джиллис молча поклонилась своему мужу, вернувшемуся с гробом их сына из Массачусетса, где тот погиб в аварии, катаясь на санях. Здесь молодой Джон Эшли спустился из вагона на перрон и огляделся в предвкушении счастливого будущего. Перрон железнодорожной станции! Здесь Ольга Сергеевна навсегда распрощается с Коултауном: с высоко поднятой головой, нарядно одетая для возвращения на родину, – а Беата в первый раз за двадцать восемь лет сядет в поезд, чтобы провести короткие праздники вместе с сыном и внуками в Нью-Йорке. Перрону не хватит нескольких сотен ярдов, чтобы увидеть отбытие из города Джорджа Лансинга, который за пять тысяч миль отсюда начнет свою поразительную актерскую карьеру. (Его отъезд произойдет тайно: он запрыгнет в движущийся грузовой состав с угольной кучи на товарном дворе.) Отсюда молодые люди уедут в Европу на Первую мировую войну и вернутся сюда же. Перед Второй мировой в Коултаун проложили новое шоссе, а железнодорожное полотно отодвинули на одиннадцать миль к западу от города. Станция пришла в запустение. Постройки ветшали – словно выгорали, – и, наконец, сгорели по-настоящему в пожаре, который случился одной морозной ноябрьской ночью. Выгорели дотла, как и все остальное в истории.

Роджер обернулся. К нему направлялась миссис Лансинг.

– Роджер! Дорогой Роджер! – воскликнула она и расцеловала его, как делала сотни раз каждый год, когда он был ребенком. (Потом отчет об этом совершенно неприемлемом приветствии несколько дней циркулировал по городу.) Роджер за руку поздоровался с ее дочерьми. – С Рождеством всех вас, – продолжила Юстейсия. – Надеюсь, придешь к нам с визитом, пока ты здесь?

– Обязательно, миссис Лансинг, приду, чтобы повидаться с вами, завтра же вечером.

Перед тем как отойти от них, они с Фелисите обменялись взглядами, молчаливо подтверждая их уговор: «Завтра утром, в половине одиннадцатого, в ателье у мисс Дубковой».

София и Констанс робко двинулись было к нему, но их опередили несколько видных горожан, которые поспешили обменяться с ним рукопожатиями: «Ну, Роджер, как поживаешь? Выглядишь отлично»; – «Да, сэр, вы выглядите великолепно!»; «О, Роджер! Добро пожаловать в родные пенаты. Как идут дела?» Многие из них во время процесса вели себя как последние мерзавцы, но таких в мире пруд пруди, так что нет смысла распаляться.

Он жал им руки, смотрел в их беспокойные лица, а глазами искал сестер: вдруг мать тоже здесь?

– Роджер, – тихо позвала София.

Как они вытянулись! В первый раз в жизни он поцеловал их.

– Софи! Конни! Боже, какие вы красавицы!

– Правда? – с живым интересом спросила Конни. – Кое-кто из постояльцев говорит то же самое.

– Мама здесь?

– Нет, – покачала головой Констанс. – Мама не показывается на людях, а я – лишь иногда. – Они не знали, о чем еще говорить, но тут Констанс неожиданно воскликнула: – Ты стал копией папы! Софи, посмотри, разве я не права?

Она пылко раскинула объятия, словно хотела заключить в них двоих.

Бывший мэр мистер Уилкинс (еще тот проныра и крыса!), подойдя к Роджеру, затряс ему руку.

– Рад видеть тебя, Роджер. Добро пожаловать домой!

– Спасибо, мистер Уилкинс, – вежливо ответил тот и спросил у Софи шепотом:

– Где ты тут торговала лимонадом и книгами?

Улыбнувшись, она показала то место.

– Ты просто сокровище, Софи. Вот и все, что я могу сказать. А где Порки?

– Я здесь.

Молодые люди обменялись рукопожатиями.

– Порки, я должен много чего рассказать тебе. После ужина мне нужно поговорить с мамой, а потом мы с Софи выйдем прогуляться. Ты можешь подняться на холм к дому твоего деда сегодня вечером?

– Нет, я буду работать у себя в мастерской.

Лишь небольшая часть толпы разошлась по домам, остальные все также стояли на перроне и в молчании пялилась на Роберта с сестрами. «Как будто двухголовых цыплят увидели», – подумала Констанс. Но Роджер знал, как поубавить в них любопытство: «Добрый вечер, миссис Фолсом. Как там Берт и Делия?», «Добрый вечер, миссис Стабс…», «Привет, Фрэнк!».

Они вышли на главную улицу. Роджер увидел свет в угловой комнате дома, в столовой, но войти в «Вязы» еще не был готов.

– Порки, ты не мог бы отнести мои вещи к дому и положить на крыльце? Я приду к тебе сегодня без пятнадцати девять. Девочки, давайте немного пройдемся.

Перед почтовым отделением Констанс остановилась.

– Они сняли со стены объявление о розыске папы с его фотографией.

– У меня есть такая. Один мой приятель стащил объявление из полицейского участка в Чикаго. Я вырезал из него фотографию и вставил в рамку, чтобы подарить маме на Рождество.

– О, Роджер, теперь у нас в доме будет висеть папин портрет!

Последние недели в Чикаго выдались ненастными: с озера на город налетали злобные порывы то дождя, то града, то снега. В этом году он в первый раз увидел настоящий снегопад, такой, как был в детстве, и вспомнил, как Беатриче, дочь маэстро, задала отцу вопрос, который часто мучил и его самого:

– Папа Бене, почему зимой первый снег такой красивый? Как музыка…

– Вот что я тебе скажу, Биче: в первые месяцы жизни нас пеленают в белое, укачивают и кладут спать тоже во все белое. Уже потом нам говорят, что рай – это воспоминание о раннем детстве и тоже белый. Нас поднимают и носят на руках; мы словно плывем по воздуху. Вот почему нам кажется, что ангелы летают. Первый снег напоминает нам про тот единственный период в жизни, когда мы не знали страха. Кладбище под дождем являет собой самую печальную картину на свете, потому что дождь похож на слезы, а вид кладбища, усыпанного снегом, весьма привлекателен. Мы вспоминаем мир нашего детства. Зимой покойники лежат там как в люльке.

– Да, папочка. Спасибо, папа Бене.

Они миновали таверну и скобяную лавку мистера Хикса.

– Теперь это ателье мисс Дубковой. Миссис Лансинг выкупила помещение, и Фелисите иногда здесь работает. Вот это мастерская Порки. Видишь, он расширил ее. А здесь жила миссис Кавано, но ее забрали в Гошен.

Не доходя до «Сент-Китса», Роджер повернул назад, пояснив сестрам:

– Мама, наверное, нас заждалась.

Тринадцатилетняя Констанс уже превратилась в юную леди, довольно высокую для своего возраста, но под впечатлением приезда брата во время этой прогулки – всего на несколько минут! – вдруг снова почувствовала маленькой девочкой: тянула Роджера за рукав, дергала за карман, хватала за локоть – все видом показывала, что совсем не прочь, чтобы он посадил ее к себе на плечи, как делал отец каждый день, когда возвращался с работы.

Роджер остановился и с улыбкой посмотрел на нее.

– Но, Конни, ты слишком большая, чтобы взять тебя на ручки.

Она смутилась.

– Ладно, тогда я возьму тебя за руку.

Холмы, за ними горы…

Всю жизнь ее друзья и враги говорили о ней: «Есть что-то от маленькой девочки в Констанс Эшли-Нишимура» или «В натуре Констанс есть черты, которые не свойственны взрослым людям; наивность на грани глупости». Во всех организованных ею общественных кампаниях она опиралась на людей старше себя, словно они были ее отцами и братьями. У нее был безошибочный инстинкт отыскивать таких людей – двух вице-королей Индии, последнего хедива в Египте, президентов и премьер-министров (выступала за введение «Кодекса для землевладельцев», за «Право голоса для женщин», за охрану прав замужних женщин, требовала взять «проституцию под надзор», создав что-то вроде профсоюза для этих женщин, организовав компанию «Глазная клиника для детей», заложила основы профилактической медицины, а также миллионеров. (При тех деньгах, которые Констанс собирала, случалось такое, что ей нечем было оплатить свое пребывание в отеле.) Благодаря маленькой девочке, жившей у нее в душе, ей удавалось справляться со всеми трудностями, выпадавшими на ее долю, с жестокостью полиции, с обидами и унижениями, удавалось противостоять потоку грязи, который выливали на нее. Она была бесстрашной, как маленькая девочка, что несвойственно взрослым женщинам. Искренность и уверенность в себе она получила как дар от своего отца и брата. Самые ценные дары – и самые гибельные! – это те, которые даритель преподносит просто так, даже не подозревая о том, что делает; потом в течении многих лет эти дары передаются другим в бесчисленных ситуациях повседневной жизни – через взгляд, через паузу в речи, через жест и молчание, через улыбку, восхищенным или недовольным выражением лица. Констанс обрела других отцов и братьев. Очень часто они сердились на нее, иногда приходили в ярость, но очень редко предавали.

Наконец они подошли к дому. Роджер постоял, разглядывая вывеску, на которой значилось: «Пансион «Вязы» – комнаты внаем со столом». Он вспомнил письма, которые ему присылала София, свой первый год в Чикаго, день, когда выплатили налоги и покрепче сжал локоть сестры.

Они вошли в дом.

– Мама, Роджер приехал!

Беата вышла в холл из кухни, посмотрела на него, совершенно не узнавая, и неожиданно сообразила, что забыла снять фартук. Это не входило в ее планы, поэтому, смутившись, она принялась торопливо развязывать тесемки. Скованности в нем, физической неловкости и трепета как не бывало. Он выпрямился, расправил плечи. Беату Эшли трудно было назвать хрупкой, но Роджер вдруг впервые заметил, что она беззащитна, что зависит от него, нуждается в нем. В присутствии отца она никоим образом не давала понять сыну, что ей требуется его помощь. На ней было, как всегда зимой, синее шерстяное платье, незамысловатое, без изящества, и все равно – в этом не было никакого сомнения – она оставалась самой красивой женщиной в мире. Роджер подошел к ней, заключил в объятия и поцеловал, наклонившись всего лишь на полдюйма, которые показались ему двумя футами. Он приехал, чтобы защищать ее и быть ей опорой. Теперь он взрослый.

– Добро пожаловать, Роджер.

– Прекрасно выглядишь, мама.

– Мама, – вклинилась Констанс, – на станции миссис Лансинг поцеловала Роджера. Весь город был там.

– Твоя прежняя комната ждет тебя, – сказала Беата.

– Дай я сначала огляжусь.

В гостиной стояла разрозненная мебель, собранная Софией предмет за предметом, слегка потертая и поцарапанная, но чистая, приведенная в порядок; столовая была типичной для всех пансионов – длинный стол посредине, по стенам два буфета, «ощетинившихся» графинчиками для уксуса и масла, перечницами, соусниками и супницами. Вооружившись фонарем, они осмотрели курятник с инкубатором, навестили корову Вайолет, а также небольшой сарайчик, который Порки сколотил для уток, затем отправились в коттедж, который называли домиком для дождливых дней, где принялись рассматривать зарубки, которые делал отец каждый год, отмечая их рост: Лили с двух годиков в 1886 году до восемнадцати лет в 1902-м; Роджера с одного года в 1886 году до семнадцати лет в том же 1902-м, и так далее. Потом подошли к дубам, которые отец посадил в 1888 году: стояли и смотрели на них в немом изумлении. Всех Эшли за единственным исключением привлекало все, что росло, развивалось и имело перспективы на будущее.

Как уже бывало не раз, Беата пригласила Порки на ужин. Он никогда не садился с семьей за стол в передних комнатах, ел обычно на кухне, а этим вечером вообще отсутствовал. За столом избегали говорить о серьезных предметах. Все, казалось, пребывали в ожидании неизбежного разговора Роджера с матерью – наедине, в гостиной, позже, – когда речь пойдет о том, что никто не осмелился высказать: о будущем. Где девочки будут продолжать образование? Мать когда-нибудь начнет выходить за ворота? Обзаведутся ли они вновь друзьями? Роджер показал им несколько фотографий Лили вместе с чудесным малышом. Рассказал, как она сожалела, что не смогла приехать к ним. Двадцать восьмого числа она отправляется в Нью-Йорк после четырех исполнений «Мессии» – двух в Чикаго и еще двух в Милуоки. Начал рассказывать им про свою работу, и только благодаря расспросам Констанс разговор не превратился в обмен пустяками. София не проронила ни слова. Когда все встали из-за стола, девочки двинулись на кухню.

– Мама, посуда может подождать полчаса? – спросил Роджер.

– Да, дорогой. А что такое?

– Позже мы сядем в гостиной и поговорим, а сейчас я хочу прогуляться с Софией, пока не стало слишком поздно и холодно. С тобой, Конни, мы пойдем гулять завтра. Пропустим старших вперед.

– Да, конечно, Роджер. София, закутайся теплее.

Они шли, держась за руки, что было необычно для семейства Эшли. Чтобы не идти центральной улицей, свернули на старый бечевник. Рядом струилась Кангахила под начавшим крепнуть льдом.

– Софи, мне нужно кое-что сказать тебе. Я собирался завести разговор об этом утром на Рождество, но лучше сейчас. На Пасху вы с Порки приедете ко мне в Чикаго. Я нашел мастерскую, где ему сделают ортопедический башмак, а для тебя у меня есть кое-что интереснее. Я знаю одну даму, она заведует школой медсестер. Ей очень понравилась моя статья, в которой говорилось о тебе, и она пригласила меня в гости. Я рассказал ей, какая ты, дал почитать отрывки из твоих писем, в которых говорилось, как мама учит вас с Конни дома, и она пообещала зачислить тебя даже в середине семестра, как только тебе исполнится семнадцать с половиной, то есть через год три недели, считая от сегодняшнего дня. Она передала кое-какие учебники, чтобы ты смогла подготовиться.

София молчала.

– Тебе не нравится эта идея?

– Роджер…

– Да?

– Я не смогу поехать.

– Почему?

– А как же… пансион?

– Ты начала это дело. Это выдающийся поступок для девочки четырнадцати лет. Ты же писала, что здесь все работает как надо. Мама и миссис Свенсон наймут еще одну служанку, когда вы с Конни пойдете в школу этой осенью.

София стояла молча, не поднимая глаз.

– Ты беспокоишься о том, кто будет делать закупки: муку мешками и все остальное – и кто заниматься бухгалтерией? Ладно. Знаешь, зачем я на самом деле приехал в Коултаун? Хочу уговорить маму прервать затворничество и выходить в город. Ты покажешь ей, как и что нужно делать. Мама – умница, плюс к тому прекрасная хозяйка. И вот еще что. Пансион просуществует еще год, самое большее. Мы с Лили постараемся заработать столько, чтобы вам с мамой не пришлось гнуть спину с утра до вечера. Теперь, София, запомни мои слова: ты поступишь в школу медсестер мисс Уиллс в январе 1906 года, или я буду не я. А пансион наверняка закроет свои двери через полгода после этого.

София только тихо сказала:

– А цыплятки, а утки, а корова?..

– Я попрошу Порки подыскать какого-нибудь парнишку, которому ты сможешь их доверить, и заплачу ему, так что не переживай за свою живность.

Он заговорил о самом важном. После Лили она была первой, с кем он поделился своей твердой верой в то, что где-то на краю света их отец сможет услышать про Сколастику и Бервина Эшли. Через какое-то время они, возможно, получат письмо, полное намеков, похожих на шифр, которые только им будут понятны. В нем может, например, оказаться просьба: «Пожалуйста, напишите мне о моем любимом друге, который проявляет исключительную заботу обо всех больных животных» или «Если вам известна особа, чье имя по-гречески означает мудрость, передайте ей, что я люблю ее». Он оставит обратный адрес, по которому они смогут ему написать в ответ. Соберутся вместе и сделают общую фотографию, чтобы отправить ее папе.

Роджер вдруг почувствовал, что сестра не слушает его. Он еще не понял, что София лишилась способности верить, – так часы с изношенным механизмом перестают идти. Она больше не могла поверить в то, что после пансиона может начаться новая жизнь, что когда-нибудь увидит отца, что будет выхаживать больных или что постоянно – день за днем – сможет жить рядом с теми, кого любит.

В самом начале прогулки София забрала у него свою руку. Сейчас он увидел, что сестру сотрясает легкая дрожь, а потом услышал ее тихий голос:

– Роджер… Я думаю… Мне хочется вернуться домой.

– Ты устала?

– Немного.

Неожиданно Роджер вспомнил, что еще полгода назад сестра была серьезно больна и две недели провела на ферме у Беллов, где доктор Джиллис запретил навещать ее всем, кроме Порки. Тогда он не обратил внимания на сообщение об этом, и сейчас выругал себя. Молодым свойственно думать, что у молодых со здоровьем всегда все в порядке: – ну простудился немного, ну ногу подвернул. В нем проснулся неясный страх.

– У тебя хороший аппетит, Софи?

– Да, хороший.

– А сон?

– Тоже. Но теперь у меня будет все еще лучше, потому что ты вернулся… в свою старую комнату.

– Зайдем в дом через заднюю дверь. На кухне теплее всего.

Страх возрос, когда он вспомнил, что сказал ему маэстро несколько недель назад.

Из шестерых детей маэстро, талантливых и в то же время крикливых, требовательных и напористых, резко выделялась его любимица – Биче. Она помогала матери по хозяйству, делала секретарскую работу для отца, ничего не требовала для себя и при этом была неутомима, наблюдательна, готова броситься на защиту. Семейная жизнь итальянцев – как и многих ирландцев, правда, не такая злобная – отмечена постоянными скандалами, бурными и очистительными, согревающими кровь стычками, полными открытых обвинений, хлопаний дверями и фортиссимо на последних словах. Затем следовали примирения, красивые, как в опере, со слезами, объятиями, коленопреклонениями, заверениями в полном раскаянии, покорности и вечной любви. В этих бурях с удовольствием участвовали все, кроме Биче, которая к каждому скандалу относилась как к настоящему. Она и страдала по-настоящему. У нее единственной в семье лицо было бледным, ее единственную в семье мучили приступы мигрени. Летом 1905 года она уже не могла скрывать от родителей, что кашляет кровью. Отец отвез ее в санаторий в Миннесоте. У него резко изменился характер.

Один раз вечером, после ужина Роджер сидел у маэстро в кабинете в окружении произведений искусства (власть, ставшая красотой), которые больше не могли дать хозяину чувства комфорта.

– Мистер Фрейзиер, – маэстро, – жизнь семей напоминает жизнь наций: каждый борется за отмеренное ему количество воздуха и света, за пищу и территорию и в особенности за предназначенную ему часть обожания и внимания, что мы именуем славой. Это как в лесу, где каждое дерево должно заполучить свой луч солнца, свою порцию влаги. Известно, что некоторые растения выделяют при этом ядовитые вещества, которые губительны для всех, кроме них самих. В каждой здоровой, полной жизни семье, мистер Фрейзер, есть тот, кто должен расплатиться по ее долгам.

София переживет их всех. Много лет спустя, когда Роджер с сестрами навещал ее, она никого не узнавала. Когда Лили тихо пела ей ее любимую песню, она сказала: «У меня была сестра, которая пела мне это». Ей все время казалось, что она находится в Гошене, и хотелось объяснить Роджеру, что многие относятся к Гошену со страхом и стыдом, но он сам может убедиться, насколько в этом месте чудесно: много деревьев, ухоженные лужайки, поют птицы, скачут белки. София принимала своих посетителей с торжественной любезностью, но уже через полчаса доводила до их сведения, что очень занята, что пациенты ждут, когда она уделит им внимание, и показывала на дюжину кукол, заметив, что пока они прикованы к постели, но скоро поправятся. Сиделки говорили, что каждое утро она одевается с особой тщательностью, потому что ожидает посещения своего отца, а каждый вечер добивается обещания разбудить на следующий день как можно раньше по той же причине. Только от одного посетителя она сбегала и не просила приехать снова. София не переносила запаха лаванды.

Роджер отвел Софию на кухню и посоветовал выпить стакан горячего молока, а сам пошел в гостиную, где мать занималась шитьем.

– Мама, я задержусь в Чикаго еще на год, а потом перееду в Нью-Йорк. Ты сможешь не закрывать пансион еще год – или полтора, – а потом приехать ко мне туда?

– О, Роджер! Я никогда не брошу «Вязы». Нет, ни за что!

– Но ведь пансион…

– Мне нравится заниматься пансионом.

– Следующей осенью Софии предстоит уехать в школу.

– Я из Коултауна не уеду.

– Думаю, что к тому времени либо мне, либо Лили придет письмо от папы.

Она помолчала, потом тихо сказала:

– Если так, то я, конечно, поступлю как решит ваш отец. Мне нравится это дело. Пансион приносит деньги. Меня греет сама мысль, что эти деньги когда-нибудь смогут пригодиться вашему отцу.

Опершись локтями на колени, он наклонился к ней.

– Мама, ты пойдешь со мной к миссис Лансинг на Рождество?

Она оторвалась от шитья и посмотрела ему прямо в глаза.

– Роджер, пока твой отец не вернется, я никогда не выйду за ворота «Вязов».

– Ты так ненавидишь Коултаун?

– О нет.

– Тогда почему?

– Мне не о чем говорить со всеми этими людьми, а им нечего сказать мне. Все самое лучшее в моей жизни случилось в этих стенах.

– И самое худшее тоже.

– Я этого не помню, а счастливые моменты всегда со мной. Мне не хочется, чтобы что-то вмешивалось в мою жизнь и мешало их ощущать.

Прошло семь лет, и миссис Уикершем, сидя на своей террасе в Манантьялесе, прочитала – то есть скорее всего ей прочитали, потому что зрение у нее сильно ухудшилось, – что американская оперная дива мадам Сколастика Эшли, солистка «Ковент-Гардена», дочь несправедливо осужденного Джона Эшли из Коултауна, штат Иллинойс. Заметка в сан-францисской газете напоминала читателям, что настоящий убийца признался в преступлении, но вот о судьбе беглеца все так же ничего не известно. После долгих раздумий миссис Уикершем надиктовала длинное письмо – этой цели было отданы все утренние часы четырех дней, – которое потом было отправлено на адрес мадам Эшли в Лондон. В заключение миссис Уикершем написала: «Я уверена, что если бы ваш дорогой отец остался жив после лета 1905 года, то обязательно написал бы мне!» Дрожащей рукой была выведена подпись: «Ада Уикершем».

Довольно скоро, после того как прочла это письмо, Беата закрыла «Вязы» и переехала в Лос-Анджелес. Там купила и отремонтировала полуразрушенный особняк, исключительно из-за его местоположения: недалеко от центра города, на живописном холме. Вывеска на особняке гласила: «Пансион «Буэна-Виста». Комнаты внаем со столом». Грунт под домом постоянно сыпался и оползал; с соседскими строениями дела обстояли и того хуже. Постояльцы пансиона представляли собой разношерстную компанию – офисные сотрудницы, вдовы с ревматизмом, вдовцы с астмой, – люди, оказавшиеся на обочине жизни. Ее кухня постепенно приобрела некоторую популярность: несколько бизнесменов даже образовали что-то вроде клуба и пять раз в неделю преодолевали два длинных пролета крошившейся под ногами бетонной лестницы, чтобы посидеть у нее за ленчем. Но Беате не хотелось превращать столовую пансиона в ресторан, и поэтому к столу за ужином собирались только постоянные квартиранты. Трое ее детей предложили ей материальную помощь и в качестве подарка хотели купить дом в Пасадене, но Беата решительно воспротивилась: предпочитала оставаться независимой. В 1913 году Констанс с мужем отправились в кругосветный круиз, чтобы организовать поддержку одной из общественных кампаний, и оставили с ней на полгода своего маленького сына. Счастью Беаты не было предела, и когда пришла пора расставаться, и внук и бабушка заливались слезами.

Время от времени кто-то из постояльцев мог уехать тайком, прихватив с собой постельное белье и что-нибудь из столового серебра. А одна супружеская чета и вовсе исчезла, бросив своего глухонемого трехлетнего сынишку. Беата отдала мальчика в специальную школу, освоила азы сурдопедагогики и, в конце концов, усыновила его. Казалось, что истинное призвание Беаты – воспитание внуков. Джейми помогал ей по дому, оставался с ней до самого конца, а потом с другими детьми унаследовал ее небольшие сбережения.

Несколько раз в году «Буэна-Висту» навещали репортеры из газет, но проникнуть в дом дальше переднего холла им не удавалось:

– Это правда, миссис Эшли, что вы приходитесь матерью мадам Сколастике Эшли и Бервину Эшли?..

– Чрезвычайно признательна за ваш визит, но я очень занята сегодня.

– …и Констанс Эшли-Нишимура тоже?

– Доброго вам утра. Спасибо, что зашли.

– Вы получали какие-нибудь известия от вашего мужа, миссис Эшли?

– Этим утром у нас уборка в комнатах нижнего этажа. Прошу прощения, но вынуждена предложить вам удалиться.

– Но, миссис Эшли, если я не получу от вас материала, меня уволят.

– Пожалуйста, извините. Доброго вам утра и всего хорошего!

Она и вела себя как бабушка, правда, скорее, на аристократический немецкий лад, чем по устоявшемуся американскому обычаю. Все ее постояльцы были уверены, что она искренне переживает за них. Дом сверкал чистотой, и при этом Беата настаивала на полном соблюдении приличий теми, кто здесь жил: вразумляла любителей табака и алкоголя, вела долгие беседы с теми, кто отчаялся или проявлял легкомыслие. Несмотря на строгий вид, Беата по-матерински относилась к своим жильцам: ссужала им деньги, делала небольшие подарки – одежду или часы. Все дни у нее были заполнены делами. Ее некогда золотистые волосы потускнели, стали цвета лежалой соломы, но осанка по-прежнему оставалась прямой. В одежде она избегала ярких цветов, и, как многие бюргерши с возрастом стала одеваться со строгим изяществом. Прохожие на улице останавливались, восхищенно разглядывая изысканное кружево белых манжет и белоснежную косынку поверх черного платья из шелка или сукна, а также висевший на длинной золотой цепочке медальон с хрустальной крышкой, в котором хранился локон внука. Когда Лили приезжала в город с концертами, а Роджер и Констанс – с лекциями, она давала им понять, что будет сидеть в последних рядах. Беата отказывалась обедать с ними в отеле и приглашала на кофе к себе, в столовую «Буэна-Висты». Эти визиты могли бы оказаться утомительными, если бы она не обладала определенными знаниями в тех вопросах, которые были им интересны. Но было и еще кое-что.

– Мама, ты ведь чувствуешь себя счастливой? – как-то раз спросила Констанс.

– Ты помнишь, как миссис Уикершем описывала жизнь твоего отца в Чили?

– Да, помню.

– Все Эшли счастливы, пока работают. Я умерла бы со стыда, если у нас это было не так.

К концу жизни Беата обзавелась определенной долей чувства юмора. Как-то раз Роджер, преодолев все ступеньки осыпавшейся под ногами лестницы, пил кофе с родительницей и неожиданно для себя узнал, что она никогда официально не выходила замуж за его отца.

Мать и сын рассмеялись.

– О, мамочка!

– И очень этим горжусь.

Беата так и не призналась детям, что вступила в одну из независимых конгрегаций, во множестве расплодившихся на юге Калифорнии, которые соединяли в себе спиритизм, индийскую философию и лечение наложением рук. Ей казалось, что здесь она нашла отражение многих идей, а также многочисленные подтверждения представлениям, которые почерпнула в произведениях своего любимого поэта Гете.

В половине десятого утра Роджер подошел к сапожной мастерской, подал условный сигнал – ухнул по-совиному – и вошел внутрь. Порки сидел возле растопленной печки и работал.

– У Софи не все в порядке со здоровьем, – сообщил Роджер.

Порки хватило одного взгляда, чтобы понять опасения друга.

– На Пасху жду вас обоих в Чикаго. – Роджер выложил на стол несколько рекламных проспектов ортопедических приспособлений для ступней и голеней. – Ты приедешь дня на четыре, а она задержится на неделю. Как ты думаешь, если Конни вернется в школу, дети будут плохо относиться к ней?

– Некоторые – да, но у Конни все будет хорошо.

– Ты все это должен починить за рождественскую неделю?

– Бо́льшую часть работы я теперь получаю по почте. Коммивояжеры собирают всю свою семейную обувь и присылают мне. А Софи нужно поскорее вернуться на ферму Беллов, лучше сразу после Рождества.

– Если ты так считаешь, значит, я сам ее туда и отвезу.

Ответом ему были удары молотка, и Роджер продолжил:

– В поезде я встретил Фелисите Лансинг, и она дала мне понять, что знает, кто убил ее отца. Такое может быть?

Опять удар молотка, потом короткое:

– Может.

– У тебя есть какие-то соображения на этот счет? Может, знаешь, кто освободил отца?

Порки молчал, во взгляде его ничего не отразилось, только периодически постукивал его молоток.

– Похоже, мне пора вернуться домой и перекинуться напоследок парой слов с Софи. Кстати, а что это за чертеж на стене?

– Это кузен будет делать пристройку из двух комнат к моей мастерской, – ответил Порки не прерывая работы. – Я в марте женюсь.

– Правда? – Роджер вспомнил, что Порки как-то сказал ему под большим секретом, что молодые люди, принадлежавшие к его церкви, женятся в двадцать пять лет. – Я знаю твою избранницу? Кто она?

– Кристиана Роули.

Лицо Роджера просияло: он хорошо знал эту девушку: помнил еще по школе, и он торжественно пожал руку другу.

– Это здорово! Поздравляю!

– Ее брат Стэндфаст у меня в подмастерьях. Передай миссис Эшли, что вместо меня в «Вязах» станет делать всю тяжелую работу по дому теперь он, так что пусть не волнуется.

– Передам.

Они обменялись взглядами. Дружба – великое дело: все обдумал, все предусмотрел.

– Мой дед хочет с тобой встретиться.

– Хорошо. Где?

– У него дома.

Поскольку в Коултауне еще не приглашали на холм Херкомера, воздух словно наполнился предощущением чего-то очень важного.

– Да, конечно, Порки. Когда?

– Ты можешь подойти сюда завтра в четыре? У меня будут лошади.

Здоровый молодой человек мог бы забраться на холм минут за сорок, но Порки хромал.

– Как зовут твоего деда?

– О’Хара, но все зовут его Дьякон. На тот случай, если он заговорит обо мне: знаешь мое имя?

– Гарри О’Хара.

– Меня зовут Аристид.

– Это же герой из «Жизнеописаний» Плутарха.

– В школе учителя называли меня Гарри, потому что опасались, как бы дети не стали смеяться над именем Аристид.

– Значит, завтра в четыре. А сейчас, пожалуй, я пойду: нужно поговорить с Софи.

Они не стали желать друг другу доброй ночи: просто обменялись короткими, как полет стрелы, взглядами, отточенными за три с половиной года.

Роджер вошел в ворота «Вязов», обогнул дом и остановился у черного хода, увидев через окно погруженную в задумчивость мать. Она сидела за кухонным столом, на котором стояла кружка – наверное, кофе с молоком. Немного постояв, Роджер решил не нарушать ее уединения и направился к передней двери, а войдя в дом, сразу тихо поднялся по лестнице. Дверь в комнату Софи была приоткрыта на пару дюймов, и Роджер немного постоял, прислушиваясь, потом позвал шепотом:

– Софи…

– Да, Роджер?

– Ты хочешь пойти со мной в церковь на утреннюю службу в Рождество?

– Да.

– Как мы всегда ходили с папой, да? Ты, я и Конни. Открою тебе небольшой секрет: Лили прислала вам очень красивые платья (мама дала ей ваши мерки). А на следующий день мы с тобой поедем к Беллам, повидаемся со всеми, так что сейчас давай-ка ложись и как следует выспись.

– Хорошо, договорились.

– Я оставлю дверь приоткрытой, как делал папа, помнишь?

– Да.

Утром рядом с его дверью стоял медный тазик с горячей водой. Закончив бриться, Роджер пристально вгляделся в зеркало, которое так часто отражало лицо отца. Зеркала ничего не скрывают, им даже невдомек, что мы – тут. Т.Г. обычно говорил, что Вселенная похожа на зеркало: так же пуста. До него донесся запах кофе и жареного бекона. В комнатах сестер слышалось движение. Он вышел в холл и громко всех оповестил:

– Ванная свободна! Кто последний – тот бизон.

Констанс с визгом выскочила из своей комнаты:

– Папа приехал!.. в смысле – Роджер здесь.

Мать уже позавтракала и присоединилась к сыну, но слова не шли. Кроме того, к ней вернулась хрипота, да ей и нечего было ему сказать. Она просто гордилась этим молодым человеком, сейчас для нее – незнакомцем.

– Мне надо увидеться сегодня с мисс Дубковой и доктором Джиллисом, – заговорил Роджер. – Лили передала им подарки.

– Я пригласила их на ужин.

– Вот и замечательно! Я, может, немного задержусь: после обеда мы с Порки поднимемся на холм Херкомера. Его дед хочет поговорить со мной. Вечером я собираюсь навестить миссис Лансинг. У тебя найдется что-нибудь в качестве рождественского подарка?

– Конечно: марципаны и имбирное печенье я заверну в красивую бумагу.

За столом к ним присоединились девочки, и Констанс, как всегда, говорила без умолку.

К половине одиннадцатого, когда Фелисите растопила печь, в ателье мисс Дубковой, предварительно постучав, вошел Роджер. Девушка сидела за стойкой: прямая, строгая, собранная, как школьная учительница… нет, как монахиня. Возле печи, открыв книгу, сидела ее сестра Энн (как сестры договорились заранее, заткнув уши ватой).

Роджер и Фелисите посмотрели друг другу в глаза. Им сразу стало понятно: сейчас произойдет что-то важное, – и что бы это ни было, оно будет касаться их обоих. Первой, понизив голос, заговорила Фелисите:

– Мне нужно тебе кое-что сообщить. Ты знаешь, что наши отцы часто вместе работали, а твой имел несколько изобретений. Так вышло, что моя мать получила за их использование деньги, и чувствует себя от этого несчастной, не хочет владеть ими ни дня. Даже решила в банк их не отдавать: просто обналичила и спрятала у себя в комнате. Ей сначала пришла мысль пойти к вам в «Вязы» и отдать их мисс Эшли, но потом она сообразила, что та откажется от них и наверняка очень рассердится.

Девушка замолчала и внимательно посмотрела на него.

– Да, думаю, она была права.

– Когда мама узнала, что ты в Коултауне, у нее будто камень с души упал: за один день изменилась до неузнаваемости. Она собирается вручить их тебе, когда сегодня вечером придешь к нам. Вот я и подумала, что должна предупредить тебя, чтобы ты был готов.

– Нисколько не сомневаюсь, что эти изобретения в равной степени принадлежат и твоему отцу.

– Мама говорит, что его доля была ничтожно мала. – Фелисите слабо улыбнулась. – Она хотела бы попросить десять процентов, чтобы раздать их сиротам.

Роджер, не в силах усидеть на месте, вскочил и заходил по комнате.

– Надо же, изобретения приносят доход… Отец, конечно, знал, что на них можно заработать, но ничего для этого не предпринимал.

– Так ты заберешь деньги?

– Да, и положу в банк. Мы с тобой будем их контролировать, а когда придет время, заплатим ими за образование для наших сестер. Если бы отец сейчас был здесь, то наверняка захотел бы разделить их поровну. Именно это я и скажу миссис Лансинг. О чем еще ты хотела поговорить со мной?

Выражение лица Фелисите изменилось: губы сжались в ниточку, взгляд стал умоляющим. Сложив перед собой руки на стойке, она выдавила:

– Роджер, есть еще кое-что, ужасное. Когда встретила тебя в поезде, я еще была не уверена в этом, но сейчас сомнений нет. Вспомни, что всегда делал твой отец, когда стрелял из ружья?

– Ты о чем? Что ты хочешь этим сказать?

– Постарайся вспомнить! Что помогало тебе сосредоточиться?

– Счет. Он считал.

– И постукивал в такт носком левой ноги, всегда в одинаковом ритме, приговаривая: «Раз, два, три! Огонь!»

– И что?

Фелисите молчала, бледная как полотно, в упор глядя на него, потом шепотом произнесла:

– Помоги мне.

Неожиданно Роджер понял, что она хотела сказать.

– Как раз в тот момент кто-то мог выстрелить!

– Из дома. Из окна на верхнем этаже.

– Но кто? Кто это был, Фелисити?

– Тот, кто знал о его привычке вести отсчет.

– Я? Ты? Но мы были на пикнике в Мемориальном парке, а Джордж и вовсе уехал из города.

Она заговорила быстро, но ясно и четко.

– Несколько недель подряд отец был очень серьезно болен. Мама каждую ночь сидела у его постели. Иногда, во время приступов боли, он начинал кричать, швыряться предметами, сбрасывал все с тумбочки. Джорджу тогда казалось, что отец бьет маму, и он целыми ночами бродил вокруг дома, как зверь, и буквально сходит с ума. Отец ни за что не ударил бы маму, но так страдал от боли, что иногда грубо бранился и обзывался. Мама понимала, что с ним происходит, а вот Джордж – нет. Потом отца стала преследовать навязчивая идея, что он должен застрелить твоего отца. Джордж сказал мне, что слышал это собственными ушами. Конечно, отец не собирался это делать, просто страдал от болей. Ты меня понимаешь? Джордж застрелил его, чтобы защитить маму и спасти жизнь твоему отцу.

Роджер медленно поднялся.

– Должно быть, так оно и произошло.

– Погоди! Джордж ни за что не допустил бы, чтобы твоего отца арестовали: он просто ничего не знал о процессе. В ту же ночь он на каком-то товарном поезде сбежал из города, но случайно упал, сильно ударился головой и от травмы на несколько месяцев потерял память. О, Роджер, Роджер! Помоги мне!

Молодой человек быстро подошел к Энн и потряс ее за плечо. Та вытащила вату из ушей.

– Подай стакан воды.

Они оба молча наблюдали, как Фелисите глотает воду. Энн еще ни разу не приходилось видеть, чтобы у сестры так тряслись руки. Наконец, Роджер шепотом приказал ей заткнуть опять уши и повернулся к Фелисите.

– Где Джордж сейчас?

– Он вернулся четыре дня назад: влез ночью в свою комнату через окно, – и мы ничего не знали об этом до утра. Еще никто не казался таким несчастным, как он. Даже отец никогда не выглядел так. Мы всегда боялись, что Джордж сойдет с ума, а теперь… Теперь я понимаю, что он пытался нам что-то сказать, но не смог.

Фелисите не пролила ни слезинки: лишь приложила руку к губам, чтобы сдержать рыдания.

– Прошлой ночью Джордж никак не хотел ложиться спать и просил нас посидеть с ним. Мы читали сцены из Шекспира и французских пьес, беседовали, но говорил в основном Джордж, причем престранные вещи, какую-то чепуху. Я заметила, что мама пытается помочь ему облегчить душу, что бы там ни было. Ведь если он рассказал ей… Ты понимаешь меня?

Она подняла на него взгляд.

– Нет, не понимаю.

– Он бы обратился к священнику. Мама уговорила бы его пойти к исповеди. Только вот я не уверена, что он все это ей рассказал. Он хотел поделиться со мной, но нам никак не удавалось остаться вдвоем. Сейчас, когда ты все знаешь, я наконец сообразила, что надо просто ему сказать, что я все знаю, что мне все стало понятно. Да-да! Мама тоже все знает… Я в этом не сомневаюсь.

– Фелисити, вот что надо сделать. Те деньги, что вы получили за изобретения отца, отдай Джорджу и скажи, чтобы немедленно уехал из страны: – в Китай, в Африку, куда угодно, – но сначала пусть напишет полное признание. Через несколько месяцев после его отъезда мы перешлем бумагу в офис прокурора.

Она стиснула его руки.

– Да, Роджер, да! Тогда твой отец сможет вернуться. – Только теперь слезы хлынули из ее глаз. – Но мне надо поскорее вернуться домой. Я очень боюсь, что он исчезнет так же неожиданно, как появился. Помоги мне затушить огонь. Энн! Энн! Мы уходим. Спасибо, Роджер.

В это же самое время, в тот же самый час Джордж Лансинг ничком лежал на полу в гостиной мисс Дубковой, головой к иконам. Рядом стояла сама Ольга Сергеевна и по-старославянски читала покаянные молитвы.

Джордж рассказал ей все. Когда у него перехватило дыхание и он не смог продолжать, мисс Дубкова обвязала ему голову мокрым полотенцем. Джордж обессилел настолько, что не мог повторять за ней слова молитвы. Закончив, она наклонилась, поднесла распятие к его губам, и он поцеловал его, прежде чем подняться. Она подвела его к стоявшему у окна письменному столу, положила перед ним бумагу, ручку, подала чернильницу и сказала:

– А теперь пиши: «Я, Джордж Симс Лансинг, четвертого мая тысяча девятьсот второго года, во второй половине дня, убил выстрелом моего отца, Брекенриджа Лансинга, на лужайке позади нашего дома. В ночь накануне я уезжал из города, но вернулся в полдень следующего дня под днищем товарного вагона и спрятался в роще…»

Продолжая диктовать, она обошла все четыре небольшие комнатки своей квартиры, извлекая из тайников деньги.

– Теперь напиши на конверте: «Государственному прокурору. Штат Иллинойс». А сейчас иди в ванную, умойся и потом посиди в спальне, пока я тебя не кликну.

Мисс Дубкова написала свое собственное письмо и позвала Джорджа.

– Ты уедешь в Чикаго на поезде, отправлением в двенадцать двадцать. Отсюда выйдешь через заднюю дверь. Здание суда обойди стороной. На поезд на станции не садись: запрыгни на подножку, когда он будет проезжать по мосту у водокачки: там он снижает скорость до минимума. Отправляйся прямиком в Канаду, в Галифакс. Там сядешь на пароход до Санкт-Петербурга. Мой отец, когда сбежал в Америку, сначала прибыл как раз в Галифакс: там есть что-то вроде русского клуба, где помогают эмигрантам устроиться на новом месте. Как только сможешь, купи себе рабочий комбинезон и как следует его испачкай. Если спросят, говори, что приехал из маленького городка в Альберте, где есть небольшая русская колония, и веди себя как умственно отсталый, который почти не знает английского и плохо говорит по-русски… Не связывайся ни с кем, не устраивай скандалов, просто притворись идиотом. Я вот тут написала тебе рекомендательное письмо. В нем говорится, что ты сирота, честный и работящий, добрый христианин. В детстве ты перенес менингит, и это сказалось на твоем развитии. Рекомендация написана по-английски, но с подписью батюшки из прихода того самого маленького городка в Альберте. Когда окажешься в Галифаксе, найди русских. Говори всем, что должен уехать в Россию, чтобы найти свою бабушку. Она живет в Москве, но адреса ты не знаешь. Вот ее имя… Не знаю, как тебе все это удастся, как сумеешь добыть нужные документы, но давай положимся на Бога. Держи, это двести долларов. Сейчас у тебя остается время только на то, чтобы черкнуть пару строк матери и сестрам. С твоей мамой мы сегодня вечером увидимся, и я ей все расскажу. Могу я передать ей твое обещание не тянуть с признанием?

– Да, Ольга Сергеевна.

– Когда доберешься до России, напиши мне, но только по-русски. Со своими связываться не пытайся хотя бы несколько лет. – Она продолжила, но уже по-русски: – Благослови тебя Господь, дорогой Георгий. Пусть он наполнит твое сердце и душу истинным покаянием и избавит от тяжкого бремени смертельного греха. Ты отнял жизнь у человека, и поэтому в двойном долгу перед Господом и его творением. Богородица – это источник утешения для всех, в особенности для нас, странников и скитальцев. Может, она не оставит тебя… А теперь ступай! Иди, дорогой мальчик.

Он низко поклонился, приложился губами к ее руке и ушел, не сказав ни слова.

В четыре пополудни Ольга Сергеевна появилась в «Сент-Китсе». По выражению ее лица Юстейсия поняла, что случилось нечто важное, и позвала Фелисите. Следующие полчаса, пока Ольга Сергеевна говорила, она простояла за спинкой ее кресла. Закончив, мисс Дубкова выложила на стол его короткую записку, передала его клятвенное обещание и добавила:

– Юстейсия, дорогая, признание Джорджа я отправлю в Спрингфилд, после того как получу известия от него.

Юстейсия сжала руку Фелисите и тихо спросила:

– Может, вы все расскажете Беате?

– Это как вы решите, но мне кажется, лучше подождать.

Печальное, но совсем не искаженное горем лицо Юстейсии неожиданно просветлело:

– Сегодня же вечером расскажу об этом Роджеру.

– Maman, Роджер уже почти все знает, – тихо заметила Фелисите. – Я разговаривала с ним сегодня утром.

Мать с удивлением посмотрела на нее и повернулась к мисс Дубковой:

– Ольга, а у него есть деньги?

– Да, не волнуйтесь. А еще он полон надежд и решимости. Джордж религиозен и умен, так что все у него будет хорошо.

Поцеловав гостью, Юстейсия тихо проговорила:

– Буду молиться за него.

Долина за долиной… Горные цепи сменяют одна другую…

Великий русский актер начала XX века впервые привлек к себе внимание, когда стал показывать комичные сценки в трактирах, где работал официантом. Потом подобрал старого, позабытого всеми актера, и они начали выступать вместе. Джордж играл на французском языке; его партнер – на немецком. Поначалу это были роли разных официантов: мечтательного, восторженного, раздраженного, – обслуживавших привередливого клиента. Особенно хорош он был в роли официанта, потерявшего терпение, потому что, как говорили, у него было лицо разъяренной рыси. Джордж выливал на голову своему клиенту тарелку супа, наступал ему на ноги, находил ножи и вилки у него в карманах. Шум вокруг них стоял оглушительный, помещение заполнялось под завязку. Их приглашали наводить ужас и вызывать хаос в дорогих ресторанах, потом дали ангажемент на выступления в качестве клоунов в увеселительном парке на окраине города. По всему городу расклеили афиши, на которых значилось «Георгий». Очень быстро случился его переход на театральную сцену как исполнителя комических ролей, среди которых особым успехом пользовались роли стариков. Уже скоро он занял положение, которое позволило ему самому выбирать роли и отказываться от приглашений за пределами России. Зрители из числа заезжих иностранцев потом писали, что он сам делал переводы пьес на русский и совершенно неподражаемо играл Гамлета, короля Лира, Макбета, Фальстафа, Тартюфа, Мнимого больного. В 1911 году Ольга Сергеевна уже из Москвы написала Юстейсии, что недавно встретилась со своей приятельницей, молодой, но знаменитой оперной певицей. Они много говорили о прежней их жизни в Шарбонвиле, во Франции, вспоминали о старых днях со смехом, слезами и любовью. Наконец, он написал сам и прислал фотографии своих детей. Последние письма из России были датированы 1917 годом. Судя по всему, и Джордж, и мисс Дубкова пропали в вихре случившихся в стране перемен.

Подходя в четыре часа к мастерской Порки, Роджер увидел кузена его невесты Стэна, который держал под уздцы двух оседланных лошадей. Молодые люди поздоровались, обменялись рукопожатиями, и Стэн быстро исчез, а Порки и Роджер вскочили в седла и отправились в горы.

Члены ковенантской церкви жили на холме Херкомера в одинаковых каркасных хижинах, возведенных вокруг молельного дома. Это была одна из многих общин, которые, как потаенные карманы, сумели остаться незамеченными и выжить во времена Великого освоения земель, переезжая из Виргинии в Кентукки, а потом в Теннесси, все дальше и дальше на Запад. Общину отличали особые верования, а еще значительная доля индейской крови, которая текла в жилах ее членов. На старой линии границы в давние времена белые мужчины брали в жены или просто жили с индианками (надо сказать, коренные индейцы никогда не женились на белых женщинах), поэтому дети получали имена белых, которые записывали как слышали. Большинство семей на холме носили фамилии Горум, Роули, Кобб, О’Хара и Ратлиф. Из поколения в поколение они промышляли охотой, но когда дичь ушла, молодые люди общины начали спускаться в Коултаун, где устраивались прежде всего на железную дорогу или на извозчичьи дворы. Трезвенники по обычаю и воспитанию, они приобрели репутацию исключительно честных и прилежных работников. В качестве уборщиков и привратников их брали на работу в банки, тюрьмы, суды и гостиницы. Привыкшие постоянно находиться на свежем воздухе и не ограничивать себя в передвижении, они не могли привыкнуть к работе в помещении или под землей, в шахте. В школе их дети за исключением Порки не заводили друзей вне своего круга. Они никогда не улыбались, были серьезны и упорны. Взрослые мужчины появлялись в городе с монетами, зажатыми в кулаке, только для того, чтобы заплатить налоги. Считалось, что община живет бедно. По словам одного выдающегося экономиста из бара в таверне «Иллинойс», они «бедны, как церковные мыши». Их женщины шили одежду и постельные покрывала из домотканого полотна. Мужчины занимались изготовлением поделок из конских кож и оленьих шкур. В Коултауне они ничего не продавали (для многих было очевидно, что они питают отвращение к этому городу), а увозили свои поделки на другие ярмарки. Некоторые индианки средних лет устраивались к состоятельным горожанам в качестве приходящей прислуги, но всегда ставили условие, что к семи часам вечера им нужно вернуться домой. На холме, обильно поросшем клевером, стояло множество ульев. Мед тоже продавали в каких-то других местах, не в городе; и только Эшли и Джиллисам преподносили в качестве подарка. Дети с холма посещали школу с первого по восьмой класс, вели себя степенно, словно взрослые мужчины и женщины. Их одежда из домотканого полотна всегда была без единого пятнышка и пахла щелоком. Неподдельное удивление вызывали их имена. Некоторые были позаимствованы из Библии, но большинство – из двух книг, которые обязательно имел при себе каждый из первых колонистов, отправлявшихся из Виргинии на Дикий Запад: «Путешествие пилигрима» Джона Беньяна и «Жизнеописания» Плутарха, – поэтому в общине было много Кристианов и Доброделов, Ликургов, Эпаминондов, Солонов и Аристидов. Владельцы плантаций на востоке выбирали из Плутарха имена тираноубийц и воинов – таких как Кассий, Цинциннат, Гораций и Брут; члены ковенантской общины выбирали детям имена героев проницательных и благоразумных. Все их юноши были прекрасно развиты физически, однако старейшины запрещали им участвовать в школьных спортивных играх по вечерам в субботу, потому что, по их мнению, соревнования формировали в молодых людях мстительность, ненависть и стремление к уничтожению себе подобных.

В 70–80-е годы XIX века членов общины часто высмеивали, называя крикунами, трясунами, святыми плясунами, но их честность и аскетизм жизни постепенно внушили всем недоброжелателям уважение. Из года в год молодые люди женились на девушках из своей же конгрегации, и уже довольно скоро жители холма стали друг другу родственниками в каком-то колене. В середине 60-х опасность такого положения дел стала очевидной для всех. Предшественник доктора Джиллиса – которого, как позднее и самого Джиллиса, они выбрали себе постоянным врачом, – объяснил им пагубные последствия близкородственных браков. Старейшины выслушали его с невозмутимым видом, но тем не менее сильно встревожились. К счастью, доктор Уинстед умел говорить доходчиво. После этого для некоторых старейшин стало обычным предпринимать поездки в восточные штаты, чтобы посетить общины, родственные им по вере. Из этих поездок они привозили невест и женихов для молодых людей и девушек, живущих на холме, но своих никому не отдавали. Доктор Джиллис сделал предположение (правда, ничем не подкрепленное), что без денег такие вопросы не решались.

Однако распространялись слухи, что трезвый образ жизни членов общины лишь видимость. Говорили, что их службы субботними вечерами заканчиваются прыжками и подскоками, криками и визгом, а также «бормотанием на разных языках» – «откровенными оргиями», как это называли высокоморальные философы из бара при таверне «Иллинойс». Из-за того, что чужаки не могли подойти к жилищам на холме ближе, чем на пятьдесят ярдов, и оставаться там дольше трех минут, эти описания не нашли подтверждения.

Порки оставил Роджера перед жилищем своего деда, а сам ушел, забрав и лошадей.

Дьякон сидел в кресле-качалке на узком переднем крыльце, с закутанными одеялом ногами. Со смуглой кожей, черными глазами без блеска, он мало чем отличался от внука: лица у индейцев после тридцати практически не меняются лет до семидесяти.

– Простите, что не поднимаюсь вам навстречу, мистер Эшли, – сказал старик, жестом предложив Роджеру сесть напротив, потом повернулся к гостю и принялся разглядывать.

Роджер сначала испытал дискомфорт, а затем почувствовал, как близок ему этот старик. Он никогда не общался со своим дедом. Наконец Дьякон заговорил:

– Вы знали, что ваш отец пришел на помощь нашей общине, когда в этом возникла нужда?

Изумлению Роджера не было предела.

– Нет. И когда это случилось?

Тут последовала одна из типично индейских бесконечных пауз, к которым он уже привык: они были как целебный вдох полной грудью.

– Вам, поди, было лет одиннадцать в то время. Наша церковь стояла тогда вон на том склоне. Вместе с весной пришли дожди, лили целую неделю, и по горе сплошь текли потоки грязи, и вот в одну из ночей наша церковь съехала вниз, в долину. При этом ее перевернуло несколько раз, и она развалилась, как будто ее строили из щепы.

Последовала еще одна долгая пауза, потом старик продолжил:

– Через неделю, когда дороги просохли и по ним можно было передвигаться, к нам сюда приехал ваш отец и вручил старейшинам сто пятьдесят долларов. Это было потрясение, на которое он не рассчитывал. Вам известно, что ваш отец не был богатым человеком?

– Я это понял совсем недавно. В кругу семьи отец никогда не говорил о деньгах.

– Мы постепенно выплатили ему всю сумму: немножко, потом еще немножко, и так до конца, – однако каждый цент из этих возвращенных ему денег он использовал для того, чтобы помогать нашим детям. Ваш отец держал глаза открытыми, мистер Эшли. Вы знаете, что это он отправил Аристида в Спрингфилд учиться сапожному делу?

– Нет, Дьякон.

– Так вот: глаза ваш отец держал открытыми, а вот рот – на замке.

Опять последовало долгое молчание, потом старик заговорил:

– До того дня, когда мистер Эшли принес нам деньги, старейшины не обменялись с ним и словом, но он знал нашу молодежь, сочувствовал ей, а молодым людям нравится, когда к ним так относится кто-то не из нашего круга. Мы наблюдали за ним, а потом поняли, что ваш отец, оказывается, наблюдал за нами. Вы могли бы сказать, какой веры он придерживался?

Роджер замялся.

– Мы каждое воскресенье ходили в методистскую церковь, но дома это не обсуждали. Обычно по вечерам он читал нам вслух отрывки из Библии, которые ему нравились, но никак их не комментировал. Не знаю, что он на самом деле чувствовал. Находясь в тюрьме, он попросил доктора Бенсона больше не приходить к нему. Думаю, вы слышали об этом. Мне очень хотелось бы ответить на ваш вопрос, и очень хотелось бы узнать это самому.

Наклонившись вперед, Дьякон взял в руки трость.

– В том, что он дал нам деньги на церковь, мы ощутили особый смысл: это был поступок не просто доброго человека, а человека верующего. И мы были правы.

Он произнес это таким торжественным тоном, что Роджер невольно понизил голос:

– Как вы это узнали?

Старик начал подниматься из кресла, с трудом, явно страдая от боли.

– Через несколько минут я все вам объясню, но сначала покажу церковь, которую помог построить ваш отец.

Тяжело опираясь на трость, Дьякон медленно повел Роджера по улочке, которая огибала вершину холма. По обеим ее сторонам стояли одинаковые домики. На дороге не было видно следов колес. Конюшни располагались ниже по холму. Мимо прошли несколько мужчин, женщин и детей. Коротко кивнув в знак приветствия, никто из них не сказал ни слова, даже не взглянул в сторону Роджера. Когда-то церковь была выкрашена в коричневый цвет. Над входной дверью возвышалась колокольня, как это обычно бывает в деревенских школах. Церковь стояла на ровной площадке, но пространство вокруг нее, позади нее, и сбоку, на глинистом склоне, огораживал забор из штакетника, выкрашенный в белый цвет. Дьякон остановился и, положив руку на ворота, оглядел огороженное пространство.

– Это наше кладбище.

Тут не было видно ни могильных плит, ни надгробий, ни каких-либо других кладбищенских знаков. Роджер решил ни о чем не спрашивать.

– Покойники получают новые имена на небесах, мистер Эшли. На земле наши тела превращаются в прах, а имена забываются. Меня зовут Сэмюель О’Хара, но тут лежат по меньшей мере дюжина Сэмюелов О’Хара, так какой смысл мне выпячивать себя на земле, если я предстану пред лицом Господа?

Старик надолго замолчал, потом продолжил:

– Сколько народу уже умерло? Никто не сможет пересчитать. Лишь одно имя из многих тысяч остается в общей памяти на сотню лет. Все остальные люди становятся гумусом, перегноем, из которого до небес вырастают ливанские кедры.

Они вошли в церковь. Внутри не было никакого праздничного убранства к Рождеству. Стоял стол и несколько скамей. Помещение напоминало школьный класс. Пол был испещрен полосами и истерт ногами, как будто тут мальчишки во что-то играли. Было очень холодно, и Роджер вздрогнул, но не только от холода, а и от смутного предчувствия. Дьякон поднял руку и показал на табличку, укрепленную на стене рядом с входной дверью: «Это здание – дар от Джона Баррингтона Эшли. 12.04.1896 г.». Роджеру вдруг страстно захотелось увидеть своего отца: оказывается он совсем не знал его, а о нем говорят столько хорошего.

– Мой отец бывал здесь, Дьякон?

– Нет. Вы первый человек не из нашей общины, кому позволено было прийти сюда.

Дверь в дальнем конце открылась, и в помещение вошли трое мужчин с керосиновыми лампами в руках, но, увидев Дьякона, повернули обратно.

– Продолжайте заниматься своим делом, – приказал им старик.

Мужчины принялись развешивать лампы, начищенные до блеска, на крюки, спускавшиеся с потолка.

Дьякон и Роджер покинули церковь и вернулись к дому старика. Внутри хижины в небольшом камине пылал огонь, сильно пахло щелоком.

– Сейчас я объясню, почему считаю, что такой поступок мог совершить только человек религиозный. – Он вытащил из кармана потрепанный конверт. – Мы получили от него это письмо за четыре дня до того, как его отправили в путешествие, которое, как он считал, закончится смертью. Ваша мама что-нибудь знала об этом?

– Думаю, нет. Даже уверен, что не знала.

– Можете прочесть его, только, мне кажется, вам лучше выйти на крыльцо. Потом принесете письмо назад.

У него еще никогда не было такой ясности в голове с той самой поры, когда он, голодая, добирался в Чикаго. В нем нарастало предчувствие встречи с чем-то значительным и незнакомым для человеческого существа. Ему вдруг показалось, что всю свою жизнь он бредет, не догадываясь о пропастях, разверстых под ногами, проходит мимо чудес, мимо засад, не замечает глаз, обращенных на него, не видит письмен, начертанных на облаках. До него вдруг дошло, что сама жизнь намного шире, глубже и опаснее, чем он привык думать. Он уронил конверт, но успел нагнуться и подхватить его. Ему стало страшно из-за того, что он может прожить всю жизнь вот в таком неведении – в неведении глупца! – когда человек не осознает присутствие силы света и силы тьмы, которые постоянно борются между собой под поверхностью видимой реальности; стало страшно, что он может прожить свою жизнь как раб, как тварь на четырех ногах, с опущенной к земле головой.

Роджер вышел на крыльцо, сунул пальцы в конверт. Глаза защипало от жгучих слез, он сделал глубокий вдох, как перед началом забега, и вгляделся в текст.

«Старейшинам ковенантской церкви

Уважаемые друзья!

Помимо членов моей семьи вы единственные, к кому мне хочется обратиться в эти минуты.

Вечером 4 мая я выстрелил из ружья по мишени. Человек, который находился в нескольких ярдах влево от направления выстрела, вдруг упал. Я не могу найти этому объяснения. Я не виновен в этом убийстве ни в мыслях, ни на деле.

Вы помните, что я испытывал глубокий интерес к церкви и общине на холме Херкомера. В юном возрасте со своей бабкой посещал церковь, чем-то похожую на вашу. Часы, проведенные там в молчании, смирении и надежде, стали важной частью моей жизни. Те же самые качества я увидел в членах вашей общины. Утром каждого воскресенья в Коултауне, участвуя в совершенно других церковных службах, я мысленно был с вами, на холме Херкомера.

Я оставляю сына. Мне не знаком никто из пожилых людей, который сможет помочь ему советом, приободрить его или сделать ему внушение. В двадцать один год никому не захочется выслушивать наставления. Если до достижения этого возраста мой сын Роджер вдруг, на ваш взгляд, выкажет малодушие, легкомыслие или совершит что-то бесчестное, прошу показать ему это письмо.

Я отправляюсь в тюрьму Джолиет, мысленно повторяя слова молитвы моей бабки. Она всегда молилась о том, чтобы наши жизни стали подспорьем Господу, чтобы осуществить его планы на земле. Я должен верить в то, что прожил не напрасно.

С глубоким уважением,

Джон Эшли».

Роджер смотрел на противоположный склон, скованный морозом. Дьякон дал ему понять, что его отца освободили мужчины с холма. Люди из общины были всюду: и тюрьме, и на железной дороге. Они умели обращаться с замками, с наручниками, знали расписание поездов. Эти люди не носили оружия, были молчаливы, сообразительны и сильны физически. Нарушая закон, они рисковали не только жизнью, но и, что было намного важнее для них, честью и достоинством своей церкви. Они подчинялись более древним законам. Сейчас ему доверили величайший секрет. Такой долг ничем не оплатить.

Он вернулся в дом и, положив письмо перед Дьяконом, сел к столу. Старик молчал, сосредоточив внимание на домотканом коврике, лежавшем у него под ногами. Роджер проследил за его взглядом. Коврик был соткан давно, но тем не менее, черно-коричневый орнамент в виде лабиринта все еще можно было различить.

– Мистер Эшли, будьте любезны, переверните коврик изнанкой вверх.

Роджер выполнил просьбу старика. На обратной стороне коврика не было и намека на узор: лишь множество узелков, переплетений, болтавшиеся концы нитей. Жестом Дьякон велел вернуть коврик в прежнее положение.

– Вы журналист, работаете в Чикаго. Ваша сестра поет на сцене, а матушка держит пансион здесь, в Коултауне. Отец – тот вообще где-то в дальних странах. Это все нити и узлы человеческой жизни. Узора вы не можете видеть.

Пока Роджер осмысливал его слова, старик молчал, а потом вдруг спросил:

– Вы что-нибудь слышали о древе Иессеевом, мистер Эшли?

– Я… Мне кажется, Иессей было отцом царя Давида-псалмопевца.

Дьякон открыл лежавшую перед ним огромную Библию на странице с изображением высокого дерева, с ветвей которого наподобие яблок свисали кружочки, с вписанными в них именами.

– Это древо рода Иессеева. Здесь указаны все потомки Иессея до Давида и дальше, до Христа. Нужно, чтобы человек помнил, кто его предки, от кого он произошел. Говорил ли вам Аристид, что мы происходим из того же рода, что и Авраам Линкольн?

– Нет, впервые слышу.

– Это действительно так. Наши предки принадлежали к той же общине, что и он в Кентукки.

Помолчав, старик добавил:

– Вы тоже происходите из древнего рода и отмечены свыше. Этот знак виден на вашем челе. Люди рождаются постоянно – миллионы людей, но из них всего один Мессия. Только иудеи и христиане сильно ошибались, полагая, что Мессия был один: любые мужчина и женщина могут родить Мессию, – однако некоторые на древе ближе к Мессии, чем другие. Вы видели океан?

– Нет, никогда.

– Говорят, что каждый девятый вал на океане выше остальных. Не знаю, правда ли это. Только на океане человеческих жизней из сотен тысяч волн вдруг вздымается одна, которая вбирает в себя мощь и силу множества душ, беременных Мессией. В такие времена земля стонет; приближается ее час. Род столетиями готовится к тому, чтобы родить Мессию. Посмотрите на это изображение. Христос наследовал более чем тридцати поколениям, если считать от царя Давида. Подумайте о них всех – мужчинах и женщинах, дедах и бабках Христа. Я слышал, как один ученый проповедник говорил, что Богородица, возможно, не умела читать и писать, как и все матери до нее. Однако им было сказано: «Прямыми сделайте в степи стези Богу нашему».

Он ткнул пальцем в страницу и понизил голос.

– Здесь упоминаются имена людей, о которых Библия сообщает вещи недостойные. Разве это не странно? При нашем невежестве мы с вами могли бы сказать, что мужчины и женщины, которые так тесно приблизились к Мессии, были чисты и без единого изъяна. Но нет! Господь строит по-своему. Он может положить в основание здания камни, которые отвергли строители. Как говорили в старину, «неисследимы пути Господни, показующие чудеса». Вы это слышали?

– Да, Дьякон.

– Пути, которыми идет Господь, действительно непостижимы. Да и Господь непостижим. Нет ничего более ребяческого, чем думать о Боге, как о человеке. Они, – махнул рукой в сторону Коултауна старик, – так думают о нем. Очень часто его пути кажутся жестокими или смешными. Взгляните на родовое древо Христа от Адама до Иессея. Когда Саре – вот она! – было предсказано рождение сына, она расхохоталась, поскольку считала себя старухой, а потом родила Исаака, чье имя означает «смех». Библия описывает историю рода, в котором появился Мессия, но это только одна из множества, которые могли бы быть написаны.

Старик замолчал и, опустив глаза, и, тростью загнул угол коврика под ногами, словно хотел рассмотреть получше узелки и нити основы.

– Может ли быть такое, что ваша семья отмечена свыше? Может ли так случиться, что среди ваших потомков родится Мессия, завтра или через сто лет? Что вы уже готовитесь совершить это? Ваш отец выстрелил из ружья; человек, стоявший поблизости, упал мертвым, но ваш отец не убивал его. Это непостижимо. Ваш отец пальцем не пошевелил, чтобы защитить себя, но его спасли. Это непостижимо. У вашего отца не было друзей, как он утверждал; но его спасли друзья. Ваша матушка отказывалась выходить из дому, пребывая в оцепенении, у нее не было денег, но дитя, которое до того доллара не держало в руках, смогло защитить семью и дом. Это ведь также непостижимо! Прабабка с того света сумела каким-то образом достучаться до вас. Ваш отец совершенно справедливо написал в своем письме: «Нет большего счастья, чем понимать, что ты участвуешь в осуществлении грандиозного плана Творца». – Дьякон снова указал в сторону Коултауна. – Они бредут в отчаянии. Если бы нам пришлось объяснять, что такое ад, мы бы обозначили его как место, в котором отсутствует надежда или возможность обновления: рождение, вскармливание, размножение и смерть. Все повторяется, словно крутится огромное колесо. Есть такая мушка, которая проживает жизнь за один день: рождается, откладывает яйца и погибает.

Он поднял глаза и пристально посмотрел на Роджера.

– Может ли получиться так, что эта страна – страна, которая была так жестока к моим предкам, станет избранной и достойной великой участи? Пути Господни непостижимы. Я не могу дать ответы на эти вопросы.

Дьякон взял письмо Джона Эшли и положил между страницами Библии.

– Возможно, я обманываюсь в своих надеждах. Возможно, повинен в грехе нетерпения. Я где-то прочел, что перед человеком, умирающим в пустыне от голода и жажды, проходят видения оазисов с фонтанами и фруктовыми деревьями. Вы слышали об этом?

– Да, Дьякон. Это миражи.

– Возможно, эта семья и страна Америка всего лишь миражи перед моими старыми глазами. Или плод моего нетерпения. Возможно, есть другие страны и другие родословные древа, о которых мне ничего не известно. Достаточно четырех-пяти за пять тысяч лет, чтобы взлелеять надежду. Я показал вам письмо отца, мистер Эшли, не для того, чтобы что-то вам посоветовать, приободрить вас или наставить, но для того, чтобы в этот торжественный момент разделить с вами чувство благоговейной радости. Благодарю вас за визит.

На улице уже стемнело. Миновав последний дом, Роджер бросился бежать вниз по склону холма. Душа у него пела, хотя сам он спотыкался и падал. За столом во время ужина он вглядывался в лица своих близких и гостей, словно увидел их впервые. Недавно он закончил читать «О природе вещей» Лукреция. Интересно, кто еще здесь осведомлен об «огненной ограде мира»? Наверное, мисс Дубкова, подумал Роджер. София увидела эту «ограду» и потеряла; доктор Джиллис, возможно, тоже.

Ужин закончился. Он напомнил матери, что собирался пойти погулять вместе с Констанс, а также зайти в гости в «Сент-Китс».

Беата принесла из кухни пакет со своими знаменитыми имбирными пряниками и марципанами и передала сыну.

– Ну что, Конни, готова? Куда пойдем?

– О, хорошо бы на главную улицу!

Дело в том, что Констанс разрешали выбираться даже за город, собирать ягоды, но при этом категорически запрещали появляться на главной улице. Она познакомилась со многими людьми с близлежащих ферм и обитателями лачуг на склонах гор.

– Маме я про них ничего не говорила, – сказала Конни брату. – Большинство из этих людей – старые, больные, несчастные и не очень хорошо относятся к своим детям.

– Беллы-то счастливы, – возразил Роджер.

– Я туда не ходила: в той стороне ягоды не растут. Кроме того, мне больше интересны те, что несчастны и не очень привлекательны.

– А ты счастлива, Конни?

– Вполне.

– У тебя есть какие-то желания? Хотя бы три?

Сестра задумалась.

– А четыре можно?

– Можно, конечно, – рассмеялся Роджер.

– Хочу, чтобы вернулся папа; чтобы мы все жили вместе; хочу ходить в школу, а еще мечтаю познакомиться с миром и множеством людей.

Роджер вспомнил, что наряду с куклами огромную роль в жизни девчонок играют всякие секреты, и рассказал ей о деньгах, полученных за изобретения отца, заметив, что они пойдут на обучение их с Энн Лансинг в колледже. Еще он заверил сестру, что их отец будет рад услышать про знаменитых Сколастику и Бервина Эшли и наверняка откликнется.

– Я хотела бы тоже тебя кое о чем спросить. Можно, Роджер?

– Да, Конни. Давай!

И вопросы посыпались как из рога изобилия! Больше ли счастливых людей в крупных городах, вроде Чикаго, чем в Коултауне? Правда ли, что мужчины чувствуют себя счастливее женщин? Можно ли стать счастливой, если не получилось выйти замуж? Много ли страданий приносит смерть человека? Это неправильно… нет, не так! Это плохо – родиться девчонкой?

Роджер расхохотался, закрыл уши ладонями, а потом предложил:

– Конни, пиши мне каждый четверг и в письме задавай пять вопросов. А я буду отвечать тебе по воскресеньям.

– Можешь сейчас ответить хотя бы на один?

– Попытаюсь, – вздохнул Роджер.

– Люди с возрастом меняются?

– Конечно! Я, например, изменился, разве не так? И Лили тоже: ты ведь помнишь, что раньше она не замечала ничего и никого вокруг. Сегодня я понял, что и твоя лучшая подруга Энн Лансинг изменилась.

– Серьезно?

– Я сейчас как раз собираюсь отправиться к ним в гости. Ты со мной?

– О, Роджер, да!

– Прекрасно! Помоги мне: уведи Энн куда-нибудь, – я должен поговорить с миссис Лансинг. Скажу тебе по секрету: я думаю, что сегодня они получили очень тяжелое известие, почти такое же, как мы… Ну, ты знаешь!

Они подошли к дверям «Сент-Китса», и Констанс неожиданно порывисто обняла брата и воскликнула:

– Я тебя люблю! Я так тебя люблю! Очень-очень люблю!

Роджер поднял ее на руки.

– Я тоже люблю тебя, сестренка! Мы будем еще очень долго любить друг друга.

Из тени тиса выступила Фелисите, подошла к ним, и, поцеловав Констанс, шепнула Роджеру:

– Джордж уехал, но обо всем подробно рассказал мисс Дубковой и написал признание.

– А как твоя мама?

– Мне почему-то кажется, что она поняла все давным-давно.

Они вошли в дом, и Роджер напомнил:

– Конни, отдай миссис Лансинг печенье.

Юстейсия с явно вымученной улыбкой, словно заставляла себя казаться счастливой, вышла навстречу гостям:

– Дорогой Роджер! Милая Констанс!

– Мама прислала вам гостинцы и пожелание доброго Рождества.

Уже вскоре Роджер сидел рядом с Юстейсией, и она объясняла, каким образом получила деньги за изобретения его отца. Кроме того, он услышал еще раз то, что уже знал: Джордж ни за что не оставил бы Джона Эшли в беде…

За горами возвышаются другие горы, лежат другие равнины, текут другие реки…

Юстейсия переехала в Лос-Анджелес и устроилась экономкой в коррекционную школу для девочек-правонарушительниц. Работа ей не понравилась, к тому же с того места не было видно океана, поэтому она перешла в частную школу для мальчиков в Сан-Педро, в то время небольшой рыбацкий порт, промышлявший ловлей тунца.

Горы, а над ними облака… А теперь выше и еще выше…

Джонни, сын Роджера и Фелисите, в третий раз сбегал из их дома в Вашингтоне. В начале 1917 года уже не оставалось сомнений, что война неизбежна, и Эшли-старший был по горло завален работой. Фелисите находилась в больнице: беременность протекала тяжело, и роды ожидались трудными. Полиция пяти штатов стояла на ушах, разыскивая ребенка. Попросили приехать самого близкого Джонни человека, его бабушку Юстейсию. Прошла неделя. В конце концов, мальчишку нашли в Балтиморе. В семье, которая его приютила, газет не читали, поэтому решили, что он бездомный сирота. В час ночи Юстейсия постучала в их дверь и попросила налить ей чашку чая. Услышав голос бабушки, Джонни бросился в ее объятия. Для нее теперь внук стал самой главной ценностью на свете, она жила для него, отдавая всю себя полностью ему.

Взрослая жизнь Джона Эшли-младшего – это долгий и прискорбный путь саморазрушения.

История похожа на огромный гобелен, который невозможно охватить даже взглядом, не говоря уже о том, чтобы объять…

После сорока лет Констанс пережила несколько инсультов, и теперь все чаще сидела на террасе своего дома с видом на порт Нагасаки, а родные по очереди читали ей вслух. Делегации из разных стран приезжали навестить ее, но время визитов вежливости ограничивалось пятью минутами: она делала вид, что очень устала. И только посетители, которые рассказывали о работе, о том, чем занимаются, могли сидеть с ней часами. На дни ее рождения император обязательно присылал цветок и поэму.

До сих пор не затихают споры о рисунке на гобелене. Кто-то уверен, что видит его; другие видят то, о чем им рассказали. Некоторые утверждают, что когда-то видели рисунок, но сейчас уже не помнят освобождения. Кто-то при взгляде на гобелен чувствует себя сильнее, потому что видит картины угнетенных и эксплуатируемых во всем мире от своих оков, а есть и такие, кто чувствует прилив сил оттого, что никакого рисунка вообще не видит…

Послесловие

«Мой брат Торнтон Уайлдер в конце мая отправился на юго-запад, чтобы провести в уединении года два, а может, и больше, поскольку переутомился из-за слишком больших нагрузок, связанных с разными видами деятельности и взятой на себя ответственностью, отчего годами страдала его работа. За исключением семьи он ни с кем не поддерживает отношений по почте, у него нет телефона. Видится только с ограниченным кругом лиц, имеющих отношение к его ежедневным потребностям, и пока не готов договариваться о встречах с друзьями – как давними, так и новоприобретенными».

Изабел Уайлдер – Целесте Холм

30 декабря 1962 г.

Как уже отмечалось в кратком биографическом очерке в данном издании, Торнтон Уайлдер мог проводить по двести дней в году вне стен своего дома в Хамдене, штат Коннектикут, в поисках подходящего места, которое могло бы «стимулировать его работу и обеспечивать необходимое одиночество». Одним из таких мест, где ему хорошо работалось в 1930-х годах и где его поразил вид горных цепей, нависающих над пустыней и подпирающих небо, был Тусон и его окрестности в Аризоне.

Здесь в 1934 году он закончил свой четвертый роман «Небо – моя обитель», а через четыре года, в 1938-м, проделал огромную работу над одной из главных своих пьес – «Купец из Йонкерса» (позже переделанную и известную как «Сваха»). Поэтому, возможно, было совсем не удивительно, что к концу 1940-х годов, когда он вновь стал мечтать о каком-нибудь дальнем уголке в Соединенных Штатах, чтобы укрыться на более длительное время, чем привычные для него несколько недель (несколько месяцев), Уайлдер все чаще стал мысленно обращаться к Аризоне. К началу 1960-х эта идея становится почти навязчивой, хотя в апреле он пишет о ней своему другу Ричарду Голдстоуну, который поздравил его с шестидесятитрехлетием, с изрядной долей веселости: «Я все больше и больше склоняюсь к тому, что должен поселиться в маленьком домике в пустыне возле Тусона вместе с «Поминками по Финнегану» и с Шекспиром. Ну, может, еще прихвачу с собой кошку или собаку. Может, время от времени буду встречаться с людьми, но только не за столом. Поскольку я никогда не пью в одиночестве, наверное, придется иногда ездить в город и наведываться в бар (конечно, если там никого, кроме меня, кто мог бы поговорить о литературе и «искююстве», не будет). Полагаю, что придется по разным поводам посещать библиотеку Аризонского университета, но оттуда надо будет быстро рвать когти, прежде чем какая-нибудь любезная библиотекарша пожелает узнать мое мнение насчет позднего Элиота[77] или Ионеско[78].

О, скоро, очень скоро я залягу на дно. И не по причине общей мизантропии. И совсем не потому, что я пилигрим-отшельник. Я всего лишь довольный собой Немой: люблю слушать и ненавижу говорить».

Через год Торнтон Уайлдер, заслуженный и почтенный американский драматург и романист, во всеуслышание объявляет о важных переменах в своей жизни. В корреспонденции Ассошиэйтед Пресс из Франкфурта (Германия) от 2 марта, озаглавленной «Торнтон Уайлдер собирается бездельничать в пустыне», цитируют его слова: «Я отправляюсь в пустыню Аризоны, чтобы пробездельничать два года. Сейчас, как только вернусь в Штаты, я два года не буду надевать галстук и вести просвещенные беседы… уже тридцать лет хотелось окунуться в дикую красоту той пустыни».

У этой истории были вполне предсказуемые последствия. В надежде сорвать большой куш риелторы и торговые агенты обрушили на почтовый ящик Уайлдера в Хамдене, штат Коннектикут, небольшую лавину рекламных проспектов, в особенности о местечке Патагония в районе Аризоны, которую он по ошибке упомянул больше одного раза, когда делился своими мечтами. (Писатель выбрал его, потому что ему понравилось само название, которое и близко не напоминало Тусон.)

Уайлдер так и не добрался до Патагонии: для человека, который намеревался спрятаться, это было самое последнее место, – и тем не менее, когда 20 мая 1962 года он отъехал от своего дома на «тандерберде» с откидным верхом, в голове у него не было какого-нибудь конкретного адреса в Аризоне. По сложившейся за много лет традиции Изабел Уайлдер (1900–1995), его сестра и первый помощник, осталась на своем посту в их семейном доме в Хамдене, и, чтобы обеспечивать брату прикрытие и отвечать на многочисленные письма, отстукивая на машинке примерно такие же тексты, что приведен в качестве эпиграфа к данной статье.

После восьми дней пути, который по шоссе номер 80 довел Уайлдера от Техаса до Аризоны, в городке под названием Дуглас на американо-мексиканской границе, в 120 милях к юго-востоку от Тусона, его машина приказала долго жить. В 1962 г. Дуглас переживал «золотой век» своей истории в качестве Главного Города компании «Фелпс-Додж» (употребление прописных букв заслуженно) – статус подтверждался тем, что королевские медеплавильни, являвшиеся крупнейшим в мире производством, располагались в двух милях от городка. Это означало, что Уайлдер очутился в центре шахтерского городка в период экономического бума. Почти год он провел здесь – несколько первых месяцев прожил в «Гадсден-отеле», местной достопримечательности, а с августа 1962 года обосновался в маленькой квартирке, которую снял на Двенадцатой улице, в доме 757, в шести минутах ходьбы до «Гадсдена» и в двух милях от границы с Агуа-Приетой, Мексика.

Не забывая о перспективах появления на свет «Дня восьмого», мы должны на минуту представить себе эту маленькую трехкомнатную квартирку на втором этаже дома, в которой нет ни телефона, ни телевизора. Каждый день писатель работал за карточным столом, писал, дремал, слушал музыку на проигрывателе, который купил в конце 1962 года. Он так и не завел ни кошку, ни собаку и не взял с собой из Коннектикута материалы к своим любимым «Поминкам по Финнегану», поэтому пришлось заняться кулинарным искусством и учиться готовить себе ленчи, о чем и сообщал сестре:

«Медленно, очень медленно я расширяю свой репертуар у плиты. Уже распространил его на приготовление сосисок, но пока не вполне успешно. Надрезаю их до середины, варю, потом добавляю кетчуп» (11 ноября 1962 г.).

«Вчера в первый раз сварил яйца вкрутую (после неудачной попытки несколько месяцев назад). Успех решил повторить сегодня. Подал себе два кусочка хлеба – не тосты, просто слегка подсушил, – на них положил нарезанные помидоры и украсил сливочным сыром. К этому майонез; яйца и стакан молока. Роскошно!» (7 августа 1963 г.).

По вечерам он выходил в город поужинать и часто заканчивал ночь в баре «Гадсден-отеля» или в какой-нибудь пивной по другую сторону границы. Из-за того, что ему до дрожи нравилась пустыня, и потому, что местные рестораны оставляли желать лучшего, он часто уезжал далеко от города. Близким друзьям Гарсону Канину и Рут Гордон он писал в сентябре: «Через день по вечерам езжу на машине в Тумстон, или в Сьерра-Висту, или в Бисби, где ужинаю по-настоящему (другие тоже насыщаются…). Великолепие дороги невозможно выразить словами: словно на час окунулся в книгу Бытия».

Из писем Уайлдера становится понятно, что, куда бы он ни отправлялся, ему постоянно приходилось общаться с горными инженерами, другими представителями технических профессий и сталкиваться с их миром, а значит, беседовать на испанском – языке, которым он хорошо владел. Но главным, как он сообщал, для него было то, что его жизнь протекала среди людей, которые мало читали, не интересовались «искююством» и не относились к нему как к знаменитости – чего еще желать! Такая ситуация позволяла ему делать то, что хотелось и что следовало: слушать! «У меня имеется огромный талант, – писал он родным. – Я умею слушать. Это такая р-е-д-к-о-с-т-ь!». Он продолжал заниматься этим и в Дугласе, получая таким образом огромный объем информации о горном деле вообще и о добыче меди в частности, а также о жизни Главного Города в хорошие и плохие времена. В декабре 1962 года в письме племяннику Уайлдер писал без обиняков: «Ощущение от множественности душ человеческих воздействует на каждого человека по-разному: кого-то превращает в циников, многих – пугает. Вордсворта[79] это печалило; меня – радует. Время от времени я должен возвращаться к тому, чтобы окунаться в это разнообразие, иначе у меня наступит духовный застой. Я бегу в пустыню не от множественности, а от малочисленности».

Уайлдер не ограничивал себя Дугласом и его окрестностями: банк, книги из университетской библиотеки, пластинки для проигрывателя, которые ему нравилось слушать, продукты лучшего качества – все это служило поводом для постоянных вылазок в Тусон (два часа пути), иногда в Финикс (четыре часа). Рождество 1963 года он провел в Санта-Фе и в Таосе, а в самом начале своего пребывания в Аризоне десять дней гостил у своего старого друга в Гуаймасе, Мексика, один раз на неделю возвращался на восток, но в любой поездке пытался оставаться инкогнито, хотя не всегда это удавалось. Когда до художницы Джорджии О’Киф дошел слух, что писатель находится в Тусоне, она пригласила его остановиться у нее, но Уайлдер отклонил ее предложение. «Теперь ты можешь убедиться, что я действительно отошел от дел», – написал он своей племяннице Кэтрин.

Тем не менее в начале 1960-х «Уайлдер инк.» работала активно. Когда возникала необходимость, он звонил сестре с переговорного пункта в городе, чтобы обсудить разные технические вопросы, связанные с публикациями, даже идею создания мюзикла по пьесе «Сваха» (безумие, как ему казалось) и раз в неделю с удовольствием только что родившегося писателя писем отправлял ей «обязательные отчеты» о своей жизни и о том, как проводит время «отшельник из Аризоны».

В конце 1962 года, после небольшой передышки, Уайлдер возобновил работу над пьесами «Семь смертных грехов» и «Семь веков мужчины». В этом нет ничего удивительного. Выросший на страстной любви к театру, что прослеживается во все годы его детства, он начал свое восхождение в мире профессиональной драмы в 1930 году. В течение следующих двенадцати лет он писал одноактные пьесы, переводил, делал адаптации; пытался писать киносценарии, играть сам; преподавал, читал лекции и выступал посланником доброй воли от своей страны. Три последних занятия были для Уайлдера другими театральными жанрами. После сценического успеха «Нашего городка» (1938) и «На волосок от гибели» (1942) он достиг вершины в мире театра к 1942 году, а потом поступил на военную службу.

Вернувшись к гражданской жизни через три года, Уайлдер перевел одну из пьес Жана Поля Сартра[80] и написал свой первый за тринадцать лет роман «Мартовские иды» (1948), затем отложил прозу в сторону и вернулся к своей первой любви – драме, но на этот раз потерпел творческую неудачу. После Второй мировой войны ему не удалось написать что-то достойное для театра.

В 1950-х Уайлдер вел активную жизнь по обе стороны Атлантики, постоянно был занят и всегда страшно переживал, что не может избавиться от театра, от своего собственного театра. «Мои дни утекают в этих обязанностях быть предупредительным и милым», – жаловался он старшему брату Амосу в 1958 году в выражениях, которые можно использовать как эпитафию к целому периоду его жизни: 1949–1962 годам.

В 1956 году, чтобы вновь обрести опору в театральном мире, Уайлдер начал писать серию одноактных пьес для исполнения на арене или в камерном зале, среди зрителей. Проект вырос в амбициозную попытку создания двух драматических циклов: «Семь смертных грехов» и «Семь веков мужчины». Уайлдер относился к этим пьесам как к артистическому обобщению, и его высказывания на данную тему часто цитировали в прессе. «Они отражают склонность зрелого артиста в любом возрасте четко формулировать свою кристально-ясную философию», – заявил он Артуру Гелбу – репортеру газеты «Нью-Йорк таймс» в интервью, которое было опубликовано на первой странице номера от 5 ноября 1961 года. Три из этих пьес с успехом прошли вне Бродвея в 1962 году, остальные потерпели очередную неудачу. Всего Уайлдер закончил и выпустил на сцену лишь шесть из запланированных четырнадцати пьес, причем две из них были сняты после единственного представления.

К концу осени 1962 года в его письмах к Изабел полностью исчезли упоминания о «Грехах» и «Веках» – как и о драме вообще. Чем он занимался все это время? В его письме от 10 марта 1963 г. слышится барабанная дробь: «На этой неделе писем не будет, потому что я полностью вымотался и абсолютно счастлив. На следующей неделе собираюсь поразить тебя потрясающей новостью».

Может, женится? Нет.

Возвращается домой? Нет.

Кто-то родился? – Это уже теплее.

Выполняя обещание, он через неделю сообщил, что готов представить девяносто страниц нового романа, который описал как что-то вроде «Маленьких женщин», переосмысленных Достоевским», добавив, что в его случае пансион содержит «семья, униженная и подвергшаяся остракизму»; сообщает, что действие происходит в шахтерском городке в южном Иллинойсе в 1902 году и речь там идет о том, «как большая любовь рождает хаос (эпиграфом к роману можно поставить: «Ничто не чрезмерно»), как таланты, которые передаются в семьях по родственным линиям, приносят и добро, и зло, и требуют жертв». Он еще писал, что «действия много и оно своевременно», и это рождает форму, которая ему кажется «оригинальной настолько, чтобы выглядеть свежо; все не так, как в обычных романах». В конце ему пришлось поделиться своими ожиданиями, связанными с этим проектом: «Все началось после Рождества. Я не рискнул упомянуть об этом ранее, потому что одна задумка за другой ничем не заканчивались. Мне кажется, что здесь все завертелось благодаря проигрывателю – немного Моцарта, несколько органных прелюдий Баха. Я еще никогда не писал так быстро, но меня это не беспокоит. Между строк так много всего от нас, Уайлдеров».

Известие о работе над новым романом, об уже имевшихся девяноста страницах, заполненных мелким неразборчивым почерком Уайлдера, произвели на домашних впечатление разорвавшейся бомбы, потому что всем казалось, что писатель забросил прозу. Для понимания, какое место «День восьмой» занял в его писательской жизни, несколько слов о том, с какой официальной статистикой Уайлдер-романист оказался в Дугласе. Три его коротких романа, получивших международное признание, были опубликованы в период с 1926 по 1930 год: «Каббала» (1926, 43 000 слов), «Мост короля Людовика Святого» (1927, 33 000 слов) и «Женщина с Андроса» (1930, 23 000 слов). Все эти книги не только не дотягивали до верхнего лимита в 60 000 слов, которыми ограничивался объем короткого романа, но и показывали заметное сокращение количества слов, что иллюстрирует отчетливое намерение автора перейти к более экономным прозаическим жанрам – новелле и повести. Тем более нет ничего удивительного, что Уайлдер в этот период говорит о привычной для него «сжатости изложения» и даже удивляется: «Смогу ли я когда-нибудь написать длинный роман?» (Так он высказался во влиятельном чикагском издании «Маршал Филд энд Ко.» в 1930 г.)

Уайлдер остановил движение по спирали вниз в 1935 году, опубликовав следующий бестселлер в 54 000 слов «Небо – моя обитель» – свой первый роман, который превысил планку в 50 000 слов, – однако в том же году широко объявил о своем решении покончить с прозой – судя по всему, навсегда – и полностью посвятить себя драме. В качестве причины он сослался на свою убежденность в том, что «голос всеведущего автора» все более и более не совпадает с характером современности, и от этого роман теряет свою жизненность как литературный жанр. Это заявление опубликовала «Нью-Йорк сан» в октябре 1935 года: «Мистер Уайлдер полагает, что роман как средство артистического самовыражения приближается к закату, а вот драма – это новый инструмент в жанре высказывания. Ему хочется писать пьесы, тем более что пишет он их всю свою жизнь (правда, потом рвет на клочки). «Драма – это прежде всего действие, ему не нужны пояснения, и драма очень близка к жизни, так как сама жизнь – это и есть действие», – заявляет писатель».

Как уже было сказано, Уайлдер остался верен своему обещанию и покорил писательский олимп как драматург в период между 1930 годом и началом 1940-х, однако в 1948 году нарушил данное обещание, опубликовав свой шестой роман, «Мартовские иды», с которым преодолел планку в 87 000 слов. И хотя «Иды» воспринимались как роман и как роман продавались, комментировались и каталогизировались, автор предпочитал характеризовать книгу крайне эмоциональным словом – «фантазия». Более того, он сделал популярным эпистолярный стиль, скомпоновав документы, которые, как предполагалось, носили подлинный характер: отрывки из посланий, дневниковые записи и указы, – подтверждая тем самым, что этот способ позволял ему избегать появления в повествовании рассказчика, того самого «голоса всеведущего автора», к которому Уайлдер питал отвращение.

Даже если Уайлдер и нарушил свое обещание, написав «Иды», то все равно проник в Дворец Прозы через заднюю дверь и обосновался там на особом месте, где ничто не стоит между текстом романа и читателем, кроме «настоящего действия». В любом случае, как это было с романом «Небо – моя обитель» десятилетием раньше, «Мартовские иды» не подтолкнули его к тому, чтобы писать авторскую прозу. Вместо этого он занялся «вспомогательной» деятельностью: преподаванием и изучением творчества других писателей – в частности, некоторых сторон американского характера, который обнаружился им в произведениях американских классических авторов. Он сделал это предметом своих лекций, которые читал в Германии в 1948 году, а позднее читал на эту темы лекции и публиковал статьи в журналах как участник Нортоновских чтений в Гарварде в 1950–1951 годах, продолжая выступать перед студентами в Штатах и за границей, прежде всего в Германии. И действительно до 1963 года не было никаких намеков на то, что он занимался прозой, пока Уайлдер сам не сообщил Изабел, что у него появилось новое «дитя», и это стало огромным сюрпризом.

Но впереди всех ждал другой огромный сюрприз – сроки, за которые Уайлдер успел завершить новую книгу. Раньше ему требовалось примерно полтора года чистого времени, иногда немного меньше, чтобы написать роман. (На «Мартовские иды», например, ушел год работы.) Учитывая свой послужной список и скорость, с которой работал в Дугласе, Уайлдер имел все основания сообщить племяннице в июле 1963 года: «Я почти закончил роман», – и своему театральному агенту в ноябре того же года: «Мой роман (о нем еще не объявлено) почти закончен вчерне».

Уверенно оседлав проект и страстно желая вернуться под сень зеленых деревьев, к журчащим ручьям и текущим рекам, он в конце ноября 1963 года навсегда покинул Дуглас. Ему в любом случае нужно было вернуться в цивилизацию, чтобы в Белом доме получить из рук президента Линдона Б. Джонсона медаль Свободы, которой его наградил Джон Ф. Кеннеди незадолго до своей смерти. Очень скоро из разговоров о книге, находившейся в работе, ушла метафора о родах и ребенке и ее заменили более общие слова. В июле 1965 года (прошел год, а роман был далек от завершения) Уайлдер писал своим близким друзьям из Нью-Хейвена: «Никогда мое предприятие так не затягивалось».

Что случилось с Уайлдером и его романом после отъезда из Дугласа? Если коротко, писатель вдруг понял: то, что ему хочется выразить, не уместится в формат таких романов, которые выходили из-под его пера раньше. В апреле 1964 года он прислал Изабел письмо из Вильфранша на юге Франции, где описал, как эта мысль пришла ему в голову: «Я был не прав, «идя в атаку» на мою книгу. Я ставил целью ужать ее привычным образом, но теперь вижу, что все эти жизненные истории и идеи, которые возникают вокруг них, требуют от меня дать им свободу – тогда это будет довольно толстая книга! – но без общих мест и лишних слов». Это был другой звоночек, предвещавший рекорд по объему новой книги: Уайлдер как раз в то время читал Толстого, Достоевского, Диккенса, которые в своих произведениях, как и автор[81] великой японской эпопеи «Гэндзи-моногатори», обходились с «жизненными историями» и «идеями» без всякого «ужатия».

Прослеживая зарубежные адреса, откуда Уайлдер отправлял письма, можно сказать, что он оставался верен своему убеждению, что места пребывания имеют значение для его писательского труда. Как это уже происходило с ним в течение почти сорока лет, писатель искал источники вдохновения (гостиничные номера) в Европе и на востоке США, в портах, обслуживавших трансатлантические рейсы с пароходами, которым он отдавал предпочтение (каюту с иллюминатором, пожалуйста!). Нижеперечисленные территории стали промежуточными остановками во время создания книги (1964–1966). Он посетил большинство из этих мест по меньшей мере дважды за этот период, а также четыре раза пересек Атлантику на кораблях четырех разных итальянских пароходных линий. В Европе он работал в Милане, Санкт-Морице, Рапалло, Ницце, Цюрихе, Генуе и Каннах, работал в Канаде и на прибрежном острове Кюрасао. В Соединенных Штатах это Лидо-Бич – Сарасота и Санкт-Петербург во Флориде; Стокбридж и Мартас-Виньярд в Массачусетсе, а Ньюпорт, Род-Айленд, и вовсе играл ключевую роль. По медицинским показаниям Уайлдер провел в своем доме в Хамдене по две долгих недели два лета подряд, хотя часто оставался на ночь в Нью-Хейвене, в отеле «Тафт» – местной достопримечательности; когда Изабел уезжала куда-нибудь, то у нее возникали сомнения, что брат не сможет прожить один в пустом доме.

Шестой роман Торнтона Уайлдера вошел 29 марта 1967 года во Дворец Прозы с парадного входа – реяли знамена, гремели оркестры. Роман, (435 страниц, 141 000 слов) был отмечен «Клубом лучшей книги месяца», последовало специальное «коробочное» издание ограниченным тиражом. Одновременно книга вышла и в Англии. В издательском мире уверенности нет ни в чем, но «День восьмой», который Уайлдер назвал своим первым «настоящим романом», должен был предсказуемо стать золотым, и стал таковым. Это был первый за двадцать лет роман, написанный автором пьесы «Наш городок», которую чуть ли не наизусть знали все американские школьники, и «Мост короля Людовика Святого», очень долгое время входивший в список литературы, обязательной для чтения.

В гламурных кругах слава Уайлдера засияла еще ярче, когда его имя стало ассоциироваться с новой национальной героиней, которая совала свой нос во все дела, Долли Галахер Леви, также известной под именем Кэрол Чаннинг из «Хеллоу, Долли!».

«День восьмой» ворвался в список бестселлеров газеты «Нью-Йорк таймс» на второй неделе после выхода в свет и оставался там следующие двадцать шесть недель, причем двадцать две из них занимал третью строчку. В 1968 году книга получила Национальную литературную премию. Такой взлет дал основу для благоприятного приема у широкой публики – последовало три переиздания в бумажной обложке в общей сложности в два миллиона экземпляров вплоть до 1992 года, когда книгу перестали тиражировать в США. Роман перевели в семнадцати странах, включая Германию, Финляндию, Италию, Эстонию, Грецию, Румынию, Корею, Испанию и Россию. То, что Голливуд пять раз начинал переговоры по поводу экранизации романа, дает основания предположить, что Коултаун, штат Иллинойс, созданный Уайлдером, в конце концов появится на экране, как это три раза произошло с «Мостом короля Людовика Святого».

Литературная молния редко ударяет в одного и того же автора дважды. Ни один из романов Уайлдера не достиг такой популярности и успеха у критиков, как его вторая книга. «Мост короля Людовика Святого» (1927) стал величайшим событием в истории американской литературы XX века, но «День восьмой», занявшего второе место после «Моста» по объему продаж и доходов от него, не менее впечатляющее событие, если вспомнить, что автору уже было под семьдесят, когда роман вышел.

Оценка романа критикой была неоднозначной. В 1967 году страна впадала в ступор из-за непрекращавшихся уличных беспорядков и вьетнамской войны, и в книгах очень часто возникала тема насилия: в частности, в «Хладнокровном убийстве» Трумена Капоте, в «Признаниях Ната Тернера» Уильяма Стайрона, в «Мастере» Бернарда Маламуда, – что стало веянием времени. В своем обозрении, сделанном для новостного бюллетеня «Клуба лучшей книги месяца», Клифтон Фадиман отмечал, что читателям, воспитанным на произведениях Нормана Мейлера[82], Джеймса Джонса[83] и Джона Барта[84], герои Уайлдера могут показаться «не вполне невротическими», и поэтому к ним будет «немного трудно» привыкнуть. Фадиман также подчеркивал: «Я полагаю, что множество критиков и читателей, находясь под влиянием мрака и темноты, окутавших наше время, отвергнут «День восьмой» по причине того, что автор уделяет такое значение вере для будущего человеческой расы». (Издание также публикует фотографию Уайлдера с Кэрол Чаннинг, которая позирует со всеми регалиями «Долли».)

Оценки критиков в течение долгого времени считались «смешанными» по двум причинам. Во-первых, книга действительно получила больше неоднозначных замечаний, чем любой другой роман Уайлдера. Но важнее то, что эта сага о двух семьях из Коултауна вызвала неодобрение у некоторых влиятельных медиа, среди которых были «Нью рипаблик», «Нью-йоркер», «Нью-йорк таймс бук ревью», «Тайм мэгэзин» и «Нью-Йорк таймс (воскресное приложение)».

В общем, негативно настроенные критики нападали на сюжет, стилистику, проповеди в романе, его философию. Такие определения, как «скучный», «поверхностный», «многословный», «неестественный», «нравоучительный» и «педантичный» показывают, что именно им не понравилось. Две цитаты отражают уровень недовольства, который овладел критиками: «Дидактика в романе Уайлдера по-своему невинна, одновременно неинтересна, а также невежественна, как и характеры, которые он создал» («Нью-Йорк дейли ньюс рекорд»). «Как только в изложении возникает необходимость столкновения, автор отстраняется, возвращается к краткому исследованию вечных жизненных истин, а читатель лишается важных подробностей» («Тайм»). Наконец, появился знаменитый отвратительный отзыв Стенли Кауфмана в «Нью Рипаблик», который назвал «День восьмой» «незрелым и напыщенным», «шокирующим и неисправимо дурным», а также «книгой, которая не несет смысла».

Но тех, кто отрицательно отнесся к книге, оказалось меньшинство как в США, так и в англоязычном мире. Возможно, никто не оценил красоту момента так драматично, как критик из «Сидней морнинг геральд» (Австралия): «Это скорее монумент – одна из тех величественных фигур из бронзы, что смотрят куда-то вдаль, которая вдруг спустилась с пьедестала и начала говорить». Газеты и журналы были полны хвалебных статей, оценивавших книгу как «восхитительно сотканный рассказ», по выражению одного из обозревателей. Слова, которыми пользовались критики по эту строну ограды, включали в себя «роскошный», «блестящий», «классический», «сияющий», «трогательный», «захватывающий» и «полный мудрости» – термин определенно связанный с особой оценкой исследования Уайлдером природы добра и зла, веры и любви.

Многие отметили афористичность и иронию Уайлдера, цитируя для примера высказывания доктора Джиллиса в первый день нового, XX века, а также слова автора о том, что «долг стариков уступать место молодым». «[Роман] создает широкую и красочную картину с уверенной легкостью, что делает «День восьмой заметным литературным явлением», – замечает критик из лондонского «Спектейтора». Обозреватель из «Крисчен сайенс монитор» называет роман Уайлдера «произведением большого воображения», в котором автор «поднимает жизненно-важные вопросы, и осуществляет это с глубокой мудростью и интеллигентностью, недоступными никакому другому американскому писателю современности».

То, что Уайлдер предложил в романе некую сумму взглядов (что ему, конечно, не удалось сделать в «Грехах» и «Веках») было понятно большинству критиков, которые, в зависимости от собственного кругозора и знаний, нашли новой книге место в широком контексте его драматических и прозаических произведений. Опытные критики, такие как Малколм Каули и Грэнвил Хикс, которые были прекрасно осведомлены обо всех отзывах, высказались с изяществом в своих привлекших внимание публикациях. Все чаще будут появляться мнения о повторяющихся темах в произведениях Уайлдера: вопрос, поставленный в романе «Мост короля Людовика Святого»: существует ли какой-нибудь заданный свыше «план» жизни человека; в романе «Небо – моя обитель» писатель очарован мыслью, что «Америка выступает в роли катализатора новой жизни, которая вырастает из старой культуры». Критик Флинт из «Мичиган джорнэл» нашел параллели с темой, поднятой в «Женщине с Андроса»: «Самым утомительным из всех наших приключений было то путешествие по длинным коридорам сознания к последним залам, где веру возвели на престол». Но гораздо чаще комментаторы не рисковали заходить дальше специалистов по печати из «Харпер энд Роу», которые сделали рекламу книге, выпустили ее в суперобложке и откровенно связали с двумя знаменитыми драмами, получившими Пулитцеровскую премию: «Если пьеса «Наш городок» – каждый персонаж которой самобытен и актуален – выступает от лица других таких же американских городков, а пьеса «На волосок от гибели» полна чудес, которые сопровождают род человеческий на всем протяжении его существования, то роман «День восьмой» свободно перемещается во времени и пространстве, вплетая блестяще созданные образы Эшли и Лансингов в широчайший гобелен событий, который, собственно, и есть человеческая история».

И, наконец, даже такой краткий обзор критических высказываний должен включать в себя примеры других мнений о книге: «Это произведение, которым могли бы гордиться Диккенс и Достоевский, случись им написать такое» («Денвер – Роки-Маунт ньюс»); «Роман заканчивается самым поразительным абзацем, который только можно найти в современной литературе» («Ашвилл ситизен таймс»); «Автор пошел на тщательно просчитанный риск, обозначив несколько параллелей в литературной истории, и выиграл» («Чикаго трибюн»); «Нет ни одного похожего романа за последние сто лет» («Вашингтон пост»); «Отлично изложенная история не только для сего момента, но на все времена» («Даллас таймс геральд»).

Станет ли когда-нибудь «День восьмой» классикой, как «Наш городок» и «Мост короля Людовика Святого» – «историей на все времена»? Тут нужно упомянуть, что за прошедшие годы студенты в Америке и в других странах в выступлениях на симпозиумах и в публикуемых эссе отдают дань роману как произведению эпического размаха. И действительно, Уайлдер в этом американском эпосе соединил воедино все, что знал о природе человека, о самом себе и обществе.

Не секрет, что «День восьмой» много значил для Торнтона Уайлдера как автора. Он уехал в Дуглас, штат Аризона, драматургом, а вернулся домой романистом. Он еще раз испытал себя в драме, но быстро возвратился к прозе – жанру, который отвечал его стремлению рассказывать истории. И чтобы продемонстрировать, что уроки, полученные в Дугласе, не прошли даром и действительно усвоены, Уайлдер за двенадцать месяцев (всего!) создает «Теофила Норта» – второй крупный роман на 133 000 слов, продержавшийся в списке бестселлеров двадцать одну неделю. Он был опубликован в 1973 году, когда автору исполнилось семьдесят шесть лет.

Смерть настигла Уайлдера через два года, когда у него в работе находился новый роман. Из сохранившихся фрагментов мы знаем, что, как «День восьмой» и «Теофил Норт», это произведение могло бы сочетать в себе эрудицию, мудрость и иронию. И в нем точно так же в живой и неторопливой манере были бы поставлены вопросы о природе и характере жизни.

Таппан Уайлдер

Чеви-Чейз, Мэриленд

Примечания

1

Мильтон Джон (1608–1674) – английский поэт, политический деятель, поборник суверенитета английской республики, противник реакции.

2

Храни тебя Господь, мой сын! (нем.)

3

Роман (1847) английской писательницы Ш. Бронте (1816–1855).

4

Ужин (фр).

5

Консоме с томатами а-ля императрица Евгения (фр.)

6

Пюре из репы с соусом бешамель от Лили Эшли (фр.)

7

Пирог с сюрпризом Шарбонвиль (фр.)

8

Вино розовое Шато «Вязы» (фр.)

9

Найтингейл Флоренс (1820–1910) – английская медсестра, организатор и руководитель отряда санитарок во время Крымской войны (1853–1858); символ любви и гуманизма.

10

Герой баллады В. Скотта (1771–1832) из поэмы «Мармион» (1808), рыцарь.

11

Генрих V (1081–1125) германский король и император «Священной Римской империи» с 1406 г.

12

Персонаж романа Э. Бронте (1818–1848) «Грозовой перевал» (1847), романтический герой.

13

Эдвард Рочестер, герой романа Ш. Бронте (1816–1855) «Джейн Эйр» (1847), благородный рыцарь.

14

Роман Ч. Диккенса (1812–1870), главный герой которого, Эбенезер Скрудж, символизирует жадность, прижимистость.

15

«У моряков» (фр.)

16

Добрый вечер (фр.)

17

«Клуб зеленого сукна» (фр.)

18

«Дама пик» (фр.)

19

Герой поэмы А. Теннисона (1809–1892), моряк, долгое время отсутствовавший дома, по возвращении узнал, что жена вышла за другого.

20

В греческой мифологии – Одиссей, царь Итаки; после долгих лет странствий вернулся неузнанным к верной жене.

21

Кастильское наречие (исп.).

22

«Наш добрый Дон Хаиме!» (исп.).

23

Сынок (исп.).

24

Боливар Симон (1783–1830) – руководитель борьбы за независимость испанских колоний в Южной Америке. Национальным конгрессом Венесуэлы провозглашен (1813) Освободителем.

25

Добрый вечер! (исп.)

26

Мамочка Анна, ты наше сокровище! (исп.)

27

Баал (Балу, Ваал) – древнее общесемитское божество плодородия, вод, войны.

28

Госпожа, хозяйка (исп.).

29

Героиня библейской легенды о Самсоне и Далиле, истории вечного поиска себя, борьбы между добром и злом, между словом Всевышнего и внутренними терзаниями.

30

Дебс Юджин (1855–1926) – один из организаторов Социалистической партии США (1900–1901), а также организации «Индустриальные рабочие мира» (1905).

31

Безант Анни (1847–1903) – участница индейского национального освободительного движения.

32

Пейн (Пэн) Томас (1737–1809) – просветитель, участник Войны за независимость в Северной Америке (1775–1783) и Французской революции.

33

Денег нет… Мамочка… помоги… Воз-ду-ху! (нем.)

34

Все хорошо, герр Метцгер! Поспите немного. Да! (нем.)

35

Мятный ликер (фр.).

36

Такова жизнь! (ит.)

37

Фребель Фридрих (1782–1852) – немецкий педагог, теоретик дошкольного воспитания, разработчик идеи детских садов.

38

Оберлин Фредерик (1740–1826) – германский протестантский пастор и благотворитель, духовный писатель.

39

Мамочка! (итал.)

40

Да, милый. Что хочешь? (итал.)

41

Мамочка, спой (итал.).

42

Да, мое сокровище (итал.).

43

Домашняя хозяйка (нем.).

44

Масленичный карнавал (нем.).

45

Последний день карнавала (фр.).

46

«Книга песен» (нем.).

47

Драгоценный камень круглой огранки (фр.).

48

Тутовый шелкопряд (лат.).

49

Скажи, кузен Жак! Ты едешь с нами в Квебек – да или нет? (фр.)

50

Поселок (фр.).

51

Промахи (фр.).

52

Тут есть кровь красавца дьявола! (фр.)

53

Мама, мы тоже… Мы тоже? (фр.)

54

Что? Что «мы тоже»? (фр.)

55

Мы тоже ведем род… от него? (фр.)

56

Молчи, глупая. Мы ведем род от императрицы. Думаю, этого достаточно (фр.).

57

Но, мама, скажи… (фр.)

58

Замолчи, маленькая идиотка! И вытри нос! (фр.)

59

От фр. La Cangueneuse.

60

Роман (1880) Л. Уоллеса (1827–1905).

61

За неимением лучшего (фр.).

62

Мак-Кинли Уильям (1843–1901) – 25-й президент США (1897–1901) от Республиканской партии. Убит анархистом.

63

Мои дорогие (фр.).

64

Ангел! (фр.)

65

Хенти Джордж Альфред (1832–1902) – известный английский писатель, журналист, путешественник.

66

Мой дорогой мальчуган (фр.).

67

Иди спать, моя дорогая (фр.).

68

Боже! Боже! Мы несчастные создания твои. Помоги нам! (фр.)

69

Ежегодная олимпиада среди школьников четырех штатов Восточного побережья: Мэрилинд, Нью-Джерси, Виргиния и Северная Каролина.

70

Целую тебя тысячу раз (фр.).

71

Крепко целую (фр.).

72

Отец (фр.).

73

Так будет со всеми тиранами (лат).

74

Шекспир У. Венецианский купец. Акт IV, сцена 1. Пер. И. Мандельштама.

75

Шекспир У. Макбет. Акт V, сцена 3. Пер. М. Лозинского.

76

Что с вами? (фр.)

77

Элиот Томас Стернз (1885–1905) – англо-американский поэт, лауреат Нобелевской премии (1948).

78

Ионеско Эжен (1912–1994) – французский драматург, выходец из Румынии, один из зачинателей абсурда драмы.

79

Вордсворт Уильям (1770–1850) – английский поэт-романтик, представитель «озерной школы».

80

Сартр Жан Поль (1905–1980) – французский писатель, философ и публицист, глава французского экзистенциализма. Основные темы произведений: одиночество, поиск абсолютной свободы, абсурдность бытия.

81

Мурасаки Сикибу (ок. 978 – ок. 1016) – японская писательница. Нравоописательный роман «Гэндзи-моногатори» (ок. 1001–1006) – вершина классической японской литературы.

82

Мейлер Норман (1923–2007) – американский писатель и публицист, автор военных романов, исследователь идейных и психологических корней насилия.

83

Джонс Джеймс (1921–1977) – американский писатель, автор романов о трагической судьбе бывших фронтовиков, мемуаров о войне.

84

Барт Джон Симмонс (1930) – американский писатель, автор авантюрно-пародийных романов, прозы «черного юмора».

Content

Торнтон Уайлдер
День восьмой

Пролог

I. «Вязы»

II. От Иллинойса до Чили

III. Чикаго

IV. Хобокен, Нью-Джерси

V. «Сент-Китс»

VI. Коултаун, штат Иллинойс

Послесловие

Примечания