Леонид Финкель

Всё лучшее в жизни либо незаконно, либо аморально, либо ведёт к ожирению (сборник)

Недостоверное настоящее

У человека вообще и у писателя в частности нет рецепта, как жить. Скорее, есть вера в свое ремесло. И хотя с возрастом, как говорил Голсуорси, в чернильнице чернила густеют, хочется по-прежнему находить лучшие слова и расставлять их в лучшем порядке.

…Мне было пять лет, когда мы большой семьей бежали (1941) из горящей Полтавы. Сначала в товарняке, потом пешком, потом на пароходе, потом на телеге – возница тащил нас в какое-то дальнее башкирское село.

И я мечтал: пусть дождь пройдет и всегда видится горизонт, даль…

Сейчас я понимаю – это не оптимизм. Это чувство будущего, свойственное человеку.

По натуре я человек миролюбивый, склонный к согласию и компромиссу. Между прочим, сама фамилия произошла от немецкого слова «der Fink» – небольшая птица, зяблик. Предкам давали ее по мягкости характера…

Перефразируя де Голля, могу сказать, что никогда не хотел видеть чью бы то ни было смерть, но было несколько некрологов, которые я прочел с удовольствием.

Гуманитарий от природы, я поначалу получил техническое образование. Избрать это направление в жизни заставила одна-единственная формула, начертание которой обожаю так же, как и рисунки Пушкина. Формула Эйнштейна Е = mс2.

На вступительных экзаменах в Политехнический институт сочинение написал в стихах – верх легкомыслия и безответственности (хотя бы перед матерью), но экзаменаторы поставили отличную оценку, видимо, были увлечены (как позже и я) интеллектуальным превосходством «физиков» над «лириками»…

В 1965 году я выдержал творческий конкурс и поступил в Московский литературный институт. Уже на первой лекции по античной литературе знаменитая педагог и ученый Тахо-Годи, супруга не менее известного философа Лосева, глядя на сидящих перед ней молодых людей, с изумлением спросила:

– И вы все пишите?

– Мы все пишем.

– Но ведь все уже написано древними греками… Бедные, бедные…

И она громко, точно пифия, захохотала, до сих пор слышу этот смех.

…Я поменял в жизни множество профессий: рабочий в строительном батальоне, монтер на телеграфе, техник, инженер, старший инженер, главный инженер, редактор газеты. В Израиле начал с того, что пошел в археологическую партию, снова стал рабочим.

Была страшная жара. Один знойный день переходил в другой. А я видел испепеляющее от гнева лицо Самсона, поджигающего филистимские поля. Слышал, как пророчествует царь Давид, грозя аскалонцам: «Нет среди вас ни одного, кого я пожалею!»

И вдруг стражник остановил меня у городских ворот:

– Гм, сочинитель? Городу нужны каменотесы, каменщики, носители раствора, сапожник тоже пригодится, а тут, нате вам, сочинитель пожаловал…

И пусть это было только воображение, но тогда-то я понял: какой-то ключ нашелся, какая-то дверь отворилась…

Потом еще будешь мужественно бороться с памятью: «Бывают ночи, только лягу, В Россию поплывет кровать» (Набоков) – битва с памятью, первая битва в любой эмиграции, даже если она называется репатриацией.

Потом – битва с улицей, которая, безъязыкая, дразнит, корчится, напоминает о том, что Шолом-Алейхема родил Егупец, Бабеля – Молдаванка и Дерибасовская, Окуджаву – Арбат. Но разве можно довериться улице в Ашкелоне или южной промзоне Тель-Авива?

Доверился, написав первую на русском языке историю древнего Ашкелона («Вдогонку за прошлым») и «Этюды о Тель-Авиве» (в соавторстве с д-ром Соней Чесниной).

Пять лет (1998–2003) я был членом ашкелонского муниципалитета, советником мэра по культуре.

…Часто вспоминаю кумира моей молодости – Юрия Карловича Олешу, который как-то принес на радио сказки. Редактор ему сказал, дескать, дорогой Ю.К., меня в одной сказке несколько удивляет реплика воробья.

– А то, что птицы разговаривают, вас вообще не удивляет?

Я пишу от переполняющего меня изумления миром. Вообще, радость сочинительства – это радость волшебника, умеющего доставать из рукава чудеса.

Я написал повести «Эта еврейка Нефертити», «Дорогами Вечного Жида», «Пешком по истории» и другие.

Все они являются как бы метафорой моего понимания действительности.

Один израильский политик однажды мне объяснил, что в восточных языках есть недостоверное прошлое.

– О чём вы? – спросил я. – У нас всякий день – недостоверное настоящее.

Оно и является темой всех моих книг.

Я уже давно старше своего отца. И своего деда. И постоянно удивляюсь: как могло случиться такое везение в нынешнем сумасшедшем мире?

Однажды одно американское (русское) издательство объявило конкурс на лучший рассказ. Но оказалось, что ныне живущих литераторов на конкурс не принимают.

– То, что вы живы, это ваша проблема, сэр!

С этой проблемой, хвала Богу, и живу, ибо хорошо знаю, в каком месте города проблемы заканчиваются.

Я люблю утро. И просыпаюсь с чувством счастья – все живы! Еврейская история учит ценить жизнь, принимать ее как подарок.

Вот только есть ли еще место для новых книг на полках?

Работает ли компьютер?

А там – известный сюжет: Адам, Ева и Змий.
Какие еще могут быть коллизии?

Повести

Нервный народ

Я уважаю чудовищный выбор своего народа.

Михаил Жванецкий

…В начале сотворил Бог небо и землю. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною; и Дух Божий носился над водою. И сказал Бог: «Да будет свет!» И стала тьма. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною. И был вечер, и было утро: день один. И восстал Бог во второй день и сказал: «Да будет свет!» И стала тьма. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною. И был вечер, и было утро: день второй. И восстал Бог в третий день и сказал: «В третий и последний раз: да будет свет!» И стала тьма, земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною. И был вечер, и было утро: день третий. И молчал Бог в день четвертый и в день пятый. А в день шестой восстал Бог и возопил воплем великим: «Бог я или нет – да будет свет, черт побери!» И зажегся маленький свет в окне одного из домов, и человек в пижаме выглянул из него наружу и спросил: «Кто тут кричит, что он Бог, в двенадцать часов ночи?»

Ханох Левин (1943–1999)

Пер. с иврита Аллы Кучеренко

1

Мы сидим большой компанией у подножия монастыря молчальников из ордена Св. Бенедикта. В Войну за независимость 1949 года здесь, на территории, принадлежащей Иордании, шли кровопролитные бои за коридор в Иерусалим.

Монахи поднимаются в три часа утра и потом целый день молчат. Молчат за работой, за трапезой, молчат в библиотеке, погрузившись в старинные фолианты на латинском языке. Им не хочется делиться прочитанным – они принадлежат только книге…

Целый день, год за годом, молчат. Самые стойкие в монастыре молчат уже сорок лет. А о чем говорить? Что нового произошло в мире с тех пор, как Моисей разбил скрижали? И разве народ создает Книгу?

Книга создает народ…

В отличие от монахов, мои спутники куда как разговорчивы. А тут еще колокольный звон. И валуны с каким-то слабым блеском, точно мы не в получасе езды от Иерусалима, а где-нибудь на острове Валаам. И каждый из этих огромных камней вызывает столько мыслей, что их хватило бы на поэму в прозе.

А мелькание света все усиливается.

Еще раньше мы разбрелись по монастырю – кто куда. Рядом – магазинчик с великолепным вином, на доходы от которого умельцы-монахи могут позволить себе молчать. Мои друзья так обрадовались диковинным бутылкам, что кто-то из монахов, кажется, подумал, будто бы мы – иностранцы. И только бедуин, который чуть не въехал в магазин на своем ослике, понял, что перед ним знатоки.

Моя жена сидит у входа в монастырь и караулит автомат одного из приятелей, который сейчас «делает милуим» – проходит военные сборы, – на территорию монастыря вход с оружием запрещен. Вот бы так в каждую страну и во всем мире!

Мне чудится, будто я участвую в какой-то странной истории, где переплетены невысказанные мысли и дремлющие чувства, где все спрятано – очарование этой земли, ее цветы, краски, звуки, душистые ветры, просторы морей, муки любви и детский лепет…

Наконец все собрались. Говорим о возвышенном: о Боге, о роке. Только что газеты сообщили: в одной из синагог убит некто Аксельрод, правнук Льва Троцкого.

Убит!

Правнук!

И почти так же зверски, как прадед…

Покойник, говорят, постоянно донимал нового репатрианта, зачем он, новый репатриант, скрыл, что его жена – «гойка». А тот выманил его из синагоги и ударил ножом в спину. А потом еще много, много раз, но уже в лицо…

Но что здесь характер, что рок, а что судьба? И что значит: жена – «гойка»? Рав Кук, первый раввин Палестины, сказал, что каждый еврей должен любить, во-первых, все живое, во-вторых, все человечество, и в третьих – Израиль…

Говорим наперебой. В нашей компании много красивых женщин. Но монахи проходят мимо них, не глядя, точно мимо фонарных столбов…

Монахи. Ортодоксы. Хасиды.

Помню автобус, медленно ползущий вверх по горной иерусалимской дороге.

Вечер.

Исход субботы.

Вдруг послышалась сирена, возвещавшая наступление Дня памяти павших воинов ЦАХАЛа – армии обороны Израиля. Автобус резко затормозил. Пассажиры встали. За окном было темно и пустынно. На тротуаре показались два молодых человека в черном. Они шли быстро, не обращая внимания на минуту молчания.

Я вышел из автобуса. Догнал их. Один из молодых людей обратился ко мне на хорошем русском:

– Господин заблудился? Вам помочь?

– Нет, благодарю… Но откуда у вас русский?

– Вижницкие хасиды, слыхали? Мой дед из Вижницы…

Господи боже мой… Вижница! Там, в Карпатах, я исходил каждый уголок. В молодости какое-то время мне даже довелось жить и работать в Вижнице. Правда, о хасидах я тогда знал не больше, чем об инопланетянах. Но запомнились надгробные плиты на еврейском кладбище, раскрытые ладони, виноградная лоза…

– Сегодня День независимости… А вы, кажется, не признаете минуту молчания?

– У евреев есть кадиш – поминальная молитва…

– И флаг израильский не вывешиваете?

– Но ежедневно покрываемся им во время молитвы…

Молодые люди спокойны, сдержанны. Улыбаются, смотрят доброжелательно. Но явно жалеют меня. Отцы – основатели государства Израиль были убежденными атеистами. Выходцы из Северной Африки, да и другие, прибывшие в молодое государство Израиль, здорово от них натерпелись. Но всю государственную символику – герб, флаг – позаимствовали у еврейской религии. В улыбке хасидов я чувствую ту давнюю боль…

А осенью, опять же на исходе субботы, в центре Иерусалима, в промокших белых рубашках, сползающих с голов шляпах, с детьми на плечах, все те же хасиды танцевали.

– Отчего они радуются? – спрашивали прохожие, – когда, глядя на жизнь, хочется умереть? Почему они танцуют, когда надо плакать? Ясновидцы или калики перехожие, видящие беду?

Странно танцуют хасиды. Обреченно, отрешенно, истово. Замкнувшись в своем пространстве, согласно времени и Закону…

Их было человек двадцать. Нас, зрителей, человек двести. Все «русские». Нас звали в круг. Угощали вином – мы не пили. Их и израильтяне обходили стороной, что говорить о нас?

У хасидов с этой землей свои отношения.

У нас свои.

У кого-то еще третьи…

И снова мне почудилось, что они не обиделись на нас. Только пожалели. А может быть, хотели объяснить «русским», что такое евреи? Когда я разговариваю с саброй – уроженцем Израиля, у меня точь-в-точь такое же чувство: давайте я вам объясню, что такое евреи.

В кинофильме «Комиссар» еврей, глава большого семейства, глядя на плачущих детей, перед расстрелом тихо запел. Но мелодию все равно заглушал плач.

И тогда он поднял всех, кто мог стоять, и повел танцевать. Странно они танцевали, отрешенно, обреченно, истово…

Кто ты, еврей?

Где ты, еврей?

В какой библейской пустыне затерялось твое «Я»?

В каком измерении? Может быть, во всех сразу? Что бы там ни писали, каких легенд ни сочинили, Иисус Христос проповедовал еврейскую религию. А где отошел от нее, там, по еврейским понятиям, и споткнулся. Апостол Павел стал создателем христианской церкви, в сущности, по тем же причинам, по которым и Троцкий стал большевиком: «Никакой я не еврей!»

Еврей – антиеврей.

Троцкий держал на поводке огромную овчарку, которая тянула его вперед, обнажая клыки. Куда сильнее впились в историю клыки самого Троцкого. История внука – только обратная сторона медали.

В минуту острого интереса к иудаизму Генрих Гейне крестился, чтобы уже прикованным к постели в комнатушке на Монмартре обнаружить в Священном Писании не просто литературный текст и изящный стиль, а присутствие великого и безмолвного собеседника – Бога своего детства: «Перехожу к признаниям. Что толку терзать себя. Да, я признаюсь, что вернулся к Богу, как блудный сын… Может, меня несчастье заставило. А может, причина и серьезнее. Как бы там ни было, меня одолевает тоска по Небу».

Победит ли сила нашего духа материю? Сможем ли мы все, «русские» евреи, доиграть до конца на двух клавиатурах?

…Мы сидели у подножия монастыря, и кажется, говорить уже было не о чем. Солнце клонилось к закату. И вдруг один из нас рассказал притчу:

– Кто-то из хасидов рабби Зеева жаловался на неких людей, которые играли по ночам в карты. «Прекрасно, – сказал праведник. – Как и все люди, они желают послужить Господу, да не знают как. И вот они учатся бодрствовать по ночам и быть постоянными в деле. Когда усовершенствуются в этом, им придется лишь покаяться, и как велики будут они тогда в служении Господу!»

И я подумал: «А что, если все мы, безумные евреи, дети этого страшного века, все еще играем в карты?»

И обрадовался.

И возгордился: значит, что-то есть еще впереди.

2

– Ребе, я так и не поняла: надо ли переходить при встрече с черной кошкой на другую сторону улицы или достаточно трижды плюнуть через левое плечо?

Это мой народ.

Всякий раз эти двое встречаются на улице, и начинается соревнование:

– Чтоб твои мозги превратились в воду, так чтоб летом они кипели, а зимой замерзли!

– Чтоб ты была благословенна, как шабатные свечи: сверху горела, а снизу таяла! Чтоб твои дочери были знамениты настолько, чтоб в любом полицейском околотке их знали в лицо!

– Чтоб ты заслужил место у восточной стены – в камере на вашей Лубянке! Чтоб у тебя были ноги, крепкие, как дерево… И чтоб ты их мог взять под мышку… Чтоб тебе поставили памятник. Но на другой день чтобы произошла революция…

– Все, все, женщина, ты выиграла…

Но женщина не останавливается:

– Чтоб ты имел прехорошенькую жену – и ни малюсенькой штуки! Уф… Как поживаете, ребе?..

Это мой народ.

Сварливая мачеха Шолом-Алейхема, по его словам, источала проклятия и ругательства ежеминутно. Великий писатель расположил их в алфавитном порядке, издал в виде брошюры, и она не только принесла ему первый гонорар (розданный друзьям), но и стала своеобразным пособием, которое многим людям помогло пройти жизнь без автомата «Узи» и автомата Калашникова.

Года через два после репатриации я снова посетил родные места, став участником фестиваля израильской культуры на Украине и в Молдавии. Я ходил по Крещатику в Киеве, Дерибасовской в Одессе, Сумской в Харькове, Кобылянской в Черновцах, бывшей Ленина в Кишиневе… Я смотрел на людей, старых товарищей, просто знакомых… Мне казалось: я приехал в третьеразрядные бедные страны. И люди бедные, жалко улыбаясь, твердили заученное с детства: «Бедность – не порок». И это было единственное положительное, что они могли сказать про бедность… Господи, как я страдал за них! И все это сделала перестройка?

И евреев мало. Говорят, все уже бросили эту профессию…

В Израиле – за чертой бедности тоже достаточно многолюдно, быть может, даже столпотворение. Но мой одинокий сосед, живущий на пособие по старости, на вопрос «Как живешь?» настойчиво отвечает:

– Для еврея – хорошо…

Мой народ.

Моя страна – Эрец-Исраэль.

Мой город – Ашкелон.

«Марокканцы» и «йемениты», «эфиопы» и «курды», «грузины», выходцы из Ирана, Ирака, Бухары. И кругом «русские», «русские»», «русские» со своим специфическим пониманием жизни.

– А! Оле-хадаш – новый репатриант! Вам уже все показали в Израиле?

– Не беспокойтесь, больше, чем достаточно…

– И как наши кибуцы?

– Замечательно.

– А новые районы в Ашдоде или Ашкелоне?

– Очень хороши.

– А тель-авивская автобусная станция – самая большая в мире?

– Грандиозно!

– А общее впечатление об Израиле – какое?

– Ужасное!

Или:

– Вы где работаете?

– Нигде.

– А что делаете?

– Ничего.

– Послушайте, это отличное занятие!

– А конкуренция какая!

– Но президент страны уже видит в вашей жизни сдвиги, – говорит мэр города, явно не лишённый чувства юмора.

– Смею не поверить… В жизни новых репатриантов первыми видят сдвиги психиатры. А вообще-то, про нас лучше всего сказал один мужик из Одессы: «А все-таки они вертятся!»

5571 год. Канун Судного дня. Вот уже почти двадцать лет в этот день мы с женой и друзьями ходим в синагогу выходцев из Румынии (от Румынии до родных Черновцов – рукой подать!). Рядом в исступленной молитве раскачивается старый еврей. И еще, еще один…

Неужели все мы из одного корня, из одного детства, из одного прошлого, унесенного на тысячи лет назад?

Иду по приморскому городу, а кажется – шествую по миру.

Думаю об этом и начинаю серьезно подозревать, что будущее человечества в большей степени зависит от того, что произойдет в ближайшее время на этом квадратном километре.

Пусть простят меня пирамиды Египта, музеи Берлина, мраморные надгробия старой Праги, бульвары Парижа, парки Лондона, небоскребы Нью-Йорка – я любовался ими, но сердце мое билось спокойно, а если и учащалось его биение, то не настолько, чтобы пересыхало во рту и кружилась голова.

Отчего же всякий раз, стоит мне возвратиться в мой город, сердце раскачивается в груди так, что больно ребрам и голова кружится, будто я болен или пьян?

Неужели на моих глазах рождающийся город Ашкелон с четырехтысячелетней историей прекраснее красавицы Праги или Москвы, загадочнее Веймара или любимого мной Дубровника? Дубровник – удивительный город на берегу Адриатического моря, где дома и улицы напоминают ущелья и скалы, гранитные утесы с множеством уступов и площадок. Входы в дом похожи на входы в пещеры, вырубленные в скале. Весь город окружен стеной, как древний Ашкелон…

Дубровник, говорят, сильно разрушен в ходе братоубийственных войн в Югославии. Именно там мне вдруг показалось, что бойницы стерегут бойцы имама, как считал поэт Расул Гамзатов – неподкупные…

Позволю усомниться…

В Черновцах – городе моего детства, моей юности, моей зрелости я видел, как новая пьеса играется в старых декорациях. Люди, хлынувшие из окрестных сел в оставленные евреями дома, словно боялись всей этой готики, базилик, этого мавританского стиля, бог знает каким ветром занесенного на окраины Украины.

Я ходил по улицам детства и не встречался с самим собой, не встречался со своими веснами, дождями, цветами, опадающими осенними листьями. Мне казалось, попади я туда вновь, бесконечно буду бродить и бродить. И вдруг желание бродить притупилось…

Но вот уже в сотый раз под палящим солнцем я иду в древний город, останавливаюсь у самого обрыва, у развалин церкви, построенной во времена императора Константина. Давно остывшая, холодная зола. И я склоняю голову, тоже припорошенную холодной белой золой…

Здесь стояли грозные египетские фараоны. Безжалостные ассирийские цари. Вавилонский Навуходоносор, который не расставался с коротким ножом – он приносил ему удачу.

Мертвые мужчины и женщины видели то, что грезилось и мне – клинок, стрелу, вошедшую в тело, и тело – простертое под небом. Но оказывается, все мы видели завершение совсем другой, куда более давней истории: Каин убивал Авеля…

Новое в городе я вижу своими глазами. О старом слушаю и думаю, и думы мои – как разноцветные нитки, обвивающие большое веретено. Я мысленно представляю тот многоцветный ковер, который можно соткать из этих ниток.

Александр Македонский. Персидский царь Кир. Едва ли не самое древнее в мире (VI–V века до н. э.) кладбище собак, которых в персидский период хоронили в соответствии с религией Зороастра.

Копья, сабли, ножи. В стальных лезвиях спала и зрела человеческая злоба.

Вещи переживают людей. Миллионы осколков вытаскивают археологи из земли и складывают из них изящные амфоры, очаровательные кувшины, глиняные тарелки. И теперь – как новенькие! Кто знает, завершилась ли их история или только начинается?

Римские легионеры. Греческие монахи. Одержимые безумием потомки Ишмаэля. Крестоносцы с такими звучными именами – Ричард Львиное Сердце или прованский трубадур, князь Рю Блай, который на всех парусах мчался сюда, в Палестину, к своей возлюбленной…

В конце концов, каждый изведал вкус смерти, чтобы потом обратиться в воспоминание…

А мы все стоим и стоим.

Было время, когда на имя «Палестина» откликались только пустынные ущелья, Иудейские горы или пески Негева.

Еще в середине прошлого века в Иерусалиме существовал квартал прокаженных. В городе с населением в двадцать две тысячи человек не было ни одного врача!

В 1907 году в Палестину отправился будущий первый президент Израиля Хаим Вейцман: «Пустынная то была, в общем, страна – один из самых заброшенных уголков захолустной и убогой Оттоманской империи». Но самое грустное впечатление произвел на него Иерусалим: «Здесь действительность оправдывала самые худшие ожидания. Еврейский Иерусалим представлял собой жалкое еврейское гетто, всеми забытое и лишенное достоинства. Все его прославленные исторические святыни принадлежали другим… Весь мир был достойно представлен в Иерусалиме – кроме нас, евреев. Зрелище это ввергло меня в невыразимую тоску, и я покинул Иерусалим в тот же день, не дожидаясь вечера. Свою неприязнь к Иерусалиму я не мог изжить потом долгие годы…»

Моше Новомейский, который заложил основы израильской химической добывающей промышленности, на всем протяжении от Иерихона до Мертвого моря – в 1911 году – не встретил ни одной живой души…

Голду Меир по приезде в страну (1921 год) больше всего поразило, что все, все покрыто мухами. Ее приунывшая сестра Шейна хваталась за голову: «…все до того примитивно, и солнце, солнце, которого просто нельзя выдержать!»

Шатобриан, еще раньше путешествуя из Парижа в Иерусалим, писал в дневнике: «Окиньте взором пространство между горой Сион и Храмом, вы увидите тот маленький народ, что живет обособленно от остальных жителей города. Будучи постоянно унижаем всеми, он поник головой, но не жалуется, он подвергается гонениям, но не ищет правосудия, он позволяет осыпать себя ударами, но не издает ни единого стона: когда требуют его голову, он подставляет ее под турецкую саблю.

Если один из членов этого всеми гонимого сообщества умирает, близкие ночью, украдкой хоронят его в долине Иосафата… Войдите в жилище любого из этого народа, и вы увидите ужасающую нищету, вы застанете его в тот момент, когда он заставляет своих детей читать святую Книгу, а те, в свою очередь, будут заставлять своих детей…»

Шатобриан был просто поражен: «Персы, греки, римляне исчезли с лица земли, а маленький народ, родившийся задолго до появления этих многочисленных народов, все еще, ни с кем не смешиваясь, существует на обломках своей родины. И мы думаем, что если в жизни народов есть что-нибудь, что может быть названо чудом, то только это».

Что бы сказал Шатобриан, узнав о создании еврейского государства?

Упаси бог впасть в патриотический раж. Меня ждут другие сны. Тот, кто прожил период перестройки в бывшем СССР, прошел коллективное испытание стыдом, кажется, не может быть лжепатриотом. А ведь как не задуматься: один кибуц Негба, что неподалеку от Ашкелона, может сегодня обеспечить молоком Московскую и Ленинградскую области!

На экзамене в Литературном институте моего друга аварского поэта спросили: какая разница между реализмом и романтизмом? Мой друг был сделан из настоящего пороха. Дня не проходило, чтоб он пусть миг – не побывал в раю.

– Реализм – это когда орла называют орлом, а романтизм – это когда орлом называют петуха.

Украину я хочу называть Украиной. Израиль – Израилем. Еще Шолом-Алейхем писал, что Егупец – это то место, где жить нельзя, а заработать можно. В Израиле, кажется, наоборот: жить можно, а заработать нельзя. Вероятно, по этой причине мои совсем старые приятели никак не решатся репатриироваться в Израиль, хотя уже дважды приезжали на «разведку», а вот сейчас наконец прислали свою дочь по программе для юношей и девушек.

– Дай Бог ей найти себя в Израиле, дай Бог, чтоб она и нас вразумила…

И я вспомнил старую шутку. Хоронят младенца. Отец причитает у могилы:

– Мой бедный мальчик, проси у Всевышнего для своих несчастных родителей обеспеченную старость, а для своих сестер удачное замужество, а для твоего больного дяди выздоровления, а для твоих братьев успеха в делах…

Могильщик не выдерживает:

– Слушайте, когда имеют столько дел, не посылают ребенка, а идут сами…

Теперь мы здесь. И по старой советской привычке везде высматриваем очереди:

– Друзья, что дают?

– Ха! Дают по морде!

– А почему такая большая очередь?

– Так ведь бесплатно…

Мы здесь. И вот рассказываем…
3
– Такое ощущение, что весь народ Израиля сдвинулся по фазе, – говорит друг и смотрит на раскинувшуюся перед ним Газу. – Да. Влево. К пропасти. Хеврон отдан. На очереди – Иерусалим. У меня нет ни малейших сомнений в том, что Биби (так в народе называют премьер-министра Биби Нетаниягу) согласится на раздел нашей столицы… Биби… Биби… Та еще кликуха для главы еврейского государства! Выпустить из тюрем арабских террористок – да это же просто безумный шаг!

Издали Газа кажется лысой, почти никакой зелени, всюду грязь. Еще от поездки в Египет остались воспоминания – выпьешь черную воду из-под крана, глядь – летальный исход, а в Газе вроде бы не только пьют, но и крепчают. Как и в Каире или Александрии, здесь никому не приходит в голову соблюдать дорожные правила, почти нет светофоров. Многие ездят как Мессия – на ослах. Раньше по указанию израильских властей ослы были пронумерованы как автомобили, ныне – все без номерного знака, езжай в охотку – преимущества автономии…

И еще, разве не говорил Арафат: «Отсюда, из Газы, мы проскользнем как змеи и освободим наших братьев на Западном берегу».

Из Газы он обращался к Рабину: «Возвращайтесь в Тель-Авив, оставьте Хеврон, Шхем и священный Иерусалим… Мы предлагаем вам оливковую ветвь…»

– Взяли, не задумываясь… – бормочет под нос товарищ…

Газа! Грозная, дерзкая, сильная – такие смысловые параллели у слова «Газа» с близкими по написанию и звучанию ивритскими словами. Ворота в Эрец-Исраэль с библейских времен. Александр Великий, Тит, Наполеон, генерал Алленби – все начинали свое вторжение с Газы. Пробовала воспользоваться вратами Газы египетская армия во время Войны за независимость. В отличие от предыдущих случаев, слава богу, неудачно…

Здесь проходила «дорога пряностей», которую евреи издавна и весьма доходно использовали, торгуя специями и парфюмерией между Африкой, Аравийским полуостровом и городами Средиземноморья.

– Газа и евреи? – удивляются сегодня.

Исстари селились евреи в Газе.

Здесь нашли приют изгнанники из Испании и Португалии. Строили, выращивали хлеб, изготовляли вино, после Ашкелона – лучшее на побережье…

Еще чуть более двадцати лет назад (до начала интифады в 1987 году) на одной из колонн большой мечети Газы каждый мог видеть надпись на иврите и греческом: «Хананиа бар-Йааков». Над этой надписью были с одной стороны изображены семисвечник, рог для трубления, а с другой этрог – цитрон, фрукт, похожий на большой лимон. Как ни странно – цитрон символизирует сердце. Ибо Бога чтят не только душой, но и телом. Всё это атрибуты еврейских праздников.

И тут я вспоминаю… Мужчина встречает друга и жалуется: «При любой ссоре жена ударяется в историю». Друг, считая, что ослышался, уточняет: «Ты хочешь сказать – «ударяется в истерию?» – «Я имел в виду то, что сказал. Как только мы начинаем спорить, она тут же припоминает всё зло, которое я ей причинил с первой нашей встречи!»

Для еврейского народа память о прошлом – это ключ к выживанию.

Рог – шофар – звучал в те дни, когда евреи шли из Египта в Землю обетованную, с его помощью подавали сигналы: трогаться в путь, располагаться на новом месте, продолжать двигаться вперёд. Звук шофара в древности был сигналом начала боя. Он возвещал о присутствии Бога среди евреев. А в Новый год под эти звуки иудеи подтверждают, что признают власть Бога над всем миром.

Почему для этой цели выбран рог барана – это уже другая история.

Ну а что до меня, так я люблю легенду, по которой евреи рано утром должны были покинуть свои палатки, чтобы собраться у подножия горы Синай и получить от Бога Завет. И чтобы вы думали – они проспали! Так что шофар был бы в ту ночь в самую пору…

Естественно, позже найденную надпись стерли, как и многое другое…

Евреи раз за разом проваливали намерение императора Константина построить в Газе самую большую церковь. Всякий раз евреи разрушали фундамент, более того, на этом месте построили самую большую синагогу!

Ирония судьбы?

Константин уступил и вместо христианского города построил порт, «Газу у моря». Там рядом с пирсом археологи нашли большой красивый мозаичный пол. Чего только не было изображено на нем: африканские звери, окруженные виноградной лозой, арфист, который своей музыкой очаровал диковинных зверей. Над арфистом написано на иврите: «Давид», да и сам облик арфиста – знакомый нам.

В 569 году по приказу римского наместника Гавиния евреев выселили из Газы, которую во времена арабской оккупации в VII веке сравняли с землей.

Много позже, после восстановления города, евреи совершали паломничество в Газу, поскольку римляне запретили им доступ в Иерусалим…

Газа – не только грозная. Это – болевая точка в еврейском организме. Именно в Газе погиб, унеся с собой жизни врагов-филистимлян, библейский Самсон.

В Газе был целый квартал, где жили евреи и самаритяне. Узнавали евреев, увы! – по желтой повязке на головах. Не исключено, кто-то из нацистских идеологов что-то вычитал из истории арабских завоеваний Востока…

Море спокойно. На берегу – рыбачьи лодки. А надо всем – зарево и черная бездна космоса.
Неухоженный город точно язвами покрыт заброшенными постройками. Какие-то дома без крыш. Как ребра обглоданного животного то тут, то там торчит из земли арматура. Пыльный бурьян. Колючие кактусы, потерявшие от грязи естественный цвет…
А ведь странно, белоснежный Ашкелон начинается с Газы.

– Ашкелон начинается с тюрьмы, где отбывали срок шпион Вануну, который выдал израильские атомные секреты, и бездна террористов, – уточняет товарищ, и я вспоминаю толпы арабских женщин у входа – в черных платьях, с белыми платками на головах, – несущих мужьям передачи…

– Этакий либерализм! – возмущается мой друг, крайний радикал. – Диктатура?! Да! Если для спасения народа и государства необходим диктатор – я голосую «за»!

«Странно, – думаю, – что-то подобное я уже встречал у «отцов нации», у Бен-Гуриона, например: «Если вы положите на одну чашу весов все идеалы на свете, а на другую – существование Израиля, я выберу второе. Ибо мертвые не восславят Господа!»

И о «десятикратном» по мощи ответном ударе тоже читал (опять же у Бен-Гуриона). И о диктатуре…

Как-то бывший первый посол Украины в Израиле, убежденный демократ писатель Юрий Щербак сказал: «Изучая опыт построения государств после Первой мировой войны, я пришел к выводу, что все они прошли через стадию авторитаризма. Нужно серьезно присмотреться – что это, случайность или неизбежная стадия формирования любого нового государства? Я склоняюсь ко второму ответу».

По аналогии: свою сверхрешительную линию поведения Бен-Гурион тоже мотивировал отсутствием личного доверия «к мнению народному». Мне кажется, он всегда помнил то место в Писании, где евреи подозревают Моисея, что тот нагрел руки на народных сокровищах. Моисей спокойно сказал: «Народу свойственна подозрительность», – и отчитался в истраченных на Ковчег Завета деньгах, до последнего гроша.

– А ты представляешь себе мальчика-солдата, который приводит приговор в исполнение?

– Я верующий иудей и не стану говорить полуправду, когда речь идет о жизни или смерти нации. Я верую в поддержку Всевышнего даже в том случае, о котором говоришь ты…

– Ты говоришь о нации? – не сдаюсь я. – Где ты видишь нацию? Йемениты – народ. Эфиопские евреи – народ. Сефарды – целая дюжина народов… Арье Дери утверждает: «Расизм – в крови ашкеназийских ультраортодоксов».

«Неблагонадежный» еврейский интеллектуал Кальман Кацнельсон убежден: напору религиозного фанатизма противостоит только идиш. И вообще, современное государство Израиль – детище ашкеназов и будущее этого государства может быть только одним: как продолжение ашкеназской идеи. Да, ашкеназы – самый активный и деятельный из еврейских народов. Разве сефарды не были тут, рядом?! Багдадская община – создавшая гигантскую текстильную империю! Почему они не взялись за строительство этой страны, почему для этого понадобились польские, русские, румынские евреи?

Сефарды против ашкеназов.

Религиозные против светских.

Левые против правых.

Мой сосед Ицхак из Ирана ежедневно ставит мне в вину связь России с Ираном, хотя я могу точно так же указать ему на связь Ирана с Россией. Мой друг, тоже Ицхак, из Черновцов учит меня уму-разуму, только потому, что приехал на пятнадцать лет раньше меня! И за эти пятнадцать лет он, представь себе, всему научился! Где ты видишь единый народ? Выдумка! Открой книгу «Бытия». Ицхак отправляет своего сына Яакова в Месопотамию, к Лавану: «И Бог Вседержитель да благословит тебя, и расплодит тебя и умножит тебя, чтобы сделался ты сонмом народов» (28:3). «Каhал hа-амим» – сонм народов! А позже сам Яаков, перед смертью, благословляя Йосефа, подтверждает: «Бог Вседержитель явился мне в Лузе, в земле ханаанской, и благословил меня. И сказал мне: вот Я распложу тебя и умножу тебя и сделаю тебя собранием народов» (48: 3–4).

– Мы, евреи, живем во всех странах мира. Мы приезжаем в Израиль и здесь, в Израиле, ненавидим самих себя. И все вместе – арабов. Мы нервный, неуравновешенный, впечатлительный народ. Знаешь, как называет нас Талмуд? «Ам пезиза» – нервный народ! Мы – самый нервный народ на свете. А государство Израиль – самое нервное государство в мире…

Евреи в свой фундамент, в основание своей религии заложили не материальное, не ПРОСТРАНСТВО, но все преодолевающее ВРЕМЯ, время как вектор, организующий космос. Иудаизм – религия не горизонтальная, ее экспансия направлена вверх, по вертикали.

И тут я вдруг перехожу на медицинскую тему. Меня несет, точно я – легче облака, легче вздоха. Я вспоминаю, что мы с моим сыном, моей гордостью (ведь он – семейный врач, специалист высшей категории), часами можем говорить о еврейских болезнях.

– Знаешь ли ты, мой друг, что мы не только разные, но и холера у нас разная? Да, конечно, мы подгораем на солнце, словно чипсы на раскаленной сковородке, – и поэтому в нашей солнечной стране весьма распространен рак кожи. Утром – хамсин, вечером – дождь. Только что асфальт плавился под ногами – и уже стучишь зубами в закондиционированном помещении. Простуда, простуда, простуда! На крайний случай – плесни аккомольчику…

– Жаропонижающее? Зачем?

– А стрессы? Евреи! – кричат врачи. – Не нервничайте… даже деньги приходят и уходят, а здоровье, как известно, не возвращается…

Но разве евреи хоть когда-нибудь отличались благоразумием?

По Нью-Йорку конечно, СКАДами не пуляют и капусты много не едят, но и склонность к склерозу у евреев на пятьдесят процентов выше, чем у католиков, и на тридцать – чем у протестантов!

Повышенная чувствительность к солнечным лучам, развитие лейкоза – это у ашкеназов, гемолитическая анемия – это у «иракцев», «иранцев» и «афганцев». Болезнь, описанная еще Пифагором. Выходцы из Курдистана и Индии, Марокко и Ирана подвержены заболеванию крови, ведущему к хронической анемии. «Иранцев» мучает поражение печени («Болезнь Дубина-Джонсона», – с потрясающей эрудицией констатирую я), у «йеменцев» – фенилкетонурия (приводит к умственной отсталости). Североафриканцев и «ливийцев» треплет семейная средиземноморская лихорадка, боли в животе и суставах…

И все наследственное!

Не случайно один прохожий желает другому:
– Хорошей вам медицинской страховки!
Сраженный системой доказательств, мой друг вдруг как-то странно заскучал. И тут я его добил окончательно: неожиданно мне неслыханно повезло. Прямо на меня шел неотразимый аргумент в образе известного раввина, советника одного из высших должностных лиц Палестинской автономии, в прошлом, кажется, даже самого Ясира Арафата. Он шел, держа в одной руке дипломат, в другой – большой зонт.

Рав – один из лидеров религиозного движения «Нетурей карта», «стражей города». Сами «стражи» считают создание светского еврейского государства богопротивным делом и поэтому государства Израиль, что называется, в упор не признают. Израильские удостоверения личности получать отказываются, на выборах не голосуют, а рабби Моше Гирш, например, на своем доме в иерусалимском квартале ортодоксов Меа Шеарим повесил маленькую черную табличку с надписью на английском, арабском и иврите: «Еврей не сионист».

И вот сейчас один из них направлялся по делам в Газу.

Вообще по количеству узнаваемых знаменитостей и плотности их скопления Израиль превосходит Россию.

Как-то на набережной Тель-Авива я встретил одновременно гуляющих Галину Волчек и Михаила Козакова, Александра Бовина и Геннадия Хазанова, Валентина Никулина и Игоря Губермана. Ходят среди простых смертных живые Анатолий Алексин, Леонид Каневский, клоун Куклачев…

– Что он здесь делает? – гневно сверкнув глазами, буркнул мой друг.

– Единый народ! – загадочно ответил я.

– Хотите конфет? – обратился рабби к солдатам, проверяющим документы при въезде в Газу.

Они хотят.

Друг смачно плюет на землю.

– Арафату вы тоже предлагаете конфеты? – не выдерживает друг.

– Нет. В Газу я везу другие подарки. Ведь царя принято задабривать подарками, не так ли? – смеется рабби. – Идите, идите скорее делать свои «гешефты», вы ведь сионисты? Сионистам плевать на духовность этой земли, вот так, как только что ты плюнул… А мы будем ждать прихода Мессии, уж он обустроит мир лучшим образом… До прихода Мессии наше отечество – небеса, а земля – изгнание, плен, проклятие…

Он внезапно остановился и замолчал. Мне показалось, умные глаза свои он спрятал куда-то в седую бороду, а на меня смотрит лицо без глаз. Может, так выглядят люди там, на небе?

– Что вы здесь стоите, – обратился он к солдатам, – в кого стрелять будете? Жизнь человека – важнее территории. Для вас важнее земля? Такой человек не может быть евреем…

И он снова замолчал, но заметив мое явно «русское» лицо, рабби произнес:

– Я писал Горбачеву, когда он был у власти. Я спрашивал: «Почему люди бегут из вашей страны? Сделайте их жизнь нормальной, постройте им религиозные школы, синагоги, если они хотят, и дайте им возможность жить по-человечески!» Одним словом, я просил Горбачева остановить репатриацию или то, что вы, неразумные, называете алия – восхождение!..

Он расстроенно машет рукой и уходит восвояси, как человек, которому дали монпансье, чтобы удовлетворить голод…

«Ну вот, – подумал я, – и рабби против меня. И против моего друга. И тот против него…»

Пошел дождь. Но рабби, кажется, его даже не заметил. Я догнал его:

– Рабби, дождь! Почему вы не открываете зонтик?

– Потому что он весь в дырах!

– Зачем же вы тогда его взяли?
– А откуда я знал, что будет дождь?
Мой народ.

Дочь знаменитого Моше Даяна, Яэль, в Йом Кипур – Судный день – ходит на пляж.

Рав Моше Гирш в праздник Независимости государства Израиль водружает на доме черный флаг в знак глубокого траура.

Первый премьер-министр государства Израиль Бен-Гурион целых шестнадцать лет после смерти одного из вождей еврейского народа Зеева Жаботинского противился выполнению его завещания – перенесению его останков в Израиль: «Израилю нужны живые евреи, а не кости мертвых». За что же можно было так стойко ненавидеть этого выдающегося человека, чтоб даже останкам его отказать в праве на маленькую часть земли?

Тот же Бен-Гурион никогда не называл своего противника Менахема Бегина по имени. Выступая в Кнессете, он всегда говорил: «Тот, который сидит рядом с Бадером…»

Мой народ.

Известному ученому Йешиягу Лейбовичу, который избрал делом своей жизни пригвождение Израиля к позорному столбу, поскольку государство это фашистское, а солдаты его армии – иудео-нацисты, присудили государственную премию! А премия эта оскорбила всех, включая самого Лейбовича. И он естественно, отказался…

Красивая женщина – молодая актриса – отвечает на вопросы корреспондента:

– Какая ваша самая большая утрата?

– Крах сионистской идеи.

– А самое сильное переживание?

– Хороший секс!

Могла ли Клеопатра крикнуть что-либо подобное на всю страну? А эта – кричит: победила сексуальная революция, а она – революционерка.

«Позорила красоту свою и раскидывала ноги для всякого мимоходящего…»

Кино старое, как мир.

Так это было и так это не кончается.

Крохотная полоска земли. Маленький народ. Во всем сомневается и обо всем говорит безапелляционно. Как сказал один раввин от Бога (не от совета общины): «Настоящая опасность для еврейского народа может исходить только от своих же братьев».

Увы, но почти то же говорил Ленин о коммунистах…

А может, все потому, что Господь не изъявил еще воли на возвращение народа Израиля на Землю Свою. Не возбранял путь одиночкам, но да не пойдет туда весь Израиль «бе хума» – стеной…

А красивая женщина, модная израильская актриса схватится за голову и залепечет: «Ах! зачем я тогда так… глупо… ради красного словца… Прости меня, Отец всех сил…»

И Отец простит.

И всех нас простит, даже тех, кто плюнул ему в лицо.

Это и есть Израиль.
Идут, бредут еврейские ноги без голов. С ними не соскучишься…
И впрямь, израильская действительность окрашена во все цвета: от голубого, цвета нашего неба и нашего флага до зеленого, цвета надежды и черты, где эта надежда кончается.

Нет только одного цвета – цвета скуки…

– Кто сказал: «Райский сад?» Это же настоящая преисподняя… Жара! Мозги плавятся! А влажность? Может быть, Герцль был прав – все-таки Уганда?.. И напрасно сопротивлялись евреи России. Тем более что сегодня на том месте, которое предлагал Герцль, выстроена колоссальная ферма, из конца в конец ее приходится летать на самолете. И как утверждает известный историк и писатель Михаил Хейфец, ее владелец – «молодой выходец из… Израиля».

Кнессет – отдельный разговор… Туфик Заяд и Рехавам Зеэви выясняют, кто из них умный, а кто честный, раввин Йосеф Ба-Гад поднял плакат с надписью: «Проститутка». «Это ты о себе?» – спрашивает Яэль Даян и с помощью слишком откровенно одетых школьниц устраивает в коридорах Кнессета демонстрацию женского тела. Бедный старик чуть было не лишился чувств… Чарли Битон и Деди Цукер показали друг другу по фиге… Талиб ас-Сан набросился подумать только! – на нобелевского лауреата Шимона Переса: «Убийца детей!» Разве полиции что-то известно на этот счет? Дарауше кричал как ненормальный: «Ищу выход, ищу выход!» И ему таки указали на дверь! Ну разве тут соскучишься?..

В конце концов, нескончаемые распри между евреями Троцким, Каменевым и Зиновьевым позволили Сталину захватить власть. Правда, отклоняя предложение Ленина занять пост председателя Совнаркома, Троцкий прежде всего ссылался на свое еврейство.

Мой народ. Видимо, в горькой еврейской шутке есть большая доля правды:

– Ирландцы не любят англичан, англичане не любят французов, французы не любят немцев, но евреев не любят все, даже евреи.

Президент США Никсон, подпавший под обаяние энергичной Голды Меир, спросил ее на прощание: «Что я могу сделать для вас, госпожа премьер-министр?» На что та, ни секунды не задумавшись, выпалила: «Пожалуйста, не присылайте к нам послом еврея, господин президент».

В страшной хронике Варшавского гетто, случайно обнаруженной среди руин, мемуарист Ригельблюм нашел в себе силы записать анекдоты. Юмор, ирония позволили в который раз смотреть в глаза невозможной действительности.

«– Больно тебе, Мошко? – спрашивали распятого на двери собственной лавки еврея после очередного погрома. И он отвечал:

– Только когда смеюсь…»
4
– Моя мама говорила, – вспоминает друг. – «Если нет пальцев, и кукиш не сложишь!» В Израиле выпить не с кем, но есть с кем поговорить. Тут тебе и ветераны славного запорожского казачества, тут тебе и коммунисты с одна тысяча девятьсот третьего года… А как же! Здесь все идеи побеждают, идеи Маркса, идеи Ленина, идеи Мао Цзэдуна, Ким Ир Сена, Хо Ши Мина, Фиделя Кастро и Ясира Арафата…

В этом созвездии имен нет того, которое особенно меня привлекает, – имени Бен-Гуриона. Формально «левый» (под его идеями сегодня подписались бы и Биби Нетаниягу и Эхуд Барак), Бен-Гурион манил меня в Негев. Он мечтал есть огурцы, выращенные в Негеве.

Голда Меир его предупреждала:

– Даже специалисты говорят, что у тебя ничего не выйдет.

– Значит, надо менять специалистов, – сопротивлялся Старик.

Да, его называли Старик. Как и Ленина.

– Хочешь увидеть каньоны Негева? – спросил друг.

– Еще бы! Прогулка по Большому кратеру. Глас вопиющего…

И я принялся кричать, точно учился вызывать эхо.

Кстати, о гласе вопиющего.

В России чаще всего говорят: «Глас вопиющего в пустыне: приготовьте путь Господу…», а на Западе: «Глас вопиющего: в пустыне приготовьте путь к Господу…»

По западной версии Бог призывает в пустыню, по российской – сам призыв исходит из пустыни…

В тот день я как бы соединил в себе обе версии.

Сначала мы ехали по пустыне. Пропустить набатейский город Авдат?

Ни за что!

Вокруг был желтый песок. Почти никакой растительности. И вдруг – покинутый жителями город, будто бы все ушли несколько часов назад. Отесанные камни не тронуты временем. Казалось, их изготовили только что. Или недавно… Арки… Колонны увенчаны капителями…

Авдат – древний набатейский город, расположенный в Негеве. В результате археологических раскопок здесь найдены дома. Стены из тесаного камня… Оборонительные башни…

Набатеи – арабские племена, осевшие на крайнем юге Палестины в VI–V веках до н. э. Некогда раннерабовладельческое государство. Смотрел по карте – государство огромное: Северо-Западная Аравия, Синай, Юго-Восточная Сирия. Государственный язык – арамейский! Набатеи создали в пустыне процветающие города с огромными резервуарами для хранения воды и оставили после себя следы великой цивилизации. Но с Иудеей враждовали последовательно и яростно. Потом пришли римляне, затем – византийцы, которые принесли с собой новую религию – христианство. И сейчас передо мной – целехонькая христианская церковь, большое кладбище, ирригационные сооружения…

В середине VII века явились арабы. И жители покинули город. То есть вдруг – исчезли, забрали с собой все что могли и – исчезли. Если б не кладбище, я бы подумал, что и могилы забрали…

А дальше – пустота. И вокруг – пустыня. Если ты ищешь одиночества – лучшего места не найти. Если ты болен и боль твоя не физическая, а душевная – иди в пустыню и лечись. Пустыня с ее величием и душевным покоем утешит тебя…

И вдруг ко мне подошел бедуин. И я оказался в мире сновидений. И слышал ангелов, говоривших только одними согласными. Это была фантастика, я отказывался верить самому себе! Я приехал из европейского города, расположенного между Киевом и Бухарестом, между Краковом и Одессой, города, который был негласной столицей Европы и где по единодушным свидетельствам захлебывающихся от восторга историков еще в XIX веке неделя начиналась с Шуберта, а заканчивалась дуэлью. В этом городе книжных магазинов было больше, чем кабаков, а тротуары подметали букетами роз. Черновцы – место постоянных интеллектуальных дискуссий, которые начинались утром с новой теории эстетики, чтобы вечером окончательно отвергнуть ее. «Это был город, где собак называли именами олимпийских богов и где куры выклевывали из недр земли стихи Гельдерлина». «Черновцы – корабль с украинской командой, немецкими офицерами и еврейским пассажирами на борту, который под австрийским флагом постоянно держал курс между Западом и Востоком» (Георг Гайнцен).

И вдруг – бедуин!

Что это, национальность?

Вероисповедание?

Это было великолепно, пышно и немного смешно. Во всяком случае, мне так казалось. Я был оглушен, восхищен, даже опьянен его разукрашенным верблюдом.

Между прочим, первое изображение верблюда в Северной Аравии датируется III тысячелетием до новой эры.

Бедуин! Первородный сын пустыни. Говорят, куда пришли бедуины, там начинается пустыня. Уникальный индивидуалист, бедуин все делает сам. Причем все – из подручного материала. Бедуин никогда не станет рыть колодец, зная, что вода у него под ногами: он предпочитает найти местность, где вода сама выходит на поверхность. Переносной дом-палатку он делает из шерсти горной козы, которая еще более уникальна, чем верблюд, ибо умудряется находить себе пищу в пустыне в самые жаркие летние месяцы.

Я вдруг поймал себя на том, что медленно разглядываю (созерцаю!) этого, в сущности, молодого человека в длинном белом платье, лицо которого полно невозмутимо-тихой веселости, как качающийся на стебле цветок…

Ход времени как-то замедлился. Я посмотрел на часы. И мне показалось, будто они остановились…

С отвагой, которая шла от какого-то мистического изумления, я пытался заговорить с ним. Но жизнь, видимо, сделала его жестче и равнодушнее, и он не ответил, только улыбнулся одними губами.

Передо мной открывался еще один мир бытия, и он был прекрасен.
Сладостная печаль легла на сердце…
…В Средние века мои предки жили в Германии. «Финкелями» называли зябликов. Это было нежное имя, которое чаще всего давали женщинам, а мужчинам исключительно за мягкость характера. Мягкий характер – не очень надежное средство в «век дьявола», когда убийцы из Франконии и Баварии переходили из города в город, грабя и предавая огню еврейские кварталы. И убивали всех жителей этих кварталов, кроме тех, кто согласился принять крещение. Мои предки не согласились. И вообще, подавляющее большинство не согласилось. И многие германские города приняли решение не впускать евреев в свои пределы в ближайшие двести лет. Но обойтись без них не могли. И после торжественной клятвы те же города, где лилась кровь, вновь призывают евреев. Увы! Предкам некуда было деваться. Одни возвращались туда, где из века в век будет разыгрываться традиционный сценарий еврейско-немецких отношений: погром, лишение всех прав и привилегий и покаяние, «заглаживание вины». Вариант этой истории излагает Джеффри Чосер в своем «Рассказе настоятельницы», написанном в 1386 году:

В Азии, в одном большом городе

Среди христиан были евреи.

Когда там проходил ребенок,

Проклятый еврей схватил его и крепко стиснул,

Потом перерезал ему горло и бросил в яму.

Я говорю, что его бросили в уборную,

Куда эти евреи, наевшиеся до отвала, приходили

облегчиться.

О, проклятый народ, о новый Ирод!

Отныне век за веком будут отмечены наветами такого рода.

И евреи подались еще дальше на Восток: в Польшу, Литву, на Украину. Мои выбрали Бессарабию, где уже появились первые сефарды – беглецы из Испании и Португалии, которые шли сюда с Балкан, из Турции и Крыма…

Они шли сюда, чтобы встретиться с новой чумой в образе украинского головореза Федора Белоцкого. Его бандиты учинили страшные погромы в Приднестровье, разоряли города, местечки, грабили и убивали. Оставшиеся в живых вынуждены были спасаться в лесах…

А материнский род был совсем рядом, на Украине. Жил здесь с давних времен хазарского каганата. И носил уникальную фамилию: «Хархурим». По-хазарски «хокурим» означает: «Я прочитал…»

В VII веке хазары приняли иудаизм и сыграли огромную историческую роль. Не будь почти столетней войны между хазарским каганатом и арабским халифатом, арабы наверняка прорвались бы в Восточную Европу, изменив тем самым ход истории.

Хазарские женщины в случае гибели на войне своих мужей получали по одной подушке для того, чтобы хранить в ней слезы, проливающиеся по погибшему ратнику. Если говорить о моей матери, то ее это коснулось буквально…
Как выжили предки – не представляю. Пережить погромы банд Хмельницкого, опустошившего Европу, хмельное царское войско, бежавшее с фронта Первой мировой, петлюровские, бандеровские банды – просто невероятно!
И вот передо мной стоял верблюд – царь пустыни – и рядом кочевник, про которого любой аравийский араб скажет вам: «Возьмите бедуина в трехдневное путешествие, завяжите предварительно ему глаза и дайте серебряную монету. Пусть он ночью спрячет ее в песок. Через десять лет он вернется и безо всякого труда найдет свой клад».

У бедуина как раз был час «кейфа». Он был, видимо, увлечен идеей пустынного бизнеса – предложил покататься на верблюде, предложил горячий кофе.

Я для него был гость.

И он мне первому сообщил горькую весть:

– Беда!

– Какая?

– В Саудии сдохли две тысячи верблюдов.

– Бедные, – говорю я.

Он соглашается:

– Бедные. На них перестали возить тяжелые тюки. Их используют только как беговых лошадей. И отравили…

– Наверно, антибиотики…

Он кивнул: да…

– Жаль, – еще раз сказал я.

– Жаль… – ответил он.

Потом мы бродили по кратеру, похожему на лунный. Вокруг – белые скалы. На них – каменные карнизы.

И с этих карнизов смотрели чьи-то глаза.

То были горные бараны.

В Сде-Бокер явились уже изрядно уставшие. И сразу подошли к небольшому каменному кубу, возвышающемуся над обрывом – могиле Бен-Гуриона и его жены Полины. Бен-Гурион сам выбрал это место. И много раз с этого скалистого утеса смотрел на долину реки Цин.

Смерть занимала его своей неотвратимостью.

У великого Альберта Эйнштейна все наоборот: «Умереть, – говорил он, – тоже не так плохо».

Что-то в каждом из нас есть от Эйнштейна.

Что-то – от Бен-Гуриона.
Алия – репатриация – его, как и наше, второе рождение. Не случайно Бен-Гурион завещал выгравировать на могиле рядом с датой рождения – дату алии.
Фанатично преданных пионеров на иврите называли «сумасшедшими». Они были одержимы одним делом. Одной навязчивой идеей.

Нехама Файнштейн-Пухачевская из города Ришон ле-Циона рассказывает о некоем Давиде Юделевиче, учителе иврита. Он наказывал любого ребенка, который говорил в его присутствии не на иврите. Когда девочка, лежащая в постели с высокой температурой, позвала Нехаму по-русски, он закричал: «Иврит, иврит!» Девочка расплакалась, и доктор Амация заставил его замолчать: «Сумасшедший интеллектуал!»

Шел конец XIX – начало XX века.

Новая волна переселенцев хлынула из России и Румынии. Корабль за кораблем приходили в Яффо. С точки зрения постижения истории – идеальный город. А с точки зрения жизни? Скученность. Дорогое, как правило, съемное жилье. Земли для сельского хозяйства нет. Скудные урожаи вытаптывают бедуины. Евреям дома и участки в Яффо не продавали, разве что бросовые земли. И только очень и очень богатым. Не стоит забывать – Османская империя.

1904 год. Часовщик из Лодзи Акива Вайс сидит на веранде дома в Реховоте и пьет со своим другом Ароном Айзенбергом чай. К Айзенбергу Акива Вайс пришел со страстной, можно сказать пламенной мечтой: построить еврейский город, в котором будут жить как минимум десять тысяч человек. Айзенберг поддержал товарища:

– Ты будешь первым из десяти тысяч, я – вторым.

– Как Нью-Йорк – ворота Америки, так и будущий город станет воротами Эрец-Исраэль.

К концу 1906 года тридцать шесть человек уже внесли взнос на строительство домов. Как раз в это время приехал будущий первый президент Израиля доктор Вейцман. Его пригласили на прогулку в дюны. В этом безлюдном пространстве ноги тонули в песке по щиколотку.

– Здесь мы построим еврейский город, – сказали Вейцману.

– С какой стати люди будут селиться в этой песчаной пустыне, где нет ни единого деревца?

В один из весенних дней 1909 года представители шестидесяти шести семейств двинулись по пескам в сторону будущего города. Вечером ходить было опасно. Выли шакалы, вселяя почти магический страх в тех смельчаков, которые решились бы прийти сюда ночью. Бесчисленные змеи скользили по дюнам. Шайки бедуинов искали зазевавшихся путников.

А пока было солнце.

И ясное утро.

Удивительный снимок основателей будущего города 11 апреля 1909 года.

Пески.

Барханы.

Толпа людей в костюмах, платьях, точно сбор происходит вовсе не в пустыне, а где-нибудь на балу.

И стоящий поодаль человек. Одинокий мужчина, который время от времени кричит:

– Сумасшедшие, вы возводите на песке!

О церемонии не написано ни в одной газете. Это и понятно. В это время все были заняты другим важным событием – в Эрец-Исраэль приехал с визитом великий поэт Хаим Нахман Бялик.

Вскоре он встретится с создателем нового иврита Элиезером Бен-Иегудой, они заспорят, оба взберутся на стол и, стоя на столе, нервничая и поругиваясь, станут решать языковые проблемы…

Менахем Шенкин, который предложил название города – Тель-Авив, не соглашался развивать бизнес:

– Развивать будем только культуру!

Сегодня самая торговая улица средиземноморского города Тель-Авива носит имя Менахема Шенкина.

Начали строить первый в новой еврейской истории город не с синагоги, а с гимназии «Герцлия». Первой в мире еврейской гимназии, где все предметы велись на иврите. После уроков – восемьдесят процентов учеников будут спорить о Толстом и Достоевском и петь русские песни.

Машинист, который вел поезд по железнодорожной ветке Яффо – Иерусалим, останавливал в этом месте паровоз:

– Смотрите, здесь будет белый город!

Пассажиры все еще сомневались. А поезд нехотя, со скоростью 35 километров в час шел дальше.

Про этот поезд говорили: некто решил покончить жизнь самоубийством, лег на рельсы и ждал так долго, что умер от голода.

Все же хочется рассказать о человеке, который, стоя на столе, спорил с Бяликом. Вот уж кто был одержимый!

Невозможно передать его бесконечную наивность и упорство! Научить целый народ разговорному ивриту!

А почему нет? Над ним смеются? А над Ротшильдом разве не смеялась вся семейка, когда ему взбрело в голову странное увлечение – выкупать земли в Палестине и поддерживать русских, украинских, польских, белорусских, литовских, румынских и других неумех-социалистов с их дурными характерами? Ведь он, Эдмонд Ротшильд, даже Стену Плача хотел выкупить у арабов? Кто воспротивился? Конечно, иерусалимский раввин!

Так вот о еврейском народнике Лазаре-Исааке Перельмане. О нем говорили: сдвинулся. Крыша поехала. Родом из Литвы. Учился в религиозной школе, почитывал русскую литературу. Женился на дочери учителя, который и пристрастил его к этим книжкам. Окончил Учительский институт и уехал в Палестину. Но на каком языке там разговаривать? И он решил: на иврите. Поменял имя, фамилию (в России это называлось взять партийный псевдоним), стал Элиэзером Бен-Иегудой. И заговорил с окружающими на иврите. Немного нервно, но без оговорок и отклонений. Просто взял и заговорил. Только на иврите. Принципиально не переходя на другой язык. Его сын был единственным в мире мальчиком, с которым родители говорили только на иврите. Первым таким ребенком за две тысячи лет.

Бен-Иегуда говорил на иврите. И исключительно на иврите. И как он признавался, его не заботила вежливость или уважение к дамам и то, что он ведет себя грубо. Он думал на иврите днем и ночью, наяву и во сне, в болезни и здравии и даже когда страдал от сильной физической боли…

Конечно, и тут не обошлось без денег Ротшильда. Бен-Иегуда выпустил восемнадцать томов «Полного словаря иврита»!

Так возник национальный язык страны.

Бен-Иегуда – фигура легендарная, мифологическая. Его именем названы улицы в каждом израильском городе. И о нем написана целая литература на разных языках.

С другой стороны, не было, пожалуй, раввина, которого не оскорбляло существование этого человека. Болтун, подлец! В быту говорит на Святом языке!

Как говаривал Шолом-Алейхем: «Сколько дырочек есть во всей маце, выпеченной во всем мире со дня исхода евреев из Египта и до нынешней Пасхи, – столько прыщиков тебе на язык, мошенник!»

В конце концов, его отлучили от синагоги и по суду дали год тюрьмы!

Я не пишу исторические заметки. Иначе я непременно рассказал бы и о другом народнике Аароне Гордоне, который был поклонником Льва Толстого и пошел работать в «поле». За ним пошла масса молодежи, нервных евреев. Многие не выдерживали, потом уезжали. Бен-Гурион ехидно уточнял: девяносто процентов.

Но те, кто оставались…

Вот они-то и преобразили пустыню… Нервный народ…
5
Когда говорят «Союз Советских Социалистических Республик», я прежде всего вижу географическую карту.

Израиль – страна, которую на карте зачастую обозначают цифрой – название страны не помещается. Есть цифра и сноска в комментарии. У Израиля вообще нет географических или других границ. У Израиля нет и последовательного течения из века в век…
Это сегодня я знаю, как сражался Сто первый отряд, полупартизанское формирование, созданное по приказу Бен-Гуриона для борьбы с арабскими террористами, люди, которые каждый день шли на смерть. А было их всего тридцать пять человек – против сотен и сотен!
Это сегодня я знаю, как самый популярный после Иисуса Христа еврей – Моше Даян – спокойно глядел в бинокль под снайперскими пулями. Бинокль и спас ему жизнь. Пуля ударила в линзу, осколки стекла и металла изувечили глаз…

Иногда он этим успешно пользовался. Когда однажды превысившего скорость военного министра остановила полиция, он ответил:

– У меня один глаз, поэтому я смотрю не на спидометр, а на дорогу.

В шестьдесят семь лет Бен-Гурион решил пройти курс прыжков с парашютом! Это про него Шмуэль Агнон, нобелевский лауреат, сказал: «Я всегда думал, что евреи бояться гоев… Бен-Гурион не боялся. Он и евреев-то не боялся…»

Ариэль Шарон, командир того самого бессмертного Сто первого отряда, о котором арабы будут помнить и в следующем тысячелетии, не только не боялся гоев, не только не боялся евреев, он даже евреев-начальников не боялся.

«Солдаты! – сказал Шарон, покидая армию в 1974 году. – Мы вырвали у врагов победу вопреки катастрофическим ошибкам и бездарности руководства, утратившего контроль над ситуацией».

Цезарь лучше не говорил. Фразу эту так и хочется перевести на латынь.

Рафул Эйтан вспоминает, как однажды его рота (дело, было, кажется, в 1955 году) получила приказ взять Тель-Ницану. В его распоряжении – семьдесят пять солдат. В общих чертах план операции был таков: «…атаковать египетские войска в районе Сваха и Бееротаим. Наша рота должна овладеть центральным укреплением, которое господствовало над нашей границей… Мы двигались быстрым шагом, почти бегом, глубоко вторглись на вражескую территорию и атаковали египтян с тыла. Укрепление также взяли с ходу, без серьезного сопротивления, быстрой ночной атакой. Но перед взятием по вине повара нас атаковал… понос. Иди, воюй в таком состоянии. Некоторые кинжалом отсекали заднюю часть штанов и… будь что будет. Вот мы уже завладели последней пулеметной позицией, я – во главе атакующих и… больше не могу, заместитель – вместо меня, а я – в кусты, затем меняемся местами…»

Злые языки потом шутили, что парашютисты не только смяли врага и выполнили задание, но и так «изгадили захваченную позицию, что египтяне на нее уже не вернулись. Предпочли создать новую…», а Бен-Гурион, увидев Рафуля, предложил ему свои брюки…

Мой народ…

Майским утром 1992 года наш самолет Бухарест– Тель-Авив приземлился в аэропорту Бен-Гуриона.

Шекспир в «Шейлоке» как мог убеждал меня в стяжательстве евреев.

Но Альберт Эйнштейн пользовался чеком на 15 тысяч долларов, который выписал ему Рокфеллеровский фонд, в качестве закладки для книг! И это было убедительнее, а главное, смешнее…

Состояние Ротшильдов, конечно, впечатляло. Каждой стране нужны богатые люди. Чем больше богатых, тем больше налоги в пользу государства, тем меньше бедных. Зеев Жаботинский ратовал за средний класс, на деньги которого будет создано независимое еврейское государство. Именно против этого класса и ополчился Ленин.

Но вожди государства Израиль – увы! – не были богачами. Менахем Бегин тридцать лет прожил с женой, сыном и дочерью в небольшой двухкомнатной квартире. Голда Меир давала рецепты американским домохозяйкам как варить бульон и фаршировать рыбу, а ее холодильник был вечно пуст, и дети обедали в простенькой столовой.

Бен-Гурион, возглавляя профсоюз, установил правило, по которому работникам платили зарплату в зависимости не от занимаемой должности, а от размера семьи. А семья у него тогда была маленькой: он, жена, сын…

– Они пьют газированную воду! – с завистью говорил сын Бен-Гуриона о своих товарищах. – А я не знаю ее вкуса…

Американский тележурналист Эдвард Мюрей свидетельствует: «Когда я закончил съемку, то пошел попрощаться с премьером. Дважды постучал, никто не ответил. Я открыл дверь и вошел. Тут же захотелось вызвать оператора, но остановился: все равно никто не поверит, что это не подстроено специально. Бен-Гурион, премьер-министр Израиля, сам мыл посуду…»

Бедные или скромные?

Быть может, просто чудаки?

О страсти Бен-Гуриона к чтению в народе ходили анекдоты. Рассказывали, например, что раз отправился он на пахоту, шагал за волами, не отрывая глаз от газеты, когда же кончил читать и поднял глаза, обнаружил, что стоит посреди поля, а волов и след простыл.

А его ученик Шимон Перес, нынешний наш президент? Тот в юности ездил на стареньком мотоцикле. Однажды посадил девушку позади себя, дал максимальную скорость… Приехал, а девушки нет, не иначе – ветром сдуло, а он и не заметил…

Тель-Авив возник под крыльями самолета сразу, как золотая царская сокровищница на черном бархате ночи и моря. Какой-то немыслимый салют огней! Киев и Москва по сравнению с Тель-Авивом выглядели как города на осадном положении, в которых царит вечное затемнение в ожидании воздушной тревоги.

Наш самолет сел в Утопию.

В единственную Утопию на земле, которую удалось реализовать.

А позади, кроме темноты, густой стеной стоял страх. Выступая в Большом театре на торжественном заседании, посвященном двадцатилетию ВЧК, Анастас Микоян сформулировал: «У нас каждый трудящийся – работник НКВД».

У одного был страх, что родился не от того отца. Другого долго не принимали в пионеры, третий был беспартийным и чувствовал себя прокаженным. Вечно что-то грызло, что-то сосало под ложечкой. Не смей говорить лишнее, не болтай языком. Молчи, молчи, молчи. Ты сегодня слушал последние известия? Нет? Читал «Граф Монте-Кристо»? Позор, а еще комсомолец!

Страх не знал границ, он распространялся как лесной пожар. Не случайно Э. Радзинский в своей книге о Сталине приводит шутку, в которой правды больше, чем даже положено для анекдота. К одному из октябрьских юбилеев вождь в качестве подарка предложил высечь население страны. И пробившиеся сквозь строй добровольцев работники культуры предлагают себя высечь первыми…

Люди, обуянные страхом, требовали у врачей справки, что по состоянию здоровья не могут быть использованы «никаким классовым врагом для своих целей».

«Я выбился из сил в борьбе с врагами народа, прошу путевку на курорт».

Этим и другими фактами «веселил» ХVIII съезд партии новый функционер Жданов.

Еврей Збарский, хранитель тела Ленина, после того, как вышел из сталинской тюрьмы, рассказывал: «Все двадцать четыре часа в сутки я был подключен к Мавзолею. Я учил сотрудников: если даже муха влетит к нему, без меня удалять категорически воспрещаю». И всю жизнь ему снился кошмарный сон. «Звонят из Мавзолея: «Высылаем машину – муха в саркофаге!» И я вскакиваю и мчусь как сумасшедший».

В Израиле то и дело встречаю людей, которые ну просто упиваются непонятным чувством виновности. Оно живет крепче всех других чувств, оно растворилось в человеке, точно он с ним родился. Точно это ты ждешь звонка из Мавзолея и по первому зову готов броситься исправлять оплошность. О, если бы можно было когтями вцепиться в прошлое, за волосок вытащить обратно утраченную жизнь и исключить из нее страх!

…В тот майский день, первый день в Израиле, в солнечном Ашкелоне я вдруг вышел на улицу и увидел детей – черных, смуглых, совсем белых, играющих в футбол.

И они кричали:

– Бей, Шмулик! Го-ол!

– Йоси, пас!

– Давид, Авраам, Ицхак…

Я обомлел. Я никогда не слыхал такой удивительной музыки: «Томер, Илиягу, Аарон…»

И я полюбил белую прозрачную пыль города, похожего на Вавилон.

И трубили в рог. И я вползал в землю, текущую молоком и медом. И за мной ползли страхи:

– Выплачу ли ссуду банку?

– А если Саддад таки пальнет своим бактериологическим оружием – крысами и жуками?

В те первые годы жизни в Израиле я много ездил по стране. И уже побывал у Неопалимой Купины. У куста терновника, из пламени которого, по преданию, явился ангел и поведал Моисею, что под ним «земля святая». Через несколько месяцев я вернулся к Неопалимой Купине и по зову Бога поднялся на вершину горы, где Господь вручил Моисею каменные скрижали и поведал десять заповедей. И потом приезжал в Синай и в монастырь Святой Катерины много раз. И всегда тот куст обжигал. Пышный куст выше человеческого роста, в нижней части весь общипанный, хотя его ростки ни в каком другом месте не приживаются. Я стоял, молчал и чувствовал: я тот и… другой… Я нёс в себе иное восприятие мира, а если сопротивлялся – скорее, из упрямства… И новое чувство познания жизни несло меня в другие пределы…

А в то первое утро в Израиле я уже знал, что вера – это состояние потрясения. Я не найду слов, чтоб говорить об этой вере. О ней можно только молчать…

Йорам, Натан, Хаим…
Давид Грин, приехавший в Палестину в 1906 году, сменил фамилию на Бен-Гурион, что означает «сын львенка». В 1948 году он же ввел правило, согласно которому официальные должностные лица и государственные служащие не могут сохранять неивритские фамилии. В первый год, согласно данным министерства внутренних дел, имя сменили 17 тысяч человек.
Тысячелетиями евреи диаспоры не давали своим детям имен отрицательных персонажей Библии, поэтому из полутора тысяч еврейских имен в ходу было только сто пятьдесят.

Сейчас все изменилось.

Пропали страхи. Может быть, только тревога осталась.

Или сомнения?

Старая шутка: ожидается рекрутская комиссия. Ребята прячутся, вместе с ними – старый еврей.

– Чего тебе бояться? – удивляются ребята. – Такой старик им не годится.
– А генералы разве им не нужны? – сомневается старик.
Мой народ. Евреи. Первого президента Израиля называли самым еврейским евреем. Голду называли «еврейской мамой». Бен-Гуриона – упрямым иудеем.

Жизни адекватен не столько ум, сколько инстинкт.

Интуиция же – высший инстинкт, адекватный жизни и создавший её.

Еще скажу несколько слов о Бен-Гурионе.

Бен-Гурион обладал и умом и в особенности интуицией в полной мере.

Почти как каждый из нас, «Старик» Бен-Гурион был сверхнетерпимый.

Упрямый, взрывчатый, жестоковыйный, типичный иудей. Это о евреях сказал Бен-Гурион, имея в виду прежде всего себя: «Рожден для распрей и вражды…»

Его упрямство, конечно, стоило немало крови.

И тогда, когда приказал потопить «Альталену». И когда вопреки возражениям Генштаба распорядился бросить на штурм Латрунского форта едва высадившихся с парохода репатриантов, не готовых к сражению. Почти все они полегли в бою…

Но когда почувствовал, что Эрец-Исраэль может получить статус независимого государства, перечеркнул всю прежнюю умеренную «либеральную» платформу, пошел на конфликт с сионистским руководством, пригрозил своим выходом из Движения. Трумэн просил его отложить официальное провозглашение государства, но Бен-Гурион бросил на весы свой авторитет и с перевесом лишь в два голоса провел на заседании правительства резолюцию о немедленном провозглашении государства.

Когда ему говорили: «Народ этого не поймет», – он отвечал:

– Я не знаю, что народ поймет или не поймет. Но думаю, что знаю, что народу нужно, и думаю, что сумею его убедить.

Бен-Гурион фактически вынужден был с нуля придумывать методику управления государством, раздробленным, упрямым народом, склонным к препирательству с любым правительством, с любым государственным деятелем.

И еще одну уникальную еврейскую черту воплотил в себе Бен-Гурион. Ту самую, которую имел в виду Хаим Вейцман, первый президент Израиля, сказавший о своем отце, простом сплавщике леса: «Аристократ духа и интеллектуал». Надо вдуматься в эти слова! И добрым словом помянуть наших дедушек и бабушек, местечковых мудрецов, философов, фантазеров. Еврейство для них было чем-то большим, чем традиция, – даже не плод, а сок, бродящий в стволах деревьев. Зарождаясь в подземной тиши, этот сок поднимался к листве, чтобы в полную силу заговорить в плодах. Еврейство было для них не столько истиной, сколько радостью. Причем для некоторых – радостью единственной. У евреев Восточной Европы – единая воля, единая судьба. Изнуренные тяжелым повседневным трудом, они сидели над раскрытыми томами Талмуда. У ремесленников всех профессий: пекарей, мясников, сапожников – было свое помещение при синагоге, штибл – для занятий и молитв. В библиотеке еврейского Научного института в Нью-Йорке и сегодня хранятся книги, на которых стоит, например, такой штамп: «Общество дровосеков Бердичева для изучения Мишны».

Чтобы послушать лекции Хаима Вейцмана, собирался весь Париж: дипломаты из английского посольства, МИД Франции, внук капитана Дрейфуса, представители дома Ротшильдов, главный раввин Франции.

Моше Даян – знаток Библии, еврейской истории, археологии! Шимон Перес перевел на иврит сказку Пушкина «О рыбаке и рыбке». Аба Эвен, министр иностранных дел, получал за лекции в Америке по 7 тысяч долларов. Но какие это были лекции, какой английский! После того как его слушали знатоки английского языка, они тут же брались за словари… Правда, про храбреца Рафуля Эйтана говорят, что он тратит на книги еще меньше денег, чем Натан Щаранский на одежду.

А депутат Флатто-Шарон, выступая в Кнессете, читал речи на иврите, написанные латинскими буквами…

Бен-Гурион был неуемно любознателен, обладал феноменальной памятью. Никогда никто не готовил ему ни выступлений, ни писем. Он умел писать, умел говорить, умел убеждать.

Неспособный от природы к иностранным языкам, воспитал в себе волевые качества. Чтобы читать Платона в оригинале, изучил греческий, причем учил слова во время бритья. Чтобы читать Сервантеса и Лорку, почти ежедневно занимался испанским. Учил арабский язык, комментируя Рамбама – выдающегося еврейского мудреца – на языке оригинала…

Дело не в политической ориентации или идеологии, а в национальном характере и страсти.

Уже немолодой человек, разочаровавшийся в соратниках и учениках, ошеломленный предательским, как он считал, по отношению к себе выступлением Голды Меир, разругавшись со своими министрами, он сказал: «Все, баста!» И уехал в пустыню Негев, чтобы выращивать помидоры и огурцы. Он поселился в кибуце Сде-Бокер, что в переводе с иврита означает «ковбойское поле». Вот тут-то и было ему самое место.

Он хотел доказать, что в Негеве можно жить. В Негеве, от которого все отказывались, даже выходцы из южных стран – евреи из Эфиопии, из Марокко, Йемена, привыкшие к таким климатическим условиям, никогда не селились там! Так вот, в Негеве, где нет никаких полезных ископаемых (репатрианты-геологи из России убеждены – есть!), можно жить! – так думал, был уверен Бен-Гурион. Не мог не подметить, как стремятся безумные европейские евреи именно в пустыню, у них тот еще нюх! Ведь жили же здесь набатеи. И вода у них была…

Энтузиасты-репатрианты начали заселять Негев еще в 1936 году. Поселенцы, основавшие здесь кибуц, в качестве дома использовали цистерны для воды, которые были вырублены в скале. Так жили здесь во времена Древней Византии…

Бен-Гурион пришел сюда и принес свои книги. В его кабинете пять тысяч книг!

В нем бурная, неукротимая сила. Не случайно над письменным столом в его кабинете в Сде-Бокер – афоризм из премудростей Иисуса, сына Сирахова: «Не пытайся быть правителем, если у тебя недостаточно сил, чтобы подавить свои слабости».

Бен-Гурион считал, что сила народа в его качестве, а не количестве. Он даже был уверен, что на горе Синай у евреев было не 600 тысяч взрослых мужчин, а только 600 человек! Он силился доказать, что евреи берут не числом, а исключительно умением…
Романтик… Хотел убедить бедуинов принять иудаизм!
Я люблю безмолвие этих мест.

Стоишь у могилы. Слушаешь тишину. Где-то кричит одинокая степная птица. На мгновение тишину прорежет ветер.

И снова все замолкнет.
6
Израиль разный. На севере – прохладно, в пятистах километрах к югу – тропическая жара. На побережье Средиземного моря и в предгорье – благодатная земля, а в Мертвом море – даже водоросли не растут. И море исключительно целебное.

На этой маленькой полоске земли представлены все климатические зоны. Кроме арктических льдов, вечной мерзлоты и тундры.

Мой сосед Зеев работал в бывшем СССР в одном из научно-исследовательских институтов заведующим административно-хозяйственной частью. Его супруга – инженером по соцсоревнованию. А брат – инженером по спорту. Сам видел трудовую книжку. Сам рекомендовал в свое время такие формулировки профессий, чтобы обеспечить людям большие зарплаты…

Зеев говорит, в Израиле он понял, что значит свобода. Председатель «русской» политической партии сделал ему заказ – сочинить предвыборное обещание для избирателей.

Зеев был польщен, но вяло отбивался: «русских всерьез не принимают. Они порубят друг друга по дороге. Надо предложить местному активисту Ф., чтоб в созданном им музее алии он оставил место для их скальпов…

Председатель «русской» партии оптимист.

– Нас голыми руками не возьмешь, – сказал он.

Зеев философски ответил:

– А надо ли?

Затем он дал несколько «ценных» советов Председателю, которые свелись к лёгкому угощению для избирателей и косметической покраске памятника Неизвестному солдату, – у него сквозь фундамент уже давно проросли ржавые прутья.

Заказа Зеев не выполнил. Он пошел играть в футбол со своим долговязым внуком и упал…

– Проголосуй за меня, – позвонил ему на следующий день Председатель.

Зеев сказал:

– Да!

А про себя подумал: «Я же упал на задницу, а не на голову…»

Впрочем, я слышал, что в экскурсионном автобусе, нанятом по случаю выборов, Зеев крикнул одному из активистов:

– Прекратите свою сионистскую пропаганду! У вас какой-то сплошной ура-патриотизм…

Разве теперь не понятно, почему евреи не болеют СПИДОм?

Их никто не любит. Даже свои…

Известно, после кончины царя Соломона вместо единого государства возникло два новых – царство Израиль на севере и царство Иудея на юге.

В 1927–1935 гг. американская археологическая экспедиция раскопала в семи милях от Иерусалима руины старой пограничной крепости Мицпа. Внешняя стена ее достигала в толщину почти 8 метров (!).

«Такая невероятная мощь оборонительных стен свидетельствует об исключительной ожесточенности гражданской войны, бушевавшей между севером и югом» (археолог Вернер Келлер).

И вдруг… И вдруг мне показалось: это случилось…

Раскаялись нацисты Германии и антисемиты Литвы и Польши, Великобритании и США, Франции, Аргентины, Уругвая…

По радио и ТВ раздавалось: мы уже удовлетворили спрос на еврейские надгробия. Слегка повыдохлись…

А человеческий ум – тогда и ум, когда критичен.

Пришли с повинной «Хамас», «Исламский джихад», «Мусульманские братья»…

И у всех новые пожелания для нас. Напутствия.

И дельные советы: как прожить до ста двадцати.

– Ну зачем еще одно палестинское государство? – рыдал Арафат. – Хашемитское королевство Иордания состоит на семьдесят процентов из моих соотечественников! И король Хуссейн наверняка найдет и мне подходящее местечко…

Из Египта, Сирии, Саудовской Аравии, Ирана, Ирака, Ливии обратились к Председателю Автономии:

– Дорогой раис… Отпусти народ свой в просторные земли наши. У израильтян такая теснотища – нервы не выдерживают! Будем в стороне от их Неба и их Бога!

Гляжу на них и удивляюсь: сколько во мне проворного злопамятства! И имена всплывают. И даты. И события…

Но удержусь. Нас давили нетерпимостью, и мы давили непримиримостью, и захотелось поблажки – себе и другим.

И, переполненный радостным всепрощением, удивляюсь:

– Кто старое помянет…

Точно получил от ангела щелчок по носу и от этого щелчка забыл все, что помнил. Теперь будем раскланиваться при встречах…

И стало так тихо. Тише всякой тишины. Только канарейки выводили свои рулады. И мимо проносились бабочки с огромными крыльями, раскрашенными во все цвета радуги…

Неужто свершилось? Или еврейские языки завязались? А может, наоборот, только развязались…

– И почему это, родной, получаешь гонорар меньший, чем я предполагал?! Я себе этого не позволял и прожил ярко и интересно. Что? Совсем не получаешь?! Бери мой! Говорю – бери! Вместе с новой книгой: «Самому любимому другу, самую любимую книгу от самого любимого автора».

Вот вам и царство небесное! Живу как в раю.

Не живу – блаженствую…

Крупные и горячие слезы падают на мою руку. Счастье, что ветер, остужает их, иначе прожгли бы ладонь.

– Значит, это возможно – жить в любви и согласии. Сейчас крикну: «Шма, Исраэль! – Слушай, Израиль! Ашкеназы и сефарды, религиозные и светские, левые и правые…»

И все тут же грохнутся без чувств.

Я раскидываю руки и пытаюсь взлететь. И остаюсь на месте. А что, если в раю крылья обрезают? Чтобы не соблазниться земной твердью…

Оглядываюсь. И снова вижу какой-то странный белокаменный город, купающийся в лучах закатного солнца, быть может, небесный Иерусалим…

– Все мы – сестры печали, – говорит друг, пытаясь надеть на меня женскую шляпку с вуалью.

И глаз его как-то нервно подергивается. И я про себя отмечаю: нервный народ!
Как говаривал известный парикмахер Моргулис в Центральном доме литераторов в Москве: «В войне главное не пушки и не самолеты, и даже не слова – то есть не идеология, не агитация и не пропаганда. Главное – выжить…»
…Почти каждый год я прихожу с друзьями в монастырь молчальников. Молчать с людьми можно на любом языке. Можно молчать по вертикали, как гора с горой, молчать по горизонтали вместе с камнями.

Может быть, стоит помолчать?

И не жестикулировать? И оставить в покое пуговицу на пиджаке друга?..

Что я, псих, которого занесло сюда?
Проходящий молодой человек с гитарой изливает душу друзьям:
Что ты будешь делать, когда высохнет нефть?

Арабы будут дохнуть, я – сидеть и смотреть…

Каждое из заинтересованных лиц имеет на это свою точку зрения.

Идут, бредут еврейские ноги без голов. С ними не соскучишься… Однажды Зеева Жаботинского спросили: «Почему вы так стремитесь создать еврейское государство? Что, оно будет лучше других?»

«Оно будет, вероятно, хуже, – ответил Жаботинский, – но я хочу, чтобы меня бил в морду собственный полицейский, а не чужой…»

В отличие от нас Жаботинский не жил иллюзиями. Он знал, что мир несовершенен, что любое государство мира находится еще на таком уровне, когда должен существовать полицейский и этот полицейский может больно ударить.

Все мы только вчера вернулись из изгнания – из галута. И самое драматическое заключается в том, что, выйдя из галута, мы вовсе не стремимся к тому, чтоб галут вышел из нас.

Мы все еще живем иллюзиями, пусть печальными, но сказками, надеясь, что закончится эта сказка непременно в Израиле. Мы все еще живем скверными и многочисленными лозунгами. Один из них был слеплен не очень умными людьми: «Все евреи – братья!» Подобный лозунг не осуществим не только у арабов, французов или украинцев (могу перечислять бесконечно), но и в первую очередь у евреев. И когда этот лозунг не осуществляется, и когда полицейский размахивает дубинкой – у нас только одна, чисто советская реакция: тут же ехать в Минск, созвать съезд РСДРП, разделиться на большевиков и меньшевиков, а дальше захватить почту, телеграф, мосты – в общем, дела известные.

Жизнь наша действительно непроста. И перелом, который мы совершили в своей жизни – перелёт в Страну обетованную, не из легких.

Две навязчивые вечные идеи сопровождают человечество на всем его долгом пути: ожидание конца света и наступления золотого века.

Пустой страх и пустая надежда. А между ними – будничные заботы и радости. Между ними тайна, которую и не надо разгадывать, потому что только тайна и дает нам жизнь.

Доверимся жизни. А наша задача скромная и… не очень трудная. Сделать жизнь такой, чтоб не было в ней ничего лишнего. Только то, что нужно для счастья.
7
Известно, что есть начало. И нет конца…

«Познай самого себя!» – говорит древняя сократовская заповедь. И разве не с вопроса: «Кто же я такой?» – начинается пробуждение нашего ума?

Разве каждому из нас не хочется узнать: «Откуда я родом?»

Что значит приветствие: «Здравствуй»?

Что – «Хау ду ю ду»?

А что – «Шалом»?

И не здесь ли, не в ответе ли на простой вопрос истоки нашей ментальности? Нашего самосознания? Ибо: «Здравствуй» – говорят в России, русскому человеку важно быть здоровым и цельным, американца более всего заботит состояние его дел, а для еврея самое главное «шалом» – мир. Потому что только при наличии мира можно сохранить главную еврейскую сверхидею: Жизнь.

Нет ничего важнее жизни человека…

Нынче модно утверждать, будто бы Художник, дабы состояться, должен освободиться от всего: от Времени, от Пространства, от печально памятной пятой графы паспорта, даже от пола и одежды.

И от национальности или отечества, между прочим, прежде всего…

– Да? – недоумеваю, чувствуя в себе шевеление чего-то идиотского. – А что, можно представить Фредерика Шопена без Польши? Или Модеста Мусорского без России? Или Габриэля Гарсиа Маркеса без Южной Америки?
И Экклезиаста без еврейского скептицизма?
Тут недавно заезжие писатели из разных очень передовых и очень демократических столиц утверждали, что вот, дескать, у них – полная свобода, необходимая, чтобы творить, чтобы найти новые коллизии, новые повороты, новые сюжеты…

Полноте, господа! Уже в Торе есть все сюжеты. Все коллизии. Все повороты. Полная сага о жизни и существовании прошлых и нынешних двоюродных братьев и братьев вообще…

Адам, Ева и Змий – какие еще сюжеты?

Евреи не признают прогресса.

Бог за неделю (вот и все время!) создал мир. И сказал: «Мир – хорош!»

Какого еще рожна надо?

И «то, что было, то и будет, и то, что происходило, то и произойдет, и нет ничего нового под солнцем».

А еще все «суета сует, и всяческая суета»…

Евреи сродни тому капитану корабля, который выиграл главный приз в телевизионной передаче. Второй и третий приз – деньги, а первый – туристическая поездка на теплоходе…

Конечно, странный народец.

Французская киноактриса Симона Синьоре однажды рассказывала о своей встрече с женой Бен-Гуриона Полиной. Дело было в Тель-Авиве в 1959 году, где выступал муж Синьоре Ив Монтан. После концерта супругов пригласили познакомиться с Бен-Гурионом и Полей. Вначале Поля приникла к Ив Монтану, щупала его мускулы («Ах, эта хазарская порода!» – как сказал бы знаменитый писатель Быков) и приговаривала: «Какой вы красивый, какой массивный».

Потом обратилась к Симоне Синьоре по-английски, с резким бруклинским акцентом:

– А вы чем занимаетесь?

– Я – актриса.

– И какая же вы актриса – хорошая? Или плохая?

– Старательная.

– А кто вы по происхождению?

– Я наполовину еврейка.

– А с какой стороны?

– Со стороны отца.

– Ах, та-а-ак!
«И больше за весь вечер ни разу ко мне не обратилась», – со смехом закончила Симона Синьоре свой рассказ.
В общем, маленькое провинциальное государство. Можно сказать деревня, в которой много пафоса и крика. Но сходишь с трапа самолета, ставишь ногу на землю и чувствуешь, как идет ток.

Это единственная страна, в которой у моей жены – бабушки – есть номер мобильного телефона ефрейтора, в отделении которого служит наш внук!

Это единственная страна, которая запустила в космос спутник связи, но никто не дает другому договорить фразу.

Это единственная страна, в которой уже взрывались хамасовские самодельные «касамы», ракеты типа «Град», самоубийцы из Газы, но все равно трехкомнатная квартира в обстреливаемом (семь лет подряд!) маленьком Сдероте – километров пятнадцать от Ашкелона – стоит дороже, чем в Париже…

Это единственная страна, в которой израильское меню состоит из арабских салатов, иракских пит, грузинских шашлыков и крема «Бавария».

Это единственная страна, в которой человек в потрепанной рубашке с пятном на рукаве – министр, а сопровождающий его господин в костюме и галстуке – его шофер.

Это единственная страна, в которой на первом свидании парень спрашивает у девушки, в каких войсках она служила, и единственная страна, где выясняется, что ее боевой опыт богаче, чем у него!

Это единственная страна, в которой большинство жителей не в состоянии объяснить, почему они живут именно здесь, но у них есть тысяча объяснений, почему невозможно жить ни в одном другом месте.
Это единственная страна, в которой если ты ненавидишь политиков, ненавидишь служащих, ненавидишь существующее положение, ненавидишь налоги, ненавидишь качество обслуживания и ненавидишь погоду, означает то, что ты любишь свою страну.
Бытует мнение, что Бог себе не тот народ выбрал.

Действительно, в Талмуде сказано:

– Господь, ты не тот народ выбрал.
– А ты пойди возьми себе шлюху, нарожай детей в блуде и попробуй с ней разойтись. Разойдешься, так я выберу другой народ.
А вы представляете, если ко всему в Израиле еще найдут и нефть? Всякий год обещают. Много нефти. Больше, чем в Саудовской Аравии, Иране, Ираке, Ливии и Венесуэле – всех вместе взятых.

Как говорят на идиш: «Когда приходит счастье, предложите ему стул».
8
Однажды я очутился в компании с сабрами. Они вспоминали прошлое, то и дело мелькали слова: «Синайский полуостров», «Долина смерти», «песчаный вихрь из-под гусениц танков «Центурион», затем они много и, насколько я мог понять, смешно говорили о резервистских сборах, и кто-то из них закончил свою речь уж совершенно непонятным мне выражением: «На пожарном и шапка тухнет», так что я понял: он служил в войсках специального назначения. Потом говорили, что с кредитной карты «Visa» – увы! – нельзя оставлять чаевые. Что наш кофе импортируют прямо с Сицилии. А то, что нам изготовил повар, – это не испорченное, это французский соус. Кто-то порекомендовал грудинку гуся, вывалянного в дегте и перьях.

– Обычно его подают перченым, но у израильтян еще не тот вкус…

И вдруг я ощутил, что у меня нет общей с ними исторической памяти, потому что пока они служили в израильской армии, я находился совсем в других местах и занимался совсем другим делом, которое для них не только ничего не значило, но и попросту не существовало. И на «моем пожарном» шапка вовсе «не тухла», а наоборот, горела синим пламенем, пока он, пожарный, не ощутил во сне ее горячего дыхания…

Я понял, что у меня нет не только общей с ними исторической, но даже гастрономической памяти. Даже не могу себе представить грудинки гуся, вывалянного в дегте…

Я был жалок и одинок. О, если бы меня можно было просто смахнуть, как крошку со стола! Но ведь и игрой управляют какие-то правила…

Попытался одному из моих приятелей (чуть ли не на пальцах!) изложить свои недоумения, тот стал тут же меня успокаивать: «О’кей. И из-за этого ты хочешь разрушить нашу семью? И вообще, разве наш общий предок не царь Саул, а царь Соломон?» Я кивал головой, но после слово «царь» мне слышалось: «Петр Первый». Или: «Иван Грозный». Уж этих-то я знал досконально… Но для моих приятелей то были такие же марсиане, как я.

Про Ленина или Сталина они все же слушали с интересом. Про Хрущева – со смешком. Про Горбачева – вполне серьезно.
Находившись порядком по Иерусалиму, подчитавши писания пророков, притчи и легенды, я незаметно для себя стал размышлять о том, как царь Давид штурмовал главный город иевусеев Иевус, как этот город стал новой столицей – Иерусалимом…
И тут мы заспорили.

– Ну и что! – философствовал мой собеседник. – Дуду одолел Голиафа, так что были для него иевусеи? Конечно, есть люди, которым живется легко… И вообще, пусть скажут спасибо, что он был.

– Как?! – ревел я. – А для чего правитель города вывел на стены всех слепых и хромых? Разве не для того, чтобы показать, что даже хромые и слепые смогут оборонять столь хорошо укрепленный город? И разве после взятия Иевуса Давид в тот же день не отдал приказ истребить их всех? Зачем, друзья?

Мне показалось, меня зауважали. Во-первых, я кричал почти как на сцене тель-авивского Камерного театра. Во-вторых, неожиданно посочувствовал слепым и хромым, точно мне мало было собственных бед.

И в-третьих, по какой-то необъяснимой причине мне стало жаль царя Давида, который вдруг связался с хромыми и слепыми, не зная, какой шум они могут учинить…

– А если я заплачу за обед, это поможет? – спросил мой приятель Алекс, ковыряясь в зубах обгоревшей спичкой.

Но один из нас весьма кстати стал объяснять, что у тети Блюмы из Цфата есть соседка, а у соседки сын-историк и что он говорил точь-в-точь то же самое: Давид и его воины совершили героический поступок. Чтобы взять город, надо было подняться по вертикальному колодцу из пещеры, что практически невозможно – это двадцатиметровый отвес. Редкий альпинист со всем снаряжением поднимется здесь сегодня.

– Эй, у тебя мотор горит…

– Ты опять сегодня без лифчика?

– Хочешь умереть? Прекрасно! Только дай мне выйти…

Мои приятели успевали реагировать на все, всех задеть, с каждым перекинуться словечком, все разузнать, все оценить…

Какая-то глуповатая улыбка блуждала на моих устах. Я вполне мог сказать своим новым приятелям:

– Толстеем, а?

– Издали ты выглядишь гораздо моложе…

Мы выпили кофе. Поговорили. Я думал: почему так тянет к счастливым людям – ума не приложу. У счастливых никогда не бывает денег, нет хорошего дома. Счастливый, чаще всего немного сумасшедший, радуется шороху дождя, желтым осенним листьям, женскому взгляду…

Правда, счастливые люди – всегда красивы. Но моим друзьям этого мало.

Есть в Израиле присказка, которую израильтяне усваивают с детства, – я слышу, как ее повторяют все от премьер-министра до мальчишки, товарища внука: «Никогда не будь фраером», то есть не будь неудачником, не будь слабым, не будь лохом. Израильтянин будет в магазине торговаться два часа и, если выторгует два шекеля, уйдет счастливым. И дело, как я понимаю, вовсе не в деньгах: он оказался мужчиной, добился своего. Его не перехитрили. И продавец не в накладе: он изначально завысил цену…

Что ж, будем радостными и сильными. Мы живем в хаосе, в предощущении катастроф. Быть может, задача каждого из нас – придать хаосу форму, сделать форму содержанием.

Если бы нас ожидал счастливый год – мы были бы к этому не готовы.

Но если… неприятности…

Голда Меир говорила: «Пессимизм – роскошь, которой еврей не может себе позволить».

Это привычно.

Мы же не фраера.

С неприятностями можно бороться.

И если повезет – победить…

Вот вам и царство небесное!

Живу, как в раю.

Не живу – блаженствую…

Крупные горячие слезы капают на мою руку. Счастье остужает их, иначе прожгли бы ладонь…

Я раскидываю руки и пытаюсь взлететь. И остаюсь на месте. А что, если в раю крылья обрезают? Чтобы не соблазниться земной твердью?..

Вдруг слышу за стенкой женский крик:

– Чтобы мой сосед Кац убрался из Израиля в Америку, и чтоб Америка его не дождалась!

«Так, ясно, – думаю, – надо позвонить Кацу: жив ли?» Набираю номер:

– Кац! Вы дома? Скажите что-нибудь приятное?

– Ха! Приятного – сколько угодно. Только что по радио сообщили, что уровень жизни в Израиле такой низкий, что его может достигнуть любой, в том числе и я…

«Ну, слава богу, – думаю. – Проклятие не сбылось».

Как ни крути, в Израиле нет лишних евреев.

И чего только соседка убивалась? Ах, да, – нервный народ…

Впрочем, Бог сказал:

...

ЖИВИТЕ, КАК ХОТИТЕ!

Ну разве он не прав? Евреи должны жить на исторической родине…

Только по очереди…

...

1998, 2010

Меблированная пустыня

Несется земля – меблированный шар…

О. Мандельштам

1

Утром в почтовом ящике я нашел приглашение: «Управление тюрем. Министерство внутренней безопасности. Церемония открытия новой тюрьмы «Цальмон» в районе Каланит, Галилея. Состоится во вторник, 30 января, в присутствии председателя Верховного суда – проф. Аарона Барака, министра внутренней безопасности – Моше Шахаля, начальника управления тюрем – генерал-лейтенанта внутренних служб Арье Биби».

К приглашению приложена карта, и рассматривать ее – то же, что читать на латыни Вергилия.

Я улавливаю тошнотворную вонь камеры, но тут же соображаю, что камера новая, и я понесусь туда, как письмо по почте. Я понесусь на цементное лежбище – кровать и, глядя в потолок, буду думать, думать, думать.

Впрочем, не приглашают ли меня в качестве начальника? Я ведь разослал столько душераздирающих писем с мольбой о тепленьком местечке!

А вообще, новая тюрьма «Цальмон» наверняка лучшее в Израиле место, чтобы писать книгу о её обитателях. Да, лучшее место, чтобы писать, потому что…

Во мне растет Книга. Я ношу ее, как женщина ребенка. Я хожу по городу беременный. Женщины в автобусе уступают мне место. Я беременный, и когда смотрю на темно-синий экран компьютера, меня тошнит со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Смотрю в одну точку минуту, другую, десять, пока не начинается резь в глазах. Переключаю на другую программу. Шахматную, например.

Проиграв раз десять компьютеру, снова включаю экран с надписью: «КНИГА».

Какая Книга?

Что за Книга?

Почему вообще надо писать Книги, когда в мире их куда больше, чем требуется на душу населения, к чему еще одна?

Звонит телефон. Какая-то женщина просит выступить по радио РЭКА и сказать о бедственном положении пенсионеров.

– Бесэдер? Хорошо?

– Бесэдер.

– О’кей?

– О’кей…

Снова сажусь. Понимаю: маюсь дурью, и сегодня ничего не выйдет, как начать эту проклятую книгу – не знаю. Может быть, так и начать: «Бесэдер? Бесэдер. О’кей? О’кей». Чем не содержательный разговор?

Звонит телефон. Мужчина просит помочь ему получить социальную квартиру: «Если вы расскажете мою историю по радио РЭКА на всю страну – жилье в кармане», – говорит он.

– На всю страну?

– На всю страну.

– Так ведь уроженцы Израиля русское радио не слушают. И чиновники тоже, – отбиваюсь я. – Русские средства коммуникации – в Израиле далеко не четвертая власть…

– Какая по счету? – допытывается он.

Пытаюсь мрачно шутить:

– «Не какая», а «никакая»…

– Мне главное, чтоб на всю русскую страну… на всю святую Русь…

– Бесэдер?

– Бесэдер.

– О’кей?

– О’кей.

«Пожалуйста, – думаю я, – вот и завязка романа, и кульминация: «Бесэдер? Бесэдер. О’кей? О’кей».

Можно, конечно, разбавить лирическими отступлениями типа:

– Что слышно?

– Как здоровье?

– Как дела?

Но заканчивать все равно придется: «Бесэдер? Бесэдер. О’кей? О’кей…»

Может быть, прямо так и отнести в типографию. Чем не книга? Расходы минимальные. Разве что на обложку, на художника и корректора. Поди знай, как пишется это чертово слово «бесэдер», что писать после «бет» – «алеф» или сразу «рейш»?

Черт шепчет:

– Не пиши, не пиши, не пиши. Главное – вовремя поставить точку. Бесэдер? Набросится критика. Обвинят в американизации, натурализме, искажении национального начала. Не пиши… Бесэдер?

Минуту подумав, облегченно вздыхаю:

– Бесэдер.

– О’кей?

– О’кей…

Экран светится без единой буквы. Тошнота подкатывает к горлу.

– Пиши, пиши, пиши, – шепчет ангел. – Булгаков писал и добился. Знал, что роман никогда не опубликуют, но писал. И вот, пожалуйста: «Рукописи не горят!» Пиши. Появится спонсор из этих самых «новых русских евреев» и скажет: «Открой ящик письменного стола. Я – плачу…» А у тебя – торичеллиева пустота… Умоляю тебя, пиши, пиши, пиши. Бесэдер?

– Бесэдер, – вяло отвечаю я, пожалев, что не выключил компьютер но в конце концов, должен же кто-то быть оптимистом? Вот ведь кричал же Петя Трофимов свои странные слова: «Вся Россия наш сад! Земля велика и прекрасна, есть на ней много чудесных мест!» Не для проформы прокричал же!

Сейчас же начну искать лицо среди хаоса. Свет среди тьмы.

Лицо является сразу, как глаз циклопа. И в нем что-то нервное: «Нет ответа, нет ответа…»

Теперь надо искать свет.

Отрываюсь от компьютера и начинаю читать все, что попадается под руку: старые газеты, календари. Именно об этом будут говорить сегодня по любому из каналов ТВ.

– О’кей?

– Я же никогда не обманываю!

– Бесэдер, – доверчиво и удовлетворенно вздыхает ангел.

– Что такое искусство? – успокаиваю себя. – Набор запечатленных идиллий. И герой лелеет их в душе, не смея расстаться с ними. Может быть, придумать какую-нибудь идиллию? Про Царскосельский лицей, например. Чем не идиллия? Или про израильского Илюшу Обломова. Сейчас он мечтает открыть антикварную лавку, еще одну русскую газету, массажный кабинет.

И вдобавок – торговать русским квасом. Без идиллии нет счастья в полном смысле. Нет мечты, нет нации.

Дон Кихот – мечтатель.

В псалмах Давида – идиллия.

Нагорная проповедь – идиллия…

Идиллия смывает все суетные вопросы, ибо в ней есть животворная сила: Новый Ближний Восток… Советский человек – строитель сионизма…

Идиллия привлекает тайной властью, не убеждая, не насилуя сознание, шепчет: тут, на этой земле, надо жить так…

«На самом деле никто ничего не делает», – успокаиваю я себя. Смотрят вот так тупо на синий или черный экран, уронив руки на колени, и, как Обломов, обретают цельность, зная, что не откроют ни антикварной лавки, ни русской газеты, ни массажного кабинета, и русским квасом торговать не будут, тем более что он и без того продается на каждом шагу. Пусть Штольц этим занимается. Строит, созидает, сулит окончательную победу над силами зла. Реалисты оказываются утопистами. Утопист – мечтатель – реалист, он и мыслит здраво, не дуря себя химерами. Не на что печатать роман? Плюнь на роман. Он – предсказатель непогоды. В нем – неслыханные потрясения, а так выключишь компьютер – и никаких проблем. И снизойдет великая тишина. И музыка наконец восторжествует.

Да на самом деле никто ничего не делает. Просто слова. Попытка придать смысл своей жизни. В пустых глазах политиков, в тоне работающих – безнадежность материалистического пути.

Есть только одно созидание – вечное, великое.

Без треска и фраз.

На него вся надежда.

Я выключаю компьютер, этот пинок под зад Богу, Человеку, Судьбе, Времени, Любви, Красоте. Но я все еще барахтаюсь во всем этом, в этом Боге, Человеке, Времени и снова во Времени, потому что Любви нет, осталась одна только физиология любви. В любви, как и на войне, нужна храбрость, а где теперь храбрые? Все трусы. А я люблю всерьез и надолго…

Телефонный звонок прерывает мои размышления. Разговор репетирую по пути к телефону:

– Бесэдер?

– Бесэдер.

– О’кей?

– О’кей.

Мой роман с человечеством продолжается.

А все потому, что беременен Книгой.

Я думаю о Любви. О своей жизни. О том, что безоговорочно кануло в Лету.

И только тюрьма «Цальмон» – привлекает возможностью согреться в зимнюю стужу.

О, комфортабельные тюрьмы!

2

В ту ночь мне снился Федор Михайлович Достоевский.

Бледный, худой, он как-то зло и болезненно наблюдал за мной и вдруг пригласил пройти в сумрачную и безмолвную бездну, комнату без стен, в середине которой стоял мягкий диван, покрытый коричневой, довольно потертой материей, а рядом – круглый столик с красной суконной салфеткой.

– Нуте-с, каким же неизвестным ветром вас сюда занесло?

И не дождавшись ответа, вдруг заговорил о беспокойстве, которое вызывает у него растущее влияние евреев в христианском мире. Уверовав в спасительную миссию цивилизации, еврейская молодежь, видите ли, с головой ушла в науку, экономику, общественную жизнь, и представьте себе, если так пойдет дальше, станет господствующей в каждой нации.

– Да! Верхушка евреев воцаряется над человечеством все сильнее и тверже; и разве можно не заметить того, что она стремится дать миру свой облик и свою суть!

Мне казалось кощунственным пересказывать его речи, но я вдруг почувствовал, что бессилен и опустошен. Бездны его я не боюсь, а наоборот, страшно боюсь тесноты. Она, а не бездна будет началом конца…

– Но, простите, разве не вы выступили за расширение прав евреев, за полное равенство их с коренным населением? – осмелел я, глядя прямо в поразившие меня глаза Достоевского: один – карий, а в другом зрачок непонятного цвета расширен во весь глаз; и эта двойственность придавала глазам какое-то загадочное выражение.

– Заступиться за страждущего – Христов закон, – оживился Федор Михайлович, – мне лучше остаться с Христом вне истины, чем с истиной вне Христа…

И он снова стал излагать свои соображения о «жидовстве и об идее жидовской, охватывающей весь мир», вместо неудавшегося христианства: «Подменили идею Бога… идеей жида…»

Комната, как я и боялся, вдруг стала сужаться. И теснота становилась невыносимой. К своему ужасу, я поймал себя на том, что не слушаю великого писателя земли Русской, а думаю совершенно о другом. О том, например, что не смерть пугает, а пошлость жизни, жизнь без мысли о смерти и вечности, смерть заживо в жующем и храпящем теле…

«Из этой комнаты нет возврата, – думал я. – Чувствуешь себя камнем в праще…»

И тут я проснулся. Но Достоевский долго не отпускал. Я точно видел его живого, реального: он подсунул пальцы под книгу, подтолкнул ее к себе, так что она вся целиком лежала у него на ладонях. Раскрытая книга на пюпитре его ладоней. В таком положении он поднес книгу к носу и тут же захлопнул.

…Целый день я листал Достоевского, благо вместо мебели вывез из Союза тонну книг. И вот, пожалуйте: «Жид и банк – господин теперь всему: и Европе, и просвещению, и цивилизации, и социализму. Социализму особенно, ибо он с корнем вырвет христианство и разрушит ее (Европы) цивилизацию. И когда останется одно безличие, тут жид и станет во главе всего. Ибо, проповедуя социализм, он становится между собой в единение».

«Интересно, – думал я, – знал ли Достоевский, что «жид» (капиталист, социалист) никогда не был лидером нации, «верхушкой»? Властителем дум еврейства, как и любого народа, обычно становились религиозные, общественные деятели, отвергавшие не только «классовый подход», но и меркантильные соображения. Автор «Дневника писателя» был убежден, что поощрение капиталистического производства равносильно покровительству евреям: «Промышленность сама сделает дело, даст хлеб, обогатит жидов», дескать, таковы неизбежные последствия безнравственных предписаний… Вести дела и не облапошить соперника, не нарушить Божью заповедь «Не укради»?»

В общем, все по еврею Марксу. Все по Марксу…

А вообще, Достоевский – это трудно. Достоевский был гением-провидцем. «Все, что надо знать человеку о жизни, – писал Уильям Фолкнер, – мы находим в «Братьях Карамазовых». Возможно, его ненависть к евреям помимо страха перед наступлением «жидовского царства» существенно подпитывалась завистью игрока, проматывавшего за игорным столом свои и чужие деньги, ко «всяким ротшильдам», умевшим накапливать, а не пускать на ветер капиталы. Нельзя исключить и стойкую зависть к многовековой вере и преданности евреев Торе: «Еврей без Бога как-то немыслим, еврея без Бога и представить нельзя».

А и еврейская месть сильна. Евреи – отчаянные поклонники Достоевского…
Мягкий диван и круглый столик путем странных превращений вдруг перестроились в Стену Плача. Казалось, она сложена не из камней, а из горьких слез тысячелетий. Что-то мучило, не давало покоя. Быть может, день, который предшествовал моему странному сну.
С моим молодым другом Цвикой мы шли «продавать» идею.

Идея была ослепительна, как прожектор в ночи.

А главное, с каждым шагом становилась реальнее, весомее, даже что-то космическое казалось в ней. Видимо, сами деньги, которые она несла: то был новый, замечательный, сладостно-высокий уровень жизни, когда большую часть твоих денег отнимает налоговое управление!

– Ах, Тель-Авив, Тель-Авив! – ликовали мы, глядя на здания промышленной зоны. – Сказка! Мечта! Сон! Сплошные нереализованные возможности!

Облупленных стен мы не замечали. Мы просто не смотрели на них: заработаем – хватит денег заделать все дыры на свете.

Наконец, в моем друге взыграл реализм:

– Послушайте, летчик, может быть, надо сказать парашютистам, чтобы перестали прыгать, ведь мы еще не взлетели.

«Покупатель» идеи был точен как часы. Лицо его сияло яркой, разбойничьей улыбкой. Невооруженным глазом было видно: сукин сын! Но голос крови останавливал: «Сукин сын, говоришь? Ведь свой сукин сын, не чужой, еврейский Разбойник!»

– Значит так, – предупредил я Цвику, – стоит нам только высказать ему суть идеи, как он тут же скажет: «А… Мы это уже пробовали».

– Уже пробовали, – сказал «сукин сын», едва Цвика приоткрыл рот.

Но взять нас было не так просто.

Надо отдать ему должное. Прибыль он почуял сразу. Суть понял мгновенно. Только технология оставалась для него тайной за семью печатями. А мы затаились…

И он взлетел. Жалобно и трогательно, как олимпийский Мишка в московское небо. Или как Карлсон. Цвика даже утверждал, что видел моторчик. «Сукин сын» кружил и кружил над нами, а нас распирало от гордости.

И мы не выдержали. Проболтались. И он взял нас голыми руками. Ободрал как липку. И с лица его тут же слетела улыбка. И мы с Цвикой сразу увидели его поджатые губы, большой нос, вдавленный рот – свидетельство неуживчивого, а может быть, злобного характера.
И тут же захотелось на баррикады. В большевики.
– Шалом, дружище! – послышался через несколько дней голос Разбойника, и от удивления у меня зашевелилась во рту вставная челюсть. – Как поживаешь? Как дела, как здоровье?

– Ты это всерьез? – спросил я, подбирая подходящие ивритские слова. – Спрашиваешь, как здоровье? Ты же нас пустил по миру…

– Ах, значит, благодаря мне вы теперь будете много ездить, путешествовать? – так понял он мою мысль.

– Дубина! – сказал я. – Впрочем, в твоих словах есть здравая мысль: пора искать на глобусе новое Отечество… И вообще, как говаривал Бродский, взглянуть на Отечество можно, только оказавшись вне стен Отечества. Или – расстелив карту. Но… кто теперь смотрит на карту?

– Глобус… Мир… – философски заметил он. – Значит, у вас все еще есть не только идеи, но и деньги. О’кей! Это то, что нужно Эрец-Исраэль. Партии Рабина требуется свой человек по связям с новыми репатриантами, то есть, разумеется, на самом деле нужен сторож, но по совместительству… И притом человек партийный… Я подумал, что могу предложить тебя, все-таки все евреи – братья… Потом как никак оба газетчики, коллеги… Об условиях поговорим… Хочешь, у тебя дома? Я захвачу жену, пусть развеется, она обожает «русских»…

«Не много ли для одного раза? – подумал я. – Он, его жена, да еще: «Все евреи – братья». Это же – пустое сотрясение воздуха. И между прочим, правильно. Пока он здесь начинал с нуля, дрался с другими за место под солнцем, терпел удары, радовался воинской службе (все-таки от жены продых!) и не очень трусил в бою, мы с Цвикой уплотняли первые ряды интернационалистов. Выстаивали ночные очереди за книгами, записывались в заочные – за билетами в Театр на Таганке, на концерты Вана Клиберна… Еще бы, мы ведь – евреи, элита, мудрецы, больше русские, чем сами русские, лучшие знатоки старинного русского романса, Пушкина, родословной Рюриковичей. Мы загибали пальцы, подсчитывая количество евреев – лауреатов Нобелевской премии. Евреев, которых надо поставить на первое место по вкладу в человеческую цивилизацию и культуру…» («Конечно, нет научных критериев, которые позволили бы с достаточным основанием ответить на вопрос, какой народ внес в культуру самый большой вклад, но нет сомнения, что на первом месте – евреи, а на второе поставить некого», – глубокомысленно сказал мне один из «братьев»).

Союз композиторов СССР просто распирало от еврейских членов. Когда на съезде писателей выступал председатель мандатной комиссии, при слове «евреи» тут же возникал пчелиный гул: «Ого-го-го!..»

Находились, конечно, и «братья» сродни Разбойничку. Но те не афишировали себя. Помню одного директора артели. Дело было в пятидесятые годы. Его сын учился в нашем классе. На выпускном вечере только он один и был в костюме, все остальные – в так называемых «москвичках»: этакие серо-синие, бело-черные курточки с замком-молнией – верх роскоши в еврейских и других бедных семьях.

Слава о директоре шла замечательная. Когда задерживали зарплату, он не томил рабочих ожиданием, а платил прямо из своего кармана. Артель была нехитрая – делали детские игрушки. Собственно даже не делали, а скупали по всей стране. А атлас и другую ткань, которую выделяли на игрушки, использовали не по назначению. Вернее, как раз по назначению, не сомневаюсь, директор артели знал в этом деле толк куда лучше, чем председатель Совмина…

Как и тысячи других дельных людей, бедняга умер в лагере. Что-то там не поделили дружки из партаппарата. Но многие, похожие на него, все же вырвались на свободу: алия семидесятых годов, вопреки утверждениям, была далеко не только «сионистской». Людей с головой, способных наладить капиталистическое производство, так сказать, «на дому» и понимавших, чем это им грозит в Союзе, уже тогда было немало.
А русские, и украинцы, и все другие трубили во весь голос: «Вот евреи – не то что кацапы или хохлы, – дружный народ!» А дружного и было только, что «дружно» штурмовали все и всяческие «ряды»: от «интернациональных» и «патриотических» до первых рядов в ЦДРИ, ЦДЛ и, конечно, в местных музыкально-драматических театрах, филармониях, где зачастую вообще были одни только евреи.
Я ходил по комнате и думал, что эти воспоминания – не самые неприятные, нет, они сегодня как раз особенно и греют душу и вызывают щемящую тоску, которая, в конце концов, материализуется в шекели. А шекели будут отданы все тем же гастролерам – от ансамбля бывшей Советской Армии до Филиппа Киркорова. Верные себе «русские» евреи опять оказываются в первых рядах. Вот только нашего Разбойничка искать на этих концертах – пустое дело. Впрочем, и не надо. Он вас сам найдет, как сейчас меня, которого в очередной раз распирает от гордости и самонадеянности – верный признак, что вновь обдерут как липку. А что ж делать, мы ведь «тонкие», мы «без кожи», ранимые, взлелеянные мировой еврейской скорбью, нешутейными проблемами Вечного Жида, мы же образование свое выстрадали на философских факультетах университетов и в консерваториях… Ну, какой еще там базар? Что за биржа? Непристойно-с!

Когда-то дед в местечке мечтал детей выучить.

Жил впроголодь, работал с утра до ночи: «а детей выучу, потому что у детей – талант!» Дед сказал и сделал. Только наука не пошла впрок: квелые в делах, неисправимые романтики. И эту страну в пустыне заселили и выстроили не мы, а «разбойнички» с их веселой и обезоруживающей улыбкой. В конце концов, на их «разбойничьи» семнадцать процентов налога, которые платят они государству, я и мне подобные существуем сегодня!

И вдруг меня осенило:

– Ты предлагаешь мне место сторожа в тюрьме «Цальмон»?

– Чего вдруг? – пискнул он.

– Просто это подкупает…

– За давлением следи, чтоб не повышалось! Так мы с женой придем, ты слышишь?

– Слышу, слышу, покричи про себя, не глухой… – Я вдруг вспомнил, что мой обидчик был в ермолке, с покрытой головой. И отсюда начинался для меня новый круг, новые сны, а скорее ночи без сна. – Ладно, приходи, жду…

И снова он пришел вовремя. Жена его, вся в черных завитушках, с бесчисленными кольцами на пальцах, браслетами (даже на щиколотках), поглядев на мои книги, кисло улыбнулась и плюхнулась в кресло. Закурила.

– Сколько времени ты в Израиле? – пуская дым, спросила она.

– Я родился здесь, – сказал я, и она так закашлялась, что я немедленно протянул ей стакан воды.

Разбойничек захохотал.

– Кофе, чай, с сахаром, с сукрозитом, сколько ложечек, одну, две? – спросил я, выказывая такие познания в местном этикете, как будто бы и в самом деле родился здесь.

Лохматый Разбойничек в сандалиях на босу ногу, в мятых шортах и майке с изображением красавицы в завитушках (мало ему одной!) сказал:

– Ты приятный, ты не похож на «русского», ты действительно родился в Земле Израилевой.

Потом он долго плакался: любимая партия трудящихся, его любимая «Авода», которая несет «шалом» нам, «русским», теряет авторитет. Нас любят, о нас пекутся, но судя по выступлениям в русских газетах, мы будем голосовать за «правых».

– Как же так… – плакал Разбойничек, – мы ведь все делаем для новых репатриантов?! Страна маленькая. Международная напряженность. А «русские» – либо правые, либо, не дай бог! – начнут строить свою этническую партию, где такое видано, разве вас пригласили сюда, чтобы разрушать?

Между тем красавица бросила сигарету и смотрела на меня в упор влажными глазами, точно впервые увидала лицо своего собеседника. И мне представилось, что мы с ней живем в доисторическую эпоху и сам вопрос: «Сколько времени ты в Израиле?» – приобретает некое символическое значение. Да, да, конечно же, я здесь родился, только то была эпоха, когда человек едва начинал свое прямохождение и пересматривал традиционные для животных способы совокупления. Самка, повернутая к самцу задом, знала нечто краткое, грубое и в высшей степени функциональное. И вот партнеры наконец повернулись друг к другу лицом. И оба стали приобретать некий недоступный им ранее чувственный опыт.

Не отрываясь, смотрели мы друг на друга…

Я включил музыку – медленное танго. И пригласил ее. И она прямо таки рухнула на меня всем телом. Пока Разбойничек, уткнувшись в газету, пил свой кофе, мы, потомки рамапитеков, соблазняли друг друга, и я представил себе, как она, милая шимпанзе, совокупляется с несколькими самцами и не связана ни с одним из них больше, чем с другими. Совсем в духе времени. Того, разумеется. И мне, такому же шимпанзе или гиббону, уже не хотелось удовольствоваться только одной самкой…

– Ну, что ты скажешь, я просто плакать готов, оттого что моя любимая партия теряет авторитет… И мой любимый генерал, добрейшая душа Ицхак, подвергается прямо-таки освистанию. О, неблагодарный жестоковыйный народ!

По тому, как моя партнерша ускорила движения, я понял, что наша жизнь, жизнь первобытных людей, была подвижной и динамичной и не столько из-за предпочтений, сколько по необходимости…

Он поднялся, бесцеремонно прошелся по комнате, включил телевизор.

Она прижалась ко мне так, что дальше мог быть уже только процесс диффузии – друг в друга.

И вдруг… Я увидел его растерянное лицо. «Ага! Ревнуешь… – подумал я, ощущая даже некоторое удовольствие. – А конкуренция? И главное, без уставного капитала… Только то, что дала природа… Вот она взяла мою руку и зажала ее между своими ляжками…»

Но глаз его вдруг как-то сощурился, точно он глядел в замочную скважину. Я повернул ее вокруг себя, и моя комната сразу наполнилась какими-то растерянными лицами, какими-то обрывками фраз, мечущимися тенями. Я понял, что на экране происходило нечто из ряда вон выходящее.

– Что с тобой, Моти? Что случилось?

– На Рабина покушались…

– Араб? Еврей? Репатриант?

– Нет, нет, он не ранен…

На втором канале только и делали что разводили руками.

Я отстранил даму. Она села на краешек дивана, закурила и молча уставилась в экран. Переключил канал.

На первом канале знали больше. Показали площадку перед приемным покоем больницы «Ихилов».

– Ты прав, Моти, он не ранен… Убит…

И вдруг Моти разразился гомерическим смехом. Хлопал в ладоши, бил себя по выпученному животу, довольно потирал руки.

– Победа! – крикнул он и бросился к телефону.

Потом показали многократно оттесняемого к стене убийцу.

Потом выступление Рабина перед выстрелом, но уже какое-то потустороннее…

«Слава Богу, не «русский», не репатриант, – думал я. – Слава Богу… Такое счастье нам привалило…»

А Моти, уже оправившись от потрясения, диктовал с моего телефона в свою газету:

– Кровь Рабина на руках лидеров оппозиции, и да падет она на их головы! Биби – убийца! Смерть – поселенцам! Все правые – виноваты… Да, да… Главное – жесткий прессинг… «Ликуд» (израильская партия «правого» толка. – Л.Ф. ) убил Ицхака Рабина… Ну а что, вы прикажите менять строй? Эти выстрелы преградят «Ликуду» путь к власти… Бесэдер… Бэседер… Еду в «Ихилов»…

Он бросился к двери, но вдруг вспомнил о жене. Она по-прежнему молча курила и не собиралась разделять восторгов мужа.

«Что теперь будет? – думал я. – Уйдет под воду Атлантида? Израильский материк изменит свои скромные очертания? Взрыв в мировой истории, региональная драма?»

– Я хочу спать – сказала она и зевнула. – Я не хочу ехать в «Ихилов»…

– Бэседер. Поедем в «Ихилов», а потом домой. Бай… – махнул он мне рукой. – Можешь рассчитывать на место сторожа в одной из газет… Такой подарок!

Я кивнул:

– Спасибо, что не в тюрьме. А что, если этот «Цальмон» вообще строили с дальним прицелом?

Какая-то странная ночь. И эта вынимающая душу тишина…

Дверь вдруг открылась, и показалось улыбающееся лицо Моти:

– Запомни, друг, Рабин теперь – вечно живой…
Но я ничего не слышал. Я думал, что народ Моисея возвращается к своему прошлому. Еврейский народ из всех зол всегда выбирает большее. А вдруг разверзнется пропасть иудейской войны?
…Утром показали заплаканные глаза президента США Клинтона.

«Возможно, они родственники…» – подумал я.

По радио уже выступили скорбящие. Простуженным, полным гнева голосом свидетель рассказывал: «Обслужив очередного клиента, банковская служащая спросила: «Кто следующий?» Из очереди раздалось: «Шимон Перес». И тут в немой тишине прозвучало: «Кто сказал?» Двери банка тут же закрылись. На место происшествия вызвали полицию. Насмерть перепуганный остряк был препровожден в полицейский участок…»

Диктор предоставил слово другому гостю студии – со стихами о Рабине. Число родственников покойного премьер-министра все увеличивалось, в особенности когда камера останавливалась на улицах и площадях, нечто вроде пикника, но со свечами или с плачем…

Вообще же все было по правилам.

Объявлен двухдневный национальный траур. Приспущены государственные флаги. Определили, что траурная процессия 6 ноября выйдет из Кнессета ровно в полдень. Ицхак Рабин будет похоронен на горе Герцля в Иерусалиме в соответствии с полным воинским церемониалом. В момент похорон во всех городах прозвучит двухминутная траурная сирена. Правительство приняло решение: автобусы компании «Эгед», следующие в Иерусалим, будут перевозить пассажиров бесплатно.
О своем намерении прибыть на похороны Ицхака Рабина сообщили президенты и главы правительств многих стран. Муниципалитет Иерусалима готовится к приезду в город десятков тысяч людей. Задействованы дополнительные телефонные линии справочной службы муниципалитета. На улицах города установлены цистерны с питьевой водой и передвижные туалеты…
Ицхак Рабин… Первый премьер-министр – уроженец страны. Первый политик, дважды ставший главой правительства Израиля. Первый лидер, ставший жертвой политического убийства. Первый, кто заговорил о мире…

Выходить из дому не хотелось.

Неожиданно позвонил Моти:

– Ну, что я тебе сказал? На улицах все плачут. Море молодежи. Море свечей…

Я вспомнил, что в нагрудном кармане премьера найден листок с текстом песни о мире. Весь, как и положено, в крови. Все красиво. Будто бы готовили как церемонию открытия новой тюрьмы «Цальмон». «Это мой самый счастливый день, – сказал Рабин бывшему мэру Тель-Авива Шломо Лахату, по прозвищу Чича. – Самый счастливый…»

Я молчал.

– Запомни, в этой стране все меняется в одну секунду… Вчера правые уже почти одолели нас. И вот, пожалуйста, где, с какой стороны теперь качели?

– А вдруг качели качнутся в другую сторону?

– Нет, теперь уже нет. Запомни, это надолго… Шалом, друг…

И он радостно засмеялся:

– Да… Новый анекдот знаешь? Если Переса убьют на площади Рабина, как назовут площадь? – И выждав мгновение, членораздельно произнес: – «Площадь Царей Израилевых». – И снова стал хохотать.

От его смеха, кажется, дрожала трубка. Дрожание высекало искры, и я вдруг увидел через стекло, как края неба заалели, точно от далекого пожара. Где-то далеко занялось пламя у пределов пустыни и кидало в глубь ее тихие красноватые отблески. Пламя все росло, и все ярче становилось оно по краям неба, и огненным кольцом охватило оно пустыню, было багрянее и жарче. Я видел, как перед лицом огненного неба простиралась пустыня…

– Ну, – не успокаивался Моте, – за кого ты будешь теперь голосовать? Так я тебе скажу: голосуй за Переса.

– Почему?

– Чтоб все взорвались!

И он снова расхохотался.

А через полчаса позвонила Она.

– Ты смотришь телевизор?

– Да, но вижу только тебя.

В трубке хихикнули. Потом с надеждой замолчали. Других слов у меня в запасе не было, и о чем с ней говорить – я не знал. Что-то начал лепетать про траур и тут же вспомнил хамский анекдот про «медленно и печально»…

– Тов – хорошо, – сказала она. – О’кей. Игие бэседер. Будет хорошо.

– Когда? – спросил я.

И она серьезно ответила:

– После праздников.

– Каких праздников? – закричал я. – Разве похороны премьер-министра – праздник?!

Но она уже положила трубку.

На экране телевизора крупным планом показывали горящую свечу.

Пламя колыхалось и размягчало воск.

Загудела сирена.

Часы показывали два.

Глаза мои слипались от бесконечного свечения телевизора.

Толпа короновала мертвого царя Ицхака.

3

У меня неудачи, безработица, сплошное безденежье, хворь. В довершение куда-то сгинула третья или четвертая жена. И если с последним меня можно только поздравить, то все предыдущее вызывает острое злорадство некоторой части еврейской общественности: «Неудачи? Болезнь сердца? И ни одного шекеля?.. Как говорится, так и надо. Наша взяла».

Но до того была зависть: вот ведь, не пропал в свои пятьдесят с хвостиком на Святой земле, а еще начеркал да издал роман на денежки Рабина, да с его предисловием и пожеланием добра. Не Рабина? Заместителя мэра города? Какая разница – они же все заодно! И видимо, отхватил кучу денег! Ассимилированный человек, Человек Вселенной, возможно даже не еврей – за что же ему (то есть мне) такое?

Ах, не платят гонорар? Все-таки есть Бог. Нашими молитвами…

Новая жена? Это же новая партнерша по бизнесу! Хотят делать «Эротическую газету», слыхали?! Неужели он уже знает все? И она?

Вашими, вашими молитвами, не чужими, успокойтесь. Она ушла за материалом для свежего номера и, как с фронта, не вернулась…

Впрочем, я уступил ее. Уступил уже после того, как простил ей артиста, ночного сторожа, строительного подрядчика и фотокорреспондента известной газеты. Вашими молитвами, Фаня Исааковна Кац. Вы первая стали молиться…

Что правда, то правда – моя партнерша любила раздеваться…

Раньше вы, Фаня Исааковна, поклонялись артистам. В вашей коллекции были сотни открыток киноактеров всех стран мира, вы их ежедневно передвигали с места на место, так что кто-то прозвал вас Режиссером. «Главное, – говорили вы, – найти для них правильную мизансцену». Вы хоть знаете, что означает это слово?

Вашими молитвами, Стела Исааковна Кац-младшая, вашими. Помните, я был в пятом послевоенном классе, когда вы пришли училкой немецкого в нашу школу. Немецкий мы ненавидели: слишком хорошо помнили, как звучал этот язык из уст Гитлера в советских кинофильмах. А ваше любимое занятие – читать нам мораль: «курить – плохо, за девчонками стрелять – плохо…» Немецкому вы нас так и не обучили – кишка тонка, зато мораль мы запомнили, чтоб делать все наоборот: курить, например. Вот и моя третья или четвертая жена – из той же оперы. Наша любимая игра в классе – ездить на партах. Мы окружили вас, полную неумеху, партами и кричали: «Целка Исааковна, Целка Исааковна!» У нас даже игра такая была: кто сидел за первой партой, должен был постоянно ронять ручку и нагибаться за ней. Конечно, это был повод заглянуть вам под юбку и определить, в трусиках вы сегодня или нет. Глупые мальчишки, но надо ж было как-то мстить за ваши пуританские замашки. Да, кажется, вы так замуж и не вышли? Неужто все еще в девицах? Ну-ка, погодите, только подниму ручку с пола…

Все правильно, недаром говорят, что целомудрие – самое неестественное из всех сексуальных извращений.

«Разве имеет право он, многоженец, выступать по радио и говорить о любви? И ведь Петрарку читал, негодник… Это зацелованными-то устами…» – это вы, Стелла Исааковна, написали на радио, и заведующая, боясь за свое тепленькое местечко, сказала мне: «Ах, извините. У нас все надо делать чистыми руками». Уверен, что она имела в виду совсем другой орган, но как раскудахталась: «Ох-ох-ох…»

Кто сказал, что в нашем Израиле не стучат? «Доброволец, который сообщит налоговому управлению о человеке, который уклоняется от уплаты налогов, получит 10 % суммы налога, подлежащей оплате…»

(За стиль редакция, как положено, ответственности не несет.) Вот, племяш академика, например, в ответ на мою статейку, что академик на своих холстах вылизывал сапожки товарища Сталина, самолично позвонил, не поскупился истратить шекель на разговор и хорошо поставленным голосом отрубил: «У меня на руках справка, что мой дядя никогда, вы слышите – НИКОГДА! – не писал портретов этого негодяя, этого мерзавца». «Хватит экспрессии, – прерываю я, – нас, кажется, никто не подслушивает». Но он успел размножить справку в невиданном количестве экземпляров, разослал копии в редакции всех газет, даже в «Биржевые ведомости», всем практикующим адвокатам, всем судьям, и в канцеляриях Президента и премьер-министра их подшили в каждом отделе…

– Бросай, старик, трогать академиков, – всполошился редактор, – главный наш уже морщится… Да и Ленина не тронь… Вот Фаня Исааковна из Хайфы указала на твой антисоветизм… А тут как раз Кравчук, президент Украины приехал. Стоял в ермолке у Стены Плача. Мог же, право, обидеться… Или вот Стелла Исааковна, опять же из Хайфы, намекает: обижал ты евреев, обижал, говорил, некрасиво евреи с матушкой-то Россией поступили – поматросили и бросили… И даже родные могилы побросали… Бабий Яр, например… Теперь говорят: не было ни Дробицкого, ни Бабьего Яра, НЕ БЫЛО, и помину не было. Просто рейху нужно было золото. Немцы отняли золото у евреев, а их посадили в вагоны и отправили неизвестно куда, так что неплохо бы выяснить судьбу увезенных… Послушай, старик, выпьем кофе – сегодня, помнится, ты платишь… и свожу я тебя горемычного на хор ветеранов. Это, я тебе скажу, искусство…

Уговорил все-таки.

Пошли.

Кошмарно одетые в какую-то розовую муть десятка три ветеранов, заглядывая в папочки со словами, спели несколько песен на иврите и идиш. Мне показалось, пели они складно, ну может быть, раза два кто-то из хористов пустил петуха. А так – ничего, только подлинности не хватало, души. Но вдруг, неожиданно для всех, под самый финал, артисты выложили «золотой» запас. Запели песню, которая в свое время заполонила эфир, клубные сцены, филармонические подмостки: «Встанем как один, скажем: не дадим! Будем мир беречь…»

И как подлинно все вдруг зазвучало! Лица артистов преобразились. Никакой расхлябанности. Полная слитность и единение. Строгие, даже суровые лица. В голосе – металл… Я чувствовал, как губы мои шевелятся: «Не бывать войне-пожару, не пылать земному шару. Наша воля тверже, чем гранит…»

«Тверже, тверже!» – шевелилось в подкорке. Вот говорили: «разъединенность», на двух евреев – три мнения, на пятерых – семь организаций, «русские евреи – никогда не объединятся!» Какое там! Одно целое! И главное, искусство по-прежнему шло впереди. А за ним – областное Управление культуры, Министерство культуры, Отдел агитации и пропаганды ЦК КПСС и… конвоиры…

Песню проводили шквалом аплодисментов. Рядом со мной сидела какая-то дама. Она плакала на одной ноте, то и дело всхлипывая. И я почувствовал, что на сердце стало вроде бы как-то мокро…

А на сцене все вдруг заулыбались. И я улыбнулся.

И зааплодировал: сейчас зайдут после концерта в магазин купить что-нибудь на ужин, а там все есть!

Вечером звонил мне Рыжий математик из Кирьят-Оно. Вообще-то мы его называли Тухлая рыба. Это его жена покупала на базаре всякие рыбьи отбросы и после скармливала их Рыжему…

– Совсем, – говорит, – ошалел ты. Людей хаешь… Владимира Ильича, Климента Ефремовича… Но Оку-то Городовикова зачем ославил? Известно – Ока Иванович – не ума палата. И большое ведро не выпьет.

– Ну да… Разве что отопьет много… Жаль, умер… – прерываю я.

– Вот и я выпил бы за его здоровье…

А что? Провозгласил же Иосиф Виссарионович на выпуске Военной академии в тридцатом году тост за здоровье Ленина…

– А Израиль, родину-отечество, зачем ругаешь? Бюрократия тебе не нравится? Всеобщее воровство и хамство? Признайся, ты ведь и там нас недолюбливал… Разве не ты говорил: «Еврейство лишено космоса природы». Какую еще природу тебе надо было? Или вот: «Евреи навязали России свои понятия. Создали талмуд-идеологию – марксизм-ленинизм, который якобы воспрепятствовал созданию гражданского общества. Опять же овладели Россией, обесчестили и побежали…» Не ты говорил? Не ты нас обижал? Ну не ты, так другой, какая разница?..

– Кого нас ? – всполошился я, прикидывая, в какую инстанцию напишет Рыжий математик. Впрочем, я не видел Математика с тех пор, как он уехал на Святую землю. Наверное, я несправедлив. И он уже давно седой, а не рыжий. Просто от его волос зажигался огонь в нашем классе, где он, как и Стелла Исааковна, преподавал, вел математику. Да и дружили они какое-то время. Так что, зная страсть рыжих, очень сомневаюсь, что наша Стелла Исааковна осталась… ну как бы это поделикатнее сказать… Ладно, не буду наклоняться за ручкой и делать лишних движений.

– Ты что, притворяешься, не помнишь? Написал романище об «израильском рае»?

– Извини, – обиделся я. – Никакого романа не писал. Мой любимый жанр – эссе. Это от Бога. А роман – не мое, нет, я бегаю на короткие дистанции… Да, между прочим, ты живешь в собственной квартире? – снова прервал я его.

– Ха! Вспомни о ссуде за квартиру, о том, что наша валюта привязана к доллару, – уныло купился он.

– Работаешь?

– С моим-то счастьем…

– И твоя супруга еще не родила? Вы ведь всем уши прожужжали, что на Святой земле непременно случится чудо.

– В ее возрасте…

– Ну, Сарра и Авраам были постарше…

В трубке молчок.

– Но с нашим Израилем ты брось шутить, – строго замечает он. – И вообще, в твоей последней статье о Шестидневной войне перепутана дата. Мы, израильтяне, этого не любим.

– Какие уж шутки! Просто те эссешки не надо было отдавать в советский журнал.

– Да… Там было такое!..

– Что неправда? Про Троцкого – неправда? Или про Свердлова и Урицкого? Или про дядюшку твоего Эльсберга, красного литератора? Настучал на поэта Годовича, а потом встретил его после ссылки на вокзале с букетом роз!

В трубке молчок. Наконец всхлип:

– У меня справка есть…

– И у тебя справка? – испугался я.

– Дядюшка от меня отказался… Или я от дядюшки. Уже и не помню. Так в чем дело, старик, я всегда защищал тебя, говорил: «Фиолетовый, наивный мальчик…»

– Ты говорил: «Голубой…» Чтоб срок пришить…

– Мне простительно, я дальтоник…

– Конечно, видели только один цвет – красный.

А эссе надо было отдать на радио «Свобода» либо на «Голос Америки»… Либо на крайний случай предложить «Голосу Израиля». Вот тогда все про меня говорили бы: «Диссидент, диссидент…», а так…

– Вот это напрасно, в «Голос Израиля» не вздумай, они суки.

И тут его прорвало. Он говорил о своем разнесчастном житье-бытье в вагончике, на краю города Беэр-Шевы, где уже года два в ходу русские рубли, а шекели с загадочными надписями на иврите даже Нисим Азулай из лавки не берет – ну их… Несколько раз он запустил матерком в Арика Шарона… Вспомнил недобрым словом биржу труда: его, математика, определили на работу в археологическую партию, где он чуть не дал дуба. Проклинал на чем свет Институт национального страхования за бесконечные очереди, задержку пособия и хамство сторожа, выходца из Марокко. Только сейчас я узнал, что он ненавидел эфиопов (они, черные, от царицы Савской и царя Соломона, а у евреев, как известно, национальность по матери, а не по отцу, так какого черта Еврейское агентство тратит американские денежки, которые могли бы составить его, Рыжего , счастье?! – пусть государство Израиль пустит их на общее благосостояние). Он ненавидел выходцев из Йемена, Ирака, Ирана, Сирии, Турции и завидовал американцам.

– Голаны не отдадим! – неожиданно рявкнул он и еще в течение получаса (говорил с хозяйского телефона) размышлял о внутриполитическом состоянии страны, давая характеристики политическим деятелям от Давида Бен-Гуриона до Симхи Диница.

В общем, с «Голосом Израиля» все было ясно. Жаль только – перепутал дату ухода с поста главы Еврейского агентства Симхи Диница, хотя точно помнил, что того «ушли» за воровство. Но дату все же перепутал, а мы, израильтяне, как он правильно сказал, этого не любим…

– Смотри, – грозно-металлическим голосом наставлял он, – мы ведь доведем дело до конца… И Фаня, и Стелла…

– До какого конца? – поинтересовался я.

– До смертного, конечно, до смертного.

Я поперхнулся. И почувствовал в горле ком. И сердце как-то сразу обмякло.

– Послушай, ну Стеллу ты хотя бы отлюбил? Хотя бы в отместку своей ведьме, за то, что она всю жизнь кормила тебя тухлой рыбой?

Я и не думал, что так озадачу его. Я понимал, что и без работы, и без жилья он унижен и оскорблен до крайности. Что он перестал быть мужчиной – кормильцем семьи, так хоть пусть будет самцом.

И он не выдержал, хвастанул:

– Конечно, разложил ее, беднягу… Намучился…

– Не может быть?! – поразился я. – Разве ты не знал, что она не была девственницей?

– Откуда ты знаешь?

– У нас с ней тоже были золотые денечки…

– Значит, и тут ты меня опередил, – сказал он уныло и как-то обреченно.

Опередил, и еще как! Я был на втором или третьем курсе института, когда мне надо было сделать какое-то задание на немецком языке, которое я никак не мог осилить. И тогда я вспомнил о нашей Стелле Исааковне, о нашей Целке. Я позвонил ей и попросил разрешения прийти. И она как-то радостно и быстро согласилась. И когда я вошел к ней в дом и увидел ее полунагую, в каком-то подобии халатика, я даже не стал объяснять ей цель моего прихода, – какое там задание, когда ее груди просто вывалилась наружу. Я, ни слова не говоря, поднял ее на руки, отнес на диван и оседлал эту лошадку, которая на поверку оказалась вовсе не тихоней, она кусалась, стонала и, пожалуй, первая преподала мне уроки Камасутры, передвигая меня от зеркала к зеркалу. Лет шестнадцать разницы между нами только прибавили ей сил. Из немецкого я забыл даже то, что узнал на ее уроках. И еще она смеялась надрывным смехом, а потом обнимала меня, клала рядом и шептала какие-то слова по-немецки.

И я возненавидел ее из-за этих слов, потому что и она и ее сестра были малолетними узницами гетто, но постоянно возвращались к своему немецко-австрийскому прошлому, ахали и вздыхали о нем, и когда слышали, как разговаривают по-немецки, обе светились тихой радостью…

Переполненная страстью, она внушала ужас. Мне казалось – где-то близко, рядом лают овчарки. И пропущен ток по колючей проволоке…

Занимаясь любовью, она оставляла на память ощущение случки со стреноженным зверем. Скорее всего, дело в ее духах, в которых было что-то хорошо просчитанное и греховное, легкий намек на святость и горячий запах звериного загона.

Однажды она разделась и, переполненная чувствами, позвала:

– Иди ко мне…

И закрыла глаза. А я тихо направился к двери. Поплыл против течения тяжелого потока больного и отравленного пламени, которое вытекало из нее и охватывало меня.

А потом узнал, что она прочла мои рассказы и, будто бы, узнав в одном из персонажей себя, кричала: «Подонок, разве он не знает, что все евреи братья?»

Ну уж это она загнула, братом и сестрой мы с ней не были. Стал бы я заниматься кровосмешением!

Они с сестрой донимали меня, как могли, анонимными письмами и звонками на работу, в редакции газет и журналов и, говорят, сильно обрадовались, когда узнали, что я приезжаю в Израиль. И впрямь, как же они могли быть здесь без меня, если я давал им не только работу, но и смысл существования.

А вот известный писатель, звонит по два раза в день:

– Читал твою статью о «русской» партии… Ну ты даешь! Зачем тебе это «гетто»? Это деление по этническому принципу, а мы должны быть едины, как никогда. В такой момент! Ты представляешь, что будет, если отдадут Голаны? И вообще, зачем вы хотите строить здесь Бенилюкс? Эта земля создана для чего-то большего. Вот приеду с Кацрина, ты-то хотя бы знаешь, что это город на Голанах?..

– Что-то ты в Кацрин зачастил, а?

– Обожаю эти места. Сейчас я на службе, а после – прямо туда. Жена хочет купить домик…

– У тебя уже есть два. И все в любимых местах. Невозможно жить во всех любимых местах сразу.

– Ты рассуждаешь как типичный «совок»… На два вопроса в свободном мире никогда не отвечают: где я хочу жить и с кем… Перезвони вечерком, поговорим на эту тему… Так я о партии. Ты что, не знаешь, кто такой Щаранский? Ах, ты хочешь другую партию?

Длинный гудок. Видимо, появился начальник. Ну конечно, он имеет три дома, но из дому не звонит никогда, только с рабочего телефона. Часами. Или: «перезвони вечерком…» И в Кацрин зачастил. А вдруг действительно отдадут Голаны? Представляете, какую компенсацию он получит, если даже купит там какую-нибудь развалюху? Вот тебе и любимые места! Зачем ему нужна «русская» партия? Главное, чтоб ничего не менять. На кой тебе сдался этот Бенилюкс? Это же не Египет… Войдешь туда и не вернешься! Да! В такой момент всякая вещь – улика… Впрочем, пусть живет. Конечно, обманывать государство нехорошо. Но так уж повелось. И будем относиться к этому философски…

Зрение мое слабеет.

Голоса смолкают.

Хорьё прохаживается взад и вперед, точно по сцене, сейчас, сейчас начнут новое действие. Все живут до ста двадцати, так что драма, считай, многоактная…

Глаза хористов полузакрыты. То ли спят, то ли размечтались. Им грезятся руки-обрубки. Виселица. Газовые камеры. И все роскошество – исключительно для меня, любимого… Ясновидение определяет творчество…

Дирижер взмахнул палочкой:

– По Африке бродила большая кррракадила!

– Она! Она голодная была! – подхватил хор.

А потом гроб засыпали желтоватой и каменистой родной землей.

Стелла Исааковна, дама, накрашенная отваливающейся от щек линялой краской, возвышалась статуей над маленьким, едва живым мертвецом, некогда Рыжим, а теперь бритоголовым Математиком. Несколько поодаль стояла оставшаяся без работы Фаня Исааковна, скрестив на груди тоскливые, нервные руки.

Они были печальны, как ночные страшные бабочки.
4
Моя мама в темноте бьется головой о стены.

Так она ищет правильный путь. Она никогда не зажигает свет – экономит электричество. Казалось бы, проще простого – хоть палкой найти дверной проем. Конечно, проще простого – если тебе не девяносто. Она пробует головой стены и так ищет дверь в туалет, на кухню, в мою комнату.

Она поехала со мной в Израиль, думая, что это Украина или Белоруссия, ну уж, по крайности Москва, где можно хотя бы наблюдать, не вынесут ли ненароком Ленина из Мавзолея. В последний раз в Москве она была лет пятьдесят тому. После ухода на пенсию (более четверти века назад) не летала на самолетах, не ездила на поездах, да и из дому выходила редко. Она читала и читала газеты, что-то подчеркивала, что-то выписывала. По телевидению – только программу «Время». По радио – только «Последние известия» и «Новости». Перестройка оглушила ее. Ей показалось, не то Колчак, не то Петлюра, не то Гитлер все-таки взяли Москву. Каждую газетную статью против Ленина она воспринимала как личное оскорбление. После каждой бранной статьи о партии – пила валерьянку. Когда я ей сказал, что нет уже ни Советского Союза, ни партии – она раскрыла большие глаза и долго молча печально глядела на меня.

– Да, – философски заметила она, – я знала, что может быть еще хуже…

Она как в воду смотрела. С тех пор даже забыла мое имя, а стала называть меня невнятным словом, в котором слышались звуки «Б… Л… Г…». Возможно, «белогвардеец». Или, как сказал умничка Веничка Ерофеев: «дебилогвардеец». Вообще, она как-то сразу забыла все имена. Мужа своего, известного художника, погибшего в войну, имя горячо любимой сестры, которую однажды сбил автомобиль, и мама вдруг стала странно заикаться: «Б… Л… Г…» Она забыла имена моих жен (правда, их запомнить – надо обладать незаурядной памятью). Она только помнила, что внуки ее должны быть в Израиле (их, скорее всего, увезли мои жены) и что она не может умереть, не увидав их. И хотя внуков у нее никогда не было, как и у меня детей, она стала проситься в Израиль, сильно подозревая, что Израиль – просто пригород Киева или Минска, в крайнем случае Москвы.

И вот однажды, после трех десятков лет с маминой последней поездки, я посадил ее на поезд. Поскольку одно купе отвели под вещи, другое было переполнено. Было душно и полутемно. Мы ехали в Бухарест. Уже через два часа езды зашли таможенники, а потом пограничники. И мама прижала к груди чемоданчик, которым дорожила больше всего. Но и таможенники, и пограничники смотрели только на этот чемоданчик. Один из них как-то неловко пнул старуху, она ойкнула, чемоданчик рассыпался, и выпорхнули оттуда почетные государственные награды, старые фотографии, оставшийся от мужа рисунок – ее портрет, карандашный набросок да партбилет в корочках, на который парень не обратил никакого внимания, иначе б потребовал за провоз документов…

Потом были таможенники с румынской стороны, тех быстро утихомирили: пассажиры скинулись по бутылке водки на румынского брата. Уже в Бухаресте маму посадили на тележку поверх чужих чемоданов и повезли по платформе тоже как вещь, но уже совсем лишнюю, незастрахованную, за потерю которой отвечать не придется, так что рабочий буркнул что-то вроде: «Перегруз». И ему пришлось дать бутылку…

Поселились мы в специально отведенной для репатриантов гостинице. С матерью в одном номере. Там-то она впервые и стала опробовать головой стены. Поднималась ночью и стучала…

Потом спрашивала меня:

– Это Киев? Тогда надо звонить Михаилу.

Михаил – это ее двоюродный брат, из Киева давно выехавший в Америку. Про то, что он уехал, ма-ма, конечно, забыла, а про то, что жил в Киеве, помнила.

По случаю первомайских праздников не было самолета, и мама трое суток билась по ночам головой о стены. С самолетом же было и того хуже. Еле втащил. Когда стали раздавать обед, она даже не притронулась.

– Одно из двух, – сказала, – либо отравлено, либо платить надо золотом…

Другой валюты мама не знала.

А все началось со страха.

Где-то году в 1937–1938-м отец, художник, находился на действительной службе в армии в чине офицера и в качестве начальника клуба. Старший и младший комсостав, как известно, в те годы был репрессирован почти поголовно. И мать, тогда молоденькая преподавательница музыки в том же клубе, ежедневно ждала стука в дверь. Ей и до сих пор кажется, что вот сейчас возле дома притормозит машина, раздастся лай собаки, чьи-то шаги…

– Кто, кто там?

– Да никого, мама.

Черт бы взял эту машину, этот скрип шагов, эти пьяные голоса.

Стук в окно. Стук в дверь. По праздникам. Под выходной. Когда Анну Андреевну Ахматову спрашивали о ком-то: «За что взяли?» – она почти кричала: «Пора понять, что людей берут ни за что…»

От страха мать потеряла чувство смерти. Умер ее отец – слезинки не проронила, точно радовалась, что умер своей смертью…

Потом началась война. Муж пропал без вести на фронте в сорок первом, а бумага пришла только весной сорок третьего. И она все это время боялась: либо его убьют, либо арестуют. После сорок третьего года стала бояться пуще – а вдруг как к пропавшему без вести к нему и приступят, дескать, изменник Родины, а что еще хуже – приступят к семье, к сыну, то есть ко мне. Бумага с печатью казалась ей непонятной, а особенно подозрительной – подпись. Мама даже в военкомат за пособием сразу не пошла, а только потом, когда вызвали… И в сорок третьем, получив бумагу, тоже не плакала. Сказала: «Отмучились». Было непонятно, кто отмучился – отец ли, она ли, а может быть, все вместе.

Некогда выше среднего роста, красивая, она вдруг сделалась маленькой, сморщенной старушкой и так, уже не меняясь, дожила до девяноста лет.

– Думаете, зажилась? Я пересчитать, проверить должна, всех ли уберегла, всех ли сохранила.

При всем при этом она фанатично верила в «правое дело» коммунизма. Была уверена, что кто-то извратил идею.

Помню, еще в конце войны, когда мы приехали из эвакуации в игрушечный, чистенький австрийско-немецко-еврейский городок на Северной Буковине, я спросил:

– Мама, мы евреи?

– Мы советские, – сказала она громко, а все последующее про евреев – только шепотом: – Советская власть вывела евреев на космический уровень, из черты оседлости – прямо в граждане мира. И мы должны быть вечно признательны за этот скачок, за это приобщение к мировой культуре, когда язык уже не имеет значения. Лучше, конечно, русский, самый красивый, самый богатый (потому и стал международным), самый великий в мире.

– А украинский? – не сдавался я. – Мы родились и выросли на Украине.

– Да… Украинские песни очень красивые… Вообще, у тебя, сын, большая путаница в голове. Жаль, нет отца. Он бы тебе разъяснил.

– Я разыщу его, мама, я разыщу его, где бы он ни был. Я разыщу его под землей, но узнаю, что значит: «пропал без вести». Может, он был в плену и сейчас где-нибудь в Америке…

– Тише! – крикнула она. И присела, точно у нее враз отнялись ноги. И побледнела так, что я стал оглядываться: куда это вытекла вся кровь из нее. – Никогда не говори об этом. Ничего не ищи. Молчи, молчи, молчи… Ты слышишь – я заклинаю тебя – молчи.

И тут она успокоилась. И даже сделала попытку улыбнуться. Одними губами:
– Ты лучше присмотрись к Владимиру Ильичу Ленину. Если нам кого-то и не хватает, так Ленина… Владимира Ильича…
Теперь, спустя годы, я вспоминаю, что не раз слышал эту фразу: «присмотреться к Ленину» – и слышал из уст куда более компетентных, чем мамины.

И я стал присматриваться. Вот он ведет заседание Совнаркома. Выступающих, как всегда, почти не слушает. Перебивает, нервничает, какое решение принять – не знает, а советоваться не с кем. Вровень ему – никого…

Вот поднялся. Прошелся, точнее, пролетел по кабинету. Вошел Дзержинский. Ленин морщится: «Этот и приходит, и уходит когда вздумается. Еще ни разу не досидел до конца заседания».

Дзержинский в грязной гимнастерке. Сапоги давно не чищены. Ленин брезгливо оглядывает его с ног до головы.

– Что на повестке дня? – неожиданно кричит Дзержинский.

– Повестка дня перед вами, Феликс Эдмундович.

Секретарь Ленина Фотиева поднялась и услужливо пододвинула бумагу Дзержинскому.

Ленин садится. Подбирает на столе клочок бумаги, быстрым росчерком с сильным нажимом пишет: «Феликс Эдмундович! Сколько у нас в тюрьмах злостных контрреволюционеров?»

Дзержинский уставился в потолок. Точной цифры ни он, ни подчиненные не знают. Сажают за решетку кого попало, расстреливают без суда и следствия.

Дзержинский взял ручку и твердым почерком вывел: «Около 1500». Ленин ухмыльнулся, перебил очередного оратора. Потом его самого перебил Феликс Эдмундович. Ленин поставил возле цифры крестик и передал записку обратно Дзержинскому. Дзержинский смотрит на бумажку. Потом впивается взглядом в Луначарского. Долго не отводит взгляда. Луначарский кашляет, странно дергается на стуле…

Наконец Феликс Эдмундович поднимается. Высокий, худой, похож на Дон-Кихота. Только глаза какие-то неподвижные, стеклянные…

Той же ночью «около 1500 злостных революционеров» расстреляли.

Лидия Александровна Фотиева пожимала плечами:

– Произошло недоразумение. Владимир Ильич вовсе не хотел расстрела. Дзержинский его не понял. Наш вождь обычно ставит на записках крестик в знак того, что он прочел их и принял к сведению.

На следующий день заседание Совнаркома начали на десять минут позже. Дзержинский снова опоздал. Ленин пошутил:
– Ввести расстрел за недисциплинированность…
Помню, в шестидесятых годах собрали со всей страны актеров, исполняющих роль Ленина, на специальный семинар. Человек триста съехались. Каждый в своем городе люди знатные, проверенные, с хорошими анкетными данными. Непрофессионалам роль Владимира Ильича исполнять не дозволялось. Если рисуешь картину с изображением вождя или нетленный скульптурный образ ваяешь – разрешение дала республика. Все здесь выверено. Во всем порядок. После исполнения роли Ленина актер со спокойной совестью мог ожидать звания. Заслуженный артист станет народным – это уж как пить дать.

Был у таких актеров и свой приработок. Например, массовые представления на стадионах к памятной дате. Ленин, как правило, выезжал на броневичке, указывая рукой нужное направление.

В одном из южных городов подготовили и пушечку, которая должна была пальнуть, имитируя крейсер «Аврора». Конечно, для областного начальства изготовить крейсер, и броневичок, и пушечку – это всего только дать указание директору завода, который даже не выматерится от такого задания. Еще бы, честь! Сделают так, что при пальбе у самого Картера в Белом доме стекла в окнах посыплются…
Ночью пошел дождь. Не прикрытая брезентом «Аврора», оставленная на бровке поля, отсырела. И когда мой товарищ Исайка Кацман, режиссер, отдал приказ «Пли!», бесхозная пушчонка странно возгордилась и не то чтоб пальнула, а как-то придурковато фыркнула, отчего прощелыга на одной из трибун выкрикнул: «Так и было!»
Стадион покатывался со смеху. Прямо корчились на трибунах. Только в центральной ложе помалкивали. Как могли, отвлекали Первого, хотя все уже знали, что песенка моего друга Исайки Кацмана спета. А вот судьба песенки начальника Управления культуры решалась прямо в центральной ложе. Все зависело от того, узнают ли о конфузе в ЦК или нет.

И только «Владимир Ильич» спас дело. Его встретили громовыми аплодисментами, ибо в бой ему, бедолаге, пришлось идти все же без артподготовки. Длань его, казалось, распростерлась не только над всем стадионом – над всей планетой. Поворачиваясь к трибунам, он выглядел то бронзовым, то гранитным, то будто бы из мрамора, и с каждой минутой смех потихоньку стихал…

Мы стояли в кулуарах «ленинского» семинара, и «Владимир Ильич» ужасно гордился, рассказывая свою потешку. А вокруг толпились исполнители роли вождя. Смеялись. Кто-то даже отважился на анекдотец о вожде мирового пролетариата, но тут в зал вошли Выдающиеся исполнители роли Ленина – сначала из прославленного московского театра, потом из прославленного ленинградского. И участники семинара, видимо, скумекав об истинной своей миссии, вдруг подтянулись, заважничали…

Председательствующий, оглядев зал, неожиданно сказал:

– А Гамлет не в каждом театре есть.

Фразу ему долго не могли простить.

А на трибуну уже поднимался Главный ленинский драматург. Его, этого драматурга, прозвали «Крупская сегодня». Он выглядел уставшим, и все знали, что он потерял много сил в борьбе с чиновниками за углубление ленинского образа, его разнообразную трактовку и интеллектуальное решение.

И начал свою речь он гневно, с романтическим пафосом:

– Стучит в сердце пепел оболганной Сталиным Октябрьской революции!

Да, он, Главный ленинский драматург, – против образа Ленина, разрешенного Сталиным. Против эксплуатации любви и уважения к Ильичу. Оболганный, извращенный Ленин может вызвать отторжение. Но все же стоит присмотреться к образу Ильича, ибо сегодня «мало социализма, мало».

Точно речь шла о мыле…

Ночью я лихорадочно листал полное (на самом деле сильно урезанное за счет компрометирующих вождя документов) собрание сочинений Владимира Ильича. Перед глазами стояли галстуки в крапинку. И это вызывало ненужные ассоциации. Но мне все же удалось сосредоточиться. И я наконец увидел Ленина. Он был нервен, непоседлив и взвинчен.

– Не понимаете? – недоумевал он.

– Как не понять?! Проще всего – бедным. Тем – некуда податься. Человек, униженный голодом и нищетой, будет делать все что прикажут. Хуже с богатыми. Но и здесь есть вариант: сделать их бедными. Как?

У Ильича ответ наготове:

– Расстреливать, никого на спрашивая и не допуская идиотской волокиты.

– Будьте образцово-беспощадны!

– Надо поощрять энергию и массовость террора!

Даже не верится, что все это было напечатано! Не передано в суд в качестве доказательств виновности в преступлениях против человечества! И что все это я читал да еще умилялся: надо, надо быть добрым! Надо гладить кошек! Надо.

Вы представляете – здоровался с людьми!

В дни болезни – не расставался с кепочкой даже в помещении. А на улице завидит крестьянина или рабочего – кланяется и быстро здоровой рукой снимает кепчонку. Неужто каялся? Неужто просил прощения? Он, видите ли, пришел в революцию за счастьем. Ему счастье нужно было для мирового пролетариата, а не личное счастье.

А может быть, и не каялся вовсе. Может быть, кепка возвращала его к тем временам, когда он был здоровым и сильным, кепка только соединяла его с братишками…

А тем временем известный актер делился опытом работы над образом Ленина. В аудитории царило умиление. Кто-то вытер платком слезы. Кто-то взялся за конспект…

– Как работал? Конечно же, чтение ленинских работ. Читал все, даже воспоминания врагов. – Смелость известного актера сразила аудиторию: читает самиздат? И не боится? Сказать такое… При всех… Ну, просто герценовские идеи из Лондона… Не хватает только тумана… – Еще рассматривал известные фотографии… в увеличительное стекло… И такой элементарный, казалось бы, чисто механический процесс привел меня к большим открытиям: я увидел ниточки потертых рукавов на пиджаке, пуговицу, которая держится на честном слове…

Еще бы! Помню, занесла судьба на выставку «Фальсифицированные фотографии»: рядом с фотографиями, препарированными суровой рукой цензора, можно было увидеть реальные фото, с которых смотрели лики Троцкого, Зиновьева, Каменева, Бухарина, Рыкова. Увеличенные фрагменты выявили еще более «забавные», нежели «пуговица, державшаяся на честном слове», нюансы: в одном месте ретушер оставил каблук от ботинка уже давно изъятого из жизни человека, в другом – какие-то странные пятна, которые при ближайшем рассмотрении оказывались частью шляпы. Чьи это следы? Что это были за люди? Куда они исчезли? Вот Ленин, с кем-то живо переговаривающийся и вместе с тем… идущий один. Уж не имел ли вождь обыкновения разговаривать сам с собой?

Я тогда был в шоке. Я вдруг увидел воочию семидесятилетнюю историю страны, неумело смонтированную, варварски подретушированную – в стране всегда не хватало профессионалов.

Уже после «свержения» Хрущева в кинохронике о встрече первого космонавта вырезали… самого Хрущева. Юрий Гагарин шел по ковровой дорожке в пустоту, отдавая честь невидимому или по крайней мере сильно замаскированному объекту.
Ах, эта наша советская жизнь с ее мимолетными объятиями! Как сказал поэт: «…спасибо призмам мерзлого стекла, жизнь моя трюизмом чудным протекла…»
От бесконечных баталий с матерью о Ленине, мне казалось, я становился не только агрессивнее, но глупее. К идеологическим спорам подключился Шломо Цуц – бывший майор в отставке, ныне кавалер израильской медали в честь пятидесятилетия Победы над фашизмом. В свои семьдесят лет здоровенный детина, он носил рубашку навыпуск, сандалии с гетрами, удлиненные шорты и непременно берет, который делал его схожим не то с французскими маки, не то с израильскими десантниками. На рубашку он натягивал многочисленные орденские колодки, среди которых была медаль «За победу над фашистской Германией» и все остальные юбилейные медали и значки, что к каждой годовщине победы над нацизмом выпускали в их полку (номер его исследователям почему-то не удалось найти ни в одном архиве). Шломо утверждал, что полк слишком далеко забросили в тыл противника…

Шломо Цуц был энтузиастом. С утра, после того, как он обходил близлежащие магазины, отчитывая их владельцев, листал свежий номер газеты и тут же под каким-нибудь предлогом (чаще всего возмущенный новой публикацией) возвращал его продавцу, он непременно заходил к моей матери слушать радио РЭКА. Собственно, радио РЭКА он мог слушать и у себя, но к матери приходил, чтобы «реагировать». Он непременно должен был вклиниться в любую радиопередачу «за круглым столом» в качестве активного радиослушателя, сделать замечания и наставления по телефону за наш с мамой счет. Он прервал выступление по радио пресс-секретаря Сионистского форума, сказав, что в Форум «народ идет плохо потому, что название «сионистский» для советского человека равнозначно названию «фашистский» и название, по его мнению, надо срочно менять». На радиопередачу к празднику Пурим он откликнулся гневной отповедью ведущему:

– Заманили нас сюда, обокрали, а теперь рассказываете сказки? Неужели вы думаете, в них кто-то верит? Какая там Эстер? Какой там Ахашверон? Вы совесть имеете или нет?

Идя навстречу пятидесятилетию Победы, он успел обойти все инстанции в муниципалитете, намеренно говорил там по-русски: «Пусть знают: без нашей победы не было бы государства Израиль, мы шли сюда под бело-голубыми знаменами не затем, чтоб сегодня мне подсунули сраное социальное жилье!» И наконец вырвал деньги на книжку «Подвиги евреев-иерусалимцев в Великой Отечественной войне». Правда, три-четыре человека тут же позвонили и сказали, что они участники войны и о них идет речь в этой книге, но по национальности они – двое русских и один украинец и что, таким образом, негоже их, православных, зачислять в евреи, а иначе «где же интернациональное братство народов?» На что Шломо Цуц ответил простым русским словом в самом прямом смысле: «Пусть идут в жопу».

Выступления его к грядущей Победе все набирали силу…

Уходил домой он обычно к возвращению своей невестки, милейшей женщины с испуганными глазами, художнице, полотна которой я как-то видел на выставке в одной из галерей. Полотна были превосходные, тихие, сердечные, от них замирало сердце и сладко ныло под ложечкой. Казалось, она дает дышать сеном, травой, женщиной, видеть звезды, тучи, деревья, бедных одиноких людей. Это было серьезно, какой-то радостный плач о прекрасном и горестном мире, который так скоро приходится покинуть. Видимо, по этой причине (кругом-то ипохондрики) картины продавались слабо, и она потихоньку убирала квартиры, работала нянечкой – за минимальную плату осуществляла весь тот малый джентльменский набор услуг, что могли предложить новой репатриантке, израильской госпоже…

Мы иногда перебрасывались с ней словечком-другим. В ее интонациях плавилась какая-то доброта, беспомощность, доверие, мольба о снисхождении, но из темных зрачков нет-нет да и глянет дьявол. Она тенью убегала из дома, стараясь как можно быстрее удалиться от него. Муж ее, по всему, был бесхребетным, скорее этакой разновидностью бабы, бледной, тихой, как рукавица, из которой вытащили руку. В Союзе работал инженером по соцсоревнованию, здесь же поначалу устроился сторожем, но его быстро уволили, и он жил на пособие по безработице. Его, сорокалетнего, даже на работу никуда не направляли – какой с него толк? Да и потом, занят – все время ностальгировал по своему заводу – важному «почтовому ящику», по отдельному кабинету, по каким-то хитроумным таблицам начисления прогрессивки…

В одном Шломо Цуце-старшем жизнь била ключом. Видя из нашего окна приближающуюся к дому невестку, он тут же выскакивал, чтоб перехватить ее где-нибудь на лестничной клетке и успеть ей несколько раз сунуть кулаком под ребра. Настоящая разборка начиналась уже дома: это она, бессовестная, заманила сюда, ишь, подавай ей свободу творчества! – оставила мужа без работы, семью без квартиры, а тут еще свекровь плохо жару переносит. За дверью художницу ели уже оба родителя. Муж, естественно, молчал, не смея перечить героическому папаше, хотя знал, что инициатором отъезда был как раз он, отец, Семен Цуц, по этому случаю взявший имя иудейского царя Шломо.

И знал, между прочим, по какой причине отец… затевал отъезд.

В очередной свой визит для выхода на связь с радиостанцией РЭКА он неожиданно расхвастался перед матерью:

– Ах, Евгения Израйлевна! Какая у меня там жизнь была, какая жизнь!.. Да если бы не невестка… Ух! Ненавижу этих… мандельштампиков…

– Кого-кого? – не расслышала мама.

– Учил их и учить буду. Я как видел… художник или там писатель… я их, мерзавцев, идеологических вредителей, пакостников, в самый худой барак отправлял, к уркам.

Мать онемела. Идеи, мысли – чепуха: реальны лишь слова, их порядок. Медленно до нее что-то стало доходить. Вдруг тошнотворно запахло химикалиями.

А Шломо Цуц, расхваставшись безудержно, сообщил ей как «старой, испытанной большевичке» свою тайну: после войны, натешившись всласть в заградительных отрядах, он получил вакансию начальника лагеря.

И тут с матерью случилось нечто уникальное, единственное в своем роде и, главное, впервые в жизни: ей вдруг показалось, что она проглотила маленькое зернышко и от этого зернышка вдруг стала расти и расти. И выросла до облаков. И крикнула:

– Есть ли Бог?!

А потом быстро рванулась к двери, распахнула ее и крикнула:

– Вон! Чтобы духу вашего, милостивый государь!

– Я тебе ничего не говорил, старая ведьма! Я придумал все, чтобы проверить, какая ты большевичка. Такая же мразь, как моя невестка. Я проверял тебя, поняла, проверял!

Они говорили одновременно, вернее, одновременно кричали, и мать заметила в его глазах страх и инстинктивно поняла, что в действительности Шломо Цуц был инициатором отъезда из СССР, потому что боялся, что раскроются архивы КГБ-МВД и тогда его жертвы узнают, как и кого он «учил».

После инцидента Цуц у нас не появлялся. А мать сделалась и вовсе тихой, безмолвной, казалось, она всего лишь одежда, существующая сама по себе. Смятая, брошенная на кресло. Лицо словно растворилось в комнате, ушло в никуда. Я смотрел на мать, и мне казалось, что вокруг нее внезапно помутился воздух, достиг меня и прошел ознобом тревоги.

По вечерам, когда я приходил со случайной работы, она была взбудоражена, склонна препираться со мной, багровела лицом и распалялась до исступления. Потом замолкала, садилась на кровать, выставляя босые уродливые ноги с длинными ногтями, и начинала зевать.

В иные дни она была спокойна, сосредоточенна и с головой уходила в старые газеты, плутая в непролазных лабиринтах непонятных ей слов.

Помню, проснувшись среди ночи, я видел, как она встала во весь рост на кровати и стучала по ней палкой, точно вымещала свою ярость.

С каждым днем она становилась все меньше и меньше, увядала на глазах. Сидела на корточках на полу и разговаривала сама с собой, вся уходила в какую-то страшную путаную внутреннюю жизнь. Она перестала завтракать, обедать и вообще пряталась по углам, залезала в шкаф, однажды забралась под кровать и целый день спала там. Вообще, как-то стала исчезать из вида. Я мог часами бродить по комнате и нигде не встретить ее, постепенно привыкнув к ее присутствию где-нибудь рядом. И действительно, она вдруг точно выныривала из-под кресла или из какого-нибудь темного угла.

Мама стала исчезать на много дней. В последний раз я видел, как она засовывала в наволочку мои рукописи, которые лежали на письменном столе, и что-то бормотала, точно забывалась долгим черным сном. Я затаил дыхание, прислушивался и вдруг натыкался взглядом на ее мутную блаженную улыбку, вернее, на игру ее темных уст.

А потом мама и вовсе исчезла. Была какая-то мизерность телесной оболочки, какие-то бессмысленные чудачества. Со временем и это ушло. Осталось только бормотание ветра, странные шорохи за дверью, всхлипы. Что-то новое и страшное, что-то чужое поселилось во мне, потрясало, повергало в ужас. Иногда я чувствовал себя трупом, и хотелось отложить жизнь. Я испытывал чувство полнейшей безнадежности – времени, личной судьбы, грядущего. А потом приспосабливался, накапливал новые жалкие силы и жил дальше: довольно и того, что мать где-то рядом.
5
В середине октября меня охватило странное чувство – я не хотел, чтоб наступила зима. Еще не спал страшный зной. Без шляпы или темных очков выйти из дому нельзя. Но я уже панически боялся израильских ливней, прихода холодов и все чаще и чаще с глубокой тоской вспоминал свою уютную квартирку в маленьком провинциальном городке, красивый резной камин. Одна из моих многочисленных подруг что-то вяжет у камина, а я тихо переговариваюсь со своим любимым Шагалом: «Привет тебе, звезда в зените…» И от слова «зенит» все зеленело. И я засыпал. И просыпался почему-то в широкой кровати, и рядом со мной слышался какой-то глупый смех…

Вообще, я уже не осознавал, куда иду, что делаю. Часами я лежал на диване и мечтал: «Господи, если б как-то избежать этих ливней, перескочить из октября в март; все равно время – странная субстанция». Что оно значит, время?
О март, март! Как я мечтал о марте! Я поглядывал на часы, с ужасом замечая, что не только мое тело, но и так называемая душа стареет вместе с моими желаниями. Но за окном по-прежнему была вторая половина октября. И я – в квартире, где свободно можно биться головой о стенку, поскольку, как известно, стены в израильских квартирах тоньше папиросной бумаги, а квартиры – без печей, теплого воздуха, без которого зимой не бывает уюта. В общем, первый раз со мной было такое, что я не хотел зимы, ну разве еще тогда, после известного августовского путча, когда все газеты стали писать, что наступающая зима станет последней для потонувшей империи: исчезнет уголь, газ, нефть. Все нарастало и нарастало предчувствие колоссальной неприятности, к которой я приближаюсь.
Нет, дело было конечно не в том, что я ждал гибель – все равно и летом и зимой ездить в израильских автобусах боязно: войдет подозрительный мужик с сумкой – и все тело уже рвется на части мелкой дрожью, и не успокоишься, пока один из нас не выйдет из автобуса…

Я вообще не хотел осени как таковой, не хотел дождей, пронизывающего ветра и тоскливой заброшенности в своей одинокой комнате с матерью, спрятавшейся во всех щелях сразу. Тело и душа в предчувствии холода сжимались, робко надеялись каким-нибудь образом избежать этой встречи. Но было именно ощущение – зима надвигается, будто кто-то толкает ее в наш город. Хотелось упереться, оттолкнуть ее, не пустить. Но, конечно, ничего из этой затеи не вышло, зима была мощнее моих чувств, плевала на них, и вот уже потоки воды низвергаются на головы прохожих, и мокнет стенка, которую обещали отремонтировать еще при сдаче квартиры. И в природе и в государстве царил незыблемый порядок: день сменялся ночью, осень зимой, и вранье строителей – неколебимо.

Ах, как тепло было в моей квартире на ул. Коммунаров! Как грела батарея в моем кабинете режиссера местного театра, и как приятно располагало это тепло к дремоте! Сто восемьдесят рублей зарплата, прогрессивка, премии, гонорар! Я даже удивился, как привык к тому, что с этим давно покончено, а жаль. И зарплата, и прогрессивка, и премии, и гонорар могли бы сегодня сильно скрасить мою жизнь, убрать из нее темные тона и осветить серебряным солнцем…

Страшную, неописуемую жару, когда кажется, обугливается одежда, я выдержал. Как и о прежней зарплате, я теперь вспоминаю об этом с грустью. Хочется спать. Но кто может поручиться, что я уже не сплю? Не сплю давно?

Чего, в сущности, мне не хватало? Изменить порядок вещей в советском (а для справедливости – и в мировом) театре? – невозможно. Кроме известной тактики фельдмаршала Михаила Илларионовича Кутузова – полного невмешательства в дела – здесь не требуется никакой другой. В ведомстве Министерства культуры вообще нельзя ни во что вмешиваться. Не надо здесь искать никакой сказочной мистики, никаких мотивов тысячи и одной ночи. Того хотел Бог. Ведь придумал же Всевышний акулу с зубами!

И только некие атрибуты социалистической системы должны были выдерживаться непременно.

Приказали оборудовать в театре комнату гигиены женщин. Оборудовали – чистенькую, аккуратненькую, итальянским кафелем обложили – загляденье, и только. Мой шеф, директор театра, не чаявший добраться до пенсии, все продумал: «Комнату береги. Она – для комиссий. Ключ держи у себя в кармане. Нагрянет санитарный врач, а у тебя чистота и порядок. Разве что розовых шаров не хватает, чтоб бились от встречного воздуха… Так это, думаю, простят…»

«Как?! – возмущался я. – Это же для людей делали, для женщин, для актрис с их сложной физиологией!

И потом эти биде – наша гордость, кто бы знал, как их выколачивали…»

«Ну-ну, жизнь тебя просветит…» – пообещал шеф грустно, словно понимал, что со мной ему придется маяться. То ли дело мой предшественник, моложавый пенсионер с авоськой. Тот, говорят, хорошо понимал, что построить – это ещё полдела, а после со всем этим – хлопот не оберёшься… Теперь я рассуждаю точь-в-точь как он, а вот раньше…

Нагрянул как-то к нам в гости некий Грубин, санитарный врач, выученик самого Серго Орджоникидзе. Надо сказать, метод проверок у него был такой – все углы трещали. Парадных актовых залов он сторонился, быстро пробегал служебные помещения, украшенные гобеленами и дорогими породами дерева, тяжко вздыхал: «Не по средствам живем, ребята, не по средствам», – и тут же влетал в туалеты, в буфет, обходил все нехоженые тропы на заднем дворе, пытался вломиться в столярную и приказывал послать за ее хозяином Кузьмой. Разбойник, он унёс ключи от столярки домой.

Комнату гигиены женщин Грубин посещал всенепременно. Я же, храбрец, отдал ее в полное распоряжение женщин. (Надо сказать, во всех отчетах она фигурировала как выдающееся достижение эпохи НТР. Председатель профсоюзного комитета даже предложил списаться с композитором Хренниковым, нельзя ли, мол, на этот счет оперетку сочинить.)

Вихрем влетев в комнату, Грубин обнаружил на стене самодельный плакат-вопль, написанный рукой уборщицы тети Клавы, предупреждающий смысл которого несколько выходил за пределы установленных языковых норм. Над бело-голубым биде красовалось: «Сюды не срать!» Тетя Клава как думала, так и говорила, и между прочим, смысл ею начертанного вовсе не расходился с предписаниями санитарной гигиены, просто слово вкралось очень уж незатейливое.

– Да и бабы у нас двадцатипудовые, – оправдывалась тетя Клава, – стремглав летят… А как комнату гигиены открыли – и вовсе всполошились.

Грубин же расценил ее житейскую мудрость как использование средств бытовой техники не по назначению, долго ахал, вконец расстроился и написал акт, полный непредсказуемых для меня последствий. Директор театра попросил немедленно вернуть ему ключ, ибо нашел меня недостаточно прозорливым, мало проворным и вообще не отвечающим требованиям времени. В общем, мой административный пыл был посрамлён. И поэтому следовало учиться и набираться опыта. И учёба впоследствии шла семимильными шагами, но, по-видимому, ей следовало идти еще быстрее, потому что одна фраза на областном совещании стоила мне заманчивого существования внутри этой навсегда испорченной шарманки. Начальник Управления культуры, старый барин, решил продемонстрировать строгость на одном из служебных совещаний, поднял меня и при всех спросил:

– Ну-с, милейший, когда это вы со своими артистами будете вовремя приезжать на концерты в сельские районы области?

– А когда вы выбьете в Министерстве культуры новые автобусы или машины и перестанете ездить на служебной машине на охоту.

– Неслыханно! – закричали участники совещания. – Неслыханно! Какое чистое произношение! Артикуляция! Дикция! Совершенно как в Академическом Малом театре! Даже, скорее, Художественном!

Барин же мрачно констатировал:

– «Как труп в пустыне я лежал…»

А утром наведалась комиссия, созвали худсовет, посмотрели репетицию моего нового спектакля и тут же закрыли его как идеологически вредный.

Но как хорошо было раньше! Скажешь, бывало, секретарше: «Буду работать над проектами, ко мне – не пускать». И мимо нее – мышь не пробежит. А я разложу стопочку листов и… Какое блаженство! Какая сладкая боль! Сидеть и писать пьесу.

Мой шеф, прочитав одну из моих одноактовок на еврейскую тему, сказал: «Старик, это коммерческая пьеса! На нее пойдут евреи…»
И – пошло-поехало! К 1967 году, то есть к Шестидневной войне, действительно получилась довольно милая пьеса. И я уже был у Бога кораблем, ушедшим в море. А шеф оставался на берегу. К 1968 году, когда советские войска перешли чехословацкую границу, даже непосвященным стало ясно, как горько оставлять недоеденным Плод познания Добра и Зла. Я уходил из театра, разбив себя, как Голубую чашку. Кто-то предложил вынести из актового зала стулья, на которых наверняка сидели еще Желябов и Перовская.
Шеф отдал мою пьесу в обком партии. В идеологическом отделе заплакали и сказали, что «автор льет воду на мельницу сионизма». А потом они решили поставить ее, но только в «урезанном виде». Перед советскими драматургами, режиссерами эта проблема стояла всегда: либо вообще ничего не делать, либо печатать или ставить то, что цензура и партийные органы позволили. У меня даже была по этому поводу переписка с известным режиссером-диссидентом. Я рассказывал, как меня уродуют управление театров, партийные органы и как всякий раз, несмотря на мое отчаянное сопротивление, они достигают своего, так что в свет выходят книги или пьесы-уродцы, которые мне самому ненавистны. Режиссер сказал, что на разумные уступки идти приходится, но – до известного предела.

Когда я увидел, что из новой пьесы выбрасывается четверть особо важного текста и смысл пьесы из-за этого переворачивается с ног на голову, я заявил, что в таком случае пьесу забираю и ставить ее не буду. И потребовал рукопись обратно.

И тут случилось нечто уж совсем неожиданное. Рукопись не отдавали. Я пришел в отдел агитации и пропаганды областного комитета партии и сказал: «Это моя пьеса, моя работа, моя бумага, наконец! Отдайте, я не желаю ставить!»

Заведующий, цинично издеваясь, сказал:

– Ставить или не ставить – не вам решать. И рукопись вам никто не отдаст, и поставим как считаем нужным.

И тут на авансцену вышла – моя первая жена Мила. В то время она работала инструктором в горкоме комсомола, где ее держали исключительно для цифири, чтобы в нужный момент показать, что и в горкоме комсомола есть люди с наболевшим «пятым пунктом». Но Мила этого не понимала, а главное, понять не хотела. В ней жил и даже процветал ген революционерства. Ее место было только на баррикадах.

– Как ты посмел?! – кричала она. – Это же антисоветчина!

– Писать о евреях – антисоветчина? – спрашивал я.

– Нет, но не в то же время, когда израильтяне затеяли агрессию… Это вызов…

– Но пойми, – сопротивлялся я, – мой дед не был сионистом, я просто написал пьесу о своем детстве.

Я же не виноват, что и я, и в нашем дворе все ребята были евреи…

– Художественное произведение не копирует жизнь. Ты что, забыл о «магическом кристалле»? Ты должен, ты обязан объяснить свой поступок.

Она кричала, а я ее видел такой, какой она была, когда мы познакомились с ней на танцах. Я танцевал с ней, и руки мои касались ее талии, мои руки, которые она потом, когда мы спали вместе, часто клала себе на лицо. Светлыми ночами волосы ее казались не черными, а пепельными, как свет, проникавший с улицы, и я тревожно прислушивался к ее дыханию, которое нельзя было услышать – только почувствовать, если поднести руку к ее губам…

Мила была странной женщиной. Абсолютно фригидной. Ее не интересовали мужчины как таковые, она считала – все должны быть бесполыми. В постели с ней было одно мучение: так ей больно, а этак – тяжело, а этого она не переносит, потому как стыдно, и вообще, она лучше почитает, посмотрит телик, потреплется с подругой. Как я уже сказал, в комсомольском ведомстве ее держали для галочки, за пресловутую «пятую графу», и еще – за фанатизм. Всякий день она готова была превратить в комсомольский субботник, в то время как ее коллеги – в очередную пьянку. Однажды на какой-то вечеринке пьяная компания стащила таки с нее трусики, но она подняла такой крик, что даже на окраинах города всполошились. Впрочем, им, комсомольцам, повезло, ох и помучались бы они с Милой…

Мои отношения с ней входили в ту угрожающую фразу, когда не было уже ни духовной, ни физической близости, одно любопытство – что же за существо такое живет рядом с тобой, которое все время берет сторону обкома партии?

Единственно, что удерживало меня, – ее голос и маленькая ножка! Надо же, пристрастие к маленькой ножке: первый взгляд на женщину – снизу вверх. И голос у нее был совершенно необыкновенный. Низкий, грудной, он накатывался волнами, минуя уши, и устремлялся прямо в сердце. Все проекты решений комсомольских собраний и конференций поручали читать ей, хотя первому секретарю обкома это и не нравилось – не теми устами глаголет истина…

С Милой все валилось. Какой-то зловещий рок коснулся нас.

Но еще хуже мне было с самим собой. Чем больше я читал свою пьесу, тем больше она раздражала меня своей совковостью, полусмелостью, полуправдой.

И такая-то рукопись смогла вызвать гнев идеологического начальства? Да, я ассимилированный еврей в третьем или четвертом поколении. У меня на губах – молоко русского народа, а в крови не смолкает прибой с тех самых пор, как первый варяг-насильник пришел на Русь. И если уж бунтовать, так с неоварягами, чтобы еще раз покорить Русь. Да, Милочка, я хочу перемен. Но уж если мы после жестокого психоанализа разъяли свою душу, словно труп, и знаем, что любой неосторожный шаг вынесет нас в нашу скифскую Степь, в очередную социальную революцию, то давайте попытаемся насыпать соли на собственный хвост, пока еще не поздно.

И вдруг свет замигал, хлоп, лента оборвалась, темно-серый экран, посередине – светло-желтое пятно: Мила ушла…

Месяц я мыкался точно в тумане: работы нет, жены нет. Мать, разузнав о моей пьесе, перепугалась до смерти и целыми днями ходила с красным флагом в руке. По ночам ее постель часто пустовала, иногда несколько суток подряд, и когда я укоризненно спрашивал: «Где ты только пропадаешь?» – она отворачивалась от меня и как-то тихо, по-щенячьи скулила. Позже я проследил, что она ночами толклась в подъезде и во дворе, желая опередить тех, кто приедет с ордером на мой арест…

И вот в один из дней меня пригласили к самому секретарю областного комитета партии по идеологическим вопросам. Он поднялся (сильно напоминая стоящий вертикально дирижабль), когда я открыл дверь и минуты три шел ему навстречу, как космонавт по ковровой дорожке. Я шел и чувствовал на себе пристальный взгляд человека, привыкшего к победам и не сомневающегося в успехе.

Здесь начался новый фильм, и он долго прокручивал первую его часть – ту, которая не была сном.

– Почему вы не работаете? Вы что, хотите, чтоб вас выселили из города как тунеядца?

– Я пишу.

– Желаю вам счастья.

– Спасибо. Я подумаю, брать ли его.

– Возьмете, когда само лезет в руки… – «Дирижабль» начал что-то щебетать, и мне показалось, что во рту у меня тают чудесные конфеты. – Располагайтесь как дома. Здесь вас ценят куда больше, чем вам кажется. Ваша пьеса может быть хороша… В руках другого режиссера… Из твоей пьески он сделает пьесу важную… Идеологическую. При Управлении культуры организовался молодежный коллектив: «Новый политический театр». Там умелые парни и лихой режиссер.

Он уже перешел на «ты» и вроде бы побратался со мной.

– А тебя назначим художественным руководителем… Такие кадры не валяются на проспекте.

– На улице, – тихо сморозил я.

– У нас в городе нет улиц. Мы решили, что в городе будут только проспекты.

И он очаровательно улыбнулся, этот «Дирижабль».

А еще через пять минут он преподнес мне сюрприз: путевку в санаторий ЦК, дескать, устал я, порасшатались нервы, партия позаботится, чтобы отдохнул.

А здесь за это время пьеску и сварганят, так что я приеду на премьеру, так сказать, на готовый спектакль.

«Сказать матери про путевку или нет? Сразу вспомнит, как заманили Мандельштама в дом отдыха, а там и накрыли».
– Признаюсь, – сказал «Дирижабль», – мы очень на вас рассчитываем. Нам понравилась ваша смелость. «Отдайте машину для артистов» – так вы сказали, что ли?..
– Откуда вы знаете?

– Мы все знаем, служба такая…

Собственный театр! О, какие больные струны затронул этот «Дирижабль»! О!.. Я вас выведу на площадь, к фонтану, и начнется грандиозная драка, и все застынут в немыслимых позах, а я, князь, прикажу: «Монтекки и Капулетти, именем закона, разойдитесь!» Все-таки оценили пьеску!

– Не имей ты с ними дела, – сказала моя давнишняя подружка из театра Люська, когда я рассказал обо всем, что со мной произошло в кабинете секретаря областного комитета партии по идеологии.

– Представляешь, потом угостил коньяком, вызвал персональную «Чайку», чтобы меня отвезли домой…

– Этот хлюст посещает наш театр каждую субботу. Балет его, видите ли, интересует… Его интересуют только бляди. Он обязательно подстроит тебе какую-нибудь ловушку…

– Это будет диалог о потерях и приобретениях, это будет разговор начистоту. И уж в пьесе нам ничего не помешает, – горячился я. – Любой режиссер обведет их вокруг пальца.

– Когда меня приглашают на комсомольское или партийное собрание, я всегда сказываюсь больной…

И к тому ж из твоей пьесы убрали четверть текста! Что скажут твои друзья? Они ведь не знают, как ты вырвал из рук заведующего отделом культуры свою рукопись, как ты изорвал ее на мелкие кусочки.

– Да у них был второй экземпляр.

…Смотреть на Люську за рулем – одно удовольствие. Свободна, раскованна. Красавец «Мерседес» понимает ее с полуслова, вернее, с полудвижения, а главное – подчиняется мгновенно. Мы летим, точно на гоголевской тройке, но в отличие от нее, знаем, куда держим путь. И знания эти весьма приземленны, ничего космического или потустороннего: мы мчимся в театр, где работает моя подруга и куда я мечтаю попасть чуть ли не со дня приезда. Она приехала в Израиль в 1973 году. За те двадцать лет, что мы не виделись, она научилась водить машину, говорить «Это твои проблемы» и твердо верить, что в банке можно кредитоваться сколько угодно.

Я об этом ничегошеньки не знаю. Всегда стеснительный, зажатый, никогда не водил машину. Там, в «совке», эти, на своих машинах, казались мне настоящими буржуями. Зато привык к тому, что все проблемы исключительно мои – от борьбы американских негров за свои права до подъема сельского хозяйства, что же касается смысла словосочетания «кредитоваться в банке», то очень прошу спросить меня что-нибудь полегче, ну, например: «Кто виноват?» Или: «Что делать?» Тут все мы доки!

А когда-то, много лет тому назад, мы с Люськой были неразлучны. Я – частый посетитель балета, а она – Одетта. Каждый вечер я приносил ей букет желтых роз. Бродил по вечернему городу в тумане, искал, чтобы поднести ей, эти несчастные, измученные туманами и ожиданием розы. Весь кордебалет, имеющий сто кавказских любовников, почему-то нам завидовал. Кажется, даже пытались подкупить буфетчицу, чтоб она подсыпала цианистый калий в ожидавший меня в последнем антракте холодный фужер с традиционным шампанским, тогда невиданно дешевым. Но у буфетчицы я был постоянным и верным клиентом.

И я был влюблен…

И вот теперь, кажется, мы перестали понимать друг друга. И постаревшие в кордебалете лебеди смотрят в мою сторону потухшими глазами: «Мы предупреждали…»

Я расшаркиваюсь: «Мерси…»

Вспоминаю, как моя Одетта поклялась, что дождется пенсии и подожжет театр. И рванет ввысь…

А тогда она стояла и дрожала всем телом и вытянутыми над головой руками. И мне казалось, это не она – я превращаюсь в птицу…

Она действительно рванула. И оказалась здесь, в Израиле. Я остался. Меня восхитил ее высокий прыжок. И испугал одновременно: она непременно окажется в бездне. Но в бездну летел я. А она, упрямо поводя ножкой, прошла по разным сценам мира, ушла в малый репетиционный класс, где ловко водят ножкой другие…

Мне казалось, я знаю жизнь: все-таки еду с ярмарки. И дорог понаезжено. И по тропкам блуждал, по закоулкам…

Дисциплиной меня не удивишь: сказано потуже затянуть пояс – затянул, вдохнуть глубже – вдыхаю и принимаюсь за работу. А вот уже дети наши или внуки, даст Бог, заживут по-царски…

Здесь же, по нашим социалистическим меркам, моя подруга уже давно живет по-царски: собственный дом с бассейном, вот «Мерседес», за плечами – полмира…

Эхма! Лечу с подругой на «Мерседесе» и даже самой малости не разумею.

– Что ты делал в своей стране, когда с кем-нибудь не соглашался? – спрашивает она и чуть косит на меня лучезарными глазами.

Собираю всю свою решимость и храбро отвечаю:

– Стучал кулаком по столу.

Она смотрит на меня уничтожающе: интеллигент гнилой, институтка…

– А здесь в той же ситуации надо перевернуть стол. Понял?

Качаю головой: понял, но что делать, привык довольствоваться малым…

Оторвав пальчики от руля, она хлопнула меня по плечу:

– Рабская психология! Надо научить себя хотеть многого, тогда дело пойдет!

Перед моими глазами замаячила заманчивая возможность «кредитоваться в банке», и я понял: медленное вживание в страну, которого я столь долго и мучительно ожидал, наконец началось…

– Семьдесят лет для вас , – раздумывает она, – не прошли даром, вы превратились в нищих и успели забыть, что когда-то жили иначе…

Я, правда, иначе никогда не жил. Пьесы мои шли трудно, ставились еще тяжелее. Мне советовали писать книги, но сроки издания были рассчитаны на бессмертие автора. Вот дед действительно жил иначе. На фотографии он с женой, моей бабушкой. Она в такой немыслимой шляпке, какие носили разве что в окружении государя. Выписали не то из Варшавы, не то из Парижа, куда дед, композитор и дирижер, выезжал на гастроли. Впрочем, то было до 1914 года. Так что подруга права: когда-то даже в России жили иначе…

– Но главное, – продолжала она, – сжились с нищетой, уже не помышляли ни о чем другом!

Я смотрел на нее и не переставал удивляться: брависсимо! Неужто за какие-то двадцать лет она так хорошо во всем разобралась?! Можно сказать, суть схватила. И это при том, что за все эти годы не держала в руках учебников ни по политэкономии, ни по научному коммунизму или марксистко-ленинской философии. Надо же!

Я сижу рядом, учусь уму-разуму и вспоминаю: никто не умирает с голоду – счастье. Никто не ночует под мостом – победа социализма (хотя ночевали, и еще как!). Чуть-чуть стали полегче выпускать за границу (Болгария, Польша, Румыния, Чехословакия, ГДР) – это разгул демократии. Крохи, объедки с барского стола, – нас к этому приучили. Психология раба. А раб не может быть созидателем, он может быть только потребителем, причем потребителем безнравственным, который не просто берет то, что плохо лежит (а плохо лежит все), он еще и рушит оставшееся, чтобы никому не досталось: «Я живу плохо, так и ты живи плохо!..

– В общем, так, – предупреждает подруга, – в Толстого заглядывай реже. Вот учебники по языку, словари… Другое дело…

– А кто же Анной Карениной восхищался?

– Да, да… «Анна Каренина не нашла в жизни настоящего мужчину и легла под поезд…» Кажется, из школьного сочинения… Дурой была, – зевнула подруга. – Сын и «Анжелику» не осилил, а сядет за компьютер – засмотришься.

– Ты Кафку читала?

– Не…

– И я нет, – неуверенно соврал я, чтоб быть как-то к ней поближе.

Она подозрительно посмотрела на меня:

– Не верю я в него…

– И я не верю…

– Послушай… А почему ты тогда со мной не поехал? Так любили друг друга! После тебя я вдруг почувствовала себя трупом, мне захотелось отложить жизнь… Да… Наделали ошибок… Я ведь забыла… Ты всем был должен… Ради бога, запомни: ни Израиль тебе, ни ты Израилю ничего не должен… Запомнишь?

Я согласно кивнул головой. И тут же почувствовал на глазах слезы. «Действительно, институтка!» – прошипел я про себя. Всю жизнь я прожил с ощущением какой-то странной вины перед людьми. Вины и долга.

Чем ближе мы подъезжали к театру, тем настойчивее становилась подруга: значит так, Толстой не нужен. Шагал – чудак. Разоружает, отвлекает от конкурентов. Все, что придумано в этом мире, в сущности, никому не нужно. Все давно умерли. Панихида – завтра. Евреи обогащали цивилизацию? Лучше бы не плелись в Бабий Яр да Освенцим… да не корректировали бы свое поведение с оглядкой на Марью Алексевну.

Я сидел, уткнувшись в лобовое стекло. Спасайте мою жизнь! Моя персона – нон грата в стране перевернутых столов… Не могу! Не желаю! Между нами – пропасть…

– В общем, бери себя в руки.

– Обещаю, буду, настойчив, как умирающая муха…

– Ну… другое дело.

– Ах, Одетта, Одетта…

По сигналу светофора машина остановилась. Красный свет. Потом зеленый. Стоящая перед нами «Субару» все никак не могла тронуться. Моя женщина, моя Одетта даже подпрыгнула от нетерпения:

– Ну же… Ну…

И тут я вдруг понял нечто большее, чем собирался:

– Браво, подруга! Ты такая же нервная, как и я.

– Мы все нервные, – ответила она вяло, – вчера в Кнессете один министр кричал другому: «Ты как был бараном, так и остался!»

Слезы все катятся и катятся по моим щекам. Я подставляю ладонь, и она делается мокрой от слез.

Поющие нервы… Вот что объединяет всех нас. Сабров и репатриантов. Выходцев из Эфиопии и Румынии, Туниса и Польши, Марокко и Советского Союза. Работающих и безработных, домовладельцев и живущих на съемных квартирах. Мы все нервные, и глаза у нас тоскливые, как у больной собаки. Мы нервничаем, когда нервничать надо, и не остаемся безучастными, когда, кажется, можно и успокоиться. И до всего нам есть дело…

Я слышал какие-то крики, вопли, завывание, уханье, скрип тараканьих шагов. Что-то летело на меня, какие-то существа, в желтом болезненном зареве полыхали бабочки с девичьими лицами…

Мы явно влезли в пробку. Поспеть к началу спектакля было уже проблематично. Оба нервно поглядывали на часы.

– Одетта! Если я буду твоим последним мужем, мы всегда будем выезжать вовремя…

– Твои проблемы, – сказала она и затихла.
И на бешеной скорости погналась за красным автобусом, в котором ей приглянулось баранье лицо усатого водителя.
– Спектакль – дерьмо, – говорит она безапелляционно. – Двадцать лет не могу понять, зачем надо так кричать на сцене?

Мы сидим в маленьком уютном зале театрального ресторана. Тихо звучит босса-нова. На сцене было так буднично, заурядно, а здесь тихо, ощущение покоя и предвкушение праздника.

– Помнишь тот мой спектакль? Он был еще хуже…

– А… Они тоже орали… Давили на психику… Дозволенный патриотизм демонстрировали: «Герой Советского Союза Цезарь Львович Кунников…» Они не знали, что его записали русским, только чтобы дать Героя?

У тебя же этого и в пьесе не было…

– Дописали…

– Актеры были стертые, как пятаки, смертельно уставшие, видно, репетировали всю ночь… И так уныло, без увлечения, без темперамента и страсти играли в миллионный раз плохой спектакль о «еврейском человечестве».

«Да, да… Мне это снилось ночами: «…В моем подъезде уже третий месяц не горит лампочка. У Сидорова горит. У Приходько горит. У Вассермана, представьте, горит. А у меня – не горит. Ну, вы, конечно, понимаете, в чем дело. Сначала сына не приняли в музыкальную школу – говорят, нет слуха, как будто я это и без них не знаю. Тогда объясни ребенку, как его добыть.

А вот теперь еще и лампочка не горит. Звоню в ЖЭК, звоню в райжилуправление, в горжилуправление: «Что вы нам морочите голову, – отвечают, – во всем мире энергетический кризис».

Чепуха! Упраздните январь и февраль, удлините июнь, июль, август… А они мне говорят: «Скажите лучше, у какого психиатра вы лечитесь?» Все, жена, все, если тебя считают верблюдом, так плюй на всех! Между нами – я единственный наследник дядюшки-миллионера. Он зовет меня отдохнуть на побережье Атлантики. Мне снятся цифры, цифры, цифры, и я уже не знаю, что это – мой счет в банке или номер моего телефона? Все, жена, едем…»

– Люська, ты помнишь эту дребедень на память?

– Конечно! Я повторяла эти монологи много раз.

А если бы у того лопуха не было дядюшки-миллионера, он бы поехал сюда? И почему в Атлантику, он что, так и не завернул бы в Израиль? И зачем вы все приехали сюда? Строить новый Израиль? А мне хорошо было в старом… Без русского языка, без страданий по мировой революции, мне было хорошо здесь даже без Таганки или Галича… Мой балетмейстер сидит и вздыхает: сейчас у нас в Минске осень. И желтые листья плывут хороводом. Там – мои братья, мои друзья – неужели они все это видят? Ему по ночам снится старая лиственница. И ее хвоя, тонкая, как короткие золотые волосики. Он смотрит на небо и вспоминает белорусские озера – синие-синие, голубые-голубые. И кричит по ночам… Ты же об этом писал, Левка, писал все правильно, ты их подсмотрел точно сквозь время. Чего же они все от тебя хотели? Твоя учительница Кац? И другая, тоже Кац… Недавно я слышала, она выступала по русскому радио и говорила, какую полноценную и счастливую жизнь она прожила в Советском Союзе…

– Я виноват, Люська, если б я отдал свою пьесу на радио «Голос Америки»… Я вообще кругом виноват.

Я был плохим евреем. Я так и не выучил идиш. Смеялся над плохим произношением тех, кто только с 1940 года стал гражданином Советского Союза. Когда им было успеть язык выучить? Разве что в гетто?

– Ты с ума сошел! Кто бы взял твою пьесу на «Голос Америки»? Ты прав был, Левка, в твоей пьесе не было ни капли лжи, но и не было ничего такого, чего б каждый день не случалось в Израиле. Но… Как бы тебе сказать… нельзя сор выносить из избы. Вот чего тебе не простила Кац и твой Рыжий математик – сор… И вообще, нельзя, никогда нельзя играть в чужие игры, всегда переиграют, обманут, обмажут… Зачем ты тогда остался? Зачем тебе надо было беседовать с каким-то там «Дирижаблем», разве ты не понимал, что он тебя проведет? Они способны на все. Я их боюсь даже здесь. Честно говорю, я их смертельно боюсь!

Я глядел на ее доброе детски-губастое лицо и думал о проклятом времени, которое могло довести до такого состояния человека, уже никак не связанного с прошлым отечеством. Той страны давно нет. Она сошла с ума. Но она все мстит и мстит. А жизнь по-прежнему движется вечной наивностью людей…

Я сторонился людей. Был растворен в огромной стихии ужаса, понимаемого в самом широком смысле – народ, государство, дело.

Спектакль принимала комиссия Министерства культуры тринадцать раз! Уклончивые, хмурые, хитрые морды, они каждый раз вырезали какое-нибудь слово, реплику, сцену, казавшиеся им двусмысленными. Пьеса, которой режиссеры и «режиссеры» замышляли как антисионистскую, явила свою противоположность. И члены комиссии стонали, и все кромсали, кромсали, кромсали. Я хлопал дверью и уходил. И угрожал, что снимаю свое имя. И тогда ко мне присылали гонцов и говорили, что молодой коллектив остается без зарплаты, потому что им нечего показывать, а артисты филармонии, видите ли, получают денежки в зависимости от количества спектаклей, а не репетиций. А тот самый оплачиваемый репетиционный период уже месяц назад закончился…

Я все дальше уходил от себя, терял свою единственную хорошую привычку – недопущение людей в душу. Люди окружали меня постоянно. И каждый доказывал что-то свое, одинаково для меня постыдное…

Я терялся в мутной дряни, где были намешаны неудовлетворения, стыд – страх разоблачения, которое произойдет, когда пьеса появится на сцене. Что-то я не доделал. Не закрутил какую-то гайку на нужный виток. Зачем было соглашаться на пьесу? Зачем было отстраняться от постановки, ведь чувствовал же, что случится что-то гаденькое…

Позвонила Мила.

– Молодец, старик, – сказала она. – Я рада, что классовое чутье в тебе взяло вверх. Если подумать, то что-то может у нас склеиться…

– А если я задеру тебе юбку где-нибудь в темном углу? Ты что, уже не боишься забеременеть?

– Так хамски могут разговаривать только знаменитости, – сказала она тоскливо.
– Понимаешь, Милочка, – сказал я, напрягаясь, – каждая баба, даже самая дурная и подлая, хочет что-то отдать понравившемуся ей мужчине, хоть какую-то частичную девственность. Ты уже подумала, какую часть своего тела ты можешь отдать в мое распоряжение? – продолжал хамить я.
На премьеру я не пришел, сказавшись больным. Люська сидела со мной рядом и плакала. А потом было утро без зари. Прямо с утра начинался новый вечер. Я бы десятки раз погиб, сорвался с края, если б рядом не было Люськи. Казалось, она воплотилась во все вещи, во все явления, во всех животных, во всех женщин, которые мне когда-либо нравились, хотя я должен признаться, что никто больше не производил на меня такого впечатления. Рядом с ней я жил в мире, населенном добрыми людьми, чудесными вещами, восходами и закатами, достигшими совершенства.

Я жил в мире, бесконечно щедро и полно населенном ею одной.

Вместе мы пережили сладко-хвалебную статью в местной и даже в центральной прессе. Я цеплялся за Люську как за то единственное, что еще могло противостоять хаосу в моей жизни.
Мы были вместе, чтобы любить. И мы любили с таким доверием и близостью, словно родили друг друга. Любили с ревностью, с ненавистью за эту проклятую пьесу, которая была третьей даже в нашей постели, с чудовищными оскорблениями и примирениями, лучше которых ничего нет, с непрощением и всепрощением, мы говорили друг другу слова, которые были бредом и были счастьем, и, утомленные, засыпая, каждую ночь снились друг другу…
– В общем, все глупо, – сказала Люська. – Глупая жизнь, глупенькие люди… Ты приехал тогда ко мне в Одессу на гастроли. Из Одессы вся семья уезжала в Израиль. Еще тогда ты мог уехать с нами… Со мной… Ни о чем другом я не мечтала… А ты все время говорил, что не сможешь жить без Пушкина. Без этого памятника на Ришельевском бульваре. Без этой дурацкой истории Пушкина и Воронцовой…

История действительно вышла дурацкой. Это я уговорил Люську пойти на Слободское кладбище попрощаться со склепом, где покоился прах Елизаветы Ксаверьевны и ее недалекого мужа. И Люська согласилась. Мы прошли мимо хлебзавода, и запах свежего хлеба, смешанный с запахом аптечной ромашки, в изобилии растущей на обочинах тропинки, преследовал меня еще несколько дней. И вообще, стоило мне вспомнить об Одессе, и этот запах как-то непроизвольно являлся сам собой и дурманил, а позже вызывал приступ тошноты. Мы свернули к Кривой Балке и оказались перед стеной из ракушечника. Время сделало ее похожей на лицо древней старухи. Как раз за этой стеной и было старое Слободское кладбище. Как найти могилу Воронцовых, я не знал. Вокруг было безлюдно. И я прямо бросился к старушке с ведрами, которая вдруг показалась между камней. «Не может быть, чтобы одесситы чего-нибудь не знали, одесситы знают все», – думал я. И впрямь, старушка не подвела:

– Это какая же Воронцова? А-а, Лизочка!

Я ликовал: простая старуха – а помнит! Значит, есть, есть в этой стране что-то святое, что вывезет ее, вытащит из глубокой ямы, да и сама яма со временем осыплется, раз не исчезла память об Александре Сергеевиче…

Могилы супругов были расположены на некотором расстоянии одна от другой. Граф лежал отдельно, под большой прямоугольной плитой темно-зеленого гранита с полной титулатурой. Надгробие Елизаветы Ксаверьевны много скромнее – стандартное, из цемента с белой мраморной крошкой. На могиле – несколько высохших астр. «Значит, и здесь кто-то был, не забывают…» – по-прежнему с умилением думал я.

– Елизавета Ксаверьевна была старше Пушкина на семь лет, а вот поди же, пережила его на сорок три года…

Люська кивнула. Что-то жесткое вдруг промелькнуло в ее лице. Она усмехнулась.

– Так вот, – сказала вдруг Люська зло, – информация к размышлению. Надо бы тебе знать, что граф и графиня были похоронены раньше в крипте Преображенского собора. В 1936 году собор взорвали, и прах с надгробием перенесли к их дворцу, который был тогда дворцом пионеров, я бегала туда в балетную студию и всегда пробегала мимо могил. А сюда, на Слободку, их перевозили у меня на глазах. Краном подхватили надгробие Елизаветы Ксаверьевны, да крановщик пьян был, как всегда, и выронил плиту… И она разбилась на мелкие осколки. А потом и гроб упал и рассыпался.

И шофер автокрана при всем честном народе выскочил из кабины и пнул сапогом маленький серый череп… Так что Елизавета Ксаверьевна, если угодно, здесь похоронена без головы…

И я вдруг понял, что весь этот рассказ мне ни к чему, все это я если не знал, то предчувствовал, скрывал от самого себя. И здесь, на этом старом кладбище, мы с Люськой только друг для друга, и наглухо отгородили себя от города, ослепляющего всякого, кто впервые приехал в Одессу или родился в ней…

Я касался ее легких волос и, наполняясь горячей, туго рвущейся из оков жизнью, понимал, что мое бытие обрело куда более прекрасное вместилище – Люську. Но сил ехать за нею, а главное, ощущения правоты – во мне еще не было…

Многому научила меня эта прогулка на Слободское кладбище. Расставаясь, мы тонко и смутно ощущали самую большую утрату в нашей жизни. Правда, я верил – это временно. Люська станет, как и я, человеком мира, свободно ходящим по векам и странам, и тогда мы соединимся в какой-то точке. Впрочем, Люська надеялась, я обрету нечто такое в своем сердце, что будет гораздо прочнее высохшего от времени праха любовницы Пушкина. Отсутствие этой малости в сердце – Иудин грех. И нет ему прощения и искупления…

Я провожал ее до границы. Мы спали в купе в таких тесных объятиях, что были подобны сложенному перочинному ножу, каждый из нас был лезвием и ручкой одновременно.

И был ужас пробуждения. И прощания. Она уже вошла в таможню, и жгучий стыд ожег меня от прикосновения к ней толстой таможенницы. Но горе во мне было сильнее стыда, сильнее, чем та вороватая ложь на Слободском кладбище. Я стоял потерянный, точно в горячечном бреду. Несчастье уже обволокло меня. Мне оставалось только слечь в постель, и я пролежал три месяца – от нервного срыва и потрясения – в полном одиночестве. Пьесу мою, которую показали всего несколько раз, Министерство культуры решило снять со сцены – подальше от греха, театр разбежался, я снова был без денег, без работы, а главное, без Люськи.

На прекрасной скрипке оборвалась тонкая струна, и то, что пело, стонало, молилось, плакало, – мелко дребезжало…
В Йом Кипур я случайно забрел в московскую синагогу на улице Архипова. Начиналась молитва «Кол нидрей», а с ней и моя новая, путаная, неразумная жизнь…
Кажется, всё это было сто лет назад. А сейчас, выстояв в пробке, мы приближались к её театру.

– Прощай, – сказала Люська и поцеловала меня в губы, – все будет о’кей! Да, ты обращался по тому адресу, что я тебе дала? Там требовалось место сторожа, классное место…

– Обращался… Оно уже занято музыкантом.
– Лады, что-нибудь придумаем. Только умоляю тебя, ничего не делай на общественных началах. И ничего не преобразовывай. Как прекрасен мир, которого не коснулись преобразования…
Дома, переодевшись, я стал бесцельно бродить по квартире. Вдруг услышал шмеля в полете и обалдел: до чего населен и озвучен мир! А вообще надо всерьез подумать о себе, надо что-то жестоко решить и что-то изменить в жизни. Интересно, как это она угадала насчет ульпана? Он у нас уже действует вовсю. И между прочим, на общественных началах. Работы нет, и тоскливо. Но дает возможность бесстрашно и просторно писать рассказы…

Вот только сесть за рассказ боюсь. Для рассказа не нужна действительность, не нужны ни шумы, ни краски, ни запахи окружающего мира. Кажется, ты лишился всех пяти чувств…

Уныло брожу из угла в угол. Интересно, почему Люська не захотела зайти в комнату? Чего она боится?

Машинально начинаю щелкать кнопками телевизора. Между прочим, сегодня начинается эротическая «неделя». Это значит, после полуночи на израильском канале появится очередная «Эммануэль». Из упрямства сижу до глубокой ночи – дожидаюсь немецкого или люксембургского канала, по которому передают эротику, – что впору только тем, у кого хроническая бессонница.

Уткнувшись в экран, с каждой минутой все больше понимаю: немецкие эротические фильмы способны превратить в импотента даже Казанову. Толстый баварец держит в руке кружку пива, смотрит на Гретхен безумными глазами и наконец выдавливает:

– Не знаю, удастся ли мне добиться вашей любви?

Гретхен кокетничает:

– Это зависит от вас! Пока что это удавалось каждому…

Выключаю телевизор и бросаю пульт на диван. И тут вспоминаю, что в Израиле круглые сутки оказывают сексуальные услуги по телефону. Интересно, могут ли они конкурировать с кинофильмами?.. Нет, право, почему не полюбопытствовать, писатель должен все знать, как говорили нам, студентам, автор должен обладать не профессией, а профессиями. Тем более что здесь у меня – никакой…

Выискиваю в газете нужный номер. Набираю. Мгновенный ответ:

– Да… Да… Вы попали по нужному адресу… Я ждала вас…

Голос – заставляет сразу утирать слезы. Густой, точно медная листва под крепким осенним солнцем. Какая цельная, чистая, прямая, святая жизнь! А если представить, что у нее еще маленькие ножки…

– Мила?! – почти ору я. – Как ты попала туда?

– Ты?! Только не бросай трубку, пожалуйста, мне платят за время. Сегодня ты, наконец, получишь то, о чем мечтал всегда. Ну, не будь нетерпелив, я начинаю раздеваться…

– Погоди, Мила, Милочка, ты же не любила этого делать?..

– О, говорят, у меня это хорошо получается. Мужчины балдеют. Для меня – идеальный вариант – ни одного кобеля рядом. Один здесь попытался залезть под юбку, так я вся забинтовалась… Мой шеф говорит, что мое чтение – творчество. Вечная игра, происходящая на границе. Я провоцирую мужчину, и он взлетает ракетой… Зарплату положил вполне приличную, и уборщицей работать не надо.

– Ну, ты молодец…

– Да, достигла того, о чем мечтала. Целый день рассуждаю о сексе, а мужчин рядом нет…

Не прощаясь, кладу трубку и думаю о том, как она готовится к своим заочным свиданиям. Господи, что происходит? Перестаешь верить своей биографии…

Длинный звонок в дверь прервал мои фантастические мысли.

«Кто бы это мог быть? Кто еще помнит обо мне?» Открываю. На пороге высокая женщина, смотрит куда-то мимо. В руке огромная папка.

– Вам живопись не нужна?

А, так она художник! Здесь каждый вечер кто-нибудь предлагает свои услуги. То парфюмер, то книгоноша, то художники…

– У меня картин – все стены завешены…

– Извините, извините, я не знала, что здесь живете вы…

Только теперь замечаю, что художница – невестка Цуца, та самая, за которой он следит и которой буквально не дает прохода. Ну и дурака я свалял, мы же с ней несколько раз встречались во дворе и даже разговаривали…

– Это вы меня извините, не узнал. Когда без очков – никого не узнаю… Пожалуйста, заходите, я обязательно у вас что-нибудь возьму… – Судорожно подсчитываю, сколько у меня денег. Нынешние израильтяне, пользуясь огромным рынком художников, хотят купить роскошную картину за сто шекелей плюс раму за триста. – Видите, сколько всего… Отличные художники, мои друзья… Я ведь был человек ассимилированный… Совсем… Потом вдруг – «Кол Нидрей». Эта молитва перевернула всю душу. А дальше я попал в руки еврейских художников… Странно, слово меня не задело, а вот живопись коснулась каких-то генов, и все сдвинулось, все пришло в движение… Видите – человек выше домов, потому что он важнее домов… А эти дома висят на веревке, точно белье сушится…

Она напряженно всматривалась в картины. Мне даже показалось, она стала как-то выше…

– Садитесь, садитесь, будем чай пить, – суетился я.

– Спасибо, – быстро согласилась она. – Это такой стыд… Ходить по домам, предлагать себя… Да, да, это не картины, это я себя предлагаю… Здесь я вся… У меня нет работ на заказчика…

– А вы какой художник? – сморозил я.

– Хороший. Разве вы видели художников плохих?

– Можно посмотреть?..

– Конечно.

И она стала одну за другой выкладывать свои работы. «О господи, – застонал я, – ведь это как раз то, что так мило моему сердцу: и могильные плиты на старом еврейском кладбище, качающиеся в разные стороны, как старые евреи. И дома, уходящие куда-то ввысь…»

– Это дорога, – сказала она. – Начинается в Иерусалиме, а кончается в небе и снова опускается в Иерусалим. Откуда вышел, туда и пришел. Ломаная линия нашей жизни, мечтающая распрямится к концу пути…

– Странный у вас Иерусалим… Какой-то ирреальный. Как мечта…

– А Иерусалим и есть мечта…

Глаза ее загорелись каким-то странным блеском.

– Мы здесь живем… А разве мы стали лучше оттого, что прикоснулись к святыням?

– Простите, я даже не знаю, как вас зовут.

– Рахель… Впрочем, мама звала меня Рейзл.

– Рахель-Рейзл… Красиво! Да, вы правы, лучше мы не стали…

– Тогда в чем смысл нашего пребывания здесь? Богатым – все равно где жить. В любой части света у них будет десятизвездочный, а хотите, стозвездочный отель. Средний класс живет там, где ему удобно. А мы с вами… Все те, кто за чертой бедности… Нет, мы должны жить ради чего-то большего. У нас должна быть мечта. Иерусалим – наша мечта. Разве вас мама не учила быть на голову выше других, чтобы преуспеть в жизни?

– Грамота изгнания, – согласился я.

– Жить в Иерусалиме – это значит – быть лучше. Нет, нет, – сказала она как-то убежденно, – мы не становимся лучше…

И мне вдруг захотелось, чтобы все стены моей квартиры были увешены ее работами. Как быстро она уговорила меня!

– Я куплю у вас эту… – сказал я, показывая на большую акварель, которая называлась «Небесный Иерусалим». Мне показалось, дома взвились в небо и растворились в розовом безвоздушном пространстве.

– И эту… И эту…

– Правда? – изумилась она. – Но вам действительно некуда их вешать…

– Найду, – убежденно сказал я.

– Вам все это… нравится?

– Это замечательно, – задумался я. – Вот только с земным Иерусалимом мне не хочется расставаться. Люблю его… Как там у поэта: «Какие мы бросали города за право умереть в Иерусалиме!..»

– А мы сюда и не приезжали, – сказала она жестко. – Тело наше переселилось, а душа осталась в изгнании…

И я подумал, она, возможно, права. Ведь задели же мое сердце ее картины. А Цуц? Зачем ему Иерусалим? Что из того, что он живет в Иерусалиме?

– Можно я вам заплачу несколькими чеками? – спросил я, переходя на деловой тон.

– Вы даже не спросили, сколько это стоит. А вдруг сто тысяч долларов?

– Значит, я вам заплачу сто тысяч долларов.

– Так много зарабатываете? Сторожем на стройке?

– Пока не взяли… Место занято… Но откуда вы знаете?

– Интересовалась… – сказала она вяло. – Потом читала ваши статьи… Признаться, даже размышляла над ними…

– Ну вот, значит, буду работать сторожем… Когда-нибудь же буду… потом, литературный гонорар… А вы спрашиваете, откуда деньги…

– А муж не хочет работать сторожем. И на стройке не хочет… Он, видите ли, инженер…

– По соцсоревнованию, – напомнил я.

– Говорит, если страна заставляет инженера, пусть даже по соцсоревнованию, работать грузчиком…
– В принципе он прав… Но ничего страшного не вижу в том, чтобы поработать грузчиком. Зато явились какие-то новые миры, какие-то новые возможности, главное, не впускать грузчика в душу.
Она задумчиво посмотрела на меня:

– В вас есть здоровая основа…

– А как еще прикажете заработать сто тысяч?.. Надо же с вами как-то рассчитаться.

– Хотите, я вам их подарю?

– Нет, – испугался я, – я хочу их купить…

– Но у вас здесь все работы дареные…

«Зачем мы говорим о глупостях? – подумал я. – Мне надо поднять ее на руки и закружить, а потом спрятать голову в ее медных волосах. И так долго стоять… А потом упасть вместе… И переместиться в мир иной, где нет разумного и выверенного, где только неправдоподобное реально! У Люськи – муж. И я не хочу разговаривать с Милой по телефону! Я не хочу завтра, ибо каждый из нас должен жить сегодня так, будто он умер, и каждый новый день дан ему в подарок за праведную жизнь!»

И я вдруг подошел к ней и молча взял ее на руки.

И она не отстранила меня. И я стал целовать ее в губы. А она свернулась калачиком, точно спала на детской кроватке. И была совсем невесома, вот-вот вместе с домами взлетит вверх. И я испугался этого возможного полета. И все было, как я задумал. Мы рухнули вниз и поплыли, поплыли…

– Я люблю тебя, Рейзл… – Я этих слов не говорил столько лет, что даже забыл, как они звучат…

– В первые дни у тебя жила какая-то рыжая дурнушка. Вероятно, ты – бабник…

– Конечно, конечно. – Мне во всем хотелось с ней соглашаться. Но я тотчас поступил наоборот, заметив: – Ты не права, Рейзл, она была красавица… И вообще, как сказал Бродский, бабы делают писателя лучше. Жаль, мы расстались…

– Ушла?

– Нет, вместе с матерью спряталась в какую-то щель.

– Значит, здесь мы не одни…

– Вполне возможно.

Мы немного подремали, но страсть разбудила нас. Она называла меня львом, оленем, волком, быком, какими-то чудными именами. А я брал ее снова и снова, но все не мог утолить желания, точно у меня никогда не было моих трех или четырех жен. Это походило на волшебство, из нас рвалась сила, о которой ни она, ни я, кажется, не подозревали. И мы познавали тайны собственного тела. Мне казалось, мы потеряли стыд перед Богом.

– Смотри на меня и молчи…

А потом она ушла. И не захотела, чтоб я ее проводил. И оставила все свои картины.

– Не желаю, – сказала, – чтоб они жили в том страшном доме.

– А ты? Ты будешь продолжать там есть, пить, спать? После… после этого праздника?

Она не ответила.

Ушла.

И мне захотелось самому заползти в какую-нибудь щель. Я не мог себе представить, что после этого полета буду один, без нее, в комнате, заселенной во всех щелях, как московская коммунальная квартира.

Почему ушла? Зачем ей было уходить? Что она оставила в том доме, ведь даже ее картины здесь?..

Я разложил их на полу. Мне казалось, они не только расцвечены, но озвучены и даже издают какой-то дурманящий запах. И тут я понял, что это запах ее волос и тела. И я зарычал, как раненый зверь: «Зачем я ее отпустил, зачем? Она – никто другой – дана мне Богом, только она. Эта длинноногая женщина в черной майке и короткой черной юбке, с медными волосами, которые пахнут мятой и медом…»

Я катался по полу от отчаяния, от безысходного горя…

Я ползал по полу, пока вдруг не очутился в какой-то щели. И услыхал:

– Тебя приглашают на собрание.

– Партийное? – спросил я с испугом.

– Да.

– Мы строим новую партию «Израиль, вперед!» Надо же что-то противопоставить этому… Диссиденту… Шахматисту… Выскочке, который и жизни по-настоящему не знает… Разве тюрьму… («Цальмон» – послышалось мне). И ты должен быть с нами… Мы выберем тебя в Вожди…

Как говорит мой друг Вита Лагина:

– Организационный комитет объявляет набор в Партию Не Знающих Чего Они Хотят. Приглашаются: мужчины, так и не выяснившие для себя, кто им больше нравится – блондинки или брюнетки; женщины, колеблющиеся между семейным долгом и влюбленностью. Дети, не умеющие четко ответить на вопрос: кого они больше любят – папу, маму, бабушку или кошку… Специалисты с высшим образованием, обдумывающие, что чему принести в жертву: работу мечте или наоборот; граждане, не знающие, что лучше – сильная рука или демократия. Вступительный взнос – 3,5 ден. знака. Устав Партии будет разработан на первом же открытом заседании партии, которое состоится… надцатого мартобря сего года».

Умница, Вита! Сочиняет сказки, а эту – в отличие от других – назвала «НЕ-СКАЗКА». И мне предлагают эту «НЕ-СКАЗКУ» всерьез…

Господи, неужели они вспомнили мои заслуги? Где-то в седьмом или восьмом классе школы, в самом конце учебного года, меня приняли в комсомол. Взносы же за лето комсорг класса не взял, дескать, успеется. И вообще, вся комсомольская работа начинается с осени…

Худшей пытки придумать для меня он просто не мог. Мне казалось, все смотрят на меня и спрашивают, как я могу спокойно ходить по улицам, в кино, играть в футбол, когда в моем новеньком комсомольском билете нет отметки об уплате членских взносов?

Как дождался той осени – не помню. Но уже в первые холодные дни, когда пришлось надеть пальто, комсомольский значок я прицепил на его лацкан. Тем более что со взносами было все в порядке.

– Ах, боже мой… ах, боже мой! – бормотал я от радости. – Меня не исключили, а ведь могли…

Мама обнимала меня, целовала и говорила какие-то ласковые слова:

– Мне ведь тоже было тяжело…

Может быть, это вспомнили?

Или фанатичку Милу? А может быть, они в качестве программы решили использовать мою пьесу?

Ах, недаром я так боялся осени и наступающих дождей…

– Но ты просто обязан прийти. Разве ты забыл о нашей еврейской солидарности? И потом, еще Троцкий отметил, что во время одного из первых арестов Сталина у него не было ни паспорта, ни определенных занятий, ни квартиры – «три классических признака революционного троглодита»! А у нас, израильских граждан, по меньшей мере два из трех признаков налицо – ни определенных занятий, ни квартиры…

В общем, с меня взяли слово, что приду.

– Да вы даже не представились, – вздохнул я.

Писк усилился:
– Иврит не знаю. Здесь я – удостоверение личности.
Вечером я думал о ней, Рахель-Рейзл. И о том, что я пережил так нежно, без рисовки и ломания, чистой сутью чувства. Мне казалось, все, что было до нее, окрашивалось трогательностью, но недорого стоило. Сколько же раз можно любить? Столько раз, сколько появляется боль, печаль, тоска, самообман? Но этот искренний порыв ко мне! Явись, Женщина! Прикрой меня своим телом от наваждений… Я стану работать, стану жить, вот еще и в вожди выберут…

Мы перезванивались каждый день.

– Любишь?

– Люблю.

– И я тоже. Люблю, люблю, люблю…

Порой я слышал ее зов наяву: «Смотри на меня и молчи!» Я явственно видел ее за мольбертом, у плиты, на кухне, ухаживающей за старой женщиной, у которой лицо казалось сложенным из кусочков… Рахель-Рейзл точно поселилась в моем черепе, и что бы я ни делал, она делала это вместе со мной.
Виделись мы только украдкой: на улице, в каком-нибудь кафе, баре, иногда встречались в парке. Я видел ее глаза, слышал ее плач: «Смотри на меня и молчи!» – шептала она, кусая и целуя меня…
Однажды я ей позвонил:

– Встретимся?

– Мечтаю, – сказала она. – Только Цуц решил ехать в Тель-Авив очки примерять… Муж говорит – надо ему помочь. Он даже слово «да» на иврите не знает, только «нет».

– А что ж сыночек?..

– Этот знает «да»… И только…

– Маловато, – огорчаюсь я и вспоминаю анекдот о милиционерах, которые ездили на мотоцикле по трое, так как один умел читать, другой писать, а третий любил побыть в интеллигентной компании. Может быть, и отец с сыном отправятся в поездку по такому принципу? А где взять третьего? Кто захочет вместе с ними?

– Прощаюсь, но ненадолго. Надолго не могу, – говорю я и молча дышу в трубку.

Она радостно смеется:
– Бай…
Я выхожу во двор, и вихрь слов налетает на меня.

Моим старичкам – соседям во дворе – не устаю удивляться. Мудрецы и дети одновременно. Мой тезка Лева, например, с одной стороны похож на Зиновия Герда, с другой – как ни смотрю – на артиста Тихонова. Можно заметить в нем сходство и с другими мастерами театра и кино. Если их взять и совместить. Это и будет Лева. В родной Одессе его величали Лев Львович. А как же: почетный работник мясомолочной промышленности! А здесь в Израиле – Арье. А поскольку возраст у него почтенный, далеко за семьдесят, я по своей совковой привычке, хоть убей, не могу называть его только по имени. Но не называть же его Арье Арьевич!

– Вы зачем имя поменяли? – спрашиваю. – Насколько мне известно, имя «Лева» в Одессе даже не имя, а миф. Этнография…

– Ах, молодой человек… Я столько критикую Израиль… Должен же я хоть что-нибудь для него сделать. Работать в кибуце – по годам не берут. В парашютно-десантные войска – тоже. Соседи просто извели. «Ты, Лёвка – говорят, – для Израиля гвоздя в стену не вбил, тебе ли тут критику разводить?» Босяки! Что правда – то правда, для Израиля действительно гвоздя в стену не вбил – некогда было. То Комсомольск-на-Амуре строил, то на Карельский перешеек добровольцем поспешил, чтоб та пуля, которая угодила в живот, не дай бог, не прошла мимо. Под Сталинградом – еще две всадили. Страну после войны восстанавливал… Одессу… Красавица! Как, спрашиваю, с моря? Рай! А с берега? То же самое… И был я веселый, энергичный… А сейчас – все запрещено, строгать запрещено, пилить запрещено, нагибаться запрещено, садиться на корточки запрещено… Говорят – гуляйте, а я гулять не могу без цели, мне скучно до ужаса. Вот и получается, что только советом Израилю и могу помочь. Ну, например, почему бы в стране не ввести День работника мясомолочной промышленности? А так, чтоб хоть чем-нибудь к Израилю присоединиться – пришлось имя сменить, как Бен-Гуриону…

– Напрасно смущаетесь, – успокаиваю его. – За год жизни в Израиле на вас столько людей нажилось – одно это любую жизнь оправдает…

– А и то, что Одессу оставил – тоже подвиг. Пообещал сыну: «На следующий год – в Иерусалиме». И выполнил. Вы когда-нибудь слыхали, чтобы негры Соединенных Штатов Америки хотели возвратиться на свою историческую родину? А евреи просто с ума сходят:

«К Сиону! К Сиону!..» И сидят при этом кто в Нью-Йорке, кто в Париже, кто в Жмеринке – безумный народ! Со стороны смотрят, как их народ ломится в счастливое будущее…

– Ну вот, а вы говорите гвоздя не вбил… Первая заповедь еврея – жить на Святой земле.

– Просто во мне говорит безумная кровь моего народа… Мессию нам подавай – и только… Кстати, философ Бубер сказал…

– Кто-кто? – поперхнулся я.

– По радио РЭКА слышал: Бубер, Бу-бер… Чтоб он был здоров… В одно ухо вошло, а из другого не вышло… Рехнуться можно! Так вот этот самый Бубер ребенком, говорит, услышал в школе от учителя, что Мессия ждет у ворот Рима. Бежит домой, спрашивает дедушку: «А кого он ждет?» А дедушка, представьте себе, отвечает: «Тебя». Вы понимаете, в чем тут дело? Тебя! Значит, и меня тоже?! И Любавичского ребе…

Вы думаете, он почему на белом коне во всех газетах красовался?.. Все говорили: еще несколько дней, и он – Мессия. Займет, значит, мое место, и – баста! Тут я не поленился позвонить в его офис в Нью-Йорк.

И дьявол-искуситель соблазняет: «Льготный тариф, льготный тариф…» В общем, звоню по льготному тарифу ночью: так, мол, и так, говори правду… Точно ли хочешь быть Мессией? Да, между прочим, как Брежнев звонил в Америку, знаете? Нет? Звонит, значит, он в Америку, и кто-то снимает трубку. «Алло, алло, – говорит Брежнев, – Рокфеллер, это ты? Не узнал я тебя, богатым будешь…» Так вот, я тоже Любавичского ребе не узнал, хотя, как вы понимаете, лучше было бы, если бы не узнал он меня… Секретничал я с ним целых полчаса, потом обливался… На идиш говорит, доложу вам, как настоящий одессит – с акцентом. Одно удовольствие. Вот я и говорю ему: «Нельзя же так, ребе, ведь Торой обещано, что Мессией может стать каждый из нас… И я тоже…» Когда началась перестройка и стали всех дерьмом обливать – от Ильича до Ильича – мне сказали: «Арье! То есть тогда еще Лева… Ты со своим Комсомольском-на-Амуре, финской пулей и двумя гитлеровскими даром жизнь прожил…» Вроде бы и жизни никакой не было… И вот я наконец узнаю про Мессию… И про то, что Мессия ждет…

И тут приходит чужой человек и забирает у меня самый сладкий кусок. Кто такой, откуда, почему? Ребе обо всем как-то промолчал, и вообще, история еще не закончилась, но я жду… Жду, потому что ожидать Мессию и коммунизм – как говорят в Одессе – две большие разницы. Теперь вы понимаете, почему помимо государственных соображений я имя сменил. Белый ослик, на котором должен приехать Мессия, на зов Арье откликается лучше.

– Может быть – Бен-Арье… – философствовал я.

– Не все сразу. Я же не флюгер. Я не могу так быстро менять мнение. Вот привыкну к Арье, а там…

Некоторое время молчим. Я думаю о том, что до сих пор считал, будто бы самые безумные люди на свете русские – такую страну по миру пустить!.. Оказывается, евреи. Только они способны стоять в очереди за книгой Анатолия Иванова «Вечный зов», хотя это все равно что стоять в очереди на партсобрание…

Похожесть русских и евреев часто не дает мне покоя. От Акакия Акакиевича до министерства его же ведомства, как говорила Марина Цветаева, «вычеркнутость из жизни». Произнесешь «чиновник» – и сразу увидишь кладбище со всеми его разрядами. Некое постепенное зарывание в землю: чем выше, тем глубже.

– Конечно, – говорит Лева-Арье, – про капитализм газета «Правда» писала все верно – джунгли. И никакой строительный подрядчик моему сыну Сеньке, тренеру по фехтованию, а ныне каменщику на стройке, не брат и даже не товарищ. Да! Капитализм! Но разве человечество придумало что-нибудь лучше? Теперь посмотрим в зеркало. И про изображение свое скажем. Перед исходом хорохорились: никакой труд не страшен: таскать кирпичи, манекеном работать… Ну, прямо Хаим-Чапаев! Чушь, блажь, безумие… На самом деле ничего не можем… То есть сортиры убираем, кирпичи таскаем, кто-то даже мишенью работает, а все равно не умеем, потому что не дают покоя «былое и думы»: «Я, видите ли, там был заместителем заведующего… Все время вижу свой отдельный кабинет. И свою квартиру. И в особенности тот угол, где печь стояла… И стеллажи с книгами. И мысленно уже сто раз ходил на концерт Одесского или Запорожского симфонического оркестра…»

А сколько раз вам уже снился местный музыкально-драматический театр? Когда-то туда ни одну собаку загнать было нельзя, потому что там шли пьесы Софронова или Зарудного. И теперь этот театр снится тебе чуть ли не ежедневно…

И ты сидишь в литерной ложе с сыном, невесткой и даже ее родителями, что на самом деле чистое безумие, потому что, как показала совместная жизнь в Израиле, вместе с ними вам не то что в литерной ложе, вам на одной планете тесно… «Ах, композитор Колеса-Колесовский!» А в «Габиме» уже бывали? Нет, нет, в сто первый раз на концерт Кобзона строем и с красными флагами – шагом марш!..

И мы начинаем свою беседу с Левой-Арье, можно сказать, сначала. И произносим друг перед другом блестящие речи. Евреи часто произносят блестящие речи. Знаменитых ораторов – не счесть. А как сказал один средневековый схоласт: «Блестящие речи смывают грязь с души и сообщают ей чистую и воздушную природу…»

И то правда.
– Так ты на собрание сегодня… того… не забудь… Учреждать будем собственную партию… И председатель у нас – боевой! А тебя заместителем… по политической… тьфу ты, черт! – по идеологической части…
После дождя в луже плавают апельсины. Сыро, зябко. Земля налилась. Все хлюпает, хлюпает. И этот оранжевый шар в луже, точно огонь, согревает…

Я иду по Иерусалиму и кругом слышу русскую речь. И гляжу на русские вывески. И русские афиши. От имен гастролеров – дух захватывает. И вечером, ложась в постель, по горло сытый израильской злобой дня, зритель умиленно шепчет: ах, Кобзон, ах, Никита Богословский.

И опять пули летят по степи. И гудит в проводах ветер. И Она стоит у детской кроватки. И ночь темна-темна…

О иудейско-славянское таинство, наподобие тернового венца!

Мои друзья-актеры продумывают программу выступления: «Зима, крестьянин торжествуя…» Я им говорю:
– Одумайтесь! Вот друг-поэт из Москвы пишет:
Но снег идет. И ветер дует.

И затевается буран.

Зима. Никто не торжествует

За неимением крестьян…

А они:

– Ты что, ведь это вечное! От ностальгии одно спасение: Пушкин, Достоевский… Больная совесть…

Как часы то тут, то там тикает: Ле-нин, Ле-нин…

И вообще, ностальгия, ностальгия, ностальгия… Любимый город в синей дымке тает…
Только вот вам история про ностальгию.
– У меня глаза-то вострые были, всю жизнь кружева из стружек плел. А нынче фельдшерица бумажку и выписала. Да и народ говорит, что лучше с очками-то…

Слыхано ли, чтоб не русский северянин, а еврей так говорил?

В нашем классе Йося был самым старшим – переросток. В войну это считалось в порядке вещей.

Мы сидели за одним столом, высота которого могла соперничать только с его ветхостью. Собственно, сидел он, я же, чтоб дотянуться до тетрадки, беспрерывно вскакивал, суетился, задавал вопросы. Он все больше молчал, точно застыл. А в перерывах заменял нам родителя. Когда на большой перемене приносили поднос с тоненькими ломтиками ржаного хлеба со щепотью сахара, следил, чтоб досталось всем.

А мир был погружен в перламутровый сумрак. И обледенело окно. И никто из нас не понимал, что только солнце властвует над красками.

Мать рано пристроила Йосю к делу. В пятый класс он уже не ходил, начал плотничать – в разоренном войной городе плотницкой работы было – хоть отбавляй.

Всякие там пионерские, комсомольские страсти – это, естественно, прошло мимо. Да и к советскому «официозу» он относился не то чтоб отрицательно, скорее сдержанно. Особенно же был хмур в День Победы, праздник, который каждый из нас признавал чуть ли не самым главным днем красного советского календаря. Однажды, уже в зрелом возрасте, мы как-то зашли с ним в пивной бар. Рядом веселилась компания с орденскими планками. И он неприязненно и не очень почтительно отодвинулся, а затем предложил пересесть на другое место: «Шумные, – говорит, – я этот народ знаю…»

Я, как и он, рос без отца. И когда, уже после войны, мои сверстники ходили с родителями и на стадион, и в парк, я завидовал им до слез, до истерики. И, пора признаться в этом грехе, возненавидел всех защитников Родины, здоровых или калек, все равно. Все их ордена, почести, им воздаваемые, – все казалось мне придуманным, фальшивым, ненатуральным. И что страшнее всего – украденным у мертвых, которые и были подлинными героями, лучшими сынами человечества.

Я понимал, чувствовал этот грех. Что и говорить, дурен, отвратителен свет, завистью пропитана душа человека…

Впрочем, у моего товарища были куда более конкретные претензии. Его отца, кадрового офицера, командира роты нашли после атаки с пулей в затылке… «Не исключено, – говорил Йося, – свои кровные и пристрелили…»

С тех пор, как узнал Йося эту историю, стал он сторониться ветеранов: «А вдруг среди них отцов убийца?» Вспоминая это, Йося как-то печально вздыхал: а что, собственно, произошло? Ничего не произошло особенного, воинское дело темное, в войне всякое намешано, такое накрутит!

Виделись мы с ним редко. Он по-прежнему плотничал, ездил с мужиками на Север, рубил избы, возводил храмы, а потом пристрастился делать мебель. Очереди к нему дожидались годами.

Вообще Йося был человеком русского строя. Крепко пил, матерился. Об Израиле говорил без всякого почтения: «Читать ни по-древнееврейски, ни по-американски не обучен, да и деревьев там нет – скука!»

А он уже и сынов приучил плотничать: хорошее дело!

И вот иду по Иерусалиму и глазам не верю. На вывеске столярной мастерской аршинными буквами на русском языке его, нашего Йоси имя и фамилия выведены.

– Йося, ты?! Ну, молодчина!..

Мы обнялись.

– Значит, как все… включился в общее дело!

– Упаси бог! – обиделся он. – Исключительно из принципа… Моню-парикмахера помнишь?

– Еще бы! Чтоб так отвратительно стричь! Ходил к нему, можно сказать, из одного только постоянства…

– Вот-вот… Руки у него, в отличие от языка, зря привешены. Спрашивает: «Йося, вам полный бокс или полубокс?» «Один хрен, – говорю, – все равно обдерешь, как всегда…» А он вздохнул: «Род приходит и род уходит, а земля пребывает навеки. Восходит солнце и заходит солнце…» «Стоп, – кричу, – ты что, сдурел? Восходит и заходит! Вдруг!» И представь себе, выкатывает… Косматое, скорбное… И опалило… Да! Тяжелое занятие дал Бог сынам человеческим… Мудрость… Зачем? И люди умирают, и дети вырастают, а земля, что ей деется, земля остается… Какая в том мудрость? Про то каждый знает. А вот замлело в груди… А тут еще «суета сует…» И посейчас даже и про себя не могу произнести без волнения: «Эк-кле-сиаст!» И где его только откопал Моня? Вот стервец… И пошло… «Все, – говорю, – жена, все… После этаких-то слов в нашей жизни крутой поворот должен быть к лучшему…» Я ведь как жизнь прожил? Хорошо! И пил, и пел, и на сарае отплясывал… Жизнь шла год за годом и вдруг… «суета сует…» Эклесиаст. Колдун! Такие у народа не залеживаются… И такая меня иудейская гордыня взяла… А тут гляжу, уже и жена бормочет: «Во многия мудрости многия печали…» Ну, я тотчас дом разобрал, крышу снял – ох! Сыны говорят: «Дикий дед!» И немолодые уже со старухой, а побежали в аэропорт с чемоданишком радостно: на Святую землю летим!

Дружок провожал:

– Смотри, не замерзни!

– Ладно, ладно…

…Слушал я его, признаться, с изумлением. Точно стариков из деревни Ильинка, что под Воронежем, повстречал. И вдруг мне показалось, будто бы стало светлее, будто бы взошло то самое солнце, только не печальное, а радостное, и страна, окруженная пеленой водяной пыли, вдруг вспыхнула всеми красками, какие дарит солнечный свет, когда он преломится в граненых хрустальных сосудах. Вот вам и «колбасная эмиграция»! Да у него в доме этой колбасы было, точно во всем Елисеевском магазине в 1913 году!

Это надо же, чтоб под закат жизни слова библейского поэта вселили в человека тоску по новизне и заставили душу томиться видением благословенной старины: «В следующем году – в Иерусалиме!»

О, безумный народ!

– А самолет уже приплясывал на земле, подскакивал, точно козел вприпрыжку. Вот тут я, вправду скажу, серьезно испугался. Точно кто холодной рукой без варежки за сердце взял…

– Ну и как, хорошо жить?

– Помню, старики на Севере учили: «Не моги змею выше глаз поднять! Тогда страшную силу получит змея над человеком…» Дураку только скажи. Вот и мне стало казаться – в сильном почете змея та на Святой земле… Каждый каждого жмет, все тесно. Которые локтями пихаются, которые дурными словами хамкают, ножи из-за пояса тянут… Ну, я не даюсь… А потом зашел к Хаиму в столярку. Увидел доски и… обомлел: мама родная, ну и лес! Он же любым мозгам даст просветление и новый ход. А что, инструмент умный, сам в руки просится… Диваны, правда, никуда не годятся. Как бы руками пересохшими сделаны. Ну, я топор взял. «Красный час моей жизни, – говорю, – наступай, гляди, дровокол я или Мастер…» Старики опять же твердили: «Клин вытесать и на том мастерство казать…» Поглядел Хаим и испугался.

– Адони, – говорит, – это по-нашему господин, значит… Уйдешь в другое место – всю округу разоришь… Одна нам с маткой дорога будет – в петлю… так что оставайся. И ждать нечего. Адони. Маэстро. Мумхе…

– Мумхе? – поразился я. – Это же специалист…

– А кто же я? Сладкое слово, оно и помнится… Ну пойдем, поговорим, у меня всегда от простуды во фляге припасено.

И заговорили мы. И заспорили. Какая родина «историческая», а какая «доисторической» будет. А временами и разницы никакой. И бывальщина мешалась в этих спорах со сказкой и вымыслом.
Видел его мебель. Сработана она со стариковской мудростью и с молодой удалью и силой – сто лет стоять будет. Воистину по две жизни живут Мастера…
Я посмотрел на часы: надо бы зайти на «учреждение партии». Так, для литературных наблюдений. Дело художника страдать: «Я взглянул окрест меня – душа моя страданиями человеческими уязвлена стала», а дело власти – состоять в партии и рявкать: «А ты не оглядывайся!»

И власть права. Потому что если оглянешься, то окажется, в одном из министерств только что не досчитали документов сорока общественных организаций, которые те по три раза переделывали. Куда девались?

Я лениво сделал несколько кругов по небольшому скверу. Подумал: как раз в истории Иосифа есть для меня что-то спасительное. Как там сказал Достоевский: «Красота спасет мир». Да, сильной романсово-сентиментальной струей надо было обладать литературе, чтобы провозгласить такое кредо. Впрочем, другой Иосиф – Бродский – формулу скорректировал, дескать, «мир, вероятно, спасти уже не удастся, но отдельного человека всегда можно». Вот и наши мудрецы говорили: «Кто убьет одного человека – убьет целый мир, кто спасет одного человека – спасет целый мир».

– Надо идти, – сказал я вслух.

И тут чей-то приемник донес о новом теракте. Террорист-самоубийца взорвал автобус. На Дизенгоф паника. Погибли множество людей, среди них дети. Журналисты ведут репортаж с места событий. Из разных городов Израиля. Слышны обвинения в адрес правительства. Совершенно неожиданно для себя вспомнил Разбойничка. Качели прыгнули вверх, на сей раз резко вправо…

И вдруг страшная мысль ожгла меня: «Рахель! Она же поехала с тестем за его очками…»

Арье-Лева встретил меня у входа в подвал, где обычно пенсионеры играли в домино.

– Слыхал? Ужас какой… Наш председатель рассказывал… С него – как с гуся вода – ни царапины.

– Какой председатель?..

– Да Шломо Цуц… Говорит, был в самом пекле…

– Уф!

От души несколько отлегло. Значит, обошлось… На сей раз обошлось.

Я не успел больше ничего спросить, как показался и сам Цуц:

– Да это же фашистское государство! Хуже фашистов! Жить не дают… Очки – полцарства стоят! А мне, ветерану, бесплатно не положено быть зрячим? Пусть по статусу хоть к эфиопам приравняют, хоть к неандертальцам… С паршивой овцы – шерсти клок…

– Вот это председатель! – ахнул Арье. – Стены прошибет.

– И прошибу…

«Наш пострел везде успел», – подумал я, но вслух спросил:

– А где Рахель?

Он посмотрел на меня подозрительно:

– Я спешил на собрание своей партии. Какое мне дело до Рахель?..

– Где Рахель? – крикнул я и взял его за грудки.

– Ищи ее, суку, в больнице… Мы с ней сидели в последнем кресле, взрывной волной нас вместе и выбросило. Хорошо, я на нее упал. Пойду семью обрадую…

Я мысленно представил этот полет и как туша Цуца вдавила Рахель в землю…

– Что с ней?

Не дожидаясь ответа, я бросился к такси:

– Скорее, в больницу!

Господи, хоть бы застать ее в живых!

Страшна минута смерти! Я ей сказал однажды об этом. А она ответила: «Почему же страшна? Только бы быть уверенной в милости Бога к страждущему человеку, и тогда отрадно думать о смерти».

Я сомневался: «Но об этом надо спросить тех, кто прошел через эту минуту».

Неужели она прошла?

Сиротливо в сторонке на колесиках стояла система искусственной вентиляции легких, поражая беспомощностью своих стеклянных сосудиков, – кого-то отключили от нее.

Мне показалось, одеяло само сползло с ее лица, с плеч, и ее голая нога сейчас вылезет наружу. Я помню, у нее были горячие ноги, а у меня – холодные.
Мне даже почудилось, что она вдруг улыбнулась, точно не хотела превратиться только в воспоминание…
Я боюсь мертвых. Мне всегда кажется, что они со мной разговаривают. И она тоже что-то говорила, и губы ее были блестящи, точно сосали золотую монетку…

Я долго стоял в больничном коридоре, не решаясь войти в палату.

Стоял, пока не услышал шум в коридоре, который заставил меня обернуться. В первое мгновение мне показалось: в дверь ворвалась целая толпа. Первым, кого я увидел, был Рыжий математик, за ним стояли взволнованные сестры – Фаня Абрамовна и Стелла Абрамовна Кац и еще множество незнакомых мне людей, связанных, очевидно, тайнами совместной жизни. Безотчетная тоска вдруг охватила меня, мне казалось, я встретился лицом к лицу с каким-то неосязаемым мстительным организмом, который в своем бесплотном существе черпал силу для борьбы со всем миром.

«Господи! Как они узнали о ее смерти? Откуда знали, что я здесь? А вдруг они пришли выразить мне сочувствие, и выходит, что я просто был к ним несправедлив? Жалкие, одинокие люди, в которых много зависти, слишком много глупости, воды и ваты. Сейчас будут искать слова утешения, а я стану поражаться тому, какие это беспомощные и ненужные слова».

Я молча смотрел на них и думал, что вскоре и они, и я – все мы станем тенями. И вот уже, сколько видит глаз, другие тени обступают. Это было какое-то мерцающее бытие…

– Отдай нам свою старую пьесу! – крикнул вдруг Рыжий математик.

– Какую пьесу? – опешил я.

– Ту, которая была сначала антисоветской, а потом, на сцене, стала советской… Как ты понимаешь, нам нужна советская. Мы все люди из богемного подполья! Творцы, заживо погребенные режимом Переса-Нетаниягу. Мы, зарывшие свои горячие судьбы в каменистую землю Земли обетованной. И Фаня Кац – режиссер от Бога! Разве ты не помнишь ее коллекцию кинооткрыток? Отдай нам свою пьесу, и мы подтвердим правоту Союза Советских Социалистических Республик!

Стелла пожирала меня глазами, а Фаня Кац, все время державшая голову набок, чтобы лучше слышать, вдруг зааплодировала…

Мне показалось, она похожа на таксу, разрубленную пополам. Ее малюсенькие кривые ножки были подвижны, и она все время оказывалась в другом месте: то сбоку от меня, то сзади…

И комната, точно лифт со стеклянными перегородками, неожиданно поднялась в воздух. Я вспомнил, что слышал что-то о счастливых городах, которые поднимаются вверх и греются на солнце, как ящерицы…

– Как ясно!

– Да! Повезло нам сегодня на погоду!

По мере того как мы поднимались, исчезали стены, а пол превращался в какую-то густую белую массу, похожую на облако.

Я вошел в палату. Увидел одеяло и желтые полосы, точно от раскаленного утюга…

К облаку со всех сторон слетались люди. Их становилось все больше и больше. Сначала они казались мне маленькими точками, а потом я стал различать тела, головы, протянутые к облаку руки. В одном из них я разглядел знакомого Разбойничка.

– Куда ты, – кричал он, – я же договорился, чтоб тебя устроили сторожем в офис партийного филиала партии «Авода»!

Он замахал руками, точно добирался по воздуху вплавь, делая мне какие-то жесты, которые, вероятно, должны были означать, что качели снова качнулись, только в другую сторону. Еще бы! Такое движение…

А за ним, так же вплавь, только с сигаретой в зубах, плыла его супруга.

– Ха-ха, сегодня чудеса, как грибы после дождя!

И не думай отвертеться. Мне принадлежит твой Лоб.

И немного Груди. От Сердца – отступаюсь…
Разбойничек иногда поворачивал голову в ее сторону, и мне чудилось, что губы его возмущенно складываются: «Мадам, вам здесь не панель…»
А под ними далеко лежала земля, все больше и больше напоминающая пустыню. Высотные дома, сдвинутые в кучу, стояли посреди, как мебель, только что привезенная в новую, еще пустую квартиру.

– Если я забуду тебя, о, Иерусалим! – кричал Рыжий математик.

– В следующем году в Иерусалиме! – орали вслед сестры Кац.

И все вдруг заплакали и забили себя в грудь:

– Какая там прекрасная жизнь была, мы вернемся, вернемся…

«Мама! – вдруг вспомнил я. – Она осталась в какой-то щели… Выйдет на свет – а вокруг пустыня, хорошо меблированная пустыня… И никого из людей нет…»

Я представил прекрасные, нежные глаза Рахели: когда она смотрела на меня, что-то переходило от нее ко мне. Но взгляд ее теперь до меня не доходил.

И мамы – нет.

Я одинок. С какой ненасытной жадностью охотился я за счастьем, за женщинами, за свободой. К чему?

И жизнь закрыта, завязана, как мешок. Отсюда, сверху я видел жизнь как на ладони, и я думал: какая все гнусная ложь!

Я снова посмотрел на больничные койки. Все кровати были пусты…

И я, не раздумывая, прыгнул вниз. Летел мгновение, а быть может, вечность, пока не ощутил под собой стул. Оглянувшись, увидел знакомые стены квартиры. И щели были знакомые: «Может, и Рахель здесь?» – подумал я. Вот только предметы – письменный стол, книжные полки, шкаф – все выглядело как-то странно, все было более размыто, менее плотно, чем обычно. Мне казалось, вещи стремились отдалиться от меня и держаться на расстоянии – они это делали неприметно, тишком, как люди, говорящие шепотом у постели умирающего.

А ты долгие годы верил, что писатель должен быть общественником и чуть было не собрался жить в гуще масс! «Кто масс сторонится, – говорила Революция, – писатель плохой, даже вредный…»

В юности я доходил до черты и слышал: исчезни!

Теперь и я исчезал.

На сегодня чуть ли не все мертвы – какой-то разгул геноцида, и не свалить на генерального секретаря…

Сколько есть еще жизни: минута, сутки, десятилетие? Что нужно припомнить?

«Смотри на меня и молчи!..»

Жалоба, спетая на одинокой флейте.

Оставайся за своим письменным столом и прислушивайся. Прислушайся и жди. Будь неподвижен и одинок. И мир принесет себя к тебе. И раскроется перед тобой. Он не может поступить иначе, потому что из тебя исходит Книга…

Жизнь еще есть: минута, сутки, десятилетие:

– Браво, Рахель-Рейзл! Я подобрался к самой сути: любовь преследует истину…

Вокруг меня становилось все пустынней. И сам я растворился в этой пустыне…

Чувство любви ушло.

Любовь осталась.

Над небоскребами батальонами блуждали облака, пытаясь заглянуть в окна квартир стоимостью в один миллион долларов. И только тюрьма «Цальмон» стояла особняком. Я смотрел ввысь и видел, как ветер все подгоняет и подгоняет облако с людьми к этой тюрьме.

И оно вдруг начало опускаться…
«Боже, – подумал я, – у них нет даже карты подъезда к этой тюрьме, они же будут блуждать по пустыне неизвестно сколько лет. А там, в тюрьме «Цальмон», прохладно и даже хумус дают на завтрак и ужин… И вообще, отдельные камеры для людей и для богов… Тем более сами приглашали… Так сказать, по первому хрюканью чиновников… После торжественной части легкое угощение…»
И тут в комнату вбежала Рахель.

– Господи, жива?! И обманула всех?!

– Нет, просто любящий не должен играть по правилам…

И еще что-то отвечала. Горячо, пламенно. Но я ничего не разбирал, пока не понял, что она говорит на иврите. Но что ж именно она говорит?
И я начал отвечать ей так же горячо, так же пламенно, почти на беглом святом языке. Это было сродни колдовству. Мы перебирали слова, складывали строки и без устали толковали и перетолковывали их значение и смысл. И пока в запасе было хоть одно слово, я знал: есть, есть чем поддержать свой дух!..
Как никогда я хотел писать. Но что-то странно отвлекало. На стене билась припадочная тень Достоевского. Тикали всеобщие часики.

...

1997–2010

Поминать меня в радости… (Шолом-Алейхем)

Моим внукам Асафу и Томеру, дабы не были вы, родные мои мальчики, только гостями или туристами в еврейской Атлантиде.

– Я – еврейский писатель.

– Как вас звать?

– Шолом-Алейхем.

– Шолом-Алейхем? Жить вам, значит, миром и ладом!

– Того же вам и вашим чадам!

– Что же вы поделываете, пане Шолом-Алейхем?

– Что же нам поделывать? Пишем.

– Что пишем?

– Что нам писать? Что видим, про то и пишем.

– Что же дают вам писания, которые вы пишете?

– Что они могут дать? Горести, колики, слёзы, обиды, муки, страдания, тревоги…

– И это всё?

Шолом-Алейхем

1

О Шолом-Алейхеме я лет в десять услыхал в нашей филармонии. Знаменитая актриса Сиди Таль со сцены произнесла:

– Мне хорошо, я сирота.

Я тоже сирота, вернее, полусирота, без отца. И это для мальчишки не просто грустно или печально, но невыносимо: все идут на футбол со своим батькой, а кто возьмет меня? Кто со мной будет болеть за любимую команду?..

В филармонии шел спектакль по Шолом-Алейхему. Актриса обращалась к залу: «Смеяться – это здоровье, врачи рекомендуют смеяться…»

И Сиди Таль так весело произносила печальную фразу, что мне сразу захотелось пойти на стадион именно с ней. Или с автором этого произведения, о котором мама уже дома мне сказала: «Что еще добавить? Читай повесть Шолом-Алейхема «Мальчик Мотл».

По мнению мальчишек нашего двора, читать толстую книгу, вместо того чтоб играть в футбол, – просто на несколько часов спятить.

Я обиделся на мальчишек и с тех пор полюбил Шолом-Алейхема!

От обиды, что ли?

Когда Максима Горького отказались в Нью-Йорке поселить в гостинице со спутницей из-за того, что у них не было свидетельства о браке, он обиделся и написал «Город Желтого Дьявола». И осмеял американскую мораль, в ней, дескать, удушающий запах лжи и лицемерия, трусости и безнравственности…

В общем, хочешь хорошего слугу? Служи себе сам.

Известно: на ловца и зверь бежит. В магазине «Дон-Кихот», что на улице Алленби в Тель-Авиве, купили мои книги «Этюды о Тель-Авиве». И милые девушки, к которым я захожу каждую неделю, сказали: поскольку денег нет, они готовы совершить со мной натуральный обмен – отдать тринадцать томов собрания сочинений Шолом-Алейхема (всего было четырнадцать) на идиш, 1935–1937 годов, издательства «Эмес»! Того самого, которое в период космополитизма в Советском Союзе будут громить и наконец разгромят…

Но если бы вы видели, в каком виде были эти тома! Точно они прошли ГУЛАГ и таможню в Чопе, где проверяли багаж у отъезжающих в Израиль. Впрочем, тогда подобные книги за давностью издания вообще не пропускали: «Шибко умные, хотите вывезти антиквариат?!»

Книги, уже немного приведенные в порядок, увидел большой начальник из муниципалитета. И сказал: «Дай почитать!» Я давно так не пугался.

– Дать тебе почитать? – удивился я. – Ты читаешь на идиш?

Но он уже взял книги, потому что был начальником.

И тут мне попался на глаза рассказ внучки Шолом-Алейхема о ее тетке Марусе, к которой однажды пришел Марк Шагал и увидел на стене свою картину. Он снял ее со стены, прижал к груди и сказал: «Маруся, я тебе отдам за эту картину любую другую». Но Маруся уже знала его привычки (художник часто забирал свои картины, обнаружив их в знакомых домах) и на одесском языке сказала:

– Шагал, повесьте это обратно!»

И я во второй раз совершил натуральный обмен. Дал шишке из муниципалитета сборник анекдотов про «новых русских».

Так я начал разговор о Шолом-Алейхеме.

С находок и потерь.
2
Утверждают, что «агонию ощущают и те, кто продолжает говорить на идиш, и те, кто с любовью оплакивает мученическую смерть его. И мы ведем себя как плакальщики и на практике и в теории».

Известного израильского военачальника повели в музей «Энергия мужества». Глядя на портрет Шолом-Алейхема, он спросил:

– А это что за генерал?

Вообще-то он был недалек от истины: Шолом-Алейхем – генерал, даже маршал от литературы. И очень счастливый человек.

И не потому, что его книги переведены на шестьдесят три языка. И даже на ладино (издано в Салониках, хранится в Иерусалимской национальной библиотеке). И не потому, что его хоронили тысяч сто человек – он ведь этого не видел, не знал… Хотя всю свою творческую жизнь чувствовал: народный любимец.

Место в «загробном мире» Шолом-Алейхем получил еще при жизни.

Однажды он приехал в Бобруйск. Валил и таял снег, превращаясь в болотную грязь. Здание, в котором должен был выступать Шолом-Алейхем, освещало множество ламп.

Он шел на свет.

В руках – пачки листов, которые хотел прочесть.

В стороне, соблюдая дистанцию, шагала женщина. Наконец дистанция нарушилась.

– Вы не на вечер Шолом-Алейхема? – спросила женщина.

Потом Шолом-Алейхем так вспомнит ее монолог: « Возьмите меня с собой, и вы совершите богоугодное дело, обретете место в загробном мире. Я бедная девушка, служу в одном из этих дворов, содержу маму и двух маленьких сестричек. И если мне удастся сэкономить несколько медяков… возьму напрокат книжку на субботу. Я слышала, что здесь Шолом-Алейхем, и хочу его повидать и послушать. Если бы вы только знали, как я вырвалась на этот вечер. Догадайся об этом моя хозяйка – растерзала бы меня! Очень прошу вас совершить богоугодное дело: провести меня на вечер Шолом-Алейхема – вам обеспечено место в загробной жизни».

Вот-вот, он же говорил, что не Бог дает место в раю – красота, искусство, идеал.

– Пропустите эту девушку, – сказал он на входе, и она тотчас оказалась внутри.

Из дальнейшего рассказа самого достоверного свидетеля, самого Шолом-Алейхема, следует: народу было так много, что в воздухе висели клубы пара. И в первом отделении он ее не видел. И легко забыл о месте, «столь легко приобретенном в загробном мире».

Во втором отделении он все же заметил ее: «луну с двумя глазами, которые впивались в меня, как пиявки. В третьем отделении луна ко мне поближе и оказалась первом ряду».

И уже после вечера она все хотела быть поближе к нему, и «все попытки оттеснить ее не увенчались успехом» .

Он уже вышел на улицу и стоял возле здания, в котором выступал (его провожатые, молодые парни, разыскивали свои калоши), «всматриваясь в непроглядную бобруйскую темень». Внезапно две крепких, теплых руки обняли его шею. Притянули к себе его голову. И он почувствовал на лице поцелуй.

«– Дай Бог вам здоровья и долголетия. А место в потусторонней жизни вам обеспечено ».

Парни нашли галоши и вышли, чтоб осветить фонарем дорогу к гостинице – заезжему дому.

Все шлепали по бобруйской грязи. Только одна фигурка свернула налево и исчезла в ночной темени…

Суть проста, как грабли: литература – Храм, Убежище. От литературы ждут чуда или погибели.
3
Через два года после прихода Гитлера к власти, в 1935 году, Зеев Жаботинский приезжал в Польшу на Буковину, в Черновцы. И убеждал: Гитлер – злодей из злодеев, нужна немедленная эвакуация польских евреев. Его забросали тухлыми яйцами… Перед лицом великих держав евреи и поляки – маленькие люди. Кто их тронет? А смерть… Смерть дается легче легкого: достаточно только лечь на диван и закрыть глаза.

Дети и поэты редко отличают пламя домашнего очага от пожара.

Литераторы? Во-первых, они хотят заработать. Во-вторых, пошуметь…

А сейчас уже другое время. А главное, нет народа: обозначены только места, где народ захоронен: Бабий Яр, Дробицкий Яр, Богдановка, Освенцим, Дахау, Бухенвальд. Десятки, сотни, тысячи мест…

И миллионы ушедших в небо вместе с дымом крематориев…

Самое большое кладбище – в небе!

Меня потрясли пустые синагоги в маленьких городах Венгрии. На каждой стене висели десятки табличек с именами погибших в лагерях смерти. И башмаки на набережной в Будапеште, старые, истоптанные, отлитые в бронзе, которые спускались к Дунаю и уходили в воду.

И рядом никого. Ни души…

Потом узнал, что в канун очередной годовщины начала войны в те башмаки воткнули свиные копытца, хвостики…

Это было место расстрела евреев в 1944–1945 годах.
Утром полицейские очистили башмаки от свиных ног.
…Шолом-Алейхема часто обвиняют, что его проза «слишком проста для слуха», привыкшего к красивым созвучиям: «Солнце светит». «Листва опадает»… Он говорил просто и лаконично, потому что он не признавал искусства, – если это одна из форм лжи…

Были у него свои столпы. Свои опоры.

Писательский стол – здесь он избежал многих ловушек и обошел не один капкан.

Была у него семья – «его республика».

Здесь его боготворили. Мирились со всеми скачками его загадочного характера.

Был у него язык. Идиш. Он его часто называл жаргоном. И этот жаргон он обскоблил, отточил и выковал собственное оружие и прорыл русло, по которому устремилась его творческая сила.

И был у него народ, который всегда лезет впереди своих вождей в пекло.

Народ, который смысл жизни нашел еще на горе Синай, получив десять заповедей. Но что делать дальше: утопиться, застрелиться или повеситься?

Что за вопросы, евреи?
Вы получили хорошую жену? Так будьте довольны! Потому что все человеческое вообще печально. А у самого Шолом-Алейхема даже в основе юмора – не радость, а грусть…
Он родился 2 марта 1859 года в Переяславле (с 1943 года – Переяславль-Хмельницкий). Умер 13 мая 1916 года в Нью-Йорке. Похоронен на Бруклинском кладбище.

А жизни ему было 57 лет, 2 месяца, 11 дней.

Он всегда был уверен, что даже короткой человеческой жизнь вполне достаточно, чтобы насладиться всеми страстями, успеть сделать все, потому как если не успеешь за отпущенные судьбой сроки – не успеешь никогда, даже если будешь бессмертным.

Шолом-Алейхем все успел.

Вдоволь насмеялся.

Надурачился.

Напелся.

Был счастлив.

Горевал.

Написав множество романов, повестей, рассказов, тысячи писем – не исписался. Не загустели чернила в его чернильнице. Не его вина, что еврейская трагедия всегда нуждалась в чуде разрешения. Чтобы продолжать жить, еврей должен верить, что она, трагедия, кончится.

Он и сегодня предстает перед своим народом благородным избранником, свободным человеком.

Чему научила его еврейская традиция?

Не соглашаться на угнетение.

Не бросать свой народ ни в горестную, ни в радостную минуту. А когда его народ был в радости? В сущности, он осуществил ожидания народа: стал своеобразным Мессией, превратившись в миф.

Он получил свободу.

Главное – его мотивы были всегда благородны.

Он старательно переносил на полотно реальность своего воображения. Вложил в книги всю свою искренность.

И ушел в вечность улочками Касриловки и Мазеповки, им же созданными…

Настоящее имя великого писателя – Соломон Рабинович.

Псевдоним – Шолом-Алейхем.

Еще у него были псевдонимы Литвак, Барон Пипернотер, Менахем-Мендель, Соломон Вихерфресер и другие. Тогда он только расписывал перо. И не хотел, чтобы все знали, что он пишет на жаргоне.

Пусть догадаются – кто такой Барон Пипернотер?

А Соломон Вихерфресер?

В общем, любишь кататься – люби и катайся.
4
Каждый живет в определенное время, к которому надо приспособиться. Пусть даже для того, чтоб покорить, сокрушить его.

Город, где он родился, – Переяславль – в ту пору подбирался к своему тысячелетию.

У города лаконичный и выразительный герб: в серебряном поле трехуступная башня, увенчанная церковною главою и зубчатою короною.

В городе и сегодня есть Вознесенский собор, возведенный в 1695–1700 годы. Собор построен на деньги гетмана И. Мазепы, который изображен на десятигривенной купюре – по ней и знает гетмана большинство жителей Украины. В России же он больше известен по поэмам А.С. Пушкина и Д. Байрона. В биографиях пишут: Мазепа – личность неординарная, поэт и философ, прекрасно образованный, сказочно богатый, с прозорливым и насмешливым умом, он двадцать лет успешно лавировал в океане политической борьбы, оставаясь у руля Украины. Как любая выдающаяся личность, возбуждал зависть и ненависть врагов…

А вот Шолом-Алейхем про старую, сгорбившуюся синагогу в местечке Воронка вспомнил, что в этой синагоге (рассказывали старики) « наши деды заперлись от Мазепы – будь проклято его имя! – сидели в ней три дня и три ночи в талесах и читали псалмы, чем спасались от неминуемой смерти ».

Значит, он что-то знал о Мазепе недоброе?

Загадывать бессмысленно – здесь наша фантазия бессильна.

В 1654 году в Переяславле состоялась знаменитая Рада, которая провозгласила соединение Украины и Московии. И на века вознесла имя Богдана Хмельницкого…

В автобиографической повести Шолом-Алейхема «С ярмарки» есть такой диалог двух мальчишек (один из них – автор):

«– А кто такой Хмельницкий?

– Не знаешь Хмельницкого? Глупый ты! Хмельницкий… Он был очень злой. Он был еще до времен Хмельницкого. Это ведь и маленькие дети знают. И вот Хмельницкий забрал у тогдашних помещиков и у богатых евреев… миллионы золота и привез к нам сюда, в Воронку, и здесь однажды ночью при свете луны зарыл по ту сторону синагоги, глубоко-глубоко в землю. И это место травой заросло и заклятием заклято, чтоб никто из рода человеческого его не нашел…»

Такие легенды, наверно, рассказывали в каждом селе или местечке. И везде фигурировал Богдан Хмельницкий. По одним названиям еврейских хроник можно представить себе бедствие, постигшее евреев времен Богдана Хмельницкого: «Книга слез», «Книга вдов», «Пучина бездонная», «Тяготы времен», «Свиток тягот». И постоянно встречающиеся слова:

«Хмель! Да будет стерто его имя…»
В общем, до истории – рукой подать.
Но как изящно Шолом-Алейхем ушел от истории. От того страшного для евреев времени, которое хроники XVII столетия назвали «Эпоха «хмельничины»: « Хмельницкий… Он был очень злой. Он был еще до времен Хмельницкого…»

То есть всегда.

Во все века у евреев был свой Богдан Хмельницкий.

Нельзя без содрогания говорить о садистской изобретательности Хмельницкого.

Никто не знает, сколько жертв унесло кровавое десятилетие (1648–1658). 744 еврейских местечка в Украине и в Польше были сметены с лица земли.

Эта бойня далеко превзошла пагубу Крестовых походов и «черной смерти».

Десятилетие, которое превзошло век дьявола!

И только реализм и подробности, зафиксированные теми, кто все видел своими глазами, позволяет по-настоящему понять эту еврейскую трагедию: «… грудных младенцев резали на руках матерей, разрывая их на части как рыб. Вспарывая животы беременным женщинам, вытаскивали младенца и били им по лицу матери; другим клали в разрезанный живот живую кошку, зашивали ее и отрубали руки, чтобы они не могли вынуть кошку…» (Еврейские хроники ХVII столетия).

Слово «казак» на долгое время стало синонимом ужаса для евреев.

Но как отразилось это на самих казаках? На их вождях? На всем народе – ведь не могли же такие злодеяния не исковеркать характер нации? И кто взял на себя ответственность за злодеяния этого времени, бывшие предвестием Холокоста?

Еврейский писатель Шолом Аш цитировал из старой хроники:

« Нам стыдно писать о том, что сделали казаки и татары с евреями, чтобы не опозорить род людской, человека, созданного по образу и подобию Бога».

Солженицын написал известную книгу «Двести лет вместе». Но Шолом-Алейхема такая формулировка, смею думать, не устраивала. Потому что не «вместе» и не «рядом». То был один организм на одном пространстве: украинцы, московиты, татары, евреи. А еще дальше поляки, болгары, мадьяры…

Настоящая Атлантида.

Одно целое.

Одно небо. Одни звезды на небе. Один воздух. Даже урожай один.

Как сообщающиеся сосуды народы переливали друг в друга достоинства и недостатки.

И разорвать этот организм – значило все изуродовать.

Зверство казаков отразилось той же пагубностью в еврейских сердцах. Ожесточило их. И вместе с тем сделало боязливее, смиреннее.

Но и покрыло святостью…

И оставшиеся в живых евреи бежали в глухие местечки Прикарпатья и Оттоманской империи, Австрии и Германии, откуда когда-то изгоняли их предков.

Центром их жизни стал дом – глинобитная хижина, которую они накануне каждой Субботы превращали в Храм. Они возвели Субботу на небывалую прежде высоту и долгими темными зимними ночами мечтали о солнечных холмах Палестины, вознося хвалу Богу и ожидая прихода Мессии. Мессианские чаяния были так сильны в этих людях, что они приветствовали друг друга словами: «В будущем году в Иерусалиме!»

Из века в век оставалось только одно – терпеть и мечтать. И дожить до будущего года.

Все остальное – отговорки…
5
Самым ценным из всего существующего на земле, пожалуй, были бы две каменные скрижали, полученные Моисеем на горе Синай: «Скрижали были дело Божие и письмена – письмена Божии, вырезанные на скрижалях (Исход 32:16).

Но когда Моисей спустился с горы со скрижалями, он увидел людей танцующими вокруг золотого тельца. Тогда он бросил скрижали и разбил их на глазах у народа.

Камень разбит, но Слова живы. Не существует и копии скрижалей, но Слова не погибли. Они все еще стучатся в наши двери, как бы умоляя начертать их «на скрижалях каждого сердца». В то время как другие народы находили себя в величественных памятниках архитектуры, у наших предков не было ни умения, ни материалов для подобных сооружений. Чтобы построить Храм Господень, царю Соломону пришлось приглашать в Иерусалим мастеров из Финикии. Но были евреи, которые знали, как строить в душе человека, как из простых дел, из учения и молитвы, из заботы, страха и любви возводить здание святости и красоты.

Из таких людей был и Шолом-Алейхем.

Его персонажи живут больше во времени, чем в пространстве. Их души будто бы всегда в пути. Тайники их сердца никогда не связаны материальными вещами.

Достаточно посмотреть на надгробные памятники XVII века на Западной Украине.

Мне пришлось объездить все Прикарпатье и Западную Украину. Я видел искусство еврейских камнерезов. Облик старейших плит поражал простотой и монументальностью. Никаких изображений, одни лишь вырезанные письмена. Группы сомкнутых камней – словно страницы невиданной книги, повествующей об ушедших поколениях. И среди них – тут и там – подобные скрижалям – парные надгробия в память двух близких жизней.

Я помню горечь, которую испытал, когда, снова приехав в Ивано-Франковскую область (кажется, в Коломый), на еврейском кладбище, на заросшем травой склоне не нашел ни один из этих камней.

Ими выкладывали городскую площадь…

Шолом-Алейхем сделал слово выразительным, как те памятники, и музыкальным, как мелодия.

«Еврей из Восточной Европы представлял собой необыкновенный тип человека, – писал философ, ученый Авраам Иегошуа Гешель. – Его обычаи и вкусы не соответствовали классическим канонам красоты, но тем не менее он был наделен каким-то задумчивым обаянием. Его облик не был похож на страницу раскрытой книги – на застывшую последовательность прямых строк, окруженных ровными полями. Он скорее напоминал книгу, страницы которой все время переворачиваются.

Это обаяние шло от богатства внутреннего мира – от полярности разума и чувств, радости и печали, от сочетания интеллекта и мистицизма, которое всегда заводило в тупик наблюдавшие его аналитические умы. Его дух несравним с блеском жемчуга, терпеливо и спокойно излучающего свое сияние. Это скорее мерцающий свет трепетных вспышек, сверкание граненых самоцветов.

Лишь очень немногие из евреев владели искусством жить весело, легко и беззаботно. Они учили своих детей, что жизнь слишком серьезна, чтобы тратить ее на забавы. И если уж случилось им испытать радость, то на это всегда были веские причины, она была приурочена к подходящему моменту и обоснована как логическое заключение.

Многие из них не доверяли словам и самые сокровенные мысли выражали вздохом. Печаль была их второй натурой, и словарь их чувств сводился к одному звуку: «Ой!»

А о том, чего не могло высказать сердце, молчаливо свидетельствовали глаза. И вот что очень показательно для их духовных наклонностей: из поколения в поколение появлялись вожди, чувствовавшие себя призванными учить, что веселье не грех, а наоборот – грешно избегать веселья» .

Автор этих строк, кажется, очень точно выразил то, что лежало в основе творчества Шолом-Алейхема, хотя имел в виду только евреев из Восточной Европы. В восторгах Шолом-Алейхема всегда проступали сдержанные рыдания, в глубине его радости лежала печаль. Но у него хватало жизнелюбия беспрестанно изменять принятые образцы, еврейство было для него чем-то большим догм и предписаний, не плодом, а соком, бродящим в стволах деревьев. Зарождаясь в подземной тиши, этот сок поднимается к листве, чтобы в полной мере заговорить в плодах. Для великого писателя еврейство было не только истиной, но и источником жизненных сил. И радостью. Причем часто – радостью единственной.

Ну, это, в общем. А какими они были во времена Шолом-Алейхема, конкретные живые евреи?

Как жили?

Как выглядели?

Что за характер был у них?

В картинах витебского цикла у Марка Шагала есть «Красный еврей» (1915) и «Зеленый еврей» (1914), а изображен один и тот же человек – «проповедник из Слуцка». Шагал встретил его на улице. В «Красном еврее» – это мудрец, пророк. Окружает его не провинциальное захолустье, но безграничный мир его мыслей. Здесь и библейские предания, и текущая жизнь. Все вместе. В «Зеленом еврее» Шагала потрясло сошедшее на старика духовное откровение. «Мне казалось, –  вспоминает Шагал, –  что старик был зеленым, быть может, тень на него падала с моего сердца».
Каждый герой Шолом-Алейхема – неотъемлемая часть его собственной биографии. Он как бы слился с их душами, и они стали неразделимы. Куда ехать? Зачем? Какая Палестина? Какая Америка? Но уже говорят: «Перемена места – перемена счастья». И давайте по еврейскому обычаю присядем перед дорогой. И помолчим, что для еврея вещь просто немыслимая. Сидеть и не двигаться? И не жестикулировать?
И все приходят прощаться. И говорят, говорят, говорят. И умолкают, только когда приходят прощаться другие.

– Куда ехать? В Палестину? В Америку? Вы намерены там отвести душу? Ах, у тебя там дядя! И у дяди « в одном кармане больше денег… чем у всех здешних жителей вместе с их богачами »?

И город, « прежде милый городок… стал вдруг как бы меньше и беднее, потускнел, потерял свою прелесть, блеск и очарование ». И становится невыносимо стыдно и тоскливо. И есть во всем городке только один неунывающий еврейский литератор, который все еще пишет на идиш, хотя его некому переводить. Его именем уже назвали улицу. И клуб, бывшую еврейскую больницу.

И уже пообещали ему, что похоронят на центральной аллее городского кладбища, среди именитых горожан. И хотя ему девяносто лет, он удивляется таким речам. И уверен, что будет жить вечно. И за все благодарит:

«– Будьте же здоровы, детки. Дай вам Бог дожить всем до моих похорон …»
6
В Москве, в Центре имени Вс. Мейерхольда шел спектакль «Мариенбад» по Шолом-Алейхему с блистательной Мириам Сихон. «Мариенбад» режиссера Евгения Каменьковича – «путаница в 37 письмах, 12 любовных записках и 47 телеграммах» – динамичный спектакль. Действие возникало как бы на пустом месте, слои смысла стягивались, обнажая все новые и новые темы.

Уже после первой пробежки Бейльци Курлендер по берлинским магазинам со скоростью пятьдесят пять марок в час ее муж Шлойме Курлендер пишет своему другу Хаиму Сорокеру: «… Случилась у меня, дорогой друг, беда: моя Бейльця едет в Мариенбад ».

Нет, он не « сквалыга, и Бейльце ни в чем отказа нет – хоть звездочку с неба! Как-никак вторая жена.

А вторая жена и единственная дочь, говорят, всегда поставят на своем… В чем же дело ?»

Но бедный Шлойме Курлендер уже попал к своим землякам на язык, а это хуже, чем ногу сломать. Тем более что друг только и ждет от него веселых новостей.

И тут начинаются такие приключения!..

Здесь я останавливаюсь, потому что уж если рассказывать, то со всеми подробностями.

Мы с женой только что приехали в Москву из Ясной Поляны. Дорога была прескверная. И чтоб ей повылазило – этой дороге!

Мы были возмущены, как говаривал Шолом-Алейхем – до глубины души и обратно. Устали и даже не успели переодеться – а другие зрители в зале были разодеты в пух и прах.

И тут я понял, что читать Шолом-Алейхема хорошо в трудные минуты – становится легче. На сцене все кипело. Говорили « на… одесском языке – наполовину по-русски, наполовину по-еврейски:

– Если не ошибаюсь, вы, кажется, моя землячка, варшавянка с Налевок?..

– Очень возможно, что вы не ошибаетесь…

– Если не ошибаюсь, я встречал вас у мадам Сорокер на Налевках?..

– Возможно, что вы не ошибаетесь…

–  Если не ошибаюсь, вы вторая жена господина Курлендера?..

– Не все ли равно, ошибаетесь вы или не ошибаетесь…»

Сейчас начнется… Книгу о них можно написать…

Он и написал.

И сделал их имена нарицательными.

Уж он умел смеяться над своими евреями!

Приедет, скажем, в Мариенбад на одно лето – « и хватит материала на три зимы », ведь курорт существует для развлечений, а не для морали.

Странное дело, где бы ни поселились евреи, всё вокруг принимает облик местечка.

Дом, где родился Шагал, например, напоминал ему, как напишет он впоследствии, «шишку на голове зеленого раввина с моей картины или картофелину, упавшую в бочку с селедками и разбухшую от рассола. Как я здесь ухитрился родиться? – морщился и думал Шагал.  – Чем здесь люди дышат?»

А еще речка Вонючка, ее окрашивает своими стоками каждый день в разный цвет стоящий выше кожевенный завод. Пустырь, где среди камней и мусора прорастают цветы и травы.

« Молодые и старые евреи всех мастей трутся, снуют, суетятся. Спешит домой нищий.

Степенно вышагивает богач. Мальчишка бежит из хедера ».

Куда он побежит?

Скорее всего, к воротам кладбища. Летит туда, чтобы выплакаться.

Внизу река. Где-то вдали мостик, а прямо перед ним – погост, место вечного успокоения, могила.

Моя мать ещё застала эту нищету в местечке. Она вечно слышала свои мольбы к отцу, матери: «Мама, хлеба! Отец, хочу кушать!» Точно Шолом-Алейхем говорил устами её и её сестер… И ответы родителей: «Хотите кушать? От этого не умирают!»

Ещё как умирали…

Но и радостный день не за горами! Гулять, скорее гулять! Смотреть в небо: там можно летать и говорить с Богом. И расти до размера всей Вселенной! Или со всей детворой – на речку. Вода всё остудит…
Душа Шолом-Алейхема так никогда не вышла из детского возраста… Даже домашние поражались, как по-детски чист его восторг…
А вот великий художник Хаим Сутин не любил вспоминать местечко. До конца жизни. Даже на идиш не хотел разговаривать, хотя долгое время никакого другого языка не знал. Вспоминал: его часто били на улице, дома, в хедере. И тогда он совсем как автор «С ярмарки» шел в лес, где долгими часами слушал птиц и лесные шорохи; когда стемнеет, смотрел на звезды. И это осталось на всю жизнь. Как, впрочем, и субботние вечера в местечке. Трепещущее пламя свечей. Тени на стенах и потолке. Молитвы. Песни.

В Париже он будет работать все семь дней недели.

У него будут новые костюмы и немыслимые галстуки. Однако свечи в Субботу будут гореть в его доме непрерывно.
И при всех обстоятельствах.
Так было в местечке Смиловичи.

И в любом другом местечке…

Местечко – Отчий дом.

В Израильском доме писателей, – Бейт-Черняховски, по улице Каплан, 6, на стенде под стеклом – удивительный документ:

...

«ПОДПИСНОЙ ЛИСТ НОМЕР 1022

Милостивый государь! Для образования Союза еврейских писателей покорнейшая просьба собранную по сему листу сумму немедленно выслать временному кассиру

М.Г. Кагану в Гомель».

Далее следует список жертвователей: «Кабанский кружок сионистов» и сумма – 22 рубля. Дата – 16 мая 1903 года. Еще там, в Российской империи, начался Союз писателей Эрец-Исраэль, который окончательно создан Х.Н. Бяликом в 1921 году.

В том же году Тель-Авив получил статус города.

От Риги и до Одессы, на просторах России и Украины, Буковины и Бессарабии, Румынии, Богемии, Моравии, Венгрии, Польши и Литвы – всюду были еврейские местечки.

Местечки – хранилище еврейской души. Колыбель наших дедов и прадедов, наших песен. Здесь евреи одним глазом смеялись, другим плакали, отсюда вышли ученые и поэты, гениальные художники и полководцы. Здесь рождались короли на один день и актеры на всю жизнь.

Как, каким образом из маленьких пыльных штетл – местечек, оторванных от большого мира, разъединенных труднопроходимыми дорогами, среди болот и лесов, где люди жили точно в загонах для скота, вышли Шагал и Сутин? И десятки других великих художников и писателей? Как могла в захолустном Белостоке родиться «Ивритская драматическая труппа», из которой потом вырастет театр «Габима»?

Штетл уничтожали огнем и мечом головорезы Хмельницкого и петлюровские бандиты.

Но по-прежнему в кузнице загорался огонь.

И летели искры. И кузнец напевал. И шил портной, и кричал водонос. И меламед учил малышей азбуке и Талмуду, и сапожник стучал своим молоточком…

Колыбель плотогонов и мудрецов и – увы! – красных комиссаров – еврейское местечко. Главным здесь было учение. В местечке росли будущие выдающиеся раввины, интеллектуалы, общественные деятели. Где еще можно было найти книги, на которых стоит штамп: «Общество дровосеков Бердичева для изучения Мишны». Их уничтожали, сжигали, как людей, но и сегодня в библиотеках Иерусалима или Нью-Йорка сохранились книги с подобными экслибрисами.

Каким бы бедным ни было местечко – в центре непременно стояла синагога, а когда приходила беда – пускали шапку по кругу, кормили голодных, облачали нагих…

Хасиды и революционеры. Упрямцы и добряки. Свадебные шуты и пророки. И над ними – «а идише маме», которая учила «не мудрствовать лукаво», потому что ты, как любила говорить бабушка, – «маленький еврей и промок под дождем»…

Есть у Шолом-Алейхема удивительный рассказ. Как всегда, он исполнен неизбывной тоски. И юмора. Однажды мне даже сказали, что читать этот рассказ… ну что ли… стыдно.

– Отчего?

– Да уж больно этот еврей… маленький, жалкий. Зачем жалких-то людей выставлять на суд чужих? Что, среди нас нет сильных?

И начали перечислять…

– А разве слаб духом Тевье? – продолжил я список. – Не высок, не силен, не могуч?

И какая сила его пересилила?

Да никакая!

Вообще, человек – не железо. И каждому еврею положена своя доля. Свой удел в будущем мире.

А тот рассказ – о том, как меламед Фишл возвращался домой на Пасху из Балты в Хащеваты. И что с ним приключилось в пути.

Он – человек, которому суждено было быть дома гостем, желанным гостем, но на короткое время, только на праздники. Потому что все остальное время он учительствовал на чужой стороне, держал в руках указку, вдалбливал в тупые головы Талмуд и тихо тосковал по дому.

Накануне Пасхи Фишл собирался домой. И хотел попасть домой загодя. Но перед Пасхой снег тает, грязи по горло, подводы не достать. Что делать? А тут еще черт дернул его заглянуть на рынок и взять случайную подводу! Но беда в том, что Федор (так звали мужика) не готов был к поездке. Задержались. Да так, что пришлось Фишлу пересесть к паромщику Прокопу в корыто, через Буг перебираться, где его жена Батшева, сын Фройке и доченька Рейзл ждут не дождутся его… Но река-то как разлилась!

« За всю свою жизнь ему ни разу не приходилось плавать в корыте: он был уверен, что лодка накренится, перевернется, и все кончено! Смертельная опасность, самоубийство, одно неверное движение – и конец!..

Едва он поставил ногу в лодку, она накренилась, и Фишл, теряя равновесие, едва устоял на ногах. Он попытался выскочить из нее, но пошатнулся и упал на дно. Прошло несколько минут, прежде чем он очнулся. Лицо его побледнело, руки и ноги тряслись, а сердце выстукивало: тик-тик-так! Тик-тик-так!

А Прокоп сидел на корме корыта как у себя дома. И только время от времени доносил до Фишла «радостные вести»:

– Вот идет на нас большая льдина, надо скорее проскочить, обратно уж хода нет. Если не проскочим, будет плохо.

–  Что значит плохо?

– Нас сотрет!

Фишл покрывался холодным потом.

– Пропал карбованец! – со вздохом заключал Прокоп свою историю, от которой у Фишла пересохло во рту и душа ушла в пятки.

Обливаясь слезами, наш единоверец запел молитву.

«Чего он так боится смерти, этот еврей? – подумал Прокоп Баранюк после того, как обошел большую льдину. – Кажется, такой махонький еврей, бедный, оборванный, не отдал бы за него даже этого корыта, а так дорожит своей жизнью».

Конечно, корыто все-таки выволокло их на берег.

И Фишл успел в баню. Выдать жене Батшеве подарок – отложил на потом. И свой рассказ о поездке тоже отложил на другое время. Только многократно повторял:

– Чудо небесное!.. Хвала Богу!.. Слава Всевышнему!..

А ведь вопрос Прокопа остался.

Кто сможет ответить ему?
7
Шолом-Алейхем был человек исключительной пробы. Редкостный. Еще в детстве понял: нечего бояться. Главное – быть честным. Хотя бы как его отец – Нохум Рабинович. Временами Нохум процветал. Имел заезжий дом. По четыре обшарпанные койки в каждом номере. В Воронке, куда семья из Переславля переселялась на лето, все знали, что цены у Рабиновича низкие. Жить можно, но от дороги, товарных складов и от пристани далеко.

Маленький Шолом зазывал постояльцев в гостиницу отца. Можно представить, какие он видел здесь типы – на всю жизнь хватило.

Детей (а их поначалу было трое) не обижали, но дать затрещину умели.

Брат Вевик терпел.

Сестра Броха ревела.
Будущий писатель Шолом говорил: «Буду делать как отец, если только захочу».
Потом умерла мать (Шолому – тринадцать). Нохум женился снова. У новой жены своих деток трое. И уж сколько они вместе смастерили потом – никто так сосчитать и не смог.

Чего-чего, а избаловать их в этой семье просто не могли.

В четыре года Шолом стал учиться в школе при местной синагоге. Это было еще нечто вроде детского сада.

С семи лет – учить язык (идиш) и арифметику.

Уже тогда время неслось слишком быстро.

Сначала окончил реальное училище (русское), потом, поскольку везде и всегда был отличником и даже знатоком Библии, устроился раввином и несколько лет проработал в местечковой синагоге. Отцу говорили, что трудно было даже предвидеть, какое чудо выйдет из этого сорванца и проказника.

Отец пребывал на седьмом небе. Но каждый его вздох хватал за сердце:

– Подскажите, дайте совет, как вывести его в люди!

И ему сказали: «Ну, положим, без набожности-то он обойдется, лучше путь будет честным!»

Нохум Рабинович хохотал до упаду: «Честным?! Конечно, с Божьей помощью все возможно, вот только бы сам Шолом постарался!»

…Но вот, наконец, он «начал загребать золото»: взял в руки тросточку и, накинув пиджак на плечи, ходил из дома в дом и давал уроки. И все вдруг стали говорить, что у Шолома « легкая рука, он лучше всех готовит к экзаменам».

Прошло немало времени и немало событий (и немало голодных дней), пока Шолом не попал к старому Лоеву, богачу, который пожелал учителя для своей дочки.

У Шолома был замечательный характер.

С детства он отличался богатым и пылким воображением. И не то с радостью, не то с сожалением признавался, что « дома представлялись ему городами, дворы – странами, деревья – людьми, девушки – принцессами, травы – бесчисленным войском, колючки и крапива – филистимлянами и моавитянами, и он шел на них войной».

Он всё время возвращался к многообразной истории своей жизни. Вспоминал любимого учителя или горького пьяницу, выделяя то характерное для каждого из них, те «живые черты», что невольно вызывали смех. Все хохотали. А он делал наивное лицо и смотрел прямо в глаза. Всякий человек был для него уникальной личностью. В другом человеке Шолом постигал себя. Отдавая другим, он на самом деле получал… И в сущности, всякий раз возвращался к одной и единственной книге – книге о самом себе…

А оплеухи сыпались на него градом. Его нянчили и воспитывали увесистыми подзатыльниками, так что искры из глаз летели, из синяков он не вылезал.

Но людей любил, даже обожал, развязных, острых на язычок, не обижался, когда всех, в том числе его, называли ослами.

И молчунов любил…
«…чувство милосердия ко всему живому было во мне так велико, что вид заезженной лошади причинял мне боль (см. «Мафусаил»), собака с перешибленной ногой вызывала у меня слезы (см. «Рябчик»), и даже кошка, нечистая тварь, была мне мила и дорога. О больных, убогих детях и говорить не приходится (см. «Убогая»)».
У Лоева, который пригласил молодого учителя, был вид генерала или фельдмаршала. Голос – точно рык льва. Дочь старика засыпала молодого человека вопросами:

– Читали ли вы «На дюнах» Шпильгагена?

Оказывается, он знает всего Шпильгагена!

– А знаете ли Ауэрбаха?

Ауэрбаха знает!

– А «Записки еврея Багрова»?

Знает наизусть?!

– А роман «Что делать?»?

Лоев был очень доволен. Но знает ли он комментарии Раши? И чего требует Раши от дочери Салпаада? А Талмуд.

«Зачем мятутся народы?»

«И они забрались в дебри учености…»

А когда Шолом еще написал письмо по-русски директору сахарного завода – все пришли в изумление. Не случайно страсть к писанию началась у него с красивого почерка, который он перенял у реб Зораха, учителя. В свое время за красиво написанное задание отец давал ему «по грошу» (первый гонорар). Сосед Шолома, реб Айзик, хасид, заявлял:

«– Грамматика-шматика. Чепуха и ерунда! Главное для меня – почерк. У него золотая рука!».

Много позже Шолом-Алейхем будет наставлять сына: « Прежде всего ставлю условие: всегда, даже в черновиках, писать четко и ясно. Эта ясность сообщается и мысли. Пойми это».

И в другом письме (писателю М. Островскому): «…Упрекнуть вас позвольте лишь в одном: в неразборчивости почерка и небрежности письма. Старайтесь писать медленно, тогда само собой выйдет красивее. По-моему, мысли связаны с почерком. Есть, стало быть, связь между процессом творчества и процессом письма. Надо красиво писать, красиво думать, красиво творить. Каждое мое произведение при всей незрелости тщательно переписано и переработано мною не менее 6–7 раз. Побольше терпения, молодой человек!»
Его всегда тянуло в мир мечтаний и грез, в мир песни и музыки. Он пристрастился к скрипке и получил за это порядочную взбучку от отца…
Учитель блестяще выдержал экзамен. Старый Лоев восторгался:

– Праотцам нашим не снилось! Книжник, умница, значит, все дураки скоро ополчатся против него…

И если так отнесся отец, как же к нему должна была отнестись ученица?

…Теперь учитель и ученица были все время вместе. Готовили уроки. Читали Шекспира, Диккенса, Толстого, Гете, Шиллера, Гоголя. Начитавшись до одури, шли гулять.

Парню на роду написано быть писателем, и его ученица ничуть в этом не сомневалась.

В жизнеописании «С ярмарки» автор вспомнит:

«Юноше и девушке никогда в голову не приходило признаться друг другу в своих чувствах или задуматься над судьбой своего собственного романа. Понятие «роман» было, видимо, слишком шаблонно, слово «любовь» – слишком банально для выражения тех чувств, которые возникли и расцвели между этими двумя юными существами. Их взаимная привязанность была настолько естественна, что казалось понятной сама собой. Не придет же в голову брату объясняться в любви своей сестре, посторонние люди гораздо больше говорили о романе молодых людей, чем они сами. Уж очень они были юны, наивны и счастливы! На их небе не появлялось ни облачка. Никто им не мешал, и они оставались беспечными. За три года знакомства они ни разу не подумали о возможности разлуки. И все же настал день, когда им пришлось расстаться …»

Старый Лоев нервничал: Шолома призывают в армию. И он, Лоев, должен добиться, чтобы учителя вычеркнули из призывных списков.

И тут началась целая одиссея. Надо было найти своё место в жизни. Шолом ездил по городам, приходилось бывать и в тех, где не разрешалось жить евреям. И вот дорога привела его в прославленный Киев-град. « Туда он стремился, туда и попал. К чему, собственно, он стремился и чего искал, трудно сказать определенно, потому что он и сам точно не знал, чего жаждет его душа. Он тянулся к большому городу, как ребенок тянется к луне. В большом городе есть большие люди. Это светлые звезды, которые с высокого безбрежного неба озаряют землю своим сиянием… Великие просветители, знаменитые писатели, одаренные Богом поэты… » Он прятался, когда солдаты и жандармы нападали посреди ночи на еврейские заезжие дома. Замерзал на чердаке. Не раз и не два наведывался – за протекцией – к киевскому казенному раввину.

А потом и сам стал казенным раввином в Лубнах. Ничего не имел против этой должности. Но товарищи говорили, что такому человеку, как казенный раввин, руки нельзя подавать. « Это лицемер, ханжа, блюдолиз у богачей и чиновников правительства …»

И он дал себе слово, что таким не станет. Он будет не таким раввином, как все. Человек – это то, кем он хочет быть.
8
Но еще раньше произошло ужасное. Лоев, кажется, понял, что Голдэ может стать женой этого молодого еврея. Конечно, молодой еврей, не очень, правда, красивый, но рогов у него же нет, но и золота тоже нет.

Разразилась трагедия.

…День был красивый, с избытком света и солнца. Шолом проснулся, и вдруг откуда-то выплыл конверт с деньгами. И никакой записки с объяснениями. Ему даже не сказали: «Уходи! Ты уволен». Ему вообще ничего не сказали.

Но он не уйдёт без нее.

Голдэ.

Ольга.

Он будет любить, творить, петь и умирать много раз, и всё – ради нее.

Ему казалось: они плачут вместе, щека к щеке. И не слышат шепота того небесного ангела, который пытается разглядеть из лунного горизонта крошечную Софиевку:

– Я что-то там вижу. Все сложится. Все будет хорошо… В конце концов, Лубны – хорошее место, чтоб быть влюбленным и создать семью.

Но где Голдэ?..

Он уже пробовал силы в журналистике. Крошечные газетные заметки. Житейские истории. Очень смешные. Благодаря хорошему слогу и богатой фантазии был на хорошем счету.

И солнце сияло. И вишня цвела. И птички чирикали и щебетали по-прежнему.

В такой-то день на Крещатике он вдруг встретил Ольгу. И светло стало в его доме.

« О, ты прекрасна, возлюбленная моя, ты прекрасна! Глаза твои как два голубя, волосы подобны козочкам, спускающимся с горы, зубки – белоснежные ягнята, вышедшие из реки, один к одному, словно одна мать их родила. Алая лента – уста твои, и речь твоя слаще меда».

Почему, глядя на Ольгу, невольно вспоминал он « Песнь Песней»? Почему, когда он читал «Песнь Песней», на ум ему приходила Ольга?

«Я чувствую себя странно легким, мне кажется, у меня выросли крылья: вот я поднимусь ввысь и полечу».

Все как-то быстро разрешилось.

Он рассказал, что каждый день писал ей письма.

Она поведала, что к отцу приходил его друг, местный почтмейстер. Он-то и перехватывал все письма Шолома. Отец читал, горестно вздыхал и прятал их в секретный ящик своего стола. Ольга ни одного письма возлюбленного не получила.

И тут же пришло решение: тайно, не дожидаясь согласия отца и его благословения, пожениться. Отыскали раввина. А потом для верности брак зарегистрировали в городской управе.

Летом 1883 года они стали супругами Рабинович: Голдэ (Ольга) и Шолом (Соломон).

– До конца? До гробовой доски?

– « Пока не погаснет светило дня и не исчезнут тени с земли », – отвечал он ей словами из «Песни Песней».

Жизнь наконец привела его к царевне.

Так определилось главное в его жизни.

Семья.

Писательство.

Язык идиш.

Народ.

Сейчас он произнесет колдовское слово и полетит, как орел, выше туч, над полями и лесами, через моря и пустыни.
9
Он был невысокого роста. Широкоплеч. Мачеха прозвала его «короткая пятница», в отличие от брата Аббы (на два года моложе Шолома) – «длинного, как еврейская диаспора».

Красивый блондин, очень живой, подвижный, привлекал своей вежливостью, доброжелательностью и веселым остроумием.

«Начало, самое печальное начало, лучше самого радостного конца».

Лоев наконец сдался. Понял, что с помощью Слова можно делать фокусы: добывать вино из воды и золото из камня. С помощью Слова можно устроить так, что оба они – Голдэ и Шолом – поднимутся до туч и выше туч. Но с помощью какого слова, извините? Газетного? Лично ему, Лоеву, это слово мало льстит. И Шолом должен кончить бумагомарание. А тут как раз и любовь в помощь…

Ольга молчала. Она знала, что для мужа писательство – это судьба.

Казалось, она знает о муже все. Если просит чаю – будет работать всю ночь и весь следующий день, пока не закончит рассказ. Если улыбнется ребенок – у него долго будет хорошее настроение…

В течение всей жизни она будет его спутницей, наперсницей, критиком, покровителем, импресарио и другом.

А в России была практикующим дантистом. И в трудные времена открыла зубоврачебный кабинет. Золотыми буквами на черном фоне написано: «Зубоврачебный кабинет. О.М. Рабинович».
Он и здесь не мог обойтись без шутки. Однажды попросил своих детей набить рты ватой и сесть в приемной, держась за опухшие щеки, притворяясь пациентами, чтобы показать другим клиентам, какая к этому зубному врачу очередь!
Из письма отцу Нохуму Рабиновичу. 16 апреля

1884 года:

«Дорогой отец! Сегодня в часов пять-шесть пополудни я сообщил тебе радостную весть: Бог благословил меня дорогим даром. У нас прекрасная дочь – плод многолетней любви, пошли ей Бог долгую жизнь!

Помнишь, отец, когда ты гостил здесь, у нас, мы были готовы выехать за границу, чтобы там искать исцеления болезни моей хрупкой жены. Но болезнь исчезла, словно ветром ее унесло, потому что на чашах весов все врачи с их измышлениями весят не больше тончайшей пылинки по сравнению с всемогущей природой; все их советы не многого стоят! Страх и радость наполняли сердце при мысли, что не сегодня-завтра наступит положенный час, когда женщина становится матерью!

И вот прошли секунды, не больше двадцати минут, – и моя жена, храни ее Бог, дала себя услышать раз и другой, и дом из края в край наполнился голосами… Крошка, малютка распелась, что-то вроде: «Куа! Куа!» По-видимому, природа одарила ее певучим голосом? Хорошо, хорошо, дочурка моя! Пой же, пой, прекраснейшая из дочерей, дай мне слышать твой голос, он так хорош! «Куа! Куа!..»

Но что ты скажешь лет через пятнадцать и более? Что ты тогда будешь петь? Где слова, тайные знаки и намеки, начертанные на страницах твоей жизни? Запечатаны и скрыты эти слова, и ничей человеческий глаз их не видел! Иди же, дочь моя, и живи в стране жизни! Руками любви обнимет тебя первый день и понесет на своем плече дальше, дальше и предаст тебя второму дню, а второй день – третьему дню и так далее, и это твоя жизнь!

А что потом будет? Спроси дочь моя, своего деда, и он тебе расскажет, спроси своих прадедов – они тебе скажут, а мне не задавай вопросов, и нет ответов в жизни – все зависит от судьбы и случая…

Но хватит философствовать!

Будь здоров, дорогой отец, передай привет всей семье, а заодно и нашим друзьям.

Любящий тебя и желающий тебе всего наилучшего, твой сын Шолом.

Привет моей уважаемой матери Хане ( мачеха Шолом-Алейхема. –  Л.Ф.), долгой ей жизни. Моему дорогому брату Гершлу, да сияет светоч его, а также жене его Рохл-Лее особый привет».

Сколько нежности в этом письме, сколько светлых надежд!

Бог даст ему шестерых детей. С женой и с детьми он сросся. Жизнь без них не имела смысла. Его семья – это была его «республика», демократическая и либеральная.

«Мы очень избалованы, –  вспоминает дочь Ляля (Сара).  – Нас никто никогда не наказывает. Если уж чересчур капризничаем, отец «наказывает» нас. Он берет газету, складывает ее наподобие веера и шлепает нас ею. Это называлось «нафицкать».

От этого наказания, по-видимому, больше всех страдает он сам. Он бледнеет и расстраивается. Его руки дрожат ».

Впрочем, они шумят, а он пишет.

Они дерутся, он пишет.

Перед уходом в гимназию старшая дочь все же прервет его, чтобы поцеловать. По возвращении она смело солжет, что сегодня у нее «пять», чтоб сделать ему приятное.
Позже, когда гулял с внучкой (пятилетней Бэл), просил ее крепче держаться за его руку. И повторял – «тогда я буду лучше писать». И она его слушалась…
Он не любит плохих новостей. Он самый большой оптимист в доме.

…Сегодня вечером он празднично одет. Он всегда одет тщательно, красиво и оригинально. У него удивительные запонки. Галстук завязан не как у всех. Бархатный жилет с большими пуговицами. Что-нибудь некрасивое он не наденет.

«Завершив работу, –  вспоминает зять Беркович,  – Шолом-Алейхем объявлял об этом детям. С утра уже знали, что вечером Шолом-Алейхем будет читать свой новый рассказ. Готовились как к премьере. Одевались празднично, взволнованно ожидали появление отца из кабинета.

– Папа, готово?

– Готово, – отвечал он бодрым голосом.

И он, собирая вокруг себя свою «республику» или «халястру», читает перед ними, перед детьми, перед своими первыми критиками.

А те хохочут и заливаются, празднуют, будто писали сообща.

А рассказов так много, и пишутся они так легко!
И читает он их – неподражаемо!»
Вы спросите, не скучаем ли мы сегодня по тем временам? Не хочется ли в кругу семьи прочесть что-нибудь? Скажу вам честно – хочется. Но кто-то смотрит сериал по телевизору, кто-то сидит за компьютером. Друзья, конечно, приходят. Можно и друзьям прочесть. Правда, время, проведенное с друзьями, не замечается Богом, но учитывается печенью. Наступает глобальное потепление, и специалисты собираются в Копенгагене с целью как-то охладить мир. Зачем? Тепло само уходит…

Внучка Шолом-Алейхема, Бэл Кауфман, писательница, самая известная из родни писателя, вспоминает:

« Для меня и сейчас звучит его голос… Утро у него начиналось в пять часов. Стоял у пюпитра, грыз ногти и смотрел куда-то, посмеиваясь, словно слушал, что скажут герои. Он и писал так – будто разговаривал с вами, он обожал Чехова. Когда мы болели, то лечил нас именно Чеховым, читая его рассказы вслух… Он постоянно шутил, шутки бросал как бы мимоходом: «Если б богачи могли нанимать нищих умирать за них – нищие хорошо бы заработали ».

И еще говорил:

« Люди поделены на две категории: негодяи и негодяи; если у вас нет денег, вы, разумеется, негодяй; если же у вас есть деньги, вы, несомненно негодяй, иначе бы у вас не было денег»).

В письме к другу и почитателю Розетту этот неунывающий оптимист, хорошо знающий цену жизни, писал:

« Было время – и совсем недавно, – когда я одной ногой был на том свете. А сегодня меня уже тянет писать фельетоны, рассказы, комедии, но, увы, друзья не дают! Бог создал жену затем, чтобы морочить нам голову бифштексами, молоком и яйцами, причем только сырыми и во множестве. Гулять она велит по берегу моря и на солнце, а солнце здесь, Розетт, не то, которое светит притворно, греет холодной усмешкой, а настоящее солнце, сияющее светом первых семи дней творения. Оно ласкает и греет, как мать, а воздух, друг Розетт, струится сюда прямо из рая. И вот тут, у моря, на воздухе, под этим солнышком гуляет ваш больной Шолом-Алейхем с карандашом в руках и пишет свои историйки…»

Он всегда шел под руку со своими горемычными и всегда веселыми героями.

Озирал, по слову Гоголя, «всю громадно несущуюся жизнь… сквозь видный миру смех и незримые, неведомые ему слезы».

Он любил Киев. Киев ему был необходим. Любил Крещатик. Церковки, из которых доносился приглушенный вечерний звон…

С женой и детьми часто выезжал в Боярку, близ Киева.

Неожиданно получил наследство, и его стали называть «киевским Ротшильдом».

Пять лет в жизни он был баснословно богат.

Деньги можно было потратить на «Народную библиотеку». На гонорары еврейским писателям, которые до Шолом-Алейхема вообще не знали, что такое гонорар. Да и просто на то, чтоб помочь бедным…

Он даже стал обладателем одного из немногих тогда в Киеве телефонов.

Но во-первых, он преувеличивал страдания тех, кому сочувствовал.

Во-вторых, деньги были просто в заговоре против него. Ну какой из него гешефтмахер? Сначала он ссудил деньги под мифические проценты человеку, который вскоре обанкротился, прекратил платежи по обязательствам, и… все деньги пропали.

Потом стал играть на Киевской бирже, ровным счетом ничего не понимая в финансах. И от наследства ничего не осталось. Пришлось залезть в долги.

Он закрыл свой ежегодный альманах.

Снес в барахолку лишние костюмы и ботинки.

Продал золотое перо, которое купил в первый день получения наследства.

Он был бит морально и обобран материально. Но не столь тягостна была для него потеря денег, как то, что он обманут людьми и сам обманулся в людях.
Разочарование – вот что сокращало ему жизнь. Вот что – говорил он – приближает к могиле…
И начались скитания. Сначала переезд в Одессу, потом отъезд за границу. Париж, Вена и снова Киев. Но главное – никогда не унывал. Любил мастерить. Зонтик приспособил так, что мог сидеть под ним, как под большим тентом. Дома сконструировал скамейку-кровать и писал полулежа. Любил игрушки, безделушки. Придумывал, фантазировал.

Но и пускался в кое-какие авантюры. За одну из пьес о биржевых ворах его даже избили.

Но в денежных делах навсегда остался, как писала дочь, «величайшим джентльменом».

На всякий же случай у него всегда был лотерейный билет, и каждый год он ждал выигрыша, и каждый год разочаровывался.

Взлеты и падения, радости и потрясения – все было на его пути.

После краха с наследством он стал много ездить и выступать на вечерах.

– Вы знаете, – как-то раз радостно сказал он детям, – что я узнал? Оказывается, Диккенс тоже разъезжал и читал свои произведения!

Дочь, Лиля Рабинович, вспоминает:

«1905 год. Толпы народа на улицах Киева. Царь даровал конституцию!

Отец в необыкновенном волнении.

А вечером – еврейский погром. Знаменитая гостиница «Империал», где спасались евреи со всех концов города. Швейцар подкуплен и стоит в дверях с иконой. И мы в этой гостинице…

Царь обманул.

Отец, бледный как полотно, не отходит от окна. Он стоит и смотрит, как громят…

Этот вечер решает нашу судьбу. Мы оставляем и Киев и Россию – мы эмигрируем.

Без денег, без планов, с громадной семьей, с перинами – мы едем, мы едем…

Куда?
Куда-нибудь! Куда-нибудь подальше из страны, где отец, стоя у окна, видел то, что он видел…»
Разрушалось здоровье. Зато росла слава! Не было еврейской семьи, где не знали бы имя писателя. Но вот что любопытно – слава точно не касалась его. Он как мог иронизировал по поводу своей славы. И свергал себя с пьедестала, как только представлялся случай. Познакомившись с новой книгой Ицхака Лейбуша Переца, написал ему восторженное письмо: «Прочитав ваши «Народные сказания», я подошел к зеркалу и дал себе две оплеухи за то, что недооценивал ваш талант».

Так же, как слился он с литературой, – слился с семьей. Зять Беркович писал:

«Разлуку с семьей, даже на небольшой срок, он тяжело переживал. С дороги ежедневно писал. Его письма домой были сугубо интимными, искренними, мастерски сработанными, проникнутыми юмором. Они были такими же мудрыми и светлыми, как его художественные произведения. С «республикой» он делился своей тоской, своими слезами, радостями – всеми переживаниями и впечатлениями…

Имел бы он возможность, он никого бы из детей не отпустил бы от себя. Однако взрослые дети жили вдали от него. Зато существовало правило: один раз в год, летом, все должны были съехаться. И дети, и внуки. Эти дни становились сплошным праздником…

Он учил нас, что жизнь человека – великое и неповторимое событие. Здесь ничто нельзя считать обыденным и неценным. Все в жизни важно, тем более такие неповторимые минуты. Они должны быть праздником. А праздновать надо щедро, со вкусом».

Что-что, а праздновать со вкусом Шолом-Алейхем умел.

В предисловии к своему жизнеописанию «С ярмарки » Шолом-Алейхем напишет:

«Милые, дорогие дети мои! Вам посвящаю я творение моих творений, книгу книг, песнь песней души моей. Я, конечно, понимаю, что книга моя, как всякое творение рук человеческих, не лишена недостатков. Но кто же лучше вас знает, чего она мне стоила! Я вложил в нее самое ценное, что у меня есть, – сердце свое. Читайте время от времени эту книгу. Быть может, она вас или детей ваших чему-нибудь научит – научит, как любить наш народ и ценить сокровища его духа, которые рассеяны по всем глухим закоулкам необъятного мира. Это будет лучшей наградой за мои тридцать с лишним лет преданной работы на ниве нашего родного языка и литературы.

Ваш отец – автор Шолом-Алейхем.

Февраль 1916 г. Нью-Йорк».
10
Шолом-Алейхем любил порядок на письменном столе, но редко его придерживался. В ящиках письменного стола у него был хаос, настоящая барахолка удивительных вещей: бутылочка с клеем, гвоздики, щипчики, резиновая печать: две руки в рукопожатии и надпись – «Шолом-Алейхем» («Мир вам!»). Обычно эту печать он ставил в начале письма.

Но вот он решал навести порядок, и тогда на столе появлялись коробка для сигарет с секретным замком (кроме хозяина никто не умел ее открывать) и знаменитый маленький велосипедик со звоночками. Почему-то любой, кто подходил к письменному столу, сразу обращал внимание именно на этот велосипедик. Шолом-Алейхем частенько отнимал его у засмотревшегося посетителя.

Потом уходили все.

Шолом-Алейхем садился за стол, смотрел на порядок, но в таком состоянии совершенно не умел работать. Тогда, чтобы зарядиться, он начинал вспоминать гостей и разыгрывать их в лицах, будучи одновременно актером, режиссером и зрителем, в особенности когда подходил к зеркалу.

И после начинал писать.

« Папа пишет удивительно легко. Он может писать всюду и при всяких условиях. А между тем он страшно строг к своим сочинениям: пишет, зачеркивает, вклеивает, снова пишет, снова черкает…. И даже тогда, когда рукопись уже отправлена, не раз случалось, что он вдогонку посылал телеграмму в редакцию: надо изменить какое-нибудь слово.

Так он однажды обратился к Кауфману (в Бессарабию), чтобы тот телеграфно сообщил ему какое-нибудь имя собаки по-молдавски. Он писал тогда в Италии свой роман «Блуждающие звезды». Кауфман телеграфировал:

–  Теркуш!
Так строг он был к себе. Теркуш! Теркуш!» (Лиля Рабинович)
Кроме письменного стола в кабинете Шолом-Алейхема был столик для письма, вращающийся в разные стороны. К столику прикреплены подлокотники, на которые Шолом-Алейхем опирался, когда писал. А еще столик украшали многочисленные ящички – для газет и журналов. В общем, целый письменный город.

Хозяин кабинета любил писать стоя и только для переписки садился за стол.

Рабочий день начинался в пять утра. Шолом-Алейхем устанавливал подсвечник на высокий столик и начинал писать. Писал и после полудня. Потом заходила жена и сокрушалась, что он ничего не ел. Писатель улыбался:

– Зато хорошо поработал.

Работать мог везде.

В лесу, например, было у него любимое место: садился на небольшой пенек.

Работал даже в вагоне. Вынимал из чемодана толстую свечу, откидывал волосы со лба, грыз ногти и писал, никого не замечая…

Часто писал на глазах у всех. Его видели сидящим у моря или шагающим по набережной с маленьким блокнотом в руках. Писал быстро. Но медленно и внимательно обрабатывал написанное. К маленьким страницам прибавлялись большие страницы, а к ним бесконечное множество маленьких и больших дополнений. Его рукописи из-за многочисленных вклеек часто походили на развернутый свиток.

У него был свой метод. И он никогда не соглашался на редактуру, если она не соответствовала его системе. Но и не верил себе. Часто говорил: «Точно во мне какой-то бес сидит, подтрунивает, хохочет и издевается над моими писаниями…»

В Италии он был на море, но купаться ему запретили. А тут как раз редактор одного издания предложил написать о людях.

«– О людях? Что могу сказать я? Мне запрещено купаться, а подсматривать за купающимися мне уже не к лицу, возраст не позволяет.

– Я не понимаю вас, – заметил редактор.

– Чтобы писать о человеке, надо видеть его обнаженным. Естество человека раскрывается не тогда, когда он выставляет себя напоказ, на параде или выставке. А за столом среди своих детей и, если хотите, даже в постели, когда спит, так как важно знать, не говорит ли он во сне, кашляет ли он и как реагирует на укусы блох или других ночных разбойников…. Писать я могу только о том, что вижу вокруг себя на курорте: калейдоскоп из фальшивых бриллиантов и венецианских кораллов, собрание венской обуви, английских пальто и леонских шелков, безликий конгломерат дам, пропитанных испарениями парижских духов, пробуждающих в человеке животные страсти. Конечно, есть такие писатели, которых все это привлекает. Меня же волнуют совсем другие волнения.

И я предал бы свое собственное перо, если бы заставил его писать о столь далеких для меня вещах… » (Вс. Чаговец. «Шолом-Алейхем – писатель, человек».)

А как стал писателем?

Он еще был совсем маленьким, когда отец прочитал вслух детям крошечный и очень смешной рассказ. Все смеялись до слез. О, как Шолом завидовал автору! Рассмешить всю семью! И еще одну! И еще…

Нет, станет взрослым – будет тоже смешить людей…

Все начиналось не с прозы, а с поэзии. Ему даже посоветовали писать а-ля поэт Иегуда Галеви. Конечно, Галеви настоящий поэт, но почему надо быть еще одним Галеви? Стихи – это песни. А петь надо так, как поет народ.

И если писать, так почему ему не описать, например, Бердичев?

В биографической повести «С ярмарки» Шолом-Алейхем вспоминает: в Воронке за детьми Нохума Рабиновича присматривала Фрума, женщина «рябая, кривая, но честная», от которой Шолому доставалось едва ли не больше всех – и оплеух, и розог, и проклятий. Она говорила:

« Вот увидите, ничего хорошего из этого ребенка не выйдет! Это растет ничтожество из ничтожеств, своевольник, обжора, Иван Поперило, выкрест, выродок, черт знает что – хуже и не придумаешь».

Однако кривая Фрума по части проклятий явно уступала мачехе Шолома. В той же повести Шолом-Алейхем описывает ее «художества»:

« Чтоб тебя скрутило, отец небесный. Чтоб тебе и болячки, и колики, и ломота, и сухота, и чесотка, и сухотка, и чахотка. Чтоб тебя кусало и чесало, трясло и растряслось, и вытрясло, и перетрясло, боже милостивый, отец небесный святой и милосердный ».

В конце концов, Шолом, мальчик смешливый и наблюдательный, выстроил и записал в алфавитном порядке все ее проклятия. Этот «Словарь» и стал первым произведением будущего писателя. Кстати, мачехе «Словарь» очень понравился.

На «еврейский лад» написал Шолом-Алейхем свою историю «Робинзона Крузо».

Став позже человеком семейным, не отступаясь от давней мечты жить исключительно литературными заработками, он одновременно писал три, четыре, даже пять романов, рассказов, повестей.

Своему другу М. Спектору сообщал:

...

« …Я должен тебе признаться, что я чувствую себя как бы новорожденным, с новыми, совершенно новыми силами. Я могу почти сказать, что я сейчас лишь начинаю писать. До сих пор я лишь дурачился, баловался. Боюсь только, как бы, упаси боже, годы не кончились… Я полон сейчас мыслей и образов, так полон, что я, право, крепче железа, если я не разлетаюсь на части, – но, увы, мне приходится рыскать в поисках рубля. Сгореть бы бирже. Сгореть бы деньгам. Сгореть бы на огне евреям, если еврейский писатель не может жить одними своими писаниями и ему приходится рыскать в поисках рубля. Меня спрашивают те, что меня знают и видят каждый день: когда я пишу?

Я, право, сам не знаю. Вот так я пишу, на ходу, на бегу, сидя в чужом кабинете, в трамвае, и как раз тогда, когда мне морочат голову по поводу какого-то леса, невырубленного леса, либо дорогого имения, какого-нибудь заводика, – как раз тогда вырастают прекрасные образы и складываются лучшие мысли, а нельзя оторваться ни на минуту, ни на одно мгновение, чтобы все это запечатлеть на бумаге, – сгореть бы всем коммерческим делам. Сгореть бы всему миру. А тут приходит жена и говорит о квартирной плате, о деньгах за правоучение в гимназии; мясник джентльмен – он согласен ждать; лавочник зато подлец – он отказывается давать в кредит; адвокат грозит описью стульев (глупец, он не знает, что они уже давно описаны)…»

Он, можно сказать, трудился как проклятый, выработав собственную манеру «параллельного труда».

Во время болезни писал лежа; полулежа – когда отступала болезнь: « Я все еще пишу, мучаясь, полулежа, но все еще пишу. Могу передать вам привет с того света от Ваших пациентов? О нет, нет! От пациентов ваших коллег… Ничего… И там жизнь», –  пишет он доктору М. Спектору.

И в другом письме (Я. Динензону): « Не обессудьте за карандаш, я все еще пишу лежа. А ну-ка, попробуйте писать лежа чернилами, Вы видите, что из этого получится: кривульки, закорючки, поди разберись!»

Он выступал с концертами по первому зову устроителей. Встречался с писателями. Его друг Спектор утверждает, что Шолом-Алейхем – единственный в своем роде писатель, о котором любой еврейский автор и даже читатель может поделиться воспоминаниями, так как Шолом-Алейхем любил переписываться не только с «великими» и «маленькими» писателями, но и с читателями.

Ему задавали вопросы, на которые мог бы ответить только врач или адвокат, раввин или мудрец… Он отвечал на любой вопрос. На любое письмо. Трудно найти писателя, который написал бы столько писем, сколько Шолом-Алейхем.

По своей болезненной застенчивости он всегда держался в тени.

Но вот как проходили его концерты.

« Зал в Дубултах был переполнен. Шолом-Алейхем читал много новелл, а в завершение рассказ «Домой на Пасху». Он не читал, а мастерски изображал главного героя рассказа, меламеда Фишла. Все зримо ощутили несчастного учителя хедера, лодку и лодочника, реку Буг, покрытую льдинами… Зал был очарован. Настроение у Шолом-Алейхема было приподнятое…» « Чтобы поправить свое материальное положение, Шолом-Алейхем накануне войны предпринял гастрольные поездки. По моей просьбе он вторично заехал в Ригу… На вокзале собралось много народу. Шолом-Алейхем вышел из вагона в сопровождении своей жены. В гостинице «Коммерция» его ожидал двухместный номер. В газету «Жизнь» я отправил телеграмму: «Шолом-Алейхем приехал, торжественная встреча, все билеты проданы». (М. Воркель. «С Шолом-Алейхемом», «Шолом-Алейхем – писатель и человек».)

Концерт должен был состояться в зале профсоюза оружейников, в самом большом помещении Риги. Около входа толпились сотни людей, пройти даже с билетами было трудно. Для наведения порядка вызвали полицию.

...

« Когда Шолом-Алейхем вышел на сцену, зал устроил бурную овацию. Сцена была украшена цветами. Его выступление было восторженно встречено публикой »

(М. Воркель)

Почитатели таланта Шолом-Алейхема следовали за ним в поездках по городам России, чтоб еще и еще раз насладиться его изумительным художественным чтением.

Он иногда мог забыть, в каком городе должен выступать! Разверзнись перед ним могила – он бы туда полез. И тогда он слал телеграмму жене: «Телеграфируй востребования, где я сегодня». Во всех делах, касающихся времени и маршрута, его жена Ольга была спецом…

…Шолом-Алейхем бродил по «еврейским» улицам Варшавы. Шел медленно, словно отсчитывал шаги. Была теплая, весенняя погода. Но ему не здоровилось. Он был в осеннем пальто, в калошах, плечи его были покрыты большой шерстяной шалью. Он останавливался перед мастерскими сапожников, портных. Иногда просто смотрел на вывески. Иногда заходил, спрашивал:

– Сколько зарабатываете? И хватает ли хотя бы на хлеб?

А вечером в кинотеатре «Аполлон» у него был литературный вечер. Он вышел на сцену в черном смокинге, и зал взорвался аплодисментами.

Писатель З. Вендров вспоминает, что Шолом-Алейхем читал громко, чтобы слова доходили до всех уголков зала. Мешала плохая акустика, и в последних рядах раздался голос: «Громче!» Шолом-Алейхем стал нервничать. Волнение почувствовали и друзья-писатели. « Мы, группа еврейских писателей, встревожились за здоровье Шолом-Алейхема, нам передавалось это волнение, и, кроме того, мы опасались, что писатель, находящийся между потоками теплого воздуха, идущего из зала на сцену, и холодного, проникавшего на сцену из-за кулис, может простудиться и заболеть ».

В антракте прошли к нему за кулисы. Он был одет в пальто и укутан теплой шалью.

– Конечно, для меня большая нагрузка, – сказал писатель, – но… я не могу не совершать подобных турне.

Я должен видеть своих друзей, простых евреев, ремесленников, даже «людей воздуха». Я должен видеть, как они одеты, их движения, жесты. Я должен слышать, как они разговаривают, кричат, ругаются… Без этого из-под пера выходят только тени, тени взамен людей. Я хочу видеть евреев Налевки, Крещатика, Подола, Дерибасовской и Молдаванки, дышать их воздухом… Теперь, я думаю, вы понимаете, чем вызваны мои странствия…

Он встречался с Горьким и любил его. Встречался с Короленко. Любил Чехова.

Но больше всех любил Менделе Мойхер-Сфорима. Неизменно называл его Дедушкой, себя – внуком.

Утверждают, что и внешне чем-то походил на Мойхер-Сфорима – как внук на деда.

Во всем облике Шолом-Алейхема ощущалось обаяние и озорство молодости и мальчишества. Даже когда он медленно поднимался по лестнице, закутанный в шаль…

Но глаза, рост, вес – все это на самом деле просто пустяки. Он был человеком редкой духовной красоты, сердечным, добрым. Среди странных гениев был, наверно, исключением. Ну, носил маленькие круглые очки, которые уродовали лицо, – подумаешь! Ну, носил две пары часов в разных карманах и, когда спрашивали время – вынимал их одновременно… Но чудаком не был! Справедливо утверждают, что более симпатичной, более обаятельной фигуры в еврейской литературе прошлого столетия не было.

После многих пережитых напастей – после октябрьского погрома 1905 года, переезда за границу, в Америку, с ее утомляющей трескотней, – Шолом-Алейхем быстро угасал. Переживал, что не может курить трубку, хотя тайком от жены все же курил. И больше всего боялся огорчить близких. Потому сыпал шутками, бодрился. Как тут не вспомнить его самоиронию: « Ха-ха-ха да хи-хи-хи, всегда живой, всегда веселый, и глядь, ущипнул, уколол, сжал сердце в комок, а там – вздох, стон, слеза, и снова ха-ха-ха и опять хи-хи-хи…»

Он устал от болезни, от этой проклятой чахотки и, конечно, думал о книгах, которые не успеет закончить. Но удушливый кашель прерывал мысли…

В одной кишиневской газете задолго до его смерти был напечатан некролог:

« Умер Шолом-Алейхем. Это был еврейский Чехов. Если бы он дольше жил, мы имели бы еврейского Толстого ».

Шолом-Алейхем шутил:

«–  Теперь я знаю, что предстоит мне в будущем. Пока я еврейский Чехов, а со временем, если моя жизнь не оборвется, а жить я буду, мне придется занять место около Толстого… Ну, а дальше, если моя лошадка потянет, почему бы мне не стать еврейским Шекспиром!.. Вот так хоронят один раз, второй, а потом уже по-настоящему… Говорите что хотите – как жизнь ни горька, она все-таки лучше пышных похорон. А жить хочется. И не потому, что получаешь большое удовольствие от кашля, закутавшись в теплую шаль, или боишься сквозняка, или морского ветерка… Я хотел бы знать, чем всё это кончится, Дума, Столыпин…» (Вс. Чаговец)

А ночью у него был сердечный приступ. Ему не хватало воздуха. Он плакал. Вызвали врача. Тот прописал лекарство и весело сказал, что опасности никакой, просто Шолом-Алейхем должен избегать всего, что в немецком языке начинается с буквы «в»: «вайн, вайб» (вино, женщины).

А утром настало время завтрака. Ему принесли обычную порцию яиц всмятку.

– Скажите, доктор, – спросил Шолом-Алейхем, – может быть, яйца тоже начинаются с буквы «в»?

Раздался взрыв смеха.

Что главное в жизни? Смеяться.

Но прежде всего – не плакать!
11
Любое чувство выражается только в языке. И только сливаясь с языком.

И вещи вступают в мир человеческого существования благодаря языку.

Шолом-Алейхема мы в школе не проходили…

Школа не виновата.

Виновата жизнь. Игры истории непредсказуемы. Видимо, из этой жизни исчезает чудо…

Шолом-Алейхем – чудо.

Его можно читать без конца.

Читают евреи.

Читают евреи ассимилированные.

Выкресты.

Взрослые и дети.

Весь народ.

Дело в том, что он не только писатель – он сам народ…

А главный герой его произведений – язык идиш.

Гибкие и неповторимые диалоги. Это и понятно, убежденный сионист, он все же служил только искусству…

История жестока, и по замечанию Черчилля – историю пишут победители. Может быть, поэтому Черчилль предпочитал писать ее сам. Однажды меня поразил приведенный Михаэлем Дорфманом рассказ руководителя проекта «Шоа» Фонда Спилберга на Западной Украине Юлия Штернберга:

« Для вернувшихся из эвакуации во Львов в 1946 году артистов Еврейского театра главным потрясением стало исчезновение идиша со львовских улиц. Мужчины запили. Ида Каминская (великая актриса, руководитель театра) не могла избавиться от депрессии, никому ничего не говоря, уходила из театра и бродила по опустевшим улицам, где когда-то бурлила еврейская жизнь…»

Начало ХХ столетия вообще обещало «еврейский век». Мир без Маркса, Гуссерля, Эйнштейна, Фрейда, Кафки, Дерриды вообще нельзя уже представить. Но прошла только половина века, и (по определению культуролога Бенджамина Харшава) « негативная мифология Гитлера и Альфреда Розенберга (Розенберг присваивал еврейские библиотеки в оккупированных странах с целью основать после войны «Институт для изучения еврейства без евреев» )», казалось, восторжествовала.

Увы, не только Холокост был могильщиком идиша. В начале века уже создавался новый еврейский пролетариат в Польше и на Украине, в Америке и Палестине. Дети новых «пролетариев» вошли во все сферы производства, торговли, средств массовой информации и искусства. ЕвСекция ВКП(б) в СССР противилась ивриту и, точно в наказание, повсеместно теряла идиш…
В конце 30-х годов ХХ века два выдающихся еврейских писателя-модерниста – идишский поэт Яков Гладштейн в Нью-Йорке и ивритский прозаик Шмуэль Йосеф Агнон в Иерусалиме – написали каждый свой роман о поездке на родину в Польшу. Каждый создал образ рассказчика, который совпадает с реальным автором, наделив его своей биографией. Один роман на идиш, другой – на иврите. В 1908 году на Черновицкой конференции по языку идиш было постановлено, что это языки-братья. Но к концу Первой мировой войны судьбы двух языков решительно разошлись. Идиш все больше становился языком еврейской адаптации к жизни в рассеянии. А иврит стал консолидирующим языком. Оба писателя были обеспокоены судьбой еврейского народа. Но пришли к диаметрально противоположным идеям национального спасения. Идиш увядал, иврит набирал силу. Агнон стал лауреатом Нобелевской премии, а Яков Гладштейн – увы! – вынужден был прервать работу над трехтомным произведением, когда началось массовое уничтожение еврейского народа.
В Палестине шли важнейшие процессы. Репатрианты Второй алии желали говорить на иврите, заниматься сельским хозяйством и защищать себя.

Иврит побеждал. И первое еврейское правительство, в котором все министры думали на идиш, приняло на себя печальную обязанность накладывать налог на еврейские газеты на языке идиш как на иностранные! Большего парадокса нельзя было придумать.

…Бялику приписывают такое высказывание: «На идише говорится само собой, а на иврите надо говорить!»

Базовый язык – кровь нации. Если это так, то евреям, выходцам из Европы, вливали кровь «другой» группы. Но возрождение иврита в Эрец-Исраэль было историческим вызовом.

Счастливый конец для иврита.

И всякое отсутствие альтернативы для идиша…

НО НЕ ПЛАКАТЬ!

О том говорит пример Шолом-Алейхема.

Он возродил еврейский литературный язык как изящную словесность!

Идиш унаследовал. Выучил. Язык Шолом-Алейхема производит какое-то особое впечатление доверительности, достоверности. Быть может, потому он и со сцены звучит просто и выразительно.

Его язык необычайно жив и правдив. И всегда несет в себе юмор, который окрашивает трагические ситуации. Юмор, как правило, направлен на самого рассказчика (и на самого автора) и только потом – на его собеседника.

Он не любил счастливого финала. Его, как правило, не было в жизни.

Но еще больше не любил трагического.

Не плачь – и выживешь!

С обвинением (памфлет «Суд над Шомером») обрушился Шолом-Алейхем на тех, кто изуродовал народный язык, испортил вкус публики, совратил множество простых читателей, которые не умеют отличить хорошего от дурного.

В письме Я. Динензону (Киев, 1 апреля 1888 года) Шолом-Алейхем писал:

«… Как, по-вашему, могу ли я молчать при виде того, как измываются над нашим бедным народным языком? Возьмите три-четыре последних номера «Фольксаблата» – и увидите, что там творится! У меня нет слов, язык прилипает к гортани, а перо бессильно выразить причиняемые мне страдания! Вы меня понимаете, собрат, вы обязаны меня понять!.. А то, что ж, Шолом-Алейхему оставить, стало быть, свой инструмент и – конец, долой идиш! – приняться за торговлю? Что вы скажите? Справедливо? Ну, а муза? А то самое, что щекочет (литературный зуд)? А народ? Нет, этого вы от Шолом-Алейхема не добьетесь!

Что же сделал Шолом-Алейхем? Пошел он, принес себя в жертву во имя Господа и сотворил нечто новое: ежемесячный еврейский журнал, на который у меня, надо полагать, имеются шансы и протекции среди власть имущих… я расшибу голову публике тем, что в одно прекрасное утро выйдет в свет большой еврейский сборник, да такой, каких свет не видел, но без объявлений, без барабанного боя, без трезвона, без выманивания денег, без премий, но – с оригинальной программой, с твердо установленной оплатой сотрудников, с доступнейшей ценой, со всеми достоинствами, со всеми привилегиями; в общем, брат мой, это будет нечто особенное, такое, что и на древнееврейском не было. И представьте себе – это нравится публике, в течение двух недель я получил уже более половины материала. И что за материал! И от каких писателей! Товар высочайшей марки…»

Вот уже сотни лет наш народ разговаривал на идиш. Этот язык был сокровищницей национальной энергии. Этим языком просто жили. Шолом-Алейхем понимал: то, что вложено в звуки языка – материнство, детство, история народа в диаспоре, духовная жизнь, – все это дорого, подлинно и принадлежит перу писателя. Шолом-Алейхем продолжал традицию языка, его интеллектуальное и духовное содержание определяло регистр каждого выражения, возможного в нем. Он благодарил каждого за точный, умный и острый язык.

В письме к И.Х. Равницкому (Киев, 8 июня 1888 года): «Да благословит Господь Ваше перо за то, что Вы защитили наш дорогой народный язык, в кой я влюблен, словно юноша!

Поверьте мне, брат, из-за несправедливости и насилия по отношению к нашему дорогому жаргону харкаю кровью…»

Склонность к писательству появилась у Шолом-Алейхема, как мы помним, с ранних лет. Его старый приятель предсказывал, что он сделается писателем и будет писать по-древнееврейски, как другие великие! Другой приятель доказывал иное: если Шолом и будет писать, то, конечно, по-русски, а не по-древнееврейски. Тех, кто пишет по-древнееврейски, – пруд пруди. И на кого они похожи? И никому не приходило в голову, что он будет писать по-еврейски, то есть на том языке, на котором говорят в семье, и в слободке, и в местечке, и в городе, например Бердичеве, или Жмеринке, или Переяславле или даже в Киеве!

Еврейский? Да какой это язык?! Что можно писать по-еврейски? «Жаргон» – чтиво для женщин, бабья утеха! Мужчина стеснялся и в руки брать еврейскую книгу: люди скажут – невежда.

« Однако еще с детства ясно помнится, –  писал Шолом-Алейхем в книге воспоминаний «С ярмарки»,  – как в маленьком заброшенном местечке Воронке еврейская книжка, написанная именно на «еврейском жаргоне», пользовалась наибольшим успехом. Какая это была книжка, Шолом сказать не может. Помнится только, что книжка была маленькая, тощая, разодранная, с желтыми засаленными страницами, без обложки, даже без заглавного листа. Однажды в субботу вечером все почтенные местечковые обыватели по обыкновению собрались у Нохума Вевикова, на проводы субботы. Мать еще занята на кухне «валашским борщом», а собравшиеся тем временем развлекаются. Реб Нохум читает вслух книжку. Отец читает, а гости сидят за столом, курят и хохочут, покатываются со смеху. Чтеца ежеминутно прерывают громкие выражения восторга и добродушная ругань по адресу сочинителя: «Вот проклятая душа! Этакая шельма! Этакий мошенник! Черта б его батьке!» Даже сам чтец не может удержаться и давится от смеха. Дети не хотят идти спать, а Шолом и подавно. Смысла того, что читает отец, он не понимает, но ему просто интересно наблюдать, как бородатые люди поминутно прыскают, заливаются смехом и, добродушно поругиваясь, сулили бы черта его батьке…
Так или иначе, будет ли он писателем или не будет, будет писать по-древнееврейски или по-русски, но образованным человеком он будет наверняка…»
Нобелевский лауреат по литературе Башевис-Зингер много думал о проблеме «смерти языка идиш»: « Наш язык умирает едва ли не последние двести лет. Но правда об идише – это правда о еврейском народе: умирая, мы возрождаемся вновь и вновь…»

Перевод Библии на идиш, сделанный в США, оказался не очень удачным. Надо же, переводить свое на свой же язык! Оказалось, нет в языке идиш таких слов, которые соответствовали бы библейской эпохе, а главное – описанию военных сражений.

Сохранился анекдот о студентах религиозной школы, призванных в царскую армию на фронта Первой мировой войны. Офицер командует «Огонь!» засевшим в окопах еврейским солдатам. Никто не стреляет. Еще раз перед лицом наступающих немцев офицер кричит: «Огонь!» И опять молчание. В бешенстве офицер кричит: «Почему вы не стреляете?!»

Из окопа ему отвечают: «Как можно, там живые люди! Кто-нибудь может пострадать».

Авторитетный ученый Довид Кац назвал идиш «слишком левый, слишком правый, слишком мертвый».

Но для Шолом-Алейхема идиш был языком тепла. В нем было тепло, которого не хватало в иврите. На этом языке нас любили такими, какие мы есть. В литературе на идиш было что-то материнское. И при этом скромность, народность, мягкость, даже тонкая эротика.

После поражения русской революции в 1905 году в лучших творениях на идиш было нечто успокаивающее: вот придет новый человек, свободный человек, лишённый иллюзий. И он пришел. И заговорил на иврите. Прошла юношеская любовь. Но Шолом-Алейхем выстоял и остался, по слову мудрецов, высок и полон, как Тора.

Состоялась бы без него знаменитая одесская литературная школа? Бабель, Ильф и Петров, Олеша, Саша Черный?

«– Мсье не скучает за театром?

– Зачем же я должен скучать непременно за театром? Я скучаю дома ».

Диалог из Шолом-Алейхема? Нет, из Власа Дорошевича.

Нужен был талант Шолом-Алейхема, чтоб пробиться к русскому читателю (его произведения много и часто переводились на русский).

Я не знаю, как был создан одесский язык. Но в нем вы непременно найдете частичку Шолом-Алейхема…
12
« Однажды во время беседы , – вспоминает Вс. Чаговец, –  он по-детски наивно сказал:

– Если бы нашелся какой-нибудь сумасшедший, который предложил мне: «Вот тебе три Нью-Йорка и кусочек Переяслава, выбирай! Что возьмешь себе?» Я подумал бы и ответил: «Разрешите улучшить Переяслав по моему разумению, и я вам уступлю все ваши Нью-Йорки. Но пока моя родина может мне предложить на выбор: либо городового, либо сахарного магната… А я не люблю ни того ни другого».

Короче, мир устроен не для интеллигентов.

Повести, романы, даже рассказы Шолом-Алейхема перенаселены народом.

В Тевье, Мотле, Бузе он точно воплотил моих родных и близких – дедушку Израиля, моих соседей: знаменитых Мишку, Юрку, Валерку Ласкиных и, конечно, их брата Хому, известного во всей Европе симпатичного бандита. В Черновцах в нашем доме жили, кажется, одни евреи – Дульфаны, Тенцерманы, Копелевы, Портные, Шустеры…

Отважных защитников дам и родины – у Шолом-Алейхема нет.

Комического в них больше, чем героического.

Ну что героического в деревенском герое Тевье-молочнике, обремененном незамужними дочерьми, у которых впереди одни беды?

При этом Тевье даже не знает, сколько их. В первом монологе он жалуется, что должен прокормить семь дочерей, в шестой главе он упоминает лишь о шестерых, в седьмой – их только пять…. То ли он не знал, что с ними делать, то ли сам Шолом-Алейхем относился к ним как к собственным детям и не хотел ничего редактировать и исправлять…

Шолом-Алейхем умеет все беды и огорчения обращать в юмор. Причем никакой дистанции между автором и его героями, как планировал Шолом-Алейхем, фактически не получилось.

Писатель нашел «золотую жилу» – образ еврея, от лица которого он мог рассказывать о своем времени. Тевье раскованно беседует с Всевышним. Причем сам еврей испытывает истинное удовольствие от своих монологов.

В монологах встретились и Ента Куролапа, и вдова номер один, и вдова номер два, и вдова номер три из Шолом-Алейхема. И вдова Гитл Пуришкевич, у которой на старости лет хотят отнять (конечно, за чужие грехи) одного-единственного сына, которая жива на земле только милостью Бога и чайного магната Высоцкого, и еврейский немец-оборотень, который может превратиться в волка, корову, в лошадь или даже в утку. И конечно, тот мальчик, что украл ножик. И его отец, который в редкие минуты хорошего настроения говорит сыну: «А вечернюю молитву ты уже прочитал, чтоб ты не сгорел, чтоб ты не сдох?»

Шолом-Алейхем весь город опишет сверху донизу.

И рука не устанет…

Люди хорошие и не очень, работяги и те, кто делает жизнь «из воздуха»… Ах, какое у них дивное счастье: « Мне хорошо, я сирота !» А когда случается удача? Только вместе с бедой!

Касриловка для них рай! И Бердичев рай. И Деражня…

А про Киев или Одессу – и говорить нечего, это самый настоящий рай.

Пусть даже без электричества, без канализации, со скверными дорогами и дурной погодой.

А Гамбург «мог бы сгореть хотя бы сегодня. Гамбург… – это Содом!.. Таких злодеев, как в Гамбурге, нигде нет ».

А Лондон? «Лондон, почему ты не сгоришь?»

А « Америка – это Сибирь! Хуже Сибири! Сибирь – золото в сравнении с Америкой! » Правда, что хорошо: « Америка – это вам не Россия. В Америке «не подмазывают» ». А « въезд в Нью-Йорк ужасен !» (Между прочим, и сейчас тоже. В пробках надо стоять часами.)

Сколько исчезнувших профессий упомянуты в рассказах Шолом-Алейхема! «Вассерфирер» (водовоз), «штриклдреер» (веревочник), «койменкерер» (трубочист), «зегер» (распиловщик). А еще такие, которым нет даже эквивалента в русском языке…

А какой карнавал красок у Шолом-Алейхема! Пурим с легендарными персонажами и трещотками, Песах с его генеральной уборкой, Швиэс – Шавуот с наблюдением в полночь за небом, – надо ждать, когда оно разверзнется, тогда мы увидим Элиягу – пророка Илию.

И все желания наши сбудутся!

Творчество Шолом-Алейхема – настоящая энциклопедия еврейской жизни.

Революция 1905 года его отрезвила.

Шолом-Алейхем относил себя к «палестинофилам». Идеи сионизма привлекали его. Привлекал Герцль.

О нем написал статью. В сказку Герцля он не верил, хотя смутно ожидал объединения нации, верил во взаимовыручку, ценил религиозные и патриархальные традиции. Но готов ли наш народ к Земле обетованной? Готов ли он к собственному государству? Конечно, путь к этой стране прекрасен, в особенности если человек здоров. А если он болен? Значит нужно смеяться, потому что «Смеяться здорово! Врачи велят смеяться ».

У Шолом-Алейхема есть цикл рассказов, посвященных «маленьким людям с маленькими устремлениями». Действие разыгрывается в затхлых улочках допотопной Касриловки (такое обобщенное название носит у Шолом-Алейхема старое еврейское местечко). Представления обитателей Касриловки о большом мире самые наивные и смешные. При этом касриловцы почитают себя солью земли.

Живут здесь знаменитые бедняки, мастера голодать. Одному из них надоело голодать у себя в Касриловке, и он пустился по белу свету искать счастья. Во время скитаний попал в Париж к знаменитому миллионеру Ротшильду. Тут он предложил миллионеру такой товар, которого тот отроду не видывал – вечную жизнь. Сторговались за три сотни. Тогда касриловец и говорит Ротшильду: « Ежели вы хотите вечно жить, то мой совет: бросьте этот суетливый Париж и перебирайтесь лучше к нам в Касриловку. Вы тогда никогда не умрете, потому что со времени основания Касриловки у нас еще никогда не помер ни один богач …»

Шолом-Алейхем знает причины возникновения и существования Касриловки.

« Касриловка,  – говорит он, –  находится как раз в середине благословенной «черты оседлости», куда посадили евреев голова на голову, как сельдей в бочку, и наказали им, чтоб они плодились и размножались…»
Он не был революционером в прямом смысле слова. И рецепта спасения этих наивных людей у него тоже не было. Он не знал, как сделать окружавшую его жизнь счастливой. Но навеки запечатлел в своих прекрасных художественных произведениях смешную и убогую жизнь «маленького человека», показав всему миру, что так жить нельзя.
Его внучка (дочь Лили Рабинович) Бэл Кауфман вспоминала: однажды Шолом-Алейхем привел внучек в зоопарк. Задержался у клетки с обезьянкой. Скатал из бумаги шарик, смочил его водой из-под крана и бросил ей. Та, хитрая, не проявила к нему никакого интереса.

– Разбалованная обезьянка, – сказал писатель разочарованно.

И отошел в сторону. И стал жадно пить воду. То были первые признаки диабета. Он ведь всегда шутил:

«Я умру не от голода, а от жажды».

Вскоре разразится война между Германией и Россией.

– Не может быть! Не может быть… – сердится Шолом-Алейхем.

В Германии уже никто не берет русских денег. Немка-хозяйка требует у Шолом-Алейхема в залог его часы, которые каждые пятнадцать минут отбивают удивительную, нежную мелодию…

На вокзале невозможно шагу ступить: горы багажа. Семья Шолом-Алейхема тоже сдаст свой багаж… и больше никогда его не увидит.

«Из Берлина в Копенгаген. На берлинском вокзале пересекают нам дорогу первые солдаты, отправляемые на фронт. Высокие, молодые, здоровые гренадеры – один в один, в голубых шинелях, с мешочками за плечами и в медных касках – проходят они мимо нас как длинная голубая лента. Они поют что-то очень веселое – как весело идти умирать!

Мы стоим и смотрим на них. Папа, бледный, с непередаваемым выражением в глазах, произносит:

– Война!

Теперь он поверил.

Копенгаген. Случайно собравшиеся, растерянные люди. Отец подавлен. Снова – без денег, с большой семьей, и снова выступает на сцену Америка.

В Америку!

Наша семья разделяется. Я уезжаю в Россию. Вижу его теперь в последний раз. Вот он стоит грустный, в дорожной «кепке», низко надвинутой на глаза…

Он плохо выглядит. Его мучает жажда, он беспрерывно пьет воду. Пьет, пьет – и не может утолить жажду. Где только он ни увидит кран, он откручивает его, делает из бумажки чашечку и пьет…» (Лиля Рабинович).

9 мая 1916 года у больного появилась сердечная недостаточность.

10 мая в последний раз слушал чтение газет. Потом попросил завесить зеркало. Не хотел видеть, как смерть проступает на его лице. Заснул. Проснулся. Крикнул: «Хочу сесть! Хочу сесть!» Снова замолчал. Все равно его никто не слышит. В больничную палату не пускали родных – Шолом-Алейхем боялся заразить их туберкулезом.

Последние его слова были: «Заберите меня домой, похороните меня на киевском кладбище…»

В один из дней, когда наступало облегчение, сказал жене:

– Знаешь, как только выздоровею и как только закончится война, сядем мы с тобой на первый пароход – и махнем домой. Зажились мы здесь. Заскучали…

Скончался он 13 мая – Шолом-Алейхем никогда не любил тринадцатое число. Номеруя страницы, пропускал «13», не останавливался в гостиницах в комнатах № 13.

Здесь есть некая тайна, ибо число «13» в еврейской духовной истории – счастливое. По Рамбаму все постулаты еврейской жизни укладываются в это число.

Знал об этом и Сталин, точнее, бывший семинарист Иосиф Джугашвили, который все подлости евреям подстраивал именно под тринадцатое число.

13 января был убит Соломон Михоэлс.

В ночь с 12 на 13 августа расстреляны члены Еврейского антифашистского комитета (ЕАК), и тоже числом тринадцать…

Судьбы хороших, талантливых людей вырастают в живую, занимательную, грустно-веселую картину, заставляющую вдуматься поглубже.
Главное же: не плакать!
Хоронить его решили в соответствии с еврейской традицией. Был создан комитет по организации похорон из шести мужчин: друзья и коллеги Шолом-Алейхема и муж его дочери.

15 мая после ритуального омовения тела гроб, покрытый талесом, вынесли из дома по улице Келли в Бронксе. Здесь вместе с семьей жил в последний год писатель. Процессия двинулась к кладбищу, что на стыке Бруклина и Квинкса. Во главе шли ученики еврейской школы Бронкса. Когда процессия приблизилась к 14-й улице, тысячи людей, промокших до нитки, ринулись на мостовую и окружили катафалк.

У Вильямсбургского моста большинство из тех, кто шел пешком, простились с умершим. На кладбище у открытой могилы состоялась панихида. Было прочитано завещание, написанное Шолом-Алейхемом за год до смерти, в тот день, когда он узнал о кончине старшего сына Миши. Младший сын Нюма прочел поминальную молитву – кадиш.

Было 4 часа 15 минут 15 мая 1916 года…
По просьбе писателя семья намеревалась позже перевезти останки Шолом-Алейхема в Киев и захоронить рядом с отцом, поэтому гроб временно поставили в склеп и только позже перенесли в могилу, куда через двадцать шесть лет был опущен гроб жены писателя Ольги Рабинович.
...

ИЗ ЗАВЕЩАНИЯ

Прошу распечатать и обнародовать в день моей смерти.

19 сентября 1915 года, Нью-Йорк.

Сегодня, на следующий день после Йом-Кипур, в самом начале Нового года, мою семью постигло большое несчастье – скончался мой старший сын Миша (Михаил) Рабинович и унес с собой в могилу часть моей жизни…

Будучи здоров и при полном сознании, я пишу свое завещание…

Где бы я ни умер, пусть меня похоронят не среди аристократов, знатных людей или богачей, а именно среди простых людей, рабочих, вместе с подлинным народом, так, чтобы памятник, который потом поставят на моей могиле, украсил скромные надгробия вокруг меня, а скромные могилы украсили бы мой памятник так же, как простой и честный народ при моей жизни был украшением своего народного писателя.

Никаких величаний и восхвалений не должно быть на моем памятнике, кроме имени «Шолом-Алейхем» на одной стороне и кроме еврейской надписи, здесь приложенной, с другой стороны.

Никаких дебатов и дискуссий моих коллег относительно увековечения моего имени и установления монумента в Нью-Йорке и т. п. не должно быть. Я не смогу спокойно лежать в могиле, если мои товарищи будут дурачиться. Лучшим монументом для меня будет, если люди будут читать мои произведения и если среди зажиточных слоев нашего народа найдутся меценаты, которые возьмутся издавать и распространять мои произведения как на еврейском, так и на других языках, – так будет дана народу возможность читать, а семье моей – прилично существовать. Если я не удостоился или не заслужил иметь меценатов при жизни, то, может быть, я удостоюсь их после смерти. Я ухожу из жизни уверенный в том, что народ не оставит моих сирот.

На моей могиле потом в течение года и дальше в каждую годовщину моей смерти пусть оставшийся мой единственный сын, а также мои зятья, если пожелают, читают по мне поминальную молитву. А если читать молитву у них не будет особого желания, либо время не позволит, либо это будет против их религиозных убеждений, то они могут ограничиться тем, что будут собираться вместе с моими дочерьми, внуками и просто добрыми друзьями и будут читать это мое завещание, а также выберут какой-нибудь рассказ из моих веселых рассказов и прочтут вслух на любом понятном им языке. И пусть имя мое будет ими помянуто лучше со смехом, нежели вообще не помянуто.

Религиозные убеждения моих детей и внуков могут быть какие им угодно, но свое еврейское происхождение я прошу их сохранить. Те из моих детей и внуков, которые отрекутся от еврейства и перейдут в другую веру, тем самым откажутся от своего происхождения и от своей семьи и сами вычеркнут себя из моего завещания. «И нет им доли и участия в среде их братьев…»

…Если я при жизни не успею сам поставить памятник на могиле только что умершего сына моего Михаила (Миши) Рабиновича в Копенгагене, пусть это сделают, не скупясь, мои наследники, а в день его смерти ежегодно пусть читают по нему поминальную молитву и раздают 18 крон милостыни бедным…

…Последняя моя воля, обращенная к наследникам, и просьба к моим детям: оберегать мать, скрасить ее старость, усладить ее горькую жизнь, целить ее разбитое сердце, не плакать по мне, а наоборот, поминать меня в радости и – главное – жить между собою в мире, не таить вражды друг против друга, поддерживать один другого в трудное время, вспоминать время от времени о семье, питать жалость к бедняку и при благоприятных обстоятельствах платить мои долги, если таковые окажутся. Дети! Носите с честью мое трудом заслуженное еврейское имя, и да будет вам в помощь Господь в небе. Аминь!
Шолом, сын Менахем-Нохума, Рабинович (Шолом-Алейхем). 27 июня 2009 – 12 марта 2010

Вавилонская блудница (Израильские фантазии с Шекспиром и без него)

На тель-авивской автобусной станции разговаривают двое мужчин:

– Как ваша фамилия?

– Шекспир.

– О, эта фамилия хорошо известна!

– Еще бы! Я двадцать лет продаю питы в этом районе.

1

Я родился в доме, окна которого выходят на восток, юг и запад. Было 24 июня, и солнце в этот день светило в окна восточной стены, что соответствует первым десяти градусам Рака, и означало мою принадлежность к первому Деканату. Планета – управитель Деканата – Луна. Камень Деканата – аметист. Ключевое слово – филантропия.

Передо мной сидит Рыжеволосая Венера и что-то чертит в блокноте, точно записывает мои анкетные данные… Если бы я рисовал ее, я бы положил ее, обнаженную, на кушетку, покрытую ослепительно белой, слегка подкрахмаленной простыней. «Как на блюдце». И позади кушетки густыми складками свисал бы серый тяжелый шелк. Да, еще множество подушек, обтянутых золотой парчой. И волосы, чуть сплетенные, перекинутые через плечо. А в руках, как на старинных картинах – деревянное с позолотой венецианское зеркало и огромная пуховка розовой пудры.

– Тебя когда-нибудь рисовали обнаженной? – спросил я.

– Конечно, – изумилась она таким тоном, точно было бы просто возмутительно, если бы никто не отважился на такое.

Рыжеволосая Венера – художник, доктор психологии. Ее любимый предмет – «гендерные исследования». Благо опыта понабралось немало. С благословения своего профессора, известного последователя Кьеркегора и Бергсона, она начала, говоря научным языком, «реконструировать мифологию съемок порнофильмов». Ко всему – она астролог, и вот сейчас, после перерыва в четверть века, мы сидим в дворике местного музея, потягиваем пиво, и она пытается что-то постигнуть в моей судьбе.

Прежде всего ей надо выяснить – действительно ли я типичный Рак?

И она один за другим задает мне какие-то странные вопросы:

– Бросаешься ли ты на защиту того, кого любишь?

– Да!

– Нравится ли тебе море?

– Да! Да!

Море видно прямо из этого дворика. Оно спокойное, хрестоматийно тихое и ласковое.

– Мечтаешь ли ты о большой семье?

– Когда-то мечтал, – начинаю я нервничать.

– А теперь?

Молчу.

Она назидательно машет длинным красивым пальцем:

– В одиночку каждый только умирает. Жизнь – это парное катание во всем – в семье, в творчестве…

– В творчестве? Это как?

– «Писатель – читатель», «актер – зритель», «врач – больной»… Впрочем, давай продолжим. Нравится ли тебе идея быть в постели с двумя женщинами?

Я раздумываю. Скажу: «Нет» – не наберу нужных очков. Скажу: «Да» – вдруг разозлится и испортит все гадание.

– Понимаешь, все проходит. И желания тоже. Может быть, когда-нибудь и желал. Из профессионального любопытства скорее.

– Для режиссера – это вовсе не так уж трудно, – провоцировала она меня.
– Да, все проходит, – упорствовал я. – Заснул талантливым, проснулся бездарным. Озираешься по сторонам: куда талант подевался? Не находишь, злишься, всех подряд ругаешь. Я вообще не знаю ни одного режиссера, ни одного писателя, которому возраст пошел на пользу… Что же касается секса втроем, то это становится такой же идеологией, как раньше марксизм…
В общем, по результатам опроса я оказался Раком, которому есть над чем поработать в своем характере.

По совету Рыжеволосой Венеры я должен был внимательно ознакомиться со своими недостатками и постараться что-нибудь изменить к лучшему.

– Ты видишь то, что за горизонтом, – медленно говорила она. – Мысленно путешествуешь по многим землям. Твои услуги отличаются энтузиазмом, кому бы и когда бы ты их ни оказывал. Общительный человек. Проницательный аналитик. В конфликтных ситуациях тебя призывают в качестве судьи и посредника. Отсюда репутация справедливого человека.

Она точно вслушивалась в свои слова, желая их оценить по-новому. «В сущности, – думал я, – она ничего обо мне не знала. Слишком рано мы разорвали отношения, слишком долго не виделись. Да и находимся на разных ступенях социальной лестницы. Она – известный, а главное, преуспевающий старожил, я – новый репатриант, без шекеля в кармане, где уж тут лакомиться двумя женщинами в одной постели! Хотя бы постель приобрести…»

Впрочем, слава Богу, Челита – Рыжеволосая Венера – позаботилась.

Но ей надо знать обо мне все больше и больше.

«Видимо, у нее самые серьезные планы и она решила выяснить все, что касалось моих прежних жизней, так что, – думал я, – до нынешней жизни дело никогда и не дойдет…»

– Напротив, – оживилась она. – Я хочу, чтобы ты научился управлять своей собственной судьбой. Ты обязан знать, что твои теперешние качества – результат твоего прошлого, а то, что ожидает тебя завтра, определяется тем, как ты живешь сегодня. Короче, здесь, на Святой земле, ты должен жить иначе, а главное – написать сценарий собственной жизни.

– Ты права, раньше я только ставил пьесы, теперь я их пишу.

– Но поверь, мы сами предопределяем свою судьбу – хорошую, или плохую, или посредственную. Да, мы сами пишем сценарий и исполняем роли в собственной пьесе.

«Ну, положим, – думал я, – свою-то роль я исполняю не по доброй воле…»

После детального выяснения оказалось, что опыта прошлых жизней у меня не было. Но чем больше она спрашивала меня, тем явственнее слышал я бой часов. Передо мной явилась какая-то деревянная дверь. На двери было изображено Колесо Фортуны. Дверь неожиданно мягко открылась, и сразу все залилось синим, голубым и пурпурным светом. Небо и земля в оттенках голубого и пурпурного. Казалось, я отыскал пустынный уголок, где все земное пребывает в забвении. Надо мной сияли Солнце и Луна одновременно. Вся земля вокруг меня была усеяна часами различных форм и размеров: высокие, напольные часы из красного дерева, часы с кукушкой, наручные часы всех мастей. Какой-то странный пейзаж, точно на картинах Дали. Часы шли с колоссальной скоростью, так что я чувствовал, как старею, как седеют мои волосы, как на лбу прорезаются морщины. В ужасе я отступил от двери, схватился руками за лицо… Нет, все – как мгновение назад. Во всяком случае, старше я не стал…

Я снова шагнул к часам и лихорадочно стал переводить стрелки.

Подул свежий мягкий ветер. И я понял, что создается какая-то новая гармония.

Образы часов растворились. И я снова увидел голубые и пурпурные огни. Изображение на двери постепенно исчезло.

Известие о предыдущей жизни повергло меня в нервический припадок. – Англия, 1564 год…

– Стратфорд?! – почти крикнул я.

– Лондон, – хладнокровно заметила она.

Так я и знал!

Всю жизнь, в особенности после разрыва с Челитой, я усиленно занимался Шекспиром. Ставил на сцене «Короля Лира», «Ромео и Джульетту», «Гамлета», и только трагедия «Антоний и Клеопатра» мне не давалась.
Пьесам Шекспира у меня было какое-то сверхъестественное тяготение. И уж вовсе волшебную власть имели надо мной сонеты Шекспира. Когда Челита уехала из нашего города, я только и делал что повторял:
Уж если ты разлюбишь, так теперь…

Потом я стал читать этот сонет всем, с кем у меня случался очередной роман. Круг сонетов, разумеется, все расширялся и расширялся. Я декламировал эти стихи так, точно сам их написал. Со временем я просто уверовал в это. А вообще любил сонеты в старых русских переводах Гербеля, поэта и издателя середины – конца XIX века, а также Брюсова, Случевского и уже позже в переводах Маршака. Я был уверен, что в 66 сонете с абсолютной достоверностью изложена моя биография.

Зову я смерть. Мне видеть невтерпеж

Достоинство, что просит подаянья,

Над простотой глумящуюся ложь,

Ничтожество в роскошном одеянье,

И совершенству ложный приговор,

И девственность, поруганную грубо,

И неуместной почести позор,

И мощь в плену у немощи беззубой,

И прямоту, что глупостью слывет,

И глупость в маске мудреца, пророка,

И вдохновения зажатый рот,

И праведность на службе у порока…

Ах, какая проза – пересказывать превосходный сонет цитатами из собственной жизни! Я хотел было уйти от активной жизни, спрятаться где-нибудь в деревенской глуши, чтобы разобраться в своих чувствах. А позже задумался: бежать? зачем? Там, где падаль, собираются орлы…

Все мерзостно, что вижу я вокруг…

Но как тебя покинуть, милый друг?!

В общем, пересилила любовь.

Я радовался каждому известию о том, что человека по имени Шекспир не существовало. Что великие творения Шекспира созданы не бедным малообразованным лицедеем лондонского театра «Глобус», а человеком высокой и утонченной культуры, каким, например, был Бэкон Веруламский, фаворит королевы Елизаветы, и лорд-канцлер английского короля Иакова I Стюарта.

Придворный вельможа, ученый, автор философских трактатов, Бэкон прославился девизом: «Знание – сила».

Бэкон придумал новую – двухшрифтовую – систему тайнописи, которой и зашифровал автобиографию. А она оказалась на удивление странной. Этот господин, для того чтобы ему не мешали, инсценировал свою смерть и спокойно работал до ста шести лет, будучи уверенным, что он – сын английской королевы Елизаветы I и законный наследник престола. В зашифрованной автобиографии он назвал целый ряд своих псевдонимов, среди которых – Шекспир. Во всяком случае, Шекспира он уничтожил.

Теперь, чтобы самому стать Шекспиром, мне надо было уничтожить Бэкона. Я обратил внимание, что «Бэкон» по-английски означает «сало».

И я на разные лады повторял:

– Свинья, свинья, свинья…

Бэкон и в самом деле оказался свиньей, ибо топил всех, кому был обязан своей карьерой. Топил графа Эссекса, который когда-то втащил его во дворец.

Я видел сложенные руки королевы, открытый на красочной иллюстрации молитвенник, отдернутый полог и у изголовья – сэра Бэкона, который пришел к королеве в этот ранний час с докладом.

– Чудовищно! – воскликнула она. – Граф Эссекс – мятежник? Никогда!

– По моим сведениям… – настаивал Бэкон, опустив голову.

Я изо всех сил старался вызвать гнев королевы и обратить его на графа. Я полагал, королева должна вспоминать полные любви ночи с графом. И вот она уже закипает, еще мгновение – и повысит голос:

– Милорд, продолжайте…

– Граф Эссекс заказал Уильяму Шекспиру возмутительную пьесу «Ричард II». Она должна идти в то время, когда мятежники выйдут на улицу…

– Они хотят поднять чернь? И этот Шекспир тоже?..

Я задумался. Поднять чернь? В каждой стране вопрос Гамлета звучит по-своему… Ага, берегитесь, господа, я макаю нож в чернила! Нет, нет, только не это, только не чернь. Не всякое серое вещество имеет нечто общее с мозгами.

Шекспир, возможно и не был Шекспиром, но и Бэкон им не является.

– Эссекса я трогать не буду. А актеров – в тюрьму…
На горизонте замаячил Тауэр, и Бэкона я тут же перечеркнул как предателя. Зачем он так неосторожно поступил? Ну можно ли задевать любовников королевы? А еще мудрец! Глупец он – вот кто. А мудрости на свете предостаточно, потому что мало кто ею пользуется…
Позже автором шекспировских пьес назвали драматурга елизаветинской эпохи Кристофера Марло, которому угрожала тюрьма, а возможно, и смерть за еретические взгляды. Согласно теории американского шекспироведа, Марло, как и Бэкон, инсценировал собственную смерть – убийство в кабаке на юге Лондона. На самом деле жертвой убийства стал иностранный моряк. Сам Марло сбежал на континент, где продолжал писать пьесы и отсылал их в Англию для постановки под именем Шекспира.

Среди выдвигаемых исследователями кандидатов на авторство текстов Шекспира – его современники аристократического происхождения: Уильям Стенли, шестой граф Дерби; Роджер Мэннерс, пятый граф Рэтленд, и Эдуард де Вер, семнадцатый граф Оксфорд…

Позднейшие инсинуации против Шекспира оказались посерьезней.

Утверждают, что словарь Шекспира насчитывает около двадцати тысяч слов. То есть в два-три раза больше, чем у самых образованных и литературно одаренных его современников. У того же Фрэнсиса Бэкона – восемь тысяч слов, у Джона Мильтона столько же. Как сообщает Оксфордский словарь, Шекспир ввел в английский язык около 3200 слов, больше, чем три-четыре известных поэта той эпохи вместе взятых.

Произведения Шекспира свидетельствуют, что он владел французским, английским, латинским языками, мог читать по-гречески. Знатоки утверждают, что в «Генрихе V» по-французски написана целая сцена! Шекспир блистательно знал юриспруденцию, морское и военное дело, в его произведениях упоминаются шестьдесят три оттенка трав, цветов и деревьев! Знать все это без университетского образования, без использования библиотеки – невозможно! А как он изучил Италию, Верону и Флоренцию! А какая философская глубина видения мира, понимания Добра и Зла!..

Мог ли знать нечто подобное сын перчаточника из Стратфорда? А шесть известных образцов его подписи? Крупные корявые буквы выдают руку, которой привычнее ставить крестики…

Вволю насладившись этими и другими многочисленными «открытиями», я стал по привычке тут же настойчиво опровергать их.

Сын перчаточника? А Рембрандт разве не сын мельника? Разве не его ближайшие родственники были так же неграмотны, как жена и дочь Шекспира? И потом три класса начальной школы! Еще меньше, чем у Шекспира… А вот… Гений…

Прикосновение «божественного глагола», о котором говорил Пушкин, переносит гения из земной сферы в небесно-идеальную и возвращает на землю преображенным до неузнаваемости. Чего стоит одна картина сына мельника «Аристотель, размышляющий над бюстом Гомера»! Интересно, у какого живописца надо обучаться и какое иметь образование, чтобы написать такое?!

А каракули… Что ж, почерк деградирует при обычном склерозе, не говоря уже о кровоизлиянии в мозг…

Ниспровергателей я уничтожал точно так же, как они – Шекспира.

Собственно, эта моя деятельность особенно всполошила Рыжеволосую Венеру. Не потому, что она не знала Шекспира, напротив, знала отлично, читала в подлиннике. Скорее, ее заботила конституция моего организма, интересовали особенности моей психики. Я давно знал: у обожателей Рыжеволосая Венера вызывала настолько сильные плотские чувства, что они буквально сходили с ума. По ее словам, которым я знал цену, устоять перед ней так и не смог ни один мужчина. Почти ни один. Потому что один все-таки смог…

Из броской нимфетки, которую я знал в юности, она как-то мгновенно превратилась в женщину с жарким, колдовским блеском в глазах, волосами цвета меди и загадочной полуулыбкой, обещавшей несбыточное…

В общем, у Челиты был повод подозревать во мне нечто тайное.

Но неожиданно она увлекла меня совсем в другую сторону.

– Каждый из нас расплачивается за то, что не реализовал в прежних жизнях. Ну, а что у тебя было в Вавилоне?

Я почувствовал, как запылали мои щеки.

– Что ты имеешь в виду?

– Еще одну жизнь. Ту, что была до Англии…

К этому вопросу я готов не был. О собственной жизни в Вавилоне я ничего не знал. Помню только удивительный сон и то, что мне стало невыносимо жить, невмоготу разматывать нить дней, развязывая бесконечные узлы, и на очередном узле я потерял терпение, дернул и разорвал нить. С тех пор в глубине моего сознания так и лежит спутанный клубок несостоявшейся жизни…

Но почему она покраснела? Точно сама ненароком задела какую-то струну собственной души.

Вернувшись к жизни, стараешься выстроить весь мир заново.

Я молчал. Пытался отвлечься. Думать о другом. Слова переродились. Потеряли прежний смысл. Когда же я был жив? Тогда? Сегодня?

Как мы жили, пока не нашли друг друга?
2
– Ребе, может ли еврей умереть с голоду?

– Нет.

– А у нас один умер.

– Почему он не просил милостыни?

– Ему было стыдно.
– Я же говорю: еврей не может умереть от голода, только от гордыни.
Я – член городского Совета. У меня нет машины, нет мобильного телефона, нет работы и, соответственно, нет зарплаты. Я не понимаю иврита и о большей части случившегося на заседании Совета узнаю из утренних местных газет.

Обычно коллеги нервничают, кричат, размахивают руками и убеждают один другого, что на похороны его оппонента придет много народу, хотя бы для того, чтоб лично убедиться: наконец-то…

Я не понимаю речь и в спорах, естественно, не участвую. И вообще – занят: умираю от гордыни. Иногда кажусь себе евнухом: «Что мне одна женщина, мне нужен целый гарем!»

Израиль – страна особенная. Свободная, Хоть на иерехонской трубе играй. Ни про машину, ни про зарплату, естественно никому не говорю.

На заседания Совета я всегда прихожу первым. Включаю в комнате заседаний телевизор. Сегодня, в связи с похоронами короля Иордании Хусейна, все смотрят только иорданский канал. У телеведущей такое лицо, точно она вернулась с похорон всех мужчин на свете. Нет, впрямь, король Хусейн был джентльменом и мудрым правителем.

Смотрю на экран.

Верх склероза: я забыл, что я забыл.

На экране телевизора – полная фантасмагория: Жак Ширак, Клинтон, президенты Греции, Италии, Турции, король Испании; Борис Ельцин пытается погрузиться в лимузин, цепляясь за руку собственного министра иностранных дел, на ходу объясняет ему, почему лучше говорить хорошее о себе, чем плохое о других…

Прибывший в последнюю минуту президент Сирии Хафез Асад стоит спиной к премьеру Израиля Биби Нетаниягу. Ясно, что главное здесь не победа, а участие. К проигравшим…

Ощущение карнавала уже не оставляет меня.

На экране – любимый белый конь покойного монарха, выведенный для участия в прощальной процессии, с прицепленными к стременам королевскими сапогами. Пальмы на ветру. Хихикающий в платок наследник престола. Красные джипы с пулеметами, сопровождающие гроб…

Я выключаю телевизор. Сейчас члены Совета и приглашенные займут свои места.

Первым – пресс-секретарь, всегда, всем и вся озабоченный. Его главная забота – чтобы ничего лишнего не дошло до журналистов.

– Как твоя жена? – спрашивает он рассеянно низенького мужчинку из отдела проектирования. Маленький мужчинка, у которого жена умерла полгода назад, удивлённо уставился на пресс-секретаря.

Наконец, что-то вспомнив, пресс-секретарь добавляет:

– Все на том же кладбище?

Начальник отдела туризма господин Авраам всегда появляется с ниточкой во рту. Мэр постоянно вздрагивает:

– Надеюсь, это «Липтон»?
В далеком прошлом господин Авраам был официантом в местной гостинице. Однажды принес завтрак в постель богатой туристке из Новой Зеландии, да так там и остался. С тех пор его акции круто поползли вверх, так что должность начальника отдела муниципалитета Деркето он выиграл без конкурса. Редкие туристы нашего города были очарованы плакатом, который стараниями господина Авраама висел на городском пляже: «Уважаемые гости древнего города Деркето! Убедительная просьба не играть в карты с местными жителями – выходцами из бывшего СССР-СНГ! Они знают прикуп!»
Последним, как всегда, являлся раввин из партии «Ашкеназ». Вообще-то он бывал на Советах от случая к случаю, чаще всего, когда шел дележ бюджета на следующий год. Как-то незаметно вползал в зал заседаний, снимал пиджак, оставлял на вешалке возле двери и направлялся к своему месту, озираясь, нет ли поблизости женщин (чтобы случайно не сесть рядом с одной из них, что для раввина – грех). Стоило ему опуститься в кресло, как тут же в кармане его пиджака звонил мобильный, и он шествовал обратно, приговаривая: «Двое управляют: Господь Бог – Вселенной, а водовоз Герш-Бер – своей клячей». Таких пробежек за заседание бывало пять-шесть, пока он так же тихо и незаметно не исчезал из зала, не сказав ни единого слова всуе.

И уж самым последним приходил – если приходил вообще, он был редким гостем, – представитель интересов малого бизнеса. Как зачумленный, в постоянном движении, с телефонами у каждого уха и радиоприемником в кармане, настроенном на волну собственной радиостанции представителя интересов малого бизнеса:

– Вставай, проклятьем заклеймённый.

– Ложись, проклятьем заклеймённый.

– Беги, проклятьем заклеймённый.
– Вы прослушали вечернюю гимнастику для проклятьем… – доносилось из его кармана.
…Ну что ж, надо сосредоточиться на повестке дня. Главный вопрос – конкурс на должность старшего повара. В конкурсе участвуют члены муниципалитета, у которых, как и у меня, нет никакой работы. Каждый будет требовать лавровый венок на свою голову. Я не участвую. Опять же из гордыни…

В зале так тихо, что надо бы пригласить оркестр консерватории. Тем более что музыкальное поздравление победителю конкурса наверняка будет уместным…

Итак, конкурс на должность старшего повара в ресторане муниципалитета. И «Прочее» – приезд в город Билла Клинтона и Ясира Арафата, – в новой гостинице «Штучка» будут вестись переговоры по мирному процессу. Далее – встреча мэра города-побратима Александрии Египетской. Наш мэр, генерал в отставке, уже побывал в Александрии и в качестве боевого подарка поднес коллеге ключи от Деркето. Теперь, видимо, мэр Александрии приезжает за ключами от квартиры.

В разделе «Прочее» еще два вопроса: по утверждению проектов, выдвинутых членами совета.

Первый проект. Организация городского музея «Русская литература и антисемитизм». На этом настаивает бывший научный сотрудник Института марксизма-ленинизма и музея В.И. Ленина господин Алекс Шапиро, считая, что лучшего подарка к 200-летию А.С. Пушкина и придумать нельзя. В конце концов, это Пушкин написал: «Ко мне постучался презренный еврей».

И второй проект. «Еврейские корни А.С. Пушкина». Его выдвинул Суня Бейлин-старший из местного филиала партии «ШОМЕРЕЦ», народный краевед, сто девятнадцатилетний житель Деркето. Большая часть города с радостью провозгласила в его день рождения: «Меа веэсрим!» («До ста двадцати!»), – надеясь, что это в последний раз. Он был знаменит еще и тем, что его автоответчик пел: «Первый сокол Ленин, второй сокол – Сталин…» Суня был родом из Белой Церкви, в его кабинете висели портреты Богдана Хмельницкого и Сталина, а также лозунг, который он сберёг со времён британского мандата: «Бей английских империалистов!»

Вообще Суня Бейлин-старший и Алекс Шапиро друг друга тихо ненавидели. При встрече раскланивались и даже улыбались, впрочем, улыбался только господин Шапиро, а Суня Бейлин-старший, даже стараясь, не мог выжать улыбку, только весело кривил рот. Глазами же они говорили друг другу примерно следующее:

– Перестаньте, наконец, обманывать своих избирателей!

– Нет, это вы перестаньте, – парировал Суня.

– Нет, сначала вы!!!

– Нет, вы!!! – оставлял за собой последнее слово Бейлин-старший. К тому ж он написал в комиссию по переименованию улиц: «В связи с тем, что нынешний год объявлен ЮНЕСКО годом А.С. Пушкина, в городе Деркето просто необходимо иметь улицу имени великого поэта, борца с антисемитизмом».
– Пушкин – гой! – радостно взвизгнул господин Шапиро, – а муниципальный закон Деркето воспрещает называть улицы именами гоев!
Но Суня со свойственной ему педантичностью собрал свидетельства евреев-выходцев из Эфиопии, а главное, нашел показания кейса – старейшины эфиопской общины, который утверждал, что в его семье из рода в род повторяли имя великого русского стихотворца, народного заступника евреев. Имя его кейс забыл, но обещал навести справки… Главное, что он защитник всех нас, репатриантов. И если есть желающие убедиться, пусть выйдут утром на берег моря, где каждый день ходит Пушкин, в цилиндре, опираясь на палку и совершенно нагой, потому что жара у нас в Африке – необыкновенная…

Присутствующие журналисты взялись за ручки.

Председатель комиссии доктор Ман Гадор под минутным влиянием несвойственного ему благородства и любви к новым репатриантам пообещал дать нужный ход делу.

Зная характер Суни, Шапиро готовился к длительной борьбе. Надел на пиджак медали своего дога, добытые на престижных собачьих выставках, за что, по слухам, подвергся нападениям этого самого дога и даже получил несколько укусов в руку. Во всяком случае, в последнее время его постоянно видели в пиджаке, с медалями и перевязанной рукой.

Наш город Деркето – на берегу моря. Великий торговый путь, некогда связывавший Аравийский полуостров с Сирией и – дальше – с Ираном, Индией, давал городу корм.

Здесь на откосе, стояли египетские фараоны, ассирийские цари, грозный Навуходоносор, Александр Македонский…

Их было так много в древности, такое количество монархов надо было ублажать и кормить, что богиня Деркето, чей храм возвышался над морем, с горя утопилась, а дочь свою Семирамиду отдала на воспитание голубкам.

Ничто так не омолаживает, как новизна проблем. Семирамида весьма своевременно решила, что время принадлежит вечности, а стрелки часов – нам. Взмыв ввысь, она сделала родному городу крылышками – только ее и видели.

Как там было дело – неведомо. Доподлинно известно только то, что вавилонский царь Навуходоносор построил для своей жены в пыльном городе Висячие сады. И сады те в памяти человечества остались как сады Семирамиды, жестокой ассирийской царицы, которая свергла с престола мужа, а затем, вновь расправив крылья, – упорхнула в небо.

В память Семирамиды нынешний мэр Деркето ежегодно устраивает голубиные выставки, что, как оказалось, по стоимости соперничает с Висячими садами. Но мэр требует, чтоб за это его любили. Дороговизну выставок пришлось компенсировать увеличением налога на воду, но горожане довольны: восстанавливать историческую справедливость надо любой ценой.

Нынешний Деркето – радостный, праздничный город, с синим морем и полным отсутствием всякой работы, так что за должность повара, да еще старшего, будет серьёзная и упорная борьба.

– Люби меня, – горделиво подталкивает мэр претендента на должность.

– За что тебя любить? Ты красивый, молодой, богатый, бабы на тебя вешаются… Счастливчик. Вот если бы ты был болен, и лучше – раком, если бы вилла сгорела, жена ушла – вот тогда тебя можно было бы любить…

По просьбе «русской» партии первый вопрос (о конкурсе) отложили за неясностью ситуации: у Владимира Ильича Ленина сказано, что «кухарка может управлять государством». А вот про повара неизвестно, следовательно, непонятно, имеет ли право выигравший конкурс после назначения на должность оставаться членом муниципалитета или нет.

Перешли к повестке дня: «Прочее».

Приезд в Деркето президента Клинтона. Президент не захотел посетить Вифлеем, где родился Иисус, зато решил посетить город Деркето, где родился царь Ирод.

«Надо будет требовать у Клинтона компенсации, – думаю я, – за то, что горожане Деркето, выходцы из бывшего СССР, не поехали в Америку, а оказались здесь. Мы б ему там наработали. Недаром мэр Деркето утверждает, что идеи «русских» побеждают любой разум».

Мэр доложил: флаги по городу развешены, проверку прошли даже дети, которые будут вручать президенту цветы. Пришлось исключить девочек по имени Моника…

Во время доклада в кармане мэра противно звонил мобильный телефон. Он взял трубку. Слушал. Потом выключил телефон. Долго молчал.

– Мэр Александрии отложил визит… Кто отвечает за могилу шейха? – грозно спросил мэр.

Все оглянулись на начальника отдела туризма. Начальник зевал. По арабским легендам, по меньшей мере два святых места в Деркето требуют благоговейного почтения. Развалины мечети, в которой хранились волоски из бороды племянника пророка Мухаммеда. И могила арабского шейха из рода Омара. Поэтому кто хотя бы однажды переночует в Деркето, не должен будет давать отчет о своей жизни на Страшном суде.

– Превратить могилу шейха в грязную кучу мусора!

– Ну, шакалы, даже в Александрию стучат… – поддержал начальника отдела туризма один из наших соотечественников, уверенный, что это дело кого-то из наших «русских» собратьев. – А могилу, конечно, надо привести в порядок… И что вам этот шейх дался? Мертвый араб – хороший араб…

Я не хотел благодушествовать. В адрес халифа Омара у меня были веские обвинения. Это он в 641 году уничтожил знаменитую Александрийскую библиотеку, в которой было собрано 700 тысяч свитков. Говорят, перед тем как запалить здание, он сказал: «Если в этих книгах то же, что в Коране, – они бесполезны; если что-либо другое – они вредны».

Сообщение впечатлило аудиторию. Начальник Авраам посылал благодарные взгляды в мою сторону. Теперь он мне выделит автобус для экскурсии по Святым местам – это уж точно.

Настала очередь господина Алекса Шапиро.

Кандидат исторических наук, а ныне в соответствии с израильскими законами – доктор, Алекс Шапиро начал кипучую государственную и общественную деятельность. В нашем городе он мучительно переосмысливал свою жизнь. Адаптация его в Деркето протекала трудно и неровно. Уже в первые дни он почувствовал себя плохо: среди привезенных им книг не оказалось тома Суслова. В семье воцарился траур. Потом во всей этой олимовской суете пропал ещё и том Энгельса. Алекс Шапиро понял, что теряет ориентиры. Придя в городскую библиотеку и встретив там русскоговорящего библиотекаря, он неожиданно получил от старшего товарища поручение – провести суд над русской литературой, которая, по словам библиотекаря, носит антисемитский характер. Шапиро молниеносно выдвинул проект: «Русская литература и антисемитизм» и сосредоточился на Гоголе.

Вычитав, что Николай Гоголь однажды был в Иерусалиме и даже писал оттуда письма, например Жуковскому, Шапиро предположил, что Гоголь наверняка жил в гостинице где-нибудь в Восточном Иерусалиме, скорее всего в Ориент-Хаузе, и решил провести «процесс Гоголя» именно в этом районе.

Шапиро был абсолютно лыс, с черными крашеными усами. Хорошо поставленным баритоном, с каждым словом разжигая себя, он начал гневную речь о «художествах» российской словесности эскападой против Гоголя. Дубины первобытных людей были игрушками по сравнению с той, что он обрушил на чтимого классика:

– Искусство ради искусства? Ни за что! Художник должен развиваться свободно, без давления извне. Однако мы требуем одного: признания наших национальных убеждений! Я люблю свою Родину! Я против мистики и антисемитизма…

Господин Алекс Шапиро был прекрасен. В атеисты его выбрал сам Господь Бог.

По задуманному Алексом Шапиро сценарию Гоголь объявил голодовку. Дальше шла острейшая анемия мозга, по-видимому, вместе с гастроэнтеритом. Господин Шапиро, как и врачи Гоголя в марте 1852 года, давал страдальцу мощные слабительные и делал кровопускания, что явно ускоряло смертельный исход: организм больного был подорван малярией и недоеданием. Гоголь молил только об одном: чтоб его оставили в покое. Но господин Шапиро погружал его в теплую ванну, поливал голову холодной водой, после чего укладывал в постель, прилепив к носу полдюжины жирных пиявок.

Я слышал, как больной стонал, плакал, беспомощно сопротивлялся. Я видел, как его иссохшее тело (через живот можно было прощупать позвоночник) тащили в глубокую деревянную бадью. Он дрожал, просил, чтоб сняли пиявок – они свисали у него с носа и попадали в рот.

– Снимите! Поднимите! – стонал он, судорожно силясь их смахнуть.

– Кто такой господин Хохоль? – наклоняясь ко мне, спросил мрачно мэр. – Надо узнать его паспортные данные…

Я переадресовал вопрос к управляющему канцелярией Деркето.

Тот, сделав вид, что понял меня, поднялся и вышел из зала.

Господин Алекс Шапиро еще размахивал руками, когда управляющий канцелярией муниципалитета появился вновь.

– Нет у нас дела господина Хохоль.
Мэр удовлетворенно кивнул головой.
Суню Бейлина-старшего я уже не слышал. От комплиментов Пушкина прекрасной еврейке он вдруг совершенно неожиданно для присутствующих стал говорить о предательстве как о национальной черте евреев. Он говорил не менее убедительно, чем господин Шапиро об антисемитизме русской литературы. Особенно впечатлял рассказ о том, как евреи связали Самсона и с гаденькими ухмылками стыдливо отдали его филистимлянам. Копию своего доклада Суня Бейлин-старший послал Ясиру Арафату, так что можно было ждать международных осложнений.

– Свободу симулировать невозможно! – кричал Суня, и все аплодировали: в сто девятнадцать лет сохранить такой юношески звонкий голос! Суня мог бы читать вслух даже телефонную книгу – овация была ему обеспечена.

«С евнухами можно долго беседовать», – вспомнил я рассказ одной дамы из чьего-то гарема.

Наконец ему разрешили сесть, поскольку изображать восклицательный знак старик больше не мог. И он пал на кресло. И мгновенно превратился в скрюченный вопросительный знак, кажется, даже без точки внизу…

Я улыбаюсь. Кто-то впрыскивает в меня очередную порцию яда. Принимаю удар. Плачу тем же…

Мысленно вырабатываю новую систему игры в лотерею. По самым приблизительным подсчетам мой выигрыш за месяц составит миллион шекелей. И это при том, что я покупаю билет два раза в месяц. Меня уже стали одолевать фантазии: на эти деньги я смогу издать полное собрание сочинений, открыть театр, поставить все, что захочу. Мне даже померещился маленький домик на берегу моря. И я – умиротворенный, поднялся рано поутру, сбегал на море, загрузился в «Мерседес» с мягким ходом и бесшумным двигателем и отправился в театр на репетицию, где меня ждут выбранные мною актеры и актрисы в моем вкусе. В общем, я забираюсь в такие дебри, где жизнь полна созидания…

И вдруг слышу шепот двух партийных бонз, только что разносивших друг друга в клочья:

– Сижу я, значит, в баре, вдруг заваливаются две классные телки, одна садится по одну сторону, другая по другую…

О, какая дивная интрига! Какое изумительное действо разворачивается…

Представляю себе все места – от Деркето до Рио-де-Жанейро, где в эту минуту происходит подобное чудо. Думаю и о людях, которые не знают, что делать с огромным счастьем, которое на них вдруг свалилось. Ведь в эту же самую минуту они могли оказаться не в баре, а в скучном офисе, в зале заседаний какого-нибудь министерства или даже Кнессета…

Уж лучше совокупляться где-нибудь в подворотне, даже если вы слишком утончены для подобных занятий!

– Я воспользовался ими на все сто двадцать! – шепнул счастливец и отправился к двери, оставляя за собой невидимый шлейф счастья.

Что движет солнца и светила?

Могу ли я быть свободной (свободным) от страданий, пока не увижу вас?

Будь что будет, я решилась (решился) обожать вас всю жизнь и никогда ни с кем не видеться, и я заверяю вас, что и вы хорошо поступите, если никого не полюбите. Разве вы могли бы удовлетвориться страстью менее пылкой, чем моя?

Я заклинаю вас сказать мне, почему вы так упорно стремились околдовать меня, зачем вы это делали, раз вам было известно, что вы должны будете покинуть меня? И почему вы столь ожесточились в желании сделать меня несчастной (несчастным)?..

Неужели не было этой любви?

Этой тоски?

Этой нежности и потребности в понимании?

И что перед всем этим молоток председателя собрания?

О, моя любимейшая! Все знают, сколь много я в тебе утратил…

И кто может стать великим, если не изведает космическую мощь чувства, «что движет солнца и светила»! И разве случайно великий Дант завершил этими строками свое бессмертное творение?
Ведь скоро-скоро молодой Петрарка увидит в авиньонской церкви Лауру…
Ночью мне привиделась действительность: папа Карло, очень похожий на мэра города, подходит к Буратино с топором:

– Извини, сынок, но синоптики обещают холодную зиму…

Зачем я здесь? Вот ведь и подготовка к зиме благополучно завершена…

Я с облегчением пробудился. Но тут же, посмотрев в окно, снова заснул: «Ты – моя жизнь, все остальное – только боль и печаль».
3
Даже во сне я был иудеем.

Я шел по центру города, застроенному четырехэтажными зданиями, по абсолютно прямым улицам, параллельным реке, и поначалу мне казалось, что я где-нибудь в Бостоне или Балтиморе. Ах да, я ведь читал, что планировка крупных американских городов подобна расположению улиц в Вавилоне. Подумать только!

Современная сверхдержава и древний Вавилон. Почти Деркето.

Я шел, изгнанник из Иудеи, по лучшему в мире городу.

Прошел по улице Бога Мардука и увидел грозный и зловещий, длинный ряд ярко-желтых львов, выделяющихся на фоне темно-синих, покрытых глазурью плит.

Передо мной были Ворота Иштар, примыкающие к дворцу грозного Навуходоносора. Здесь, у ворот Иштар, начинался длинный «Путь процессий», а там, где он заканчивался, высилась Вавилонская башня, свидетельство того, как люди согрешили против Господа.

Не спрашивая дороги, я свернул к святилищу Афродиты, которая у ассирийцев еще называлась Милиттой…

Великий город. Прямые и стремительные улицы. Прямые углы. Огромные спокойные дома.

Да, я знал путь к Вавилону. Но только вступив в город, понял масштабы этого пути, в котором человеческие поступки играют такую малую роль. «Куда девалась Семирамида?» – думал я, глядя на высокие Висячие сады, которые грозный царь построил для своей возлюбленной. Вот теперь сады разрушены. Любовь ушла. Ушла из вещей, из воздуха.

В чем суть?

Можно ли воскресить действительность, которой не было?

Становилось все темнее. Надо мной разверзлась горячая обнаженная жемчужина неба. Сколько глаз принимали эти небесные места за счастливые!

Святилище Афродиты – священная роща. Здесь, в кругу, сидели женщины, старые и молодые, красивые и безобразные с венками из веревок на головах. Из круга во всех направлениях расходились прямые дороги, по которым проходили чужеземцы, чтобы выбрать себе одну из сидящих: каждая женщина Вавилонии один раз в жизни должна сесть в святилище Афродиты, чтобы во имя богини Милитты отдаться незнакомцу.

Раз женщина пришла и села здесь, она не может вернуться домой, пока не получит денег с чужеземца и не вступит с ним в сношения вне святилища. Она не должна отвергать. Никого. Это запрещено, поскольку деньги посвящены божеству. Она должна пойти с первым встречным, кто дал ей деньги. И лишь после того, как она побудет с ним и сослужит службу богине, ей позволено вернуться домой. «И с тех пор, – рассказывал Геродот, – ни один дар не будет достаточно богат, чтобы соблазнить ее».

Две фигуры вырастали из черного хаоса. Смотрели друг на друга исступленно и вдруг пали. О, божественная Иштар: «Соберите на меня парней вашего города, в тени стены пусть соберутся…»

Конечно, можно было удалиться в какую-нибудь келью, но большинство расположились под открытым небом. Здесь были сотни людей, и никому не было дела друг до друга.

И я подумал, что пары чувствуют себя под этим небом еще более уединенными и защищенными, чем в отрезанной от всего мира наглухо закрытой келье.

Горячее дыхание. Молящие голоса. О, эта сладостная анархия тела! Гигантское скопище человеческой плоти. Ну, конечно, это я мог вычитать только у Фрейда:

«Я постепенно привыкаю к мысли о том, что каждый сексуальный акт следует рассматривать как процесс, в который вовлечены четыре человека!»

Они сначала липли к земле, потом друг к другу, чтобы найти счастье в чужом теле…

Красивые и длинноногие уходили быстро.

И вдруг мне в глаза бросилась одинокая старуха. Она сидела у стены неохотно и настороженно и смотрела на этот освещенный мир.

Аура зачаровала меня. Казалось, нам уготовлены в этом спектакле трагедийные роли, потому что мне вдруг стало жаль ее, с морщинами, как у старой черепахи. От нее исходил аммиачный запах кровосмесительных романов. Каким-то шестым чувством я угадал, что эта старуха для изощренного удовольствия. Она принадлежала к той кошмарной породе женщин, которая подобно облаку затмевает подкорку…

И она прочла мои мысли. И сказала:

– Я все еще способна к любви, хотя состарилась здесь, так никого и не дождавшись. Говорю тебе: никто из мужчин на моей памяти здесь не сделал правильный выбор. Они гонятся за миражами…

И она ткнула рукой в несчастных созданий, конвульсировавших на траве.

– Разве ты не знаешь, – продолжала она, – что с женщиной можно делать только три вещи: любить ее, страдать из-за нее и сотворить из нее литературу…

Я показал ей, что губы мои заперты на замок. Что я не могу говорить. Я нем.

Но она сказала, что немота не пугает ее. Вокруг столько болтают, и если один человек молчит, это даже приятно. В конце концов, всех ждет немота, только другая…

И она ловким движением свалила меня на землю.

Волна отвращения и ужаса захватила меня. Поначалу я просто не мог видеть этой изрытой оспой рожи, этой скотской гримасы, которая мучалась похотью и ревностью. Дождалась! «Понимает, – съязвил я, – другого раза не будет…»

У нее были маленькие потные ручки, поросшие черными волосами густо, словно дикобразы. Это продолжалось достаточно долго. И я завидовал первобытному человеку, у которого совокупление было кратким, грубым и функциональным, потому что партнеры в звериной позе не видели лиц друг друга.

Мне стало жаль ее за то, что уродлива, за то, что просидела здесь всю жизнь, наблюдая страсти других, за то, с какой болью и детским непониманием встретила столь непривычные ей чувства…

Теперь я возвращаюсь памятью к этим мгновениям и даже словами не могу их испортить. Она вдруг стала дышать легко, как чайка. И мы сделались единой плотью. И голос ее преобразился и стал волшебным, и я чувствовал, как он несет мне исцеление, становится знаком благодати. Она действовала с раскованной независимостью и обескураживающей точностью.

– Здесь нет выбора, – сказала она и посмотрела на меня печальными глазами, в которые мне еще предстояло безнадежно влюбиться.

Я вдруг увидел несколько разных изображений ее лица. Что-то вроде призматического зрения. Именно это я посчитал первым симптомом безумия.

Потом явилась изысканная линия ее носа, сияющие глаза, зрачки расширены. Она преображалась на глазах. Из дряхлой старухи превращаясь в красавицу, лицо которой выражало смесь заносчивости, сдержанности и интереса. И темнело на глазах, сделавшись смуглым. И в меня проникла какая-то гармония, захватило нечто стихийное. И это стихийное росло. Разливалось как боль. И стоило мне поддаться этой стихии, как я понял, что неволен в себе. Что она взяла меня в плен волшебной силой оружия, перекрывающего мою собственную фантазию, и непостижимым образом вовлекала в вихрь иной жизни, где мне позволено было лишь подчиняться, претерпевать все новые, непредсказуемые потрясения, упиваться откровениями, стирающими все, что хранилось в памяти. По тому, как судорожно сжималось горло, отнимались руки, замирало сердце, пресекалось дыхание, как боялся я: вдруг все оборвется, кончится, замолкнет и останется прежняя размеренность дыхания, – я понял, что рожден лишь для того, чтобы слушать эту нескончаемую исповедь заждавшейся женщины. Я жил, учился стоять и ходить для того, чтоб дойти до этой минуты, лишь для того вылеплено мое тело, вместилище души, лишь для того я познал историю былых веков и стран, человеческих злодеяний, возвышенных идей. Пережил бури, недуги, взлеты и падения. Тысячу раз рисковал сгореть, исчезнуть, умереть – чтобы настала эта минута, когда я, сваленный на землю, захваченный вихрем, растворюсь в ней…

«Смуглая женщина, – стонал я. – Смуглая женщина!»

Наконец мы вместе, в один голос закричали и выдохнули кратко и с таким облегчением…

Удивительная нежность охватила меня.

А она села напротив, точно из воздуха поймала нечто вроде сигары и принялась задумчиво расчерчивать ядовитый воздух короткими струйками дыма. И неожиданно мягко улыбнувшись, поцеловала меня, и я почувствовал, что тело ее напоено ароматами южных ветров. А губы – точно в сладкой пыльце. И синие глаза – подобно горным озерам, в которых растворились небеса.

С неожиданной горечью она сказала:

– А теперь – прощай…
Я взглянул на небо. Оно было темным, как дно Евфрата в сумерки.
…Я искал ее всюду. Обошел все восемь центральных проспектов. Стоял у восьми городских массивных ворот, охраняемых крылатыми быками. Черная птица кружила при свете звезд в черном небе, кружила и кружила над головой, как бездомный скиталец…

Она исчезла вместе с моим сном, и я подумал: а вдруг по приказу персидского царя Кира она отправилась в Иерусалим вместе с Эзрой и Нехамией? И что, если именно она там отстраивает Храм? О, она и в одиночку способна на многое!

Думы и солнце томили меня. Пыль забивала глаза и рот, и когда я в ярости стискивал зубы, на них скрипел песок…
Сон повторялся много раз. Только черные птицы над пальмами и оливковыми деревьями сменялись белыми и сизыми, отливающими перламутром голубями. И над головой вместо неба вдруг возникала маленькая палатка, сделанная из нижней юбки, а на вершине ее – флаг с надписью «Glo…»
С тех пор я заболел Палестиной.

Кто-то приехал сюда, потому что всю жизнь был сионистом. Или диссидентом. Или потому, что об этом мечтал Герцль. Или мама с папой. Или бабушка с дедушкой. Кто-то бежал сюда – от советской тюрьмы, от страха быть арестованным, от жалкой и безрадостной жизни.

Я шел вослед за Женщиной.

За Прекрасной Дамой. Смуглой Леди. Девственной и Грешной.

«Писать стихи – легче, чем внушать стихи», – говорил я себе.

Я писал стихи. Внушала их – Она…

Один из моих школьных товарищей, важный военспец, постоянно ездил в Багдад.

– Вавилон? – спрашивал он. – Ну, видел, видел… Ничего особенного. Могу рассказать…

И я, жестоко ему завидуя, шел мысленно вместе с ним на железнодорожный вокзал, садился в замусоренный вагон и ехал по багдадской железной дороге в ту сторону, где одиноко светилась табличка на арабском и английском языках: «Станция Вавилон»…

Я выходил из вагона. Вокруг не было ни души. Казалось, всех сожгло солнце. Заброшенные, полузанесенные песком руины, сквозь которые я видел город – жаркий, упрямый и чудовищный. И вокруг были люди, только в другой, странной одежде.

И ее голос, который звучал как струна, протяжно и мощно.
4
«– Как живешь, Моше?

– Как живешь… Как живешь…»

По вечерам я репетирую пьесу, которую по совету Рыжей Венеры написал сам.

Хуже этих репетиций не бывает ничего. Разве сам спектакль. Свет, софиты, лица зрителей – все это беспорядочно перемешивается в моем сознании и создает расплывчатый образ, который я условно называю: «НЕНАВИСТЬ». Насколько я люблю Священный Театр как таковой, настолько не терплю на сцене собственного присутствия. Я втайне умираю от тоски и мысленно ругаю автора, режиссера, зрителя и искренне надеюсь, что это будет мой последний выход на сцену.

Черт бы их всех побрал!

Как меня вынесло сюда?

Всю жизнь мне говорили: в тебе пропадает гениальный актер – Чарли Чаплин, Иннокентий Смоктуновский и Сара Бернар вместе взятые. Там, на родине, Бог миловал. Я был скромным режиссером провинциального театра с режиссерским и литературным образованием, с маленькой, но постоянной зарплатой и собственным театром внутри самого театра. И только в Израиле я услыхал: «О’кей, на сцене ты гораздо лучше, чем в жизни». И потом, заработок. Двести шекелей за спектакль, включая проезд, семнадцатипроцентный налог и аплодисменты зрителей…

Двести шекелей за спектакль (за два – четыреста, за три соответственно… целое состояние, подсчитать не могу, кто-то унес счетную машинку) – это уже солидная прибавка к пособию по старости.

Так что надо держаться. Тем более в Израиле, где каждый артист – народный, а заслуженных работников культуры («засраков», как говорили в СССР) больше, чем новых репатриантов, начиная с первой «русской» алии 1889 года…

И потом – даже Шекспир играл роль Призрака в «Гамлете»!

Пьеса – об израильских вождях нового времени.

Я чешу затылок и повторяю:

«Моше, как живешь?»

И гляжу на себя как еврей-космонавт, впервые чувствующий себя хорошо.

«Моше, как живешь… Моше, как живешь…»

Вот сделаю эту пьесу, составлю собрание сочинений – и тогда благодарные горожане назовут улицу в Деркето моим именем. Вы представляете, на Ближнем Востоке, в колыбели цивилизаций, на Святой земле, в древнем городе Деркето будет улица моего имени! И в Москве будет! Пока там есть только Малая Басманная и Большая Басманная, но вскоре будет и просто названная моим именем…

Лев Басман! Звучит…

Фантазии об улице, названной в мою честь, – область особых мечтаний.

Улица – уж это настоящая слава. А слава идет к славе, как деньги к деньгам.

Для славы (или для денег?) я пишу эту распроклятую пьесу.

О, господи! Только Бог видит, какую тяжелую, противоестественную борьбу с самим собой мне приходится вести, а заодно с вождями нового времени. Голда, например, курит все время (по словам Бен-Гуриона, это единственное, что она делает не хуже мужчин), а я с детства не терплю сигаретный дым (четвертое поколение некурящих!). А чего стоят те, кто приходит ко мне в муниципалитет на прием.

– В вашем городе нет тени! – огорошила меня дама, прибывшая в Израиль из Сыктывкара два дня назад.

– И не будет, – обнадеживаю я.

Седой старичок капризно заявил:

– Поверьте, в моей квартире шумно, как в аэропорту. Целый день над домом летают вертолеты!

– Я приказал, чтоб не летали, – кратко и резко выдохнул я, и старичок ушел удовлетворенным.

Молодой человек, который пришел на прием по поводу открытия «малого бизнеса», сказал, что уехал из Москвы от обиды.

– В Москве вместо бассейна построили храм Христа Спасителя!

– Разве вы не мечтали о восстановлении этого храма? – осторожно спросил я.

– Конечно, мечтал!

– Так чем же вы недовольны?

– Бассейна нет!

Все это очень похоже на мою пьесу. В общем, как мне хорошо, так мне и надо.
В ту минуту, когда я пытаюсь запомнить слово, я обрекаю себя на смерть. Но как говорил Питер Брук, «Священный Театр мне необходим».
И я уже сворачиваюсь калачиком. И откладываю страницы с текстом. И иду дальше. Суть еще отсутствует. Любые слова статичны. Но вот уже кто-то движется в пространстве, кто-то смотрит в зрительный зал…

Моей любви не выскажешь словами,

Вы мне милей, чем воздух, свет очей,

Ценней богатств и всех сокровищ мира,

Здоровья, жизни, чести, красоты.

Я вас люблю, как не любили дети

Доныне никогда своих отцов.

Язык немеет от такого чувства,

И от него захватывает дух…

Ах, какое высокое общество! Какая изысканная речь! Какая величественная дама!.. И как она спокойно, уверенно себя держит!..

И вдруг на моих глазах дама превращается в страшное чудовище…

Гонерилья. Король Лир.

«Король Лир» был первым спектаклем, который я видел в своей жизни.

Это было в начале пятидесятых. Я – пятнадцатилетний малец, с замиранием сердца смотрящий на сцену обшарпанного клуба, где почти в темноте вершится какое-то действо. Что-то в школе я слышал о короле Лире. Что-то учительница говорила: хотя и король, но хороший старик. И что среди его детей есть одна прекрасная дочь и две плохих.

Но я вдруг увидел не согбенного старика, нищего слепца, готового пасть на колени. Передо мной стоял крепкий мужчина, с короткой прической и аккуратно подстриженной бородой.

К этому времени я уже знал, что отец с фронта не вернется – все сроки прошли. А мне не хватало мужских крепких рук, мощного голоса, который сказал бы:

– Пошли на карусель…

Я увидел совсем иной поворот известной истории: про жизнь Лир знал значительно больше, чем должен знать король. И то, что дочери плохие, он узнал гораздо раньше, чем было положено по самой пьесе. И я ожидал, что и про меня он скажет нечто такое, что было крайне важно для пятнадцатилетнего подростка, тем более что мать ждала отца ежедневно и даже не запирала дверь на ночь – вдруг вернется, а ключа у него нет…

Внезапно я ощутил, как под сердцем у меня беспричинно засосало. Какая-то тоска вошла во все члены…

И тут ко мне подошла Рыжая Венера.

Мы учились в одном классе. Сидели за одной партой. И в теле моем все полыхало огнем, когда она обращалась ко мне своим низким грудным голосом. И в глазах кружились звезды…

– Пойдем, – сказала она.

– Куда?

Я слышал хрипотцу ее дыхания и шедший от нее цветочный дух, который буду помнить всю последующую жизнь.

– Там во дворе парни построили шалаш…

Она без интереса созерцала то, что происходило на сцене. И я вдруг увидел сжатые от страха ножки, коленками стерегущие лоно, руки, желающие защитить ладошками наготу, губы, то ласковые и страстные, то каменные от страха – все это ужасно воспалило мое тело.

И я подумал, что ничто не приносит такого удовлетворения, как совладать с чужой слабостью и страхом! Я вспомнил, как наши мальчишки обговаривали эту процедуру. Будут по очереди парами заходить в шалаш, а потом сядут в круг, и девчонки начнут первыми отгадывать, как и что у кого произошло. Сборище подростков, глупеньких и болтливых…

– Когда-то же это должно случиться. – Она говорила так, точно речь шла о жизни и смерти.

Я рос в одиночестве, и с тех пор, как себя помню, меня тревожило все сексуальное. Я догадывался, что и Челита разделяет мои чувства. И сейчас меня с ног до головы обдало жаром ее голоса. В эту минуту я страдал острым желанием срочно умереть! Мы долго бежали от случая заняться любовью. И ее и меня тревожила чувственность, но какая-то болезненная сила заставляла нас в критический момент избегать греха. Однажды где-то в глухой части парка Челита уже сняла с меня штаны, велела лечь на землю и, задрав платье, села мне на живот. Мы застыли в этой позе, не могли пошевелиться, наконец Челита разрыдалась и упала на траву.

Я понял, что сегодня все должно свершиться. И интуитивно чувствовал, что не смогу переступить через то неясное мне, тайное и болезненное, что всегда в этот миг стояло между нами…

Я едва дышал от страха, однако был полон решимости:

– Нет!

Помертвев от собственной смелости, она вцепилась в мою руку, и я почувствовал ледяной пот ее руки и подбодрил ее еле уловимым движением, означавшим безоговорочную поддержку. Ее глаза, прозрачные миндалины, вдруг засветились. Врожденная горделивая осанка заставила выпрямиться, но я, делая все точно наперекор ей, сказал:

– Нет, нет…
На миг мне показалось, что она вновь согнулась и стала пепельно-серой.
– Ты трус…

Я кивнул головой. Видимо, уже тогда понял, что слабым никогда не войти в царство любви. В любви как в бою – надо быть храбрым. Законы в этом царстве суровы и неизменны, женщины отдают себя лишь смелым и решительным мужчинам, они сулят им надежность…

Она вдруг изогнула спину, и я увидел перед собой раненую пантеру, которой больше никогда не будет пятнадцать лет…

– А ты… – разозлился я.

Но она оборвала меня:

– Значит, ты так и не разобрался, где потаскушка, а где Муза…

Какая-то жестокость, происходящая на сцене, мешала чувствовать происходящее. Мне даже показалось, что Челита – одна из дочерей Лира. И ее выход в зал – только выдумка режиссера.

В одно мгновение ее понимание мира и знание жизни достигли уровня неопровергаемости. И она, пересев за другую парту, перестала замечать меня. Хотел бы я воспроизвести ту сложную логику, с которой она умудрялась разминуться со мной, даже когда мы шли навстречу друг другу в школьном коридоре и оказывались единственными в этом огромном помещении.

Я могу вспомнить только фактуру всей ее дальнейшей жизни. Блистательное знание английского языка. Увлечение Шекспиром. Школа с золотой медалью. Художественный институт. Картины, в которых – идеи и переживания, превосходящие уровень знаний, доступный обычным разговорам обычных людей. Одно, а то и два замужества навели ее на мысль заниматься теорией взаимоотношения полов в обществе. И ехидная записка перед отъездом в Израиль (в семидесятые годы), содержание которой я не помню, но хорошо помню обвинения в том, что своим поведением я поддерживаю преступную советскую власть, на что я философски ответил: «Одна из еврейских заповедей – быть лояльным по отношению к стране, в которой живешь». А потом на долгие годы – летний запах ее платья и кожи…
Наверно тогда, в пору нашей ученической юности, она разговаривала со мной как мужчина с мужчиной, разговаривала на языке, так навсегда оставшимся нам непонятным…
…Первым, кого я встретил в аэропорту Бен-Гурион, прилетев в Израиль, была Она. Я всматривался в каждую девушку, в каждую женщину, желая обнаружить Вавилонскую блудницу, которая и привела меня в Палестину. Сон мой, казалось, перечеркнул прежнюю любовь навсегда. Был храм Афродиты, вещая старуха, превратившаяся в молодую красавицу и растворившаяся в воздухе…

– И ты в нашем шалаше? – вдруг услышал я и вздрогнул. Передо мной стояла рыжая женщина, ничем не напоминающая мою давнюю любовь, и только в напряженной улыбке я увидел знакомое очертание губ. – Не узнаешь, постарела?
Я поставил на землю небольшую сумку, сцепил за головой руки, откинул голову и внятно, точно стрелял в нее, продекламировал… сонет Шекспира:
Ты не меняешься с теченьем лет,

Такой же ты была, когда впервые

Тебя я встретил. Три зимы седые

Трех пышных лет запорошили след.

Три нежные весны сменили цвет

На сочный плод и листья огневые,

И трижды лес был осенью раздет…

А над тобой не властвуют стихии.

На циферблате, указав нам час,

Покинув цифру, стрелка золотая

Чуть движется, невидимо для глаз.

Так на тебе я лет не замечаю.

И если уж закат необходим —

Он был перед рождением твоим!

Она могла быть довольна. Я так кичился своей любовью, точно только что все изобрел. Неважно, что была любовь к Вавилонской блуднице, Челита ведь ничего не знала про нее. Но она расхохоталась, и смеялась так долго и так звонко, что я уже начал подозревать неладное.

Интуиция у меня, надо сказать, потрясающая. О том, что живу в постоянном ожидании неприятностей – на лбу написано.
И она, вдруг став серьезной, вернула мне этот сонет, но в переводе, который я никогда до тех пор не слышал:
Ты для меня не постареешь ввек.

Каким ты был в день первой нашей встречи,

Таков ты и сегодня. Трижды снег

Убор тех лет срывал в жестокой сече.

Три осени сменили три весны,

Убив их свежесть вялой желтизною,

И три апреля были сожжены, —

А ты цветешь все тою же красою.

Как стрелки часовой не виден ход,

Так не заметно прелести теченье.

И блеск твой дивный также уплывёт,

Хоть глаз не уследит его движенья.

Так знай: от многих отлетел их цвет,

Когда и не являлся ты на свет.

Я понял, что она любила меня. Это был настоящий театр, блестящий диалог двух любящих существ. Я не сомневался, что она специально перевела этот сонет для меня. На моих глазах она превращалась в ту самую Вавилонскую блудницу с синими глазами. Казалось, мы оба погрузились в долгое молчаливое любовное соитие.

На этот раз интуиция подвела меня. Я грубо ошибся. Не любовь она предлагала мне, а, напротив, мстила за попранную любовь. И я понял, что так будет всегда. И я ничего не сумею, не сделаю для того, чтобы эта ненависть иссякла…

– Я думала, ты только трус, а ты еще невежда. Этот сонет перевел замечательный поэт. Просто Шекспир посвятил сонет молодому человеку, а не женщине, да еще преподнес ему в день рождения. Между прочим, поэт – твой очень близкий родственник. Я разыскала эти стихи и их автора. Это – родной брат твоего деда…

Я стоял ошеломленный. Никогда ничего не слышал о своем родственнике, который бы писал или переводил стихи. И еще был уверен, что сонеты Шекспира посвящены «Смуглой леди» и я ничего не знаю более совершенного. В тонкостях английских местоимений я не разбирался, хотя знал, что в английском языке категории рода часто затрудняют однозначное определение адресата сонета.

Я пользовался этими сонетами во всех случаях, когда мне надо было излить свои чувства. Казалось, я все знал об этом – и вдруг…

Собственный родственник – и такое предательство…

– Молодой человек? Сколько ему?

– Двадцать. Шекспиру – тридцать шесть.

Да, Шекспир, значит, раскрыл свое сердце, но не раскрыл секретов.
Все остальное – игра и загадки исторических анекдотов…
Очень четко и ясно объяснила мне, что в Израиле у меня перспектив никаких. Что режиссер никому здесь не нужен, тем более без языка, который в своем возрасте я не выучу никогда. Я один и, естественно, не смогу не только купить, но и снять квартиру – мне это не по карману. На что я могу надеяться?

Судьба словно послала ей возмещение за потерю.

Мне казалось, она играет какую-то роль. Была в хитоне из простого полотна без всяких украшений. Ее рыжие длинные и прямые волосы свободно падали на плечи. Не замечала ни гомона толпы, ни шума самолетов. Она мстила…

Милым, ласковым голосом вдруг сказала:

– Будешь жить у меня. Без проблем. На карманные расходы – сам заработаешь. На это тебя хватит. Если захочешь отработать, будешь позировать мне. Но никаких интимных отношений, никакой постели и никаких баб в доме.

Из самолета со мной вышли бедные новые репатрианты, еще семь часов назад твердо стоящие на таджикской земле. Сейчас они парили под ближневосточным солнцем и ждали, когда начнется торжественная часть, когда приедет президент страны, по слухам, собравшийся их встречать…

– А куда этих всех? – спросил я, показывая на таджикских евреев, старавшихся держаться вместе, отдельно от остальных.

– Как куда? – удивилась. – В стадо.

Мне не хотелось в стадо. Возможно, поэтому я пошел за ней. Впрочем, членораздельно объяснить не смогу. Скорее всего, захотел выждать время, пока найду (а я был в этом уверен) Вавилонскую блудницу. Но видимо все же нечто большее, какая-то необъяснимая сила повела за Челитой… Что-то было общее между Челитой и той далекой вавилонской дивой, которую я, вместо Челиты, лишил девственности. Должна была быть одна, вышла другая. Как Сара, не сумевшая родить Аврааму первенца ( Агарь родила Исмаила на колени Сары).

Всю дорогу до ее дома мы молчали. Долго стояли в пробке. Я смотрел за окно и пытался узнать в пейзаже за окном Палестину и Древний Вавилон…

Мы приехали в поздний час. Я преодолел неловкость, перешел в отведенную мне комнату и быстро заснул. Ночью проснулся оттого, что чья-то цепкая рука сорвала с меня одеяло. И я успел почувствовать в потемках нагое тело женщины, ее прерывистое дыхание. Она обрушилась на меня сверху, распласталась на мне. И оба в агонии мы рухнули в бездонную пропасть. Несколько мгновений она лежала на мне, переводя дух, а затем вдруг исчезла, испарилась, выпалив скороговоркой:

– Между нами ничего, ничего не было. Забудь и все…

Столь внезапное и победное нападение я воспринял как продолжение ее тактики, продолжение мести, понял, что не смогу этому сопротивляться и что это есть мой крест. И дело даже не в том, что я когда-то не решился войти с ней в тот распроклятый шалаш, а в том, что меня навсегда покорил Вавилон, Вавилонская блудница, которая, возможно, где-то здесь проживает свою новую жизнь, отстраивая свой Третий Храм…

Впрочем, все устроилось для меня достаточно комфортно. Я ходил в ульпан – класс изучения иврита, правда, не очень успешно. Но домашние задания делал старательно: у меня была серьезная побудительная причина – я боялся встретить Ее и не суметь заговорить с Нею, уж Она-то наверняка разговаривает на иврите…

Я настойчиво знакомился с исторической литературой, не пропускал ни одной экскурсии. Моих личных денег для этого хватало – Челита полностью оплачивала мой пансион. Днем она уходила на верхний этаж своей квартиры, великолепного пентхауза, в огромную студию, где был идеальный порядок: в шкафу чинно стояли тюбики с красками, а по стенам аккуратно развешаны картины, другие так же стояли, прислоненные одна к другой.

Она много работала. Слушала музыку. На кресле перед ней сидел черный гигантских размеров сибирский кот. Иногда этот кот казался мне не то пантерой, не то рысью и напоминал разъяренную Челиту в момент нашей первой и последней ссоры.

У нее было много друзей. Ей часто звонили, к ней часто приходили, женщины и мужчины. Иногда мужчины оставались на ночь, и она непременно представляла им меня как своего друга и при этом многозначительно переглядывалась с очередным тоже, видимо, другом. Но это было не часто, по ее словам, третье замужество многому ее научило.

У нее были большие связи и в обществе и в различных организациях, так что найти для меня работу не представляло бы ей труда, но я был ее рабом. И она придумала мне новую муку. Во время очередной предвыборной компании убедила мэра Деркето, что в его команде нет никого из «русских», и, следовательно, такой список не может быть популярным.

Сначала сдался мэр. Потом согласился и я. Я надеялся на большую свободу. Оказалось, не могу ступить без Челиты и шагу. Сделавшись членом муниципального Совета, я просто оброс бумагами, которые не мог прочесть. Мне надо было отвечать на письма, чего я без нее тоже не мог сделать. Мне постоянно нужен был переводчик. И она всегда была под рукой. Всегда готова была бросить свою работу и заняться мною. Более того, при разговоре она могла создать такую доброжелательную обстановку, в которой решить деловые вопросы было легко и просто. Я к ней привязался, она же вольна была делать со мной все что угодно…

Однажды ей взбрело в голову, что я должен написать эротический рассказ. Я говорил, что никогда не отважусь на подобное.

– Значит, ты не профессионал, – заводила она меня, зная, что я тут же начну ей противоречить. – Профессионал должен уметь все. Вот, например, разыграй сюжет про любовный треугольник: Нерон – его мать – Сенека…

Я ругался, говорил, что у нее дурные наклонности, и при этом вспоминал ночь, когда она меня изнасиловала, но Челита, заронив мысль, кокетливо уклонялась от разговоров. Кончилось тем, что ночью я сел за компьютер и чуть ли не в один присест написал на заданную тему.

– Недурно, недурно, – сказала она. – Но вот если напечатают, тогда ты спор выиграл.

– Да ты что! – горячился я. – Никогда. Я никогда не соглашусь на такое…

– Ну, под псевдонимом, – зазывала она меня.

– Под псевдонимом – пожалуйста, – зевал я, стараясь скорее отделаться от Челиты.

Я переписал рассказ начисто, придумал псевдоним, подписался и, как всегда, отдал ей – отправить в газету.

Я был потрясен, когда через неделю увидел рассказ напечатанным. Аршинными буквами – имя автора.

– Как… – чуть не умер со страха я. – Как они узнали мое имя?

– Оно было на конверте, – невинным голосом произнесла она. – Не могла же я посылать анонимное письмо…

О, женщины!

Самое щадящее из моих воспоминаний: жена моего друга, известного диссидента, находилась рядом с ним все семьдесят дней его голодовки. Он умер от голода. Спустя три месяца она вышла замуж за другого. Не случайно кто-то заметил, что любое настоящее ругательство так или иначе связано с женским полом!

К концу жизни Пушкин пришел к тому, с чего, собственно, начинал: все бабы стервы.

И умер просветленным.

Дюма-сын, автор «Дамы с камелиями», опубликовал трактат «Мужчина – женщина», бросил мракобесный клич: «Есть женщины, которые не поддаются никакому воздействию или воспитанию: таким нельзя прощать, их надо убивать!»

Слова Дюма-сына «Каинова самка – убей ее!» потрясли Льва Толстого. Услышав это воззвание, он выступил в крестовый поход против неверных женщин.

Первой жертвой должна была стать Анна Каренина: «Мне отмщение, и Аз воздам!» Но у художника тогда не поднялась рука…

Десять лет спустя, в «Крейцеровой сонате», герой возопил: «Нет, это не человек! Это сука, это мерзкая сука!»

И изо всех сил ударил ее кинжалом в левый бок, ниже ребер…

12 февраля 1891 года Софья Андреевна Толстая записала в дневник:

«Не знаю, как и почему связали «Крейцерову сонату» с нашей замужней жизнью, но это факт, и всякий, начиная с государя и кончая братом Льва Николаевича… все пожалели меня…»

И еще одна запись, 1 июня 1891 года: «…мой собственный муж не только никогда не старался поднять меня общественно, но, напротив, всегда старался унизить. Никогда не могла понять, почему?»

Иногда я думал о Челите: «Самка, мерзкая сука, дьявол!» И уже совсем отвлеченно о том, что «Крейцерова соната» была одним из любимых произведений Пикассо. Биографы проследили, как он поддерживал отношения с несколькими женщинами одновременно – причем одна из них выступала в качестве матери, другая в качестве дочери, неизбежно сменяющих одна другую.

– Этот человек всего себя вкладывает в любовь и разрушает то, что любит, – сказал о Пикассо графолог, не знавший, чей почерк анализирует.

Я нашел его «Сидящую купальщицу», зловещее произведение, напоминающее скульптуру из металла, гигантское чудовище, о котором испанский художник Карлос Рохас сказал, что, возможно, оно когда-то и было женщиной, но претерпело сложную биологическую мутацию. Чудовище сидело на берегу моря, обхватив колени руками. Ее груди, напоминающие огромную подкову, торчащие изо рта зубы – и её оскалившееся влагалище. То был отголосок каких-то кошмаров, юношеских снов. Я вставил этот бред в раму и повесил над кроватью Челиты. Эта картина вызывает ужас, ибо является доказательством полного разрушения Ольги Пикассо ее мужем. Она уже даже отдаленно не напоминала женщину, скорее, существо из металла и костей, принадлежащее не к роду человеческому, а к какому-то другому виду.
– С чего ты взял, что это разрушение? – спокойно спросила Челита. – У этой купальщицы – спокойная поза, уверенный вызов. Разве ты не видишь этот мощный рот-влагалище? Разве тебе ничего не говорит скелет, делающий ее похожей на хищную самку? О, она способна защищаться! Просто есть нации, и есть культуры, которые умеют покупать и продавать женщин. Один из моих мужей, например, хотел заставить меня ползать на четвереньках…
Я вдруг подумал, что и сама Челита – это самка, поглощающая самцов, вариант Змея-искусителя из райских садов.

А у Пушкина, между прочим, была, несмотря ни на что, Муза, тайная и загадочная любовь, имя которой он тщательно скрывал и пронес через всю жизнь – не Екатерина Бакунина, не Мария Раевская (Волконская), не Елизавета Воронцова, не Анна Керн – не одна из тех ста тринадцати, что указаны в донжуанских списках, в первом и во втором, не Наталья Николаевна!

Была у него любовь-мечта, любовь-страдание, любовь сжатых уст и сожженных писем. Идеал. Образец. Почти небеса…

Имя?

Пожалуйста – Елизавета Алексеевна, жена императора российского Александра I.
Любить, так королеву!
Позже я понял, что мы как бы поменялись местами. Она не только хотела поставить меня в неловкое положение. Вокруг меня женщин не было. И надо сказать, мне это доставляло немалые неприятности. Я, конечно, мог ночью войти в ее спальню, и произошло бы то, что произошло. Даже если бы я натолкнулся там на очередного «друга». Но что-то мешало мне поступить подобным образом, чему-то противилось мое существо. Просьбой же написать эротический рассказ она разогревала мое воображение, распаляла меня. Больше я на такое не поддавался. И решил, что я моряк, который пустился в долгое плавание. Терпят же моряки эти злые периоды в своей жизни. Вот и я, пока не найду Вавилонскую блудницу…

…Я крепко спал. И сны не сны – целые романы видел почти каждую ночь. Вот и сегодня сон был великолепен – светлый, радостный и таинственный. Я видел человека, окутанного всеми цветами радуги, человека, голова которого была вровень с солнцем. В ответ на мою речь-лекцию, перегруженную диалектикой и приправленную иронией, он грустно заметил:

– Кто любовался утренней звездой, навсегда потерял способность видеть смысл, ибо зачарован этим ложным светом и брошен в бездну! И все-таки, все-таки посмотрите на этот Собор…

Он произнес «Собор» так, что я почувствовал: если бы ему пришлось писать это слово, он наверняка писал бы с большой буквы…

Самое сильное впечатление моего детства, яркое до сих пор воспоминание – это готический собор в одном из городов Западной Украины, куда мы с матерью приехали после войны. Я был поражен великолепием, совершенством этого скорее божественного, чем человеческого творения. И хотя время сгладило патетику первого впечатления, я никогда не мог сдержать чувство восхищения перед этим собором. Он походил на поднимающуюся к небу раскрытую иллюстрированную книгу.

Помню, как мы с мамой однажды зашли осмотреть собор. В тот день совершалась какая-то скорбная служба, свет проникал сверху, сквозь высоко расположенные окна с витражами. Тихо. И мне показалось, что собор – пристанище всех несчастных, убежище преследуемых и гонимых. В особенности поразило меня скульптурное изображение дьявола с огромной открытой пастью, в которую верующие ставили свечи, чтобы их потушить. Скульптура закапана воском и окутана дымом потухших свечей.

Поражал и орнамент пола, выложенного плитками из обожженной глины, раскрашенными и покрытыми сверху свинцовой эмалью. На плитках изображен лабиринт.

«Куда он ведет?» – думал я.

Тогда я еще ничего не знал о нити Ариадны, без которой невозможно путешествие по этому лабиринту. Во всяком случае, глядя на пол, я ясно видел паука. Что ткет этот паук?

И только много позже я узнал, что Ариадна – это форма слова «airage» (древнее название паука) и многие каббалисты вопрошают: не является ли наша душа пауком, который ткет наше тело?

Что-то тайное понял я в том соборе. Но Ариадна, этот мистический паук, ускользнула от меня тогда, оставив только след своей нити…

Вот и нынешняя жизнь была для меня лабиринтом.

Утром я слышал какие-то звонки в дверь, но не поднялся. Рыжая Венера спросила:

– Почему не открыл?

– Скорее всего, с утра собирают пожертвования.

А вообще, я люблю народ на расстоянии.
– А… – зевнула Челита. – Я забыла, ты – демократ…
Потом она вернулась к воспоминаниям о моем «вавилонском сне». Я ей как-то рассказал о нем, и с тех пор этот сон ее постоянно тревожил. Можно сказать, из-за этого сна она взялась сначала за Фрейда, потом Юнга, – и тот и другой полагали: сон раскрывает то, что находится в подсознании человека. Я понял: моего сознания ей уже мало и она норовит забраться в подсознание… Но Фрейд еще утверждал, что сны проявляют скрытые желания человека. Вот за это она и зацепилась. Мое скрытое желание – «блудница из Вавилона». Это ее озадачило. И теперь по утрам она меня спрашивала озабоченно:

– Не снились ли тебе змея, галстук или оружие?

А полое пространство?

Это обозначало мужские и женские половые органы.

– Нет, не снилось, – отвечал я, хотя точно помнил, что со змеей что-то все-таки было во сне. Впрочем, сам я расценивал сон о змее как проявление мудрости, способной влиять на ход событий и бессмертие.

Мы явно в чем-то расходились…

Потом она решила, что будет работать, и я непременно должен ей помочь. В чем помочь – понятия не имел. Пока отвечал на вопросы.

– Тебе, разумеется, известно, – разогревается Челита, – что современный человек бежит быстрее, прыгает выше и дальше, выжимает более тяжелую штангу, чем наш предок.

– Смотря какой человек, – сопротивляюсь я.

– Не ты, конечно…

Я согласно киваю.

– А как по твоему мнению, шагнул ли вперед секс?

Я вспомнил свой несчастный эротический рассказ, напечатанный в газете, и решил, что она обращается ко мне как к специалисту. Совсем недавно в музее Израиля в Иерусалиме, в самом древнем его отделе, обнаружил массу занятного как раз на эту тему. Скульптуру божества с гигантским фаллосом…

…Вавилон, где гужевались мужики со всего Древнего Востока. Я вспомнил барельефы знаменитых древнеиндийских храмов любви и средневековые японские гравюры, сопоставил все это со своими робкими опытами, включая божественные фантазии с Вавилонской блудницей, и понял, что ничего кардинально нового в искусстве секса человечество за все последующие века не придумало.

Челита, угадав мои мысли, с жалостью смотрела на меня.

– Так вот, запомни. В истории секса появилась новая точка отсчета. В этот день двадцатидвухлетняя студентка Университета Южной Калифорнии, говоря торжественно, совершила множественный акт соития, который записывали на видеопленку. Ее партнерами стали…

Я затаил дыхание. Как все-таки легко перебросить нас от тоски к счастью…

– …так вот, ее партнерами стали 251 мужчина. В море страстей студентка барахталась целых десять часов.

И выплыла…

Челита была в фиолетовом платье и при этом курила фиолетовую мексиканскую сигару. Ее воле, ее вкусу и мере вещей мужчины охотно подчинялись. Фрейдом она не была, но замечания делала по существу. Но и я был не промах. Не случайно же, изучая фактуру при написании уже упомянутого эротического рассказа из древней истории, я знакомился не только со всем, что связано с Нероном, его матерью и Сенекой. Еще в 40 году н. э. Валерия Мессалина, жена римского императора Клавдия, устроила секс-марафон, состязаясь с некоей профессиональной шлюхой.

В тусклом свете чадящего светильника их сплетенные тела отбрасывали фантастические тени на куски ветхой ткани и стены каморки. Я видел, как неистовая Мессалина задыхалась в сладостном изнеможении под натиском какого-то исполинского тела. Под ее руками скользили бугры чудовищных мышц того, кто делил с ней ложе. Последний сладострастный порыв этого мощного тела, казалось, лишит ее дыхания…

Сейчас передо мной сидела женщина, по-мужски закинув ногу за ногу, и курила, уставясь в пол, словно и не замечая моего присутствия. Улыбка у нее была не то сочувствующая, не то сожалеющая, скорее, усмешка…

– Ты, конечно, взяла у нее интервью?

– Это не так просто. Менеджер неизменно ссылается на ее застенчивость.

Это уже не укладывалось ни в какие мои конструкции. Но Челита не раз говорила, что, углубляясь в ее профессию, все время встречаешься с разного рода несоответствиями. Продолжать мне не хотелось. Это уже было похоже на литературную болтовню. Но она объяснила:

– Ты, вероятно, думаешь, что на ее месте я бы умерла? Я и сама так думала. Мой последний муж, а мы прожили вместе десять лет, был писателем, его страсть – детективные романы. Как робот, он часами сидел за машинкой, выдавая каждые двадцать минут по странице. Без единой паузы, без сбоев. Книга рождалась в три, пять, одиннадцать, пятнадцать дней… После написания каждой новой книги он мчался к проституткам, меняя их по четыре, по пять за один вечер. Вероятно, таков был его творческий метод: когда писал, он днями мог не подниматься из-за стола, но у него была ежедневная потребность в женщине: иначе он не мог бы придумать всех своих женских персонажей, как бы иначе узнал, какие эмоции и проблемы терзали их? Меня забавляло, что супруг среди ночи удирал от меня через окно…

Я понял, что передо мной женщина совершенно другого круга – элегантная, умная, с прекрасными манерами, интересными знакомыми и лишенная всяких предрассудков.

– Это можно смотреть? – спросил я, глядя, как она запускает кассету грандиозного гэнг-бэнга – одного из самых распространенных жанров «кино для взрослых», когда группа особей одного пола (как правило, мужчины) по очереди и вне очереди глубоко и разнообразно любят одну особь (как правило, женщину).

Она подняла брови и удивленно ответила:

– Что за бабушкины нравы? Четырехчасовую видеокассету «Самый большой в мире гэнг-бэнг» выпустили в продажу. Ее уже купили сорок тысяч любителей острых зрелищ.

…И я уставился в телевизор. Тоскливое, дурацкое зрелище, столь же эротичное, как топтание в очереди за гречкой времен застоя. Мужики со спущенными трусами, теребящие свои причиндалы в ожидании, когда пчеломатка подпустит поближе. Бедная, задерганная мессалина, имитирующая ликование от тесного общения с членами ее кружка. Партсобрание в сауне, когда все голосуют «за» – только не руками.

Это вам не королевский шекспировский театр, если и театр, то, скорее, анатомический… Братцы, может, я чего-то важного в жизни не понимаю?

Челита была максималистка, и в достижении цели ничто не могло ее остановить. Она делала какие-то записи, потом вдруг взяла нож, аккуратно отрезала кусок дыни и передала мне. И мне показалось, что она одухотворяет вещи: дыня вдруг ожила и ощутила содрогание жизни в каждом семени внутри себя! Я стал теряться перед ней, как пташка перед коброй, стоило мне только взглянуть в ее серые влажные глаза. Я снова подумал о Мессалине.

– Хочешь, поедем в Александрию?

– Вдвоем?

– Почти… Это по линии муниципалитета. Поскольку мэр Александрии, как тебе известно, приехать не смог, наш мэр нанесет ему внеочередной визит. Мы в составе делегации…

– Ну, я, допустим, в качестве члена муниципалитета и советника мэра по культуре, а ты?

Я готов был влюбиться в нее за одну манеру погружаться в неутолимую печаль по поводу внезапно осенившего ее прозрения. Вот и сейчас, после минутного молчания, сделавшись безмерно грустной, она сказала:

– В качестве интеллигенции. Видишь ли, у нас одностороннее движение. В Египет ездят наши туристы, киношники на фестивали, писатели на книжные ярмарки. С той стороны – никого.
– Ты хочешь их переубедить?
Я вспомнил о неудавшемся спектакле «Антоний и Клеопатра». И еще – как Клеопатра награждает гонца за добрую весть царскими доспехами, золотыми с рубинами. Может быть, я и Челиту должен благодарить? Говорит же один из приверженцев Антония о женщинах: «Для них смертельна всякая неласковость». Ночью мне снился Антоний. Славный римский полководец рассказывает о смерти своей супруги Фульвии. Голос его хладен и бесстрастен. Клеопатра по обычаю культивирует в себе гнев:

И это называют

Любовью! Где твои потоки слез?

Я вижу, вижу на ее примере,

Как мой конец ты примешь…

Антоний вяло сопротивляется:

Не будь ты мне царицею всего,

Я б мог сказать, что ты царица блажи.

Но уж кто-кто, а он-то хорошо знает, что однажды перед ней «старик Помпей забылся так, что смерти не заметил…». Не дай бог ей разгневаться – выколет глаза, вырвет волосы, розгой железной отхлещет. Или… сварит в рассоле…

Клеопатра медленно принимает очертания Челиты. Александрия! Это еще что за новость?! Какое-то неожиданное вторжение в мою жизнь? Однажды уже не получился у меня этот странный спектакль. «Антоний и Клеопатра». Как говорит Цезарь: «Я был хорош, пока взбирался». А кто я теперь? Ах, да, член муниципалитета города Деркето! Как хорошо, что у нас есть члены муниципалитета, и какой это был бы ужас, если бы вокруг были только члены муниципалитета…

Собрались мы почти молниеносно. Что-то манящее было в самом этом имени – Александрия. Для меня – почти Вавилон.

– Едем, – решился я.

Отъезд задержался на несколько дней.

Мэр поручил щекотливое дело. Глава городского религиозного совета сообщил, что раввины эфиопской общины жалуются: в новой синагоге, построенной специально для выходцев из Эфиопии, приносятся жертвоприношения! Главный духовный лидер – кейс режет животных прямо в синагоге на импровизированном алтаре, схожем с обыкновенным мангалом, а затем, следуя древнему эфиопскому обряду, жертву посвящают небесам с тем, чтобы искупить вину общины.

– М-да… – задумчиво сказал мэр, очевидно, понимая, что междометия не требуют перевода.

Любой знаток иудаизма в этом месте непременно бы кивнул в знак согласия.

Я кивнул. Взгляд у мэра стал полосатый, как крыжовник. Я слышал, как в моем бедном сознании поет печальный негритянский хор: «Как тебе не стыдно, как тебе не стыдно…»

– А может быть, они просто жарили шашлык? Для этого совсем необязательно ехать на природу.

– Кейс признался: «Да, – говорит, – нам можно приносить жертвы. В Торе написано: жертвы – богоугодное дело». До того, как была построена синагога, жертвоприношения проводились в палатке.

– Но ведь с тех пор, как был разрушен Храм, жертвоприношения запрещены, – живо отреагировал я, являя недюжинные познания.

Хор продолжал петь: «Как тебе не стыдно, как тебе не стыдно…»

– Кейс сказал: «Раз в Торе так написано – значит, можно». Идолопоклонники! – заключил мэр.

…Челита говорила:

– Мэр сказал о тебе: «Он профессор, он все знает. Я думаю – основная причина разногласий – в древнем переводе молитв». Ты можешь заняться переводами?

«С моим ивритом?! – подумал я. – Так запутаю кейсов…»

– И потом, мы ведь едем в Александрию… Говорят, там лучшая в мире библиотека, даже лучше, чем библиотека еврейского университета.

– Лады! – сказал я.

И через несколько дней мы выехали в Александрию.
5
Первое впечатление от Александрии:

– Какой город испортили!

Облезлая штукатурка, обожженный кирпич, грязь, запустение, точно Тарковский-младший решился снимать вторую серию «Сталкера», еще более жуткую.

Александр Великий, Искандер Двурогий выстроил лучший из своих двадцати пяти городов на Средиземноморском побережье. В эти места он прибыл после завоевания и разорения Тира, трижды объехав вокруг крепостных стен Газы, привязав к своей колеснице полководца Беса, как некогда Ахилл Гектора.
Посетив Иерусалим и принеся жертвы Всесущему Богу иудеев, он спустился по Нилу и, покоренный красотой места (прекрасный залив, чудный климат, свежая вода, близость Нила и остального Египта), приказал архитектору Динократу построить город, придав ему форму его, Александра, плаща. И Динократ вытянул город вдоль моря, разделил его двумя пересекающимися улицами, чтобы пассаты с севера несли сюда прохладу…
Город Солнца, который после выстроят на бумаге великие утописты Томас Мор и Кампанелла. К тому времени Александрии, в сущности, уже не будет, вернее, город давно перестанет быть собой.

Вот и поговорите после этого о прогрессе.

Александрия выросла сразу, точно из-под земли. Каких только чудес здесь не было! Золото и власть, философы, поэты, голубое небо, Мусейон – прародитель всех университетов, всех музеев и библиотека, вдохновительница позднейших мировых книгохранилищ, и прекрасные юноши, все хорошее, о чем только можно помыслить…

И женщины, сколько женщин!

И конечно, Клеопатра, которая прогуливается по молу со своим дружком Антонием, и крепкая мужская рука лежит на ее плече…

Не жена? Не муж?

Не беда!

Голубок идет рядом со своей голубкой. Сильнейшая из всех – любовь, которая делает из двух существ – одно! На Востоке вообще не придают значения юридической стороне дела, не римляне, в конце концов. Боги и цари выше законов, и если им угодно, они совершают обряд и становятся супругами.

О, какой вдохновенный блуд был здесь!

Даже страшно думать об этом. Останавливаюсь на желании одного из святых отцов, которому хотелось бы, чтоб каждый мужчина брал себе женщину на ночь, потому что боится темноты.

Я ведь тоже боюсь темноты: вдруг навалится кто-то…

Считалось, что родиться в Александрии – уже счастье! Даже Рим не удостоился в свой адрес таких искренних, таких восхищенных строк.
Русская поэзия переполнена ностальгией по Александрии каким-то особым мерцающим светом. Я шел по улицам и декламировал Михаила Кузмина:
Когда мне говорят: «Александрия»,

я вижу бледно-багровый закат над зеленым морем,

мохнатые мигающие звезды

и светлые серые глаза под густыми бровями,

которые я вижу и тогда,

когда мне говорят: «Александрия».

Я шел и видел поэта в его жилете из золотой парчи. И его друга – Максимилиана Волошина в греческой тунике, в сандалиях на босу ногу, с пышной рыжеватой шевелюрой, которую сдерживает золотой обруч.

Красивые черты лица, густая борода…

Челита решила во что бы то ни стало найти Мусейон, от которого – увы! – даже плана не осталось. И побродив по набережной, где торговали кожаными бумажниками, дешевыми браслетами, инкрустированными металлом, который выдается за серебро, чучелами акул и огромными лобстерами, мы отправились на пляж, благо оба мэра выделили день для отдыха.

…Мы шли по длинной, изогнутой линии пляжа. Она полунасмешливо следила за мной, неотрывно, почти нагло чего-то ждала от меня. Я молчал. Кожа впитывала последние тусклые лучи солнца и ласковую вечернюю прохладу. Я чувствовал: тот проклятый шалаш стоит между нами. С какой-то пугающей отрешенностью я смотрел на нее. Я понял, что никогда не смогу дотянуться до нее, никогда не смогу прижаться к ней, избавиться от наваждения того послевоенного вечера, странного шекспировского спектакля и шалаша, в котором наша компания так радостно провела вечер, забыв его навсегда…

«Нет, никогда, никогда, никогда», – шептал какой-то внутренний голос. И вдруг она наклонилась и поцеловала меня – поцеловала с вызовом, прямо в губы. Я задыхался, но ее сильный рот искал мои губы, а ее грешные смуглые руки искали мои…

Банальность ситуации ужаснула меня, но она, угадав мои мысли, неожиданно сказала:

– Ты думаешь, я просто хочу заняться любовью? Господи! Да я объелась уже всем этим… И ты…

Нервный насмешливый смех прервал ее.
Я понял: наши безудержные бестолковые чувства пробили проход к какому-то тайному знанию. И что эти знания – за пределами видимого и понимаемого…
Я бросился в море, долго плавал, так что Челита стала окликать меня. Волны накрывали с головой, пока я выходил на берег. Челита была завернута в черную простыню, точно безумие водрузило над бушующим морем свой стяг. Издали ее можно было принять за арабку.

Простыня тут же захлопала на ветру. И мне казалось, это хлопанье заглушает шум моря и ветра. Впервые я видел Челиту взволнованной. Она прильнула ко мне.

И в эту минуту ничто не было так странно, как моя нагота на ветру. Все было так, будто я покинул землю, тем более что теплый шквальный ветер дул призывно.

И здесь, на берегу моря мы «сожгли корабли». Я хотел понять: страшно мне или я действительно люблю ее. Любил всю жизнь. И только боюсь: не смеется ли она надо мной? И вместе с тем в каждом из нас билась радость, более сильная, чем любое желание. Радость, в которой мы утопали, была настолько велика, что мы не могли говорить друг с другом, мы были в полном изнеможении. И ждали только одного: подарить друг другу свой последний вздох. Она была нагой, растрепанной, с впавшими глазами, но глаза эти были прекрасны.

Мы любили и страдали. И горько наслаждались своим страданием. То, что каждый из нас хотел сказать другому, было соразмерно пустоте вокруг нас.

Мы были обнаженными, чувствовали себя такими, жар любви окончательно раздел нас, наконец мы сжались калачиком на песке. И тут она не выдержала и сказала трагикомическим тоном разочарования:
– Мне слишком плохо, чтобы говорить…
И я понял, что нам ничего не удастся, даже любовь.

Она вдруг пожаловалась, что ее лихорадит. И мы вернулись домой.

Разошлись по разным комнатам, я припомнил мелкие морщины обиды на ее лице. И мне стало жаль ее.

Не раздеваясь, я бросился на кровать, мгновенно куда-то провалился. Мне привиделось, будто мы где-то в джунглях, Челита в рваной набедренной повязке плывет по широкой реке, полной аллигаторов. Почему-то сверху, словно с дерева, я видел, как на ее пути расстилается водная гладь, а в воде снуют взад-вперед зеленые аллигаторы. Их легко было разглядеть сквозь прозрачную, как стекло, поверхность воды. Я видел, как по лицу Челиты пробегают ужас и отчаяние. Ее рыжие волосы волочатся сзади и рассыпаются по плечам всякий раз, когда она поднимает голову. От жалости и горя мне захотелось закричать, но голос пропал. И тут я бросаюсь с какой-то немыслимой высоты в воду, чтобы ее спасти. Я несу ее, не ощущая холода воды на своих плечах, мои ноги почему-то прочно стоят на твердой спине аллигатора: я скольжу по воде, точно серфингист, катающийся на длинной доске по гребню волны, скольжу сквозь тени высоких деревьев, белых цветов и свисающих лиан. Впереди появился небольшой, нависший дугой над рекой деревянный мост. Я не понимал, как мне удалось поднырнуть под мост и как река превратилась в кровать, на которой я лежал, а джунгли – в гостиничный номер. Но несмотря на смену картин, в сердце моем продолжало жить и петь, словно струна рояля при отжатой педали, чувство сладкой боли и гордости, которое я испытал, спасая Челиту во сне.

Мне казалось, я полюбил ее.

Я и раньше был влюблен, но то, что происходило сейчас, было ни на что не похоже. Эта любовь была сильнее. Она не знала границ. У нее не было географии. Я находился внутри сна и одновременно вне его…

Я бросился немедленно сообщить ей об этом. Как никогда я был искренен и решителен. И мой странный эмоциональный порыв только придавал мне силы.

В коридоре стояла блондинка в белых брюках, белой завязанной на животе рубашке и курила. Она посмотрела на меня и вдруг спокойно произнесла на русском языке:

– Вашу подругу увезли в больницу.

– Что? – крикнул я.

Она утвердительно качнула головой.

Я знал, что в гостинице полно русскоязычных израильтян. Что поездки в Египет относительно дешевы, а ивритоговорящие граждане страны побаиваются этого маршрута, и потому почти все гостиницы в этом районе забиты моими бывшими и нынешними соотечественниками.

– Что с ней?

– Просила вам передать – змея укусила. Боюсь, вы ее не застанете в живых…

«Сколько же времени я спал?» – подумал я со злостью на себя, на свой сон. В душе ничего не осталось от сладкой боли и гордости, а было одно отчаяние, точно аллигаторы сожрали не только Челиту, но и меня самого. И вообще, что могло случиться за это время?

– В какую больницу ее отвезли? Почему не разбудили меня?

Но она отвернулась куда-то к окну и продолжала курить, как будто меня не было. Я смотрел, как дым кольцами поднимался к потолку. Его извилистый путь казался мне образом бегства от проблем и невзгод. Дым переносил меня в мир, где все потребности были удовлетворены, все заботы исчезли.

– Садитесь с нами в автобус, – сказала она неожиданно. – Мы ее навестим всей группой, может быть, вам повезет.

«Повезет, не повезет…» – звенело в ушах.

Я выскочил на улицу. Двери автобуса были закрыты. Я нервно стал ходить по тротуару, удивляясь, как все спокойно вокруг, как ничего в этом странном городе не реагирует на исчезновение Челиты.

И вдруг я увидел знаменитую, тысячекратно запечатленную в литературе и иконографии сцену. Октавиан хотел показать римскому народу Клеопатру. «Мужайся, женщина, – сказал император, – и будь покойна, тебе не сделают зла!»

И она почуяла: смерть близка. Она была абсолютно хладнокровна, когда поняла, что должна проститься с могилой Антония. И в то же время чувствовала, что сходит с ума. Из-за слабости ее несли на носилках. Потом упала на гробницу возлюбленного. Заплакала, запричитала:

– Не выдавай свою супругу живою, не допусти, чтобы во мне триумфатор повел за своей колесницей тебя… Все, о чем думала, утекло… Но укрой, схорони меня рядом с собою… Из всех бед, выпавших на мою долю, не было горше и тяжелее, чем жизнь без тебя…

Угольно-темная туча чернила небо… Закрывала небо и свет… Превозмогая охватившее волнение, вылила вино, возложила венки, в последний раз поцеловала надгробный камень.

Хотела закалиться против боли…

Ребенком она любила солнце. Сколько помнит себя – шла в свет солнца. Закрывала глаза. И сквозь веки оно было красным…

Но что есть более солнечное, чем красная кровь?

…Ее одели в красные одежды, возложили на голову царскую корону…

История была какая-то сложная, по-восточному извращенная. Роскошный ужин. Царские покои. Корзина с фруктами. Укол змеи и падение в пустоту неба…

Слезы катились по ее щекам; она держалась все с тем же самообладанием и с тем же погребальным видом.

И слезы ее производили чудовищное впечатление.

Она умирала и грезила…

Казалось, сейчас поднимется и скажет:
– Мне лучше…
Сколько я ни всматривался в даль памяти, вместо лица Клеопатры неотступно видел Рыжеволосую Венеру.

Дверь автобуса открылась, и туристы, которые собрались возле, один за другим скрывались в его чреве. Я еще какое-то время постоял на улице.

– Ну идите же… – махнула рукой женщина в белом. – Уже отправляемся…

На мгновение у меня возникло сильное предчувствие, что я впутываюсь во что-то неотвратимо-разрушительное.

– Поехали…

Я вдруг ощутил странное чувство неизмеримого голода, в котором был привкус еще одного чувства – страха, от которого само основание любви к ней шаталось в моем сознании.

Одно место в самом конце автобуса было свободным. Я сел, хотя меня переполняла жажда движения. Рядом со мной сидел седой усатый джентльмен с трубкой в зубах. Курить в автобусе не разрешалось, и он то и дело вынимал трубку и тоскливо постукивал по ней пальцем.

Я смотрел в окно. К вечеру город был одержим манией величия. Освещенные мягким земным светом тела домов, казалось, соприкасались, словно вырвавшиеся на свободу силы природы. Бронзово-зеленоватое солнце отливало металлическим блеском.

Что-то хлопнуло.

«Лопнула трубка у соседа», – решил я. Трубка лопнула и развалилась. Небольшая катастрофа между зубами. Но тут я увидел, как губа моего соседа отлетела в сторону. В голове у меня проскочило, помню, много мыслей, в то время как губа летела куда-то к потолку, затем ее догнало несколько ушей, а потом все это упало в угол, у окна. Я даже услыхал, как губа шлепнулась об пол. Там она лежала оторванная. Верхняя губа.

Здоровенный ее кусок с усами. Точно забрел в психушку…

Мир вокруг выгибался.

Хотелось вырваться и закричать от ярости и отчаяния, и я попытался выбить окна. Меня переполнял страх, а тут еще какой-то тип душил панка, обвешанного туалетными цепочками и в штанах из пластика, мужчина, одетый римским папой, ставил на колени парня в армейской куртке, на которой было написано: «Ленин жив, Ельцин здоров». И самое ужасное – та женщина в белом… Она упала на спину, и когда я над ней наклонился, выскользнула из трусиков, но чтоб подчеркнуть свою скромность, успела заколоть срамные губы булавкой.

Я был поражен цветом – ярко-красным.

Казалось, глаза проникли под кожу.

Была тяжесть от тошноты.

Изнемогал, падал вниз – никак не мог достичь пола.

В следующую минуту я разговаривал с каким-то мужчиной, у которого непрестанно съезжала на сторону голова…
Да, тот еще город!
Страшной силы взрыв потряс автобус. Позже будут разбираться, как же это террористы сумели проникнуть в него и оставить там заряд, но сейчас все вдруг передо мной погасло. Вокруг была совершенно очевидная темнота, материальная, но ненастоящая…

Уже в больнице темнота сменилась белесым туманом.

Не было звука.

Не было запахов. Какие-то странные картинки прошлой жизни. Дорога в Вифлеем.

Буквы перед глазами: «Город хлеба».

Тут же появился араб в скуфье. Огорченно машет головой: «Город мяса!»

Так хлеба или мяса?

Палестинский полицейский в черной одежде, смотрит хмуро, неприязненно. И он прав, к чему мне, еврею, в церковь Рождества? Все целуют место, рядом с которым написано, что здесь родился Иисус. Падают на четвереньки и целуют. Я стою как истукан. И Челита стоит.

– Пойдем в машину, – говорю.

– Зачем? – спрашивает. – Там, в машине, от жары спеклись яблоки.

Перед отъездом бросил в мешок яблоки, а они спеклись.

Выходим. Два араба кричат, дерутся. Один хватается за нож…

– Здесь, у храма, – кричу, – нельзя…

Челита вяло отмахивается:

– Можно, все можно… Две тысячи лет назад было то же самое… Он, Иешуа, почему изгонял торговцев из Храма?

– Безобразничали…
– Точно…
Какая-то женщина в белом наклоняется надо мной. Замечаю: длинноногая, узколицая, с каштановой гривой и карими миндалевидными глазами – элегантное существо женского пола.

– Как вы себя чувствуете? – спрашивает она на чистейшем английском.

Отвечаю на таком же:

– Превосходно!

На ее фантастически очерченных устах улыбка:

– Соотечественник?

– Да.

Какие-то сказочные звуки. Стоило разорваться на клочки, чтобы услышать эти звуки. И тут до меня дошло: «Это я, человек совершенно беспомощный в иностранных языках, говорю по-английски… никто другой…»

Я стал ощущать гипнотическое благоухание нездешних духов. Все залил свет. Это мой вариант рая: тишина, благоухание, длинноногая красавица и я, разговаривающий по-английски.

Ну, конечно, это же знают медики всего мира: удар по голове – и вы полиглот. В человека попадает молния, он чудом остается в живых и неожиданно для себя и окружающих свободно говорит на трех европейских языках.

Пенсионера прижало прицепом грузовика к забору, сильнейший удар пришелся по голове, и на следующий день он заговорил по-немецки.

После тяжелой болезни девочка вдруг заговорила на шумерском языке, который существовал в III веке до нашей эры.

Больная после инсульта, позабыв родной русский, начала изъясняться на иврите. На иврите!

Какое счастье!..

А если и я – головой об мостовую? Господи, сколько полезной информации услышит от меня мэр города!..

Подруга Челиты, проснувшись утром, к своему изумлению обнаружила, что говорит на иврите с южноафриканским акцентом, хотя никогда не бывала в Южной Африке. Но ведь мой случай – легче. Я уже живу в Израиле. Я даже член муниципалитета…

Так почему же английский?

В школе я с трудом дотягивал немецкий.

В институте мне предложили на выбор – английский, немецкий, испанский. Нас, троих безъязыких невежд, потянуло на испанский – наша преподавательница была сделана из того, что увлажняет сны молодого человека.

– Все будет хорошо, – говорит красавица шепотом, но очень отчетливо и толкает перед собой тележку. Мне нравится ее шепот, хотя он гармонировал скорее с ее лицом, нежели с сообщением.

– Куда вы меня, сестричка?

– Врач сказал в морг, значит в морг.
Итак, взрыв в автобусе. Сильный удар в голову. Мутация сознания. Английский язык…
Я стал оглядываться по сторонам.

Мираж, марево. Но уже с обеих сторон вырисовались дома. Я подумал, что несколько пережал, но женщина в белом (ну, конечно, медсестра!) засмеялась, так же вполголоса, приложив к губам руку в перчатке из белой кожи.

Затем небо на мгновение затмила гигантская мраморная скобка моста.

– Вы видите, как красив наш Лондон! – сказала она нормальным голосом.
– Лондон? Почему Лондон? Ах, да, если английский язык – значит Лондон! И потом в прежней жизни я же родился в Лондоне! Родной город…
В моем путешествии было что-то первобытное. Что ты там, где тебе быть не положено, сообщают твои глаза, уши, нос, но главное – ноги, которые должны бы идти по земле, а находятся в горизонтальном положении.

Я понял, что мы проехали вовсе не мраморный, а деревянный мост через реку и приблизились к городским стенам. Это были древние стены, которые видел еще английский поэт Чосер, и почему-то очень памятные мне. Нищий с красной повязкой на голове сидел у ворот и протяжным голосом просил у путников милостыню.

Я поймал себя на том, что очень хорошо знаю эти ворота. Они обычно запирались на ночь живущим в одной из каменных башенок привратником, который был каким-то дальним родственником моей матери. В узких окнах другой башенки – решетки: там находилась известная лондонская тюрьма.

Проехали через ворота.

Деревянные, изредка кирпичные дома, разделенные узкими улочками. Собор Св. Павла, который – я это точно знал – непременно сгорит, а на его месте построят новый…

Здоровенные парни в просторных, вымазанных дегтем куртках без рукавов мостили улицу. «Странно, – подумал я, – в таких куртках ходили только матросы… Ну конечно, к ним подплывает лодка. Изумленный джентльмен, наверняка из захолустья, смотрит на них разинув рот…»

Мы едем по Темз-стрит. Там в конце – башни Тауэра. Еще немного – и мы по ту сторону Темзы. Хохот, крик, веселые и унылые песни. Это же наша любимая пивная, куда мы всегда приходили после спектакля.

А вот и «Глобус» – театр!

«Glo» – вспомнил я флажок, который красовался на круглом деревянном здании в Вавилоне. Так вот что означал этот флажок – «Глобус»!

Я возвращался в этот город как в волшебном сне.

Теперь я понимаю, почему плохо переношу жару.

Еще хуже – выхлопы машин и запах подмышек.

Стада в шортах, в майках, длинных трусах…

Я, похоже, из тех, кто предпочитает яркие камзолы и широкие плащи.

«Ха! Клянусь телом Цезаря!»

«Ха! Клянусь ногой фараона!»

В этом городе человек скорее – силуэт…

Но вот и Он  – огромная голова, точно на блюде, образованном воротником кафтана. Один глаз – ниже и больше другого. И волосы разбросаны – справа их больше.

…В этом человеке все несоизмеримо. Мал и узок парадный кафтан. И свет исходит сразу из нескольких точек – как на знаменитом портрете Дройсхута, сделанном уже после Его смерти.

Шекспир!
6
Вечером Уильям Шекспир выпил полбутылки джина. И когда лег спать, ему пришла в голову странная мысль: сегодня он умрет. Да, он умрет на пятьдесят третьем году жизни. Судьба распорядилась так, что жизнь его закончится почти в день рождения.

Подходил кто-то из домашних – даже не различил кто, кто-то переговаривался в потемках. Он не помнил, что было дальше. Хотелось зайти в какой-нибудь кабачок, чтобы достойно завершить вечер, а с ним и жизнь. Ноги подкашивались, и вокруг все плыло: вот уж маразм! Он вдруг увидел много подробностей, которые помешали бы ему зайти в кабачок. Как художник, предпочел бы их вовсе не знать или пренебречь ими – как мужчина. Эти злые, маленькие уколы судьбы, незаконнорожденные факты, подменыши, перевертыши из пыльных углов жизни нашей… В здравом уме и твердой памяти он не знал даже сотой доли тех подробностей из своей жизни и жизней действующих лиц своих пьес, которые увидел сейчас, по пути в небытие. Целая паутина чего-то невыразимо прекрасного и совершенного сплеталась на основе одного-единственного непреложного факта: сегодня он умрет! И вот не осталось никого, кроме него самого, кому бы можно было довериться…

Впрочем, разве не так он провел жизнь, и эти страшные последние четыре года – разве не в полном одиночестве? Однажды он просто обнаружил, что ему не хочется говорить. А о чем? Его уже не интересовала выдуманная жизнь. По утрам во рту горько и сухо. И голова кружится. Сам себя утешает: нет, голова ни при чем, то стены шатаются. Развалился театр, который окружал его столько лет, театр, которому он, автор сорока пьес, стал не нужен, мир рушится, дом рушится, отчего же стенам не падать? Холод – кошмарный. Преследует, подгоняет. Точно спишь на каменьях, и снег падает с неба. И где-то рядом лежит черная, холодная ночь, и ветер дует со злой, дикой стороны…

Никогда не зябнувший, он стал впервые ощущать холод года четыре назад, когда вернулся в дом, где всем был не мил – жене, дочерям. Вдруг почувствовал, что стоит на пронизывающем ветру. И все о нем забыли. Младшая Юдифь пройдет мимо – не поздоровается: «Чтоб ты сгорел!» И вся в красных пятнах. И губы сжаты…

С женой – говорить не о чем. Грамоте не выучилась. Что знает о его пьесах? Говорит: «Богохульство… Чертов театр! Клоуны, развратители и несть Бога в сердце…» Права Юдифь, права: «Чтоб он сгорел, этот театр!»
И услышал ведь однажды Бог, сгорел-таки…
Да, все о нем забыли. Сказал же Христос: «И враги человека – домашние его». Когда он покупал дом и другой дом, обе дочери – и Сюзанна и Юдифь – его любили, ох как любили: «Когда папа приедет? Когда подарки привезет? А жениха для Юдифь?» Теперь Юдифь не только созрела, но и перезрела, идет – пол дрожит…

Вообще его поразило резкое исчезновение времени: ходишь, ходишь по векам, маешься, до нашей эры… после… конца не видно…

И еще понял: надо пройти старость, чтобы понять ее. Но ведь Лир у него вроде бы… ничего… похожий на старика… И не только внешне… Удался? Нет, нет, ничего ему не удалось. Все назидательно, длинно, скучно. Недаром актеры стали тяготиться его присутствием, недаром перестал поспевать за ними. Кто вспомнит после смерти о его пьесах? Никто, никто…

На глазах исчезают гении и пророки, даже люди здравого смысла исчезают, ясной головы и вразумительной речи, способные пояснить, что к чему. Какие страшные лики! Например, старик, содержатель «Золотой кареты». Как испугался, что он, Шекспир, уведет у него жену. И она, Джен Давенант, любящая его всю жизнь, единственная понимающая его стихи – тоже испугалась.

Вообще, все женщины вокруг него стали как-то быстро стареть. Его приводили в отчаяние их седые волосы, точно так же, как и седые усы его друзей. Ему стала досаждать старость – и это на пятьдесят третьем году! – до чего же он износился. Еще больше стала досаждать досада на старость. В общем, Бог скрыл от него истину.

А еще все женщины стали походить на прежнюю семидесятилетнюю королеву Елизавету, уродину, которой все, в том числе она сама, твердили: «Красавица!»

И лорды, графы, лет на сорок, а то и на пятьдесят младше ее, норовили залезть ей под юбку и, чего там говорить, без особого труда добивались успеха, как, например, лорд Пембрук…

От него, Уильяма, она так и не дождалась стихов. Даже на смерть королевы, когда все писали, – ни строки не сложил. И на восхождение на престол нового короля – ни словечка…

Вот жена старика, хозяина «Золотой кареты» – другое дело. Частички его любви к ней, к его Джен, и сейчас носятся в воздухе как неприкаянные. Все прошло, а вот любовь – нет, не прошла…

Впрочем, слишком поздно было думать, действовать – разве бежать. И он оставался с тем, что выстроил «для отвода глаз».

…Вот он, одетый в шерстяной камзол, как простой торговец, идет ранним утром по улицам провинциального Стратфорда, где родился, где живут его жена, дети. Вся жизнь – запретный плод. Ему хотелось бы побыть дома, с детьми – но он уже слышит слитный гул голосов, привычный фон всех тех звуков, из которых рождается пьеса. Только что отступила чума. Еще красным крестом отмечены все дома, и на них таблички: «Господи, помилуй нас!» Только в одном Лондоне несчастье уносит 11 000 душ. Но в «Глобусе» уже репетируется новая пьеса, и актеры, как бы нехотя, приближаются к конечной цели. В Лондон возвращается королева. Как же без него?

Обнял жену, поцеловал детей. Он уедет – и с ним уйдет дух большого города, его блеск, интриги, сплетни, воздух, который несет тайны и чудеса далеких мест…

В силу привычки – как неотъемлемую часть собственной жизни, привязывает короткий меч к поясу, поправляет кинжал за спиной, закутывается в большой дорожный плащ: с Богом! Все мысли его в театре. Из тьмы по краям круга света слышны сухие резкие щелчки – это фехтуют на палках. И вдруг – будоражащий рокот больших барабанов: «Идут! Идут!» Накатывается волна приглушенного гомона – «Ромео и Джульетта», первая английская любовная трагедия!

Итальянский город Верону, «врата Италии», с легкой руки Шекспира будут называть городом Ромео и Джульетты. Оттесняя тьму, плывет гротескная кавалькада, впереди кувыркаются акробаты, и кажется, все карлы Вероны бегут следом…

Процессия движется к площади Эрбе и далее к виа Капелло, к зданию с кирпичным фасадом, где живет семейство Капулетти и откуда юная Джульетта с головой уйдет в безумие ночного света и музыки.

Очарованный, оглушенный, опьяневший, счастливый Шекспир шел, не глядя, куда несли его ноги, петляя без цели в граде призрачного света. Он видел бронзовую статую Джульетты – пусть каждый, кто захочет вечно любить и быть любимым, прикоснется к ее груди. И грудь эта будет блестеть, как медные пятаки…

Сила, переполнявшая его, затопила маленький двор.

С удивлением вдруг обнаружит, что не идет, а едет в карете – одному странствовать опасно. Навстречу то и дело попадаются угрюмые и унылые люди. За поясом у каждого – пистолеты…

– Жизнь, дошедшая до нынешней точки, – болезнь. Даже шерсть ничего не стоит!.. Не правда ли, мистер Шекспир? Вы слышите, мистер Шекспир?! Видите, там снова эти… с пистолетами…

Он одинок и убог. И боится смерти. Но дайте ему тревоги еще… Ах, да, шерсть… И люди с пистолетами…

Но откуда этот лунный свет над полем, крики раненых и сова в небе?

Совсем недавно он получил дворянский герб: белый сокол держит в когтях золотое, с серебряным острием копье. «Шекспир» – означает «потрясатель копья»! Но копье его – другого рода. И девиз на гербе: «Не без прав». Да, он драматург, поэт и актер, сын провинциального горожанина, добыл права. Конечно, многим, даже друзьям, девиз его кажется вычурным, и насмешливый Бен Джонсон, собрат и соперник по перу, имея в виду Уильяма, вывел в одной из своих комедий простака, купившего дворянский герб, на котором изображена кабанья голова и девиз: «Не без горчицы». Пусть смеются, кто хочет жить в нищете, зато его теперь встречают по одежке:

– Как поживаете, мистер Шекспир? А ваша женушка? А дети?
Впрочем, герб никто из Шекспиров никогда не использовал.
…Уильям Шекспир ничего не слышал. Увы, мы попусту проводим время, рассказывая одни и те же истории. Он уже стоял среди десятка поверженных тел. Пурпурные струи били из бутафорских отрубленных голов, рук, – публика, свидетель казней и эпидемий, досконально знала все облики смерти. Великий, неистребимый интерес к анатомии, любопытство: а из каких это субстанций образуется личность и в какой части тела обитает душа? – заставляло зрителей смотреть на застывшие лица.

Точно картина Джорджоне перед ним. Этот невозможный взгляд сквозь опущенные веки, связывающий навечно Юдифь с Олоферном, и нельзя понять, кто из них мертв – усеченная голова со счастливой улыбкой или застывшая в тайне своего подвига женщина, мечом погубившая не только врага, но, возможно, и какую-то неизмеримую к нему любовь…

Каждая его трагедия кончалась горой трупов, точно ужасающий символ полной безысходности и гибели целого века, названного Возрождением. В финале одной только трагедии – «Короля Лира» – Регина умирает от яда сестры, Гонерилья закалывается, Эдмон гибнет в бою от меча брата, Корделию вешают в тюремной камере солдаты. И всех их вынесут на подмостки…

Еще недавно уезжая из Лондона, в южном конце моста Бридж Гей он видел выставленные на всеобщее обозрение головы казненных, помещенные в маленькие железные клетки. Разве каждый прохожий не сопереживал мукам, через которые прошли умершие, и не испытывал некий катарсис?

Разве они, эти прохожие, не помнят, как с криком «Боже, храни королеву!» палач поднял отсеченную голову Марии Стюарт, и она внезапно выскочила у него из рук, оставив в сжатых пальцах парик. К ногам покатилась седая, коротко стриженная голова сорокачетырехлетней женщины, той, что проиграла. Потом ее на целый час выставят в окне замка на обозрение…

Королева Елизавета достанет из серебряного ларца череп своего казненного фаворита графа Эссекса и, смеясь, покажет его французскому послу.
– Ах, мадам, я знаю ваш королевский нрав. Я думаю, если бы вы вышли замуж, вы были бы только королевой Англии, теперь же вы – король и королева одновременно. Вы не потерпите господина…
Сейчас, среди этих трупов, Уильям видел еще непонятное ему явление Призрака. Он возник перед самым думающим, самым образованным героем и в корне изменил его жизнь. Уильяма преследовало обманчивое чувство: он знает, знает облик этого Призрака, вот только голоса актеров отвлекают…

Ричард Бербедж, лучший в труппе актер, репетирует роль Гамлета. Временами он слишком рьяно бьет себя в грудь, корчит страшные рожи и завывает. Но сгустки его силы летят в толпу, как искры из-под молота, и он видит их, знает их, владеет ими…

А Призрак заслонял все. Призрак был реален, настолько реален, что он, Уильям Шекспир, сам сыграет эту роль. Призрак – это явление, обращенное к уму и душе. И напрасно Горацио кричит солдату, чтоб тот задержал его, пронзил копьем удаляющееся видение.
Призрак неуязвим, как воздух.
В Лондон Шекспир приезжал только на шестой день. Шел мимо старого здания театра. Поговаривают, будто он когда-то зазывал к подъезду кареты знатных дам и посетителей. Враки! Он сразу был поэт и драматург.

И сразу был гений! Но останется ли он гением и там, за гробом, невидимыми нитями привязанный к иному миру?!

Он входил в комнату. Зажигал сальную свечу. И писал ночь напролет.

Никто не писал так быстро, как Шекспир.

Что такое был Гамлет в «Хрониках»? Свирепый феодал, который зарезал подосланного к нему шпиона и притворился безумным.

Разве из этого можно было сделать пьесу? А он сделал. «Гамлет» ему не давался, но вдруг пришел как внезапное озарение, и Шекспир сразу же почувствовал: да, это и есть правда! Он писал «Гамлета», пережив страсть к Смуглой Леди и избавившись от нее. Одна страсть заменила другую…
Теперь он больной, тихий и нетребовательный.
Вот еще день из длинной вереницы… День, когда Уильяму Шекспиру сообщили, что любимец королевы Уолтер Рэлей, философ, историк, поэт, мореплаватель, решил основать «Школу ночи». И весьма вероятно, на урок пожалует сама королева.

Только что стихла эпидемия чумы.

Лондон представлялся Уильяму огромной гробницей, в которой таилось нечто запретное и острое и вместе с тем обыденное – чувство смерти.

Но вот открылись театры. И это была не идея, не концепция – реальность: Уильяму хотелось на сцену.

Поэт Дэннель сказал Шекспиру:

– Чтоб я грязнил бумагу продажными строками?!

О, нет, нет! Стих мой не уважает театра. Надо писать стихи. Только стихи. И пусть они хранятся в шкатулке королевы.

Все знали, что поэт влюблен в королеву Елизавету.

Дворцы, в которых люди жили в ту пору, не были созданы для уединения, и нравы того не требовали. Комнаты – спальни, библиотеки, кабинеты – располагались анфиладой. Через них поминутно сновали придворные.

И Дэннель мечтал, как хорошо было бы поутру заглянуть в спальню к Елизавете, раздвинуть полог и пожелать ей доброго утра. Но Елизавета предпочитала флирту изучение древних языков и преуспевание в неженских занятиях: – «Желтый чулок!» (это она подарила Англии моду на желтые ажурные чулки французского производства – да будет стыдно тому, кто плохо об этом подумает!)

А вообще, в этом салоне все писали сонеты.

«Кто нынче не пишет сонетов?» – думал Шекспир.

Лет сто пятьдесят тому назад поклонники Италии и подражатели Петрарки ввели в английскую лирику сонет, и поговаривают, только за последние пять лет в Англии напечатано более двух с половиной тысяч сонетов. А написано – бесчисленное множество…

Все постоянно слушают итальянскую музыку, читают итальянские новеллы, восхищаются итальянской живописью. В светлых просторных комнатах распространяется благоухание от стоящих в углах курильниц, привезенных из Италии…
…Шекспир пошел на эту «Школу ночи», цинично улыбаясь и представляя другую ночь – с прелестницами, в «шестнадцати позах Аретино»…
Однажды некий студент, его поклонник, показал ему запись в своем дневнике – о, он был тогда молод. Любое женское имя становилось синонимом любви. И он плыл в ее безумии, как новорожденный в люльке, как непотопляемая лилия на искристой поверхности реки!

«В тот год, когда Ричард Бербедж играл Ричарда III, в него влюбилась одна горожанка. Еще во время спектакля она условилась с ним, что он придет к ней вечером на свидание, назвавшись королем Ричардом. Шекспир подслушал этот разговор, предупредил Бербеджа и был ласково встречен горожанкой. Когда им сообщили, что у дверей дожидается король Ричард, Шекспир велел сказать ему, что Вильгельм (Вильям) Завоеватель царствовал до Ричарда».

По этой записи будут потом сочинять повести, романы, а он – так и не удосужился написать пьесы.

Сколько девок раздел он в борделях! Пил, был пьян. Целовал губы и груди, выплеснувшиеся из платья…

Сценка и сейчас показалась Уильяму любопытной.

И он досмотрел до конца…

Дворец Саутгемптона, которому Шекспир посвятил свои сонеты, встретил его ярким светом и улыбкой обнаженной Венеры, богини красоты, выходящей из пены морской. Ее изваяние стояло прямо у входа. Блестящие молодые люди один за другим входили в залу.

О, как роскошно они были одеты! Темно-алые, цвета французского вина короткие плащи из бархата, который в Лондоне продавался по три фунта стерлингов за ярд. На башмаках – банты в виде роз, осыпанные бриллиантами. Каждый бант стоил фунтов двенадцать!
Шекспир грустно вздохнул. За «Гамлета» он получил 7 фунтов стерлингов. После всего того, что английское общество сделало с актерами, оно просто обязано на них жениться!
О, за меня фортуну разбрани,

Она виною всех моих страданий.

Так ею исковерканы все дни,

Что я завишу от людских деяний.

Вот почему судьба моя жалка,

И ремесла отмечен я печатью,

Как краскою красильщика рука.

О, сделай так, чтоб чистым стал опять я!

(Перевод А. Финкеля)

…Вошла дама в черном бархатном платье с черными, слипшимися сосульками волос на голове – одна из фрейлин королевы. И вместо королевы. Поэт Дэннель потух. «Как красива! – подумал Уильям. – Это смуглое лицо. И эти волосы… Настоящая цыганка…»

И увидел себя неловко соединенным с нею, точно они – участники какого-то странного эксперимента, впервые в истории человеческой расы додумавшиеся до столь странного способа общения.

Саутгемптон тут же подошел к ней и сказал тихо и вкрадчиво:

– Ваша исключительная исключительность исключает всякую другую исключительность…

Шекспир громко чихнул, заставив графа поморщиться. Он презрительно посмотрел на Уильяма, но тут же натянуто улыбнулся – кто знает, со временем этот актеришка может стать настоящей знаменитостью и сделать имя своего покровителя бессмертным…

– Когда вы сделали несчастной свою постель?

Шекспир усмехнулся, хотя и сам отдал дань моде. Ромео на балу Капулетти спрашивает слугу: «Кто эта дама, которая обогатила руку этого рыцаря?»

Шекспир стал пристально смотреть на даму. Ему показалось, граф тяготит ее своей вычурностью и лестью. И он порадовался: «Быть может, хоть она выругается хорошим, крепким ругательством, как настоящая леди!»

Наконец все собрались у камина.

Шекспир залюбовался тонкой резьбой по камню.

Молодые люди небрежно расселись в креслах. Точно по команде стали ковырять во рту зубочистками – последняя мода, признак щегольства и изысканности.

Про даму все точно забыли.

Он напишет сто двадцать шесть сонетов и посвятит их другу.

Еще двадцать четыре – посвятит ей. Стесняющие местоимения мужского рода меняются на женские. Ореол двусмысленности и даже крамолы исчезает. Слава тебе, Господи! В шекспировской Англии содомский грех карается смертью. А театральные труппы из-за своего исключительно мужского состава имеют у пуритан дурную репутацию товарищества педерастов, что, впрочем, не более чем фантазии хулителей.

«Недолгий звук» или «sonetto».

Песня.

Данте. Петрарка, поднявший оброненную Лаурой перчатку. И потрясенное молчание: «Это было как в церкви».

Друг.

Поэт.

Смуглая Леди, ставшая между ними. Бессмертная, как и ее долги.

Пусть будущие поколения разыскивают – кто есть кто.
Он верен всем.
Стоит ли писать и впредь сонеты?

В том только случае, если будет лишен всех средств самовыражения.

Шекспир подошел к даме и встал ей в затылок. Она неожиданно дотронулась до его руки.

Жар всколыхнул сердце.

– Гони природу в дверь, она влетит в окно, – сказал он тихо.

Она мелодично засмеялась.

– Поэты на самом деле ни к идеям, ни к людям всерьез не относятся…

Он чувствовал, как их соединила очаровательная интимность, которой ужасно хочется превратиться в любовь.

На следующий день он был у нее в спальне.

Она приняла его в постели. Он стоял, не зная куда сесть.
– Это кресло принадлежит графу Саутгемптону, это – графу Эссексу… Садитесь ко мне на постель. Сюда садятся все…
…Он знал, что сегодня умрет, но страха не было. Ему казалось, он учинит жутко забавную – для внутреннего пользования – шутку: блаженно отойдет ко сну, не успев прогнать улыбку. Но до этого сотворит еще одну каверзу – специально для биографов, вот только успеть бы взять бумагу и нацарапать завещание – рука не слушается и кажется вовсе чужой. Он стыдится только одной вещи: пренебрегал первейшим правилом художника, а именно – твори и голодай. Порой ему приходилось туго, спал под яблоней, говорили: «полог Шекспира», но никогда не голодал, нет… Так что пусть о нем скажут: «Чертов старый дурак! Чертов старый дурак!» И он сделал знак, чтоб ему принесли завещание…

А я мечтал: увидеть его в ту минуту. И разрешить все загадки. Ну, например, знает ли грамоту или только ставить крестики мастер…

Он моргнул глазом (тем, что расположен ниже) и сказал:

– Загадочен, а?

И странно рассмеялся.

Потом продолжил:

– А задуманное, между прочим, всегда совершал с легкостью. Рукописи мои видел? Нет? Никто не видел. Ни одной помарки! И не увидите… Бербедж приезжал, другие актеры… Что-то у них там не шло, вот и старик Шекспир пригодился… Сейчас хожу по векам – из шестнадцатого столетия в двадцатое – путь не близкий… И везде одно и то же – ниспровергают Шекспира… И ты – тоже…

– Но и защищаю, – разгорячился я.

Он молча кивнул.

– Черт знает какого художника нашли для надгробного памятника… Зачем спешите? Я ведь еще был жив. Читаю Сенеку, Гиппократа… Симптомы, медикаменты… Все это вздор! Человек должен так же просто умирать, как рождается… А вы пятнадцатилетнего мальчишку…

У него же – никакого опыта… А что сделали с моим памятником? Я просил положить мой гроб на глубине пяти-шести метров.

– Точно! Положили…

– Врешь, – зевнул он. – Не могли. Рядом протекала река… Просил: поставьте простой, дикий камень… Говорил: не трогайте моих костей – прокляну!

– Ну, меня, положим, не просил…

– А разве не ты работал церковным сторожем?

– Скажу, кем работал, – не поздоровится!

– Знаю, знаю – Шекспиром.

Он засмеялся так весело, точно был на сцене.

– Этот проходимец разрывал могилы и переносил кости покойников.

– Он хотел, чтобы всем досталось место.

– Костей собралось так много… Я же сказал: «И проклят тронувший мой прах».

– Сторожу было все равно… Но твои кости он не тронул… Разве ты не видел бюст, что стоял над могилой?

– А! Старина Джерарт… Помню, его мастерская была возле «Глобуса». Он говорил: «Уильям, уж я тебе устрою бюст – по первому разряду».

– Белый и черный мрамор…

– А зачем эти колонны? Эти дурацкие херувимы:

у одного в руках лопата. Он что, намекает на то, что я сыграл в «Гамлете» роль могильщика?

– Лопата символизирует труд…

– Что за красивости?! Ты у меня много нашел красивостей? Или вот – в другой руке череп и опрокинутый факел! Мало было у нас пожаров в Стратфорде! Разве только мой дом и пощадили.

– Зато как он выполнил герб! – защищал я старину Джерарта.

– Ну, еще бы герб испортить… Он мне нелегко достался…

Я вспомнил знакомые шлем и щит, высеченные в виде барельефа на прямоугольной каменной плите. Щит украшен геральдикой. Верхняя часть памятника в виде пирамиды, на вершине которой помещен еще один череп – с пустыми глазницами и без нижней челюсти. Сам Шекспир в мантии, его руки покоятся на подушечке, правая держит гусиное перо; левая лежит на бумаге. Вид у него цветущий – лоб без морщин, лысина, короткая шея. Локоны на висках закручены; усы и борода хорошо ухожены, глаза бесстрастно глядят вперед. Образцовый королевский писец…

Позднее бюст выкрасили в белый цвет, а на щеках Шекспира заиграл здоровый румянец, его локоны стали рыжеватыми, а кафтан – алым.

– Ну, здравствуй, памятник…

– Здравствуй… И чего ты тогда обиделся? Ушел, даже пива не допили…

– Не допили… Разве не помнишь? Отнял у меня «Антония и Клеопатру»… Ну, чего отнял?
– Знаю чего…
И я вспомнил тот летний знойный день, когда, закинув свой узелок за плечи и блистая ярким атласным костюмом, отправился в провинцию вместе с актерами «Лебедя». В Стратфорд, родной город Уильяма. Город, где жила его жена, где выходили замуж и рожали дочери, где умерли родители и где похоронят их всех в церкви Святой Троицы или на церковном кладбище, пересеченном липовыми аллеями.

Кажется, мы начинали с «Ромео и Джульетты». Только в толпе, стоящей у сцены, я сразу увидел Уильяма и его жену Энн. Я слышал, что она старше Уильяма на целых семь или восемь лет. Когда поженились, ему было девятнадцать, ей – двадцать шесть. Говорили: завела любовника-подростка и женила на себе. Бедный Уилл выбирал между любовью и долгом. «Телесное» сочетание без благословения святой церкви считалось смертным грехом.

На земле под моросящим стратфордским небом стояла толпа и воображала золотые рассветы над Вероной. Здесь были крестьяне, сапожники, ремесленники, завернувшие в театр с рынка, и горожане, которые за час до спектакля глазели на травлю кабана. Они пришли, чтобы даже не смотреть, а слушать, стараясь не пропустить ни одного слова. Гремели трубы, барабаны, визжали дудки. И всякий раз кто-то кричал: «Тише, тише!

Энн была в шляпке, в платье с круглым плоеным воротником. Весьма привлекательна и проста, точно загадка, понятная каждому. И я находил время, чтобы извернуться и послать ей улыбку, а она отворачивалась, показывая, что это ей ни к чему. Иногда же, когда я становился на ходули и расхаживал по сцене, в ее глазах появлялось испуганно-нежное выражение: вдруг упаду?

Три спектакля кряду Энн с Уильямом приходили и стояли в толпе. Быстрые красноречивые взгляды передавали свою весть беззвучно и невидимо. Я чувствовал, как между мной и Энн возникает тонкое взаимопонимание и близость. Мы точно сообщали друг другу все, что чувствовали. Я – о том, что влюбился без памяти, с первого взгляда, о своем благоговении и надеждах. Она – что ей незнакомо это чувство, что Уильям – редкий гость в доме и наверняка у него отбоя нет от подружек…

В течение всего спектакля Шекспир ни разу не взглянул на супругу. Я видел, что его равнодушие ничуть не сокрушало ее, но она отдалась какому-то страданию…

Мозг мой был парализован. Текст на сцене произносил автоматически, терзался всеми муками сомнений, страха, подозрений.

Публика уже слушала плохо, громко разговаривала, я чувствовал: играю скверно, и зрители видят это, и вот сейчас полетят на сцену моченые яблоки, тухлые яйца…

Глазами я умолял ее дать объяснение. Но она вдруг ответила непреклонным взглядом, заморозившим мне кровь: «Муж дан Господом Богом, значит, так тому и быть…»

У каждого из нас были причины сердиться друг на друга. Но причины эти были различны. У меня – глупые, простые, как луна в небе. У нее – тонкие, женские, такие же непостижимые, как звезды, таинственные, как тени в ночи.

Наш диалог продолжался до тех пор, пока мы оба не поняли, что жизнь друг без друга – блуждание в пустыне. Мы так сосредоточились на зыбкости, прихотях, догадках своего романа, что окружающая реальность стала лишь огромным нематериальным фоном. В период мира наши улыбки были нежными, молитвенными, – ласками, доверенными воздуху, в дни ссоры – изображали одну сплошную муку.

По ночам вопрос, любит ли она меня, вставал, точно жуткий призрак высотой с гору, требующий, чтоб я не тешил себя иллюзиями…

На четвертом спектакле ее не было. И мне стало ясно, что она лишь воображала свои муки. А Уилл, благодаря остроте глаза, благодаря своей удивительной, безошибочной проницательности, внезапно открыл для себя какие-то очевидные факты.

– Ну и нахал! – сказал он мне, встретив меня за кулисами. – Неужели ты думаешь, что она будет без конца улыбаться такому олуху?

Я только сумел пробормотать:

– Х-х-орошо, сэр.

И поспешно стал снимать костюм шута, делая вид, что ужасно спешу, точно у меня есть еще кроме Энн какие-то дела в Стратфорде.

Секунду Уилл постоял, наслаждаясь триумфом.

– Теперь вы у меня не пикните, – сказал он самодовольно и вышел, чтобы выпить кружечку доброго эля и повосхищаться собой. Мне казалось, им владеет гордая мысль, что люди, сталкиваясь с его гранитной волей, обычно тут же заискивающе поджимают хвосты.

Когда я вернулся в Лондон и пришел в труппу Шекспира на роль Антония, Уильям сказал, что я не смогу участвовать в этой пьесе. Скорее всего, неудачливость досталась мне от моих бабушек…
И я вдруг увидел, как застыли глаза Уильяма, точно его объял ледяной ужас. Его мышцы обессилили. На мгновение он превратился в мертвеца. И затем, когда захотел пройтись по сцене, все вдруг заметили, что его постигла хромота…
В своем небытии я отчетливо видел палату, в которой мы оба лежали.

И он продолжал меня допрашивать:

– В Стратфорд ездил?

– Жалкий городишко! Ни в одном кабаке нет коньяка «Шекспир».

– Ты был слишком ослеплен желанием, страстью к моей Энн.

– Самое главное – я придумал темп пьесы. Он отдавал сырыми, узкими улицами, по которым вечером спешишь с нарастающей тревогой… Сворачиваешь то налево, то направо…

– Как собака, гложущая кость! Впрочем, помню, как и ты сходил с ума по Смуглой Леди…
– Знаем мы эту леди, размер обуви – сорок пять!
У рая и каникул то общее, что за них надо платить. Я вдруг почувствовал страшное головокружение. На миг забылся, а когда очнулся, увидел, что Уильям сидит на моей кровати…

– Нет, нет! – крикнул я. – Не выношу мужского пота…

– Тогда ты не можешь быть Шекспиром, зря старался… Гений обязан быть любопытным… Ясно, ты бы не справился с «Антонием». Качество пьесы зависит не от ритма. И даже не от сюжета… А от того, что зачем идет… А Энн я сохранил, чтобы к ней вернуться. Зачем? Умирать…
7
Я забывался и снова вслушивался в звуки. Явственно слышал шуршание шин. Призрачность преследовала меня, здесь ее стало через край. Открытый «Кадиллак» последней модели, запряженный четверкой верблюдов, медленно тащился по улицам Лондона. Даже видавшие виды лондонцы останавливались, глядя на этот удивительный выезд. Так мог шествовать шах или эмир с той части земли, где деньги падают золотым дождем прямо с неба. На самом деле так и было. Правда, хозяин «Кадиллака» Ахмед аль-Хасан не был ни шахом, ни эмиром, а капитал ему принесли нефтяные промыслы в Саудовской Аравии, владельцем которых был сначала его отец, а затем и он сам. Да, этот среднего возраста человек с продолговатой головой (нос горбинкой), прямыми волосами и смуглой кожей, который сидел сейчас на переднем сиденье странного экипажа, мог позволить себе любую прихоть. Ахмед аль-Хасан странно походил на Ясира Арафата. Он был в таком же полувоенном костюме, с пистолетом, скуфьей на голове. Выглядел как на голографической картинке: с одной стороны – Ахмед аль-Хасан – красавец-мужчина с черными усами, с другой – точь-в-точь Арафат, с бородой, какая бывает у еврейского мужчины, когда он в трауре.

На заднем сиденье развалились мэр дружественной нам Александрии и мэр нашего города Деркето, последнего при каждом повороте бросало на сидящую рядом Рыжую Венеру…

Я видел ее лицо, которое расплывалось, превращалось в нечто вневременное, и с ужасом подумал, что начисто забыл о ней. Я даже с трудом припоминал, что произошло, почему я оказался в автобусе. Кажется, спешил в больницу, куда увезли укушенную змеей Челиту. Я смотрел на эту странную компанию, и мне казалось, что все они напоминают мне каких-то бесплотных духов, поскольку растворились в пространстве «Кадиллака». При этом я мог свободно входить в их мысли, читать их, и это отвлекало меня от того, что происходило в палате.

Ахмеду аль-Хасану было приятно внимание людей. Их всеобщая бездумная податливость. Он даже хотел выйти из автомобиля, немного размяться, заодно показать народу свою стать, но остановиться в этом потоке нельзя, машины могли сбить животных, и он с сожалением подумал, что Лондон, как и Нью-Йорк, где он пробовал подобный выезд, мало приспособлен даже для таких невинных затей. «Слишком неудобен, слишком неудобен», – снова думал он о Лондоне. Но на него по-прежнему смотрели завороженными глазами, точно он разбойник из сказки, который произнесет сейчас магическое слово, и все увидят, как медленно распахивается дверь пещеры, открывая взору блеск несметных сокровищ.

И все же мысль, что в Лондоне что-то не так, что-то неладно, обрадовала его. Он еще подумал о постоянной сутолоке, неразберихе, каком-то человеческом океане, который захлестнул этот город, весь христианский мир, словно над ним кружит песчаная буря, превращая город в желтое марево.

Только о Востоке Ахмед аль-Хасан думал с гордостью и нежностью. Его нос с горбинкой делал лицо хищным, а глаза устремлялись вперед как маленькие щупальца, выискивая хаос и беспорядок. Но раз уж он застрял в асфальтовых джунглях этого города – пусть любуются им, гордым сыном Востока, пусть смотрят на него с восхищением и завистью.

Что они, все эти неверные, смыслят в жизни? Что они знают о смерти? Только на Востоке умеют замечать, как мелькают минуты, проходят часы, недели, месяцы, годы и однажды кончается жизнь. Жизнь других, но и собственная тоже. Но именно на Востоке люди победили смерть, создав дивные гробницы-пирамиды, усыпальницы, шагнувшие в вечность. Ранним утром, когда пустыня еще погружена во мглу, первые лучи солнца касаются их вершин, создавая вокруг как бы золотой ореол…

Смешное состояние – путешествовать по одному из лучших городов западного мира и думать о Востоке! Плывешь и плывешь, плывешь без пауз, но движется только солнце, точнее, луна. И ничего не меняется – разве становишься старше…

В молодости он был человеком сильным и гордым. Однажды, еще в бытность его юношей, какой-то суданец с крестом на шее не впустил Ахмеда аль-Хасана в кофейню. Он вынул нож, пырнул его разок и пошел домой. Не оглядывался, знать не знал, что стало с суданцем. Шел, напевал какую-то мелодию, в прекрасном расположении духа. Его нож был из настоящей дамасской стали. Не впитывал кровь…

Или как-то раз ночью глядит себе в темноту. Вдруг видит – что-то движется в темноте, приближается к нему. Он выхватил пистолет, нажал на курок – бац! Подходит, видит: женщина. Жалко… ведь могла стать его наложницей…

Ахмед аль-Хасан нахмурился. Обнаружил в своих мыслях сложный, не удовлетворивший его поворот: ну при чем тут женщина? Пожалуй, прав был только один аятолла Хомейни: «Ни Запад, ни Восток – только ислам». Только ислам спасет погрязший в грехах и разврате мир, в том числе и этот надменный город. Только Аллах составляет живое сердце организма, называемого человечеством, его живой дух, его светоч! Ислам – вот всеобъемлющая программа социального переустройства мира, а вместе с тем и человека. Коран, самая старая, самая эффективная конституция мира, и для Ахмеда аль-Хасана это непреложно. Жалок человек, оставляющий свои помыслы любым мудрствованиям вне ислама, неполноценен и достоин сожаления.

А Лондон по-прежнему плыл мимо. Зачем столько народу? – думал Ахмед аль-Хасан. – Вовсе не нужно. Они снижают общий жизненный уровень. Уже одно то, как они едят и пьют, работают нечистой левой рукой, уже это способно отвратить от них внимание Всевышнего. Но главное – сокрушить Израиль. Сокрушить сионизм. Подумать только – везде его след! Кто убил Джона Кеннеди-младшего? Ах, да, по официальной версии – погиб во время крушения спортивного самолета «Саратога», вместе с женой и невесткой (и снова жаль – ведь можно было и их взять в наложницы). В самолете была взрывчатка! По сообщениям западных газет – «вероятный ее источник – ближневосточное государство». Ну что они там кокетничают – не Саудовская же Аравия. Конечно, Израиль, кто еще? По слухам, Кеннеди-младший проявлял большой интерес к тайне политического убийства израильского премьер-министра Ицхака Рабина в 1995 году. Причем он не просто интересовался, а пытался вести независимое расследование. Вот и нарвался…

Кстати, почему так небрежно сработали в александрийском автобусе? Кто-то из израильтян, говорят, все-таки жив. Вот этот «русский», например, член муниципалитета – ха-ха! Вы посмотрите, как теперь живут в России? Если крейсер «Аврора» начнет стрелять по своему правительству, то это будут уже не холостые снаряды. Что могли вынести эти «русские» из того государства? Разве здесь, на Востоке, их дом? Ему, Ахмеду аль-Хасану, не все палестинцы нравятся. И в том числе этот зазнайка Арафат. И те крикуны, которые кругом кричат о революции, без слова «исламская». Аллах велик, но что они имеют в виду? Ну, допустим, победят, но что построят? И на чьи деньги? Конечно же, на его, Ахмеда аль-Хасана деньги! Тогда зачем они? Зачем этот Арафат? Он, он сам, Ахмед аль-Хасан, будет строить. За свои деньги. И то, что захочет.

Этот мэр Александрии, кажется, всерьез расстроен терактом. Говорит: президент Мубарак не любит, когда звучат взрывы. Лучше договариваться, чем стрелять.

Правда, правда, можно и договориться. Вот этот мэр израильского города из какой-то партии «Шомерец» готов договариваться.

И Ахмед аль-Хасан припомнил плотного человека среднего роста. Его выправке мог позавидовать любой строевой офицер. Правда, лицо жесткое, зауженное книзу, с опущенными уголками рта, напоминает хищную птицу. Но голова высоко поднята. Глаза, увеличенные очками, выражают решимость и волю. Никакого демократизма в одежде, свойственного большинству израильских политиков, никакой свободы и небрежности, строгий костюм, белая рубашка, галстук, и целует женщинам руки, представляясь: «Бей-гин», с долгим ударением на «г».

Раз целует руки – значит, с ним можно договориться…

Ахмед аль-Хасан повернулся и посмотрел на спутницу, которая одиноко сидела на заднем кресле. «И ее можно…»

Да, так тот… Тогда еще молодой, Ахмед аль-Хасан три раза смотрел телевизионную передачу о прибытии Бегина в Каир. Это был театр!

«Жарко», – сказал израильский премьер.

Ему ответили:

«Да, очень жарко».

«Да. Когда жарко в Египте, в Израиле обычно тоже жарко. У нас одинаковая погода».

«Да».

«Мы в Израиле называем это «хамсин».

«Вы имеете в виду, что такая погода продолжается пятьдесят дней? По-арабски «хамсин» значит «пятьдесят».

«Нет, – ответил Бегин, – «Хам» на иврите означает «жаркий». Очень жаркий. Воздух раскален».

Все понимали, что разговор не о погоде. У Ахмеда аль-Хасана от волнения вспотели пальцы рук. Сейчас, сейчас договорятся. «Когда жарко в Египте, в Израиле обычно тоже жарко…»

Потом Бегина повели к могиле Неизвестного солдата – массивному гранитному сооружению, напоминающему пирамиду.

– Сражаясь с нами, египетский солдат выполнял свой долг перед родиной. Он исполнил долг перед своей родиной. Он исполнил долг, и я отдаю ему честь…

Били барабаны. Трещали кинокамеры. Полицейские в черных мундирах сдерживали толпу любопытных – Бегин улыбался. Поднимал руки над головой, приветствуя людей, направляющих на него объективы фотоаппаратов…

Еще тогда Ахмед аль-Хасан понял: надо ждать. Действовать, конечно, не давать покоя, взрывать, если надо, не только автобусы – города, но главное, ждать. Они сами все отдадут, как этот из «Шомерец», который готов ради мира город Деркето переименовать в Аль-Деркето, только бы ездить в Александрию и Каир, Оман и Рабатт…

С тех давних пор Ахмед аль-Хасан возненавидел Садата с его бриллиантовой брошью в парижском галстуке, английском костюме, шитом здесь, в Лондоне, у лучшего портного, и трубкой, вымоченной в лучших сортах коньяка. А эта щетка с голубыми волосками для чистки усов, розовая – для чистки бровей, белая, чтобы причесывать волосы…

Поделом ему!

Только в одном аль-Хасан позавидовал Садату.

Самый поразительный сюрприз египетский лидер приготовил к вечеру того же дня, когда в Иерусалиме состоялся банкет в его честь, на котором присутствовало порядка двадцати самых высокопоставленных руководителей Израиля во главе с Менахемом Бегином. На этот банкет египетский лидер явился в галстуке, украшенном ни больше ни меньше как узором из фашистских свастик. Это не было обманом зрения или случайным совпадением причудливых линий. Свастики были отчетливо видны участникам банкета – страшный символ гитлеризма абсолютно ясно прослеживается на снимках, сделанных пресс-службой Израиля во время бесед Садата с Бегином и Даяном… Все, кто участвовал в банкете, смотрели на Садата, но как бы не видели его отвратительного галстука. Это был выдающийся ход. Хитроумный и воистину дьявольский тест на честь и достоинство руководителей еврейского государства, на их национальную гордость и историческую память, на их мужество и принципиальность. И они не выдержали этого испытания…

Да Бегин, говорят, умом тронулся.

Ушел со своего поста.

Ни с кем не разговаривал.

И это мир?

О чем мечтает человек? Он хочет добра. Оно здесь, в исламском шариате. Он хочет защиты. Она тоже здесь. Человек хочет свободы – она здесь. Он хочет распространять знания. Они здесь. Все включено в исламский шариат.

Да, законы страны суровы, но справедливы. Нет кинотеатров, театров, зрелищных заведений? Но разве все это не суета сует, не блуд?

Говорят, сплошные жестокости.

Кто говорит? Житель Москвы, Парижа, Тель-Авива? Разве они понимают, что значит Коран? Не понимают. В мире грабят, насилуют, воруют. А по Корану за воровство, например, отсекают правую руку. Если же второй раз уличают в краже – вору отсекают левую руку, а когда в третий раз – обе ноги. Правда, последнее требование закона носит сугубо символический характер. Даже самые ловкие воры не могут действовать оперативно при отсутствии обеих рук.
Но справедливость есть справедливость…
Кортеж двигался прямо на меня.

Доносились обрывки речи, отдельные слова. Во всяком случае, я мог дать голову на отсечение – наш мэр уговаривал мэра Александрии повлиять на президента Хосни Мубарака, чтобы тот в свою очередь уговорил раиса Ясира Арафата требовать в Иудее и Самарии территорий куда больше, чем мечтал Арафат. И требовать отступления израильских войск до границ 67-го, а не 1948 года. И возвращения не только палестинских беженцев, но и тех, кто в третьем, четвертом поколении несет в себе арабскую кровь.

Мне казалось, сам Суня Бейлин-старший не мог хотеть большего. Краем уха, еще в Деркето я слышал, что наш мэр будто бы сделал резкий поворот и перешел из партии «Тора – сила!» в «Шомерец». И будто бы он повесил у себя в кабинете два портрета: Ицхака Рабина с надписью «Не забудем» и Биби Нетаниягу в профиль, слегка, так, что не докажет никакой суд, смахивающего на Адольфа Гитлера, с надписью «Не простим»…

– Не делай лишних движений, друг! – говорит мэр Александрии нашему мэру. – Девяносто пять процентов палестинцев живут сегодня на территории Палестинской автономии… Будет с них, этот шакал Арафат хочет владеть всем миром.

– И арабским?

– И арабским.

– Но палестинцы живут на оторванных друг от друга территориях, они не чувствуют, что обрели независимость.

– Пусть ваш босс решит этот вопрос с раисом.

– Да, передайте господину Мубараку, что государство Израиль наверняка захочет сохранить за собой несколько крупных поселений. В этом случае оно может обменять их на пустующие участки земли в Западном Негеве или в окрестностях Хеврона.

«Бедные поселенцы Негева! Они-то думают, что у них все в порядке!»
– И потом у израильтян нет исторического права на Ашдод, Ашкелон и Деркето! – подсказывал бывший отставной генерал.
Челита не зашла, она ворвалась в палату.

– Живая! – крикнул я. – Господи, живая…

Слезы лились у меня из глаз, ручьи слез. Она вдруг качнулась вперед, едва не упала на меня, так нелепо, и руки у нее висели чуть ниже колен.

– Ну что ты плачешь…

– Ты же знаешь, люди не стесняются в подобных случаях… И потом, я просто ничего не могу с собой поделать… Жива!
– Клянусь, я не хотела, у меня и в мыслях не было. Я была напугана. И мне все время было мерзко. Со мной ничего подобного в жизни не случалось. С этой змеей – я все придумала. Я только хотела знать – любишь ли ты меня. И потом, разве ты не знаешь, в Александрии с каждым – ты понимаешь – с каждым! – происходит история Антония и Клеопатры.
Потом она испустила вопль смеха, казалось, расслабивший все ее тело и сотрясший всю палату. Как же я забыл, Клеопатра флиртует даже со смертью! Вот чего не понимал я раньше: «Антоний и Клеопатра» – это трагедия сначала Антония, затем Клеопатры. Клеопатра прикажет передать ложную весть о своем самоубийстве, и Антоний пронзит себя мечом. Тот же механизм архетипа, как и в «Ромео и Джульетте». Любовь к Клеопатре приводит к гибели…

– Пусть так, так! – заорала Челита. – Но Клеопатра идет дальше Антония… Дети, поэты и влюбленные знают, что утерянная любовь принадлежит небесам… Клеопатра идет дальше. Антоний для нее становится самим небом…

«Ну вот, высказалась, – подумал я. – Наконец высказалась. Значит, для нашего счастья не хватало только крови… Этого взрыва. Этого ужасного теракта…»

…Я взял тебя объедком

С тарелки Цезаря, и ты была

К тому еще надкушена Помпеем,

Не говоря о множестве часов,

Не ведомых молве, когда ты вряд ли

Скучала. Я уверен, что на слух

Тебе знакомо слово «воздержанье»,

Но в жизни неизвестна эта вещь.

В общем, славно поговорили. Точно на уроке литературоведения. С цитатами из критиков…

– Грядут славные времена! – раздалось вдруг за ее спиной.

Это мэр Александрии.

– Я хорошо разбираюсь в таких делах, – сказал он, – и вы себе просто не представляете, в какие провалы попадает человек, если слишком торопится. Вы ведь торопились? Чем осторожнее – тем лучше, но все равно, я считаю, все улеглось, и уже достаточно безопасно.

– Я рад, что вы так считаете.

Мэр Александрии нагнулся и поцеловал меня в лоб.

– Я даже не знаю, как вас зовут, но люблю вас как брата, – сказал он по-английски.

Про имя я еще понял, но все, что было дальше, – не разобрал. После его поцелуя английский вдруг куда-то уплыл. И самое страшное – я не мог ответить, как меня звать.

Я не знал.

– Я пришла сказать тебе, что я тебя люблю. По-прежнему люблю.

Боже мой, как долго люблю…

Она вдруг смутилась и принялась за прежнее:

– Поздравь меня, милый, мой эксперимент с порнокино стремительно продолжается. Сегодня все газеты только и пишут про это: шестьсот партнеров так и не смогли одолеть мою бедную девушку. Сдалась она на шестьсот первом… Ну, не смотри на меня так, не смотри. Я же говорила – хотела проверить… Любишь ли ты меня, как мне казалось… Клеопатра – только предлог…

Мир наполнился пустотой, голосами и цветами. Первородный грех предстал первозданной красотой. Юные Адам и Ева ткали прекрасный гобелен. И в этот миг для полного счастья я снова увидел Шекспира. Он подмигнул мне, дрожащей рукой взял с тумбочки ручку и добавил в завещании: «Далее я даю моей жене мою кровать номер два с ее постелью».

Что это?

Но ведь доподлинно известно, что исследование ста пятидесяти завещаний, составленных в том же году, показывает, что в трети из них вдова указана как исполнитель завещания и единственный наследник.

– Неужто из-за меня? Неужто кто-то видел меня в тот вечер в Стратфорде у Энн и решил, что я остался на ночь?

«Шутка гения! – вдруг догадался я. – Кровать – это всего-навсего каприз, шутка…»

– Слишком много людей тебя обсело! – весело сказал Уильям. – Тебе нужна более широкая кровать…

И Анна – тоже любит простор…

Откуда-то из провала выскочил мэр:

– Мотек, я тебя успокою… Смерть членов городского Совета предусмотрена муниципальным законом. В этом случае одна из улиц города будет названа твоим именем…

Рыжеволосая Венера захлопала в ладоши:

– Он всегда мечтал об этом!

Я расхохотался. Я хохотал в одиночестве. Я присвистывал и валился на пол, словно одним разом высвистев те малые силы, что еще оставались во мне.

Улица моего имени! Надо будет срочно информировать прессу. И притворяться, что устал от славы…

Шекспир откинулся на подушку и странно захрипел.

– А улица Шекспира в Деркето будет? – закричал я по-русски. – Челита, переведи ему. Я уже дважды писал в комиссию по наименованию улиц.

– Навряд ли, – печально ответил мэр. – Ты же знаешь, муниципальный закон запрещает называть улицы именами гоев.

– Но вы должны сделать скидку на то, что он гений!

– Гений? А что это значит? Тем более что титул гения мы вскоре присвоим Пушкину.

Мэр ждал объяснений, но я был не в состоянии дать ему исчерпывающий ответ. Ему можно было объяснить только на живом примере. Конечно, я мог набросать контуры, оттенить несущественные детали – капризы, чудачества…

– Уильям, Уильям, не огорчайся, просто у нашего мэра все ответы отрицательные. Что бы ты у него ни спросил, он говорит «Нет».

В моей стране – это единственная формула, оказавшаяся надежной и безопасной.

Желтый и зеленый цвет мерцал передо мной – любимые цвета Шекспира.

Желтый – цвет любви. Свет. Изобилие. Богатство. Цвет ржи.

И зеленый – триумф Жизни, Цветения, Радости, Счастья.
Это и был занавес.
Шекспир умер, и ум мой стал совершенно пустым, легким и, кажется, белым.

«Дальше, – как уверял Гамлет Горацио, – тишина».

Мне казалось, что я стал весьма сведущ в вопросах умирания, хотя ни бельмеса не смыслил в этом до приезда в Лондон.

Последнее, что я помню – слова мэра, что теперь надо как-то убить время, чтобы потом стричь купоны.
8
Снова началась жизнь.

Неторопливое время зарубцевало раны.

Только на лбу осталось бурое пятно.

Стал учить пьесу. Обдумывать другую – конечно, «Антоний и Клеопатра».

Даже приступил к своим обязанностям члена муниципалитета.

Мэр расценил мой ответ его александрийскому коллеге как скверный.

– И вообще, – сказал мэр, – если ты советник по культуре, то скажи, почему у женщин пара колготок и один лифчик?

На людях мэр расписывал, какой я герой, а я с удивлением постигал все несоответствие между его речами и моей жизнью.

Черная тоска сжимала мне горло.

Я видел летящие усы, уши, головы. Они преследовали меня.

Не было надежды. Хуже – я не различал добра и зла.

Не жизнь – смерть. Задутая свеча.

Иногда на смену черной тоске приходило осознание своей глупости, неловкости, жизнь тогда становилась совсем жалкой.

Чем хуже было мне, тем нежней и внимательнее была Челита. Она была проста. Изящна. И жадно робка. Как зверь.

Но я почему-то не мог выносить ее присутствия, вспоминая Ларошфуко: «Ни на солнце, ни на смерть нельзя смотреть в упор».

В эти бесконечные дни своего одиночества я подскакивал, как от скрежета ногтя по стеклу, от головокружения, стоило только Челите взглянуть на меня.

Не знаю, что стояло между нами: тот послевоенный шалаш или ее занятия, объект наблюдения – шлюха с ее шестью сотнями партнеров…

Просто она была для меня – Евой, пережившей грехопадение. И чтоб принудить меня сказать «Я тебя люблю», надо было бы взломать мне рот. И вообще, мне казалось, что любить, словно мать семейства, – это ей неинтересно.
Впрочем, иногда у меня возникало болезненное желание заняться с ней любовью. Но только затем, чтоб увидеть, как оргазм искажает ее лицо, перерезанное криками.
И я ушел.

Снял крохотную мансарду на дальней вилле, меньше, чем конура у собаки. Хозяевам нужен был ночной сторож. Собаке они уже не доверяли. Все газеты кругом пугали: «русская мафия, русская мафия»…

Пошел на биржу труда.

Там на меня долго смотрели, сличая мою физиономию с пожелтевшим предвыборным плакатом, где я красовался в команде мэра.

Прошлое я не помнил.

О будущем не помышлял.
Жил только настоящим. Утро. Потом поиски работы. Биржа труда. И «русские» «русские», «русские» – стоят, повернувшись в сторону Москвы, и крестятся: «Родина…»
А город торжественно праздновал сто двадцатилетие Суни Бейлина-старшего. Главный подарок сделал ему председатель комиссии по наименованию улиц Ман Гадор: новая улица получила, наконец, имя А. Пушкина!

Суня Бейлин-старший заставил весь муниципальный Совет запеть по этому поводу «Интернационал» и лично проследил, чтобы господин Шапиро получил приглашение на торжественную церемонию. И когда Ман Гадор предложил мэру города сбросить грязноватую тряпицу с мемориальной доски в честь 200-летия со дня рождения А.С. Пушкина, эфиопский кейс наконец вспомнил имя великого русского поэта, которое его предки передавали из поколения в поколение. С трудом выговаривая непривычное имя, кейс выдохнул: «Евтушенко». И в знак своей правоты показал газету на амхарском языке, присланную из Аддис-Абебы. Это был сто двадцатый по счету перевод знаменитого стихотворения Евгения Александровича Евтушенко «Бабий Яр».

Впрочем, кто-то вспомнил, что в столице Эфиопии так назывался Яр царицы Савской.
Противники Суни тоже были удовлетворены наименованием. И называли улицу именем А. Фушкина, поскольку «п» и «ф» в иврите читаются одинаково…
Утром нового дня я собрал свои скромные пожитки и отправился в дом престарелых, где жил мой приятель. Приятель на месяц уезжал в родные пенаты, в Москву, и уступил мне комнату, пока я не найду себе что-нибудь подходящее. Доллар полз вверх. Хозяева квартир радостно потирали руки, а заодно благодарили министра абсорбции, который затруднял получение социального жилья.

День я сидел за письменным столом, глядя в одну точку. Заведующая домом престарелых, увидев меня, сказала жалостливо (все-таки я член городского Совета):

– Иди, купи себе что-нибудь вкусненькое, имей удовольствие…

А еще через день я снова отправился на биржу труда.

Вся в золотых кольцах блондинка швырнула мой диплом режиссера. «Такой работы не бывает», – сказала она. Диплом Литературного института ее поразил еще больше.

– Что-что ты делаешь?

– Пишу книги.

И тут она уличила меня во лжи. Загадочно улыбаясь, покачала головой:

– Нет, книги не пишутся, они делаются в типографии… – и как-то неопределенно показала рукой, видимо, припоминая, как именно делаются книги. Оказывается, она несколько лет проработала в типографии секретаршей.

Я стоял совершенно потерянный. Даже забыл напомнить (на всякий случай), что я член городского Совета.
– Пойдешь в археологическую партию рабочим, – сказала она удовлетворенно и стала что-то быстро строчить справа налево.
Тривиальность моей судьбы казалась мне столь очевидной, что я тут же согласился, и мы расстались тепло, чуть ли не обнявшись.

И жизнь моя, как ни странно, поменялась с решки на орла.

Утром я обнаружил себя под навесом, где сидели две молодые девушки и перебирали осколки древних амфор, кирпичей, глиняной посуды. Одна из них оказалась студенткой Иерусалимского университета, еще вчерашняя москвичка. Звали ее Керен, и она объяснила мне, что в год их экспедиция добывает до миллиона таких осколков (сейчас обрабатывают материал почти десятилетней давности). Что их руководитель, Барбара Джонсон из Гарвардского университета, прекрасная, счастливая и не замужем. Что наш город Деркето стоит еще примерно на шестнадцати городах, но они добрались только до греко-римских слоев, поскольку Барбару не интересует политика.

Барбара считает, что нужно иногда останавливаться и что даже больного нужно изредка освобождать от опеки. Мне подумалось – это обо мне…

Еще неделю я был на должности «куда пошлют» и, взяв лопату, «бери больше и кидай дальше». Собственно, всю эту науку «от забора до обеда» я прошел когда-то в советской армии и поначалу не понимал, как при таком раскладе можно охотиться за истиной.

Стояли тихие, замороченные солнцем дни. Я делал простую работу, иногда Барбара отпускала меня побродить по пустынному берегу моря. Но куда бы я ни шел, в моем воображении оживал Город, в чьи жемчужные небеса поднимались то высоченные колонны, то дворцы, то белые стебли минаретов да стаи голубей, легкие и яркие, серебро и аметист. В порту стояли иностранные суда, которые разворачивались медленно и неохотно, словно гигантские флюгера, навстречу ветру. И их тени наползали друг на друга, точно языки и расы, делая этот клочок земли не столько городом, сколько символом.

– Наша точка зрения на мир, – учила меня Барбара, – зависит от положения в пространстве и во времени – вовсе не от нашей личной уникальности, как бы нам того ни хотелось. Любая интерпретация реальности предопределена исходной точкой. Несколько шагов к востоку или западу – и вся картина меняется…

Мне казалось, Барбара вынырнула из небытия. И судя по всему, приняла меня близко к сердцу. Она объяснила, что чувствует, как земля ушла у меня из-под ног. А значит, вправе действовать по своему усмотрению.

И она стала рассказывать о трех незабываемых сезонах в ее жизни, когда она работала с англо-американской экспедицией на том месте, где находился древний Ур. Она говорила «Ур», а я слышал «Вавилон». И слова, которые наш предок Аврам сказал своей жене Саре и которые каждый из нас повторит через четыре тысячи лет: «Сара, надо ехать!» Сотни лопат одновременно вонзились в землю. Я видел облако пыли над зиккуратом. Ступеньки, по которым древние жрецы торжественной процессией поднимались к месту поклонения богу Луны Нанне. Облако, подхваченное легким ветром, вдруг распространилось по всей местности, и уже все пространство вокруг древней ступенчатой башни окуталось туманом…

Мое состояние было подобно детству; все эмоции взрослого человека заложены в ребенке, но он еще не осознает их смысла.

И Барбара улыбалась. Я знал, что не было у нее мужа, детей, семьи, где-то в Нью-Йорке – двоюродная или троюродная сестра. И всю жизнь – одна археология!

– Представьте себе – перед нами было святилище с остатками пяти храмов, окружавших полукругом зиккурат царя Ур-Намму. И древний фонтан с заасфальтированным длинным желобом для стока воды. И большой кирпичный стол… Я даже подумала, что этот стол – плод моего воображения… Может быть, я его придумала еще тогда, когда училась в университете… Но на нем… остались глубокие царапины от ножей, которыми убивали жертвенных животных. Их зажаривали как жертвенную пищу на очагах храмовых кухонь. Сохранились даже печи, в которых пекли хлеб. Через 3800 лет мы смогли опять разжечь огонь и привести в действие древнейшую в мире кухню…

Мне казалось, я опустился перед ней на колени, тихонько гладил ее руки и целовал пальцы. И пусть все вокруг думают что хотят! Ее рассказ точно отлучил меня от всех правил и запретов! Но чтоб взрослый человек, мужчина, умеющий властвовать над своими страстями, вдруг оказался захвачен стихией, отдался ей с таким самозабвенным пылом, которого прежде не могла зажечь в нем ни самая прекрасная женщина, ни самое безупречное произведение искусства, чтоб он потерял почву под ногами, унесся в открытое море – и пусть на этот раз никто не вздумает его спасать, пусть волны захлестнут его, проклятие тому, кто вернул бы его на берег! О, Барбара, околдовавшая мою душу, подчинившая себе биение моего сердца! Я слушал ее, и во мне замирало все, что было моим «я». Распад, полный распад всех элементов, составляющих мою жизнь. И дело не в том, что у нее прекрасный, завлекающий голос, даже не в том, что ее рассказ каким-то образом соединялся с моим сном о Вавилоне – она вновь создавала меня из пены и спасала; для чего это ей понадобилось – не знаю…

Только теперь я понял, что твердо стою на земле, точно поднялся на более высокую ступеньку цивилизации. Мне даже показалось: я вполне овладел ивритом. И теперь смогу сказать членам муниципального Совета: «Господа, какой чепухой вы занимаетесь!

А скульптуру Изиды в Национальном парке залили смолой…»

В течение следующей недели я суетливо бегал по территории, что-то подносил, что-то уносил, рыл в указанном месте. Мне почему-то казалось, что жизнь в основном уже прожита, что довольно с меня и тех впечатлений, которые я уже получил. Я присматривался повнимательнее к Барбаре, в глазах и во лбу было у нее что-то фатальное, то, что, как правило, отталкивает людей, но меня влекло к ней, и в голову мне приходила странная мысль: «а что, если… если там, в Вавилоне у храма, я встречался именно с ней? И все эти тысячелетия она ждала именно меня…»

В конце рабочего дня я попросил разрешения остаться на территории, предназначенной для раскопок.

Помню, я заснул лицом к небу.

А утром, взяв лопату, стал механически перебрасывать землю. И вдруг заработал с все возрастающей скоростью: «Я найду, найду ее!» Это было как желание написать в один присест книгу, поставить спектакль, сочинить музыку… Яма быстро увеличивалась. Вот так, если заглянуть вглубь, чувствуешь себя.

Я шел куда-то по звуку странного инструмента. Барбара рассказывала мне, что одним из высших достижений искусства в земле Ханаан была музыка, но поскольку люди не умели ее записывать, она исчезла – навсегда!

Но я слышал ее, слышал! Она вела меня все по той же пыльной дороге – да, да, это было со мной! Я никогда не был в Древнем Уре, на земле Ханаан, но мне надо это. Надо! Без этого я перестану существовать, я ничто…

То, что случилось, Барбара назвала чудом. Я наткнулся на статуэтку, которая сначала показалась мне просто необработанным камнем. К этому времени вокруг меня стояла уже вся группа. Барбара оттолкнула меня и стала руками отрывать статуэтку, хотя мне казалось, что она просто поглаживает ее, нежно, как ребенка, которого только что приняли из лона…

Наконец Барбара поднялась. В ее руках была скорбящая женщина с руками, воздетыми к голове.

– Такая фигурка обычно прикреплялась к ободку глиняного кратера, использовавшегося как погребальная утварь, – произнесла Барбара дрожащим голосом. – Поздравляю вас – перед вами филистимлянка… Может быть, ее делали с самсоновой Далилы…

– Она вавилонянка, – твердо сказал я. – Я видел ее у вавилонского храма…

Барбара стояла спиной ко мне, и я зарылся лицом в ее волосы, что падали ей на спину, густые, как грива, и пахли они до того хорошо, как цветы в саду…

Я был уверен – эта та женщина, за которой я шел все последние годы, а мне казалось всю жизнь. Смущало только одно: она была похожа одновременно на Барбару, на Рыжеволосую Венеру и… на Шекспира, я даже подумал, что вопрос не в том, существовал Шекспир или нет, а в том, был он мужчиной или женщиной.
А что, если его обращение в сонетах к мужчине говорит вовсе не о том, о чем думаем мы? Но эта мысль была только где-то на краешке сознания, главное – точное сходство этой глиняной женщины и с Барбарой, и с Челитой. Она даже была одного возраста с ними – между вавилонской старухой и той молодой особой, в какую превратила ее наша безумная ночь на вавилонской земле.
Барбара как-то стряхнула меня, и я увидел – она таращит на меня глаза, изумленная ощущениями, взволновавшими ее, и луч восходящего солнца, который скользнул сквозь рыжие кольца волос, словно зажег еретический ореол страсти вокруг ее головы. На мгновение мне показалось, что теперь она не станет растрачивать свою жизнь на поиски Божества под Землей, а найдет его в другом месте, и не раз…

Солнце падало на город прямым беспощадным светом.
Она подошла ко мне, ладная, счастливая, улыбаясь белозубой улыбкой и вдруг, обняв свободной рукой, поцеловала столь неумело, что я невольно вспомнил первопечатные книги. И ощутил, как этот робкий поцелуй вытесняет из меня тонкую ядовитую материю грез.
Я поднял голову и захлебнулся солнцем. И обнаружил, в который раз, – что остался без партнерши. К чему воплощать замыслы в жизнь, коль скоро сам по себе замысел приносит столько радости?

Ах, как она была права, Рыжеволосая Венера: «жизнь – парное катание во всем…»!

И вот придет вечер. И ощупью буду пробираться в темную, чужую комнату, в ее дальний угол, где торчат спинки пустых стульев – эти люди ушли танцевать…

А Барбара, единственная живая душа в этот час под бескрайней лазурью, по-прежнему улыбалась, точно далеко впереди себя видела зеркало, в котором отражалась ее стать и красота.

Под острым жалом солнца повизгивали собаки.
И было страшно. И плакать хотелось. И было все равно хорошо…
Я вернулся домой поздно вечером. Включил телевизор. Замелькали знакомые кадры. Иранский аятолла положил на Коран пистолет и сказал, что убьет Арафата как предателя арабских интересов.

На встрече премьер-министра Франции в аэропорту Лод устроители церемонии повесили вместо французского флага – люксембургский, такой же по цвету, только полосочки не вдоль, а поперек.

Журналист пытал школьника:

– Кто написал «Гимн Израиля»?

– Царь Шломо, – рычал тот.
Шла привычная израильская жизнь.
...

2001–2010

Эссе и рассказы

Материал, из которого сделаны гении… (Поэт Илья Бокштейн)

Прижизненная слава в эмиграции подозрительна.

Илья Бокштейн

1

С кем сравнить одного из самых известных и самых малодоступных русскоязычных поэтов Израиля – Илью Бокштейна?

Первое впечатление – Велимир Хлебников. Та же бездомность, бесприютность, бормотание, выискивание в хаосе звуков, составляющих гармонию. Но бормотание «без правил», или «почти без правил» – как сказал в предисловии к книге Бокштейна Эдуард Лимонов.

И все же – Хлебников, если иметь в виду его абсолютное неучастие в людской суете. Его «спокойную незаинтересованность» «в мире мелких расчетов и кропотливых устройств собственных судеб»… (Н. Асеев)

Правда, Хлебников мог развести из своих рукописей костер. Илья Бокштейн ничего подобного себе не позволит. Он всегда ровен в общении, уравновешен, интеллигентен, а к собственным рукописям – ревнив. Злым и раздраженным я видел его только однажды – когда издатель взял у него рукопись и исчез.

Велимир Хлебников называл себя «Председателем земного шара». Что-то подобное пробовали навязать и Бокштейну. Во всяком случае, авторы Российской еврейской энциклопедии написали удивительно нелепое: «БОКШТЕЙН Илья Вениаминович (р. 1937, Москва), общественный деятель …» («Российская еврейская энциклопедия», т. 1, 1994.)

Право, все врут календари!

Бокштейн прежде всего – поэт. Его первая книга вышла в Израиле еще в 1986 году, а составители энциклопедии – увы! – не знают этого до сих пор…

Неповторимость и странность судьбы Ильи Бокштейна уже сегодня сделала его легендой. Известный ныне поэт Константин Кузьминский, создатель редкостной многотомной антологии поэзии авангарда, подарил Бокштейну книгу своих стихов с надписью: «Первому поэту Израиля от пятого поэта Ленинграда».

Поэт Михаил Генделев пишет: «… все генеральные компоненты подлинного поэтического гения в Илье Бокштейне наличествуют: герметичность сознания, безумие, талант, темперамент. Все дело только в пропорциях. ..»

Илья Бокштейн посвятил Генделеву стихи. А тот (по словам Бокштейна) как-то признался: «Без тебя мне было бы легче». Поскольку подслушанному верят больше, чем услышанному, оставляю читателя с этой фразой наедине.

Илья вспоминает: К. Кузьминский увидел стихи с посвящением Генделеву и на долгое время с ним, с Ильей, порвал. Почему – неизвестно. Указующие персты не оставляют отпечатков.

Послесловие К. Кузьминского к стихам Бокштейна, скорее, походило на некролог: « Слава богу, его (т. е. Бокштейна) хоть помалу, но регулярно, печатает журнал «Время и мы», а то и не знали бы о существовании безумного и гениального, нищего поэта, пробавляясь ахматовскими прилипалами…

Илья Бокштейн, возникнув пару лет назад, так же и пропал, и где он, и что он – не знаю… Остались три его рукописные тетради, тексты из которых приводятся факсимильно и – выборочно – в перепечатке ».

Как сказал остроумец: «И бесправным положением можно злоупотреблять».

В 1985 году в честь столетия со дня рождения «поэта для производителя» Велимира Хлебникова в Тель-Авиве состоялось шествие, которое возглавил поэт и художник Михаил Гробман. Он сидел на коне. С плеч его свисал талит. Он был Капитаном. И как Капитан знал все.

Илья Бокштейн, вспоминая об этом шествии, ухмыляется: Капитан Капитаном, и все же корабельные крысы знают больше… Про Хлебникова он мог говорить часами…

Творчество Ильи Бокштейна даже авторитетные исследователи, как правило, адресуют специалистам. Сам Бокштейн разделяет такую точку зрения. Считает, что многие его стихи предназначены исключительно для автора, ибо поэзия – акт инобытия, переход из действительности в реальность на художественном уровне, время и пространство ее – необъятны…

О единственном факсимильном издании его книги «Блики волны» (издательство «Мориа», 1986 г.) можно сказать, что книга удивительно, редкостно красива. Рисунки оригинальны, почерк создает некую ауру, а все вместе – тайну, за которой просто нельзя не ощутить эксперимента или художественной концепции. Его рукописи ждут настоящего издателя, гурмана, знатока, библиофила… Издатели «Бликов», пожалуй, проявили такие качества вполне. Книга стала библиографической редкостью.

«Блики волны» – это не только книга, а переживание книги, мироощущение, противостояние художественно-неповторимого и эмпирического «я».

Думаю, пройдет не так много времени – и легенда о судьбе Ильи Бокштейна и мифы о его творчестве сольются.

Надо только прочесть его. Издать. За более чем десять лет после выхода «Бликов волны» И. Бокштейн написал тысячи стихотворных строк, уникальные философско-лингвистические, «логотворческие» работы. На вопрос «Как жить?» он отвечает и своим образом мысли, и образом жизни. Его жизнь – вызов насилию. И в первую очередь – насилию духовному…

…Почти каждый понедельник он приходит на Каплан, 6, в Дом писателя. В последний раз мы проговорили, кажется, часа два. Рассказывает, что ночью просматривал альбомы по архитектуре и вдруг понял, что тель-авивский Дизенгоф-центр – беседа Матери и Девушки, центр Голды Меир – диалог Старика и Младенца, а автовокзал – крупнейший в мире – это разговор Монстра и Моцарта.

– Монстр – гигантский бронтозавр с вьющимся хвостом, а Моцарт – тонкое, майское красное солнце – если смотреть со стороны бульвара Харцион.

Веселое у него сегодня настроение!

Илья – человек неопределенного возраста. Еще в 70-е годы о нем писали: «немолод», «возраст от сорока до семидесяти».

В отличие от многих, думаю, у него вообще нет возраста. Его возраст измеряется стихами, а стихи были у него вчера, есть сегодня, и будут всегда. Он знает только одну работу – писать и читать стихи. « Он пишет стихи, когда другие делают карьеру, интригуют, ссорятся, сводят счеты, он пишет стихи, когда другие набивают карманы и защечные мешки, путешествуют и ловят редкие мгновения наслаждения. Стихи – его карьера, его борьба, его богатство и наслаждение. Он не в проигрыше. Он имеет все, что мы имеем. Но мы не имеем того, что имеет он: его свобода от всего, что порабощает нас, его предельной расположенности к миру, его открытости собеседнику » (Наталья Рубинштейн).

Да, Илья Бокштейн пишет стихи. И очень часто читает чужие (изумительно!): « плохих стихов у своих собратьев не помнит, хорошие строки запоминает, бережет и любит как свои – и отзывается на них » (Наталья Рубинштейн).

По понедельникам пешком проделывает неблизкий путь из Яффо. Почти всегда отказывается от предложенного стакана воды. В жару на нем две рубашки – то ли забыл снять со вчерашнего дня, то ли читал, как всегда, Данте – и пошел озноб по коже.

Впрочем, может быть, и просто было лень рыться в одежде. Да и все равно не добраться до нее. Кругом – книги. На всех языках. Ничего, кроме книг: поэзия, архитектура, эзотерические и философские трактаты, каталоги музеев всех стран мира…

А ведь никогда не путешествовал! Живя в Москве, кажется, даже в Ленинград не выезжал, разве что на вынужденную отсидку в Мордовские лагеря. Да и здесь в Израиле, за двадцать шесть лет был раз или два в Иерусалиме. Своей жизнью он явно подтверждает мысль, что существует лишь одно великое путешествие, и это путешествие внутрь себя, и тут не имеет значения ни время, ни пространство, ни даже поступки…

В детстве он болел спондилитом. Семь лет провел в туберкулезном санатории, прикованный к постели. Читал Пушкина, Тургенева, Гончарова. То были и его вожди, и его народ.

Все же вылечили, стал ходить, правда, в корсете. Но мир Пушкина не оставлял. Тут в самый раз вспомнить лицейский анекдот: однажды император Александр, инспектируя классы, спросил: «Кто здесь первый?» «Здесь нет, Ваше Императорское Величество, первых, все вторые», – отвечал Пушкин.

Илья видел себя где-то в конце списка, быть может, поэтому стал разговаривать с учителями, с директором, называя их «Ваше Величество», «Ваше Превосходительство», «Ваше Сиятельство»…

Звание и форма обращения зависела от степени влияния самого педагога.

– Меня посчитали умственно отсталым, – рассказывает Илья. – Устроили нечто вроде экзамена – попросили прочесть и пересказать статью. Пересказал. Оставили в покое…

Реальный мир испугал его. Точно изнанка войны. Боялся ходить по улицам. А в общем, очень хотелось вернуться в лоно, устроиться там поудобнее и пребывать там веки вечные…

Самое мрачное впечатление в жизни произвела на него школа. Просто кошмар какой-то! Полное отсутствие всякой духовности. Душу здесь, по привычке, все топтали и поносили…

– Я был благодарен советской власти за то, что она меня вылечила, верил, что социализм – хорошо, капитализм – плохо. Сталин умер – хотел отправиться на похороны любимого вождя. Не нашел валенки… А на следующий день вытолкнули из очереди…

Жил своим внутренним миром, получал хорошие отметки по гуманитарным предметам и исключительно посредственные по естественным и техническим. Вообще, техника раздражала его. А мать настояла на Институте связи! Точно назло.

Провидение привело в библиотеки. Сначала в «Ленинку», потом в «Историчку». Взял с полки энциклопедию Брокгауза и Ефрона. И пошло! Платон, Аристотель, Декарт, Спиноза, Лейбниц, Ларошфуко, энциклопедисты… Поразила «Философия бессознательного» Эдуарда Гартмана. Потом Шпенглер, Ясперс…

К искусству, к поэзии пристрастился где-то в году 1958-м:

– Увидел импрессионистов в музее Пушкина. Так бывает, когда смотришь в ночное небо, кажущееся поначалу пустым, а потом вдруг, при более пристальном всматривании, оно являет далекую звезду… Точно купил себе местечко в раю…

Утомленный школой мозг почти не буксовал. Дела шли превосходно: перевели на экономический факультет, где он был единственным парнем, читал на лекциях Монтеня – никто не обращал внимания, девочки писали за него курсовые работы… В общем, синекура… Существовал словно в другой жизни, из которой и письмо дойти не может…

А тут еще увлекся «еврейским вопросом», стал штудировать Талмуд, свел знакомство с «замоскворецкими Сократами», которых возглавлял книгочей Лев Петрович Барашков. Знакомство с ним, по словам Ильи, заменило ему университет. Познакомился с писателем Юрием Мамлеевым…

Советской России он не знал, ее проблемами не интересовался, вместо проблем «противостояния Южной и Северной Кореи» его занимали философы, эзотерики Штейнер, Гурджиев, Блаватская…
В Институте связи проучился четыре года и перед самым дипломом ушел. Решил поступить на заочное отделение библиографического факультета Института культуры. Мама нашла ему учителя. Того самого «тихого еврея» Павла Ильича Лавута, о котором писал когда-то Маяковский. Лавут учил писать сочинение. Английский язык Илья выучил как будто сам. Во всяком случае, вошел в аудиторию, заговорил с преподавателем по-английски, на того напал столбняк: отродясь не встречал заочников, знающих английский! В результате – «пятерка».
В институте стал посещать все факультеты, какие были, в особенности музыкальный. Много бродил по Москве, любовался Белокаменной. Потом увидел в библиотеке репродукции старой Москвы и опешил – оказывается, за советский период в городе было уничтожено 450 храмов! Теперь он уже смотрел на улицы по-другому, сквозь призму своего воображения… «Соединял их не эклектически, а как того требовала легкость и красота». Еще увидел «лик вечности»: Храм Христа Спасителя, «разляписто величественный портрет империи (российской и не обязательно николаевской)».

Как-то забрел на площадь Маяковского. Незнакомые ребята читали антисоветские стихи. Стал задумываться: а к какому сословию принадлежит он сам? И вообще – что все-таки есть Союз Советских Социалистических Республик?

Так задумался, что даже глаза грустными стали.

– Что с вами? – спрашивали знакомые. – Почему у вас такие грустные глаза?
Про глаза он ничего не знал. «Если бы знал, – говорит, – сразу бы сменил».
Наконец друзья дали дельный совет: чтобы узнать советскую власть, надо посидеть в тюрьме: «Болезненно, но полезно».

24 июля 1961 года он вышел на площадь Маяковского, взошел на постамент и произнес двухчасовую речь – «Сорок четыре года кровавого пути к коммунизму».

Зеваки стояли, слушали, как реагировать – не знали. Не знала, как реагировать, и милиция: сдать в КГБ? В психушку?

Кончилось Лубянкой. Оттуда направили в известный институт Сербского. Можно бы там и остаться, читать до конца жизни! Впрочем, на Лубянке было веселее. Да и честолюбие разыгралось – какие высокие инстанции им занимаются!
В общем, суд. Прокурор просил семь лет. Судьи дали пять. Когда Илью выводили из зала суда – к ногам бросили цветы. Тут уж поневоле берешь лист чистой бумаги, ручку и выводишь: «Уважаемый Илья Вениаминович!..» Тем более что именно в то время, после суда и сурового приговора, появилась знаменитая песня Булата Окуджавы «Бумажный солдатик» – в Москве говорили, что песня эта посвящена Илюше Бокштейну…
Истина заключалась в том, что Илья Бокштейн являл собой слишком крупную личность, чтоб его жизни и сочинениям благоприятствовала судьба.

– Потом – Мордовия. Дубровлаг № 17. Маленький лагпункт, человек на четыреста. До пробуждения во мне поэзии это было самое потрясающее время моей жизни. Русь до февраля 1917 года! Абсолютно та же политическая раскладка. Кадеты, монархисты, Союз Михаила Архангела, Союз спасения России, демократическая партия, социал-демократическая, марксисты-ортодоксы, марксисты-либералы, марксисты-ленинцы и даже марксисты-футуристы («марфуты») – профессора исторического факультета Московского университета, арестованные в 57-м году за ревизионизм. Многие из них были вполне порядочными людьми. Конечно, они зациклились на марксизме, но ведь ничего другого и не знали, ничего другого не приходило в их головы, они были людьми тоталитарного (точнее унитарного) склада, им непременно нужна была какая-то фундаментальная концепция мира, которая бы все объясняла, но вели себя, в общем-то, по-человечески.

«Неписаные лагерные законы запрещали общение с политическими. Но я нарушал этот запрет. Беседовал с ними и на общечеловеческие и на общеполитические темы. Пытался объяснить им все зло марксизма – и не всегда без успеха (некоторые потом даже стали верующими).

Разговаривал я и с членами антисемитской организации – что, конечно, тоже было запрещено… Встречался с ними в сумерках, под липами. И тоже не вовсе понапрасну…»

А в общем, большую часть времени заключенный Илья Бокштейн торчал в курилке, болтал о литературе, читал стихи. Иногда его пытались заставить копать траншеи – отлынивал как мог. Сажали в карцер, угрожали отправить в одну из самых страшных советских тюрем – во Владимир. Заключенные за него заступались – ходили к начальнику лагеря, просили, чтобы освободили от работы. Он бы и «загремел» – спас староста барака Кархмазян, в бериевские времена министр юстиции в Армении, большой любитель поэзии – занес Илью в список «новичков», который представил медицинской комиссии. Комиссия определила вторую группу инвалидности. Пожалуй, это и не дало погибнуть. Правда, выглядел ужасно. Никто не верил, что дотянет до конца срока: живой скелет из фашистского концлагеря. Но как ни странно, в лагере он чувствовал себя счастливым: сидел на нарах, что-то читал, писал. Почетный лагерник страны!

Годы-миражи…

Вокруг были интереснейшие люди, так что он уже стал страшиться освобождения, новой, неизвестной жизни, в которой он никто и ничто.
А здесь еще случилось событие исключительной важности: в ночь с 16-го на 17-е апреля 1965 года, на двадцать девятом году жизни заключенный Илья Бокштейн написал первые стихи – двадцать три коротеньких стихотворения, буквально по две, четыре, самое большое – восемь строк. Потом все забраковал. Оставил две строчки:
Скрипнула дверь. На пороге

обнял меня ночной ветер.

Потом дополнил:

Черная даль чуть светится

веером недотроги,

озером у дорр-ооги.

Или, например, вот такое:

Где ты уснула?

Я могилу раскапывать стал.

Муравьи мне навстречу полезли.

О Боже! Дай мужество! Бездна открывала ему глубины…

Из лагеря он вышел с характеристикой: «За время пребывания в заключении Бокштейн на путь исправления не стал, не осуждает своего поступка, считает, что осужден несправедливо…»

А. Радыгин пишет:

« Есть в лагерях некий ритуал: когда арестант выходит на свободу, надо попытаться, если арестант рассеян, запуган или безволен, заставить его пожать «на прощание» руку кому-нибудь из тюремщиков, да так, чтоб все видели! Илюша Бокштейн был безобидным, незлобивым и безмерно рассеянным человеком и, когда он выходил из зоны, начальство поручило именно Иоффе (все-таки «земляк»!) вырвать у него рукопожатие. Толпа провожающих и кучка начальства замерли, когда Иоффе, улыбаясь, с протянутой рукой двинулся к Илюше. Бокштейн поднял недоумевающий рассеянный блеск своих могучих диоптрий: «Руку? Вам? Вы… предатель еврейского народа!» И пошел сквозь ворота под торжествующий вой как евреев, так и антисемитов …»

После некоторых приключений, добровольной отсидки в психушке (чтоб собраться с силами – минимум слов – максимум идей), в душный, жаркий летний день он снова оказался в любимой Москве.

Вот она, его истина – эти домики, церкви, башенки, каждую готов был обнять… Истина – в красоте, а «поэзия – родной язык для всей человеческой расы!» – квинтэссенция вольноотпущенника Ильи Бокштейна.
Какое-то время ходил в литобъединение «Магистраль», потом в «Спектр», нечто вроде салона на частной квартире. Туда его приняли заочно. Руководитель Ефим Друц прочел:
Я – еврей,

Не мадонной рожден,

Не к кресту пригвожден,

И тоски мне не выразить всей.

Цепи рода во мне,

Скорбь народа во мне,

Я застыл у безмолвных дверей.

Постановили: «Автора семистрочной поэмы принять заочно».

А он буквально пропадал в Библиотеке иностранной литературы. Открывал наугад словари и каждый день смотрел по три слова: из французского, итальянского, испанского, немецкого, а потом листал энциклопедии, особенно пристрастился к французской и итальянской…

В поэзии же его привлекал русский авангард, поиски созвучий. Никакая объективная ситуация не влияла на Бокштейна, направлял только собственный вкус.

В конце концов, каждый имеет право не только на свои несчастья…

Наконец пришло время менять Библиотеку иностранной литературы на Израиль. Какое-то время склонялся в пользу библиотеки.

Все же пошел в ОВИР, не имея даже вызова. Отказали.

Но что-то подталкивало его. Какое-то внутреннее чувство, да и болезнь обострялась: «Стой, ни с места, рядом – бездна, Покорись – иначе баста, Пропадешь, и я, как бастард, Въехал в нищую, несчастную страну…»
2
Я не стану утверждать, что Илья Бокштейн – гений. Правда, он уже написал шесть или семь пока еще никому не известных книг. Его рукописная книга «Юрам» (пятьсот страниц) излагает принципы логотворчества. Еще одна, «Лиюр» – об уровне самобытности Израиля. Плод двадцатишестилетнего пребывания в стране. Посвящена еврейской проблематике, возможности создания в Израиле мировой концепции. Еще пять других – эзотерика, философия, стихи… «Авероны» (логотворческие произведения)… Взаимоотношения его персонажей – это взаимоотношение мыслей. Философских или эзотерических концепций. Все это составляет «Сад цветов логотворческой поэзии». Сверхсложный материал!

Спрашиваю:

– Кто сегодня Илья Бокштейн, как он изменился?

– То, что было до восьмидесятых годов, кажется мне очень примитивным… Те сочинения на русском коммуникативном языке не сложнее того, что было в «Бликах волны», здесь даже видна тенденция к упрощению, хотя это очень сложное упрощение. Я думаю, что современному читателю и эти стихи трудно будет воспринимать, тем более что они не составляют каких-либо единых конгломератов, типа фантазий, это отдельные стихи, в них уже меньше ключей…

«Фантазия страстей», например, – это вариации на авторские темы. Создана 24 октября 1995 года. Если в «Бликах волны» такая фантазия занимает семнадцать страниц, то в «Фантазии страстей» 1995 года – только четыре страницы. Это другое сочинение. Иной принцип ценностей. Это «дилляры», инообразы (есть такое понятие), даже не вариант стихотворения – иное выражение стиха… Этот «дилляр» лучше раскрывает стихотворение, «дилляры» могут отличаться друг от друга двумя буквами, но это уже меняет структуру стиха, дает ему другой план. Есть «дилляры», которые отличаются названиями или отсутствием таковых. «Дилляр» очень способствуют пониманию автором возможностей своего стиха. Многие большие поэты, не понимая своих возможностей, не замечая их, портили свои стихи… Ну, скажем, у Мандельштама два великолепных перевода сонетов Петрарки. Никто на русский язык этих стихов не переводил. Но Мандельштам не понял их красоты, забраковал, создал другой вариант, хуже, более тяжелый, и поместил этот вариант в сборник, а тот прекрасный, нежный вариант оставлен в черновиках… Если бы поэты знали теорию «дилляра»! Мандельштаму нужно было оставить только образ, современные филологи поняли бы, что это «дилляр»…

Нет, утверждать, что Илья Бокштейн гений – не стану. Люди не привыкли еще к подобным откровениям. Тем более что далеко не все строчки у него удачные. Что-то и просто недоступно. Но то, что из такого человеческого материала делаются гении, – более чем очевидно.

Вообще, не случайно все громче и громче говорят (и Бокштейн – в том числе), что оригинальные стихи «доступны не каждому. Доступны небольшой группе людей». Усложнение поэзии, по мнению Бокштейна, сузит круг ее ценителей и почитателей. В еще большей мере это касается переводов. Но у гениальной поэзии особые крылья. Крепкие и мощные, они поднимают ввысь совершенно неожиданно и неудержимо. Все преображается, мир теряет привычные координаты: открываются чувства, возбужденные взлетом, становится чутким слух. Поэт заводит какую-то тонкую мелодию, которая странным образом воздействует, и на миг ты становишься гениальным…
На единый миг – потому что в этот миг время умирает, теряет силу, и ты не чувствуешь ни времени, ни пространства.
Я не сплю.

Но сонных людей двигаю,

Словно они куклы,

Составляя из их сонности

Цветок истории,

До того момента, когда войду

В кого-нибудь из них,

И он им докажет, что они

Свободны,

А следовательно, имеют шанс

Быть творцом,

То есть мной.

Истина – не в будущем, она в сиюминутном, вся жизнь – поток истины. По существу, истина – это интенсивность внутреннего мира, и Бокштейн не станет ею жертвовать ради измышленных, головных абстракций. Вот уж поистине, хочешь быть философом – пиши стихи!

Обалдел от великих идей,

Вот тоску о величье разбей-ка!

Не сливается с грустью моей

Смерть канарейки.

Он страдает не только мужественно, но еще как-то по-особому грустно, не жалуясь и не досаждая другим.

Ветер стих. Растворилось окно.

Кромка ночи в излучинах гор чуть заметна.

Даже черти не скажут, как мне черно,

Ведь тоска у чертей одноцветна.

Кажется, что обычное суждение (кого-то о чем-то) здесь неприемлемо. Почти по Кьеркегору: «Таким образом, самый большой парадокс мышления – это открыть нечто такое, что само мышление не может измыслить…»

– В чем смысл жизни?

– Создавай существо

совершеннее тебя.

– Это невозможно.

– Значит, смысла нет.

– А как я узнаю,

Что оно меня совершеннее?

– Ты посмотришь в зеркало

И увидишь его,

А себя над зеркалом

открывшимся многолюдьем,

блестящей площади.

Одни только названия стихов Ильи Бокштейна («Вебер», «Фантазия Гамлет», «Св. Франциск», «Фантазия Юдаика», «Реб Акива», «Иаков и Рахиль», «Рембрандт», «Иероним Босх», «Памяти Низами», «Памяти Леонида Аронзона», «Памяти Рильке», «Марк Шагал», «Сальвадоре Дали» и множество других) говорят о том, что его поэзия всемирна , она прессует мелочи, суету, она не способна говорить о пошлом или критиковать мещанство: все это просто утюжится, исчезает в неком прыжке машины времени, которая оставляет лишь духовно значимое, пронзительное, живое…

У него широко открыты глаза «на весь милый, радостный и горестный мир, чтобы насмотреться на него и пить его каждую минуту…» (М. Кузмин)
Илья Бокштейн – поэт александрийской школы. Европеец, русский поэт, он на все смотрит не чужим глазом, не глазом путешественника, выхватывающего экзотические картинки и редкости, – для него все полетно, широко, накатисто. У него ведь свое путешествие:
Зачем я не урод иль волкодей,

Я мелкодей,

Я солнцу радуюсь —

Бессмысленное дерзко,

наверно жизнь моя —

летящий суховей,

стремительности

краткая поездка

в бессвечье,

что возмездием грозит

за все несчастья,

что другим достались…

Поэзия, считает он, существует для познания иных миров, где нет ни эллина, ни иудея, ни патриция, ни плебея, ни мужчин, ни женщин.

Только дух, только Абсолют…
3
Помню, дал ему диктофон, и он буквально впился в него.

Жажда высказаться, вообще говорить вслух – сильнее желания власти.

– Почему ты публикуешь стихи только в виде факсимиле? Это связано с какой-то идеей, с какой-то задачей? Оригинальность? Своего рода фанатизм?..
– Владелец типографии мне сказал, что никакая машинистка это не разберет. У нее крошечная головка, она подумает, что ты просто безграмотный человек… Она ведь не понимает, что это особое искусство… А вообще, я не являюсь фанатиком своей идеи, философ вряд ли может быть фанатиком, иначе он перестает быть философом…
У меня было нестерпимое желание разрешить «последние вопросы».

– Кем ты считаешь себя: евреем, русским, израильтянином?

– Это проблема будущего….

– Как так?

– Нужно примириться с тем, как сложилась ситуация. Если мои стихи будут эквилентированы на иврите – стану израильским поэтом. Возможно, переводы будут даже в чем-то богаче русских оригиналов…

– Анна Ахматова считала, что переводы невозможны. И вообще перевод – трудоемкая часть безделья.

Он молчит. Что-то высчитывает, вымеривает. Я думаю, у всякого крупного дарования есть некая метафизическая сторона, которая пленительно действует на обыкновенного человека, на меня, например…

– Логотворчество позволяет переводчику делать любые изменения языка перевода, чтобы добиться эстетического эквивалента оригиналу. Чем больше усилий и знаний требует перевод – тем больше тонус наслаждения. Что касается моих стихов, то они малодоступны даже в оригинале.

Смотрю на него и вдруг неожиданно для себя думаю, что поэт, которому удалась одолеть по крайней мере одну из двух вечных тем – любовь или смерть, – уже добился успеха. О любви он не пишет. О смерти? Пожалуй. Но без интереса. Спрашиваю в лоб, с некоторым налетом бесцеремонности:

– Что ты думаешь о смерти?

– У меня нет страха смерти. У меня есть страх за гибель моих сочинений. Быть может, этот страх тоже не особенно глубок, потому что я ничего не делаю для того, чтобы их издать. У меня принцип: что само в руки не идет, то не мое.

– А все-таки, какой бы ты себе надгробный памятник придумал?
– Я хотел бы, чтобы мастера сделали изображение, потому что разум рождается зрением. По еврейскому закону нельзя, а жаль…
Из прочих достопримечательностей его личности: он добр, как блаженный, кроме рукописей раздает все, что только можно поднять и унести. Телефона у него нет и ему не надо лукавить, будто его нет дома. «Один звонок в неделю, – говорит он, – и я был бы выбит из колеи». Он кажется мне надежным, как старая кирпичная кладка. Он мог бы сказать о себе, как Бабель: «Я не сволочь, напротив, погибаю от честности…»

– Ты иврит знаешь?

– Плохо.

– Двадцать шесть лет – и все плохо?..

– Мне языки очень нравятся. Английский, французский, немецкий – это инструментальные языки, язык фортепьяно… Я дам зеленый свет ивриту только 1 января 2001 года после окончания моей русской программы. У меня есть исследования алфавита – еврейского, индийского, арабского, латинского… Если латинский алфавит – философский, арабский – изящный, сахарный, то ивритский – духовный. В моем исследовании еврейский язык назван гигантропическим. Индийский язык – мистическим. Западноевропейские языки – языки инструментальные, органа, фортепьяно, русский – оркестровый, оркестрово-экологический, оркестрово-речной, оркестрово-скульптурный. А иврит – язык прошлых и будущих цивилизаций. После иврита следующий гигантропический – хинди, бенгали, немецкий, но уступают ивриту… Идея чего-то предельного наследница трех великий стратегических идей иудаизма: концентрация энергетического тонуса в слово, создание словесного метатела и принцип генетического скачка… Эти идеи сверхсложны, логотворчество как раз их и разрабатывает. Но логотворчество в его теоретической части создано на русском языке, а не на иврите, русская культура прошла все стадии, создала шедевры во всех отраслях культуры, но при этом имела в своем распоряжении тысячу лет развития… И все же, логотворчество родилось в такой осевой стране, как Израиль. Владимир Соловьев считал, что еврейство можно сопоставить только со всем человечеством – если поместить на одну чашу еврейский народ, то на другой чаше окажется все человечество… Ментальный потенциал человечества (я цитирую сейчас свою «аверону») равен потенциалу всего остального человечества без Израиля. Ну там, правда, говорится, что он меньше потенциала Христа, потому что потенциал Израиля – это человечество в миниатюре, а Христос – это больше, чем человечество, это центральный гармонический образ мироздания…

– Ах, вот почему поэты, Иосиф Бродский, например, бегут.

– Куда бегут? – удивляется он.

– От иудаизма.

– «Иудаизм разве религия? – вопрошал Гейне. – Это несчастье!» Иудаизм – религия статуса, религия менталитета, в Израиле не может быть другой религии. Какое может быть христианство в солдатской стране? Такая страна связана с вопросами безопасности, а христианство требует комфорта, ухоженности, утонченности, это явление, которое возникло позже, на рубеже гибели эллинизма и религии самых развитых цивилизаций – греческо-римской, в то время как еврейское сознание разрабатывало проблемы платонизма, эзотерического космоса. Эти проблемы достигли апогея в Каббале. Апогей еврейской мысли в Эрец-Исраэль – начало нашей эры…

Для развития разных культур требуется большой период времени, хотя мы и живем в период ускорения – крещендо, на то, на что раньше требовались сотни лет, сегодня – всего только десятки. Культура – олицетворение времени. А пока время не прекращается, оно принимает другие формы, и культура принимает другие формы… Физика стала сложнее литературы. Начиная с открытий Эйнштейна, с открытий психоанализа, естественные науки стали сложнее гуманитарных.

– С тобой за последнее время ничего из ряда вон выходящего не случилось? Только это? – ехидничаю я.
– Ну как же, случилось, именно случилось! – с жаром отвечает он. – Я же говорю: физика сделалась сложнее… Совершенствование этики-нравственности связано с усложнением образно-художественной системы мышления. Усложнение естественных знаний само по себе мало что прибавляет человеку с точки зрения духовного мира. Ведь у человека, кроме научных знаний, потребность в духомирии… Наука никогда не компенсирует потребности человека в фантазии, в художественном оформлении потенциала духа, она никогда не может компенсировать даже религии… А поэзия – вообще синтез любого гуманитарного комплекса. И слово, и ритм, и музыка, и живопись… Логотворческая поэзия идет уже по вертикальной шкале к эволюции сознания будущего. Мы подходим к той грани, которая требует принципиально иных способов передачи информации…
Его программа, касающаяся русской поэзии, почти завершена. В поэзии логотворческой – он в самом начале.

Работы – невпроворот. А казенных коштов – нет.

«В тюрьме я был на казенном коште, правда этот кошт, как говорится, «азохен вей» – не приведи господь… Однако не надо было ничего искать самому…»

Впрочем, он не жалуется, хотя жизнь на пособие по старости для одиноких схожа с жизнью Ленина после 1924 года: и не хоронят, и жить не дают…

В доме, где живёт Илья, установили лифт, и Илья должен теперь платить за квартиру много больше. Два года назад он получил стопроцентную инвалидность. Потом шекелей 200 срезали. Перестал получать помощь от Союза писателей (была два раза в год, нынче отменили: писатели – негодный товар для политиков). Государи-императоры – те хоть золотую табакерку жаловали, а за послушание и поболее одаривали. Вообще Бокштейн считает, что при государе Николае I в стране были свободные нравы. Вот пример.

Мужик в харчевне плюнул на портрет царя.

– Ты на кого плюешь? Это же Государь наш, Николай Павлович.

– Это тебе он Государь, а мне он Николка. Был Николка и есть Николка, плюю на тебя, Николка!

Мужика взяли, доложили царю.

Царь говорит:

– Отпустите мужика, скажите ему, что я на его портрет тоже плюнул.

Илье Бокштейну, философу и поэту, все же на жизнь хватает.

За двадцать шесть лет ни разу не покупал одежды, вот даже в двух рубашках сразу ходит. Кроме ничтожных расходов на питание и расходов на книги – никаких других.

И работа, работа, работа…

Правда, иногда появляется на поэтических вечерах. Об одном из них писал Андрей Вознесенский: «А после конца вечера, вскочив на сцену, потусторонний Бокштейн, похожий на тролля, пел свои переводы Лорки, которые куда свежее опубликованных у нас».

А он все недоволен:
– Я самоучка-дилетант, не получивший даже высшего разряда. Я видел всего два города: Москву и Тель-Авив. Остальные – в альбомах. Во сне, в воображении. Искусство велико тогда, когда не зависит от реальности. Наоборот – реальность зависит от искусства. Искусство создает свою трагическую реальность, избавляет человечество от трагедии реальной. Вам куда, на автобусную станцию? Заметили ли вы, что там, внутри здания, свои города, улицы, закоулки, мостики. В особенности на шестом и четвертом этажах – бесконечность пространства, устремленность, а с боков, наоборот, пространство идет уже на тебя. Пятый побочный этаж в желто-розовых тонах напоминает становление сознания от ребенка до юноши, в то время как шестой – зрелость, раскрытие всех возможностей…
Нет у него даже маски Велимира Хлебникова. У него вообще нет никаких масок.

...

Август 1997 года

P.S.1. Это эссе опубликовано в «Иерусалимском журнале» (№ 2, 1999 г.) всего за несколько дней до смерти Ильи Бокштейна (18 октября 1999 г). Похоронен 20 октября на тель-авивском кладбище «Ха-яркон».

Незадолго до смерти Илья, как всегда в понедельник, совершил свой привычный путь из Яффо в Тель-Авив на Каплан, 6. В Союзе писателей в понедельник приемный день. Он шел посмотреть на людей, почитать стихи, обменяться новостями. Сообщил, что врачи настоятельно требуют, чтоб лег в больницу. А он не хочет. Зачем? Смерти он не боится, разве что обеспокоен судьбой собственных рукописей. Впрочем, кому они там нужны, в государственном жилье для пожилых репатриантов?

А вообще он счастливый человек, жил как хотел, писал что хотел, даже пережил Иосифа Бродского…

Попросил, чтоб я принес ему мой экземпляр «Бликов волны». Книга оказалась при мне. Он написал на обложке:

Вдохновенье —

Веточкина шалость

Веткою поветрена строка

Вспышка озаренья и усталость

душная рутина и тоска…

Вообще, он часто говорил о «тоске, которая его непременно задушит».

Я сообщил ему, что вот-вот выйдет второй номер «Иерусалимского журнала» и там – мое эссе о нем.

– Неужели? – по-детски обрадовался он, но вдруг стал нескладно серьезным.

Снова попросил книгу. Написал: «Илья Бокштейн. Воспитательная соната. Дилляр-2» (это еще предстоит разобрать).

Еще с кем-то разговаривал. Выбирал между больницей и Музеем Израиля в Иерусалиме, где была выставка Василия Кандинского. Когда-то так же выбирал в Москве между Библиотекой иностранной литературы и Израилем. Тогда, поколебавшись, выбрал Израиль.

Теперь – Кандинского…

Вел еще какой-то запутанный рассказ… Словно дорогу или нить.

Все навевало мысль о договоре, заключенном со смертью.

Осталось впечатление чего-то трогательного и безысходного.

Как сон изнутри.

Тут пришли спасительные посетители. И я пустился в мелочные разговоры.

Все же после выставки Илья побрел в больницу.

Обычно на рукописях, которые он дарил, тщательно проставлена дата. Иногда даже часы и минуты. В этот раз дату не указал.

Кончилось его пространство. Кончилось и время.

Увидел его уже в морге. Кто хочет узнать, как он выглядел – смотрите рисунок Митурича «Хлебников на смертном одре». Сходство потрясающее.

Один к одному.

А мы еще гадали…

Теперь надо разобрать его рукописи. Тысячи страниц, исписанных вкривь и вкось. То, что сейчас будет печататься, – стихи двадцатилетней, а то и большей давности. Впрочем, интересно начать именно с них. Будет очевиднее, к чему пришел светлой памяти поэт Илья Бокштейн.

Все кто знал его, подтвердят: а ведь действительно светлой…

Он был чист, как непрожитый день.

P.S.2. Увы! Всё закончилось так, как и предполагал Илья Бокштейн. Интуиция у него была потрясающая. Когда суд, наконец, разрешил вскрыть двери – оказалось: все книги и рукописи поэта исчезли. Комендант утверждал, что надо было скорее освободить квартиру, и книги и всё прочее просто выбросили в мусорные ящики. Невероятно! Да и, скорее всего, неправда. Книги были ценные. По одной их позже стали находить в букинистических отделах книжных магазинов. А рукописи – тысячи листов – пропали навсегда. Впрочем, это взгляд печального оптимиста. Где, как не на Святой земле являться чудесам…

...

1996–2011

Актриса (Круг судьбы Этель Ковенской)

1

Я позвонил:

– Этель, доброе утро!

Откликается радостно, с каким-то виртуозным блеском. Но сразу понимаю: в этом голосе есть бес. Кто-то из великих артистов говорил о молодом коллеге:

«У него есть голос, он владеет разными стилями, но он никогда не добьется успеха, потому что в нем нет беса».

Я не знаю, что за таинственная сила живет в ее голосе, думаю, ни один философ этого не объяснит. Ее голос выходит не из горла, он поднимается как бы изнутри, от самых подошв.

Ее трепетный бес не имеет ничего общего с теологией. Скорее – есть в нем что-то от веселого демона, который запальчиво оцарапает актера еще до того, как ему будет аплодировать зритель.

А однажды она рассказывала о скорбных приключениях нашего еврейского духа. Надо было слышать, каким убийственно ироничным был ее голос.

А что, если творчество рождается в крови человека? Истинный художник – дитя крови?

Я слышал слова одного кантора: «Когда со мною поет бес – мне нет равных».

Как же он так сказал? Ведь не Бог вселился, а бес?

Еще у Пушкина: «Мне скучно, бес».

Видимо, говорил человек, которого бес покинул…

2

Всю жизнь живу среди своих.

Однажды в Литературном институте, в общежитии, пропали со стен все портреты классиков. Комендант с ног сбился.

– Куда делись?

Со временем стало ясно: учиться в этом институте – значит вести «очарованную жизнь», ибо странным колдовством пропитан его воздух.

Портреты обнаружились в комнате Николая Рубцова, теперь уже знаменитого поэта. Впрочем, тогда его известность тоже была велика.

На столе роскошествовала бутылка портвейна, он курил, сосредоточенно смотрел на Пушкина, Лермонтова, Толстого…

– Зачем ты это сделал?

– А так… Скучно… Вот я с ними и разговариваю… И потом, надоело пить со всякой шелупонью, хочу пить с хорошими людьми…

В семь-восемь лет я хотел быть либо Маршаком, либо Чуковским, мне было интересно, как это из обыденных слов получается: «Вот какой рассеянный с улицы Бассейной…»

Один из первых моих напечатанных рассказов – более сорока лет назад – разговор с Лермонтовым. Мне казалось, что я качался на жутких качелях и с замирающим радостным сердцем возносился высоко-высоко…

Были разговоры с Пушкиным, Блоком, моим любимым Модильяни, с Ахматовой, Цветаевой, Эренбургом, Бродским. Вот уже много лет пытаюсь приблизиться к ним лабиринтной дорогой слов…

Разговариваю с актрисой Женей Додиной. В спектакле театра «Гешер» по роману Башевиса-Зингера она потрясла меня механизмом своего актерского воображения. Под напором ее таланта в моей душе как-то вдруг стали исчезать беспорядок и несоразмерность.

Вдруг узнаю: польской речи ее учила Этель Ковенская.

И два мира сразу объединились в моей душе.

И еще подумал: все люди на земле соединены невидимыми проводами.
Один человек – звезда. Другой – небосклон, на котором эта звезда загорается. Мой любимый Федерико Гарсиа Лорка упоминал о приеме, который называется «парный бой»: два тореро увертываются от быка, держась за один плащ…
Этель Ковенская для меня больше, нежели просто собеседница. С ее жгучим сомнением, с ее подъемом во дворцы успеха, с ее атрибутами Дара, лишь по редкой случайности выпадающего человеку (не употребляю других эпитетов, ибо всегда помню, из-за чего началась Троянская война), ныне и присно она заражает своим чувством, своей страстью ИГРАТЬ. А это уже пища для того зародыша безумия, без которого нельзя писать ни рассказов, ни пьес, ни стихов…

И еще Этель – моя память. Иногда смутная: я много читал о Московском государственном еврейском театре, о Михоэлсе, Зускине, но никогда не видел ни одного спектакля ГОСЕТа. Спектакли Черновицкого еврейского театра, который закрыли позже других (с формулировкой: «Невозможность выполнять противопожарные требования в здании театра»), всегда мне казались каким-то смутным отголоском спектаклей ГОСЕТа, к которым я тянулся интуитивно, в особенности когда гены запели во мне как цикады.

Но я много видел Шагала, знаменитую выставку в Иерусалиме – его чудом сохранившиеся декорации к спектаклям ГОСЕТа. Люблю и другого художника того же театра – Александра Тышлера. В двух моих книгах использованы его рисунки, факсимильные оттиски его работ украшают мой кабинет.

Но главное: Этель – память о времени. Помню, как моя ровесница из развороченного немецкими самолетами эшелона просила: «Давай поиграем в похороны». Помню фильм, в котором придумывали казнь Гитлеру и не могли придумать. Все кричали: «Мало, мало!» Однажды мы играли в войну. Самый старший был «товарищем Сталиным», самого маленького и беззащитного буквально заставили быть Гитлером – все другие отказывались. Только случайный прохожий спас малыша от расправы.

Много страшного хранит память, но и радостное (на всю жизнь) – вкус ржаных сухарей…

В нашем классе было полно еврейских мальчишек.

В печально-памятные дни «дела врачей» в особенности свирепствовал наш комсорг. «Раскройте окна, – кричал он, – в классе дурно пахнет!»

И распахивал настежь…

Мы тут же их закрывали.

Сегодня в Израиле Этель Ковенская, кажется, единственная из тех, кто играл в спектаклях Михоэлса. А потом, совсем молодая, в театре им. Моссовета у Юрия Завадского.

Только подумать: с Мордвиновым! В «Отелло»…

Ее Высокий Дар не под силу моему перу. Он и сегодня обжигает сердце. А когда она поет, кажется, обжигает и губы и горло. Я слушаю ее иврит, ее идиш, ее русский: она дает выход моей печали и подлинной истории моей жизни…
Иногда, кажется: она заворожена блестящей точкой, мерцающей на горизонте. Эта точка есть Я, МЫ, ОНИ! Рыбаки в море, женщины, баюкающие своих детей в тени виноградной лозы, пастухи, блуждающие в пустоши среди гор, автор над рукописью, музыкант со скрипкой…
Мои собеседники…

Я ощущаю ласковость их взгляда, который не знает ничего, кроме любви. Понимаю, что, пройдя все дороги любви и гнева, они поселились во мне.
Мысленно я давно связал наши жизни…
Кажется, в 1995 году вместе с Этель Ковенской мы выступили на одном вечере – памяти Сиди Таль, еврейской актрисы. Явление Этель на сцене было для меня каким-то волшебством. Точно лик мира дрогнул…

Вдруг показалось: она не просто обворожительна, она – странная тихая освободительница…

От чего?

Людям нужен хлеб насущный – они же предпочитают драгоценные камни!
3
Она любит бывать в маленьких кафе. В том уютном мире, где покой не нарушается суетой повседневной жизни. Садится на стул. Долго молчит. Пока не возникает перед ней… ее первая роль…

Они всматриваются друг в друга.

– Ах, детка? Ты всегда хотела знать: что такое человеческая жизнь?
Первая треть – хорошее время; остальное – воспоминание о нем…
Ее родной язык – идиш.

И польский.

Потом – русский язык и русский театр.

Чтобы не расстаться с профессией, в Израиле выучила иврит.

В ее жизни было несколько поворотных моментов: когда мама и дядя послали ее в театр к Михоэлсу, когда она пришла к Юрию Завадскому и когда вместе с мужем приехала в Израиль.

Впрочем, был еще один, как теперь модно говорить, момент истины: четырнадцатилетняя школьница Этель Ковенская из только что освобожденных «западных территорий», хрупкая, умирающая от волнения, вышла на сцену читать Маяковского.

– Я достаю из широких штанов дубликатом бесценного груза…

– Не штанов, а штанин, – подсказывают из зала.

В тот миг она чуть не потеряла сознание.
И вдруг оглушительные аплодисменты: Эточка Ковенская получила первый приз.
Никто не может приказать стать актером.

Никому не дано запретить быть актером.

Актерство – это не платье, не шляпка, не перчатки. Актерство нельзя надеть и снять в костюмерной.

На сцене – она актриса. И на улице говорят: «Актриса». И потом, когда пройдут года, скажут: «А она все еще актриса!»

И не выпрыгнуть из самой себя…

При въезде в любую страну надо указать в таможенной декларации, какие ценности ввозишь.

За ее плечами ничего не было, кроме Еврейского государственного театра и театра им. Моссовета.

И мужу нечего было декларировать, кроме своего таланта…

Они гастролировали в Соединенных Штатах Америки и в Канаде, в Австралии, в Европе. Реклама там превосходна. Так и чувствуешь себя чаем «Липтон»…

Между тем она очень непритязательна: ей вполне достаточно зрителя и сцены.

Зритель в партере. И на галерке. И в небесах. Для него живет. Лицедействует. Поет…
4
Первое воспоминание – ей три года.

Тогда впервые увидела похороны.

Спрашивает:

– Что это значит, мама?

– Кто-то умер.

– Почему?

– Потому что болел…

– Значит, если беречься, носить теплый шарф, не пить сырую воду, осторожно переходить улицу, то не умрешь никогда?

Мама молчит.

– Скажи, мы когда-нибудь умрем? Скажи правду!

– Да.

И она разрыдалась. И взгляд ее стал испуганным и беззащитным.

И стало страшно…

Значит, мама когда-нибудь умрет? Ее смерть страшит больше, чем смерть вообще!

Странно, как быстро в детстве исчезают страхи.

Позже тревоги вернутся. И уже не оставят никогда. Это случится, когда ей скажут, что нет больше Соломона Михоэлса.

– Убили! Убили! – вдруг закричит она.

И все отшатнутся.

Михоэлс всегда говорил, что у нее потрясающая интуиция.
Впрочем, в те годы интуиция сводилась к одному: «заберут – не заберут», «посадят – не посадят»…
– Дайте копеечку, дайте копеечку, был и у меня когда-то жених. И кто знает, куда подевался, – ушел и больше не вернулся…

Однажды уже после закрытия Еврейского театра какие-то люди остановили ее на лестнице. Из-за одного плеча выглядывал дворник.

Из-за другого – мужчина с женщиной: понятые.

«Ну вот, и за мной пришли».

– Покажи, кто где живет…

Они шли по длинному коридору. Останавливаясь у каждой двери:

«Пронеси, Боже, пронеси…»

Прошли в конец коридора. Там жил еврейский писатель Дер Нистер.

«В дверном проеме Эточка увидела стол, на котором стоял стакан с недопитым чаем, горка сушек. Семидесятилетний писатель словно ждал непрошеных гостей: ему было неловко, что всех его друзей уже давно взяли, а за ним все не идут. Он тут же поднялся с кровати, на которой лежал полностью одетым, шагнул навстречу понятым и сказал, ни к кому не обращаясь: «Слава Богу!» Жена подала готовый узелок. Через год его расстреляли» –  так передает эту сцену Шелли Шрайман.
5
Ей было пятнадцать, когда наступила абсолютная полнота жизни.

Что-то вроде символического рая. То время остается для нее образом утраченного рая и по сей день.

– Ты будешь играть Рейзл, – сказал Соломон Михоэлс.

Это сейчас она пытается объяснить себе, почему было так хорошо. А тогда просто жила в раю, где были краски такой яркости и свежести, какой больше не будет никогда, ее любимые краски, например чистая, нетронутая голубизна.

Любимая краска Марка Шагала.

Однажды мама сказала:

– Я хочу, чтоб ты нашла то, что я потеряла.

Мама была прирожденной актрисой. Шимон Финкель, ведущий актер «Габимы», – ее другом. Она сидела на скамейке, а Шимон разыгрывал перед ней занимательные истории. Они играли в одном кружке в Гродно.

Но кто знает, может быть, мать просто вытолкнула дочь в Москву, спасая от будущей беды, от войны, от голода?

Кто такой Михоэлс? Этель понятия не имела. Дядя привел ее в студию. Михоэлс сказал: «Вы же знаете, что она по возрасту совершенно не подходит». А дядя говорит: «Вы только посмотрите на нее». Вмешалась секретарь: «Нет, у нас не детский сад». Дядя не отступал: «В паспорте написано, что она большая девочка, ей уже шестнадцать лет».
А ей еще и пятнадцати не исполнилось… За коробку конфет мама сделала паспорт…
– Что мне читать? А петь? Может, Бог спасет, а может, что-нибудь и спою… Только я все песни забыла. Все забыла…

– Ну, хорошо, тогда спой какую-нибудь мелодию без слов. И вытащи носовой платок из рукава, – приказал сидящий в зале Михоэлс. – Следи за музыкой, веди себя так, как подсказывает музыка…

И он дал знак пианисту. Пианист одновременно пил чай, читал газету и пробегал пальцами по клавишам. Впрочем, дело свое он знал великолепно.

Поет. Слышит из зала:

– Это же песня из нашего спектакля!

А она и понятия не имела.

…Бернард Шоу в письме к одной актрисе писал:

«Я буду нашептывать Вам на ухо текст, и Вы его запомните просто на слух, как песню. Так надо бы заучивать все роли: в моей идеальной труппе не будет ни одной грамотной актрисы».

– Спасибо, – услыхала она голос Михоэлса.

– Знаешь, все так на тебя смотрели, – шепнет подруга. – И Михоэлс! Наверное, возьмут!

Так началась ее жизнь в студии и в ГОСЕТе.

А дальше…

Дочь Михоэлса Наталья Михоэлс-Вовси в книге об отце прекрасно изобразила театральную студию взглядом со стороны.

Вот « пухлая, вся в завитушках коротконогая девица.

– Как тебя зовут?

– Хая Паршивая…

– Что ты умеешь делать, Хая Паршивая?

– Делать сцены, – басом отвечает Хая.

– Как… делать сцены?..

Хая решительно взбирается на импровизированную эстраду и картаво и хрипло исполняет «Широка страна моя родная!».

В зале хохот ». Михоэлс смеется больше всех.

« Как твое имя?

– Лева.

– Почему ты, Лева, хочешь стать актером?

– Потому что они поздно встают ». (Наталья Вовси-Михоэлс)

Такие истории у нас в крови. Приходит в Союз писателей человек с толстым портфелем.

– Присаживайтесь, – прошу. – Кто вы?

– Коллега Иосифа Бродского.

И тут же без паузы спрашивает:

– Знаете ли вы писать в рифму?

Думаю: «Если его письменная речь отдаленно напоминает устную, – быть ему писателем года».
6
– Как жаль, что нельзя убежать из жизни, когда ты молода!

Как все мы потешались над возрастом! Кто-то из стариков упал за кулисами. Сломал… переносицу. Тут как тут актер, который всегда попадал в какую-то злую точку. Уже всем рассказывает: «Слыхали? Слыхали? Муж актрисы Р. девяносто двух лет, упал и сломал себе… нос. Актриса Р. опасается, что это может обезобразить его на всю жизнь…»

Смеемся, смеемся.

Вдруг:

– Ты Этель? А я директор театра – Беленький… Слушай, только не принимай всерьез все, что я скажу. Михоэлс хочет попробовать тебя на роль.

– Какую?

– Рейзл в «Блуждающих звездах».

– Что такое «Блуждающие звезды»?

– Двое влюбленных из романа Шолом-Алейхема.

В труппе Гоцмаха «звезда» – Лейбл; в труппе Щупака и Муравчика «звезда» Рейзл. Лейб и Рейзл любят друг друга…

– Так почему же они не встретятся?!
– У их счастья – две левые руки. В общем, если не получится – не переживай…
Зовет Михоэлс:

– Помнишь… мелодию?..

Поет.

– Так… Теперь я дам тебе три слова.

– Какие?

– «Почему ты наш отец, почему, ведь, кажется, отец, ай-яй-яй!» – подсказывает Михоэлс мелодию.

И она сочиняет песенку, которая останется в спектакле навсегда!

Сам роман прочла ночью. За ночь до вызова в театр. Обычно спала в тетином кабинете. Диван кожаный, засыпала мгновенно. Даже сваливалась с него. А тут сказала:

– Спать нельзя!

Зажгла огромную лампу и за ночь прочла весь роман.

Тетя кричала:

– Что ты делаешь, хочешь израсходовать месячный лимит?

Теперь она знала, что происходит. Лейбл и Рейзл полюбили друг друга еще в местечке, но встретиться им не суждено, так как гастроли двух трупп не совпадают.

О, как ей хотелось, чтобы они встретились!.. Начинает песню, и вдруг все у нее превращается в молитву.
Она обращается к небу. К Богу. Разговаривает с Богом. Бог для нее стал отцом, которого дал ей Михоэлс.
…Поднимает руки вверх. Руки у нее красивые, не надо их ставить, природа поставила, и слово пошло вверх, вверх, вместе с руками и песня как бы сама выходила из нее.

Сама удивлялась: не играет – живет…

Михоэлсу только это и надо.

На его глазах рождается знаменитая песня. И вот уже крики:

– Бис! Браво!

Буря аплодисментов…

Песня заканчивалась вопросом. Видимо потому, что в вопросе всегда больше правды, чем в ответе. Все народы говорят: «Да!» – а евреи вместо восклицательного знака ставят знак вопросительный: «Да?», между прочим, очень похоже на «Нет». Это Михоэлс считал, что интуиции у нее больше, чем таланта…

Сегодня она знает, что все в мире поставлено с ног на голову. И что жизнь нужно было бы начинать со старости, обладая всеми преимуществами старости – положением, опытом, богатством, – и кончать молодостью – когда всем этим можно насладиться. А сейчас все устроено так, что в юности у вас нет копеечки, на которую можно получить столько удовольствий, а в старости если и есть копейка, то уже нет ничего такого, что хотелось бы купить…

А Михоэлс тогда сказал:

– Лучшей Рейзл нам не найти!

Позже, выступая в Нью-Йорке, ее Учитель объяснил:
«Нам нужна была молоденькая и обворожительная девушка. Мы не хотели никаких компромиссов в отношении этой центральной роли и искали молоденькую особу. И нашли, на первом курсе нашей студии. У нас была юная студентка – ей было всего шестнадцать лет, ей мы доверили центральную роль в «Блуждающих звездах» и не ошиблись!»
Ее муж, замечательный композитор Лев Коган, сказал:

– Занимается исключительно самоедством. Из сделанного – ничего не нравится. Никаких похвальных слов о себе всерьез не принимает.
Я проверил. Точно. В ее глазах – бесконечная грусть о недостижимом…
А тогда она каждый понедельник в 11 утра приходила на репетицию к Михоэлсу. Репетиции шли в его кабинете. Там всегда было полно посетителей. Однажды в этой очереди вдруг увидела великого тенора – Лемешева с женой!

Лемешева! Моя мама, жена дирижера, рассказывала: чтоб постоять в калошах Сергея Лемешева в раздевалке театра, его поклонницы платили деньги! И немалые…

Соломон Михайлович никогда не повышал на нее голоса:

– Слышишь, деточка…

– Сделай так, деточка…

Только однажды, встретив ее за кулисами перед спектаклем, сердито сказал:

– Я ведь запретил тебе клеить ресницы в первом действии!

Он схватил ее ресницы и тут же отдернул руку.

– Господи, я и не знал, что они у тебя такие длинные…

Она расплакалась. Скорее всего, сказалось напряжение от спектаклей…
– Иди, деточка, домой, – говорил Михоэлс, – две недели отдыхать, отдыхать, отдыхать…
А может быть, поиграть в куклы?..

Художнику, который решил писать ее портрет, она поначалу отказала:

– У меня много веснушек, я не хочу, чтобы ты писал мои веснушки.

– Хорошо, не буду.
Встретились они в Париже, где театр Моссовета был на гастролях: он известный художник, она – известная актриса. Было соучастие душ. И еще грусть: почему вместе с известностью исчезают и веснушки?..
Да, она была юна, наивна. Сожалеет, что встретилась с Михоэлсом и Зускиным слишком рано. Все в них восхищало: удивляющая молодость, их непохожесть ни на кого, неординарность. Она не понимала, почему они такие необычные и такие прекрасные. Михоэлс начинал объяснять суть роли, а она махала рукой: «Знаю, знаю!»

Конечно же, Михоэлс ей очень доверял, доверял абсолютно, заставляя доверять и ему… Рейзл, еврейская Джульетта, пылкая, любящая…

– Как я могла ее сыграть? Сама не знаю. Я ведь еще не была ни разу влюблена, а играла такое подлинное, сильное чувство. Это Михоэлс угадал. Разгадал во мне то, чего я сама про себя не знала. Рейзл – это была я, и внешне, и внутренне: провинциальная девочка, порывистая, влюбленная, не понимающая толком, что с ней происходит, взрослеющая на глазах…

Поначалу я играла только для одного зрителя: для Михоэлса. Если я его не видела, сразу путалась, сбивалась с текста.
– Делать нечего, – говорил Михоэлс и во время спектакля садился в оркестровую яму, рядом с дирижером. И так очаровательно улыбался. Улыбался ей. И в этой улыбке она видела всю себя.
А во время войны в захваченных городах фашисты развешивали портреты Михоэлса с надписью: «Так выглядит еврей» и «Недалек тот час, когда мы сотрем с лица земли кровавую собаку Михоэлса», – вспоминает Наталья Вовси-Михоэлс. 7

В мае 1941 года ГОСЕТ показал премьеру в Ленинграде.

После короткого отдыха в середине июня уехали на гастроли в Харьков. По приезде труппу неожиданно собрали в фойе гостиницы «Интернациональ». Оказалось, ждали «важного» лектора. Человек, стриженный наголо, во френче, с большим кожаным портфелем, окинул всех таинственным многозначительным взглядом и доверительно сообщил «ужасную тайну»: в Германии есть силы, готовые нарушить договор о дружбе с СССР.

Еврейский театр работал в здании харьковского Дома офицеров. После вечерних спектаклей зрители не расходились. Иногда начинались импровизированные ночные концерты. Зрители и актеры пели любимые еврейские песни…

22 июня днем шел спектакль «Два простофили» по Гольдфадену.

Во время завтрака сообщили: по радио ожидается важное правительственное сообщение. Включили радио. Молотов начинал свою речь…

В комнату ворвалась подруга. Глаза гневные, вот-вот вылезут из орбит:

– Ты ведьма, ведьма! Помнишь, что ты сказала вчера?

– Что я сказала? Я сказала: «Не выбрасывай хлеб…»

– А дальше? Дальше? Ты сказала: «Не выбрасывай хлеб, вдруг завтра начнется война?!»

Спектакль идет по расписанию. Но Михоэлс прервал его. Вышел на авансцену.

– Война… Что делать? Уничтожить гада!

Утром театр выехал в Москву.

В вагонах толчея. Тягостное молчание прерывалось нервными репликами. Кто-то успокоил:
– Вот увидите, пока доедем, придет сообщение, что враг уже разбит…
22 июля в Москве была объявлена первая воздушная тревога.

Соломон Михайлович назначил Вениамина Зускина старшим пожарным, а себя его заместителем. В одеянии пожарных они разгуливали по двору. При объявлении тревоги с удивительной скоростью взлетали на крышу…
22 августа 1941 года ГОСЕТ эвакуировался.
– Что я скажу маме, если ты потеряешься? – вопрошал дядя племянницу. – Что? В общем, я тебя не отпущу. Уедем с нашим Министерством легкой промышленности. На мне лежит ответственность за тебя.

Этель и без театра? А Рейзл? Кто будет играть Рейзл? Что скажет Михоэлс? А что скажет Бог? Или стать ей на площади и воздеть руки к небу?

В тот октябрьский день 1941 года на площади трех вокзалов собралась вся Москва. В дачном, продуваемом всеми ветрами вагоне Этель с дядей ехали в Сызрань.

В Сызрани поселились в одной комнате. С ними – еще пятьдесят человек.

Этель вспоминает:

– Кто-то сказал: «Еврейский театр – в Ташкенте». Меня словно током ударило: в театр, в театр! Хочу в театр! Не могу без театра! Не хочу без театра. Лучше заблудиться на станции, отстать от поезда, погибнуть, чем задохнуться в этой комнате, среди этих бабушек и детей. Я хочу в театр. Я хочу домой. Мой дом – театр.
– Дядя, миленький, купите мне билет, отпустите меня, пожалуйста, ну пожалуйста, миленький, голубчик, я буду себя беречь, я не потеряюсь… В конце концов, я же не шлемазл, не неудачница какая-нибудь. Ну, дядя, я буду вам писать, я буду писать каждый день… Большие письма. Не отпустите – все равно убегу…
Какое счастье! Она едет в Ташкент. Через Куйбышев! С двумя тюками. Закинула вещи, забралась на вторую полку, сидит, как мышка. Ти-хо. Колеса: тук-тук… «Хо-чу в Таш-кент. Хо-чу в те-атр. Хо-чу домой».

Дядя отдал ей свои деньги. Все! У кого-то ручка от чайника. У кого-то сумка. А у нее банка крабов. Батон! Все, что осталось от Москвы…

И только позже дошло: одна. Она – одна. И хочет вернуться в Сызрань. К дяде. И хочет к маме. Все остались там, под немцами. Что с ними будет? Что будет?

А что будет с ней? И вдруг на какой-то станции увидела женщину. В роскошном каракулевом пальто. Без чулок. Растерянную. Скорее всего, из беженцев, которых выпустили из лагерей.

Выскакивает из вагона: «Пусть потеряюсь! – Прильнула к незнакомке: – Мне ничего не надо. Я хочу маму!»

Незнакомка что-то ответила по-польски. Или с польским акцентом, как Женя Додина.

Она знает польский!

И идиш…

Как Этель! И тоже одинока. Совсем…

Они поспешили в вагон. На каком-то полустанке женщина догнала эшелон, где был ее муж и дети!

– Мама!

Этель снова осталась одна.

«Хо-чу до-мой, хо-чу до-мой…»
Наконец успокаивается и засыпает.
Доехали до Ташкента. Жарко. Пыль. Этель в пальто. В вязаной шапочке – мама связала, когда дочь в Москву ехала. Чулки рваные, руки грязные…

Два тюка оставила на вокзале, поставила прямо на пол, пустилась в город.

– Где у вас Министерство культуры?

Видимо, эта фраза внушила ей уважение к самой себе. Нашла.

– Ты кто?

– Актриса.

– Кто-кто?

– Актриса театра Михоэлса.

– А… Театр вчера уехал в Самарканд…

Снова вокзал. Тюки стоят. Как жить дальше? Ну как? Касса закрыта. Билетов нет ни на один поезд. Ни в одну сторону.

Позже станет завидовать женам военных, фронтовиков. У них литеры, можно купить много хлеба. Сказала себе: «Непременно выйду замуж за военного. Получу литер, куплю хлеба».
Ей было семнадцать лет. Она смотрела на мир доверчиво и простодушно. Однажды продала на базаре роскошное платьице, которое сшила мама перед отъездом в Москву, а взамен купила три ложки риса и кусок хозяйственного мыла. Пришла домой, а когда начала стирать, оказалось, что это не мыло, а рогожа, поверх рогожи был тонкий слой мыла…
– Кому нужен один билет до Самарканда?!

– Мне!

И снова ночь в поезде и последние двадцать копеек, которые она отдала водителю грузовика. Он ехал с самаркандского вокзала в центр города. Когда борт машины откинули, вдруг видит:

– Это же наш артист, Луковский! Он всегда исполнял роль глухонемых или животных. Дядя Луковский!

На миг она потеряла сознание и свалилась в его руки.

Он и привел Этель в общежитие.

– Глядите, кто пришел, – Этка!

– Откуда?!

– Вы только посмотрите на нее! Сколько дней ты не ела?

– Нет, лучше скорее к Михоэлсу…

Соломон Михайлович посмотрел на нее и улыбнулся:
– Кошка находит свой дом. Я говорил вам – она настоящая актриса!
Она часто вспоминает день, когда освободили ее родной город Гродно. В тех местах жили все родственники, никто из них не успел эвакуироваться. Что с ними, она не знала.

– Ну что ты такая грустная? – спрашивали ее.

– Я не грустная, я встревоженная…

Михоэлс успокаивал:

– Все будет хорошо. Будем надеяться!

Заходит в большой репетиционный зал. Михоэлс читает лекцию. Она не слышит, точно находится в другом мире. В ушах – выстрелы, крики, все знакомое по кинофильмам, спектаклям…

Сама – сплошной комок нервов.

Вдруг – стук в дверь.

Когда Михоэлс выступал, были святые минуты. Никто не смел его тревожить. А тут стучат:
– Ковенскую к телефону!
Про тот страшный день рассказывала ей мама. Родственники скрывались в лесу. Держали связь с партизанским отрядом. Вдруг – немцы! Все, конец… Окружили, идут цепью… Неожиданно является связной из партизанского отряда:

– Ну что вы сидите? С неба ангелы прилетели!

– С ума сошел! Какие ангелы?

– Русский десант!

И впрямь, молодой человек, весь в амуниции с ног до головы, буквально падает с неба. На чистейшем идиш говорит:

– Я только что из Москвы! Вчера был в еврейском театре, там спектакль – потрясающий – «Блуждающие звезды»! И такая девчонка играет! Как ее? Ковенская…

– Ковенская?!

И мама упала в обморок. Когда десантник узнал, что это родители той самой Ковенской, он снял с себя все, все вещи оставил родителям, уехал полураздетый и сказал: если перелетит линию фронта, непременно свяжется с популярной актрисой…

Увы, не связался. Наверно, не перелетел…

Родителей Этель те «ангелы с неба» спасли. Но это уже другая история…
8
В те дни на улице ее никто не узнавал: незаметная, серая, худая девочка. Ну – стройная, таких тысячи!

Она и сама чувствовала себя замухрышкой. Все ходили, искали какие-то связи, кусок лишнего хлеба. Она не ходила. Могу предположить – сказывалась внутренняя установка на «польску пани».

Но стоило выйти на сцену…

Однажды вечером что-то репетировали. Этель играла мальчика. У нее был текст: парень мечтает о хлебе. Такая детская мечта. И так стало жаль его!

Закружилась голова. Упала в обморок.

Подошел Вениамин Зускин. Этель впервые увидела его на сцене в роли Сендлера в «Путешествии Вениамина Третьего». Это был… не то чтобы урод, но… жалкий, несчастный… с кривыми ногами. На завтра в учебный класс вошел человек – красивый, со спортивной фигурой, высокий, элегантный. А уж улыбка… Тогда и поняла, какое это колдовство – переход от жизни к роли и от роли к жизни.

– Ты голодная? – спросил он.

– Нет.

– Вот тебе восемнадцать рублей, завтра пойдешь в коммерческую булочную. Там за деньги можно купить хлеб. Купишь себе булку, хорошую, сладкую, и съешь ее.

– Нет, нет…

Уговорил, взяла эти деньги и пошла в булочную…

Ела булку на глазах у всех: пусть видят – она богата.
Какой-то дерзкий мальчишка вырвал булку из рук: «С тебя хватит!»
Так жили в Ташкенте, городе, о котором Алексей Толстой сказал: «Стамбул для бедных…» 9

Вспоминает Эмма Герштейн: « Зимой 41-го в гостинице «Москва» Михоэлс встретился с писателем Вл. Лидиным:

– Когда снова откроются театры, надо будет начать с чего-нибудь шумного, веселого, чтобы люди встряхнулись. Довольно этого мрака ».

ГОСЕТ начал послевоенную жизнь со спектакля «Фрейлекс».

Снова в родном театре. На родной сцене. И Этель говорит на родном языке: «Не будем стесняться своей крови!»

Не будем стесняться!

Ах, как пела скрипка: надоели чужие свадьбы!

На своей играть хочу…

Вот летит Зускин.

В книге А. Зускиной-Перельман восклицает Александра Азарх-Грановская:
«–  Это было такое! Достаточно малейшего дуновения – он уже летит… Это… действительно от Бога. ..»
Ковенская играла жену николаевского солдата. Помнится быстрый проход действующих лиц по авансцене. В зале – министр иностранных дел Литвинов и начальник Совинформбюро Лозовский. Краешком глаза видит одного и другого. Очевидцы утверждают, что при взгляде на Ковенскую оба поправляли галстуки…

…Передо мной уникальный пригласительный билет. Кабинет актера и режиссера Всероссийского театрального общества приглашает на очередное заседание (14 марта 1946 года), посвященное проблемам современного актерского искусства. В программе доклад известного театроведа Юрия Головащенко «Индивидуальность актера и спектакль», в котором анализируются новые актерские работы М.И. Бабановой, И.Н. Берсенева, М.П. Болдумана, Ю.С. Глизэр, Алисы Коонен, О.В. Лепешинской, В.П. Марецкой, М.Т. Семеновой, Г.С. Улановой… И среди этих, теперь уже великих имен… совсем молодая Этель Ковенская! В отличие от настоящего будущее всегда в здравом уме: оно отбирает достойнейших.

Талант Этель Ковенской проявил себя сразу. Был отмечен людьми, мнение которых и сегодня бесспорно.

Осенью того же года ВТО организовало двухдневную дискуссию под председательством А.А. Яблочкиной – о творчестве молодых актеров.

Вот выдержки из стенограммы выступления (20 сентября 1946 года) Александра Яковлевича Таирова, чародея театра, человека, как его характеризовали современники, крайне откровенного и принципиального:
« Когда мы говорим о молодых актерах, мы часто забываем их возраст. Мы забыли, что Гамлету «пошла осьмнадцатая весна», что Джульетте неполных пятнадцать, а играют их люди, хорошо, если им «под пятьдесят»… Меня очень и очень обрадовало появление на сцене нашего ГОСЕТа по-настоящему молодой, яркой и самобытной актрисы Э. Ковенской. Посмотрите спектакль «Замужество» Переца, где Ковенская играет Сореле. Скажите мне, где, в каком московском или ленинградском театрах имеется равная молодая героиня. Этот спектакль мы с Алисой Георгиевной Коонен смотрели два раза… В недалеком будущем мы собираемся поставить несколько новых спектаклей современных советских и западноевропейских драматургов. Если Соломон Михайлович разрешит и не будет возражать, мы готовы пригласить актрису Ковенскую на гастроли в наш Камерный театр и создадим ей все необходимые условия для продуктивной творческой работы ».
Александр Таиров уже давно превратился в культурно-историческую легенду, как и Алиса Коонен, которая на том же совещании, а после в программе московского радио, нисколько не лакируя действительность, сказала:

«… На меня, актрису и женщину, глубокое впечатление произвела игра и необыкновенное человеколюбие юной актрисы ГОСЕТа Ковенской. Раньше мы ее совсем не знали. Я видела ее только в одной роли Сореле. Посмотрите, товарищи режиссеры, как она двигается по сцене, как просто и человечно смотрит в глаза своим партнерам, как она плачет, как смеется, ведь на ней держится весь спектакль! А пьеса-то слабая, драматургия и конфликт почти не тянут.

Сегодня Ковенская смело может взяться за любую роль молодой героини – и драматическую, и комедийную, и трагическую. Прошу вас, запомните ее глаза, жесты, улыбку, мимику.. .»

Мне кажется, главные, заветные слова были найдены. Ее глаза, жесты, мимика и сегодня гипнотизируют, будь то концертное выступление или обыкновенный житейский разговор. В отзывах на ее роли угадывается чувство какой-то неожиданной благодарности.

Еще несколько реплик.

Из выступления Аллы Константиновны Тарасовой:

«… К сожалению, я совершенно не знаю еврейского языка. Соломон Михайлович Михоэлс и очаровательный Зускин уговорили меня прийти в ГОСЕТ на «Замужество» Переца. За нами увязались Кедров, Кторов, Марков… С первого своего выхода меня заинтересовала чудесная, молодая актриса Ковенская, мы следили за ней, не отрываясь, до самого конца спектакля, и честно говоря, нам жалко было расставаться. Надеюсь, что это расставание не надолго. ..»

Мария Осиповна Кнебель:

« Я ездила в Иркутск принимать спектакли. На вокзале меня встретил Курский, администратор ГОСЕТа, он вручил приглашение на «Замужество». С высокой температурой, с гриппом пошла на спектакль, и вы знаете, товарищи, я не разочаровалась, сразу, на другой день грипп испарился. (Смех, аплодисменты.) Я безмерно рада, что увидела умную (в наше время это редко бывает) актрису Ковенскую, которая своей игрой, своим отношением к образу потрясла меня. Вот как надо играть! Вот как надо творить на сцене! Какая удивительная самоотдача! Какое чувство и сколько страстей в этом хрупком создании!.. Вот с такой актрисой интересно работать, несомненно, что КОВЕНСКАЯ – АКТРИСА БУДУЩЕГО ».

Я и сегодня, через годы и годы, разделяю мнение большого педагога и режиссера М.О. Кнебель. Просто уверен, что кто-нибудь из чреды драматургов, вспомнив про беса, напишет новую пьесу для Ковенской, и это будет возрождение легенды, пропущенной сквозь горнило испытаний. Впрочем, об этом еще пойдет речь…

А уже готовилась премьера, по замыслу исключительная в истории театра: «Реубейни – князь иудейский».

Но ничего не утешало Михоэлса. Какие-то тайные токи, которые миновали его актеров, коллег, друзей, точно губка вбирал художественный руководитель.

Леонид Осипович Утесов рассказывал: « Поздней осенью 1947 года я встретил Соломона Михайловича. Михоэлс сказал: «Не понимаю, что делается вокруг, не понимаю людей. Театр погибает. Даже на «Фрейлекс» зал пустоват… Не ходят евреи в свой театр. Знаете, я по-прежнему люблю ходить в зоопарк. Многие дикие животные размножаются в неволе, а вот обезьяны… ни в какую…

Разные были в еврейской истории времена. Неволи хватало… Да, евреи Средневековья, бывало, вынужденно отрекались от своей веры. Но если и отрекались, то ночами тайно молили Бога простить их слабость. И, начиная Судный день, – замаливали свои грехи пением «Кол Нидрей»… »

…Накануне Михоэлс был в Сокольниках. Выходил из метро. Какой-то парень толкнул его сумкой.

Михоэлс сказал:

– Ну вы хоть извинитесь, молодой человек!

А тот:

– Ха! Извиняться! Старый жид пархатый! Буду я еще перед тобой извиняться!

« Что ж это делается такое? – думал Михоэлс. – Вот завершить бы мне работу над «Реубейни» – и больше ничего делать в театре не буду, не могу, не хочу ». (Матвей Гейзер)
А может, и впрямь человек был создан в последний день творения, когда Бог уже утомился?
Этель вспоминает те дни, когда поступило скорбное известие: нет больше Михоэлса… Нет…

На квартире Михоэлса много людей, все сидят, плотно прижавшись друг к другу, и молчат. Тишина страшная, как ночной кошмар. Ей казалось, либо она оглохла, либо все происходит в сне.
Поскольку в эту морозную ночь электрички не ходили, кому-то пришлось проделать пешком путь в 20 километров.
Гроб с телом привезли на Белорусский вокзал. И снова необычайная тишина. Десятки тысяч людей, собравшихся на вокзале, стояли и молчали.

Потом панихида у здания театра. Жена Горького Екатерина Павловна Пешкова положила у ног Михоэлса лилии.

Пел Иван Семенович Козловский. Будто в морозном воздухе кто-то тронул серебряную струну.

Играл пианист Эмиль Гилельс.

Какая-то таинственная жизнь шла вокруг.

А на крыше двухэтажного дома напротив театра – маленькая худенькая фигурка человека, играющего на скрипке.

Скрипач на крыше…

В такую стужу…

Жена Михоэлса, Анастасия Павловна, рассказывала, что гроб с телом Михоэлса до панихиды привезли в лабораторию академика Збарского, того, который бальзамировал Ленина. Когда гроб открыли, стало ясно то, что таким воплем выкрикнула в первые минуты Ковенская: «Убили!»

Ссадина на правом виске.

Сжатые кулаки.

Перец Маркиш, увидев Михоэлса в гробу, воскликнул:

– Не поднимайтесь туда! Ничего общего со Стариком…

Эстер Лазебникова-Маркиш вспоминает: до пяти часов вечера Збарский «чинил» разбитую голову Михоэлса, стараясь придать ей человеческий вид.

Очевидцы рассказывали, как еще год назад между академиком Збарским и Михоэлсом состоялся разговор.

Збарский: – Люблю я этого еврея.
Михоэлс: – Не дай мне бог попасть в твои руки. Ты из меня сделаешь красавца!
По театру ходили чужие люди. Чужими были зрительный зал, сцена. Неужели не настанет утро? Неужели это последний вечер?

Она наступала на какие-то обрывки декораций, костюмов. И вдруг ей показалось, что под каблуками сочится кровь.

На полу валялись полотна Шагала.

Через много лет в Иерусалиме открылась выставка декораций к спектаклям ГОСЕТа с огромными полотнами великого художника. То были те самые, чудом уцелевшие декорации.

Она смотрела и думала: «Еврейский театр – моя боль». До сих пор ей кажется, будто поставлена была на страже еврейского театра.
И не уберегла…
Она не верит ни в вечную жизнь, ни в реинкарнацию, но все равно до сих пор не хочет мириться с тем, что никогда больше не увидит дорогих ей людей. Воспоминания неожиданно сдавливают горло, и упираешься в стену, закрыв глаза, и произносишь то или иное имя: Соломон Михоэлс или Вениамин Зускин. Какого жестокого и бесчувственного бога можно упрекнуть в этом?

Этель не очень охотно рассказывает о работе в театре на идиш в Израиле. После разгрома ГОСЕТа она как бы подошла к краю земли. Гибель Еврейского театра сломала традиции, сбила еврейскую культуру с пути цивилизации, нет, скорее, механизировала саму еврейскую жизнь. А жизнь – нечто сокровенное и вместе с тем открытое во времени в обе стороны – в прошлое и будущее…

Она часто вспоминает себя рядом с Зускиным на авансцене. В одном ряду. Все делала точно по книге. Написано в книге смеяться – смеется. Написано плакать – плачет. Чувствует – не держится на ногах. От нее требуют пируэт. А как его сделать?

А Зускин уже рядом, шепчет на ухо: «Обними весь мир и все, все получится…» И сразу перед глазами точно радуга засияла. И конец ее упирался в то место, где зарыт клад.

И еще вспоминает о незабвенном Учителе, гениальном шуте из «Короля Лира». Это было уже без Михоэлса. Зускин – в безысходном горе. Уезжая в Ленинград на гастроли, актеры еще не знали, что с Зускина взяли подписку о невыезде из Москвы. Вся его жизнь, казалось, опрокинута безвозвратно, – ни физических, ни моральных сил. Временами он репетировал, просто лежа на сцене, – от полного упадка сил. Пытался сохранить старые спектакли, вводил вместо себя на роль другого актера…

Однажды вдруг поднялся, шатаясь, подошел к вешалке, взял свою роскошную шубу…

– Очень страшно, Учитель? Мы скоро перейдем на русский язык?

– Лучше умереть, – сказал он тихо.

Это был плач – не плач. Причитание птицы, потерявшей птенца. Полудетский голос, который свивал для самого себя печальную сказку. Безысходная грусть, граничащая с полной тишиной. Ей до сих пор кажется, что лицо падает в подушку, прижимается к ней, чтоб еще глуше была скорбь, чтоб никто-никто не услыхал, что вот, что вот…

Готова ли она была принять тяжесть, посылаемую Судьбой?

В любом случае – не готова была играть на русском языке.

И все же сыграла.

И ей до сих пор тяжело вспоминать, когда она говорит «об этом преступлении».

И хочется застонать.

Нет, не обрушилось небо. И голуби ворковали без устали. И кружились около голубок. Улетали, прилетали, ворковали, любили, любились, рассказывали свою сказку, манили и мучили сердце, которому в этой сказке не было места.

Из воспоминаний Аллы Зускиной-Перельман об отце:

«… После очередного спектакля «Король Лир» Зускин, великолепно сыгравший роль Шута, сказал:

– Я ухожу со сцены навсегда, потому что сегодня сыграл не так, как должен был.

Это – Зускин.

…Человек перестал спать по ночам, его положили в одну из клиник и там усыпили в надежде, что искусственный сон… вылечит его. Его забрали из этой клиники спящего, на носилках. Можно ли вообразить ощущение человека, заснувшего в клинике и проснувшегося в пыточных подвалах Лубянки?
Это – Зускин ».
Такое не придумали еще не только в пьесах – в фантастических романах. 10

Я пытаюсь представить, как шла Этель в новый для нее театр Моссовета. Безрадостно? Озабоченно? Может быть, это просто надуманные попытки навязать свое видение прошлого, да еще из другого временного измерения? Страна Израиль вот уже более пятидесяти лет отвергает утопии. И вообще, человек – это тяжесть судьбы. Обещанный покой ненадежен, а удел актера во все времена бросать со сцены вызов времени…

Она уже знала, что в театре возможно все. Можно показать человека, который просто выходит, останавливается, осматривается. Можно показать световые эффекты, элементы декораций, силуэты, зверей.

Можно показать даже пустую сцену. Все это театр…

Событие, которое надо вывернуть наизнанку. И всякий раз обнажается некая истина, которая чаще всего почти невыносима. Но порой бывает ослепительно яркой и освежающей.

Театр…
Юрий Александрович Завадский, ученик Евгения Вахтангова, был яркой фигурой, его спектакли – суть спектакли влюбленного в актера человека. И главное в актере – легкость перевоплощения, его дух, а не умение ходить на цыпочках…
Через семнадцать лет после отъезда в Израиль она вновь приедет в Москву. Она любила этот театр, любила Юрия Александровича, любила ритм и стиль жизни этого своеобразного коллектива.

Кто-то в гардеробе воскликнул:

– Этель!

Узнали, узнали…

Сейчас появится Ростислав Плятт:

– Этка!

Старое зеркало в ее гримерной. У зеркала молодая прелестная девушка. Может быть, это она сама?

Смеется: есть существенная разница в талии.

Завадский – Михоэлсу:

– Отдай ее мне!

Михоэлс – Завадскому:

– Через мой труп…

Этот факт Этель прокомментирует: «Трагическая правда!»

Как говаривал Бернард Шоу, знатоки женщин редко склонны к оптимизму.

– Когда-то это была моя гримерная. Мое место… Это хорошее место? Самое лучшее, не правда ли?

– Ах, извините… Садитесь, устраивайтесь поудобнее…

Они смотрят в зеркало. Она и молодая актриса. Что будет, если все начнут вслух вспоминать свое прошлое? У каждого найдется что сказать. Надо воздержаться, хотя бы из стыдливости… Все это было так давно…

Она – и это зеркало. И это молодое лицо. И сияющий, как тихая греза, волшебный град…

– Волшебный… что?

– Град! Град!

– Я поняла.

Какой-то пошлый парнасско-символистско-сюрреалистический бред.

Она боится Юрия Александровича. Боится русского языка.

– Я знаю, что Михоэлс очень любил вас как актрису? – спросил ее на собеседовании директор театра.

– Да, но он держал меня в ежевых рукавицах.

– Не в ежевых, а в ежовых…

Учиться жизни – все равно что кататься на коньках. Единственный выход – смеяться над собой вместе с зеваками. И она смеялась. И испытывала страх. И блаженство… Тоску… Избыток сил… Опустошенность… Безнадежную надежду…

Рядом – Любовь Орлова, Вера Марецкая, Валентина Серова.

Получить роль в спектакле – счастливый случай, судьба…

Подруги доверяют ей театральные истины: «В разведку с ней я бы пошла, но не дай господь играть с ней одни и те же роли!»

Она чувствует себя то сильной, то слабой… То плохо ей… То хорошо…
Но главное, чувствует себя, себя, себя… Вызывает себя на бис… Верует, но надеется на себя, а не на Бога.
Это случится позже: войдет в театральное кафе, возьмет чашечку кофе. За столиком – Фаина Георгиевна Раневская.

– Вы знаете, наш Бог – вы понимаете, кого я имею в виду? – очень старый. Он спит, спит, потом просыпается, делает свое черное дело и опять спит!..

Ее первая роль в Моссовете – Дездемона в «Отелло». С великим Мордвиновым! Рослый красавец! Смотришь на него, и кажется, будто тебя уносит волнами. От его могучего тела исходит необычайное излучение. И публика, захваченная грозным очарованием малейшего его жеста, ждет развязки.
– Давай, девочка, давай, вперед, вперед!.. Чего бы вам хотелось, Дездемона?
– Что с Мавром я хочу не разлучаться,

О том трубит открытый мой мятеж

И бурная судьба. Меня пленило

Как раз все то, чем отличен мой муж.

Лицом Отелло был мне дух Отелло,

И доблести его и бранной славе

Я посвятила душу и судьбу.

И если он, синьоры, призван к битвам,

Меня же здесь оставят мирной молью,

То я лишусь священных прав любви

И обрекаюсь тягостной разлуке.

Позвольте мне сопровождать его…

О, как она желала видеть в этом Черном язычнике своего мужа! Дездемона – венецианка, а всех венецианских женщин считали куртизанками. А она любила!

Однажды репетировали пьесу Лопе де Вега, которую режиссер, тогдашний секретарь партийной организации, ставил так, точно вот-вот грянет залп «Авроры» и все бросятся штурмовать Зимний.

Уже в Израиле узнала милую шутку: Зимний надо было брать летом, потому что летом все зимнее дешевле…

Завадский, посмотрев одну из репетиций, не глядя на нее, сказал:

– Не играй комиссара, играй мегеру, которая любит…

Ах, как это было по ней: играть мегеру, которая любит!
– Фортуна не приходит к тем, кто спит один! Дюжина мужчин – в самый раз, а тринадцать приносит несчастье!
Пройдет немного времени, и Этель сыграет четыре шекспировские роли!

Она не шла – шествовала по улицам, под барабанный бой и звуки труб, шла с безымянной труппой актеров ведущих лондонских театров в блестящем атласном костюме, закинув за спину свой узелок. А впереди – изображавший ольдермена Уильям Шекспир, проталкиваясь сквозь толпу со своим одиннадцатилетним сыном…

У нас будет новый театр «Глобус»!

Она не хотела иного памятника.

1952 год. Врачи – враги народа. Дают «Отелло».

В Москве ли, в Венеции, тихая, темная ночь. Вот-вот начнется буря. С утра не оставляет предчувствие несчастья. На улице одолевает летящий ветер. И люди медленно кренятся, чтобы растянуться на мостовой: не хочется жить!

Перед глазами – стоптанные ботинки.

Башни!

Башни, да ведь это улицы.
Колодцы… Ведь это площади…
Сидит у зеркала в гримерной. Слышит за кулисами:

– Русских детей уничтожают…

Чьи-то кошачьи шаги. На ее руки ложатся его. Не поворачивается.

Ну конечно же, ее Отелло…
– С Богом, девочка, с Богом, все минует, все…
В этом театре она проработает 22 года, 5 месяцев и 2 дня.

Когда Любови Орловой сказали, что Ковенская уезжает в Израиль, – та обрадовалась за коллегу:

– Да что вы говорите?!

И тут же притворно спохватилась:
– В Израиль?! Какой ужас! Какой ужас!
Она часто перебирает свои театральные платья: в этом, черном, она пела на каком-то вечере уже в Израиле: нет, не любит его, это черное, кажется, спела тогда дурно, а в этом, розовом, были особенно бурные аплодисменты… И еще платья. И еще… Раневская, близкая подруга Орловой, говорила, что моль не сможет съесть все туалеты, висящие у Любочки, просто потому, что моли негде там поместиться. А вот и сшитые на заказ серебряные туфельки Орловой, которые великая актриса подарила ей в день отъезда в Израиль…

Многие из ее друзей давно вознеслись на небо на большом белом облаке. Куда же им было еще деваться?..

Когда человек умирает, видишь его во весь рост.

Уходит век. Уходят мифы. Уходят легенды. И боль умирает вместе с человеком.

Она летела в Москву сквозь годы. И у нее текли слезы, горькие и сладкие, о чем-то совсем несбыточном.

А тогда, в 1972-м, вместе с мужем Львом Коганом летели в другом направлении. Кажется, Достоевский сказал, что всякий человек должен иметь место, куда бы он мог уйти.

Они летели в Израиль. Деятелей искусства ожидал дом в Герцлии.
Встречающий назвал фамилию мужа, распространенную еврейскую фамилию. Но какой-то юркий еврей с фамилией Коган выскочил первым. И уехал в Герцлию, а они в Пардес-Хану, не очень близко от театральной столицы.
Впереди была целая жизнь.

В театре – и здесь в «Габиме», и в Национальном театре на идиш, и там, в Москве, – она не любила ходить за зарплатой. Неловко ее получать за то счастье, которое дает сцена.

Вижу, как сидит она в маленьком кафе. Сидит и разговаривает то с Ниной из «Маскарада», то с баронессой Штраль, то с Дездемоной…

О, Шекспир! Как говорили великие, его надо не ставить, а слушать на сцене, его надо уметь насвистывать…

Годы напластованы, словно старые, пожелтевшие книги. Какие еще приключения ожидают нас в прошлом? И каждый день прошлого кажется таким прекрасным, столь бесконечно утонченным, будто всякий миг существования был чудом, чрезмерным и почти болезненным от необъятного счастья…
11
Со знаменитым Шимоном Финкелем, художественным руководителем «Габимы», они встречались еще в Москве.

Однажды Завадский сказал многозначительно:

– Будет важный гость.

Шел 1964-й год. В то время о каждом из иностранцев надо было говорить многозначительно. Важен был подтекст: можно встретиться или нет…

Ш. Финкель приехал как представитель израильского театра.

Они встретились (Завадский буквально заставил). Сидели в одной из лож театра. Все его взгляды точно сошлись на ней. Он держал ее руку и спрашивал о маме…

Еще через некоторое время встретились в Париже, где Моссовет был на гастролях. Завадскому пришлось давать письменные заверения в ее полной благонадежности. Финкель приехал из Берлина специально встретиться с Этель.

Ковенская понимала, что находится под пристальным наблюдением. Праздника не получилось.
Кто был несчастнее – она, он?
После гастролей мама подарила ей ожерелье. Очень красивое. Этель понимала: значит, Шимон и мама все же встретились. Взгляд матери был обращен в прошлое…

Через год после ее приезда в Израиль театр «Габима» заключил с Этель Ковенской контракт. Она была первой и единственной «русской» актрисой в государственном театре. Специально для нее перевели на иврит пьесу Мишеля Фермо «Двери хлопают». Этель уже играла эту пьесу в театре Моссовета.

Пока Шимон Финкель – года два – был художественным руководителем, у Этель были роли и признание.

Пришел новый режиссер. Снова были роли. Восторженные рецензии. Но всякий раз после премьеры ее увольняли, чтоб не дать право числиться «работающей постоянно».

Одно из священных слов в Израиле – «квиют». Закон о «квиюте» гарантирует части государственных служащих невозможность увольнения. Ковенская под этот закон не подпадала.

Она по-прежнему была актрисой будущего.

А в общем, если в ГОСЕТе или Моссовете царствовал свет, то здесь – полумрак.

Впрочем, была роль, которая особенно запомнилась – Гила, в пьесе Реувена Дотана «Приглашение на кофе». Две роли в пьесе, предназначенной для трех актеров, исполняют Этель Ковенская и Исраэль Рубинчик, в свое время актеры Государственного еврейского театра в Москве, выпускники студии ГОСЕТа, ученики великого еврейского актера Соломона Михайловича Михоэлса.

«Приглашение на кофе» – бесхитростный рассказ о душевно неустроенных пожилых людях. Актеры все время сидят на садовой скамейке и перебрасываются ничего не значащими репликами, словно записанными на магнитофон прямо «из жизни».

Полутона.

Потдекст…

Говорят, когда ждешь, время тянется. Но вместе с тем – и это, пожалуй, ближе к истине, – оно летит еще быстрее…

В рецензии на спектакль критик Э. Капитайкин писал:

« Этель Ковенская не просто исполняет роль одинокой стареющей женщины… но играет нечто неизмеримо большее: биографию и судьбу.

Мне кажется, я могу рассказать о ее героине много больше, чем увидел на сцене. Я зримо представил себе, как Гила устало возвращается по вечерам в свою пустую, темную квартирку, где-то в тель-авивском переулке, долго стоит у зеркала, напряженно вглядываясь в свое беспощадно увядающее лицо. Потом ложится спать в холодную девичью постель, долго не может заснуть и глотает таблетку. Вижу, как она встает в пять часов утра с неизменной, вот уже шестьдесят лет, надеждой, что именно этот наступающий день наконец принесет ей счастье… Делает гимнастику у открытого окна, ярко красит губы, надевает лучшее свое платье, примеряет у того же жестокого зеркала кокетливую шляпку с сиреневым матерчатым цветком и, как примерный служащий, отправляется на свою неизменную скамейку на берегу моря, где сидит часами, ожидая хотя бы мимолетного разговора с первым случайным прохожим.

На этой скамейке Гила знакомится с другой одинокой пожилой женщиной… и получает от нее праздник на один вечер: приглашение на кофе.

…Все это есть, и всего этого нет в скромной пьесе.
Этель Ковенская сочинила (или досочинила) роль сама… у ее Гилы нет будущего, уже никогда не будет счастья, не будет любви, привязанности, душевного общения… »
Змея, которая не может сменить кожу, погибает.

То же и дух, которому не дают сменить убеждения.

Чтобы играть, она учила иврит по особой ею самой придуманной системе. Учила упорно, самозабвенно, заснув однажды на скамейке парка…

Чтобы уберечь память, не заглядывала в колодец прошлого. И зачем? Израиль – неизмеримо глубже. Глубокий колодец времен человеческой истории. Времен Иосифа и его братьев…

Она и черпала из этого колодца.

Радовалась встрече и работе с Юрием Петровичем Любимовым.

Радовалась, играя на идиш в Израиле, и еще больше, – выступая с концертными программами в стране и за рубежом. Десятки концертов! Сотни восторженных рецензий, немало денег, собранных за границей на благотворительные цели – для двадцати шести больничных касс! Но кто скажет, почему вино художника отравлено вечностью?

Муж Этель – Лев Коган, один из первых учеников Арама Ильича Хачатуряна, написал музыку к четырем балетам, к пятидесяти драматическим спектаклям, шести мюзиклам (в том числе, специально для Этель мюзикл «Рим, 17, до востребования», который пользовался успехом в сорока театрах!), произведения для симфонического и камерного оркестров. Долго перечислять.

Не уверен, что в год его приезда в Израиль весь Союз композиторов вместе взятый имел такой «творческий» список… Когда был на последнем курсе училища Гнесиных, в его дипломной работе обнаружили интонации израильского гимна и выгнали из училища.

Конечно, позже «простили», реабилитировали.

Не простил он…
Не так давно я совершенно случайно слышал его вокализ, посвященный памяти Михоэлса. И радостно и печально дрогнула душа.
Этель Ковенская и Лев Коган получали и в Израиле престижные премии и награды. Но славу богу, никому ничего не должны – ни Кремлю, который не удостоил артистку Этель Ковенскую звания (и правильно, нелепо, например, Федерико Феллини назвать народным артистом Италии), ни Кнессету или премьер-министру Израиля…

Этель Ковенская приобщилась к кругу имен, которые не канут в потоке времени. Для тех, кто вступил в этот круг, уже безразлично, кто в нем стоит выше, а кто ниже другого, потому что в известном смысле тут все равны – все стоят высоко. А я просто очарован актрисой Этель Ковенской как юноша, и мне во что бы то ни стало нужно, чтоб она стояла выше всех.

Свободный, независимый талант, ответственный только перед самим собой и Его Величеством Театром…

Театр! Если бы тебя было вдвое! Если бы тебя было вдесятеро!

Господи мой Боже!

Даруй Ей счастье еще и еще выходить на сцену. Сыграть удачную роль, которая докажет, докажет ей, только ей одной, что она – это Она.

Все другие это давно знают.
Этель Ковенская открыта для каждого времени. И в этом смысле – она действительно актриса будущего…
...

2003–2004

Сложнее биографии

О Шире Горшман, художнике Менделе Горшмане, о великом актере Иннокентии Михайловиче Смоктуновском и о том, что история – книга без нумерации страниц.

1

– И когда пришел наш корабль в Яффо, явился какой-то еврей и сказал: «У меня жить будете, маленький ребенок – не помеха».

Этот еврей выманил у нас все, что было. Бабушка подарила мне часики, сережки, золотую цепочку – все забрал. Муж сказал: «Он нас раздел, в чем выйти на улицу?»

Все же вскоре поехали в Иерусалим. Вступили в «Рабочий батальон». Веселая жизнь! Беззаботная… Работы полным-полно: строили шоссе и еще… какие-то стены… Они заслоняли горы, чтобы потоки с гор не смыли шоссе. А после три года – безработица. Поехали в Иерихон. Жара – страшная. С четырех утра таскали воду на старых мулах, купленных по дешевке в английском интендантстве… Сегодня у нас в Доме престарелых живут люди, ничего не делают! Только в лавку бегают, кушают, спят… А в Иерихоне Иегуда Копилевич кричал: «Работать! Работать! Потому что приедут евреи – у них не будет выхода, они приедут – ничего, что царя сбросили! И никто не захочет жить, как вы…»

Уже лет десять, как работал первый в Израиле и в мире кибуц «Дегания». «Делать все своими руками» – такой там был девиз! А сейчас – притворство и лицемерие!..

…Мы с женой приходим к ней чаще всего по пятницам. Смотрим, как зажигает субботние свечи. Руки ее распростерты. И кажется, будто кроме обязательных слов молитвы она сейчас выдохнет: «Изыди! Изыди!» Скажет мне: «Убирайся из страны своей, с места твоего рождения, из города, в котором ты родился и жил и прожил все свои годы, «в землю, которую я укажу тебе», – куда глаза глядят!»

Из земли той я убрался.

Пришел ли к самому себе?

Пришли ли мы все к самим себе?

– Бог любит поиграть с человеком, – говорит она. – Ох любит…

Шире Горшман – девять десятилетий и еще четыре года.

Старость…

Как невесело назвал ее Шарль де Голль: кораблекрушение. Впрочем, сама Шира больше солидарна не столько с государственным деятелем Франции, сколько с любимой артисткой Фаиной Раневской: «Паспорт человека – это его несчастье, ибо человеку всегда должно быть восемнадцать лет, а паспорт лишь напоминает, что ты не можешь жить как восемнадцатилетний человек», так что «старость – это просто свинство!».

Шира только иногда сокрушается:

– Господи, уже все ушли, а я все живу… Все, все коммунары ушли, от них я этого, право, никак не ожидала…

Ну, о коммунарах – после.

Пока – о преодолении старости, ибо старость так же многообразна, как и старики. Один случай не похож на другой. И встречают старость по-разному. Сама Шира может прочесть по памяти большой кусок из любимых «Казаков» или «Хаджи-Мурата» Толстого, из Чехова (тоже любимого), обожает Иегуду Галеви, стихи Давида Гофштейна, Меера Хараца, а свои новые рассказы на идиш и просто читает от начала до конца наизусть, да еще переводит одновременно на русский язык.

Ходит быстро, пусть не покажется странным, стремительно семенит ногами: «Фи! Стыдно уступать возрасту, стыдно…»

И не уступает.

Почти каждый год пишет и издает (!) новую книгу. Очередную только что получила в переводе на иврит.

Литературные премии, отклики – почти изо всех стран мира.

Все восторженное – пропускает мимо ушей. Главное – работать, не стонать от скуки, лучше стонать от боли, чем от скуки, а когда к скуке добавляется тоска, тревога – нет спасения.

И потом, кто нынче покупает книги? Был в Ашкелоне месячник культуры идиш. Под покровительством мэра города. Статей про месячник – бездна. И одного хвалили. И другого. И тот – организатор. И другой – выдающийся культуртрегер. И без того – ничего бы не состоялось. И без этого…

– Шира, – спрашиваю, – сколько ваших книг на празднике купили?

Молчит.

– Две, – вмешивается Рут (дочь). – Пусть Господь воздаст им сторицей!

– За такой-то подвиг?

Впрочем, быть может, Рут и права. Один известный российский критик в статье о Тургеневе, например, пишет: «…сегодня под артиллерийскими стволами не заставить простого обывателя читать те же «Дворянское гнездо», «Рудина», «Накануне», «Отцы и дети», «Вешние воды»…»

А еще на идиш?!

Вот если бы эротико-политический роман об Иосифе Кобзоне или Борисе Абрамовиче?

Помню, зашел к ней перед вечером памяти Иннокентия Михайловича Смоктуновского, ее зятя. Она уже собралась. Сидела на стуле прямо – как сидят обычно актеры.

– Это брать? – спросила, показывая на черную шаль, висевшую на спинке стула.

– У каждой женщины есть свои дополнительные органы, как ручки у пилота… – мудрствовал я.

– Эту шаль привез мне Михоэлс из Америки, кроме вас, даже никому не рискну сказать об этом.

Господи, Шира, нашла кому доверять тайны! Нынче что для журналистов, что для писателей не правдивые статьи хороши, а коммерческие. И чтоб про жареное… А тут такое имя – Михоэлс…

Вообще же, в ехидно работающем сознании нового репатрианта гадости зарождаются самостоятельно, всегда приходят тонко замаскированными и с неподдающимся быстрому распознаванию планом.

Прости, Господи…

…Внучка как-то приехала и привезла драгоценный рисунок Менделя Горшмана.
– Всю ночь провели у гроба Михоэлса, – вспоминает Шира. – Горшман не выпускал карандаш из рук… Мне кажется, что работы Горшмана – больше чем стиль. Это состояние еврейской души. Ужас не в том, что жизнь и смерть, смерть и любовь рядом, что они находятся в состоянии противоборства, а в том, что они сосуществуют, уживаются… Ну, пошли?
Накануне звонила дочери. Дочь Шломид (по-домашнему – Соломка) рассказала о внезапной кончине мужа, Иннокентия Смоктуновского, о похоронах, каких давно не видела Москва, о том, как последнему выходу артиста аплодировали тысячи людей (так недавно хоронили Феллини), об участии Горбачева в похоронах, его хлопотах…

В тот день Шира была молчалива. Она вообще молчалива. Произнесет несколько слов за день – и того много. А если разговаривает сама с собой – так это не она. Это говорят ее персонажи. А она только поправляет их, как поправила однажды соседку, которая сказала, что вот выстирала спинжак и повесила его сушить.

Шира поправила:

– Не «спинжак» а пиджак.

– Ах, Шира Григорьевна, по-вашему, по-интеллигентному, можно только сдохнуть…

Да, в тот день Шира была молчалива. Вопросительно посмотрела на меня:

– Как теперь будет жить Шломидка? Она читала сценарии, договаривалась с киностудиями, обсуждала костюмы… Но… Это же не профессия!.. Горбачев принимает участие? О, им было о чем поговорить с Иннокентием Михайловичем. Оба они крестьянские дети… Но о чем будет говорить с ним Шломид? Как будет жить? А вообще она у меня молодец! Говорит: «Кеша мог давно лежать в братской могиле, но вот достиг всех степеней славы. Чего же обижаться на жизнь?»

И впрямь, рядовой Иннокентий Смоктуновский был взят в плен, бежал, стреляли в него, но не попали. Потом десять лет боялся, что посадят за то, что был в плену. Отсюда – театр в Красноярске и в Норильске, подальше от государевых глаз. Да ведь и время его тогда еще не пришло…

Чувствую, надо сменить тему, тоска наплывает, как волна – волна тоски…

Из окна ее комнаты видно море. Говорю о море. Отвечает:

– Не понимаю, зачем так много воды…

Рассказывает о соседке, которая постоянно донимает Ширу такими речами: «Шира, ну что ты за письменным столом день и ночь мучаешься, купи себе сладкое и поживи хоть сколько-нибудь в свое удовольствие!»

– А она матрона гренадерского роста, ее разнесло от сладкого, точно облако…

Шира продолжает разговор о дочери:

– Родилась она в Иерусалиме. Как покажет в отделе кадров свой паспорт – у начальника глаза на лоб… Можно себе представить! Для того начальника отдела кадров и Бога нет, и Иерусалима нет, а фантазеры пишут: «Вечный город… Врата небесные…» Благо бумага все терпит.

Художник Михаил Семенович Родионов, родственник Софьи Гиацинтовой, которая тогда возглавляла театр Ленкома, говорит: «Нет у вас, Шира Григорьевна, хитрости… Разве нельзя объяснить в отделе кадров, что это – Новый Иерусалим, тот, что под Москвой…»

Шира соглашалась: нет в ней хитрости, ох нет…

И до сих пор не добрала…

Гиацинтова убедилась, что Родионов порекомендовал ей замечательного художника по костюмам, у Шломид – изумительно тонкий вкус. С тех пор брала ее с собой на все гастроли, в поездки. Так однажды оказались в Сталинграде. По приезде Шломид сказала матери: «В тамошнем театре видела «Овечий источник». Играет провинциальный артист –  потрясающий! Если судьба улыбнется – о нем будет говорить вся страна… Нет, право, мама! Будешь его смотреть – надень очки, чтоб ничего не пропустить… И вообще, у тебя и папы – глаза слабые…»

– А мы с Горшманом уже все видели.
2
По-разному жили евреи в Российской империи.

В основном – плохо. Шира Горшман родилась еще и на окраине империи – в маленьком литовском городе Кроке. Здесь все выглядело таким убогим, обездоленным, что, казалось, людей просто обошли счастьем.

То, что говорил Максим Горький о себе, к Шире Горшман относится буквально: в детстве у нее действительно не было детства.

Разве что фарфоровая кукла, которую нашла девочка и запомнила на всю жизнь: один глаз, одна бровь, одна розовая щека, один черный локон.

Впрочем, отчим отобрал и это.

И девочка проявила характер. Ушла из дому. Ушла к бабушке и дедушке. А те – бедные, только и знали как сводить концы с концами. Не любой ценой, конечно. Бабушка говорила: «Помни обо всех, всех жалей, только себя не жалей». Позже то же самое скажет ей поэт Лейб Квитко: «Ты, быть может, и станешь писателем. Только не жалей себя…»

О, это целая наука – как не жалеть себя и прожить девять десятилетий из ста в двадцатом веке, когда человек только и думал, как сохранить себя, своих детей от пуль, снарядов, бомб, ножей, кастетов…

А дедушке было за шестьдесят. И был он хуже мальчишки. Любовался голубым небом. И набухшими почками деревьев. И удивлялся, как это деревья умирают и рождаются каждый год…

Юность Ширы прошла в скитаниях.

С двумя рублями уехала в Ковно – работать или учиться – жизнь покажет.

Перед Первой мировой войной царская власть приказала евреям покинуть насиженные места.

Куда ехать?

Конечно, в Палестину, на Святую землю, к Святым местам…

Мама плакала:

– Разве дома нет работы?

– Ты с ума сошла! – сказал Шире дедушка. – Когда придет Машиах, мы не только поедем – пешком пойдем. А сейчас?.. Что с тобой будет?

Но молодость нетерпелива. В шестнадцать лет – уже замужем, с мужем и ребенком отправляются в Палестину. Зачем?

Ну, тут мы доки, специалисты, сотни раз задавали себе этот незатейливый вопросик: «Зачем?» Ладно, опустим подробности, мол, ехали за детьми, задыхались от безвестности, хотели быть «как все», в общем, опустим подробности и допустим главное: бежали на родную землю!

А она камениста. И солнце пылает, точно жаровня. И британские чиновники высокомерны. И местное население – не то турки, не то курды, не то арабы – все негостеприимны, недружелюбны.

Что делать?
Ясно – что. Стали собираться в коммуны. В батальоны труда. И вперед к сияющим вершинам Сиона!
Мы построим Галилею,

Мы, мы!

– Что вы кричите?! – сказал Давид Бен-Гурион. – Ну и стройте, но зачем кричать?..

Зачем?

Ему было тридцать лет, а им по восемнадцать. Он для них – Старик, а они бешеные молодые евреи и еврейки. Попробуйте не кричать на их месте!

Все тогда в Палестине смешалось, ничего не разобрать: кто левые, кто правые? Шира выбрала левых, больше понравились парни из левых…

А Иерусалим, Ершалаим – не похож на дедушкины рассказы. Пыльный. И мух много…

Долго ли, коротко ли, приворожил Ширу один из левых, Мендель Элькинд, который прослышал, что в СССР, в Крыму, строят евреи чуть ли не библейскую коммуну. И в пику Бен-Гуриону решил сакраментальный еврейский вопрос так: «Надо ехать в Крым!» И еще к Шире приступил:

– Люди строят всемирное братство. Это когда человеку все лучше и лучше.

Если не ты, Ширка, так кто же?

Ей шел двадцать первый год. И было у нее уже трое детей. И, порвав с мужем, который не хотел ехать туда, где все «лучше и лучше», так, что еще немножко – и все окажутся в раю, – поехала в Крым.

В Крыму за свои деньги коров покупала, чтобы для коммуны выкормить. Но все у них сразу пошло, как и должно было пойти у дураков. И впору Элькинда было бы убить, да ГПУ опередило.
Потом и другие коммунары стали пропадать. Всем припомнили Палестину. Все стали английскими шпионами. Забыли только, что коммунары были левыми, строили коммуну, мечтали о повседневных свободе, равенстве и братстве…
Мы построим Галилею (Извините, Крым…)

Мы! Мы!

– Что мы выстроили – сам Бог до сих пор понять не может, так что от нас, человеков, требовать?!

Потом я спросил Ширу:

– Отчего это в рассказах о коммунарах ни словечка нет об их национальности?

Смотрит на меня долго.

Молчит.

Успеваю вспомнить, как Корней Иванович Чуковский испрашивал разрешения издать «Детскую библию». Ему ответили: «Разрешается, но без упоминания слова «евреи»…»

– Редактор мне сказал: «Твою книгу, Шира, очень легко не выпустить…»

А далее в коммуну приехал будущий известный художник, а тогда студент ВХУТЕМАСа Мендель Горшман. На его картинах земля была желтая, а лошади – красные. И это было чудно и непонятно.

Они расписались в сельсовете и уехали в Москву.

После женитьбы Горшмана на Шире художник Лобас сказал художнику Тышлеру:

– Вот и поезжай после этого в еврейские колхозы…

Глядя на портрет Ширы в молодости работы Горшмана, я думал о том, что риск в творчестве – это утратить в себе художника и остаться, как говорил Михаил Пришвин, обыкновенным человеком, каким-нибудь бухгалтером.

Мендель Горшман предполагал, что его избранница не согласится жить на земле только бухгалтером, что страсть к поэзии будет обуревать ее и что она непременно дойдет до той высоты, когда творчество становится таким же Ремеслом, как дело понимающего и уважающего себя бухгалтера.

К Горшманам тянулись люди: старые и молодые, знакомые и незнакомые, живописцы и литераторы, артисты и музыканты.

Увы! Многие из них далече…

«Михоэлс на смертном ложе» – рисунок символический. В их доме собирались многие из тех, кто 12 августа 1952 года найдет вечное пристанище в недоброй земле.

А другие тогда покаялись. В каких злодеяниях – неизвестно. Это было время, когда говорили: «Надо иметь мужество признаваться в своих ошибках». Горшманы были людьми совестливыми и, очевидно, потому перестали понимать, чем, собственно, мужество отличается от трусости.

А там, в Крыму, где была коммуна, теперь развалившийся колхоз – все, что осталось от былого энтузиазма и былой мечты. Однажды неисповедимыми путями занесло в те края газету с моим рассказом о Шире. И после прочтения статьи в коровнике, где работала некогда молодая коммунарка, повесили мемориальную доску с надписью: «Здесь работала Шира Горшман, известная писательница на идиш. Ныне живет в Израиле».

Поистине, доверь тайну немому, и он заговорит…
3
– Да, так о Смоктуновском… Не будь дураком, взял да и приехал в Москву. Июнь был жарким. Он ходил в ватном костюме, грубых ботинках – ничего другого не было. Когда отрывались пуговицы – шел в мастерскую театра, где работала Шломид. Приходил, стеснялся…

Однажды дочь сказала: «Мама, мы придем вместе, ты не станешь оправдываться оттого, что у нас дома есть нечего?»

Когда он пришел, я поняла, как он высок и как низок наш потолок. Пристроился в уголке дивана, возле печи. Так скрестил ноги, что я не могла представить, как он вернется в исходное положение. И как поднимется. Конечно, я оправдывалась: «Есть только чай». Для нас война кончилась только в шестидесятых…

Все же дочь сделала замечание: «Могла бы смотреть на него меньше».

Он стал приходить чаще, тихий, стеснительный: «Что вы все время оправдываетесь? Хорошо, когда ничего нет, замечательно…» Я так не считала… Почему-то всегда просил чистую ложечку:

– Что вы, Иннокентий Михайлович! Я только кашу в вашей тарелке этой ложечкой размешала.

– Ну, раз размешали, значит, ложечка, согласитесь, уже не чистая…

– Он случайно не антисемит? – спрашивал тихий Горшман.

Вскоре Горшману пришлось идти хлопотать о прописке. Дочь сказала: «Все довольно серьезно и произойдет, по всей вероятности, в нашей длинной и мрачной комнате…»

Ее сотрудники принесли из театра матрац, положили за перегородку. Правда, в квартире непременно ночевал кто-нибудь из еврейских писателей или художников, тот же Харац из Черновцов. А куда класть? Не беда, стелили на пол множество газет…

Однажды утром Иннокентий Михайлович стеснительно сказал: «Шира Григорьевна, право, мне очень неловко через него шагать… Вы уж объясните ему, пожалуйста…»

А тем временем он мерил московские улицы. Шесть театров отказали.

Говорил: «Везде все как-то глухо, точно ничего не происходит вовсе».

– К директору? По какому вопросу?

– По вопросу найма.

– Нам электрики не нужны…

– Я не электрик, я – артист…

– Да?! А артисты тем более…

Вспоминал разговор с одним режиссером:

– Хотел бы, чтоб вы меня прослушали…

– Я и так на вас смотрю и слушаю и, простите, ничего не могу сказать вам утешительного. Прощайте…

В другом месте:

– Забито все, голубчик, забито, и ничего не поделаешь…

Он, кажется, что-то понимал. Понимал, что его время не пришло.
4
Она шагает по десятилетиям с легкостью историка-архивиста, потому что история – книга без нумерации страниц, которая листается наугад каждым, явившимся жить.

– Мы плохо жили…

Тут сделала паузу, так что я спросил:

– Когда?

Она строго смотрит на меня:

– Кто это выдумал идею непрерывного повышения уровня жизни как самоцели? Советский марксист-ленинец? Профсоюзный деятель? Чиновник? Да, да… Мы жили плохо. И многие умирали. Но те, которые живут со мной нынче, ничего о том не знают. Одной женщине стала рассказывать про Массаду, как сотни евреев с женами и детьми противостояли десяткам тысяч римлян. И как выстроили римляне высокие крепостные валы. И подняли на них стенобитные машины. И как удалось им ворваться в объятую огнем крепость. И там, к своему изумлению, они не встретили никакого сопротивления…

«Так что ж, – говорит женщина, – это похоже на евреев!» – «Молчи! – крикнула ей. – Ты заодно с теми, кто рассказывает гнусь про Ташкентский фронт… Римляне не встретили никакого сопротивления, потому что защитники Массады предпочли заколоть своих жен и детей и покончить с собой, чтобы не сдаться врагу живыми… Все горело! И было жарко и страшно! И днем было страшнее, чем ночью, потому что золотой и гладкий свет высвечивал мертвых людей… Не было воды и было много крови…»

Женщина улыбалась: «Шира, ты веришь в эти сказки?»
И я крикнула: «Убирайся к черту!» Она приехала, потому что хотела есть. Не потому, что решила: эту землю надо защищать… Чтоб этот клочок земли был вечен…
Передо мной маленькое, сухенькое и сильное тело. Но вот она поднимается со стула, начинает ходить и поражает своей неутомимостью.

Побежит, точно желтый ветер, дующий с пустыни….

Непременно проводит до ворот. Не отказывайтесь, бесполезно.

Тягуче откроет парадную дверь, и горящее золото солнца бешено ударит в лицо.
5
Ее всегда интересовала природа антисемитизма, вернее, его носители. В одном из рассказов цикла «Коммунары» есть такой эпизод:

«– Ты кто?

– Коммунарка, – ответила Шифрочка.

– Не понимаешь! Я спрашиваю: ты русская или украинка?

– Я еврейка.

– Вот как? Моя мать говорила, что евреи – самые негодные люди.

– Где же она теперь, твоя мать, которая тебя учила человеколюбию?

– Она померла от голода. В нашем селе почти все поумирали с голоду: мать, бабушка, братья и сестры…

А это правда, что ты говоришь?

– Правда, правда! В коммуне все евреи. Придешь в себя, пойдешь, поищешь людей лучше нас».

Девушку-украинку звали Варя. Однажды она спросила Шифру:

«– А где твои отец и мать?

– Их махновцы убили.

– За что? – вскинула Варя испуганные глаза.

– За то, что они были евреи.

– Не может быть! Мало ли что кому не нравится, так надо сразу и убивать?!

– Твой ум растет как на дрожжах, – усмехнулась Шифра».

А потом появился Нохемка Шапиро. И Варя стала его женой, «что мать внушала, то уж и ветер развеял…» И во время Катастрофы Варя погибает как еврейка вместе со своими детьми, хотя была возможность спастись: «Варька, шлюха еврейская, оставь своих жиденят, беги отсюда. Все знают, что ты украинка!» А Варька плюнула ему в харю и крикнула: «Предатель, убийца! Мой муж на фронте в землю вгоняет таких гадов, как ты. Дети у меня еврейские, и я сама еврейка. Умру вместе с ними!»

Вот и все. Перед лицом смерти человек меняется. Присмотрись, он уже другой…

Пришло время и в собственной семье принимать русского зятя.

«Дитя мое, ты хорошо обдумала свой шаг? – спрашивает отец».

В избраннике дочери в рассказе Ширы легко угадывается Иннокентий Михайлович Смоктуновский. В отце – Мендель Горшман.

Учителями Менделя Горшмана были великолепные художники – В. Фаворский, Н. Купреянов, П. Митурич. По воспоминаниям самого Горшмана, они передавали ученикам не только опыт, но делились главным образом своими тревогами. Отдавали частицы энергии и мысли. Вопрос о национальности будущего зятя не мог подниматься всерьез. Конечно, лицо Горшмана-художника и иллюстратора в первую очередь определяли произведения Шолом-Алейхема, И.-Л. Переца, Менделе Мойхер-Сфорима. Но ведь иллюстрировал он и Льва Николаевича Толстого. В его пейзажах – Теберда, Прибалтика, Подмосковье, Молдавия, Киргизия…

Благодарной моделью позже станет сам Иннокентий Михайлович. Смоктуновский позировал художнику много раз.

Но была и командировка в Донбасс, когда от художника требовалось выполнение социального заказа, а он взял да и «мотнулся» на Винничину, в еврейские местечки…

– Это рабочие, да?! – кричал заказчик, показывая на рисунки местечковых евреев, которые сделал Горшман.

В доме Горшманов бывали многие из тех еврейских писателей, художников, интеллигентов, которым рок судил погибнуть в застенках Берии. А ведь Горшман мог и сам там оказаться. Жене всегда велел держать наготове узелок для мест «не столь отдаленных» и очень просил ее не быть декабристкой…

И все же вопрос о национальности мужа дочери, конечно, не стоял.

Но в рассказе прорвалась отцовская настороженность:

«– Дитя мое, ты хорошо обдумала свой шаг? Ты уверена, что все знаешь о своем избраннике?

– Отец, о чем ты, он современный человек.

– Послушай, после свадьбы нам придется жить всем вместе, нам некуда уйти, если мы не уживемся. Ты мне часто говоришь: «Отец, не качайся, не шепчи, не потирай руки, сидя за столом, не горбься, когда читаешь…» Я на тебя не обижаюсь, дитя мое. Но ты должна понять, что мои деды и прадеды, мой отец покачивались, читая молитву и сидя над священными книгами. Перед едой они долго потирали руки. Они молились Богу и вслух, и шепотом. И хотя мой отец был шорником, он за работой читал молитву.

Я не верю в Бога, не читаю молитвы, но ты должна понять, откуда взялись мои привычки. Если тебе это не нравится, тем более это не понравится ему, а я слишком стар, чтобы менять свои привычки. Ты знаешь, дочка, ты росла в доме, где никогда не считали себя лучше других, но мы и не хуже!..»

Зять прижился в семье. Но маленькие хитрости ничего не дают. И полумаски обеспечивают лишь полумир. Чтобы жить среди других народов, нужно стать похожим на них.

«Давид хотел назвать внука именем своего отца, которого убили фашисты.

– А как звали вашего отца? – спросил Миша.

– Пейсах.

– Пейсах, – повторял про себя Миша. – Пейсах, Пейсах… А, это же Петя! – воскликнул он. – Петя, Петр!

Давид опустил голову и молчал. Но когда Миша вышел из комнаты, он сказал Лии:

– Я ничего не говорю, он хороший человек, Но Пейсах – это не Петя!..»

Авраам берет в жены Агарь.

Соломон женится на дочери фараона.

Руфь – маовитянка.
Эй, разноплеменные, если соединились – не возвращайтесь в родной город! Христианка, перешедшая в еврейство, еврейка, перешедшая в христианство… Возможно, эти женщины святые. Но Шира побаивалась святых. И кажется, была уверена, что человек важнее Бога.
После ежедневной работы за письменным столом она выходит во двор. Сидит. По-стариковски дремлет. Что-то думает. О чем-то размышляет…

Пытаюсь понять ее связь со временем.
Это сложнее биографии.
...

1995–2010

Возраст царя Давида (Марк Шагал)

1

Однажды, в глухом переулке Иерусалима, я вдруг услыхал трагическую песнь.

«Флейта, – подумал я, – маленькая, холодная, чужая флейта».

Тягостное пение вызывало желание купить дешевый билет – на дорогой не хватит денег – на какую-то трагедию из собственной жизни. Но флейта вдруг запела о золотых днях, сердце мое смягчилось, и я стал присматриваться к прохожим. Все, что происходило некогда во Флоренции или позже, в Париже, казалось, нынче случается исключительно в Иерусалиме, точнее, в Западном Иерусалиме, той его части, что застроена в недавнее время. И без всяких религиозно-литературных мудрствований я переносил Давида из книги пророка Самуила в пространство иерусалимской улицы, маленькое игрушечное пространство, урчавшее от удовольствия.

Продавцы сувениров. Уличные художники. Туристы.

– Что это – «Ослепление Самсона»? Конечно, об антифаде? Или из жизни царя Давида?

Чего нет на этой улице из того, что уже бывало!

Сын Давида Шломо сказал:

– Суета сует! – и слова эти вырвались из царского дворца, полетели по городу, повисли над человечеством, как карающий меч.

– Суета сует!

Какая боль, какое отчаяние в словах, сказанных в сердцах…

…Суета сует… И всяческая суета…

Понимал же человек, что все было, все повторится и ничего изменить нельзя!

Режет яркий свет солнца. Это свет внутри нас.

Камни Иерусалима. Есть камни-бараны. Камни-холмы. Камни-гробницы. Тени прошлого нереальны, но точны. И этот цвет: от белого к желтому. Красным по синему…

Навстречу мне катилось яблоко голосов, смешков, сплетен, визгов.

В 1961 году Марк Шагал начал серию рисунков о царе Давиде. В студии непрерывно звучал орган. Уродливые казались ангелами, чистыми, как слеза.

Шагал щурился болезненно, подслеповато. Боль его была как открытая рана, будто он лежал на столе хирурга-коновала, и грязный этот стол был залит кровью людей и зарезанных лошадей. А Давид стоял с лютней в розовой руке и говорил о том, что он не только царь, но еще и царь оптимизма, хотя оптимизм редко встречается…

Шагалу казалось, что Давид вот-вот взлетит, а он стоял, точно был прикован к земле тяжелыми цепями. И не хотел подчиниться велению художника.

В тот день Шагал решил рисовать льва у ног Давида. И отправился за кулисы цирка, чтобы посмотреть на царя всех зверей. Цирк был для него местом магическим. Тысячелетняя забава, танец со слезами и смехом, игра рук и ног, самое веселое и самое трагическое представление в мире.

Возле клеток с животными художник остановился. Перед ним был Ноев ковчег. За решеткой сидели те, кого Ной выбрал, чтобы спасти от потопа. Он ожидал увидеть и самого Ноя, но вместо него появился укротитель с хлыстом в руке. И взмахнул этим хлыстом: «Дзик-дзик!»

– Львов кормили? – спросил он.

– Я не служитель цирка, я художник – Марк Шагал.

– Все равно, львов нужно кормить.

– Да, я видел их изображение на одеждах верховных жрецов, на коврах, во дворцах. Мне они тоже показались голодными.

– Ты хочешь рисовать льва? Напрасное дело, у тебя все равно выйдет либо петух, либо осел, либо корова..

– Когда лев заходит в клетку – он уже не лев… Кстати, почему я не вижу здесь белой птицы, которая могла бы взлететь, чтобы возвестить людям о мире на земле?
– А где ты видел мир?
Укротитель ушел, а он стоял, словно голый, и ждал, когда эти звери бросятся на него и начнут мстить за себя, за то, что они не родились людьми.

Он чувствовал головокружение. Вдруг пропали цвета. А что, если он не закончит своего любимого Давида? Вот умрет и не закончит. И Давид врастет в землю, как верстовой столб…

И тотчас царь иудейский сделался сначала серым, потом прозрачным. И Иудейская пустыня из красной превратилась в черную.

Впервые за свои семьдесят лет Шагал чувствовал себя безнадежно старым.

«Ну, хорошо, – думал он, – пора умирать, но зачем так мерзко дрожат руки?»

Перед глазами пронеслась наездница. Он хотел было броситься к ней с букетом цветов, но почувствовал: ноги не движутся. Свинцовые, точно приросли к полу. А он так хотел к ней! Вот кому рассказать бы… о царе…

По экрану забегали ржавые царапины. Кадр оборвался. А вот он куда-то идет, обжигая босые ноги о горячий песок. О боже, как же он раньше не догадался: однажды старый Давид ощутил такую же слабость. Хотел догнать девушку, скачущую на лошади, чтобы спросить, как жить, как убежать от мира, от старости, от себя…

Так вот что их объединяет с Давидом: старость!

Если бы Микеланджело был стар, он выбрал бы другого Давида…

Да. И он, Марк Шагал, и Давид жили по одним законам. Они любили, а в жизни, как и в палитре художника, есть только один цвет, способный дать смысл жизни и искусству, – цвет любви…

Он выключил музыку. Давид стоял рядом. Вместе подошли к телефону. Набрали номер.

– Послушай, царь… Я знаю в Париже гадалку с зелеными глазами. Я видел ее в кадре голубого и желтого парижского воздуха. Она расскажет всю правду…

– Какую ты хотел правду?

– Когда я был молод, я хотел объять необъятное. Сейчас я каждое утро мечтаю только об одном: написать хотя бы одну картину. Только одну. Дай бог, одну. Но это очень трудно, Давид, потому что они должны «парить», ибо только тогда они смогут запросто пойти по земле. Но ведь именно тогда их перестают понимать, потому что ходить по земле – слишком уж просто.

– Чем больше мы будем требовать от самих себя, тем больше получим от других. Что дадим – то получим…

А за окнами бушевал великий город. Не было картин, в которые художник не вдохнул бы его дух. Не было красок, не светившихся его светом. Но с тех пор как он стал рисовать Давида, Париж как-то поблек, потускнел, затих, дома стали ниже ростом, мрачнее. Скучно-серый Париж… Такого он не припомнит… Ну, бывал бесцветным… Но чтоб скучным?.. Он даже зевнул, растягивая рот. А что, в сущности, Париж никогда не отличался верностью. Отвернулся от Жанны д’ Арк, от Дантона и Робеспьера, расстрелял коммунаров, только одному Наполеону и служил… Сколько наших идеалистов сгубил он, требуя от них «кошелек» в обмен «на жизнь»…

Теперь Шагал входил в иной мир. В этом мире были другие горизонты. И бросил Шаул копье и сказал: «Приколю я Давида к стене». Но Давид дважды увернулся от него. Победил Голиафа, а с Шаулом – просто игрушки. И стал Шаул бояться Давида: нет, не могут существовать одновременно два помазанника Божьих! Не могут. Жаль.

– Я бесконечно стар, дочь моя. Музыка смолкла, и цирковые звери покинули меня. Мы болтаем, поем, делаем рисунки, которых никто не знает. А я хочу тишины… В зверях, в лошадях, в коровах, в пастухах. Давид – пастух. Он знал, что такое тишина…

– Я понимаю, Мастер, ты хочешь смерти.

– Я хочу жизни, но чтоб не дрожали руки, не тряслись колени.

– Но еще никому не удалось избежать старости. Все судьбы записаны в Библии. И все уже было… Разве ты не помнишь, как быстро состарился царь Давид? А он был моложе тебя. И куда сильнее. Разве ты бы смог одолеть Голиафа?

– Хватит того, что я одолел краски. Я нашел самый краткий путь от Витебска до Парижа – по небу. Местечковым музыкантам суждено было играть на улицах, в дешевых кабаках, а я их вытащил на крышу! Ближе к Богу… А ты говоришь – Голиаф!..

– И Давида… ближе к Богу?

– Нет, – опечалился Мастер, – Давид не хочет летать.

– Он не может оторваться от родных могил? Послушай, ты еврей?

– Нет.

– Француз?

– Нет…

– Ах, значит ты все-таки русский…

– Я еврей, и русский, и француз, верный своим родителям из старого Витебска.

– Что ты хочешь от Франции, от Парижа?

– Ничего. Только от Бога. Он оставил меня, как оставил царя, предоставив ему развлекаться в старости как простому смертному…

– Ты плачешь?

– Нет. Это снова кто-то выключил музыку.

А Давид уже нес пугающую до замирания жалость к Шаулу.

– Ну, хорошо, хорошо, – сказал Шаул, – может быть, ты хочешь мою младшенькую, Михаль?

– Я – человек бедный… Род – от царя далеко.

– А я не прошу злата.

– Так что же?

– Сходи-ка, пастушок, и сделай обрезание сотне солдат филистимских… Ах, какое мгновение! Но разве после схватки с Голиафом у него не повзрослело сердце?

И болели крылья души перед отлетом. И уже землю и жизнь он видит как бы сверху, с горы, куда уходит.

А когда возвратился, высыпал на стол перед царем, точно товар из мешка, двести членов своих врагов…

– Ну вот, – сказал, – труп друга и врага пахнет одинаково.

А младшенькая, Михаль, так и не вселилась в его душу. Ни сыном, ни дочерью не одарила. А и зачем? Разве другая жена, красавица Маха, не принесла ему любимого сына Авшалома? О, как любил его Давид! Втайне верил, что эта любовь сможет одолеть, пересилить любую болезнь, любой страх, когда кругом воют волки…

Что позор, что смерть, что голод, что беда, когда любимый сын пошел войной на отца, навеки разграбил сокровища отцовской души!

«Вот я казнь отцу придумал, – сказал Авшалом, – захвачу Ершалаим, построю шатер и начну брать силком жен его».

И захватил он город. И построил шатер. И вводили к нему жен Давида. И молодой кромсал их тела, как голодный лев. Кричал: «Я вам не кошка…»

Такой неистовый и вдохновенный!

«Боже мой, Боже мой, – шептал Давид, – зачем ты заставил меня пережить Шаула?!»

Не знал тогда еще царь иудейский, что переживет не только Шаула, но и сына своего Авшалома. И возьмет душу свою в руки. И поведет полки…

«Авшалом, Авшалом, ты ли виноват? Не Маха ли, ревнивица, надоумила тебя женам моим задирать платья?

А ты, пустой гордец и честолюбец, играющий в государя… Только радость моя теперь тихо лежит в земле, рядом с тобой – нежная белая женщина с закрытыми очами…»

И он, победитель, стал стариться. Не дай ему Бог возвести и построить Храм, ибо много он пролил крови в войнах. Сын Шломо поставит Храм для Него…

– Послушай, Мастер…

– Говори.

– Бог не дал тебе Израиля…

– Неправда! В Израиле восхищаются каждым моим кувшином.

– Но говорят, что ты превратился в монумент, а это для художника опасно… Когда ты был в последний раз в Израиле?

– В 1931-м. Меир Дизенгоф, мэр Тель-Авива, пригласил меня в качестве консультанта по созданию тель-авивского Музея искусств…

– Вот как! А я думала, в качестве художника.

– Вы знаете Дизенгофа, этого семидесятилетнего молодого человека? Нельзя было соглашаться ехать. Влекла ли меня Палестина? Видишь ли, я поехал туда как еврей. Я хотел посмотреть, как они строят страну. У меня всегда так – впереди идет человек, а за ним – художник. А экзотика Востока, за которой так гонятся художники? Это несущественно… Разве дело в какой-нибудь пальме или горе? Это есть и в Алжире и в Марокко… Нет, европейская мерка тут ничего не может дать. Другое дело, если посмотреть на это внутренним глазом… Да, в Тель-Авиве очень радостно блестит солнце, молодежь улыбается тебе в глаза. С тех пор как евреи поселились в этой солнечной стране, у них появилось новое, здоровое начало, чего нет в изгнании, это какое-то спокойствие, уверенность в себе; еврей там твердо ходит и работает…. Куда меньше реагирует на всякую встряску, чем евреи вне Палестины…. И у всех этот подъем: и у купцов, и у мещан в городе, и в кибуцах…. Кстати, я чувствовал себя очень хорошо в этих кибуцах… Хотелось даже пожить в них.

Палестина – порыв в будущее и борьба за новое.

И одновременно – пафос окаменевшего, отжившего прошлого… В Иерусалиме же вообще ощущаешь, что дальше оттуда уже нет дорог…

– В Европе ты расписал шесть церквей, а в Израиле твои витражи затерялись в маленькой синагоге…

– Но я испрашивал разрешение у раввина Франции.

– Почему не у… Патриарха всея Руси?

– Лучше скажи – всея Беларуси.

– Ах, да, все никак не забудешь свой Витебск.

– Не забуду. Никак. В Иерусалиме я ходил по таким же узким улочкам. Козы, арабы… И красные, и синие, и зеленые евреи бредут к Стене Плача… Тут и Христос проходил… Чувствуешь односемейность еврейства и христианства – это ведь было одно целое, а потом пришли какие-то дьяволы, разорвали все и разделили… Чувствуешь, какая мощная культура разрослась здесь когда-то… Если ей суждено воскреснуть, она будет одной из богатейших на земле… А мечеть Омара, святые места… оставили меня равнодушным.

– Но ты любишь Христа?

– Он интересует меня как поэт. И как пророк…

– А художественный музей?

– Дилетантский замысел. Конечно, Тель-Авив – не Париж, и надо признаться, мы, евреи, не очень разбираемся в искусстве. Хотят завалить музей какими-то муляжами, гипсами и копиями – кому это нужно? К чему весь этот заплесневевший хлам? Все это несерьезно… Я хотел, чтобы доверились мне… либо действовали по своему вкусу… Но в Израиле я нашел Библию…

– И евреев как декорацию к ней?

– Ты дерзишь, колдунья.

– Моя прародительница говорила правителю Флоренции вещи и похуже…

– А я думал о «елее», который смягчает сердца и от которого перестают скрипеть дверцы души и путь становится глаже…

– Просто ты еще не изобразил своего Бога.

– Без «елея» чернила засыхают, краски засыхают, не остается ни идеала, ни цели, ради которой стоило бы жить.

– Хочешь, я поведу тебя в Эрец-Исраэль?

– Нет, я приду туда сам.
…Когда он вышел от гадалки, мертвая, холодная луна висела в ночи. Покорно мерцали черные карты окон. Перед уходом спросил ее: «Хочешь, покажу тебе сон? Художники умеют любить…» Она ответила: «У моих предков все сны сбывались. И кончилось это… плохо…»
Он ушел, даже не попрощавшись. Не сказав ни слова. Слова занемогли, занемогли краски. «То старость мастерства», – думал он. Обычно краски настигали его внезапно, как болезнь. Он знал художников, которые обретали счастье в книгах. И оно оказывалось удручающе маленьким. Потому что в книгах надо бы находить не счастье, а смысл жизни. А его счастье не знает настоящего времени: оно либо вчера, либо завтра. Но что случилось? Не дается ему Давид? А, может быть, это он перестал быть колдуном?

Вымерли колдуны, остались одни аптекари.

И все лечат друг друга…
2
Он входит в комнату уверенно, преодолевая пространство твердой походкой, свидетельствующей о том, что он сознает: земля есть земля и только земля. Но вот на каком-то шаге тело покачнулось и смешно надломилось, точно в театре марионеток надломился Пьеро, смертельно ужаленный изменой. И косо садится. Скорее, падает в кресло. Да, так что она там сказала о Святой земле? Она хотела показать ему Эрец-Исраэль? Между прочим, Моше Шарет предлагал для работы виллу в Хайфе, Бен-Гурион будет ему только рад. Голда Меир станет разговаривать с ним на идиш. В беседе пробегут часы, и, говоря о дорогой обыденности, о работе, о жене, о ребенке, он вдруг вскипит какой-нибудь непонятной провидческой фразой: «Мы говорим лишь как перед Богом, наш путь не ошибочен, ибо это путь Бога…»

Отчего они там, в Тель-Авиве, обиделись? Оттого, что он прежде всего художник, а потом еврей? Но ведь если б он не был евреем, он не стал бы художником. Все хотели его полюбить. Но чтоб его полюбить, надо было к нему приблизиться, пройти медленный и настойчивый искус проникновения сквозь его твердую оболочку. Скорее всего, им не нравятся его маленькие еврейчики, лошади с нарожденными жеребятами, старуха, у которой отскочила голова и мчится ввысь, девушка с букетом, к груди которой приник юноша, перекинутый в воздухе через голову, словно подброшенная кошка…

Они думают, «мода на Шагала» – это либо болезнь, либо озорство. Но «для чего?» и «к чему?».

Он взял книгу, которую читал все эти дни, – «Пророки» с закладкой в начале. И прочел вслух:
«И состарился царь Давид, и вошел он в преклонные лета, и покрывали его одеяниями, но не делалось ему теплее…»
Однажды, утомленный нескончаемыми заборами Витебска, он уже писал «Смерть». Сначала «Смерть», потом «Свадьбу». Все время было ощущение: еще немного – и он весь покроется волосами и пеной. Он слонялся по улицам, искал и просил: «Боже, Ты, сокрытый в облаках или за домом сапожника, сделай так, чтоб раскрылась моя душа, печальная душа лепечущего мальчика, укажи мне, Боже, мою дорогу. Я не хочу быть как другие, я хочу видеть новый мир…»

И тогда дома разъялись, лопнули, как скрипичные струны, и все жители взлетели вверх. И парили над землей… и семьи устроились на крышах. Краски смешались, превратились в вино, и полотна желтели…

Но он тогда еще ничего не знал о художнике с отрезанным ухом, о кубах, о квадратах, о Париже. Разве что не боялся погрузиться в хаос, разбить, разрушить привычное. Вот, говорят, Израиль не принял его. Но Израиль – в своей клетке. Он – в своей. Но если и тебя, Давид, не принял Израиль? Отчего Бог забрал тебя в субботу? Лежал в саду, там, где настиг его ангел смерти, под лучами палящего солнца. Спросил сын его, Шломо, у мудрецов, можно ли подвинуть тело отца в тень. Сказали мудрецы: «Прикажи слугам обмыть тело отца и намазать маслами, но двигать его в субботу запрещено». Вот! Не в этом ли весь Израиль? – Запрещено! И тогда, чтобы Давид не лежал под палящим солнцем, Шломо позвал стаю орлов. И они, расправив огромные крылья, покрыли царя до конца субботы.

Мудрый Шломо!..

Он стоял над телом отца и думал: «Живой пес лучше мертвого льва! Вот мой отец, царь Израиля, сильный и праведный человек, которого так любил народ, лежит мертвый. А Тора запрещает в субботу перенести его тело, тогда как ради голодной собаки можно отрезать кусок падали, если это забыли сделать до наступления субботы».

Все – нельзя. И все – дозволено.

И вдруг – легкое и звучное пламя. Морщины – следы солнца и горя. Шагал заплакал: он видел, как царь Давид медленно поднимается в небо. Ангелы бегут перед ним и освещают путь. Звезды поднимаются навстречу и заходят, когда он минует их. А что, если он направляется в свой небесный Храм? Не случайно его сопровождают все цари и династии Давида. На голове у каждого – царская корона. А корона Давида – самая великолепная, изображения солнца и луны и одиннадцати звезд вырезаны на ней. И эта корона означает весь мир от края до края.

Слезы текли по лицу художника. Над его головой струились благословения, вино, а может, и проклятия. Он потерял рассудок. Все кружится вокруг него…

«Да, надо намекнуть друзьям, чтобы дали ему сделать настенные росписи в Иерусалиме…»

Он набросится на краски, как зверь на мясо. Он соберет всех евреев – старых и молодых – и скажет: «Слушайте, он взлетел!»

Ах, Художник! Артист!.. Не кантовать! Низ! Верх! Потомок, сними шляпу: а ведь говорили – не полетит…

Руки его были спокойны, когда он набирал знакомый телефонный номер. Впервые за много месяцев не дрожали.

– Зеленоглазая, ты меня не любишь? Не хочешь отдаться любимому старикашке? Можешь взглянуть: Он летит!

– Иди в ад…

– Ты со всеми такая приветливая?

– Просто я тебя не оставлю… Пойду вместе с тобой.
– Тогда другое дело.
Из Иерусалима ответа не последовало. Намек художника о «настенных росписях» черноволосые ангелы не поняли.

В 1973 году, впервые после пятидесятилетнего отсутствия, Шагал приехал в Россию. В Израиле этот поступок вызвал всеобщее негодование: как это он мог поехать туда и играть с ними в их игры?! И не сказать ни слова о евреях-отказниках?!

О, царь! Так лети же весело!
Начиналась война 1973 года, война Судного дня…
Шагал сел в кресло, точно окаменел. Могло показаться, этот человек заснул летаргическим сном.

Маленький красный чертик вскарабкался на спину несчастного художника. Он вдруг услыхал, как жалуется Давид Богу: «О, сын мой, Авшалом! Если бы я умер вместо тебя…»

Вот тебе и победа!

А люди, спешащие поздравить Давида, не знали, что перед ними уже совсем другой человек.
Старый!
Шагал проживет еще без малого тридцать лет и отойдет к вечному сну в полете, поднимаясь в домашнем лифте.

– Брависсимо! – пищал чертик. – Брависсимо…
Что-то летело на него, какие-то существа, какие-то мысли, какие-то демоны… ангелы… козлоногие, рогатые и больные жар-птички, поющие цветочки – ангелы, малюсенькие злые профессора духа в мундирах французских полицейских с погонами…
И вдруг стало очень светло. Залило небо голубым, пламенеющим факелом. Голая муха с отбитым носом заплакала. Теперь можно было браться за краски.

...

1996–2010

Content

Леонид Финкель
Всё лучшее в жизни либо незаконно, либо аморально, либо ведёт к ожирению (сборник)

Недостоверное настоящее

Повести

Нервный народ

Меблированная пустыня

Поминать меня в радости… (Шолом-Алейхем)

Вавилонская блудница (Израильские фантазии с Шекспиром и без него)

Эссе и рассказы

Материал, из которого сделаны гении… (Поэт Илья Бокштейн)

Актриса (Круг судьбы Этель Ковенской)

Сложнее биографии

Возраст царя Давида (Марк Шагал)