Томас Карлейль

Этика жизни

THOMAS CARLYLE

ÉTHIQUE DE LA V I E

Перевод с английского языка Е. И. Синерукой

© Издание, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2021

Трудиться…

Надо жить! Вот они, роковые слова!

Вот она, роковая задача!

Кто над ней не трудился, тоскуя и плача.

Чья над ней не ломилась от дум голова?..

С. Я. Надсон

I. Надо жить, а не прозябать. Да, подумай о том, что надо жить! Жизнь твоя, хотя бы ты был самый жалкий из смертных, – не праздная греза, а действительность, полная высокого смысла! Твоя жизнь – твое достояние. Это все с чем ты можешь пойти навстречу вечности. Действуй поэтому подобно звездам: «Не торопясь, но и не зная отдыха».

II. Сколько возвышенного, торжественного, почти страшного заключается для каждого человека в мысли, что его земное влияние – влияние, имевшее начало, – никогда во веки веков не прекратит своего действия, хоть бы человек этот был ничтожнейший из нас. Что сделано, того не воротишь. То слилось уже с безграничным, вечно живущим, вечно деятельным миром. То вместе с ним действует людям на пользу или во вред, явно либо тайно, на вечные времена.

Жизнь всякого человека можно сравнить с рекой, начальное образование которой ясно для всех. Дальнейший же бег ее и ее назначение, когда она змеей извивается по широким плоскостям, один только Всевидящий может отличить. Сольется ли она с соседними реками, увеличивая собою их объем, или примет их в себя? Останется ли она безымянной речкой, своими мелкими водами вместе с миллионами других речек и рек будет ли она питать какую-нибудь мировую реку? Или из нее образуется новый Дунай или Рейн, и потоки вод ее явятся вечной пограничной линией на земном шаре, оплотом и водным путем для целых государств и материков? Мы этого не знаем, нам известно лишь одно: что путь ей лежит в Великий Океан, и что воды ее, хотя бы их было не более горсточки, существуют и не могут быть уничтожены, не могут быть и надолго задержаны.

III. Тебе дано время испытания. Никогда не получишь ты второго. Вечность пронесется, но тебе не будет дано второго такого времени.

IV. Ясные звезды и вечные солнца сияют и поныне для тех, кто способен это увидеть. И в наши дни, как и в дни минувшие, раздается голос Божий вокруг и внутри всякого человека. Голос, всем повелевающий. Если даже его никто не слышит. Голос, внятно произносящий слова: «Встань, сын Адама, сын времени. Позаботься о том, чтобы то-то и то-то стало чище, лучше, и ты сам прежде всего! Трудись и не дремли, потому что настанет ночь, когда никто не сумеет работать». У кого уши есть, чтоб слышать, тот может услышать эти слова и ныне.

V. Есть что-то облагораживающее и даже святое в труде. Как бы мало человек ни думал о своем высоком призвании, он все еще дает право возлагать на него надежды, покуда он действительно серьезно трудится. Лишь в праздности вечное отчаяние. Труд, как бы он ни был низок или корыстен, всегда тесно связан с природой.

Уже одно желание трудиться ведет все ближе и ближе к Истине, к тем законам и предписаниям природы, которые суть Истина.

Новейшее Евангелие нашего времени: Познай свое дело и исполни его. «Познай самого себя!» Твое бедное «Я» долгие годы промучило тебя, но ты, по-моему, никогда не сумеешь познать его. Не считай же своей задачей познание самого себя, потому что ты представляешь собою личность, которую тебе никогда не познать. Познай же лучше, над чем ты можешь трудиться, и работай как Геркулес! Эта система много лучше прежней.

Говорят: «Значение труда не поддается учету». Человек совершенствуется при помощи труда!

Пространства, заросшие сорной травой, расчищаются, на их месте появляются чудные нивы, воздвигаются дивные города, и сам человек перестает быть пашней, заросшей плевелами, или бесплодной, чахлой пустыней. Вспомните, что даже самый низменный труд в известной степени приводит душу в состояние истинной гармонии. Сомненья, жадность, заботы, раскаяние, разочарование, даже уныние – все эти исчадья ада мучительно осаждают душу бедного поденщика точно так же, как и всякого другого человека. Но стоит лишь человеку свободно и бодро приняться за труд, как все они умолкают и, ворча, прячутся по своим конурам. Человек становится воистину человеком. Священный жар труда похож на очистительный огонь, истреблявший любой яд, сквозь самый густой дым дающий светлое, чистое пламя!

У судьбы нет, в сущности, других средств, чтобы сделать людей культурными. Бесформенная хаотическая масса от вращения становится все круглее и круглее, и вследствие одной только силы тяжести располагается сферическими слоями. Это более не хаос, а круглая, компактная Земля. Что сталось бы с Землей, если б она перестала вращаться? По бедной старой Земле рассеяны всякие неровности и шероховатости, но все неправильное на ней беспрестанно становится правильным.

Видали ли вы когда-нибудь, как вертится гончарный станок, предмет почтенный, времен пророка Иезекииля и даже древнее того? Бесформенные комья глины одним только быстрым вращеньем превращаются в красивые, круглые сосуды. Представьте же себе самого прилежного в мире горшечника, но без станка, поставленного в необходимость изготовлять посуду или, вернее, безобразный брак, формуя глину руками и затем обжигая ее! Таким горшечником явилась бы судьба по отношению к душе человека, если б та захотела отдыхать, расположиться поудобнее, не работать и не кружиться. Из ленивого, неподвижного человека самая благосклонная судьба, подобно самому старательному горшечнику без станка, не создаст ничего, кроме брака. Сколько бы судьба не потратила на него дорогой живописи и позолоты, он останется навеки лишь браком. Из него никогда не получится сосуд, а выйдет лишь неустойчивый, безобразный, кривой, косоугольный, бесформенный брак: раскрашенный и позолоченный сосуд бесчестья! Пусть подумают об этом ленивые.

Благословен тот, кто нашел себе дело. Да не пожелает он иного благословенья. Раз он обрел его, он последует за ним. Подобно свободно протекающему каналу, с благородной настойчивостью проведенному через гнилое болото человеческого существования, подобно все более и более глубоко пролагающему себе путь потоку, труд мало-помалу уносит с собой даже из отдаленнейших корней мелкой травки кислую, сгнившую воду и превращает вредоносное болото в зеленый, цветущий луг с прозрачным ручьем. Благотворно влияет река на луг, как бы она ни была мала, как бы ни была незначительна.

Труд есть жизнь. Из сокровеннейшей глубины сердца работника подымается Богом дарованная сила, святая, небесная жизненная эссенция, которую всемогущий Бог вдохнул в человека. Всей душой пробуждается человек, чутко воспринимая все благородное, – и всякое знание, и «самопознанье», и многое другое – как только он правильно примется за труд. Знание? Крепко держитесь того знания, которое при работе доказывает на деле свое значение. Потому что сама природа оправдывает такое знание, подтверждает истинность его. В сущности, у человека и нет других знаний, кроме тех, что приобретены путем труда. Все остальное – лишь научные гипотезы. Гипотезы, о которых спорят в школах, гипотезы, несущиеся в облаках и кружащиеся в бесконечном логическом водовороте, пока мы не проверим их на опыте. «Сомнению, какого бы рода оно ни было, может положить предел одна только деятельность».

Известно ли вам, далее, значение терпенья, мужества, выдержки, готовности осознать свою ошибку и постараться в другой раз лучше исполнить свою работу?

Всем этим добродетелям нигде нельзя научиться, как только в борьбе с суровыми силами действительности. Посадите какого-нибудь доброго сэра Кристофера среди развалившейся кучи почернелых «камней», глупых, не сочувствующих архитектуре, епископов, педантов-чиновников и вялых поборников веры и посмотрите, создаст ли он когда-нибудь в таких условиях собор Святого Павла! Грубыми, неотесанными, неподатливыми оказываются вещи и люди, начиная с мятежных каменщиков и ирландцев-подносчиков, кончая инертными поборниками веры, педантичными чиновниками, глупыми, не сочувствующими архитектуре епископами. Все это существует на свете не ради сэра Кристофера, а само для себя. Кристоферу нужно всех победить, всех пересилить, если только он на это способен. Все эти условия против него. Даже всегда справедливая природа, и та лишь отчасти за него, и грозит стать и вовсе против него, если ему не удастся ее покорить! Даже денег достать неоткуда! Благочестивая щедрость Англии рассеяна по стране, далека, неспособна заговорить и сказать: «Я тут». Ее надо прежде окликнуть, и тогда только она отзовется. Благочестивая щедрость и вялая готовность помочь так тиха и невидима, как боги, а затруднения и многочисленные препятствия говорят так громко и стоят так близко! О, бодрый сэр Кристофер, надейся тем не менее на первых и выступи против всех остальных. Покори и победи их трудом, терпением, умением, выдержкой и силой, и установи, наконец, победоносно последний ключ в своде купола Собора Св. Петра, твоего памятника на многие столетия!

Да, помощь всякого рода и благочестивый отклик людей и природы всегда безмолвны и не могут заговорить или выйти на свет Божий, пока с ними не заговорят. Всякое благородное дело вначале «невозможно». На самом деле возможность осуществить такое дело всегда есть. Но ее нужно отыскать в Неизмеримом пространстве, а это доступно одной только вере. Подобно Гедеону, ты должен разложить свое руно у входа в свой шатер, чтобы узнать, не найдется ли под обширным небесным сводом немного благодатной росы. Твое сердце и твоя жизненная цель должны походить на чудесное руно Гедеона, распростертое с безмолвной мольбой к небу, и из бесконечности на тебя низойдет благословенная, удовлетворяющая тебя роса.

Всякий труд человека похож на работу пловца. Необозримый Океан грозит поглотить его и, если пловец не будет мужественно бороться, Океан сдержит свое слово. Но человек беспрерывно и разумно противится волнам, мужественно борется с ними, и послушно несет его море и победителем доставляет к цели. «Точно так же… – говорит Гёте, – обстоит дело со всем, за что берется человек в этом мире».

Отважный мореплаватель, северный морской властелин – Колумб, мой герой, самый царственный из повелителей моря! Не радостная окружает тебя обстановка здесь, на чудовищных, глубоких волнах. Вокруг тебя мятежные, малодушные люди, позади тебя – гибель и позор, перед тобой – непроницаемый мрак ночи. Брат, эти дикие водные горы с бесконечно-глубоким основанием не ради тебя одного очутились здесь. На мой взгляд, у них много своего дела, и не заботятся они о том, чтоб нести тебя вперед. Ревущие ветры, пляшущие гигантский вальс сквозь царство хаоса и бесконечности, не думают том, как надувают они маленькие паруса твоего корабля, который не больше ореховой скорлупы в их глазах. Ты не стоишь среди членораздельно разговаривающих друзей, брат мой. Ты окружен неизмеримыми, безмолвными, дикими, ревущими, обгоняющими друг друга чудовищами. Глубоко в недрах их скрыта одному твоему сердцу лишь видимая помощь тебе. Постарайся добыть ее. Терпеливо обождешь ты, пока безумный юго-западный шторм пронесется. Ловко пользуясь своими знаниями, ты спасешься и смело, решительно пустишься вперед, когда подует благоприятный восточный ветер – олицетворение Возможности. Ты сумеешь строго обуздать мятеж экипажа. Ты весело ободришь малодушных, впавших в уныние. Но жалобы, неразумные речи, утомление, слабость – и других, и свою собственную – ты спокойно оставишь без внимания. В тебе должна найтись, в тебе найдется сила молчания, глубокого, как море, – молчания безграничного, известного одному только Богу. Ты станешь великим человеком. Да, мой мировой боец, ты должен стать выше этого шумного, бесконечного мира, окружающего тебя.

Сильной душой, как руками борца, охватишь ты мир, и заставишь его нести тебя дальше – к новым Америкам – или куда еще захочет Бог!

VI. В сущности говоря, всякий истинный труд – религия, и всякая религия, которая не является трудом, может нравиться браминам, пляшущим дервишам, кому угодно, только не мне. Я преклоняюсь перед изречением древних монахов: «Laborare est огаге» («Трудиться – значит молиться»).

Старше всех проповедуемых Евангелий было Евангелие непроповедуемое, невысказанное и, тем не менее, неискоренимое, вечно живущее, гласящее: «Трудись и в труде находи благоденствие». Человек, сын земли и неба, разве в глубине сердца твоего не скрыт дух бодрящей деятельности, сила, призывающая к труду, воспламеняющая тлеющий огонь, не дающая тебе покоя, пока ты не развернешься, пока ты не дашь силе той воплотиться в добрых делах! Что несистематично и неясно, то ты приведешь в порядок и обработаешь, заставишь повиноваться тебе и нести плоды. Всюду, где царит беспорядок, ты должен выступать в качестве непримиримого врага. Подави беспорядок. Водвори порядок, покорный не хаосу, а Разуму, Божеству! Если на пути твоем растет репейник, выкопай его, чтоб на его месте могла вырасти полезная травка. Попадется тебе не употребленный доселе кусок хлопчатника, собери его белый пух, начни прясть и ткать его, чтоб вместо бесполезной соломы получить хорошую ткань и прикрыть ею нагое тело человека.

Но первым делом, как только столкнешься ты с невежеством, глупостью и грубостью, нападай на них неустанно, не знай отдыха, пока жив, и, благословясь, наноси им удар за ударом. Всевышний Бог явственно повелевает тебе так поступать, если есть у тебя уши, чтоб слышать. Но то же самое повелевает Он тебе и своим неизреченным голосом, более внушительным, чем гром Синая или рев бури. Разве ничего не говорит тебе молчание глубокой вечности, миров, лежащих по ту сторону утренней звезды? Еще не родившиеся столетия, старые гробницы с истлевшим в них прахом, даже давно высохшие слезы, когда-то орошавшие его, – не говорят они тебе разве того, чего не слыхало еще ни одно ухо? Глубокое царство смерти, звезды, никогда не останавливающиеся на своем пути, и пространство, и время, все возвещает тебе непрестанно и безмолвно: «Трудись, пока день, потому что настанет ночь, когда никто не сумеет действовать».

Всякий истинный труд свят. В каждой истинной работе, хотя бы то было просто рукоделие, есть что-то божественное. Труд широкий, как земля, упирается вершиною в небо. Труд в поте лица, в котором принимают участие и мозг, и сердце, труд, породивший вычисления Кеплера, рассуждения Ньютона, все знания, все героические поэмы, все совершенные на деле подвиги, все страдания мучеников до «кровавого пота смертного страха», признанного всеми божественным, о братья, если это – не молитва, тогда молитву надо пожалеть, потому что это – самое высокое, что до сих пор известно нам под Божьим небом.

Что ты такое, что ты жалуешься на избыток труда и работы в жизни? Не жалуйся. Взгляни вверх, усталый брат мой. Ты увидишь там, в Божьей вечности, своих сотрудников. Они еще живы, они одни еще продолжают жить – святая толпа бессмертных, небесные телохранители царства человечества. Даже в слабой людской памяти долго живут они как святые, как герои, как боги! Одни они переживают, одни они населяют неизмеримую пустыню времен! Небо, хоть и сурово, но не без милости по отношению к тебе. Небо благосклонно к тебе, как благородная мать, как та спартанка, что говорила сыну, подавая ему щит: «С ним, сын мой, или на нем!» Так и ты должен с честью вернуться домой. Так и ты (не сомневайся в том) с честью появишься в своей далекой отчизне, если ты в бою сохранишь свой щит. В вечности, в глубоком царстве смертных ты не будешь чужим, ты всюду явишься полноправным гражданином! Не жалуйся. Даже спартанцы не жаловались.

А ты кто, что позволяешь себе хвастаться своей праздной жизнью и самодовольно выставляешь напоказ блестящие, позолоченные экипажи с мягкими подушками, где ты сидишь, сложа руки, словно собираясь уснуть? Взгляни наверх, вниз, вокруг, впереди и позади себя, не увидишь ли ты где-нибудь хоть единого праздного героя, светлого Бога или хотя бы черта? Ничего этого ты не увидишь! На небе, на земле, в воде и под землей нет ничего, похожего на тебя. Ты единый в своем роде из всех творений и принадлежишь ты нынешнему необычайному веку или пятидесятилетию! На свете существует лишь одно чудовище, и это – праздный человек. В чем его вера? Он считает, что природа – создание мечтателей; что хитрый попрошайка и вор может иногда хорошо прокормиться; что Бог – ложь, и что человек и жизнь человеческая тоже лишь ложь. Ах, кто из нас может сказать: «Я поработал»? Прилежнейшие из нас – лишь бесполезные слуги, и чем они прилежней, тем больше сознают они это. Самые старательные люди вправе сказать: «Часть жизни своей потратил я зря». Тот же, кто, за исключением «официальных случаев», не имеет другого дела, как только грациозно или неграциозно предаваться безделью и порождать сыновей, столь же праздных, что должен такой человек сказать о себе, если он хочет быть справедливым!

Что касается вознаграждения за труд, то можно бы многое сказать по этому поводу, и многое еще скажут, многое еще напишут об этом.

«Честная поденная плата за честный поденный труд» – вот минимальное требование людей! Денежное вознаграждение «таких размеров, чтоб работник мог жить и дальше работать», также необходимо для благороднейшего из тружеников, как и для ничтожнейшего, если вы хотите, чтоб он остался в живых!

Мне хочется сделать только одно замечание по отношению к верному классу, благородному и самому благородному, бросающему свет и на другие классы и на улаживание этого затруднительного вопроса о вознаграждении: награда за всякое благородное дело дается или на небе или нигде. Ни в каком банке на свете тебе, героическая душа, не учтут твоего векселя. Людьми созданные банки не знают тебя или узнают, лишь когда пройдут века и поколения, и тебя уже не сумеет достигнуть людская награда.

Но нужна ли тебе, собственно говоря, награда? Разве ты стремился к тому, чтоб за свой героизм набить себе брюхо лакомыми кусками, вести пышную, комфортабельную жизнь и достичь в этом мире или в ином того, что люди называют «счастьем»? Я за тебя отвечаю с уверенностью: нет. Вся духовная тайна новой эпохи в том и заключается, что ты со спокойной головой, от всего сердца можешь за себя решительно ответить: нет!

Брат мой, мужественный человек должен подарить свою жизнь. Подари ее, советую тебе, или ты ждешь случая приличным образом ее продать? Какая же цена, примерно, удовлетворила бы тебя? Все творенья в Божьем мире, все пространство во Вселенной, вся вечность времен и все, что в них есть, – вот что ты бы потребовал, и на меньшее ты бы не согласился, в этом ты должен сознаться, если хочешь быть правдивым. Твоя жизнь – все для тебя, и взамен ее ты пожелал бы себе все. Ты – неразумный смертный или, вернее, ты бедный одаренный вечной жизнью смертный, и в тесной темнице мира ты кажешься неразумным. Никогда ты жизнь свою или хоть часть своей жизни не продашь за надлежащую цену. Подари же ее по-царски, пусть ценой ей будет ничто. Тогда окажется, что ты в известном смысле получил за нее все! Человек с героической душой – а разве, благодаренье Богу, не всякий человек – дремлющий герой? – должен так поступить в любое время и при всяких обстоятельствах. В самые героические времена, как и в самые негероические, человек должен сказать, как сказал Бернс про свои маленькие шотландские песни (крошечные капельки небесной мелодии в такое время, когда было столько немелодичного на свете) гордо и в то же время смиренно: «Клянусь небом, либо они бесценны, либо ничего не стоят, мне ваших денег за них не нужно!» Такое отношение должно оказать огромное влияние на урегулирование вопроса о вознаграждении за труд.

В сущности говоря, мы совершенно согласны со старинными монахами: трудиться – значит молиться. «Laborare est огаге». Во многих отношениях истинный труд на деле оказывается настоящей молитвой. Тот, кто работает, в чем бы работа его ни состояла, придает форму невидимым вещам, воплощает их, и каждый работник – маленький поэт. Его идея, хотя бы то была только идея для изготовления глиняной тарелки, не говоря уже о создании эпического стихотворения, видима пока только ему одному, и то лишь наполовину. Для всех других она – нечто невиданное и невозможное, даже для самой природы это – нечто невиданное доселе, вещь, которая до сих пор еще не была – по всей вероятности вещь «невозможная», потому что до сего времени она была Ничто! Невидимые силы имели повод охранять такого человека, потому что он творит в Невидимом и для него. Да, если взоры человека будут направлены лишь на видимые силы, тогда уже лучше ему отказаться от исполнения своей задачи. Из того Ничто, над которым он работал, никогда не выйдет ничего хорошего. Ничего, кроме обмана, кроме чего-то притворного, чего лучше и не создавать.

Если ты намерен написать стихотворение, поэт, и при этом ничего не имел в виду, кроме рецензентов, гонорара, книгоиздателя и популярности, то у тебя ничего не выйдет, потому что в твоем творении нет правды! Хотя бы оно было напечатано, прошло через массу рецензий, заслужило похвалу, продано в двадцати изданиях, – что с того? Твое произведение, на философском и на коммерческом языке, все еще Ничто. Всего чаще лишь призрак, обман зрения. Благодетельное забвение безостановочно грызет его и не успокоится до тех пор, пока хаос, создавший его, не поглотит его снова.

Тот, кто не сдружился с невидимым и с молчанием, никогда не создаст видимого и говорящего. Ты должен спуститься к матерям, к теням усопших, и, как Геркулес, терпеть и трудиться, если ты хочешь победоносно вернуться к солнечному сиянию.

Как в бою, в сражении – потому что это действительно бой – должен ты презреть и страданья, и смерть. Радостные голоса из утопических стран изобилия, как рев жадного Ахерона, должны умолкнуть под твоими победоносными шагами. Твоя работа должна, как труд Данте, «заставить тебя похудеть на многие годы». Свет и его награда, его приговор, советы, поддержка, препятствия, должны быть как дикий морской прилив, хаос, по которому тебе приходится плавать и плыть на парусах. Не дикие волны и их, смешанные с морской травой, течения должны указывать тебе путь, а одна лишь звезда твоя должна руководить тобой – «Se tu segui tua Stella!» Одной лишь звезде своей, то ярко сияющей над хаосом, то на миг угасающей или зловеще темнеющей, одной ей должен ты постараться следовать. Нелегкая, я думаю, задача – таким образом прокладывать себе путь сквозь хаос и адскую тьму! Зеленоглазые драконы подстерегают тебя, трехглавые Церберы – не без своего рода сочувствия! «Eccoui Гиош chestato all’Inferno». Ведь в сущности говоря, как сказал поэт Дрэйден, ты действительно идешь всю дорогу рука об руку с чистейшим безумием, которого никак нельзя назвать приятным спутником! Пристально вглядываешься ты в безумие, в его неисследованное, безграничное, бездонное, мраком ночи окутанное царство, и стараешься извлечь из него новую премудрость, как Эвридика из преисподней. Чем выше премудрость, тем теснее ее близость, ее родство с чистым безумием. Это верно в буквальном смысле слова: в немом удивлении и страхе придешь ты к заключению, что высшая премудрость, пробираясь на свет Божий, часто приносит с собой приставшие к ней остатки безумия.

Все творенья, каждое в своем роде – превращение безумия в нечто осмысленное – это, несомненно, религиозное дело, немыслимое без участия религии. Иначе ты не создал творенья, а лишь заботился о том, что приятно для глаз, лишь жадно гонялся за наградой, за быстрейшей выделкой мнимых ценностей с целью получить вознаграждение. Вместо хороших поярковых шляп, которыми можно было бы прикрыть голову, ты создал лишь большие, из дерева и гипса изготовленные, шляпы для рекламы, как те, что развозят по улицам на колесах. Вместо земного и небесного руководства для душ людей ты занимаешься прениями о черных или белых стихарях. Перед тобой чучела пап из голоса и кожи, земные законодатели, «организующие труд», вырабатывая закон о хлебе. Измученная земля до того полна таких явлений, что готова взорваться. Все это показное, все гладко, чтобы не оскорбить ни чувства, ни зрения. Но тем не менее все это достойно проклятия, гибельно для тела и души. Ни один человек никогда не творил иначе, как благочестиво. Ни один, не исключая бедного ремесленника, ткача, соткавшего твое платье, сапожника, тачавшего твои сапоги. Все люди, если они работают не так, как на глазах у Великого Надзирателя, работают неправильно и на свое собственное и чужое несчастье.

VII. «Трудиться – значит молиться». В этих словах скрыт высокий смысл, при теперешнем положении молитвы и всякого поклонения понятный лишь немногим. Но кто понимает их истинное значенье, тому понятно пророчество относительно всего будущего – это последнее Евангелие, заключающее в себе все остальное. Его Собор – купол неизмеримого – видал ли ты его? Его кровля – Млечный путь, под ногами у него – зеленая мозаика лугов и морей, алтарем ему служит звездный трон Вечного! Его молебны и псалмы – великие дела, героические поступки, и муки, и искренние, от всего сердца идущие, речи смелых сынов человеческих. Хоровые песни поют старые ветры и океаны и низкие, неясные, но красноречивые голоса судьбы и истории.

VIII. Труд – призвание человека на земле. Обстоятельства так складываются, что настанет день, когда человеку, не имеющему работы, будет невозможно показаться в пределах нашей Солнечной системы, и ему придется искать другую, ленивую планету.

IX. Задача человека на земле, назначение всякого отдельного человека быть попеременно то учеником, то работником. Или, вернее, быть одновременно учеником, учителем и исследователем. От природы одарен человек силой не только учить и подражать, но и силой действовать и познавать себя. Разве мир, в котором мы живем, не бесконечен, и разве мы не видим, что самые близкие, друг от друга зависящие отношения постоянно изменяются последними открытиями соотношений между предметами? Если бы когда-нибудь удалось превратить человека в простого ученика, так что ему ничего не оставалось бы наследовать и исправлять, если бы когда-нибудь можно было установить теорию Мироздания окончательную и совершенную, которую оставалось бы только выучить наизусть, тогда человек был бы духовно мертвым, тогда род людской перестал бы существовать.

X. Сколько правды в старинной басне о сфинксе, который лежал на большой дороге, задавал путникам загадку и разрывал их на части, если они не могли ее решить. Таким сфинксом для всех людей, для всех людских обществ является наша жизнь. Природа как сфинкс божественна, мила и нежна. У нее лицо и грудь богини, но в то же время когти и тело львицы. В ней есть что-то небесно-прекрасное – порядок и разум – и черная роковая жестокость порождение ада. Она – богиня. Но богиня, лишь наполовину освобожденная из темницы, наполовину еще заточенная в тюрьме. Отчетливое, милое переплетено еще с невысказанным, хаотическим.

Как это верно! Разве не ставит нам жизнь загадки? Каждого человека она ежедневно вопрошает ласковым тоном, но страшно многозначительно: «Знаешь ли ты значенье сегодняшнего дня? Стараешься ли ты разумно сделать то, что ты в состоянии сделать сегодня?»

Природа, Вселенная, судьба, существование, или как вы там называете неизъяснимую действительность, среди которой живем мы и боремся, разве не представляется она как божественная невеста. Или как клад человеку мудрому и храброму, способному понять и исполнить ее законы. И как уничтожающий демон для тех, кто на это не способен?

Разреши ее загадку, и будет благо тебе. Не разрешишь ее, пройдешь мимо, оставив ее без вниманья, и она сама ответит тебе на свой вопрос. Но ответит зубами и когтями. Потому что природа – немая львица и яростно растерзает тебя, не внемля твоим мольбам.

Ты уже не победоносный жених ее, а разбитая жертва заклания. Как это неминуемо и должно случиться с уличенным в измене рабом.

С народами дело обстоит точно так же, как и с отдельными лицами. Сумеют ли они разрешить предложенную им загадку или нет?

В этом, в сущности, секрет всех несчастных людей, всех несчастных народов. Они забыли настоящую, внутреннюю правду, променяли ее на внешний блеск. Они неверно отвечают на вопрос сфинкса. Неразумные люди не могут правильно решить его вопроса! Неразумные люди принимают внешний, преходящий успех за вечные дела и запутываются все больше и больше.

Глупые люди полагают, что раз наказание за злое дело не последовало тотчас же, то здесь на свете нет справедливости. А если есть, то лишь случайная. Наказание за злое дело задерживается иногда на несколько дней, иногда на несколько столетий. Но оно также верно, как жизнь. Также неминуемо, как смерть! В центре мирового водоворота все еще живет и говорит Бог, Бог истинный, как в древние времена. Великая душа мира справедлива.

XI. В произнесенном слове, в написанном стихотворении сказывается, говорят, квинтэссенция человека. Тем более это верно про сделанную работу. Вся нравственность человека, его ум, терпение, выдержка, порядочность, система, проницательность, гениальность, энергия, – одним словом, все силы, которыми обладает человек, – все написано в выполненной им работе. Работать – значить испытать свои силы в борьбе с природой и ее никогда не обманывающими законами. Они-то вынесут человеку правильный приговор. Столько-то добродетелей и способностей нашли мы в нем. Столько-то – и больше ни одной! Столько-то способности было у него согласоваться со мной и с моими неизменными, вечно истинными законами, работать и трудиться сообразно с ними, как я ему приказывала, и ему это удалось, или не удалось, как вы видите!

Деятельность в соответствии с требованиями великой природы – разве это не добродетель во всех отношениях? Хлопчатую бумагу можно прясть и продавать. Можно достать рабочих, чтоб прясть ее. И наконец, можно продавать сотканную материю, следуя в этом деле предписаниям природы. Если не следовать предписаниям природы, то и ткани не получите. Если же вы ее не получите, если не будет в продаже бумажных материй, то природа уличит вас в бессилии. Сила ваша – не сила, ваш труд – бесплоден!

Уважай способность до тех пор, пока она делает честь человеку. Я всегда уважаю человека, которому удается его труд.

XII. Воистину, в сем мире нет ничего мертвого. То, что мы называем мертвым, на самом деле лишь изменено. Силы его действуют лишь иным образом. «Лист, гниющий на сыром ветру, – как кто-то выразился – имеет еще силу: иначе как мог бы он гнить? Весь мир наш – бесконечно сложное, запутанное соединение сил, разнообразнейших сил. Начиная с силы тяготения и кончая мыслью и волей. В свободе человека, в непреложности законов природы, во всем мире ни что не дремлет ни на одно мгновенье. Все бодрствует и деятельно творит. Нигде ты не увидишь предмета в одиночном бездействии, начиная с медленно распадающихся со времен сотворения мира гранитных гор, вплоть до рассеивающегося дыма, до живого человека, вплоть до поступка, до слова человека. Мы знаем, что сказанного не вернешь. Тем более не вернешь ты сделанного. «Сами боги, – говорит Пиндар, – не могут уничтожить содеянного поступка». Да, что случилось раз, то случилось навек, то ввергнуто в бесконечное время, и остается ли оно надолго видимым для нас или быстро исчезает, вечно действует и растет, как неразрушимый, новый элемент в беспредельности вещей. Да и что такое представляет собою эта беспредельность вещей, которую мы называем Вселенной, если не деяние, совокупность поступков и действий? Живая, готовая сумма, которой никто не в состоянии вычислить, состоит из трех слагаемых, явных для всех: все, что случилось, все, что случается и все, что случится в будущем. Пойми это как следует: все, что ты видишь, – результат поступка, следствие и выражение напряжения силы. Совокупность вещей – это бесконечное спряжение глагола «творить». Безбрежное море сил, власти творческой, где силы трепещут и кружатся, подымаясь дружными течениями, широкими как неизмеримость, глубокими как вечность, прекрасными, страшными и непонятными – вот что человек называет жизнью и миром. Окрашенная в тысячу цветов огненная картина, одновременно скрывающая от глаз наших явления и обнаруживающая их, отражение – едва уловимое жалким мозгом и сердцем человека – Неизреченного, живущего в свете, когда кругом царит тьма, сквозь которую никто не может к Нему пробраться – вот жизнь и мир. Выше блестящего звездного пути, раньше начала времен трепещут творческие силы вокруг тебя, да и ты принадлежишь к числу их на том месте, на котором сейчас стоишь, в тот самый момент, который ты сейчас видишь на своих часах.

XIII. Сильный человек всегда найдет себе дело, то есть трудности, страдания в той мере, какие только ему по силам.

XIV. Талантливый человек, в какой бы период истории он ни родился, всегда найдет довольно работы, никогда не может он вступить в жизнь при таких обстоятельствах, чтобы не было противоречий, нуждающихся в примирении, чтобы не было трудностей, на преодоление коих потребуются его силы, если только силы этой, вообще, достаточно. Везде душа человеческая находится между полушарием мрака, на границе двух враждующих царств: необходимости и свободной воли.

XV. Положение, не имеющее своего идеала, своей обязанности, никогда еще не было занято ни одним человеком. Да, в этой бедной, жалкой, презренной действительности, в которой ты сейчас живешь, заключен идеал твой, здесь или нигде. Отсюда стремись к нему, надейся, живи и будь свободен. Глупец! Идеал твой лежит в тебе самом, препятствия к нему скрыты тоже в тебе самом. Твое состояние – лишь материал, из которого ты должен образовать, сформировать этот идеал.

XVI. А вы, работники, уже стоящие на работе, взрослые люди, благородные, достойные уважения, вас призывает свет к новому труду, к новым благородным поступкам. Победите бунт, раскол, широко распространенное отчаяние своим мужеством, справедливостью, мягкостью и мудростью. Хаос темен и глубок, как ад. Заставьте воссиять свет, и мы увидим вместо ада зеленый цветущий мир. Нет ничего более великого, как заставить какой-нибудь уголок Божьих созданий стать плодороднее, лучше, достойнее Бога, заставить сердца человеческие стать немного умнее, мужественнее, счастливее, благосклоннее. Эта задача достойна какого-нибудь бога. Черный ад мятежа, варварства, отчаяния может быть превращен людскими усилиями в своего рода небо, очищенное от копоти, от мятежа и от потребности в бунте. Вечная дуга небесной лазури подымается и над ними и над их хитрыми махинациями, как над порождением неба, и Бог, и люди спокойно смотрят на это.

XVII. Я уважаю людей двух категорий и только двух. Во-первых, трудящегося работника, созданными из земли орудиями покоряющего землю, превращая ее в собственность человека. Достойна уважения грубая, сведенная, мозолистая рука, в которой, тем не менее, есть нечто царственно-величественное, потому что она держит скипетр нашей планеты. Почтенным нахожу я грубое, загорелое лицо работника с бесхитростным умом, потому что это лицо человека, живущего так, как человек должен жить. Да, я тебя еще больше уважаю за грубость твою, именно потому, что нам приходится и пожалеть, а не только любить тебя! Тяжело обремененный брат! Из-за нас так гнулась спина твоя, из-за нас твои прямые члены так изуродованы. Ты был нашим рекрутом, тебе выпал жребий, и в то время, как ты за нас воевал, ты сделался калекой. И в тебе заключался созданный Богом образ, но ему не суждено было развернуться. Труд крепкой пеленою окутал тебя и лишил тело твое и душу твою свободы. И все же продолжай работать, трудись! Ты исполняешь долг свой, хотя бы другие его и не исполняли, ты трудишься ради необходимого, ради насущного хлеба.

Другого человека уважаю я еще гораздо больше – того, который трудится ради необходимого душе человеческой, не ради хлеба насущного. И он исполняет свой долг, стремясь к внутренней гармонии и содействуя ей словом и делом. Всего выше стоит такой человек, когда его внешние и внутренние стремления составляют одно, когда мы можем назвать его художником. Не простым рабочим, а воодушевленным мыслителем, небом созданными орудиями завоевывающим небо! Если бедный скромный труженик работает, чтобы добыть нам пищу, то разве одаренный умом и гением человек не должен трудиться в свою очередь для него, чтобы дать ему свет, руководство, свободу и бессмертие! Этих двух людей на различных ступенях их развития уважаю я глубоко. Все другое – лишь дым и прах. И дуновенья ветра достаточно, чтобы его не стало. Но несказанно трогательным нахожу я соединение этих двух типов в одном лице, когда тот, кто наружно должен трудиться для удовлетворения самых низменных человеческих потребностей, внутренне работает для самых высоких из них. Я не знаю ничего в мире выше святого, обрабатывающего землю, если такой человек в наше время еще может встретиться. Такой человек вернет тебя к временам Назарета. Сияние неба поднимется перед тобой из глубочайших недр земли подобно свету, блестящему во мгле.

XVIII. Не за тяжелый труд жалею я бедняка. Все мы должны либо трудиться, либо красть (каким бы названием мы не прикрывали своей кражи), что гораздо хуже. Ни один честно трудящийся человек не находит, что его задача – одно лишь препровождение времени. Бедняк голоден, ему хочется пить, но и для него найдутся пища и питье; он тяжко обременен и устал, но небо посылает ему сон, и даже сон глубокий. В его закоптелой избе на него нисходит благодатный отдых, сновидения пестрой чередой проносятся перед ним. Но я жалею его за то, что светильник духа его угасает, что ни один луч небесного или хоть земного знания не доходит до него, и лишь в густой мгле, как два призрака, живут страх да дерзость.

Неужели в то время, когда тело так сильно, душа должна быть ослеплена, искалечена, погружена в оцепенение? Неужели и это также дар Божий, уделенный человеку еще на небе, и которому не суждено было на свете развиться? Что человек должен умереть в неведении, хотя он был одарен способностью к познанию, – это я называю трагедий, хотя бы явление это и повторялось до двадцати раз в минуту, как оно и выходит по известным вычислениям. Та жалкая частичка знания, которой добилось соединенное человечество, среди целого моря неведения должна была бы сделаться достоянием всех людей.

XIX. Разве сильная правая рука, прилежная и ловкая, недостойна названия «скипетр нашей планеты»? Кто может работать, тот прирожденный король. Тот в тесной связи с природой, властелин, повелитель вещей и в своей сфере жрец и царь природы. Кто не может работать, тот лишь присваивает себе царское достоинство, в каком бы он наряде не выступал, он прирожденный раб всех вещей. Человек, чти свое ремесло!

XX. Современный эпос нужно назвать не «Оружие и человек», а «Орудие и человек». Что такое наши орудия, начиная с молотка и лота и кончая пером, если не оружие, которым мы боремся с безрассудством и с глупостью. Которым мы сокрушаем не своих же собратьев, а нашего непримиримого врага, заставляющего всехнас страдать, – это отныне единственная законная война.

XXI. Что касается отдельного человека, то его борьба с духом противоречия, живущим и внутри, и вне его, продолжается непрестанно. Мы говорим про злой дух, который можно назвать и слабым, и жалким духом, живущим и в других, и в нас самих. Его движение вперед, как и всякая ходьба – по определению физиков – продолжительное падение.

XXII. Жизнь никогда не была для людей веселым праздником. Во все времена тяжелая доля миллионов бессловесных людей, рожденных для тяжких трудов, была искалечена страданиями, несправедливостью, тяжким бременем, неминуемым и подчас навязанным произволом. Не забава, а горькая работа наносила раны и мышцам, и сердцу.

XXIII. Никогда жизнь человеческая не была тем, что люди называют «счастливой». Никогда. И не может этого быть. Беспрестанно предавались люди мечтаниям о рае, о какой-нибудь земле преизобилия, где в ручьях течет вино, к деревьям привешена колбаса да жаркое. То был лишь сон, неисполнимый сон.

Страдания, противоречия и заблуждения поселились надолго, а быть может, и навсегда на нашей земле. Разве труд – не удел человека? И какая работа в настоящее время бывает радостна и не сопряжена со страданием? Труд и забота являются перерывом в состоянии покоя и комфорта, неразумно представляющимся людям как счастье. И тем не менее без работы никакой отдых, никакой комфорт не были бы даже мыслимы.

Таким образом, зло или то, что мы называем злом, должно существовать вечно, пока жив человек. Зло, в самом широком смысле, какое мы можем ему прописать, является тем темным, запутанным материалом, из коего свободная воля человека должна построить здание порядка и добра. Вечно должна боль понукать нас к работе, и только в свободном стремлении к деятельности мы можем добиться счастья.

XXIV. Нет, творчество не может даваться легко. Юпитер испытывает сильную боль и чувствует, как огнем охвачена голова его, из которой силится выйти вооруженная Афина Паллада. Что касается фабрикации, то это, конечно, дело иного рода. И оно может быть легким или трудным, в зависимости от точки зрения. Но и тут наблюдается общая истина, что ценность производства состоит в прямой зависимости от степени труда, потраченного на него.

XXV. Так было с самого начала, так оно и останется до конца. Поколение за поколением принимает форму тела и выходит на свет Божий из темной ночи со своей небесной миссией. Всю силу и весь огонь, скрытый в каждом из нас, берет себе жизнь. Один отдает все свои силы промышленности, другой знанию, третий погибает в борьбе с братом-человеком, и тогда его, посланца неба, отзывают обратно. Его земная оболочка отпадает и превращается в прах. Как неистово гремящая, неистово открывающая огонь небесная артиллерия, гремит и пылает таинственный род людской, появляясь длинным рядом отдельных, быстро следующих друг за другом возвышенных личностей из неизведанной глубины. Подобно созданной Богом огнедышащей толпе духов, мы, вынырнув из моря вечности, бурно проносимся над удивленной землей и снова погружаемся в вечность. Горные хребты мы сравниваем с землей на пути своем, и высушиваем моря. Может ли земля, мертвая земля – призрак – противостоять духам, одаренным жизнью, духам действительно сущим? Самый твердый алмаз носит на себе след наших шагов, и последний арьергард наших полчищ найдет следы первого авангарда. Но откуда мы? О, Боже, куда мы? Ум не знает этого. Вера не знает. Одно лишь известно: что через тайны проходит человечество от Бога к Богу.

XXVI. Известное «рыцарство труда», известная благородная гуманность и практическая божественность труда может быть осуществлена еще в этом мире.

Но почему же не сейчас? Почему мы возносим молитвы к небу, вместо того, чтобы самим приняться за дело? Надо начинать в настоящее время, если хотим, чтобы в будущем что-нибудь удалось. Ты, пророчествующий, верующий, начни же сам исполнять свое пророчество. Протяни руку, прося Божьим именем. Знай, что слово «невозможно» там, где приказывают Истина, Милосердие и вечный голос природы, должно быть вычеркнуто из словаря мужественного человека. Что, если все ответят тебе «невозможно» и шумною толпой бросятся в другую сторону, и ты останешься один? Тогда настанет твой час, тогда наступит возможность для тебя. Тогда очередь за тобой. Тогда примись за дело и ни у кого не спрашивай совета, слушайся лишь себя да Бога. Брат, в тебе заключена возможность создать многое, возможность написать историю героической жизни на скрижалях вечного неба.

XXVII. Человек рожден, чтобы бороться. И всего лучше, пожалуй, можно его определить как прирожденного борца. Жизнь его – сражение и марш под предводительством истинного Полководца. Человеку вечно приходится бороться, то с необходимостью, бесплодием, нуждой, болотистыми пространствами, непроходимыми лесами, нечесанным льном или хлопчатой бумагой, с ослеплением бедных его современников. Обманчивые видения проносятся перед взором моего бедного собрата и заставляют его предъявлять ко мне требования не подобающие ему. Всякая борьба сводится к столкновению сил, из которых каждая считает себя сильнее (иными словами, считает, что правда на ее стороне), сводится к столкновению прав. Во время борьбы преходящая часть бойца рассыпается в прах после достаточного числа поражений, и лишь когда этот процесс закончен, тогда выступает наружу Вечное, Истинное, Правильное.

Теперь мы можем заметить, как при этих обстоятельствах поступит благородный, благочестивый рыцарь, и как выкажет себя неблагородный, забывший Бога вандал. Победа – цель обоих. Но глубоко в сердце благородного человека ясно начертано, что он одержит в конце концов победу. Это также верно, как то, что сотворил его Бог и Божья справедливость. И она одна, будь она даже совершенно невидима при всех предприятиях и во всех боях, должна ее одержать.

XXVIII. Поле битвы тоже бывает велико. Если правильно взглянуть на дело, то это своего рода квинтэссенция труда. Труда до крайности сконцентрированного – значение нескольких лет, собранное в один единственный час. И тут ты должен быть силен, и силен не одними лишь мышцами, если хочешь одержать победу. Тут тебе придется еще быть сильным сердцем и благородным душой. Ты не должен бояться ни страдания, ни смерти. Ты не должен любить ни покоя, ни жизни. Во гневе должен ты не забывать милосердия и справедливости. Ты должен быть рыцарем, а не диким индейцем, если ты хочешь, чтобы победа была за тобой! Это закон всякой борьбы: как против ослепленных людей, так и борьбы с нечесанным льном и с чем бы иным не приходилось бороться человеку на веку своем.

XXIX. Чем бы человек ни занимался, его работа будет тогда лишь хороша, если он знает, когда нужно остановиться. Иной человек напрасно изнемогает от беспокойства, он не может приобрести надлежащей сноровки – это не мастер своего дела, а лишь несчастный кропатель, не знающий, когда он готов. Абсолютное совершенство недостижимо. Ни одному плотнику не удавалось получить математически правильный угол, и тем не менее все плотники знают, когда угол готов, и не теряют времени над дальнейшим исправлением его, не стараются сделать угол слишком правильным. Кто слишком старается, тот также болен духом, как тот, кто вовсе не старается. Ловкий человек, здоровый духом, прилагает ко всякому делу ровно столько стараний, сколько оно заслуживает, и потом без угрызений совести оставляет работу в покое.

XXX. Разве мы не вправе сказать и тут, как везде: довольно, если каждый день приносит с собой свою собственную муку! Наша задача не в том, чтоб преобразовать всю будущность. Достаточно, если мы преобразуем лишь небольшую часть ее в соответствии с уже известными правилами. Быть может, каждый из нас, если отнесется достаточно серьезно к своей задаче, сумеет узнать, какая часть общей работы приходится на его долю. Пусть он свою работу делает от всего сердца и не останавливается. Общий исход работы зависит, как это и было всегда, от разума более высокого, нежели ум человека.

XXXI. Повторим слова бедного француза, сказанные им членам Конвента: «Je demande l’arrestation des coquins et des laches». Но только не на час, а на всю жизнь. Арестовать всех мошенников и трусов – задача нелегкая, и немало пройдет времени, пока всех их целиком или хоть частью удастся переловить. Но если хоть один попадется вам, арестуйте его, Бога ради. Все хоть одним меньше останется на свободе.

XXXII. Если ты сталкиваешься с ложью – истребляй ее. Ложь для того только и существует, чтобы ее истребляли. Неправда искренно ждет и требует того, чтобы ее преследовали. Но проверь себя хорошенько, чтобы знать, в каком духе ты так поступаешь. Не из ненависти, не из себялюбивой, торопливой горячности, а с чистым сердцем, со священным рвением. Мягко, почти сострадательно должен ты уничтожать зло. Не правда ли, ведь ты не хочешь уличенную тобою ложь заменить другой, неправду заменить несправедливостью, исходящей от тебя и подающей повод к новой неправде? Тогда конец был бы хуже начала.

XXXIII. Каждый может и должен быть настоящими человеком: т. е. быть чем-то высоким, быть творцом великих дел, все равно как один желудь мог бы покрыть всю землю дубами! Каждый может что-нибудь сделать. Только бы он честно трудился, а исход можно со спокойным сердцем предоставить высшей Силе.

XXXIV. Во всяком случае, тот, кто хочет честно трудиться, должен глубоко веровать. Кто на каждом шагу ждет одобрения света, кто не может обойтись без сочувствия толпы и собственное убеждение приноравливает к мнению людей, тот жалкий слуга внешности – какую работу ни дайте ему, он всякую плохо исполнит. Всякий такой человек ежедневно содействует общему падению. Всякая работа, исполненная таким образом, с точки зрения внешнего блеска, только злит людей и порождает новые беды.

XXXV. Послушание – наш общий долг и наше назначение. Кто не может покориться и сгибаться, тот будет сломлен. Мы должны вовремя освоиться с мыслью, что в сем мире хотенье равно нулю по сравнению с долгом и составляет лишь небольшую дробь того, что случается на деле.

XXXVI. Самое неприятное чувство – это чувство собственного бессилия, или, как говорит Мильтон: быть слабым – вот настоящее несчастье. И все же сила ни в чем ином не может себя проявить, как лишь в счастливо доведенной до конца работе. Что за разница между колеблющейся способностью и твердым, лишенным сомнений исполнением плана! Известное смутно выраженное самосознание живет в нас и только дела наши могут отчетливо и решительно показать нам нас самих.

Наши дела – зеркало, в коем дух впервые видит свои очертания. Отсюда и неразумность невозможного требования: «Познай самого себя», если не перевести его словами: «Познай, что ты способен сделать все хоть отчасти возможное».

XXXVII. Человек, которому хотелось бы работать и который не находит себе дела – самое грустное зрелище, доставляемое нам неравномерным распределением счастья на земле.

XXXVIII. Во всех детских играх, даже при своевольной ломке и порче вещей, видно стремление к творчеству. Мальчик чувствует, что он рожден быть человеком, что его призвание – труд. Ему нельзя сделать лучшего подарка, как дать орудие в руки. Будь то нож или ружье, средство строить или разрушать – и то и другое – работа, и ведет к изменению вещей. Играми, требующими ловкости и силы, мальчик, состязаясь с другими, учится совместной деятельности, мирной или воинственной, готовится быть правителем либо управляемым.

Не унывать

I. Маленькая спасательная лодка, называемая Землей, с ее шумным экипажем – родом человеческим, со всей ее беспокойной историей исчезнет в один прекрасный день, как исчезает облачко с небесной лазури! Ну что такое человек? Он существует лишь час, и раздавить его не труднее, чем моль. И все же в жизни и деятельности верующего человека лежит нечто – нам в том порукой вера – нечто такое, что неподвластно разрушительной силе времени, что одерживает победу над временем, что есть и будет даже тогда, когда уже не будет времени.

II. Человек в собственном сердце своем носит вечное. Стоит ему заглянуть в свое сердце, и прочтет он в нем о вечности. Он знает сам, что будет долго – вечно, и что ни в каком случае на долговечность рассчитывать не может!

III. Причина людского несчастья лежит, как мне кажется, в его величии. В нем есть что-то бесконечное, чего он при всей своей хитрости не может похоронить под конечным. Могут ли соединенные усилия всех министров финансов современной Европы сделать хоть одного сапожника счастливым? Они не могут этого сделать. А если и могут, то только на час. Потому что и у сапожника есть душа, и требования ее совсем иные, нежели требования его желудка. Душа, для продолжительного удовлетворения и насыщения которой потребовался бы не больше и не меньше, как Бесконечный Божий мир, отданный ей в исключительную собственность, дабы в нем бесконечно наслаждаться и удовлетворять всякое свое желанье, как только оно появится. Не говорите поэтому о целых океанах дорогого вина. Для сапожника с вечной душой это все равно что ничего! Не успеет океан наполниться, как человек станет роптать, что вино могло бы быть еще лучше. Попробуйте подарить человеку полмира, и вы увидите, что он затеет ссору с владельцем второй половины и будет утверждать, что его обидели.

IV. Все видимые предметы суть эмблемы. То, что ты видишь, не существует само для себя. Строго говоря, оно и вовсе не существует. Потому что материя существует лишь в зависимости от духа и для того, чтобы изобразить идею, воплотить ее. С этой точки зрения сам человек и все его земное существование – не больше как эмблема, одеяние или видимая драпировка для божественного «Я». Как искра с неба, брошенная вниз на землю. Поэтому и про человека говорят, что тело его лишь служит ему оболочкой.

V. Человек, «символ вечности, скованный временем», не дела твои, которые все смертны и бесконечно малы, из коих величайшее стоит не больше самого мелкого, а лишь дух, в котором ты работаешь, имеет некоторую ценность и продолжительность.

VI. С душой человека происходит то же, что было с природой: начало творчества ее – свет. Пока глаз не видит, все члены томятся в неволе. Божественный миг, когда над бурно мечущейся душой, как некогда над диким хаосом, раздаются слова: да будет свет! Разве для величайшего из людей этот момент не столь же чудесен и божествен, как для простейшего из смертных, почувствовавших его.

VII. Люди с созерцательным направлением ума переживают временами задумчивые, сладкие и в то же время полные ужаса часы, когда они с любопытством и страхом ставят себе неразрешенный вопрос: «Кто я, то существо, которое называет себя, Я“?»

Мир с его громким шумом, с его делами отступает на задний план, и сквозь бумажные обои и каменные стены, сквозь густую ткань всевозможных отношений, политики, живых и безжизненных препятствий (общества и тела), какими окружено существование отдельной личности, взор проникает в глубокую бездну, и человек остается один во Вселенной и молча знакомится с ней, как одно таинственное создание с другим.

«Кто я, что такое мое, Я“?» Голос, движение, явление. Воплощенная, принявшая видимый образ идея вечного мирового духа? Cogito, ergo sum. (Мысли, ради бытия). Ах, жалкий мыслитель! С этим ты далеко не уедешь. Правда, я есть, и недавно еще меня не было, но откуда я? Каким образом появился? Куда иду? Ответ скрыт в окружающем, написан во всех движениях, во всех красках, высказан во всех звуках радости и криках скорби, в разнообразной, тысячеголосой гармоничной природе. Но где тот мудрый взор, где тот слух, который уловит значение Богом написанного Апокалипсиса? Мы живем точно в безграничном, фантастичном гроте и видим дивные сны: грот безграничен, потому что самая тусклая звезда, самое отдаленное столетие не приближается к его окружности. Звуки и пестрые видения проносятся перед нами. Но Его, никогда не дремлющего, создавшего и грезы, и того, кто грезит, мы не видим. Мы даже не догадываемся о том, каков он, за исключением редких мгновений полусознательного состояния. Творение лежит перед нами, как сияющая радуга, но Солнце, создавшее все, лежит за нами, скрыто от нас. В этих необычайных снах мы гонимся за тенями, точно это существа, и спим глубочайшим сном тогда, когда думаем, что окончательно пробудились. Какая из наших философских систем представляет собою что-нибудь иное, чем сон, уверенно сказанное частное. Причем делимое и делитель оба неизвестны. Что такое все народные войны, отступление из Москвы, все кровавые, исполненные вражды революции, если не сомнамбулизм беспокойно спящих людей? Этот сон, это хождение во сне, это то, что мы называем жизнью. Большинство людей проживают ее, не зная сомнения, как будто они в состоянии отличить правую руку от левой. А между тем лишь те мудры, которые знают, что они ничего не знают.

Как жаль, что метафизика до сих пор всегда оставалась столь непродуктивна! Тайна существования человека на земле по сегодняшний день еще не разгадана, как загадка сфинкса, которую человек никогда не может правильно решить. Посему он и должен умереть самой ужасной смертью, смертью духовной. Что такое всевозможные аксиомы да категории, системы и афоризмы? Слова, слова! Высокие воздушные замки хитро воздвигаются из слов. Сами слова крепко цементируются логикой, но знания мы так и не добиваемся. Целое больше части – что за необыкновенная истина! Природа не терпит пустоты как это необыкновенно лживо и что за клевета! Далее: Ничто не может влиять иначе, чем оно влияет там, где находится – я охотно с этим соглашусь, но позволю себе только вопрос: где же оно находится?

Не будь рабом слов. Разве далекое, мертвое, если я к нему стремлюсь, люблю его, скорблю о нем, не находится тут же, в истинном значении этого слова? Оно также верно, как та земля, на которой я стою. Вот это-то Где со своим братом Когда всегда были грунтовым цветом наших грез. Вернее, полотном, на котором все наши сны, все видения наши были написаны.

И тем не менее зрелое размышление убеждает нас, что столь таинственно связанные с нашим мышлением понятия Где и Когда – лишь поверхностные, земные придатки мысли. Вещим оком видели пророки, как они исходили из небесных Везде и Всегда. Разве не все нации признали своего Бога вездесущим и вечным, существующим во всемирном Здесь, в вечном Теперь. Обдумай это хорошенько, и ты тоже найдешь, что пространство – лишь условное понятие нашего человеческого разума, точно также как время. Мы сами не знаем, что мы – искры, плывущие по эфиру Божества.

Быть может, эта столь массивная на вид Земля на самом деле – лишь воздушная картина. Быть может наше «Я» – единственное действительно сущее, а природа с ее различными произведениями и разрушениями – лишь отражение нашей собственной внутренней силы, фантастическая греза или, как называет это Дух Земли в «Фаусте» – «живое одеяние Божества».

VIII. Будет ли человек времен Адама Смита прясть бумагу или строить города и рыть колодцы или, как это было при пророке Самуиле или во времена Давида, обрабатывать Ханаанскую землю, он всегда будет человеком, посланником невидимых сил, великим и победоносным, пока он верно служит своему призванью. Низким, жалким, обманутым и, наконец, пропащим, исчезнувшим с глаз долой, забытым людьми, если он окажется нечестным тружеником. Брат мой, я думаю, ты – человек, ты не простой строящий бобер или двуногий бумагопрядилыцик. Ты действительно обладаешь душой, хотя бы она сейчас и находилась в состоянии смертельного обморока! Закоптелый Манчестер и тот построен над бесконечной пропастью. И над ним простирается твердь небесная. И в нем царит рождение и смерть. И он во всех отношениях также таинствен и непостижим, как старейшие города времен пророков. Ходи или стой в какое время, на каком месте тебе будет угодно, везде ты найдешь неизмеримость Вечности над нами, вокруг нас, в нас самих:

…Тихо

Покоятся звезды вверху

А снизу могилы.

Между этими двумя видами молчания движется грохот наших ткацких станков, торговых обществ, союзов и клубов. Сама глупость должна была бы здесь задержать свой бег и обдумать это. Истинно говорю тебе, что сквозь все твои кассовые книги и философии относительно спроса и предложения, все грустные дела и хитрые модные речи светит присутствие первобытного, неизреченного. И ты был бы мудр, если бы признал это не одними устами.

IX. Каждый человек вмещает в себя целое духовное царство, отражение Вселенной. И хотя незначительная фигура едва достигает шести футов в вышину, она доходит вверх и вниз бесконечно далеко, расплываясь в сферах неизмеримости и вечности. Жизнь, сотканная на чудесном «ткацком станке времени» состоит, так сказать, из цепи света, перемешанного с таинственным мраком ночи. Только Тот, Кто жизнь создал, может это понять.

X. У кого есть глаза и сердце, тот и в настоящее время может сказать: «Чего мне страшиться? Свет доходит до тех, кто любит свет как его следует любить – с самопожертвованием, с готовностью все переносить». К тому же напрасное старанье познать тайну бесконечности следует прекратить раз и навсегда. Тайну эту нам никогда не удастся узнать иначе, как читая ее отдельными строками то тут, то там. Разве нам не известно уже, что имя Бесконечного – Доброта, Бог? Здесь, на земле, мы похожи на воинов, которые воюют в чужой стране, и не понимают плана кампании. Да нам и не нужно его понимать. Мы и так знаем, что нам надлежит делать. Будем же исполнять каждый свою работу. Как воины, послушно, мужественно, с героической радостью. «Если есть у тебя работа, исполни ее по мере твоих сил». За нами, за каждым из нас лежат шесть столетий людских усилий и побед, перед нами безграничное время с его еще не созданными и не завоеванными странами и счастливыми царствами, которые мы, да, мы сами должны создать и завоевать. И над нами светят небесные, руководящие звезды вечности.

Mir ward ein Erbteil herrlich schon und weit:

Die Zeit ist mein Вesitz, mein Acker ist die Zeit.

(«Мне в удел досталось

Наследство бесконечное и дивной красоты:

Время – мое владение, моя пашня – время».)

XI. Не думаешь ли ты, что в этом мире с его дико кружащимся водоворотом и неистово пенящимися океанами, где люди и народы погибают, точно нет на свете закона, где суд над неправедными часто надолго откладывается, так и нет никакого правосудия? Так думает безумец в сердце своем. Мудрецы всех времен тем самым и были мудры, что отрицали этот вывод и знали, что этого быть не может. Я снова повторяю, что на свете нет ничего, кроме справедливости, и одно только сильно в сем мире – то, что Справедливо, то, что Истинно.

XII. Обожди исход. Во всех боях, если дождаться исхода, видно, что каждый воин добился того, что по праву ему принадлежало. Его право и его сила, в конце концов, – одно и то же. Он воевал, напрягая всю свою силу, и защищался в точном соответствии со своим правом. Даже смерть его не означает победы над ним. Правда, сам он умирает, но дело его живо и будет жить на деле воистину.

XIII. Обыщи весь мир, и, если у тебя глаза не такие, как у совы, ты не найдешь в нем ничего живущего, что не имело бы права на пищу и на жизнь. Остальное, если только твое зрение хорошее, представится тебе отживающим, все равно что мертвым! Справедливость утверждена раньше сотворения мира и будет существовать, покуда существует свет и долее того.

Из этого я вывожу заключение, что внутренняя сущность события значительно отличается от внешней его стороны. Что временное, преходящее в этом вопросе, как и во многих других, слишком часто ставится на первый план в ущерб вечному. Что тот, кто живет, руководствуясь внешностью преходящих явлений, не углубляясь в вечную суть их, не сумеет разрешить загадки, заданной ему сфинксом.

Потому что одна только сущность действительна, это закон всякого события. Если ты этого не понимаешь, то самое событие, знающее эту истину, познакомит тебя с ней!

Что такое справедливость? В общем, в этом заключается вопрос, предложенный нам сфинксом. Закон действительности заключается в том, что справедливое должно случиться и непременно случится. Чем раньше, тем лучше, потому что время не терпит и угрожает нам страшно! «Что такое справедливость?» – вопрошают многие, которым одна суровая действительность могла бы дать удовлетворительный ответ. Так вопрошал Пилат, преступно шутя: «Что такое Истина?» Шутивший Пилат не имел ни малейших шансов отыскать Истину. Он не был бы в состоянии узнать ее, если бы даже Бог показал ему ее. Слепота скрывала истину от его смеющихся глаз. Внутренняя сетчатая оболочка его глаз онемела и омертвела. Он смотрел на Истину и не узнал ее. «Что такое справедливость?». Воплощенное правосудие, заседающее в судах, с наказаниями, документами, полицейскими и т. п. действительно видимо. Но невоплощенное правосудие, бледной копией, а иногда лишь искажением коей является земное правосудие, менее бросается в глаза! Потому что невоплощенное правосудие исходит от неба, оно незримо для всех, кроме тех, у кого благородное, чистое сердце. Нечистые, неблагородные глядят во все глаза и не видят ее. Они доказывают вам ее отсутствие с помощью логики, путем бесконечных споров, красноречивых тирад. Не утешительно присутствовать при этом!

XIV. Счастье человека зависит не от того, чем он обладает. И не от того, что ему недостает, бывает он несчастен. Нищета, голод, нужда во всех ее видах, даже смерть переносились с радостью, когда сердце бывало верно направлено. Что нестерпимо для людей, так это чувство несправедливости того, что с ними случается. Самый простой негр не переносит, когда с ним поступают несправедливо. Ни один человек не может этого перенести, или, по крайней мере, не должен был бы этого переносить. Закон глубже всякого другого, записанного на пергаменте, закон, Божьей рукой непосредственно вписанный в душу человека, находится в непримиримом противоречии с несправедливостью. Что такое несправедливость? Лишь иное название беспорядка, неправды. Нечто такое, что правдиво созданная природа (именно потому что она не хаос, не призрак) отрицает и отталкивает. Внешняя боль от несправедливости – хотя бы то была боль от ударов плетей, раздирающих в клочья живое мясо, или от топора, отсекающего голову – ничто по сравнению со страданиями души, с тем позором, который она переносит, тем вредом, который причиняет ей личная жизнь. Самый грубый пентюх оказывает сопротивление, борется до смерти, если ему предстоит бесчестье.

Так жить он не может. Громким голосом заявляет ему об этом душа, тихим кивком подтверждает Вселенная. Этого быть не должно. Он должен отомстить, должен восстановить свое достоинство – чтобы каждому досталось свое, чтобы все стояло твердо на своем месте, чтобы порядок нигде не был нарушен. В этом есть что-то достойное внимания и, смеем сказать, всеми уважаемое. Это – печать мужественности, защищаемой всеми нами, основание всего того, что есть в нас достойного, что, несмотря на поверхностное различие между людьми, одинаково встречается у всех. Подобно тому, как вредный по натуре беспорядок ненавистен человеку, для которого здоровье и порядок являются главными условиями существования, так и несправедливость кажется наихудшим злом. Для многих даже единственным злом на земле. Все люди мирятся с трудом, с разочарованиями, и с несчастием – это их удел в этом мире. Но во всех сердцах говорит тихий голос, которого не заглушить ни логике, ни горю, ни насилию, ни отчаянью. И голос этот говорит, что на этом жизнь не окончится, что как бы ни казалась эта жизнь дика, беспорядочна и несообразна, Бог создал ее, что это не может быть несправедливо. И что, напротив, так оно и быть должно. Власть, против которой безнадежно всякое сопротивление, имеет, несомненно, успокоительное влияние. Тем не менее продолжительная несправедливость, хотя бы она даже и исходила от бесконечной власти, оказалась бы нестерпимой для людей. Если бы они потеряли веру в Бога, то единственным их спасением от слепого He-Бога неизбежности, обхватывающего их, как чудовищная мировая машина, было бы возмущение. Независимо от того, была ли надежда на успех или нет. «Они могли бы, – как говорил Новалис, – одновременным, всеобщим самоубийством ускользнуть от мировой машины, и, навязанным если не победоносно, то хоть с неукротимым, неусмиримым протестом против такой машины покончить с собой».

XV. Благословенная надежда – утеха человечества – ты рисуешь на стенах тесной тюрьмы человека прекрасные, далеко простирающиеся ландшафты и проливаешь священный мягкий свет даже в глубокую ночь смерти. Ты в сем мире – всеобщее достояние. Для мудреца ты – священное знамя, начертанное на вечном небе, под которым он победит. Потому что сама борьба уже означает победу. Для глупца ты – временная Fata Morgana, тень от тихой воды, нарисованная на засохшей земле, облегчающая усталому путнику его странствование по пескам даже тогда, когда она оказывается призраком.

XVI. Хотя перед нами много труда, хотя нам предстоит переправа через далекие моря и ревущие пучины, но разве это ничто, если перед нами внезапно показывается полярная звезда на небе, если вечный свет сияет сквозь грозные тучи и бушующие волны, если вдали виден маяк, к которому в течение всей жизни мы неуклонно стремились? Разве это ничто, о, Боже, разве это не все для нас?

XVII. Чего ты, собственно, боишься? Почему ты, крадучись, пробираешься, дрожа и пугаясь, как трус? Презренное двуногое создание! В чем состоит в общем итоге худшее, чего ты можешь опасаться? Смерть? Допустим смерть. И, скажем, муки ада и все, что дьявол и человек может или хочет против тебя предпринять! Разве нет у тебя мужества, разве ты не можешь перетерпеть, чтобы то ни было, и, как дитя свободы, хотя и изгнанное дитя, топтать ногами даже самый адский огонь в то время, как он пожирает тебя? Пусть же совершится, что может. Я пойду всему навстречу и бросаю судьбе вызов.

XVIII. Редко случается, чтобы жизнь человеческая вела к нравственной погибели без того, чтобы главная вина не лежала в неудачном внутреннем устройстве, в отсутствии не столько счастья, сколько хорошего руководительства. Природа не создает ни одного творения, не наделив его в то же время силой, нужной для его деятельности и дальнейшего существования. Всего меньше она забывает о своем шедевре, о своей любимице, о поэтической душе. Поэтому мы и не можем поверить, чтоб какие бы то ни было внешние условия имели возможность в конце загубить душу человеческую, и даже сколько-нибудь существенно повредить его здоровью или обезобразить его внешнюю красоту, если только человеку дарован надлежащий ум. Величайшая сумма несчастий – смерть. Хуже этого ничего не может вместить чаша бытия и горестей человеческих. И все же многие люди всех времен победили даже смерть и взяли ее в плен, превратив ее физическую победу в нравственную победу человека, в печать и бессмертное освящение всего того, что человек совершил в своей жизни.

XIX. Мужественен человек, если он храбро борется, одерживает время от времени маленькие победы, дающие ему бодрость для продолжения борьбы.

XX. Здоровая душа, будь она даже заточена как угодно: в грязной мансарде, в истертом платье, в больном теле или еще в чем угодно, всегда сумеет защитить свою неотъемлемую свободу, свое право побеждать трудности, работать и даже радоваться.

XXI. Свободен тот человек, кто подчиняется мировым законам и в глубине души убежден, что, несмотря на все противоречия, ничего несправедливого с ним не может случиться. Что, вообще, лишь леность да трусливая неверность делают зло возможным. Первой отличительной чертой такого человека является то, что он не противится необходимости и, не возмущаясь, покоряется ей. Как давно уже писал бедный Генри Мартен:

Ein Wort ist’s, oft gesagt und weisheitsvoll:

Wohl dem, der freudig tut und leidet, was er soil.

(«Есть слово, часто повторяемое

И полное мудрости:

Благо тому, кто радостно

Работает и страдает, сколько должен».)

Радостно! Кто радостно принимает на себя и свой труд, и свои старания, тому лишь одному небесные силы благоприятствуют и нива времени приносит плоды. Слово это было много раз сказано. Все благородные души на свете знали его, и на многих языках старались и нас познакомить с ним. Внутренняя сущность всякой «религии», как бывшей, так и будущей, стремится к освобождению человека. Кто в жизни сей отважится на паломничество, ставя все на карту, посвящая жизнь послушанию Богу и слугам Божьим, отрекаясь от дьявола и слуг его, такой свободный человек пройдет с благочестивым мужеством, несмотря на бурю и грозы, по намеченному пути. Через пустыню Сахару, через мрачную, населенную гальванизированными трупами и горестными созданиями пустыню ведет его путеводная звезда. Его тропа, куда бы ни сворачивали другие, идет по направлению к вечному. У такого человека стоит спросить совета, стоит узнать мнение его о мирских делах. Такие люди, собственно, единственные, кто достоин этого названия. Они всегда были редки. Но прежде их хорошо знали. Теперь их стало много меньше, но они еще не вымерли. Они станут снова многочисленнее, если Бог еще долго будет сохранять нашу планету в обитаемом виде.

XXII. Борись все больше и больше, мужественное, верное сердце, и не уклоняйся от цели ни в несчастье, ни в счастливой судьбе. Делу, за которое ты борешься, – насколько оно истинно и не больше – обеспечена победа. Только то, что в нем ложно, будет побеждено и отстранено, как оно и должно быть.

XXIII. Бодрость, которую мы себе желаем, заключается не в том, чтобы прилично умереть, а чтобы мужественно жизнь прожить. Эта бодрость, если она однажды Богом дана, глубоко запрятанная в души, благодетельным ласковым теплом, питает другие добродетели и дарования, которые без нее жить не могут. Несмотря на все бесчисленные победы под Ватерлоо и тому подобное, мужественный дух стал слабее в людях теперь, чем он был когда бы то ни было. Но совершенно вымереть он не может, иначе род человеческий больше бы никуда не годился. Но тут и там, в различные времена и под разными образами посылаются с неба в мир нам люди, выказывающие необычайную бодрость духа и доказывающие, что и в наше время она еще встречается, она еще возможна и применима.

XXIV. В тесном соотношении с бодростью духа и с мужеством, отчасти исходя из этих качеств, отчасти защищаясь ими, находятся легче познаваемые качества правдивости в речах и мыслях и честности в поступках. Тут происходит обмен влияний, потому что насколько проведение в жизнь правдивости и честности является конечной целью, путеводным огнем душевного мужества, настолько, с другой стороны, они без мужества не могут быть проведены в жизнь никаким способом.

XXV. Нельзя назвать удачным слово «невозможно». От тех, кто часто его употребляет, нельзя ожидать ничего хорошего. Ты жалуешься: «Лев стоит на дороге?» Ленивец, так убей его. Дорога должна быть пройдена. На поприще искусства, практической жизни многочисленные критики доказывают, что отныне, собственно, все дальнейшее невозможно. Что мы раз навсегда вступили в предел постоянных общих мест и должны с этим примириться. Пусть эти критики продолжают доказывать свое, это уж их манера такая. Что за беда? Уже когда было доказано, что стихотворное искусство невозможно, тогда появился Бернс, появился Гёте. Будничная, серая жизнь казалась единственной отныне возможной – появился Наполеон и завоевал весь мир. Точным вычислением течений было установлено, что пароходам никогда не удастся проехать кратчайшим путем из Ирландии в Ньюфаундленд: двигательная сила, сила сопротивления, максимум здесь, минимум там, – законы природы и геометрические доказательства. Что могло тут произойти? И тем не менее «Great Western» осветил якоря в Бристольской гавани и, смело проехав через Гудзонову пучину, бросил якорь в Нью-Йорке прежде, чем чернила наших рукописей успели высохнуть. «Невозможно?» – воскликнул Мирабо, отвечая своему секретарю: «Ne me dites jamais ce bete de mot». («Никогда не говорите мне этого глупого слова».)

XXVI. Если человек говорит действительно то, что думает, то всегда найдутся слушатели. Каковы бы ни были препятствия.

XXVII. Настоящий юмор исходит из сердца точно так же, как из головы. Внутренняя сущность его не презрение, а любовь. Он не разражается смехом, а вызывает тихую улыбку. Это лежит много глубже. Это своего рода величие наизнанку. Юмор – цветок, аромат, чистейшая форма, в какую выливается глубокая, прекрасная, любящая натура. Натура, гармонирующая сама с собой, примиренная со светом, с его бедностью, с его противоречиями, черпающая в самых этих противоречиях новые элементы красоты и доброты.

XXVIII. Пусть все люди, если это хоть сколько-нибудь возможно, стараются быть здоровыми! Пусть тот, кто почему бы то ни было погрузился в страдания и болезнь, подумает об этом. Пусть он знает, что ничего хорошего он до сих пор не достиг, а зла достиг несомненно. Что он может быть на пути к добродетели, но может также легко и сойти с него.

XXIX. Здоровье – весьма важная вещь как для ее обладателя, так и для посторонних. В сущности говоря, не так уже неправ был тот юморист, который решил выказывать почтение одному лишь здоровью вместо того, чтобы унижаться перед высокопоставленными, богатыми и нарядными людьми. Снимать шапку лишь перед здоровыми! Экипажи дворян с бледными лицами не удостаивались его внимания. Зато стоило проехать телеге с краснощеким силачом, как он принимался униженно и почтительно кланяться. И действительно: разве здоровье не служит признаком гармонии. Разве, в известном смысле, как опыт показывает, оно не является суммой всей цены человека? Здоровый человек весьма ценный продукт природы. Поскольку он является таковым. Хорошо иметь здоровое тело. Но здоровая душа – вот самое главное, что человек должен выпросить себе у неба. Вот самое прекрасное, чем небо может осчастливить бедных смертных. Здоровая душа сразу – без помощи искусственных философских лекарств, без всегда сомнительных символов веры – сама узнает, что благо. Принимает это и придерживается этого крепко. Она узнает также, что худо и добровольно отталкивает это от себя.

XXX. Как возможна дружба? Путем всесторонней привязанности ко всему, что хорошо и истинно. Без этого она немыслима. Разве как вооруженный нейтралитет или как пустой торговый договор. Человек, слава Богу, всегда может довольствоваться самим собой. Но тем не менее десять человек, связанные любовью, могут сделать больше, чем десять тысяч человек, действующих отдельно. Бесконечна помощь, которую люди могут оказать друг другу.

XXXI. Очень часто бывает, что у нашего друга самое честное намерение нас поддержать. Что он всеми силами старается это сделать. Но тем не менее, не в состоянии понять, чего именно нам не хватает и что нам нужно, чтобы идти вперед на избранном нами пути, и настаивает на том, чтобы мы шли его дорогой. И бранит нас, называя нас неисправимыми, за то, что мы не хотим или не можем следовать его совету. Таким образом и выходит, что люди одиноки даже среди друзей: никто не хочет поддержать ближнего и каждому приходится даже встать в оборонительную позу, чтобы сосед не явился ему помехой!

XXXII. Как верно сказал Новалис: «Одно несомненно – моя вера становится бесконечно сильнее после того момента, когда мне удается убедить в ее силе другого человека!» Взгляни в лицо своему брату. В глаза, сияющие мягким огнем доброты или пылающие гневом, и ты почувствуешь, как твоя дотоле спокойная душа моментально помимо твоей воли загорается таким же огнем, так что от ваших взаимных взоров получится одно безграничное пламя (всеобъемлющей любви или смертельно разящей ненависти). И тогда скажи, как чудесная сила переходит от человека к человеку. Если это верно в различных случаях нашего земного существования, то тем более это случается, когда мы говорим о божественной жизни и внутреннее наше «Я» приходит в соприкосновение с чужим «Я».

ХХXIII. Все людские дела во что бы то ни стало хотят иметь идеал. Как мы говорили, «душу». Хотя бы только ради того, чтобы предохранить тело от гниения. И удивительно, как идеал или душа – перенесите вы его в самое уродливое тело на свете – передает телу собственное благородство, изменяет его, и преобразовывает, и делает его в конце концов прекрасным и до известной степени благородным!

XXXIV. К сожалению, давно известно, что идеальные состояния никогда не могут быть вполне реализованы. Идеалы остаются всегда в известном отдалении. И мы должны быть довольны, если хоть несколько приблизимся в ним. Никто, как сказал Шиллер, не должен слишком точно сравнивать жалкий результат действительности с масштабом совершенства. Такого человека, который все сравнивал бы с совершенством, мы не стали бы считать мудрецом. Мы назвали бы его глупым недовольным созданием.

С другой стороны, никогда не следует забывать, что существуют идеалы. Если люди перестанут стараться приблизиться к идеалу, тогда всему настанет конец. Неминуемо. Ни один каменщик никогда еще не возводил совершенно перпендикулярной стены. Это математически невозможно. Достаточно, если стена в известной степени перпендикулярна, тогда каменщик не поправляет ее больше, как хороший работник, который должен закончить свою работу. Но горе ему, если он слишком уклонился от отвесной линии, если он отбросил совсем и лот и ватерпас, а просто сложил камень на камень! Такой каменщик свернул на плохую дорогу. Он забылся. Но закон равновесия не забывается и мстит ему: стена его рухнет, рассыпаясь в прах.

XXXV. Мы знаем, что все человеческое несовершенно: далек от нас по большей части идеал. Очень далек! Но пока идеал – внутренняя правда – как бы то ни было, смутно еще живет и действует в жизни, это несовершенство можно переносить. Невыносимым оно становится тогда, когда идеал совершенно исчезает и действительность оказывается лишенной всякой идеи, всякой правды. В такой степени несовершенства людские положения не могут оставаться. Они должны измениться или погибнуть. Если дело до того дошло, оспа и т. п. болезни могут уродовать кожу, но сердце останется здоровым. Совсем иначе бывает, когда сердце само заболевает, или когда самого сердца вовсе нет, а на его месте водворилась противоестественная головня.

В общем, читатель, ты всюду найдешь доказательства – то, что проложило себе путь в жизни, – в начале должно было быть истинно и ценно, не призрак, а действительность. То, что не является действительно ценностью, не находит себе надолго убежища среди людей. Возьмите магометанство! Даже ламаизм. Да, ламаизм – мы с радостью устанавливаем этот факт – достоин жить на свете. Это не фраза, а искреннее мнение. Тот, кто верит, что обман, насилие, несправедливость, вообще какая-нибудь неправда, как бы она ни была прикрыта или прикрашена, может лечь в основу людских отношений и сообщества людей, тот жестоко заблуждается. Это заблуждение – плод неверия, в котором отсутствует правда. Заблуждение, приводящее лишь к новым заблуждениям и к новому бедствию. Заблуждение роковое, достойное сожаления, от которого все люди должны были бы отказаться.

XXXVI. Правда, все вещи имеют две стороны: одну освещенную, другую темную. Не один идеал, переходя насколько возможно в практику, превращается в совершенно неожиданную действительность. И мы с удивлением спрашиваем: неужели это действительно ваш идеал? К сожалению, идеал всегда должен переходить в область действительности. И в ней иногда искать себе очень скудную пищу и приют.

XXXVII. Согласно законам природы, идеалы всех родов имеют свои определенные границы. Свой период юности, зрелости или совершенства, увядания и, наконец, смерти или исчезновения. Ничто не рождается, что не должно было бы рано или поздно умереть.

XXXVIII. Искушения в пустыне. Разве всем нам не пришлось пройти через подобного рода испытания? Укоренившийся в нас от рождения старый Адам не может так легко быть изгнан из своих владений. Мы в жизни постоянно наталкиваемся на необходимость. И тем не менее значение всей нашей жизни ничто иное как свобода, свободная сила. Таким образом, постоянно происходит борьба. И в особенности вначале – жестокая борьба. Потому что данное нам Богом приказание: «Действуй, творя добро», таинственно пророческими знаками начертано в наших сердцах и ни днем ни ночью не дает нам покоя, пока мы не дешифрируем и не исполним его. Пока оно, как видимое, деятельное Евангелие свободы не будет просвечивать во всех наших поступках. А так как данный прахом приказ: «Ешь и набивай себе брюхо» – одновременно с убедительной силой дает о себе знать по всем нашим нервам, – то ясно, что должно наступить замешательство, что должен произойти бой, прежде чем лучшее влияние одержит верх.

XXXIX. Мы, люди, идем по замечательным дорогам. Различно ведет нас Бог к цели. Поэтому мы должны были бы к каждому относиться с терпением, с надеждой на его исправление. Должны были бы дать всякому возможность испытать, что еще может из него выйти. Пока жизнь не кончена, для всякого есть еще надежда.

XL. Долгая, бурная весна, дождливый апрель, зимний холод еще в мае. Но наконец наступает все-таки лето. До сих пор дерево стояло голым: сухие, голые сучья жалобно стонали и трещали от ветра. Хочется сказать: сруби его, оно напрасно занимает место на земле! Но нет, мы должны ждать. Всему свое время. Вот дыханье июня коснулось голого обнаженного дерева, и оно покрылось листьями и стоит в цвету. Что за листья, и что за цвет! Прошедшее долгое время наготы и зимнего броженья сделало свое дело, хотя и казалось, что оно ничего не делает. Прошлое молчание получило голос и говорит тем многозначительнее, чем дольше оно продолжалось. У всех деревьев, у всех людей, во всех учреждениях, верованиях, народах, у всего растущего и складывающегося, что встречается во Вселенной, мы наблюдаем такую перемену и такое время расцвета.

XLI. Подумаем о том, что за судья природа. Какое величие, какое глубокое спокойствие и долготерпение присущи ей. Ты берешь пшеницу и сыплешь ее в недра земли. Твоя пшеница, быть может, перемешана с высевками, с сечкой, с сором, пылью и всяким мусором. Это не беда. Ты отдал ее доброй матери-земле. Пшенице она дает рост, весь же мусор она молча уберет, прикроет и не станет даже о нем говорить. Желтая пшеница вырастает. Мать-земля молчит об остальном, молчит и не жалуется: давно уж извлекла пользу и из остального. Так всегда поступает природа. Она правдива без фальши и все-таки велика, и справедлива, и матерински нежна при своей правдивости. Она требует лишь одного: чтобы вещь была неподдельна. Тогда она бережет ее. Но только тогда. Правда – душа всего того, что природа когда-либо брала под свое покровительство. Ах, разве одна и та же история не повторяется со всякой возвышенной истиной, когда-либо появившейся на свет, или которой еще предстоит появиться? Тело ее несовершенно. Она элемент света в темноте. Нам она представляется воплощенной в логике, облеченная в чисто научные теоремы относительно Вселенной. Теоремы, которые не могут быть совершенными, которые в один прекрасный день признаются несовершенными и ошибочными и должны умереть и исчезнуть. Тело всякой истины должно умереть. И все же в каждом таком теле живет душа, никогда не умирающая, бессмертно живущая, облекаясь то в одну, то в другую форму. Вечная, как душа человека. Так поступает природа. Внутренняя сущность какой-нибудь истины никогда не умирает. Природе только нужно, чтобы вещь отличалась неподдельностью, чтобы истина была голосом, раздающимся из глубины природы. То, что мы называем чистым или нечистым, не является перед судом природы решающим вопросом. Не то важно, сколько в тебе соломы, а то, сколько в тебе пшеницы. Чистота? Иному человеку мне хочется сказать: «Да, ты чист, ты достаточно чист, но ты – солома, бесчестная гипотеза, слух, мнимая ценность. Ты никогда не слыхал великого сердца Вселенной, ты не можешь быть назван ни чистым, ни нечистым, ты – ничто. С тобой природа не имеет ничего общего».

XLII. Ни один человек не живет, никого не задевая и никем не задетый. Он должен обязательно проложить себе путь, толкаясь локтями. Жизнь его борьба. Даже устрицы, кажется, приходят в столкновенье с другими устрицами. Несомненно, что они должны наталкиваться на необходимость и на трудности. И что они пробиваются не как совершенные, идеальные устрицы, а как несовершенные, действительно живые существа. Устрица должна быть знакома с известной степенью раскаянья, с известной степенью ненависти, с некоторой долей малодушия.

XLIII. Бедная природа человеческая! Разве людское движение вперед по пути истины не представляет собой паденья за паденьем? Иначе и быть не может. В дикой жизненной стихии борется он, пробиваясь вперед. Он падает, и падает глубоко, и снова должен он со слезами и раскаянием, с обливающимся кровью сердцем вставать на ноги и продолжать борьбу. Лишь бы борьба его велась с верностью и несокрушимым упорством. В этом вся суть.

XLIV. Есть много почтенных, беспорочных людей, которые все же немногого стоят. Невелика заслуга человека, сохранившего руки в чистоте, если он всю работу исполнял не иначе, как в перчатках.

XLV. В живых существах изменения происходят обыкновенно постепенно. Пока змея сбрасывает с себя старую шкуру, новая уже успевает образоваться под ней. Немного ты знаешь про сожжение мирового феникса, если ты думаешь, что он должен весь сгореть и предстать в виде кучи пепла, из которой чудом выбьется живая молодая птичка и полетит к небу. Ошибаешься! В огненном вихре Вселенной творение и уничтожение идут рядом. И в то время, как пепел старого разносится ветром, уже таинственно ткутся органические нити нового, и среди шума и вихря бушующей стихии раздаются звуки мелодичной предсмертной песни, заканчивающейся звуками еще более мелодичного гимна воскресенья. Да, взгляни собственными глазами в огненную вьюгу и ты увидишь, что это так и есть.

XLVI. Великая истина или, по крайней мере, одна сторона великой истины заключается в том, что человек сам создает условия своего существования. И духовно, как и материально, сам своего счастья кузнец. Но эта же истина имеет и другую сторону, а именно: жизненные условия – тот элемент, где человеку приходится жить и действовать, и человек в силу необходимости заимствует свою окраску, свою одежду, свой внешний вид от этих окружающих обстоятельств. И что во всех практических случаях жизни человек почти до бесконечности изменяется обстоятельствами. Так что в ином, не менее верном смысле можно сказать, что обстоятельства делают человека.

Если нам поэтому следует настаивать на первой истине по отношению к нам самим, то, с другой стороны, нам необходимо помнить последнюю, когда мы судим о других людях.

XLVII. На мирное житье в этом водовороте человеческого существования дитя времени не должно претендовать. Тем менее, когда призрак отгоняет его от прошлого, а будущее представляется не чем иным как тьмой, наполненной приведениями. С полным правом мог бы странник воскликнуть про себя: разве ворота счастья в сем мире не закрыты неумолимо перед тобой, разве есть у тебя надежды, которые не были бы неосновательными? И тем не менее можно громко сказать, или, если это лучше, по-гречески про себя прошептать: Кто может глядеть в глаза смерти, тот не испугается теней.

XLVIII. Разве мера страданий не является в то же время мерилом состраданья, на которое способен человек. И мерилом его силы и той победы, которая предстоит ему? Наша печаль – оборотная сторона нашего благородства. Как велико наше отчаяние, так велики и наши способности, настолько мы и можем предъявлять свои требования. Черный дым, застилающий перед собой мир, точно подымаясь из ада, может истинной силой воли превратиться в пламя, в небесное сияние. Поэтому не унывай!

XLIX. Неимоверное количество сделанной и забытой работы, молча лежащей у ног моих. Одевающей, поддерживающей меня и сохраняющей мою жизнь, куда бы я ни пошел и что бы я ни делал. Она дает богатый материал для размышлений! Во всяком случае то, что называется известностью для мудреца теряет свое значение. Для глупцов и людей легкомысленных эта известность стоит того, чтоб подымать из-за нее шум. Она сулит им «бессмертие» и т. п. Но если правильно взглянуть на вещи: что она собою представляет, эта известность?

L. Хорошо понимать и сознавать, что ни одна мысль никогда не умирала. Что точно также, как ты, создатель ее, почерпнул ее из прошлого, точно также ты и передашь ее будущему. Таким образом, героическое сердце, видящее око первых времен, живет и видится еще в нас. Хотя мы и принадлежим настоящему времени. Таким образом, мудрец постоянно бывает окружен толпой свидетелей и братьев, простирающих к нему руки. И на свете существует живая Община Святых, в буквальном смысле слова пространная, как земля и древняя, как история.

LI. Скажи мне, например, кто научил тебя говорить? С того времени, как две обросшие волосами, нагие или покрытые листьями фигового дерева человеческие фигуры почувствовали желание не быть более немыми, а делиться мыслями, старались объясниться всевозможными пантомимами и различными телодвижениями до того времени, когда, скажем, написана была вот эта книга, прошло немало времени и совершена значительная работа, которую кто-нибудь да совершил. Думаешь ли ты, что до Чосера (Choucer) не было поэта; сердца, горящего мыслью, которого оно не могло не высказать, и для которого не было слова, так что слово это пришлось ему создать? Для каждого слова нашего языка был такой человек или такой поэт, который придумал его.

LII. Первый человек, с открытой душой взглянувший на небо и на землю, на все прекрасное и страшное, что мы называем природой, Вселенной и т. п., и сущность чего навсегда останется без соответствующего названия, первый человек, говорим мы, который впервые увидел все это сознательно, торжественно и, по всей вероятности, молча опустился на колени, совершив под влиянием внутренней потребности «нечто оригинальное», что Другим мыслящим людям показалось весьма выразительным и достойным подражания! И с того дня стали молиться, преклонив колена. Эта безмолвная молитва старше всех словесных молитв, молебнов и литургий. Она – начало всякого богослужения, которое нуждалось в одном лишь начале, так оно было разумно. Что за поэт был этот первый молящийся!

LIII. Не падай духом! Ты не одинок, если ты веруешь. Разве мы не говорили о сонме святых? Невидимом, но действительно существующем. Сопровождающем тебя и окружающем своими объятиями, покуда ты достоин того. Героические страдания святых возносятся из всех стран и из всех времен, как священное «Miserere». И их великодушные дела, их подвиги звучат как безграничный, вечный мелодичный гимн, подымающийся к небу. И не говори, что в настоящее время нет символа божественного. Разве Божий мир – не символ божественного? Разве неизмеримость – не храм? Разве история человека и человечества – не бесконечное Евангелие? Прислушайся только, и вместо органа ты услышишь, как и в древние времена, пение утренних звезд.

LIV. Какие полки, и толпы, и поколения таких людей уже поглотило забвение! Их прах образует ту почву, на которой жизнь наша продолжает давать плоды.

LV. Человек не должен жаловаться на времена: из этого ничего не выходит. Время дурное – ну что ж, на то и человек, чтоб улучшить его.

LVI. «Настанет время, – говорил Лихтенберг с горькой иронией, – когда вера в Бога будет, как в детские сказки». Или, как выражается Жан-Поль: «когда сделают из света – мировую машину, из эфира – газ, из Бога – силу, из загробной жизни – могилу». Мы же думаем, что такого дня не будет. Во всяком случае пока борьба еще ведется – и философия газа и могилы еще не вылилась в форму устава с выработанными положениями – нужно предоставить свободу действия мистицизму и всему тому, что честно выступает против этой философии. Побольше беспартийности и свободы, и правда одержит верх!

LVII. Если время наше – время неверия, почему мы должны на это роптать? Разве не настанет лучшее время? Да и не настало ли оно уже? Период веры чередуется с периодом неверия, как сжимание сердца чередуется с расширением. Весенний рост, летнее изобилие всяких мнений и творений должны сопровождаться смертельным увяданием осени и земной развязкой. А за ними снова наступает весна. Человек живет во времени. Все его земное существование, его стремления и судьба – продукт времени. И лишь в преходящих символах времени обнаруживается вечно неподвижная вечность, в которой мы живем. И все же в такое зимнее время отрицания для людей, одаренных благородной душой, сравнительно тяжело. Но несмотря на то, что они родились в такое время, они должны бодрствовать и трудиться. А для людей с притупленной чувствительностью даже приятно, что они могут, погрузясь в лень, грезить и спать и проснуться лишь тогда, когда гремящие бури с градом пронесутся, совершив свою работу. И нашим молитвам, нашему мученичеству, наконец, будет дарована новая весна.

LVIII. Еще неосновательнее кажется нам страх, что вместе с суеверием исчезнет и религиозность. Религиозность не может исчезнуть. Маленький дымный огонь от горящей соломы может скрыть от наших глаз звезды на небе, но звезды тем не менее остались на небе и снова покажутся нам.

В общем, мы должны повторить известное изречение, что недостойно верующему человеку смотреть на неверующего со страхом или с отвращеньем, или с каким бы то ни было другим чувством, кроме сожаления, надежды на его поправленье и братского сочувствия. Если он ищет истины, разве он нам не брат и не достоин сожаления? А если он не ищет истины, разве он не все же наш брат и тем более достоин сожаленья?

LIX. Не можем ли мы посмотреть на то ужасное горе, которое теперь со всех сторон окружает нас, как на голос из немых недр природы, взывающий: «Глядите! Спрос и предложение – не единственный закон природы. Уплата наличными деньгами – не единственная обязанность людей по отношению друг к другу». Глубоко, много глубже спроса и предложения лежат законы и обязательства, священные, как сама жизнь человеческая. Если вы будете действовать дальше, вы познакомитесь с ними и должны будете покориться им. Кто познает их и научится повиноваться им, тот будет иметь природу на своей стороне. Он будет работать, и высокая награда достанется ему в удел. Кто же не узнает этих законов, против того будет сама природа, и он не будет в состоянии работать в пределах природы. Мятежи, ссоры, ненависть, одиночество и проклятия будут следовать за ним по пятам, пока все люди не познают, что то, чего он добился, как бы оно ни казалось блестящим на вид, – не успех, а полнейшая неудача.

LX. Пока что будем радоваться, что, по крайней мере, одно признается всеми и повторяется на всех языках: человек еще пока человек. Гений механизма не всегда будет давить нашу душу, как кошмар, и в конце концов, когда волшебным словом старые чары будут разрушены, станет нашим послушным рабом и будет исполнять все, что мы потребуем. «Мы близки к пробуждению, когда видим во сне, что нам снится сон». У кого есть глаза и сердце, тот и теперь может сказать: «Зачем мне колебаться? Свет светит в мире для тех, кто любит свет. Так как любить его следует безграничной, самоотверженной, все выносящей любовью».

LXI. Дайте знать людям, что они созданы Богом, и в кратчайший промежуток времени способны создать такое, что будет жить веки вечные. Это действительно великая задача. Не машинами для обработки земли и не машинами для переваривания пищи, а также и не рабами других людей или собственных страстей должны они быть, а прежде всего им следует быть людьми.

LXII. Одно, собственно говоря, должно было бы нам быть ясно, «в общих чертах», а именно, что «сияние Божье» так или иначе, в той или иной форме должно развиться из глубины даже этого промышленного века нашего.

LXIII. Да, всюду свет проникает в мир. Люди не любят тьмы, они стремятся к свету. Глубокое чувство вечной природы, справедливости проглядывает везде и видно на каждом шагу.

LXIV. Человек, в сущности говоря, всегда был борцом и тружеником и, несмотря на широко распространенную клевету, утверждающую противное, всегда любил истину.

LXV. Всякая душа человеческая, как бы она ни была погружена во мрак, любит свет. Стоит лишь раз зажечь свет, чтобы лучи его разошлись во все стороны.

LXVI. Слишком легкомысленно пришли люди к заключению, что голод, великий фундамент нашей жизни, является и венцом ее, и последней степенью совершенства. Что, так как «жадность и неумеренное честолюбие» составляют отличительные признаки большинства людей, то нет человека, который поступал бы или думал бы поступать на основании иных принципов. Чего нельзя подвести под категории бедности, то подводится под рубрику честолюбия, не входя в дальнейшие рассуждения.

LXVII. Совершенно неверно, что люди, с тех пор, как они населяют землю, живут с помощью бреда, лицемерия, несправедливости или какой-либо иной формы безрассудства. Неправда, что они когда-либо жили чем-нибудь иным, чем противоположностью всего перечисленного.

LXVIII. Известное одобрение совести необходимо даже для физического существования и составляет тонкую, всюду проникающую замазку, которою держатся составные части нашего «Я». Поэтому, если человек не сидит в сумасшедшем доме и еще не застрелился и не повесился, то мы должны утешиться и заключить, что он – одно из двух: либо злая собака в образе человека, которой нужно надеть намордник, пожалеть и подивиться; либо это настоящий человек, следовательно, созданье, не лишенное нравственной ценности, которого надо просветить и до некоторой степени одобрить. Но для того, чтобы правильно судить о его характере, мы должны научиться смотреть на него не только своими, но и его глазами. Мы должны пожалеть его. Должны видеть в нем брата. Одним словом, должны научиться любить его. Иначе настоящая, духовная сторона его природы никогда не будет правильно понята нами.

LXIX. Прежде всего не следует забывать, что людьми и их поступками управляют не материальные, а нравственные силы. Как бесшумна бывает мысль! Ни барабанный бой, ни стук копыт целого эскадрона, ни бесконечный шум обозов с амуницией и багажом не сопровождают ее движений. В каких безвестных, отдаленных уголках земного шара работает иногда мысль в голове, которая в один прекрасный день будет увенчана властью, какой не дает и царская корона, потому что короли и цари будут в числе слуг ее. Не над головами, а внутри их будет властвовать мыслитель и своими идейными комбинациями, придуманными в одиночестве, как магическим заклинанием подчинит весь свет своей воле.

LXX. Интересно наблюдать, как распространена и вечна среди людей любовь к мудрости. Как самый знатный барин и незначительнейший человек, гордые князья и грубые мужики и все люди, все как один, уважают мудрость или то, что они принимают за мудрость. Они, в сущности говоря, ничего другого и не могут почитать. Потому что все полчища какого-нибудь Ксеркса со всей их несокрушимой силой не в состоянии смирить ни одной мысли нашего гордого сердца. Только перед нравственным достоинством преклоняется дух человеческий. Только в такой душе, которая глубже и лучше нашей, можем мы увидеть небесную тайну и, унижаясь перед ней, мы чувствуем, что возвышаемся.

LXXI. Люди редко или почти никогда надолго не возмущаются тем, что не заслуживает возмущения. С готовностью и ревностно оказывают они послушание и преданность всему великому, истинно высокому, склоняясь к ногам его со всем, что у них есть, отдаваясь душой, телом, сердцем и духом тому, кто действительно выше их.

LXXII. Страна, в которой народ охвачен до глубины души какой-нибудь религиозной идеей, завладевшей всеми жителями ее, такая страна сделала шаг вперед, после которого уже нет возврата к прошлому. Мысль, сознание того, что человек – гражданин мира, создание вечности, – проникла в отдаленнейшую избу, в самое бесхитростное сердце. Вся жизнь становится прекрасной, достойной уваженья, когда ее осеняет чувство небесного призванья, Богом возложенной обязанности. В таком народе живет вдохновенье, и в узком смысле можно про него сказать: «Вдохновение Всемогущего дает этим людям разум».

LXXIII. Утешительной является истина, что великие люди существуют во множестве. Хотя они и пребывают в безвестности. Да, величайшие люди наши, именно потому, что они по природе тишайшие, вероятно, – это те, что навсегда остаются безвестными. Философ Фихте утешался этой мыслью, когда с кафедр и из соборов он ничего не слыхал, кроме бесконечной болтовни и трескотни честолюбивых вещателей общих мест. Когда от всестороннего движения и грохота, заменившего тишину и молчание, все сбилось в бурную пену, так что серьезный Фихте чуть не жалел, что познания нельзя обложить налогом, чтобы немного угомонить их. Тогда, как мы уже сказали, он утешался несокрушимым убеждением, что мышление в Германии еще существует, что мыслящие люди, каждый в своем углу, действительно исполняют свое дело, хотя и молчаливо, тайным образом, укрывшись от взоров.

LXXIV. Большой шаг вперед, по нашему мнению, заключается в настоящее время в ясном убеждении, что мы стоим на пути к прогрессу. О том, как управляет нами провиденье, какие у него конечные цели, мы ничего или почти ничего не знаем. Человек начинает работу во тьме и кончает ее во тьме. Тайна повсюду вокруг нас и внутри нас, под нашими ногами и в наших руках. Несмотря на это, каждому хоть то ясно, что человечество движется в каком-то направлении, что все дела человеческие находятся в движении и подвержены беспрестанным изменениям, как были и будут им подвержены вечно. Действительно, существа, существующие во времени и в силу времени, и созданные из времени, давно уже должны были это понять.

Люди и герои

I. Искреннюю радость доставляет человеку возможность восхищаться кем-нибудь. Ничто так не возвышается (хотя бы на короткое время) над всеми мелочными условностями, как искреннее восхищение. В этом смысле было сказано: «Все люди, в особенности женщины, склонны к преклонению» и преклоняются перед тем, что хоть сколько-нибудь того достойно. Можно обожать нечто, хотя бы оно было весьма незначительно, но невозможно обожать чистейшее, ноющее ничтожество.

II. Я думаю, что уважение к героям, в различные эпохи проявляющееся различным способом, является душой общественных отношений между людьми, и что способ выражения этого уважения служит истинным масштабом для степени нормальности или ненормальности господствующих в свете отношений.

III. Богатство света состоит именно в оригинальных людях. Благодаря им и их произведениям свет – именно свет, а не пустыня. Воспоминание о людях и историях их жизни – сумма его силы, его священная собственность на вечные времена, поддерживающая его и, насколько возможно, помогающая ему проталкиваться вперед сквозь неизведанную еще глубину.

IV. Можно возразить, что я проповедую «поклонение героям». Если хотите, да, друзья. Но поклонение прежде всего должно выразиться в том, что сами мы будем героически настроены. Полный мир героев вместо целого мира глупцов, в котором ни один доблестный король не может царствовать, – вот чего мы добиваемся! Мы, со своей стороны, отбросим все низкое и лживое. Тогда мы можем надеяться, что нами будет управлять благородство и правда, но не раньше.

V. Сказано: Если сами мы холопы, то для нас не может быть героев. Мы не узнаем героя, если увидим его – мы примем шарлатана за героя.

VI. Ты и я, друг мой, каждый из нас, если захочет, может в этом очень глупом свете быть не глупцом, а героем. Таким образом, получились бы два героя для начала. Мужайся! Таким путем можно создать целый мир героев или хоть, по мере возможности, содействовать их появлению.

VII. Я предсказываю, что мир снова станет правдивым, станет миром верующих людей, будет полон героических деяний, будет полон геройского духа. Тогда, и только тогда, он сделается победоносным миром. Но что нам до мира и его побед? Мы, люди, слишком много говорим о мире. Пусть каждый из нас предоставит мир самому себе: разве каждому из нас не дана личная жизнь? Жизнь – короткое, очень короткое время между двумя вечностями, другой возможности у нас нет. Благо нам, если мы не как глупцы и лицемеры проживаем свой век, а как мудрые, настоящие, истинные люди. Оттого что мир будет спасен, мы не спасемся. И мы не погибнем, если погибнет мир. Обратим поэтому вниманье сами на себя. Наша заслуга и наш долг состоит в выполнении той работы, которая у нас под рукой. К тому же, по правде говоря, я никогда не слыхал, чтоб мир можно было спасти иным путем. Страсть спасать миры перешла к нам от XVIII-ro века с его поверхностной сентиментальностью. Не следует увлекаться слишком сильно этой задачей! Спасенье мира я охотно доверяю его создателю. Сам же лучше позабочусь, насколько возможно, о собственном спасенье, на что я имею гораздо больше права.

VIII. Великий закон культуры гласит: дайте каждому возможность сделаться тем, на что он способен, дабы он мог развернуться во весь свой рост, преодолеть все препятствия, оттолкнуть от себя все чуждое, особенно всякие вредные наносные явления, и, наконец, предстать в своем собственном образе, во всем своем величии. Какого бы рода этот образ и это величие ни были. Не бывает единообразия превосходства ни в физическом, ни в духовном мире – все настоящие вещи таковы, как они быть должны. Северный олень очень добр и красив, точно также и слон.

IX. Наша первая обязанность – подавить чувство страха. Мы должны быть свободны от него, иначе мы не можем действовать. Иначе поступки наши поступки рабов. Не искренние, а лишь для вида. Даже мысли наши фальшивы: мы мыслим, как рабы и трусы, пока мы не научились топтать страх ногами. Мы должны быть мужественны, идти вперед, храбро завоевать свободу – в спокойной уверенности, что призваны и избраны высшей силой. И не должны бояться. Насколько человек побеждает страх, настолько он – человек.

X. В этом мире бодрому человеку, неуверенному в столь многом, касательно того, как он живет, необходимо быть хоть уверенным в себе.

Ни один человек, желающий сделать что-нибудь значительное, не может надеяться на успех, иначе как при том условии, чтобы решить: «Я хочу совершить это или умереть». Потому что мир всегда представлялся здравому смыслу каждого отдельного человека в большей или меньшей степени как дом сумасшедших.

XI. Велик тот миг, когда до нас доходит весть о свободе. Когда долго закрепощенная душа освобождается от своих пут и пробуждается от печального стояния на одном месте. Хотя бы слепо и в замешательстве именем Создателя клянется, что она хочет быть свободной. Свободной! Поймите это хорошенько. То ясно, то смутно все существо наше проникнуто глубоко законом: будь свободен. Свобода – единственная цель, к которой, разумно или нет, стремится вся борьба, все старания людей на земле. Да, это высокий миг. Знаком ли он тебе? Первый взгляд на охваченный пламенем Синай в пустыне нашей жизни – нашего паломничества, которому отныне столб дыма днем и огненный столб ночью будут указывать дорогу.

XII. Люди привыкли всем лицам и всем вещам, начиная с ничтожнейших книг и кончая церковными епископами и государственными деятелями, задавать вопрос: «В каком парике и в какой черной треуголке гуляешь ты по свету?» Вместо того, чтоб спросить у них: «Кто призвал тебя к деятельности?» О, Боже! Мне отлично знакома твоя треуголка, отлично известно и то, кто призвал тебя. Но во имя Бога спрашиваю я тебя: «Кто ты? Что ты собою представляешь?» «Не-ничто», – отвечаешь ты! Ну так скажи, насколько же, и что же ты наконец – это именно то, что хотелось бы знать, и что я должен знать и даже скоро!

XIII. Какую бы идею вы не вложили в душу настоящему подвижному человеку (если он только не манекен) сумеет ее более или менее двинуть вперед. Самое нескладное, бестолковое в мире он сумеет сделать несколько менее нескладным. Негибкое он сделает более подвижным – вот польза от его существования в мире.

XIV. Прежде всего создайте человека. Тогда вы уже всего достигли. Он может научиться всему: быть сапожником, произносить приговоры, управлять государствами. И все это будет сделано так, как это можно ожидать от человека. Возьмите, с другой стороны, не человека, и у вас в руках будет ужаснейший «татарин» в мире, который быть может тем страшней, чем он с виду тише и мягче. Беды, какие способна наделать одна только глупая голова, какие способна наделать всякая глупая голова в свете, кишащем таким бесконечным множеством результатов, не поддаются подсчету. Ненастоящий, не понимающий своего дела сапожник уже может причинить немало зла, о чем свидетельствуют мозольные операторы и люди, доведенные до необходимости носить с отчаяньем одну лишь войлочную обувь. Подумайте же о том, сколько зла может сделать ненастоящий священник, ненастоящий король!

XV. Гений, Поэт. Знаем ли мы, что означают эти слова? Подаренная нам вдохновенная душа, непосредственно из великого горнила природы присланная, чтобы видеть правду, вещать ее и совершать. Это – священный голос природы, раздающийся снова сквозь пустынный, бесконечный элемент слухов, болтовни и трусости, в котором заблудился доведенный до края погибели свет.

XVI. Гений, о котором известная дама сказала, что он не имеет пола, ни в каком случае не принадлежит к какому-нибудь сословию. Поэтому образование не должно гордиться своим искусственным светом, часто лишь тлеющим или фосфорическим, там, где мы имеем дело с загоревшейся искрой Божьей. Мы начинаем сознавать, что аристократическая снисходительность, с учтивой улыбкой с высоты трона, воздвигнутого из книг в дорогих переплетах, признающая, что «для человека из народа это очень мило», совершенно неуместна теперь. Настало несчастное время в истории человечества, когда наименее образованный прежде всего и наименее исковерканный, при обилии выпуклых, вогнутых, зеленых и желтых очков, не потерял способности видеть собственными глазами. В наше время человек, владеющий пером точно так же, как и молотком, не должен возбуждать удивления.

Тем не менее снисходительно-доброжелательное отношение так широко распространено, что нам кажется полезным взглянуть на оборотную сторону дела.

Я полагаю, что для способного от природы человека, имеющего в себе зародыши сильного характера (особенно если у него склонности к литературе, которые предназначают его быть мыслителем или писателем) для такого человека, говорю я, в наше странное время не было бы большим несчастьем вырасти среди народа, а не среди образованных людей. Быть может, это и вовсе бы не было несчастьем?

Все люди наталкиваются на избыток препятствий. Потому что человек духовный должен быть задержан и остановлен. Он должен пробиваться сквозь затруднения. Иначе он совершенно остановится. Мы знаем, что для посредственных личностей беспрестанное воспитание и обучение языкам, танцам, правилам приличия, как это практикуется во всех странах у людей высокопоставленных, дает известное превосходство. В худшем случае кажущееся превосходство над средними людьми низшего класса. Так что обыкновенно праздный человек по сравнению с человеком трудящимся почти всегда оказывается более милым: ведь у него шире кругозор и яснее. Во многих отношениях, если даже взглянуть на дело глубже, он имеет преимущество над тружеником. Противоположное верно лишь для необыкновенных личностей, одаренных зародышем неукротимой силы, которая во что бы то ни стало достигнет развития. Для таких зародышей всего лучше та почва, на которой он свободнее будет расти. Там, где есть желание, должен найтись и путь.

Одновременно с гением, человек бывает одарен и возможностью развития, даже уверенностью в развитии. Часто случается даже, что неумелое окапывание и удобрение вреднее, чем отсутствие ухода, и убивает то, что слепой жестокий случай щадит. Редко бывает, чтобы каких-нибудь Фридрихов или Наполеонов воспитывали с целью подготовить к последующей деятельности. Чаще всего даже они подготовляются совсем иным путем: в одиночестве и страдании, в нужде и при неблагоприятных обстоятельствах. В наше время мы видим двух гениальных людей: Байрона и Бернса. Оба они по велению природы должны были стремиться к зрелому мужеству и бороться, преодолевая бурю и натиск тридцать шесть лет. И все же один только даровитый земледелец добивается частичной победы. Гениальный же дворянин борется, не жалея труда, и умирает, когда лишь в отдалении слышится обещание успеха его деятельности. Правда, как сказано где-то: только артишок не может расти вне сада. Желудь бросают куда попало и он питается на невспаханной почве, а вырастает в виде дуба. Каждый лесовод подтвердит, что жирная земля губительна для желудей. Чем легче почва, темь крепче и плотнее дерево. Но тем оно и ниже ростом. То же самое происходит и с духом человеческим: он будет чист, лишится своих недостатков, если он станет страдать за них. Кто боролся хотя бы только с бедностью и тяжким трудом, тот оказывается сильнее и более сведущим, чем тот, кто удалился с поля битвы и осторожно спрятался между обозами с провиантом. В этом смысле один опытный наблюдатель нашего времени сказал: «Если бы мне нужно было отыскать человека с определенно развитым характером (определенно и искренно, в определенных границах), человека с умом проницательным, мужественного, сильного духом и сердцем, а не с исковерканным характером, с надменностью, заменяющей мужество, со спекулятивным мышлением и призраком силы вместо проницательности и мощи, я обратился бы скорее к низшим, а не к высшим сословиям, и там стал бы его искать».

Другое резкое мнение состоит в том, что тот, чьи потребности определены вперед, чьим способностям предстоит только одна задача: развиться как можно лучше, достигает меньшей степени истинной образованности, чем другой человек, задача и долг коего состоят не в достижении образования, а в добывании хлеба насущного тяжелым трудом. Эта печальная превратность судьбы выражается в том, что столько многообещающих начинаний задерживаются, и искусство при всем богатстве своих средств ничего не в состоянии совершить даже там, где природа сама дает материал. Но жизнь полна зла. Точно также как и добра. И богатство средств и путей может дойти до опасных размеров. Может укрепить дурные склонности вместо того, чтобы направить их по верной колее. Но что значит необразованность с тех пор, как у нас есть книги. С тех пор, как книги составляют часть домашней утвари в каждой квартире цивилизованных стран. В беднейшей хижине вы найдете книги. Во всяком случае, одну книгу, из которой дух человеческий веками черпает свет и пищу и ответ на глубочайшие свои запросы. В которой для зрячего глаза заметно отражение тайны бытия. Если и непоясненной, то хоть открытой и представленной в виде пророческих символов. Если и не удовлетворяющей разум, то хоть доступной внутреннему пониманию – что гораздо важнее. «В книгах скрыт творческий пепел феникса всего нашего прошлого». Все, что люди думали, открыли, перечувствовали и придумали, записано в книгах. И кто научился секрету чтения, может все это найти и усвоить.

Но что из этого следует? Разве образование человека (то, что мы называем образованием), бывает закончено в университетах, библиотеках и аудиториях? Разве живая сила нового человека пробуждается исключительно или главным образом мертвой буквой и повествованием о силе других людей? Разве иначе она не может загореться, и очиститься, и дойти до побеждающей ясности? Ты неразумный педант, с сожалением распространяющийся о неведении Шекспира! Шекспир проник глубоко в бесчисленное множество вещей: в природу с ее божественной красотой и ужасами ада, ее хорами светлых ангелов и таинственными жалобными стонами; глубоко проник он в дела людские, в искусство и в уловки искусства. Шекспир знал многое про людей, и про свет, и про то, к чему люди стремятся, чего добивались они веками в различных странах света. Обо всем было у него ясное представление и умение передать все понятое в новых образах. В этом и состояло его знание. Что же знаешь ты? Ничего из того, что мы только что назвали. Быть может, вообще ничего. Ты знаешь только про собственные дипломы, документы, академические почести, только вокабулы да буквы алфавита. И то не все. Ясный взгляд на вещи и свежая сила для деятельности – вот величайший успех обучения. Упражнение лучший учитель.

В наше время совершенно забыто, что человек прежде всего должен быть воспитан для работы. Мы видим последствия этого. Подумайте, какое преимущество имеют необразованные трудящиеся классы над образованными и нетрудящимися только вследствие того, что они должны работать. Работа! Что это за неизмеримый источник образования! Как захватывает работа всего человека. Не только его крошечное теоретическое мышление, но всего деятельного, действующего, решительного и терпеливого человека. Как шаг за шагом пробуждает она дремлющую силу, как искореняет старое заблуждение! Кто ничего не делал, тот ничего не знает. Сидеть, строить планы и умно говорить ни к чему не приведет. Встань и действуй! Если знания твои верны, то применяй их: борись с живой природой, испытай свои теории и посмотри, как выдержат они искус. Сделай что-нибудь в первый раз в жизни. Сделай что-нибудь! Тогда ты сразу станешь лучше понимать всякую деятельность вообще. Работа имеет неограниченное значение. При ее помощи скромнейший ремесленник добивается великого и необходимого, чего не может сделать высокопоставленный человек, не умеющий трудиться. Примись за практику, и заблуждение с истиной перестанут идти рука об руку. Успех заблуждения заставляет тебя запутаться в квадратном корне отрицательной величины. Постарайся извлечь его, добыть из него какое-нибудь земное содержание и жизненную поддержку. Почтенный член парламента может открыть, что «предстоит реакция». Может верить этому и утомительно доказывать это наперекор всему миру, сколько ему угодно. Он не будет испытывать от этого недостатка в пище. Но если медник откроет, что медь – зеленый сыр, то он должен действовать сообразно со своим открытием и потому должен прийти к заключению, что, как это ни странно, медь нельзя жевать, а из зеленого сыра никак нельзя получить огнеупорной посуды. И что его открытие поэтому не имеет под собой твердой почвы, и о нем надо забыть. Проведите эту основную разницу через всю жизнь обоих людей и постарайтесь уяснить себе ее последствия. Необходимость, нужда, которая в данном случае является матерью точности, давно уже известна, как мать изобретательности. Тот, кому многого недостает, кто во многом нуждается, должен много знать, много трудиться, чтобы только чего-нибудь достигнуть, в противоположность тому, кому необходимо только знать, что для того, чтобы позвонить, нужно пальцем надавить кнопку звонка.

Мы приходим к заключению, что жизнь человеческая – школа, в которой глупые от природы (хоть бы ты стал толочь их в ступе) останутся при своей глупости. А умные от природы, несмотря на самые неблагоприятные обстоятельства, становятся все умнее. Однако же, каково должно быть состояние эры, когда величайшие преимущества превращаются во вред! Это знаменательно. Вот двое гениальных людей: один из них ведет плуг, другой катается на четверке с гербами на карете. Они развиваются: из одного вырастает Бернс, из другого – Байрон. Вот двое талантливых людей: один стоит в типографии, вымазан в саже, живет в тяжелых условиях, исполняя трудную работу; другой – работает в Оксфордском Университете среди словарей и библиотек, наемных толкователей и в прекрасных условиях труда. Первый известен миру как доктор Франклин, второй – как д-р Паррт.

XVII. Гении – наши настоящие люди. Наши великие люди. Вожди тупоумной толпы, следующей за ними, точно повинуясь велениям судьбы. Они – избранники света. Они обладали редкой способностью не только «догадываться» и «думать», но знать и верить. По натуре они склонны были жить, не полагаясь на слухи, а основываясь на определенные воззрения. В то время как другие, ослепленные одной наружной стороной вещей, бесцельно неслись по великой ярмарке жизни, они рассматривали сущность вещей и шли вперед, как люди, имеющие перед глазами путеводную звезду и ступающие по надежным тропам.

XVIII. Сколько есть в народе людей, способных видеть незримую справедливость неба и знающих, что она всесильна на земле, – столько людей стоит между народом и его падением. Столько и не больше. Небесная всемогущая Сила посылает нам все новых и новых людей, имеющих сердце из плоти, а не из камня. А тяжелое несчастье, и так уже довольно тяжелое, окажется учителем людей!

XIX. Жизнь великого человека, сказал кто-то, похожа на Библию, на Евангелие свободы, проповедуемое всем людям, посредством которого мы узнаем, что среди стольких неверующих душ возвышенный дух еще не сделался невозможным. Это служит признаком того, что, хотя мы окружены пошлостью и презренными делами, природа человеческая неугасимо божественна. Поэтому мы должны придерживаться самой главной веры – веры в нас самих.

XX. Подобно тому, как величайшее Евангелие было биографией, так и история жизни всякого хорошего человека несомненно является Евангелием. Оно проповедует глазу, сердцу и всему человеку так, что сами дьяволы должны дрожать от этих слов: «Человек рожден божественным. Не рабом условий и нужды, а победоносным их покорителем. Смотри, как он сознает собственное достоинство и свою свободу и, как сказал один мыслитель, является „Мессией природы“».

XXI. Начинают понимать, что настоящая сила, которой должно подчиняться все на свете, – это проницательность, духовное созерцание и решительность. Мысль – мать деятельности. Она – ее живая душа. Не только зачинщица ее, но и охранительница. Мысль поэтому служит основанием, началом и сокровеннейшей сущностью всей человеческой жизни на земле. В этом смысле было сказано, что слово человеческое – высказанная мысль – магическое изречение, которое покоряет мир. Разве не покорны ему ветры, и волны, и все бушующие силы, безжизненные точно так же, как и живые? Жалкий, совершенно механически действующий волшебник говорит, и по его слову окрыленные огнем суда пересекают океан. Народы разделены раздорами и несогласиями, погружены в отчаяние и мрачную хаотическую злобу. Но раздается тихий голос еврейского мученика и освободителя, и он успокаивает и мирит людей. Земля становится приветливой и прекрасной. Ужасающая жестокость заменяется миролюбивым отношением людей друг к другу. Настоящий властитель мира, по своему желанию преобразующий свет как мягкий воск – это тот, кто с любовью взирает на мир. Это вдохновенный мыслитель, в наше время называемый поэтом.

XXII. То, что Гёте был великим учителем человечества, одно уже доказывает, что он был также и хорошим человеком. Что сам он учился, в школе опыта боролся и наконец победил. Для скольких сердец, томившихся в тесной тюрьме неверия – настоящем ничто, пустом пространстве – и ближних к смерти, уверение, что такой человек существовал, что такой человек оказался возможным, было радостной вестью! Тот, кто хочет суметь привести в единство благоговение с ясностью мысли, отрицать то, что можно, бороться с неправдой и в то же время верить в правду и поклоняться ей, среди бушующих партий, думающих лишь о том, что либо совершенно пусто, либо может продержаться всего один день, вызывающих конвульсии распадающегося, умирающего общественного строя, дергая его во все стороны, среди партий этих оставаться на верном пути и работая для света, оставаться чистым перед светом – кто этому хочет научиться, пусть взглянет сюда. Этот человек был нравственно велик. Потому что он в свое время был тем, чем в иные времена могли быть многие люди – настоящим человеком. Его величайшее преимущество перед другими состояло в его неподдельности. Точно так же, как главными качествами его ума были – мудрость, глубина и сила мировоззрения. Основным нравственным качеством его была справедливость. Мужество быть справедливым. Мы в нем восхищались силой великана. Но силой, благородно превращенной в кроткую мягкость. Подобно безмолвной, опоясанной скалами силе мира, из недр коего вырастают цветы, хотя почва покоится на алмазах. Величайшее из всех сердец было и храбрейшее, бесстрашное, неутомимое, миролюбивое, несокрушимое. Он был законченным человеком: трепещущая чувствительность, дикий энтузиазм Миньоны уживается с язвительной иронией Мефистофеля, и каждая сторона его многосторонней жизни получает от него, что ей получить надлежит.

XXIII. Что он был справедливый, сердцем понимающий человек, это, как основание всякого истинного таланта, предлагается вперед. Как может человек без ясного взгляда в сердце своем иметь ясный взгляд в голове?

XXIV. Умные и мужественные люди составляют, собственно говоря, лишь один класс. Не бывает мудрого или умного человека, который прежде всего не должен был бы быть бодрым и мужественным. Иначе он никогда не стал бы мудрым. Благородный пастырь всегда был благородным борцом вначале, а потом уже чем-то большим. Если бы Лютер, Нокс, Ансельм, Беккет, Самуил Джонсон не были с самого начала достаточно сильны и храбры, какими судьбами могли бы они когда-нибудь сделаться мудрыми и умными?

XXV. Как бы часто нам ни внушали, что более близкое и подробное ознакомление с людьми и вещами уменьшит наше восхищение или что только темное и наполовину незнакомое может казаться возвышенным, мы все-таки не должны этому безусловно верить. И здесь, как во многом другом, не знание, а лишь немного знания заставляет гордиться. И на место восхищения узнанным предметом ставит восхищение самим узнавшим. Для поверхностно-образованного человека, усыпанное звездами, механически вращающееся небо не представляет собой, быть может, ничего удивительного. Оно кажется ему менее удивительным, чем видение Якова. Для Ньютона же оно удивительнее этого видения, потому что тут, на небе, царит еще все тот же Бог. И священные влияния и сейчас еще, как ангелы, подымаются вверх и спускаются вниз. И это ясное созерцание делает остальную тайну еще глубже, еще божественнее. То же самое происходит и с истинным душевным величием. В общем, теория «нет великого человека для его камердинера» нам мало помогает в освещении истинной природы этого случая. Кроме довольно ясной поверхности этого утверждения, оно еще может быть применено лишь к поддельным, ненастоящим героям или к слишком настоящим лакеям. Для доброго Эльвуда Мильтон всегда оставался героем.

XXVI. Во всяком случае, гораздо легче и гораздо менее благородно находить ошибки, чем открывать красоты. Критикующая муха, садясь на колонну или карниз великолепного здания, будет в состоянии указать тут на пятно, там на шероховатость. Одним словом, несмотря на то, что взор ее простирается не далее полдюйма, она сумеет найти, что тот или иной отдельный камень совсем не такой, каким он быть должен. В этом критикующая муха будет права. Но для того, чтобы понимать красивые пропорции целого, чтобы видеть все здание как единый предмет, чтобы оценить целесообразность устройства различных частей и их гармоничное совместное служение требуемой цели, нужно иметь глаз и понимание знатока.

XXVII. Существенно заблуждаются те, кто считает вспыльчивость и упрямство признаками силы. Кто подвержен припадкам судороги, тот не силен, хотя требуется шесть человек на то, чтобы сдержать его. Тот силен, кто может тащить, не спотыкаясь, самый тяжелый груз. Это мы всегда должны помнить. В особенности в теперешние крикливые дни.

Кто не умеет молчать, пока не настает пора говорить и действовать, тот не настоящий человек.

XXVIII. Разве мысли, истинный труд, всякая высокая добродетель – не дети страданья? Словно рожденные из черного вихря. Истинное напряжение, подобное усилиям узника вырваться на свободу – вот что такое мысль. Мы совершенствуемся путем страданий.

XXIX. При каких обстоятельствах приходится иногда мудрости бороться с глупостью, и убеждать глупость, чтобы она согласилась на защиту мудрости!

XXX. Жизнь великого человека – не веселый танец, а битва и поход, борьба с властелинами и целыми княжествами. Его жизнь – не праздная прогулка по душистым апельсиновым рощам и зеленым цветущим лугам в сопровождении поющих муз и румяных Гор, а серьезное паломничество через знойные пустыни, через страны, покрытые снегом и льдом. Он странствует среди людей. Он любит их неизъяснимой, нежной любовью, спутанной с состраданием. С любовью, какой они его любить в ответ не могут. Но душа его живет в одиночестве. В далеких областях творения. В зеленых оазисах, в тени пальмовых деревьев у ручья отдыхает он на мгновенье. Подолгу оставаться там не может, гонимый страхом и блеском, дьяволами и архангелами. Все небо сопровождает его. Весело сияющие звезды посылают ему вести из неизмеримости. Могилы, молчаливые, как скрытые в них покойники, говорят ему о вечности. О, свет, как тебе застраховать себя от этого человека? Ты не можешь нанять его за деньги и не можешь также обуздать его виселицей и законами. Он ускользает от тебя, как дух. Его место среди звезд на небе. Тебе это может казаться важным. Тебе это может представляться вопросом жизни и смерти. Но ему безразлично, дашь ли ты ему место в низкой хижине на то время, пока он живет на земле, или отведешь ему помещение в своей, столь громадной для тебя башне. Земные радости, те, которые действительно ценны, не зависят от тебя или от твоего содействия. Пища, одежда и любимые им души вокруг уютного очага – вот его достояние. Он не ищет твоих наград. Заметь, он и не боится ни одного из твоих наказаний. Даже убивая его, ты ничего не добьешься. О, если бы этот человек, из глаз которого сверкает небесная молния, не был насквозь пропитан Божией справедливостью, человеческим благородством, правдивостью и добротой, тогда я дрожал бы за судьбу света. Но сила его (на наше счастье) состоит из суммы справедливости, храбрости и сострадания, живущей в нем. При виде лицемеров и созданных стараниями портного высокопоставленных шарлатанов глаза его сверкают молнией. Но они смягчаются милосердием и нежностью при виде униженных и придавленных. Его сердце, его мысли – святилище для всех несчастных. Прогресс обеспечен навсегда.

Но имеешь ли ты представление о том, что такое гениальный человек? Гений – вдохновенный дар Божий! Это – бытие Бога, ясно выраженное в человеке. Более или менее скрытое в других людях, оно в этом человеке заметно яснее, чем в остальных. Так говорит Мильтон. А он должен был в этом что-нибудь понимать. Так говорят ему в ответ голоса всех времен и всех стран. Тебе хотелось бы завести знакомство с таким человеком? Так будь действительно подобен ему. В твоей ли это власти? Познай себя и свое настоящее, а также и кажущееся место. И познай его и его настоящее и кажущееся место, и действуй сообразно со всем этим.

XXXI. Голод и нищета, опасности и поношения, тюрьма, крест и кубок с ядом – вот что почти во все времена и во всех странах было рыночной ценой, предлагаемой миром за мудрость – тот доброжелательный прием, который он оказывал тому, кто приходил, чтобы просветить или очистить его. Гомер, и Сократ, и апостолы христианства принадлежат к древним временам, но мартирология мира на них не остановилась. Роджер Бэкон и Галилей изнывают в тюрьмах духовенства, Тассо грустит в келье в сумасшедшем доме, Камоэс (Camoes) умирает нищим на улицах Лиссабона. Так небрежно относились люди к пророкам. Так преследовали они их не только в Иудее, но и везде, где только жили люди.

XXXII. Это естественный ход вещей, это история божественного во всех странах, во все времена. Какой бог мог когда-нибудь пробиться на открытые церковные собрания или в какой сколько-нибудь влиятельный синедрион? Когда какое-либо божество было «приятно» людям? Обыкновенный порядок вещей состоит в том, что люди вешают своих богов, убивают, распинают на кресте и в течение нескольких столетий топчут их ногами, пока они вдруг открывают, что то были боги. Тогда они опять-таки на очень глупый манер начинают блеять и кричать. Так говорит саркастический наблюдатель. И слова его, к сожалению, глубоко истинны.

XXXIII. В сущности говоря, гениальному человеку стыдно жаловаться. Разве в его груди не горит небесный свет, по сравнению с которым сияние всех тронов земных – лишь ночь и тьма? Как же голова, украшенная такой короной, может роптать на то, что корона неудобно сидит на ней? Современный жрец мудрости должен либо терпеливо переносить мелкие постигающие его неприятности и искушения, к числу которых следует отнести и болезнь, либо он должен сознаться, что фанатики и безумцы древности были лучшими служителями Бога, чем он.

XXXIV. «Неужели мне может казаться тяжелым, – говорил Кеплер в своем одиночестве и в гнетущей нужде, – что люди ничего не хотят знать о моем открытии? Если всемогущий Бог шесть тысяч лет ждал человека, который увидел бы то, что он сотворил, то и я могу подождать лет двести, пока найдется кто-нибудь, кто поймет то, что я увидал!»

XXXV. Мы вовсе не думаем, что непоколебимая серьезность составляет существенное условие величия. И что великий человек никогда не должен показываться иначе как с пристальным взором и уксусно-кислой миной, никогда не должен смеяться и радоваться! На свете есть вещи, над которыми нужно посмеяться. Как есть и такие, которые достойны восхищения. И никто не может хвастаться всеобъемлющим умом, если он не умеет воздать каждой вещи должное.

Тем не менее презрение – опасный элемент, если мы хотим на нем играть, и смертельный, если мы привыкаем с ним жить. Как, в самом деле, может человек провести великие предприятия, взять на себя труд и усталость и противиться искушению, если он не горячо любит преследуемую цель? Способность к любви, к восхищению можно рассматривать как отличительный признак и мерило возвышенных душ. Неразумно направленная, она ведет к немалому количеству бед, но без нее не может быть ничего хорошего.

XXXVI. В современном обществе, точно также, как и в древнем и во всяком другом, аристократы или те, что присвоили себе функции аристократов – независимо от того, выполняют ли они их или нет, – заняли почетный пост, который является одновременно и постом затруднений, постом опасности, даже постом смерти, если затруднения не удается преодолеть. «If faut payer de sa vie».

Это и есть настоящий, истинный закон. Всюду, постоянно должен человек «расплачиваться ценою жизни». Он должен, как солдат, исполнять свое дело за счет своей жизни.

XXXVII. Тот, кто не может быть слугою многих, никогда и не может быть господином и истинным вождем и освободителем многих. В этом значение настоящего совершенства.

XXXVIII. Знатный класс, не имеющий никаких обязанностей, похож на посаженное над обрывом дерево, с корней которого осыпалась вся земля. Природа ни одного человека не признает своим, если он не является мучеником в каком-нибудь отношении. Неужели действительно существует на свете человек, который роскошно живет, застрахованный от какой бы то ни было работы, нужды, опасности и забот, – победа над коими и считается работой так что ему только остается нежиться на мягком ложе, а всю нужную для него работу и борьбу заставляет других исполнять?

XXXIX. В чем, собственно говоря, состоит благородство? В том, чтобы храбро страдать за других, а никак не в том, чтобы лениво заставлять других страдать за себя. Вождем людей бывает тот, кто стоит перед передним рядом людей, кто пренебрегает опасностью, перед которой другие отступают в страхе. Опасностью, грозящей погубить других, если ее не одолеют. Всякий благородный венец – венец терновый.

XL. Трудящийся свет точно так же, как и воинственный свет, не может функционировать без благородного рыцарства поступков и без соответственных законов и правил.

XLI. Предводители труда – если только труд когда-нибудь дает руководить собою – будут фактически начальники или полководцы света. Если в них нет благородства, то на свете никогда больше не будет аристократии. Но начальники труда должны хорошенько принять к сведению, что они созданы из другого материала, чем прежние начальники кровавой резни. Начальники труда – истинные борцы, и отныне должны быть признаны единственными истинными борцами. Они борются с хаосом, с беспорядком, с чертями и вовлекают человечество в единственную великую и праведную всеобщую войну. Звезды на небе борются за них и вся земля внятно говорит: «Такхорошо!» Пусть же предводители труда исследуют собственное сердце и торжественно спросят себя, нет ли в них чего-нибудь другого, кроме жажды тонких вин и зависти к позолоченным экипажам? О сердцах, сотворенных всемогущим Богом, мне не хотелось бы этого думать, да я этому никогда и не поверю.

XLII. Храбрые полки рабочих должны законным образом стать вашими, они должны систематически удерживаться в вашей среде путем справедливого участия в общих завоеваниях и должны быть связаны с вами совершенно иными и более крепкими узами, нежели временной поденной платой, и сделаться вашими истинными братьями и сыновьями.

XLIII. Уважай немногочисленное меньшинство, если оно окажется искренним. Его борьба иногда трудна, но всегда оканчивается победой, как борьба богов. Сыновья Танкреда д’Отвиль приблизительно восемьсот лет тому назад завоевали всю Италию, соединили ее в органические массы, своего рода живое расчленение. Они основали троны и княжества. Этих норманнов было четыре тысячи человек. В Италии, покоренной ими в открытом бою и разделенной по их усмотрению на части, насчитывалось до восьми миллионов населения, состоящего из таких же высоких ростом, чернобородых людей, как и те. Как же случилось, что немногочисленное меньшинство норманнов победило в этой, по-видимому, безнадежной борьбе? По существу, несомненно, победа потому осталась за ними, что на их стороне была правда, что они смутно, инстинктивно следовали повелению неба и что небо решило, что они должны победить. К тому же присоединялось то обстоятельство – я это ясно вижу, что норманны не боялись и готовы были в случае надобности умереть за свое дело. Обдумайте это: один такой человек против тысячи других! Пусть незначительное меньшинство не унывает! Вся Вселенная стоит за него и туча невидимых свидетелей глядит на него с высоты.

XLIV. Что касается власти «общественного мнения», то всем нам она хорошо знакома. Ее признают необходимо нужной и полезной. И уважают ее соответственно. Но ее никоим образом не считают решающей или божественной силой. Нам хочется спросить: какое божественное, какое действительно великое дело было когда-либо совершено силой общественного мнения? Эта ли сила побудила Колумба отправиться в Америку или заставила Иоанна Кеплера променять пышное житье в толпе астрологов и скоморохов Рудольфа на нужду и голод, терпя которые, он открыл истинную звездную систему?

XLV. Уже много раз было сказано и снова необходимо подчеркнуть, что все реформы, за исключением нравственных реформ, оказываются бесполезными. Политические реформы, довольно страстно желаемые, могут, действительно, вырвать с корнем сорную траву (ядовитый болиголов, обильно растущий ненужный горец), но после этого почва остается голой, и еще вопрос, что будет на ней произрастать: благородные ли плоды или новая сорная трава. Нравственную реформу мы можем ожидать лишь таким образом: появится все больше и больше добрых людей, присланных всеблагим провидением, чтобы сеять добрые семена. Сеять в буквальном смысле слова, как падают крупинки семян с живых деревьев. В этом всегда и везде состоит натура хорошего человека – он таинственный творческий центр добра. Его влияние не поддается вычислению, потому что дела его не умирают: они берут начало в вечности и продолжаются вечно, в новых превращениях, распространяясь все шире и шире, живут они на свете и раздают жизнь. Тот, кто приходит в отчаяние от гнусности и низости настоящего времени, кто считает, что теперь Диогену нужны были бы два фонаря средь бела дня, должны обдумать следующее: над своим временем человек не имеет власти. Ему не дано спасти падший мир. Только над отдельным человеком мы имеем полную, неограниченную, несокрушимую власть. Так употреби же эту власть, читатель, спаси человека, сделай его честным, и тогда можешь считать, что ты кое-что сделал, что ты многое сделал, и что жизнь твоя и деятельность были не напрасны.

Ложные пути и цели

I. Это действительно так, «мы забыли Бога», выражаясь старинным диалогом. Или говоря новейшим языком и по правдивой сущности самого предмета, мы охватили факт этой власти не так, как он есть. Мы спокойно закрыли глаза на вечное ядро вещей и открыли их только на видимость вещей. Мы спокойно верим в то, что Вселенная, по внутренней сущности, представляет одно большое непонятное «может быть».

По своей наружной сущности Вселенная представляется несомненно достаточно большим, вместительным хлевом и рабочим домом с огромной кухней и длинными обеденными столами. И только тот оказывается умным, кто может найти место за ним. Всякая правда этой Вселенной сомнительна. И для практического человека остаются очень ясными только прибыль и убыток, пудинг и хвала света.

II. Дело, в сущности, обстоит не иначе и с нациями, которые становятся несчастными и беспомощными.

Древние руководители наций: пророки, священники (как бы их иначе ни называли), очень хорошо знали это. И самым убедительным образом проводили это учение до новых времен, чтобы внушать его по возможности глубже. Современные руководители нации, у которых также много названий, как, например: журналисты, политэкономы, политики и другие, совершенно забыли об этом и готовы это отрицать.

Но, тем не менее, это вечно останется неотрицаемым. И точно также нет сомнения в том, что нас всех учат этому, дабы мы все это снова познали. Нас всех бичуют и наказывают до тех пор, пока мы этому не научимся. И в конце концов мы научимся этому. Или нас будут бичевать до смерти. Потому что это неотрицаемо!

Если нация несчастна, то древний был прав и не не прав, когда он говорил ей: «Вы забыли Бога, вы оставили пути Божьи, иначе вы не стали бы несчастными. Вы жили и вели себя не по законам истины, а по законам лжи и обмана, и умышленно или неумышленно не признавали истины».

III. На свете ночь. И много времени еще пройдет, пока наступит день. Мы странствуем среди тления дымящихся развалин, и солнце и звезды небесные на время как бы совершенно уничтожены, и два неизмеримых фантома: ханжество и атеизм вместе с прожорливым чудовищем – чувственностью гордо шествуют по земле и называют ее своею собственностью. Лучше всех чувствуют себя спящие, для которых существование представляет собою обманчивый сон.

IV. Такие поколения, как наше, играют замечательную роль во всемирной истории. Точно обезьяны, сидят они вокруг костра в лесу и не умеют даже поддерживать его и двинуться дальше – вероятно в хаос – в страну, гора Сион коей – Бедлам. (Известная больница для душевнобольных в Лондоне.) Выходит, что свет состоит не только из съедобного и напитков, из газетных реклам, позолоченных экипажей, суеты и мишуры. Нет, из совершенно другого материала.

Древние римляне – какими их изображает Светоний – огрубелые, болтливые греки времен вырождения Римской Империи, у нас есть еще много других примеров. Помните их, учитесь по ним, но не увеличивайте еще их числа. Без геройства – не подражательного и переданного геройства – без выраженного или молчаливого чувства, которое придает человеческой жизни подобие Божества, не было бы Рима – вот именно то, что создало древний Рим, древнюю Грецию и Иудею.

Обезьяны со сверкающими глазами сидят на корточках вокруг костра, которого они даже не умеют поддерживать свежим запасом дров. Они говорят, что он и так будет дальше гореть, без дров. Или, говорят они, что он вечно гаснет: это печальное явление.

V. Многие люди умерли. Все люди должны умереть. Наш самый последний уход происходит в огненной колеснице боли. Но печально и жалко, когда человеку приходится существовать, не зная для чего, усиленно работать и ничего при этом не наживать, с усталою душою и с тяжелым сердцем стоять одиноким и окруженным всеобщим, холодным «laissez faire», быть принужденным медленно умирать в течение всей своей жизни и быть заключенным в глухую, мертвую, бесконечную справедливость, как в проклятом железном чреве Молоха! Это есть и всегда останется невыносимым для всех людей, созданных Богом.

VI. Нельзя бродить ни по какой большой дороге и даже не по самой глухой тропинке современной жизни без того, чтобы не встретить человека или какого-нибудь человеческого интереса, который потерял бы надежду на Божество и на истину и направил бы свою надежду на нечто временное, наполовину или совсем обманчивое. Достопочтенные члены парламента жалуются на то, что Йоркширские суконщики фальсифицируют свой товар. Господи! Даже бумага, на которой я пишу, и та, кажется, отчасти изготовлена из хорошо полированной извести и затрудняет мое писание. Ведь это счастье, если можно теперь получить действительно хорошую бумагу. И вообще какую-нибудь хорошо выполненную работу, – где бы ее ни искать, начиная с высочайших вершин фантазии и кончая самым низким заколдованным основанием.

Возьмем для примера огромную шляпу, вышиною в семь футов, которая разгуливает теперь по улицам Лондона, и на которую друг мой «Кислое Тесто» основательно смотрит, как на одну из наших английских достопримечательностей. «Дал бы Бог, – говорил он, – чтобы это был кульминационный пункт, которого уже достигло английское шарлатанство, и чтобы можно было от него вернуться обратно». Шляпочник с Лондонского Странда – вместо того, чтобы делать лучшие фетровые шляпы – сажает громадную папковую шляпу в семь футов вышиною на колеса, заставляет человека катать ее по городу, и надеется таким образом найти свое благо. Он не пробовал делать лучших шляп, нежели требовала от него Вселенная и какие он, вероятно, мог бы сделать при своих способностях, но сосредоточивает все свое усердие на том, чтобы уговорить нас, что он сделал лучшие шляпы! Он сам знает, что Шарлатан стал Богом. Не смейся над ним, читатель, только не смейся! Он перестал быть смешным, он быстрым темпом становится трагичным.

Вот в чем, собственно, заключается вся беда – центр всеобщей социальной язвы, которая угрожает всему современному строю страшною смертью.

VII. В человеческой общественной жизни циркулирует теперь не здоровая кровь, а как будто диаметрально противоположные ей купоросные чернила. И все стало острым и едким и угрожает распадением, и ужасная, шумная общественная жизнь стала нагальванизированною и как бы в самом деле объята дьяволом. Одним словом, Маммон отнюдь не Бог, а дьявол и при том весьма достойный презрения. Слушайтесь в точности дьявола и вы можете быть уверены в том, что пойдете к черту – куда же вам еще больше идти?

VIII. Может быть, мало рассказов из истории или мифологии имеют больше значения, чем мусульманский рассказ о Моисее и соседних жителях Мертвого моря. Известное поколение людей жило на берегах этого Асфальтового моря и так как они (как и все мы склонны это делать) забыли внутреннюю сущность природы и привыкли лишь к обманчивой наружности лжи, то впали в печальное состояние.

Тогда милостивому небу благоугодно стало послать к ним пророка Моисея с поучительным словом предостережения, из которого они могли бы почерпнуть немало полезных правил. Но не тут-то было: люди у Мертвого моря не нашли ничего привлекательного в Моисее, что и следовало ожидать от рабского народа по отношению к герою или пророку. Поэтому они слушали его неохотно, или с пошлыми насмешками и издевательствами. Они даже зевали и давали понять, что считают его хвастуном и лишь скучным болтуном. Итак, люди с Асфальтового моря откровенно решили, что он, очевидно, шарлатан и, во всяком случае, пустой болтун. Моисей ушел, а природа и строгие истины ее все же остались.

В следующий раз, когда он посетил жителей Мертвого моря, они все превратились в обезьян. Они сидели на деревьях, скалили зубы самым естественным образом, болтали сущую ерунду и вся Вселенная представлялась им лишь одним сплошным призраком. И действительно, Вселенная стала призраком для обезьян, которые так смотрели на нее. Так сидят они и болтают поныне, и только каждую субботу в них как будто пробуждается смутное, полусознательное воспоминание и они своими слабыми глазами глядят на дивные, смутные очертания предметов. Впечатления, которые производят на них эти явления, они по временам выражают лишь в форме неблагозвучных, резких звуков и мяуканий. Это самый настоящий и трагический призрак, который может представиться уму человека или обезьяны. Они не делали никакого употребления из своих душ, и поэтому они потеряли их.

Субботняя молитва их заключается лишь в том, что они сидят на деревьях, неприятно кричат и как бы стараются вспомнить, что у них когда-то были души.

Разве тебе, путник, не приходилось никогда наталкиваться на группы таких созданий? Как мне кажется, в наше время они стали достаточно многочисленными.

IX. Когда исчезают идеалы, истина и благородство, которые были в людях, и не остается ничего, кроме одного только эгоизма и жадности, то жизнь становится немыслимой и сама древняя судьба, мать Вселенной, беспощадно приговаривает человека к смерти. Изредка лишь избирают они себе какую-нибудь легкую и удобную философию еды и питья и говорят во время жевания и пережевывания (которое они называют часами размышления): «Душа, радуйся. Это очень хорошо, что ты стала душою дьявола». И очень часто, раньше, чем они успеют очнуться, начинается их предсмертная агония.

X. А жаль, что души наши пропадают. Мы, конечно, должны будем их снова отыскать, иначе нам станет во всех отношениях хуже. Известная степень души необходимо нужна, чтобы предохранить тело от самого страшного разрушения, чтобы избавить себя от расхода на соль. Известны случаи, когда у людей было достаточно души для того, чтобы охранить тело и все пять чувств от порчи и для того, чтобы не иметь расхода на соль. Были такие люди и даже нации.

XI. Итак, требуют доказательства в том, что существует Бог?

Бог, которого можно доказать! Самое маленькое из смертных существ старается объяснить себе существование Бога. Если мы правильно это рассмотрим, – оно представляет себе его в виде бесконечного рисунка, среди которого оно живет, двигается и ест!

XII. Ты не хочешь иметь никакой тайны и никакого мистицизма. Ты хочешь бродить по всему свету при солнечном освещении того, что ты называешь правдой, или при помощи фонаря – того, что я называю адвокатской логикой. Ты все хочешь «объяснить» себе, «отдавать себе во всем отчет» или ни во что не верить? Да, ты даже хочешь пробовать смеяться? Каждый, кто признает неосновательную, всепроникающую область тайны, находящейся всюду: под нашими ногами и между наших рук – для кого Вселенная представляется оракулом и храмом, также как кухней и хлевом – будет в твоих глазах сумасшедшим мистиком. С насмешливым участием предлагаешь ты ему свой фонарь и обижаешься и кричишь, как ужаленный, если он оттолкнет его ногой. Бедный дьявол! Разве сам ты не родился и не умрешь? «Объясни все это или сделай одно из двух: отойди в сторону со своей дурацкой болтовней или – что еще лучше – брось ее и плачь, не потому что прошло господство удивления и Божий свет сбросил с себя красоту и стал прозаичным, а оттого, что ты до сих пор был дилетантом и близоруким педантом.

XIII. Методичность, которая все время сосредоточивает взгляд на собственном своем «я» и спрашивает себя с мучительной боязнью надежды и страха: «На правильном ли я пути или нет? Стану ли я праведником или буду обречен на вечные муки?» Что это, в сущности, как не фазис эгоизма, хотя и вытянутый в бесконечность, но тем не менее не блаженный. Брат, по возможности скорей постарайся стать выше всего. «Ты на неправильном пути. Ты вероятно, попадешь в ад». Смотри на это, как на действительность, привыкни к этой мысли, если ты человек. Тогда только всепоглощающая Вселенная будет тобою побеждена и из мрака полночи, из суеты алчного Ахерона выплывет рассвет вечного утра и осветит твою крутую тропу высоко выше всех надежд и всей боязни – и пробудит в твоем сердце небесную музыку.

XIV. Увы, самый бесполезный из всех смертных – это сентиментальный человек. Даже допуская, что он искренен и не обманывал нас постоянно, что же в нем хорошего? Не служит ли он нам вечным уроком сомнения и образчиком болезненного бессилия? Его добродетель преимущественно такая, которая каждым вздохом познает самое себя. Она совершенно больна: ей кажется, что она из стекла, что ее нельзя тронуть. Она сама не решается позволить кому-нибудь тронуть себя. Она ничего не может делать и может, в крайнем случае – при самом тщательном уходе – остаться в живых.

XV. Самонаблюдение – несомненный признак болезни. Независимо от того, является ли оно предвестником выздоровления или нет. Нездорова та добродетель, которая изводит себя раскаянием и страхом или, что еще хуже, тщетно и хвастливо надувается. В обоих случаях в основании лежит самолюбие или бесполезное оглядывание назад для измерения пройденного расстояния. Между тем единственная наша задача заключается в том, чтобы безостановочно подвигаться вперед и идти дальше.

Если в какой-нибудь сфере человеческой жизни и уместны целостность и бессознательность, то только во внутренней и самой интимной жизни, в жизни нравственной – так как они служат доказательством ее. Свободная, разумная воля, которая живет в нас и в наших Святая Святых, может на деле быть свободной и искать повиновение, как Божество. Это составляет ее право и стремление. Полное повиновение всегда будет немым.

XVL Человек ниспослан сюда не для сомнения, а для работы. Цель человека (так уже давно написано) проявляется в поступках, а не в мыслях. В состоянии совершенства все было мыслью, лишь образ. И вдохновляющий символ деятельности, и философия существовали в форме поэзии и религии. И тем не менее как может она оставаться в этом несовершенном состоянии, как можно обойтись без нее? Человек также стоит в центре природы. Время его окружено вечностью. Пространство его окружено бесконечностью. Как он может воздержаться, чтобы не спросить себя: «Что я? Откуда я пришел? Куда я когда-нибудь пойду?» Какой иной ответ может он получить на эти вопросы, кроме поверхностных, частичных указаний и дружеских уверений и успокоений. В виде тех, какие мы, бывало, слышали от матери, когда она пробовала успокоить своего любопытного невинного ребенка?

Сообразно с этим болезнь метафизики продолжительна. Во все века должны опять возникать, в новых формах, эти вопросы о смерти и бессмертии, о происхождении зла, свободы и необходимости. И постоянно, время от времени будет повторяться желание построить себе теорему о Вселенной. Это, к сожалению, останется, однако, всегда безуспешным. Ибо какую теорему бесконечности можно построить о бесконечном в достаточной и совершенной форме?

XVII. Тебе не нужно никакой новой религии. И ты, по всей вероятности, ее не получишь. У тебя и то больше «религии», нежели ты применяешь. Сегодня, взамен одной обязанности, которую ты исполняешь, тебе известны десять обязанностей, которые тебе приказано помнить. Ты видишь в своем уме десять правил, которым нужно подчиняться! Исполни хоть одно из них. Оно само укажет тебе еще десять других, которые должны и могли бы исполняться. «А моя будущая судьба?» Ах, вот как, твоя будущая судьба! Твоя будущая судьба кажется мне – в то время, как это для тебя составляет главный вопрос, – весьма загадочной! Я не думаю, чтобы она могла быть хороша. Разве не учил нас норвежец Один с незапамятных времен, еще на рассвете веков (хотя он был лишь бедным язычником) тому, что для труса не может быть и не бывает счастливой судьбы, что для него нет нигде пристани, за исключением преисподней у Гелы, во мраке ночи. Но трусы и мальчишки те, которые жаждали удовольствия и дрожат перед болью. Для сего мира и для иного трусы составляют класс людей, созданных для того, чтобы быть «арестованными». Они ни на что больше не годны и не могут ожидать другой участи. Тут был больший, нежели Один. Больший, нежели Один учил вас. Не большей трусости, надеюсь. Брат, ты должен молить о душе. Ты должен бороться энергично. Как за жизнь и за смерть. За то, чтобы снова вернуть себе душу! Знай, что «религия» – не пилюля снаружи, а новое пробуждение твоего собственного «я» изнутри. И прежде всего оставь меня в покое с твоими «религиями» здесь или где бы то ни было в другом месте.

XVIII. Очень правильную теорию проповедует нам мудрец. А именно: «Сомнения какого бы то ни было рода нельзя удалить иначе, как поступком». На этом основании советую человеку, который с трудом пробирается в темноте или при плохом освещении и внутренне молится о скорейшем наступлении дня строго придерживаться другого, неоценимо дорогого для меня правила: «Исполняй долг, который тебе ближе всего. О котором ты знаешь, что это обязанность. Вторая покажется тебе тогда уже гораздо яснее».

XIX. О брат! Мы должны по возможности пробудить в себе душу и совесть. Мы должны променять дилетантизм на честные стремления. А свои мертвые, каменные сердца – на живые сердца из плоти. Тогда мы познаем не одну только вещь, а бесконечный ряд вещей (в более или менее ясной очереди) которые смогут быть сделаны. Исполни первую из них. Попробуй, и вторая покажется тебе яснее и более удобоисполнимою. Вторая, третья и трехтысячная сделается тогда возможной для нас.

XX. Набожность по отношению к Богу, благородство мысли, которая вдохновляет человеческую душу и заставляет ее стремиться к небу, не могут быть «научены» ни самыми избранными катехизисами, ни самой усердной проповедью или муштровкой. Ах, нет! Совершенно иными методами эта священная «зараза» может переходить от одной души к другой, а именно: особенно благодаря спокойному, постоянному примеру, спокойному выжиданию благоприятного настроения и надлежащего момента, к которому должно присоединиться своего рода чудо, которое правильнее назвать «Божьим милосердием».

Но не красноречивее и не убедительнее ли целых библиотек богословия бывает иногда бессознательный взгляд отца или матери, которые обладали набожным благородством мысли?

Действительно, надо удивляться тому количеству разнородных отсталых идей, которых и по сейчас придерживаются, хотя бы в ущерб себе, бедный человеческий и детский ум. Массами стучатся они с шумом к ним, как будто бы это были вполне живые идеи.

XXI. Прежде всего невозможно достаточно быстро согнать со света тот «усталый, возможный Деизм», составляющий теперь нашу обыкновенную английскую веру. Какова, собственно, сущность человека, теоретически защищающего с судорожной горячностью Бога, – может быть, лишь неоспоримый символ и культ Бога? В остальном же, в мыслях, в словах и поступках, видно, что он живет, как будто его теория была только вежливою формою речи, а теоретически Бог его – лишь отдаленный кумир, с которым он решительно ничего общего не имеет.

Глупец! Бог не есть ограниченный образ в известном пространстве. Бог не только там, но и здесь, и нигде – в твоем жизненном дыхании, в твоих помыслах и поступках – и умно было бы с твоей стороны, если бы ты это запомнил. Если нет Бога, как говорил глупец, то продолжай жить с чувством наружной порядочности и с похвалой губ, с внутренней жадностью и фальшью и со всей пустой, хитро придуманной неосновательностью, которая связывает тебя с Маммоной сего мира. Но повторяем мы, если есть Бог, то берегись! И все же, как в том, так и в другом случае – что ты? Атеист бродит по ложному пути и, тем не менее, в нем есть доля истины. Это правда сравнительно с тобой, потому что ты, несчастный смертный, живешь в одной сплошной лжи, и сам представляешь собою олицетворенную ложь.

XXII. Представь себе человека, который советует своим собратьям верить в Бога для того, чтобы чартизм попал в арьергард, и чтобы рабочие в Манчестере могли спокойно остаться за своими станками. Трудно себе представить более дикую идею!

Друг мой, если тебе когда-нибудь удастся уверовать в Бога, то ты убедишься в том, что весь чартизм, Манчестерские бесчинства, парламентская некомпетентность, ветреные министерства, самые дикие социальные вопросы и сожжение всей этой планеты – ничто сравнительно с этим.

XXIII. С человеком, который честно к самому себе приступает к делу и всю душу вкладывает как в разговор, так и в поступки, всегда можно что-нибудь сделать. Сам Сатана был по Данте предметом, достойным похвал, сравнительно с теми ангелами «juste milieu», которыми изобилует наше время. Которые не были ни мятежными, ни верными, и только думали о своем собственном маленьком «Я» – представители умеренности и аккуратности. Они были приговорены к ужасным мучениям в Дантовском аду: лишены были надежды умереть, а должны были застыть без смерти и без жизни, в грязи, пучимые мухами, спать беспрестанно, и терпеть, и «Бога ненавидеть так же, как врага Божья».

XXIV. Собственно говоря, ничто не может внушать такого презрения и нет ничего более достойного отвращения и забвения, чем полумошенник, который не правдив и не лжец. Который никогда в жизни не сказал правды и не совершил честного поступка. Ведь его дух живет в сумерках, с кошачьими глазами, которые не в состоянии узнать правду и у которого, само собой разумеется, не хватает мужества совершить или сказать полную ложь. Вследствие чего вся жизнь его проходит в склеивании правды с неправдой с целью создать из этого нечто правдоподобное.

XXV. Несомненно, что наступит день, когда снова узнают, какая сила лежит в чистоте и воздержании жизни. Как божественен стыдливый румянец на молодых человеческих щеках. Как высока и целебна это обязанность, возложенная не только на одних женщин, а на всех созданий вообще. Если бы такой день никогда не настал, тогда, я полагаю, что и многое другое никогда не вернется. Великодушие и глубокомыслие никогда не вернутся. Геройская чистота сердца и глаз, благородная, благочестивая храбрость, окружающая нас, и образцовый век – как могут они когда-либо вернуться?

XXVI. Но во всяком случае ясно, что не школа, пройденная в служении дьяволу, а только наше решение бросить эту службу направляет нас к правильным, мужественным поступкам. Мы становимся людьми не после того, как отступаем разочарованными в погоне за ложными удовольствиями, а после того, как нам почему-либо становится ясно, какие непреодолимые препятствия окружали нас в течение всей жизни. Как безрассудно ожидать удовлетворения для нашей «смертной» души от подарков этого бесконечно суетного мира. Как безумно, что человек должен довольствоваться самим собою. Что для страдания и терпения нет иногда средств, кроме стремления и поступков. Мужественность начинается, когда мы, каким бы то ни было образом, заключаем перемирие с необходимостью. Она так же начинается, когда мы (как это делает большинство) покоряемся необходимости. Но весело и полной надежд начинается она лишь тогда, когда примиримся с необходимостью. Тогда мы действительно торжествуем и чувствуем, что стали свободными.

К чему эта смертельная спешка заработать деньги? Я не попаду в ад, даже если я не заработаю денег. Мне говорили, что есть еще другой ад.

XXVII. Читатель, даже читатель-христианин, как ты себя называешь, имеешь ли ты представление о рае и об аде? Я думаю, что нет. Хотя слова эти часто у нас на языке, они, тем не менее, представляют для большинства из нас нечто сказочное или полу-сказочное, точно преходящий образ или звук, имеющий мало значения.

И тем не менее, следует раз навсегда узнать, что это не образ, не мысль, не полусказка, а вечная, наивысшая действительность. «Никакое море из сицилианской или иной серы уже нигде не горит в наше время», – говоришь ты. Хорошо. А если и не горело? Верь или не верь этому, как хочешь, и придерживайся этого крепко, как настоящей выгоды, как способа подняться в высшие стадии, в дальнейшие горизонты и страны. Исчезло ли все это или нет – думай как хочешь. Но ты не должен верить, что исчезло или может исчезнуть из человеческой жизни, имеющая практическое значение «бесконечность», выражаясь строго арифметически! О брат! Разве не было момента, когда «бесконечность» страха, надежды, сострадания не обнаруживалась перед тобой несомненным и без названия? Не явилось ли оно тебе некогда как сияние сверхъестественного, вечного Океана, как голос старой вечности, звучащей где-то вдали, в самой глубине твоего сердца? Никогда? К сожалению, нет. Это, значит, был не твой либерализм, а твой анимализм! «Бесконечное» вернее, чем какая-либо другая действительность. Одни люди могут это отличить. Только бобры, пауки и хищные животные из породы коршунов и лисиц не отличают этого!

Слово «ад» еще очень употребительно в английском народе. Но мне трудно определить, что оно должно означать. Обыкновенно «ад» означает бесконечный страх. Вещь, которой страшно боится и перед которою дрожит человек, которой он старается избежать всеми силами своей души. Поэтому есть ад, если как следует об этом подумать, который сопровождает человека по всем ступеням его истории и религиозного или иного развития. Но ады людей и народов очень различаются друг от Друга.

У христиан существует бесконечный страх перед тем, что справедливый Судья может найти его виновным. У древних римлян был, как я себе это представляю, страх не перед Плутоном (который их, вероятно, очень мало смущал), а страх перед недостойными, недобродетельными, или по основному значению их выражения – трусливыми поступками. Если посмотреть на суть вещей, чего же современная душа бесконечно боится на деле и воистину? На что смотрит она с понятным отчаянием? Что составляет ее «ад»? Не торопясь и с удивлением выговариваю я это: «Ее ад – это страх перед недостатком успеха. Боязнь, что ей не удастся приобрести денег, славы или иных земных благ. Особенно же денег». Разве это не своеобразный ад? Да, он очень своеобразен. Если у нас нет «успеха», на что мы нужны? Тогда было бы лучше, если бы мы вовсе и не появлялись на свет Божий.

В действительности же этот ад принадлежит, конечно, Евангелию Маммонизма, который имеет и соответствующий рай. Ведь, в сущности, действительность представляется в самых различных видах. На одну вещь мы действительно серьезно смотрим, а именно: на наживу денег. Трудящийся Маммонизм делится с ленивым дилетантизмом, который, со свойственным ему аристократизмом, пользуется своими правами свободной охоты на свете. Слава Богу, что есть хоть Маммонизм или что-либо иное, на что мы серьезно смотрим. Лень – самое скверное – только одна лень живет без надежды. Работай серьезно над чем бы то ни было, и ты постепенно привыкнешь ко всякому труду. В работе лежит бесконечная надежда, даже если эта работа делается для наживы денег.

Действительно, надо сознаться, что мы в настоящее время пришли к необыкновенному заключению с нашим Маммоновским Евангелием. Мы называем это обществом, и, вместе с тем, открыто признаемся в совершеннейшем разобщении и изолировании. Наша жизнь – не взаимная помощь, а скорее (под прикрытием военных законов, которые называются «свободной конкуренцией» и т. д.), взаимная вражда. Мы совершенно забыли, «что наличный расчет» не составляет единственного соотношения с человеческим существом. Мы твердо уверены в том, что все обязательства человека этим исчерпываются. «Мои голодающие рабочие? – отвечает богатый фабрикант. – Разве я их не честно нанимал на рынке? Разве я не уплатил им всей условленной суммы до последней копейки? Что же мне еще с ними делать?»

Правда, поклонение Маммоне – очень скучная религия. Когда Каин, для собственной своей пользы, убил Авеля, и его спросили: «Где твой брат?», он также ответил: «А разве я сторож брата моего? Разве я брату своему не уплатил жалованья – того, что он у меня заработал?».

О, любящий роскошь богатый купец, сиятельный, занимающийся охотой герцог, разве нет другого средства для уничтожения твоего брата, кроме грубого способа Каина? «Хороший человек уже обещает кое-что своею наружностью, своим присутствием, в качестве жизненного спутника в пилигримстве этой жизни». Беда ему, если он забудет все такие обещания, если он никогда не знает, что они были даны! Для омертвевшей души, которая преисполнена лишь немым идолопоклонством чувств, для которой ад и недостаток в деньгах имеет одинаковое значение – все обещания и нравственные обязанности, неисполнение коих не подлежит судебному преследованию, как бы не существуют. Можно ему приказать уплатить деньги но больше ничего. Во всей истории прошлого я не слышал о таком обществе, где бы то ни было на Божьем свете, которое основывалось бы на такой философии, и, надеюсь, в истории всей будущности не найти ничего подобного. Не так создана Вселенная. Она создана иначе. Человек или нация людей, думающих, что она так создана, простосердечно продвигаются дальше, шаг за шагом. Но мы знаем, конечно, куда. В последние два века атеистического правления (теперь почти двести лет прошло с благословенного водворения священной особы его величества и защитника веры, Карла II) мы, по моему мнению, в достаточной мере исчерпали ту прочную почву, по которой могли еще ходить. А теперь мы стоим в страхе и опьянении на краю пропасти! Дело в том, что из того, что мы называем атеизмом, вытекает еще такая масса других «измов», и ошибок, каждую из которых преследует свое собственное несчастие! Душа – не ветер, заключенный в капсулу. Всемогущий Создатель – не часовщик, который когда-то, в доисторические времена, сделал часы из Вселенной и сидит с тех пор перед ними и следит, что с ними творится! Вовсе нет! Отсюда происходит Атеизм, отсюда являются, как мы говорим, многие другие «измы». И суммою всего является рабство – противоположность геройству – печальный корень всех страданий, какими бы именами они не назывались.

И действительно, точно так же, как ни один человек никогда не видел вышеупомянутого ветра, заключенного в капсулу, он находит это, строго говоря, более ложным, нежели понятным. Он находит, что всемогущий часовщик представляет собой весьма ложный предмет, и сообразно с этим отрицает его. И вместе с ним еще многое другое. К сожалению, неизвестно, что именно и сколько другого! Ведь вера в Невидимое, Безымянное и Божественное, которое присутствует во всем, что мы видим, делаем, при всех наших страданиях, составляет квинтэссенцию всякой веры, как бы она ни называлась. Если еще и это отрицать? Или, что еще хуже, признавать это только губами или в переплетенных молитвенниках. Если это отрицать, что же вообще останется? Во что можно будет верить?

Один из факторов, приведенных доктором Алисоном в сочинении о призрении бедных в Шотландии, произвел на нас глубокое впечатление. Бедная ирландская вдова, муж которой умер на одной из маленьких улиц Эдинбурга, лишенная всяких средств к существованию, покинула свою квартиру с тремя детьми для того, чтобы просить помощи в благотворительных учреждениях этого города. Ее стали направлять из одного учреждения в другое. Ни в одном из них ей не пришли на помощь, пока, наконец, силы ее окончательно не исчезли. Она заболела тифом, умерла и заразила всю улицу, на которой жила, своей болезнью, так что еще семнадцать человек от этого умерло. Человеколюбивый врач спрашивает по этому поводу, как будто сердце его слишком переполнено для того, чтобы как следует высказаться: «Не следовало ли бы помочь этой бедной вдове, хотя бы в виду экономии?» Она заболела тифом и убила семнадцать человек из вас! Очень странно! Покинутая ирландская вдова обращается к своим собратьям, как бы говоря: «Смотрите, я валюсь с ног из-за отсутствия помощи. Вы должны помочь мне! Я ваша сестра. Кость от вашей кости, один Бог создал нас. Вы должны прийти ко мне на помощь!» Они отвечали: «Нет, это невозможно. Ты нам не сестра». Не она доказывает свои родство: ее тиф убивает тех. Они действительно были ей братья, хотя и отрицали это! Нужно ли было когда-либо человеческому существу еще глубже искать доказательства?

В этом случае, как и в других, оказалось вполне естественным, что управление бедных богатыми предоставлено уже давно теории спроса и предложения, «laisser faire» и т. д. и везде считается «невозможной». «Ты не сестра нам – где была бы тень доказательства этому? Вот наши свитки, наши замки, которые неоспоримо доказывают, что наши денежные ящики наши и что они тебя совершенно не касаются. Иди своей дорогой! Это невозможно!» «Но что же нам, собственно, делать?» – слышу я возглас многих рассерженных читателей. Ничего, друзья мои. До тех пор, пока вы себе снова не завоюете душу. До тех пор все будет «невозможным». До тех пор я даже не могу предложить вам купить на две копейки пороха и свинца, как бы сделали древние спартанцы, чтобы убить эту бедную ирландскую вдову без рассуждения.

Больше ничего не остается ей, как умереть, заразить вас своим тифом и доказать этим свое родство с вами. Семнадцать из вас, лежащих мертвыми, уже не будут отрицать, что она была плотью от вашей плоти. Может быть, кое-кто из живых также примет это к сердцу.

XXVIII. «Невозможно». Об известном пернатом двуногом животном говорят, что если вокруг него обвести ясное кольцо мелом, то оно сидит заключенным, как бы окруженным железным циркулем судьбы и умирает, хотя уже и имеет в виду наживу. Ведь дает себя откормить до смерти. Имя этого бедного двуногого существа – гусь. И когда он хорошо откормлен, то из него делают паштет, который многими очень ценится.

XXIX. Какие мы дураки! К чему мы израниваем себе колени и ударяем себя озабоченно в грудь и молимся день и ночь Маммоне, который, даже если уж и согласился бы услышать нас, не может нам, однако, ничего дать. Если даже допустить, что глухой Бог услыхал бы нашу мольбу, что он превратил бы нашу медь в массивное золото и всех нас – голодных обезьян богатства и важности – превратил бы завтра в настоящих Ротшильдов и Говардов, чтобы мы от этого еще имели? Разве мы и так не граждане этой чудной Вселенной с ее млечными путями и вечностями и с ее невыразимым блеском, что мы так мучаемся, и трудимся, и рвем друг друга на куски, чтобы более или менее выиграть еще немного земли (а чаще это еще лишь призрак), в то время как самого большого из этих владений не видать уже и с Луны. Как мы глупы, что копаемся и возимся как дождевые червяки в этих наших владениях, даже если у нас таковые имеются, и издали наблюдаем небесные светила и радуемся им, знаем о них только по непроверенным и недостоверным легендам! Должны ли известные фунты стерлингов, которые у нас, может быть, хранятся в Английском банке или фантомы известных фунтов, владение коими мы себе воображаем – скрыть от нас сокровища, для которых все мы в этом «Божьем городе» родились?

XXX. Как многое у нас могло бы сравниться с окрашенным гробом: снаружи одно великолепие и крепость, а внутри полно ужаса отчаяния и мертвых костей! Железные военные дороги соединяют между собою своими огненными колесницами все концы суши. Набережные и молы со своими несметными флотами, подчиняют океан и делают его нашим покорным носильщиком. Работа двигает миллионом рук из мускулов и железа, начиная с горных вершин и кончая глубиною шахт и гротами морскими. Неутомимо покоряя все для службы людям. И тем не менее это человеку ничем не помогает. Он завоевал эту планету, свое местопребывание и свое наследство и не имеет от этой победы никакой пользы. Печальная картина! На высочайшей ступени цивилизации девять десятых человечества должны вести самую низкую борьбу дикого или даже животного человека – борьбу с голодом! Страны богаты. Рост и процветание их достигают еще никогда не бывалой вышины, но люди этих стран бедны. Беднее всего всеми внешними и внутренними средствами к существованию – верой, званием, деньгами, хлебом.

XXXI. Эта успешная промышленность с ее чересчур сочным богатством до сих пор еще никого не обогатила. Это заколдованное богатство, которое до сих пор еще никому не принадлежит. Мы спросили бы: «Кого из нас оно обогатило?» Мы можем потратить тысячи там, где в былое время тратили сотни, но мы на это не можем купить ничего хорошего. В богатом и бедном мы видим вместо благородного трудолюбия и избытка лишь ленивую, пустую роскошь попеременно с низкой нуждой и неспособностью. У нас великолепные рамы для жизни. Но мы забыли жить в них. Это заколдованное богатство, и никто из нас не может до сих пор дотронуться до него. Если есть класс людей, который чувствует, что он действительно этим приобрел здоровье, то пусть он нам назовет себя.

Многие люди едят более тонкие блюда и пьют более дорогие вина. С какою пользою? Об этом могут сказать нам они и их врачи. Но в каком отношении (за исключением диспепсии их желудка) улучшилось их существование? Стали они лучше, красивее, сильнее, честнее? И даже «счастливее», как они это называют? Смотрят ли они с удовольствием на большее количество вещей и на человеческие лица на Божьем мире? Смотрят ли на них с удовольствием больше вещей и человеческих лиц? Конечно, нет. Человеческие лица смотрят друг на друга грустно и недоверчиво. Вещи, кроме тех, которые состоят из бумаги и железного товара, не подчиняются человеку. На хозяине лежит теперь такое же проклятие, как и на его работнике.

XXXII. Следует обратить внимание еще и на нечто другое, что часто приходится слышать современному человеку: что общество «существует для защиты собственности». Еще прибавляют, что и у бедного человека есть имущество, а именно: его «работа» и тот рубль или те три рубля, которые он ежедневно на ней зарабатывает. Довольно верно, друзья мои, что «для защиты собственности». Очень верно. Если бы вы только пожелали подтвердить восьмую заповедь, то все «права человека» были бы обеспечены. «Ты не должен красть, тебя не должны обкрадывать». Какое это было бы общество! Республика Платона и утопия Мора – только бледные изображения его. Дай каждому человеку точную цену за то, что он сделал. Тогда никто не будет больше жаловаться, и страдание будет удалено из мира. Для защиты собственности, действительно только для этого! Что же, собственно, твое имущество? Эти свитки, этот денежный кошель, который ты носишь в кармане? Это ли составляет твою ценную собственность? Несчастный брат, ты беднейший, несостоятельный брат: у меня совсем нет одежды, кошелек мой слаб и легок, и тем не менее у меня совсем другое богатство. Во мне есть чудное, живое дыхание, которое вдохнул в меня всемогущий Бог. Во мне есть чувства, мысли, Богом данная способность быть и действовать, и поэтому у меня есть права. Например, право на твою любовь, если я тебя люблю, на твое руководство, если я слушаюсь тебя – самые необыкновенные права, о которых еще говорят иногда с кафедры, хотя и в почти непонятной форме, и которые простираются в бесконечность, в вечность! Рубль в день, три рубля в день, тысячу рублей в день – разве ты называешь это моей собственностью? Я мало ценю это: ничтожно все, что я могу на это приобрести. Как уже было сказано, что в этом заключается? В рваных ли сапогах или в легких рессорных экипажах, запряженных четверкой лошадей, все равно человек одинаково доходит до конца путешествия.

Сократ ходил босиком или в деревянных туфлях, а тем не менее прибыл благополучно. Его не спросили ни о туфлях его, ни о доходе, а только о его работе. Собственность, брат мой!

Даже само тело мое, и то принадлежит мне лишь на время жизни. А мой тонкий кошелек, это «Нечто» и это «Ничего». Карманная кража? Она подчинена палачам и критикам. Им принадлежит она. Кошелек – мой, а теперь – твой, если ты захочешь украсть его. Но душа, которую Бог в меня вдохнул, мое «Я», его силы принадлежат мне, и я не позволю их украсть. Я называю их моими, а не твоими. Я хочу сохранить их и действовать ими, насколько возможно: Бог их дал мне, и черт их у меня не отнимет. О, друзья мои! Общество существует для очень многих целей, которые не так легко перечесть.

Верно то, что общество ни в каком веке не препятствовало человеку стать тем, кем он мог стать. Черный, как смоль, негр, может стать «Tons saint l’Ouverture», убийцей, трехпалым человеком. Что бы не говорила об этом желтая западная Индия. Шотландский поэт, «гордящийся своим именем и своею страной», может ревностно обратиться к «господам каледонской охоты» или стать весовщиком пивных бочек, или же трагичным, бессмертным певцом с разбитым сердцем. Смягченное эхо его мелодии слышно в течение немногих столетий и звучит в святом «Miserere», которое во все века и из всех стран подымалось к небу. Ты, несомненно, не помешаешь стать тем, чем я могу стать. Даже по поводу того, чем я могу стать, я предъявляю к тебе удивительные требования – кажется, неудобно теперь сводить счеты. Защита собственности? Какие приемы усвоило себе общество, которое хочет еще оправдать свое существование в такое время, когда только денежные дела связывают людей? Мы вообще не советуем обществу говорить о том, для чего оно существует. А употребить все усилия на то, чтобы существовать, стараться удержаться в жизни. Это самое лучшее, что оно может сделать. Оно может положиться на то, что если бы оно только существовало для защиты собственности, то тотчас потеряло бы способность к этому.

XXXIII. Первый плод богатства, особенно для человека, рожденного в богатстве – это внушить ему веру в него и почти скрыть от него, что есть еще другая вера. Таким образом, он воспитывается в жалкой видимости того, что называется честью и приличием.

XXXIV. Я тоже знаю Маммону: английские банки, кредитные системы, возможность международного труда и сообщения. И нахожу их достойными сочувствия и удивления. Маммона – как огонь – самый полезный из всех слуг, но и самый ужасный из всех повелителей. Клиффорды, Фицадельты и борцы рыцарства желали одержать победу – это не подлежит сомнению. Но победа эта, если она не достигалась в известном духе, не была победой. И поражение, происшедшие в известном духе, в сущности было победой. Я повторяю: если бы они только считали скальпы, – то они остались бы дикарями, и не могло бы никогда быть речи о рыцарстве или о продолжительной победе. А разве нельзя найти благородства мысли в промышленных борцах и полководцах? Разве для них одних, среди всего человечества, никогда не будет никакого другого блаженства, кроме наполненных касс? Никогда не видеть вокруг себя красоты, порядка, благородности, преданных человеческих сердец и не видеть в этом никакого значения? И лучше ли видеть в обществе искалеченность, крамолу, ненависть и отчаяние от полмиллиона гиней? Разве проклятия ада и полмиллиона металлических кусочков могут заменить благословение Божие? Разве нет никакой пользы в разрастании благодати Божией, а только в денежной наживе? Если это так, то я предвещаю, что фабрикант и миллионер должны быть готовы на то, чтобы исчезнуть. Что и он не рожден для того, чтобы быть одним из властелинов сего мира. Что и его важно каким-нибудь способом притоптать, связать и поставить наряду с рожденными рабами сего мира! Нам не нужны дикари, которые не могут постепенно превращаться в рыцарей по благородству. Наша благородная планета не хочет ничего знать о них, и в конце концов не терпит их более!

XXXV. Неутомимое в своем милосердии небо ниспосылает в этот мир еще другие души, для которых, в свою очередь, рассеяно оно по всей земле. Христианство, которое не может существовать без минимума в четыреста пятьдесят фунтов, уступит место лучшему, не имеющему надобности в этой сумме. Ты не хочешь присоединиться к нашему небольшому меньшинству? Не ранее, как в день Страшного Суда пополудни!? Хорошо. Тогда, по крайней мере, присоединишься ты к нему. Ты и большинство в массе!

Приятно видеть, как грубое владычество Маммоны везде становится шатким и дает верное обещание его смерти или его преобразования.

XXXVI. Конечно, было бы эгоистичным разочарованием ожидать, что какая бы то ни была проповедь с моей стороны может уничтожить Маммонизм, что полюбят меньше гинеи и больше свою бедную душу. Сколько бы я ни проповедовал! Есть, однако, один проповедник, который проповедует с успехом и постепенно убеждает всех людей. Имя его – судьба, божественное провидение, а проповедь его – непреклонный ход вещей. Опыт, во всяком случае, берет большую плату за учение, но и учит он лучше всех учителей.

XXXVIL Человеку работающему, человеку, старающемуся хотя бы и самым грубым образом пробиться с какой-нибудь работой, ты поспешишь навстречу с помощью и ободрением и скажешь ему: «Добро пожаловать. Ты наш. Мы будем о тебе заботиться». Лентяю же, наоборот. Если он даже самым грациозным образом будет лентяйничать и если он подойдет к тебе с целой массой свитков, ты не пойдешь навстречу. Ты будешь спокойно сидеть и даже не пожелаешь встать. Ты ему скажешь: «Я тебя не приветствую, комплицированная анатомия. Дал бы Бог, чтобы ты не пришел сюда. Потому что кто из смертных знает, что с тобой делать? Твои свитки, конечно, стары, достойны почтения и желты. Мы уважаем свитки, старые институты и достойные уважения обычаи и происхождение. Действительно, старые свитки. Однако, рассмотренные при свете, если ты обратишь на это внимание, – новые сравнительно с гранитными скалами и со всем Божьим миром! Советуем тебе уложить свои свитки, уйти домой и зря не шуметь».

Наше сердечное желание – помочь тебе. Но, пока ты представляешь собою лишь несчастную аномалию и у тебя нет ничего, кроме желтых свитков, шумной, пустой суеты, ягдташа и лисьих хвостов, до тех пор ни Бог и ни один человек не может отвратить от тебя угрожающей опасности. Слушайся советов и присматривайся, не найдется ли на Божьем свете для тебя другого занятия, кроме грациозного лентяйничанья? Не лежат ли на тебе какие-нибудь обязанности? Спроси! Ищи серьезно и с полубезумной энергией, так как ответ для тебя означает: «быть или не быть». Мы обращаем свое внимание на то, что старо как свет, и что теперь снова выступает на свет самым серьезным образом, а именно: что тот, кто на свете не может работать, не должен на нем существовать.

XXXVIII. Маммонизм захватил по крайней мере одну часть того поручения, которое природа дала человеку. И после того как он ее захватил и исполняет поручения природы все более и более, захватит и приноровит человека к себе лень. Лень, однако, совершенно не признает природы. Делать деньги – в сущности значит работать для того, чтобы сделать деньги. Но что это значит, когда в аристократической части Лондона лентяйничают?

XXXIX. Кто ты, хвастающий своей праздной жизнью, самодовольно выставляющий напоказ свои блестящие, украшенные золотом экипажи, свои вышитые подушки и комфорт, при котором удобно сложить руки и спать. Оглянись наверх, вниз, обратно, вперед или вокруг себя. Заметил ли ты где-либо – только в кругу людного света – праздного героя, святого, Бога или хотя бы дьявола? Ничего подобного. На небе, на земле, в воде, под землею нет тебе подобного. Ты – изолированная фигура в мире. Только присущая людному свету в этом странном столетии и даже только полустолетии! Есть на свете чудовище – это лентяй. Что составляет его «религию»? Что природа – это призрак, где хитрость, нищенство и воровство иногда находят хорошее содержание, что Бог – ложь, и что человек и его жизнь – ложь.

XL. Овцы по трем причинам ходят вместе: во-первых, оттого, что они любят общественность и охотно бегут вместе; во-вторых, благодаря своей трусости, потому что они боятся оставаться одни; в-третьих, потому что большинство из них, по пословице, близоруки и не умеют сами выбирать дорогу. Действительно, овцы почти ничего не видят и не заметили бы в небесном свете и в луженой жестяной посуде ничего иного, кроме невероятного блеска ослепления.

Как похожи на них во всех этих отношениях принадлежащие к человеческой породе сочлены их! И люди, как указано выше, общественны и охотно ходят стадами; во-вторых, и они трусливы и неохотно остаются одни; и в-третьих, и прежде всего, они близоруки почти до слепоты.

XLI. Но разве так мало людей-мыслителей? Да, милый читатель, очень мало думающих: в том-то и дело! Один из тысячи имеет, может быть, наклонность к мышлению. А остальные занимаются лишь пассивным мечтанием, повторением слышанного и активным фразерством. Глазами, которыми люди озираются вокруг себя, только немногие могут видеть. Таким образом, свет стал запутанной ужасной мельницей, и задача каждого человека запуталась в задачу его соседа и тянет ее с рельс, а дух слепоты, фальши и разрозненности, который правильно называют дьяволом, постоянно является среди нас и даже надеется (если бы не было оппозиции, которая благодаря Богу также присутствует) взять верх.

XLII. Как мало человек знает самого себя! Эзоповская муха сидела на колесе экипажа и кричала: «Какую я пыль подымаю!» Одетые в пурпур властелины со скипетрами и роскошными регалиями часто управляются со своими камердинерами, капризами своих жен и детей; или, в конституционных странах – статьями редакторов газет. Не говори: я то или другое, я делаю то или другое. Этого ты не знаешь: ты только знаешь название, под которым оно теперь идет.

XLIII. Неисчислимы обманы и фокусы привычки. Самый же ловкий из них, может быть, тот, который нас убеждает в том, что чудо перестает быть чудом, если только повторяется. Это способ, которым мы живем. Так как человек должен работать так же, как и удивляться. И в этом отношении привычка служит ему хорошей няней, которая ведет его к его же настоящей пользе. Но, это – нежная, глупая няня. Или, скорее, мы – фальшивые, глупые питомцы, если мы в часы покоя и дум продолжаем обманывать себя на этот счет. Смотреть ли мне с тупым хладнокровием на вещь, достойную удивления потому, что я ее видел два раза или двести раз или два миллиона раз? Ни в природе, ни в искусстве нет основания, по которому это следовало бы сделать. Если я в действительности не рабочая машина, для которой Божий дар мысли не что иное как земной дар пара для паровой машины – сила, при помощи которой можно ткать бумажные изделия и зарабатывать деньги и стоимость денег.

XLIV. Удивительно, как существа, принадлежащие к роду человеческому, закрывают глаза на самую ясную действительность и вследствие вялости, забвения и тупоумия живут очень уютно среди чудес и страшилищ. На деле же человек есть и был всегда глупым и ленивым. И гораздо более склонным чувствовать как варить пищу, чем думать и размышлять. Предубеждение, которое он будто ненавидит – его абсолютный законодатель. Привычка и лень водят его всюду за нос. Пусть два раза повторится восход солнца, сотворение мира – и это перестанет быть чудом или замечательным явлением.

XLV. Может ли быть нечто удивительнее настоящего действительного духа? Англичанин Джонсон всю жизнь мечтал о том, чтобы таковую увидеть, и не мог. Несмотря на то, что ходил в Кок-Лэн и оттуда в церковные склепы, где стучал по гробам. Безумный доктор! Разве он никогда не смотрел духовным оком, точно так же, как и телесным, вокруг себя, на полный поток человеческой жизни, которую он так любил? Смотрел ли он когда-нибудь и на то, что было внутри его самого? Славный доктор ведь сам был духом. Такой настоящий, действительный дух, какого только могло желать его сердце. И почти миллион других духов бродило возле него по улицам. Еще раз повторяю: «Исключите иллюзию времени, скомкайте эти шестьдесят лет в шесть минут – что иное был он, что иное мы сами? Не духи ли мы, сформированные в одно тело, в одно явление, и не исчезающие в воздух невидимыми?» Это не метафора, а обыкновенная научная действительность. Мы происходим из ничего, принимаем известный образ и становимся явлениями.

XLVL Причудливое представление, какое мы имеем о счастье, приблизительно следующее: благодаря известным оценкам и по расчетам, составленным по собственному масштабу, мы приходим к известному среднему земному жребию, о котором мы думаем, что он принадлежит нам по праву от природы. Эта, как бы простая плата нашего вознаграждения, наших заслуг не требует ни благодарности, ни жалоб. Только случайный плюс мы принимаем за счастье, каждый же дефицит – за горе. Представим себе, что мы сами станем производить оценку своих заслуг. А какая масса самолюбия в каждом из нас! Тогда надо только удивляться, как часто чаша весов наклоняется в противоположную сторону, и иной дурак восклицает: «Посмотри-ка, какая плата. Случалось ли когда-нибудь такому достойному человеку, как я, видеть что-либо подобное?» Я говорю тебе, дурак, причина лежит исключительно только в твоей пустоте, в заслугах, которые ты только воображаешь, что имеешь. Представь себе, что ты заслуживаешь, чтобы тебя повесили (что, вернее всего, правда), а ты считаешь за счастье, если тебя только расстреляют. Представь себе, что ты заслуживаешь быть повешенным на заволоке, и для тебя будет блаженством умереть на конопле. Поэтому претензии, какие ты предъявляешь к счастью, должны равняться нулю: свет под твоими ногами. Правильно писал умнейший в наше время: «Жизнь начинается только отречением».

XLVII. Счастье, в котором ищут цель своего бытия – очень неблагородная мелкая теория. В сущности говоря, если мы правильно сосчитаем, она существуют на свете еще неполных двести лет. Единственное счастье, о котором человек когда-либо много спрашивал, была степень счастья, позволявшая ему делать свою работу. Не «я не могу есть!», а «я не могу работать» было наиболее частою жалобой среди мудрых людей. В сущности говоря, это-таки единственное несчастье человека, когда он не может работать. Когда он не может исполнить своего назначения, как человек. Смотрите, день быстро проходит, наша жизнь скоро проходит и наступает ночь, в которой никто не может действовать.

XLVIII. В человеке есть нечто выше любви к счастью. Он может обойтись без счастья и взамен него найти блаженство для того, чтобы проповедовать это самое высшее. Разве ученые, мученики, поэты и священники не говорили и не страдали во все века и разве они не представляли доказательства – в жизни и смерти – в «божественном», которое есть в человеке, и в том, что он только в «божественном» обладает силою и свободой? И это Богом вдохновенное учение тебе также проповедуется, и тебя также преследуют различные милосердные соблазны, пока ты не почувствуешь и не научишься сокрушению! Благодари судьбу свою за то и переноси с благодарностью остальное. Это самое высшее должно было быть уничтожено в тебе. Благодаря благотворным пароксизмам лихорадки жизнь прекращает глубоко-лежащую хроническую болезнь и торжествует над смертью. Бушующие волны времени не поглощают тебя, а поднимают в лазурь вечности. Не люби удовольствия, а люби Бога. Вот вечное, в котором разрешаются все противоречия, и каждому, кто по этому пути идет и действует, становится хорошо.

XLIX. Всякая работа – даже пряжа бумаги – благородна. Только работа благородна. Повторяю и утверждаю это еще раз. И, таким образом, всякое достоинство – трудно. Жизни покоя и удобства нет ни для человека, ни для Бога. Жизнь всех богов представляется нам возвышенной грустью – усердием бесконечной борьбы против бесконечного труда. Наша наивысшая религия называется «поклонение страданию». Для человеческого сына не существует хорошо или даже скверно ношенной короны, которая не была бы терновым венцом.

Вещи эти когда-то были очень хорошо известны в сказанных словах, или, еще лучше, в прочувствованном инстинкте, живущем в каждом сердце. Разве все горе, весь атеизм, как я это называю, человеческих поступков и деяний настоящего поколения в той невыразимой жизненной философии, не кажется претензией, как люди это называют, «быть счастливыми». Самый жалкий бедняк, который бродит в образе человека, преисполнен мыслью, что он, согласно всем человеческим и божеским законам, имеет право быть «счастливым». Его желания – желания несчастнейшего бедняка – должны быть исполнены. Его дни – дни несчастнейшего бедняка – должны протекать в мягком течении наслаждения. Но это невозможно даже для самих богов. Фальшивые пророки проповедуют нам: «Ты должен быть счастлив; ты должен любить приятные вещи и найти их». И вот народ кричит: «Отчего мы не нашли приятных вещей?»

L. Какая разница в том, счастлив ли ты или нет? Сегодня так скоро становится вчера. Все «завтра» становятся «вчера», и тогда нет вопроса о «счастье», а выступает совсем иной вопрос. Да, в тебе остается такое священное сострадание к самому себе, по крайней мере, что даже твои печали, раз они перешли во «вчера», становятся для тебя радостью. Сверх того, ты не знаешь, какое Божие благословение и какая необходимая, целебная сила пребывала в них. Ты поймешь это лишь спустя много дней, когда станешь умнее!

LI. Если благородный дух украшается в десять раз больше победой и счастьем, потому что он попадает в одинаково лучезарную, свойственную и пристойную ему стихию, то неблагородный благодаря этому становится в десять и в сто раз более некрасивым и несчастным. Все пороки и слабости, которыми обладал человек, представляются нам в поднявшемся человеке, точно в солнечном микроскопе – увеличенными до страшного искажения.

LII. Да, человеческая природа настолько превратна, – это уже издавна нашли – насколько превышающее обыкновенную меру счастье опаснее, нежели меньшее. И на сто человек, способных перенести несчастье, едва найдется один, способный перенести счастье.

LIII. Для духов как Новалис – земные блага отнюдь не бывают сладкими и полными, и они со временем проповедуют большую необходимость отречения. Только благодаря этому, как заметил мудрый человек, настоящее вступление в жизнь должно считаться начатым. Облагораживающие влияния несбывшихся надежд и любви (которые в этом мире всегда остаются безродными) не зависит также от достоинства и от любезности своих предметов, но от качества сердца, лелеявшего их и умевшего приобрести тихую мудрость из такого мучительного разочарования.

LIV. Когда человек несчастен, что он должен делать? Должен ли он жаловаться на того или иного человека, на ту или иную вещь? Должен ли он наполнять мир и улицы жалобами?

Безусловно, нет. И даже наоборот. Все моралисты советуют ему не жаловаться на какого-либо человека или предмет, а только на себя самого. Он должен узнать правду: когда он несчастен – это значит он раньше был неумным. Если бы он следовал верно природе и ее законам, то всегда верная своим законам природа предоставила бы ему плоды, рост и блаженство. Но он следовал другим законам – не законам природы – и природа оставляет его беспомощным (так как терпение ее уже исчерпано), и отвечает ему с очень убедительной важностью: «Нет! Не на этом пути, сын мой, а на ином найдешь ты здоровье. Это же, как ты сам замечаешь, путь к болезни. Оставь его!»

LV. Политические теории существовали всегда и будут всегда существовать во времена упадка. Пусть они в своем роде составляют явления природы, которая не делает ничего напрасного. Пусть будут они шагами на ее пути. Нет теории надежнее того, что все теории, как бы они ни были серьезно и тщательно разработаны, должны быть, по своим свойствам, несовершенны, сомнительны и даже неверны. Ты должен знать, что Вселенная, само собой разумеется, бесконечна. Не пробуй проглотить ее ради твоего логического желудка. Радуйся, если ты – тем что прислан сюда – мешаешь ему проглотить тебя. Многозначителен успех в том, что новое молодое поколение заменило страстную веру в Евангелие от Руссо исповедованием скептицизма: «Во что я должен верить».

Благословенна надежда! С самого начала предсказывалось тысячелетнее царство, священное царство. Но что достойно удивления, это то, что до этой новой эры нет царства, полного удовольствия и большого излишка. Не верьте этому обетованному царству лентяев. Царству полного счастья, благоденствия и порока. Избавьтесь от его уродства, друзья мои. Человек – не счастливое животное. Его стремление к благоденствию ненасытно. Как мог бы бедный человек в этой дикой Вселенной, которая бросается на него, бесконечная, угрожающая, – я не говорю: найти счастье – как мог бы он жить, иметь твердую почву под ногами, если бы он не запасся терпением для постоянного труда и страданий! Сохрани Бог, если в его сердце нет набожной веры, если для него не имеет значения слово «обязанность»! Что касается этих ожиданий, то они происходят от чувствительности, годной лишь для того, чтобы быть тронутой романами и торжественными поводами и больше ни на что не нужной. Здоровое сердце, говорящее себе: «Как я здорово!», обыкновенно подвергается самым опасным заболеваниям. Разве сентиментальность – не близнец лицемерия, если не совсем одно и то же? Разве лицемерная фраза дьявола – не «materia prima», от которой вся фальшь, слабость и ужас. От которой можно получить образ, но из которой не может выйти ничего существенного? Лицемерная фраза, в сущности – двойная дистиллированная ложь – наивысшее могущество лжи.

Если бы целый народ предался ей? Тогда, говорю я, он бы, несомненно, оттуда вернулся. Жизнь – не хитро придуманный обман или самообман. Это великая истина – что ты живешь, что у тебя есть желания и потребности – и никакой обман не может соответствовать им и удовлетворить их, а только действительность. Положись на это. Мы возвращаемся к действительности, к благословенной или проклятой, смотря по тому, насколько мы мудры.

LVL Велико «существующее» – вещь спасшаяся от неосновательной глубины теорий и предположений. Оно представляется определенной, неоспоримой действительностью, которой придерживается жизнь и работа человека. И раз навсегда придерживается. Мы хорошо поступаем, если держимся за нее пока она существует. И с сожалением покидаем ее, когда она под нами валится. Берегись слишком скоро желать перемены! Хорошо ли ты обдумал, что значит в нашей жизни привычка. Как все знания и все поступки чудесно витают над бесконечными пропастями неизвестного и невозможного. Как все наше существо представляет собой бесконечную пропасть, покрытую точно тонкой земной корой – привычкой?

LVII. Свобода? Настоящая свобода человека, сказал бы ты, состоит в том, чтобы найти правильный путь или быть принужденным найти его и идти по нему. Учиться или быть наученным тому, к какой работе ты действительно годен. И быть приставленным к этой работе потом, благодаря разрешению, уговариванию или даже насилию. Это его настоящее блаженство, честь, «свобода» и максимум его благоденствия. И если это не свобода, то я лично больше о ней не спрашиваю. Ты не разрешаешь, очевидно, сумасшедшему прыгать через пропасть? Ты стесняешь его свободу! Ты, умный, удерживаешь его, хотя бы он был в сумасшедшей рубахе и вдали от пропасти. Каждый глупый, трусливый человек только менее очевидно сумасшедший. Его настоящей свободой было бы то, чтобы каждый человек умнее его, видя, что он идет неправильным путем, схватил бы его и заставил идти немного вернее. Если ты действительно мне старший пастырь, если ты действительно умнее меня, – да заставит тебя благодетельный инстинкт покорить меня, приказывать мне! Если ты лучше меня знаешь, что хорошо и правильно, то умоляю тебя, во имя Бога, заставь меня это сделать. Даже если тебе придется пустить в ход целую массу кнутов и ручные кандалы. Не дай мне ходить над пропастями! Мне мало поможет, если все газеты назовут меня «свободным человеком», когда мое паломничество кончится смертью. Пусть газеты назовут меня рабом, трусом, дураком, или как им угодно. Но моей долей пусть будет жизнь, а не смерть! «Свобода» требует нового определения.

LVIII. Где будет твоя «слава», несчастный смертный, и где будешь ты сам вместе с ней через каких-нибудь пятьдесят лет?

Самого Шекспира хватило всего на двести лет. Гомера (отчасти случайно) – на три тысячи. Не окружает ли вечность уже каждое «Я» и каждое «Ты»? Перестань поэтому лихорадочно высиживать свою славу, хлопать крыльями и яростно шипеть, как утка-наседка на своем последнем яйце, когда человек позволяет себе подойти к ней близко!

Не ссорься со мной. Не ненавидь меня, брат мой. Сделай, что можешь из своего яйца и сохрани его. Бог знает, что я не хочу его украсть у тебя. Так как я думаю, что это жировое яйцо.

LIX. Есть люди, которым боги, в своем милосердии, дают славу. Чаще всего дают они ее в гневе.

Как проклятие и как яд. Потому что она расстраивает все внутреннее здоровье человека и ведет его шумно, дикими прыжками, как будто его ужалил тарантул, не к святому венцу. Действительно, если бы не вмешалась смерть или, что счастливее, если бы жизнь и публика не были бы глупыми и неожиданное несправедливое забвение не следовало бы за неожиданным, несправедливым блеском и не подавляло бы его благодетельным (хотя и весьма болезненным) образом, то нельзя сказать, чем кончал бы иной человек, достигший славы. Или (еще более) – бедная достигшая славы женщина.

LX. Друг мой, все разговоры и вся слава имеют лишь короткую жизнь. Они глупы и ложны. Одно только настоящее дело, которое ты добросовестно исполняешь – вот что действительно вечно. Как всемогущий Основатель и сам Создатель мира.

LXI. Твоя «победа»? Бедный. В чем состоит твоя победа? Если дело твое справедливое, то ты непобедим. Даже если бы горели костры на севере и юге и звонили бы колокола, и редакторы газет писали бы передовые статьи, справедливое дело было бы навсегда отстранено и уничтожено, и лежало бы попранным на земле. Победа? Через несколько лет ты умрешь и станешь мрачным, холодным, окоченелым, безглазым, глухим. Никакого огня от костров, никакого колокольного звона или газетных статей не будет тебе слышно или видно в будущем. Какая же это победа?!

LXII. Боже, «наши потомки, эти бедные шотландские бонвиваны, – говорил я французу таким французским языком, какой был в моем распоряжении, – они взывали к…» – «К потомству», – перебил он меня, чтобы прийти мне на помощь. – «Ах, нет, тысячу раз нет! Они взывали к вечному Богу. Но никоим образом не к потомству! Это было совсем другое дело».

Молчание

I. Молчание и умалчивание! Если бы в наше время строили алтари, то им были бы воздвигнуты алтари для всеобщего поклонения. Молчание – стихия, в которой формируются великие вещи для того, чтобы в готовом виде и величественно выступить на свет жизни, над которым они сразу должны господствовать.

Не только Вильгельм Молчаливый, но и все выдающиеся люди, которых я знал (даже самые недипломатичные из них и самые нестратегичные) избегали болтать о том, что они творили и проектировали. Да, в твоих собственных обыкновенных затруднениях молчи только один день, и насколько яснее покажутся тебе на следующее утро твои намерения и обязанности. Какие остатки и какую дрянь выметают эти немые работники, если отстраняется назойливый шум! Как французы определяют, речь – не искусство скрывать мысли, а окончательно останавливать и подавлять их, так что уже нечего больше скрывать.

И речь велика, но это не самое большое. Как гласит швейцарская надпись: «Разговор – серебро, а молчание – золото» или, как я это охотнее определил бы: «Разговор принадлежит времени, молчание – вечности».

Пчелы работают не иначе как в темноте. Мысли работают не иначе как в молчании. И добродетель точно также действует не иначе как в тайне. Да не узнает твоя правая рука того, что делает левая! Даже собственному своему сердцу ты не должен выболтать тех тайн, которые известны всем.

Разве стыдливость – не почва для всех добродетелей, для всех хороших нравов и для всей нравственности. Как и другие растения, добродетель не растет там, где корень ее не спрятан от солнца. Если будет на него светить солнце, или ты сам на него посмотришь тайком – корень завянет и никакой цветок не обрадует тебя.

О, друзья мои, если мы станем разглядывать прекрасные цветы, украшающие беседку супружеской жизни и окружающие человеческую жизнь ароматами и небесными красками, какая рука не поразит позорного грабителя, вырывающего их с корнями и показывающего с противной радостью навоз, на котором они произрастают!

II. Как глубоко в нашем существовании значение тайны! Справедливо поэтому древние считали молчание божественным, так как это основа всякого божества, бесконечности или трансцендентальной величины и одновременно источник и океан, в которых все они начинаются и кончаются.

В том же смысле пели поэты «Гимны ночи», как будто ночь благороднее дня. Как будто день – только маленькая, пестрая вуаль, которую мимоходом набросили на бесконечные колени ночи. Вуаль, которая искажает ее чистую, прозрачную вечную глубину, скрывая ночь от наших взоров. Так говорили они и пели, как будто молчание это – рельефное ядро и полная сумма всех гармоний, а смерть – то, что смертные называют смертью, – собственно и есть начало жизни.

С помощью таких картин (так как о невидимом можно только говорить картинами) люди постарались выразить великую истину – истину, забытую насколько это только возможно мастерами нашего времени. Но которая, тем не менее, остается вечно верной и вечно важной. И которая когда-нибудь в виде новых картин снова запечатлится в наших сердцах.

III. Всмотрись (если у тебя есть глаза или душа) в это большое безбрежное царство непонятного. В сердце его бушующих явлений. В его запутанность и бешеный водоворот времени. Не лежит ли тем не менее молчаливо и вечно справедливая, прекрасная, единственная действительность. И, конечно, господствующее могущество целого. Это не слова, а факт. Известный всем животным факт силы тяготения не более верен, нежели эта внутренняя сущность, которая может быть известна всем людям. Знающему это молчаливо, благоговейно, невыразимо западет в сердце. Вместе с Фаустом он скажет: «Кто смеет назвать его?» Большинство ритуальностей или названий, на которые он теперь наталкивается, вероятно, – «названия того, что должно оставаться неназванным». В молчании, в храме вечности нужно молиться ему, если нет для него подходящего слова. Это знание, венец всего его духовного бытия, жизнь его жизни, пусть он сохранит. И после этого пусть свято живет. У него есть религия. Ежечасно и ежедневно, для него самого и для всего света, воздается верующая, невысказанная, но и не безразличная молитва: «Да будет воля твоя».

IV. Для человека, имеющего верное об этом представление, праздная болтовня именно и есть начало всей пустоты, всей неосновательности и всякого неверия. Благоприятная атмосфера, в которой всевозможные сорные травы преобладают над более благородными фруктами человеческой жизни. Угнетают и подавляют их. Это одна из наиболее кричащих болезней нашего времени, против которой нужно всякими способами бороться. Самое умное из всех умных правил, которое простирается далеко за нашу мелкую глубину: «Береги свой язык. Потому что от него происходит течение жизни»! В сущности говоря, человек – воплощенное слово. Слово, которое он говорит – сам человек. Глаза, вероятно, вставлены в наши головы для того, чтобы мы видели, а не для того только, чтобы воображали и уверяли правдоподобным образом, что мы видели. Был ли язык вставлен в наш рот для того, чтобы он правду говорил о том, что он видит, и для того, чтобы он делал человека братом по духу? Или для того только, чтобы издавать пустые звуки и смущающую душу болтовню и препятствовать этим, как заколдованною стеною мрака, соединению человека с человеком? Ты, владеющий осмысленным, созданным небом органом – языком, подумай об этом хорошенько. Поэтому, очень тебя прошу, не говори раньше, чем мысль твоя молчаливо не созреет. Раньше, чем ты не издал другого безумного или делающего безумным звука. Пусть отдыхает твой язык, пока не явится разумная мысль и не приведет его в движение. Обдумай значение молчания. Оно безгранично, никогда не исчерпается обдумыванием. Оно невыразимо выигрышно для тебя! Прекрати ту хаотическую болтовню, из-за которой собственная твоя душа подвергается неясному самоубийственному искажению и оглушительности. В молчании – твоя сила. «Слова – серебро, молчание – золото. Речь человечна, молчание божественно». Глупец! думаешь ли ты, что оттого, что нет никого под рукой, чтобы записывать твою болтовню, она умирает и становится безвредной? Ничто не умирает. Ничто не может умереть. Праздное слово, сказанное тобой – это брошенное вовремя семя, которое всегда взрастет!

V. Что касается меня, то в дни громкой болтовни я уважаю еще более молчаливость. Велико было молчание римлян. Да, величайшее из всех! Потому что это не было молчанием богов. Даже тривиальность и ограниченность, умеющая держаться спокойно и молчаливо, приобретают сравнительно приличный вид!

VI. Молчание велико. Значит, должны были быть и великие молчаливые люди. Хорошо сознавать и понимать, что никакое достоинство – известное или нет – не может умереть. Деятельность неизвестного хорошего человека подобна водяной силе, которая течет спрятанной под землей и тайно окрашивает зеленью дно. Она течет и течет. И соединяется с другими жилами и жилками. Наступит день, когда она забьет видимым, непобедимым ключом.

VII. Литературный талант. Есть ли у тебя литературный талант? Не верь этому, не верь! Природа предназначила тебя не для речи и писания, а для работы. Знай: никогда не существовало таланта для настоящей литературы. Нечего и говорить обо всем том таланте, который расточали и тратили на мнимую литературу. Который первоначально не был наклонностью к чему-то бесконечно лучшему – «молчаливому». Лучше отнесись к литературе немного скептически. Где бы ты ни был, работай. То, что твоя рука может делать, делай рукой человека, а не тени. Да будет это твоим тайным блаженством, твоей большой наградой. Пусть будет мало твоих слез. Лучше молчать, нежели говорить в эти злые дни, когда из-за сплошного разговора одного человека голос его становится неясным другому. Когда посреди всей болтовни сердца взаимно остаются темными и немыми. Прежде всего не будь остроумным – под страхом наказания это никому из нас не предложено. Все мы обязаны быть умными и правдивыми.

Молодой друг (которого я люблю и известным образом знаю, хотя никогда не видел и не увижу тебя), ты можешь то, чего мне не дано – учиться быть чем-нибудь. И делать что-нибудь вместо того, чтобы красноречиво говорить о том, что было и будет сделано. Мы, старые, останемся чем были и не изменимся. Вы – наша надежда. Надежда вашего отечества и света заключается в том, чтобы когда-нибудь снова миллионы стали бы такими, какие теперь встречаются в единичных случаях. «Слава тебе. Иди счастливой тропой». Да узнают лучше нашего будущие поколения молчание и все благородное, верное и божественное. И да оглянутся они на нас с недоверчивым удивлением и состраданием.

VIII. На поприще литературы дойдут еще до того, чтобы платить писателям за то, что они не писали. Серьезно, не подходит ли действительно это правило ко всему писанию и тем более ко всякой речи и ко всякому поступку? Не то, что находится над землей, а то невидимое, что лежит под нею, в виде корня и основного элемента, определяет ценность. За всякими речами, стоящими чего-нибудь, лежит гораздо лучшее молчание. Молчание глубоко, как вечность. Речь течет, как время. Не кажется ли это странным? Скверно веку, скверно людям, если это старая как свет истина стала совершенно чуждой.

IX. Тысячу лет молчаливо растет в лесу дуб. Только на тысячном году, когда дровосек приходит с топором, раздается эхо в тишине. Дуб дает знать о себе, когда он падает с оглушительным шумом. Как тихо желудь был посажен! Его снес случайно ветер! Когда цвел дуб и украшался листьями, то эти радостные для него события не возвещались радостными криками. Изредка лишь слышалось слово признания со стороны спокойного наблюдателя. Все это не было событием – это спокойно свершалось. Не в один час, а в течение многих дней. Что можно было об этом сказать? Этот час казался похожим на последний, похожим на последующий.

Так происходит всюду: безумная молва болтает не о том, что было сделано, а о неудачах и об опозданиях. И безумная история (более или менее сокращенный, письменный обзор молвы) знает мало достойного изучения. Нашествие Аттилы, крестовый поход Вальтера Неимущего, сицилийская вечеря, тридцатилетняя война… Один только грех и беды. Никакой работы. Только препятствия и задержка всякой работы. Земля одинаково ежегодно зеленела и урожай ее созревал; рука рабочего, ум мыслителя не отдыхали: благодаря этому у нас, несмотря на все, остался великолепный, прославленный, цветущий мир. Бедная история может спросить себя с удивлением: «Откуда он происходит?» Мало знает она о нем, много о том, что задержало его и хотело уничтожить. Это ее обычай и правило. Благодаря или необходимости или безумному выбору. Редкая фраза справедлива: «Счастлив народ, коего календари остаются пустыми».

X. Так же обстоит со всеми видами интеллигентности. Направлена ли она на поиски правды или на соответствующие сообщения ее, на поэзию, на красноречие или на глубину проницательности, которая служит основанием для этих двух последних. Характерный признак труда – постоянно – известная доля бессознательности. «Здоровые не знают о своем здоровье. Знают о нем лишь больные».

XI. Мудрость – божественный вестник, который приносит с собой в этот мир каждая человеческая душа. Божественное предсказание новой и присущей ему способности действовать, которую новый человек получил, по своему существу молчалива. Ее нельзя сразу и вполне прочитать словами, потому что она написана в непонятной действительности таланта, положения, желаний и возможности, которыми снабжены люди. Она кроется в предчувствии, в неизвестной борьбе, страстном старании и может быть вполне прочитана лишь тогда, когда исполнена ее работа.

Не благородные движения природы, а низкие вводят человека в искушение, чтобы обнаружить тайну его души в словах. Если у него есть тайна, слова всегда остаются недостаточными. Слова только задерживают настоящее обнаружение поступка, мешают ему и сделают его, наконец, невозможным. Никто из тех, кто совершает важное на свете, не станет говорить об этом подробно. Вильгельм Молчаливый лучше всего говорил с освобожденной страной. Оливер Кромвель не блистал красноречием. Гёте, когда хотел писать книгу, находил, что не надо об этом говорить – тогда только она будет удачна.

XII. Человек и его работа не оцениваются по тому, что называется их влиянием на свет. По тому, благодаря чему мы можем судить об их влиянии. Влияние? Действие? Польза? Дайте нам делать нашу работу! Забота об ее плодах принадлежит другим. Ее собственные плоды созреют. Воплотятся ли они в тронах калифов или арабских завоеваниях и напомнят ли они собой «все утренние и вечерние газеты» и все исторические сочинения (своего рода дистиллированные газеты), или они совсем не воплотятся – какое это имеет значение? Это не настоящий ее плод. Арабский калиф представлял собою ценность и значения лишь по тому, что он мог делать. Если бы великое дело человечества, человеческая работа на Божьем свете не поощрялась калифом, то не имело бы никакого значения, сколько турецких сабель ему доставалось в виде добычи, сколько золотых монет он вкладывал в карман, какой шум и тревогу подымал он на свете – он был лишь шумным ничтожеством.

В сущности, его и вовсе не было. Будем уважать великое царство молчания! Неизмеримый клад, которого мы не можем хвастливо пересчитать и показать людям! Это каждому из нас более всего нужно в эти громкие времена.

XIII. Если обсудить дело по более высокому масштабу, то мы заметим, что века геройства – не века нравственной философии. Если можно философствовать о добродетели, то это значит, что она познала самое себя. Она стала больной и становится все дряхлее.

XIV. В нашем внутреннем, как и в нашем внешнем мире нам открыто лишь «механическое», а отнюдь не «динамическое» и имеющее в себе жизненную силу. Перед мышлением мы лишь из наружной поверхности составляем определенные мысли. Под областью логического доказательства и сознательного выражения мыслей лежит область созерцания. Здесь, в ее спокойной, таинственной глубине, живет жизненная сила, которая есть в нас. И здесь, если нужно что-нибудь создать, а не только изготовить и сообщить, должна начаться работа. Приготовление понятно, но тривиально. Создание велико и не может быть понято. Поэтому, если спорящий или демонстратор, которых мы можем считать наиболее проницательными среди настоящих мыслителей, знает, что он сделал и как он это еде-лал, то, наоборот, художник, которого мы ставим на самую высокую ступень – не знает этого: он должен говорить о вдохновении и на одном или другом диалекте назвать свое произведение подарком Божества.

В общем же «Гений остается всегда тайной для самого себя». Мы всюду ежедневно видим доказательства этой старой истины.

XV. Как верно, что всякое деяние, которое делает человек или народ в желании сделать нечто великое – не велико, а мало.

XVI. Поэтому повторяем еще раз: «Великое, творящее и продолжительное всегда остается для себя тайной. И лишь малое, неплодотворное и проходящее – иначе».

XVII. Мы (и даже строжайшие из нас) смотрим как на нечто естественное, что все люди, сделавшие что-нибудь, имеют право объявлять об этом по возможности громче, и приглашать публику их за это вознаградить. Каждый свой собственный трубач. Это принятое до действительно сильной степени правило. Рекламируй, как можно громче, свою шляпу. Сначала придерживайся правдивой рекламы, если это достигает цели. Если нет, то ухватись за ложную, насколько нужно для твоей цели, и не настолько ложную, чтобы ей нельзя было поверить.

Ни от одного человека природа не требует, чтобы он рекламировал свои действия и деяния и фабрикацию своих шляп – природа даже запрещает людям делать это. Во всем свете нет человека или шляпочника, который не чувствовал бы, что он унижает себя разговорами о своих предпочтениях и о своем превосходстве в этом ремесле. В глубине своего сердца он слышит: «Предоставь своим врагам или друзьям говорить об этом!» Он чувствует, что он – уже бедный хвастун, который быстрыми шагами идет навстречу лжи и неправде. Повторяю, законы природы вечны. Их тихий голос, говорящий из глубины нашего сердца, не должен остаться неуслышанным. Под страхом сильного наказания. Ни один человек не может отдалиться от истины без вреда для самого себя. То же самое относится и к одному миллиону или к двадцати семи миллионам людей.

Покажите мне нацию, которая везде впала в такое поведение, в которой каждый ожидает этого и позволяет это себе и другим, и я укажу вам нацию, идущую единодушно по широкой дороге, ведущей к погибели.

XVIII. Счастливы смиренные. Счастливы неизвестные. Написано: «Ты желаешь себе великих вещей? Не желай этого». Живи, где ты есть, но живи умно, деятельно.

Content

Томас Карлейль
Этика жизни

Трудиться…

Не унывать

Люди и герои

Ложные пути и цели

Молчание