Минчковский Аркадий Миронович

Небо за стёклами [сборник]

ОТ АВТОРА

В книжке, которую вы открыли, читатель, четыре повести, написанные в разные годы. Так сложилось, что все они ленинградские. Удивительного в том ничего нет. Автор убеждённый ленинградец, проведший в городе на Неве почти всю свою жизнь.

Впрочем, первая из помещённых в сборник повестей писалась вдали от нашего города. Её много лет назад отважился сочинять совсем ещё молодой командир сапёрной роты в дни выпавшего на его долю фронтового затишья или вынужденного безделья в офицерских резервах и госпитале.

Лихо исписанные страницы толстой тетради, добытой в румынском городе Яссы, в предпоследнее военное лето, затем стали повестью «Мы ещё встретимся».

Поздней осенью сорок пятого, перепечатав рукопись на машинке, я, ещё в шинели с капитанскими погонами, понёс её на канал Грибоедова, где в «писательской надстройке» на четвёртом этаже жил отдалённо знакомый мне М. М. Зощенко.

Было совсем мало надежды на то, что моё сочинение понравится этому давно любимому мной удивительному писателю. К тому же рукопись успела побывать в руках консультанта одного из московских ежемесячников и была мне со вздохом возвращена.

Но Зощенко, как ни поразительно, одобрил мои писательские начинания. Когда я, наконец решившись, позвонил ему по телефону, Михаил Михайлович сказал, что передал рукопись в редакцию «Звезды». Прошло несколько месяцев, и повесть была напечатана в журнале.

Вскоре вышла и книжка. Я стал называться писателем, не имея на то ещё никакого права, и оставил работу театрального художника.

Да и как было удержаться? Повесть получила широкий читательский отклик и была благожелательно встречена литераторами старшего поколения. Меня звали на встречи с молодёжью в библиотеках и клубах. Успеху книги способствовало и то, что о ней заспорили критики, тем более что большинство из них повесть ругало.

Шли годы, я увлёкся драматургией и вместе с Евгением Мином написал несколько пьес, которые ставились театрами Ленинграда и других крупных городов. Одна из них — «Мирное утро» — была сыграна студией МХАТ (позже ставшей театром «Современник»), где главную роль — майора Мартынова — играл Олег Ефремов. Однако меня тянуло к прозе. Я вернулся к ней и прошёл лучшую для писателя выучку рассказа.

Уже выпустив три сборника, лет через десять после выхода первой книжки, я перечитал «Мы ещё встретимся» и устыдился того, как неумело была написана повесть.

Меж тем десятки раз склеенная книжка ещё ходила по читательским рукам, сделавшись библиотечной редкостью.

И тогда я сел, чтобы переработать повесть наново. Самым опасным было при этом утратить пульс времени, который бился в этой одной из первых послевоенных книг. Потрудившись, я надеялся, что мне удалось сохранить былую свежесть повести, несколько улучшив её почерк.

По тому, что книжка с тех пор вышла дважды, по тому, в каком виде я встречаю её на абонементных столах в библиотеках, я убеждаюсь, что судьбы тех, о ком я писал почти с натуры в далёкие военные годы, не чужды и нынешнему новому читателю.

Меня никогда не привлекали ни исключительные, ни идеальные герои. Я просто убеждён, что идеальных людей на свете нет. Но верю я и в другое — нет безнадёжно плохих. Если такие люди и находятся, то столь ничтожное количество, что на них не хочется останавливать внимания. Зато большинство людей сложных и в своей сути противоречивых. Во всяком случае мне на таких везло. Я встречал их повсюду, приглядываясь к ним, где мог и сколько мог.

Я знал лейтенанта Володьку Ребрикова, который в дни жестоких боёв на реке Миус страдал оттого, что его некрасиво постриг ротный брадобрей. Я видел, как на «газике», теряя последние силы, раненый полковник Латуниц радовался тому, что машина шла по отвоёванному с утра клочку земли. В госпитале я повстречался с юной медсестричкой — землячкой из Ленинграда — Ниной Долининой. Знал я и её отчима — театрального режиссёра — человека, снедаемого жаждой мелкой власти. Все эти люди из повести «Мы ещё встретимся» носили другие фамилии, но мне были хорошо знакомы.

Я жил в квартире, ещё хранившей следы блокады, рядом с мятежным морячком Лёшей Поморцевым из «Неба за стёклами». Сиживал с ним в пивной на Кузнечном. Дома вёл долгие беседы с Аней, такой хрупкой на первый взгляд и такой мужественной, когда её узнаешь ближе. С Петром Васильевичем из «Странных взрослых» мы когда-то вместе начинали в театре на втором этаже «Пассажа». До сих пор здравствующая Августа Яковлевна порой звонит мне по телефону и спрашивает, что я написал нового. С Куксом, недавно обретшим отдельную квартиру, я иногда вижусь в редакциях. Вот только Тоню-Жульетту из той же, теперь уже шагнувшей на экраны телевизоров повести я не узнаю. Она безнадёжно выросла. А ведь когда-то я сам оттаскивал озорницу от поливочной машины на площади Искусств, с чего и началось наше знакомство. И с юными, нынче уже повзрослевшими, героями «Третьего лишнего» я был знаком. Мне почему-то кажется — в жизни их всё наладилось. Правда, я потерял молодых людей из виду.

Все, о ком я писал, — ленинградцы: коренные жители или приезжие из других мест, ставшие ленинградцами. Люди разных поколений и различного жизненного уклада. Куда бы их ни закинула судьба, они непременно скажут, что они из Ленинграда, и умолкнут, ожидая восторженных слов в адрес нашего города. Что поделаешь, таково уж свойство города на Неве, что всякого, кто здесь вырос, учился, работал или служил в армии, Ленинград, с его хмурым небом и зябкими балтийскими ветрами, навсегда оставляет верным себе и пожизненно признательным.

Трогательный патриотизм? Нет. Я ведь не из Ленинграда. Родился на Ангаре в далёком Иркутске, но побывал в нём лишь много лет спустя. Ещё младенцем меня увезли в Вятку, где я рос до десяти лет, самых главных, как мне думается, в жизни человека. Так что своей родиной я считаю Киров. С Вяткой-рекой, с её синими весенними разливами и бескрайними лесными далями, открывающимися с высокого берега, на котором стоит Киров, связаны мои ранние воспоминания. Я ещё помню город белым, каким он виделся с противоположной низкой стороны из слободы Дымково, где деревенские старухи делали глиняные игрушки, сейчас повсюду признанные шедевром народного искусства.

Помню город Вятку, его крутые зелёные улицы с весёлыми палисадничками у деревянных домов — их теперь остаётся всё меньше и меньше — и подпрыгивающий на булыжной мостовой легковой автомобиль, чуть ли не единственный тогда в Вятке.

Помню ещё — мне было года четыре, — как через Вятку, поднимая едкую пыль, шли красноармейские части с Восточного фронта. За усталыми ротами тянулись санитарные двуколки с красным крестом на полинявшем брезентовом фургоне и громыхали бывалые полевые кухни. Была и Вятка начала двадцатых годов. Демонстрации в каждый революционный праздник. Речи с балконов, комсомольские песни и девушки в красных косынках. Прекрасный художник Демидов и удивительная картинная галерея на улице К. Маркса, на которой мы жили в директорской квартире при заводе, заложили во мне вкус к рисованию. Я в долгу перед старой Вяткой и сегодняшним гостеприимным Кировом, о которых ещё так мало написал.

Эти строки я пишу для читателя, который уже немного знает меня, но почти ничего не знает обо мне.

Моей опорой и моим судьёй всегда был и остаётся читатель. В писателя, удовлетворённого похвалой собратьев по перу и учёными отзывами о своей работе, я не верю. Только зачитанные, что называется, до дыр книги в библиотеках, быстро исчезающие с прилавков магазинов томики, каким бы тиражом они ни выпускались, и извинения друзей за то, что твою книжку у них кто-то «зачитал», доставляют настоящую радость.

Всякий раз, начиная новый рассказ или повесть, я мысленно обращаюсь к своему читателю. Его строгого суждения и жду. Читатель в своей массе единственно в конце концов бывает правым. Только он и никто другой с годами решает судьбу книги. Продлевает её жизнь или выносит жестокий приговор, казня равнодушием.

Моим читателям я посвящаю этот сборник из четырёх ленинградских повестей.

Ленинград, 1975

МЫ ЕЩЁ ВСТРЕТИМСЯ

Светлой памяти моей матери

Глава первая

1

Володька Ребриков появился в десятом «Б» в сентябре. Он так и сказал, представляясь и пожимая руки десятиклассникам: «Володька Ребриков».

О причинах перехода его в новую школу ходили различные слухи. Одни говорили, что Ребриков нагрубил директору и был за это исключён. Другие слышали, что он избил двух «звонков» (так в школе называли доносчиков) и вынужден был уйти. Третьи — это, конечно, девчонки — уверяли, что причиной всему — неудачная любовь. Любовь эта будто бы вконец извела Ребрикова и заставила убраться подальше. Но, разумеется, всё это были только предположения, толком никто ничего не знал.

Володьку приняли настороженно. Когда он появился в кабинете химии и, усевшись за последний стол, вынул из кармана единственную по всем предметам тетрадь, всё внимание было обращено на новичка. Но Володька и виду не подал, что заметил интерес, вызванный своей личностью, и смотрел на доску так, словно всю жизнь только и мечтал постичь тайны химических формул.

А потом всё пошло неплохо. После первого урока когда раздался наконец-то звонок, Ребриков, выйдя из класса, спросил в дверях маленького Якшина:

— Где?

— Что где? — не понял Якшин.

— Где курилка? — спокойно спросил Володька.

— А-а-а… — Но Якшин не успел ответить.

Наблюдавшие эту сцену ребята дружно закричали:

— Кубрик… пошли… — И компания, предводительствуемая длинным парнем по фамилии Чернецов, привычно направилась в глубь коридора.

«Кубрик» находился возле уборной. Это была высокая длинная комната с одинокой скамейкой у стены, с узким, выходящим на улицу окном, через которое многие из курильщиков десятую осень наблюдали пожелтевшие тополя набережной и изгиб зелёной Фонтанки.

Курили почти все десятиклассники. Не курил лишь тот, кто курить, вероятно, уже никогда не будет. Но тайна курения соблюдалась строго, и стоило только поблизости от «кубрика» появиться кому-нибудь из учителей, как раздавался короткий свист и все, кто тут находился, мгновенно прятали папироски. Когда опасность проходила, снова раздавался сигнал свистом и дымящиеся папиросы мгновенно возникали в зубах участников тайного сборища.

Здесь бывали все. Даже те, кто никогда не курил, считали обязательным посещение «кубрика».

По прибытии в «кубрик» Володька вынул из кармана пачку «Казбека», сказал: «Прошу», — и компания с удовольствием затянулась хорошими папиросами. «Казбек» был хитростью. На самом деле Ребриков не курил. Но прослыть в новой школе паинькой — благодарю покорно!

Приятное сближение продолжалось все пять перемен. Лишь раздавался звонок, возвещавший окончание урока, курильщики вскакивали с мест и, переговариваясь, направлялись в свой заветный уголок, где, закурив, продолжали прерванную беседу.

За пять перемен выяснено было многое.

Ребриков, в общем, понравился завсегдатаям «кубрика». Он сообщил, что перешёл в эту школу из-за того, что в старой слишком много «типов», — так и осталось неизвестным, кого он подразумевал. Ярый болельщик футбола Рокотов выяснил, что Ребриков знает всех вратарей и левых инсайтов и даже — если не врёт — знаком с самим Сеничкиным. Новичок заявил, что ненавидит математику, а физику с трудом терпит, ввязался в спор со «злым техником» Молчановым о преимуществе мотоцикла «Харлей» перед «Индианой», показал знатокам новейшие приёмы джиу-джитсу, будто бы применяемые с недавнего времени японской полицией. Обещал достать страждущим билеты на бокс (он имел знакомство с боксёрами), а Лёве Берману, заговорившему о поэзии, наизусть прочёл строк сто из «Облака в штанах», и тот, улыбаясь, глядел на него сквозь очки уже влюблёнными глазами.

Зашла речь о войне, и Володька сказал, что знаком с лётчиками, которые были в Испании, и может рассказать такие вещи… Словом, чёрт возьми, он всё мог.

После занятий ребята, освещаемые холодными лучами осеннего солнца, вышли на набережную. Володька, уже как старый друг, попрощался с заядлыми курильщиками, вскочил в ещё не закрывшиеся двери троллейбуса и крикнул:

— До завтра!

И тогда долговязый Чернецов, глядя вслед убегавшему голубому вагону, уверенно произнёс:

— Хороший парень!

И десятиклассники единодушно согласились:

— Свой!

2

С некоторых пор в жизни Володьки Ребрикова начались осложнения.

Произошло это почти год назад. Дело в том, что Володька достиг того неизбежного в жизни каждого юноши момента, когда бывают нужны деньги. Это случается в период, когда становятся необходимостью полосатое кашне и шерстяные галстуки, появляется потребность в хороших, именно хороших (нельзя же курить всякую дрянь) папиросах. Кроме того, нужно ходить в кино на каждую новую картину, и, разумеется, не одному, и, конечно, не на дневные сеансы. Или в театр, — ну а там нельзя же, в самом деле, сидеть четыре часа рядом с девушкой, не предложив ей апельсинов, конфет или чего-нибудь в этом роде. Потом иногда назревает желание сходить в кафе с приятелями или покататься в такси по городу. Наконец, деньги требуются на приобретение различных карманных фонариков, автоматических перьев и прочих необходимых вещей.

Словом, деньги Володьке нужны были, как говорится, до зарезу.

Прежде всё было просто. Стоило Володьке захотеть пойти на утренник в цирк или покататься на американских горах, как он отправлялся к матери и, в двух словах объяснив положение, немедленно (отказы были редким исключением) получал нужную сумму.

При серьёзных мероприятиях, как-то: приобретение восьмипредметного перочинного ножика или собрания сочинений Луи Буссенара, требующих более мощных «капиталовложений», Володька отправлялся к отцу.

Обыкновенно он выбирал тот момент, когда Владимир Львович, пообедав, лежал на диване у себя в комнате и читал газету. В такие минуты он был наиболее сговорчив. Эта деликатная операция происходила примерно так: почти бесшумно приблизясь к дивану, на котором отдыхал отец, Володька некоторое время стоял молча, а потом осторожно начинал:

— Папа!

— Что случилось? В чём дело? — спрашивал Владимир Львович.

— Мне нужны лыжи «Телемарк».

— Новости. Зачем это? — Владимир Львович продолжал увлечённо читать газету.

— Чтобы кататься. У всех есть, — твёрдо продолжал Володька.

— Именно «Телемарк»?

— Именно «Телемарк».

— Так-таки у всех?

— У всех.

— Ну и что же? — Отец опускал газету, смотрел на Володьку сквозь очки так удивлённо, словно впервые видел перед собой этого подростка.

— Они стоят сорок рублей, — шёл ва-банк Володька.

— Это слишком дорого. — Владимир Львович снова брался за газету.

— Но, папа…

Наступала пауза, казавшаяся Володьке губительной. Некоторое время оба молчали, затем вдруг из-за газеты раздавался решительный голос отца:

— Двадцать… и две недели ко мне ни с чем не приставать.

— Хорошо, — соглашался Володька, зная, что настойчивость может привести его к потере и этих двадцати рублей.

Тогда отец откидывал в сторону газету, протягивал руку к пиджаку, висевшему тут же на стуле. Вынув старый бумажник, он вытягивал оттуда хрустящие десятки и, с преувеличенно тяжёлым вздохом отдав их сыну, обязательно прибавлял:

— Потом, ты в школе ничего не делаешь…

— Делаю, — говорил твёрдо Володька и исчезал. Он прекрасно знал, что отец и понятия не имеет, делает ли он что-нибудь в школе.

Владимир Львович не был скуп. Предлагая Володьке неизменную половину, он считал, что этим даёт почувствовать сыну суровость родителя, приучает к сдержанности и скромности в желаниях.

Но Володька, хорошо зная манеру отца, запрашивал всегда вдвое, и всё шло отлично.

В крайнем случае, если тут постигала неудача, можно было выпросить небольшую сумму у старшего брата Андрея. Деньги у того порой водились.

В общем, раньше всё было просто, а теперь значительно усложнялось. В самом деле, нельзя же было просить у матери на кино пятнадцать рублей, как нельзя требовать у отца полсотни на посещение с приятелями «поплавка» в ЦПКиО.

И Володька начал изыскивать средства. Сперва он принялся за библиотеку Владимира Львовича, которая, по убеждению Володьки, была излишне велика. А на Литейном охотно покупали старые и, как считал Володька, никому не нужные книги. Но вскоре отец заметил исчезновение некоторых книг, устроил скандал ни в чём не повинному брату Андрею, сделал к шкафам ключи, и это занятие пришлось оставить.

Каких только средств не испробовал Ребриков со своими друзьями! Они пытались монтерничать, работать фоторепортёрами, писать плакаты, наконец организовывать джаз. Но всё это не давало желаемых результатов.

И тут на помощь пришёл такой случай.

Малыши любили кино. В школу по четвергам приезжала передвижка. Ребриков и восьмиклассник Шульгинов, как члены культкомиссии, были организаторами киносеансов. Они сами ездили выбирать картины, сами ставили контроль у дверей, сами наводили порядки. Главным контролёром у них был второгодник Долгин.

Долгин предложил Шульгинову и Володьке комбинацию.

В зал полагалось впускать двести человек, но желающих было гораздо больше, и Долгин посоветовал продавать пятьдесят лишних мест на каждый сеанс. Всю технику этого дела он брал на себя. Шульгинова Долгин уговорил сразу же, но Володька протестовал и долго не соглашался. Тогда они оба, и в особенности Долгин, стали смеяться над его «чистоплюйством». Долгин говорил, что это просто идиотство — отказываться от денег, наконец обвинил его в слюнтяйстве, мягкотелости, донкихотстве и ещё во многом… И чёрт дёрнул Ребрикова согласиться.

Сперва всё шло хорошо, и нетребовательные малыши до предела заполняли тесный физкультурный зал, где происходили сеансы.

Долгин орудовал вовсю. Володька чувствовал себя отлично. Как-то на катке он познакомился с Лялей Касиловой, потом пошёл с ней в театр. Однажды днём они побывали в ресторане гостиницы «Астория» на «файв-о-клоке», как Ляля называла устраивавшиеся там днём по воскресеньям танцы под джаз.

Она училась в балетной школе и иногда выступала в кордебалете Малого оперного театра. В такие вечера Володька, гордый своим знакомством, ждал её у дверей артистического входа. Если шёл дождь, он брал такси и отвозил Лялю домой, хотя жила она в трёх кварталах от театра.

И вдруг всё рухнуло. Кто-то догадался о махинациях с киносеансами, и дело приняло дурной оборот. В общем, их предприятие лопнуло и грозило тяжёлыми последствиями. Шульгинов сразу испугался и сказал Ребрикову, что если об этом узнает его отец — он выгонит Шульгинова из дому. Володька считал, что отвечать нужно всем, но ему стал противен струсивший товарищ, и он сказал директору школы, что Шульгинов здесь ни при чём и во всём виноват он, Ребриков. Ему поверили слабо, но родителей Шульгинова не вызывали.

Для Ребрикова история с киносеансами не прошла даром.

Между прочим, об этом откуда-то немедленно узнала Ляля Касилова. Она позвонила по телефону и сказала Володьке, что не хочет с ним больше встречаться. Ребриков плюнул и сказал: «Чёрт с ней!..» — хотя сделалось очень обидно.

Но самым неприятным во всём было вмешательство Елены Андреевны.

Володька любил мать. Вероятно, он любил её больше, чем отца, хотя вслух никогда не высказывал своей привязанности. Ему вообще не нравилось, когда люди распространялись о таких вещах, как дружба, любовь, верность. Это, казалось ему, должно быть запрятано где-то глубоко в душе человека. Такую любовь, молчаливую и глубокую, он с раннего детства чувствовал со стороны матери. Елена Андреевна ничем никогда не проявляла особого пристрастия ни к одному из своих сыновей. Больше того, она никогда не восхищалась вслух своими детьми, не выделяла их из окружающих, как это делали многие матери, не предъявляла к ним особых требовании, не считала их необыкновенными и, когда ей хвалили способности кого-нибудь из мальчиков, смущалась.

И всё же Володька видел, вернее — чувствовал эту постоянную трогательную заботу матери, от которой на душе становилось тепло и спокойно. Это было ещё тогда, когда, совсем маленьким, просыпаясь по ночам в страхе перед безмолвием и темнотой ночи, он забирался в её постель и мгновенно засыпал. Это чувствовалось в то время, когда он мальчиком приносил из школы плохие отметки по поведению и Елена Андреевна только укоризненно смотрела на него и мало говорила с ним в те дни. Но эти безмолвные взгляды матери были во сто крат тяжелее и неприятнее громких возгласов и угроз отца, потому что за молчанием Володька угадывал и любовь и глубокую обиду, н ему становилось не по себе.

Он бы никогда не решился рассказать матери о своём увлечении Лялей, хотя отлично знал: скажи Володька ей, она поймёт, поймёт всё так, как понимали его друзья, а может быть, и лучше их.

И вот теперь, попав в неприятную историю, Володька, порядком поразмыслив, решил во всём открыться матери; он знал, как ей будет тяжело, как он огорчит её, но всё же не мог поступить иначе.

Так оно и случилось. Елена Андреевна долго плакала и говорила, что она никогда не думала, что её сын может вырасти нечестным человеком. Володька готов был стерпеть всё, но только не слёзы. Нелегко ему пришлось в те дни.

К счастью, всё удалось скрыть от отца. Потом дело уладилось. Он обещал матери и директору больше никогда не участвовать в подобных историях. Но из школы пришлось уйти.

Самым унизительным было делать вид, будто каждое утро собираешься в школу, чтобы не вызвать подозрений отца.

Иногда Володька шёл гулять. Он бродил по Невскому, не обращая внимания на дожди, которые обильно шли в ту весну. Иногда заходил в кино, но даже удивительно весёлые картины его любимца Чарли Чаплина не радовали в те дни. В одну из таких прогулок по Невскому возле Садовой он встретил Лялю. Она шла под руку с каким-то длинным парнем, очень аккуратным на вид и, наверное, тоже из балета. Володька надвинул кепку и хотел пройти мимо, ко Ляля увидела его, бросила спутника и подошла. Пришлось остановиться. Ляля говорила о том, что очень сожалеет о случившемся и теперь верит, что он ни в чём не виноват.

— Нет, виноват, — зло сказал Володька. — Ещё что?

Ляля, видно, хотела сказать многое, но, смущённая его резкостью, раздумала и, вынув маленький кружевной платочек, начала вдруг плакать и вытирать им слёзы.

Моросил мелкий дождь. В широкой полосе асфальта отражались сверкавшие машины. Через плечо Ляли он видел её спутника, который нетерпеливо прохаживался около Публичной библиотеки, держа жёлтый чемоданчик, тот самый, что так часто носил и Володька. Ресницы Ляли были накрашены, от дождя и слёз у неё под глазами появилась чернота.

— Ну, ладно, мне некогда, — резко сказал Володька и, пренебрегая правилами уличного движения, пересёк проспект…

Наконец экзамены за девятый класс были сданы. Настроение переменилось.

Летом Володька задумался: кем же в конце концов быть?.. В течение последних лет он собирался поочерёдно то стать капитаном дальнего плавания, то актёром, то архитектором, то конструктором самолётов. Так и дожил до семнадцати лет, ничего не решив и ни на чём твёрдо не остановившись.

Но однажды, лёжа на песке у Петропавловской крепости и глядя на бледное ленинградское небо, он вдруг подумал о том, что неплохо бы ему стать, например, кинорежиссёром. Тогда можно будет строить фантастические города, самому писать сценарии, музыку и сниматься. А больше всего нравилось Володьке, что он сможет управлять громадным людским механизмом, быть тем, по чьей воле всё делается.

И, зажмурясь, он довольно-таки отчётливо представлял себя на автомобиле с рупором в руках среди тысячи людей, отдающим приказания на съёмках натуры.

С этими нетвёрдыми мечтами и планами и пришёл он в новую школу.

3

С Латуницем Нелли Ивановна познакомилась в Киеве.

Шёл двадцать второй год. Не раз переходивший из рук в руки город наконец обрёл покой. Твёрдо установилась Советская власть. Потом начался нэп. На старом Крещатике открылись частные магазины, и твёрдые, хрустящие червонцы появились взамен бумажных миллиардов. В городе шныряли люди, торгующие из-под полы контрабандными духами и помадой.

Неля, так звали её подруги, поступила в частную театральную студию. Больше всего на свете ей хотелось стать актрисой. У неё был голос и слух. Она неплохо пела, но находили, что драматические способности Нелли Стронской превышают музыкальные.

Друзья пророчили ей успех и славу.

Впервые она увидела Латуница на вечере у подруги. Высокий, с чёрными волосами и такими же тёмными глазами, во френче с огромными карманами, в широких галифе и сапогах по колено, военный — новый знакомый — показался ей величественным и красивым.

Латуниц был молод. Только что он вернулся из Средней Азии, где служил в кавалерийском полку. В Киеве жила его мать, — он не видел её всю войну и теперь приехал навестить.

В тот вечер Латуниц был не очень-то разговорчив, а потом вдруг попросил у Нелли разрешения проводить её до дому, и она согласилась.

С этого всё началось. С тех пор он часами ждал её у дверей студии в маленьком кривом переулке. Она выходила, и они долго гуляли по Владимирской горке, шли к Днепру, смотрели на его удивительные красные берега в часы заката.

Редкий пароходик бороздил в те дни днепровскую гладь. Кругом всё дышало величавым покоем.

Им некуда было спешить: Латуниц остановился в маленькой комнате матери, Нелли жила в семье своего многодетного отца — переплётчика.

Они без устали бродили по улицам старого города. Было сухо. Воздух в конце лета был наполнен запахами яблок. По вечерам расточали дурманящий аромат цветущие табаки.

В один из таких вечеров Латуниц неумело и неожиданно сделал предложение, и Нелли так же неожиданно приняла его.

Она любила Латуница и побаивалась его. Он покорял её своей физической силой, уменьем быть сдержанным, твёрдой волей. Прежде Нелли не приходилось встречать таких людей. Однако порой её пугала замкнутость мужа, привычка подолгу молчать, о чём-то раздумывая.

Через год у них родилась дочь. Её назвали Ниной. На время Нелли Ивановна оставила мечты о театре. Латуниц любил дочь своей особой любовью. Он мог часами стоять у коляски и молча смотреть на ребёнка. А потом надевал шинель, уходил и возвращался с какой-нибудь совсем не подходящей по возрасту дочки игрушкой.

Этими игрушками, ожидавшими своего времени, была уже забита и без того их очень маленькая комната в военном общежитии.

Когда Нине исполнился год, Латуниц получил повышение. Из Киева его перевели в Петроград. Нелли Ивановна этому очень обрадовалась. Она снова горела желанием пойти на сцену и надеялась, что в Петрограде, где так много театров, ей это легко удастся.

Они поселились в большом доме, вблизи Манежной площади.

Но в театр поступить не пришлось. Шёл двадцать четвёртый год: безработные актёры обивали пороги посредрабиса. И Нелли Ивановна стала скучать. Латуниц же не умел развлекать жену. С утра и до позднего вечера пропадал он на службе. В свободное время занимался и читал совершенно непонятные Нелли Ивановне книги.

Украдкой она плакала и жалела о лучших годах проходящей молодости. Потом Латуница послали в академию, он уехал в Москву, надеясь сразу же выписать туда семью У Нелли Ивановны снова появились какие-то надежды. Но квартиры в Москве не нашлось. Латуниц написал жене, что придётся пока повременить.

Нина росла. В три года она стала забавной белокурой девочкой, весёлой и смышлёной. Нелли Ивановна завязывала ей огромный бант на голове и называла её Зайкой. С Зайкой ходила она гулять в Михайловский сад. Там Нина бегала по дорожкам, возилась в песке, а Нелли Ивановна сидела на скамейке, читала книжку и с удовольствием украдкой наблюдала, как останавливались и улыбались прохожие, глядя на её дочь.

Там, в Михайловском саду, она и познакомилась с Долининым. Была весна, на улице продавали цветы. И Долинин каждый день являлся с букетом ландышей или пионов. Нелли Ивановна краснела и принимала их. И каждый вечер Нелли Ивановна клялась себе не ходить больше в сад. Но утром обязательно шла, и Долинин уже ждал её на скамейке. А Нина — она сразу полюбила Долинина, — завидев его, бежала навстречу и, сидя у него на коленях, играла золотой цепочкой часов. Долинин смеялся и целовал её в щёки.

Латуниц иногда приезжал из Москвы. Рослый, в длинной шинели, со шпалой на красных петлицах, он шумно входил в комнату, крепко обнимал жену, высоко поднимал дочку, прижимал её к шершавому сукну. А затем так же неожиданно уезжал, говоря на прощание: «Напишу.."

Вскоре Нелли Ивановна побывала на спектакле в театре, где служил входящий в славу актёр Долинин. Он играл главную роль. Выходил в финале во фраке. И ему долго все аплодировали. Нелли Ивановна сидела в ложе возле сцены, Долинин, кажется, улыбался только ей, и Нелли Ивановна смущалась. А потом он вышел из артистического подъезда, строгий, в сером пальто и чёрной шляпе, предложил Нелли Ивановне пойти в ресторан.

Он уверовал в её талант. И обещал сделать из неё актрису. Она проплакала остаток ночи, а утром послала мужу письмо. Она написала, что больше так не может жить, что любит другого и выходит за него замуж. Умоляла простить её, просила не присылать денег.

Латуниц ответил кратко: она может поступать как хочет, но деньги дочери он будет посылать.

Нина росла. Восьми лет она стала тоненькой русой девочкой с лёгкими движениями, и её отдали в балетную школу. Нелли Ивановна давно играла в театре, пользовалась успехом, была счастлива. Долинин любил её, обожал её дочку. Сначала он упросил жену, чтобы Нина носила двойную фамилию, а потом, в школе, Нина стала просто Долининой.

От Латуница аккуратно приходили деньги. Штампы на переводах были разные: сперва Москва, затем Иркутск и Хабаровск, а потом попросту номер военной части без города. Нелли Ивановне сначала было неловко получать деньги, но потом она привыкла к этому как к чему-то неизбежному.

Когда Нине исполнилось тринадцать лет, она вытянулась и подурнела. Волосы её стали совсем тёмными. В характере появились резкость и упрямство. Она перестала посещать балетную школу, зато очень увлеклась музыкой, делала в ней большие успехи, и Нелли Ивановна успокоилась.

Нелли Ивановна — по сцене Стронская — за эти годы стала известной актрисой. Её фотографии продавались в газетных киосках. Долинину по утрам подавали машину, он уезжал в театр, которым теперь стал руководить, и всё шло отлично.

Нине было шестнадцать лет, когда началась финская война. Город погрузился в темноту. Лишь слабые синие лампочки освещали номера домов.

Стояли трескучие морозы. Спектакли шли при полупустом зале, Нелли Ивановна играла редко, больше сидела дома. Злилась на морозы, на войну, на Долинина, который часто уезжал в Москву.

Как-то раз Нелли Ивановна шла по Литейному. Мимо проехала легковая машина с радиомачтой, выкрашенная в белый цвет. Рядом с шофёром сидел рослый военный в полушубке, перетянутом ремнём. Машина резко свернула к цирку, и Нелли Ивановна увидела внимательный и, как ей показалось, долгий, испытующий взгляд тёмных глаз.

Латуница она узнала сразу. В это мгновение он показался ей таким, каким был двенадцать лет назад. И сердце Нелли Ивановны впервые за долгие годы беспокойно защемило.

4

В марте был подписан мир с Финляндией.

Снова зажглись огни на шумных улицах. С окоп сняли чёрные занавеси. По мирному договору отодвинулась государственная граница, до которой ещё недавно можно было за час доехать на велосипеде.

Внезапно кончились и нестерпимые морозы, каких долгие годы не помнили ленинградцы. Холода держались всю зиму, начиная с декабря. В городе отменяли занятия в школах. Белые от инея прохожие, до глаз упрятав лица в воротники, спешили укрыться в домах. Стёкла трамваев покрывались морозным мхом толщиной с палец.

И вот настала мирная весна. С фронта возвращались лыжные батальоны и одетая в полушубки пехота. Красноармейцы шли в валенках по начавшим подтаивать мостовым.

В эти дни Нина с увлечением занималась музыкой, После школы, торопливо вбежав в квартиру, она бросала в передней свой туго набитый книгами портфель и порой, не скинув даже шубки, устремлялась к роялю.

Нина не собиралась быть профессиональной пианисткой. Она вообще не задумывалась об этом. Она занималась музыкой, потому что это доставляло ей удовольствие.

Напрасно Нелли Ивановна и отчим доказывали Нине, что у неё незаурядные способности, что, если она захочет, она может добиться многого. Нина, смеясь, отвечала:

— Конечно же обязательно стану знаменитостью. Новая Маргарита Лонг!

В школе она шла отлично. Всё ей легко давалось, даже скучная тригонометрия.

Долинин был очень привязан к девочке. Часто приносил ей лакомства из театрального буфета; когда ездил в Москву, не забывал привезти для Нины какую-нибудь замысловатую игрушку или нарядную обновку.

И девочка привыкла к этому как к само собой разумеющемуся. Как только раздавался звонок в передней, Нина бросала игрушки и бежала навстречу пришедшему. Если это был отчим, она встречала его неизменным вопросом: "Что ты мне принёс, папа Боря?"

Так называла она его с тех пор, как они начали жить вместе. С ранних лет Нина знала, что где-то у неё есть ещё один папа. Из разных городов от него приходили денежные переводы. Нелли Ивановна всегда при этом как-то смущённо расписывалась и, показав деньги дочери, говорила: "Это для тебя от того папы".

Но здесь у Нины было всё, и она не понимала, зачем ей посылает деньги другой папа. Тот, другой папа был далеко. Нина не знала его. Только видела сохранившуюся в доме фотографию незнакомого человека в военной форме. А этот был рядом, целовал её и приносил вкусные шоколадки. И Нина привыкла к нему и не думала ни о каком другом отце.

Так было до тех пор, пока она не достигла отроческого возраста. К этому времени в характере её, как и во внешности, произошли перемены. Из живого и шумного ребёнка она неожиданно превратилась в задумчивого подростка с резкими движениями. Стала сдержанной и молчаливой.

Их отношения с Долининым тоже стали иными. Она уже не была для него той девочкой-куклой, чудо-ребёнком, которым он любил блеснуть перед гостями. А вырастающей Нине всё больше и больше начинали не нравиться многие черты отчима. Долинин был тщеславен и завистлив. Нина видела, как он бросал газету, узнав, что кто-то из коллег раньше него получил звание или орден. Он был падок на похвалы и нетерпим даже к осторожным замечаниям, любил выделяться среди других.

И вот однажды явившееся чувство стало возрастать с каждым днём и окончательно утвердилось теперь, когда Нина стала девушкой. Незаметно для посторонних отношения их сделались холодными и сдержанными.

Зато Нина всё больше и больше начинала задумываться над тем, отчего так далёк от неё настоящий отец, отчего он даже ни разу не попытался её увидеть.

Как-то, ещё во время финской войны, в морозный февральский день, когда Борис Сергеевич был в Москве, Нелли Ивановна решила привести в порядок свой архив. Она выдвинула ящики секретера и долго, терпеливо раскладывала в аккуратные стопки поздравительные телеграммы, письма, фотографии, где она была снята во многих ролях, пожелтевшие вырезки из газет, где её хвалили, скромные карточки родственников и знакомых.

Среди них выделялась одна. На ней был изображён молодой человек с тёмными, причёсанными на пробор волосами, с глубоким взглядом чёрных глаз, во френче с воротником под самое горло. С детства Нина знала — это другой папа…

Нина сидела в углу на кушетке и молча и внимательно наблюдала за тем, что делала мать. Знакомый портрет! Давно Нина не видела его. Она взяла фотографию и стала рассматривать. И вдруг ей подумалось о том, что идёт война и вот, может быть, и её отец сейчас там среди метели на страшном морозе ведёт людей в атаку, а может быть, и ранен… Инне стало не по себе, словно она почувствовала, что в чём-то виновата.

— Мама, — спросила тихо Нина, по-прежнему глядя на фотографию, — а где он сейчас?

Нелли Ивановна подняла голову, на минуту оторвавшись от письма, которое перечитывала, рассеянно взглянула на Нину, стараясь быть равнодушной, сказала:

— Не знаю. Кажется, в Ленинграде.

— В Ленинграде? — Нина с удивлением посмотрела на мать.

Спокойствие Нелли Ивановны было фальшивым. Просто она ждала, что Нина будет продолжать свои вопросы. А что ответить дочери?.. Но Нина больше ни о чём не спрашивала и только, помолчав и всё ещё держа фотографию, попросила:

— Мама, можно мне взять эту карточку?

— Зачем? — спросила Нелли Ивановна.

— Так… ведь это мой отец.

— Да, но ты же знаешь… — начала Нелли Ивановна и затихла.

— Знаю. — Нина отлично знала, что имя Латуница по молчаливому уговору никогда не упоминалось в их семье. Она знала, что носила фамилию Долинина, хотя по выданному недавно паспорту была Латуниц. Она знала, как не любила Нелли Ивановна писать короткие ответы на переводы отца. Она всё знала — но это не меняло дела.

Впервые Нина всерьёз задумалась об отце, и теперь загадочный его образ волновал воображение девушки. Когда она ходила по улицам, она вглядывалась в лица военных, словно пыталась встретить его среди них.

А через несколько дней после памятного разговора с матерью Нина, просматривая в "Ленинградской правде" список отличившихся в боях, узнала, что полковник Латуниц награждён орденом Красного Знамени. Она обрадовалась так, будто это прямо касалось её, схватила газету, хотела побежать к матери, потом вдруг остановилась и подумала: "Зачем? Ей ведь всё равно".

Однажды, это было уже в апреле, зазвонил телефон. Незнакомый голос сказал, что полковник Латуниц просит свою дочь приехать в госпиталь.

Свидания с отцом Нина ожидала со странным двойственным чувством нетерпеливого трепетного ожидания и страха перед неизбежным.

Весной в городе не было фруктов, но в буфете театра, где играла Нинина мать, продавали апельсины, и Нина купила килограмм. Она склеила специальный пакет из кальки и уложила в него апельсины. Получилось очень удачно. Оранжевая кожура апельсинов аппетитно проглядывала через пакет.

В памятный день Нина пришла из школы раньше обычного. Она надела своё любимое шерстяное васильковое платье и вышла из дому за час до назначенного времени.

Стоял солнечный апрельский день. Под крышами домов повисли хрустальные сосульки.

Госпиталь находился на Мойке. Нина отправилась туда пешком. Она миновала мост и прошла мимо цирка, потом мимо чугунной решётки Русского музея. Стараясь подавить в себе волнение, Нина внимательно перечитала афиши у входа в Малый оперный театр, но ничего не запомнила.

Взглянув на часы, она оторвалась от афиш и ускорила шаг. Вскоре Нина свернула на канал, потом по талому снегу перебежала площадь и, выйдя на кривую набережную Зимней канавки, оказалась возле большого старого здания.

Нина толкнула тяжёлую дверь и вошла внутрь. В просторном вестибюле было тихо. Торопливо проходили люди в белых халатах, пахло так, как пахнет в больницах.

— Фамилия больного? — спросила, не подымая глаз на Нину, строгая седая старушка регистраторша.

— Латуниц.

Впервые она назвала свою настоящую фамилию. Оставив книгу записей больных, регистраторша внимательно посмотрела на стоявшую перед ней девушку.

— Вот, — назидательно произнесла она, — наконец-то, а то к ним никто из родных не ходит. — И Инна покраснела, как будто её уличили в чём-то дурном.

— Это что?

— Апельсины, — сказала Нина, крепко прижимая пакет к груди.

— Разденетесь в гардеробе. Вам дадут халат.

Потом длинным узким коридором сиделка повела Нину в глубь здания. По сторонам были стеклянные двери с матовыми стёклами, за дверьми, как солнце в тумане, мутно светились огни ламп. Было тихо.

Осторожно ступая, Нина шла за неторопливо шагавшей грузной сиделкой.

— Тут они, — сказала сиделка, остановившись около одной из дверей, и постучала.

— Пожалуйста, входите, — послышалось из палаты.

Сердце Нины упало.

— К вам пришли. — И, пропустив Нину и почему-то вздохнув, сиделка закрыла за ней дверь.

Нина оказалась в большой, освещённой мягким светом комнате. В ней стояли три койки, две из них были аккуратно застланы простынями. Посреди комнаты находился круглый стол. На столе лежали книги.

С третьей койки, отбросив газету, быстро встал высокий человек. Он был одет в светлую фланелевую пижаму, куртку застегнул только на нижние пуговицы. На груди белела рубашка. На перевязи, в ослепительных бинтах, покоилась правая рука.

Высокий человек направился к Нине и протянул ей левую руку.

— Ну, — сказал он, — здравствуй, дочка. — Той же здоровой рукой он легко подхватил стул и поставил его перед Ниной. Лицо его было суровым, обветренным.

Она узнала отца. Да, это был он: те же тёмные глаза, только не такие большие, как на карточке, и голова была бритой, да и был он гораздо старше, чем на той фотографий.

Молча Нина присела на стул.

А полковник Латуниц заходил большими шагами по комнате, здоровой рукой поглаживая себя по бритой голове. Он, видно, не знал, с чего начать разговор. А потом вдруг спросил:

— Ну, как учимся? В каком классе?

— В девятом, — сказала Нина и, вдруг заметив, что она до сих пор сидит с апельсинами в руках, растерянно улыбнулась. Улыбнулся и полковник. Теперь Нина видела, что лицо его было вовсе не суровым.

— Это вам… — Она положила пакет на стол.

— Ишь ты?.. "Вам"… Почему "вам"?

— Ну, тебе, — еле слышно произнесла она.

— Ну, а чем увлекаемся? — спросил полковник, не обращая ни малейшего внимания на апельсины.

— Музыкой, — сказала Нина. — Я ещё в музыкальной школе, учусь по классу фортепьяно у профессора Горбачевской.

— Музыкой? — Он становился. — Это хорошо. А кого любим, кого играем?

— Я Грига очень люблю, — ответила Нина.

— Что ж, собираешься пианисткой стать?

— Нет, я так.

— Как же это так? — Полковник снова перестал ходить и внимательно посмотрел на дочь. — Так ничего нельзя. Раз любишь, надо стать настоящей пианисткой.

Теперь Нина разглядела, что щёки его были гладко выбриты, больничная пижама аккуратно выглажена, — значит, он ждал её, и ей вдруг стало хорошо и спокойно.

— У меня в мае зачёт будет, я концерт готовлю, — сама не зная зачем, сказала она.

— Ну а если я приду — можно?

Инна утвердительно кивнула головой. Они разговорились. Полковник задавал вопросы, и Нина охотно отвечала на них. Потом он замолчал и продолжал ходить по комнате, энергично поглаживая себя по голове, видимо придумывая, что ещё спросить.

— Ну, а вы… ты как живёшь, папа? — с трудом она выговорила это слово.

— Я? — Полковник внимательно посмотрел на Нину. — Разно. Вот езжу, иногда воюю.

И Нина увидела, что сказал он это с чуть заметной горькой усмешкой. И ей вдруг стало жаль этого большого человека. "Он ведь один, — подумала она, — совсем один".

В дверь постучали: пожилая сиделка привела двух военных. Нина встала, полковник как-то смутился или обрадовался поводу окончить разговор, который с трудом клеился, оторвал клочок газеты, крупным почерком написал на нём номер своего телефона, отдал его Нине и сказал:

— Перед концертом позвони. Буду ждать, — и крепко пожал ей руку на прощанье.

Когда Нина вышла из госпиталя, сгущались синие сумерки. На фоне неба темнели изрешечённые светящимися окнами громады домов. Она шла быстро, почти бежала по улице. Падал мокрый снег. Иногда, освещённые лучами автомобильных фар, резко белели плавно летящие вниз крупные хлопья.

Нина думала сейчас об отце: как могло случиться, что она никогда его не видела, не расспрашивала о нём мать? А мама… он даже не спросил о ней… Но мама, она тоже никогда о нём ничего не говорила.

Дома она застала Долинина и Нелли Ивановну. Они уже пообедали и собирались в театр. Нину никто ни о чём не спрашивал. Борис Сергеевич, видимо, просто не знал, куда она ходила, а может быть, подчёркивал, что его это не касается. Нелли Ивановна излишне суетилась, собираясь на спектакль, и старалась не смотреть в глаза дочери.

И Нина была рада, что её ни о чём не расспрашивали.

Весна наступала. Набухли и бледно зазеленели почки тополей в переулке напротив дома.

Приближалось время отчётного концерта.

Программа была сложная. Некоторые места из того, что Нина репетировала, давались нелегко. Иногда она потихоньку плакала от обиды и вообще готова была бросить всё. Но каждый раз перед нею вставал высокий человек с тёмными глазами, который говорил: "Так нельзя, раз любишь, должна…"

И Нина снова заставляла себя сесть за рояль.

Когда пришёл день концерта, стало уже совсем тепло. Окна в зале были открыты, и шум улицы мешал исполнителям. Но помещение было настолько переполнено слушателями, что духота не давала дышать и окна не закрывали.

Нина должна была выступать шестой. На концерте не было ни Долинина — он куда-то уехал, ни Нелли Ивановны — она задержалась в театре.

Когда Нина вышла на эстраду, она сразу увидела отца. Видно, он опоздал — стоял, прислонившись к большой кафельной печи в глубине зала. В темноте сверкал его орден на груди. В переполненном людьми зале полковник выделялся своим могучим ростом.

Она играла хорошо. Аплодировала даже строгая Софья Павловна Горбачевская.

Полковник ожидал её в коридоре. Они вышли на улицу. Было светло. После жаркого дня наконец повеяло прохладой. Не сговариваясь, они пошли по Литейному, свернули на Невский.

Она ждала и волновалась. Понравилось ли ему? Но он только сказал: "Ну молодец!" — и купил Нине большой букет сирени. Они зашли в кафе. Было душно. В углу на маленькой жёлтой эстраде квартет бодро наигрывал "Красавицу". Полковник попросил принести мороженое. Помолчав, он сказал:

— Я, наверное, скоро уеду. Напишешь мне, как будешь жить?

— Конечно, — кивнула Нина. — А куда?

— Видишь, что на свете делается? — продолжал полковник, внимательно глядя на дочь.

И Нина, набирая ложечкой мороженое, ответила:

— Да.

Она сказала это потому, что боялась показаться глупой, и поймала себя на том, что она ведь совсем не думала, что на свете что-то делается особенное. Конечно, она знала, что немцы воюют с Францией и Англией, даже читала в газете о затемнении в Лондоне и о том, как была обойдена линия Мажино. Но в Ленинграде по-прежнему горел свет, были открыты театры, работали музеи, и Нина придавала мало значения тому, что делалось далеко в Европе.

Когда полковник расплачивался, Нина заметила, что он не дал на чай девушке, которая подавала мороженое, видно стеснялся, а когда уходил, оставил на столике рубль. Нина вспомнила, как ловко делал всегда это Борис Сергеевич, вынимая свой толстый красный бумажник. И ей вдруг стал очень приятен отец.

На углу Фонтанки, возле остановки троллейбуса, они расстались. Полковник пожал ей руку и сказал;

— Ну, пиши, я тебе тоже напишу о себе.

И Нина ответила:

— Хорошо.

Когда подошёл троллейбус, отец помог ей сесть. И Нине вдруг захотелось выскочить, обнять его и, прижавшись к его груди, заплакать. Но когда она обернулась, полковника уже не было. Чуть вздрагивая на ходу, троллейбус быстро бежал по набережной.

5

С тех пор как появился Ребриков, в десятом "Б" решили, что Долининой нашлась наконец пара.

Нина не имела подруг. У неё не было задушевной приятельницы, с которой делятся всем самым сокровенным, ходят в обнимку на переменах и шепчутся дома потихоньку от взрослых.

Ещё с детства она дружила с мальчиками. Зимой каталась с ними за городом на лыжах или бегала на каток. Летом с компанией гребцов отправлялась на лодке по Неве до самого взморья. В солнечный день бродила с Лёвой Берманом по улицам и набережным города и с удовольствием слушала стихи, которых тот знал так много, что прочесть всё никогда не хватало времени.

И ребята любили бывать с Ниной. С ней было легко и просто. Она всегда поддерживала любую шутку, весёлую выдумку, бывала заводилой во всяком рискованном деле. Умела замечательно смеяться и подмечать смешное в людях.

Но, кроме того, Нина была ещё самой хорошенькой девушкой в классе, и это часто сбивало с толку кое-кого из ребят. Так, некоторые приятели, сами того не замечая, иногда внезапно превращались из добрых товарищей в незадачливых поклонников. Но стоило Нине заметить подобные изменения, как парень немедленно получал отставку и уже переставал быть близким другом.

В девятом классе с ней подружился Чернецов. Они вместе ходили в кино и Филармонию, пропадали зимними вечерами на катке и весело подшучивали над друзьями. Потом вдруг Сергей стал как-то подолгу заглядываться на Нину, уже меньше шутил и смеялся. Начал вздыхать и ожидать её возле дома. Он тотчас же попал в опалу. Но это не остановило Сергея. Он всё так же продолжал ходить за Ниной и страдать. По-прежнему часами поджидал её в мороз на трамвайной остановке. Всеми силами пытался составить ей компанию куда угодно, часто нарывался при этом на очень резкие отказы и колкие слова, но покорно сносил их. Очень похудел и осунулся.

Напрасно славившаяся своей добротой Валя Логинова пыталась вызвать в сердце Нины жалость к несчастному Чернецову. Её попытки не увенчались успехом. И кто знает, чем бы кончилась вся эта история, если бы в один апрельский вечер не отправился Сергей на "Огни большого города" с Майей Плят, и неизвестно, были ли тому виной чудесные глаза Майи, прекрасная ленинградская весна или всемогущий комик и лирик Чаплин, только на следующий день все увидали, что Сергей в отличном настроении. А потом быстро прошла его меланхолия, и с тех пор он стал подозрительно исчезать по вечерам, уверяя друзей, что он идёт в какое-то таинственное "одно место". Но поучительная Серёжкина история осталась у всех в памяти, и с тех пор никто из ребят не пытался увиваться за Долининой.

Когда в школе появился Ребриков, девушки подумали: "Этот наверняка понравится Нине. Да и она ему, конечно…"

Володька и сам обратил внимание на эту невысокую стройную девушку с волнистыми тёмными волосами. Она и одета была необычно. Строго, но красиво. Долинина имела какой-то особый независимый вид, и Ребриков про себя отметил, что "она ничего…".

Заложив руки в карманы брюк, разгуливал он после занятий вдоль коридора, напевая: "Мы были молоды, друзья…", в то время как Нина Долинина вместе с ответственным редактором школьной газеты Лёвой Берманом, бледным очкастым юношей, вывешивала на стене новый номер. Проходя мимо Нины, Володька слегка прищуривал глаза, подражая одному известному киноактёру, потом у стены ловко поворачивался на каблуках кругом и так же безразлично продолжал свой обратный путь.

Нина, глядя на Ребрикова с лёгким презрением и усмешкой, сказала Берману:

— Ферт…

Лёва улыбнулся и ничего не ответил. Так и осталось невыясненным, слышал ли Володька это нелестное определение. Но когда Нина уходила по коридору своей лёгкой неторопливой походкой, Володька, с постной физиономией глядя ей вслед, не обращаясь ни к кому, сказал:

— Подумаешь, Кунигунда!..

А на следующий день после занятий он отбился от попутчиков, дождался в вестибюле Нину и, как бы случайно выяснив, что нм по дороге, отправился провожать её до музыкальной школы.

По пути они говорили о музыке, об актёрах. Володьке хотелось привлечь внимание девушки к своей личности, и он стал рассказывать о своих стремлениях и желаниях, о знакомствах со знаменитостями, йотом выдумал, что у него был мотоцикл, по вот беда — сломался. Потом ещё сказал, что он снимался в кино и скоро выйдет фильм с его участием, конечно если эту часть картины не вырежут.

Но в самый разгар Володькиного красноречия на углу выходящей на Фонтанку улицы Нина вдруг сказала:

— Ну, пока до свидания, — улыбнувшись, кивнула головой и ушла.

Володька остался один. Он посмотрел на мутную с нефтяными радужными разводами воду, которая пузырилась от редкого дождя, с досадой плюнул и, подумав, что, кажется, хватил лишнего, направился домой в самых расстроенных чувствах.

Но всё-таки попыток поближе подружиться с Долининой он не оставил. Через два дня, под каким-то предлогом увязавшись за Ниной, он предпринял новый маневр. Желая показаться загадочным, прикинулся разочарованным, говорил, что, в общем, ему наскучило всё обыденное и он, пожалуй, скоро уедет на зимовку куда-нибудь на Новую Землю или ещё дальше. Но и эта эффектная загадочность не возымела должного успеха, а вскоре Ребриков узнал, что Нина в компании десятиклассников, когда зашла речь о нём, пожала плечами и сказала: "Трепло…"

По правде говоря, Ребрикова не на шутку расстроила неудачная история с ухаживанием. Сначала он потерял аппетит, стал рассеянным. Но потом быстро оправился и решил объявить Долининой войну.

К счастью для Ребрикова, в школе не было ни одного свидетеля его стараний понравиться Нине, и это позволяло ему принять независимый вид. Вскоре он заявил, что вообще не признаёт девчонок вроде Долининой, которые воображают себя исключительными, не имея на то никаких оснований. Высказал во всеуслышание много несправедливых, но довольно остроумных определений и решил, что таким путём вполне отомстил ей.

Нина, хотя и удивилась перемене Володькиного поведения, но вызов приняла и сдаваться не собиралась. Она ловко подмечала его недостатки, порой очень едко высмеивала его выдумки и всеми силами старалась уличить Ребрикова в невежестве и верхоглядстве. Словом, между ними начался повседневный поединок.

Стоило только Долининой выступить с интересным докладом или просто поговорить на классном собрании, как Ребриков быстро сочинял на это пародию, замечательно подражал Нине и изображал всё это как пустую девчоночью болтовню, писал эпиграммы или придумывал карикатуры и рисовал их на доске, и все смеялись, потому что нельзя было не смеяться, если Ребриков хотел рассмешить.

Стоило только Ребрикову организовать что-либо, по его мнению, совершенно необходимое, вроде, "общества юных покорителей скоростей", как Долинина высмеивала Володькины предприятия, уверяя, что всё это глупая выдумка и чепуха или, как говорила она иногда, "затея пижона". Короче, она всячески старалась уколоть его самолюбие.

Одним словом, вскоре все увидели, что коса нашла на камень.

Кончалась осень. Первый снег белел на карнизах дома напротив школы.

К зимним каникулам намечался вечер. В десятом "Б" решили поставить "Каменного гостя" Пушкина. Гуана взялся играть Ребриков, Карлоса — Чернецов. Роль Лауры поручили Долининой. Ввиду того что на гитаре она играть не умела, решили, что можно петь под рояль, который, таким образом, весьма неожиданно появлялся в испанских средневековых покоях.

Долго не могли найти командора, наконец с трудом уговорили Рокотова. Рокотов был громада. Каждое его появление на сцене вызывало смех. Рокотов обижался и немедленно покидал репетицию. Его опять принимались уговаривать, и на это уходил добрый час. Затем он становился на стул, и ребята с невероятным трудом сдерживали улыбки, слушая его зловещий раскатистый бас.

Хотя вся выдумка постановки принадлежала Ребрикову, официальным режиссёром считался Берман. Это был дипломатический ход, чтобы Долинина не отказалась участвовать в Володькиной затее.

Музыкальным оформлением занялся преподаватель пения Анатолий Павлович Веселовский. Он подобрал отрывки из Даргомыжского и сам вызвался играть Лепорелло. Лепорелло он репетировал презабавно, так, что всем становилось весело.

В общем, дело подвигалось успешно, никто из участников особенно не отставал, и спектакль обещал получиться на славу.

Но лучше всех были Гуаи и Лаура. Ребриков старался изо всех сил. Стихи он читал чисто, легко двигался по сцене, размахивая зелёной скатертью со стола учительской вместо плаща, Нина отлично пела.

Не получалось лишь одно место. Это был момент, когда Лаура должна была очутиться в объятиях старого друга. В этой сцене Гуан вдруг страшно смущался и держался на почтительном расстоянии от Лауры, а красавица отворачивалась от любимого.

Напрасно Анатолий Павлович сердился и говорил, что это искусство и здесь стесняться нечего. Напрасно Лёва Берман рассказывал о принятой в театре условности. Из этой сцены ничего не выходило, и она грозила провалить спектакль.

Репетировали по вечерам в классе пения. Посреди комнаты стоял большой рояль, со стены гневно глядел всклокоченный Бетховен. В один из таких вечеров, когда в "кубрик" доносились гулкие звуки рояля и негромкое пение Нины, Чернецов вдруг сказал Володьке:

— Это, в конце концов, глупо, Ребриков. Ну, я понимаю, она девчонка и трусиха… А ты, какого чёрта ты мямлишь? Взял бы и показал, как надо… А ещё режиссёром хочешь быть…

И Ребриков решился. Через час после этой беседы, когда дело на репетиции снова дошло до злополучного места и Лаура впала в обычное замешательство, после слов "Гуан, мой милый друг!.." Володька вдруг бросился к Лауре — Нине, схватил её и, крепко прижав к себе, поцеловал долгим, уже непохожим на сценический, поцелуем.

И тут произошло следующее: легкомысленная испанка, которую изображала Нина, порозовев, вырвалась из объятий Ребрикова — Гуана и, ни секунды не раздумывая, влепила ему звучную пощёчину, потом, смерив Ребрикова злым взглядом и не говоря ни слова, быстро вышла из класса.

Все, кто в этот момент находился в классе пения, настолько растерялись, что не знали, что им делать: бежать за Ниной, чтобы успокоить, ругать ли Ребрикова или сделать вид, что не заметили ничего особенного. И только верзила Рокотов после недолгой паузы вдруг глупо захохотал, так, что чуть ли не до слёз расстроенный всем происшедшим Берман с отчаянием закричал на него:

— Да замолчи же, идиот!

Анатолия Павловича в этот вечер не было, и история, по взаимному уговору друзей, не получила широкой огласки. Но репетиции прекратились и больше не возобновлялись. Спектакль на зимних каникулах не состоялся.

А Ребриков и Долинина с тех пор говорили друг с другом ещё меньше, и отношения их стали ещё более неприязненными.

6

К Новому году Владимир Львович задумал удивить друзей старшего сына, по традиции собиравшихся у Ребриковых для встречи, особыми напитками собственного изготовления.

Он любил удивлять, делать людям приятное. Не жалел на это ни сил, ни времени.

Ещё за месяц до праздника Владимир Львович разыскал калганный корень и настоящую траву зубровку, собрал лимонные корочки, достал инжир.

В последний день декабря на огромном столе появилось шесть сверкавших графинов. За столом в жилете, без пиджака и галстука, сидел Владимир Львович. У него было лицо человека, только что закончившего большое дело. У зеркала за шкафами вертелся Володька. В пятый раз он перевязывал галстук. Володька злился, фыркал, но проклятый галстук не поддавался. Наконец галстук сдался и лёг правильным узлом. Туалет был завершён.

Приподняв очки, Владимир Львович внимательно осмотрел сына с головы до ног и улыбнулся:

— Ну, франт-пижон, готов? Когда явитесь?

Володька ничего не ответил, пожал плечами и засунул белый, старательно выглаженный Аннушкой платок в верхний карман пиджака.

До полуночи оставалось около часа. Володька решил, что в троллейбусе ему могут наступить на отлично начищенные, уже не новые ботинки, и двинулся пешком.

Он вышел на улицу, сделал сотню шагов до заснеженной решётки набережной походкой человека, которому некуда торопиться, свернул в узкий переулок и очутился на освещённом шумном проспекте.

Десятиклассники встречали Новый год у Вали Логиновой.

Приготовления были закончены ещё вчера. Всё было согласовано. Спор вызвал лишь состав напитков. Девушки говорили, что нужно только вино. Ребята намекали на нечто более крепкое. Сошлись на взаимных уступках. Теперь стол манил белизной скатерти, блеском бутылок, разнообразием блюд, приготовленных девушками.

Без двадцати двенадцать все были уже в сборе, не хватало только Ребрикова.

Лёва Берман, одетый в этот день особенно торжественно, в новый костюм, который, вероятно, был сшит ему навырост (хотя вряд ли можно было думать, что Лёва вырастет ещё), предложил подождать ещё десять минут. Никто не возражал. Без Володька начинать не хотелось, и только Нина Долинина чуть заметно пожала плечами, что, вероятно, означало: "Вот, действительно, все должны ждать Ребрикова!"

А ожидаемый с таким нетерпением Володька спокойно прогуливался взад и вперёд и внимательно поглядывал на прыгающую стрелку больших электрических часов, белым кругом светящихся в темноте зимнего неба. Где-то он вычитал, что приходить в дом, где тебя ждут, вовремя — отличный тон, и решил появиться не раньше, чем за пять минут до новогоднего тоста.

Вот стремительно, подымая снежную пыль, пронеслась эмка. Вот выбежал из винного магазина и, застёгиваясь на ходу, бросился к трамваю какой-то человек, увешанный пакетами. Вот мимо Володьки, обдав его крепким запахом духов, пронеслась, доругиваясь на ходу, супружеская пара. Наконец стрелка на минуту застыла на последнем делении перед двенадцатью. Реб-риков повернулся и быстрыми шагами, словно давно спешил, перешёл через улицу.

За дверью квартиры № 9, где жила Валя, слышался шум. Ребриков нажал звонок, и дверь мгновенно открылась. Его ждали.

— Наконец-то! Ну можно ли так?!

— А вот и наш Евгений Онегин! — крикнул Чернецов, выскочивший в переднюю.

Моментально Ребриков был раздет и усажен на место.

Опередившие время большие комнатные часы уже били седьмой раз, хотя по радио ещё только гудели автомобильные гудки с далёкой Красной площади.

Десятиклассники поднялись с бокалами, рюмками и стопками. Прямо напротив Володьки стояла Нина. Она была в новом платье, удивительно шедшем ей. Она держала маленький хрустальный стаканчик и смотрела вниз на скатерть.

Наконец в репродукторе сказали: "С Новым годом, товарищи!"

Зазвенели рюмки, закашлялись девушки, не привыкшие пить вино.

— Друзья, — сказал Берман, поправив очки, — вот это последний год, который встречаем мы все вместе. Ещё полгода — и, возможно, разойдёмся кто куда. Что ждёт нас впереди? Может быть, здесь среди нас сидят будущие великие учёные, прославленные полководцы. Никто не знает, что готовит ему жизнь, но у каждого есть мечта. Так давайте же выпьем за эту индивидуальную мечту, и пусть каждый из нас скажет сегодня, что за мысли таятся в его голове.

Поднялся шум.

— Превращусь если не в Толстого, так в толстого! — кричал Якшин, закусывая солидным куском пирога.

— Рокотов будет главным вратарём страны, от слова "врать", — острил Чернецов.

— А Чернецов городской каланчой, — неостроумно парировал ненаходчивый Рокотов.

Но Лёва восстановил порядок. Он потребовал, чтобы каждый говорил о себе правду, а остальные пили бы за осуществление его мечты. Шутя предупредил, что новогодние мечты сбываются и, если сказанное будет неправдой, настоящие мечты не осуществятся.

И друзья поведали друг другу сокровенные желания.

Краснея и запинаясь, Молчанов сказал, что он хотел бы изобрести ракету, которая выйдет из сферы притяжения Земли, изобрести то, над чем многие годы бьются учёные мира, или что-нибудь в этом роде…

Чернецов признался, что он мечтает стать капитаном дальнего плавания, на океанском корабле обойти земной шар, побывать в Африке, посмотреть Египет, Иран, Южную Америку.

В эту памятную ночь товарищам стало известно друг о друге то, о чём прежде они даже не догадывались.

Они узнали, что добрая Валя Логинова имеет такое же, как она сама, трогательное желание — стать детским врачом, что маленький Якшин собирается быть директором большого завода, Лёва Берман хочет написать книгу, которую все прочтут от начала до конца. Майя Плят — чего никто не ожидал — сниматься в кино, Нина Долинина — научиться играть так, чтобы нравилось всем, кто будет её слушать.

Словом, каждый открыл в этот поздний час товарищам то, что так долго хранил в тайниках своей души, и только Ребриков увильнул от прямого ответа. Он говорил, что, пожалуй, скорей всего он будет управдомом или заведующим рестораном — "это работа не пыльная, но денежная" — или откроет киоск газированных вод. Потом сказал, что личность его вряд ли заслуживает пристального внимания и лучше, если ему позволит уважаемое собрание, поговорить о будущем своих друзей.

Кругом закричали:

— Давай, давай!

Ребриков откашлялся и начал. Он сказал, что Якшину никак нельзя был директором, потому что за какой бы он стол ни сел, его не будет видно, что Лёва Берман напишет книгу философских стихов, а потом вдруг выяснит, что такую же тысячу с лишним лет назад уже написал какой-нибудь Шота Руставели.

Он сказал, что Рокотов никогда не женится, так как текста не имеет и объясняться в любви может только при помощи футбольных приёмов, которые не всем девушкам нравятся. В общем, наговорил много невероятного, остроумного, по-настоящему смешного.

Друзья от души смеялись, когда Володька изображал, как в двухтысячном году старенький межпланетный академик Молчанов, побывавший к тому времени на Марсе, Венере и прочих светилах, встретит избороздившего все океаны морского волка Серёжку Чернецова и как забавно будут вспоминать они десятый класс. А на прощанье Чернецов слегка, как прежде, ударом под ложечку пощекочет Молчанова, и бедный старичок тут же испустит свой слабый дух.

За столом было шумно и весело.

Впереди была жизнь, её необъятные манящие просторы едва вырисовывались перед теми, кто сидел здесь. То, что изображал Ребриков, было смешно и неправдоподобно, мысль о смерти не могла прийти в голову в эти часы. Болезнь, старость… казалось, их вообще не было в природе. Володька был в ударе.

Он ещё показал, как будет нянчиться с новорождённым Сергей, и так похоже изобразил его нежную жёнушку, что все легко догадались, что это Майя Плят, а Майя очень смутилась и покраснела.

Компания была в восторге от Володьки.

Но во время одной из пауз, когда покорённая аудитория ещё не пришла в себя от смеха, Ребриков внезапно увидел, что Нина вовсе не смеётся его шуткам, а смотрит на него насмешливо и, как показалось Володьке, с некоторым сожалением, как бы говоря: "Это всё, что ты мог придумать?!"

"Она нарочно, чтобы разозлить меня, — подумал Володька. — Ну, ладно, я тебе покажу". И он снова завладел вниманием ребят.

— Слушайте, — заговорил он, — а хотите знать, что будет с Долининой?

Мгновенно все утихли. Он заметил, что Нина насторожилась. Ага, очень хорошо!

— Вы думаете, что она будет актрисой? Знаменитой пианисткой? Или там ещё кем-нибудь?.. Ничего подобного, — нахально продолжал Ребриков. — Пройдёт несколько лет, и вылетят все эти идеи и благородные стремления. Выйдет наша Ниночка замуж за толстого бухгалтера ("бухгалтер" для Володьки было слово ругательное). Заведутся у них детки. Будут она ходить в кино на заграничные картины, и Ниночка, опустив головку на плечо своего муженька, будет говорить: "Смотри, котик (так она будет звать своего бухгалтера), какое у неё изумительное платье". И толстый котик скажет: "Ничего, птичка, вот я сведу сальдо с бульдо и куплю тебе такое же".

И он так смешно изображал толстого котика и так забавно лепетал, показывая птичку, что все буквально покатывались со смеху.

И тут случилось необыкновенное.

Десятиклассники ждали, что Нина, как это бывало в таких случаях, даст сейчас же достойную отповедь Володьке, но произошло совсем другое.

Нина вдруг встала, на глазах её показались слёзы, и она с плачем кинулась в другую комнату.

Такого поворота событий не ожидал никто.

Наступила неловкая пауза.

Ребриков сразу как-то сник и почувствовал себя неуверенно и глупо. Он не понимал, что случилось с Ниной. Он помнил, что порой подтрунивал над Долининой куда злее, и всё же Нина всегда спокойно и остроумно отвечала ему, а тут… Кажется, его слишком занесло. А главное, он вовсе не хотел этого. Наоборот, он даже где-то в глубине души надеялся, что, возможно, сегодняшний вечер положит начало новым, дружеским отношениям с Ниной. Володька кое-как пробормотал ещё несколько слов и, умолкнув, опустился на свой стул.

За Ниной ушла Валя, потом они обе снова появились за столом. Нина успокоилась, но в сторону Ребрикова больше не смотрела.

Вскоре все забыли о недавнем происшествии.

Потом пили за будущее, за счастливое окончание школы. Подняли бокалы за дружбу до конца жизни.

После ужина играли в "телефон", в "мнения", в "знаменитую личность".

Случилось так, что в завешенной шубами прихожей Ребриков на момент остался с глазу на глаз с Ниной.

Он быстро подошёл к девушке и, взяв за руку, не глядя на неё, сказал:

— Слушай, я не хотел этого, честное слово… Ты понимаешь, это так глупо вышло…

Но Нина вырвала руку, спрятала её за спину и, посмотрев на него в упор ненавидящим взглядом, выкрикнула:

— Уйди… сейчас же уйди, слышишь?! — и выбежала из прихожей.

Ребриков остался один, посмотрел в зеркало, увидел, какой он имел глупый и растерянный вид, безнадёжно, зло махнул рукой и отправился к остальным.

Возвращались домой все вместе в четвёртом часу. Было морозно. Как днём, шныряли машины. Многие окна ещё светились, на белых замёрзших стёклах лежали ажурные тени ёлок. По дороге навстречу то и дело попадались шумные подвыпившие компании.

Володька шёл сзади, разговаривал мало. Настроение было подавленное. Встреча Нового года, по его мнению, не удалась.

Проводив девушек, десятиклассники крепко пожали друг другу руки и разошлись по домам.

Наливки, приготовленные Владимиром Львовичем, пришлись по вкусу гостям. Особенно они нравились маленькому лысому актёру, который сидел по левую сторону хозяина и поочерёдно хвалил то кулинарное искусство Елены Андреевны, то чудесные, как говорил он, изумительные свойства наливок. Благодаря этим удивительным свойствам актёр совершенно не пьянел, хотя гладкая лысина его приобрела уже малиновый оттенок.

И Владимир Львович, увлечённый беседой со старым петербуржцем Александром Сергеевичем — так звали маленького актёра, — пил сегодня больше обычного и был в особенно приподнятом настроении.

Актёр без умолку болтал о привычках Шаляпина, о цыганах из "Самарканда", о загулах Куприна, шантане сада "Буфф" и прекрасных трюфелях, какие бывали только у "Кюба", о весёлых обедах в "Вене", о голосе Вяльцевой и вечерах на Стрелке. И Владимир Львович с удовольствием вспоминал все эти далёкие названия и знаменитые фамилии старого Петербурга, о многих из которых он, впрочем, в те годы, будучи студентом, знал только понаслышке.

Справа от него сидел Долинин. Владимир Львович познакомился с ним только сегодня, хотя много о нём слыхал. Борис Сергеевич считал себя другом и покровителем таланта старшего сына Ребриковых — Андрея.

В этот вечер он слегка шутил с эстрадной певицей Валентиной Аркадьевной Валянской, которую, несмотря на её сорокалетний возраст, солидный вид и немалую популярность, до сих пор все называли Валечкой, и пил только вино.

Владимир Львович любил эти компании. Ещё в молодые годы, дружа с входящим в славу дирижёром, он ходил с ним на шумные актёрские вечера и бывал там не лишним.

И теперь, когда дом наполнялся весёлой беззаботной молодёжью, Владимир Львович молодел и старался показать друзьям Андрея, что он вполне свой в их обществе. Он вспоминал спектакли и имена исполнителей, о которых многие присутствовавшие и понятия не имели.

Долинин впервые был в доме Ребриковых. Он пришёл с Нелли Ивановной. Правда, они собирались встречать Новый год в Доме учёных, но в последнюю минуту передумали и решили провести новогоднюю ночь с молодёжью. Долинин был приятно удивлён тем, что нашёл здесь несколько знакомых.

Нелли Ивановна весь вечер просидела с Андреем. Его пьесу приняли к постановке в театре, и Нелли Ивановна должна была играть в ней главную роль — Вали Лютиковой, простой девушки из парикмахерской, не пожалевшей себя для спасения чужого человека.

Нелли Ивановна плохо знала таких девушек, в кругу её многочисленных знакомых их не было, или она не замечала таких, она даже слабо верила, что они есть вообще, и роль пугала её своей неясностью.

Разговаривая с Андреем, она хотела побольше расспросить его о героине, узнать, где же встретить её, просить его познакомить хотя бы с одной из подобных девушек. Но Андрей на многие торопливые вопросы Нелли Ивановны, улыбаясь и немного рисуясь, отвечал короткими неясными фразами, вроде: "Они кругом… не знаю… там всё сказано… может быть, и так…", словно собственная пьеса уже теперь мало занимала его.

В ту ночь произносили много красивых и торжественных тостов. Пили за успех в новом году, за пьесу Андрея, за искусство вообще…

Маленький актёр поминутно брал гитару, которая лежала тут же рядом, на диване, и подзадоривал кого-нибудь из присутствующих весёлым куплетом с неизменным припевом: "Пей до дна… Пей до дна… Пей до дна…"

Затем кто-то имитировал знакомых всему городу людей. Валянская пела свой знаменитый "Караван".

Потом маленький актёр негромким голосом исполнял старинные романсы, и становилось так тихо, что был слышен ход ручных часов.

И каждый в это время думал только о своём, о чём-то тайном, только ему понятном. Сидели не шевелясь, молча, уставившись в одну точку. Когда актёр кончал петь, никто ему не аплодировал, и, казалось, звуки гитары ещё долго звучали в комнате.

И снова поднимали бокалы за счастье, за будущее, всем казалось, что именно этот год принесёт удачу, не хотелось думать о том, что в мире было слишком неспокойно.

Дверь Володьке открыла старая Аннушка, которая по случаю этого дня тоже выпила рюмку вина и теперь уверяла, что "еле ходит".

Маленький актёр весело пел:

Выпьем, выпьем — пока тут.

На том свете не дадут.

Ну, а если там дадут?

Выпьем там и выпьем тут.

И все смеялись и пили.

Володьку приняли радушно. Многие не раз с удовольствием наблюдали, как он забавно пародировал общих знакомых. И сейчас его потащили в комнату и просили изобразить популярного ленинградского дирижёра, которого он очень смешно копировал, и вообще показать своё искусство пародий.

Володька отказывался. У него и впрямь не было настроения для пародий. Но его просили, уговаривали. Он согласился и минут двадцать смешил всех.

Когда Володька, изображая всем известного профессора-лектора, повернулся к двери в прихожую, он увидел, что около неё, скрестив руки и не шевелясь, стояла Аннушка, и, когда все аплодировали, она вытирала чистым фартуком слёзы.

Она всегда в подобные минуты так растроганно и даже боязливо глядела на своего "любимчика" — как она называла Володьку — и плакала от умиления, уверенная в том, что он самый лучший, самый красивый, самый умный из всех мальчиков.

Но сегодня Володьку почему-то разозлила эта неприкрытая, бесхитростная любовь старой няньки, он отвернулся и уже больше не смотрел в её сторону.

После ужина Долинин подошёл к Андрею. Он был в отличном настроении и не прочь поболтать.

— Знаете, Андрей, — сказал он, — вот весной мы выпустим вашу пьесу. Потом я думаю сделать большой музыкальный спектакль. А на будущую зиму я задумал грандиозное…

— Простите, Борис Сергеевич, — перебил Андрей и посмотрел на него спокойным, как показалось Долинину, чуть насмешливым взглядом, — боюсь, что ваши планы слишком далеки. Мне кажется, нам придётся гораздо скорее заняться совсем другими, более серьёзными делами.

— Какими? А-а, понимаю. — Долинин подосадовал на то, что не сразу догадался. — С кем же собираетесь воевать?

— С кем? — Андреи снова снисходительно улыбнулся.

— Ну конечно. — Насмешливый тон молодого человека раздражал Долинина. — Немцы стали нашими друзьями. Дети Альбиона заняты спасением своего острова. Франции и Польши, можно сказать, не существует.

— Друзья… И вы, Борис Сергеевич, всерьёз верите в дружбу Гитлера? — удивился Андрей.

— Ну в конце концов… — Долинин уже неприкрыто сердился. Он, видимо, хотел что-то возразить, но раздумал. — В конце концов… если этого потребует Родина, мы все пойдём!

Он сказал это слишком громко. С удивлением обернулся даже маленький гитарист. Никто не сомневался в том, что Долинин был искренен, но преувеличенный его пафос здесь, в весёлой компании, показался неуместным и немного смешным.

К шести часам гости начали расходиться. Одним из первых ушёл актёр. Он нёс чёрный футляр, где покоилась его гитара, и держал под руку Валю Валянскую, которая была выше его на добрых полголовы. На прощание поцеловал руку Елене Андреевне и сказал:

— Ваш Володя — изумительный талант.

С уходом его все как-то сникло. За маленьким актёром заторопились и другие. Задержались лишь Долинин и Нелли Ивановна, которые долго ожидали вызванную по телефону машину. Наконец уехали и они.

Когда Володька ложился в постель, он услышал, как в соседней комнате скрипел стулом Андрей. Сидя за столом, он что-то записывал. Володька подумал о том, какие бывают странные обстоятельства в жизни. Вот сейчас они с Ниной расстались врагами, а её родители только что ушли отсюда и ничего не знают об этом. Потом он вспомнил разговор Андрея с Долининым, случайно услышанный им, и вдруг подумал: "А пойдут ли все?"

Затем припомнил курилку, шумного Чернецова, медлительного Рокотова, Молчанова, беспокойного Бермана, улыбнулся про себя, решил: "Пожалуй, пойдут…" — и уснул.

7

Репетиции пьесы Андрея Ребрикова затянулись.

Роль Вали у Стронской не получалась. Напрасно Нелли Ивановна каждый день пыталась найти что-нибудь новое. Изменяла голос, походку, движения. Всё выходило неправдиво и манерно. Нелли Ивановна злилась, даже плакала наедине.

Долинин ходил сердитый, репетировал по обязанности. Пыл к спектаклю у него давно прошёл.

Даже Андрей, прежде часто посещавший театр, теперь стал бывать реже, а затем и вовсе перестал ходить на репетиции.

Весна выдалась тёплая, сырая.

На мокрых плитах Аничкова моста, у блестящих от воды бронзовых коней, продавали большие букеты пахучей черёмухи.

Однажды Нелли Ивановна шла по Невскому. В воздухе висел незримый ленинградский дождь. Зачем-то она открыла чемоданчик. Случайно выпавшая тетрадка с ролью шлёпнулась на скользкий асфальт. Нелли Ивановна ахнула, чуть не заплакала. Это была плохая примета. Теперь роль будет провалена наверняка.

Подняв грязную тетрадку, она твёрдо решила отказаться от роли или уговорить мужа не ставить пьесу. В тот же вечер она попыталась склонить Долинина приостановить репетиции, но он сказал, что спектакли необходимо выпустить по многим причинам.

В то время кругом всё чаще говорили о войне. Иные предсказывали её начало в ближайшие дни. Другие, наоборот, уверяли, что никакой войны сейчас быть не может.

Нелли Ивановна боялась войны. Снова будет темно и тревожно на улицах. В магазинах, вероятно, опять исчезнут многие продукты.

В мае Долинин задумал вместе с театром совершить гастрольную поездку в прибалтийские республики. Деятельно готовился к ней, печатал афиши, проектировал лёгкий вариант декораций. Актёры уже копили деньги на рижские костюмы.

Выезжать собирались в середине июня. Потом Долинин неожиданно получил телеграмму из Москвы. Поездка откладывалась. Театр оставался на лето в Ленинграде.

С того памятного вечера Нина больше не видела отца. Два раза приходили от него короткие письма. Она отвечала внимательно и подробно. Писала, что занимается музыкой и должна окончить сразу две школы.

Весной пришла открытка. Полковник сообщал, что скоро приедет в Ленинград.

Нелли Ивановна не любила этих писем и никогда не расспрашивала о них дочь. Нина тоже не делилась с матерью. Долинин, казалось, не замечал ничего, хотя Нина уже давно не называла его иначе как Борис Сергеевич.

В школе началась горячая предэкзаменационная пора. Говорили лишь об экзаменах, ревниво подсчитывали шансы на возможность поступления в вузы, институты, академии.

Рокотов собирался в военное училище, Чернецов готовился во флот. Некоторые не надеялись попасть в институт и решили, что думать будут обо всём после армии.

Заниматься приходилось много. Каждый хотел кончить на "отлично". Даже у Ребрикова с Долининой, не было времени для словесных сражений. Хотя как-то, когда речь зашла о будущей судьбе мальчиков, Нина сказала по адресу Володьки:

— Вот посмотрите, как он увильнёт от армии и будет слоняться по Невскому.

Володьке, разумеется, это стало известно, но в ответ он неожиданно для всех только и произнёс:

— Ладно, видно будет.

В общем, пикироваться стало некогда.

На улицах была слякоть, коричневый снег лежал на тротуарах. Потом снег исчез. В эти дни по различным причинам десятиклассники подолгу, не сговариваясь, оставались в школе и бродили по опустевшим коридорам.

Было немножко грустно расставаться с этим, таким привычным миром.

Всё становилось дорогим и близким: и разбитое, похожее на паутину, матовое стекло аудитории физики, и изрезанные столы кабинета литературы, и стёртые ступени столько раз избеганной вверх и вниз лестницы.

Спорили о будущем, клялись не терять друг друга из гиду. Дружить всю жизнь.

На последних уроках педагоги обыкновенно немножко философствовали, делились опытом жизни. Старики вспоминали, который выпуск провожают они.

В стенной газете появилось стихотворение "Прощай, курилка". После каждого куплета следовал припев:

И в какой стороне я ни буду,

В сердце радость иль горе тая,

Никогда я тебя не забуду,

Наша школа, курилка моя.

Стихи были подписаны: "Берманже". Всем они очень понравились. Были они на мотив широко известной песни из кинофильма. Переделанную Берманом песенку с чувством распевали на переменах.

Солнечным днём шли Володька с Лёвой из школы по Фонтанке.

Буксиры уже тащили огромные, гружённые углём баржи, разрезая носом тяжёлую воду. Перед мостом они давали гудки, пригибали трубы и медленно проползали под низким пролётом.

Некоторое время друзья молча наблюдали за ними, глядя вниз, потом Лёва вдруг спросил:

— Ну что думаешь делать дальше, Володька?

— Не знаю, — нехотя, не сразу ответил Ребриков. — Вот отслужу в армии и подамся в Москву в киноинститут… А в общем, не решил ещё… А ты?

— В университет, — сказал Лёва, — на литфак сразу после армии.

— Да тебя не возьмут… — засмеялся Володька.

— Почему? — Лёва вскинул удивлённый взгляд на товарища.

— Да ты не обижайся. — Володьке стало жалко хилого Бермана. — В очках в армию не берут.

— А если война будет?

— Если война будет, то конечно… Все пойдём.

Володька сказал эту фразу и боязливо посмотрел на Бермана — не заметил ли тот, что он повторил чужие слова. Но Лёва ничего не заметил. Он, видно, был занят своими мыслями.

8

С пяти лет Лёва научился читать. Как-то раз сосед по квартире показал ему несколько букв, и с того дня Лёва не давал ему покоя до тех пор, пока не узнал весь алфавит. Он таскал к соседу в комнату газеты и, тыча пальцем в заголовки статей, спрашивал:

— Дядя Миша, а какая это буква?

Через несколько дней, к удивлению матери, он вслух прочёл заглавие выкинутого кем-то на кухню журнала:

— "Б-е-г-е-м-о-т"!

И от радости сам засмеялся и захлопал в ладоши.

С тех пор он начал читать. Сперва дядя Миша приносил ему книжки с крупными буквами и яркими рисунками. Лёва прочитывал их и моментально запоминал наизусть. Теперь он приставал ко всем, кто только попадался ему в квартире:

— Хочешь, я тебе прочитаю про Мишку?

И, расставив ноги и только для вида заглядызая в книжку, начинал громко декламировать:

Мишка северный медведь.

Прибыл Питер посмотреть.

На вокзале в первом зале

Гостю завтрак заказали…

Но вскоре к дяде Мише переехала какая-то тётя Лиза. Однажды, когда Лёва по-приятельски, как это прежде бывало, не стучась, вбежал в комнату соседа, новая тётя строго посмотрела на него и спросила:

— Что тебе надо, мальчик?

— Дядю Мишу, — сказал Лёва.

— Дядя Миша занят. Иди играй! — И выставила его из комнаты.

Лёва очутился в коридоре. Дверь за ним закрылась. Лёва постоял, поплакал и отправился к себе.

С тех пор дядя Миша больше не приносил ему красивых книжек. Лёва сказал об этом матери. Она вздохнула:

— Ничего, вот папа заработает много денег и купит тебе книг ещё больше.

Но папа или никак не мог заработать много денег, или забывал покупать Лёве новые книги. Когда Лёва ещё спал, он уходил на работу. Возвращался поздно, гладил Лёву по волосам и садился обедать. За обедом он надевал очки и читал газету, которая называлась "вечёрка". Затем он усаживался к окну на низенькую круглую тумбу и прибивал каблуки и подмётки к ботинкам, — их приносили чужие люди. Если Лёва при этом сильно шумел, мама говорила:

— Тише. Не мешай папе. Он зарабатывает деньги.

Папа часто кашлял. Говорили, "что он нездоров. Лёве не позволяли вытираться его полотенцем.

Книжки ему всё-таки покупали. Но, во-первых, редко, а во-вторых, совсем не такие, как ему хотелось, и он читал всё, что попадалось под руку, но не всегда понимал, что там написано.

В школу он пошёл с семи лет. В первом классе Лёве было почти нечего делать. Он уже умел читать и считать. Учительница хвалила его.

В школе он записался в библиотеку. Никогда он не думал, что на свете может быть столько книг. Во втором и в третьем классе Лёва менял их чуть ли не через день. Он читал всё свободное время и почти не бывал на улице. Потом у него начала болеть голова. Он рос медленно, был слабым и бледным ребёнком. Однажды мать свела его к доктору. Тот долго выстукивал Лёву, прикладывал к его груди такое ледяное ухо, что Лёва вздрагивал.

— Особенно серьёзного ничего нет, — сказал доктор. — Малокровие. Нужно усиленное питание и больше гулять.

С тех пор мама стала кормить его всем, что только могла достать питательного, отбирала у него книги, выпроваживала на улицу. Она прятала от Лёвы книги в угол нижнего ящика комода. Но Лёва знал об этом и помалкивал. Теперь он читал по ночам. Читал в белые ночи, при свете уличного фонаря и даже луны. Так он испортил себе зрение и стал носить очки.

В девять лет он впервые побывал в театре. Повёл их туда учитель пения, Анатолий Павлович. Они пришли на Моховую улицу. Анатолий Павлович сказал:

— Это ТЮЗ, Театр юного зрителя. Значит — ваш театр.

Зал в театре был круглый, а скамейки с высокими спинками горой поднимались одна над другой почти до самого потолка. Это было совсем не похоже на кино, куда ходил Лёва с отцом. Порядок в зале охраняли мальчики и девочки с синими повязками на рукавах, на которых тоже было написано "ТЮЗ". Когда потух свет и началось представление, выяснилось, что впереди видно всё и ничья голова перед тобой не торчит, как это бывало в кино.

Театр удивил и покорил Лёву. Шёл "Том Сойер". Лёва отлично знал эту книгу. Но тут все были живые — и Том, и Гек, и индеец Джо. Они ходили совсем рядом, плыли по реке, дрожали от страха на кладбище. Индеец Джо прыгал из окна судебного зала.

Когда кончился спектакль, не хотелось уходить. Лёва бы, наверное, мог сидеть в театре до утра и всё смотреть и смотреть…

С того вечера он зачастил на Моховую. Лёва с трудом выпрашивал у матери деньги и бежал покупать билет. Он пересмотрел там все спектакли. Иные видел не один раз и с закрытыми глазами узнавал по голосу полюбившихся актёров. Среди них самым любимым у Лёвы был Самарин. В "Разбойниках" Шиллера Самарин играл злодея Франца. Ребята ненавидели его, хотели поймать на улице и избить. Но Лёва понимал, что Самарин только очень хороший артист и потому такой настоящий Франц. Он играл и другие роли — добрых, хороших людей, и тогда его любили все.

Потом Лёву самого избрали делегатом ТЮЗа. Он был счастлив. Теперь он сам, с повязкой на рукаве, стоял внизу, охраняя декорации от стремительно носящихся в антрактах малышей. В дни дежурств Лёва приходил пораньше, с интересом вглядывался в лица актёров, которые перед спектаклем иногда пили чай в буфете.

Там он познакомился и подружился с Самариным. Любимый артист однажды сам подозвал Лёву к столику, велел сесть и выпить стакан чаю с пирожным. Лёва хотел отказаться, но Самарин даже прикрикнул на него, а потом улыбнулся. Не веря такому счастью, Лёва сидел и пил чай с самим Самариным.

Позже Лёва побывал у него дома. Самарин привёл его туда после утренника. Он жил в четвёртом этаже, на углу Фонтанки и Невского. Из окон квартиры был виден Невский проспект, Дворец пионеров, сад и даже купол Исаакиевского собора. Не то что из комнаты, где жил Лёва, — только скучная облезлая стена да кусок крыши, на которой примостилось множество радиоантенн. Все стены в комнате Самарина были заставлены полками с книгами. Кажется, книг было больше, чем в школьной библиотеке. Они не помещались на полках, лежали на столе, на стульях и даже на полу. Никогда прежде Лёва не поверил бы, что у одного человека может быть столько книг. "Неужели же он их все прочитал?" — подумалось Лёве.

Самарин усадил Лёву на диван с выгнутой деревянной спинкой и спросил, не будет ли Лёва протестовать, если он прочтёт ему первое действие пьесы, которую пишет для своего театра. Самарин был не только артистом, но ещё сочинял пьесы.

Разве мог Лёва протестовать?

Артист читал пьесу, а Лёва, притихнув, слушал. Самарин читал так, что, закрыв глаза, можно было себе представить, будто пьеса уже идёт в театре. А Самарин то и дело отрывался и спрашивал:

— Ну, интересно? Не скучно?

Когда он кончил, стал расспрашивать Лёву, что ему понравилось. И Лёва только сказал:

— А что же с ними будет дальше?

И Самарии весь заснял, как будто ему было очень важно Левино мнение:

— Значит, интересно. Спасибо.

С тех пор Лёва не раз бывал у Самарина. Тот давал ему книги. Лёва оборачивал их в бумагу, прочитывал и быстро возвращал. Всякий раз, бывая в кабинете Самарина, он думал о том, сколько же времени нужно человеку, чтобы прочитать все книги, а ведь выходили всё новые и новые.

В седьмом классе Лёва Берман написал такое сочинение о Маяковском, что не только прославился на всю школу, но стал известен и в городском отделе народного образования. О сочинении упоминали на учительской конференции. Старая преподавательница литературы Мария Кондратьевна называла его талантом.

А дома жилось нелегко. Отец часто болел, и мать с трудом сводила концы с концами.

После седьмого класса Лёва хотел пойти работать, но родители категорически запротестовали.

— Не для того мы бьёмся, чтобы ты вырос неучем, — сказал отец.

— Станешь человеком, и мы тогда отдохнём, — заявляла мать.

И Лёва торопился учиться. Учился изо всех сил, ненавидя лодырей и нелюбопытных.

С седьмого класса он полюбил стихи и сочинял их во всякое свободное от занятий и чтения книг время. Потом он написал пьесу для ТЮЗа. Она называлась "Но пасаран!", рассказывала о том, как борются с фашистами и умирают герои испанского народа, и казалась Лёве прекрасной.

К тому времени он уже реже ходил в ТЮЗ, но с Самариным дружбы не утратил. Волнуясь, Лёва отнёс пьесу к нему на квартиру и стал ждать ответа.

Он не сомневался в успехе и уже видел себя в полукруглом зале театра смотрящим свою пьесу. Рядом сидели товарищи по школе, а впереди счастливые мама и отец.

Но получилось не так, как ожидал он.

Самарин сказал, что Лёва безусловно способный парень, в своё время, наверное, будет писать пьесы, но в пух и прах разругал "Но пасаран!".

Видя, как обескуражило это юного сочинителя, он всё же улыбнулся и сказал:

— Спокойствие, милый друг. Драматургия — самая трудная форма. Знаешь ли ты, сколько плохих пьес написал я?

И Лёва легко забыл свою неудачу и снова взялся за стихи. К тому времени их уже стали печатать в "Ленинских искрах", и он стал ходить в литературную группу Дворца пионеров, где считался одним из самых даровитых.

В школе Бермана любили. Он обладал мягким, незлобивым характером. С удовольствием помогал другим писать сочинения, а за тех, кому это не давалось совсем, писал сам.

С девятого класса он был членом комсомольского бюро, а также редактировал школьную газету, которую сам назвал "Мы молоды".

Когда в школе появился Ребриков, он сперва не понравился Лёве. "Верхогляд и фасон", — подумал про него Лёва. Но очень скоро они, к удивлению других, сдружились. Они часто спорили о той или другой книге или кинокартине, но скоро мирились, причём обыкновенно уступал Берман. Ребриков, конечно, не прочёл так много книг, как Лёва. Это Берман без труда понял. Но быстрая сообразительность Володьки, способность всё схватывать на лету восхищали и покоряли Лёву, склонного в каждом человеке находить необыкновенное.

Вскоре он уже глядел влюблёнными глазами на Ребрикова и не представлял себе жизни без обаятельного и остроумного Володьки.

Началось долгожданное лето, но погода никак не налаживалась. Всю первую половину июня дул холодный балтийский ветер. Ветер смешивался с мелким дождём. Люди ходили в пальто. Женщины не расставались с зонтами.

Приближался выпускной вечер. Он был назначен на субботу.

Юноши явились на него торжественные, немного взволнованные. На всех были галстуки. Даже те, у кого ещё ничего не росло, побрили свои подбородки.

Девушки надели нарядные светлые платья и туфли на высоких каблуках.

По коридорам ходили в обнимку. На лестницах десятиклассники впервые открыто курили. Педагоги проходили мимо, ничего не говорили, только укоризненно покачивали головами.

С нескрываемой завистью смотрели на эти вольности те, кому предстояло провести здесь ещё один-два года.

В классе рисования, превращённом в буфет, официально продавали пиво. Сюда то и дело затаскивали кого-нибудь из преподавателей, угощали, поднимали гранёные стаканы в знак благодарности и с пожеланиями всего хорошего впереди.

Даже самые заядлые, самые "вредные" учителя б этот вечер были просты и доступны.

Забыли прежние обиды, ссоры…

Художница Ольга Леопольдовна, пожилая, в старомодном чеховском пенсне со шнурком и со старомодной причёской, та самая, которую называли "Задумано недурно" и на уроках которой больше всего шумели, сказала Володьке:

— Ну, Ребриков, надеюсь лет через пять читать ваше имя на афишах!

Володька покраснел и ответил:

— Спасибо.

Ему вдруг стало не по себе. Ведь он, пожалуй, хуже всех вёл себя на занятиях у этой доброй женщины, доводя её порой чуть не до слёз. Ему даже захотелось извиниться сейчас перед ней, попросить прощения, сказать, что это делалось не со зла. Но это было бы глупо, и он промолчал.

После вручения аттестатов был концерт.

Нина играла "Времена года" Чайковского. Она прощалась со школой, в которой прошло её детство, и, пожалуй, сегодня играла лучше чем когда-либо.

В зале сидели отцы, матери, старшие братья. Они тоже когда-то учились в школе, некоторые в этой же, и Нина хотела своей игрой напомнить им о тех безвозвратно ушедших счастливых днях.

То и дело она украдкой поглядывала в глубину зала на светящуюся полоску дверей. Она ждала того, кого не видела уже год. Сегодня утром, по телефону, он обещал прийти и поздравить её с окончанием школы.

По просьбе директора на выпускном вечере согласилась выступить и её мать. С пришедшим вместе с ней актёром она играла весёлую комедийную сценку. В зале громко смеялись и дружно аплодировали.

Когда выступала Нелли Ивановна, Нина сидела в третьем ряду. Невольно она оборачивалась на дверь и боялась, что сейчас может произойти свидание, о котором не подозревают ни мать, ни отец.

Но встреча не состоялась. Латуниц не пришёл.

После концерта были танцы. Стулья отодвинули к стекам. Возле эстрады, раскинув холщовые пюпитры, разместился духовой оркестр подшефной воинской части. Оркестр играл громкие марши, нежные вальсы, лихие мазурки. Трубные звуки и глухое уханье барабана рвались на улицу, и прохожие останавливались, поднимали головы и улыбались.

Ребриков не танцевал. Он вообще считал, что танцы — занятие пустое. Он гулял по коридорам, много курил — больше для вида, чем по необходимости. Подтрунивал над Чернецовым, который ни на шаг не отходил от Майи Плят, над Рокотовым, который бродил по школьным коридорам, дожёвывая бутерброды с ветчиной.

Проходя мимо буфета, Володька видел, что компания девушек обступила свою любимицу Марию Кондратьевку и та, в порыве старушечьей откровенности, шутливо предсказывала им будущее.

Девушки слушали взволнованно, с замиранием сердца.

— Ну а я? — спросила, порозовев, Нина.

— Вы? — ответила Мария Кондратьевна, внимательно на неё посмотрев сквозь очки. — О, у вас большое и интересное будущее, но придёте вы к нему не сразу!

Ещё более смутившись, Нина не знала, что ей ответить, а Ребриков саркастически улыбнулся, хотел по привычке съязвить, но раздумал и решил не ввязываться.

В перерыве между танцами работала "почта". Неожиданно Володька получил записку: "Ребриков, я желала бы с тобой учиться ещё пять лет. X". Володька стал рассматривать почерк, но понять ничего не мог. Написано было печатными буквами. Ребриков решил, что это чья-то шутка. Но всё же ему было приятно, и он спрятал записку в боковой карман.

Вскоре Володьку отыскал Лёва Берман.

— Пойдём, — сказал Лёва, — есть важное дело…

Он повёл его наверх, на четвёртый этаж. В коридоре уже горел кем-то зажжённый свет. Возле кабинета физики стояла группа выпускников.

Когда Ребриков приблизился. Рокотов свистнул, все мгновенно разбежались, и в коридоре стало пусто. Напротив Володьки оказалась лишь одна растерявшаяся Нина Долинина.

В первый момент он подумал, что всё это происходит по её желанию. Он обрадовался и, мгновенно забыв раздоры, шагнул к Нине.

Но она вдруг рванулась вперёд, хотела уйти, потом остановилась, повернулась к Володько и резко, отчётливо сказала:

— Слушай, Ребриков, можно, чтобы я вообще тебя больше не видела?

Тогда Володька понял: она думала, что всё это подстроил он сам. И впервые не нашёлся и только, приняв независимый вид, бросил:

— Можно, пожалуйста, это сколько угодно.

Вскоре друзья заметили, что Володька внезапно исчез с вечера.

Затем не стало и Нины. Она пожаловалась на головную боль, но на предложение Бермана проводить её сказала:

— Не надо. Сама дойду.

Постепенно разошлись все.

На улице было уже совершенно светло. Гремели редкие запоздалые трамваи. Словно вымершие, глядели окнами в бледное небо громады домов. Притихший город спал.

Глава вторая

1

Володька жил за шкафами.

Огромный резной буфет и два книжных шкафа отгораживали угол, где находилась его койка.

Уже много лет Володька мечтал жить в отдельной комнате. У брата была такая за стеной. Там стояло старое пианино и помятая низкая тахта. На полу валялась изрядно-таки потёртая медвежья шкура. Там была тишина, покой, возможность предаваться собственным мыслям, а здесь, за шкафами, каждое утро Володька слышал, как отец звенел ложечкой, мешая кофе в стакане, шелестел газетой и с удивительным упорством слушал при этом гимнастику по радио.

Вот и сегодня Володька проснулся от звуков шаркающих по полу шлёпанцев Владимира Львовича и громкого сообщения диктора о том, что какая-то радиопостановка отменяется.

Быстро вскочив, Володька стал одеваться. Он вдруг подумал: "А ведь со школой покончено". Это было странно и непривычно. Когда проходил мимо кухни, Елена Андреевна, которая у плиты пекла лепёшки, сообщила, что Берман звонил уже два раза.

Вытираясь, Володька услышал, как в столовой громко сказали: "В двенадцать часов слушайте правительственное сообщение…"

Он быстро повесил полотенце, причесался, отправился завтракать.

Когда вошёл в столовую, в сборе была уже вся семья. Пришла из кухни Аннушка. Она держала в руках огромный кухонный нож и выжидающе смотрела на приёмник.

Часы по радио отбивали последние удары. Владимир Львович снимал и снова надевал свои большие роговые очки. Все напряжённо молчали.

"Граждане и гражданки Советского Союза… — послышался взволнованный голос. — Сегодня около пяти часов утра…"

Владимир Львович снял очки.

Володька видел, как побледнел Андрей, а Аннушка вдруг прислонилась спиной к стене, и глаза её стали стеклянными.

— Опять, значит, война пришла… — сказала она.

Когда отзвучали последние слова правительственного сообщения, никто не двинулся с места. Было слышно, как забурлил в кухне чайник, но никто не пошёл снять сто с огня. Наконец Владимир Львович надел очки и сказал:

— Ну что же, этого следовало ожидать.

Он отправился к себе в комнату и принёс оттуда карту Европы.

Андрей старался казаться очень спокойным. Он даже пытался улыбнуться.

— Настало время отличаться, — сказал он.

Аннушка ушла в кухню. Елена Андреевна всхлипнула и принялась вытирать слёзы.

— Ну что ты? — сказал Владимир Львович, пытаясь её успокоить. — По-моему, для слёз ещё никаких причин нет.

Он подошёл к жене и стал осторожно гладить её седеющие мягкие волосы.

— Вот и всё, вот и всё… — сказала Елена Андреевна. — Бедные дети.

Потом она успокоилась, вытерла глаза, позвала всех к столу.

Аннушка принесла кофе, но к нему долго никто не прикасался. Бутерброды с колбасой оставались нетронутыми.

После завтрака Владимир Львович куда-то ушёл. Видимо, он хотел остаться один, как всегда бывало в минуты серьёзных жизненных испытаний.

Володька позвонил Берману. Тот, оказалось, уже снимал трубку, чтобы звонить Ребрикову.

— Жди. Сейчас буду. Всё обдумаем, — сказал Володька.

Как всё изменилось вокруг!

Казалось, всё было таким же. Так же позванивали на поворотах и визжа тормозили трамваи. Так же взмахивал рукой, направляя транспорт, регулировщик на перекрёстке. Так же, как и всегда, пенистым пивом торговали в киоске за углом. По-прежнему мальчишки прицеплялись сзади к троллейбусу. Но всё, всё уже было иным. И троллейбус, и затянутые парусиной витрины продовольственных магазинов, и знакомый черноусый старик чистильщик на углу. Словно Ребриков никогда раньше не замечал всего этого, а теперь внезапно увидел, полюбил и понял, что не мог бы и дня прожить без того, что давно сделалось близким и родным.

Никогда он не считал, сколько домов нужно миновать от угла Невского до Левиного дома, а сегодня выяснил. Оказывается, тринадцать. Никогда не обращал внимания на то, что деревья на набережной Фонтанки подстрижены ровным четырёхугольником, а сейчас смотрел на них и любовался. И зелёная вода сегодня ему была особенно мила.

Двери Володьке открыл сам Лёва.

— Почему так долго?

Против ожидания, Лёва был совершенно таким же, как всегда. Ребрикову на миг даже подумалось, что, может быть, он ещё ничего не знает. Но товарищ сразу рассеял его сомнения.

….. Как интересно, — сказал он. — Ведь только позавчера мы с тобой говорили, и вот…

— Да, — кивнул Ребриков. — Здорово мы вчера встречали войну.

Берман провёл друга в комнату. Здесь всё было как обычно. Покрытый клеёнкой стол посредине, и Лёвины книги на полках, окнах и даже на полу.

Но сидеть дома сегодня было невозможно.

— Идём, найдём наших, — предложил Берман.

Из кухни с кастрюлькой в руках пришла мать Лёвы.

— Здравствуй, Володя, — сказала она, как-то особенно внимательно глядя на Ребрикова.

— Приветствую, Софья Осиповна. — Володька старался сделать такой вид, будто ничего особенного не случилось.

Но на Лёвину мать не произвела впечатления его нарочитая бодрость.

— Какой ужас, какой ужас… — вздыхала она. — Как вы думаете, это надолго? Наша соседка говорит, что мы их скоро победим.

— Судя по книге "Первый удар", в сорок восемь часов, — мягко улыбнулся Лёва. Но его матери было не до шуток.

— А как вы думаете, Лёву возьмут? — продолжала она.

Володька знал, что Лёва будет освобождён по здоровью, но говорить при нём об этом было бы бестактно. Однако и Лёвину мать пугать не следовало, и Ребриков решил отшутиться.

— От него потребуется только стратегическое руководство, — сказал он.

— Пошли, дипломат, — Лёва потянул Володьку за рукав.

На углу Фонтанки и Невского, напротив дома, в котором жил Самарин, на них налетел Рокотов. Он был возбуждён.

— Ну вот, пришёл моментик! Ох и дадим же мы им!. — И он потряс своим огромным кулачищем.

— Наш Ракушка всегда был образцовым оптимистом, — сказал Лёва.

— Пойдём, герой-романтик! — Ребриков стукнул Рокотова по спине.

Все вместе отправились к Чернецову, но дома его не застали. Им сказали, что Сергей с утра ушёл разыскивать друзей. Тогда позвонили Молчанову, потом Майе. Но дома никто не сидел.

— Идёмте на Неву, — предложил Лёва.

— Почему на Неву?

— Там всегда приходят какие-то мысли.

Спорить не стали. На Неву так на Неву… Несколько часов, всё чего-то ожидая, ребята бродили по городу. Шли на редкость переполненные трамваи. На площадках ехали люди с тюками и корзинами. Наиболее дальновидные дачники уже возвращались домой. Куда-то спешили мужчины с рюкзаками и чемоданчиками. Их провожали женщины, столь потрясённые вдруг свалившимся на них горем, что не могли плакать.

И снова бродили по городу, никак не желая расставаться, снова звонили по телефону и в конце концов отыскали Чернецова.

— Сейчас будет здесь, — сказал Володька. — Ноги длиннее Ракушкиных.

Сергей действительно не заставил себя ждать. Через десять минут он уже присоединился к компании.

— Молодцы, что нашли. С ума без вас схожу один.

— Так ли уж один? — улыбнулся Лёва.

— Маленькая, но семья, — сказал Ребриков.

Чернецов не обижался. Казалось, сегодня ему было даже приятно это беззлобное подтрунивание приятелей.

— Ребята, давайте потребуем, чтобы все вместе? — предложил Рокотов.

— Так тебя и спросили. Вызовут по повестке и пошлют куда нужно.

— А мы добровольно, сами…

— И верно, попробуем попроситься, — кивнул Чернецов. — А вдруг согласятся?

Берман промолчал. Слишком мало было надежды на то, что его возьмут вместе с товарищами.

Вечером всей компанией пошли в Сад отдыха. Народу было больше обычного. По узким дорожкам, как всегда, одна за другой бродили пары. Но девушки сегодня будто теснее прижимались к молодым людям, тише смеялись. Словно боялись, что это последний вечер, когда они вместе. Совсем мало в саду попадалось военных. В эту ночь впервые не зажигались фонари на аллеях, но ночь была такой светлой, что о фонарях никто и не вспомнил.

Покидали сад, когда уже окончилось эстрадное представление. Возле служебного входа на сцену толпились освободившиеся актёры. Среди них Ребриков увидел певицу Валентину Валянскую. Он хотел пройти мимо, но она узнала его и устремилась навстречу.

— Здравствуйте, как Андрей Владимирович? Как вы? Что же, ведь, наверное, забирают, милый вы мой?!

Она была так взволнована и так желала услышать что-то значительное, что Ребриков, сам не зная почему, ответил:

— Да, ухожу.

Певица тут же сунула кому-то нарядный чемоданчик, обняла Володьку и поцеловала его:

— Желаю, желаю вам… Всё будет хорошо! Верьте, вернётесь героем. Я знаю…

С трудом Володька вырвался из её объятий. Он был пунцово-красным. Ну и угораздило же его ляпнуть! Однако оказалось, сцена эта никого не удивила, и только стоявшие поодаль друзья не скрывали улыбок.

— На фронт проводила, — смущённо пожав плечами, объяснил Ребриков.

Расставаться не хотелось. Подсчитав все ресурсы, зашли в ресторанчик на Невском. Потягивая пиво, сидели там до самого закрытия. Будто не надеялись быть рядом завтра. На эстраде по-обычному играл джаз. Он играл то же, что играл каждый день. Но незамысловатые мотивы сегодня казались удивительно задумчивыми и ласковыми.

— Давайте, мальчики, за тех, кто бьётся там! — крикнул кто-то, поднявшись за соседним столом.

Юноши как-то смешались, порозовев, поднялись со своих мест.

— Ничего, — сказал тот же голос. — Нам тоже скоро придётся.

Было уже около трёх часов, когда всей компанией вышли из ресторана. Ни облачка не было на небе одной из самых коротких ночей северного лета. Вдали на клотике адмиралтейского шпиля уже засветился кораблик. Заря предвещала погожий день. Прекрасный проспект гляделся во всю свою стройную светлую даль. И вдруг, нарушая утреннюю тишину, сразу с нескольких сторон взвыли сирены. Надрывный резкий звук повис над пустыми улицами. Все, кто был в этот час на Невском, побежали в разные стороны. Каждому почему-то непременно хотелось добежать до своего дома.

Не сговариваясь, побежали и бывшие десятиклассники. В общем, они все жили рядом и теперь неслись в одну сторону. Очень скоро вся компания была уже возле ворот дома, где жил Берман.

Здесь передохнули, поглядели в глаза друг другу и рассмеялись: почему, собственно, они так бежали? На небе не было видно вражеских самолётов, и взрывов бомб тоже никто не слышал. Не очень-то они, видно, оказались большими храбрецами. Но ведь и тревога для них была первой.

И, пожав друг другу руки, друзья разошлись по домам.

2

Известие о начавшейся войне застало Нелли Ивановну в театре, во время утреннего спектакля.

Расчесав волосы гребнем, она разглаживала перед трельяжем морщинки возле глаз и с грустью думала о том, что уже стареет, когда вошла костюмерша Дарская и почти истерически закричала:

— Слышали, миленькая, война! Война с немцами… Радио. Вот сейчас…

Нелли Ивановна положила на столик тяжёлый красный гребень и мгновенно почувствовала какую-то слабость. Она ещё ничего не могла сообразить. Мелькнула мысль, что театр, вероятно, закроется, потом тут же вспомнила, что скоро должна выходить на сцену. И почему-то встал перед глазами Киев, через Крещатик идут усталые красные войска. Потом припомнился Латуниц. Прямой, стройный, во френче. Несколько минут Нелли Ивановна сидела неподвижно, глядя на шёлковый футляр от духов, затем встала, тряхнула головой, как бы прогнав ненужные мысли, и быстро стала одеваться.

По длинному коридору, устланному мягкой дорожкой, бродили подавленные событиями актёры. Многие из них уже были загримированы и одеты в пёстрые костюмы, когда услышали тревожное сообщение. Шла комедия Шекспира. В театре было по-летнему душно, но, казалось, духоты никто не замечал. Густой грим скрывал бледность и волнение на лицах. Говорили друг с другом мало, каждый был погружён в собственные мысли. Кто-то подошёл, спросил Нелли Ивановну:

— Слышали?

И она коротко ответила:

— Да. Знаю.

Спектакль начался с незначительным опозданием. Но смех сегодня раздавался реже обычного. Да и в рядах оставалось всё больше и больше незанятых мест.

К третьему акту приехал Долинин. Он был преувеличенно серьёзен. По-обычному очень тщательно одет в чёрный, отлично сшитый костюм.

В антракте в актёрском фойе вокруг стола, покрытого красным бархатом, собрались все, кто служил в театре. Явились и незанятые в утреннем спектакле.

Долинин отпил воды и обратился к труппе с коротким словом.

Он говорил о том, что настал решающий час для страны, что теперь винтовку возьмут все: инженеры, учёные, актёры — и враг будет разгромлен. Призывал к спокойствию и самообладанию, хотя сам заметно волновался, заявил, что первым включает себя в число добровольцев, идущих на фронт.

Актёры слушали молча. Справа у дверей толпились музыканты, рабочие сцены, реквизиторы.

Речи были немногословны. В победу верили все. Хромой бутафор Алексеич вдруг рассказал, как гнали "германа" под Ригой в шестнадцатом году, сообщил, что у него три сына в армии.

Любимица публики, пожилая актриса, говорила о том, что и женщины не будут в стороне в этой войне.

Последний акт играли торопливей, чем обычно. Два раза опаздывал оркестр, и музыканты виновато улыбались.

После спектакля Нелли Ивановна ехала домой вместе с Долининым. На солнечных улицах было много народу. Оглушительно гремело радио.

Всю дорогу они оба молчали. Молчал и шофёр. Наконец Долинин неожиданно сказал:

— Вероятно, машину на днях придётся сдать.

Первым желанием Нины в эти дни было как можно скорей увидеть отца, поговорить с ним, решить, как ей быть. Она несколько раз звонила по телефону, который он ей дал, но то отвечали, что полковник занят, то, что его нет и сказать, когда он будет, трудно.

Она звонила из дому, когда там никого не было, или бегала в автомат. Никто не должен был знать о том, что она задумала. И только в конце второй недели она, позвонив однажды утром, услышала его голос.

Он обрадовался её звонку и сказал, чтобы она пришла через час, объяснив, где он находится.

Нина покинула душную будку автомата и, не заходя домой, направилась по указанному адресу.

Город был заклеен плакатами. Тень Наполеона чернела за спиной жалкой фигурки Гитлера. Женщина-мать призывала к защите Родины. Уже выгоревшие на солнце утренние газеты на стенах пестрели передовыми, требовавшими стойкости и мужества.

Ходить медленно в эти дни становилось трудно. Обычно неторопливые, ленинградцы теперь все спешили. Прежде стоило кому-либо задержать прохожего и спросить у него, как попасть на ту или другую улицу, — и тот немедленно останавливался и до тех пор и с такими подробностями объяснял приезжему, на чём и куда ему следует доехать, что внимание становилось в тягость.

Теперь всё изменилось. Носились слухи, что в город проникли шпионы, что они выведывают адреса военных объектов и оборонных заводов. И ленинградцы сделались подчёркнуто бдительными. Теперь ко всякому, кто о чём-либо расспрашивал, относились с подозрительностью и вместо вежливых объяснений отмалчивались, да ещё поглядывали, спроста ли человек интересуется, как проехать на Выборгскую набережную.

Порой дело принимало серьёзный оборот и ничего не подозревавший иногородний гражданин попадал в весьма неприятное положение.

Вот и сейчас на углу Литейного Нина увидела толпу, которая, окружив дюжего парня, одетого в милицейскую форму, чего-то от него требовательно допытывалась.

Белёсый, аккуратно подстриженный милиционер, сняв фуражку, вытирался платком и плохо выговаривал по-русски:

— Мне Палтийски вокзал… Палтийский…

— Гляди, — обратился к Нине какой-то старик в белой косоворотке. — Балтийский вокзал ему. Чего захотел! И причёсан не по-нашему. Ещё в милиционера нарядился. Свести его куда следует…

В толпе покрикивали:

— Проверить надо!

— Внешность очень подозрительная!

— Главное — не отпускать!

Кто-то пытался урезонить наиболее активных:

— Граждане, но нельзя же так… Только и видим…

Но в толпу уже тащили проходившего мимо майора.

Тот козырнул растерявшемуся задержанному и попросил предъявить документы. Милиционер, видно, и сам был рад увидеть военного. Он торопливо вытащил из гимнастёрки какие-то бумаги и протянул майору.

Майор принялся их перечитывать, потом сказал:

— Всё в порядке, граждане. Эстонский товарищ. Срочно возвращается по месту службы. Прервал отдых в Сочи.

В толпе облегчённо и, кажется, разочарованно вздохнули. Майор вернул документы эстонцу.

— Второй трамвай, — майор поднял два пальца. — И спрашивайте только у кондуктора.

— Но не каварит контуктор… — развёл руками задержанный.

Кругом уже добродушно смеялись.

— Действительно, трудный случай, — сказал майор. — И таблички с вагонов сняты. Идёмте со мной, покажу, где садиться нужно. — И повёл эстонца к трамваю.

Вслед им кричали:

— Обижаться не надо! Время военное, порядка требует…

Нина двинулась дальше, и снова на пути её выросло препятствие. Улицу пересекала далеко растянувшаяся колонна женщин и девушек. На плечах они несли лопаты. Иные из девушек шли в нарядных косынках и в туфлях на высоких каблуках.

Стоя на углу, Нина долгим взглядом провожала уходивших. И вдруг ей подумалось — до чего же она верно делает, что идёт к отцу. Она попросится снайпером, нет, разведчицей… кем угодно. Только не бездействовать сейчас, когда от каждого требуется отдать всё, что он может… До чего же наивны и смешны были утверждения матери. Она считала, что Нина должна и теперь подавать в консерваторию. Ведь её могли принять без экзаменов.

Экзамены! Музыка!.. Разве можно сейчас о них думать?! Нина пожала плечами и убыстрила шаг.

Здание, где размещалась воинская часть, которой командовал Латуниц, находилось в саду. Ещё десять дней назад здесь была обыкновенная школа. Теперь в полураскрытых воротах стоял часовой. Нина назвала свою фамилию. Часовой выкликнул кого-то из группы военных, сидящих невдалеке на садовой скамейке.

К Нине подошёл молодой лейтенант с красной повязкой на левой руке.

— Идёмте, — сказал он, откозырнув.

Вслед за лейтенантом Нина пошла через сад. На скамейках и за вынесенными на траву детскими партами сидели и курили командиры. Иные группами толпились на дорожках, что-то рассказывая друг другу. Видимо, все чего-то ожидали.

Длинным тёмным коридором лейтенант повёл Нину в глубь здания. Затем поднялись по лестнице и, миновав дежурного у телефона, очутились у двери с надписью: "Учительская". Лейтенант приоткрыл её, спросил: "Разрешите?" — и пропустил вперёд Нину. Когда она входила, полковник стоял у окна и курил, глядя в сад. Он сразу же обернулся и, чуть улыбаясь, пошёл навстречу дочери. Нине показалось, что он похудел и осунулся с тех пор, как она его видела. Под глазами легла синева.

Латуниц пожал ей руку, как старому приятелю, и усадил в кресло у круглого стола, покрытого синей скатертью, а сам, по обыкновению, принялся ходить по комнате.

— Ну, — спросил он, — что скажешь нового?

— Я пришла… — Нина хотела начать издалека, но вдруг всё забыла и, встав с кресла, сказала: — Я пришла, чтобы попроситься с тобой в армию.

— В армию? Ишь ты! Что же ты там будешь делать?

— Что угодно, что велят, — твёрдо сказала Нина. — Я сейчас не могу сидеть здесь.

— Ну, а мать как же на это смотрит?

— Мама говорит, что я должна заниматься музыкой.

— Ну и правильно, — сказал полковник. — Ты что же думаешь, мы теперь рояли на дрова переломаем, а?

— Нет, я так не думаю, но сейчас… — Она замялась и не знала, что говорить дальше.

В это время в дверь постучали, и полковник громко сказал:

— Да.

Вошёл невысокий худощавый военный с зелёными петлицами. В руках он держал объёмистую папку. Когда он закрывал за собой дверь, Нина заметила, что в коридоре ждало ещё несколько командиров.

— Разрешите, товарищ полковник, срочные, — сказал вошедший.

— Давайте.

Военный открыл папку, и полковник синим карандашом стал быстро подписывать большие листы с напечатанным на машинке текстом. Нина заметила, что, подписываясь, он ставил огромное Л, а дальше всё было совершенно непонятно.

— Всё? — спросил полковник, ставя последнюю подпись.

— Всё, — ответил командир с зелёными петлицами и стал складывать листы.

— Так вот, — сказал полковник, продолжая прерванную мысль и снова прогуливаясь по комнате. — Ни на какую войну тебе идти не следует… Понятно? Надо быть с матерью и заниматься музыкой, а на войне как-нибудь обойдутся и без тебя… Ясно?

— Ясно, — сказала Нина, чувствуя, что у неё не хватает ни сил, ни возможности возражать.

— Ну вот и хорошо. — Он улыбнулся. — Я тебе дам адрес. Напишешь о себе.

— Хорошо, — сказала покорно Нина и взяла листок, на котором он размашисто написал несколько слов.

Полковник протянул ей руку и так, держа её ладонь, проводил до двери. Нине показалось, что он ещё что-то хотел ей сказать, но не мог решиться.

И вдруг, будто кто-то сильно толкнул её, она резко обернулась и молча прижалась к нему. И сразу почувствовала, как сильные руки до боли сжали её плечи.

Нелли Ивановну и Долинина Нина застала за обедом. Она твёрдо решила не говорить им о свидании с отцом.

Против обычного, в последние дни Борис Сергеевич был в хорошем настроении. Просматривая газету, он говорил, что наши дела уж не так плохи, немцы продвигаются к Ленинграду, узким клином и могут быть отрезаны на фланге нашим флотом.

Когда подали второе, Нелли Ивановна, молчавшая до сих пор, вдруг сказала Нине:

— Наш театр через несколько дней уезжает. Есть решение нас эвакуировать. Ты едешь с нами.

Больше всего Нелли Ивановна боялась, что Нина откажется, не станет даже слушать мать.

Но Нина так, словно это было ей совсем безразлично, спросила:

— Куда?

— Пока ещё неизвестно. Борис Сергеевич поедет выбирать город. Но в спокойное место, в глубь страны.

— Но ведь Борис Сергеевич… Вы же хотели пойти добровольцем? — сказала Нина.

В первый раз она назвала его на "вы", и это у неё вырвалось как-то само собой.

— Мне не разрешили, — сказал Долинин, пожав плечами. — Вероятно, там знают, где я больше необходим. — Он отложил газету. — Театр не может быть брошен на произвол судьбы, он слишком дорог стране, — продолжал он с деланным спокойствием.

Нелли Ивановна молчала, поочерёдно умоляюще глядя то на дочь, то на мужа. Она ждала самого страшного: сейчас Нина скажет, что хочет остаться в Ленинграде, и тогда уже ничто не сможет поколебать её решения. Дочь с каждым днём становилась всё несговорчивей.

Но Нина молчала. Она вспомнила сегодняшний разговор с отцом.

— Хорошо, — кивнула она, — мне всё равно.

3

Повесток всё не было.

Забрав собранные жёнами и матерями узелки, уходили соседи, а Ребриков и его друзья всё ещё бродили по раскалённым солнцем улицам.

Погода словно только и ждала начала войны. С памятного на всю теперь жизнь воскресенья установились удивительные дни. По-южному нещадно палило солнце. Сохла трава в садах, едкая пыль хрустела на зубах и лезла в глаза.

Днём бойцы частей ПВО проносили туго надутые аэростаты. Словно гигантские укрощённые чудовища, медленно плыли они вдоль улиц. По ночам аэростаты поднимали в прозрачное небо таких белых ночей, каких дивно не видел город, и они чернели там бесчисленными мелкими чёрточками.

Изрыт был щелями сквер против Публичной библиотеки. На чердак её всё поднимали и поднимали лебёдкой песок. Батарея зенитчиков расположилась на Марсовом поле. Витрины забивали щитами и закладывали мешками с песком. Город ощетинился, стал похож на военный лагерь.

Друзей всё не брали на фронт. Они ходили проситься добровольцами, но им отказали, велели ждать повесток.

— Придёт время, вызовем, — отвечали им.

Теперь уже все привыкли к резкому звуку сирены, после которой ещё никто не прилетал, и перестали бояться налётов. В городе было удивительно спокойно. Работали почти все кинотеатры. В магазинах не было отказа в продуктах.

А между тем немцы шли и шли. Уже был захвачен Псков, угроза нависла над Порховом. Пал Могилев. Где-то далеко у Чёрного моря одиноко защищалась Одесса.

По утрам в шесть часов Володька просыпался от звуков включённого отцом радио. Владимир Львович, в очках, с непричёсанной головой, в нижнем белье, молча слушал последние известия. И каждое утро диктор ровным низким голосом сообщал: "Наши войска оставили…"

Дальше шли названия городов, незнакомых, но известных с детства по книгам о гражданской войне и первых годах пятилеток. Всё глубже и глубже рвался враг.

Владимир Львович выключал приёмник и шёл досыпать оставшиеся два часа. Но ему не слалось. Он лежал, курил, искоса поглядывая на Елену Андреевну, которая делала вид, что спит, и думал, напряжённо думал… Потом Елена Андреевна на миг открывала глаза, и он, поймав этот момент, начинал уже знакомый обоим разговор:

— Леночка, тебе надо уехать, — говорил Владимир Львович.

— Куда? — спрашивала Елена Андреевна.

— Куда хочешь: на Урал, в Пермь, в Среднюю Азию всё равно.

— Ну а ты?

— Я? — Владимир Львович начинал сердиться. — При чём тут я. Я — мужчина, я нужен здесь. Наконец, у меня работа. Меня не пустят.

— Ну а я без тебя никуда не поеду, — заявляла с невесть откуда взявшейся твёрдостью обычно кроткая Елена Андреевна.

Некоторое время молчали. Потом снова начинал Владимир Львович:

— Леночка, но ты же пойми, здесь будет очень трудно, очень. Ты даже не представляешь как.

— Я не боюсь, — невозмутимо отвечала жена. — Я не боялась Юденича, я и Гитлера не испугаюсь.

— Леночка, но это же совсем не то, — умоляюще говорил Владимир Львович. — Иное время, иная война.

— А что же — не то? Думаешь, здесь будут немцы?

— Нет! — решительно заявлял Владимир Львович. — Немцев здесь не будет никогда.

— Ну, а тогда зачем уезжать?

Владимир Львович пожимал плечами и прекращал разговор.

По вечерам он читал книгу "Гитлер против СССР" и поражался тому, до чего верно было предугадано автором начало войны.

Андрей дома уже не жил. Он находился неподалёку, в казармах стрелкового полка, учился на младшего лейтенанта.

Изредка он забегал навестить родных. Загорелый, похудевший, с красными петлицами на гимнастёрке, в больших тяжёлых сапогах, он рассказывал, что очень много занимается, старался быть весёлым, смеялся к шутил.

Прощаясь с Володькой, он говорил:

— Ну, думаю, ещё увидимся.

Потом он уходил. В доме наступала гнетущая тишина. На кухне Аннушка молча гремела пустыми кастрюлями и вытирала фартуком слёзы.

То, что их до сих пор не брали в армию, удивляло и даже злило Володьку и его друзей.

— Так и война пройдёт без нас, — говорил Чернецов.

— Там, понимаешь, вон что, а мы всё тут болтаемся, — гудел Рокотов.

— Как-то уже становится неудобно ходить по улицам, — вслух рассуждал Берман.

Июльским тихим вечером Володька и Берман возвращались домой. Был час, когда оканчивались киносеансы и на Невский, не помещаясь на узких тротуарах, выливалась толпа. Как ни странно, несмотря на начавшуюся войну, народу на проспекте не уменьшалось. Может быть, людей тянуло сюда стремленье быть вместе, тесней ощущать близость друг друга. Было шумно. Как в праздничные дни, гремела музыка в огромных радиорепродукторах, которые теперь не выключали ни на одну минуту.

И вдруг движение застопорилось. На углу Литейного образовалась пробка. Внезапно притихла огромная многоликая толпа. На Невский, в сторону вокзала, сворачивала длинная колонна детей. Впереди шли самые маленькие. Иные из них были ещё далеки от школьного возраста. Дети шли сосредоточенно, молчаливо. Колонну словно патрулировали с обеих сторон матери. Они не плакали, но страшно было глядеть на их лица, охваченные предчувствием долгой разлуки. Время от времени какая-нибудь женщина выхватывала из рядов своего малыша, прижимала к себе, крепко целовала, заглядывая в глаза. Позади старших, шагавших с ясно выраженным нежеланием покидать Ленинград, медленно ползли грузовики, доверху нагруженные чемоданами, корзинками и узлами.

Давно ли видели подобные картины в хрониках из жизни осаждённого Мадрида? Но как далека была Испания от города на Неве! И вот беда приблизилась и к каменным стенам Ленинграда.

Ребриков взглянул на товарища. Глаза Лёвы за стёклами очков стали влажными. Он отвернулся и вытер пальцами веки.

Не сказав друг другу ни слова, они расстались.

Уже неподалёку от дома Володька встретил старого приятеля по уличным играм. Они давно не виделись и обрадовались. Виктор, так звали соседа, был одет в военную форму и коротко подстрижен.

— Не взяли ещё? — спросил он у Ребрикова.

— Нет, — Володька пожал плечами, как бы желая сказать, что и сам не понимает, почему его до сих пор не берут.

— Возьмут, — уверенно кивнул Виктор. — Скоро ему тут дадут! Ишь, сволочь, хвастал взять Ленинград к пятнадцатому, а сам где?

— Не быть ему тут, — сказал Ребриков.

— Ясно, не быть. Ещё что… Чтобы в Ленинграде немец?!

— Никогда им тут не ходить. Просто невозможно это…

Володька посмотрел вдоль улицы и вдруг представил себе, как по ней, чётко вышагивая и подымая пыль, с автоматами наперевес, в касках с рожками, страшно, как чума, надвигаются гитлеровцы. Он содрогнулся и вслух сказал:

— Их здесь не будет.

И опять он вспомнил давно услышанное: "Если потребуется, все пойдут" — и подумал: "Пойдут!"

Он приближался к дому по уже совсем опустевшему переулку. У ворот сидели женщины с противогазными сумками через плечо. Ему казалось, что на него смотрят осуждающе: "Почему он ещё здесь?"

Двери в квартиру открыла Елена Андреевна.

— Володя, тебе прислали повестку, — сказала она.

4

Не было ещё семи часов, когда он вышел из дому.

Июльское солнце холодно блестело на затвердевшем за ночь асфальте. Днём он будет снова раскалён, и на тротуарах опять станут отпечатываться вмятины от маленьких женских каблучков и тяжёлые подошвы военных сапог.

Утро было таким, как бывало всегда в летние дни, когда Володька, договорившись с друзьями, отправлялся за город. По тротуарам спешил народ. С резким, требовательным звоном бежали трамваи.

По радио мерно отстучал метроном, потом диктор сообщил, что сейчас будет передан обзор "Правды".

За плечами у Ребрикова был мешок, в который кроме того, что перечислялось в повестке, мать положила всё, что, по её мнению, было необходимо, даже тёплые шерстяные носки.

Он протестовал:

— Мама, ну зачем? До зимы война кончится. А не кончится — выдадут носки.

Но она была неумолима, и пришлось уступить.

Прощанье было недолгим, без слёз. Володька сказал:

— Я же ещё приду не раз.

Мать, кажется, поверила этому, хотя он не сомневался, что их сегодня же отправят на фронт. Немцы, по слухам, приближались к Луге.

Мобилизационный пункт помещался в большом клубе на площади. Ребриков уже знал это помещение. Здесь когда-то осматривали и брали на учёт их, допризывников. По знакомой лестнице он поднялся в помещение фойе. Теперь оно называлось залом ожидания. По фойе ходили люди разного возраста, в штатском. Иные из них пытались читать разложенные на столах газеты, другие томились, ожидая своей судьбы, в клеёнчатых креслах. Почти все были незнакомы друг с другом и говорили между собой мало. Очень часто поднимались и уходили курить на лестницу.

Иногда из соседней комнаты, где за обложенными папками столами сидели писаря, выходил военный со списком. Тогда в зале становилось тихо. Приходили все, кто был в других помещениях. Военный выкрикивал номер группы и перечислял фамилии тех, кто в неё был занесён. Услышав своё имя, люди брали вещи, некоторое время нестройно ещё толпились у дверей, а затем под командой назначенного старшего покидали мобилизационный пункт.

В комнате, где составляли списки, Ребриков сдал повестку.

Уже немолодой писарь, в военной форме без знаков различия, поднял на него усталые глаза:

— Паспорт…

Володька вынул единственный свой документ и протянул его.

Новенький паспорт был жестоко надорван и тут же полетел в жёлтую фанерную урну, видно оставшуюся от избирательной кампании. Ребриков вздохнул. Ему стало жаль не так-то давно полученного паспорта.

Писарь взглянул на него, улыбнулся:

— Теперь долго не пригодится.

Нужно было ждать. Убивая время, Ребриков стал рассматривать висевшие по стенам копни со знаменитых картин. Но рассматривать было совершенно нечего. Те же всем надоевшие медведи в "Утре в лесу", те же знакомые "Запорожцы", и опять лес, и опять речки… Вдруг кто-то закрыл ему сзади глаза большими тёплыми руками. Володька вырвался" Перед ним стоял, улыбаясь, Рокотов. Вот это был случай!

— Здорово! — сказал Рокотов.

— Ловко. Значит, вместе?

— Выходит. Молчанова вчера вызвали, а сегодня до наших букв дошло.

— Куда его?

— А кто знает… — Рокотов пожал плечами, и тут вдруг они увидели направлявшегося из комнаты учёта Чернецова.

— Серёга!

Тот обрадовался ребятам так, словно не видел их годы. Все трое сразу повеселели.

— Может, в одну команду попадём?

— Может быть.

Повестки у всех, как выяснилось, были одинаковые — синего цвета.

— Пошли в буфет пиво пить.

— Нету там пива, — вздохнул Рокотов.

— Ну хоть лимонаду выпьем за такое дело.

Но Чернецов идти в буфет отказался, объясняя, что ему куда-то нужно позвонить, и сразу же исчез.

Ждать вызова пришлось долго, и за это время Чернецов частенько куда-то таинственно исчезал и снова появлялся, уверяя, что ходил звонить по телефону.

Объявили, что в зрительном зале будет концерт. Володька и Рокотов пошли в зал.

Пела певица, выступал фельетонист. Потом объявили солиста на гитаре. На сцену вышел лысый актёр.

— Я его знаю. Он у нас дома был, — сказал Ребриков.

Но Рокотов ему не очень поверил.

Тогда Володька дождался и, как только маленький гитарист закончил номер, пошёл к двери, из которой выходили исполнители:

— Здравствуйте…

Актёр поднял на него быстрый и недоумённый взгляд.

— Я Ребриков Володя…

— А-а, Володечка! Милый вы мой, дорогой… Как же… Значит, здесь оформляетесь… Ну что же, дело такое, всех, кажется… — бормотал гитарист, тряся руку Володьке. — Я вот, знаете, по три шефских в день… Ну, передавайте привет вашим.

— Так я их, возможно, больше не увижу, — сказал Ребриков.

— Ах да! — актёр спохватился. — Ну так я при случае передам привет от вас.

И, ещё раз обняв Володьку, он побежал догонять своих.

Около пяти часов их стали вызывать по одному к капитану, сидевшему за столом в отдельной комнате.

— В общевойсковое училище пойдёте, — сказал тот Ребрикову. — Устраивает?

Ребриков пожал плечами. Капитан, наверное, шутил. Володька вообще собирался отправиться прямо на фронт, а тут — училище…

— Хорошо. Ждите.

Потом вызвали Рокотова. Он возвратился раскрасневшийся, счастливый:

— В танкисты!

Позже всех из комнаты, где сидел капитан, явился Чернецов.

— В артиллерийское, — сообщил он. — Я сказал, а капитан говорит: "Ладно".

Было очень обидно, что не сговорились раньше и не попали вместе. Но жалеть было поздно. Чернецов тут же снова исчез:

— Я сейчас…

Скоро человек, выкликавший по спискам, крикнул:

— Команды в училище, выходи строиться на улицу!

Забрали свои пожитки и стали спускаться по лестнице.

На площади сразу выяснилась причина таинственных исчезновений Сергея. Оказывается, всё это время его там дожидалась Майя Плят. И теперь, кажется, собиралась идти с ним в училище. Увидев Ребрикова и Рокотова, Майя сильно покраснела, потом сказала:

— Счастливо вам, мальчики.

— И вам счастливо, семейная пара.

Артиллеристы ушли первыми. Высокий, немного сутуловатый Чернецов шёл позади команды. Рядом с ним, напрасно стараясь попасть в ногу, семенила Маня.

5

— Подъём!.. Подъе-ем!

Ребриков отлично слышал, как уже в третий раз кричал дневальный, но глаза, хоть убей, никак не открывались.

— Для некоторых что, особая команда будет?!

Это окликал неповоротливых старшина Саенко. Как с капитанского мостика, наблюдал он за подъёмом роты с площадки лестницы. Дольше тянуть было нельзя.

Ребриков откидывал лёгкое байковое одеяло и торопливо натягивал синие диагоналевые полугалифе. Потом неумело возился с портянками и прыгал в широкие кирзовые сапоги.

— Выходи строиться на физзарядку!

Бежали один за другим, толкаясь и на ходу отыскивая свои места. На зарядку шли голые по пояс. В затылок друг другу. Шаркая тяжёлыми сапогами, спускались по узкой каменной лестнице. Те, кто не успевал, получали грозное предупреждение старшины:

— В следующий раз буду взыскивать.

Взыскивать старшина собирался за то, что подъём, по его мнению, происходил слишком медленно. Но самым странным было то, что на построение после сна на зарядку по казарменному расписанию дня не полагалось ни одной минуты.

Курсант Ковалевский, белёсый, очень вежливый человек, — недоучившийся студент, работавший раньше чертёжником, — всегда опаздывал на зарядку. Помкомвзвода Казанов, крепкий, скуластый парень с татарским разрезом глаз, каждое утро делал ему замечание.

Ковалевский был склонен к рассуждениям.

— Позвольте, товарищ сержант, а сколько времени даётся на подъём и возможность одеться? — спрашивал он.

— Нет вам никакого времени, — отвечал Казанов.

— Но как же так?

— Вот так. Подъём — и сразу выходи строиться на физзарядку… Ясно вам?

— Не совсем… Каким же образом…

— Курсант Ковалевский! Разговорчики… — Казанов начинал выходить из себя.

— Но всё-таки. Ведь логически…

— Прекратить разговоры! — уже попросту кричал помкомвзвода на Ковалевского.

Тот пожимал плечами:

— Пожалуйста, но…

— Два наряда вне очереди, курсант Ковалевский. Ша-агом марш!

Двукратное подметание лестницы после отбоя надолго отучило Ковалевского от критики распорядка дня.

Были и хитрецы. Долговязый курсант с красивой фамилией Эрдели приспособился спать в брюках. Но трюк его был вскоре разоблачён. Эрдели сменил на лестнице Ковалевского и перестал забираться под одеяло в брюках.

Остальные, в общем, успевали вскакивать, одеваться и строиться. Успевал и Ребриков.

Встав в строй, спускались по лестнице. Перед Ребриковым торчали их затылки. Затылки были на редкость одинаковые, все сероватые, гладко подстриженные. Кое-кто из курсантов расставался с волосами с тяжёлым сердцем. Но, расставшись, все быстро к этому привыкали. Короткая стрижка имела свои преимущества: не было надобности разыскивать по карманам вечно терявшуюся расчёску. Просто было и мыть голову.

Был вечер, в который отпустили домой отнести вещи. В первый раз Ребриков шёл по знакомым улицам в военной форме. Очень хотелось встретить кого-нибудь из товарищей. А лучше бы всего — Долинину. Но знакомые не попадались. Домой он снёс свой серый костюм с маленьким значком "Рот фронт" в петлице и голубую финскую кепку, привезённую Андреем из Выборга. Это было последнее прощание со всем штатским, что ещё у него оставалось.

Отпускной вечер провёл дома. По улицам ходить не хотелось. Нужно было беспрерывно поднимать руку, приветствуя всех, начиная с младшего сержанта.

Он позвонил Берману, и Лёва немедленно прилетел к нему. Оглядел товарища и сказал:

— Хорошо! Бравый солдат.

— Швейк? — захохотал Володька.

— Не совсем. Слишком молод.

В словах Лёвы чувствовалась откровенная зависть. В армию его, как и следовало ожидать, не взяли, и теперь он, кажется, оставался единственным штатским из всех ребят класса.

— Они думают, я не могу. Я очень даже могу, — говорил он, пожимая плечами.

Володька успокаивал Бермана:

— Не спеши, старик. Ещё пригодишься.

— Но когда там ещё?

Дома было тихо и невесело. Приёмник уже сдали, и в столовой сиротливо висел провод комнатной антенны. Владимир Львович читал газеты. Говорил мало, иногда молча кивал головой. Мать поила их чаем. Аннушка смотрела на Володьку так, будто собиралась наглядеться на всю жизнь.

В общем, он был даже счастлив, когда пришло время возвращаться в казармы. По крайней мере там никто не тосковал.

Несмотря на тяжёлое положение на фронте, жизнь в училище шла так, словно всё было по-прежнему и торопиться было некуда. Старшина проверял заправку коек, совал пальцы под ремень, пробуя, хорошо ли он затянут, гонял тех, кто плохо вычистил сапоги. В таких случаях маленький, не очень аккуратный Томилевич старался спрятаться за спины рослых товарищей.

В столовой за длинными столами, покрытыми белой клеёнкой, разливали из бачков щи и раскладывали кашу. В первые дни Ребриков не мог осилить и половины курсантского обеда и поражался тому, что кое-кто из ребят в перерыве между обедом и ужином ещё умудрялся съесть целый батон, приобретённый в военторговском ларьке.

Практические занятия проходили в саду училища. Курсанты с уставами в руках рассаживались под вековыми, знавшими многие выпуски липами. Потом бегали по траве, падали и ползли, прижимаясь к земле. Деревянные трещотки изображали пулемётный обстрел.

— Играем в войну, — презрительно говорил Коротеев.

Ребриков соглашался. Он глядел на высокий забор, думал: "А теперь отсюда уже никуда не уйдёшь".

Однажды после обеда батальон выстроили во дворе училища.

Явился комбат — немолодой седоватый майор. Рядом с ним стоял комиссар. Не военная бы на нём форма и не три шпалы в петлицах, он был бы похож на учёного. И очки на нём были какие-то очень не военные.

— Так вот, товарищи курсанты, — начал майор. — Завтра мы уезжаем в лагеря. Мы будем там заниматься так же, как в мирное время. Но, сами понимаете, обстановка такая, что ждать можно всего. Надеюсь, батальон не подведёт.

Позже, сидя на широкой каменной лестнице, ведущей из училища в сад, курсанты курили.

— Ну вот, — сказал Ковалевский, — и кончилось наше городское житьё-бытьё. Теперь в лагерях мы узнаем, что такое суворовское ученье. — И он вздохнул.

В разговор вмешался Передни. Этот лысоватый парень с бегающими глазами и вечной, ничего не выражавшей улыбочкой на губах не располагал к себе Ребрикова.

— Вы что, и в самом деле думаете, что нас повезут в лагеря? — сказал он, сплюнув. — Врут все. На фронт нас отправляют, в прорыв. Только говорить не хотят.

— Конечно, — кивнул Потов, один из самых старших в роте. — Не хотят тебе сообщить, боятся, не согласишься.

Потов побывал на финском фронте рядовым. Он был единственным в роте, кто знал, что такое война, и к нему прислушивались.

На лестнице одобрительно засмеялись. Большие уши Передина вспыхнули.

— Блажен, кто верует, — промямлил он себе под нос.

— Пошли, — сказал Ребрикову курсант Томилевич.

Они отправились в клуб. Там стоял незапертый, изрядно разбитый рояль. Томилевич сел за него и сыграл полечку. Потом гулко хлопнул крышкой рояля и поднялся. Они стали рассматривать висевшие на стенах большие схемы военных операций Красной Армии во время гражданской войны. Тут были изображены охваты и прорывы, разгром войск Колчака, деникинцев, белополяков, рейды Конармии.

— Чертовски интересно, — сказал Ребриков, разглядывая красные стрелки стремительных наступлений.

— Были дела, — важно согласился Томилевич.

— Вот если бы нам про это читали, а то повороты на ходу, на месте…

— Отработка приветствия, — засмеялся Томилевич.

— Значит, без арифметики сразу в академики. Так, что ли?

Юноши обернулись. Перед ними стоял майор — командир батальона.

Вытянувшиеся курсанты молчали.

— Идёмте, — сказал комбат. — И советую думать, прежде чем говорить. Вы ведь будущие командиры.

6

Передни зря придумывал небылицы.

Училище действительно выехало в лагеря, в небольшой сосновый лес на берегу Невы, километрах в тридцати от города.

Между высокими голыми соснами ровными рядами выстроились палатки. Они были закамуфлированы тёмными зелёными разводами.

С восхода солнца и до заката шли занятия.

Похудевшие, загорелые курсанты целый день ползали по крутому берегу, таща на себе деревянные пулемёты и патронные ящики. Делали тридцатикилометровые переходы по жаре в полной выкладке, со скатками шинелей через плечо.

Обедали здесь же в лесу, за длинными столами, ели из котелков. За обедом съедали все до крошки, ходили брать добавку. Каши теперь казались Ребрикову лучшими из блюд.

Спали в палатках тесно, по восемь человек в ряд, на земляных нарах, прикрытых сеном. К утру дрогли, кутались в синие байковые одеяла, тесней прижимались друг к другу.

Засыпали мгновенно, как только щека прикасалась к твердой как камень подушке. Не слышали ни шума дождя, ни гула самолетов, ни храпа соседей.

Ребриков и Томилевич, лежавшие рядом, успевали перед сном поделиться пережитым.

Снимая огромные сапоги, Томилевич подолгу рассматривал потертости на ногах.

— Нет, — вздыхал он, — это не та изящная обувь, о которой я мечтал всю жизнь.

Но Ребриков подбадривал его, хлопал по плечу, говорил:

— Ничего, старик, привыкай. Тяжело только первые пять лет.

И Томилевич привыкал или делал вид, что привыкает. Во всяком случае, он скоро перестал жаловаться.

В одну из ночей их разбудили.

— Тревога… Тревога… — негромко повторял дневальный и тряс разоспавшихся товарищей.

Томилевичу, как всегда, не везло с портянкой, быстро разматывая ее и обматывая вновь, он спросил уже почти одетого Ребрикова:

— Как ты думаешь, учебная?..

— Не знаю, — ответил Ребриков. — После разберемся.

Ему было немного не по себе.

Выбежав из палаток, в темноте отыскали свои винтовки в пирамидах, построились возле линейки. Уже давно одетый, перетянутый ремнями, командир взвода молча поглядывал на часы.

— Товарищи, — быстро сказал он, — получены сведения, что немцы где-то вблизи сегодня ночью сбросили с самолетов отряд диверсантов. Нам предложено оказать помощь войскам НКВД. Сейчас мы оседлаем все дороги, идущие в город. Ни одного человека, как бы он ни был одет, ни одной машины не пропускать. Подозрительных задерживать и направлять ко мне. Ясно?

— Ясно, — нестройно ответили в шеренгах.

— Чуешь? — Передни толкнул локтем Ребрикова.

— Стоять будем по три. Два в секрете, один на дороге. Сейчас я вас разобью на тройки.

Ребриков попал в тройку вместе с Ковалевским и Потовым. Их направили на перекресток возле большого верстового камня. Стоять условились по часу. Один должен был гулять по дороге, двое других засели в секрете в придорожной канаве.

Когда пришли на место, Потов сказал:

— Сперва надо это дело перекурить.

Володька позавидовал его спокойствию.

Потов был из числа "стариков", присланных в училище по мобилизации. Таких во взводе кроме Ковалевского и Передина набралось еще пять человек, — остальные были юноши.

Про войну Потов любил рассказывать, что в ней, собственно, нет ничего страшного, кроме смерти. Ему не очень верили, считали — он рисуется, чтобы показать свое превосходство. Но теперь Ребриков и Ковалевский были рады, что попали в наряд с ним.

Курить Ребрикову не хотелось.

— Ну, — сказал Потов, захлопывая жестяную коробку, — раз так, начинай. Ребриков, дуй на дорогу, сейчас полпервого, через час сменим.

Ребриков поднял на плечо тяжелую винтовку и пошел на дорогу.

Августовская сухая ночь обступила его. Крутом было тихо, чуть шелестели деревья. По небу быстро бежали облака; они то закрывали полную веселую луну, то снова обнажали ее, и тогда Ребриков видел на гладком шоссе свою длинную тень с винтовкой. Время от времени в небе ревел невидимый немецкий самолет. Мгновенно с земли на помощь луне простирали свои лучи десятка два прожекторов. Они долго, как маятники, раскачивались по небу, щупая облака, пока один из прожекторов вдруг не ловил серебряное тело самолета, и тогда сразу все другие устремлялись за ним. По-своему это было даже очень красиво.

Потом опять все стихало, и снова Ребриков был один с собственной тенью на дороге.

Он знал, рано или поздно встреча с врагом неизбежна. Его беспокоило другое: а что, если в решительный момент он не выдержит, побежит, окажется трусом? Эта мысль преследовала его с момента поступления в училище, и больше всего Ребрикову хотелось проверить себя так, чтобы никто не заметил.

Прохаживаясь по дороге, он вдруг подумал о том, что он является отличной мишенью. Теперь он понял, почему двоим другим приказали сидеть в секрете, и ему стало не очень-то по себе.

"Право же глупо, — рассуждал он, пытаясь оправдать появившийся страх, — погибнуть здесь, в тылу, от пули какого-то немецкого идиота".

Но за час дневальства Ребрикова ничего не случилось.

Два раза проезжала машина с аэродрома поблизости. Документы были в порядке. Проходил дежурный. Ребриков окликнул его, как и полагалось по инструкции. Вскоре появившийся из кустов Потов сказал:

— Ребриков, давай дуй в секрет, время, — и встал на его место.

Ребриков пошел к Ковалевскому.

Тот удобно устроился в небольшой сухой ямке и о чем-то думал. Ребриков присел рядом. Впервые он почувствовал солдатскую радость быть смененным с поста. Володька лёг на твердую прохладную землю. Наверху по-прежнему плыли большие легкие облака.

Ковалевский предложил папиросу. Ребриков затянулся, стал мечтать. Разные мысли приходили ему в голову, и странно, несколько раз они возвращались к Нине. То он думал о том, как через год после войны он командиром приедет в город и случайно на улице встретит ее. На груди его — новенький орден, Долинина смотрит и восхищается… То он видел себя раненым в госпитале: группа старых школьных друзей пришла навестить его, и среди них Нина, она боится показаться ему и прячется за дверьми. То он представлял себя убитым, истекающим кровью на поле боя. Весть о его гибели приходит в Ленинград, и друзья передают ее Нине, а она плачет… Потом он еще подумал о товарищах, с которыми неизвестно придется ли ему встретиться когда-нибудь.

— Очередному приготовиться. — Это сказал Потов.

Ребриков даже не заметил, когда он пришел, и удивился, как быстро прошло два часа.

— Скоро тебе идти, давай закурим. — Потов протянул коробку, они закурили.

— Ну как? — спросил Потов.

— Это пустяки, — ответил Ребриков.

— Она и вся война такая, — махнул рукой Потов.

— Ну да? — Ребриков недоверчиво покачал головой.

Больше они не говорили. Скоро Ребриков снова был на дороге, сменив Ковалевского. Луны уже не было, и от этого становилось еще тоскливее.

Опять он бродил взад и вперед. Время было позднее.

Вдруг Ребриков услышал легкое дребезжание, словно кто-то ехал на велосипеде. Он насторожился. Звук усилился. Велосипед ехал прямо на него.

— Стой! — крикнул Ребриков.

Никто не отвечал.

— Стой! — повторил он срывавшимся от волнения голосом.

Но снова никто не ответил. Тогда он выстрелил вверх и услышал, что кто-то бросил велосипед, заметил, что какая-то темная фигура метнулась в поле.

— Стой! — Он побежал за человеком, стреляя на ходу вверх.

Выбежали из секрета Потов и Ковалевский.

— Стой! Стой! Буду стрелять!

Бежавший остановился.

— Назад с поднятыми руками!

Беглец приблизился. Это был невысокий молоденький парнишка, одетый в новый костюм и белую рубаху.

— Откуда? — спросил Ребриков.

— Я здешний, из Мариновки, — дрожа, ответил парнишка. Он был изрядно навеселе и только сейчас начал трезветь.

— Откуда едете? — обратился к нему подоспевший Ковалевский.

— Я у товарища на свадьбе гулял, — все так же дрожа, отвечал задержанный. — Уходит на войну. Вот и женился.

Потов рассмеялся. Ребриков махнул рукой. Он и в самом деле думал, что задержал диверсанта.

— Бери велосипед, — сказал Потов, — пойдем к дежурному, там разберемся.

Подвыпившего паренька увели. Ребриков обернулся и увидел, что рядом стоит Томилевич. Начинавшийся рассвет осветил его не очень-то бравую фигуру в длиннополой шинели.

— Ты откуда? — спросил Ребриков.

— Я слышал у тебя выстрелы и прибежал, — ответил тот, немного смутившись.

— Ну, спасибо. — Ребриков хлопнул по плечу симпатичного Томилевича. Ему была приятна забота товарища.

Пришедший сержант дал команду снимать посты. По мокрой высокой траве зашагали они в лагерь.

— Это, наверное, учебная, — сказал Ребриков.

— А черт его знает… В общем, ты молодец, не растерялся, — ответил Томилевич.

— Ну, это ерунда.

Ребриков и в самом деле не считал случившееся чем-нибудь серьезным. "Вот если бы проверить себя на настоящем деле", — думал он.

К ночи стало известно, что училище будет переезжать.

— Куда повезут, интересно…

— В глубь страны, говорят.

— Тикаем, значит.

— Называется — перемена дислокации, — объяснил Потов.

— Как хочешь называй, а дело, значит, совсем табак, — ехидничал Передин.

— Ты что, рад, что ли?

— Еще припиши что-нибудь.

— Армия без резерва не армия, — умничал Ковалевский.

— Противно, — заявил Томилевич, — словно детей вывозят.

— Люди на фронт едут, а мы…

— Ладно, хватит вам, — огрызнулся Потов. — Начальство лучше вашего знает. Какие стратеги нашлись. Не мешайте спать. — Он отвернулся к брезентовой стене палатки и сразу же захрапел.

7

Как ни старалось командование училища, а провести отъезд в секрете не удалось.

Да и какой же мог быть секрет, когда из чугунных ворот почти неделю, натужно урча, выбирались машины, доверху нагруженные огромными ящиками, сетчатыми койками, штабелями матрацев, тумбочек и прочего казарменного добра. Сверху на матрацах сидели курсантские команды грузчиков, счастливых хоть такому случаю выбраться из стен училища.

С раннего утра у ворот толпились женщины. Они вглядывались в лица восседавших сверх поклажи курсантов и во всякого вышедшего из училища, надеясь увидеть наконец того, кого ждали. Каждый, кто возвращался из увольнения, немедленно попадал под обстрел:

— Пожалуйста, позовите Голыгина из пятой роты.

— Вас не затруднит вызвать Карандеева, из новеньких…

— Будьте любезны, скажите курсанту Ганецкому…

Напрасно охрипший от старанья дневальный у ворот в сотый раз просил гражданских разойтись, требовал, негодовал, кричал, даже угрожал…

На недолгое время толпа несколько отступала, затем все начиналось снова.

Тяжело осевшие на рессоры грузовики, поднимая едкую пыль с пересохшей мостовой, сворачивали в узкий переулок и исчезали в направлении Московского вокзала. Они шли на товарную станцию, где грузились поданные училищу длинные эшелоны.

С другой стороны ограды томились курсанты, с нетерпением ожидая оказии вырваться на улицу или попасть в грузчики. Каждый был твердо уверен, что его ждут у ворот.

Ребриков с Томилевичем, впрочем, никого не ждали. Томилевич жил в Пушкине и не надеялся, что к нему приедут. Ребриков тоже никого не ждал.

Незадолго до этого дня удалось в последний раз побывать дома, проститься со своими. Сейчас Ребриков до минуты припоминал проведенные в городе часы.

Ему повезло. Увольнительную дали до шести утра.

До шести утра!

Шуточки, сколько времени! Он шел домой, загибая пальцы. Целых двенадцать часов. Да ведь за такое время можно черт знает где побывать!

Какое же это удивительное чувство быть свободным на двенадцать часов! Никогда прежде ему не приходило в голову, что так можно ценить время, когда ты можешь делать то, что хочешь. Ведь раньше бывало так, что по неделям только собирался куда-то пойти или что-то сделать.

Он шел по Невскому. Шел, без устали козыряя военным и усиленно ища глазами знакомых. Вот бы сейчас встретить своих: пусть на него посмотрят. Он, кажется, имел неплохой вид. В училище выдавали пилотки, но Ребриков и Томилевич приобрели в военторге фуражки с малиновым общевойсковым околышем. Теперь фуражка, ловко сдвинутая набок, прикрывала стриженую голову. Ребриков поглядел в витрину Елисеевского магазина. Она не была забита досками. За стеклом магазина вывешивали написанные крупными буквами телеграммы ТАСС. В витрине отражался довольно-таки бравый парень. Подводили, конечно, сапоги — кирзовые, с широченными голенищами. Вот если бы хромовые или хотя бы яловые! Но что поделаешь! Володька и кирзовые постарался начистить до блеска. Особенно сияли головки. Хороши были и петлицы с золотым курсантским ободком. Все-таки не просто рядовой.

Домой забежал на минутку.

Так хотелось провести вечер с друзьями! Еще по пути позвонил Берману, просил собрать кого можно, обещал принести чего-нибудь, чтобы отметить последнюю встречу.

Когда он уходил из дому, Елена Андреевна не плакала. Она молча поцеловала сына и только тяжело вздохнула. Владимир Львович обнял Володьку, потом пожал ему руку и сказал: "Смотри…"

Не очень-то было понятно, что хотел этим выразить отец.

Расстроила всех старая Аннушка. Она вдруг громко, по-бабьи, разревелась: "Ой, куда же ты уходишь, Володечка?.. Куда же ты?.."

В общем, Володька не знал, что ему делать, переминался с ноги на ногу.

Дома он не сказал, что его отпустили до утра, и ночевал у Бермана. Вечер провели вдвоем. Больше никого отыскать не смогли. Лева сказал, что многие из девушек на окопах. Его на рытье укреплений не послали. Он зачислен в команду ПВО. Известно было еще, что тихая Валя Логинова первая ушла в сандружинницы и что Майя Плят уехала с каким-то институтом в глубокий тыл.

Вдруг Лева сказал: "Долинина, кажется, тоже уезжает с родителями". — "Это меня мало интересует, — стараясь казаться как можно равнодушней, заявил Володька. — Впрочем, я так и думал, что уедет. Да, конечно, куда-нибудь подальше".

Лева ничего не ответил. Он был иного мнения о Инне, да и в безразличный тон Ребрикова верил мало.

Потом он читал стихи, которые написал в последние дни. В них говорилось о молодости, о том, что, несмотря ни на что, будет жить вечно, что дружба — это то, чем живет человек.

Ребриков устал и стихи слушал плохо, хотя и хвалил их, чтобы не обидеть товарища. Потом Лева поднял недопитый стакан с вином, посмотрел на друга и сказал: "Выпьем за то, чтобы еще встретиться и чтобы я почитал стихи, которые тебе будет не скучно слушать". Он по-доброму улыбнулся.

Ребрикову стало неловко. Он тоже поднял стакан и, сам не зная почему, расчувствовался, обнял Леву, поцеловал его. Потом они вспоминали курилку, разные чудачества товарищей, встречу Нового года. Казалось, что все было очень давно, много лет назад.

Было уже двенадцать, когда, надежно заводя будильник, уснули вдвоем на широком старом диване.

Только в час дня двинулись из ворот училища курсантские колонны.

Сборы были долгими. Связывали и грузили последнее; что нужно было взять с собой. Потом выстраивались во дворе, проверяли снаряжение. Командиры давали последние наставления. Роты долго равняли и подтягивали.

Наконец ворота широко распахнулись. Грянул оркестр. Уличное движение застопорилось. Растянувшись на всю улицу, колонна двинулась в сторону Невского проспекта.

Сразу же по сторонам за курсантами пошел народ.

Никто из тех, кто провожал строй, не сомневался сейчас в том, что училище уходит на войну. Курсанты же старались не очень-то глядеть по сторонам. Становилось как-то не по себе от того, что их, здоровых, молодых, увозят, вместо того чтобы оставить здесь защищать город.

Возле Литейного задержались, пропуская колонну добровольцев, направлявшихся к Витебскому вокзалу. В этот момент к взводу, в котором шагал Ребриков, подошла сухонькая старушка. Она протянула ему только что купленный свежий батон:

— Берите, соколики. Поешьте, родные, на дорожку…

Курсанты стеснительно мотали головами, отказываясь принимать угощенье. Старушка стояла растерянная, с протянутым батоном. Выручил подоспевший в этот момент батальонный комиссар.

— Ну что вы, хлопцы, отказываетесь? — крикнул он. — Это же нам мать от души.

Батон был разломлен и сразу исчез.

На вокзал их не повели. Колонна свернула по Литовской на товарную станцию.

В вагоны грузились повзводно. По обе стороны распахнутых дверей были построены двухъярусные нары. Посредине — скамьи, стол, на котором сейчас же принялись забивать "козла".

Эшелон отошел только в конце дня. Грузили машины, получали сухой паек. Потом ждали, пока освободится путь.

Было тесно. Взвод с трудом размещался в четырехколесной теплушке. Кое-кто уже храпел, забравшись в глубину нар.

Ребриков с Томилевичем стояли в дверях, опершись на тяжелую доску, преграждавшую вход в вагон. Курсанты молчали. Медленно уплывали неприветливые дома городской окраины, скучные склады, закопченные депо.

Поезд настойчиво пробирался между путей, заставленных эшелонами, ожидавшими отправки. В нетерпении шипели паровозы. Длинные составы были забиты людьми и станками, — эвакуировались оборонные заводы. Задрав жерла к небу, ожидали часа встречи с врагом зенитные пулеметы. Говорили, что дорогу уже где-то бомбят. По шпалам бежала женщина с чайником. Она что-то отчаянно кричала и размахивала свободной рукой. Вероятно, эшелон, в котором она должна была уехать, ушел, может быть с ее детьми…

Поезд убыстрял ход, сбегались и исчезали рельсы по сторонам. Скоро замелькали телеграфные столбы, мимо поплыли опустевшие дачи, маленькие полустанки, желтые домики путевых обходчиков…

Эшелон шёл на восток.

Глава третья

1

В Канск театр прибыл в конце августа.

Город не понравился Нелли Ивановне. Небольшой, холмистый, с множеством белых облезлых церквей и деревянных домов, с круглым садиком на центральной площади, откуда лучами разбегались мощенные булыжником улицы. После Ленинграда он казался тоскливой провинцией.

Помещение городского театра, где труппе предстояло провести зиму, оказалось маленьким, двухъярусным, мрачноватым. Старый потертый занавес, на котором был изображен город с птичьего полета, прикрывал неглубокую сцену. Долинин поморщился, но снимать занавес не решился — боялся, обидятся горожане.

Квартиру ему предоставили в центре, в трехэтажном доме специалистов. Потолки в квартире были низкие. Ванная тесная и отапливалась дровами. Первые дни Нелли Ивановне было как-то особенно грустно вспоминать любимый переулок, который ежедневно наблюдала она по утрам, поднимая шторы. И, глядя из окна временной квартиры на редкие липы улицы Луначарского, Нелли Ивановна вздыхала, думала: "Это война".

Спектакли начались через две недели. Открывали сезон комедией.

Неожиданно театр оказался переполненным. В зале преобладали люди в военной форме, — в городе были госпитали, военные училища, академии.

Нелли Ивановна играла веселую испанскую девушку, роль была знакомая, много раз игранная. Нелли Ивановна знала, когда в зале вздохнут, когда засмеются.

На сцене было прохладно. К четвертому акту она уже немного охрипла, начала нервничать. Но зрители ничего не заметили, долго и дружно аплодировали.

Известия с фронтов приходили безрадостные.

Армия повсюду отступала. Каждое утро радио по-прежнему сообщало об оставленных городах. После сводки шли эпизоды. В них рассказывалось о подвигах красноармейцев. На этом месте Долинин обыкновенно выдергивал вилку репродуктора и говорил: "Лирика".

Однажды за утренним чаем, прочитав какую-то статью, он сердито отбросил газету, подвинул стакан, сказал:

— Не понимаю, где наши силы… Что же будет дальше?

Нелли Ивановна настороженно взглянула в его сторону:

— Что же, ты считаешь, у нас может не хватить сил?

— Не знаю, — сказал Долинин. — Не хотел бы так думать. Но на вещи надо смотреть реально. Ленинград уже в кольце, и удержать его, пожалуй, невозможно…

— Ничего подобного! — почти крикнула Нина, она была тут же. — Не быть им в Ленинграде, не быть!

Она резко отодвинула стул и выбежала из комнаты.

— До чего она все-таки невоспитанна, — сказал Долинин, глядя куда-то в сторону.

Нелли Ивановна вздохнула.

— Знаешь что, — сказала она тихо, — мне кажется, Нина права — этого не может, не должно быть.

Больше они не говорили. Долинин задумчиво смотрел в пустой стакан.

Если бы Нину в этот день спросили, почему она думает, что Ленинград не сдадут, она не сумела бы ответить. Каждый день она слушала по радио ленинградцев. Они говорили взволнованно, твердо, обещали не сдать города, чего бы это ни стоило.

"Нет, нет, — думала она. — Этого не будет… Этого просто не может быть…"

Давно Нина не садилась за рояль.

Консерватория теперь была далеко. Впрочем, Нина и не жалела о том, что не поступила.

Напрасно Нелли Ивановна радовалась, что в квартире, которую они заняли, стояло пианино, напрасно вызывала старенького настройщика, — Нина не подходила к инструменту.

Долинин сказал:

— Это все нужно пережить. Придут снова нормальные времена.

Он предложил оформить Нину кассиршей или хотя бы билетером в своем театре. Но Нина решительно отказалась.

С утра она уходила из дому, бродила по улицам города. Иногда встречала знакомых, тоже перебравшихся сюда, нехотя здоровалась, проходила мимо. Сидела на скамейках круглого сквера. Оттуда была видна широкая большая река. Сейчас была осень, и река сильно обмелела. Пароходы шли медленно, лавируя по фарватеру.

Много раз она думала, что так дальше продолжаться не может. Она должна куда-то поступить, где-то работать, приносить настоящую пользу.

Как-то, проходя по улице Луначарского, мимо большого дома, где прежде была школа, а теперь размешался госпиталь, Нина увидела, как из крытой машины выводили привезенных с вокзала раненых. Некоторых несли на носилках. Другие шли сами, поддерживаемые санитарками. Небольшая беленькая девушка вела огромного парня. Он обнял рукой ее узкие плечи, с трудом переступал ногами. Санитарка напрягалась из последних сил. Казалось, девушка сейчас рухнет под тяжестью этого человека. Нине захотелось помочь девушке. Она подошла к красноармейцу, положила его свободную руку себе на плечи и вместе с маленькой санитаркой повела раненого по лестнице.

В большой светлой комнате с надписью "Сортировочная" они усадили его на длинную скамейку.

— Спасибо, — просто сказала девушка Нине.

Надо было идти. Нина направилась к выходу, но у двери внезапно остановилась.

— Скажите, — спросила Нина, — где у вас заведующий?

— Начальник… — поправила девушка. — Во втором этаже налево.

У двери с дощечкой "Начальник госпиталя" Нина перевела дух, нерешительно потянула скобу:

— Можно?

— Да.

Человек в белом, застегнутом на груди халате, между бортами которого виднелись зеленые петлицы с тремя шпалами, даже не поднял головы. Он что-то писал.

Нина ждала. Начальник был плотен, даже, пожалуй, чуть полноват. Седеющие волосы, сквозь которые проглядывала лысина, были аккуратно подстрижены и гладко причесаны.

Наконец он перестал писать и поднял голову:

— Чем могу служить?

На Нину сквозь очки выжидающе смотрели внимательные глаза.

— Я хочу поступить к вам в госпиталь, — сказала Нина.

— Кем же? — Начальник снял очки, по-прежнему пристально и чуть удивленно разглядывая Нину.

— Кем хотите.

— А что вы умеете делать?

Нина не знала, что ответить. Ведь она и в самом деле почти ничего не умела.

— Я… Я в школе в санитарном кружке была, — выпалила она.

Начальник улыбнулся. Он уже не имел прежнего недоступного вида.

— О, это очень много! А сколько классов окончили?

— Десять. Я из Ленинграда.

— Догадываюсь. — Он немного помолчал. — Видите ли, не стану скрывать: мне до чертиков нужны люди. Санитарки, обслуживающий персонал…

— Я согласна, — кивнула Нина.

— Согласны? А знаете вы, что такое труд санитарки? Это бессонные ночи, черная работа, порой очень, очень неприятная…

— Все равно.

— Хорошо, — сказал начальник госпиталя. — Только потом не плакать. — Он поднялся из-за стола и протянул руку: — Военврач первого ранга Роговин.

— Нина, — краснея, сказала она.

— Вот что, — начальник внезапно стал похож — на обыкновенного доктора, какие приходили к Нине в детстве и касались ее теплыми гладкими руками. — Вот что, — повторил он, — мы тут учредили нечто вроде школы сестер, но только для работающих, так что, если будет большое желанье…

— Спасибо, — сказала Нина.

— Ну и все. — Начальник снова стал прежним, сосредоточенным. — Идите в канцелярию. Это внизу. Я позвоню. — И он положил ладонь на трубку телефона.

Когда Нина объявила дома о принятом ею решении, Нелли Ивановна всплакнула. Она знала, что уже не в силах ничему помешать. Надежды на большое будущее дочери казались разрушенными вконец.

Узнав о поступке Нины, Долинин лишь пожал плечами, словно хотел этим сказать, что более нелепое было бы трудно придумать.

2

Училище расквартировалось в старом военном городке на окраине Канска.

Унылые длинные белые казармы в два этажа с четырех сторон окружали просторный учебный плац. Позади казарм каменным четырехугольником тянулся, похожий на монастырский, забор. Здесь после зарядки у длинного ряда рукомойников мылись раздетые по пояс курсанты.

Ночи становились прохладными. Курсанты дрогли в очередях к крану, потом наскоро ополаскивались водой и бежали согреваться в помещение.

Поднимали роту в шесть часов утра, когда на улице только занимался рассвет.

После завтрака начинался долгий, десятичасовой день изнурительной курсантской учебы.

Занятия шли еще и вечером, иногда по ночам, в неурочное время подъемов "по тревоге". Учить торопились так, словно не надеялись, что успеют обучить всему, что необходимо.

"Тяжело в ученье — легко в бою", — любили говорить командиры, без устали повторяя, что так учил Суворов.

С утра взвод под командой сержанта Казанова уходил в лес или в поле. Шли через весь город. Сперва — по главным улицам, на которых размещались все городские учреждения и большие магазины. Потом сворачивали в пустынные, заросшие травой закоулки. За полуразрушившимися заборами, в тени разросшихся садов, прятались деревянные дома с мезонинами.

За городом лежала небольшая заводская слобода. Дымили трубы нескольких фабричек. Сразу за слободой начинались рыжие ежастые поля.

В училище возвращались к обеду. Шли голодные, измотанные. Идти требовалось бодро, винтовки нести "на плечо", всем своим видом показывая встречным, что об усталости нет и речи.

— Запевай! — командовал Казанов, как только взвод вступал в город.

Руки стыли от холодного железного затыльника винтовки, от тяжести ныли локти и штыки клонились назад. Одна мысль преследовала курсантов: скорей бы дойти до училища, пообедать и прилечь на койку в благословенный "мертвый час".

Но вдруг, невесть откуда, являлось желание поозорничать. Оно вселялось одновременно во весь взвод.

Голосистый Коротеев — первый парень по "самоволкам" за табаком на рынок, главный запевала в роте — затягивал дурацкую, совершенно не военную песню про какого-то славного дядю Ваню, а взвод бодро подхватывал:

Дядя Ваня хороший, пригожий,

Дядя Ваня всех юношей моложе.

Дядя Ваня отличный наш толстяк,

Без дяди Вани мы ни на шаг.

— Взво-од, стой! Отставить! — командовал Казанов. — Шагом ма-арш! Строевую!

Взвод снова двигался с места, но теперь, в знак протеста против того, что не дают петь "Дядю Ваню", все молчали.

— Начи-н-н-а-ай! — кричал Казанов. — Коротеев, строевую!

Коротеев был первый зачинщик озорного пения, но дело могло кончиться нарядом, и он, нарочито высоко, запевал:

Зацветали яблони и груши,

Поплыли туманы над рекой…

Шел куплет "Катюши", и, как только Коротеев заканчивал его, взвод лихо и неожиданно продолжал:

Дядя Ваня хороший, пригожий,

Дядя Ваня…

— Взво-од, стой! — Казанов начинал багроветь. — На месте шагом ма-арш! Строевую!

Курсанты месили грязь на месте, но строевую не запевали. Коллективный дух протеста становился упорным.

— Будете так шагать, пока не начнете строевую. Коротеев!..

Тогда Коротеев запевал "Полюшко". Песню долгую и тягучую. Никто ее не подхватывал, и маршировка на месте с винтовками "на плечо" продолжалась. К тому времени командир взвода и преподаватели уже уходили, и Казанов был один на один со взводом.

Но есть хотелось чертовски, и вообще дело могло кончиться тем, что Казанов, желая поддержать свое командирское достоинство, заставит маршировать с песнями после обеда.

И взвод сдавался. Коротеев негромко затягивал:

Дан приказ ему на запад…

Остальные подхватывали. Песня была нестроевая, но хорошая, и Казанов шел на уступки. Раздавалась команда "шагом марш!", взвод отправлялся дальше.

Практиковалась еще одна недозволительная вольность. Чтобы винтовку было нести полегче, ее пристегивали за антапку к ремню ранца; тогда основная тяжесть оружия ложилась на плечо, рука только поддерживала винтовку, чтобы штык наклонялся вровень с другими. В этом деле особенно усердствовали те, кто шел в середине строя. Однако Казанов обладал зорким взглядом и довольно часто вылавливал хитрецов.

Оставив винтовки в пирамидах, налегке шагали в столовую. К ней любили подходить с песней: "Кони сытые, бьют копытами…" В этом был свой курсантский юмор. Сейчас каждый готов был съесть бачок каши.

За столы усаживались по команде. Бачки с борщом и кашей пустели в короткий миг.

После обеда Ребриков и Томилевич не спали. Как только раздавалась долгожданная команда "разойдись", они устремлялись в библиотеку, брали подшивки газет, жадно вычитывали из них сообщения с фронтов. Особенно же интересовались корреспонденциями из Ленинграда.

Но о Ленинграде в газетах говорилось скупо. Было только известно, что фронт там стабилизировался. Немцы были остановлены на подступах к городу. Где проходила линия фронта, узнать было невозможно. Станции и населенные пункты именовались в газетах загадочным "Н". В лучшем случае значилась лишь начальная буква.

После большого перерыва Володька получил сразу пачку писем с различными датами. Несколько писем было от матери. Она писала, что отец по-прежнему ходит на работу, что от Андрея давно нет вестей, а Леву все не берут.

Письма были написаны знакомым с детства ровным и мягким почерком. Ребриков подолгу вглядывался в прямые строки и догадывался, что мать многое недоговаривает.

Эти письма были последним приветом из Ленинграда. Других Ребриков уже не получал. Жизнь замкнулась училищем.

Вечером после самоподготовки и короткого ужина бывала вечерняя прогулка. Возможно, в мирное время она и доставляла курсантам удовольствие, но теперь курсанты не любили ее больше побудки. Пока рота повзводно спускалась вниз, в казарменный двор, многие старались спрятаться в пустых классах или в уборной, отсидеться там до возвращения взвода, а потом снова пристроиться к нему.

Дважды Володьке удавалось это проделать, но на третий раз он попался на глаза Казанову.

— Так, — начал тот, поставив Ребрикова по стойке "смирно" перед строем. — Значит, невыполнение распорядка дня. Нарушение устава?

Ребриков молчал.

— Может, вы, курсант Ребриков, вообще против порядков?

Ребриков пожимал плечами. Казанов сверлил его своими монгольскими глазками.

— Может, вы вообще не хотите защищать Родину?

— Драть горло на прогулке не защита Родины, — срывался Ребриков.

Казанову только это и нужно было.

— Обсуждаем уставы, да? Свои законы хотим поставить. Сегодня сачкуете от прогулки, завтра с поля боя.

— Ну, это положим. Пусть пошлют…

— Разговорчики! — Казанов выдерживал паузу. — И пошлют. Отчислят от училища и пошлют рядовым.

— Пускай.

Но Казанов не находил нужным продолжать разговор.

— Два наряда вне очереди! Мыть пол, — отрезал он. — Дневальный, обеспечить тряпками.

Ах, с каким удовольствием Ребриков пустил бы в ход все свое остроумие и сказал бы Казанову, что он о нем думает! В конце концов, тот такой же курсант и так же будет выпущен лейтенантом. Правда, сейчас Ребриков был рядовым, а Казанов помкомвзвода, и с этим нужно было считаться. "Но ничего, — думал Ребриков, — придет выпуск, я тебе объясню, кто ты такой". А теперь приходилось говорить "есть!" и, повернувшись, отправляться за ведром.

Не очень-то это приятное занятие — мыть пол. Все уже храпят, а ты с мокрой холодной тряпкой должен ползать и смывать грязь, нанесенную за день сотней пар сапог.

Ребрикову пришлось заниматься этим делом вместо с Ковалевским. Интеллигент, как называли его в роте, был наказан за тот же проступок. Он тоже пытался отсидеться во время прогулки. Ковалевский не стал противоречить Казанову. Он покорно выслушал помкомвзвода и отправился за тряпкой вслед за Ребриковым.

Позже, неумело отжимая грязную воду над ведром в уборной, он философствовал:

— Понимаете, Ребриков, не имеет смысла дискутировать с Казаковым, он человек низкой интеллектуальности и не может мыслить шире установки.

Но мыл пол Ковалевский старательно, а Ребриков смотрел на него и думал о том, до чего же смешно, что этот воспитанный человек, почти инженер, наверное уважаемый в семье и на службе, как мальчик прячется по темным классам и старается потихоньку выкурить папиросу под одеялом. И Ребриков решил, что, пожалуй, хватит ему препирательств с Казановым. В конце концов, училище — лишь начало. Тут тихо и только вечно хочется есть, а вот что будет на фронте?

А есть, между прочим, хотелось всегда, и не очень понятно — почему. Курсантский паек, кажется, оставался прежним, таким, как в мирное время. По, видимо, была иная нагрузка, и пайка ребятам не хватало. Да и война, конечно, все же сказывалась на продуктах. Володька с сожалением вспоминал, что не ел батонов, которые летом продавались в ларьке.

Трудно было еще и с табаком. Курсантам табачный паек не полагался. Прежде на папиросы хватало денег. Но теперь табак можно было достать только на рынке и по очень дорогой цене. Да и вырваться в город было делом нелегким.

А покурить перед сном, на что старшиной давалось десять минут, было самым любимым делом.

Курили на площадке холодной лестницы, с нетерпением ожидая момента, когда товарищ отдаст тебе половину или треть самокрутки, которой порой хватало всего на одну длинную затяжку. Перед отбоем на лестнице велись самые интересные разговоры. Предполагали, когда же начнется контрнаступление. Были тут и молчаливые скептики и бодрые оптимисты.

Иные утверждали, что наступление наших войск начнется сразу, как только придет зима, другие надеялись на какие-то мощные десантные части, которые отрежут немцев от тылов и погубят их, как когда-то Кутузов погубил французов.

— Это были другие времена. Теперь в руках противника мощная техника. Главное теперь маневр, — качал головой Ковалевский.

— Организация армии у них сильна, — заявлял Передин с загадочной улыбкой. Он вечно чего-то недосказывал.

Многие ругательски ругали англичан, считали, что они помогают только на словах.

— В сорок третьем году собираются фронт открывать, — смеялся курсант Утробин, толстоватый белесый парень из торгового техникума.

— А раньше они и не начнут воевать, — говорил Томилевич. — Я читал, они так рассчитали свою военную экономику.

Кто-то издевательски засвистел.

— Если до сорок третьего дотянем — каждый из нас полковником будет.

Потов в разговорах обычно участия не принимал. Выкурив до половины добротно скрученную цигарку, он отдавал ее кому-нибудь из жаждущих и возвращался в казарму.

Обыкновенно дискуссия кончалась чьим-нибудь восклицанием:

— Эх, скорей бы выпускали, что ли!

Потом все расходились и сразу же намертво засыпали.

Койка Ребрикова была рядом с Томилевичем, через узкий проход спал Потов. Иногда он рассказывал соседям, как приходилось воевать на Карельском перешейке. Вспоминал какую-нибудь памятную фронтовую историю. Истории у него были длинные, и рассказывал их Потов неторопливо и тихо, чтобы не услышал дневальный. Томилевич слушал, приподнявшись на локте.

Многое из того, что рассказывал Потов, кончалось смертью товарищей. Но Потов говорил об этом спокойно, никогда ничем других не запугивал. Он говорил, что война — это кому как повезет, что смерти боятся все, только одни это скрывают, а другие — нет. И тут же уверял, что пуля ищет труса.

Ребриков любил слушать Потова. Потов был самым старшим во взводе. В Любани у него остались жена и маленький сын, и он не имел сведений, ушли ли они от немцев. Потов знал жизнь, и, хотя ему, как женатому было трудней других, он никогда не впадал в уныние. И Ребриков понимал, что Потов не испугается, когда придет время. И Володьке хотелось набраться этого раздумчивого спокойствия у старшего товарища.

Была у Ребрикова в роте одна никем не порученная ему, но уже привычная обязанность. С подъемом он отправлялся узнавать последние новости. Даже Казанов смотрел сквозь пальцы на то, что Ребриков опаздывал в строй на утренний осмотр, лишь бы узнать о том, что творится на фронте.

Радиоузел в городке работал плохо. Старый казарменный репродуктор еле хрипел или вообще подолгу молчал, причем в самые нужные моменты. Ребриков бегал к окну радиоузла, где утром принимали сводку. Нужно было пересечь широкий двор и, достигнув здания клуба, стараться услышать то, что говорил диктор из Москвы.

Известия были безрадостные, но Ребриков ходил к зданию клуба каждый день, все надеясь услышать что-нибудь утешительное.

Как радовали его и товарищей редкие вести о первых, пусть еще незначительных победах! Была разбита группировка гитлеровцев под Ельней. Значит, можно их все-таки бить. Диктор из Москвы говорил об этом с особым подъемом. В такие счастливые дни Ребриков торопился в казарму. Появлялся там, когда взвод еще стоял в две шеренги в узком межкоечном проходе.

— Сегодня в порядке!

Курсанты слушали затаив дыхание, старались не пропустить ни слова. Потом, повеселевшие, шагали к столовой, и песня возникала сама по себе, без подсказки сержанта. Даже тоскливый в часы серого рассвета двор военного городка казался в такое утро другим.

Если вести были неважные, Ребриков не спешил в роту. Его охватывало чувство, будто в том, что на фронте всё еще отступают, виноват он. Во всяком случае становиться гонцом таких известий ему не доставляло удовольствия. Ребриков задерживался и пристраивался к строю, когда курсанты уже спускались по лестнице.

Никто ии о чем не расспрашивал. Ребята и сами знали: раз Ребриков молчит — хорошего ждать нечего. Только замыкавший строй маленький Томилевич — он был левофланговым — толкал локтем Володьку:

— Что там?

— Сдали Полтаву, — нехотя отвечал Ребриков.

— Понятно, выправляем фронт, — кивал Томилевич.

Неизвестно как, но за столом плохую весть уже знали все. Ели молча. Никто не обсуждал случившегося и не строил предположений. Допив горячий чай из железных кружек, так же молча поднимались и спешили во двор — успеть хотя бы несколько раз затянуться едким дымом самосада.

А потом опять шли занятия в сумеречно освещенных классах и сыром поле. Занимались курсанты молчаливо, зло и упорно. Словно хоть этим старались отомстить еще далекому от них врагу.

Время становилось все тревожней и тревожней.

"Понадобится — мы уйдем в пещеры, но никогда не сдадим своей земли…" — прочел Ребриков однажды в газетной статье, подписанной именем знаменитого писателя.

В пещеры!..

Нет, их не было в полях, где приходилось "командовать" взводом, предполагая, что уже защищаешь родную землю. На холмах чернели промокшие избы, дрогли редкие пожелтелые березы. Некуда было уходить, не за что было зацепиться, кроме той же сырой и вязкой земли.

В октябре немцы после некоторого затишья начали наступление на Москву. По утрам Информбюро сообщало о тяжелых боях под Смоленском. Затем были оставлены Гжатск и Вязьма.

В Канск пришла ранняя зима. Обильно выпал первый рыхлый снег. Толстым чистым слоем лежал он на железных крышах казарм, на выступах забора, на скамейках, стоявших по краю плаца.

В это утро Ребриков несколько запоздал: подвели часы дневального. Было уже шесть часов, когда он выбежал на заснеженный двор. Задержавшаяся в небе полная луна резко голубела за черными силуэтами труб главного корпуса. И от этого чистого, еще не протоптанного, отливающего бирюзой снега и от резких теней на нем городок казался сказочно мирным.

Добежать до клуба к самому началу передачи он не успел, — уже говорил диктор. Ребриков прижал ухо к холодному стеклу окна и замер, стараясь как можно лучше вслушаться в то, что передавала Москва. Радио хрипело и прерывалось. Некоторых фраз невозможно было разобрать. И, вдруг он ясно и отчетливо услышал: ".. Положение ухудшилось…"

И опять безобразно захрипело в динамике. Больше понять он ничего не смог.

Еще немного помедлив, Ребриков направился в казарму.

Товарищам он сказал, что сегодня к передаче опоздал и новостей никаких не слышал.

3

Теперь из друзей в городе, вероятно, уже никого не было.

Последним, кого видел Лева, был Якшин. Он шел по улице в строю в штатском, с винтовкой и противогазом на боку. "Малыш" только помахал Берману рукой. Он даже не успел крикнуть, куда они идут.

Университет, куда хотел поступить Лева, давно эвакуировался.

Два раза Бермана вызывали на комиссию, и оба раза, осмотрев, качали головами и отпускали домой.

Уже давно город бомбили. Каждый вечер слышались глухие звуки взрывов далеко сброшенных бомб. Дрожали стены, где-то дребезжали и сыпались стекла.

Леву зачислили в команду ПВО по месту жительства.

Дежуря по ночам у ворот, глядя на пустой, затихший коридор улицы, он пробовал, чтобы скоротать тоскливое время, составлять строфы поэмы, которую собирался посвятить осажденному городу.

Стихи не получались. Одна мысль сейчас преследовала Леву: он не хотел, не мог оставаться здесь, дома, где были только женщины и старики. Там, в окопах, с винтовками в руках, сидели его товарищи, а он здесь, с сумкой на плече, должен ждать, пока зажигалка упадет на крышу его дома.

По-прежнему он много ходил по Ленинграду.

Город сильно изменился за эти дни. Народу на улицах стало мало, трамваи ходили редко. Многие магазины закрылись. Вместо памятников на площадях высились горы мешков с песком.

Как-то раз, проходя мимо дома Ребриковых, Лева зашел к ним.

Ему захотелось узнать, нет ли сведений о Володьке.

Осунувшаяся за эти дни Елена Андреевна встретила его приветливо, стараясь задержать подольше. О Володе она ничего не знала. Последнее письмо было в сентябре. Тогда он был еще в училище. Старший сын Андрей находился на фронте, где-то под Ленинградом.

— От него тоже давно ничего нет, — печально вздохнула Елена Андреевна. Потом она еще говорила, что Владимир Львович очень много работает, почти не бывает дома.

Вдруг она спохватилась, стала извиняться перед Левой, что ей нечем угостить его.

Лева вспомнил, какими вкусными гренками с абрикосовым вареньем угощала их Володина мама, когда они весной на большой перемене забегали к нему домой. При неясном свете единственного оставшегося незабитым окна он заметил, как постарела за эти дни мать товарища.

Лева внезапно попрощался с Еленой Андреевной и вышел на улицу.

Теперь было решено все.

Он не может оставаться в городе ни минуты. Если его не возьмут, он пойдет сам. Фронт недалеко. Он дойдет до него пешком и достанет себе оружие. Он докажет, что он вовсе не такой беспомощный, как о нем думают.

Два раза столкнулся он с кем-то на улице, потом чуть не попал под машину и вскоре оказался перед зданием военного комиссариата Фрунзенского района.

Лева уже дважды был здесь.

Он вошел в комнату, где ему два раза отказали. За столом, покрытым красной материей, сидел худощавый человек в суконной гимнастерке без знаков различия на воротничке. Он что-то переписывал и безучастно взглянул на вошедшего.

— Я прошу вас направить меня на фронт, — сказал Лева и сам не узнал своего голоса. — Вот мой военный билет.

— Но ведь вы же сняты с учета?

— Нет, — почти крикнул Лева, — это неправда, я не согласен! Если вы сейчас же не отправите меня, я пойду сам. — Он волновался так, что голос его сорвался.

Только теперь человек в гимнастерке увидел, что спорить с юношей невозможно. Снова он взял билет и перелистал его.

— Пишите заявление.

Лева сел и взял ручку. Буквы прыгали перед его глазами. Кое-как он нацарапал несколько слов.

— Стрелять умеете?

— Умею, — ответил Берман.

Он не лгал. В школе он изучал винтовку и стрелял в тире. Правда, всегда попадал в "молоко", по теперь он знал, он был уверен, что обязательно попадет куда следует, иначе не может быть.

Человек за столом что-то написал на углу заявления, потом выписал повестку.

— Пойдете в команду восемнадцать семьдесят, — сказал он. — Только имейте в виду, они занимаются уже давно, возможно, попадете под самую отправку.

На обороте повестки он написал адрес места, куда Берману следовало явиться.

— Спасибо, — тихо сказал Лева и, взяв бумажку, быстро вышел из комнаты.

Только на улице он прочитал адрес. Ему все казалось, что кто-то задержит его, отберет направление, снова пошлет сидеть с сумкой у ворот.

Его встретил инструктор, почему-то в морской форме. Молча прочитал повестку, недовольно взглянул на Леву и отпустил его до утра.

Теперь впереди было самое тяжелое — разговор с матерью.

Сперва она заплакала, потом стала уговаривать Леву, затем даже пробовала кричать, потом снова умоляла его никуда не ходить.

Но Лева был тверд. Он молчал и только говорил:

— Это напрасный разговор, мам. Уже поздно — я военный человек!

И Софья Осиповна поняла, что теперь уже ничто не поможет ей. Она отлично знала мягкий, сговорчивый характер сына и так же хорошо знала, что, если он твердо что-нибудь решил, нет такой силы, которая может остановить его.

Вечер она тихо проплакала. На дорогу Леве наготовила печенья из последних имевшихся в доме запасов подсолнечного масла и муки.

Отец молчал. Лева взглянул на притихшую мать, и ему стало жаль ее.

Он осторожно подошел, коснулся рукой ее плеча.

— Мама, — сказал он, — ты пойми, мама, так нельзя. Если я не пойду туда, они придут сюда, они убьют тебя и отца… Я должен защищать Ленинград, вас и себя.

Но она только плакала и все повторяла:

— Он ведь такой слабый, такой слабый… — словно умоляла кого-то оставить ей сына.

Он ушел утром потихоньку, когда родители еще спали.

На покрытом клеенкой столе оставил записку: "Мама, я скоро вернусь. Л.".

Через три дня команду отправляли.

Лева все еще боялся, что в последний момент его не признают годным и снова отошлют домой. Бывали минуты, когда на занятиях приходилось делать перебежки, тащить за собой тяжелый учебный пулемет. Лева тяжело дышал и останавливался, чтобы набраться сил, потом бежал дальше. И каждый раз он старался делать это так, чтобы никто не заметил. Однако догадывался — инструктор видит все, но только почему-то помалкивает.

И вот серым дождливым днем команда уходила на фронт.

Ремень винтовки больно резал Леве плечо, сумка с гранатами мешала идти, вещевой мешок тянул назад, а тут еще очки поминутно туманились, и приходилось вытирать их.

Шли по мокрому асфальту, по лужицам. Обмотки на ногах вскоре сделались мокрыми.

Невеселыми взглядами провожали их теперь уже поредевшие толпы прохожих. Лева старался идти как можно ровнее и смотрел только вперед.

На площади Восстания они погрузились в трамвай. Добровольцев в вагон набилось так много, что стиснутая ими кондукторша не могла двинуться. Окна в трамвае наполовину были забиты фанерой. От этого да еще от серого дня становилось особенно тоскливо.

Ехали молча. Каждый думал о своем. Вот обогнули мутные воды Обводного канала, промелькнула череда деревянных мостов, серый силуэт нового универмага на Международном, здание старой бойни, возле которой уже не было бронзовых быков.

Обтирая рукавом шинели затуманенные трамвайные стекла, Лева смотрел на знакомые улицы. Сейчас все они словно потускнели, насупились. Он вспомнил, как два года назад, в мае, их класс возили сюда на экскурсию. Как далеко то время!

У железнодорожного переезда трамвай остановился. Дальше он не шел.

Как только прекратился шум мотора, стали слышны далекие короткие пулеметные очереди и сухой треск одиночных выстрелов.

Фронт был недалеко. Лева даже не представлял себе, что война может быть так близко, совсем рядом с городом.

В ранних сумерках они быстро выгрузились, построились по четыре, потом пошли влево в огромное пустое здание школы с разбитыми окнам".

Вечером, в неуютном классе с завешенными черной бумагой окнами, с одиноко висящей на проводе лампочкой, написал он письмо Ребрикову. Ему захотелось поделиться пережитым в эти дни с теперь уже невесть где находящимся товарищем.

На голом полу, подстелив газеты вместо простынь, спали усталые добровольцы.

На миг Лева оторвался от еле видимых ему строк.

Какими родными, близкими казались ему сейчас все эти малознакомые люди, словно то были его школьные друзья. Кто из них знал, что ожидало их завтра?

Некоторое время он молча глядел на спящих. Потом поднял глаза, посмотрел на тусклую лампочку под потолком, вдруг улыбнулся, вспомнив, как мечтали они с Володькой о том, кем будут через несколько лет, затем снова склонился над бумагой, стал быстро дописывать письмо…

"Окончится когда-нибудь и эта война, Володя, — писал Берман, — неизвестно, будем ли мы живы тогда. Давай думать, что будем. Но пройдет еще немного времени, и жизнь станет прекрасной… Правда же, за это стоит бороться и даже не бояться умереть…"

Перед рассветом, когда, совершив маршевый бросок, добровольцы заняли отведенный им участок, пришел незнакомый командир. На нем были ватник и фуфайка, которая как-то по-домашнему выглядывала из-под ворота.

— Опять только что обученные? — спросил он.

Ему ответили:

— Да.

Он ничего не сказал, только вздохнул.

Скоро группами пошли по ходам сообщений. Было холодно, тихо. В некоторых местах около узких разветвлений ходов останавливались. Взяв двух бойцов, командир уходил. Через несколько минут он возвращался, оставив бойцов, и тогда остальные шли дальше. Лева заметил, что мимо некоторых разветвлений они проходили не останавливаясь.

— Вот ваша ячейка, — сказал командир Берману, — смотрите в оба, ни один немец не должен улизнуть от вас. С утра, вероятно, они полезут. Бояться не надо. Мы должны отбить их и снова занять наши старые позиции. А то они теперь наверху и видят улицы города.

Только теперь Лева заметил, какой у командира взвода был усталый голос. Вероятно, он повторял это сегодня в сотый раз. Уходя, он еще добавил:

— Гранаты пускайте в крайнем случае.

Берман остался один.

Впереди, на фоне тусклого неба, чуть чернела земля. Иногда там одиноко взлетали и таяли в небе цветные трассирующие пули.

Сейчас было не страшно. Только мешали сырость и пронизывающий холод.

Где-то рядом в ячейке, устраиваясь, возился сосед. Внезапно Лева подумал, что еще сегодня кто-то другой стоял на том месте, где теперь был он, и сразу понял, почему мимо некоторых ответвлений ходов они проходили не останавливаясь Значит, там еще были люди… А здесь? Потом он стал гнать от себя ненужные мысли, даже оглянулся, словно боялся, что кто-нибудь мог заметить его малодушие.

Чтобы занять себя чем-нибудь, он стал припоминать, где он мог слышать такой голос, как у командира взвода, и не мог вспомнить.

С рассветом по окопам долго била артиллерия, но снаряды не достигали цели. Потом немцы пошли в атаку. Сперва Лева не мог понять, что происходит впереди. Маленькие черные фигурки вдруг как из-под земли возникли среди зловещих руин домов по всей видимой ему линии горизонта и, треща на ходу из автоматов, побежали на окопы добровольцев. Небольшие фонтаны грязи вздымались то здесь, то там около них, многие немцы падали и не вставали, но бежали другие, новые. Неожиданно за спиной, над самым ухом, отчаянно стали бить пулеметы. И сразу же началась стрельба со всех сторон. Лева увидел, что сосед по окопу, застыв, припал к винтовке и тоже стрелял, а немцы все двигались, падали, снова поднимались и опять бежали прямо на окопы.

Очки Левы поминутно мутнели. Он вытирал их большим пальцем левой руки, н, когда стреляли все, стрелял и он.

Плечом он прильнул к мокрому прикладу и видел лишь кусок черного поля и бегущих по нему маленьких серых людей.

Вскоре стрельба утихла, и снова впереди на горизонте Лева увидел развалины. Командир взвода подошел к Берману, посмотрел на его побледневшее лицо, спросил:

— Ну как, страшновато?

— Ничего, — сказал Лева, — бывает страшней, — и улыбнулся.

Теперь он увидел, что лицо командира взвода было усталым и серым.

— А я, признаться, побаивался за вас, — сказал комвзвода и, уходя, кивнул Берману.

Потом принесли кашу, но есть Леве не хотелось.

Шесть раз в этот день немцы шли в атаку, но ни один из них не достиг окопов, где сидели добровольцы. И так же, когда стреляли все, стрелял и Лева, правда, он не знал, попадал ли в цель.

В середине дня сделалось совсем тихо. В траншеях повеселели и даже кое-где собирались группами — покурить, обсудить происшедшее.

Теперь Лева уже как будто привык к обстановке. Мысль о смерти не пугала его. Отчего-то он был уверен, что с ним ничего не случится. Снаряды в окопы не попадали, а пуля его не заденет.

И он стал мечтать о том, как после войны они встретятся в Летнем саду с Володькой и он расскажет Ребрикову, что было немного страшно в первые часы боя, и будет читать ему хорошие стихи, которые, конечно же, еще сочинит.

Часа через два пришел командир роты. Лева еще вчера видел его. Это был немолодой человек в длинной шинели с двумя покосившимися квадратиками.

— Товарищи добровольцы, — сказал он. — Перед нами поставлена задача: выбить врага с высоты; оттуда его наблюдатели видят сейчас наш город… По-моему, все ясно… Артиллерия сделает подготовку, потом мы пойдем и выковырнем его оттуда… Думаю, добровольцы не подкачают. Да здравствует наш непобедимый город! — закончил он.

Никто не ответил. Вдруг Лева подумал о том, что, значит, теперь побежит он, а стрелять будут немцы, и вздрогнул от прошедшего по телу озноба.

Вскоре откуда-то сзади начала бить артиллерия. Снаряды падали около немецких траншей. Огонь все усиливался. Грохот стоял такой, что приходилось затыкать уши.

Потом неожиданно стало тихо, и Лева услышал резкий крик:

— Вперед, товарищи!.. За Родину!.. За родной город!..

Голос кричавшего сорвался. Берман увидел, как рядом из окопа, с автоматом в руках, выскочил командир взвода. Лева сразу подумал: сейчас его убьют, ведь он один в поле. И внезапно, словно что-то его толкнуло, Лева подпрыгнул, лёг животом на липкую грязь бруствера и вмиг оказался наверху. И теперь уже видел, как со всех сторон из земли вылезали добровольцы, как побежали несколько человек, и Лева побежал рядом с ними. Кругом коротко, уже знакомо посвистывали пули. Очки Левы совершенно запотели, и вытирать их теперь было некогда. Сквозь туманные стекла он видел лишь слабые очертания горизонта и слышал, что где-то неподалеку сзади и по сторонам бегут люди, а сам бежал так быстро, как только мог. Спотыкался, падал, вставал и снова бежал. И вдруг невероятная радость охватила его при мысли, что вот он, равный среди этих ребят, бежит в атаку, чтобы отогнать немцев от своего города. Очки его упали, но он не остановился, только подумал, что потом обязательно вернется сюда и найдет их.

Вдруг словно кто-то тяжело и зло ударил его в грудь. Лева споткнулся, выронил винтовку, и красная пелена залила его глаза.

— Не сообщайте маме, что я ранен! — крикнул он и ничком ткнулся в землю.

4

Нелегко пришлось Нине в первые дни в госпитале.

Народу тут и в самом деле не хватало, а раненые поступали и поступали.

Нина делала все то, чем никогда не приходилось ей заниматься прежде дома. Она мыла окна, подметала тесно заставленные койками палаты, носила тяжелые мешки с бельем и убирала за ранеными.

Вскоре Нину и еще нескольких молодых девушек стали обучать премудростям госпитальной службы.

Нина оказалась одной из самых способных. Она ловко помогала при перевязках и при этом умела так мягко обращаться с ранеными, что тем, кажется, становилось легче переносить боли.

Уставала она в эти дни чрезвычайно. Вечерами, перед тем как все в госпитале стихало, Нина опускалась на табуретку в комнате за палатой и, положив на колени натруженные руки, предавалась молчаливому отдыху.

Однако стоило ей услышать чьи-нибудь шаги, она мгновенно вскакивала с места и снова принималась за работу. Больше всего Нина боялась показать, что устает.

Старание ее вскоре было замечено. Нину назначили сменной по палате. Через сутки она вместе с опытной сестрой несла дежурство. По ночам, не смыкая глаз, сидела за маленьким столиком в углу пахнувшего хлорной известью и смесью лекарств бывшего школьного зала.

Раненые называли ее "сестричка" или "нянечка" и старались при этом еще улыбаться — эти небритые дядьки с шершавыми руками и нескладные скуластые парни.

Иногда ее просили что-нибудь почитать. Нина принесла из дому увесистый том "Хождения по мукам". Книга пришлась по вкусу, кажется, всем. Нина чувствовала, как затихала палата, слышала, как сдерживались даже те, кому было трудно.

Кажется, нетерпеливей всех ожидал минуты, когда начнется чтение, молоденький, уже выздоравливающий лейтенант Дергунов. Это был светловолосый парень с хорошим, открытым лицом и льняными волнистыми волосами. Он никогда ничего не требовал от Нины, но так смотрел на нее своими серыми глазами, что можно было подумать, радовался тому, что попал в госпиталь.

Когда она закрывала книгу, Дергунов больше других жалел, что чтение окончилось.

Нина была внимательна и ласкова с этим внезапно краснеющим, если ей приходилось подходить к его койке, парнем.

Она не придавала этому особого значения, но огорчилась, когда, вернувшись после суток отдыха, увидела койку Дергунова занятой другим. Он был переведен в команду для выздоравливающих и, значит, снова отправится на фронт.

На следующее утро, когда Нина, сдав дежурство, выходила из госпиталя, ее встретил смущенно улыбавшийся Дергунов. Теперь он был в военной форме, в ладно перетянутой ремнями шинели.

Форма шла лейтенанту. Прежде, в больничном одеянии, как-то терялась его статная широкоплечая фигура. Теперь же в нем чувствовалась мужественность.

Нина поздоровалась.

— Еще не уехали?

— Нет, сестричка.

— Называйте просто Нина. Вы уже не в палате.

— Есть. Вы домой сейчас?

— Да.

— Можно, я пойду с вами? Мне по пути.

— А вы разве знаете, где я живу?

— Нет, но мне все равно по пути.

Они пошли рядом. Нина приготовилась слушать Дергунова, а он, наверное, ждал, чтобы заговорила она. Прежде, когда Дергунов лежал в палате, им приходилось подолгу беседовать. Лейтенант рассказывал ей о городе на Оке, где он провел свое детство, о военном училище, о товарищах по службе.

О фронте Дергунов почти ничего не говорил. Будто прибыл в госпиталь не после ранения под Смоленском, а по болезни. Он даже утверждал, что ничего очень значительного не пережил. Ранило, и все. Говорил об этом просто, без рисовки.

А сегодня Дергунов молчал. Он молчал до самого ее дома, а когда пришло время прощаться, вдруг стеснительно сказал:

— Знаете, я два билета в театр достал. Подходящая, говорят, вещь. Не хотите пойти?

Нина знала, как трудно было попасть в театр, и понимала, что достать билеты для Дергунова оказалось нелегким делом. Сама она в театре давно не была, да ее туда и не тянуло. Но отказать — это значило обидеть его, и Нина сказала:

— Ну что же, товарищ лейтенант, можно.

Он сразу оживился:

— Знаете, не называйте меня по званию.

— А как?

— Ну, просто Глеб.

— Хорошо, просто Глеб, — улыбнулась Нина.

Они условились встретиться у входа. Нина пришла вовремя — она вообще не любила никуда опаздывать, — но лейтенант уже ждал ее.

В этот вечер шла веселая комедия из жизни летчиков. Нина видела ее еще в Ленинграде, и спектакль тогда ей понравился. Но теперь она поняла, что все, что происходило на сцене, и отдаленно не напоминало жизнь. Так было не похоже и глупо. Нелли Ивановна играла легкомысленную и капризную девушку, не сумевшую вовремя оценить влюбленного в нее простоватого парня, а затем, когда он сделался героем, горько и запоздало раскаивавшуюся.

И Нине вдруг стало стыдно за мать. Так неестественно и нелепо показалось поведение героини пьесы.

Но спектакль принимали отлично. Зал смеялся и даже порой прерывал действие аплодисментами. Дергунов все время отрывался от сцены и поворачивал лицо в сторону Нины. Они сидели в девятом ряду, на самой середине. Лейтенант, видно, очень гордился тем, что добыл такие хорошие места и что он доставил Нине столько удовольствия. Если бы он знал, что на сцене играла ее мать!

В третьем действии, когда погасили свет, Дергунов осторожно положил свою ладонь на Нинину руку. Она не отняла ее, боясь обидеть лейтенанта, но не ощущала ничего, кроме неловкости.

Когда кончился спектакль, Дергунов пошел провожать ее. Было темно, лишь синел внезапно обильно выпавший снег.

Недалеко от своего дома Нина остановилась, она боялась, что может столкнуться у дверей с матерью. Ей не хотелось этой встречи. Но Дергунов понял движение Нины по-своему. Он повернулся к ней и взял ее за руку.

— Нина, — тихо начал он. — Знаете… Конечно, вы, может быть, не очень-то и поймете…

Она догадалась — он решился на объяснение.

— Не надо, — перебила его Нина.

— Но я бы только хотел…

— Все равно не надо, Глеб, — решительно повторила она.

Дергунов умолк и отпустил ее руку.

— У вас есть друг?

— Да, — кивнула Нина. Это была неправда, но она решила — так будет лучше.

— Я завтра отбываю, — сказал он.

— Уже?

— Да. Спасибо вам за все. Прощайте!

Он уже совсем по-другому, крепко сжал ее ладонь и сразу же исчез в темноте.

— Всего вам хорошего, Глеб! — крикнула Нина ему вдогонку. — Всего-всего!

Утром в госпитале ее ожидала новость.

Знаешь, только молчок, — сказала ей одна из сестер, шустрая и говорливая Клава. — Есть сведения, что мы скоро переберемся туда, где стреляют. Как ты к этому?

— То есть что ты хочешь сказать? — не поняла Нина.

— Ну, непонятливая!.. Если госпиталь поедет на фронт? Ты же вольнонаемная.

— А разве война только для военных?

— Нет, конечно… — как-то разочарованно протянула Клава. — Но я думала…

Но она так и не сказала, что она думала, и быстро ушла.

5

Томилевич обладал отличным, прямо каллиграфическим почерком и строчил так же быстро, как говорил. Человек с хорошим почерком в армии никогда не пропадет. И Томилевич вскоре заделался ротным писарем. Из этого положения он немедленно извлек некоторые выгоды: освободился от утренней зарядки, преспокойненько сидел в казарме по вечерам, пока остальные курсанты роты шагали строем по сырым затемненным улицам.

Кроме того, он теперь бывал посвящен в некоторые военные тайны.

В поздние часы, когда рота, не ожидая команды, разом засыпала, Володька разузнавал у Томилевича новости. Он толкал Томилевича кулаком в бок и говорил: "Какие там новости?"

Томилевич делал вид, что спит, и даже притворно свистел носом, но Володьку не так-то просто было провести.

"Томилевич, слышишь? — продолжал он. — Какие там дела?"

Тогда Томилевич внезапно делал полный оборот под одеялом, поворачивался к Ребрикову и выпаливал что-нибудь очень краткое, вроде: "Чш!.. Скоро выпускают..", а затем снова делал вид, что спит, и уж тут добиться чего-нибудь было невозможно.

Но бывали случаи, когда Томилевич и сам таинственно сообщал новости.

Это произошло в один из последних дней. Ночью Томилевич прошептал Ребрикову:

— Только молчок! Скоро едем.

— На фронт?

— Какой фронт. Дальше в тыл. Передислоцируемся. Кажется, в Среднюю Азию.

Впрочем, эта новость являлась не такой уж тайной. Всем было известно, что в Канске уже больше недели, как организовался Комитет обороны. По отлогим берегам реки, на которой стоял город, рыли противотанковые укрепления. Внутри военного городка тоже творилось необычное. Курсанты заметили, что на склад училища свозят хлеб, в библиотеке укладывали книги в большие багажные ящики.

Но все же авторитетное сообщение Томилевича сразило Володьку.

Опять на восток… Но куда же? Ведь там и железных дорог-то раз-два — и обчелся.

На стене в клубе висела огромная карта Советского Союза. В редкие свободные минуты Ребриков и Ковалевский любили ее рассматривать. Получалось, что если сравнивать территорию, захваченную немцами, с площадью всей страны, — земли советской оставалось еще во много раз больше. Однако за Волгой, за Уральским хребтом городов значилось все меньше и меньше, а железные дороги тянулись одинокими редкими змейками.

После очередного осмотра карты оба приходили в такое унылое настроение, что в конце концов перестали на нее смотреть вообще.

Но от событий не спрячешься. Дни наступали один тревожнее другого. Каждое утро радио, как ни твердо старался говорить диктор, приносило вести все безрадостней и грознее.

Ребриков совсем перестал бегать вниз слушать сводку. Какого черта он будет сообщать всем неприятности!

Однажды — это случилось днем на занятиях в лесу — кто-то принес весть о том, что сдан город Орел.

Майор Енов, преподаватель минного дела, умолк на полуслове. Ребриков заметил, как дрогнули его обветренные губы.

— Орел? — переспросил майор. — Орел… Это очень нехорошо. — Он помолчал и добавил: — Совсем нехорошо.

Это был на редкость замкнутый и молчаливый человек. Но, видно, и он был не в силах скрыть охватившей его тревоги.

Орел! Ребриков сразу же увидел перед собой знакомую карту. Орел находился где-то совсем неподалеку от Москвы. Что же это такое получалось?!

Взвод притих, глядя на задумавшегося майора. Все чего-то ждали. Словно от того, что скажет сейчас он, зависела дальнейшая судьба родной страны.

Но майор столь же быстро пришел в себя и приобрел обычный строгий вид, как и неожиданно разволновался.

— Что же, — сказал он, спокойно оглядев стоявших перед ним курсантов. — Давайте продолжать занятия.

В казармы шли, как обычно, бодро, с винтовками на плечах, с песнями. Особенно браво старались проходить мимо госпиталя на улице Луначарского. Из чисто вымытых окон его всегда выглядывали круглолицые девчата в белых косынках. Курсанты вольничали, поворачивали головы, подмигивали, строили смешные рожи и подталкивали друг друга. Девушки в окнах улыбались.

И сегодня все было так же. Сосед по шеренге тронул локтем Володьку:

— Смотри. Во глаза какие!

Ребрпков оглянулся. Из окна второго этажа их взвод внимательно рассматривала девушка в белом халате. Но привычке он было хотел отпустить шуточку, но только открыл рот… и не произнес ни слова.

Это была Инна Долинина. Конечно же, это она. Он не мог ошибиться.

Ребриков знал, что Нина должна быть в Канске. Он видел театральные афиши с фамилиями ее отца и матери. Но в госпитале?! Вот уж где он никак не ожидал ее увидеть. Узнала ли она его? Может, и узнала. Почему бы иначе так смотрела? Вот дурацкая история. Он даже покраснел. Теперь она увидит, какой он герой. Идет война, люди там бьются за Москву, взят Орел, а он распевает песни в Канске, ходит с винтовкой, давно списанной с вооружения.

Было просто до обидного смешно, когда в казарме их с Перединым задержал старшина и велел поправить койки.

Какие тут койки!

Когда они потом догоняли взвод, Ребриков спросил на ходу Передина:

— Как думаешь, что будет с Москвой?

Передин остановился, посмотрел на Ребрикова своими равнодушными, немного навыкате глазами и, жуя хлеб, который всегда носил в противогазной сумке, спокойно сказал:

— Сдадут.

Этим коротким словом он будто хлыстом ударил Ребрикова. Тому захотелось тут же дать в безразличную физиономию Передина. Как мог он так говорить!.. Сдать Москву!..

Даже подумать о таком страшно!

И Ребриков вдруг, спокойно и презрительно поглядев на Передина, сказал:

— Эх ты, куриная душонка… Сдадут! И у тебя поворачивается язык?

Передни сразу как-то сжался, вяло залепетал:

— Да я ведь так… Кутузов тоже сперва…

Но Володька не стал его слушать, он только сплюнул в сторону и с тех пор сторонился этого парня.

Как-то вскоре, когда взвод шел в поход на лыжах, Ребриков и Ковалевский уклонились в сторону и на время потеряли товарищей. На узкой лесной просеке им навстречу попалась старая бабка. Она несла молоко в город на продажу. Ребриков и Ковалевский попросили продать им по кружке молока. Деньги бабка брать отказывалась. Назвала лыжников соколиками, потом спросила:

— Что дальше-то будет, родные?

— А ничего, бабушка. Победим, вот увидишь, победим, — неожиданно весело сказал Ребриков. И деревенская бабка, кажется, поверила ему. Она спрятала кружку в мешок и задумчиво сказала:

— Должны, сынки, ведь все земли поднимаются.

Неизвестно, о каких землях она думала, но простые эти слова запомнились Володьке надолго. И вот теперь, в тяжелые дни, когда там, на фронте, решалась судьба Москвы, он отчего-то думал ее словами: "Должны, могут… Ведь все земли против них поднимаются".

В молчаливом, тревожном напряжении прожили первые дни декабря. В шесть утра толпой задерживались внизу у репродуктора.

"Внимание, говорит…"

И каждое утро щемящее тревожное чувство охватывало всех. Но вот слышалось третье слово: говорила Москва, и облегченно вздыхали курсанты, и снова начинался тяжелый курсантский день военного времени.

Это случилось двенадцатого ночью, когда усталая рота уже отходила ко сну. Кто-то из соседней казармы вбежал в помещение. Пренебрегая всеми строгостями распорядка, крикнул:

— Ребята, по радио передали… "Поражение немцев под Москвой"!..

С ходу прыгнув в сапоги, в нижнем белье, наперегонки бросились вниз. Репродуктор, который, кстати сказать, уже почти неделю молчал, казалось, не выдержал и хрипло и сбиваясь, будто сам волновался, сообщал новости. Никто не замечал холода. Словно не веря своим ушам, счастливо переглядывались курсанты: "Это так, верно? Мне не кажется? Ведь ты тоже слышишь?"

Еще долго потом, несмотря на окрики дневального, шумела взбудораженная рота:

— Теперь нас выпустят.

— Сейчас пойдет.

— Конечно, — соглашался Ковалевский. — В наступлении нужны люди.

— И без вас вояк хватает, — шутил Потов.

Но и рассудительному Потопу тоже хотелось поскорей покинуть стены отгороженного от войны военного городка. В конце концов он сказал:

— Зимой дела будут. На всех работы хватит.

Потом наконец заснули. И, слушая потрясающий казарму могучий храп, счастливо улыбался дневальный.

6

С декабря все переменилось в театре.

Немцы откатывались от Москвы. Каждый день освобождались города, названий которых прежде никто не знал или, во всяком случае, не помнил. Нарофоминск, Волоколамск… Малоярославец. Теперь они казались такими знакомыми и родными. Их отыскивали на картах, восхищались звучностью русских названий. Находили в этом что-то символическое.

Кто-то из актеров высчитал, что — если наступление пойдет так и дальше — летом война будет кончена.

Теперь не приходилось больше думать над мучительно горьким вопросом: куда же эвакуироваться еще, куда катиться дальше?

Нелли Ивановна словно забыла о неудобствах квартиры, о холоде на сцене и отсутствии горячей воды.

Вскоре пошли совсем обнадеживающие вести. Был взят Ростов. Под Новый год десантники выбили немцев из Керчи и Феодосии.

Долинин принес пьесу о войне. Это была первая пьеса, рассказывающая о том, что происходило на фронте. Хотя и очень наивная, она порой трогала и вызывала слезы. Постановку решили посвятить первым победам.

Актеры рьяно взялись за дело. Как себя ведет человек в бою, они не знали, но вкладывали в роли весь пыл и умирали на сцене патетически.

Нелли Ивановна в новой пьесе играла девушку-партизанку. Роль была небольшая и обрывалась посередине спектакля. Но других подходящих ролей не было, а участвовать в этой пьесе ей хотелось непременно.

С Ниной теперь виделись редко, — когда Нелли Ивановна возвращалась из театра, дочь, если в этот день не была в ночном дежурстве, уже спала.

Как-то раз утром, когда они обе оказались дома, Нелли Ивановна отважилась на серьезный разговор с Ниной. Сперва она заговорила о том, что слышала, — в Москву собираются возвращаться некоторые театры, потом сказала:

— Тебе тоже пора подумать о будущем. Все скоро станет на свое место, и ты должна быть там, где тебе следует находиться.

Нина не сразу поняла мать:

— О чем ты?

— Ну, об этом, твоем госпитале. Сейчас для тебя это вовсе не обязательно.

— Но, мама! — Нина даже снисходительно улыбнулась. — Не хватает, чтобы ты еще сказала, что мне это не очень идет.

Нелли Ивановна вздохнула. За последнее время ей становилось все труднее и труднее говорить с дочерью.

— Да, но твоя музыка? — продолжала она. — Ведь ты все забудешь. А потом — кончится война и тогда что?

— Поступлю в телефонистки, — пошутила Нина, но тут же добавила: — Нет, мама, это не так. Войне еще совсем не конец. А вот от моей музыки сейчас никому ни капелечки пользы.

— Может быть, по-твоему, и от театра никакой пользы? Может быть, и мне следует пойти в санитарки?

— И от театра небольшая польза.

Нелли Ивановна уже не на шутку сердилась:

— Так почему же, по-твоему, каждый день так набит зал? Почему все военные рвутся к нам в театр?

— Потому что… — Но Нина и сама не знала почему. — В общем, — продолжала она, — я музыкой сейчас заниматься не могу. И потом, — лицо ее вдруг сделалось серьезным, — я давно хотела тебе сказать, мама. Я, наверное, скоро уеду.

Куда еще?

— Я не знаю куда, но наш госпиталь, кажется, сделают фронтовым.

Нелли Ивановна давно ждала этого часа. По сейчас, когда время пришло, она не выдержала и почти беззвучно заплакала. А потом, достав платочек, вытерла слезы.

Нине стало жаль мать.

— Не надо, мама, — сказала Нина, гладя ее руку. — Ты можешь быть спокойна: наш госпиталь не медсанбат, он будет в тылу. Я вернусь жива и здоровехонька.

Нелли Ивановна вытерла слезы.

— Поступай как хочешь, — сказала она. — Ты уже не девочка. Только знай, если с тобой что-нибудь случится… И потом, есть же и другие госпитали… Все начальники бывают у нас в театре…

— Не надо, мама, — повторила Нина.

Нина уехала из Канска скорей, чем того ожидала ее мать. А затем отправился в командировку в Куйбышев Долинин. Там теперь находился Комитет по делам искусств.

Нелли Ивановна осталась одна. По вечерам, когда она бывала свободна от спектаклей, она все равно шла в театр. Одиночество для нее было невыносимо. После спектакля кто-нибудь из актеров провожал ее домой.

Одна — в неуютной, не своей квартире. Нелли Ивановна пила теплый чай из термоса и экономно расходовала сахар. Потом она брала книгу — что-нибудь позанимательней, подальше от войны — и забиралась в постель. Но развлекательное чтение не шло в голову, и, отложив в сторону книгу, она долго думала о дочери и о муже. Странно, но теперь ей порой начинало казаться, что в жизни ей не так-то уж и повезло, как думалось прежде, а ведь совсем недавно представлялось, что все сложилось отлично.

Иногда она вспоминала Латуница. Где он? Жив ли? Может быть, это происходило потому, что Нина становилась все больше похожей на отца. Однажды Нелли Ивановна подумала о том, что было бы, если бы она не ушла от него. Может быть, с годами все сложилось бы иначе, но театр… И она гнала прочь от себя ненужные воспоминания.

В феврале из Куйбышева приехал Борис Сергеевич. Привез сухофрукты и килограмм настоящего кофе. Он был возбужден и свеж, как в прежние хорошие времена.

Удалось договориться о переводе театра на Северный Кавказ.

— Это тебе не Канск, — говорил он, с удовольствием прихлебывая черный кофе, который варил сам. — Ростов наш и Донбасс тоже. На Кавказе сейчас совершенно безопасно.

На общем собрании в театре радостную весть сообщили всем. Актеры встретили ее аплодисментами. Долинин прибавил еще от себя, что, по полученным сведениям, на Кавказе все есть и цены умеренные.

Отъезд был назначен на конец марта.

Глава четвертая

1

Случилось так, что в январе Ребриков отсидел трое суток на губе, — так именовалась среди курсантов гауптвахта. Очутился он там следующим образом. Взвод шел в наряд. Казанов назначил Ребрикова дневальным по уборке. Ребриков заспорил, а когда сержант стал настаивать на своем, обругал Казанова. Тот доложил лейтенанту, и лейтенант дал Ребрикову трое суток.

На гауптвахте пребывало еще трое парней. Днем, облачившись в шинели третьего срока службы, без ремней, они пилили дрова для бани. Вечером, сидя на голых топчанах, вели долгие разговоры.

В общем, на губе было не так уж плохо. Курсантский режим дня был нарушен, и получалось нечто вроде отдыха.

На белой облупленной стене Ребриков по памяти нацарапал идущие от Москвы дороги, кружки ближайших западных городов. По этой "карте" решали, как наступать дальше, спорили, шумели, выбирали направление дальних ударов.

За этим занятием их и застал лейтенант, когда пришел забирать Ребрикова. Лейтенант был немногим старше курсантов и сам, наверное, был не прочь поспорить, но он был командиром, а это ко многому обязывало. Оглядев схему, он снисходительно улыбнулся:

— Ну, полководец Ребриков, давайте в расположение.

Конечно, он был хорошим парнем, этот лейтенант Максимов, и Володьке даже стало как-то не по себе за свою "трудновоспитуемость". А главное, по пути в казарму лейтенант не сказал ему ни слова упрека, вообще ничего не сказал. А это уже было хуже всего.

Но тут пошли такие дела, что стало не до переживаний.

Первую сногсшибательную весть принес Томилевич?

— Братцы, выпускают!

Сперва ему не очень поверили. Томилевич уже десятки раз приносил подобные сведения. Но когда после обеда отменили сон и приказали сдавать оружие, сомнений не осталось.

Вечером уже распределяли по командам. Возбужденные, еще не верящие в свое счастье, без пяти минут командиры слонялись по коридорам.

— Куда тебя?

— На Воронеж. А ты?

— Черт его знает! Почему-то в Забайкалье.

Ребриков с большой группой был назначен в Москву в НКО. Было обидно, что опять направляют в тыл, но спорить не приходилось. Томилевич в единственном числе отправлялся к иранской границе. Других посылали в Сибирь и за Волгу.

В первый раз курсанты были вызваны в кабинет начальника училища. Он пожелал всем удачи, сказал, чтобы не падали духом, если первое время в частях будет трудновато. Потом пожал выпускникам руки. Команде, в которой был Ребриков, сказал:

— Вы едете в затылок главного удара. Участок серьезный. Не подведите! — и улыбнулся.

Всю ночь рота не спала. Обменивались далекими домашними адресами и сохранившимися помятыми фотографиями. Балагурили, надеялись встретиться в Берлине.

Ребриков адресов не брал и своего никому не давал. Говорил:

— Будем живы — найдем друг друга.

В последние дни ему повезло: он получил сразу пять писем — четыре от матери, одно от Левы. В каждом письме мать умоляла писать как можно чаще, о себе сообщала кратко: "…мы с папой живем мыслью о встрече с вами".

Впрочем, письма все были старые, написанные не позже октября, и понять из них, как идут дела в Ленинграде, было невозможно.

Из письма Левы, тоже очень давнишнего, он узнал, что друг его оказался в народном ополчении.

Ребриков улыбнулся. Он как-то очень живо увидел Левку в военной форме, которая, конечно же, была не по нему.

"…Мы еще встретимся, Володька, — писал Лева большими буквами и, как всегда, криво. — Еще станем ходить по улицам нашего замечательного города, в который никогда не ворвется враг. Помнишь, мы говорили с тобой об этом на Литейном? Вот уже октябрь, а немцы там, где были. Придет весна — и мы их прогоним отсюда…"

— Придет весна, придет, — повторял Ребриков сам себе, складывая письмо.

Утром никто не хотел вставать. За долгие месяцы решили отоспаться. На табуретках лежали те же курсантские гимнастерки, только с иными, неумело пришитыми петлицами, с золотым ободком-кантиком и красными квадратиками.

Лейтенант! Это слово звучало сейчас, как сказочное "Сезам, отворись!" Лейтенант! Тебе уже не может приказать мести пол Казанов. Ты с ним на равных. И командир взвода тоже только лейтенант, как и ты. Лейтенант! Какая пропасть между рядовым курсантом, которому любой, кто носит хоть треугольник на петлицах, может сделать замечание! Да, за это стоило и пострадать.

Собственно, кроме кубиков и петлиц, ничего отличительного, комсоставского, не выдали. Выпускникам говорили: "Оденетесь в частях". Но выпускники на это надеялись слабо. Неожиданно открылось, что в роте немало хитрецов. Кое-кто вытаскивал из чемодана давным-давно приготовленные легкие сапоги — несбыточную мечту каждого вновь испеченного командира. Кое-кто, оказывается, уже умудрился обменять на складе курсантскую шинель на бывшую в употреблении, но все же двубортную — командирскую. Кто-то вынимал из вещевого мешка порядком смятые, но настоящие командирские бриджи. Да, это был не выпуск мирного времени, когда молодые лейтенанты покидали училище в новеньких, подогнанных в талию кителях и блестящих сапожках. Время настало другое.

Еще в Ленинграде Ребриков раздобыл себе ремень со звездой на пряжке. Теперь он с удовольствием надел его. Шинель, хоть и курсантская, была неплохо подогнана. Правда, шапка и сапоги были солдатскими. Но все же, кажется, он выглядел вполне достойно.

Перед тем как уйти навсегда из училища, выстроились квадратом на плацу. Начальник училища произнес напутственную речь и впервые назвал стоящих перед ним курсантов командирами.

Ребрнков плохо слушал речь полковника. Он думал о том, что человеку всегда трудно расставаться с тем, к чему он привык. Вот и ему, так мечтавшему об этом моменте, сейчас было немножко грустно прощаться с этим двором, обнесенным облупленным каменным забором, с домиком, где находилась аудитория тактики, с шумной, вечно пахнувшей щами столовой, где от веселых поварих и ему иногда перепадала лишняя порция каши с мясом.

Послышалась команда, и взвод за взводом недавние курсанты стали покидать военный городок. Шли строем, без оружия. Почти у каждого в руках был фанерный сундучок с витиеватыми узорами по коричневому лаку на крышке. Других чемоданов в магазинах Канска не нашлось.

Когда проходили мимо знакомого госпиталя, Ребриков нарочно поднял голову. Ему захотелось, чтобы вот сейчас его увидела Нина Долинина. Пусть посмотрит. Может быть, он и не вернется. Но госпиталь был пуст. Никто не выглядывал из больших окон.

До Ярославля команды ехали вместе. Вагон почему-то дали дачный, сидячий. Но не все ли равно. Кое-как расселись по скамейкам. Делили хлеб, масло, консервы, выданные на дорогу. Потом быстро все уничтожили и стали петь. И вдруг кто-то, кажется Томилевич, в шутку затянул:

Дядя Ваня хороший, пригожий…

И весь вагон дружно грохнул:

Дядя Ваня всех юношей моложе…

Кто-то позади Ребрикова пел эту легкомысленную песенку особенно старательно. Володька обернулся. Это был Казанов. Он распевал "Дядю Ваню" с каким-то лихим озорством, и Володька дружески улыбнулся бывшему помкомвзвода, забыв все прежние обиды.

В Ярославль прибыли в три часа ночи. Тут командам предстояло расставаться. Отсюда пути расходились.

Пошли на вокзал. В большом, тускло освещенном зале не было ни одного свободного местечка. Люди спали на бывшей буфетной стойке, на закрытом газетном киоске, прямо на грязном кафельном полу, положив под голову мешки. Тяжело храпели куда-то едущие солдаты.

Тут же в углу кучкой сидели командиры, направлявшиеся с фронта в академию. На них были простые солдатские ватники и серые шапки. Только по петлицам, выглядывавшим из воротов ватников, можно было догадаться, что это командиры. Они ели хлеб с колбасой и запивали кипятком.

Ребриков и Томилевич подошли к ним. Один из командиров, смуглолицый, с легким шрамом над бровью, улыбнулся, обнажив белые ровные зубы:

— Смена. Из училища? Добре.

— Ну, как там, на фронте? — спросил Ребриков.

— Разно бывает.

И Ребриков так же вдруг согласился, как спросил:

— Понятно.

Поезд на Москву отправлялся через час.

Пришло время прощаться. Теперь уж действительно, может быть, навсегда.

Казанов глянул в глаза Ребрикову, сказал:

— Не носи лиха. Служба…

И Ребриков ответил:

— Да ну тебя. Чего там…

Только Томилевич не выдержал, обнял Володьку:

— Эх, жалко, не вместе назначили…

С Северного вокзала в Москве Ребриков позвонил тетке, сестре отца, но ему ответили, что Мария Львовна давно эвакуировалась. Живет на Урале, в Березняках. Больше звонить было некуда. Домой послал телеграмму: "Нахожусь Москве еду фронт", хотя еще сам не знал, куда едет. Не верил и в то, что телеграмма дойдет домой.

Москва лишь начинала приходить в себя после недавних тревожных недель.

Стоял серый туманный день, и от этого улицы казались еще суровее. В переулках чернели хвосты очередей. Трамваи и машины шли сквозь сдвинутые к тротуарам противотанковые "ежи"

Повсюду, в метро, на углах, проверяли документы. Молодых лейтенантов поминутно останавливали. Старший вынимал из-за пазухи бумаги, предъявлял их. Патрули козыряли им и отпускали.

В Москве получили новое назначение. Ребриков и еще несколько ребят направлялись на юг, в город, неподалеку от которого проходил фронт.

Поезда ждали два дня. Ночевали на Курском вокзале. Там работал душ, и удалось отлично помыться. Но спать приходилось в агитпункте. Другого места не было. Штурмом брали вечером эстрадные подмостки. Это было все же лучше, чем лежать на полу. Утром снова шли в душ. Однажды повезло, пробились в ресторан "Метрополь", пили пиво и ели отбивные котлеты.

Поезд, в который наконец сели, был переполнен фронтовиками. Устраивались по десять человек в купейном отделении.

Вот и уплывала Москва. Мелькали кривые улочки мало знакомого дорогого города. Огромные дома стояли среди почерневших, почти деревенских лачуг, каких Ребриков никогда не видел в Ленинграде. На окраинных улицах теснились сдвинутые по сторонам надолбы. Над поездом низко пролетел самолет с красными звездами.

Все отчего-то молчали.

2

И вот Ребриков попал на передовую, — на передовую, о которой так много говорили в училище и которую с трудом представляли себе курсанты. В конце января он уже оказался в действующем полку. Как здесь все было не похоже на строгий график училищной жизни.

Тыл полка приютился в нескольких чудом уцелевших избах большого села. Ребриков увидел своими глазами то, что до сих пор видел только на бледно отпечатанных газетных фотографиях. Страшное зрелище представляли ряды почерневших русских печей среди пирамид пепла, смешанного со снегом, там, где еще недавно была сельская улица. Печально и бессмысленно высились голые трубы на фоне серого зимнего неба. От сожженных изб исходил горький запах. И не верилось, что еще недавно в очагах здесь теплился огонь, жили люди.

Тихо, совсем не так, как это представлялось Ребрикову, было в расположении штабных землянок. Лишь издали доносилась нечастая пулеметная дробь, да порой слышалось, как где-то, ахая, рвались невидимые мины.

Если мина шлепалась где-нибудь поближе, дневальный в первом отделе, молодой круглолицый парнишка в не по росту просторной шинели, спокойно отмечал:

— По дороге бьет. Пристрелялся, сволочь.

Все это пока было не таким уж страшным. Во всяком случае, Ребриков ожидал худшего и не очень-то еще верил, что это и есть передовая. "Нет, — думалось ему, — передовая будет там… В батальонах, в ротах. Вот где достанется".

На третий день его вызвали к командиру полка.

По курсантской привычке Ребриков еще раз протер суконкой до последней возможности начищенные головки грубых сапог, пальцами оправил шинель под ремнем и заспешил в штаб.

Возле дверей командирской комнаты он остановился, чтобы перевести дух, проверил, посередине ли находится звездочка на ушанке, и взялся за скобу.

— Разрешите, товарищ подполковник?

— Входите.

Командир полка был немолод. Проседь серебрилась в его зачесанных назад волосах и ежиком подстриженных усиках. Сидя за столом, он спокойно и, как показалось Ребрикову, немного устало посмотрел на прибывшего командира.

— Здравствуйте, товарищ лейтенант Ребриков, — сказал он, поднимаясь и протягивая руку. Затем немного помолчал, снова опустился на стул и неожиданно спросил: — Ну, чему же вас там научили?

Как было ответить на такой вопрос? Не ляпнуть же в самом деле: "Всему". Легкая краска выступила на лице Ребрикова. Но помог сам командир.

— Тактику знаете? — спросил он.

— Знаю, — твердо сказал Ребриков.

— Карту хорошо читаете? С оружием знакомы?

— Знаком.

— Ну, так вот. — Командир полка разглядывал Ребрикова так, будто прикидывал, на что он может быть годен. — Ну, так вот… — продолжал он. — Пойдете командовать ротой. В третий батальон. Командир — капитан Сытник. Хороший командир, боевой.

— Ротой?! — Ребриков не сразу понял приказ. Такого он никак не ожидал. Он был убежден, что ему дадут взвод… И вдруг — рота…

— Да, ротой, — кивнул подполковник. — А что вы удивляетесь, ведь вы лейтенант и учились более полугола, а у нас взводами сержанты командуют. Вот и на вашем месте сейчас старшина. Ступайте в подразделение и принимайте роту. Приказ будет. Ну… — И он крепко пожал Ребрикову руку. — Желаю успеха. Думаю, училища своего не подведете. А училище у вас хорошее. Выдающиеся командиры его кончали.

Никогда Володька не представлял себе, что в земле можно так, почти по-домашнему, устроиться. Здесь жарко топились печурки, уютно, как керосиновые лампы, светили коптилки, ловко смастеренные из артиллерийских гильз. И топчаны у командиров стояли аккуратно прикрытые байковыми одеялами. Конечно, удобства были относительные. Но ведь Володька представлял, что ночевать придется на снегу и жить в открытых окопах.

Первые ночи он спал плохо. Чутко прислушивался к тому, как взрывались где-то вблизи снаряды. Иногда приподнимался на локте и поглядывал на своего связного Сергеенко: не замечает ли тот, что командиру не по себе. Но Сергеенко ничего не замечал или делал вид, что не замечает. Во всяком случае, он так преспокойно посапывал носом, что можно было подумать, спит не в километре от передовой линии немцев, а у себя дома на Полтавщине. И, глядя на спокойного связного, Ребриков пытался убедить себя, что война не так уж страшна: пули, конечно, посвистывают, но если понапрасну не высовываться где не надо — не заденут, да и мины и снаряды в траншеи попадают редко.

Еще в училище приготовился Ребриков принять на фронте взвод самоотверженных героев — молодых широкогрудых ребят, в полной выкладке, в касках и с противогазами на боку. А в окопах сидели уже немолодые дядьки, с усами и щетинистыми щеками, в потасканных шинелях, в почернелых полушубках, курили самокрутки и вели разговоры об оставленных дома делах. И, глядя на этих уже обжившихся на войне людей, понял Ребриков, до чего же были смешны там, в училище, он и его товарищи со всеми своими портупеями и медными пряжками.

И все же порой отсутствие пуговиц на гимнастерках раздражало его.

Однажды, когда он крепко "продраил" бойцов за давно не мытые котелки, он, уходя, услышал сдержанное, но все же донесшееся до его ушей: "Понятно, из инкубатора.."

Ребриков сделал вид, что не расслышал злой реплики, ко она задела его за живое. Значит, его считают цыпленком, посмеиваются и собираются посмотреть, каким он окажется, когда дойдет до настоящего дела. Ну, приведись такой случай, он им докажет.

И случай не заставил себя ждать.

Не прошло и трех суток — пришел приказ разведать новые огневые точки противника по фронту роты и проверить надежность ночной обороны врага. Двух разведчиков прислали из штаба полка, командира Ребриков должен был выделить сам.

Как ни протестовал политрук, но Ребриков убедил его, что для пользы дела с разведчиками пойдет он сам.

Долго, очень долго помнил он потом, чего натерпелся в ту ночь. Они пробирались к немецким позициям по метру, до полуночи. Он не отставал от других. Страшила мысль, что каждую минуту их могут обнаружить и смерть тогда — лучшее из того, что можно будет выбрать. Но еще больше боялся Ребриков отстать от товарищей: тогда он уже не сумеет посмотреть в глаза бойцам. И он полз и полз за разведчиками — сердце предательски громко стучало под овчиной, — пока не стала ясно слышна немецкая речь и боец справа шепнул:

— Дальше нельзя. Теперь запоминайте…

В свои траншеи возвратились к утру. Недавно полученный белый полушубок был разодран. Мечта Ребрикова превысить задание и вернуться с "языком" не осуществилась, но с тем, что от них требовалось, они справились. А главное… главное, он теперь знал: страх можно подавить, если стиснешь зубы и скажешь себе: "Не трусь!"

Донесение было отправлено вовремя, а потом немалого труда стоило связному Сергеенко уложить на топчан своего молодого командира, который сразу же мертвецки уснул, рухнув телом на дощатый шаткий столик.

Он не знал, сколько времени проспал. Очень взволнованный, Сергеенко тряс его за плечи:

— Товарищ лейтенант, командир полка требует.

— А-а? — Он не сразу сообразил, чего от него хотят. — Что, командир, где? — Потом поняв, схватил трубку с такой поспешностью, что чуть не опрокинул телефонный ящик. — Семнадцатый слушает!

— Это вы, — послышался в мембране сухой голос. — Кто вам разрешил самовольничать?

Ребриков молчал.

— Я вас спрашиваю, семнадцатый. Кто вам приказал?

— Я сам, — глухо произнес Ребриков.

— Ах, сам… скажите, какой герой отыскался. Мне такой героизм не нужен.

— Слушаю.

— На первый раз выговор, а вторично — отдам под суд. Людей бросать, мальчишка!

В трубке щелкнуло и стихло. Ребриков на всякий случай подержал ее еще некоторое время возле уха, а затем осторожно положил на аппарат. Он взглянул в сторону застывшего в напряжении связного и вдруг весело подмигнул ему и высунул язык:

— Видал? Попало…

Но его вовсе не расстроил разговор с командиром полка. Не испугало бы его и куда более строгое наказание. Он знал, что сделал главное — проверил себя. Он, пожалуй, и впредь не струсит, когда будет нужно.

С той памятной ночи и в самом деле иначе стали поглядывать бойцы на своего нового командира. Как только показывался лейтенант в каком-либо блиндаже, там сразу поднимались, старались поскорей ликвидировать непорядок, убрать с глаз командира лишнее.

Немного прошло времени. — недаром говорят, день на войне за неделю идет, — а Ребриков уже представить себя не мог без своей роты. Особенно привязался он к связному Сергеенко. И не только привязался, но и кое-чему у него научился.

Когда впервые явился к нему немолодой, со следами оспы на лице красноармеец, Ребриков с удивлением подумал: "Какой же это связной?" Он ждал ловкого и быстрого парня, этакого Петьку, какой был в кино у Чапаева, а тут вдруг дядька за сорок, с ремнем ниже живота. Позже стало ясно: нескладный на вид Сергеенко оказался незаменимым для командира роты. Никак не ожидал Ребриков, что почувствует со стороны старого бойца такую заботу. Чай в кружке командира появлялся, неизвестно откуда, всегда горячим. Когда Ребриков, продрогший, приходил с обхода взводов, у Сергеенко обычно находился для него глоток водки. Связной уверял, что сберег ее с прошлого раза, но Ребриков отлично знал — свою порцию он давно выпил.

Не первую войну жил в окопах Сергеенко. Молодым парнем уже сражался он с немцами в империалистическую. "Може, вин тот же старый Фриц, що тогда був, и сыдыть против мене", — порой философствовал Сергеенко.

Было у Сергеенко в запасе столько историй, что хватило бы, наверное, не на один год. В часы затишья рассказывал связной командиру про то, как участвовал он в Брусиловском прорыве, про Зайончковского, "солдатского генерала", как звали того в окопах, про то, как конники лошадиным потом выводили заедавших их до тоски вшей. "Як с ходу рубаху с тела и зараз пид брюхо ей — уси пипроподуть", — говорил Сергеенко. Удивляло еще Ребрикова, что связной на память знал по фамилиям всех своих бывших полковых, ротных, батальонных и взводных, как он их называл. И заметил Ребриков, что, слушая Сергеенко, всегда можно узнать и намотать себе на ус то, что может пригодиться во фронтовой жизни, и не раз задумывался над тем, уж не нарочно ли учит уму-разуму своего молодого командира хитрый связной.

Как-то раз Ребрикова срочно вызвали из землянки. Перед ним стоял командир полка. Ответив на приветствие лейтенанта, велел вести показывать ротное хозяйство. Молча подполковник и Ребриков обошли блиндажи и ячейки, побывали на кухне. Командир полка ничем не восхищался и ничего не ругал, а когда кончил обход и они остались одни с Ребриковым, сказал:

— Кажется, по-человечески рота живет. — И, оглядев Ребрикова, спросил его: — Ну как, привыкли немножко?

И Ребриков весело ответил:

— Привыкаю будто, товарищ подполковник!

Командир полка вздохнул, поглядел на обжитые землянки, на дым, что стлался над подтаивающим снегом, и задумчиво проговорил:

— Засиделись мы тут. Будто и торопиться некуда.

И действительно, тишина вокруг была такая, что, казалось, люди залезли в землю просто из озорства.

Спустились в землянку. Подполковник разделся и поел вместе с Ребриковым супа и каши, которые принес Сергеенко. И как-то сразу превратился командир полка в доброго гостя, простого и доступного. Он расспрашивал связного, где тот служил, и неожиданно выяснилось, что бывали они с Сергеенко где-то почти рядом и воевали под началом одних и тех же командующих. Когда довольный этаким поворотом дел связной понес на кухню посуду, командир полка, закурив, сказал ему вслед:

— Настоящий солдат.

Не приходило раньше в голову Ребрикову, а тут подумалось, что и в самом деле слово это, такое старое и точное, — солдат — удивительно шло к Сергеенко.

Вскоре к Ребрикову начало прибывать пополнение. К удовольствию командиров взводов, да и самого Ребрикова, новички оказались народом обстрелянным, и потому беспокоиться, как поведут они себя в бою, не приходилось.

Именно Сергеенко навел его в те дни на мысль, что, наверное, скоро придется им наступать.

И в самом деле, как и все солдаты на войне узнают новости раньше начальства, не ошибался старый связной. Вскоре вызвал Ребрикова к себе комбат, немногословный, добродушный капитан Сытник.

— Получай боевое крещенье, лейтенант Ребрнков, — сказал он.

Намечался прорыв на участке батальона. Дальней задачей ставилось занять железнодорожную станцию и перерезать дорогу. Ближайшей — внезапным ударом овладеть деревней Тупичи, где засиделись немцы.

Роте Ребрикова следовало выступать первой, другим его поддерживать.

— Гляди. — Капитан пристально изучал командира роты. — Людей зря не губи. Хитростью надо… У них там под каждой крышей пулемет. Сам ведь видел, разведчик-доброволец. — И он безобидно рассмеялся.

Операция была назначена на следующее утро. Имелось еще время на обдумывание. Вот когда припомнились слова преподавателя тактики: "Ваше решение…" Через полчаса Ребриков уже сидел у себя в блиндаже, разглядывая слабо прочерченные горизонтали на копии с куска карты — "сотки", и, как некогда над школьной задачей, грыз кончик карандаша, чертил, прикидывал. Когда план был готов, Ребриков запомнил его наизусть и уничтожил бумагу.

Тишина в эти дни стояла над позициями необыкновенная. Притихли и немцы, словно почуяли недоброе.

Теперь в роте было еще двое командиров взводов с курсов младших лейтенантов. Оба старше Ребрикова и уже успели повоевать. Ставя задачу перед взводами, командир роты старался говорить с ними баском, но не сомневался в том, что ребята отлично догадывались, что он за птица. И опять он припомнил добрые советы училищных командиров и повторил памятные слова полковника Петрова так, будто это был его собственный опыт:

— Людей дергать не надо. Пусть поедят, выспятся…

Однако, как он сам ни хотел поспать перед наступлением, сделать этого не удалось. Ребриков вертелся на топчане и поминутно зажигал спички, поглядывал, сколько времени на старых карманных часах Сергеенко, — своих у него не было. Мысли, сменявшие одна другую, не давали сомкнуть глаз. Что принесет ему утро? Счастливый прорыв, победу?.. Может быть, награду, портрет в дивизионной газете? А что, если его рота начнет новое крупное наступление? Зазвучат по радио названия освобожденных городов… А может, найдет он завтра смерть среди этого пустынного снежного поля, и никто не будет знать, что это он, лейтенант Ребриков, со своими бойцами были первыми, кто бесстрашным ударом прорвал оборону немцев. Было удивительно сладко думать о себе, смелом и безвестном, отдавшем жизнь за других. Закрывая глаза, он старался припомнить дом, лицо матери, свой всегда плохо прибранный стол… Потом вспомнились друзья:

Лева, славный дылда Чернецов… Последний вечер в школе, ссора с Долининой…

В четыре часа Ребриков пошел по блиндажам. Предварительно он побрился, хотя брить, собственно, было нечего, и надел свежий подворотничок. Перед боевым делом люди должны видеть командира таким, словно он готовился к параду.

Ровно в пять разбуженная по тревоге рота начала подъем из траншей. Тяжело дыша, бойцы переваливали через бруствер и оказывались теперь на открытой позиции. Чуть синел рассвет. Впереди были проволочные заграждения, заранее перерезанные полковыми саперами. Надо было достигнуть балки — границы переднего края и там сосредоточиться для удара.

Рота медленно приближалась к спасительной балке. Ползти было трудно. Холодные комки снега забирались в рукава, в валенки, автомат оттягивал руку. Впереди и позади себя Ребриков слышал сдержанное дыхание десятков людей.

Два отделения во главе со старшиной Фетисовым должны были по сигналу отвлечь внимание противника, сам Ребриков с основными силами роты — осуществить внезапное нападение. Во втором эшелоне двигался со взводом младший лейтенант.

Как только откроют демонстративный огонь бойцы слева и немцы начнут отвечать, Ребриков со своими ребятами бросится с фланга и создаст панику. Те, кто будет следовать за ними, станут закреплять успех.

Таково было его решение.

Лощины достигли, благополучно. Ребриков крепко сжимал в руке часы, доверенные ему Сергеенко. До боли напрягал зрение, чтобы без спички увидеть, когда большая стрелка достигнет условленного часа. Стало жарко. Он расстегнул полушубок. Сорок пять минут… Пятьдесят… Пятьдесят пять… Пятьдесят девять… Что же молчит Фетисов?!

И вдруг послышались одинокие, тонущие в серой мгле выстрелы. Затем забил пулемет. И тотчас же ответили немцы… Так, так… Еще немного. Часы, казалось, треснут в руке Ребрикова. Он поспешно засунул их в карман гимнастерки, но тут же заставил себя спокойно застегнуть пуговку и взвел собачку автомата.

— Начинаем, Сергеенко.

— Пишлы, товарищ командир, — деловито кивнул тот.

— За мной, за Родину!.. — крикнул Ребриков. Но крика не получилось, голос сорвался. Да его бы все равно не было слышно в треске выстрелов, которые все усиливались.

— Вперед!

Рота двигалась по днищу оврага. Сейчас он кончится, будет дорога. Ребриков торопился, не видя ничего, кроме синеющего холма впереди.

Ноги увязали в снегу. Его уже перегнали. Он видел, как двое бойцов сбросили на ходу полушубки. Вот людей впереди все больше и больше. Сколько их там? Они взбираются вверх. Ну, родные, дорогие! И вдруг — он сперва даже не понял, что случилось, — где-то свистнуло раз, другой. Поднялись наверху маленькие буруны снега. Послышался стон. Несколько бойцов кубарем скатилось в овраг.

— Куда же вы?! — Ребриков, кажется впервые, грубо выругался. Он рванулся вперед и лишь взобрался, чтобы взглянуть, чего испугались ребята, как что-то, словно хлыстом, ударило его по левой руке. Он увидел вырванный клочок меха на рукаве и инстинктивно повалился в снег. Теперь он уже ясно слышал, как впереди били немецкие пулеметы. Их было не меньше двух или трех.

— Не ранены, товарищ лейтенант? — Сергеенко тащил его вниз за полу полушубка.

— Нет, будто нет.

— Скидывайте овчину.

Рука была задета выше локтя. Но это был пустяк, почти царапина. Только сочилась кровь.

— Заживет, — сказал Сергеенко. Он сильно перетянул руку командира и туго многократно перебинтовал ее.

Ребриков смотрел на людей. Они были подавлены не меньше своего лейтенанта. "Как же так, как же так? — недоумевал он. — Откуда могли немцы узнать, что он пойдет отсюда?" И вдруг мелькнула мысль: "А что, если сейчас ударить со стороны Фетисова? Ведь если немцы раскрыли его план, нужно перехитрить их. Сделать вид, что мы продолжаем попытку пробиться здесь, а там…"

— Сколько раненых? — спросил он.

— Трое.

— В тыл, — скомандовал Ребриков. — Сержант Тимков с отделением и пулеметом остается здесь. Из лощины не выходить. Стреляйте из всего, что есть. Патронов не жалейте, и ни с места! Остальные за мной!

Боль была терпимой. Он мог двигаться, ходить, бегать… Ребриков быстро пошел назад вдоль лощины. Он ведь знал же, знал… И должен был провести за собой людей.

Через десять минут он был возле Фетисова.

— Все провалилось, — сказал тот мрачно. — Они ждали оттуда. Здесь только один пулемет. Они знают, что кулак там.

— И очень хорошо! — обрадовался Ребриков. Он оглянулся на разгоряченных бойцов и сбросил полушубок.

— Э-э, не дило, — покачал головой Сергеенко. Он опять был рядом и поднял полушубок.

— После, после, — отмахнулся Ребриков. — Товарищи, пойдем отсюда. Тут слабое место. За мной, ура!

И снова он бежал по снегу, и снова слышал, как сзади и рядом, тяжело дыша, падая и подымаясь, бежали люди. Его уже опять перегоняли многие, а впереди то замолкал, то снова бил пулемет. И вдруг будто кто-то подставил ему подножку. Он повалился в снег головой, вовсе не чувствуя ни боли, ни удара, и, падая, услышал, как все вокруг стихло.

Потом стало вдруг темно. Он увидел глаза матери. Она совсем низко склонилась над ним и сказала: "Вот он".

3

Тихо стало в еще недавно столь шумных комнатах квартиры Ребриковых.

С тех пор как старая Аннушка в последний раз закрыла дверь за ушедшим с повесткой в руках Володькой, словно заглохла здесь жизнь. Владимиру Львовичу уже не приходилось ворчать по поводу того, что вечно занят телефон. Аппарат молчал. Не слышно было частых звонков в квартиру и громкого хлопанья дверьми. Не звучали больше ни смех, ни громкие голоса молодых людей.

Война вошла и в эту мирную квартиру. Даже над кроватью Аннушки висела сумка с противогазом, хотя заставить ее надеть на себя маску так и не удалось.

Елена Андреевна, как и другие домохозяйки, ходила дежурить на улицу. Она сидела у ворот в ожидании воздушной тревоги, чтобы затем уговаривать прохожих укрыться под каменными сводами проезда во дворе.

По-прежнему в шесть часов утра Владимир Львович слушал сводку Совинформбюро, каждый раз надеясь узнать что-нибудь утешительное. Но утешительного не было. Немцы неудержимо рвались на восток. Фронт приближался к городу. Он был где-то уже совсем неподалеку.

Так же как и в мирное время, гладко выбритый и подчеркнуто аккуратный, Владимир Львович уходил на работу. Теперь он покидал дом раньше обычного. Машина лаборатории была мобилизована. Он добирался до службы трамваем.

Вскоре город начали бомбить.

Сперва это показалось не таким страшным. Где-то вдали ахало, в квартире дрожали стекла, потом снова всё стихало.

В эти дни Владимир Львович приходил домой поздно, мрачный, усталый. Он все ожидал, что на фронте вот-вот что-то резко изменится, войдут в действие какие-то новые мощные силы и немцы под Ленинградом будут разбиты, и все больше убеждался в тщетности своих ожиданий.

А затем начался обстрел города. Дальнобойная артиллерия врага уже достигла его окраин.

Однажды Владимир Львович пришел совершенно подавленным. Долго и тщательно мыл руки. Так долго, словно забыл, что делает, потом сказал:

— М-да… Говорят, немцы в Пушкине, в Петергофе… Кто бы мог такого ожидать…

Как-то в квартире появился Андрей.

Это было настолько неожиданно, что счастливые старики, кажется, забыли обо всех невзгодах. Словно с появлением живого и невредимого Андрея приходила победа.

Андрей сильно похудел за эти месяцы и весь будто как-то подсох. Он был таким бронзово-коричневым, каким никогда не приезжал с юга. Военная форма уже об-леглась на нем и сделалась привычной. Сапоги на младшем лейтенанте Ребрикове были кирзовые, такие широкие в голенищах, что неизвестно, на какие ноги шились. Наган болтался в брезентовой кобуре, висевшей на таком же брезентовом ремне.

А глаза у Андрея были живыми, с огоньком, какими редко бывали прежде.

Все трое стариков собрались в столовой и глядели на него с восторгом, надеждой и печальным предчувствием неизбежного расставания.

— Остановили! Дальше не пройдут, — сказал Андрей.

Он пил чай, принесенный из кухни Аннушкой, и все почему-то оглядывал стены квартиры. Оглядывал так, будто хотел все получше запомнить.

— От Володи давно ничего нет, — вздохнула Елена Андреевна.

— Не беда, напишет, — успокаивал мать Андрей.

Владимир Львович все пытался подробней расспросить сына о том, что происходит на фронте, интересовался, достаточно ли есть оружия и так ли уж действительно страшны немцы.

Андрей скорей отшучивался, чем отвечал на вопросы отца, потом задумчиво сказал:

— Не вышло все-таки так, как ему хотелось, сорвалось!

Он ушел так же внезапно, как появился, и просил не беспокоиться, если придет не скоро. С собой он для чего-то захватил старый Володькин школьный транспортир.

Блокада!

Это слово вошло однажды и скоро стало таким же привычным, как "зима", "холод", "война"…

Давно уже Владимир Львович не ходил на работу. Лабораторию закрыли. Не было материалов, почти некому было работать. Сперва Владимир Львович очень скучал, не находил себе места. Куда-то ходил, где-то требовал, чтобы ему дали работу. Но людей в городе оставалось больше, чем их можно было занять, и полезного дела ему не находилось.

Поздней осенью потух свет и встали трамваи.

Они так и остались стоять на том же месте, где их застала минута, когда по проводам перестал течь ток. И каждый, кто проходил по улицам, мог вспомнить: "Вот в этом вагоне я ехал в последний раз. Вот тут я вышел и пошел дальше пешком, а трамвай так и застрял здесь навсегда".

Когда начались снегопады, снег некому было убирать. На крышах окаменевших троллейбусов и трамваев лежали огромные белые подушки.

Однажды как-то печально, словно предсмертно, прохрипело в трубах и перестали падать последние капли. Водопровод отказал. Теперь воду Аннушка носила издалека. Несмотря на то что ей было под шестьдесят, она оказалась выносливее других.

Не стало дров. Владимир Львович вспомнил годы гражданской войны и сам соорудил маленькую печурку-"буржуйку". Делал он это обстоятельно, как привык делать все в жизни. Он даже что-то чертил, придумывая наиболее экономичный способ нагрева.

К блокаде он сперва отнесся как к явлению кратковременному и утверждал, что дело победы не за горами. Порой он бывал до наивности оптимистичен, считая, что трудности не так уж сложно пережить. Сперва он изобретал новые блюда. Вычитывал в книгах, чем может себя поддерживать человек, когда лишается нормальных питательных продуктов. Что-то варил на печурке и составлял специи, повышающие жизненные силы.

Но паек становился настолько мал, что изобретательству Владимира Львовича пришел конец. Наступило то, о чем многим раньше только приходилось слышать. Неотвратимо надвигался голод.

В переулке легли сугробы снега с человеческий рост.

Старики жили теперь втроем в одной комнате. Аннушка спала на старом диване возле окна. В окнах, в которых целыми осталось всего два стекла — остальные вылетели от сотрясенья во время обстрелов, и их забили фанерой, — были видны те, кто еще ходил по улицам. Но пешеходов с каждым днем становилось все меньше и меньше. Зато печальные похороны с впряженной в салазки женщиной и укутанным в тряпье трупом сделались привычным зрелищем.

Владимир Львович не любил смотреть в эти дни в окно. Лишенный возможности умыться горячей водой, плохо выбритый, он либо бесшумно бродил по выстывшей квартире, либо сидел, прислушиваясь к медленному и равнодушному постукиванию метронома в репродукторе. Как-то он сказал жене:

— Он стучит, чтобы напомнить нам, что мы живем.

Вскоре Владимир Львович слёг.

Это было в то время, когда уже начали увеличивать паек. В город через Ладожское озеро стали поступать продукты. Елена Андреевна и Аннушка еще были на ногах. Обе они, отказывая себе во всем, боролись за жизнь Владимира Львовича, и старания их не прошли даром. К весне Владимир Львович поднялся на ноги.

Город медленно приходил в себя. Стаял снег на улицах, а вместе с ним исчезли и зимние печальные картины.

И вот весной, когда для всех уже зримо затеплилась надежда, силы внезапно оставили Елену Андреевну. Больное сердце не выдержало. Наступила реакция.

Теперь уже Владимир Львович делал все, чтобы снасти жену. Несмотря на жесткость законов военного времени и блокады, в городе нашлись люди, которые предлагали продукты в обмен на вещи. Даже дорогие вещи шли за бесценок. Ковер меняли на две банки сгущенного молока, чайный сервиз на полкилограмма чеснока. Владимир Львович не торговался, ни с кем не спорил. Ом был одержим идеей спасения жены и удовлетворялся лишь тем, что не подавал руки людям, с которыми вынужден был производить постыдный обмен.

Но добываемые с таким трудом продукты не шли впрок больной. Несмотря на пережитый голод, аппетит у нее был ничтожный.

Полулежа на подушках, Елена Андреевна, превозмогая боль, часто вспоминала о сыновьях.

— От Володи ничего нет, и от Андрюши тоже давно ничего… — говорила она и тут же успокаивала не то себя, не то других: — Да и откуда же взяться письмам, ведь почты еще нет.

Потом она ненадолго умолкала и говорила:

— Но я знаю, они оба живы.

Это случилось в конце марта. Утром в наружные двери квартиры громко постучали. Аннушка поплелась отворять. Затем вернулась и сказала Владимиру Львовичу, что его спрашивают со службы. Бледная, насмерть перепуганная, она не вошла в комнату, а оставалась в коридоре.

Владимир Львович поднялся и, удивившись, кто бы мог к нему явиться, пошел к выходу.

В коридоре его ожидал рослый сутуловатый военный с тремя кубиками на петлицах. Сразу, как только увидел приближавшегося к нему Владимира Львовича, военный, будто виновато, произнес:

— Только не беспокойтесь. Ничего плохого я вам не принес.

Сутуловатый старший лейтенант сообщил, что Андрей Ребриков был ранен на Невской Дубровке и теперь лежит в госпитале на Петроградской стороне.

— Все происходит нормально, он уже ходит, — поспешил успокоить стариков военный. Из кармана шинели он вытащил обернутый в армейскую газету пакетик: несколько кусков пиленого сахара.

— Вот, Андрей просил передать.

Владимир Львович стал отказываться. Говорил, что сахар сейчас больше нужен сыну, но пришедший продолжал виновато улыбаться и повторял:

— Нет уж, возьмите! Он обидится…

Обрадованная благополучным поворотом событий, Аннушка стала звать старшего лейтенанта остаться, выпить чаю. Но он отказался. Сказал, что у него в городе еще много разных дел.

Владимир Львович и Аннушка провожали его как близкого и дорогого друга. Елене Андреевне они рассказали все, как было. Только, уже от себя, Владимир Львович добавил, что Андрей ранен совсем легко и теперь чувствует себя хорошо.

Через несколько дней Владимир Львович решил пойти на свидание к сыну. Путь на Петроградскую сторону надо было проделать пешком, но Владимир Львович, несмотря на протесты, утверждал, что на это вполне способен.

С утра он оделся потеплее и, взяв палку, вышел из дому. Впервые за долгие дни он шел по знакомым улицам и удивлялся тому, до чего они мало изменились, хотя все сделалось другим.

Владимир Львович поглядывал на исхудалых, неторопливо шагавших прохожих. Он шел не спеша, пытаясь рассчитать свои силы, но сил его оказалось слишком мало. Внезапно он почувствовал, что ноги отказываются идти. Едва достигнув Невского, Владимир Львович закачался и, с трудом добредя до ближайшей тумбы у ворот, беспомощно на нее опустился и тяжело задышал.

Попытку навестить сына в госпитале он отложил до первой оказии с каким-нибудь транспортом.

Елена Андреевна надеялась, что Андрей вскоре придет сам.

Но её надеждам увидеть сына не суждено было сбыться.

В апреле, когда яркое солнце уже заглядывало в оставшиеся целыми окна закоптелой комнаты, Елена Андреевна умерла. Она умерла спокойно, даже как-то незаметно для других, как жила всю свою скромную жизнь.

Владимир Львович принял ее смерть молча, но снести удар для него оказалось слишком тяжело. Он снова слег.

Елену Андреевну захоронили в братской могиле на Серафимовском кладбище, как тысячи других в то страшное время.

Проводила ее на кладбище одна Аннушка.

4

Труппа театра, которым руководил Долинин, покидала Канск ранней весной, когда по крутым улицам города, пробив толщу льда, бежали быстрые шумные ручьи.

Дали один классный вагон для всех. Но все же расположились в нем не без удобств, по-домашнему. Чем дальше шел поезд на юг, тем шумней становилось в купе. В плохо промытые окна било веселое солнце. Даже заядлые картежники прерывали игру, чтобы полюбоваться зрелищем оттаивающих полей. Позади осталась тревожная зима сорок первого года: холод, недоедание. Впереди маячил сытый Северный Кавказ.

Проезжали восточный край Украины. Стали проплывать белые домики под почерневшей соломой. В полях чуть зеленели всходы.

Подстелив клетчатый плед, поджав ноги в чулках без туфель, Нелли Ивановна лежала на нижней полке и силилась заснуть. Долинин сидел напротив, курил и читал газету.

Уже больше месяца Нелли Ивановна не имела известий от Нины, а теперь даже не знала, как сообщить ей свой новый адрес.

Нина была на фронте. Это пугало Нелли Ивановну. Она представляла себе черное поле, кругом горят деревни и все время рвутся бомбы и снаряды, а среди всего этого кошмара, ее Нина тащит на носилках раненого.

"Ужас, какой ужас!"

Она открыла глаза и посмотрела на Долинина, который дремал, откинувшись на спинку сиденья. Лицо его, как прожектором, было резко освещено солнцем.

— Ты думаешь, Нина не вернется, когда узнает, что мы на юге? — спросила она.

— Сомневаюсь, — проговорил Долинин, не открывая глаз. — Ты же знаешь, как она упряма. Вот и этот фронт, это такое сумасбродство…

— Но почему же? — Нелли Ивановне вдруг захотелось вступиться за дочь. — Ведь это же так естественно в ее возрасте… И потом — она комсомолка.

Долинин открыл глаза и так удивленно посмотрел на жену, что можно было подумать — заметил в ней что-то очень любопытное.

— Полагаю — там бы отлично обошлись и без нее, — сказал он и снова опустил веки.

Нелли Ивановна вздохнула и опять повернулась к стене.

Кто-то из первых вышедших на стоянке принес волнующую весть:

— На путях эшелон с эвакуированными из Ленинграда!

Вагон, где ехала труппа, мгновенно опустел. Все бросились к эшелону. Каждый надеялся найти кого-нибудь из знакомых или хотя бы расспросить о судьбе своего дома.

Земляки потрясли актеров: перед ними были люди-тени, лица которых отливали безжизненной синевой. Они неохотно отвечали на вопросы.

Знакомых никто не нашел. Зато узнали о смерти многих известных людей, о том, что в стенах Пушкинского театра играет оперетта. В вагон вернулись подавленными, друг с другом почти не разговаривали.

Когда прибыли в Горек, там уже было тепло и солнечно. Помещение театра оказалось небольшим и очень уютным. Местная труппа временно перебралась в рабочий Дом культуры на окраине города. Площадь вокруг театра обступали зазеленевшие каштаны.

Расселились в маленьких чистых домиках с садами и огородами, говорили: "Живём, как на даче".

И опять был переполнен театр, и опять к прячущемуся от наседающих зрителей администратору приходили командиры и просили сделать для них исключение, так как они завтра отправляются на фронт.

Ждали лета. Ждали новых счастливых побед.

5

Ребриков не был ни убит, ни даже тяжело ранен. Позже он вспоминал, как очнулся в какой-то жарко натопленной землянке. Он был прикрыт полушубком. Над ним склонился Сергеенко.

— Ничего, товарищ лейтенант, — успокоительно поднимал он руку. — Всё ничего.

— Где мы?

— Тупичи, вот де. Це было паше, потом немцив, теперь опять наше.

— Значит, взяли?

— Взяли. Вы трошки спокойненько…

— А что у меня?

— Ничого. Ногу малость повредило. Ничего… Кость не захватило. — И, как бы виновато, добавил: — А я, старый, все целый, скажи какое дело…

— Надолго я, Сергеенко?

— Месяца на два, балакают. Сейчас вас отвозить будут. Оце я вам трофей припас, у немца в окопах нашли. — И он показал две кругленькие коробочки. — Щиколатки.

Ребриков улыбнулся.

— Не богато, конечно, — продолжал Сергеенко, — а все же зараз трофей!

И еще помнилось, как прощался с ним связной, когда выносили носилки. Вытер слезу и сказал всего два слова:

— Эх, лейтенант, лейтенант…

После медсанбата Ребриков попал в госпиталь, прибывший из тыла и развернувшийся в городке прифронтовой полосы.

Это был один из тех небольших городов южной России, судьба которых оказалась счастливее западных собратьев, ибо их миновал ужас немецкого нашествия.

В госпитале Ребриков проскучал два месяца.

В эти весенние дни Ребриков многое передумал и прочитал все, что можно было отыскать в госпитальной библиотечке. Впервые в эти дни он целиком прочел "Войну и мир" и поразился: как близка эта книга тому, что происходило теперь. Было странно, что далекие герои ее получались похожими на знакомых по училищу и полку.

Газеты в госпиталь приходили с опозданием. Ребриков узнавал новости почти недельной давности. Писали о деморализации в гитлеровских армиях, о значении предстоящих боев. Больше всего он боялся, что вернется в часть, когда уже будет поздно.

Иногда Ребриков думал о том, почему тогда у Тупичей немцы разгадали план атаки, который он считал таким хитрым?.. Как они могли догадаться? Предательство?! Чепуха! Его план не знал никто до утра.

И вдруг однажды, когда он, задумавшись, сидел на скамейке в госпитальном саду, ему отчетливо припомнились слова капитана Сытника: "Учтите — орешек твердый. Тупичи уже два раза пытались брать".

Так вот в чем было дело! Он, значит, повторял уже чей-то неудавшийся план, а думал, что действует очень хитро и неожиданно. Они рванулись именно туда, откуда их ждали немцы. И успеха они добились лишь тогда, когда сумели по-настоящему провести врага, делая вид, что по-прежнему бьются здесь, а на самом деле перенеся удар в слабое место немецкой обороны. Да и там бы им одним ничего не сделать, не ударь рядом соседние роты…

"Ах ты черт!" В волнении Ребриков даже поднялся со скамейки. Так ведь это же план не его, а Сытника или командира полка. Это они послали его роту туда лишь затем, чтобы отвлечь внимание немцев. Там только демонстрировали наступление. Да, но почему комбат об этом не сказал ему? Не верил? Нет. Конечно же он щадил самолюбие молодого командира, который должен был устраивать спектакль вместо того, чтобы наступать самому… А может быть, командир полка думал, что, узнав свою задачу, они не станут биться так рьяно? Хитрая же это штука — война!

Ребриков больше не мог сидеть на месте и, уже совсем не хромая, зашагал по саду. По пути он расшвыривал палкой прошлогодние листья. Он опять направился к начальнику отделения. Тот сидел в своей маленькой, отгороженной белой крашеной фанерой комнатке и что-то писал. Ребриков вошел без разрешения. Остановился против стола и так же, как уже не впервые, умоляющим тоном произнес:

— Товарищ военврач, скоро вы меня выпишете? Я же совершенно здоров и только зря уничтожаю паек.

Начальник отделения снял очки, поглядел на не очень-то франтоватого в госпитальном халате Володьку и, улыбнувшись, сказал:

— А-а, лейтенант Ребриков? — Он снова нацепил очки и опять посмотрел что-то в бумагах. — Завтра назначены на выписку. Довольны?

— Да, да, да! — почти прокричал Ребриков. Он, кажется, был готов обнять и расцеловать этого толстенького медицинского майора. — Спасибо!

Он бросился к себе в палату. Сообщил новость соседям по койке. Но на месте сидеть не мог. Взял книгу и немедленно отправился сдавать ее в библиотеку. Он снова шел по саду. Шел быстро, без палки, даже не заметив, что забыл ее в палате.

Задумавшись, Ребриков не обратил внимания на группу девушек в белых халатах, куда-то спешивших навстречу и весело переговаривающихся. Когда он поравнялся с ними и поднял глаза, он увидел, что на него бросила быстрый взгляд и, кажется, вспыхнула одна из сестер. Нет, ему не показалось… Это была Нина. Ребриков остановился. Если Долинина — она сейчас же обернется. Он ждал. Девушки удалялись белой стайкой, и ни одна из них не посмотрела назад. Нет. Конечно же ему показалось. Ему теперь повсюду видятся знакомые. Не может же быть она одновременно и в Канске и здесь. А если все-таки она?! Возможно, она не поверила, что это он. Поди узнай-ка его в этой фланелевой хламиде!

Ребриков терялся в догадках. В палате он спросил у одной из сиделок, где прежде находился госпиталь.

— В Канске целую зиму стояли. Страху за Москву натерпелись, — вздохнула та.

Больше сомнений не было.

Ночью Ребриков спал плохо. Решения являлись одно за другим. Надо пойти отыскать ее, сказать, что он рад ее видеть здесь и забыл о старых обидах.

Да, именно так. После завтрака он пойдет в канцелярию госпиталя и узнает, в каком отделении служит Долинина. Но сразу же после завтрака Ребрикова вызвали получать обмундирование. Потом он пошел в баню. На это ушло все предобеденное время. Правда, у всех, кто мог знать, он спрашивал, где находится сестра Долинина. Но в ответ те только пожимали плечами и говорили, что такой фамилии среди персонала госпиталя не слышали.

Потом ему выдали документы. Ребриков просился в свою часть. Уже, как домой, хотелось к полюбившемуся командиру полка, к Сытнику, к старому Сергеенко. Но ему сказали, что дивизия, вероятно, ушла на пополнение и место дислокации ее неизвестно. Он не верил, спорил, доказывал, просил, но все было напрасно.

— Поедете в отдел кадров, — сказал ему писарь.

— Это еще зачем? Я в часть хочу.

— Такой общий порядок, — равнодушно пояснил тот, дыша на резиновый штамп и смачно прикладывая его к бумаге.

— Но там же тыл, а я фронтовик!

— Разберутся. У нас есть инструкция.

Сопротивление было бессмысленно. Перед ним сидел один из тех аккуратных писарей с треугольничками на петлицах и до блеска начищенными пуговичками. Такие порой значили куда больше начальников.

Единственное, чем мог досадить писарю Ребриков, пользуясь своим лейтенантским званием, это выразить пренебрежение к его личности. Он забрал предписание и вышел из комнаты, не ответив на прощальное приветствие писаря, для которого тот даже встал из-за стола.

И опять солдатская шинель с петлицами лейтенанта, пилотка на голове да вещевой мешок, еще в окопах приспособленный вместо неудобного фанерного сундучка, составляли всю его нехитрую экипировку. Но теперь это не расстраивало, как прежде в училище. Он больше не гонялся за красивыми кожаными планшетами и парадными ремнями.

Нину он все-таки попытался повидать.

То, что ее не знали по фамилии, не удивляло. Мало ли девушек в госпитале! Быстрым шагом он направился к корпусу, в сторону которого вчера удалились сестры.

Уже возле лесенки, ведущей из сада к дверям отделения, Ребриков заколебался. Он внезапно подумал о том, что если вчера она тоже узнала его, то почему же не ищет, почему не пришла? Ведь ей же это было бы куда легче сделать. А возможно, она вовсе и не хочет встречи?

Из дверей отделения выходили врачи и санитары и куда-то спешили с озабоченным видом. Ребриков задумал: "Вот если сейчас выйдет, тогда — судьба!" Но вышла сперва пожилая сиделка. Потом двое ходячих больных потащили пустой бачок на кухню. На всякий случай Володька сосчитал их за одного, но и это не помогло. Двери отворились в третий раз, и опять его ждала неудача. Тогда Ребриков легко вскинул на плечо вещевой мешок, повернулся и, не оглядываясь, зашагал к проходной будке.

В тот же вечер неторопливый пассажирский состав военного времени увозил его в сторону Волги. Весенняя ночь была тихой и теплой. Курильщики стояли в открытом тамбуре. Ребриков не курил. Он сидел на ступеньках. Темное голое поле медленно проплывало перед ним. Еще чуть серело небо за черной полосой облаков на горизонте, да кое-где вдали мелькали слабые огоньки. В соседнем вагоне пели что-то задумчивое, невеселое. И Володька, кажется впервые в жизни, почувствовал себя одиноким и забытым.

Нина не сразу поверила, что может произойти такая встреча, когда увидела парня, так похожего на Ребрикова. Неужели это был он? В первую секунду ей захотелось обернуться, окликнуть его. Но тут же она решила — если это Володька, то сам сейчас не выдержит и окликнет. Она ждала и не оборачивалась, но никто не позвал ее. А когда она, дойдя до крыльца своего отделения, оглянулась — никого уже не было видно. Возможно, она и ошиблась. Ведь бывают же в жизни двойники.

А все-таки если это он? Значит, на фронте ранен и попал в их госпиталь. Как же случилось, что она его раньше не видела?

Ночью на дежурстве в притихшей, тускло освещенной палате, уже привычно прислушиваясь к тяжелому сну и сдержанным стонам раненых, она с улыбкой припоминала. Вдруг припомнилось, как он ожидал ее после занятий на Фонтанке, а потом, не говоря ни слова, доводил до дому и так же молча удалялся, хотя был отчаян-ным болтуном. Почему-то сейчас вспоминалось только хорошее. Нине теперь казалось, что она была несправедлива к Ребрикову и сама вызывала его на резкости.

Да, за этот год она многое поняла и многому научилась.

Она пойдет к нему. Пусть он узнает, что и она на что-то способна. Если бы он знал, сколько она выходила бойцов, положение которых считалось почти безнадежным.

Нет. Она не станет ничего рассказывать. Она только найдет его и скажет, что они должны быть друзьями. Если он захочет, она станет писать ему письма на фронт. Ведь их же тут только двое из тех, кого раскидала судьба.

День дежурства выдался хлопотный. Прибыла новая партия раненых, и отлучиться Нина не смогла.

Когда после обеда она навела справки в канцелярии, ей сообщили, что лейтенант Ребриков лежал в командирском отделении, поправился, признан годным без ограничений и сегодня выбыл из госпиталя.

Глава пятая

1

Война застала Латуница в Ленинграде.

Он не сомневался, что немедленно отправится на фронт. Для него это было совершенно естественным и даже привычным. Но случилось иначе. Полковника направили в глубокий тыл за Волгу формировать и готовить новые части.

Это казалось непонятным и даже обидным. Латуниц попытался было протестовать, доказывать, что он больше нужен в передовых частях, но командование решило по-своему. А военная дисциплина для коммуниста командира Латуница всегда была непреложным законом.

В начале августа он выехал на восток. Делу подготовки и обучению новых частей он отдался так, как отдавался всему, что ему поручали. Теперь для него главным было, чтобы фронт получал достойное пополнение.

Одна за другой, отлично обученные, уходили маршевые роты из запасной бригады, которой командовал Латуниц.

Латуниц верил в победу. Иначе он не мог думать. Оставаясь один с самим собой, он прикидывал десятки вариантов хода военных событий, подсчитывал резервы, запасы хлеба, угля и нефти. Думал о возможностях промышленности, о ресурсах Урала и Сибири.

В такие минуты он подолгу ходил по комнате, затем снова брался за карандаш, чертил схемы и опять что-то подсчитывал.

Трагический ход событий бесил Латуница, но не вызывал чувства беспомощности. Несколько раз он подавал рапорт с просьбой направить его в действующую армию. Это продолжалось до тех пор, пока ему не сделали строгого предупреждения о том, что командование знает, где он больше нужен.

С утра полковник Латуниц был в частях. Днем неотрывно следил за учениями в поле и лесах. В лютый мороз и вьюгу неожиданно появлялся в батальонах и ротах. Никогда не мешал командирам, но не оставлял без внимания ничьей ошибки. По вечерам он готовился к разборам занятий, читал. К ночи, когда глаза уставали от напряжения, приходила тоска.

Тогда он вставал и подолгу шагал по комнате, служившей одновременно и местом работы и жильем, напряженно думал.

Здесь, в далеком тылу, куда не доносился гул сражений, где даже не завешивали окон по вечерам, он впервые раздумывал о своей жизни.

Вот ему уже сорок пять. Что сделал он за эти годы?

С девятнадцати лет воевал. Был лихим ординарцем у Котовского. Потом водил каввзвод в атаку на шляхтичей. Проскакал чуть ли не до Варшавы. Стал командиром, воевал в песках. На быстроногом текинце гонялся за басмачами. Позже вернулся домой в родной Киев. Там застал больную мать и вскоре похоронил ее.

Случилось так, что, кажется, не было такого военного конфликта, в котором бы не участвовал он, Латуниц.

После академии снова начались скитания — жизнь кадрового командира. Он получил назначение на Дальний Восток. Служил в маленьком полукорейском городке близ границы. Позже была Монголия, изнурительные бои в степях, Халхин-Гол. Там он стал командиром полка.

Зимой сорокового года он уже принимал бригаду лыжников на Карельском перешейке. Потом был тяже-дый путь через леса и скованные жуткими морозами озера, опять бои, линия Маннергейма, орден и ранение.

И вот теперь, когда решалась судьба страны, он находился здесь, вдали от знакомых мест, вдали от боевых товарищей, которых знал превеликое множество. Один, без близких, в комнате со скрипучим полом.

После разрыва с женой он больше так и не женился. Не к чему было повторять прежнюю ошибку. Он не верил в самопожертвование женщин. Никогда и ни с кем не сходился глубоко и надолго. Да и женщины не тянулись к нему. Он был угрюм и малоразговорчив, а таких побаиваются.

Мысль об одиночестве впервые пришла к нему в госпитале в Ленинграде. В вынужденном безделье на больничной койке он все чаще и чаще думал о дочери, которая жила где-то близко в том же городе и для которой он был совсем чужим.

Скорее любопытства ради он тогда решил попытаться позвать ее к себе. Даже не был уверен, что она придет.

И странно, волновался как мальчишка. Ведь дочь, должно быть, так далека от него.

Но произошло чудо. Они, кажется, сразу подружились, с этого первого неловкого свидания. Может быть, в нем проснулось забытое отцовское чувство. Ему увиделось что-то свое в этой собранной девушке с темными — конечно же его — глазами. Он, наверное, был смешон и нелеп в тот момент, и она, кажется, была не на шутку взволнована.

Сейчас он уже жалел, что был так суров в первые дни войны, когда она пришла к нему. Но иначе он не мог поступить. Как он был бы счастлив, если бы дочь была рядом с ним сейчас!

И вот теперь он не знал о ней ничего. Писать в Ленинград — напрасное дело. Да и вряд ли дочь там осталась.

Вспоминал он и жену. Может быть, тогда, в Москве, он слишком погорячился… Ведь есть и его доля вины. Нелли была хороша собой и по праву требовала к себе внимания.

Может быть, найдись квартира в Москве — их жизнь сложилась бы по-другому. Впрочем, он ни одной секунды не жалел о прожитом и готов был повторить все, что пережил, сначала. А Нелли… она вряд ли выдержала бы его скитальческую жизнь. Хорошо, что это случилось так давно. Так легче.

Никогда он не задумывался о смерти. Не любил читать фраз вроде: "Смерть не раз глядела ему в лицо…" Но бывали минуты, когда он думал о том, что, если придется ему найти гибель от пули врага, это будет естественным концом, — иным он его себе не представлял. Только верные боевые друзья помянут его стопкой водки, другим будет мало до него дела.

Когда начались бон под Харьковом и на Керченском полуострове, Латуниц забыл обо всем на свете. Жадно он ловил сводки у вечно хрипящего репродуктора. О многом, увы, без труда догадывался меж скупых строк сообщений.

Для него не было печальной неожиданностью, когда немцы перешли в наступление. Он ждал этого, догадывался, — иначе они поступить не могли.

Настало безрадостное жаркое лето. Вести с юга приходили тревожные. Снова пал Ростов. Враг рвался на Кавказ, уже гулял в кубанских степях.

В конце июля Латуница срочно вызвали в Москву. Его приняли немедленно и вручили предписание вступить в командование дивизией на Южном фронте.

Никто в Москве толком не знал, где она сейчас находилась. Предложили лететь на юг и там разыскать дивизию самому.

Рано утром он вылетел из Москвы. Кабина "Дугласа" была полупустой. Летел какой-то медицинский генерал и несколько старших командиров.

Латуниц сидел возле круглого окошка, во втором ряду после кабины пилотов. Необъятная русская земля с желтыми ленточками дорог и зеркальными змейками рек расстилалась внизу. Рассыпанные крупинками крошечные домишки жались к дорогам. Поля были засеяны и кое-где уже золотились. Бесформенными коврами курчавились леса. Сверху все казалось таким удивительно мирным и тихим.

2

Где-то Володька Ребриков читал: война — это дороги. Немного, совсем немного он был на войне, а уже сколько повидал. Не пришлось бы ему воевать — вряд ли когда-нибудь попал бы он в те места, которые теперь запомнятся ему на всю жизнь.

Могло ли прийти в голову, что почти месяц ему приведется жить в маленьком городке Дубовке на высоком берегу широченно разлившейся Волги.

В Дубовке стоял резерв офицерского состава. Сюда, вместо фронта, без лишних слов направили Ребрикова из отдела кадров округа. Там сказали:

— Недолго будете ждать, вызовем.

Но проходили дни и недели, а его никто не вызывал.

Немало командиров — молодых и с сединой в голове, бывалых воинов и совершенно еще не знавших фронта юнцов — томилось в Дубовке. Иные из них, те, что уже побывали на передовой, были не в силах смириться с тоской резервной жизни. Такие начисто презирали придуманные начальством занятия и не посещали их. Угроз не боялись, заявляли: "Дальше фронта не пошлют". Другие, новички, помалкивали, считали правильным не задумываться над своей военной судьбой.

Деревянная неуютная Дубовка с единственной широкой Московской улицей, что начиналась от самой Волги, поднимаясь, шла через городок до бывшего Царицынского тракта, была до предела набита запасными частями.

Командиры жили по частным квартирам, кто где мог устроиться. В резерве в основном собирались к завтраку, обеду и ужину. Если назначений не было, снова расходились по домам. Кормили в Дубовке плохо. Всем уже давно осточертели рыбный суп и галушки на горчичном масле. Но это был тыл, и недовольство приходилось смирять.

По вечерам весь личный состав резерва собирался на главной улице городка. По сторонам ее тянулись невесть в какую пору выстроенные белые торговые ряды и двухэтажные домишки с непременными лавками в нижнем этаже и уцелевшими железными ставнями. Над створчатыми входами в лавки были вывески: "Раймаг", "Столовая", "Сберкасса"…

Лето стояло жаркое, изнурительное. Зной спадал к вечеру. Как только скрывалось солнце, загорелые крепкие дубовские девчата парами по нескольку раз проходили мимо клуба, в котором через день показывали старые картины. Молодые лейтенанты группами стояли на мостовой, задевали девушек, шутили. Но большинство командиров, постояв и поговорив обо всяком, шло домой. Шел домой и Ребриков.

В Дубовке он жил у старухи Анны Марковны. От сына — военного врача — она давно не имела известий. Невестка тоже находилась на фронте. Старухе было тоскливо одной, и она, хотя и не очень-то любила чужих, пускала квартировать командиров. Немногоречивая и не слишком приветливая, она, может, делала это в надежде на то, что где-то приютят и ее сына.

Была у Анны Марковны одна неистребимая страсть. Целый день она слонялась по комнатам и что-то вытирала, подметала, чистила. В ее доме требовалось ходить только по дорожкам, да и то сняв в сенях сапоги. Солнечный свет в комнаты проникал лишь сквозь щели в ставнях. Анна Марковна ненавидела мух и борьбе с ними посвящала немало времени. Когда же упрямые мухи, неизвестно как, все-таки проникали в комнаты, они выдворялись оттуда давно испытанным способом: открывалась половинка ставни одного из окон, за которым снял свет яркого солнечного дня, и мух гнали на свет. В этой операции, вооружившись полотенцами, должны были участвовать все, кто жил в доме Анны Марковны. Это была единственная плата за квартиру. Денег старуха не брала.

С утра Ребриков ходил к зданию клуба. Слушал сводку Информбюро.

Затишье на фронте кончилось. Немцы снова пошли в наступление. Они прорвали Южный фронт. Лавина врага расплывалась гигантским веером на Кавказ и в донские степи.

Выходило так, что офицеры из резерва должны были скоро вступить в действие. Но когда же, когда?! Черт возьми, до чего же надоело Ребрикову сидеть здесь! Никогда он не предполагал, что будет томиться в безделье после госпиталя.

И вот наконец их вызвали в штаб округа.

Команда решила плыть на пароходе, который отходил через час. Ребриков бросился домой. Он был готов целовать Анну Марковну.

— Еду, еду за назначением! — кричал он, собирая в мешок свои походные пожитки.

— Куда же это вас?

— На фронт, конечно, Анна Марковна!

— Дак чему же ты радуешься-то?

— Как чему? А что же мне тут делать?

Старуха помолчала, тяжело вздохнула.

— Мухи опять налетели, аспиды, — сказала она и вдруг добавила: — Дай-ка я тебя хоть перекрещу на дорогу.

Пароходик подплывал к городу. На высоком берегу сплошной лентой потянулись черные от копоти заводские корпуса. Десятки труб словно соревновались в том, какая больше выбросит черного дыма в небо. Бесчисленные деревянные домики, как соты, висели над обрывами. Тянулись вверх ненадежные лестницы, круто спускались к Волге узкие, как половики, огороды. Потом начался город. Длинные четырех- и пятиэтажные здания тесно прижимались друг к другу. Казалось, что им не хватает места на крутом берегу. У подножия берега краснели товарные составы. Вдоль набережной теснились баржи с углем.

По широкой парадной лестнице, идущей от пассажирской пристани, поднялись они в город. Наверху стоял памятник: человек в летном шлеме и в унтах, с планшетом в руках. Он глядел в небо. Это был земляк, волжанин, герой летчик Хользунов.

Пожалуй, сейчас в городе стало куда оживленней, чем весной, когда сюда впервые попал Ребриков. На площади Павших борцов цвели цветы, по дорожкам бегали дети, играли в войну. На тротуарах толпилось множество народу. И наверное, добрая половина были военные.

С балконов занятых под госпитали гостиниц что-то кричали прохожим ходячие раненые. Позванивали и стонали на крутых поворотах трамваи. Площадки маленьких зеленых вагонов были переполнены.

Жизнь здесь, казалось, шла обычным мирным порядком. Высились огромные плакаты, зазывавшие на картину "Маскарад" в кинотеатр "Комсомолец". На перекрестках девушки в милицейской форме регулировали движение.

Но стоило повнимательней приглядеться к людям, и в их торопливой походке и во взглядах можно было увидеть заметную тревогу.

Город словно чего-то ожидал. Вдоль теневой стороны боковых улиц вытянулись цепи грузовиков защитного цвета. Это были совсем новые, мощные машины, которые только начинала получать почти лишенная до тех нор автотранспорта армия. Возле военных учреждений кучками собирались командиры. Стояли, о чем-то горячо спорили, курили. По асфальту куда-то шагала группа подростков. Правофланговый гордо нёс на плече единственную на всех винтовку.

Ночевали на окраине, в рабочем поселке. Ребриков с одним из товарищей по резерву расположились в небольшом деревянном домике.

В комнатах было чисто и тихо. У окна стоял разросшийся фикус, на полу полосатые дорожки. Кружевная салфетка прикрывала желтый фанерный футляр швейной машины.

Хозяйка, еще молодая женщина с худощавым лицом, молча вскипятила воду, заварила чай, поставила его перед командирами. Потом вздохнула, извинилась, что угощать нечем.

— Ну что вы, — сказал Ребриков. — У нас есть.

Он вынул хлеб, селедку, байку консервов, несколько кусков сахара.

От приглашения выпить с ними чаю хозяйка отказалась.

— Кушайте, кушайте, — однообразно повторяла она.

Поздно вечером пришел хозяин. На нем были очень старые, насквозь промасленные и одеревеневшие спецовка и штаны. Угрюмо и коротко поздоровавшись, словно нисколько не удивленный присутствием военных, он взял с плиты темный обмылок и вышел во двор.

Вернулся он в сатиновой полосатой рубахе, в серых бумажных брюках — так же молча, как появился, — и сел за стол.

Хозяйка стала его кормить. Она принесла большую тарелку картофельного супа, накрошила туда сухарей.

Он ел неторопливо, старательно прожевывая то, что попадалось в супе. Желваки то вздувались, то вновь пропадали во впадинах синеватых шершавых щек.

Он был металлистом, — это видно было по лиловому отливу на темных пальцах, которые уже невозможно было отмыть.

Поев, хозяин коротко спросил:

— На фронт?

— Вроде, — ответил напарник Ребрикова.

Угостили хозяина табаком. Он не сразу взял, а когда согласился, курил с каким-то исступлением, стараясь втянуть в себя как можно больше дыму.

— Удержите? — спросил он вдруг, в упор глядя на командиров.

— Должны удержать, — ответил Ребриков.

— Должны-то должны, да что-то не выходит.

В соседней комнате хозяйка будто нарочно усиленно загремела посудой.

— На казарменное переходим. На заводе будем жить, — продолжал хозяин. — Демонтаж остановили. Некуда эвакуироваться. Если прорвется, все ему тут останется.

В дверях показалась хозяйка. Мокрыми руками она держалась за щеки.

— Неужели на казарменное, Ваня?

— Иди, Люба, делай свое.

— Не прорвется, — сказал напарник Ребрикова.

— По газетам, так не прорвется, — кивнул рабочий, и Ребриков не понял, говорит он это всерьез или подсмеивается над безусыми лейтенантами. Черт его знает, может быть, контра какая-нибудь… Возможно, только и ждет…

— Ложился бы ты, Ваня, — сказала хозяйка. — Завтра ведь опять к шести. Без воскресений работают, — пояснила она, обращаясь уже к командирам.

Пыл Ребрикова сразу остыл. Какая же это контра, весь из жил да костей рабочий, с землистого цвета лицом… Он стоит на ногах двенадцать часов в сутки, может быть, делает танки, которых так не хватает на фронте. Что может ему сказать он, Ребриков? Похвастаться, что воевал и был ранен. Какая невидаль! Что тому от его храбрости, когда речь идет о городе, о заводе, который, может быть, этот человек строил.

Спали на полу. Хозяйка положила им перину, взбила большие пуховые подушки.

Уснул Ребриков мгновенно. Перед сном подумал: "Завтра, наверное, на фронт. Ну, поглядим, что там за дела".

3

Всю ночь над станцией Карповка метались языки пламени. Издали это было похоже на гигантский костер. Горел эшелон с боеприпасами, подожженный немецкими зажигалками. Всю ночь, разнося в щепу вагоны, взрывались и со свистом разлетались снаряды.

К утру пожар стих. Бесформенные скелеты железных рам на колесах — все, что осталось от состава, — чернели на фоне сникающих дымов. Под откосом, на дороге, рядом с железнодорожным полотном и далеко в поле палились гильзы и неразорвавшиеся боевые головки, распоротые огнем цинковые коробки с вывалившимися патронами и куски исковерканных рельсов.

Так встретила прифронтовая полоса Ребрикова и его попутчиков-командиров, которые получили назначение в части, сражавшиеся в районе излучины Дона.

Со станции Карповка им надо было ехать на Калач. Там где-то в лесу находился штаб корпуса. Найти тех, кого было нужно, оказалось трудным делом. Штабы переезжали. Все двигалось на восток, к Волге. Корпусной отдел кадров застали уже на машинах. Какой-то майор, не слезая с полуторки, нагруженной окованными в цинк ящиками, пометил им красным карандашом на предписаниях номер дивизии. Сказал, что ее нужно разыскивать северо-западнее Калача. Назвал деревню, где еще вчера стоял штаб. Больше добиться ничего не смогли.

Одна за другой, наполненные штабным добром, проносились мимо них машины.

— Концов не найдешь. Как в прошлом году, — махнул рукой белесый старший лейтенант — один из назначенных в дивизию командиров. Он тоже возвращался из госпиталя.

Ребриков о прошлогоднем отступлении мог только догадываться, но молчаливо кивнул.

Поезда на Калач не ходили. Попытались добираться на попутных машинах. Но машины шли загруженные сверх всякой возможности и никого не брали.

Навстречу беспорядочному потоку штабных и эвакуационных машин на Калач двигалась дивизия, прибывшая с Дальнего Востока.

Легко можно было догадаться, что это шли новые, не обстрелянные на войне части. Почерневшие от пыли, мокрые от пота, в строгом маршевом порядке повзводно, поротно шагали на запад молодые бойцы. Непривычное было это зрелище на второе лето сражений. Красноармейцы шли в полной выкладке, с касками за спинами, со скатками шинелей через плече, с противогазами, котелками и шанцевым инструментом на боку.

Охрипшие командиры рот, по-парадному восседавшие на конях, то и дело объезжали пеший строй, пересчитывали людей, торопили отстающих.

За батальонами пехоты двигалась полковая артиллерия. Низкорослые монгольские лошади тащили противотанковые пушки на резиновом ходу. За ними шли расчеты: молчаливые, пыльные, измученные долгой дорогой. Всю эту бесконечной сороконожкой растянувшуюся колонну то и дело обгоняли запыленные газики. Иногда они резко тормозили. Сидящий рядом с шофером командир с серым от пыли лицом кричал: "Какой батальон?" — и, получив ответ и отметив что-то на скате, устремлялся дальше вперед.

Вздымая смерчи пыли над грейдером, двигались тяжело осевшие на рессоры грузовики с красными флажками, обозначавшими, что везут они вперед нечто начиненное взрывной силой. На обочинах, не имея возможности выбиться на дорогу, адски гремели гусеничные тракторы. Они тянули тяжелые пушки.

Свежий людской поток, еще не нагревавшаяся в бою артиллерийская техника двигались на фронт, а в обратную сторону, с трудом пробивая себе дорогу, шли машины с ранеными. У тех не было ни касок, ни противогазов.

Кто мог дойти своим ходом, шли пешком. Они брели по два, по три, группами. На небритых лицах была только одна усталость. Те, что были пободрей, поддерживали других. Шли не торопясь, останавливаясь и с любопытством поглядывая на новеньких, которые спешили на их место. На бинтах алели пятна крови.

Командиров остановил раненый паренек в продранной шинели. Осторожно спросил, не найдется ли табачку. Пока он одной рукой, подняв колено, ловко сворачивал козью ножку, подошло еще несколько раненых. Им тоже хотелось курить, но просить они не решались, лишь завистливо поглядывали на счастливого обладателя щепотки табаку.

— Берите, — сказал Ребриков, протягивая кисет. Хоть Володька и не курил, но носил кисет, потому что на войне это было признаком бывалого фронтовика. — Ну, как там?

— Не ахти. Худо, — помотал головой пожилой, давно не бритый боец с правой рукой на перевязи. — Зажал нас.

Рядом стоял рослый красноармеец в добела выгоревшей гимнастерке. Голова его, как чалмой, была обмотана бинтами.

— Давно ранен? — спросил Ребриков.

— Сегодня, с утра.

— Где?

— На том берегу. Километров шесть-семь.

Командиры молча переглянулись. Фронт, выходило, был совсем рядом.

— Значит, держат еще? — продолжал Ребриков.

— Держат, да не все, — опять заговорил небритый дядька. — Тикают бесы. Наш батальон еще где держался… Ну а справа ушли. Вот он и зажал нас.

— Кабы авиации, — сказал боец с белой чалмой, — э-эх бы и дали ему… А то башку не подымешь…

— И-ех и сыпет! — словно с восторгом отметил молодой парнишка, сладко затягиваясь окурком козьей ножки.

— Да еще картечью, собака, — добавил кто-то.

— А на переправе дает жизни! — вступил в разговор высокий здоровенный детина в маскировочной куртке до пояса. — Как скопленье, так и вжаривают. Аж в кашу…

— А вы откуда такой? — спросил старший лейтенант, оглядывая детину. Только тут Ребриков заметил, что у того не было никаких признаков ранения.

Боец заметно смутился.

— С девяносто второй, — сказал он. — Отбился я, не знаю, где наши.

— А другие что, чужие? — подмигнул раненый парнишка.

— Куда же теперь? — спросил Ребриков.

— В город на формирование.

— Ближе частей нет? — съехидничал белоголовый.

— Там места всем хватает, — сказал дядька.

Все засмеялись.

— Мне так велели. Что я — сам? — угрюмо оправдывался парень в пятнистой куртке.

Двинулись дальше.

— Драпанул, сволочь, — сказал старший лейтенант вслед беглецу. — Врет он все. До передовой не дошел и гимнастерку, наверное, у бабы на молоко сменял. Паникер, скотина… В начале войны мы таких шлепали.

Никто ему не ответил. Каждый думал о своем.

С шоссе свернули на проселочную дорогу. Так, объясняли местные, было ближе. Путь лежал через небольшую хуторского вида деревню. Здесь, вдали от пыльной фронтовой трассы, все казалось обычным и тихим.

— Квасу или молока бы, — облизнул сухие губы кто-то из командиров. — Да и подкрепиться время. Зайдем, что ли?

Чтобы дело пошло успешней, разделились на группы. Ребриков пошел с белобрысым старшим лейтенантом. Но в первом доме, в который они заглянули, оказалось много военных. Во дворе какие-то ребята, сняв гимнастерки, варили в чугуне картошку. В другом старуха и девчонка с дочерна загорелыми ногами выносили из дома и складывали на траву нехитрый житейский скарб: старый самовар, сундучишко, ватные одеяла. За сараем желто-белый старик, опустившись в неглубокую яму, выкидывал землю.

— Барахло заховывают, чтобы не сгорело, как бой проходить будет, — пояснил старший лейтенант.

— Пойдем спросим. Может, что продадут. Видишь, у них корова, — мотнул головой Ребриков в сторону сарая.

Приблизились к яме.

— Здравствуй, дед, — сказал старший лейтенант.

— Здравствуйте, — не слишком приветливо кивнул старик, не прекращая своего занятия.

— Молока не найдется ли немного?

— У хозяйки спроси.

Подошла женщина. Поодаль, скрестив на животе руки, замерла девчонка.

Повторили просьбу.

— Нету у нас молока, — сказала хозяйка. — Утрешнее раненым отдала, а днем еще не даивала.

— Нам за деньги, — сказал Ребриков.

— Куда их деньги-то. — Хозяйка опустила на землю принесенный из дому узел. — Немец их, что ли, брать станет?

Второй раз за последние дни встречался Ребриков с открытым неверием в силы защитников.

— Пойдем, — потянул он за рукав напарника. — Нечего нам тут…

За деревней в прохладной тени старого дуба поели хлеба с салом, запили водой. Вздремнув с полчаса, двинулись дальше. И опять, разгоряченные нещадным солнцем, шагали они навстречу группам раненых и вдогонку опережающим их машинам, которые таяли в бурых облаках дорожной пыли.

Только в середине следующего дня добились распределения по частям. Предписаний пришлось ждать долго. Все в штабе дивизии куда-то бегали, кого-то искали. Штабные из отдела кадров с зелеными петлицами на гимнастерках, с форменными портупеями через плечо носились с бумагами из избы в избу. У входа в опутанный проводами оперативный отдел, в выгоревшей траве, блаженно храпя, спали связные из передовых частей. Поодаль бродили их оседланные кони.

Ребрикова это удивило. Там, где он воевал, было иначе.

Но в полку настроение его поднялось. Командиром оказался совсем еще молодой майор в новенькой, аккуратно схваченной в поясе гимнастерке. Был он небольшого роста, коренастый, весь в движении. Поминутно оттягивал гимнастерку, ловко собирая ее ровными складками на спине. Он остался доволен тем, что Ребриков уже воевал. Помолчав, сказал:

— Пойдешь, лейтенант, в первый батальон. Там у нас ротного не хватает. Выбыл. Ясно?.. Народ в роте разный. Кое-кого подтянуть требуется. Чижин — моя фамилия, — сказал майор, прощаясь с Ребриковым. — В случае чего прямо говори: "Чижин приказал" — и все…

Чижин понравился Ребрикову. Ничем он не был похож на его прежнего командира полка, строгого и внешне даже суховатого, но было видно — с таким воевать можно.

У комбата он узнал обстановку. Она не внушала больших надежд. Полк развернулся по фронту за непосредственно сражавшимися впереди частями. Задача была сдержать врага, если он прорвет оборону. Показав исчерченную цветными стрелками и ежиками помятую карту, комбат сказал:

— Примете роту, учтите — левее немцы будто уже на этой стороне. Правда, говорят, сегодня их потеснили. Но черт его знает! — он широко развел руками. — Не точно это.

Роту свою Ребриков застал за политзанятиями.

Сидя на свежеотрытых брустверах, свесив ноги в ход сообщения, бойцы слушали политрука. Сопровождавший Ребрикова батальонный адъютант сообщил на ухо политруку о прибытии нового командира. Политрук сразу поднял роту и доложил лейтенанту о том, что проводит политинформацию.

— Продолжайте, продолжайте, — сказал Ребриков и, поздоровавшись с бойцами, уселся рядом с ними.

Разглядывая людей, Ребриков не без удовольствия отметил про себя, что большинство выглядело не старше тридцати лет.

Политрук носил на петлицах на кубик больше, чем его новый командир. Был он уже немолод, по виду не из кадровых. Говорил неторопливо, обдумывая каждую фразу и не сразу подбирая нужные слова. В речи его давал себя знать мягкий южный акцент. Когда надо было сослаться на авторитет печати, политрук надевал очки и читал выдержки из газеты.

Сперва Ребриков, занятый своими мыслями, плохо слушал беседу. Но когда она закончилась и к политруку стали обращаться с вопросами, он невольно прислушался.

Бойцы спрашивали, что будет с фронтом, если немцы дойдут до Волги, и как будет с нефтью, если хоть временно окажется занятым Баку.

Политрук неторопливо и обстоятельно объяснил, что резервы страны неистощимы, что война будет продолжаться и за Волгой, пока мы не измотаем противника и не перейдем в большое наступление. Объяснял, что промышленность перебазировалась на Урал и дальше и там ее хватает, так же как и хлеба в Сибири и других местах, а нефти имеются новые месторождения, и не меньше, чем в Баку.

Внимательно вглядывался Ребриков в лица притихших солдат. Он вспомнил бескрайние голые степи за Волгой, что виднелись с высокого берега Дубовки. Отчетливо встала карта на стене в училищной библиотеке. Карта, на огромном пространстве которой не значилось ни городов, ни железных дорог. Ему вдруг ясно припомнились слова рабочего из маленького домика: "Если прорвется — ему все останется…" И Ребриков подумал о том, что нельзя внушать этим готовым ко всему ребятам, что есть еще куда отступать. Ведь и так здесь, на южном крае линии фронта, они уже восточней Москвы.

Вечером, когда ближе познакомились с политруком и вместе пили чай, Ребриков узнал, что тот из бывших работников райисполкома. Он поделился с политруком своими дневными сомнениями, а тот, кажется, обиделся и поглядел на лейтенанта так, будто хотел сказать: "Молод учить меня".

В эту ночь Ребрикову не спалось. Повертевшись на топчане, он оделся и вышел из землянки. Ночь была удивительно тихая и теплая. Ребриков уселся на холмик, поросший травой, и взглянул на небо. Глубокое, сине-черное, оно было усыпано тысячами звезд. Приглядевшись, едва можно было различить фигуры часовых, медленно шагавших вдоль бруствера. Ночь располагала к раздумьям. События последних месяцев проходили перед Ребриковым. Вот он и опять на фронте… А из Ленинграда так ничего и нет. Да и сам он давно перестал писать туда. Все равно ответа не получал. Что дома — неизвестно, и товарищей поразбросало невесть куда. Разве о них узнаешь… Вот можно было договориться с Ниной, писать бы теперь друг другу. Но с ней все так, в общем, глупо получилось. И вот ведь главное: он никак не мог забыть досадного случая, когда так и не повстречался с ней в госпитале.

Над горизонтом зажигались и таяли немецкие воздушные "люстры". Где-то вдалеке вспыхивали зарницы, а позже до позиции доносились звуки взрывов. Это немцы били по переправам, стремясь отрезать отход попавших в клещи частей.

4

С раннего утра Ребриков взялся за проверку системы обороны. Он залезал в каждый дзот, проверял сектор обстрела из каждой ячейки. Он был дотошен и придирчив, как старый фортификатор.

Дзоты оказались подходящими. Из них открывался широкий обстрел, но наблюдательные пункты ему не нравились. Из них ничего не было видно дальше сотни шагов.

— Здесь только от осколков спасаться, — сказал Ребриков своему ротному заместителю — младшему лейтенанту.

Тот неожиданно энергично закивал головой:

— Точно. Какие же это НП!..

— А что же раньше думали? — удивился Ребриков.

Младший лейтенант промолчал.

— Надо вырыть новые.

— Есть вырыть новые! — отрапортовал младший лейтенант.

Рота Ребрикова была самой правой в районе полковой обороны и смыкалась с другим полком. Оказалось, взаимосвязи с соседями не было. Ребриков сходил к ним, отыскал нужных командиров и договорился о кинжальности огневого обстрела. Когда вернулся, наблюдал, как бойцы учились кидать противотанковые гранаты. Бросали, в общем, неплохо, и он похвалил ребят. Позже проверял наличность боеприпасов. Их, кажется, хватало. Потом добрался до расчета противотанковых ружей, сам с любопытством приглядывался к этому еще плохо знакомому ему оружию. Петеэровцы были неплохие ребята. С ними у командира завязалась беседа.

— А как, товарищ лейтенант, мечтаете, — спрашивал один из них, высокий длинношеий парень по фамилии Гладких, — дадут ему здесь прикурить?

— На кого же надеешься, кто же давать будет?

Парень был явно сбит с толку:

— Как же это? Наши войска, значит…

— Так, а мы чье же войско? — улыбнулся Ребриков и продолжал: — От тебя, от нас все и зависит. Будем драться, как сибиряки под Москвой, — узнают они, чего им новый блиц будет стоить, а не будем… — Он немного помолчал и продолжал вопросом: — Как думаете, сколько еще отходить можно?

— Хватит, подрапали. Вон куда занесло, — мрачно сказал боец в застиранной добела гимнастерке, которая к тому же, видно, изрядно села и выше запястья обнажала его большие коричневые руки.

— Я лично с самой границы подрапал, — беспечно расхохотался длинный парень.

— Э-э, нашел чем хвалиться, дура, — покачал головой и слегка сплюнул в сторону большерукий.

— Так я ведь не сам, — обиделся тот. — Я по призыву…

— Все мы по приказу, — вмешался в разговор приземистый боец с выгоревшими густыми бровями, которые придавали несвойственную суровость его округлому лицу. — А отседа куда по приказу? Али в Волгу нырять? Дале одна степь безлюдная.

— Ну, так уж и безлюдная, — передразнил его в свою очередь длинный. — А Урал, а Сибирь тебе что?

— Дык если до Сибири-матушки отходить, — опять заговорил тот, что укорял длинного, — назад-то сколько шагать надо. Об этом ты думал, паря? Дальше отходить нам последнее дело…

Прошло еще два дня. Рота глубже зарывалась в землю, бойцы улучшали секторы обстрела и покрепче ладили амбразуры для пулеметов. И каждый вечер на горизонте опять горели переправы, слышались глухие взрывы и отвратительным мертвящим светом светились и небе немецкие "люстры". Ждали часа схватки с врагом. Никто не сомневался, что она близка.

С утра через позиции на восток стали проходить группами бойцы разбитых частей. Иные шли полуодетые. Кое у кого не было и оружия. Не оглядываясь, словно боясь, что их могут задержать, они спешили пройти ротную глубину обороны.

— Эй, куда драпаете, вояки? — издевательски кричали им со всех сторон бойцы.

— Винтовку что, фрицу подарил?..

— Не в Саратовскую к бабе подался? Поклон моей передавай.

Отступающие хмурились, не отвечали. Лишь на ходу огрызался иногда кто-нибудь:

— Тебя бы туда, герой…

Совсем еще молодой парнишка, голый по пояс, но в старенькой пилотке со звездой и с автоматом на лоснящемся от загара теле, прыгнул в ход сообщения и спросил, где командир роты. А когда ему показали, куда идти, отправился, не обращая внимания на нелестные оклики в свой адрес.

Перед Ребриковым он, несмотря на свой вид, вытянулся по всем уставным правилам и гаркнул:

— Товарищ командир роты, ефрейтор Клепалкин прибыл в вашу часть. Разрешите остаться и сражаться за родину. Документы в порядке. Оружие сохранил!

Он козырнул, поднеся руку к своей побелевшей пилотке, и слазив в карман, положил перед Ребриковым помятые комсомольский билет и красноармейскую книжку. Чернила на них безобразно расплылись, печатей почти нельзя было разглядеть.

— Нырял я, ну а они в кармане… — смущенно объяснил паренек.

— Откуда же ты?

— С разведбата, товарищ командир роты. Последние мы были… Не знаю теперь, где кто. Все машины там остались. Сыпал он по нам… Еле выплыл.

— Значит, покупались? — сказал Ребриков, с трудом разделяя слипнувшиеся листки книжки.

— Покупались, — всерьез согласился ефрейтор.

— Какого года рожденья?

— Двадцать второго, товарищ командир роты.

Он все так же стоял по стойке "смирно" и, не мигая, смотрел на Ребрикова — маленький, курносый, с почти такими же белыми, выцветшими волосами, как его пилотка. "Хитрый, — подумал Ребриков, — нарочно называет меня не лейтенантом, а командиром роты, чтобы сделать приятное".

— Фамилия как?

— Клепалкин, Иван Степанов, из деревни Сизово Кульмицкого района Вологодской области. На действительной с сорокового, ефрейтор, автоматчик, — торопясь и потея от напряжения, выложил парнишка и почти слезно добавил: — Примите, товарищ командир роты, не подведу!

— Не подведешь?

— Не подведу! — Всем своим видом парнишка старался подтвердить, что не подведет, и даже стукнул себя кулаком в голую грудь.

Ребриков хотел было посоветоваться с комбатом, спросить у того согласия, но раздумал. Решил — чего доброго, может не позволить, а ефрейтор Клепалкин так понравился ему. Такого и в связные можно взять. Парень боевой… И Володька отважился нарушить формальные строгости. Все-таки передовая, да и лишний автомат.

— Ладно, — сказал он. — Поглядим, какой ты есть. Иди к старшине. Пусть как-нибудь приоденет.

— Есть, товарищ командир роты! — Клепалкин сделал полный оборот и выскочил из блиндажа.

Именно в эту минуту сверху спускался политрук, с которым чуть не столкнулся ефрейтор.

— Кто это такой? — удивился тот.

— Пополнение, — засмеялся Ребриков. — С нами воевать хочет.

— Там отвоевал, значит, — осуждающе кивнул политрук в сторону Дона.

— Отвоевал, а все же автомат сохранил, не как другие. Парень хороший.

— Может, и хороший, — продолжал политрук, снимая через голову набитую сверх меры полевую сумку. — Приняли — ваше дело.

Однако было видно, что он не очень-то одобрял вольности молодого командира.

Вскоре после обеда их обоих вызвали наверх.

Поднявшись, Ребриков узнал в слезающем с коня полкового комиссара, которого видел только в первый день прибытия.

— Здравствуйте, товарищ Ребриков, — сказал он. — Постройте подразделение. Я буду говорить с людьми.

Спешившись, комиссар присел на траву. Видно было, он изрядно устал.

Когда роту построили, комиссар поднялся и, подтянувшись, поздоровался с бойцами.

— Товарищи, — негромко, но так, чтобы слышали все, начал комиссар. — К нам, к каждому бойцу и командиру, обратилось командование. — Он откашлялся и вынул из сумки небольшой лист бумаги. — Слушайте, я прочту…

Заходящее солнце освещало строй. Резкая недвижимая тень от стены выстроившихся бойцов падала на траву.

— "…Нам некуда больше отступать". — Комиссар глотнул воздуху. Видно, не очень-то легко ему давались эти горькие слова. Все наболевшее, все, что так мучило, не давало покоя, о чем открыто и вполголоса говорилось в окопах, было высказано в этих скупых, бьющих в самое сердце словах, которые произносил комиссар.

Ребриков стоял против строя. Он отчетливо видел, как, вслушиваясь, замер большерукий боец, как, не мигая, глядел на комиссара незадачливый парень, тот самый, что собирался воевать в Сибири, как, надежно удерживая автомат, окаменел утренний боец с Дона, уже успевший кое-как приодеться.

— Ни шагу назад! — твердо произнес комиссар. Это был приказ, которого нельзя, невозможно, немыслимо ослушаться.

Ни шагу назад! Назад больше идти некуда. Отступать дальше — это значит предать тех, кто там, в тылу, еще надеется на их стойкость.

— За Волгой для нас земли нет! — сказал комиссар. — Мы должны победить!

Комиссар окончил, вздохнул и, сняв фуражку, вытер со лба пот. Он был бледен.

— Можно развести людей по местам, — скомандовал он, а затем повернулся и неторопливо направился к своему коню.

Медленно, молча расходились по своим местам бойцы.

5

До чего же не повезло театру!

Только было все пошло так удачно. Играли каждый день. Почти всякий вечер после спектакля за кулисы приходили военные, благодарили, произносили добрые слова.

Стояло жаркое лето, город утопал в зелени акаций. Чудесный их аромат по ночам заполнял тихие улицы с домиками, прячущимися в садах.

Долинин и Нелли Ивановна жили в большом доме невдалеке от театра. Настроение было приподнятое. С нетерпением ждали решительного летнего наступления.

И вдруг все переменилось.

Сперва докатились смутные слухи о прорыве на юге. Потом опять замелькали тревожные заголовки в газетах. Горск заполнился частями фронтового тыла. Вскоре началась эвакуация. Увозили госпитали и детские дома. По пыльным улицам в восточном направлении тяжело груженные машины везли ящики с документами, кровати, больничное оборудование.

Театр продолжал давать спектакли, однако актеры нервничали, забывали роли. Недавний подъем сменился тревожным ожиданием.

Долинин запросил Куйбышев. Телеграфом ему ответили, чтобы поступал согласно обстановке. В случае необходимости чтоб эвакуировал театр. Место эвакуации обещали уточнить позже.

Борис Сергеевич злился, рассылал телеграммы, но для эвакуации театра ничего не предпринимал.

— Мне должны дать эшелон или по крайней мере десятка два грузовиков, — говорил он. — Не могу же я бросить все имущество. Что мы станем делать без декораций?

— Но ведь может случиться, что придется бежать вообще без всего, — осторожно заметила ему Нелли Ивановна.

Долинин возразил:

— Если нас ценят — нас должны вывезти. Я уверен — в ближайшие дни все разрешится.

Но дни шли, а в театре было по-прежнему. Долинин умолк и замкнулся. Он все еще чего-то ждал.

Вечером после спектакля, переодеваясь в своей актерской уборной, Нелли Ивановна пожаловалась костюмерше Агнии Евгеньевне:

— У Бориса Сергеевича удивительные нервы. Он, вероятно, додержит нас здесь до самых последних дней.

Костюмерша, не по годам молодящаяся полная женщина, в прошлом опереточная хористка, как-то странно взглянула на Нелли Ивановну и негромко сказала:

— Ему видней, Нелли Ивановна. Может быть, бежать-то еще и хуже. Что нас ждет там, в этой темной Азии?

Нелли Ивановна не сразу поняла.

— Что вы говорите, Агния Евгеньевна?! Как вы можете так думать?!

Костюмерша сразу засуетилась, принялась торопливо собирать снятые платья, мелко защебетала:

— Да я ведь так… Люди говорят, люди думают…

И сразу исчезла. Нелли Ивановна осталась одна. Она взглянула в зеркало, увидела свое лицо с усталыми глазами, взялась руками за щеки и вдруг почувствовала себя такой ничтожной и маленькой, что невольно тихо заплакала.

Пал Ростов.

Через город сплошным потоком потянулись беженцы. Опой нехитрый скарб они везли на лошадях, волах и даже на коровах, впряженных в легкие самодельные тележки. Над тележками были кое-как устроены шатры, укрывающие от солнца и непогоды. В шатрах ехали сонные дети, темнолицые старухи. Сзади к телегам были привязаны козы, едва ли способные пройти большой путь. Блеяли, стараясь высвободить рога из веревки, обалделые бараны, которых тоже куда-то тащили за собою. Многие беженцы шли пешком, изнемогая несли на себе огромные тяжелые узлы. Маленькие босые дети шагали рядом, держась за юбки матерей.

День и ночь через город гнали скот. Печально мычали коровы. Казалось, страшному бедствию не будет конца.

В эти дни к Долинину явилась группа актеров. Они требовали немедленного отъезда. Борис Сергеевич, не глядя на них, забарабанил пальцами по столу:

— Мне обещали машины, но дают очень мало, я добиваюсь хоть минимально необходимого количества.

— Но, Борис Сергеевич, ведь так мы можем остаться у немцев.

— Не следует поддаваться панике — время еще есть.

Но актеры не были согласны с Долининым, они заявили, что ждать, пока в город ворвутся враги, не намерены и просят не судить их, если они станут действовать сами.

Долинин пожал плечами, сказал:

— Я несу ответственность за имущество.

К вечеру выяснилось, что город покинула большая часть труппы. Кое-кто из актеров уехал еще раньше. Заменить было некем. Назначенный спектакль не состоялся. У дверей театра вывесили никого не удививший аншлаг: "Спектакль отменяется ввиду болезни исполнителей".

С женой Долинин почти не разговаривал. Он все время о чем-то напряженно думал. Вставал в шесть утра, чтобы первым услышать сводку, затем возвращался, закуривал и говорил так, будто речь шла о чем-то не очень его касающемся:

— Смотри-ка, немцы идут и идут.

А под окнами днем и ночью шли войска. Гремела конная артиллерия. Куда-то ехали казаки в запыленных шароварах с красными лампасами.

Нелли Ивановне посчастливилось: на улице она встретила знакомого подполковника — завсегдатая театра. Он служил в училище, расположенном в городке. Нелли Ивановна обрадовалась, решила — раз училище здесь, беспокойство преждевременно. Однако подполковник был крайне удивлен, увидев ее.

— Как, вы еще тут? — спросил он.

— Половина труппы уже уехала. Муж ждет машин. Ему обещали.

— Машины вряд ли будут, — покачал головой военный.

— Но ведь у нас декорации, костюмы, ценности на сотни тысяч.

Подполковник печально улыбнулся:

— Декорации! Мы вынуждены оставлять нечто подороже.

— Но, вы думаете…

— Завтра может быть уже поздно. Знайте, я далек от паники, но положение более чем серьезно.

— Скажите, немцы близко?

— Ближе, чем вы можете предполагать.

Вероятно, у нее был совсем беспомощный вид, потому что подполковник посмотрел на часы и вдруг сказал:

— Ну, вот что, сейчас без десяти четыре. В семнадцать, или, говоря по-штатски, в пять, мы покидаем город. Если вещей будет немного, можем взять вас с собой.

Они условились о месте, где будет ждать машина.

Нелли Ивановна бросилась домой. Она почти бежала по улице, но на нее, кажется, никто не обращал внимания.

К счастью, Долинин был дома. Он сидел в старой качалке и курил, откинувшись на спинку.

— Знаешь, — торопливо и волнуясь начала Нелли Ивановна, — немцы совсем близко. Это говорю не я, это сказал Виктор Петрович — подполковник…

Долинин поднялся, положил папиросу.

— Успокойся. Пожалуйста, без паники.

— Я не паникую, но если военные…

— Мы с тобой штатские, Нелли.

— Он сказал, что завтра будет уже поздно. Нам дадут место в машине. Надо собраться немедленно… Только самое нужное.

— Ты шутишь. Бросить все вот так, на произвол…

— Бог мой, о чем ты говоришь… Может случиться — мы пойдем пешком.

Долинин сделал протестующий жест рукой:

— Превратиться в беженца? Никогда!

— Да пойми же, каждый час они могут оказаться здесь. Что же тогда? Ведь уехало уже столько наших. Ты должен немедленно распорядиться, чтобы все эвакуировались.

— Нелли, у страха глаза велики. Уехали те, кому наиболее необходимо. Ну, те, кому больше всех угрожает…

— Как это? Кому? Я не понимаю тебя.

— Не будь ребенком. Членам партии и евреям.

— А тебе, а нам?! Разве есть какая-нибудь разница?

Нелли Ивановна была поражена.

Долинин начал раздражаться:

— Ну ясно же есть разница, и даже очень большая, разумеется, с точки зрения их убеждений. Поэтому я понимаю тех, кто не ждет. Но, думаю, что все не так страшно, как рисует твой Виктор Петрович, хотя он и военный человек. Ведь не слышно даже стрельбы пушек. Не впустят же их в город просто так, без сопротивления. Взгляни, в домах полно народу. Ну а бежать голыми… Что мы будем делать там без монтировки, без костюмов… Кому мы нужны в таком состоянии? Концертный ансамбль! Бродячая труппа по аулам…

Нелли Ивановна все еще не верила, что это происходит наяву, что она в самом деле слышит эти спокойные, циничные рассуждения. И вдруг она словно впервые увидела перед собой настоящего Долинина.

— Ты… Ты в самом деле? — Она не находила слов.

— Но пойми, — продолжал он. — Я не имею права рисковать судьбой людей… Да и в конце концов, мы же всего-навсего актеры — комедианты, как говорили некогда. Мы умеем только развлекать… Ну, будь же умницей. — Он взял ее руку и заговорил тихо и вкрадчиво: — Нельзя же слепо верить всему, что пишут в газетах. Может быть, можно переждать…

— Переждать?! — Нелли Ивановна резко вырвала руку. — Подлец! Негодяй!.. — Она сказала это очень спокойно и ясно. — Ах, какой же ты негодяй!

Долинин только театрально пожал плечами.

Нелли Ивановна повернулась и бросилась к чемодану, который стоял тут же, в углу. Она раскрыла его. Потом распахнула шифоньер и принялась в невероятной спешке набивать чемодан платьями, бельем, туфлями. Затем так же торопливо положила в сумочку коробочку с драгоценностями, деньги, полученные за недавний концерт, паспорт, какие-то, вероятно уже ненужные, квитанции.

Надо было закрыть чемодан, но, набитый сверх меры, он не закрывался. Нелли Ивановна нажала на него коленом. Долинин механически наклонился, чтобы помочь ей, но она отстранила его, нажала изо всех сил на чемодан, и замок защелкнулся.

Долинин стоял сзади. Он, кажется, еще не верил в то, что она уедет одна, бросит его.

— Ну успокойся, Нелли, — бормотал он. — Я несколько преувеличил… Мы обязательно уедем. Зачем же излишняя спешка?

Но она уже не слышала его. Она надела летнее пальто, взяла на руку меховую шубку и, не глядя на Долинина, стала тащить чемодан к выходу.

Растерянный, он пошел следом за ней.

— Нелли, — бормотал Долинин. — Нелли, ну перестань. Вернись…

Уже с площадки лестницы она взглянула на него, и ей показалось, что за все шестнадцать прожитых совместно лет она впервые увидела этого человека. И мгновенно поняла: что бы ни случилось — она уже никогда больше, ни при каких обстоятельствах не вернется к нему.

Мальчишки со двора, счастливые любому случаю участвовать в чем-то необычном, бегом потащили ее чемодан на палке по пыльной улице.

Долинин выскочил на балкон. Он все еще на что-то надеялся.

— Нелли, Нелли, куда же ты? Вернись! — кричал он.

Потом он заметил, что на него смотрят, и вошел в комнату.

— Вернется, — сказал он сам себе. — Вернется, Куда же она денется в самом деле!

Но Нелли Ивановна не вернулась.

Через час Горск уже оставался далеко на западе. Они ехали быстро, насколько позволяла забитая беженцами дорога. Шофер почти не отрывал руки от кнопки сигнала.

Нелли Ивановна молчала, лишь про Долинина сказала, что он поедет с грузовиком. Больше ее ни о чем не расспрашивали. Она закрыла косынкой лицо от пыли и старалась не думать ни о чем.

— Смотрите, бомбили, — сказали рядом.

Нелли Ивановна подняла голову и впервые увидела войну такой, как она есть, — черные воронки в растерзанной земле, разлетевшиеся в стороны колеса повозок, раздутые трупы лошадей и нестройный ряд холмиков свежих могил с наскоро, кое-как сколоченными пирамидками и крестами. И вдруг ее личное несчастье показалось ей в этот момент маленьким и попросту смешным.

6

Корпусу, в который прибыл Латуниц, ставилась задача: пропустить отступающие разбитые группы, столкнуться с противником и остановить его.

Дивизия, куда он направлялся, была изрядно потрепанной.

— Вам придется поработать, — сказал командир корпуса. — Прежний комдив готов был, кажется, отходить до Урала. Нелегкая вас ждет жизнь. Люди прибывают и, вероятно, будут прибывать еще. Но кто знает, когда явятся немцы. Вряд ли они станут ожидать, пока мы укрепимся.

Генерал умолк. Он вынул платок, вытер вспотевший, бронзовый от загара лоб и выжидательно взглянул на высящегося перед ним полковника. Сидя за столом, он как бы прикидывал: "Справится ли?"

Латуниц молчал. Ни к чему были лишние слова.

И тогда комкор поднялся и проводил его до дверей. Он пожал полковнику руку и сказал на прощание:

— Да, учтите, у нас всё еще боятся танков. С этим пора кончать.

Вертлявый "виллис", ныряя на ухабах, вез Латуница в дивизию. Дороги были забиты. Груженные снарядами машины шли к передовой. Беспорядочный встречный поток отходящих частей преграждал им путь. Не раз полковнику приходилось вмешиваться в дорожные дела, энергично расчищать путь тем, кто двигался на запад.

Молодой, но бывалый вояка сержант-шофер с хитрым любопытством косился в сторону молчаливого полковника.

— В штаб! — коротко бросил тот, когда машина въехала в село, где располагалось командование дивизии.

— Есть в штаб! — бодро отозвался сержант. Он был рад тому, что наконец услышал голос комдива. "Виллис" не без лихости развернулся и резко остановился возле одноэтажного школьного строения, как клубок опутанного телефонными проводами.

Латуниц вышел из машины. Затем скинул побелевший от пыли плащ и бросил его на сиденье.

Некоторые из связных, заметив прибывшего полковника, неторопливо поднялись с земли, принялись одергивать застиранные, изрядно севшие гимнастерки. Другие продолжали спать, положив голову на седло или уткнувшись лицом в согнутую в локте руку.

На короткий миг полковник остановился, оглядел всю эту весьма не боевую картину и без улыбки спросил встретившего его майора:

— А это что за банда?

Майор покраснел и пожал плечами:

— Связные из частей, товарищ полковник.

Вихрастый младший сержант пнул спящего соседа.

Тот торопливо вскочил на ноги и, часто мигая, принялся застегивать ворот гимнастерки.

Латуниц подозвал рукой бойцов. Связные подбежали к нему, вытянулись как умели.

— Откуда? — спросил полковник.

— Сто пятый полк.

— Минометная рота.

— А-а, а я думал, от Махно. — Черные глаза комдива сверлили несчастных. — А еще конники… — И он сделал нетерпеливый резкий жест, словно хотел смести всех, кто был перед штабом.

— Видали, — подмигнул обалделым связным шофер, когда спина полковника скрылась в дверях школы. — Даст вам жизни "маленький" дядька. — И он весело расхохотался.

Латуниц, наклонив в дверях голову, вошел в штаб.

— Смирно! Товарищ полковник…

Но комдив, не дослушав начальника отдела, прервал рапорт. Он кивнул штабным и подошел к карте.

— Покажите расположение.

Майор вооружился карандашом. Тупым концом его повел по красной змейке на карте. Широко расставив ноги и нагнув голову, Латуниц начал разглядывать боевой порядок частей дивизии.

— Начальник штаба где?

— Здесь. — Возле комдива очутился грузный немолодой командир с короткими, по-кавалерийски кривоватыми ногами. — Начальник штаба подполковник Петровский.

Латуниц привычно козырнул и коротко пожал руку подполковнику.

— Почему штаб так далеко от частей?

— Решенье бывшего комдива, — пояснил начальник.

— Когда он покинул дивизию?

— Нет еще двух суток.

— Что же вы делали до сих пор?

Он молча смотрел в лица штабных и их начальника. Командиры молчали.

— Так вот, — сказал полковник и, взяв со стола красный карандаш, отметил на карте населенный пункт. — Завтра к утру всем быть здесь. Понятно?

— Есть. Быть утром здесь. — Начальник штаба склонился над картой. — Со вторым эшелоном как поступать?

— А где они?

— Вот тут. По дороге километров двадцать.

— Ишь, — неожиданно улыбнулся комдив, — куда забрались! Ловкие ребята! А впрочем, — Латуниц махнул рукой, — у них там склады, пускай сидят. А чтобы начальство не к складам, а к частям ближе. Скажите завтра, чтобы был полный доклад.

Потом он встретился с комиссаром. Тот только что вернулся из полка, в который прибыло новое пополнение.

Комиссару уже перевалило за пятьдесят. Он успел послужить в царской армии, прошел всю гражданскую войну, последние годы был директором школы в Казани. Очень стройный, подчеркивающий свою выправку, он был удивительно неусидчив и беспокоен.

— Вот что, — сказал Латуниц, расхаживая по комнате перед внимательно следящим за ним комиссаром, — чтобы у нас политотдельцы никто по хатам не киснул. Чтобы люди видели их. И в боевом виде…

Комиссар сорвался с моста. Он тоже заходил по комнате, забавно, как в походе, размахивая руками. Нашивки ранений при этом задвигались над карманом его гимнастерки.

— Я им, будьте покойны, не дам отсиживаться, — засмеялся он всеми своими морщинами, показывая при этом ряд желтых, но очень крепких зубов.

Хлопотливый день комдива был окончен. Затемно, оторвавшись от карт, он вышел во двор.

Тихая южная ночь окутала маленькое село. Вдали, над Доном, вспыхивали и, медленно затухая, спускались за горизонт немецкие "люстры". Для Латуница это было еще не очень привычно. Долгое время он стоял и, думая о своем, наблюдал эту иллюминацию. Позади полковника застыл с автоматом в руках часовой. Латуниц, заложив руки за спину, несколько раз прошелся взад и вперед. Каждый раз, когда он приближался к автоматчику, тот вытягивался и брал под козырек, и каждый раз полковник механически прикладывал руку к фуражке. Но вот он вдруг повернулся к часовому и, совсем неожиданно для того, мягко сказал:

— Хватит тебе, парень. Я уже понял, что ты молодец.

Затем он вернулся в дом, где окна были старательно завешены плащ-палатками, и долго еще слышал часовой гулкие шаги комдива.

А в оперативном отделе, в комендантской, в расположении разведчиков и связных весь вечер шел оживленный обмен мнениями о комдиве. Гадали и думали, как будет дальше — туго ли, легко ли придется с новым командиром. Однако было ясно всем: с прежней разболтанностью в дивизии покончено. И сказал кто-то из бойцов не то с опаской, не то с восторгом:

— Да, этот папаша будь здоров…

И не думали тогда, что слово это, такое простое и теплое, случайно кинутое бойцом, навсегда привьется в дивизии и со временем потеряет свой иронический смысл.

Утром Латуниц осматривал огневую систему и укрепления передовых рот.

Полковник широкими шагами отмеривал ходы сообщений, заглядывал в амбразуры, проверял сектор обстрела. Следом за ним поспешал едва доходящий Ла-туницу до плеча Чижин. Дальше двигался комиссар бригады, штабные, комбаты. Огневые точки не нравились комдиву. Он заметил мертвые пространства, увидел, что не был обеспечен полный обстрел. Из некоторых НП недостаточно просматривалась местность. Неполадки бесили полковника.

— Вы — или бездельник, или подлец! — зло бросил он вытянувшемуся бледному майору инженерных войск. — Вас зачем тут держат? Что это за оборона? Мартышкин труд! С такими инженерами мы и в самом деле скоро будем рыть окопы за Волгой.

Молча слушали разнос командира. Всем было известно, что майор здесь ни при чем. Оборону строили другие части, но в том, что не сделаны поправки, виноваты были все, кто собрался в это утро на позициях.

— Кто командир батальона? — спросил комдив.

Сутуловатый капитан приблизился к полковнику.

— Командир роты?

— Лейтенант Ребриков, товарищ полковник.

Володька выступил вперед. Сердце его замерло, словно перестало биться. Еще никогда ему не приходилось представать перед столь суровым начальником. Молча комдив оглядел с головы до ног молодого лейтенанта. Ребриков молчал.

Полковник, видимо, отметил в командире роты все, что ему следовало отметить, а затем махнул рукой, чем хотел показать, что все могут идти по своим делам, и двинулся дальше. Чижин сделал Ребрикову знак, чтобы тот не отставал, и последовал за комдивом.

По-прежнему не сгибаясь, от ячейки к ячейке, заглядывая повсюду, шагал Латуниц. Возле отделения бронебойщиков он замедлил шаг. По пояс раздетые ребята заканчивали новый окоп.

— Это что еще за фортификация? — спросил комдив, колюче глядя на Ребрикова.

— Запасной, — объяснил тот. — Для переноса огня в случае неожиданности.

Когда поднялись наверх и полковник снова оказался в окружении штабных, он козырнул Ребрикову и как-то примирительно сказал:

— Ладно, идите.

Так началось знакомство лейтенанта Ребрикова с полковником Латуницем, знакомство, которому вскоре суждено было получить совершенно неожиданное направление.

7

С раннего утра в чистом, едва тронутом облачками небе шли воздушные бон.

А на передовой стояло подозрительное затишье. Немцы не двигались на позиции дивизии, хотя уже было известно, что кое-где они форсировали Дон и укрепились на его левом берегу. Вероятно, противник накапливал силы для нового удара.

Иногда низко над окопом стайкой пролетали быстроходные "илы" и где-то совсем невдалеке сбрасывали бомбы на немецкие части. Возвращались они с бешеной скоростью, едва не задевая брюхом деревья. Летели по двое и поодиночке, порой с изрешеченным в клочья, трепыхающимся фюзеляжем, а то и дымясь на лету, и неизвестно было, дотянут ли до своего аэродрома.

Пока в небе было спокойно, пехотинцы совершенствовали свое жилье. Сняв гимнастерки, загорелые, почти черные, они копались в земле все свободное время. Ребриков поставил себе целью сделать ротную оборону неуязвимой.

За эти дни он ближе узнал людей. Хорошие были ребята, бесхитростные, простые. Особенно нравился Ребрикову маленький юркий Клепалкин, которого с первого дня в роте прозвали Трепалкиным, да так это за ним и закрепилось. Был он весел, хитер, горазд на всякие выдумки. Вот и сейчас, когда Ребриков по пошел к нему, он рассказывал бойцам какую-то забавную историю. Взрывы хохота взлетали над окопами. Ребята так увлеклись, что и не заметили подошедшего лейтенанта.

— Ну, а потом что же, все так там и сидела змея? — спросил кто-то Клепалкина.

— А хрен ее ведает. Может, и сейчас сидит, — отвечал тот, и снова слова его сопровождались дружным смехом.

Завидев командира, одни поднялись с земли, другие подтянулись, стали поправлять пилотки.

— Что нового, Клепалкин? — весело спросил Ребриков.

— Полный порядок, товарищ лейтенант. Обеспечиваем здоровый красноармейский досуг.

— Он тут боевым опытом делится. Заливает, как с одной фельдшерицей Дон форсировал! — крикнул кто-то.

— Ну и травит… — добродушно засмеялся другой.

— Да вот, ей-ей, правда! — уверял Клепалкин.

— А что за история?

Клепалкин немного смутился и сдвинул пилотку на брови.

— Да так, был тут один смех.

— Давай-давай, расскажи командиру… Складно треплется, товарищ лейтенант! — закричали кругом бойцы, видимо готовые выслушать историю еще раз.

— Ну так что же, давай, не стесняйся.

— Да был такой театр, товарищ командир роты, когда через Дон отступали, — начал Клепалкин. — Сестричка одна рядом со мной оказалась. Бежим вместе, а он, гад, сыплет и сыплет. Ну, тут Дон, а она бегает по-над берегом. Я кричу — плыть надо! А она в ответ, что в одежде никак не доплывет. Пропадет, вижу, ни за что дивчина. Я как гаркну: "Раздевайся, такую твою! Все бросай! Добегаешься — конец тебе!" Ну, она бух на траву и давай с себя одежду срывать, да с перепугу и все, что было, сбросила. В полном естественном виде. Ну я — в воду, она за мной. Ничего, доплыли. А там — как сыпанем на третьей скорости до леска — километра полтора. Только мины — шмяк, шмяк! — нас сопровождают. Добегаем до кустов, я в одних штанах, с автоматом. Сами видели, а она и вовсе… Она в орешник, я за ней. Отдышаться ж надо. А она тут вдруг в крик: "Ой, уйди, вопит, отсюда!" Видно, только в себя и пришла. Я ей: "Что ты, говорю, чокнутая? Мы ж от смерти, можно сказать, ушли. Нужна ты мне!.."

— А не прибавляешь? — спросил Ребриков.

— Что вы, товарищ командир роты. Честное красноармейское, — важно сказал Клепалкин.

— Ну, ладно, сказитель, а как твой окоп?

— Высший класс, товарищ командир роты. Полная инженерия. Просим побачить.

Клепалкин показал свое, как он говорил, рабочее место.

Огневая точка была действительно сделана на славу. Обстрел расчищен. Внизу, у самого дна, вырыто отверстие для укрытия от бомбежки. Повыше — аккуратная пиша. В ней рядком гранаты и бутылки с жидкостью.

— Как в винной лавочке, — сказал Клепалкин.

Ребриков спустился по склону в степь, чтобы посмотреть на оборону с запада. Здесь ему пришлось перелезать неглубокий овражек, поросший полынью и полевыми цветами. Овражек змейкой тянулся в степь и по всей длине имел возвышение на своем западном склоне. И вдруг к Ребрикову пришла догадка. Ведь это же было не что иное, как старый заросший окоп, некогда, видно, имевший такой же глубокий ход сообщения, какие нарыли они сейчас. Откуда он здесь, кто и когда его вырыл? Может быть, в дни маневров армии в степи? А может быть… Скорее всего, это старый окоп знаменитой Царицынской обороны. Конечно же она проходила в этих местах. Вот тут, в этой земле, насмерть стояли голодные и босые красные полки, отражая натиск белогвардейцев… Они защищали Царицын и Волгу — последний путь из Москвы на юг.

Ребриков присел на край окопа, вслушиваясь в удивительную тишину предвечерней степи, и вдруг ему почудился медный клич боевой трубы, топот сотен быстроногих коней, свист ветра. Он увидел пригнувшихся к седлам всадников, красное простреленное знамя, лихих командиров в бурках, блеск сабель на солнце…

Возникшее видение так же быстро исчезло, как и появилось, а Ребриков глядел на заросший окоп и думал о том, как странно повторяется история. Вот он, которому нет еще и двадцати, со своими ребятами будет на том же месте защищать город, за который стояли их тогдашние сверстники два с лишним десятка лет назад. И так же, наверное, со временем зарастут и их так старательно отрытые огневые точки. И может быть, через двадцать лет тот, кто придет сюда, удивится заросшим бурьяном ямам, не сразу поняв, что тут, может быть, умирали люди.

Это началось на другой день после обеда.

Запищало в телефонной трубке. Ребриков кинулся к аппарату.

— Боевая тревога, — сказал в трубку комбат. — На фланге полка танки. В случае чего держитесь. И без паники…

Ребриков выскочил из блиндажа. Навстречу ему бежал бледный, растерявшийся боец в расстегнутой гимнастерке.

— Танки! Танки! Товарищ лейтенант!

— Застегните пуговицы, — сквозь зубы произнес Ребриков. Сейчас ему хотелось походить на комдива. Боец оторопел, стал неловко застегивать ворот гимнастерки. Пальцы не слушались его. — И на место!

— Внимание, все по местам! — срывающимся голосом закричал Ребриков.

Согнувшись, он побежал по ходу сообщения. Люди замерли в ячейках. Через короткий миг командир роты был уже возле бронебойщиков. Молча прижались они к противотанковым ружьям.

— Спокойно, без паники… — И Ребриков прильнул к амбразуре.

Прямо перед собой, примерно километрах в полутора, в степи он увидел движущиеся точки. Их было две, на некотором расстоянии друг от друга. Точки приближались, и уже можно было понять, что это идут танки. Издали они казались игрушечными. Танки вели беспорядочный огонь. Над темными точками вспыхивали синие огоньки выстрелов. Затем слышался свист снарядов и глухой удар. Небольшие фонтанчики земли взметались в степи и на склоне переднего края.

— Без пехоты разведочка, — сказал Ребриков, стараясь казаться как можно спокойней. Однако он чувствовал, как дрожали его руки. Чтобы как-то занять хоть одну из них, он вынул свой "ТТ".

Танки приближались. Вот уже резко обозначились их освещенные на солнце грани.

— Пора, товарищ лейтенант!

— Огонь!

И сейчас же начали стрелять бронебойщики. Сухие выстрелы противотанковых ружей рвали воздух. На миг танки скрылись за небольшим холмом и вновь, юля, один за другим вынырнули уже совсем недалеко. Это были средние танки. Ребриков сумел определить.

Бронебойщики мазали. Или пули не пробивали броню? "Сейчас они будут здесь, — думал Ребриков. — А тогда что?! Гранаты, горючая смесь… Люди затихли в окопах. Гранаты, кажется, кидать научились. Только бы не сдрейфили…"

"Точнее, точнее, черти проклятые!.." — с трудом сдерживаясь, про себя ругал лейтенант бронебойщиков. Он знал — сейчас людей нельзя дергать.

А отвратительные пятнистые чудовища ползли все ближе и ближе. Вот уже стал слышен лязг гусениц. Ребриков увидел на башнях черные раздвоенные кресты. Ближе стали разрываться снаряды, и земля взметалась все ближе и ближе.

Словно остановилось сердце у Ребрикова.

"Что же это, неужели не подобьем?! Неужели допустим?"

Отчаянный крик отвлек его от танков. Ребриков обернулся и увидел, как из окопа выскочил парень без оружия и, обезумев, крича и размахивая руками, пополз на коленях в сторону.

— Назад! — не своим голосом закричал Ребриков. — Назад, сволочь! — Он два раза выстрелил вверх. Словно мешок, красноармеец плюхнулся на землю, но, поняв, что остался цел, пополз в окоп.

Танки были теперь уже совсем близко. Одни подходил к подножию горы, другой, словно пьяный, переваливался в высоком ковыле. И тут Ребриков увидел, как первый из них дернулся раз-два, отчаянно стал бить из пулеметов, поворачивая их во все стороны, и вдруг, неожиданно, умолк. На башне танка и чуть ниже Ребриков заметил две рваные раны. Значит, это петеэровцы!.. Еще по нему! Ну, еще!..

Но второй танк, идя на помощь застрявшему, уже переваливал через старый окоп.

— Приготовить гранаты! — передал Ребриков по цепи. Теперь грохот движущегося танка, стрельба из пулеметов, пронзающий воздух треск противотанковых ружей и взрывы гранат слились в ужасающую канонаду. Но по-прежнему лез вверх пятнистый танк с крестом. Он был уже не дальше ста метров от Ребрикова, когда тот увидел, как из окопчика перед самым танком высунулся с непокрытой головой Клепалкин и, так отчаянно зажмурившись, что было видно отсюда, со всей силой кинул в танк связку гранат. Пролетев лишнее, они взметнули огонь и землю позади танка. Клепалкин тут же метнул вторую связку, и сразу вспыхнула и стала гореть громадина, и радостные крики послышались в окопах. А горящий танк налетел на окопчик Клепалкина и, завертевшись на месте на одной оставшейся целой гусенице, стал утюжить землю и вскоре затих.

— Всё, всё! Конец парню! Ах, бедолага Клепал-кин! — Ребриков на миг закрыл лицо руками.

Между тем первый танк снова ожил и, повернувшись, стал удирать в степь. Но путь его был недолог. Подбитый издали артиллерийским снарядом соседей, он беспомощно дымился на холме. Выскочивший экипаж был срезан пулеметным огнем из окопов.

Короткий бой кончился. Неуклюже покосившийся набок, по-прежнему горел танк. Никто даже не показался оттуда. Экипаж гитлеровцев и машина были расплатой за погибшего Клепалкина.

Ребриков снял фуражку и вытер рукавом пот. Руки больше не дрожали. И тут случилось необыкновенное. Из хода сообщения вблизи горящего танка вылез весь в земле, посеревший, но живой Клепалкин. Как-то растерянно, словно виновато, щурясь, он сел на бруствер и принялся перематывать распустившуюся обмотку.

Глава шестая

1

Только в ноябре, незадолго до праздника, дивизию отвели в тыл.

Изнуряюще жаркое лето, сухая, душная осень сменились внезапно ударившими морозами. В эти дни поредевшие батальоны переправились через студеную Волгу, южнее осажденного города, куда на фланг сражения откатилась дивизия, прошли на север мимо сгоревших железнодорожных станций, мимо продырявленных черных водокачек, мимо валявшихся на боку разбитых составов, которые дугой обходили поезда, мимо поблекших пирамидок солдатских степных могил, мимо землянок, в которых теперь сидели железнодорожники, неся свою тыловую — страшнее всякого фронта — службу.

Перед тем, примерно за месяц, неожиданно резко изменилось положение лейтенанта Ребрикова в дивизии.

Началось это в степях около станции Воропоново, когда Ребриков с двумя десятками бойцов почти трое, суток сдерживал батальон ошалевшего от неудач врага. Сдерживал, отбиваясь всем, чем мог, сдерживал, хотя в роте остались Клепалкин да еще несколько ребн г. Сдерживал, когда уже начали отходить соседи справа и слева. Сдерживал, осыпанный землей, оглохший от разрывов снарядов, до тех пор, пока вторично не получил приказа отходить. А когда отошел, то в ненадолго наступившей тишине ощупал себя, удивился, что остался невредим, и вдруг обрадовался и понял, что в эти страшные дни стал настоящим солдатом, для которого нет слова "страх". А немцам, часто отчаянным и порой наглым, никогда не осилить таких, как Клепалкин, которые знают, за что они стоят, как тот бровастый петеэровец, который, умирая, жалел, что не увидит, как немец будет обратно через Дон драпать.

Вот в те самые дни и вызвал Ребрикова к себе комдив. Стоял он, высокий и стройный в своей длинной шинели, возле машины и напоминал собой полководца гражданской войны, каких раньше случалось видеть Рсбри-кову на картинах. Внимательно и молча, как всегда испытующе, смотрел он на приближавшегося к нему исхудалого лейтенанта. А когда Ребриков, вытянувшись, доложил о прибытии, отдал ему приветствие и, еще раз оглядев, сказал:

— Вот что, лейтенант, сдашь роту и пойдешь ко мне в адъютанты. — И, увидев в глазах Ребрикова недоумение, продолжал: — Только не думай — адъютант у меня — первый помощник, так что… Сам знаешь, раньше у меня его не было.

С тех пор Ребриков не расставался с полковником.

Вместе лазали, высматривая, что делается у немцев. Вместе не спали ночами в сырых землянках и осыпавшихся от сотрясения глинобитных хатках, вместе уходили от вражеских пуль в волжских песках.

Не сразу понял, не сразу распознал комдива Ребриков. А уж когда понял и узнал — полюбил его крепкой мужской любовью.

Удивительным, необычайным, порой ставящим в тупик человеком был комдив.

Когда налетали немецкие бомбардировщики или шел интенсивный обстрел боевых порядков дивизии, когда решался вопрос, выдержат или погибнут части, полковник проявлял поразительное спокойствие. Он так отдавал приказания, словно дело шло о чем-то обычном, само собой разумеющемся. Нет, он и минуты не рисовался. Это у Латуница получалось совершенно естественно, словно был он хладнокровнейшим человеком на свете. А вот во время затишья, бывало, всякая небрежность, расхлябанность приводили его в бешенство.

Если полковник разносил кого-нибудь из подчиненных, он не стеснялся в выражениях. Был прям и несдержан. Бледные, с выступившим на лбу потом, выскакивали от него командиры. Не оглядываясь, не обращая внимания на приветствия, проносились мимо часового, что охранял комбрига. Вбежав в отдел или подразделение, залпом выпивали кружку воды и облегченно вздыхали: "Ну, гонял!.."

Особенно тяжело Латуниц переносил глупость. Стоило ему только убедиться, что перед ним человек бездарный, лишенный способности по-своему мыслить, полковник сразу же начинал с таким скучать. Был он с глупцами вежлив, никогда не выходил из себя, но не мог с собою совладать и при первом удобном случае старался от них отделаться.

Зато как же он заступался за любого из "своих" — за бойца или командира, за тех, в кого верил, с кем стоял насмерть и собирался побеждать. Пусть и оступится человек, пусть и оплошает порой, Латуниц не станет его щадить, попадись тот ему на глаза, но, воздав должное, потом при случае увидев, почти ласково спросит: "Ну, как? Понял теперь? Слышал, действуешь правильно".

И не было, пожалуй, в дивизии бойца или командира, который за жаркие дни степных боев не узнал эти удивительные черты характера комбрига, а узнав их, не проникся чувством уверенности в то, что комбриг не подведет и не даст в обиду ни в бою, ни в редкий час отдыха.

Отойдя на переформирование, дивизия раскинулась по степным деревням Заволжья.

Пришла внезапная странная тишина. Даже беспрестанный гул орудий с берегов Волги не доносился сюда.

Дивизия вновь принимала пополнение.

Каждый день прибывали маршевые роты. Сотни бойцов в посеребренных инеем новых топорщившихся шинелях, без винтовок, с опустевшими за дни переходов мешками за плечами приплясывали на пустынных улицах поселка. Новые тупоносые ботинки еще скрипели на их ногах, давили тяжелыми каблуками мерзлую дорогу. Потом, разбившись взводами и группами, бойцы шли в разные стороны и исчезали в степи, разбредясь по частям бригады, которые притаились в редких в этих местах поселках.

По утрам Ребриков с комдивом ездили в полки. Полковник наблюдал, как идет ученье вновь прибывших, необстрелянных рог.

Возвращаясь в сумерках, обедали уже при свете керосиновой лампы.

Жили в домике в двух небольших комнатках. В одной стоял какой-то дедовской формы деревянный диван и подобие канцелярского стола. На столе телефоны, на стене карта. Это и был кабинет комдива. Помещение, столь неприглядное на первый взгляд, казалось им теперь, после сыпучих землянок, отличнейшим из домов на свете.

Потом, до поздней ночи, комдив принимал командиров. То говорил тихо и спокойно, то слышались в его голосе недовольство и гнев.

Поздно ночью штаб засыпал. Только из оперативного отдела доносился приглушенный стук машинки. На фоне ночного неба чуть темнели тени часовых. Спали усталые солдаты и их командиры. Давным-давно спали стесненные жители поселка. Но не спалось комдиву. По-прежнему вышагивал он по комнате, останавливался у карты, о чем-то думал и снова начинал ходить. Потом вызывал из соседней комнаты Ребрикова, говорил:

— Ложись спать, адъютант. — И, если Ребриков пытался что-то возразить, добавлял: — Приказываю. Понятно?

И снова, оставшись один, принимался ходить по комнате.

Еще шли тяжелые бои на правом берегу Волги. Еще, напрягая последние силы, немцы рвались к реке — сквозь городские руины. Еще героически сопротивляясь, цепляясь за каждый уцелевший угол дома, сдерживали одуревшего от злобы врага измученные защитники города, но уже какое-то новое чувство владело всеми. Люди знали: дальше враг не пройдет! Скорее чувствовали, чем понимали разумом, — скоро начнется жестокий час расплаты. Знали и верили — будет и на нашей улице праздник.

И вот холодной ноябрьской ночью перебралась на баржах и пароходиках через студеную Волгу пополненная, отлично вооруженная дивизия, развернулась в боевом порядке и, прорвав ослабевшую оборону противника на фланге, быстро пошла на северо-запад.

Что это были за незабываемые, счастливые дни для Ребрикова! По придонской заснеженной степи гуляла свирепая метель. Не только что деревень — отдельных строений не встречалось здесь долгие километры. По пути там и тут, уже занесенные снегом, попадались неизвестно чьи и когда брошенные танки, печально торчали давно всеми покинутые маленькие железнодорожные станции с обгоревшими, развороченными составами, со срезанными снарядами башнями водокачек.

Люди шли и шли вперед, не замечая мороза, не чувствуя метели и благодаря ей, ибо она сделалась союзницей наступающих. Немецкая авиация была скована и бездействовала. Враг не мог вести даже наблюдения над охватывающими его частями. По двадцать пять — тридцать километров в сутки проходили бойцы за танками, не зная усталости, лишь горя одним желаньем: скорей, скорей!.. Вот и еще одна деревушка. Пусть снесенная наполовину, но наша, родная, освобожденная. И когда достигли наконец памятного многим, скованного льдом Дона, только здесь с удивлением услышали, что в холодных степях заключили в кольцо огромную немецкую армию.

И когда узнали, сперва не поверили, а потом заплакали от радости старые бойцы дивизии — те, кто перелесками уходили от врага на восток, кто на плотах и яликах переплывали Дон, те, кто прощались в степях с товарищами, те, кто видели, как пламенем горел над Волгой город, и в бессилии сжимали холодные кожухи автоматов.

Нет, никогда не забыть Ребрикову горького запаха полыни в землянках, прохладного ветерка с быстротекущего Дона, запаха степи — смеси приторного аромата цветов, испарений высыхающей земли — и солдатского пота. Не забыть ему предвечерних закатов, красной пыли дорог отступления и студеных ночей.

Вот и снова он был в местах, где становился солдатом. И снова носился Ребриков с комдивом по частям на маленькой машине, и озорным мальчишеским блеском горели в эти дни черные глаза Латунина. Вот оно и пришло, началось — дивизия наступала!

Однажды они встретили на дороге толпу в сотни две невесть куда бредущих румынских солдат. Темнолицые, с отросшими черными бородами, в высоких меховых тапках и длиннополых, цвета грязной травы, шинелях, они, сбившись в бесформенную людскую массу, брели на восток. Впереди катился маленький толстый офицер. В руке он держал какую-то бумажку. Еще издали офицер замахал бумажкой. Латуниц велел остановить машину. Офицер подбежал к нему, смешно отдавая честь, и, не то от страха, не то от нетерпенья, заикаясь, забормотал, суя полковнику бумажку:

— Домнуле колонел… домнуле колонел…

Комдив взял бумажку. На ней русскими печатными буквами было написано: "Где есть плен?"

Полковник высунулся из машины и показал рукой вдоль дороги на восток:

— Фюнф километр…

Комдив вернул офицеру бумажку, тот подобострастно раскланялся и побежал к своим солдатам, а Латуниц откинулся на спинку сиденья и расхохотался.

— Подальше будет, — сказал он. — Но я это им для бодрости, чтобы резвей в плен шагали.

А Ребриков подумал, что никогда еще не видел полковника таким веселым.

Шли бои за Цымлянскую, за Котельниково. Дивизия сдерживала с запада гитлеровские части, которые были брошены на выручку окруженной армии. И опять не спал Ребриков вместе с полковником по ночам. А утром с начальником штаба Латуниц склонялся над исчерченными, измятыми картами и задумчиво тер свою бритую голову. А придумав какой-нибудь неожиданный смелый маневр или обход, улыбался и подмигивал адъютанту.

И снова был отброшен враг. Дивизия минула Сальок и вышла к станице Богаевской. Армия готовилась к боям за Ростов и Новочеркасск.

Новый год встречали невдалеке от Котельникова.

Тесно уселись штабные за сдвинутые канцелярские столы в полуразбитом помещении какой-то заготовительной конторы. Уставленные консервными банками и бутылками, тарелками с нарезанным салом и тощими солеными огурцами столы казались праздничными. Соорудили даже небольшую елку. На верхушке ее была приколота звезда из фольги. На ветвях, привязанные за нитки, покачивались карамельки, спичечные коробки и большие бумажные снежинки.

Володька вспомнил, как год назад отмечали они этот праздник в плохо натопленном зале военного городка. Был вечер. Курсантский хор пел "Священную войну", и кто-то из ребят смешно изображал бравого Швейка. Они с Ковалевским и Томилевичем тайно распили где-то добытую бутылку портвейна. В те дни ждали выпуска. Как же давно это было! Неужели прошел всего один год?! Казалось, Володька прожил десятилетие. Да, тогда радовались десанту в Керчи, а теперь за спиной была окруженная, обреченная на гибель фашистская армия.

В кармане у Ребрикова лежала листовка. Новогоднее приветствие воинам их фронта. Ребриков вынул листовку и с улыбкой начал просматривать. Интересная была штука. На обложке боец в каске, прорвав календарный листок, устремлялся с автоматом на гитлеровцев.

"Бьет двенадцатый час!" было написано на другой странице, и шли стихи:

Не в залах дворцов возле елок зажженных,

Не в пляске веселой кружась,—

В морозных окопах, в полях заснеженных

Мы встретим двенадцатый час.

"Оглянись, воин, — говорилось дальше в листовке. — Миллионы глаз глядят на тебя с восторгом издалека, миллионы сердец бьются в лад с твоей поступью, воин!

Великое русское спасибо говорит тебе Родина-мать.

Слава тебе!"

Поднялся комдив. В руке он держал наполовину наполненную водкой стопку.

— Предлагаю за знамя дивизии в Ростове! — сказал он.

Тост понравился, и вина не осталось в стаканах.

Но не успел комдив опуститься на место, как вскочил комиссар дивизии, который по-новому назывался уже заместителем командира. Старик широко улыбался, отчего на его тщательно выбритом лице стало в два раза больше морщин.

— Предлагаю поправку к словам командира, — заявил он. — Желаю выпить за водружение дивизионного знамени в Берлине!

Ему захлопали. Далеко было до Берлина от небольшой придонской станицы. Никто не знал, дойдет ли он до немецкой столицы, но думать, мечтать об этом великом дне хотелось каждому. И верилось: будет, будет… Настанет и такой день!

Затем поднимались еще тосты. Начался праздничный шум.

А Ребриков еще вспоминал, как встречали Новый год у Вали Логиновой, как беспечно веселились и как выдумывали друг про друга всякие небылицы. Где же теперь были ребята? Кто оставался в Ленинграде? Именно с того дня и началась их нелепая ссора с Долининой, и он сам был тому виной. Дурак, как он теперь себя ругал за это.

И неожиданно ему захотелось поделиться своими воспоминаниями с соседом по столу капитаном Кретовым. Он повернулся к нему и сказал:

— Знаешь, у меня была девушка в Ленинграде. Если бы ты видел… Ниной зовут. Замечательная!

Кретов как-то задумчиво улыбнулся, кивнул своей лысеющей головой. Потом достал из кармана кожаную книжечку, вынул из нее небольшую фотографию и протянул Ребрикову. С потрескавшейся по углам карточки на Володьку смотрела совсем еще молодая женщина с темными, гладко зачесанными волосами.

— Жена, — сказал капитан. — Снималась перед самой войной. Я тебе не показывал?

Ребриков помотал головой.

— А у тебя фото твоей девушки есть? — осторожно спросил Кретов.

Ребриков поставил стопку.

— Нету, — снова помотал он головой и добавил: — Пропали у меня карточки.

Это была чистейшая выдумка. Не было у него карточки Нины Долининой, и вообще никакой карточки не было. Просто он похвастал, чтобы не казаться хуже других.

Возвращались домой вместе с комдивом. Морозная ночь была тихой и звездной. Вдали всполохами чуть светлел горизонт, затем доносился глухой звук артиллерийского выстрела. В небе беспрестанно натужно урчали невидимые тяжелые транспорты. Это шла запоздалая помощь осажденным немецким полкам.

Комдив задрал вверх голову и мечтательно сказал:

— Испортили мы им рождество, а?..

Дома полковник снял китель. В чистой белоснежной рубашке с расстегнутым воротом, похожий на дуэлянта со старой картинки, несколько раз прошелся по комнате. Вдруг он повернулся к адъютанту и как-то совсем просто, по-домашнему проговорил:

— А ты что думаешь? У меня и дочка есть. И еще какая!.. Красавица. Не веришь? Подожди — война кончится — познакомлю. Посмотрим, что скажешь.

Это неожиданное признание удивило Ребрикова. Никогда до тех пор полковник ничего не рассказывал о своей семье. Не было у него, как и у Володьки, семейных фотографий, и писем из тыла он не получал. Догадывался адъютант, что комдив одинок, и вдруг — на тебе, дочка!

Ребриков смотрел на худощавое, с прямыми тонкими чертами лицо полковника, и внезапно черные глаза Латуница показались ему странно знакомыми. Словно он уже где-то видел эти глаза. Но где же?!

Полковник ушел к себе. Ребриков быстро разделся, сунул под подушку "ТТ" и, еще раз подумав о том, где он мог видеть такие глаза, сладко зевнул и уснул крепким сном.

2

Только на пароходе, уже вдали от берега, начала приходить в себя Нелли Ивановна.

В переполненной женщинами и детьми каюте третьего класса она кое-как привела себя в порядок, переменила платье.

В глазах её все еще стояла страшная картина дорог, забитых беженцами, безжалостно преследуемых самолетами врага. В ушах еще звучали взрывы бомб, плач детей и стоны раненых. Страшный крик потерявшейся в панике девочки: "Мамочка, где ты, мамочка!"

Все, чем жила столько лет Нелли Ивановна, рухнуло в один день, в один час.

После долгих лет счастливой семейной жизни она была одна. Одна, без друзей, без единственной дочери. Жалкая, беспомощная женщина с большим чемоданом, актриса, куда она сейчас ехала, кому была нужна?

Нелли Ивановна не думала теперь о Долинине. Он кончился для нее как-то внезапно, сразу, словно его никогда не существовало. Она не сомневалась в том, что больше никогда не встретится с ним. Что бы ни случилось, их дороги больше не могут сойтись. И только стыд, стыд за свою беспомощность, за то, что она столько лет жила рядом с человеком, который оказался таким жалким и трусливым, заставлял ее тяжело страдать.

Понадобилась не только война, но и ощущение её страшного дыхания совсем рядом, чтобы вдребезги разбился стеклянный колпак, которым она была так долго и, казалось, надежно укрыта.

К счастью для нее, никто из тех, кто был с нею в каюте, не знал и, вероятно, никогда не видел на сцене Нелли Ивановну. Неудобств этой сверх меры забитой людьми общей каюты она, привыкшая к комфорту, сейчас словно не замечала.

Ветреный Каспий утихал. Пароход почти перестало качать, хотя находился он в открытом море. Нелли Ивановна поднялась на палубу. У стены палубной надстройки на узлах сидела пожилая женщина в простом черном пальто и теплом шерстяном платке. Женщина, видно, приготовилась к ночлегу.

— Не замерзнете? — участливо спросила она, глядя на легкую одежду Нелли Ивановны.

— Нет, — ответила та. — Там, внизу, душно.

Женщина понятливо кивнула головой и, еще раз внимательно оглядев Нелли Ивановну, продолжала:

— Бачу, военного жинка. Налегке едете? На фронте сам-то? — И, не ожидая ответа, сочувственно вздохнула: — Что зробишь, им-то там хиба стильки лиха?!

Только начинавшиеся сумерки скрыли от нее вспыхнувшие щеки актрисы.

Путь из Красноводска в Ташкент был долгим и изнурительным.

В Ташкенте, население которого за последний год, вероятно, увеличилось втрое, нашлось много знакомых. Тут работали эвакуированные из столицы театры, жили видные музыканты и некоторые литераторы. Работала киностудия. Снимались даже фильмы.

Первым впечатлением Нелли Ивановны было, будто она вернулась в Ленинград.

Многие из знакомых, видно, уже обосновались здесь и беспокоились лишь о том, чтобы не пришлось двигаться дальше. На Нелли Ивановну смотрели со страхом и любопытством. Казалось, она прибыла сюда совсем из иного, неведомого мира, об ужасе существования которого тут знали только понаслышке.

Нелли Ивановну останавливали на улице, расспрашивали о случившемся. Одни бестактно выведывали, как же такое могло произойти с Долининым, — слухи о нем уже разнеслись по городу, другие начинали издали, говорили, что очень рады, что она снова здесь, среди своих, что все у нее теперь пойдет хорошо.

Были и такие, что из осторожности не узнавали Нелли Ивановну, при встрече глядели в другую сторону.

И странно, многие из знакомых показались Нелли Ивановне совсем не изменившимися за этот страшный год, словно не было на свете никакой войны и горя. И она со страхом подумала: "Неужели и я была такой же?"

В Ташкенте она сразу нашла работу. Ее приняли в труппу большого столичного театра. С немалым трудом Нелли Ивановна отыскала себе комнату на окраине города в старинном доме с деревянной галереей внутри двора.

Через месяц она уже играла на сцене. Но что-то новое прибавилось с этих пор в характере Нелли Ивановны, ее уже не радовали букеты цветов, преподносимые публикой, она оставалась равнодушной к поздравлениям друзей.

Другого, совсем другого хотелось ей сейчас. Нелли Ивановна еще не знала, чего она ищет, но отлично понимала, что признание публики, которого она добивалась столько лет, теперь сделалось для нее пустячным и до смешного мелкотщеславным.

Из Ташкента она поехала в Самарканд. Оттуда — в Алма-Ату.

В городах было много военных, сюда были вывезены академии, училища. Вечерами в открытые окна доносились лихие песни и четкие шаги курсантов.

Осенью и зимой произошли большие события. Немцев окружили в районе Волги. Красная Армия дошла до Таганрога, Донбасса.

И сразу веселее стали лица у прохожих на улицах.

3

Словно далекие белые ночи опускались на станцию Богаевскую. Чуя недоброе, немцы неистовствовали. Сотни осветительных ракет висели над станицами Манычевской, Бессергеневской и Новочеркасском. Вверх взлетали цветные сигнальные ракеты. Красные и зеленые строчки трассирующих пуль крест-накрест прошивали мглистое небо, и над дорогами вспыхивали розовые отблески взрывов.

По ночам к переднему краю двигались танки, машины, тянулась пехота, скрипели обозы.

Днем все замирало, будто обе стороны сговорились отдохнуть. Только где-то лениво шлепались мины.

В полуразрушенных домиках среди вишневых садов жили привыкшие ко всему солдаты. Пекли отрытую в земляных бункерах рассыпчатую картошку, ждали приказа.

А в подвалах домов вторую неделю ютилось перепуганное обстрелом и бомбежкой мирное население. Там теснились койки и топчаны. Из подвальных оконных щелей выглядывали любопытные глаза немытых детей.

Стоило в светлом небе появиться немецкой "раме", как немедленно какой-нибудь гражданский наблюдатель из станичных, обыкновенно женщина, посылал тревожную команду: "Летит!.."

И все, кто был в подвалах, для пущей безопасности залезали под койки и топчаны.

Но "рама" улетала, и жизнь в подвалах входила в обычное свое русло.

В маленьком, скрытом тенью фруктовых деревьев домике уже неделю жили Ребриков с полковником.

Старуха, хозяйка домика, ничего не боялась и не желала прятаться по подвалам. Она постоянно хлопотала у печи: грела военным воду, пекла блины и лепила вареники.

Латуниц теперь почти никуда не выходил. Каждый час, а то и чаще к нему являлся начальник штаба. Приносил на подпись приказы, знакомил с донесениями из частей. Когда они, оба рослые, находились в комнате, третьему там негде было повернуться.

Ребриков уходил на кухню слушать старухины разговоры.

— Сила-то, сила-то, родимый, откудова и берется? — охала та, уминая тесто. — Вон ведь какая сила. А мы думали, и нет уже ее.

— Есть, бабушка. Еще больше найдется, — смеялся Ребриков.

— Да куда там, — вздыхала старуха. — Ночью я слышу… Ну и идет же сколько, ну и идет… Немец тут у меня стоял. Все по ночам партизан боялся. Самый страх для них — партизан. А он вон где, страх-то, им пришел.

— Что за немец, бабка?

— Кто его знает. Обер, по-ихнему. Утром теплую воду все требовал. В таз мыло намешает и головой туда, что лягушка.

Однажды старуха вдруг сказала:

— Городские сюда бежали, гуторили — евреев в Новочеркасском яру стреляли. Осенью. Одежонку велели снять и в яму-то голых. Один малец остался. Кричит, мать зовет. Немец подошел — и сапогом его…

Больше она ничего не добавила. Шумно задвигала чугунами, вытерла грязным фартуком сперва один глаз, потом другой.

В начале февраля капитулировали остатки окруженной армии Гитлера. Все попытки вырваться из кольца, яростные атаки с надеждой пробиться на помощь своим не привели ни к чему.

Командующий армией генерал фон Паулюс, уже в окружении пожалованный в фельдмаршалы, сдался вместе со всем своим штабом. Это произошло в подвале городского универмага. Ребриков отлично помнил высокое желтое здание напротив братской могилы на площади Павших борцов. От универмага теперь, наверное, остались только развалины.

— Ну! — воскликнул комдив, услышав новости. — Что ты скажешь, а? Надеются, значит, что с фюрером им встретиться больше не придется. Теперь главное — не давать им покоя. Ни дня покоя! — И он заходил по комнате. Потом остановился, поглядел на Ребрикова и продолжал: — Как думаешь, доживем до Берлина?

— Думаю, доживем, товарищ полковник.

— Ишь ты! — Латуниц потер лоб. — А ведь действительно здорово бы было. Мы с тобой в Берлине. Ты, скажем, уже майор, а я там что-нибудь такое…

Он помолчал, потом улыбнулся и подмигнул адъютанту:

— Давай-ка, друг, обедать, что ли? Далеко нам еще до Берлина. Будем пока к Ростову-на-Дону пробиваться.

Но Ростов брать не пришлось. В середине месяца, перед самым штурмом, пришел приказ наступать на Новочеркасск.

Февраль стоял теплый. Снег таял на глазах. Оттепель оставляла мутные лужицы на дорожных выбоинах. Они отражали серое ровное небо южной зимы. Ночью части подошли к городу. Новочеркасск был окружен и взят. Немцы без боев откатывались на запад. Рывок наступающих был столь стремительным и внезапным, что враг не успевал спалить деревни, угнать с собой мирное население.

После бессонной ночи усталый, но счастливый въезжал Ребриков с комдивом в город.

Это был первый город, в который входил он после хозяйничания в нем немцев.

Тяжело груженные боеприпасами и разным иным военным добром машины урча поднимались по крутой улице к площади, на которой темнел огромный собор. Рядом с собором возвышался бронзовый памятник Ермаку Тимофеевичу. Ермак словно приветствовал входящие войска. Маленькая машина комдива шла в строю других, вслед за загруженной ящиками с продовольствием. По сторонам улицы толпились жители. Старики, исхудалые женщины, дети, державшиеся за руки матерей. Молча, еще не веря в то, что с ужасом немецкого нашествия покончено, вглядывались они в лица бойцов. На военных смотрели так, словно говорили: "Хорошо, что вы наконец здесь. Заждались мы вас!"

4

И вот пришел апрель. Чистый и звонкий, каким бывал тут в былые мирные времена. Весной, солнцем дышала черная истерзанная земля. Бурели освободившиеся от снега поля, ждали своего часа вновь зазеленеть добрыми всходами.

После непрестанного движения вперед, бесконечных переездов с места на место, боевой сутолоки, нервного напряжения, ночных перегруппировок — настало время покоя.

Позади в тылу остался трижды переходивший из рук в руки Ростов. Изрядно отойдя, немцы наконец закрепились на крутых берегах никогда прежде не ведомой Ребрикову реки Миус. Здесь у высоких берегов остановилось зимнее южное наступление. Фронт занял оборону, готовясь к новым боям.

Штаб расквартировался в селе Выселки, невдалеке от еще занятого немцами Таганрога. Комдива в селе почти не бывало, он снова пропадал в частях.

Прозрачным теплым днем Ребриков вышел во двор домика, где теперь жил. Весеннее солнце слепило глаза. Тихо и спокойно было вокруг. Удивительное сочетание мирного крестьянского жилья и ворвавшегося сюда нелепого быта войны представляла сейчас открывшаяся перед ним картина.

Штабные грузовики-фургоны, как шапками прикрытые соломой, вплотную прижимались к белым, крытым такой же соломой приземистым хаткам. Возле машин возились механики в черных промасленных стеганках и ватных штанах, а рядом женщины в сдвинутых на затылок платках мыли и доили коров. Сизый дымок стелился из труб по легкому ветру. Пахло свежеиспеченным хлебом и борщом. От скирд прошлогоднего сена, от сложенных штабелями кирпичиков кизяка, от еще не просохших лужиц поднимался вверх и таял пар. Провисающие меж хатками провода телефонной связи дрожали в его мареве. Вдоль улицы, радуясь солнцу, неторопливо потягивали охраняющие штабные отделы автоматчики, а у ног часовых преспокойно разгуливали куры — разыскивали давно оброненные зерна.

Дорога из Выселок уходила прямо в степь и, ровная и бесконечная, терялась там в полях. Через Выселки она шла дальше на запад.

Со стороны Таганрога к Выселкам приближались тяжелые "студебеккеры" с пушками. Огромные мощные машины, переваливаясь, пыряли в выбоинах раскисшей весенней колеи.

Въехав в село, машины застопорили. Открылась дверца кабины головного "студебеккера", и оттуда выскочил рослый артиллерийский командир в широких кирзовых сапогах. За спиной его забавно, не по-строевому болталась плащ-палатка. Фуражка была сдвинута назад. Командир держал в руках карту и, оглядываясь кругом, силился сориентироваться. Видно, ему это не очень-то удавалось, потому что, увидев неподалеку Ребрикова, он сложил карту и направился в его сторону. Что-то удивительно знакомое заметил Ребриков в походке приближавшегося к нему широкими шагами артиллериста.

И вдруг, могло ли это быть?! У Ребрикова застучало в висках. Нет, в самом деле! Да ведь это, кажется, был Чернецов… Сережка Чернецов. Одноклассник, друг! А может быть, кто-то до чертиков похожий на него… Но артиллерийский командир уже и сам остановился и замер с открытым ртом, не доверяя своим глазам.

— Володька!

— Серега!

Они крикнули это совершенно одновременно, но вместо того, чтобы кинуться друг к другу, все еще стояли, не веря в то, что эта необыкновенная встреча, о которой и думать-то было странно, произошла. А затем подбежали друг к другу и крепко обнялись.

— Ребриков, черт. Ну и забрался!

— Силен, силен, Чернец… Артиллерия!..

— Вот не ждал, Вовка. А я чуть не сиганул мимо.

— Смотрю, что за знакомая мачта движется… Ты куда же?

— Части РГК. Резерв главного командования. По фронтам гастролерами ездим. Вот и к тебе явились порядки наводить.

— Сейчас будет полный порядок. Пошли ко мне.

— Торопимся, понимаешь. Отстали немного от своих. Боевое питанье получали. Мне вот сюда надо. — Чернецов развернул карту и ткнул пальцем в отмеченный красным кружком населенный пункт. — Спросить хотел — и вдруг… ты!

— Скажем, скажем, — все тут облазили. Это район тридцать шестой. — Ребриков заставил друга сложить карту. — Неужели же мы с тобой… Как говорил Швейк, на фронт не опоздаешь.

— Ах ты черт, Вовка! — Чернецов сунул карту в планшет и щелкнул кнопкой. — Только на скорости.

— Есть, есть, товарищ старшой… Обогнал ты меня, — радостно закивал Ребриков, намекая на то, что старый друг перегнал его в звании.

А Чернецов повернулся к своим и крикнул:

— Лебеденко! Десять минут на перекур и прочее…

И сразу же с тяжело груженных машин посыпались на дорогу ребята в пилотках и плащ-палатках, запрыгали, разминая затекшие ноги.

Комдив в этот день с утра уехал в штаб армии со старшими командирами, и для Ребрикова оказалось как нельзя кстати, что места в машине не нашлось.

И вот они уже сидели в светлой комнатке полковника. Володька налил по стопочке себе и Сергею, угощал его наскоро собранными закусками: американскими консервированными сосисками, солеными помидорами, горячим деревенским хлебом.

Были они оба, кажется, такими же, как два года назад, и все же иными, и приглядывались один к другому с нескрываемым любопытством.

Немногим отличалась военная судьба Сергея от Володькиной. Из Ленинграда их также вывезли вместе с училищем и выпустили в конце года. На передовую он угодил сразу. Был под Москвой, затем на Донском фронте. Там стал командовать батареей. Побывал и в резерве, а потом попал в части РГК.

— Ребята тут у меня мировые, орлы, — сказал Чернецов.

Ребриков рассказал коротко о себе, а закончил так:

— Если бы не комдив, ни за что бы я в адъютантах не был. Но и тут, ничего, скоро уговорю его — и опять ротой командовать…

Чернецов кивнул и закусил мятым помидором. Видно, он не очень-то одобрял адъютантское положение Ребрикова.

— Кто же из наших еще в городе остался? — спросил Ребриков.

— Много, наверное.

— Про Левку слышал?

— Слышал. В ополчение пошел. Слабец он, как-то ему там.

Оба не заметили, что говорить они стали иначе. Куда меньше, чем прежде. Да и слова появились другие, раньше им незнакомые.

Надо было расставаться, и вдруг Чернецов спросил:

— С Долининой не переписываешься?

— Нет, — Володька помотал головой. — Говорят, она в госпиталь пошла. В общем, уехала. Не слышал?

— Нет. Действует где-нибудь, конечно.

— Конечно, — согласился Ребриков. — Ну, а у тебя как с Майей? Есть ее позывные?

Вдруг он вскочил с места и ловко изобразил, как Сергей, в три дуги согнувшись, ходил под руку с Майей Плят. Это был старый Володькин номер. Доставалось же когда-то от ребят Чернецову! Однажды он даже готов был полезть в драку с Якшиным, который особо усердствовал в насмешках. Но сейчас Сергей только весело рассмеялся. Еще бы! Володька Ребриков напомнил ему школьные дни.

— В тылу она, — как-то мечтательно сказал Чернецов. — В Тобольске, что ли. В институте каком-то.

Но было ясно — твердо знает, где живет Майя и в каком она институте.

Не десять минут, а побольше получился перекур у Сергея. Чернецов заспешил. Батарее предстоял еще нелегкий путь по разбитым дорогам. Вышли на улицу, Чернецов дал команду.

— По коням! — шутливо крикнул он.

Повеселевшие, размявшиеся артиллеристы полезли на машины. Взревели мощные двигатели. Сергей открыл дверцу головной машины и так просто пожал руку Ребрикову, словно собирался с ним увидеться завтра. Колонна двинулась. Чернецов снова распахнул дверцу и помахал Ребрикову.

— Мы еще встретимся! — крикнул он.

И Володька ответил:

— Как-нибудь, в Берлине! — И добавил: — В шесть часов вечера после войны!

Рев моторов заглушил его слова. Колонна удалялась в открытую степь. За тяжело груженными машинами, повиливая из стороны в сторону, тащились длинножерлые пушки.

Из штаба корпуса комдив вернулся довольный, радостный. Энергично вошел в дом, торопливо ответив на приветствие адъютанта, протянул ему руку:

— Поздравляю. Награжден орденом. — И так как Володька не сразу понял, о ком идет речь, спросил: — Не доволен, что ли? Звезда.

Оказалось, комдив привез с собой не только приказ, но и ордена. Володьке он их не показал.

— Получишь — наглядишься.

Всех награжденных по штабу он приказал выстроить в первом отделе к пяти часам.

Ордена вручал сам. Возле столика стоял еще капитан из отдела кадров, читал фамилии награжденных.

Тревожное чувство овладело вдруг Ребриковым. Ему почему-то подумалось, что комдив ошибся, что сейчас всех позовут, а его пропустят и он стоит тут зря, на посмешище.

— …лейтенанта Ребрикова Владимира Владимировича.

Он припомнил, как гордились в училище выправкой хорошие строевики, и, крепко отбив шаг, шагнул к полковнику. Дальнейшее он потом не очень хорошо помнил. Почувствовал в левой руке холодный металл и острые уголки "Звездочки", а правой ощутил крепкое пожатие комдива и снова очутился в строю награжденных.

Полковник произнес короткое торжественное приветствие. Длинно Лагуниц говорить не умел.

В первый раз в этот день назвал их полковник офицерами, и старое это слово, еще только начинавшее вновь входить в военный обиход, заставляло подтягиваться и иначе смотреть на себя.

— Пляши, Ребриков!

Ребриков поднялся. В дверях стоял счастливый, улыбающийся Кретов. Подняв руку, он помахивал запечатанным конвертом.

— Пляши. Из Ленинграда.

— Давай сюда.

— Танцуй!

— Да ну тебя. Хватит!

— На, на, неблагодарная личность.

Ребриков взял в руки изрядно помятое письмо. Из Ленинграда! Первое почти за полтора года. Почерк Андрея он узнал сразу.

Кретов все еще стоял рядом. Ему, видно, не терпелось разделить радость с товарищем.

— Из Ленинграда.

Рсбрнков перевернул конверт, оглядел ого с другой стороны. Он все еще не решался вскрыть письмо. Кретон вдруг понял, что ему здесь нечего делать. Может быть, он стал не очень-то добрым вестником. О Ленинграде знали мало. То, что знали, заставляло сжиматься сердце. Что-то могло быть в письме!..

Кретов замялся:

— Ну, я пойду. Будь.

Ребрнков кивнул.

Как только закрылась дверь за капитаном, он разорвал конверт.

"Братишка Володька!

Наконец-то я получил твои письма. Черт знает какого времени и одно новое. Надеюсь, и мое в твоих руках…"

Так начиналось письмо Андрея. Они никогда не были особенно нежны друг с другом. Вообще презирали различные родственные отношения и порой посмеивались над ними.

Дальше брат писал о том, что завидует Володьке и его товарищам — они наступают, а их армия зарылась по уши в снег — и ни с места.

"Живем мы как на зимовке, — писал Андрей. — Попиваем чай из брошенных хозяевами самоваров и иногда постреливаем. Скучно, как в дождь в доме отдыха. Сестричка неподалеку. Немного посерьезнела". Володька понял — Андрей находился на Карельском перешейке. Сестричка — река Сестра. Старая граница возле Белоострова. Там где-то воевал Андрей. Ловко придумал.

В коротких отрывистых фразах письма сообщалось о событиях последнего времени. Андрей бился в ополчении, потом стал минометчиком. Был ранен. Теперь снова в строю.

"Рассказать о том, что пережил Ленинград, не хватит ни чернил, ни бумаги", — писал он.

Володька пробежал глазами строки объемистого письма. Он ждал. Он чувствовал… Андрей к чему-то его подготавливает.

Вот оно главное, страшное!

"Бедная наша мама умерла" — это было написано одной строкой.

"Отец молодцом. Держится. Видел его недавно. Самое серьезное им пережито. Думаю, поправится совсем. Аннушку эвакуировали в деревню. Трудно отцу без нее и без мамы".

И еще один удар.

"Когда ты вернешься и мы вновь будем шлифовать каблуками камни нашего города, я тебе расскажу о многом. Иных наших друзей уже нет. Но если бы не они, не знаю, бродить ли бы нам с тобой по Ленинграду. Я расскажу тебе обо всех. Лева Берман пошел добровольцем в ополчение и погиб. Чертовски жаль его".

Так просто написано. Левки не было. Не было. Всё.

Ребриков положил письмо, задумался. Вдруг он ясно увидел лицо матери. Но не в эти годы, а давно, когда он маленьким болел скарлатиной и уже выздоравливал. Мать протягивала ему в кровать очищенный лимон и зажмуривала глаза, ужасаясь тому, с каким спокойствием он поедал кислятину. Потом вдруг увидел отца. Серьезный, в очках, у приемника. Слушает последние известия. Затем встает и только говорит: "М-да, дела…" Андрей. Нервный, невеселый. Что-то пишет и с остервенением зачеркивает. Потом опять мать… Объявление войны. Аннушка вытирает слезы. Говорит Володе и Андрею: "Что же с вами-то теперь будет?!"

Левка! Вот тебе и книга. Кто-то ее за него напишет? А ведь доказал, что он за человек! Володьке стало обидно, что он так плохо слушал стихи, которые Берман ему читал в последние вместе проведенные часы. Найти бы их потом и напечатать.

Проходили часы, а Ребриков все сидел за столом перед в десятый раз перечитанным письмом.

Вечером приехал комдив. Шумно вошел в комнату, сбросил шинель и, заметив что-то неладное в притихшем адъютанте, спросил:

— Ты что, а?

— Письмо из Ленинграда получил, — сказал Ребриков. — Мать умерла от голода. Друга хорошего убили. — И вдруг теперь, когда можно и нужно было держаться, у него заблестели слезы на глазах, пересохло в горле.

Комдив молчал. Он снял ремень, расстегнул ворот гимнастерки и скинул ее. Потом стал энергично, как это всегда делал, мыться, усиленно гремел умывальником.

Вытираясь, взглянул на Ребрикова и сказал печально:

— Ишь ты, какая история.

Не умея утешать, он ушел к себе в комнату. Но скоро вернулся одетый, подтянутый. Подошел к Володько, стиснул его плечи и негромко проговорил:

— Что ж, Владимир, и у меня в жизни бывало всякое. Держись. На то ты и солдат. Может, это и не последнее твое горе.

Потом сел у окна, закурил и задумался.

Ребриков взглянул на Латуница. Полковник внимательно глядел на грузовичок — фургон с рацией, прижавшийся к стене хаты напротив, но вряд ли он его сейчас видел. Он думал о чем-то своем. И удивительно родным и близким показался Ребрикову в эту минуту. И стало легче на душе у бывшего развеселого Володьки Ребрикова.

5

Фронт — это не только передовая линия войск — передний край соприкосновения стрелковых рот.

Фронт — это нехоженые, заросшие травой тропы и оставленные жителями деревни. Фронт — это нарезанные грейдером дороги и опутанные телефонными проводами хутора. Фронт — это тылы дивизионные, корпусные, армейские. И восстановленные мосты, и железные дороги до тылов фронтовых с их интендантскими складами, которые могли бы прокормить, одеть и снабдить всем необходимым население немалого города, — все это фронт.

Эвакогоспиталь, развернутый где-нибудь в тылу армии, куда уже не доносится гром артиллерийской канонады, — это тоже фронт.

За стремительно наступающими армиями продвигался и госпиталь, в котором служила Нина.

С декабря они значились на Южном фронте. Со всем своим оборудованием, медикаментами, вещевым довольствием проехали по восстановленным путям, миновали долгие степи, пересекли Дон. Потом одолели талые ростовские дороги. Солнечной южной весной прибыли в Новочеркасск.

В пострадавшем от войны городе среди сохранившихся помещений целым оставалось здание техникума, где еще совсем недавно располагался немецкий госпиталь.

Здесь было приказано развернуться и начать прием раненых.

Давно прошли времена, когда Нина была новичком в госпитале. Давно она свыклась с нелегкой кочевой армейской жизнью.

В часы испытаний, когда Нина валилась с ног от усталости, она упрямо твердила себе: "Ничего, ничего. Ты не только дочь Нелли Ивановны. Ты дочь Латуница!" И странно, этот самоокрик словно помогал ей. Придавал новые силы.

Нельзя сказать, что за прошедший год огрубели ее чувства, хотя и затвердели ладони, на которых иногда приходилось ей скусывать мозольные бугры. Нет, не зачерствела ее душа, хотя и достаточно нагляделась она на людские страдания. Задумчивей стал взгляд черных глаз, упрямей сжимались губы.

Никогда она не жалела о том, что поступила так, как велела ей совесть. Никому не жаловалась, хотя и приходилось ей порой тяжело.

Над тем, что она будет делать после, Нина пока не задумывалась. Она понимала — когда кончится война, таким, как она, придется снова учиться. Конечно, она по-прежнему любила музыку. В свободные часы не отрывалась от репродуктора, услышав концерт для рояля из Москвы. Всякий раз она старалась догадаться, кто играет, и радовалась, когда догадка ее подтверждалась и диктор называл знакомую фамилию. Играли известные всей стране пианисты. Знаменитые дирижеры по-прежнему стояли у своих пультов. Они по-прежнему занимались своим прекрасным делом. И Нину это радовало. "Как хорошо, — говорила она себе. — Значит, музыка нужна. Как бы страшно было, если бы перестал звучать рояль из зала Московской консерватории!" Теперь она видела, как нужно было людям искусство. Из рук в руки переходил в палате толстый, зачитанный до дыр том "Хождения по мукам". Видела, с каким уважением относились раненые к попавшему в госпиталь лейтенанту-художнику и как часами позировали ему. Видела, как тащились на киносеансы те, кто хоть как-то мог добрести до клуба.

И все же она не жалела о том, что сменила занятия музыкой в тылу на фронтовой госпиталь.

"Пусть, — рассуждала Нина. — Не одна же я такая. Сейчас не время думать о потерянном. Так, только так я и должна была поступить".

Часто ей вспоминался Ленинград. Фонтанка с плывущими по воде рыжими осенними листьями. Уютная квартира в переулке, резкий запах надушенных платьев матери в гардеробе, мягкие волосы, которые касались щеки, когда мама целовала ее. Связь с домом была потеряна. Из Канска сообщили, что театр, руководимый Долининым, выехал на Северный Кавказ. Дальше его след терялся. Нина вычитывала в газетах новости искусства, по ни фамилия матери, ни отчима ей не встречались.

Ей хотелось написать матери большое письмо. Дважды она принималась за него, но не знала, куда посылать.

Вспоминался и отец. Нина закрывала глаза и отчетливо представляла себе их случайную встречу на фронтовой дороге. Он бы, наверное, не сердился теперь на то, что она поступила по-своему.

Однажды она написала в Москву. Хотела узнать, где находится отец. Ответ пришел только через два месяца. Ей сообщали, что в списках убитых, раненых и пропавших без вести полковник Латуниц не числится.

В Новочеркасск Нина приехала с первыми машинами.

Во дворе бывшего техникума на высыхающей земле штабелями высились ящики с госпитальным добром. Не сняв шинелей, бродили врачи, сестры и санитары по лестницам и коридорам оставленного немцами, еще хранящего резкий госпитальный запах здания. Они открывали и закрывали двери, оглядывали новые помещения.

Случайно Нина поднялась на второй этаж боковой пристройки и открыла дверь. В совершенно пустой комнате валялись на полу бутылки с яркими этикетками, пустые коробки, а среди перевернутых ящиков стоял рояль. Нина подошла к нему и подняла крышку. Рояль оказался незапертым. Это был старый концертный "Бехштейн". Клавиши его изрядно пожелтели, но были целыми.

Нина протянула руки и взяла аккорд. Неожиданно рояль издал гармоничный глубокий звук. Нина прислушалась. Рояль был отлично настроен. Видно, кто-то из удравшего немецкого госпиталя знал толк в музыке. Нина попробовала сыграть легкий пассаж. Затем — начало шопеновского этюда. Как ни странно, но пальцы легко слушались ее. Не верилось, что она больше года не касалась клавиш. Нина расстегнула шинель, оглянулась, придвинула ногой к роялю пустой ящик и села на него.

— Шуберт. Баллада! — сказала она вслух и улыбнулась. Так когда-то объявляла она то, что собиралась сыграть.

И тотчас же, не делая паузы, она сыграла "Вальс-фантазию" Глинки. Два раза она сбивалась и начинала снова, но сыграла вальс до конца. Тогда ей вдруг захотелось чего-то иного, более сильного, мощного. Нина попробовала сыграть антракт из "Пиковой дамы" и, не закончив его, вдруг сама не заметила, как перешла к тому, что было самым трудным, но самым желанным. Снова, как когда-то прежде, она попробовала сыграть сонату. Как хотелось ей исполнить ее!

Она закрыла глаза. Ушла холодная пустая комната госпиталя. Перед Ниной возникали какие-то лица, лица… Суровые, страдальческие лица раненых, заплаканные женщины, сожженные деревни, разбитые города… И вдруг Нина поняла, что играет совсем не то, совсем не так, как чувствует, а топорно, грубо. Она положила руки на колени…

— Бетховен?!

Нина вздрогнула и оглянулась. В открытых дверях за ее спиной стояли девушки. А через комнату к Нине шел начальник госпиталя. Он был заметно взволнован и не имел обычного строгого вида. Приблизясь к роялю, подполковник снял очки и протер их платком. Близорукие глаза его были подернуты влагой. Нина поспешно встала.

— Бетховен, — повторил он. — Это вы, Латуниц…

Вот уж действительно новость. Что же это вы молчали до сих пор?.

Щеки Нины вспыхнули. Теперь для всех в госпитале открылось то, что столько времени она скрывала. Вначале она боялась, что ее начнут считать белоручкой. Чего доброго, будут жалеть. А потом как-то и сама понемногу забыла о своей страсти, и теперь вот…

— Занимались? — строго спросил начальник. — У кого?

— Занималась. Кончила музыкальную школу. Класс Горбачевской.

Начальник кивнул:

— Слышал. Серьезный педагог. Хм, любопытно…

Он вызвал ее к себе через два дня, когда госпиталь уже начал принимать раненых. Роговин, как всегда, устроился с такой обстоятельностью, будто никуда отсюда дальше двигаться не собирался.

— Садитесь, — сказал он, когда Нина вошла в его обставленный множеством застекленных шкафчиков кабинет. — Садитесь, садитесь… Разговор будет неслужебный.

Он почти силой усадил Нину и заходил перед нею, заложив руки за спину. Так всегда расхаживал он перед операциями. Крупный хирург, в такие минуты он весь собирался и, чувствовалось, всякий раз волновался, как будто шел оперировать впервые. А ведь он брался за самые сложные и опасные операции.

— Так вот, — продолжал подполковник. — Во-первых, уважаемая, надо сыграть концерт для раненых. Не спорьте. Время подготовиться я вам дам.

— Но ведь я… — начала Нина.

— Хотите сказать: "Отвыкла, забыла…"? Имейте в виду, тому, что умел, нельзя разучиться. Нужно повторить все, что вы знали, и отобрать лучшее. Знаете ли вы, какая это будет радость для других? Догадываетесь?

Нина молчала.

— И еще, — начальник госпиталя остановился. — Это уже не приказ. Это совет. Насколько я понял, у вас есть и душа и техника, но надо совершенствоваться, и именно в эти годы. Скажите прямо, вы хотите заниматься музыкой всерьез?

— Очень! — вырвалось у девушки. — Но, конечно, только когда…

— Когда кончится война?

— Да. — Нина поднялась.

Требовательным жестом начальник снова усадил ее на место и задумчиво помотал головой.

— Не думайте, что война кончится завтра. Как бы мы ни шли, до Берлина далеко, а я не согласен остановиться ближе. Так вот, боюсь, что если будете ждать до конца войны, настоящий художник из вас уже не получится.

— Но разве нельзя просто так, для себя?

— Можно. Но если богом дан талант, грех его прятать от других. Поверь мне, — внезапно переходя на "ты", тепло улыбнулся начальник. — Хочешь, я открою тебе одну тайну?

Он заговорщически оглянулся на дверь и уселся за стол.

— Знаешь, кто я такой? Думаешь, подполковник медицинской службы, кандидат наук, неплохой резака-хирург? Нет — я артист. Замечательный скрипач, виртуоз. Да, да… Не смотри на меня так. Я — музыкальная знаменитость, только несостоявшаяся. Слушай. У меня были родители. У каждого были родители. Но у меня были особые родители. Они были бедные люди и обязательно хотели, чтобы я стал человеком. А человек в их понимании был тот, у кого достаточно денег, чтобы жить. С детства я играл на скрипке. Я очень хорошо играл. Об этом говорили все. У меня был учитель. Первая скрипка в ресторане "Континенталь". Мы жили в Киеве. Он считал меня гением, учил бесплатно и говорил, что меня нужно учить музыке дальше. И вот я кончил гимназию. Но у моих родителей было слишком мало денег, и они сказали, что учиться музыке — дело неверное. А вот доктор — это настоящее занятие. К нам иногда приходил доктор. За визит ему платили столько, сколько отец зарабатывал в неделю. И мои родители хотели, чтобы я тоже стал доктором. Я поступил на медицинский факультет. Я его окончил в четыре года и с отличием, и все это ради того, чтобы потом учиться играть на скрипке. Все эти годы я не расставался с ней и, клянусь тебе, играл не хуже многих, что учились в консерватории. Но шла война, и вместо консерватории я отправился в санитарный поезд. А потом была гражданская война. Я был уже врачом — делал операции. И все эти годы я возил с собой скрипку и играл медикам и красноармейцам, и они тоже считали меня гением. А я мечтал только об одном — о консерватории. Когда я вернулся, в консерваторию было поступать поздно. Я был уважаемым военным врачом. А знаешь, о чем я больше всего жалею в жизни? О том, что не научился играть на скрипке так, как мог. Не стал настоящим большим артистом. А мог. Уверен — мог бы!

Роговин умолк. Вынул платок и вытер нм заблестевший влажный лоб.

Нина встала.

— Можно идти?

Он кивнул, внезапно сделавшись задумчивым и, казалось, далеким отсюда.

Когда настал день обещанного раненым концерта, было уже настоящее лето. Рояль теперь стоял в госпитальном зале. По стенам зала висели плакаты и лозунги, призывающие к победе над врагом. Зал был набит до отказа. Пришли все, кто только мог прийти. Сидели и на подоконниках и прямо на полу перед первым рядом. Стало душно. Тогда открыли все окна.

Никогда, даже перед экзаменом в музыкальной школе, Нине не приходилось так волноваться, как теперь, когда она вышла на шаткие подмостки и увидала сотни устремленных на нее из притихшего зала глаз.

Она начала со Штрауса и сразу же поняла, что угадала, ее слушали с удовольствием. Нина чувствовала, как улыбаются люди, захваченные мелодией вальса. Когда она кончила, ей шумно захлопали, и снова сразу же стало тихо. Нина заиграла "Времена года" Чайковского, то, что исполняла в последний раз перед войной на концерте в Ленинграде.

И когда отзвучали последние аккорды и Нина оторвала руки от клавиш, аплодисменты раздались не сразу. Сперва она не могла понять, что произошло, а затем увидела, что люди боялись помешать ей, боялись нарушить миг, который захватил их и заставил забыть обо всем.

Тогда Нина стала играть Шопена, Грига, наконец Бетховена. И всякий раз, как только она заканчивала, ей неистово аплодировали и требовали играть еще и еще.

Никогда она не думала, что ее будут там слушать. Нина сыграла все, что подготовила за эти дни, но ее не пускали с подмостков, и ей пришлось, напрягая память, играть то, что она знала прежде. Она чувствовала, что не срывается лишь потому, что ощущает горячую поддержку зала.

Когда наконец она, усталая, в последний раз откланялась, держась за рояль, каком-то солдат на костылях, с торчащей вперед, как забинтованная кочерга, ногой, весело крикнул:

— Спасибо, сестричка. Будто дома побывал!

Начальник госпиталя в этот день уезжал в штаб армии и появился на концерте только в самом конце. Не имея возможности пройти в зал, он слушал Нину, встав за дверью, которая вела на сцену, и, когда Нина, усталая, спустилась туда, встретил ее улыбкой.

— Ну вот, — сказал он. — Вот и поздравляю. Что же, теперь, кажется, сомнений в том, что нужно учиться, нет?

— Нет, — сказала Нина.

— Ну, правильно. Кстати, я слышал, что Ленинградская консерватория действует. Придется помочь вам вернуться домой.

Роговин немного помолчал и продолжал, сняв очки и протирая стекла:

— Да, я вас давно хотел спросить. У вас случайно нету родственника полковника?

— Это мой отец, — сказала Нина.

— Позвольте. Вы ведь, я слышал, из актерской семьи?

— Да, мама и отчим, а отец — военный.

— Вот как, скажите пожалуйста! Значит, передо мной дочь Латуница?

— А вы его знаете?

— Знаю?! Ха… да мы, можно сказать, вместе по всей Средней Азии за басмачами гонялись. Только он верхом, я в санитарной двуколке. Ах, и горяч же был тогда твой отец! Ты что же, его давно не видела?

— С начала войны. А теперь неизвестно, где он.

— Хм… — Роговин надел очки и, подумав, продолжал: — А по-моему, он где-то на нашем фронте командует дивизией.

— Здесь, правда?! — Нина не могла поверить услышанному.

— Ну, здесь, конечно, относительно. Наш фронт по протяженности — небольшая страна. Я об этом слышал месяца два назад. Но мне тогда не могло прийти в голову… А ты тоже хороша. Молчала. — Начальник госпиталя снова задумался. — Но если только Латуниц еще здесь, мы его непременно отыщем.

6

Несмотря на все, Владимир Львович выжил.

Весной, когда через Ладогу стали отправлять в тыл ослабевших ленинградцев, он проводил в далекую пермскую деревню старую Аннушку.

Сам эвакуироваться отказался наотрез.

Как только он почувствовал себя лучше, он связался со знакомыми учеными, оставшимися в Ленинграде, и Владимира Львовича взяли на временную работу по административной части в Институт мер и весов. Здесь, несмотря ни на что, не прекращалась работа, и Владимир Львович был счастлив вновь очутиться в коллективе близких ему по духу людей.

Хозяйство Владимира Львовича было маленьким, и, собственно, ничего от него не требовалось, кроме честности, а в этом вопросе он был неколебим.

На работе он всегда находил себе дело; чтобы не скучать, принялся за ревизию сохранившегося архива и научной библиотеки. За работой в институте он забывался.

Теперь уже ходили трамваи, и Владимир Львович приезжал на работу раньше других. Покидал он институт одним из последних. Иногда шел пешком, чтобы домой явиться как можно позже.

Дома начиналась тоска. Сперва он находил себе занятие. Долго и тщательно мылся, тратя ничтожное количество мыла. Мудро экономя полученные по карточкам продукты, готовил ужин. По старой привычке, словно после сытной еды, ложился отдохнуть.

Одиночество тяготило Владимира Львовича. Лежа на диване, он мысленно беседовал с Еленой Андреевной. Вспоминал молодость, годы первых лет революции, рождение Андрея и Володьки, совместные поездки за город, шумные семейные вечера.

Все в комнате — мебель, книги, посуда — напоминало ему прошлое. Он пытался занять себя, отвлечься от тяжелых мыслей, но они его непрестанно преследовали.

В свободные комнаты пришлось пустить людей из разбитых бомбежкой домов. В квартире теперь слышались шаги и голоса, и от этого становилось легче на душе.

Иногда с фронта приезжал Андрей. Он являлся домой всего на несколько минут, которые урывал из служебной командировки. О днях болезни и смерти матери Андрей умышленно ничего не расспрашивал, хотя Владимир Львович часто возвращался к этой тяжелой теме.

Из полевой сумки Андрей всегда доставал то маленькую пачку чая, то банку консервов, то печенье и оставлял их отцу. Тот слабо протестовал. Потом благодарил сына.

Когда Андрей уходил, снова становилось тоскливо.

В конце концов он не выдержал. В один из таких дней забрал кое-что из своей одежды, запер на замок двери комнаты и переехал в скромное помещение институтского общежития, в комнату, где кроме него жило еще двое пожилых сотрудников.

Привыкший к заботе о себе дома и некоторому комфорту, он здесь, в почти казарменной обстановке, обрел главное — людей, с которыми жил одними интересами, и был счастлив.

Особенно оживал он в дни хороших сообщений с фронтов. Владимир Львович с жаром объяснял сослуживцам, что конец немецкому нашествию не за горами.

Так он прожил еще год.

Весной, после ликвидации волжской группировки гитлеровцев, Владимир Львович совсем воспрянул духом.

Прорвали блокаду Ленинграда. Это было еще большим праздником.

Радостный, помолодевший, ходил Владимир Львович по холодным институтским коридорам, останавливал каждого и повторял:

— Начинается, вот когда действительно начинается!

С каждым днем события все больше и больше радовали старика.

— Вот увидите, — говорил он. — Не пройдет и десятка лет после войны, как мы достигнем такого прогресса, что все еще позавидуют.

С трудом он дождался весенних дней, чтобы выйти в город.

Еще спешили по освещенным холодным солнцем проспектам бледные люди. Еще подновлялись надписи: "Во время обстрела здесь ходить опасно". Еще рвались снаряды на улицах и зияли пробоины в домах. Но уже ощущалась уверенность в том, что город выстоял. Это чувствовалось в веселых ростках молодого лука на недавних цветниках, в чисто подметенных панелях, в афишах, извещавших о симфонических концертах в зале Филармонии. Пошли теплые дни, и женщины надели яркие довоенные платья. Правда, платья, видно, немало где-то пролежали, а выгладить их было нечем. Электрическая энергия строго лимитировалась. Но кто мог замечать неглаженые платья в те дни!

Владимир Львович ходил по городу, разглядывал разрушения и прикидывал, сколько потребуется времени и сил, чтобы их ликвидировать. Радовался, что даже немецкие снаряды совестились, видимо, губить творения великих зодчих. Владимир Львович ревниво осматривал укрытые мешками с песком памятники. По-прежнему гордо высился среди площади Александрийский столп, и так же летела вперед колесница с красавцами конями над аркой Главного штаба. И небо над ними, милое бледно-голубое ленинградское небо, было таким же, как казалось теперь уже в далекие, мирные годы.

Осажденный город жил бытом войны. Работали парикмахерские и почти все кинотеатры, но фасады их были наглухо прикрыты, а зрители входили и выходили узкими боковыми переулками. Это было тактический хитростью. Еще недавно враг бил в места скопления людей.

К артиллерийскому обстрелу относились теперь как к чему-то очень неприятному, но привычному и потому не столь уж страшному. Во всяком случае, ливень загонял в парадные и под арки домов всех, кто находился на улицах; что касается артобстрела, то надо было потратить немало усилий, чтобы заставить прохожих укрыться, пока еще не было слышно свиста снарядов.

Владимир Львович с удивлением замечал, что и сам уже стал таким, и уже с трудом себе представлял обычную спокойную жизнь.

Нет, он не хотел умирать. Он хотел жить, чтобы сделать то, что еще мог, должен был сделать для других.

Однажды на Невском его остановил военный в форме летчика.

— Извините. Вы, наверное, здешний, — сказал он. — А я вот никогда не был в Ленинграде, а теперь попал сюда. Что это за мост?

— Это Аничков мост, — объяснил Владимир Львович. — Но он сейчас не тот, каким был.

И он принялся описывать летчику каждую из четырех конных групп, которые украшали замечательный мост, а теперь были где-то зарыты в земле. Показал на Адмиралтейский шпиль и объяснил, что исторический Невский был двух- и трехэтажным, а потом его испортили торговыми домами. Летчик слушал и радовался тому, что напал на старожила.

И вдруг по радио объявили, что район подвергается артиллерийскому обстрелу.

— Идите вот туда, — показал Владимир Львович военному. — Там — укрытие.

— А вы? — поразился летчик, который, видно, вовсе не привык к уличным обстрелам и потому почувствовал себя не очень-то хорошо.

— Я тороплюсь. Мне нужно на работу.

Владимир Львович приподнял шляпу и чуть поклонился. Затем он перешел мост и укрылся в подъезде второго дома за углом.

И вдруг в подъезд, где пережидал опасность Владимир Львович, вбежал маленький человек с музыкальным инструментом в футляре.

Его, по-видимому, насильно сюда втолкнули, потому что, не обращая ни на кого внимания, музыкант стал поносить немцев, одновременно очень сердясь на тех, кто его сюда загнал.

— Безобразие! Вот нашли время со своими идиотскими обстрелами. Стреляли бы ночью, когда никого нет. Только мешают, — страшно возмущался он, даже не прислушиваясь к глухим разрывам, которые уже слышались с улицы. — Все равно же никого не напугают… Только вот на концерт опоздаю… И госпиталь за углом, на Фонтанке… Я ему объясняю, а он ни в какую. В укрытие да в укрытие… Ах, дьяволу! Находят же, собаки, время бахать… Что ты будешь делать! Опоздаю из-за этих фашистских мерзавцев…

Его искреннее недовольство немцами, которые не вовремя устроили обстрел района Невского, вызвало улыбку у тех, кто стоял в подъезде. Владимир Львович пригляделся к музыканту и узнал в нем веселого актера-гитариста, того самого, который когда-то был на встрече Нового года у них дома.

— Здравствуйте, Александр Сергеевич! Разве вы здесь, в городе?! — окликнул его Владимир Львович.

Актер обернулся и сразу же — он всегда гордился своей памятью — признал отца Ребрикова.

— Вот это встреча! — удивился в свою очередь он. — Очень рад вас видеть таким, Владимир Львович. Знаю, вы никуда не уезжали, и про супругу вашу знаю. Встречал я Андрея Владимировича, вот так же, как вас, случайно. Надо же, командир роты!

Они оба вздохнули и помолчали.

— Ну, а вы-то почему же здесь? Я ведь слышал — театр эвакуировался. Кажется, в Омск.

— Был я там, — кивнул актер, как бы оправдываясь перед Владимиром Львовичем. — Но, знаете, не могу! Нет, не могу! Только тут! Что же это я буду там, а здесь мне все приготовят?! Ну и удрал. Еле пропуска добился. Теперь выступаю повсюду. На фронт ведь ближе, чем раньше в Павловск ездил. Все бы хорошо, да вот эти обстрелы мешают… Ну, подождите, придет времечко, и всыпем же вам!.. — И он гневно потряс кулаком.

Владимир Львович смотрел на маленького актера. Был тот гладко выбрит, в летнем пальто, застегнутом на все пуговицы, и даже в перчатках. И, глядя на этого подтянутого человека, который, несмотря ни на что, занимался своим любимым делом и знал, что его ждут, Владимир Львович радовался. Хороших, стойких духом людей оказалось в тысячи раз больше, чем трусливых и жалких. Он верил, что победа — это действительно дело не только тех, кто был впереди в окопах, но вот и таких, как этот человек вовсе не героической профессии.

Обстрел прекратился, и актер заспешил к выходу. Уже почти на ходу он спросил:

— О младшем так еще и ничего нет?

— Нет, — помотал головой Владимир Львович.

— Будет, — убежденно заявил актер. — Уверен, что будет. Не такой это парень, чтобы пропасть зря. Связь сейчас только налаживается. Поверьте мне, я в курсе. Все будет.

Маленький актер не ошибся. Очень скоро Владимир Львович получил письмо от Андрея. В нем сообщалось, что Володька жив, здоров и сражается где-то на юге. В письме Андрея также был номер полевой почты младшего сына.

К тому времени Владимиру Львовичу уже наскучила непривычная хозяйственная деятельность. Он побывал в своей лаборатории, побродил по разбитым помещениям и в конце концов пришел к выводу, что может наладить производство простейшей стеклянной посуды для аптек, лабораторий и госпиталей.

С неожиданной энергией он принялся отыскивать своих сослуживцев, кто еще был в городе. Уговаривал, убеждал. Кое-кого попросту заставлял поверить в правильность его решения.

Сам вместе со стариком механиком чистил и чинил сохранившиеся приборы. Находил в квартирах по соседству растасканное лабораторное имущество, скандалил и возвращал на место.

И люди, возбужденные настойчивостью Владимира Львовича, охваченные его волей к восстановлению, мало-помалу втянулись в дело, а затем уже удивляли и своей находчивостью, и выдержкой, и старанием. И вскоре загорелся свет, пока еще только в двух комнатах лаборатории, но подвешенные к потолку лампочки казались в этот день мощной иллюминацией в честь непобедимой жизни.

Владимир Львович сказал небольшое слово.

Перед ним сидело всего несколько пожилых женщин и совсем молоденьких девчонок да двое стариков — прежних рабочих. Но он словно видел перед собой множество людей.

— Нашу лабораторию можно было бы назвать феникс, — сказал он. — Феникс — это легендарная птица, которая возрождается из пепла. Но мы ее так называть не будем. Мы ее назовем — победа. Да, да! Пусть маленькая, но уже победа. Придет и большая. И даже колбы и пробирки, которые мы сейчас будем делать, сколько бы мы их ни сумели пока производить, будут приближать эту большую победу.

А потом придет время — и выстроим себе не лабораторию, а экспериментальный завод, не менее чем в пять этажей.

Он снял очки и так посмотрел вверх, словно уже видел это здание, и все, кто сидел напротив, посмотрели вверх, вслед за его взглядом, словно верили в то, что такое здание будет непременно построено.

В те же дни он вернулся к себе в старую квартиру. Решительно распахнул окна в своей комнате и принялся за уборку. Теперь у него не было времени ни скучать, ни предаваться мыслям об одиночестве. Чтобы что-то делать, нужно было отдаваться делу целиком.

Он написал письмо в деревню Аннушке. Звал ее снова жить вместе.

"Надо жить, — писал Владимир Львович, — будем жить!"

Глава седьмая

1

Вот и настало время.

Нелли Ивановна ехала на фронт с актерской бригадой.

Азия была уже позади. Позади остались не тронутые войной города и поселки. Поезд миновал бывшую фронтовую полосу, и страшная картина военной разрухи и страданий вставала перед взором актеров, знавших до сих пор обо всем лишь по газетам.

Нелли Ивановна сидела за столиком у окна вагона, против начальника актерской бригады — пожилого лейтенанта из ташкентского Дома офицеров. Пользуясь положением военного, он пытался быть гидом по местам, которые проезжали. Но получалось это у него неважно. Потому что пожилой лейтенант — до войны театральный администратор — на фронт и сам ехал впервые и ничего интересного о военных делах рассказать актерам не мог.

Поезд был переполнен военными. Они возвращались на фронт после излечения в госпиталях или редкого отпуска. О своих оставленных на фронте частях военные говорили, будто о родном доме. Беспокоились, удастся ли попасть к "своим", и упрямо твердили: "Куда ни пошлют, все равно найду своих…" Будто это было легким делом отыскать "своих" на фронте протяженностью в тысячу километров.

Ехали в поезде и молоденькие ребята — выпускники поенных училищ. Розовощекие юнцы с погонами, на которых значилось по одной звездочке, они, видно, очень гордились офицерским званием. Говорили деланным баском и старались держаться друг друга. Боясь показать себя новичками, младшие офицеры осторожно расспрашивали бывалых командиров о житье-бытье на передовой, и те делились с ними охотно, без тени снисходительности.

За актерами ухаживали все. Почему-то военным особенно было приятно, что с ними едут актеры, и едут не куда-нибудь, а на фронт. Их все время успокаивали, что страшного там теперь уже ничего нет, что "немец ослабел", уверяли, что авиацией "он" теперь вовсе уже "не жарит" так, как прежде, и что особенно далеко актеров все равно не повезут, так что беспокоиться им, в общем, нечего. Перед каждой станцией Нелли Ивановну спрашивали, не нужно ли ей чего-нибудь. Бегали за кипятком и вообще проявляли всяческое внимание.

Не доехав до Саратова, поезд резко свернул влево, затем от станции Баскунчак двинулся к Волге.

Перебравшись на пароме, оказались на высоком берегу. Отсюда на фронт шла восстановленная весной дорога.

Сколько ни готовилась Нелли Ивановна к встрече с городом, где наступил перелом в войне, как ни ожидала увидеть разруху и пепелища, а ничего того, что открылось перед ней, не могла себе представить.

Вместо некогда прекрасных улиц высились курганы битого кирпича и рухнувших стен, остатки разбитых зданий. Зловеще, словно закрученные каким-то гигантом, торчали из стен и развалин перепутанные ржавые и обгорелые балки. Казалось, ничто никогда не сможет возродить к жизни город. С трудом верилось в то, что он здесь когда-то стоял.

Но город все же жил. Жил среди всего этого страшного хаоса разрухи. Шел дым из железных труб, торчавших в кирпичных холмах. Возле вырытых в пепелище землянок трепыхалось на веревках белье. Из дверей землянок доносился запах свежих щей. На маленьком базаре торговали щавелем и редиской, кучками по три луковинки белел на дощатых прилавках чеснок. В стороне с рук продавали куски стекла.

Все время пути до Волги Нелли Ивановна думала о том, как прожила она этот год. Она много играла. Не отказывалась ни от каких ролей, выступала в концертах. Но что-то словно надломилось в ней. Там, в тылу, ей аплодировали и подносили цветы. О ней писали хорошие рецензии, ее хвалили знакомые. Она знала, что все это делается вполне искренне. Знала, что на сцене она достаточно профессионально и умело ведет роли. Но сама себе Нелли Ивановна не верила. Играя комедийные роли, была убеждена, что делает что-то совсем не то, что от нее сейчас нужно.

Однажды в газете "Литература и искусство" Нелли Ивановна прочла заголовок "О театральности". Два известных режиссера в статьях на всю страницу доказывали один другому, что такое настоящий театр.

Стоял февраль. В Ташкенте уже зацветали абрикосы. Нелли Ивановна подумала о том, что в Ленинграде теперь, наверное, метели, а на Украине, где шло наступление, ветры и непролазная грязь. Она отложила газету, не дочитав и одной статьи.

Когда зашла речь о возможности поездки на фронт, Нелли Ивановна откликнулась первой. Если кое-кто из актеров еще и раздумывал, а иные находили весьма уважительные причины, по которым не могли покинуть театра, — Нелли Ивановна не сомневалась и минуты. Больше всего она боялась, что ее могут не включить в бригаду.

Теперь они приближались к цели.

Поезд тащился по восстановленному пути Очень медленно пересекали реки. Мосты были временными и не очень-то еще надежными. Поезда по ним переезжали осторожно, словно нащупывая путь. Припав к окнам, актеры разглядывали еще не убранные на полях танки. У некоторых, черных и теперь уже ржавых, были сворочены или совсем сбиты башни. Всем было ясно, что в этих сгоревших громадах нашли свою смерть и танкисты.

Кое-где они и сейчас там, — сказал кто-то из военных.

На него оглянулись с нескрываемым ужасом.

Самым страшным было то, что валявшиеся по сторонам танки были не только немецкими.

— Первый спектакль давали в тот же день, как прибыли в часть. Обстановка была необычной. Играли при дневном свете, почти без грима, на шаткой, наскоро сколоченной сцене.

Но волнение и страх перед непривычной аудиторией прошли сразу, с начальных реплик. Фронтовики оказались удивительными зрителями. Слушали, не проронив ни одного слова, и горячо реагировали на каждое событие, происходящее в пьесе.

После первого действия зрители аплодировали так бурно, будто боялись, как бы оно не оказалось концом представления.

Провожали актеров с добрыми напутствиями и с некоторой грустью, так, будто расставались со старыми друзьями.

Группа привезла две пьесы. Одна из них, современная, рассказывала о том, чем живут люди в глубоком тылу. Нелли Ивановна играла в ней молодую женщину, которая ждала своего мужа, пропавшего без вести на войне. Ждала — и была вознаграждена за верность. Вторым спектаклем была далекая от жизненных событий английская классическая комедия.

Когда собирались в поездку, беспокоились, что в суровой фронтовой обстановке комедия покажется пустой и никчемной. Жизнь опрокинула все предположения. Веселый спектакль принимался отлично. В рощицах и оврагах, где приходилось играть, стоял такой громкий смех, что кто-то из военных в шутку опасался, как бы смех не услышали немцы и не направили огонь артиллерии по странному объекту.

Выступали по два раза в день. Ели в походных офицерских столовых и возле солдатских кухонь. Порой, не снимая костюмов и грима, в странных нарядах, напоминая цыганский табор, переезжали на машинах в другую часть. Актеры старались как можно больше сыграть спектаклей. Но, как ни просили они, чтобы их повезли на передовую, военные не соглашались. Говорили, что им приказано отвечать за сохранность группы. Там же, где приходилось играть, было сравнительно спокойно. Даже артиллерийские выстрелы слышались только по ночам, и то откуда-то издали.

Один из концертов случилось дать в медсанбате. С подмостков Нелли Ивановна вглядывалась в лица девушек — сестер и санитарок. Всякий раз ей казалось — вот сейчас она увидит Нину. Что это будет за встреча!

После заключительного спектакля в большом селе, где расположился штаб корпуса, был ужин. К актерам явился генерал — командир корпуса. Он поблагодарил их и стал просить остаться еще на одни день.

— В дивизии тут у нас в одной завтра большой праздник. День начала формирования, — сказал он. — Хотел я нм сделать подарок. Если вы не откажете. Тем более я уж, по слабости своей, обещал. Они ждут вас и готовятся, — закончил он смущенно.

И бригада согласилась дать еще одни спектакль.

В дивизию выехали на следующий день к вечеру.

Группу сопровождал сам генерал. Дали удобный автобус. Но Нелли Ивановну и еще двух актеров командир корпуса пригласил в свою машину.

Ехали быстро. За машиной поднимался смерч пыли, и следующего за ними автобуса не было видно.

Солнечный день догорал. Рыжели холмы и соломенные крыши хуторов поодаль от дороги. Генерал рассказывал, как стремительно бежали отсюда немцы, не успев ничего сжечь, не успев увезти колхозный хлеб и угнать с собой людей, как делали это везде в других местах.

— А все дело в дивизии, куда едем, — пояснил он. — Бросок был такой замечательный, обходный. Еле фрицы ноги за Миус унесли. Командир тут у меня великолепный. Большая умница. Можно сказать — военный бог. И человек преинтереснейший. Кстати, ваш, ленинградец, — он обернулся к Нелли Ивановне, — полковник Латуниц.

Никто в машине не заметил, как внезапно сжалась Нелли Ивановна, как вспыхнуло ее лицо.

О, если бы она это знала еще вчера! Она бы нашла причину, но ни за что бы не поехала в дивизию. Она была готова остановить машину, выскочить, броситься прочь.

2

Настало южное лето, и фронт прочно установился.

Закопались в землю усталые солдаты, те, что почти без остановки прошли сюда от самой Волги сквозь морозы и метели, по февральской гололедице и весенней Тони дорог. Передним краем утвердился Миус. На высоком правом берегу его залегли немцы, на пологом левом укрепились русские — от Славянска почти до Таганрога, который стал крайним южным флангом фронта. Меж берегов, меж густых рощиц орешника, касаясь водами плакучих ив, бежала к заливу быстрая речка.

Тишина стояла над передним краем.

Если посмотреть со стороны вниз на синюю змейку реки, на заросшие травой, нехоженые нынче дороги и тропки, подивиться пению птиц, если не прислушиваться к редким пулеметным очередям и свисту снайперских пуль, трудно представить, что здесь, по обеим сторонам, за прибрежными обрывами, притаились тысячи людей, цель у которых одна — убивать друг друга.

Здесь, в полях Приазовья, простояли части дивизии Латуница больше трех месяцев.

Полки заняли третью линию обороны, приводили себя в порядок, учились воевать по-новому.

Штаб перебрался на уютный хутор Батырь — близ ставшего уже знаменитым маленького городка Краснодона.

Спокойно жилось штабным в те дни.

Случалось, что из окон отделов, иногда даже днем, слышалась хрипловатая музыка, издаваемая старыми хозяйскими патефонами Обедали офицеры в саду. Сидя за столиками под вишнями, наслаждались украинским борщом и варениками с медом.

По вечерам бывали киносеансы. Экраном служила заново побеленная глухая стена колхозного склада Против нее ставили скамьи для штабных офицеров. Остальные зрители усаживались прямо на земле. Вперемешку с разведчиками и бойцами комендантской роты размещалось все молодое население Батыря. Старики, стоя, теснились поодаль. Мальчишки усаживались на корточки перед самым экраном. Кроме дежурных и дневальных на посту, все обитатели поселка собирались в эти часы под звездным небом. Хуторские девушки угощали ребят подсолнухами Солдаты грызли семечки, потихоньку озирались на командиров — не сделали бы те замечания. Картины были старые, но смотрели их все до конца. Позже, когда гасли огни в домиках и смолкал надоедливый звук осветительного движка, гуляли в овраге пары.

В Батыре Ребриков стал старшим лейтенантом.

Он прикрепил третью звездочку на погоны новенькой гимнастерки и полюбовался собой в висящее на стене пузыристое хозяйское зеркало.

Уже с весны в дивизии носили погоны. Сперва приказу немало удивились. Потом, с нетерпением дождавшись новой формы, прикрепили погоны к старым гимнастеркам с отложными воротниками. Теперь к погонам уже привыкли, и прежние милые квадратики и шпалы на петлицах казались стариной.

В хате никого не было, и у зеркала можно было без стеснения повертеться. Кажется, ему была вполне к лицу третья звездочка. Так он выглядел постарше, не таким уж мальчишкой. Чтобы казаться посолидней, Ребриков решил отпустить усики. Узкую полоску над пухлой верхней губой он оставлял невыбритой, и труды его не пропали даром. Усики уже становились заметными.

Ребриков в три четверти повернулся к свету и скосил глаза в зеркало. В аккуратно подогнанной гимнастерке с высоким стоячим воротничком, с погонами на плечах, темноволосый, показался он вдруг сам себе в этот момент похожим на Лермонтова и улыбнулся этой забавной мысли.

Много событий произошло за три месяца на хуторе, но самыми удивительными для Ребрикова явились дни начавшегося августа.

В дивизии готовились к празднику.

За хутором, в роще, саперы строили сцену. Связисты ладили свет. Выдумали иллюминацию из синих и голубых лампочек.

После спектакля для гостей предполагался ужин. Дивизионные интенданты сбились с ног, стараясь, чтобы ужин получился непохожим на обычное армейское угощение. Были мобилизованы хуторские искусницы жарить и печь. В одном из полков отыскался кондитер, который там довольствовался положением ротного кашевара. Он был немедленно доставлен в дивизию. Кондитер потребовал бездну яиц, сахара, молока. Он, видно, изрядно стосковался по своей мирной профессии и собирался блеснуть мастерством. Начпрод вздыхал, но кондитеру ни в чем не отказывал.

Со всего хутора собирали посуду и стулья. Укрытые вышитыми скатертями столы расставили в саду под разросшимися яблонями и вишнями.

Латуниц любил принимать гостей. Те, кто побывал в дивизии, должны были увозить отсюда самые лучшие впечатления. Полковник был счастлив, когда узнавал, что дивизия его славится гостеприимством. Суровый, до придирчивости требовательный по службе, он был радушным хозяином.

Дня годовщины создания дивизии ждали, как ждут дома семейного праздника.

Латуниц находился в каком-то особенно приподнятом настроении. Ребрикову он сказал:

— Отпразднуем, а там еще не такое, как прежде, покажем. Силы-то у нас теперь не те, что за Доном были. — Он погладил себя по отлично выбритым щекам, походил по комнате и добавил: — Ты там поглядывай, чтобы комар носу не подточил. Генерал московских артистов обещал привезти.

В день приезда гостей особенно старательно были подметены улицы.

С утра штабные бросили работать, чистились и до блеска надраивали сапоги. Пришивали белоснежные подворотнички.

Возле шлагбаума в ожидании генеральской машины взволнованно прохаживался лейтенант — командир комендантского взвода. В этот день он себя чувствовал чуть ли не вторым человеком после комдива — он отвечал за порядок в гарнизоне.

Вечерело. Латуниц, читая газеты, нет-нет да и отрывался, поглядывая в окно на дорогу, убегавшую далеко за село в желтое поле.

И вот на горизонте показался кудрявый столбик пыли. Он быстро рос и приближался. За ним поодаль виднелся второй.

— Едут, кажется! — крикнул комендант Ребрикову.

Тот подошел к окну, сообщил новость комдиву.

Латуниц неторопливо поднялся, отложил газеты, одернул отлично подогнанный китель и, низко натянув фуражку, вышел на улицу.

Зеленая закрытая машина командира корпуса уже достигла шлагбаума, который послушно поднялся при ее появлении. Вспыхивая солнечными отражениями на стеклах, за нею спешил тяжелый автобус.

Не снижая скорости, генеральский шофер влетел в село и, круто развернувшись, затормозил возле дома комдива.

Генерал вышел первым. Откозыряв, дружески пожал руку Латуницу. За ним из машины появился мужчина в штатском и две женщины в нарядных, столь давно не виденных Ребриковым городских платьях.

Командир корпуса представил комдива актерам.

Ребриков стоял поодаль. Он заметил, как, наклонив голову, полковник сперва поздоровался с одной из женщин, невысокой и полной, а затем приблизился ко второй. При этом он как-то странно, подчеркнуто вытянулся, актриса наклонила голову, но тут же протянула руку. В следующую минуту комдив уже здоровался с мужчиной в штатском.

В этот самый момент напротив, подняв пыль, затормозил автобус, и из него вывалилась шумная компания актеров. Поприветствовав прибывших, комендант пригласил их следовать за ним.

Веселая актерская толпа, к которой присоединились и спутники генерала, последовала за лейтенантом. Ребриков все еще смотрел на стройную темноволосую женщину, с которой неловко поздоровался комдив. Что-то удивительно знакомое показалось в ее легкой походке, да и во всем облике. Словно Ребриков когда-то встречал ее, откуда-то знал.

Приезжие прошли мимо него. Ребриков тоже приложил руку к фуражке, и ему дружно закивали в ответ. На него пахнуло ароматом духов. Актрисы, приехавшие с командиром корпуса, прошли совсем рядом. Вслед за ними шли генерал и комдив. Плотный, приземистый генерал улыбался. Минуя Ребрикова, он легко козырнул ему и бросил:

— Здравствуй, адъютант.

Комдив тоже машинально поднял руку к козырьку.

И вдруг Ребрикову сделалось жарко. Как же он не узнал сразу?! Да ведь это мать Нины. Да, да, она — Нелли Ивановна Стронская. Конечно же! А его смутило только то, что про актеров говорили, будто они московские. Впрочем, ведь всё, могло измениться. Они уехали из Ленинграда в тыл. Вполне могли очутиться в Москве. Она, кажется, взглянула на него. Отчего же не узнала? Ведь она так смеялась и хвалила его за пародии тогда на новогоднем вечере у брата Андрея. Впрочем, кто из знакомых сразу узнал бы его сейчас?

И отчего-то ему вдруг стало весело при мысли, что сюда, к ним на фронт, приехала артистка Стронская — мать Нины.

Он вспомнил, что комдив приказал ему лично проверить, приготовлены ли комнаты для актеров, которым, по всей видимости, придется заночевать в дивизии, и поспешил выполнить поручение.

Латуниц узнал ее сразу, как только она вышла из машины.

За долгие годы, с того времени, как они расстались, он видел ее дважды. В первый раз это было в Ялте, лет семь назад, когда Латуниц лечился в военном санатории. Он попал на спектакль гастролировавшего театра случайно, приглашенный кем-то из отдыхающих. Соседу своему он не сказал, что на сцене играет его бывшая жена, и был лишь еще молчаливей обычного. Во второй раз это произошло в Ленинграде, вскоре после окончания войны с белофиннами. Он заметил Нелли Ивановну из машины, когда та переходила улицу. Вот и все их короткие встречи.

И вот он увидел ее снова. Судьба столкнула их там, где этого меньше всего следовало ожидать.

Никогда в жизни он, наверное, не терялся так, как в ту минуту, когда увидел ее возле машины. Все же он сдержал себя и поздоровался с нею так, что, кажется, никто ничего не заметил. Что касается ее, то она была актрисой и, конечно, умела владеть собой. Однако когда она, стараясь улыбаться, протягивала руку, Латуниц прочел в ее глазах одновременно и тревогу и мольбу. Глаза словно говорили: "Не нужно! Пусть никто ничего не узнает".

Когда пошли посмотреть сцену, Латуниц, пропустив вперед Нелли Ивановну и генерала, чуть задержался и спросил у второй приехавшей актрисы, здесь ли Долинин. Та резко обернулась и, сделав таинственное лицо, сжала ему руку выше запястья:

— Что вы?! Разве вы не слышали? Это же целая история. Потом!

И Латуниц не стал ни о чем расспрашивать.

Теперь, глядя на сцену, слушая, как дружно смеются зрители, вникая в смысл остроумной комедии и живую игру актеров, он думал о том, как должен поступить, чтобы не превратить их случайную встречу в тягость для них обоих, теперь чужих друг другу людей.

Нелли Ивановна играла, вероятно, так же, как всегда. Она была обаятельна и вызвала признательность сидящих на скамьях. И только Латуницу было заметно, как иногда, среди бойкого каскада слов, скользили по первому ряду быстрые глаза и на миг пытливо задерживались на нем. И на время, теряя нить действия, Латуниц думал, что же происходит сейчас в душе этой когда-то близкой ему женщины.

Нелли Ивановна видела, как пространство перед сценой постепенно заполнилось маленькими зрителями. Сотни жадных глаз пожирали ее, гремела смехом невидимая в темноте рощи огромная аудитория, и все это больше и больше придавало сил актрисе. А затем она мимолетно заметила, как улыбнулся и уже вместе со всеми засмеялся полковник. Она победила. Он забыл о женщине, с которой некогда расстался, и видел только ту, кого она сейчас играла. И Нелли Ивановна была счастлива.

Чем дольше продолжался спектакль, тем чаще раздавался смех. В последнем действии актерам приходилось ожидать, пока он стихнет.

Когда спектакль окончился, зрители поднялись с мест. Долго и благодарно аплодировали.

Генерал сложил рупором ладони и крикнул:

— Солдатское вам спасибо!

Стоя рядом с ним, выделяясь ростом среди других, сдержанно аплодировал и Латуниц.

После спектакля всю группу пригласили на ужин.

Их появления ждали. Ни генерал, ни командиры частей, ни штабные не садились за столики до прихода актеров. Когда, разгримированные и переодевшиеся, они наконец появились в саду, их приветствовали хлопками.

Нелли Ивановна и Латуниц очутились за одним столом вместе с командиром корпуса.

Первую рюмку генерал поднял за актеров, доставивших столько радости фронтовикам.

— Приезжайте теперь к нам в Берлин! — гремел он.

Потом пили за победу, за доблестную дивизию и ее командира, за удачу в будущих боях.

Особенно старался произносить тосты старик — заместитель комдива. Сам он пил мало, но поминутно поднимал бокал и выкрикивал все новые и новые здравицы.

Подтянутые, торжественные сидели за столиками командиры частей и штабные. Редко у кого над карманом кителя не было одного или двух орденов. При голубоватом свете ламп светились звездочки на погонах.

Сидящий в стороне Ребриков с удовольствием наблюдал не частую в дивизии картину праздника. Ему отчетливо припомнился первый год войны, зима, тускло освещенный вокзал в Ярославле и командиры в солдатских ватниках, закусывающие колбасой, — и его охватило гордое чувство. Он, парень из Ленинграда, теперь старший лейтенант Ребриков, стал офицером удивительной этой армии, с которой прошел самые тяжелые годы, с которой немало пережил и выстоял в страшное для страны время, а теперь хотел только побеждать.

— Давай, черт возьми, за нас! — сказал он сидевшему рядом с ним капитану и, чокнувшись, опрокинул рюмку.

Скоро строгий порядок ужина был нарушен. Кое-кто из командиров перебрался за соседний столик, чтобы поговорить с другом. Иным захотелось чокнуться с актерами и еще раз выразить им свою признательность. Вокруг командира корпуса и "старика" образовалась компания, готовая без устали слушать шутки генерала. Где-то за столиком уже негромко начали петь.

Никто не заметил, когда исчез Латуниц, а за ним и Нелли Ивановна. Они поднялись будто по молчаливому сговору и один за другим удалились в глубину сада.

Он стоял в стороне, держась за ветку яблони.

— Можно мне папиросу? — сказала Нелли Ивановна, приблизившись.

Латуниц вспомнил. Она всегда курила, когда сильно волновалась. Он протянул коробку и высек огонек из зажигалки.

Нелли Ивановна затянулась и благодарно кивнула головой.

— Ну, вот мы и встретились, — просто сказала она. — Никогда я не думала, что это может так произойти.

Латуниц молчал.

— Теперь смешно оправдываться и держать ответ за то, что совершила в двадцать с небольшим лет, — продолжала она.

— Вы не могли тогда поступить иначе, — сказала Латуниц.

— Может быть. Но легкое счастье мстит. Теперь я расплачиваюсь одиночеством. Мой муж…

И Нелли Ивановна, не утаивая ничего, рассказала о пережитом.

— Подлец, — произнес Латуниц, и нижняя губа его дернулась.

— Но хватит обо мне, — запротестовала Нелли Ивановна. — Я хочу сказать о Нине. Ведь она на фронте. Если бы мне увидеть ее!

— Будет время, я найду ее, — сказал Латуниц. — Если не смогу, это должны сделать вы. А если не придется нам с ней увидеться — пусть знает: я считаю, что она была права.

— Хорошо, — кивнула Нелли Ивановна. — Я передам ей.

— Если я сумею, я найду ее, — повторил полковник. — Ну вот и все. А за спектакль и за игру спасибо. Прежде не понимал.

— Будем добрыми друзьями, — сказала Нелли Ивановна.

Полковник молча кивнул.

— Пора, — сказал он. — Нас, вероятно, заждались.

— Идем, — Нелли Ивановна наклонила голову.

Они двинулись на шум голосов.

Приближался рассвет, когда Ребриков вернулся домой доложить комдиву, что все гости размещены и, по-видимому, уже спят.

Латуница он застал одетым. Расстегнув верхние пуговицы кителя, полковник сидел возле раскрытого окна и, по привычке поглаживая рукой бритый подбородок, о чем-то напряженно думал.

— Порядок, молодец, — кивнул он адъютанту.

Но Ребриков видел, что его доклад мало интересовал комдива. Он думал о чем-то совсем ином.

Так оно, впрочем, и оказалось.

— Садись-ка, покурим, — предложил комдив, указав глазами на стул рядом. — Значит, хорошо все прошло так?

— Отлично получилось, товарищ полковник.

— Понравилась тебе артистка, та, которую главную роль играла? — спросил он.

— Стронская, Нелли Ивановна?

— Знаешь?

— Я ее в Ленинграде видел. Хорошая артистка.

— Красивая?

— Конечно.

— Ишь, разбираешься. — Комдив задумчиво улыбнулся. — А знаешь ли ты, что она была моей женой?

— Нет.

— Нет? Вот то-то.

Ребриков молчал. Он сопоставлял сейчас то, что раньше знал от полковника. Его дочь — девушка из Ленинграда… Дочь Нелли Ивановны. Так это же была Нина… Конечно же! Так вот чьи глаза были так похожи на глаза полковника! Как же он раньше об этом не мог догадаться?! Значит, он вот уже год находился бок о бок с ее отцом и не знал ничего.

— Как же так? — всего только и вырвалось у Ребрикова.

— Да так, бывает, Владимир. Разошлись мы в разные стороны. Шестнадцать лет не встречались: и вот где угораздило… В книгах пишут — судьба. Так, что ли?

И Ребрикова вдруг охватило горячее желание сказать полковнику, что у него тоже странная судьба, что он знал Нелли Ивановну и ее мужа Долинина, что они даже бывали у них дома в Ленинграде, а с его дочкой Ниной у него такая долгая, такая глупая история… Он взглянул на комдива. Тот сидел задумчивый, сосредоточенный и, видно, вспоминал что-то далекое, дорогое только ему, чуть улыбаясь, глядя на гаснущие в небе бледные звезды. И Ребриков понял, что не время сейчас лезть со своими историями. Как-нибудь в другой раз.

— Вот, брат, какие дела случаются, — нарушил тишину полковник.

Он поднялся, расстегнул до конца китель, снял его и, скрипя новыми сапогами, направился к рукомойнику.

Засыпал Ребриков, когда уже совсем стало светло, когда исчез утренний туман и нежно зарозовели соломенные крыши хутора. Комдив, видно, тоже уже спал. Спал весь военный люд хутора. Только под окнами мирных домиков прогуливались недремлющие автоматчики.

В этот час поднимались повара и дежурные по кухне, те, кто раньше всех встает в военных частях. В ожидании смены зевали сержанты на рации, и скрипели вдоль улицы длинные, похожие на две связанные лестницы арбы, которые волокли медлительные волы. Хуторские девчата и старики ехали в поле.

Ни Ребриков, ни комдив не знали, что в этот ранний утренний час, без излишнего шума, хутор покинул командир корпуса. С собой в машину он взял упросившую как можно раньше увезти ее Нелли Ивановну.

3

Днем Латуница срочно вызвали в корпус.

— Не простой это вызов, друг. Голос у генерала не тот. Что-то будет, — сказал он, подмигнув Ребрикову. — Давай скорей машину. Один поеду. Ты тут побудь.

Вернулся полковник к вечеру, когда уже розовели клубы пыли на дороге. Пулей влетела машина в село. Взвизгнув тормозами — Садовников любил шикануть, — остановилась возле оперативного отдела. Матовый от пыли, выскочил из нее комдив, козырнул собравшимся У входа.

— Начальник штаба на месте? Прошу вызвать ко мне!

И метровыми шагами пошел в штабную хату. Прямой, стройный, с синими белками глаз на коричневом лице, предстал перед офицерами.

— Ну, начинаем, — сказал он. — Курорт окончен.

В этот день кончился отдых.

Дивизия получила приказ занять передовую линию и приготовиться к штурму вражеских укреплений.

Передний край насыщался войсками. Сжимался район обороны полков и дивизий. Там, где стояла одна часть, ныне должны были разместиться три. Намечался грозный удар.

Войска передвигались только ночью. По ночам приходили дивизионы "катюш" — этих вечных кочевников по фронтам. Занимали свои места, прятались в прибрежных зарослях. За скатами холмов располагалась тяжелая артиллерия. Штабелями ящиков со снарядами отгораживались бывалые расчеты. В узкие балки подтягивали вперед свое добро интенданты. Складывали бочонки с солеными помидорами, ящики с консервами, белые бумажные тюки с табаком. Хозяйственные солдаты тыловых частей старательно укрывали добро брезентами, закидывали свежесрубленными ветками орешника.

К утру все замирало. И снова становилось безлюдно на передовой.

Латуниц приказал сформировать передовую оперативную группу. Вошли в нее начальник штаба, офицеры-оперативники, некоторые начальники служб. Здесь была и группа разведчиков, в которой находился, теперь уже старший сержант, Клепалкин. Давно он был переведен в разведроту. На груди боевого, до сих пор счастливо не поцарапанного парня серебрились две медали "За отвагу". Был тут и Кретов с частью своих связистов.

Оперативная группа расположилась на краю брошенного жителями полуразбитого хутора. Не видно было здесь живого существа. Только по утрам как ни в чем не бывало распевали пичужки да одуревшие от голода исхудавшие кошки поедали капустные листья на зарастающих сорняком огородах.

Командный пункт расположился в подвале бывшего магазина. Свой КП комдив приказал вынести далеко вперед на высотку. Отсюда открывался широкий обзор. Днем на высотку никто не ходил. Ночью, вспотевшие, как в жаркий полдень, скинув гимнастерки, саперы готовили здесь блиндаж, рыли ход сообщения.

Никогда еще не видел Ребриков комдива в столь возбужденном состоянии. Минуты он не сидел на месте. Все бродил по маленькому помещению, глядел на часы, не мог дождаться ночи. Пил только крепкий чай, ел без всякого удовольствия и поминутно заглядывал в оперативную карту.

Нетерпеливым нервным блеском горели в эти дни его черные глаза. Словно чего-то особого ждал он в предстоящем наступлении, словно боялся, что чего-то не успеет сделать.

И вот он сказал Ребрикову:

— Помнишь наш разговор? Я тебе говорил, что есть про тебя думка. Ну так вот. Хватит, я думаю, тебе в адъютантах околачиваться. Парень ты боевой. Пойдешь батальоном командовать, а там и дальше. Времени еще до Берлина хватит. А? Что скажешь?

Давно собирался Ребриков попроситься у полковника в часть. Но сейчас он не выказал своей радости. Расстаться с комдивом вот так вдруг было не очень-то легким делом. И Ребриков только ответил:

— Как прикажете, товарищ полковник. Мне все равно, как вы.

Но комдив тоже хорошо знал своего адъютанта. Внимательно и молча, как впервые, оглядел он его с ног до головы и добродушно сказал:

— Врешь ты все. Хитришь, парень. Вижу, надоело тебе со мной таскаться, планшетку возить. Ладно, возьму себе какого-нибудь старикашку. — Он помолчал, потирая синеющий подбородок, и продолжал: — Тут у нас один из комбатов от Чижина учиться едет. Так тебя вместо него. Я уже приказал. Только тот упросил дать ему в ударе участвовать. Упрямый. Хочет, видно, человек еще раз судьбу испытать. Вот за какого пойдешь. Понял? — Он снова ненадолго умолк и закончил: — Так что уж не обессудь. Побудь со мной еще суток двое, а там и прощай.

4

Артиллерийская подготовка началась на рассвете.

Еще серело небо. Был час, когда трудно понять, чисто оно или подернуто облачной дымкой. Еще пряталось на востоке солнце, только готовящееся взойти, как дружно, словно молнией, вытянувшейся по земле, вспыхнул весь видимый с высотки горизонт, а затем донесся громоподобный залп. Это разом в указанный час ударили все стянутые к переднему краю орудия.

Больше часа продолжалась артиллерийская подготовка. Небо на западе было сперва раскаленно-красным, потом сделалось фиолетовым, а затем сплошная черная полоса заволокла вражеские позиции.

И сразу же пошли на штурм бомбардировщики. Один за другим, журавлиными треугольниками исчезали они за черной воздушной стеной. Гудело и выло в небе. Дрожала земля.

Был прорван фронт. В образовавшееся горло ринулась пехота, завязался ближний бой. Немцы, испугавшись окружения, оставляли одну за другой линии обороны, а потом, преследуемые переправившимися на правый берег танками, стали стремительно отступать.

Разбитые ящики, патронные коробки, пустые банки из-под консервов, бумажная рвань валялись над развороченными немецкими окопами. Пехота неудержимо рвалась вперед.

К вечеру оперативная группа уже покинула так старательно подготовленный саперами КП и двинулась по отвоеванной земле вслед за полками, которые без отдыха гнали врага.

Был освобожден Таганрог. После яростного сопротивления по всему фронту дрогнули и побежали немцы. Едва успевали догонять их части дивизии Латуница. А там, где удавалось настигнуть, окружали, создавали панику и безжалостно уничтожали.

Бесстрашно носился на своем "виллисе" комдив по полкам. С ним были Ребриков и вызванный из разведроты Клепалкин.

Полковника видели везде. И на командных пунктах полка, и среди передовых частей и у поспевающих за пехотой артиллеристов. Он появлялся внезапно, хвалил, иногда нещадно ругал, иногда подбадривал встречавшихся по пути солдат.

Порой они оказывались впереди полков. Под свист снарядов влетали в села и хутора, где еще не было наших, но откуда бежали немцы.

Так они въехали в большое, обсаженное тенистыми тополями село. Ни души не осталось в нем, только, пугливо кудахтая перед машиной, в стороны разбегались куры.

Комдив велел остановиться. Вынул карту.

В этот самый момент из-за тополей, низко стелясь над землей, один за другим вынырнули два "юнкерса" с чер-ными крестами на крыльях. Заметив офицерскую машину среди села, они выпустили пулеметную очередь и пошли на разворот.

До укрытия добежать не успели. Над головой завыли пикирующие "юнкерсы".

— Ложись! — крикнул комдив и сам упал на землю.

Ребриков сразу же навалился на него, закрывая собою тело полковника. Но комдив с силой отшвырнул его в сторону.

— Ты что, очумел, парень?

Ребриков отлетел в выбоину, сделанную колесами тяжелых немецких грузовиков и теперь уже затвердевшую. Послышался тоскливый стон летящей над головой бомбы, затем совсем близко раздался оглушительный взрыв. Вздрогнула и ахнула земля. На спину Ребрикова посыпались тяжелые комки. Затем еще один взрыв где-то поодаль, потом опять, и "юнкерсы" улетели.

Все стихло. Ребриков поднял голову. Горячая пыль и дым застилали ему глаза. Но вот он заметил бегущих в их сторону Клепалкина и шофера. И тогда, оглянувшись, Ребриков увидел полковника. Он лежал чуть поодаль.

Вскочив на ноги, Ребриков кинулся к комдиву.

— Зацепило, — сказал тот. — Пустяки. Давайте скорей машину.

Втроем они усадили его в "виллис". Клепалкин сорвал с себя рубаху, сделал из нее подушку и сунул под гимнастерку полковнику. Прижимая скомканную рубашку к телу комдива, он как мог сдерживал кровь. С другой стороны сел Ребриков. Полковник обнял его правой рукой.

— В медсанбат! — скомандовал Латуниц.

Садовников выжимал из машины все, что мог. "Виллис" летел с бешеной скоростью. Их здорово подбрасывало. Ребриков чувствовал, как все больше слабеет тело полковника.

С полного хода остановились возле сортировочной палатки. Выбежали санитары, уложили комдива на носилки, бегом потащили в операционную.

Ребрикова и ребят туда не пустили. Они ждали, не глядя в глаза друг другу, словно кто-то из них был виноват в случившемся. Клепалкин так и не сходил вымыть руки. Кровь уже забурела на его рукаве.

Через полчаса к ним вышла женщина — майор медицинской службы. На ее руке висел только что снятый халат.

Все трое поднялись ей навстречу.

— Мы сделали здесь все, что могли, — сказала она. — Положение серьезное. Задета брюшная полость. Нужна сложная операция. Я связалась с Новочеркасском. Там замечательный хирург, подполковник Роговин. Обещали самолет. — Она помолчала и добавила: — Полковник в сознании, но, пожалуй, ходить к нему вам сейчас не надо.

В тот же день Латуница на самолете отправили в Новочеркасск. Его уложили в один из санитарных футляров, приспособленных на крыльях. Для равновесия кому-то следовало лечь во второй. Ребриков хотел сопровождать комдива, но тот отказался.

— Оставляю тебя здесь с начальником штаба. Через два дня приедешь, доложишь, как движемся. Ну! — и он кивнул головой, приподняв ее с подушки.

Во второй футляр лёг Клепалкин.

И только когда печально трещавший самолет с отяжелевшими крыльями поднялся над землей и взял курс на Новочеркасск, Ребриков снял фуражку и помахал удалявшейся машине. Неужели же, подумалось ему, сейчас он в последний раз видел комдива. Затем он надел фуражку и без всякого стеснения, как в детстве, вытер рукавом навернувшиеся слезы.

5

Затишье кончилось.

В госпиталь стали прибывать раненые, и Нина оставила рояль, возле которого проводила все свободное время в летние месяцы.

Занятия шли успешно. Ее часто слушал доктор Роговин. Находил, что она не теряет попусту времени. Нина и сама чувствовала, как крепнут ее пальцы, как все легче и легче дается ей то, что вначале не получалось.

Но теперь было не до рояля. Четвертый день крышка его пылилась в закрытом на замок клубе. Настали горячие дни, и Нина без устали работала наравне с другими.

Нужно было принимать, мыть, перевязывать раненых, распределять по палатам.

В один из этих дней, вскоре после обеда, когда Нина с санитарками хлопотала возле очередной партии раненых, ее вызвал начальник. Нина направилась к нему в кабинет. Она была уверена, что Семен Яковлевич собирается выговаривать ей за молчавший рояль.

"Какой же неугомонный человек! — думалось Нине. — И теперь…" Но по пути ей сказали, что начальник ждет ее возле операционной. Впрочем, Нину и это не удивило. Подполковник медицинской службы Роговин был начальником, который меньше всего сидел у себя в кабинете.

Роговина она застала старательно моющим руки. Он был в халате и, видимо, готовился к операции, за которые брался только в особо серьезных случаях.

Нина доложила. Подполковник обернулся не сразу, а когда взглянул на нее, Нина поняла по его лицу, что случилось что-то очень серьезное, и сердце ее замерло.

— Садись, — начальник молча указал глазами на белую табуретку. — И спокойно… Только что к нам привезли твоего отца. Положение весьма тяжелое. Я сделаю все, что умею. Но я тоже только смертный… Он знает, что ты здесь, и находится в полном сознании. Я хочу, чтобы вы увиделись до операции. Две минуты, не больше. Понимаешь меня? — Он умолк, оглядывая намытые руки. — М-да. Обещал я тебе встречу, но не думал, что она будет такой. Идем.

Когда они вошли в операционную, лежащий на столе полковник приподнял голову навстречу дочери, и улыбка мелькнула на его смертельно бледном лице. Только знакомым черным блеском горели глаза.

— Ну, вот мы и встретились, — сказал он. — Не послушала, значит, меня.

— Я не могла иначе, — сказала Нина.

— Знаю. Молодец. — Он помолчал и продолжал, превозмогая боль: — Мать не обижай больше. Она теперь одна.

Нина жадно глядела в глаза отцу. Она отлично держалась. Слез не было.

— Я музыкой занимаюсь, — почему-то сказала вдруг она.

— И правильно, — полковник кивнул.

— Ты поправишься, тогда будем вместе…

— Как врачи. Если починят. Может, еще и повоюем. — Он повернул лицо к начальнику госпиталя, который стоял с поднятыми перед собой руками. — А ты чудодей, Роговин. Мне легче. Правда, легче… Да, вот еще, — продолжал он, опять уже обращаясь к дочери. — Хотел тебе сказать… У меня там адьютант был. Я вас все познакомить хотел. Боевой парень, Ребриков Владимир. Тоже из Ленинграда. Так вы уж, если что, сами…

Роговин взглянул на Нину. Пора было уходить.

Но полковник сделал усилие, чтобы приподняться.

— Жаль, начальника штаба нет, — проговорил он. — Ну, да ведь там вперед идут. Ты ему передай, доктор. Скажи, дивизию нужно беречь, очень беречь. Людей, главное… Скажи, чтобы Володьку-адъютанта наградили. Молодец он, заслужил!

Лицо его вдруг исказилось от боли. Он широко раскрыл глаза:

— Делайте что хотите, но спасите мне жизнь! — и в бессилии уронил голову.

— Маску! — приказал Роговин.

Нину вывели из операционной. Ее не оставили и в комнате рядом.

Когда в коридоре появился Семен Яковлевич, было трудно что-либо прочесть на его лице.

— Мы сделали все, что могли, — сказал он Нине. — Может быть, даже больше, чем могли.

Полковник Латуниц умер, не приходя в сознание. Рана оказалась смертельной.

Он умер, так и не побывав больше в родной дивизии, не дождавшись переданного на следующий день приказа Верховного командования, где говорилось, что в боях за прорыв обороны на Миусе отличились войска полковника Латуница, и Родина благодарила его.

6

В ту же ночь весть о смерти Латуница достигла штаба дивизии.

Оперативная группа снова передвигалась вперед. Ребрикова вызвал начальник штаба, теперь заменявший комдива. Сумрачный, ссутулившись, сидел он в машине. Был небрит и сер от бессонных ночей.

— Поедешь хоронить вместе со "стариком", — сказал он Ребрикову. — Сборный взвод из частей я велел собрать. Клепалкина возьми. Когда вернешься — решим, что дальше с тобой делать. Может, в академию держать поедешь? Есть возможность.

— Я воевать буду, — ответил Ребриков.

— Твое дело. Тогда на батальон. Приказ завтра отдам. Вернешься и пойдешь в часть.

Он тронул за плечо Садовникова. "Виллис" вздрогнул и сразу набрал скорость. Ребриков смотрел ему вслед: непривычно было видеть на месте полковника другого.

С утра стали сходиться в штаб дивизии делегаты от частей на похороны комдива. Это были солдаты, помнившие дни, когда впервые появился он в дивизии. Иных Латуниц знал в лицо, кое-кому вручал медали. Другим приходилось нередко бывать с ним рядом. Подтянутые, в старательно выстиранных гимнастерках, в надраенных кирзовых сапогах, молчаливые и сумрачные, приходили они к Ребрикову, вытянувшись докладывали о том, что прибыли на проводы полковника.

В полдень подошел тяжелый "студебеккер". В кузове краснела свежевыкрашенная пирамида с латунной звездой на верхушке.

В машину погрузились солдаты и лейтенант. Ребриков сел в кабину. Заместитель комдива уехал в Новочеркасск еще с вечера.

Ехали той самой дорогой, по которой еще так недавно Ребриков с комдивом неслись вперед. Каким же тогда счастливым казался этот путь мимо шахт с серыми пирамидами терриконов, мимо бурно зеленевших хуторов! Каким же печальным он был теперь!

В Новочеркасск въезжали через территорию разбитого завода. Молчали безлюдные почерневшие кирпичные громады. Словно скелеты гигантских чудовищ провожали машину обгорелые каркасы заводских цехов.

Солнце уже клонилось за горизонт, когда въехали в город. Не без труда отыскали госпиталь.

Их уже ждали. Времени до темноты оставалось мало. На дворе собрались военные местного гарнизона, ходячие раненые, госпитальный народ. Среди защитных гимнастерок белели медицинские халаты.

Комдива Ребриков так и не увидел. Длинный, уже заколоченный гроб вынесли из дверей госпиталя, поставили на дно кузова за пирамидой. Сверху на обтянутый кумачом гроб положили знакомую фуражку с маленьким козырьком.

Лейтенант, командир комендантского взвода, дал команду. Оркестр грянул "Павшие братья…". Качнулся, медленно двинулся вверх по узкой пыльной улице фронтовой грузовик, за ним тронулась печальная процессия.

Ребриков затерялся в группе военных. Трубные звуки похоронной музыки будили живые воспоминания. Одна за другой памятные картины вставали перед Ребриковым. Вот ветреным осенним днем они переплывают Волгу на стареньком пароходике. Латуниц стоит на носу. Пристально вглядывается в очертания разбитого города. Вот — зима, маленькая хатенка, что попалась по пути. Они проголодались. Втроем с шофером едят печеную картошку. Соль кучкой насыпана прямо на доски шаткого деревенского стола. То и дело к ней подступают тараканы, которых в хате множество, и Митька Садовников смахивает их рукой на пол. Комдив смеется и говорит: "Это еще ничего, парни. Бывает и хуже".

…Хоронили комдива в саду, в центре города. Догорал августовский день. В последний раз, как бы прощаясь с полковником, багряным пламенем вспыхнуло солнце в латунной звезде пирамиды, когда ее снимали с грузовика, а затем уже закраснелось на кронах тополей, окружавших свежевырытую могилу. Собралось много горожан. Сняв фуражки и кепки, прощались они с командиром дивизии, освободившей город, вытирали глаза. Городские мальчишки облепили деревья и фонари и замерли в неудобных позах.

Речи были короткие, неумелые. Только "старик", заместитель комдива, в своем прощальном слове попытался сказать что-то возвышенное, прочувствованное, но под конец не выдержал и, вынув платок, вытер глаза.

Впрочем, Ребриков и не слушал речей. Он смотрел на красный гроб, который стоял на краю вырытой ямы.

— Какой большой, — сказал кто-то сзади.

Гроб стали медленно опускать.

Лейтенант скомандовал:

— Залп!

Послышался сухой треск автоматов. В небо полетели трассирующие пули. Холостых патронов в частях не имелось.

— Залп!.. Залп!..

И снова в небо летели искры.

Ребриков оторвал взгляд от опускаемого на веревках гроба и поднял глаза. И в этот момент, по ту сторону могилы, он увидел Нину Долинину. Он узнал ее сразу, хотя она стояла опустив голову. Нина прижимала к груди фуражку отца. Темные волнистые волосы закрывали ей щеки. На ней была гимнастерка, крепко перехваченная в талии, синяя облегающая юбка и высокие сапоги. Губы Нины были плотно сжаты.

В этот момент она подняла голову, и взгляды их встретились. В ее глазах Ребриков увидел такую печаль, которая бывает сильнее всяких рыданий. Нина тоже, видно, узнала его, потому что кивнула.

По обычаю на гроб стали бросать землю. Высохшие за день на солнце, комки гулко ударялись о крышку и рассыпались. Ребриков тоже бросил горсть земли и сразу же отошел в сторону. Издалека смотрел он, как ровняли холм, а потом устанавливали пирамиду и укладывали венки. С комдивом Ребриков хотел попрощаться один.

Трогаться собирались с восходом солнца, но, как всегда это бывает, когда приходится прощаться с местом, которое не очень-то хочется покидать, несколько замешкались.

С утра Ребриков решил навестить могилу комдива, потом заехать в госпиталь и повидать Нину.

Высыхали последние капли росы, когда машина остановилась возле решетки городского сада. Прохладное утреннее солнце освещало возвышавшийся среди свежих цветов красный обелиск. Звонко блистала латунная звездочка на его верхушке. Временный памятник казался сейчас совсем не таким грустным, как вчера. Торжественным покоем веяло от цветов и зелени.

Ребриков вышел из кабины и велел себя ждать. Быст-рым шагом человека, которому есть куда спешить, он уже приближался к могиле, когда увидел возле неё Нину. Склонив голову, она стояла у свежего холма. Когда Ребриков подошел и снял фуражку, Нина подняла голову.

— Здравствуй, Нина, — сказал он.

Нина кивнула:

— Здравствуй, Владимир.

— Я искал тебя, Нина, — сказал Ребриков. — Там, в Канске, в госпитале, это ведь была ты? И тогда в саду, когда я должен был выписываться, тоже?

— Я тогда узнала тебя.

— Видишь. — он пожал плечами, — а встретились вот как.

— Мне тоже хотелось встретить тебя, а полупилось так, что мы только расставались.

Нина смотрела на Ребрикова. Мало осталось от того насмешливого парня, с которым она поссорилась на выпускном вечере. Ладный старший лейтенант, с дотемна загорелым лицом и выцветшими на солнце волосами, стоял перед ней.

— Я, наверное, была несправедлива к тебе, — сказала она.

— Не будем про то. Чепуха это все. Мы теперь не дети.

— Верно.

— А ты молодец, что не плачешь, — сказал Ребриков. — Он не любил этого. И вообще ты на него похожа.

— Скоро я распрощаюсь с госпиталем. Поеду сдавать в консерваторию. Отец так хотел этого.

— Ну и правильно.

— А ты? Как киноинститут, твоя мечта?

— Не до кино сейчас. Мне батальон дают. Папаша велел до Берлина дойти.

— Какой папаша?

— Комдива у нас так называли, отца твоего. А ведь про то, что ты Латуниц, я только недавно узнал.

Не сговариваясь, они присели на скамейку.

— Тебе не встречались наши? — спросил Ребриков.

— Нет. После Ленинграда никто, а тебе?

— Только Чернец. Он стал, артиллеристом, командиром батареи. А Левка погиб, слышала?

Им нужно было столько сказать друг другу, что они все равно всего бы не могли сказать сейчас. Уже дал два осторожных сигнала водитель машины.

— Ну, мне пора. Нам далеко своих догонять.

Они поднялись и пошли к машине. Ребриков сказал солдатам, с любопытством поглядывавшим на них из кузова:

— Это, хлопцы, дочка нашего комдива.

Но кажется, ему не очень-то поверили. Автоматчики смотрели с молчаливым сомнением.

И, уже подражая полковнику, Ребрнков басовито скомандовал:

— Давай действуй, заводи!

Могуче взревел мотор "студебеккера".

— Ты полевую почту знаешь?

— Знаю, — кивнула Нина.

Я тебе на всякий случай еще раз запишу. — Он быстро набросал на клочке бумаги пять цифр.

Ребриков сел в кабину. Шофер включил скорость. Плавно взяв с места, машина стала подниматься вверх по улице. Ребриков приоткрыл дверцу. Нина все еще стояла возле решетки сада и смотрела им вслед.

Ребриков захлопнул дверцу, откинулся на кожаную спинку сиденья и закрыл глаза.

"Вот и встретились, — подумал он, — как же все странно вышло".

Придется ли им увидеться опять? Где, когда?.. Может быть, уже после войны, в счастливые дни победы. Он вдруг ярко представил себе эту встречу. Где-нибудь в залитом огнями зале консерватории. Нина выступает на отчетном концерте. Он обязательно приедет без предупреждения и появится неожиданно.

В кузове пели. До него доносились только отдельные слова песни.

Ты теперь далеко, далеко… —

тянули ребята.

Когда он открыл глаза, машина уже вышла из города. Уплывали последние домики окраины, палисадники, свежезеленеющие огороды.

Пой, гармоника, вьюге назло… —

рвалась песня из кузова.

Вдруг Ребриков подумал о том, что за сутки дивизия, вероятно, уже изрядно ушла вперед, и сказал шоферу:

— Давай поднажми. Мне батальон принимать. Впереди вдали виднелись горы. Высились бледными очертаниями и пропадали в туманной дымке.

Там, за горами, опять начинались нескончаемые просторы степей.

1942–1945

НЕБО ЗА СТЕКЛАМИ

Памяти моей жены Гали

Уж не помню, зачем мне понадобилось побывать в этом прежде столь знакомом квартале. Несколько лет не сходил я на остановке на углу около вокзальной площади, где когда-то бывал ежедневно. Я доехал до нее на сияющем зеркальностью стекол новеньком троллейбусе.

Залитая солнцем левая сторона Невского, несмотря на рабочий час, была заполнена так, что казалось — по ней в двух направлениях двигалась колонна демонстрантов. В троллейбусе же на редкость свободно.

Я прошел к выходу и встал, глядя вперед через кабину водителя. Там спиной ко мне сидела молоденькая девушка с длинными, прямыми, почти до пояса, лимонными волосами. Девушка вела троллейбус с такой завидной легкостью, что казалось — делать это ей не труднее, чем музыканту пробегать пальцами по клавишам пианино. На ней была надета куртка под замшу, шея повязана легким шарфиком. Стройные мальчишеские ноги обтягивали охристые брюки, из-под которых выглядывали тупоносые сапожки. Ногами она нажимала на педали тормоза и хода, и это прибавляло сходства с пианисткой. Она могла бы быть кем угодно, эта водительница: киноактрисой, продавщицей из парфюмерного магазина, гидом "Интуриста" или студенткой филологического факультета.

Троллейбус плавно подкатил к широкому тротуару и остановился. Девушка отворила двери для меня одного. При этом, встряхнув желтой гривой, она повернула голову в мою сторону.

— Всего хорошего, — указал я, выходя из троллейбуса и воспользовавшись тем, что дверца в кабину была до конца раздвинута. Хозяйка вагона ответила легким кивком, однако без ожидаемой ответной улыбки, а просто и непринужденно. Двери вагона вздохнули и затворились за моей спиной.

И вот я попал на улицу, по которой ходил еще в шинели с дырочками для крепления погон на плечах и в шапке с темными очертаниями снятой звездочки. Это было в первый послевоенный год. В тот год, когда фанера в окнах чернела привычнее стекол, а на рынках из-под полы продавали ворованных кошек. Кошки в Ленинграде были редки, как нынче борзые псы.

Подсыхавший асфальт, от которого на солнце маревом поднимался пар, чуть горбатясь, уходил вдоль улицы. Бурела земля на газонах. Вверх, к солнцу, густо тянулись белесые ветви тополей. Как же они выросли, эти тополя, высаженные в те послевоенные годы и никак не хотевшие приниматься на теневой стороне. Отчаянно чирикали воробьи, радовавшиеся весне, солнцу, теплу, счастливые тем, что удалось пережить морозную зиму. Кое-где на этажах бесстрашные хозяйки, стоя на подоконниках, мыли закопченные с прошлого года окна. Я пошел вдоль улицы к маленькому, зажатому в ее центре скверику. В скверике, как и прежде, сидели на скамьях мамы. Только мамы словно очень помолодели с тех пор и выглядели совсем девчонками; как мало были похожи их добротные пальто и яркие косынки на то, в чем ходили молодые матери после войны. Да и коляски, в которых спали розовые младенцы, были не схожи с неказистым транспортом новорожденных того времени.

Вокруг памятника носились упитанные малыши и расстреливали из пластмассовых автоматов всякого, кто попадался на пути.

С мраморного постамента в сторону Невского печально вглядывался великий поэт. Патина зеленела на курчавых волосах и плечах скромного монумента.

Обогнув скверик, я пошел дальше по улице. Дома на ней имели опрятный вид. На углу Кузнечного переулка десятком овальных витрин светился продовольственный магазин "без продавца". Ходили женщины в белых халатах, у стендов с продуктами с задумчивым видом стояли редкие покупатели. Земля, где росли деревья, у входа в магазин была выложена плитами — предусмотрительно. Ведь все равно люди будут сокращать путь по газону. Припомнился булыжник, которым была замощена покатая к середине улица. Сколько бед доставляла она в дни гололеда.

Я свернул по Кузнечому и пошел в сторону рынка. В переулке прятался давно выдворенный с Невского проспекта трамвай. Он был таким же оживленным, Кузнечный переулок, только куда более чистым, чем я его помнил. Вот и внушительное здание рынка, немного по доходя до него, в полуподвале, находилась пивнушка. Выли они тогда на каждом углу. Нынче бесследно исчезли, замененные чистенькими "Воды — мороженое". В тот год стоило только приблизиться к пивнушке — отворится дверь, и слышна в любой час игра залихватского баяна, звуки которого тонули в шуме пьяного говора.

Вернулся я тем же путем. Остановился возле дома № 13. Дом мало изменился. Конечно, фасад с тех пор приводили в порядок. Тогда он был облуплен и закончен. Но что имело совсем иной вид, так это двор. Прежде заброшенный, мрачный, с дровяниками, напоминавшими курятники, он теперь был залит асфальтом и свободен от всяких построек. Стены двора-колодца гладко оштукатурены и выкрашены в теплый желтый цвет. Справа и слева насквозь светились прилепленные к стенам прозрачные колодцы лифтов, о которых в тот год никто, разумеется, и думать не думал. Все было иным, малопохожим и незнакомым. Но нет, не все. Вот оно, памятное!.. Над когда-то, в незапамятные времена, каретником с конюшней, а позже перестроенными в жилье помещениями, сохранилась лошадиная голова. Она выглядывала из каменного кольца в стене. Как это ни странно, никому не нужная голова была восстановлена с такой трогательностью, будто скульптура была художественной ценностью. Норовистый конь с раздутыми ноздрями рвался на волю.

Лошадиная голова находилась как раз против комнаты в квартире во втором этаже, в которой… Впрочем, это довольно длинная история с продолжением.

В тот год по-зимнему лютовала поздняя осень. Шквальные ветры дули на город. Они словно сорвали погоны с шинелей мужчин, еще не собравшихся сменить военную одежду на издавна привычную штатскую.

Подняв холодные воротники, сдвинув на лоб серые шапки, в армейских сапогах или сохранившихся довоенных ботинках с калошами, торопились они, обгоняя друг друга по пути к трамваю, потом дрогли в неотапливаемых старых вагонах, спешили на заводы и в учреждения заново начинать мирную жизнь.

Злой, студеный ветер поднимал с земли пыль, набившуюся меж булыжников, гнал ее вдоль прямых узких улиц. Кое-где каменные коридоры обрывались черными щербинами в несколько этажей — памятью блокадных пожаров.

Война угрюмо напоминала о себе на каждом шагу. Виделась в полустертой надписи "Бомбоубежище" над подвалами, фанерой в окнах с маленькими прорезями для света, гортанным криком серо-зеленых немцев, волокущих вдоль мостовой трубы газопровода, газетой, наклеенной с утра на щите, в которой объявлялось об очередном продуктовом "отоваривании".

Дом на улице, упиравшейся в Невский, был таким же потемневшим, промерзшим за блокадные годы, но все же сохранившимся в целости, как и те схожие с ним пятиэтажные каменные бастионы, что примыкали к нему вплотную или слепо глядели с другой стороны.

И квартиры в них были схожими. Когда-то барские, на одну семью, а потом долгие годы "коммунальные", где иногда дружно, а порой и не очень, жила немало народа.

Квартира, о которой пойдет речь, была обыкновенной, похожей на все те, какие располагались сверху донизу по лестницам, раньше называвшимся парадными. Правда, эта квартира была попроще, а прежде подешевле, потому что находилась над аркой, ведущей во двор, а стало быть, считалась холодной.

Однако те, кто жил здесь, не помышляли о переменах к лучшему. Радовались тому, что есть. Пусть и тесно, пусть окно единственной комнаты выходило на темный, вымощенный булыжником двор-колодец.

Вот сюда-то, на второй этаж, по ордеру райисполкома и въехал в конце сорок четвертого года Алексей Поморцев — двадцатипятилетний балтийский старшина — электрик в прошлом, а теперь инвалид Отечественной войны. Лешка-морячок, как его звали новые дружки.

Отвоевал он в начале того же года. Беда случилась во время наступления, когда Алексей, всю войну проведший на Ораниенбаумском "пятачке", не раз ходивший в штыковую, переживший сотню бомбежек и минные обстрелы, к которым привык, как к дождю, и окончательно уверовавший в свою неуязвимость, был срезан осколком снаряда.

Помнил страшное: он видел, как в сторону отлетела часть сапога и снег стал алым, будто опрокинули банку краски.

Очнулся уже в госпитале в Ленинграде, в палате, заставленной койками, на которых тихо стонали запеленатые, как куклы, люди. Палата была когда-то школьным классом. В ней сохранилась белесая от времени, передвигаемая вверх и вниз классная доска. Нижняя часть была замазана белилами. На верхней, поднятой под потолок, голубела нацарапанная мелом надпись: "Наше дело правое. Мы победим!" Старая школьная доска была первым, что увидел Алексей после того, как потерял сознание на "пятачке".

Лежал он в госпитале долго. Говорили, много потерял крови. Лежа на койке, вскидывал вверх, не узнавая, свои руки, исхудалые, с повисшими, как на палках, мускулами, и все думал, нальются ли они прежней силой. Сила возвращалась медленно. Вспоминал он предвоенное время, миноносец "Славный", на котором служил электриком и с которого ушел на берег в морскую пехоту. Вспоминались и кореши с "пятачка", которые были теперь уже, наверное, далеко.

— Ты пойми, пехота, — изливался он в тоске соседу по койке, рыжеватому солдатику, довольному тем, что судьба определила его в госпиталь, — я же специалист-моряк. Три года на флоте служил. Куда же теперь, какой флот?..

Заживала нога медленно. Врачи по двое, по трое, а то и больше, собирались у Алексеевой койки. Говорили непонятное. Видно, удивлялись, почему так плохо идет дело.

И все же медицина сделала свое. К концу осени дело пошло на поправку. Алексею соорудили временный протез-ботинок. И он мог уже сносно ковылять по засыпанным желтой листвой дорожкам сада позади госпиталя.

Тут и вернули ему баян. Все, что осталось от флотской, да и мирной жизни. Баян, с которым не расставился ни на эсминце, ни на "пятачке". Баян, как оказалось, привезли в госпиталь вместе с Алексеем, да только медицинское начальство не спешило его вручать раненому моряку.

С возвращением баяна словно вернулось и прошлое.

Веселые молодые дни до войны, служба на "Славном", лихая жизнь на "пятачке"; там не знаешь, что ждет тебя через час, а возьмешь в руки баян — и ни войны, ни немцев, до которых можно доплюнуть, — поет душа. Может, потому и доставили ребята инструмент в госпиталь, что понимали — нет без него жизни старшине Лешке Поморцеву.

Играл, изливал душу на баяне Алексей в дальнем углу бывшего институтского парка. Собирались вокруг раненые. Кто на костылях, кого приводили товарищи, кто добирался на собственных. Слушали Алексея, сколько позволяло время, а стоит подняться — просили: "Поиграй еще, кореш".

До холодных дней, пока не затворили на замок двери в парк, терзал Алексей баян. С заморозками снова явились нестерпимая тоска. В помещении играть позволяли редко. Меж тем он окреп. Мускулы снова затвердели под кожей. Если бы не нога… Были дни — походит, походит Алексей, а потом лежит, корчится от боли, не рад белому свету.

А сильней болей была все та же тоска. В ноябрьские дни, когда стало чуть полегче ходить, решился на отчаянный поступок. Уж очень нестерпимым сделалось бесконечное пребывание в госпитале. Захотелось ухватить вечерок настоящей жизни, а там — хоть амба!..

Неподалеку от Фонтанки, где находился госпиталь, как помнил Алексей, против цирка, жила его знакомая Зоя. В последний раз встречались — уже началась война. Прощались под лай зениток, паливших в чистое желтое небо. Такого не забудешь. Адрес Зои он запамятовал, а так, на глаз, запомнил и дом, и лестницу, и дверь в квартиру. "Вот бы навестить!.." Знал Алексей, многих, ой как многих недосчитался Ленинград с той белой ночи, но отчего-то верил — выжила его знакомая. Жива и здорова и, вполне возможно, проживает на прежнем месте. Мало ли людей осталось… Куда как больше, чем померло.

И решил Лешка в предпраздничный вечер, когда будет и в госпитале свое веселье, сбежать часа на два-три, провести время. Авось и не заметят.

План был задуман хитро. Другие слонялись по госпиталю в тапочках. Им бы надо еще найти обувь. А у Алексея обувь была при себе.

Вечером, когда передавали доклад из Кремля и все устремились к репродукторам, удалось стянуть из гардероба едва налезшую ему женскую шинель и чью-то шапку. Шинель надел поверх госпитального халата. Презрев столь неподходящий для военного моряка вид, вылез в окно уборной и спустился на мокрый снег. Крадучись, как вор, пробирался вдоль зданий набережной. Хромая, пересек скользкие камни на подъезде к мосту. Вот и знакомый дом. Теперь во двор, налево, третий этаж…

Не сразу решившись — мало ли что может быть, — дернул ручку допотопного звонка. Электрический не работал.

Услышал шаги. Дверь широко распахнулась.

Ну и повезло!

Она!

Стояла с приготовленной для кого-то улыбкой. В синем крепдешиновом платье, с ожерельем на шее. Причесанная, пахнущая духами. Увидев его, отшатнулась, но, видно, узнала.

— Здравствуй, Зоя!

— Алексей, ты?! В таком виде, откуда?

— С того света, на часок, на побывку.

Шепотом наскоро объяснил, как ловко удалось улизнуть из госпиталя.

— С ума сошел! Как же можно! Ты же врачей подведешь…

Пытался объясниться:

— А ну их… скука заела. Мочи больше нет…

— Нельзя, нельзя!.. — как-то излишне напористо заспешила Зоя. — Тебе надо назад в госпиталь… Я провожу, буду заходить. Я же не знала, что ты рядом… — Видя, что он не собирается отступать, продолжала: — И потом у меня гости — лейтенанты. Узнают — все равно направят. Будет хуже…

Как дурацки ни выглядел Алексей в своем наряде — в женской, не по росту короткой шинели, в белых больничных штанах, наспех заправленных в невероятные ботинки, — а посмотрел он на свою бывшую подругу так, как смотрел на новичков перед очередной "психовой" атакой фрицев.

Скрипнула где-то дверь, в переднюю прорвались звуки танго, хрипел патефон, громкий мужской смех, звон разбившейся рюмки. Значит, не врала — гости… Из коридора выскочила раскрасневшаяся девушка.

— Ах!

— Маруся, — полушепотом проговорила знакомая Алексея. — Принеси мое пальто. Потихоньку… Займи их, я скоро… И стопочку водки с чем-нибудь. Человеку необходимо согреться.

— А-а, согреться?! Благодарю за заботу.

Алексей рванулся к двери и с сердцем захлопнул ее за собой.

Слетел с лестницы, слышал, сверху кричали:

— Алексей, Алеша!.. Алексей!

Он не ответил. Эх, сказал бы он ей сейчас! Неудобно было орать на всю лестницу.

В госпиталь вернулся нахально — с парадного хода. Переполох был первостатейный. Полковник — главный врач — сгоряча грозил трибуналом. Чудак человек, разве страшен Лешке трибунал!.. Хоть в штрафники… Но шумел полковник, наверно, больше для острастки других. Алексея никуда не таскали, и фортель его остался безнаказанным.

В феврале сорок пятого с военной медициной было покончено. Из госпиталя выписали. Раздумывали недолго — списали "вчистую". Пробовал было просить, чтобы оставили. Он электрик и без ноги на флоте не оказался бы балластом. Не согласились. Разъяснили как маленькому — войне и так скоро конец, а он парень со специальностью. Дела и в тылу достаточно. В общем, выписали пенсионную книжку — греби, моряк…

Форму, хоть ладно, вернули. Рад был несказанно. Могли бы ведь выдать и солдатское. Алексей застегнул бушлат на медные пуговицы, вскинул на плечо баян. Через два дня с ордером на жилплощадь в кармане хромал по Невскому, отыскивая улицу, где надо было жить дальше. Думал он тогда сперва малость отдохнуть от пережитого, потом куда-нибудь на работу, забывать понемногу о проклятой войне.

Но нет, она не забывалась.

Обиженным обосновался Алексей на новом месте. Обозлен был на весь мир. На немцев — ну, гады!.. На врачебную комиссию — списали все-таки, канальи… На женщин… И соседи в квартире не приглянулись ему первого взгляда. Ползают людишки, как мыши в норах. Пробовал пойти на работу, да долго не протянул. Не по его характеру. Ему ли, кто три года под пулями презирал смерть, теперь трястись затемно в трамвае, стоять в обеденный перерыв в очереди в столовскую кассу, вырезать — будь они неладны — талоны на карточках, до вечера томиться в цехе?!

Сославшись на боли в своей культе, с завода уволился и больше никуда поступать не стал. Как проживет — не задумывался. Считал — будь что будет, и это все равно не жизнь. Приходила ему порой мысль — не лучше ли было сложить голову на "пятачке", как многие его дружки, чем так прозябать дальше?

Квартира, в которой до недавнего времени оставались одни женщины, а теперь жили еще двое мужчин, была им полностью терроризирована.

Немало их, таких, вот моряков и бывших сухопутных солдат-инвалидов, слонялось в те дни по израненным улицам Ленинграда. Суетились на толкучках и при рынках, беспробудно пили; охмелев, нещадно дрались, пускали в ход и костыли. Хрипло ругались и кричали всякому, кто пытался их урезонить:

— Ты бы не здесь давал! Ты бы там давал!..

И посылали вдогонку отборный мат.

В те дни и в самом деле казалось, что уже никогда не избавиться этим искалеченным душам от их беды. С обидой и беспричинной злобой поглядывали они на тех, кто вернулся с войны целым. Словно и те были в чем-то виноваты.

В квартире он поднимался последним.

В десять, а то и в одиннадцатом часу распахивалась дверь из ближайшей к черному ходу комнаты. В кухне появлялся по пояс голый Алексей. Он был одет в лоснящийся от времени матросский полуклеш. Бахрома снизу над ботинками тщательно подстрижена. Похрамывая, чуть раскачиваясь, шел к раковине и отворачивал кран в полную силу. Кран в квартире зимой никогда не заворачивали до конца. Завернуть кран в морозы — значило поставить жильцов под угрозу остаться без воды. О том всякому, кто подходил к раковине, напоминала краткая надпись на прибитой к стене картонке. Не закрывать кран было, кажется, единственным квартирным правилом, которое выполнял Алексей.

Отвернув кран до предела, Алексей начинал мыться. Брызги летели во все стороны. Мокрыми становились стена и пол вокруг раковины. Мылся старательно, долго и отчаянно. Мылился первым попавшимся под руку мылом, если его кто-нибудь неосторожно оставлял. Не было мыла — мылся и так, но тогда еще дольше. Шея и лицо его при этом сперва розовели, а затем становились пунцовыми. Мускулы на лопатках словно совершали какой-то сложный танец. Татуировка — меч, разбивающий фашистскую свастику, — густо синела на правом предплечье. Потом он прикручивал кран, запрокидывал голову назад и, широко расставив ноги, с силой приглаживал назад волосы, почти черного от воды цвета.

Если в эту минуту в кухне кому-нибудь случалось быть, с Алексеем здоровались, и он ответно кивал на приветствие. С утра он бывал тихим. Однако сам предпочитал находиться на кухне в одиночестве и, когда его заставали моющимся, сокращал процедуру, чтобы поскорей убраться в свою комнату.

Проходило немного времени, и квартира наполнялась звуками баяна. Мелодии одна за другой обрывались так же внезапно, как и начинались. То ли проверяя репертуар, то ли разминаясь, Алексей добрый час испытывал терпение соседей, нещадно гоняя свой проверенный инструмент.

Вдоволь наигравшись для души, он уходил из дому. Во втором часу пополудни покидал квартиру с черного хода. С парадной ходить не любил. Тот, кто в эти минуты находился в квартире, слышал, как сперва затихал баян, потом доносились тяжелые шаги и звук захлопнувшейся двери на лестницу.

Хромая, он спускался вниз. Причесанный и чистый, в застегнутом до горла бушлате, с баяном на плече, проходил двор и терялся в тени тоннеля. На улице сворачивал вправо и шел в сторону от Невского.

Так было каждый день. Куда уходил Алексей, в квартире не знали. Да никто его о том и не спрашивал.

А шел он в пивную-полуподвал в Кузнечном переулке. Там его ждали. Приходил туда, как на работу.

Началось это вскоре после того, как распрощался с заводом. В квартире Алексей скучал. От скуки однажды и забрел с баяном в пивную на Кузнечном. Мраморные столики, оставшиеся с довоенного времени, были почти все свободны. Алексей уселся в углу в одиночестве. Заказал водки и пива. Закуски не брал. Чтобы получить закуску, надо было вырезать талон из продовольственной карточки, а карточка у него была давно "съедена". Выпив, вынул из футляра баян, стал негромко играть песню за песней. Играл для себя, задумчиво и печально. Белели кнопки баяна, в такт музыке раскачивалась эмблема морского электрика — красные потускневшие молнии в кругу — на рукаве бушлата. Какая-то подвыпившая личность с висячими усами, в поношенной офицерской шинели без погон, подсела к столику со своей недопитой кружкой пива.

Алексей не обращал внимания. Хочет — пусть сидит.

— Ах, хорошо играешь, морячок. Переливчато играешь, — сказала личность, дотянув из своей кружки. — До души доходит… А ну, можешь "Раскинулось море широко"?

И заказал водки и пива себе и музыканту.

Лешка сверкнул глазами в его сторону, хотел было обидеться и послать усатого подальше, да раздумал — черт с ним, пусть заказывает. Вместо того чтобы отказаться, потребовал закуски. Усач кивнул и опять крикнул официанта.

Так начал он карьеру пивного музыканта. Зашел в пивную и на следующий день, да и зачастил. Садился всегда в одно и то же место — в углу, в стороне от буфета. Если баянист запаздывал, стул его не занимали. Буфетчик предупреждал — место музыкантское. В пивной люд собирался все один и тот же. У Алексея появились постоянные слушатели и почитатели его таланта. Часто играл по заказу, играл что хотели. Если не знал мелодии, быстро подбирал на слух по напетому. Денег не брал. Когда новичок, не знавший неизменного правила, сулил денег, Алексей прекращал музыку и обрывал оплошавшего:

— Ты что?! Кто я тебе?.. Хочешь, можешь поставить, — и обескураженный любитель музыки спешил к стойке исправить ошибку.

К вечеру от этих подношений он напивался. Напивался, тяжелел и начинал громко жаловаться кому придется:

— Списали меня. Все… Вчистую… Судьба. Ты, может, думаешь, я спекулянт какой?.. Я старшина-электрик второй статьи, вот кто я. Понял, дурочка безмозглая?

Потом, привстав, с презрением окидывал переполненную к концу дня пивную и громко задирал:

— Кто тут еще второй статьи электрик, ну, кто?

Пьяный, теперь уже в бушлате нараспашку, шел домой. Шел всегда без чужой помощи, достаточно твердо, чтобы добраться до дому. Шел, всю дорогу кого-то ругая, кому-то обещая "припомнить". Порой останавливался возле дежурных дворников. Изливал им свои обиды. С ним не связывались. Если он задирал, миролюбиво говорили:

— Иди, иди, морячок, домой, не шуми зря…

И Алексей смирел. То, что его признавали моряком, смягчало злость.

Каждое утро, просыпаясь с головной болью, будто удивлялся, как попал сюда. Видел почерневший по углам от времени потолок и давным-давно выцветшие обои с пятнами от висевших когда-то картинок. По этим пятнам можно было догадаться — обои были в цветочках.

Комната, в которой поселился Алексей, прежде принадлежала одинокой старухе. Жила она здесь невесть с каких времен, во всяком случае раньше всех других соседей до квартире. Была тут когда-то не то хозяйкой, не то барской прислугой. Толком этого никто не знал. Старухи не стало первой блокадной весной. Родственников не отыскалось, и все ее небогатое имущество сделалось ничьим.

Ко времени, когда сюда водворился Алексей, в комнате оставались железная кровать с витиеватыми спинками, с высоченным матрасом, пузатый, поеденный жучком комод с навсегда сохранившимся запахом нафталина и странное сооружение — старинное просиженное кресло.

На голой стене против кровати грубо вырисовывались косяки двери в соседнюю комнату. Обои на дверях потрескались и отстали от стены. Из соседнего помещения, где также долго никто не жил, тянуло холодом. Морозный ветер проникал к Алексею и через кое-как заделанное окно.

Через запыленные стекла окна, которое выходило во двор — тусклый колодец, — не виделось ничего, кроме стены с проплешинами обвалившейся штукатурки и подслеповатыми на ней окнами, которые по вечерам вспыхивали робким светом. Ниже второго этажа из стены торчала побитая временем лошадиная голова. Зачем она тут, Алексей не понимал. Обшарпанная голова печально поглядывала в окна его комнаты, словно разделяя с ним тоску холодного одиночества.

Ордер на кубометр дров, полученный в день прописки, загнал в тот же час и теперь согревался, сжигая толстенные и совершенно непонятные ему, скорее всего немецкие книги, сваленные в угол, — также бесхозное старушечье наследство. Остались от нее книги и русские, в большинстве — классики. Русские книги Алексей не жег. Проснувшись утром, читал в постели до тех пор, пока не отступала похмельная головная боль.

А читать он любил всегда. Еще мальчишкой в деревне хватал какие ни попадались книги. Которые нравились, прочитывал не по одному разу. И на действительной службе проглатывал все, что появлялось в небогатой корабельной библиотеке. Скучал без книг на фронте. Удавалось найти что-нибудь зачитанное до дыр — не выпускал, пока не перевернет последнюю страницу, — лишь бы сыскалась минута почитать. Кореши-морячки удивлялись этой его страсти. Удивлялись и уважали Лешкину любовь к чтению.

Как-то случилось, что старухиных книг тут в квартире не сожгли, хоть и было известно — пылало их в блокаду!..

Глядел Алексей, как догорали в топке пухлые немецкие тома, и понимал, что, может, и в них было написано что хорошее. Но уж очень было ему ненавистно все "фрицевское". Гори они к черту, их книги!

Лишь только появился Алексей в квартире, женщины на всякий случай решили не забывать лишнего на кухне. Но вскоре убедились — опасения были напрасными. Из дома ничего не пропадало. Никогда он не пользовался ни чужой посудой, ни веником. Единственное, в чем не признавал собственности, являлось мыло. Любой забытый у раковины кусок, не задумываясь, пользовал в своих целях. Жильцы не жаловались. То ли прощали эту незначительную слабость, то ли не решались вступать в конфликт с нелегким соседом.

Со временем завелись у него и новые дружки. Старые фронтовые были далеко. Связь с ними Алексей потерял. Эти находились рядом. Сидели за столиками в пивной. Шумели и требовали к себе особого внимания.

Самым близким сделался Санька Лысый, или, как его еще называли, Коммерсант. Настоящей фамилии Саньки Алексей не знал, да и не интересовался. Про себя он презирал нового приятеля, но обойтись без него не мог. Лысый уверял, что он тоже бывший фронтовик, и даже офицер. В доказательство тому носил засаленный китель с красным артиллерийским кантом и фуражку с ломаным козырьком. В офицерское прошлое Саньки Алексей верил слабо, но в спор с ним не вступал — черт с ним!

Санька был ловкий пройдоха и спекулянт. С утра он, как сам говорил, "химичил" на толкучке. Зазвал туда и приятеля. Правда, в аферы он Алексея не втягивал. Просил постоять в стороне. Лысый рассуждал так, что на случай, если кто привяжется, он отвертится, скажет, что ни при чем — вот демобилизованный морячок-инвалид просил продать. Алексею объяснил:

— Тебя не заметут. Ты герой.

Чем промышлял Санька, Алексей не догадывался. Да и что ему-то за дело. После удачной сделки шли в пивную. Санька Лысый ставил водку и закуску. Алексей играл на баяне. Иногда веселье продолжалось за полночь. Гулял и на чьих-то квартирах, среди темных Санькиных друзей и бесстыдных женщин.

По утрам он ненавидел себя и готов был плакать. Чтобы забыться, хватался за книги. Потом долго и грустно растягивал баян. Затем уходил в пивную.

А время шло.

Появился в квартире высокий сутуловатый человек невоенного вида в армейской форме. Это был демобилизованный немолодой старший лейтенант — муж такой же, как и он, тихой женщины Марии Аркадьевны, недавно вернувшейся из эвакуации откуда-то из Сибири, где она четыре года ждала встречи со своим малоразговорчивым мужем. Теперь их бездетная семья, пережив суровые времена, снова соединилась.

Не пролетело и недели — недавний старший лейтенант Галкин вернулся за свой рабочий стол главного бухгалтера на хлебном заводе, на котором служил с тех пор, как тот был пущен. Мощным своим производством в начале тридцатых годов хлебозавод заменил десятки ютящихся по полуподвальным этажам пекарен, что расточали аппетитный аромат сдобы в тихих переулках. Про пекарни в те годы вскоре позабыли, привыкнув к заводу, из-под арки ворот которого выезжали грузовики-фургоны с надписью "Хлеб". Галкин-то знал, сколько трудностей стояло перед этими необычными для города предприятиями, пущенными тогда чуть ли не одновременно во всех его районах. И на далеких фронтах, читая скупые строки о Ленинграде, радовался Галкин — не закрыли их завод. В самые тяжелые дни выпекал горький блокадный хлеб. Думал тогда Глеб Сергеевич — придется ли ему еще увидеть знакомые серые корпуса? Пощадит ли их вражеская бомба? Тем более что находился хлебозавод неподалеку от железнодорожных путей.

А надо же — сохранился, во всяком случае внешне цел и невредим. Но это внешне, а внутри чуть ли не все надо было начинать заново. И начинали, не страшились трудностей, как в те, тридцатые, когда с оборудованием приходилось ой как худо.

Ни дня не раздумывая, где ему работать после демобилизации, Галкин отправился на свой завод. Знакомых оказалось не густо. Кто еще не вернулся с войны. Другие уже и не вернутся. Кого скосила блокада. Об иных не было и вестей. Возвращению Галкина обрадовались. Тут же предложили должность заместителя директора завода, но Глеб Сергеевич от нее отказался, предпочтя свое давно знакомое дело.

Он вошел в ту же комнату, где сидел четыре с лишним года назад, невольно удивившись тому, что стол был тем же самым, только выцвела и потерлась на нем клеенка. Именно с этим канцелярским столом он прощался, кто знал, может, уж и навсегда, когда в июле сорок первого уходил в ополчение с группой заводских коммунистов. Глеб Сергеевич присел за стол и с удовлетворением подумал о том, что и работа будет та же самая, привычная и любимая. Только расчеты нынче посложнее прежних и ответственности, пожалуй, больше, чем раньше.

Офицер запаса Галкин еще имел право на отдых после демобилизации. Но на хлебозаводе бухгалтерский учет был столь запущен, а со счетными работниками так бедно, что Галкин пришел на работу на третий день после посещения заводского управления.

В первый раз на заводе он появился в погонах и при тех немногочисленных наградах, которые заслужил. Потом орден и медали над карманом гимнастерки заменила скромная полосатенькая планка. Но и планку Галкин вскоре посчитал надевать необязательным. А военное обмундирование — офицерскую форму без погон — носил долго. Больше, собственно, носить было и нечего. Единственный костюм, самоотверженно сохраненный женой в то время, когда жить в эвакуации можно было лишь на вещи, этот немодный, неновый костюм сделался теперь выходным и надевался только в праздники.

Алексей увидел Глеба Сергеевича утром, когда вышел из своей комнаты. Не очень умело тот насаживал на черенок полинявшую от времени половую щетку. Галкин поздоровался с жильцом-инвалидом, о котором уже был наслышан. Алексей буркнул в ответ что-то похожее на "драсте" и, как обычно, вернулся к себе.

Хотя Глеб Сергеевич и был старшим лейтенантом, уважения в глазах Алексея не вызвал. Уж очень этот офицер имел какой-то небоевой вид. И незначительные награды на его гимнастерке не произвели впечатления на бывшего моряка. "Интендант, штафирка, — решил Алексей. — Мало ли их таскалось по фронтам. Люди воевали, а они по штабам, подальше от передовой". Когда же узнал о том, что всю войну Галкин прослужил начфином, успокоился окончательно. Вернулся, и ладно, радуйся, что цел остался. Иди, трудись, благодари бога — другие за твои награды пострадали. Алексей, если случалось ему столкнуться с Галкиным, проходил мимо, словно и не замечал соседа. Всячески подчеркивая, что он, Алексей, в своем звании отличившегося защитника морских рубежей, не намерен считать за фронтовика какого-то там тылового начфина.

Как-то осенними сумерками Алексей задержался дома дольше обычного. Дело было в субботу. Пивная наверняка была переполнена до отказа, а он не любил излишнего галдежа. Забегавшие на Кузнечный перехватить сто грамм "с прицепом" перед возвращением домой музыку не слушали. Алексею нравилось ублажать посетителей постоянных, которые любили его игру и баяниста уважали.

Словом, он не торопился в пивную. Пусть схлынет, разбежится лишний народ и останутся свои. Час-другой он еще проведет дома.

Темнело. Алексей повернул выключатель. Электричество не зажигалось. Вскоре через дверь услышал разговор о том, что огня нет по всему дому.

На улице засинело. Предметы в комнате сделались едва видны, электричество не загоралось. На кухне кто-то зажег свечу. Оранжевый отблеск ее пробрался из-под двери в комнату Алексея. Со двора доносились крики. Дворничиха Спиридоновна орала на весь дом, что настоящего монтера не найти, а "эти" сообразить ничего не могут. На возмущенные реплики жильцов, не желавших оставаться в темноте, бодро отвечала: "А и посидите без огня. Не столько сидели, а тут что — до утра!.."

Алексей натянул бушлат и нахлобучил фуражку. Старшинскую звездочку он с нее не снимал. Прошел через освещенную одиноким пламенем кухню и спустился во двор.

Спиридоновна все еще стояла тут и вела разговор с жильцами, интересовавшимися в приоткрываемые окна, когда же будет наконец электричество.

— Кто его знает? Может, и будет, а может, и нет, — с каким-то веселим злорадством ненужно громко отвечала она.

— Будет, — сказал неожиданно появившийся возле нее Алексей. — Чего зря горло дерешь? Где свет чинят?

— На третьем подъезде ремонтируют. Чай, все грамотеи там собрались, а свету не видать.

И, приумолкнув, проводила взглядом захромавшего в сторону подъезда Алексея.

На площадке первого этажа с огарком свечи в руках стоял управхоз. Рядом находились какие-то домашнего вида интеллигенты. На лестницу, которую придерживал управхоз, забрался молоденький парнишка в полосатой рубашке. Ящик распределительного щита был распахнут настежь. Мальчишка то вывинчивал, то опять ввинчивал пробки. Стоявшие внизу давали советы и в меру познаний в электроделе высказывали свои предположения. Чуть в стороне — Алексей его приметил сразу, — молчаливо наблюдая за происходившим, стоял его сосед по квартире Галкин.

— Если бы контрольную лампу, — оправдывая свою беспомощность, объяснял с лестницы парнишка.

— А ну, давай, салага, слазь! — неожиданно для всех гаркнул Алексей.

Парнишка беспрекословно подчинился требованию моряка и, оглянувшись, спустился со ступенек.

С поразившей всех легкостью Алексей поднялся по лестнице, глянул на расположение пробок на щите и помотал головой.

— На соплях все у вас тут, батя. Удивляться надо, как вообще-то горело.

Голой рукой — не привыкать ему, случалось бывать и не под таким напряжением — коснулся входящих контактов.

— Не здесь, — сказал Алексей. — Зря тут и тюкаетесь!..

Он деловито, по-хозяйски, подкрутил все пробки и захлопнул ящик. Спустившись вниз, спросил управхоза:

— Где общий ввод?

— В подвале, — ответил управхоз. — Я там не знаю, там боюсь. Там же… настоящий электрик нужен.

Алексей смерил управхоза таким взглядом, что тот, должно быть, понял, взгляд означал: "А я, по-твоему, кто? Я, по-твоему, балаболка?"

— Если можете, пошли, — пожал плечами управхоз.

В подвал вместе с ними увязался и парнишка. Тот шел будто на правах подмастерья. Не отставал и Галкин. Остальные разошлись по своим квартирам. Зачем пошел с ним бывший начфин, Алексею было непонятно. А впрочем, пусть идет, не все ли равно.

Как и предполагал он, авария произошла на, главном щите. Алексей потребовал тонкой медной проволоки. Нашлась у паренька. Он запасся ею на случай необходимости поставить "жучка".

— Вот с жучками-то и пережгли, — заявил старшина-электрик, налаживая что-то в щитке. — Последнее это дело… Сейчас дадим свет, а завтра вызывайте дежурного, — это уже к управхозу, — иначе накуролесим тут.

И свет с помощью Алексея в доме зажегся. Разом вспыхнуло множество окон, и словно теплее сделалось в сумрачном дворе. Вышло что-то вроде маленького праздника после темных будней. Те, кто и в самом деле сидел в городе без электричества не один и не два месяца, умели ценить труд избавителей от мрака.

— Морячок с тринадцатой починил! — сообщила кому-то со двора помягчавшая Спиридоновна.

Алексей сделался героем вечера. Управхоз заявил, что непременно добудет по такому поводу "маленькую". Но лучше бы он такого не говорил.

— Я тебе что, калымщик? — огрызнулся Алексей. — Я для людей. Понял, деятель?.. У тебя, может, и во всем жакте не хватит водки меня напоить!

В квартиру возвращались вместе с Галкиным. По дороге сосед нарушил молчание.

— Ловко вы это, быстро разобрались. Пустяк, кажется, а мы там все мудрили, мудрили…

— Впервой, что ли, — пожал плечами Алексей.

— Я и говорю — чувствуется специалист.

Галкин чуть помолчал и, кашлянув, продолжал:

— Не мое, понятно, дело, но такие люди теперь на вес золота. Вот взять и у нас на хлебозаводе, хозяйство надо приводить в порядок, а умелых электриков раз-два и…

— Будто только у вас, — усмехнулся Алексей. — Где их взять-то, специалистов? Одних земля прибрала, другие вроде меня, подбитые.

— Однако вы бы еще, как полагаю, вполне могли бы, и польза была бы… Ну и для себя, разумеется…

— Это что, — издевательски проговорил Алексей, — как Утесов по радио агитирует: "Я демобилизованный, пришел домой с победою. Теперь, организованный, работаю как следует…"? С меня хватит. Я с автоматом довольно поработал. Моя польза под Рамбовом на черной земле в сапоге осталась, — и хлопнул себя по ноге ниже колена. — Теперь пусть те, кто отсиживался, кто целеньким остался, налаживают.

На том разговор и окончился. Алексею еще хотелось послать подальше этого штафирку Галкина, но удержался. Все-таки пожилой человек.

А тут еще и дома встретили приветливыми взглядами. Скажи пожалуйста, удружил им, а?!

Как обычно, ни на кого не глядя, он прошел в свою комнату и вскоре, забрав баян, покинул ожившую квартиру — направился своим обычным курсом.

Но пока шел в пивную, пока сидел там, не хватив еще лишнего, все почему-то думал, что все-таки правильно сделал, что помог этому лопуху-управхозу. Суббота, нехорошо, чтобы люди сидели без света. И слова Галкина отчего-то не выходили из головы. Вот еще! Ему-то какое дело до его инвалидного положения?!

Как всегда, Алексей явился домой поздно. Двери ему отворил, как нарочно, тот самый Галкин. Видно, он еще не ложился. Вышел на кухню в очках, в которых читал и работал.

Ничего они друг другу не сказали. Галкин пропустил соседа и запер двери.

В комнате Алексей снял баян, бережно опустил его. Спать не хотелось. Что-то давило, мешало сразу заснуть.

Зиме уже надо было бы побелить крыши домов, а с них по трубам все еще "лилась вода. Не к месту, не ко времени снова пришла оттепель. В городе началась эпидемия. Грипп укладывал людей в постели в каждой квартире. Сбивались с ног районные врачи.

Уткнув лицо в бушлат, воротник которого он придерживал за концы правой рукой, Алексей с буханкой хлеба спешил домой.

Два дня назад его начало знобить. Не помогали ни натопленная печь — было у него теперь немного дров, — ни водка с горячим чаем, которой пытался отогнать одолевавшую хворь.

Ни что такое простуда, ни какое другое болезненное состояние — прежде Алексей не знал. Тяжелое ранение не в счет. Тут случай особый. Правда, на передовой, какая бы там погода ни бывала — что слякоть, что мороз, — никто вообще не болел. По палатам фронтовики залегли после того, как вылезли из окопов. И каких только тогда не пооткрывалось болезней, о которых четыре года не имели и понятия.

Но Алексей хворать не собирался, этого еще не хватало. Нет, он не поддастся. Познобило и перестало. С утра на третий день почувствовал себя вполне нормально. К тому же явился такой аппетит, что стало ясно — хворь миновала.

Вот и торопился домой с буханкой. Думал соорудить чаю и навернуть хлеба с маргарином, которым был "отоварен" перед болезнью. Прошел двор и поднялся на свой этаж по пустынной, со слезливыми от сырости стенами лестнице. Свернув на последний пролет, увидел — у черного входа в квартиру стоит молодуха. Голова обвязана серым платком. Одета в пальто в талию. На ногах армейские сапоги. Возле, на полу, большая, перевязанная веревками корзина с замочком и узел в байковом одеяле, также в веревках со всех сторон, как в шлее. К узлу еще приторочен старенький эмалированный кофейник без крышки и кастрюлька. Стояла эта невысокого роста молодая женщина и нажимала кнопку неработающего звонка.

— Стучать надо, если сюда, — сказал Алексей, поднимаясь на последнюю ступеньку.

— Стучала, — ответила женщина. — Никто не выходит. Я по ордеру. Комнату тут дали. Я с той лестницы звонила — никого. Дворничиха сказала: "Ты с черной попробуй, может, там отворят".

Голос у нее был чистый и настойчивый, так, во всяком случае, Алексею показалось. Насколько можно было разглядеть при тусклом лестничном свете, была она совсем молоденькой. Лицо в платке чуть скуластенькое, а глаза карие, быстрые. Говорит и будто виновато улыбается. Она раскрыла сумочку с замочком (шариками на козьих ножках) и вынула оттуда желтый листок бумаги.

— Вы, наверно, отсюда? Вот ордер. Проверьте, если хотите.

В жизни Алексей не терпел никаких бумажек. Оттого иногда и случались у него разные недоразумения. Зачем ему этот ордер?!

— Я тебе что, комендант, документы проверять! Сюда так сюда. Мне все одно.

Отыскал в кармане бушлата ключ, всадил его в скважину и распахнул перед приезжей дверь — дескать, входите, будьте любезны. Поселяйтесь где хотите, дело не наше.

Она кивнула, проговорила что-то вроде "спасибо, вот спасибо" и наклонилась, чтобы сразу нести корзину и узел. Но, видно, не очень-то легко это ей было. Вздохнула и снова растерянно улыбнулась.

— Дай-ка, — сказал Алексей.

Свободной рукой хотел легко подхватить корзину, но она оказалась неожиданно тяжёлой.

— Что там у тебя, камни?

— Книги, — будто виновато проговорила девушка. — Учусь.

— А-а, на профессора кислых щей?

— Нет, не на повара, — ответила она, то ли не поняв его шутки, то ли не желая ее понимать. — На водителя троллейбуса учусь. Там книги по электричеству. Ну и тетради. Выдали нам.

— По электрике, — непонятно пробурчал Алексей, подцепил свободной рукой корзину и, стараясь как можно меньше хромать, понес ее впереди девушки к двери в закрытую комнату. Приезжая с узлом доверчиво шла за ним.

— Сюда, наверно, — сказал он, опустив корзину возле двери. — Больше тут селиться некуда.

Девушка подергала ручку запертой двери и спросила:

— А вы в которой живете?

— Я?

Новое дело, зачем это ей еще знать? Алексей помолчал и ответил:

— Я по соседству. Рядом.

— Тогда правильно, — оживилась приезжая. — Управхоз сказал, за стеной живет моряк…

Она не договорила. Похоже было, что осеклась на слове "инвалид", скользнула взглядом по ногам Алексея.

— Пребывает такой, — кивнул он. — Догадливый ваш управхоз.

И пошел, больше не говоря ни слова, с хлебом в руке в свою комнату, вход в которую был из кухни.

Никого из жильцов в этот час в квартире не находилось. Никто не вышел посмотреть, кто это с багажом появился в коридоре. Из своей комнаты Алексей услышал, как приезжая шебаршила ключом в замке, не в силах его отомкнуть.

В старой тельняшке, с медной бляхой на ремне, он опять появился в коридоре. Девушка скинула платок на корзину. Расстегнув пальто, она напрасно пыхтела, пытаясь отворить дверь.

— Дай-ка, — опять сказал Алексей. — Ключ-то тот?

— Управхоз дал.

Покорно отдала ключ, взглянула на соседа с надеждой. Волосы у нее были мягкие, непонятного цвета. Он вставил ключ в замок, крутанул туда-сюда. Замок не поддавался. Пришлось поднажать. Заскрежетало и хрястнуло. Двери были отперты.

— От Петра Первого, наверно, не отворяли, — сказал Алексей.

Из комнаты потянуло сыростью. В раскрытую дверь увиделся покрытый пылью стол и венские стулья.

— Все, — сказал Алексей. — Можете располагаться.

Он вернулся к себе и прилег на кровать. Через заклеенную обоями дверь слышал, как девушка волоком втащила в комнату корзину. Потом были слышны шаги, она задвигала стульями. Вскоре в двери к нему постучались. Алексей поднялся и вышел на кухню.

— У вас не найдется, чем бы забить гвоздик?

Теперь она была без пальто, оказалась одетой в побелевшую от стирки гимнастерку и черную юбку.

Молотка у него не было, но ящик стола, где лежал чей-то квартирный молоток, он знал. Он указал девушке на стол.

— Вон там есть, возьмите.

За стеной вбивали гвозди. "Устраивается, скажи пожалуйста", — думал он про себя. Вынул из футляра баян и, усевшись, начал играть. Играл как всегда, незаметно переходил с мелодии на мелодию. Потом вдруг оборвал игру. Еще, чего доброго, решит — нарочно музыку для нее развожу, завлекаю… Упрятал инструмент в футляр. Немного побыв в комнате, надел бушлат, повесил на плечо баян и отправился из дому.

Когда спускался по лестнице, подумал о том, что новая жилица была ему как-то совсем ни к чему. Так он жил отдельно, в стороне от всех. Теперь за стеной будет эта девчонка. Станет там расхаживать, смеяться или петь, еще гостей приведет. Ему тут давно сделалось привычно быть одному, никого не слышать. Вот еще, новое дело. Откуда и взялась такая!

А взялась Аня Зарубина из того же Ленинграда, хотя в Ленинграде у нее никого не было родных.

Но родных у Ани не было и в других городах. Выросла она в детском доме, в который попала такой маленькой, что не знала откуда и как.

Весной сорок первого года Аня было уже поступила в Механический техникум. Из детдома переехала в общежитие. А тут война. Пошла в ополчение. Хотела стать санинструктором, но направили в стройбат. Спорить не стала, решила — все равно, где воевать. Вначале строила укрепления за городом. Девчат в стройбате был целый взвод. Как могли, делали мужскую саперную работу. Потом немцы подошли ближе к городу, тогда перебрались строить доты на окраинах, в подвалах домов со срезанными углами. Зимой отвезли их на Ладогу. Обслуживали Дорогу жизни. Пилили елки в лесу, возили, укладывали в настилы, меняли мосты через канавы.

Жили в землянках. Безрадостные сводки в газетах читали при свете коптилок. Терпели обстрелы и бомбежки. Упрямо ждали, когда станет легче. Пришло время и принесло первые радости. Сперва все короче и короче становилась дорога через коварную Ладогу. Позже, как прорвали блокаду, стала и совсем ненужной.

Батальон, в котором служила добровольцем Анна Зарубина, передислоцировали в Ленинград. Еще рвались на улицах снаряды, а девчата в шинелях наводили тут порядки… Растаскивали завалы, забивали фанерой разбитые витрины полуразрушенных домов.

Кончилась блокада, и пошла Аня в строители. Строить не строили, но дыры латали. То, что могли восстановить, восстанавливали. Научилась она работе и каменщика, и штукатура, и маляра. Квалификации невысокой, но все же что-то делать умела. А тут и транспорт уже покатил по избитым осколками улицам. Сперва понемногу, а потом все больше и больше зазвенели трамваи. Ожил и побежал по Невскому троллейбус. Тогда и прочитала Аня объявление о приеме на курсы водителей. Хоть и со вздохом, но из стройотряда отпустили. Распрощалась с девчатами. Устроилась сперва у матери одной из подруг, а потом повезло. На правах демобилизованного воина и ленинградки выхлопотала жилплощадь. Тогда и поселилась невдалеке от Невского в ничейной теперь комнате. Произошло это уже на третьем месяце учения ее в троллейбусном парке.

Вся биография комсомолки Ани Зарубиной укладывалась на одной страничке школьной тетради. Хотя и досталось лиха Ане на войне, а все же и горестное время не прошло даром. Возмужала она за эти годы и окрепла.

Из худенькой, голенастой девчонки превратилась в крепко сбитую девушку. Научилась жить самостоятельно, ладить с разными людьми, да и не страдать, не паниковать по пустякам.

Три дня Алексей не видел, а если и видел, то не замечал новой соседки. Слышал, как она расхаживала по своей комнате. Позвякивала там какой-то посудой. Уходила на кухню и возвращалась назад. Слышал, как обменивалась короткими репликами с жильцами. Слышал, как запирала замок и уходила. Тихая была соседка. Ни пения, ни плясок. Гости вроде не появлялись, а может, и ходили — по вечерам, когда его дома не бывало.

Он, как всегда, возвращался, когда все уже спали. Запирал за собой двери черного хода и шел к себе. Ничего не было слышно за дверью, заклеенной обоями. Анька, как он сразу ее стал называть про себя, спала тихо, будто ее там и не было. Ни койка не скрипнет, ни вздоха не донесется.

Каким ни бывал подвыпившим, а баян снимал и опускал аккуратно, спать ложился без особого шума и хождения по комнате. Сам не знал, откуда это у него взялось. Прежде не считал нужным ни на кого обращать внимания. А тут… Да и к чему? Спит, наверно, из бронебойного пали — не разбудишь.

На четвертый день ночью, поднявшись на площадку, обнаружил, что ключа от двери в бушлате нет. Порылся в карманах и стал по обыкновению барабанить в дверь.

В таких случаях открывали ему не сразу. Жильцы, не желавшие подниматься с постелей, пережидали. Каждый надеялся, что поднимется и пойдет не он, а кто-то другой. Алексей это знал и, настучавшись, терпеливо ждал, кто откликнется. С некоторых пор двери ему отворял Галкин. Выходил на кухню в нижнем белье, глухо спрашивал: "Кто?" — и, убедившись, что на лестнице беспокойный жилец, отодвигал засов старого замка. Не успевал Алексей бросить свое обычное "пардон, мерси", как Галкин уже только белел вдали коридора, не забывая всегда негромко предупредить:

— Двери затворите, пожалуйста.

Но в ту ночь было по-иному.

Куда скорее, чем обычно, проскрипела внутренняя дверь в квартиру, а затем кто-то, не окликая Алексея, стал отмыкать замок.

Чаще всего ему отворяли в темноте. Тем более что дворовый фонарь достаточно освещал через окно кухню, чтобы добраться до двери в комнату. А тут в кухне был зажжен огонь. Яркий свет лампочки, горящей при полном ночном напряжении, бил в глаза. Против света Алексей не сразу рассмотрел, кто его впускал в квартиру, а затем увидел Аньку. Стояла она, запахнувшись в пальто, босые ноги всунуты в какие-то старенькие туфли. Русые волосы в беспорядке раскинулись по плечам.

— Позже не мог прийти? — сказала она, пропуская Алексея и снова взявшись за замок. — И еще без ключей. Не стыдно? Людям чуть свет на работу.

Пока он раздумывал, Аня уже затворила вторые двери и, все так же запахнутая, заспешила по коридору, кинув на прощанье:

— Спокойной ночи.

Алексей вошел в комнату. Слышал, как по соседству щелкнул замок. Потом легко скрипнула кровать и все стихло.

— Видали, потревожил! — сказал он вслух, ни к кому не обращаясь. — Не выспятся они, труженички!.. Человек, может, три года не спал… Вас бы туда на недельку… Имею полное право. Идите вы все…

Баяв в футляре стоял на полу. Алексей сидел на кровати и говорил все это, глядя на заклеенную дверь. Из соседней комнаты не слышалось ни звука.

— А вот возьму сейчас и выдам боевую тревогу на всю железку! Поглядим, как выскочите! На что способны, кому Родина обязана, а?

Он уже потянулся к футляру, но только махнул рукой. А ну их, все равно не поймут… Скажут, пьяный. Какая им тревога… Эх, не знаете вы Алексея Поморцева!..

А каким он был!

Не было в их роте, а возможно и во всем батальоне, везучей Лешки Поморцева. Не только что кореши, но и командование прочно уверовало в его неуязвимость. Сколько товарищей полегло, сколько эвакуировали в госпитали, а Лешке все нипочем. Посылали его в разведку чуть ли не через день. Ходил и за "языками". С добычей возвращался или пустой, а всегда целый. С утра, где бы ни побывал, начищал свою форму, надраивал медные пуговицы, так что можно было подумать — из блиндажа ему прямо в патруль по городу. И брился он, свисти не свисти над головой снаряды, каждый божий день. Нет горячей воды — пойдет и холодная, не беда. Зеркальце всегда отыщется. Нет его, так и в снарядную гильзу поглядеться можно. А бритва в любом боевом снаряжении при Лешке.

Ребята — теперь сухопутные морячки, — хоть и сами старались не терять моряцкого вида, посмеивались: "И куда ты, Леха, внешность свою надраиваешь? Сад Госнардома нам пока не светит". А Лешка, между прочим, был первым парнем не только в батальоне.

Появилась у них на "пятачке" санинструктор Клава Клепикова.

Невысокая, тоненькая — перетянута ремнем, будто и совсем нет никакой талии. Нос с задорной курносинкой, а глаза черные, быстрые. Смеялась, словно не в пекло к ним ее прислали, а в тихое приятное местечко. Может, и трясло ее от страха, только она того не показывала. Отзывалась на любую просьбу. Бегали к ней палец перевязать или еще за чем-нибудь. Внимательная была до удивления. Пришла к ним с русой косой за плечами, но потом остригла и положила в свой вещмешок: оставила на память.

Был у Клавы небольшой и приятный голос, за что ребята ее называли "нашей Клавочкой", намекая на любимую на всем флоте Клавдию Шульженко. Устраивали они с Алексеем где могли концерты. Он научился играть, сдерживая звук баяна, чтобы не мешать ей петь. Ну а когда Клава умолкала, тут уж и он давал волю своему инструменту. В общем, неплохо у них получалось.

Но концерты концертами, а как только прибыла в роту санинструктор Клава Клепикова, Алексей и минуты не сомневался — для его радостей объявилась девчонка. Он даже торопить события не стал. Так, покрасуется, подбросит ей словечко-другое с шуточкой и будто забыл про Клаву. Был у него такой проверенный способ завлекать девчат, который до тех пор срабатывал без осечки. Ну а Клава… Клава будто бы воспринимала по-должному и ждала своего часа.

И час такой пришел. Как-то раз выдался случай. Было это после их очередного концерта. Остались они вдвоем под звездным небом. Такой тихий опустился вечер на землю. Можно подумать — никакой тебе войны и тем более рядом переднего края. Лешка обнял Клаву, прижал к себе. Она, как и полагалось в таких случаях, начала всякое там: "оставь" и "не надо". Лешка нахально спросил:

— А что, не нравлюсь? Лучше у тебя есть?

— Не время сейчас, — ответила. — Теперь не время…

Он смеялся.

— Какое же тебе нужно время? Может, у нас его потом и вообще не будет.

— Ну и что же, — упрямо отвечала, — если и не будет. А теперь — война. Видел, что в Ленинграде делается?.. Нет, ни о чем таком и думать не время.

Лешка рассуждал иначе. При чем тут война? Жизнь из-за нее остановилась, что ли? Наоборот, нужно пользоваться, пока цел. Но события и тут форсировать не стал. Решил — дойдет все само по себе, сложится, как ему хочется.

Но что-то не складывалось. Шло время, улыбалась ему Клавочка, пела под баян песни про "огонек" и прочие, и не больше.

И тогда Алексей отважился действовать по-своему. Пришла, решил, пора. Знал он, что женщинам нравится напор, против которого трудно устоять.

Опять-таки, как когда-то, настал момент, когда остались они вдвоем. Лешка смело облапил Клаву и с ходу спился в розовые, теплые губы. Рассудил так: все, кончено, моя!

Только получилось не по его желанию. Вырвалась Клава из его объятий и засветила Алексею оплеуху. Крепко засветила. Неизвестно, откуда в ней взялось столько силы. Умела, значит, защищаться.

Отпрянула она подальше.

— Ты что, с ума сошел, гад?!

Лешку как из ушата холодной водой.

— Это я гад?!

С искренней обидой сказал. Действительно, что же это она за такие-то пустяки его "гадом", как последнего… Только увидел Клавины глаза и сник. Столько в них было яростного возмущения и обиды, что лихости Лешкиной будто не бывало. Однако он сразу же собрался и с деланным безразличием бросил:

— Видали, принцесса. Знаем таких, знакомились… Не хочешь — и не надо. Страдать не станем.

С тех пор у них все разладилось. Вроде бы и перестали замечать друг друга. Одиноко играл баян в блиндажах, но не пела под него Клава. Для неосведомленных был у нее короткий ответ: "Не до того мне сейчас". Разошлись они как в море корабли. Словно ничего и не было между ними. Хотя, вообще-то, и в самом деле ничего не было. Да нет, не так уж чтобы совсем ничего. Замечал Алексей, как радостно блестели Клавины глаза, когда он целехоньким возвращался после ночных поисков. Неспроста же это. Значит, ждала, беспокоилась. Может, и не спала до утра.

И насчет того, что страдать не собирается, — врал. Не по себе было с тех пор, как она его отрубила. Казалось, все наблюдали его позор и сделался он посмешищем на весь батальон морской пехоты. Чтобы как-то защитить себя от этого, стал Алексей хорохориться, делать вид, что ему это все ни к чему. Начал он отпускать в сторону санинструктора разные колкие шуточки. Бывали и такие, что она, может быть, от них и плакала, только никто этого не видел.

Но кончилось совсем не смешно, да и вовсе не так, как мечталось Алексею.

Была у них разведка боем. Поморцева оставили в резерве во втором эшелоне. С потерями тогда, с немалой кровью, а отбили у немцев клочок земли, совершенно необходимую небольшую высотку. Разъяренный противник обрушил на них шквал огня. Многие, кто не успел укрыться, были ранены. Туда, в огонь, и устремилась со своей санитарной сумкой Клава. Вернулись те, кто мог вернуться. Привели и тех, кто сам не мог дойти. Не было среди возвратившихся лейтенанта Антоненки, который повел моряков в атаку на высоту. Вроде бы и видели его ребята, кто впереди, кто рядом, потом потеряли. А кроме Антоненки не было среди возвратившихся и санинструктора Клепиковой.

Вот тогда-то и вызвался Алексей идти их искать. Никакой не было гарантии, что и сам возвратится. Разве только вера в то, что ничего его не брало.

И тогда ему повезло. Отыскал он их обоих вместе. Нашел в воронке от снаряда. Клава ждала темноты, а потом пыталась дотащить раненого лейтенанта до безопас-ного места. Лейтенант был ранен осколком и упал в воронку. Потому и не видел его никто из ребят, а Клаве посчастливилось до него добраться. Перевязать она лейтенанта перевязала, но тащить его не хватало у нее сил.

Взвалил Алексей лейтенанта на себя и где пешком, где ползком поволок. Клаве велел идти вперед и не дожидаться, пока немцы откроют огонь. Но она не послушала его, сказала: "Нет, нет, я с вами…" Зря не послушала. Алексей как в воду глядел. Немного они до своих не дошли — начали немцы бить из миномета. Беспорядочно били, наугад, а Клаву зацепило, и крепко. До блиндажей все-таки кое-как добрались.

Позже, когда отправляли их с Антоненкой на Большую землю, Алексей пришел, постоял возле Клавиных носилок. "Ничего, — сказал, — поправишься. Будешь еще со своей сумкой бегать". И она, наверно, поняла. Смотрела на него своими черными глазами и силилась улыбнуться. Никакого, видно, зла против него не имела.

Представили Алексея к медали "За отвагу". В то время, в первые военные годы, награды скупо давали, и была эта медаль еще редко у кого на груди.

Потом узнал он, что у Клавы с лейтенантом Антоненкой была любовь, которую они от всех прятали.

Ничего о них больше он не знал. Может, и выжил лейтенант, может, и поправились оба. Возможно, потом поженились. Алексей ничего не имел против, в душе желал им счастливой жизни, хоть и понимал, что сам в смешном положении, потому что считал, будто кроме него, кудрявого, Клаве никто не мог приглянуться.

И все же было на душе что-то радостное, хорошее от той мысли, что, если бы не он, может, не видать ни Клаве, ни лейтенанту следующего дня.

Никакой у него тогда больше не оставалось на нее обиды. Наоборот, досада на себя. А про Клаву думал: сильна все-таки деваха, надо же! А сама-то — всего ничего.

Так он тогда решил. По справедливости. А почему?.. Потому, что был старшина второй статьи Лешка Поморцев человеком. Да и бойцом-моряком, хоть и на суше. Стоящим был парнем. Ни пуля, ни снаряды его не задевали. Поверил в то, что вроде у него такая особая звезда. Напрасно поверил. Пришел и его черед. Что он теперь? Инвалид с баяном. Так, да? А как же иначе?!

Он слегка пнул стоящий перед ним на полу футляр. Пнул не зло и не всерьез. Чем был виноват баян? Но баян грохнулся на пол. Раздался глухой удар.

— Извиняюсь, — опять вслух произнес Алексей и, встав с кровати, поднял баян. — Извиняюсь.

— Тише ты. Людей разбудишь! Спал бы… — послышался голос из комнаты за заклеенной дверью.

Надо было отбрить, чтобы… Но голос был совсем не обидный, скорее какой-то просящий. Показалось Алексею, кто-то уже говорил с ним так, по когда, где, не помнил. И вместо того чтобы отбрить Аньку, он только и сказал:

— Ладно, ладно…

И в самом деле затих до утра.

Алексей любил ходить в баню. Баня помещалась тут же, на Пушкинской. Минут пять ходу, не больше. Старая была баня, перемонтированная с давних времен. Однако действовала каждый день. Был в ней и зал для инвалидов Отечественной войны. Алексей в этот зал сходил всего один раз и с тех пор посещать его закаялся. Может, и толкалось там поменьше народу, и в раздевалке попросторнее, но ему в особом зале не понравилось. Входили в него голые мужики — кто на костылях, кто с палкой. Некоторые мылись одной рукой, а кого и мыли, поскольку сам он справиться с банным хозяйством не мог. Наводила на Алексея эта печальная картина душевную тоску и лишала банного удовольствия. А мыться он любил. Любил влезать в парной под самый потолок и разогреваться там до одури, а потом поскорей в прохладу мыльной, да еще растянуться на цементном полу, остужать распаренное тело. В специальном, как его называли, зале инвалиды приставали: "Тебя это где, морячок?.. Тебя не под Ханко ахнуло?.. Я дак там…" Алексей отвечал нехотя. Трезвый он о подвигах не распространялся. Но и находиться в мыльной, где орудовали с мочалками недавние вояки с культей чуть ниже зада и всякие однорукие, глядеть на этих отмеченных радости не доставляло… Потому Алексей и предпочитал обыкновенный зал, где мылись мужчины без телесных повреждений, и он себя там чувствовал таким же.

Раздевшись, он быстро засовывал свои пожитки в шкафчик. Громко орал:

— Батя, закрой!

Не дожидаясь банщика, прыгая на одной ноге, добирался в мыльной до свободного таза, плюхался на скамью, и лилась шайка за шайкой на его растатуированное тело.

Умудрялся он в бане произвести и мелкую постирушку. Выполоскать тельняшку и высушить ее на батарее в предбаннике, пока парился и потом отдыхал от жары.

По пути домой освежался кружкой холодного пива и ковылял к себе в преотличном расположении духа. Баня придавала бодрости. Жизнь казалась еще не вся позади и игра не проиграна.

В баню ходил с утра, когда народу бывало поменьше. А тут вдруг пришла идея отправиться мыться в субботу. Случилось это в день пенсионной получки, весь день в ожидании почтальона Алексей лежал на кровати.

Пенсию принесли в пятом часу. Алексей расписался. Не пожалел рубля почтальонше и, отложив книгу, отправился в баню.

В инвалидный зал, хоть там и не было очереди, не пошел. Отстоял некоторое время, пока попал в общий зал, и, скинув одежду, заспешил в мыльную. Здесь было шумно, гремели тазами, перекрикивались намыленные мужики, обильно текла вода. То и дело отворялись двери из парной. Вместе с белой тучей оттуда выскакивали распаренные дядьки с поредевшими вениками.

Любил Алексей всю эту туманную сутолоку. В баню он ходил, как в кино.

Ну и типов там наглядишься, пока вымоешься!

Вот один — розовый, как поросенок. Сидит на мраморной скамейке, будто на даче в жару. Охлаждается после парной и обрызгивает себя налитой в таз студеной водой. Этот никуда не спешит. Не то что вот тот, что наскоро трет шею. Прогнала, наверно, в баню жена: "Пора, пора, милый!.." Там нещадно по очереди друг другу дерут спины два здоровяка. Откуда такие и сохранились?.. Шпарят один другому на тело кипятком с мыльной пеной, аж вздрагивают, а терпят. Эх и поддадут же эти после баньки!.. Один верзила вот уже, наверно, минут пятнадцать как статуя стоит без движения под душем. Мыться ему лень. Надеется, лодырь, что вода сама все смоет. Плюет нахал на то, что и другим людям не вредно окатиться под душем. Вон батька с сыном. Парню, видно, уже надоело, сидит скучает, поглядывает на потолок, с которого шлепаются вниз увесистые капли, а отцу все мало. Снова тащит наполненный таз. Придется еще потерпеть мальчишке. Против Алексея — дед. Немощный, белый как бумага и худой что скелет. На шее мокрый шнурочек, на нем прилипший к впалой груди крестик. Может, он этого креста отроду не снимал, лет семьдесят… Надо же, есть еще люди, выжил, хоть и прогремела над землей этакая битва и блокада косила…

Устроился Алексей у стенки — удобно и краны с водой поблизости. Далеко прыгать не надо. Мочалкой обзавелся при входе. Купил за пятнадцать копеек. Веник, решил, чей-нибудь найдется. Притащил воды и стал для начала обмывать свою, ни к чему, как он теперь понимал, разрисованную грудь. Готовился к пару.

Рядом довольно старательно намыливался какой-то худощавый дядька. Алексей глянул в его сторону и увидел, у соседа на правой ляжке ниже бедра не хватает этак, можно сказать, чуть ли не с полкило мяса. Вырезано, будто на хорошую порцию. Крепко же где-то зацепило! Поднял Алексей взгляд выше и увидел у мывшегося рубцы на ребрах. Поглядел еще выше и, к своему удивлению, узнал в соседе по банной скамейке квартирного соседа Галкина. Тоже, стало быть, забежал помыться.

Первым движением было — потом он сам не знал, с чего бы, — забрать таз и улизнуть в дальний угол мыльной. Но тут глаза его и Галкина встретились, и бежать было поздно. Квартирный сосед сразу признал Алексея, молча поздоровался и даже подвинул поближе к себе таз, как бы освобождая для Алексея место, которого и без того было достаточно. Оба молчали. Галкин намыливал голову. Когда Алексей, опростав таз, поднялся, чтобы запрыгать за водой, Галкин спросил:

— Может, помочь?

В другой бы раз Алексей огрызнулся. Не любил он ничьей помощи. Терпеть не мог, когда ему напоминали, что он безногий. А тут сосед, как показалось, спросил запросто. Мог бы спросить и у любого, и Алексей лишь бросил: "Что вы…" Схватил за скобу таз и будто даже показно, легко запрыгал к крану.

Когда вернулся, Галкин уже скатил с себя пену. Поставив тяжелый таз, Алексей опять уселся рядом и тут задал тот самый вопрос, на который так не любил отвечать, когда спрашивали его:

— Где это вас, а?

Галкин, казалось, не сразу понял, потом словно с любопытством взглянул на свою изуродованную ногу и ответил:

— А, это? Под Сталинградом.

— Крепко, — кивнул Алексей. — Миной?

— Осколочным. Я только из блиндажа… Он как ждал меня…

— Подразделением командовали? — продолжал Алексей, полагая, что в своем интендантском положении Галкин оказался уже после ранения, и потому внутренне смягчая к нему отношение как к тыловому вояке. Но Галкин лишь помотал головой:

— Нет, я всю войну начфинил.

— Кассира, значит, поцарапало, а касса целой осталась? — пробовал пошутить Алексей.

— Ящики у меня до конца невредимыми были, — всерьез продолжал Галкин. — Только я не кассиром служил. Начфином полка.

Больше вопросов Алексей не задавал. Мылись молча. Потом, как-то не сговариваясь, вместе и завершили банную операцию. В раздевалке оказались поблизости. Затем пили пиво на лестнице в банном буфете у прикрытой клетчатой клеенкой стойки. И домой шли вместе.

Улица уже погрузилась в сумерки. В синем, мутноватом тумане зажглись фонари. Шли мимо слабо светившихся окон первых этажей. Потом пересекли сквер с памятником. Через него катила отчаянно скрипящую коляску с двумя детьми молоденькая женщина. За ней несла тяжело нагруженную сумку полная женщина постарше.

— Смазать колеса бы надо, — оглянувшись, бросил Алексей.

— Идет все-таки жизнь, идет, — сказал вдруг Галкин. — А ведь думали они, а?!

Он не договорил, но Алексей отлично понял, про что шла речь, кто это "они" и что именно "думали".

Вот и все, кажется, что проговорили они оба за всю дорогу. Но казалось потом Алексею, что говорили они с Галкиным немало и понимали друг друга сполна.

Тот субботний вечер хорошо запомнился, и не только потому, что впервые заставил его по-новому взглянуть на одного из презираемых соседей, а еще по обстоятельствам куда более для него, Алексея, значительным.

В пивную он после бани не пошел.

Мало того, что суббота и народу там, понятно, шумело до черта, а еще почему-то и не хотелось.

Решил устроить себе домашний ужин. Пусть и в одиночестве. В одиночестве, может, даже и лучше…

Приняв такое решение, поднялся и, снова надев бушлат, направился в гастроном на Невский. У кассы в коммерческом магазине сновали назойливые личности. К одним приставали — не продадут ли те лимитную карточку, другим, наоборот, предлагали их купить, дескать все равно так дешевле продукты выйдут.

Алексей с презрением отпихнул от себя прыщавого коммерсанта:

— Иди-ка ты, гнида, пока…

Тот мигом затерялся в толпе.

Алексей купил маленькую водки, граммов двести зельца, копченую сельдь. Хлеб дома был. Ничего, славный будет пир. Можно позволить себе такое удовольствие.

С покупками вернулся в квартиру. Когда проходил через кухню, увидел — там собралось все ее женское население. На Алексея взглянули с любопытством. Может, удивились, почему дома в такой час, а может, по причине его неожиданной трезвости.

На кухне и во всей квартире стихло. Отхлопали двери в передней. Уходили парочками соседи, наверно в кино. Вечер субботний — законное дело.

И вдруг необыкновенно тоскливо и одиноко почувствовал себя Алексей. Не в радость была и ожидавшая на подоконнике водка, и коммерческая закуска. Привязалась шальная мысль. Как ни гнал — не отвязывалась. Почему он такой молодой — и разнесчастный? Кто его проклял, что он должен куковать в одиночестве? За что ему это? Разве не отдал за других все, что имел в своей небольшой жизни?

Встал, прошелся по комнатке, натянул фланелевую форменку — ничего еще была, держалась.

Идти куда-нибудь, идти немедленно! Выпить разом вот эту чекушку — и в разгул.

Схватил было уже бушлат и вдруг с силой бросил его.

Куда идти?!

Минут через пять из коридора постучал в дверь к Ане.

Если бы потом спросили, почему так сделал, ответить бы не сумел. Надо было кого-то видеть, ну и решил посмотреть, как живет соседка.

А жила Аня удивительно, как ему показалось, хорошо. Чисто в комнате. На окне занавеска, и лампа под бумажным абажуром. Застелена постель, и подушки прикрыты кружевной накидкой. Еще какой-то коврик возле кровати. Со стола свисает намытая клеенка. Как это она, когда все успела? А сама Анька у стола в белой кофточке, юбке и шлепанцах на босу ногу. Она держала в руках электрический утюг.

Когда он появился в дверях, Аня, кажется, хотела спрятать утюг за спину и залилась краской.

— Я чуть-чуть… Я только блузку.

Только тут он сообразил, в чем дело. Испугалась того, что он застал ее за "незаконным потреблением электроэнергии". На электричество был установлен строгий лимит. Перерасход грозил отключением света во всей квартире. Между жильцами была договоренность — плитками и утюгами не пользоваться. Но все это была ерунда. Утюги и плитки потихоньку жгли все, да помалкивали. Ну а Анька, наивная душа…

И такое было в ее растерянности простодушие, что Алексей рассмеялся:

— Да я не затем. Гори они…

Хотелось ему быть сейчас простым и веселым. Не спугнуть ее. Спросил вдруг почему-то на "вы":

— Собирались куда?

— Да нет, так.

Аня вытащила вилку из штепселя.

— Может, поужинаем вместе? — сказал Алексей. — Скука тут. Никого нет.

И Анька, наверно, не так поняла его. Она растерянно огляделась вокруг и пожала плечами.

— Да у меня нет ничего.

— Порядок, — кивнул Алексей. — У нас кое-что найдется.

Он торопливо зашагал по коридору к себе. Когда вернулся с продуктами, увидел, что дверь в Анину комнату была по-прежнему раскрыта. Прошел к столу и положил покупки на клеенку.

— Вот, что есть.

Аня затворила за ним дверь. Потом сказала:

— У меня кабачковая икра и конфеты. Садитесь…

Не знала, видно, как его называть, и он подсказал:

— Алексей Прокофьевич. Алексей, сын божий… А вообще-то Лешка, и все.

— Леша, — сказала Аня. — Леша — это хорошо. Так и звать вас можно?

— Пойдет. Только почему "вас"? Кто мы такие?

Аня быстро и умело захлопотала у стола. Вытащила тарелки и блюдечки. На клеенку легли нож и две алюминиевые вилки. Отыскалась стопка и зеленая пузатая рюмка толстого стекла. Копченая селедка была нарезана на кусочки и уложена, будто целехонькая. Алексей с удовольствием наблюдал за тем, как быстро и ловко со всем этим справлялись Анины руки.

Затем она очистила головку лука и настругала его тонкими ломтиками. Положила их плашмя на тарелку и полила уксусом.

— Вот такая еще закуска, — сказала Аня.

Сели к столу. Легким ударом ладони Алексей выбил пробку, водка вспенилась. Он экономно налил неполную стопку, а рюмку хотел дополнить до края, но Аня предупредила:

— Мне немножечко. Вот столько… Все!

Алексей выпил свою порцию разом. Аня тянула водку, как вино. Он подбадривал:

— Что, и такой не осилить?

— Да я захочу — могу, — махнула рукой Аня. — Приходилось на фронте. Согревались при помощи…

— Без нее и вовсе сдохнешь, — мотнул головой Алексей, закусывая куском пахучей селедки.

— А с ней и подавно. Случались у нас случаи, — сказала Аня.

— Ты где была?

— Тогда на Ладоге. Знаешь Кобону?

— Слышал.

— В стройбате. С него начинала, им и кончила.

— Хлебнула, значит, своего.

Она пожала плечами.

— Там на дороге, вообще-то, бомбили. У-у-у!.. А страху показать нельзя. Я же сержант была. Младший..

— Да ну! Начальство. Наградили хоть?

Простодушно рассмеялась.

— За что это? Мы немцев только пленных видели.

— Они и там такие же. Только пожирнее.

— Убивал?

Анька смотрела ему в глаза с любопытством и каким-то боязливым интересом, будто впервые видела перед собой человека, который сам убивал врагов.

— Приходилось, — кивнул Алексей.

— Жалел потом?

— Нет. Не ты его — он тебя, гнида… Всех нас до единого. Такую им Гитлер задачу поставил. Ну а мы… Ненависть к захватчикам, понятно?

Оба помолчали. Аня взглянула на руки Алексея. Пальцы у него лоснились от селедочного масла. Сунула старенькое полотенце. Он поблагодарил кивком и принялся вытирать.

— Теперь вон, как свои… На улице канавы для газа копают. Будто и не фашисты, — продолжала она прежнюю мысль.

— Люди, — вздохнул Алексей. — Тоже люди.

Он вытянул ногу с протезом и невольно взглянул на нее. Так случилось, что на его протез в этот момент посмотрела Аня.

— Их работа, — кивнул Алексей. — Теперь не воин и не человек вообще при их содействии…

— Ты герой, — сказала Аня.

Взглянул исподлобья — всерьез она? Может, и не шутит. Продолжал:

— А нас они ух боялись. "Шварцтод" называли. Черная смерть по-ихнему.

— Ты герой, — повторила Аня.

Он налил еще. Она подняла свою рюмку.

— За героев, которые землю нашу спасали.

И выпила до дна.

Сидела она невысокая и крепкая. Щеки раскраснелись, и небольшой, немного курносый нос забавно белел. Юбка ей, наверно, становилась узка, она плотно обтягивала бедра и все время лезла вверх, обнажая круглые колени. Анька видела, что Алексей смотрит на ее колени, и поминутно напрасно оттягивала юбку вниз, как будто ехала на велосипеде.

Хорошо было у Аньки в комнате. Тепло и чисто. Не то что у него. А ведь жили рядом, разделяла всего-навсего лишь вот эта заклеенная с двух сторон дверь, на которой с Анькиной стороны был приколот вырезанный из "Огонька" портрет Сталина. Выпитое для Алексея было совершенным пустяком, а вот почему-то разливалось блаженным теплом по всему телу.

Но и Ане, видно, хотелось поговорить. Она засмеялась и выложила Алексею сполна свою коротенькую биографию, первая часть которой была детдомовская, вторая полуфронтовая, а третья еще неизвестно какая, поскольку лишь начиналась. Выложила все до конца, утаив разве только самую малость про свою нескладную любовь, которая вот уже, кажется, начала ослабевать.

— Вот и вся я, — завершила недолгий и нехитрый рассказ Аня и вдруг спросила:

— А у тебя мать есть?

И впервые за долгое время Алексей почувствовал, как загорелось у него лицо. Вспыхнуло не от чего-нибудь, а от стыда. Чувства, которого давно не испытывал.

— Есть, — сказал он. — В деревне. В Тюменской области.

— Пишешь ей?

Ответил неопределенно:

— Пишу иногда.

Алексей врал. Матери он не писал. Не писал давно. Послал последнее письмо из госпиталя. Дал знать, что жив и здоров. Воинскую часть-де переменил и сообщал новый адрес. Про то, что лишился ноги и лежит в госпитале, — ни слова. Давно он не был в своей деревне Скоблино. Сам даже не помнил, когда ездил в последний раз. По первому году службы, что ли. Была потом мечта — явиться домой с победой, грудь, как говорили старики, в крестах… Вот каков он, Леха Поморцев!.. Вышло иначе. Куда он домой безногий, кому нужен?! Собирался про все написать, да не до того было. Закрутила новая разгульная жизнь. И не видел он ей конца и не знал, чем она кончится.

А тут впервые за долгое время сидел перед Анькой будто виноватый, чувствуя свою вину перед старухой матерью и сам до конца не понимая, в чем эта его вина есть.

— Погоди, — сказал он Ане. — Погоди малость, я сейчас..

Поднялся, тяжело прошагал в свою комнату. Аня слышала, что-то там ворочал. Решила — пошел за баяном. И не хотелось ей сейчас баяна, не нужна была музыка, а чтобы Алексей поскорей вернулся — нужно было, необходимо. Не хотелось быть дольше одной в сегодняшний субботний вечер, так неожиданно вспыхнувший чем-то новым, неясным.

И Алексей вернулся. Положил кулак на стол, а затем разжал его и убрал руку. И остались на клеенке орден Красной Звезды и две белые серебряные медали.

— Вот они, мои кровные, думаешь, зря я с фрицами… — тихо сказал Алексей и опустился на стул.

Аня взглянула на его награды с засаленными ленточками. Потрогала рукой звездочку.

— Что же не носишь?

— Куда, в пивную?

— Будто бы тебе только там и место?

— А где? В почетных рядах бойцов у красного знамени?

Он взялся за бутылочку, поглядел на свет. Осталась там самая малость, но все же хотел разделить пополам.

— Мне хватит. — Аня прикрыла свою рюмку ладонью.

Алексей не стал настаивать. Выпил сам.

— А где мне место, — продолжал он начатый разговор, — за что я там каждый день на "пятачке" голову сложить мог?.. За что калекой стал? Чтобы теперь чуть свет и до вечера, как и те, кто нигде не был?…

— Как же все другие, которые не хуже тебя? — спросила Аня.

Вопрос поставил в тупик. Вспомнился тихий Галкин, рубцы на его теле.

— Что мне другие, — отмахнулся Алексеи. — Моя душа иного требует. Не могу я теперь, после того, по-обыкновенному…

Он замолчал. Снова поднял опустевшую посудину и бессмысленно повертел в руке.

— Хочешь портвейна, у меня есть? — спросила Аня.

— Правда?

— Есть. Дожидалась случая. Да не будет, верно, его…

Она встала, сходила к шкафчику в углу комнаты и принесла запечатанную сургучом темную бутылку.

— По карточке получила. Две загнала, а эту себе.

— Конец месяца, у меня эти талоны давно тю-тю! — свистнул Алексей.

— Не чего ты пьешь, Леша?

Алексей скривил рот в усмешке:

— А ты побудь в моей шкуре.

Была открыта бутылка вина, и Аня тоже согласилась немного выпить, сказала: "Этого могу". Спросила Алексея, не много ли ему. Он засмеялся.

— Мне это что слону дробина.

Но вино подействовало. Словно не выдержали нервы, которые, казалось, закалились в его непутевой нынешней жизни. Сам не думал, а вдруг, помолчав, печально сказал:

— Никуда я теперь. Загубленная личность. Бывший военный моряк. Ничто нынче, ничто… Списали по всем статьям…

Положил руку на стол и опустил на нее голову. Аня видела, как раз и два вздрогнули его плечи. Хотела коснуться его распушившихся после бани волос, но не решилась и убрала руку.

Алексей поднял лицо. Глаза взмокли. Пьяные были слезы. Да ведь трезвым, наверно, не заплакал бы.

— Ты меня извини… Зря это все я… Ну на черта тебе… Навязался…

— Нет, — сказала Аня. — Нет, неправда, не верю, наговариваешь на себя. Зря ты, зря… Хороший ты.

Алексей замер с приподнятой над столом головой. Стопка с невыпитым портвейном стояла перед ним. Смотрел на Аню широко раскрытыми заблестевшими глазами. Не понимал, думал про себя: "Что это? Что это? Или взаправду?"

И тут произошло непонятное, может быть, для обоих. Аня коснулась его волос, погладила их, потом обхватила рукой шею Алексея, притиснула голову к своей груди и поцеловала в затылок. Волосы у него были мягкие, и Анины губы утонули в них. Потом оторвалась, а руки продолжали гладить.

— Жалеешь, — сдавленно проговорил Алексей.

— Жалею, — ответила шепотом.

— Не первого, наверно, жалеешь?

Руки ее разжались и легли на колени. Аня глядела в окно, за которым совершенно ничего не было видно. Глядела мимо Алексея.

— Да, — сказала. — Жалела одного. Как еще жалела! Он к жене вернулся. Все!.. А тебе-то что?

— Да я так, сдуру. Ну ладно, ладно…

Решительно обнял, прижал к себе. Стиснул плечи.

— Ну ладно, ну ладно…

Не сопротивлялась, безвольно положила руку ему на плечо. Говорила сквозь горестные вздохи:

— Не понять тебе, не понять… Одна ведь я. Одна… Вот приду домой и опять одна.

И стала его целовать. В подбородок, в щеку. Потом хотела вырваться:

— Зачем, зачем! Не надо, ни к чему!..

Пусто было в этот час в квартире. Все затихло. Может быть, кто-нибудь уже спал или притаился. Ему было все равно. Да, наверно, и ей тоже. Еще час-полтора назад оба ни о чем подобном и не думали, а теперь только отчаянным, горячим шепотом повторяла Анька:

— Ну, будешь ты человеком, бросишь пить, так?.. Ну, обещай, что станешь, ну, обещай. Станешь?

И он, не помня себя от счастья, нисколько не вдумываясь в то, что говорил, повторял:

— Стану, стану, стану!..

Проснулся Алексей поздно. Пахло оладьями — кто-то готовил воскресный завтрак. Слышалось, как аппетитно шипит масло и тесто шлепается на сковородку. Почему-то подумалось о том, как давно никто не готовил ему завтрака. Лепешек хоть каких-нибудь, что ли. Оглядел, не вставая с постели, свою неказистую комнату. Обстановочка!.. И ладно, что сюда никто, кроме Саньки и ему подобных, не заглядывал.

И сейчас, прислушиваясь к тому, что происходит в соседней комнате, Алексей испытывал что-то до сих пор ему незнакомое. Было это чем-то вроде боязни: не показалось ли все, что вчера произошло между ними?

И вдруг забеспокоило, как они встретятся, как он посмотрит ей в глаза. Неужели "здрасте" и все? И видеть ее удивительно хотелось, и побыстрее. Нет, не может быть, что для нее это так… Нет…

Шипение на сковороде оборвалось. Он поднялся с постели. Надо было выйти, помыться. Послушал. С кухни, кажется, ушли все. Заспешил к крану. Припустил студеную воду. Хорошо!.. Минуты через три опять был у себя и вытирался. Тут услышал с той стороны заклеенной двери, как Аня негромко позвала:

— Леш, а Леш, ты один там?

— Я! А кто же еще может быть?..

— Ты завтракал?

— Нет, пока ее успел. (Ничего у него нет на завтрак.)

— Иди, я оладий напекла, любишь?

— Могу. Я сейчас.

Ну о чем спрашивает, дуреха? Любит ли он оладьи. Не помнил, как они и выглядят, только запах, приплывший сегодня из кухни, навеял что-то далекое, крепко позабытое. Может, с давних лет, когда огольцом прибегал из школы, забрасывал самодельную сумку с книгами и исписанными каракулями тетрадками, в избе стоял этот теплый, манящий запах, мать сажала его за стол, торопила есть. Пододвигала блюдце со сметаной и глядела на него, как на кутенка, который впервые лакал молоко.

— Иди же, — снова позвала Анька. — Простынут…

Прошел по коридору, не встретив никого, и без стука отворил двери Апиной комнаты.

Аня стояла возле стола в легкой кофточке. Волосы прибраны назад и перевязаны. Как вошел, заметил — вспыхнула, даже открытая шея порозовела.

— Садись!

Сказала просто и даже хлопнула по сиденью ладонью, как предлагают садиться детям.

Он послушно уселся. Не спрашивая, Аня налила в кружку молока из бутылки и поставила перед ним.

— Пей. Не вредно будет.

И пододвинула тарелку с оладьями.

Молоко! Сколько времени он его не пил. Опять же, пожалуй, с тех самых незапамятных пор. Поднял белую с трещиной кружку и выпил залпом.

— Ты с оладьями, с оладьями…

Аня взяла опустевшую кружку, молока в бутылке больше не было. Значит, ему последнее, а он-то без внимания. И показались ему в ту минуту черные оладьи едой что ни на есть самой вкусной, будто таких и не пробовал никогда в жизни. Аня сполоснула кружку и снова поставила перед ним, чтобы налить чаю.

Ничего, ни одного слова о вчерашнем. Будто и не было ничего. Ни жарких объятий, ни его обещаний стать другим, в которые ока, наверно, и не поверила. Будто и не было той ночи.

Ох, не так! Хоть и говорили мало и все больше о постороннем, не касаясь ни Алексеевых дел, ни Анькиной жизни, говорили о том, что окон, забитых фанерой, на Невском теперь уже почти нет, а в городе начинают рыть метро, и про то, что какой-то хитрец заработал тысячи денег тем, что организовал частным образом заготовку веников для бани, про то, что ожидается — Аня слышала — снижение коммерческих цен. Но о чем бы постороннем ни шла речь — то, что произошло тут, в комнате Ани, полсуток назад, стояло перед ними и помнилось, может, до каждой проведенной вместе минуты.

Еще крепко спал Алексей, казнилась в своей комнате проснувшаяся Анька.

Что стряслось вчера с ней? Разве не клялась она себе: ну их всех! Никогда больше, никогда! Одна буду жить. Хоть как, а одна. Не так-то и давно дала себе это слово. И вот, расчувствовалась…

Была у Ани любовь. Думала, на всю жизнь. Началось на Ладоге. Был он старше ее лет на десять. Да кто на войне то замечал. Немецкая бомба про возраст не спрашивала, метила в кого попадет. Человек был хороший, спокойный и к ней внимательный. До войны техник-строитель, потом старший лейтенант. Только на военного походил мало. Больше на прораба по строительству, хоть и носил поверх полушубка наган на ремне. Бывало, в часы, когда не надо было латать ямы на трассе, вспоминал свою жену и сына, пропавших с начала войны. Не легче, что пропали они в тылу, а не на фронте. Ане в такие минуты становилось жаль своего командира. К тому времени была она назначена кем-то вроде учетчика. Сперва стала ефрейтором, а потом и младшим сержантом. Как сделалось потише на дороге, прорвали блокаду и пошли поезда, сидела часто в жарко натопленной избе и составляла отчеты для командования. Второй год маялся в одиночестве старший лейтенант Федор Кузьмич. Тут и пожалела его Аня. В той избе, вроде ротной канцелярии, они жили вместе. Тесно было в ладожской деревеньке. Куда денешься! Там все и получилось. Утром Аня плакала, он утешал, говорил какие-то нескладные слова: "Ну чего ты, чего ты?.. Раз вышло так, стало быть, и ладно… Я же с тобой, Аня… Не бойся ничего".

С тех пор и пошло, и все они вместе. Хоть он и офицер, а она два шага от солдата. Не обижал её никогда. Сложилось все по-хорошему, и все принимали это как должное. Война войной, а жизнь ведь тоже идет. Так они с Федором и не расставались. В одной части и в город вернулись. Прикидывала уже Аня, как свою жизнь с ним станет строить, когда придет победа. Про то, что может отыскаться семья Федора, не задумывалась, а может, и не хотела думать. Он все повторял: "Я никуда без тебя… Ну как же теперь без тебя мне?.." Верила. Про нее спрашивать нечего, давно любила. Единственным он был ей, родным. А потом стала замечать — задумчивым сделался Федор Кузьмич. Спросишь его что-нибудь — ответит не сразу и глядит на нее как-то непривычно, будто и сам хочет что-то спросить и не решается. После узнала — нашлась его семья. Жили в эвакуации и через какого-то человека, видевшего Федора на фронте, о нем узнали.

Пришел, значит, конец их любви. Надо было ему возвращаться домой. Умом Аня понимала — иначе и быть не может, а сердцем… Страшной ей жизнь казалась, если Федор уйдет. Нет, не пущу, мой теперь, только мой!.. Так она решила и клялась себе: не отдам, никому не отдам!

В Ленинграде помог Федор Аньке поступить на курсы и комнату потом выхлопотал. Тут и вернулась его семья. Решение было такое. Расстанутся они на некоторое время. Он побудет в семье, потом объяснит, что стал за военные годы другим. Ой как не хотелось его отпускать, и сам он твердил, что нет для него теперь другой женщины на свете. Федор тихо и спокойно объяснял, что нельзя так сразу, уж очень убийственно. Ведь ждали его, надеялись… Ну и согласилась, отпустила. Только не могла с собой сладить, все искала с ним встреч, спрашивала: "Когда же придешь-то, когда?" А кругом слышала, и в очереди, и в трамвае, ругали женщины почем зря таких, как она. Как только не называли: и бесстыдницами, и аферистками. Подумать, так и на войну они для того пошли, чтобы чужих мужей сманивать. Аня в разговоры не вступала, молчала, а про себя думала: "Дуры вы, дуры, а про то, сколько нас там осталось, не помните? Не гнал нас никто, сами шли. Ну, а мужья ваши золотые… Может, иных и не увидеть бы вам больше, кабы не мы, хоть и клянете нас, дуры…" И, слушая такие разговоры, догадывалась — не дождаться ей Федора, не придет. Оттого места себе найти не могла. Что тогда, неужели опять одна?!

И ждала. Упрямо ждала. На тот случай и бутылка портвейна была припасена. Придет Федор и скажет: "Все, я твой, теперь навсегда". Но он не шел, раза два только и встретились. При встречах Аня замечала, что хоть и говорил он: "Погоди, погоди еще малость, все будет как сказал", — а сам от нее все дальше и дальше. Один раз и вовсе не явился на свидание. Прождала на холоде возле закрытого газетного киоска на углу Марата и Невского и вернулась домой ни с чем. Всю ночь потом проплакала, утопив голову в подушку, чтобы никто в квартире не услышал. Утром решила: все! Увидимся, скажу — теперь поздно, конец! Не понимала тогда еще, что только себя обманывала, а на самом деле все равно ждала и, приди бы он, ничего бы не сказала, а только бы радовалась и надеялась — может, и вправду навсегда.

Но Федор Кузьмич больше не появлялся и вестей о себе не подавал. Хоть бы пришел, открыто сказал: "Кончено, не надейся, улетело наше время…" Нет, не приходил. Решил так, потихоньку…

А в один день напрасных ожиданий как-то вдруг оборвалось. Показалось, что было все как во сне. Та вьюжная ночь в избе на Ладоге, утро, растерянность Федора, а потом счастливые дни с ним, когда только и думалось: лишь бы его не задело, только бы не тронула пуля.

Ничего, ничего не осталось. Аня снова была одна. Ну и хорошо, ну и легче, твердила себе. Ни о ком не надо заботиться, ни о ком не надо страдать. Только за себя отвечаешь.

И хоть стояла по-прежнему в шкафчике темная бутылка с портвейном, а никого уже та бутылка не ждала. Так стояла, до веселого случая.

Одна так одна, не привыкать. Есть у нее троллейбусный парк и новые подруги по работе. Есть среди них и немолодые, что потеряли мужей на войне и остались одни с детьми. Ничего, живут и не ноют, а сладко им?

С тех дней с каким-то особенным рвением, с приметной хваткостью стала относиться она ко всему, чему ее учили. Сдала все, что требовалось, самым лучшим образом и уселась за большую баранку. Умело крутила ее, плавно нажимала на педали. Старые были троллейбусы, но две зимы простояли там, где застал час, когда не стало в городе электричества. После, как отогнали немцев, отремонтировали как могли прошитые осколками вагоны. Вставили новые стекла, выкрасили в прежний голубой цвет. Сделались они будто такими, как раньше. Но, конечно, были не те, которыми любовались до войны на Невском проспекте, да и пребывали больше в ремонте в парке, чем бегали.

Работу свою Аня любила. Нравилось думать, что вот сейчас, в набитом троллейбусе, который ведет она, ей доверена жизнь десятков людей. Тут и женщины, и дети. Вон едут, улыбаются, переговариваются меж собой, смеются. Кто-то читает книгу. И никто не сомневается в том, что все с ними будет в порядке, доедут куда надо. Водитель не подведет. А кто водитель? Она, Аня Зарубина, бывшая фронтовичка, младший сержант, готовая невеста, как называли ее в парке. Но мало ли их было теперь, невест!

Любила Аня работу в вечернюю смену. На улицах просторно. Ездить лучше, посвободнее, чем днем, и скорости не утренние. Да и пассажиров поменьше. Все сидят и тем очень довольны.

Но главным было то, что день получался занятым до конца. С утра встанет, то да сё, пока прибраться в комнате или на кухне, если выпадет ее день наводить чистоту в квартирных местах общего пользования, потом сбегать в магазин, сготовить себе что-нибудь, и уже пора в парк. А придет Аня поздно, доберется до дому, вымоется в комнате из таза, и спать.

А в утреннюю смену хорошее кончалось с воротами проходной. Приезжала домой и не знала, куда себя девать. И делать для себя одной ничего не хотелось, и книги не читались. Послушает немного радио, да и надоест, и вытащит вилку репродуктора. Ходила в кино, да одной и хорошая картина не в радость. Хочется же поделиться, поговорить про увиденное, а с кем? Перекинешься парой словечек с соседками на кухне, и все. Ушлепают, запрутся по комнатам, свои дела…

Где-то прочитала Аня, что человеку очень плохо, если ему вечером некуда идти, и решила, что это про нее. Даже пожалела себя, испугалась: неужели так теперь всегда и будет?!

В такой тоскливый вечер, когда не знала, как его убить, а впереди еще было свободное воскресенье, — в такой вот вечер и постучался к ней неожиданно сосед, хромой морячок-баянист Алексей.

Никогда этого прежде не было.

С того дня, как открыл он ей квартиру, помог внести вещи и отпереть замок, никаких между ними не то что дел, но и разговоров не случалось. Увидятся утром на кухне или в коридоре столкнутся, поздороваются, и все. Да и не очень-то много бывали они в одно время дома. Разве только в дни, когда она работала в вечернюю смену. Аня слышала, как за стенкой поднимался сосед. Туда-сюда, прихрамывая — это было и по походке понятно, — прохаживался по комнате. Потом брал баян и начинал играть.

Жил он для Ани непонятной жизнью. Не работал нигде, а каждый день до вечера пропадал со своим баяном. Жильцы считали его личностью погибшей, терпели все его шутки и опасались, как бы не было худшего. Иногда и вздохнет кто по-женски о несчастной инвалидной доле бывшего морячка, и согласятся: во всем виновата распроклятая война. Радовались, что хоть редко водил к себе дружков, трезвый был тихим, а пьяный — не задевай его, и он тебя не заденет.

Бывали случаи, Аня выйдет за чем-нибудь на кухню, ом там моется или разогревает утюг. Это чтобы выгладить брюки. Она уже приметила — хоть и было у него одежды одна форма, а грязным не ходил. Брюки, пусть и лоснятся, всегда наглажены, и ботинки почищены. Бушлат блестит на локтях, а пуговицы пришиты.

Так вот, увидятся они мельком на кухне, кинет Алексей взгляд в ее сторону, и все. А она заметит, как бы ни был короток взгляд — смотрел на нее не так, как на других соседей. К тем полное безразличие. Существуете, дескать, ну и ладно, бывайте… И на нее будто бы так же, а все не так. Виду не показывает, но она-то замечает — смотрит с интересом, тоже хочет понять, что она за человек. А глаза у него живые и, как Ане казалось, добрые, хоть и глядит хмуро. Вскинет на нее взгляд и тут же отведет, как бы молча говорит: нечего тут смотреть, совсем неинтересно.

Так и жили рядом, стена в стену. Ни слова друг другу, и взгляды ничего не значащие. Между тем Анина отзывчивая душа уже страдала за Алексея. Так уж устроена была. С детства жалела других. В детдоме, что могла, отдавала подругам и на фронте тоже меньше всего думала о себе.

Зайдет среди женщин разговор про беспокойного соседа, кто-нибудь скажет: "Погибнет парень, жалко… Молодой ведь еще, а такой пьяница. Погибнет ни за что". А кто добавит: "Война молодую жизнь исковеркала, ее вина. Мало ли их у нас теперь таких. Вон, посмотреть, полная толкучка…" Вспомнят тут еще к чему-то и беспризорников, которых не могли забыть с послереволюционных времен, хотя и ни при чем тут беспризорники. То были дети, а тут люди взрослые. Иным и за тридцать перевалило. Аня про других и про беспризорников ничего не говорит, а за Алексея возьмет и вступится. Делает свое дело и, не глядя ни на кого, бросит:

— А может, и не погибнет. Выровняется. Покуролесит и бросит — надоест.

Соседки в спор не вступали. Может, конечно, и выровняется. Однако, видно, верили в то слабо.

Женщины в квартире живут немолодые. На своем веку повидали достаточно. Ане с ними по опыту жизни не тягаться, а все же не хочется вот так, запросто, соглашаться, что молодой парень — и вдруг ни за что погибнет, когда в войне, в этаком месиве, выжил, на самой что ни на есть передовой. Знала она — Алексей в таком месте был, что сразу после войны и не отойдешь.

Но другие так не думали. Другие считали, что Алексею отойти от своих военных воспоминаний можно, а то уж и давно нора.

Как-то Аня отворила двери с парадной. На площадке стоял младший лейтенант милиции. Представился как участковый и спросил, здесь ли живет инвалид войны Поморцев. Аня проводила милиционера до Алексеевых дверей и, указав на них, вернулась к себе.

Знала — нехорошо прислушиваться к тому, о чем пойдет за стеной речь, но не могла иначе. Защемило сердце. Неужели натворил чего-нибудь неладное? Самой Ане с милицией еще в жизни не приходилось сталкиваться. Разве только на улице свистнут, что не там перешла. Тут же отругают, да и отпустят. А уж если, полагала, милиция приходит домой, тут уж дело серьезное.

Но участковый спрашивал моряка, долго ли он собирается ничего не делать и вот так играть по пивным. Тот хорохорился, говорил, что он по своему положению имеет право жить как хочет. За то и кровь проливал, и ноги лишился.

Трудный был разговор. Участковый напирал на свое: работать надо. Алексей не желал и слушать.

— Хотите, можете полегче себе работу подобрать, — слышался окающий голос за стеной. — А тунеядцем не положено…

Этот "тунеядец" окончательно вывел из себя Алексея.

— Какой же я… Вы что, милиция, шутки шутите?! Нет таких законов больного человека насильно… На то мне и пенсию Советская власть выплачивает.

Но участкового, видно, криком было не запугать.

— Пенсия у вас, инвалидов, это верно, — спокойно продолжал он. — Только пенсия вам дана в подмогу, а работать надо. Категория вашего ранения под безработное состояние не относится.

Так они ни о чем и не договорились. Алексей стоял на своем и заявлял, что ему никто ничего запретить не может, не заставит против воли делать. Доказательства у него были слабые, но упорства хватало. Участковый долго спорить не стал. Сказал, что дается Поморцеву месяц для устройства на работу, в противном случае милиция примет свои меры.

Алексей не пошел провожать участкового до дверей, и Ане пришлось снова появиться, чтобы показать, как выйти из квартиры. В передней младший лейтенант задержался. Вынул из полевой сумки какой-то список и стал перечитывать под лампочкой.

Анька воспользовалась моментом и сказала:

— Он вообще-то ничего, тихий.

— Знаем, — равнодушно кивнул участковый, убирая список в сумку и продевая ремешок в медные скобочки. — Их у меня вот сколько, — он, вздохнув, провел ладонью по горлу. — Беспонятливый народ. Вроде они одни воевали… А как с ними сладишь?

Ушел, извинившись на прощанье, что побеспокоил. Поднимался вверх по той же лестнице. Металлические подковки сапог звенели в тусклом колодце лестничной клетки.

Ане запомнились слова: "Беспонятливый народ". Но еще больше удивило, что участковый сказал: "Как с ними сладишь…" Если того не может милиция — то кто же?

Но что ей, в конце концов, было за дело до соседа — бывшего моряка. У Ани самой складывалось все не так, как думалось. Приходилось держаться, чтобы не раскиснуть.

А вчера, именно в один из тех вечеров, когда отдельная комната, о которой она столько мечтала, и квартирная тишина — такая, казалось раньше, радость — были наказанием одиночеством за несуществующую провинность, — вот тогда он и постучался к ней. Ведь и не думала о нем, совсем не думала.

Пришел так неожиданно, что она даже испугалась, не из-за утюга ли, который она включила, пока в квартире никого не было.

Был он на себя не похожий, стоял у двери нерешительный. Скажи бы она: "Закройте дверь с той стороны…" — ушел бы немедленно. Хотя в квартире его многие побаивались, Ане он не был страшен. Но она не велела ему уходить, молчала и ждала. Почему? Сама на то, хоть пытайте ее, не смогла бы ответить. Будто кто-то, кому она верила, дал совет: да пусть он не уходит, пусть остается. Что тебе сидеть-то все одной да одной.

Потом они ужинали. Она выпила совсем малость и отчего-то не боялась, что он напьется и станет буянить. Была уверена, что при ней ничего такого не случится.

А он и впрямь был тихий, уважительный. Словно и не тот Лешка, что жил за стеной и никого не признавал за людей. Только вчера она, кажется, рассмотрела, каким он был. Волосы пушистые, светлые, и глаза светлые. Такие, что целовать бы их… Так вдруг подумалось, и она испугалась. Поглядела на старательно и неумело заштопанные рукава форменки и только вздохнула про себя.

Одни они были в квартире, а может, и вообще одни. Поняла она в тот час, что вся спесивость Алексея оттого, что боялся он, как бы не сочли его за человека никудышного. Вот и выворачивался наизнанку, не давая никому сказать слова, сам первый заявлял, что его заслуги все в прошлом. Так-то так, а внутри, как поняла Аня, был стеснительным, а может, и ласковым. Хотя со своими переживаниями про всех позабыл, даже о матери своей.

Что потом получилось, как? Сама не знала… Захлестнуло ее. Не то жалость к Алексею такая нашла, что сил не было устоять, не то осточертело одиночество…

С утра казнилась: и что про нее думать станет? Потом пошла готовить себе завтрак; пока стояла у плиты, решила: забыть, забыть, будто и не бывало ничего. Просто такой вечер… И он пусть не надеется. Ничего не было.

Решила бесповоротно. Даже легче как-то стало. Принесла оладьи в комнату. Поставила их на стол и посмотрела. А что? Для себя готовила! Но тут услышала, как он вошел в комнату, и неизвестно зачем спросила:

— Леш, а Леш, ты один там?

И вот снова сидели вдвоем за столом. Пили чай и ели уже поостывшие оладьи. Говорили мало, словно боялись напомнить о вчерашнем.

Кончены были оладьи. Аня пододвинула Алексею последнюю и кивнула — бери, мол, но он помотал головой:

— Не хочу больше.

Аня поднялась, стала прибирать со стола. Тут он сказал:

— Пошли в кино.

Убирала в шкафчик посуду, обрадованно обернулась:

— На дневной?

— Ага, на дневной.

— Пошли.

Но к какому кинотеатру ни подходили, выяснялось — то сеанс только что начался, то еще и половины не прошло фильма. Отстояли очередь через весь двор в кинохронике на Невском и смотрели картину про восстание парижан против немецких оккупантов. На улице продрогли и теперь согревались в маленьком зале хроники, прижимаясь друг к другу. Алексей взял Анину руку и держал ее весь сеанс.

Так случилось, что и эту ночь он опять провел у нее. Пришел в ее комнату, когда в квартире все уже затихло. Весь вечер никуда не ходил. Томился в ожидании и читал, что попалось под руку. Все время ждал и прислушивался, что она делает в своей комнате.

Около одиннадцати пошел к Ане. У двери недолго раздумывал: нажал ручку, оказалось не заперто. Аня стелила постель. Когда вошел, оглянулась. Молча поглядели друг на друга. Он не был уверен, может, и скажет: "Зачем явился…" Но она ничего не сказала, не прогнала.

Не спали долго, говорили шепотом, пусть в квартире никто не знает, что они вместе. Глядя в серо-синий в трещинах потолок — свет дворового фонаря отбрасывал на него кресты оконных рам, — Лешка тихо проговорил:

— Ань, Анюта, выходи за меня замуж, что ли…

Она помолчала. Потом вздохнула и ответила:

— Придумал же…

— Как хочешь, понятно…

— Замуж! Да как же жить с тобой?

— Как все живут.

— Как все?.. Ты подумал, ты-то как все?

— Хуже?

— Лучше, по-твоему?

Она на все отвечала вопросами. Потом сказала:

— Куда же за тебя замуж. Ты пьяница.

Алексей поразился. Ну, набралась храбрости. Сказать ему такое!.. Да ведь он может за этого "пьяницу" такого дать… Пользуется, что трезвый, и как не боится?

Он отвернулся, смотрел в стену. Про себя повторял: "Пьяница, пьяница… Да, пьяница! А отчего я такой, об этом подумала?.." Потом спросил:

— Не человек, значит, Лешка Поморцев? Зачем же ты тогда со мной, зачем же с последним пьяницей? Знаешь, кто ты есть?

Аня приподнялась на одной руке. Бретелька простой рубашки сползла к локтю, она не стала ее поправлять. Глаза ее зло сверкнули даже в темноте, это можно было разглядеть, волосы раскинулись по плечам.

— Кто я, ну кто, говори….

Села в кровати, обхватила коленки. Он видел ее гладкую, обтянутую дешевенькой рубашкой спину. Плечи ее вздрогнули, не оборачиваясь, тихо проговорила:

— Уходи, убирайся!

Но что-то он уловил в этом категорическом требовании неуверенное. Он лежал не шелохнувшись. И тогда она упала на подушку, закрыла лицо руками и заплакала, дрожа всем телом.

— Ну, ладно, — миролюбиво сказал он. — Ладно, квиты мы. Сгоряча я.

Хотел погладить ее волосы, но не решился. Видел, плечи Аньки перестали дрожать. Она затихла и больше его не гнала.

Ушел Алексей к себе утром, когда еще никто в квартире не поднимался. Тихо пробрался в свою комнату. И до того ему при свете все того же фонаря показалось здесь неприветливо, голо и холодно, что и сам был готов, как Анька, заплакать.

Временно он стал жактовским кустовым монтером. В понедельник пришел к управхозу, сказал, что готов делать что нужно, может и оформиться. Электричество бытовое знает, о том можно не беспокоиться.

Знакомый уже управхоз Яков Кириллович обрадовался:

— Куда как хорошо! Нужен электрик, кругом нужен… Есть тут один, да только за маленькую или пол-литра и работает. Ну, порядок ли это? В то же время, понимаете — как вас зовут? Алексей Прокофьевич, понятно… вся проводка и прочее за блокаду в негодность обратилось. Если, конечно, с умом, так тут и заработать возможность, и польза общему делу, а если одна пьянка в голове… — И пошел, и пошел.

Алексей думал — и не остановится. Он придержал болтливого старика:

— Ладно лишнее-то, я работать пришел… Что могу в вашем хозяйстве, все сделаю, приведу в порядок.

А насчет "маленьких", я и сам куплю, когда потребуется. Мне плати что положено.

Но штатной монтерской должности в междомовой конторе не было. Алексей обязался работать по договору. Подписали бумагу. Деньги хоть и небольшие, но все же добавка к его военной пенсии.

А работы оказалось пруд пруди. Позвали в квартиру. Ну, если свет перегорел. Замыкание произошло или что. За такую "скорую помощь" Алексей денег не брал, не хотел пользоваться чужой бедой. Другое дело, если заменить проводку, повесить люстру пли еще что-нибудь. Мало-помалу люди начали отходить от войны. Кое-кто, разжившись обоями, начинал обновлять свое закопченное буржуйками, промерзшее блокадными зимами жилище. Маляров-халтурщиков откуда только и взялось. Толклись они в камуфлированных белилами одеждах возле рынков и магазинов хозтоваров. Как на винтовки, опирались на свои малярные кисти. Стреляли туда-сюда глазами, искали, кто их позовет домой, и окликали прохожих:

— А ну, кому ремонт, кому ремонт?

И стекольщики, время которых пришло, вертелись тут с деревянными коробами, полными невесть где добытых стекол. Плати деньги — любое вставят. Ожидали халтуры — бригадами по два, по три — дядьки, пильщики дров. Приплясывали с обмотанными тряпьем лезвиями пил, которые они на манер портфелей держали под мышками.

Монтеров, понятно, на толкучке видно не было. Они действовали по домовым конторам. Такие, что знали дело, и те, кто всего-то умел заменить пробки или поставить выключатель. Все это у них было при себе. Откуда брали, никто не спрашивал. Лишь бы горел свет, можно было бы зажечь его и потушить.

И к Алексею обращались, не сможет ли он сменить проводку со своим материалом. Но тут было не по адресу.

— Я вам что, — не очень-то вежливо отвечал он, — я вам техинтендантство?

Другое дело, когда позвали в квартиру, в которой было все припасено. За ремонт проводки брался с охотой. О том, сколько это будет стоить, не говорил. Любо было смотреть, как он делал все чисто, добротно и аккуратно. Видно, стосковались его руки по работе. Пальцы, привыкшие к клавишам баяна, действовали ловко. Тут же еще успевал и пошутить с хозяйкой, которая с детским любопытством наблюдала за тем, как он привинчивал к стене розетку или натягивал по потолку шнур. Работал только под током. И ничего, ни разу не дернуло, хоть и инструмент у него был самый примитивный. Набрал где мог.

С Аней в эти дни они виделись редко. Он встанет — она уже ушла в утреннюю смену. Как уходила, Алексей не слышал. Придет он вечером, после того как справится с каким-нибудь делом на стороне, она уже спит.

Так шло с самого понедельника. Получалось, что с того ночного разговора как бы вышел у них разлад. Но разлада не было. Просто он хотел доказать, что, если надо, он может и работать, и не пить тоже, пожалуйста… Пусть она удивляется. Чувствует ведь — трезвехонек аж до тошноты. И звуков баяна не слышно. В квартире небось поражены, что за чудеса?

Только раз вернулся Алексей домой, зашел в свою комнату — она у него по-прежнему никогда не запиралась, — зажег свет и замер, будто окаменел. Лампочку прикрывал невесть откуда взявшийся абажур-конус из плотной бумаги. Кругом все прибрано и пол вымыт. На окне вместо газет, которыми закрывались стекла, висит белая занавеска. На кровати аккуратно сложена чисто выстиранная тельняшка.

Стоял в обалдении и не знал, что делать, как к тому отнестись. Слышал, вернее чувствовал — Аня дома и ждет, что теперь будет.

Минуту-другую выдерживали они эту паузу. Потом Алексей через стенку спросил:

— Это ты тут все, Анюта?

Ответила тихо:

— Я, а кто же…

Не знал, благодарить, что ли. Глупо как-то. И вдруг сказал:

— Я сейчас, погоди немного…

— Хорошо, — ответила Аня, хотя и не догадывалась, чего ей надо было ждать.

Он торопливо ушел и вернулся с колбасой, пивом, французской булкой. Денег как раз было на то достаточно. Позвонил с парадной пять раз, как следовало звонить Зарубиной, согласно строгому квартирному звонковому расписанию. Двери отворила Аня. Он сунул покупки ей в руки и прошел к себе. Вымылся, надел чистую тельняшку и форменку и явился, не удивившись тому, что закуска уже стояла на столе.

И опять был тихий вечер и горячая ночь. Лежа усталый, он спрашивал:

— Ну что, последний пьяница я, так, что ли?

Вместо ответа она прижималась, сжимала в руках его лицо и закрывала ему рот поцелуем.

Он не спрашивал, выйдет ли она за него замуж. Про себя почему-то весело думал: это еще вопрос, захочет ли он жениться. Вон ведь влюбилась будь здоров как. Теперь уже ясно.

Уходил от нее к утру, чтобы успеть, пока квартира не оживет. Самым стеснительным и неудобным было надевать перед Анькой протез. Но у нее хватало деликатности. Когда он спускал ноги с кровати, она, завернувшись с головой в одеяло, лежала лицом к стенке до тех пор, пока он не касался рукой ее плеча.

Тогда резко поворачивалась, откидывала одеяло, тянула Алексея к себе и, обняв голыми по плечи руками, целовала на прощанье, шепча:

— Иди, иди… Тихо только. Узнают — ужас!..

Но и сами они догадывались, тайна их в квартире давно была раскрыта. Но если жильцы и знали, то помалкивали. Вслух не говорилось и полслова. Может быть, женщины про себя и обсуждали событие, но лишь в отсутствие молодых людей.

И снова Алексей возвращался к себе. Стараясь не шуметь, осторожно взбирался на старую гудящую и звенящую кровать.

Лежа, он еще некоторое время глядел на свой зачерненный, растресканный потолок и никак не мог понять, счастлив ли он сейчас, бывший старшина второй статьи Алексей Поморцев, и могут ли быть в его положении радости, кроме страданий баяна да пьяного загула. Когда уж так весело — ничего другого не надо.

А баян стоял на полу забытым, и, нн сотри сегодня Анна с футляра пыль, он уже посерел бы от нее. Не тянуло почему-то Алексея к баяну, не тянуло, и все.

В полуподвале на Кузнечном его меж тем потеряли. Приходили постоянные посетители, спрашивали, где же хороший баянист, без него все не то. Официанты отвечали, что и сами не знают, куда задевался моряк. Может, и прихворнул. В одном бушлатике ходил. Чего не бывает, а может, и еще хуже что.

Утренний завсегдатай Санька Лысый взялся разузнать, что стряслось с его, как он утверждал, фронтовым другом. Адрес Леньки-моряка он знал. Раза два и прежде к нему случалось наведываться, и потому по товарищескому праву направился к нему.

Аня днем была дома и услышала, как зазвенел старый колокольчик на кухне. С черной лестницы, как ее по старинке называли, в квартире ходили редко. Она, не спрашивая кто, отодвинула засов и толкнула дверь.

На площадке стоял высокий, немного ссутулившийся человек в поношенной офицерской шинели без погон и плоской кепчонке. Из-под шинели — штатские брюки и давно не чищенные ботинки. Лицо у звонившего было бритое, с красными пятнами, помятое какое-то лицо, на котором застыла заранее приготовленная улыбочка.

— Леша… Алексей дома, разрешите узнать? Может, заболел часом? — спросил звонивший, сверкнув золотым зубом.

— Нет, он здоров, — сказала Аня.

— Здоров. Это приятно. Может, дома, отдыхает?..

Меж тем человек в шинели оказался уже на кухне.

— Да его нет. Вы не поняли, — продолжала Аня.

— Нету?! И где же это он, интересно… Сгинул, можно сказать, с глаз своего лучшего друга. Растворился в тумане.

Продолжая болтать эту чепуху, помятая личность прилипчиво оглядывала Аню. Вошедший оглядывал ее так, будто оценивал. Аню это напугало. В квартире сейчас она была одна. Однако показать того не показала. Быстро проговорила:

— На работе он. Может, что передать?

— На работе?!

Человек с пятнистым лицом удивленно надул губы. Он не переставал въедливо приглядываться к Ане. На губах играла все та же улыбочка.

— Где же это они работают? Не по артистической ли части?..

— Нет, — сердито сказала Аня. — По обыкновенной, а где, не знаю.

— А вы соседочка, значит?

— Соседка, как и другие.

— Ясно. Но подумайте, милочка, и меня не предупредил. Ай, Леша, Леша!.. Я, может, беспокоюсь зазря — не приболел ли наш герой, а он где-то вкалывает.

Краснолицый, видимо, не спешил уходить. Ане стало не по себе. Она решилась на хитрость, крикнула в коридор:

— Глеб Сергеевич, вы не знаете, когда Алексей Прокофьевич домой придет?

И хотя ответа не последовало, действие это свое возымело. Гость затоптался на месте, поспешно заговорил:

— Не стоит беспокоиться. Извиняюсь, что потревожил… Я в другой раз…

Он стал задом отходить к двери.

— Передайте, пожалуйста, что Санька заходил. Скажите, все общество удивляется, и беспокоимся, куда делся.

— Какое общество?

— Фронтовое, боевая компания, понятно, а кто же еще может о таком человеке тревогу проявлять? Грех, скажите, нас так пугать.

Говорил он все это с какой-то усмешечкой и вздохами. Чувствовалось, был недоволен Лешиным отсутствием и вообще тем, что тот ходит на какую-то неизвестную этому Саньке работу. Уже взявшись за скобу, продолжал:

— Очень приятно было познакомиться. Надеюсь, не в последний раз, и опять извиняюсь, конечно…

С этим ей удалось затворить за ним дверь. Аня слышала — ушел он не сразу. Словно что-то еще раздумывая, постоял на лестнице, затем послышались удаляющиеся шаги.

Непонятно почему, но Аню встревожил приход человека, вызвавшего в ней какую-то неприязнь. С кем водится Алексей, что это еще за "компания"? Подумав, Аня решила — будь что будет, а она ничего не скажет Алексею про приход этого Саньки. Будто запамятовала, и все.

Аня тревожилась не зря.

Алексей хоть и ушел от своих недавних приятелей, а знал, что они есть и что про него не забыли. Ждут, надеются — придет. Явится, а как же иначе?! Так они, разумеется, полагали. Про себя он смеялся: напрасно надеются. Не дождутся Лехи-морячка. Есть у него теперь куда идти. Не одинок он больше. Все! Прощайте, выпивохи!

Так он думал и тем гордился.

Зря, оказалось, гордился. Вышло по-иному, и кто виноват — поди разберись.

Алексей получил первую домхозовскую зарплату. И тут, как нельзя кстати, вечером с ним расплатились и за ремонт проводки в одной из больших квартир соседнего дома. Денег у него в карманах неожиданно набралось порядком. Он подумывал, как ими распорядиться. Была мысль отдать на сохранение Ане. Потом пойти с ней и купить чего-нибудь из одежды. Пора бы. Матросская форма уже на износе. Ну и Аньке, по возможности, что-нибудь подарить.

Но на деле все обернулось совсем иначе.

В связи с получкой Алексей всякую работу прекратил с половины дня, как только расписался в ведомости. Тем более происходило это в субботу. А тут, как говорят, сам бог велел…

Забежал он домой. Убедился, что Ани нет. Значит, водит свой троллейбус в утреннюю и вернется затемно. Странно, но он даже почему-то обрадовался, что ее нет. Хотел было оставить деньги дома, с собой взять немного, но потом подумал: к чему? Пусть будут при себе. Никуда не денутся. Вернется домой, тогда и с Анькой разберется.

Вышел на улицу, и сами ноги, черт знает почему, понесли на Кузнечный.

Явился туда в такой час, когда питейное это заведение представляло образец чистоты и порядка. Холодно белели мрамором незанятые столики. Горками возвышались за стеклом бутерброды с кильками — закуской, отпускавшейся в неограниченном количестве без выреза талонов. Намытые, никогда не вытираемые кружки и граненые стаканы матово поблескивали, теснясь на буфете.

Алексею обрадовались как родному. Готовы были угощать от души, хоть явился на этот раз и без баяна. Но Алексей, наоборот, угощал сам. Велел налить по сто граммов официантам и вина старухе уборщице. По неписаному закону буфетчиков не угощают. Буфетчик сам всему хозяин. Захочет — выпьет. Но Алексей никаких таких законов не признавал. Приказал налить себе и буфетчице, а та и рада.

Так выпили за его выздоровление. Почему-то все были уверены, что Алексей все эти дни болел и вот теперь понравился и явился. Он не стал возражать, С выздоровлением так с выздоровлением, если им того хочется. Тут — известно, на ловца и зверь бежит — появился Санька Лысый. Хлопнул Алексея по плечу. Очень рад был, что наконец увидел.

Сели в уголочке за Лешкин музыкантский столик. Заказали того-сего, выпили. Санька жаловался на то, что время работает не на него, и на какие-то трудности. Все повторял малопонятную фразу: "Пора, Лешенька, закрывать контору… Пора, пора закрывать…"

Появился еще один постоянный посетитель — дядя Витя, пожилой, молчаливый человек с черными с проседью висячими усами, концы которых всегда были мокрыми от пива.

Посидели немного втроем. Но тут Санька, почуяв, что у Алексея денег довольно, предложил перебазироваться в ресторан Московской гостиницы, где можно и выпить и поесть чего-нибудь стоящего, как он объяснил.

Давно Алексей не ходил в ресторан. Он и прежде-то в них бывал всего раза два-три, не больше. Что тут долго раздумывать?

— Пошли!

Раздеваясь внизу, в гардеробе, Алексей чувствовал себя в форменке не так чтобы очень ладно, дядя Витя и вовсе стеснялся своего старенького пиджака и рубашки без галстука. Зато Санька, как сбросил шинель, оказался в пиджаке из материи букле и выглядел в нем очень даже по-современному. Он был здесь как будто своим, повел их по лестнице. По пути здоровался с официантами, называя их по именам, а полноватого парня в черной паре из большого зала похлопал по плечу, и тот, побежав вперед, усадил их у огромного окна на площадь. Командовал Санька. У него отыскались и лимитные карточки, так что оплата была со скидкой. Выпили порядком. Шли разговоры самые интересные. Алексей припомнил боевые дела. И дядя Витя не остался в долгу. Было ему что рассказать. Санька, тот больше слушал, улыбался и кивал головой. Нет-нет и вставит: "Понятное дело, Леш, мы с тобой повоевали. Нам и отдохнуть не вред. Пускай теперь другие лямку тянут. Мы с тобой, Лешенька, дело найдем…" При этом он подмигнул Алексею. Тот не стал задумываться, что у Саньки может быть с ним за дело, кроме выпивки, но ничего не сказал. Настроение было куда как хорошим. Заработанных денег, что сейчас горели пламенем, жаль не было, потому что Алексей считал их шальными, а проделанный труд вроде баловства.

Правда, Санька под конец раскошелился, а когда дело дошло до расплаты и появилась девушка с коробочкой, куда собирала лимитные талоны, Санька откуда-то из глубины внутреннего кармана вытащил сотню, положил ее на стол, прихлопнул ладонью, будто поймал и боялся выпустить.

— Это тебе в поддержку, Леша.

На улицу вышли в самом распрекрасном расположении друг к другу. Чего никак не хотелось, так это расставаться. Санька еще на лестнице шепнул Алексею, что хорошо бы от старика отколоться и завалиться куда-нибудь, где тепло и не дует. Но Алексей такое дело по отношению к дяде Вите посчитал предательством и Санькино предложение пропустил мимо ушей.

На улице ему пришла в голову идея пригласить обоих к себе; не к себе, понятно — что там у него делать, — а к Ане. Она, по всему, была уже дома и, надо думать, не откажется от симпатичных гостей.

До того эта мысль всем понравилась, в особенности Саньке, что сразу же заспешили в Особторг, чтобы кое-чего там купить. Не с пустыми же являться руками!

Вскоре гуськом, с пакетиками и бутылками в карманах, поднимались с парадного хода. Алексей глянул через окошко с лестницы на окно Анькиной комнаты. Все в порядке, горел огонек. Значит, дома.

Позвонил нарочно не ее звонком. Пусть отворят другие, чтобы получилось совсем неожиданно. Открыла старуха Мария Кондратьевна. У Алексея отношения с ней были вполне нормальные. Никаких, в общем, отношений. Он торопливо извинился и повел за собой по коридору подтянувшихся по такому случаю собутыльников.

У дверей Аниной комнаты остановились. Алексей постучал.

— Кто? — послышалось за дверью.

— Мы, Анюта. К тебе. Я с товарищами…

Не получив ответа, нажал ручку. Все трое ввалились в комнату и остановились, щурясь от света и переминаясь с ноги на ногу.

Аня не сразу поняла, чего от неё хотят; ошеломленная этаким явлением, она смотрела растерянно. Теперь только Алексей сообразил, что могли они ее застать в домашнем, неподходящем виде, но она была в блузке и черной юбке. На ногах чулки и тапочки.

— Мы к тебе, Анюта. — повторил Алексей. — Запросто посидеть, если уважишь. Это вот Санька — Александр, а то дядя Витя…

— Виктор Аполлинарьевич, — поспешно представился тот, приминая в руках еще в коридоре снятую кепку.

— А мы вроде знакомы, — проговорил Лысый, улыбаясь, как он, наверно, предполагал, подкупающей улыбочкой. — Забегал я, тебя спрашивал. Мы тут поговорили малость…

Было похоже, Санька намекал на какой-то особый с Аней разговор, которого вовсе не было. Но Алексей не обратил внимания на его игривый тон. Пьяно и простодушно сказал:

— Знакомы? Ну, тем лучше. Вот тебе, чем богаты, Анюта. — Он протягивал ей покупки так, словно хотел этим оправдать неожиданное явление.

— Заходите, — сказала Аня. — Снимайте пальто.

Неуверенность незваных гостей улетучилась. Они засуетились, переговариваясь и стаскивая с себя одежду. Алексей между тем выложил покупки. Он уже понимал, что сделал что-то не то, и избегал Аниного взгляда.

Уселись за стол. Все так же молча Аня вынула посуду, какая была у нее, разложила закуски. Лысый ловким ударом раскупорил бутылку и налил кому в стакан, кому в рюмку и чашку.

— За близкое знакомство! — чокнулся он с Аней, глядя на нее наглыми глазами.

— Именно за знакомство!.. Со свиданьицем, — держа в левой руке стакан, а правой вытирая промокшие на улице усы, вторил Лысому дядя Витя.

Алексей чокнулся молча. Изо всех сил старался показать, что совершенно трезв и привел своих друзей не по пьяному делу, а так, ради интереса. Еще на лестнице он думал, что его подруге это будет даже очень приятно. Теперь видел — она с трудом сдерживалась, чтобы не прогнать всех троих. Он решил, что самым лучшим будет "того не замечать.

Теплая комната — у Ани было натоплено, — домашняя обстановка располагали к свободе. Гости отогрелись и оживились. Лысый завладел столом и начал рассказывать анекдоты, которыми был набит, как консервная банка кильками. Сперва анекдоты шли безобидные, но потом, осмелев, Санька перешел на истории с рискованным концом. После, достаточно выпив и распоясавшись, начал нести откровенную похабщину, которой никогда не смущались компании, в которых им с Алексеем приходилось бывать.

Анины щеки вспыхнули, но она молчала. Не успел Лысый досказать второй истории, как Алексей властно остановил его:

— Ну-ну, ты… Очень-то не забывайся. Не туда попал, ясно?

— Ясно, — кивнул Санька и сразу же смолк. Алексея он предпочитал слушаться. — Я так. Веселый разговор…

К тому времени дядю Витю развезло. Он блаженно улыбался и, встряхиваясь, изображал, что все слышит и понимает, но было видно — засыпает. Учуяв угрожающие нотки в голосе Алексея, дядя Витя и в самом деле проснулся, оглядел стол, опустевшие бутылки и сказал:

— Пора, пора… Домой, лапушки…

Задвигали стульями и стали прощаться. Поднявшись, Алексей плохо встал на протез, качнулся. Зазвенела посуда, на тарелку упал граненый стакан.

— К счастью! — поторопился дядя Витя. Но напрасно. Все на столе осталось целым.

Санька Лысый, надев шинель и кепку, долго повторял глупо: "Извиняюсь, извиняюсь" — и норовил поцеловать хозяйке руку, которую Аня — от Алексея это не ускользнуло — успела спрятать за спину.

Выводил их Алексей по черной лестнице. Парадная уже была заперта. У ворот дежурила дворничиха Спиридоновна. Она неодобрительно взглянула на гостей моряка и ничего не сказала, но лишь те шагнули за калитку в воротах, дворничиха заперла и калитку, а сама осталась на улице.

Алексей еще постоял под аркой, докуривая папиросу, взятую у Саньки. Курил он редко, только когда выпьет, и то так, из баловства.

Убедившись, что Лысый и дядя Витя ушли, он бросил окурок и через двор возвратился в квартиру.

Из кухни, стараясь идти потише, двинулся по коридору к Анькиной комнате. Привычно нажал ручку и слегка толкнул дверь. Дверь не поддавалась. Алексей заметил, что и свет из-под нее не падал на пол коридора. Аня выключила электричество.

— Это я, Анюта, — хрипло сказал он.

— Чего тебе еще? — послышалось за дверью.

— Как чего?.. К тебе.

— Иди, хватит, покуролесили.

— Открой, Анют…

— Не открою. Ступай.

Какое-то время оба молчали. Алексей нажимал и отпускал слегка взвизгивающую ручку. Аня к двери не подходила.

— Открой, говорю, — наконец повторил он.

Ответа не было.

— Открой, тебе говорят, Анюта…

— Сказала, не отворю.

— Я объяснение дам, слышишь?

— Нечего нам объясняться.

Подождав, он сперва негромко, потом посильнее застучал в двери.

— Уходи, — повторила Аня издали. — Не отворю, хоть ломай.

Как ни был Алексей выпивши, а понимал, что сейчас в квартире проснутся все и станут прислушиваться к тому, что происходит.

— Эх, не человек ты, — вздохнув, сказал он и, опустив уже согревшуюся в его ладони медную ручку, захромал к себе.

В комнате зажег свет и сел на кровать. Разбирала его пьяная обида. За что, за что!

Громко сказал:

— За что ты меня? Хорошие люди, что они тебе сделали не так?

Аня, конечно, все слышала, но не отвечала. Алексея это подзадоривало. Знал он, что Санька — человек плохой. Даже наверняка, прохвост, но какое это сейчас имело значение? Он был оскорблен и за себя, и за своих собутыльников.

— Хорошие люди. Очень даже хорошие. Получше некоторых, — упрямо твердил он.

Наконец за стеной послышалось:

— Дай спать, Алексей.

— Ах, спать ей… Видали, спать. Люди на войне четыре года не спали, им привет нужен, а она спать, спать…

Бормотал он еще долго, не получая ответа, да и не ожидая его. Казался он себе сейчас человеком самым разнесчастным, всеми покинутым, а презираемые Аней Санька и дядя Витя постепенно превращались в таких славных и добрых, что хоть беги за ними, чтобы вернулись и пожалели его.

Потом он выдохся. Кое-как освободился от протеза, взобрался на кровать и, не снимая тельняшки и брюк, уснул тяжелым хмельным сном.

С того дня он снова запил и вернулся к своей прежней бездельной и разгульной жизни.

В контору домохозяйства больше не заглядывал. Когда приходили звать что-либо делать — дома не заставали. На оставленные записки с просьбой зайти в какую-нибудь квартиру не обращал внимания.

В утро после того, как привел домой Саньку и тихого дядю Витю, Алексей проснулся с головной болью. Кажется, не был вчера сильно пьян и не буянил, а как провел вечер — помнил не очень-то четко. Денег оказалось одна смятая пятерка. Куда дел остальные, понять не мог, ведь казалось, потратил совсем немного, и думал, что сумеет купить себе что-либо путное.

Ани дома не было. Не слышал, когда она ушла из дому. Этому обстоятельству был рад. Встречаться с ней не хотелось. Плохо помнилось, как вели себя вчера у нее он со своими дружками. Хорошего, конечно, могло быть мало.

Нет, не годился он Анюте ни в мужья, ни в товарищи. Верно тогда сказала — пьяница. А кто виноват?

И опять он клял войну, которая надругалась над его молодой судьбой, немцев, принесших ему несчастье, а заодно и тех, кому посчастливилось выйти целехонькими. Что им теперь до него? Кому он такой нужен?

Кончать, кончать все надо с Анькой. Ни к чему он ей, и она ему не нужна. Глупо это все получилось. Забыть, будто и нет ее рядом.

Болела голова. Не помогало ничего, требовалось одно — опохмелиться.

Час был еще ранний, и он взялся за баян. Вынул его из футляра и прошелся по клавишам, разминая пальцы. Сидел Алексей в своей комнате, растягивал баян, и лились по квартире мелодии — одна задумчивее и печальнее другой. Веселые мотивы под его настроение не шли.

Наигравшись вдоволь, снова упрятал баян в футляр, повесил на ремень через плечо. Раньше, чем обычно, отправился с инструментом на Кузнечный.

Там будто и не удивились тому, что он снова здесь со своим баяном. Усадили на постоянное место под пальмой с будто обкусанными листьями, немедленно принесли водку и бутерброд с килькой. И опять играл он кому что захотелось. Принимал подношения и как должное выслушивал восторги посетителей, набившихся к вечеру в пивную до отказа. Выпив, почувствовал себя в нормальном, как он говорил, состоянии. Утренняя душевная горечь словно куда-то улетучилась. Было ему хорошо и вольготно тут, в досиня задымленном полуподвале, где его понимали, ценили и любили… Да, да, дьявол их побери, любили его и прощали в нем неладное, не то что Анька. Да при чем тут, собственно, Анька? Ну было и было. Мало ли у него бывало, а может, и у нее, кто знает? Не о чем тут задумываться.

И пошла изо дня в день старая песня. Снова он приходил домой, когда квартира уже спала, тяжело добирался до своей комнаты, заваливался на кровать и засыпал, чтобы с утра и до конца дня повторить то, что было сегодня.

Так получилось, что, живя через стенку, с Аней они перестали видеться. Если она и бывала при нем дома, прохаживалась там потихоньку и голоса не подавала. Да и он старался не прислушиваться к тому, что происходило в ее комнате. Не все ли равно? Какое ему дело… Лучше всего, если ее не случалось дома. Так он чувствовал себя спокойнее, а бывало, нет-нет и заденет за живое: неужели ей все равно, что тут с ним делается?

Может быть, только и искала способ избавиться от него? И так для нее хорошо получилось: притащился со своими дружками. Оскорбил. Сам же он, выходит, и виноват. Куда лучше!

Но Алексей ошибался.

Аня не находила себе места. Не знала, что ей и делать. Только и обретала спокойствие, когда катила в своем голубом троллейбусе по желтой кашице перемолотого колесами снега на дороге. Здесь надо было глядеть во все глаза. Попадались островки гололеда, и такую громадину, как троллейбус, могло занести запросто. Тогда жди беды. Но ничего, с машиной она справлялась. Слушался ее старый троллейбус.

Но только оставит Аня вагон, по пути к проходной перекинется словечком-другим с теми, кто попадется навстречу, выйдет на улицу — и хоть домой не иди… Что там ее ждет, какие радости?!

Был момент, показалось ей, что возвращается вновь к ней счастье. Было это счастье в образе Лешки-соседа. Кому бы сказать, только головой бы покачал. Ну какое тут может быть счастье! Непутевый, искалеченный, да еще выпивающий через меру. Но она поверила в Алексея. Один он — вот и вся причина его безалаберной жизни. Чувствовала Аня, не настоящее это у него: и злость, и пьяная лихость. Не видит человек тепла. Сколько уже времени не видит. И вокруг него не люди, а так, всякая нечисть.

Аня, вышедшая из детдома, помнила, как было там заведено: когда девочки вырастали и учились в старших классах, лучших из них прикрепляли к маленьким. Учили воспитывать младших: ведь растут без отца и матери, а им так нужна человеческая забота. Конечно, матери не заменишь, и Ане никто ее не заменил, а все-таки, если кто-то думает о тебе, и жить легче.

Замечала она уже тогда — выговорами, строгостью и разъяснениями, что лучше быть хорошей, чем плохой, ничего не добьешься. А найдешь путь к сердцу маленького человечка — и пойдет все ладно. Поймет и оценит заботу, станет стараться не огорчать тебя.

Понятно, Алексей не девчонка из детдома, а все-таки и он к ласке тянется, и ему приятно казаться лучше, чем есть. Да, может, и не плохой он, загляни только поглубже.

Нет, не думала она обо всем этом в тот вечер, когда сделались они близкими. Захлестнуло ее. Сама себе отчета не могла бы дать, отчего так вышло. Поздно о том жалеть. Как радовалась она, заметив в нем изменения… Думала: неужели, неужели? Тревожилась, боялась спугнуть и уже поругивала себя за резкие слова, когда он заговорил с ней о женитьбе. Да разве могла она иначе? Ей мечталось, чтобы прочно, чтобы на всю жизнь, чтобы любить друг друга… А тут — нет, не серьезным это было. Что же, неужели она только из одной к нему жалости? Значит, и не было у нее к нему настоящей любви? Так — одна жалость?

А тут стала замечать, что в своей комнате прислушивается, что делает у себя Алексей. А нет его — беспокоится: где он сейчас? И не могла она ему уже ни в чем отказать. И счастлива была в минуты, когда бывала с ним, о том, чем все кончится, и не думала.

И в тот вечер, когда явился к ней пьяный со своими товарищами, — разве товарищи они ему! — ждала его. Субботний был вечер. Так хотелось быть вдвоем. Она даже приоделась. Только туфли не успела надеть. А он!.. Значит, не думал про нее с утра. Так, по пьянке завалился, пришел…

Обидно было, а все-таки выдержала, и гостей и его приняла, хотя ой как они были ей противны. Ну, а потом не пустила его к себе. Пусть знает, не для того она с ним…

Только не ждала Аня, что снова закрутит Алексея лихая жизнь. Переживала потом, не она ли причина тому, что опять он бродит с баяном до поздней ночи. Днем никому не показывается. Домой является пьяным.

Как-то раз, опять, видимо, забыв ключ, к ночи звонил он в двери с кухни. Она не решилась отворить. Вышел, кажется, Глеб Сергеевич. На кухне произошел короткий разговор. Как Аня ни прислушивалась, слов разобрать не могла. Было только понятно — Галкину надоели Алексеевы штуки и он ему что-то такое сказал, а тот, как это ни было удивительно, грубить не стал. Пробормотал что-то там в свое оправдание, потом прохромал к себе и затих до утра.

Может быть, и зря Аня так поступила в тот неладный вечер. Ну притащил своих дружков. Ох уж эти дружки!.. Да ведь он не хотел ее обидеть, решил, что ей это в радость. Даже конфеты для нее принес… Может, стоило просто поругать его утром. Аня даже улыбнулась, припомнив стеснительный вид Алексеевых гостей и то, как они нерешительно топтались в дверях. Улыбнулась и испугалась своей покладистости. Что же это, неужели она так и готова все прощать?.. Ну, а если и поведется?.. И начнет таскать к ней кого попало… Нет, такая жизнь не для нее.

Лежала Аня и прислушивалась к тому, что делалось за стенкой, и снова испытывала жалость к одинокому, беспутному парню, можно сказать своему брату-фронтовику, такому же, как и она, одинокому. Гнала от себя эту жалость и не могла отогнать. Чувствовала, что должна что-то сделать для него, на то ведь она и женщина. Да и что от себя скрывать, не чужая теперь ему…

И вдруг она устрашилась мысли, что, постучись бы сейчас Алексей, каким бы он ни был, — впустила бы к себе. И не понимала Аня, что же это такое с ней делается. Злилась на Алексея, поносила его про себя, и надо же, вот ведь — хотела, чтобы он сейчас был рядом. Может, и упрека бы ему не высказала, ничего и не припомнила бы. И опять спохватилась: неужели так?.. Да разве может быть у нее хоть какое-нибудь с ним счастье?!

А утром, когда тихо было в квартире — Аня в этот день выходила на работу после обеда, — услышала: Алексей уже встал. Сама не знала, почему она тогда пошла на кухню. И никакого плана у нее в голове для разговора с ним не сложилось, а вот так, почувствовала, пора ему сказать… Нельзя так дальше.

Подошла к его двери и негромко позвала:

— Алеша!

Молчал недолго, откликнулся:

— Ну, что?

— Поговорить надо. Выйди.

Опять молчал, потом:

— А зачем? Кому нужен — пусть тот заходит.

Но грубости в словах не слышалось, скорее обида. Она решилась.

— Мне что. Я могу.

И вошла в его неуютное жилище.

— Алексей, — сказала она, глядя на него как могла строго. — Алексей, долго так будет продолжаться?

Отвел взгляд и уставился в пол:

— Неясно. Не понять, о чем речь.

— Неправда, понимаешь, о чем говорю.

— Ты "здравствуй" бы сказала для начала.

— Скажу, когда надо будет. Зачем тебе здравствовать, чтобы опять в пьянку?

— А что, или мешаю кому? Песни пою, ансамбли устраиваю…

— Не ломайся, Алеша!..

Аня решила попробовать подойти по-другому.

— Алексей, — начала она. — Я же для тебя. Думаю о тебе…

Нет, и это не помогло.

— Не надо, не надо! Нечего меня жалеть. Никто не поможет мне, никто… Сам я такой. Сам дошел. Конченый человек, отпетый… Вышлют к черту из города. Вот и вся ваша жалость. Вы, здоровые, тут жить будете. По кино ходить, в ресторанчики… А мы, отпетые, отдали свою кровь — и амба, не нужны больше.

И тут неизвестно, что произошло с Аней. Куда девалось все ее терпение. Была бы у нее сила, взяла бы и так тряхнула его. Ведь что несет, что несет!..

— Это ты-то отпетый?! — заговорила она с такой вдруг напористостью, четко, словно рубя слова. — Да ты сам любого отпоешь, на тот свет отправишь… Лживые твои слезы, вон как еще бегаешь, водку пьешь, музыку для своего удовольствия разводишь. Ты что, один такой герой-горемыка? Люди самолеты без двух ног водили. В парке у нас диспетчер однорукий, и на другой руке три пальца, и работает, ничего, и до чего же еще мужик человечный, отзывчивый. Ты видел — девчонки на морозе кирпичи кладут, откуда они такие, ты думал? Все они настрадались не меньше тебя! В общежитиях живут. А ты знаешь те общежития?.. Потому что все они люди и беда одна, общая. Надо же из нее выходить! Кто же поможет, кроме самих нас?.. Все это понимают. Только ты да нечисть, с которой возишься, ничего знать не хотите… Кричат: "Давайте нам, давайте, мы свое отвоевали!" А где мы вам возьмем, ну где?!

Алексей слушал не перебивая. Слушал вовсе не потому, что взяло его за живое так внезапно и горячо ею высказанное, и не потому, что понимал — Анька говорит правду. Нет, скорее от удивления. Никогда он от нее, этакой небольшой, узкоплечей, не ждал таких слов. А она говорила и говорила и сама не знала, откуда у нее взялось. Просто захотелось сказать все, что думает о нем. Пусть его знает. Пускай между ними конец. Теперь уже все равно.

— Я к тебе по-людски, — продолжала она. — Может, и полюбила бы, а ты вон что… Ну и продолжай, ну и погибай как хочешь, герой неоцененный… Знать тебя больше не хочу! Я думала, ты человек, ты ко мне пришел… А ты, ты…

Она не договорила. Запал вдруг будто разом кончился. Чувствовала, что сейчас разревется, и думала: только бы удержаться, не показать, что с ней творится.

Ничего не нашла лучше, как поскорее выйти и прихлопнуть дверь. На кухне, в коридоре, у себя в комнате дала волю слезам.

Последнее, что запомнила, когда уходила, — стоял он перед ней, голову наклонил и чуть ссутулился, как-то сник. И ничего он ей не сказал, ничего. Только очень скоро ушел, и так тихо, словно не хотел, чтоб услышала, что уходит.

Аня осталась одна. Присела и задумалась. А зачем все это? Ну наговорила, а толк-то какой? Смешно, шла совсем с другим, шла примириться, сказать, чтобы не злился, а вот что получилось. Ну, может, и к лучшему. Теперь-то уж кончено, кончено, и она опять свободна.

Свободна! А зачем ей эта свобода, вроде пустоты? Снова одна в своей комнате. Только теперь еще хуже. Теперь будет рядом он. Куда от этого денешься.

Алексей шел по улице.

Шел просто так, неизвестно куда и зачем. Ничего не замечал и не видел вокруг. Только когда переходил перекресток, услышал, как его обругал шофер. Высунулся из кабины и пробрал:

— Ты что, глухой?! На войне не добили. Сам лезешь…

Хотел было Алексей ему ответить, послать куда следует, но почему-то смолчал. Добрёл до садика, где бегали и играли в войну дети, и опустился в стороне на свободную скамейку. Мысли были путаные. Не выходили из головы Анькины слова: "Погибай как хочешь, герой неоцененный.."

Сидел, вытянув вперед ногу с протезом, застывшим взглядом смотрел на кончик сапога, как бы повторял про себя: "Герой!.. Герой неоцененный…" Глядите, ведь как уязвила! Можно сказать, в самую душу попала. Ничего ему сейчас не хотелось. Некуда было идти, нечего делать.

Против скамейки, на которой сидел Алексей, остановился мальчишка лет пяти, бледненький и тонконогий, с деревянным самодельным автоматом через плечо на тесемочке. Стоял и смотрел на Алексея. Смотрел, будто на застывшую статую, и вдруг спросил:

— Дядя, ты моряк, да?

— Ясно, моряк, — нехотя ответил Алексей и убрал под скамью ногу с протезом.

Но мальчик не ушел, а шагнул на шаг поближе, по-прежнему внимательно разглядывая сидящего. Потом он опять спросил:

— На море воевал, да?

— На море, — кивнул Алексей. Ну что было объяснять этакому мелюзге, где он воевал…

А мальчишка не унимался:

— Ты фашистские подводные лодки топил?

— Бывало, — невнятно проговорил Алексей.

Но врал же. Никаких он не топил фашистских подводных лодок. Да не все ли равно, раз парню так хочется.

Увидев, что его не гонят, и осмелев, мальчик с автоматом подошел еще ближе. Потемневшими запачканными руками "по-военному" сжимал свое оружие. Так крепко держал автомат, что даже вызвал у Алексея улыбку. Подумалось: "Придется тебе, наверно, еще и настоящий носить. Хорошо, чтобы не в такой обстановочке, как у нас была". Но мальчишка, видно, понял улыбку по-своему. Улыбка моряка приободрила его. Он спросил:

— Ты Ленинград защищал, да?

— Ну ясно, Ленинград, а то что же?..

— А мой папа не Ленинград. Он немецкий Берлин защищал…

Мальчик смутился, сообразив, что сказал не то. На бледных щеках зарозовел румянец. Он заторопился объяснить:

— Он не защищал Берлин. Он его взял.

— Вот как? Понятно.

— Он нам спою военную карточку прислал. Это когда еще не раненый был, а теперь он в госпитале. Его в Берлине ранило. Он скоро приедет. Будет здоровий. Мама так сказала.

— А ты своего отца видел?

Мальчик помотал головой.

— Нет. Только он меня видел. Совсем маленького, а теперь я большой. Он далеко, наш папа. Там, где немецкий Берлин. Скоро приедет. Он мне ботинки прислал.

Чтобы Алексей получше разглядел его ботинки, мальчик уселся рядом с ним на скамейке и вытянул напрямую обе ноги.

— Вот.

Ботинки, наверно, ему были велики. Синие, прошитые белыми нитками ботинки. Эдакий знакомый Алексею немецкий эрзац военного времени из какой-то подделки под кожу. Такими трофеями торговали и с рук на барахолке.

— Хорошие, — сказал Алексей.

— Немецкие, — кивнул мальчик. — Они мне большие. Мама сказала, ничего, вырастут ноги.

— Вырастут, куда им деться.

Алексею вдруг подумалось: а ведь и у него уже мог быть вот такой мальчишка. Что бы теперь он делал, будь у него сын — такой парень? Неужели так же играл бы в пивной на баяне? И сам себя убеждал: "Да нет, тогда бы другое дело".

Мальчик молчал. Он в свою очередь смотрел на опять вылезшую из-под скамейки Алексееву ногу с протезом. Видно, что-то поняв, совсем тихо, будто хотел, чтобы это было только между ними, спросил:

— Ты тоже раненый был?

Алексей наклонил голову.

Мальчишка понимающе продолжал:

— Как мой папа?

Что ему было отвечать? И Алексей только снова кивнул.

В эту самую минуту и появился неизвестно откуда Санька Лысый. Он поспешно шел через сквер. Вид имел озабоченный, но, заметив Алексея, заулыбался знакомой кривой улыбочкой.

Деловитое выражение сошло с его красного, будто всегда обветренного лица. Оно стало обычным-ласково-прилипчивым. Заторопился к скамье.

— С фронтовым приветом! Отдыхаем?

Мальчик с автоматом оглянулся на подходившего Саньку, спрыгнул со скамьи и, не говоря больше ни слова, убежал к другим ребятам. Алексей даже пожалел, что разговор у них так внезапно оборвался. Вот кого ему сейчас вовсе не хотелось видеть, с кем встречаться, так это с Санькой…

Однако тот подошел и опустился на скамейку.

— Закурим, что ли?

Вынул папиросы — дорогой коммерческий "Казбек". Щелкнул полосатенькой зажигалочкой, затянувшись, спросил:

— Что молчим?

— Мысли, — сказал Алексей.

— Это иногда пользительно, а про что мысли?

— Разные. Про жизнь, например. К чему она у меня теперь?

Санька качнул головой, пустив дымок, беззвучно рассмеялся:

— Будь доволен, что жив остался, а житуху нынешнюю, если к ней с головой, можно очень даже подходящую сообразить.

— В пивной играть, бухариков веселить? — зло огрызнулся Алексеи.

По Санька будто и не услышал его сердитого тона. Повернулся к нему, опять пустил дымок из носа и рта одновременно и снисходительно заговорил:

— Эх, Леша! С твоей военной биографией еще и задумываться! Ты теперь от жизни имеешь право все свое потребовать. С тебя взятки гладки. Ты для Родины ничего не жалел, мог и голову сложить. Вот так.

Алексей удивился. Откуда у Саньки Лысого взялись такие высокие слова: "Родина!" Скажи пожалуйста!.. Прежде он ничего подобного не говорил. Но Алексей только покачал головой и сказал:

— Значит, выходит, по-твоему, я для нее, для Родины, все сделал. Ни мне от нее, ни ей от меня больше ничего не надо? Военный пенсионер, играй на баянчике, заливай душу вином, и баста?!

Санька молчал. Алексей думал про себя. Нет, тут было что-то не так. И он решил поделиться охватившими его сомнениями. Черт с ним, хоть с Санькой, раз никого не было другого рядом. Не стал он говорить, что пришли эти сомнения о правоте своей нынешней жизни после разговора с Аней. Так, будто сам до того дошел. Теперь необходимо было открыть хоть кому-то душу.

— Муторно так-то жить, Санька, — не глядя на приятеля, продолжал Алексей. — Напьешься — вроде и ничего, а вообще-то скука. Получаюсь нечто вроде балласта в трюме, а ведь таких теперь у государства… — Он не закончил своей мысли, ждал, что ответит Санька, хотя отлично догадывался — не с ним о том говорить, но не мог больше молчать.

— А они все разные, такие-то, как ты, — сказал наконец Санька. — Государство тебе права дает и как героя уважает. Ну, а дальше… Сам не будь дурак. Вот так.

— Как понимать?

— Да так, что… — Санька взглянул на Алексея и без обычных шуточек, всерьез продолжал: — Из всякого положения возможно свои полезные выгоды выстроить и жить так, чтобы тебя окружали заслуженные радости. Тут тебе не пивной подвал. Тут, если с башкой, при нынешней обстановке можно такую житуху организовать… Только если, говорю, с башкой. Без звона.

— Ты про что?

— Да так, я вообще. Тоже мысли всякие.

Лысый словно спохватился, что сболтнул лишнее, повторил с какой-то поспешностью:

— Вообще говорю. Расстраиваться тебе нет причин. Анкета у тебя по всем пунктам. Ну отдохни немного. Имеешь право?.. Имеешь. Ну, а если уж задумываться, так не по-мелкому. Ударять так ударять…

Говорил он непонятно и загадочно. Что-то такое крутил свое, но Алексею не хотелось вдумываться в Санькины слова. Одолевали собственные неотвязные думы. И все же теперь был рад и тому, что хоть Санька подсел га скамейку. Сделалось будто спокойнее. А что, если прав Лысый? Имеет он, Алексей, право жить как ему хочется, и никто ему тут не указ.

А Санька Лысый словно уловил этот момент. Бросил папиросу, придавил окурок подошвой ботинка и, сплюнув в сторону желтой слюной, ударил кулаком по Алексееву колену.

— Философию, в общем, давай пока отбросим. День какой-то сегодня не тот. Сырость, недолго и простыть. Погреться имеет смысл. Пойдем, Лешенька, малость развлечемся. А там, глядишь, загляну как-нибудь к тебе, поговорим и о серьезных вещах. Сообразим и для тебя дело. Есть тут люди — голова — совет министров. А выключатели ставить… Стоило за это нам кровь проливать?..

Хотелось спросить Алексею: "Ты-то какую кровь проливал, где это было?.." Но ничего он не сказал. Глупо — все кровь да кровь… Ну, не Санька. Один он, Алексей, что ли?.. Повернул голову и посмотрел на бегающих в стороне по дорожкам мальчишек, поискал среди них того забавного с автоматом, который с ним разговаривал. Вот ведь не придумал же, что отец у него брал Берлин и был там ранен. Это уж совсем обидно. Под самый-то победный салют… Впрочем, тут же позавидовал мальчишкиному отцу. Человек хоть своими глазами видел, как немцы выкидывали белый флаг — сдаемся все!.. Не то что он, Лешка, на своем "пятачке". Но мальчишки в трофейных ботинках среди бегающих детей не было видно, а между тем Санька уже опустил ему руку на плечо.

— Пойдем, адмирал, рассеемся. Брось ты эту тоску, ни к чему. Повеселимся. Есть тут вариант. Потопали…

И Алексей помялся за Санькой и пошел за ним. Пошел, не зная куда, но отлично понимая, что веселье с Лысым у него будет недолгим, а потом снова придут мысли, которые уже столько времени донимают его по утрам. Да вот и сегодняшний разговор с Аней… И все-таки он пошел за Санькой. А куда он мог еще идти? Кому он был нужен, кроме Лысого, и для чего?..

И про Аню подумал: так она это, из гордости своей, чтобы уязвить его, а на самом деле — что ей до него, не все ли равно? Шел за Санькой и успокаивал себя — дескать, будет он пока жить как живется. Его это дело, и больше ничье.

Что же касается Ани, то именно с этого утра она пропала из квартиры. Предупредила соседку Марию Кондратьевну, чтобы не беспокоилась, и уехала. Висел замок на дверях ее комнаты. В квартире особого внимания на Анин отъезд никто не обратил, мало ли у кого какие обстоятельства в жизни.

Время шло своим чередом. Нелегкое было время первого послевоенного года, и забот у людей было еще куда больше, чем радостей.

Жила Аня несколько дней у своей подружки по строительному батальону, по работе на восстановлении города. Сходна была судьба Любы — так звали подружку. Сходна, да не совсем. У Любы была мать, отец погиб на войне, а мать выжила в блокаду. Много лет работала на мясокомбинате. Может, потому и выжила. Люба потом получила специальность маляра и жила ничего. А вот личной, как говорила она, жизни не имела. И собой будто ничего девчонка, а не заглядывались на нее парни, не звали в кино и на танцы. Но была она неунывающей и верила — придет и ее час, а пока без зависти радовалась удачам других и переживала неладное в их жизни.

Настало у Ани время высказать кому-то все, что наболело. Не было лучше для этого человека, чем Люба, ну и поехала к ней. И как раз мать подруги отправилась на две недели в дом отдыха на Карельский перешеек, в поселок с названием, которое и не выговоришь. Аня и поселилась у Любы. В первую же ночь выложила ей все про свои жизненные дела. Ничего не утаила. Хотелось знать, что скажет подруга, как посоветует жить дальше.

Люба слушала участливо, вздыхала и ахала. Умела она слушать. Даже легче становилось, когда ей расскажешь про свои мытарства.

Потом Люба сказала: "Дуры мы, девчонки! Вот ты жалеешь, все жалеешь, а тебя кто пожалеет? Не справиться тебе с ним, себя только погубишь, и все тут… Беги от него. Лучше будет".

Аня задумалась. Может, именно таких слов она и ждала от подруги, а может, и совсем других. Пожала плечами и как бы про себя сказала:

— Куда же бежать-то, Любка? От себя бежать?

— Комнату сменяй, что ли. Какая же у тебя может быть жизнь с таким человеком?

— Ну а он-то как же, — вдруг сказала Аня, не глядя на подругу. — Пусть, значит, так и катится?

Люба даже ахнула от такого Аниного заявления, покачав головой, продолжала:

— Ой, Анька, боюсь я за тебя. Разве остановишь ты его? Где у тебя силы на то?

Понимала Аня, вряд ли и в самом деле хватит у нее сил совладать с Алексеем, и все-таки вдруг сказала:

— Нет, так нельзя.

А Люба опять поглядела на нее внимательно, так, будто впервые ее увидела, и, будто что-то решив, вздохнула:

— Вижу я — влюбленная ты в него. Ну, тогда — беда.

Аня закрыла лицо руками. Тихо, шепотом, словно боясь, что кто-то услышит:

— Не знаю я, что со мной, Любка…

Люба сочувственно смотрела на нее. Был в ее взгляде и страх за подругу, и жгучий интерес к тому, что творилось в ее душе, а может, и женская зависть.

— Боюсь его, — сказала Аня. — А вот хожу и все думаю, что там с ним, неладным.

Любка рассудила по-своему.

— Ты вот что, — решила она. — Поживи пока у меня. Пройдет время, оглядишься. Ну, а там и само разберется..

Так и жили в те дни. Про свои чувства Аня подруге больше не напоминала. Вместе ходили в кино, пили чай по вечерам под разные разговоры. У Любки тоже историй всяких хватало.

Только чем дольше находилась Аня у подруги, тем все лучше понимала, что никто не может дать ей совета, как разобраться в ее отношениях с Алексеем. Бежать ли, правда, от него куда глаза глядят, вычеркнуть из своего сердца, забыть навсегда, как и не бывало? Или, может быть, поймет он все-таки? Нельзя так, чтобы махнуть рукой… Ведь обещал же, говорил, что станет другим. Неужели же так, ради того, чтобы была с ним… И опять думалось ей по ночам, когда не спалось, как он там живет в своей холодной комнате, что думает про то, куда она делась… Неужели ему все равно?

Но и Алексею было не все равно.

Как ни старался он убедить себя в том, что нет ему дела до Аньки, до того, куда она вдруг задевалась, как на старался уверить самого себя, что не было у них ничего серьезного, мало ли приключалось с ним такого… Как на уговаривал себя, а нет, не выходило.

Придет домой — что днем, что вечером или ночью — и все слушает, не вернулась ли Аня. Нет-нет да и подойдет к ее двери, когда никого нет в квартире, и глянет на замок. Будто замок мог ему про нее что-то рассказать.

И баян днем не брал в руки, не гонял пальцами по клавишам и не выводил грустных ли, веселых ли мотивов.

На Кузнечный ходил по-прежнему. А куда было еще ходить? Где его еще ждали? А там под пыльными пальмами, в чаду дыма, среди пьяного гомона был своим. Встречали радостно и провожали добром.

Только заметил вдруг Алексей: иначе он теперь шел на Кузнечный. Раньше тянуло. Едва своего часа дожидался дома. Теперь шел с неохотой, будто по скучной обязанности. Нет желания, а идти надо, надо.

Раньше он, шагая по улице, никого не замечал. Имеет право моряк, пострадавший за родную землю, куда ему угодно брести со своим инструментом. Никто ему не указ. Останови бы кто и скажи что-нибудь не по душе ему — был бы не рад, что и задел инвалида. А теперь шел торопливо. Шел так, будто хотел скорее преодолеть пространство от дома до полуподвала пивной. И стало казаться ему — плохо глядят на него на улице люди. Никакого нет в их глазах сочувствия. Бегут — кто по своим делам, кто катит ребенка в коляске, старухи спешат с рынка с бидончиками молока, с сетками, в которых с килограмм картошки да две морковки. И вроде никому нет никакого дела до его личности, а кажется, всякий глядит так, будто хочет сказать: и куда это он тащится без дела, и что болтается среди дня со своей не к месту музыкой?

И в пивной заметили в нем перемены. Стал мрачноват. Не играл теперь каждому, кто захочет, а лишь по своему желанию или так, для друзей по знакомству. Если приставали подвыпившие, то мог и грубо ответить и сказать свое известное: "Я тебе не шансонетка, чего привязался.." — хотя о шансонетках имел самые приблизительные понятия.

Только с Санькой Лысым принимал разговор. Тот забегал в пивную с толкучки, на которой у него всегда были какие-то непонятные дела. Санька знал подход к Алексею, присаживался и вел беседы про жизнь и политику, в которой будто бы хорошо разбирался.

Санька поговаривал о том, что собирается куда-то уехать. Трепал про то, что хорошо нынче в теплых краях, где бы можно было славно отдохнуть месяцок-другой, неизвестно уж от каких таких Санькиных занятии. Намекал на то, что способен с собой взять и Алексея. Было бы у того желание. Но Алексей все эти слова пропускал мимо ушей. Никуда он не собирался ехать, хотя и тут, в нынешней своей жизни, не находил радостей.

Были дни, когда он уходил из пивной, не дождавшись ее закрытия. Не так, как прежде, когда своей компанией с буфетчицей и официантами сидели запоздно, заперев двери с улицы. Теперь ему вдруг все отчаянно надоедало. Оборвав музыку, принимался укладывать инструмент в футляр, не обращая внимания ни на какие просьбы.

И в квартире сделался молчаливей прежнего. Слова ни с кем почти не скажет. Кивнет головой, если кто встретится по пути, и закроется у себя.

Тихо было в его комнате. Квартира замрет — и не слышно ни звука за стеной. Не расхаживает там, хлопоча по своему нехитрому хозяйству, Аня, не поет, забывшись, песен и не окликает через стенку его. Пропала, как с квартиры съехала. Подойдет Алексей к окошку, поглядит во двор на стену напротив, на вделанную в нее голову коня. Скажет про себя: "Вот так, лошадка, торчу я тут вроде тебя, один, без дела". Махнет рукой и отойдет от окна.

Был такой поздний вечер. Алексей вернулся домой. Снял с плеча баян, опустил его на пол. Выпрямился, чтобы немного размяться, и тут услышал за стеной осторожные шаги. Кто-то, словно босиком, торопливо пробежал по полу, и все стихло.

Аня! Вернулась, значит, пришла!

Алексей присел на табурет. Слушал. Ни звука. Потом что-то скрипнуло, и снова тишина.

— Анюта! — решившись, окликнул он. — Где же была-то?

Ни звука, никакого ответа. Повторил:

— Анюта? Чего молчишь? Слышу же, дома.

Опять не последовало ответа. И тут он услышал шепот, поспешный такой шепот. Кто-то сказал:

— Тихо!

Не одна, значит. Кто же у нее?

— Анька, ты чего? Гости у тебя?

Шепот усилился, но ему не отвечали.

— Что молчишь? Спрашиваю, не одна?

— Что тебе? — послышалось из-за стенки.

— Кто у тебя?

Глупый, понятно, был вопрос. Какое, собственно, ему было дело, кто там у нее и по какому поводу. Не муж он ей, никаких не имел прав на допрос. И все же повторил уже громче:

— Кто, говорю, у тебя?

Ответила с вызовом:

— Ну, может, и есть кто. Тебе-то что? Чего шумишь?

— Зайти хочу на минуту.

— Еще что! Зачем это?

— Поговорить надо.

И снова быстрый шепот. Потом сказала:

— Утром что надо скажешь.

— Сейчас надо.

— Сейчас нельзя.

— Почему нельзя?

— Вот еще, новое дело! Отчет тебе?

Что же это такое, кто же у нее? Почему она так разговаривает? Его словно в жар бросило. Не отдавая отчета в своем поступке, поднялся и пошел кругом через коридор. Подошел к ее двери, нажал на ручку — заперто.

— Открой!

— Еще что! И не подумаю, уходи…

Нажал на дверь — не поддается. Стукнул кулаком. Раз, два, еще два раза.

— Открой, слышишь! С кем ты там?

— Ни за что не отворю. Людей разбудишь, полоумный.

Послышалась какая-то возня.

— Пьяный он, — прошептали за дверью.

Но Алексей вовсе не был пьян. Но хуже, чем пьяного, сейчас завело его. Кровь прилила к вискам. Должен он был знать, кто у нее там. Вот она, значит, какая…

Услышал, где-то в конце коридора скрипнула дверь.

Кто-то выглянул, и дверь сразу же затворилась. Алексей вернулся к себе. Вплотную подошел к перегородке, разделявшей их комнаты. Опять услышал шепот, напуганный, тревожный. Ну Анька, ну пакость…

— Говори, кто у тебя там? С лестницы спущу!

Забывшись, он уже почти кричал, но и Анька за стенкой отвечала дерзко:

— Да тебе-то какое дело? Что ты мне за проверщик…

И тут он увидел перед собой дверь. Ту самую, заклеенную старыми обоями дверь, которая когда-то соединяла эти две комнаты. Скоба с двери была тоже кое-как заклеена обоями. Что-то случилось с Алексеем, будто помутилось на миг в голове. Как же это так? Смеется над ним, издевается… Ну, не знаешь ты Лешки Поморцева… Будешь жалеть о своих номерах! А ему терять нечего. Один черт теперь…

Рукой он нащупал скобу и разорвал обои. Крепко ухватил холодное железо, что было силы рванул дверь на себя. Раздался треск, похожий на выстрел. Дверь поддалась и распахнулась. Клочья обоев, как тряпки, повисли сверху. Он, словно ничего не слышал и не видел, сразу же шагнул в комнату. А там горел свет и испуганно визжали в два голоса.

На кровати, прижавшись к стейке, прикрывшись одеялом, сидели Анька и еще какая-то всклокоченная девчонка. Босые их ноги выбивались из-под одеяла. Насмерть перепуганные, они дрожали от страха. А в двери со стороны коридора уже стучали соседи, кто-то из женщин крикнул: "Милицию позвать надо… Убьет он ее…" И голос Галкина, спокойный, хоть и тревожный:

— Что случилось? Откройте немедленно…

Алексей стоял ошеломленный, пристыженный, только сейчас поняв всю нелепость своего поступка.

— Не надо милиции, — сказал Алексей. — Никто никого не убьет, извините за беспокойство, граждане. Погорячился немного…

Посмотрел на Аньку, которая не могла еще прийти в себя, и сказал:

— Дура ты, дура! Нашла с кем шутить…

Сказав это, повернулся и, не говоря больше ни слова, пошел к себе. Потом хлопнул взломанной дверью, снова пошумев обоями, и повалился на койку, зажав голову руками. Он уже не слышал, как шептались Аня и ее подруга, как расходились по своим комнатам соседи, понявшие, что и в самом деле скандал утих и опасность миновала. Он ничего этого не слышал. Уткнувшись лицом в подушку, он глушил слезы стыда и нестерпимой обиды, которым, казалось, теперь не будет конца.

Алексей проснулся, когда стало уже совсем светло, насколько бывает светло в серые дни оттепели в Ленинграде. Первое, что он увидел, были разодранные клочки обоев вокруг прямоугольника двери. Сжав зубы, отвернулся к стене. То, что случилось вчера ночью, вызывало чувство гадливости к себе. Чувство, может быть, прежде его не посещавшее.

Надо было вставать. Он поднялся и первым делом, подойдя к двери, загнул гвозди, которыми довольно-таки неумело был прежде забит вход в соседнюю комнату. Зачем это ему понадобилось? Вряд ли Аня захотела бы воспользоваться вскрытой дверью, чтобы зайти к нему. Гвозди он загнул скорее механически, удивившись, между прочим, тому, что поддались они легко. Значит, прежняя сила в руках еще не пропала. Растопырив пальцы, протянул ладони вперед и посмотрел на них не без интереса. Сгодились бы еще, найдись дело для его рук.

Вышел из квартиры в этот день рано. Раньше обычного. Не мог больше сидеть в комнате. Надо было что-то делать. Куда-то идти. Едва дождался часа, когда на Кузнечном уже можно было стучаться в стеклянную дверь.

Он не спеша шел по улице. Шел мимо недавно поставленной решетки сквера между домами. Небольшой садик вырос на месте старого дома, в который попала бомба. Теперь от развалин не осталось следов. Там, где когда-то высились стены, чернели высаженные осенью кусты. За решеткой бегали дети. Мальчишки играли в войну и палили по "фрицам". "Прибавилось в городе за год и старух и детей, — подумалось Алексею. — И вообще кое-что переменилось". Почти совсем не было видно свалок на пустырях, исчезли кучи разного железного хлама, отчего-то больше всего состоящие из ржавых перекореженных кроватей. Не огораживали теперь эти кровати жалких дворовых огородиков.

Да, менялся израненный город. Все меньше оставалось слепых окон магазинов. Во всю длину улиц лежали трубы для газа. Засинеет, значит, скоро огонь в конфорках, и забудется керосиновое время.

Задумавшись, он не заметил, как чуть не столкнулся с человеком, который читал на его пути газету, наклеенную на щит. Только Алексей хотел обойти его, как узнал в нем Галкина. И тот как раз обернулся и увидел Алексея. Ничего не оставалось, как поздороваться.

И надо же было встретить его именно в такой день, после вчерашнего. Встретить, тащась на уже осточертевший ему Кузнечный.

И все-таки Алексей решился, он замедлил шаг и поздоровался с Галкиным. Ему даже хотелось пробормотать что-то вроде извинения за вчерашнее. Никогда раньше такое не приходило в голову, а вот теперь был готов. Уж очень получилось по-дурацки.

Но Галкин не стал дожидаться никаких Алексеевых объяснений. Кажется, даже не обратил внимания, что тот с утра куда-то бредет со своим инструментом.

— Вот, — сказал он, слегка вздохнув, — читаю. До чего же много рук надо. Где и взять…

Тут только Алексей заметил, что читал его сосед вовсе не газету, а объявления о приглашении на работу, которыми был заклеен уличный щит.

— Нужны люди, — кивнул Алексей и тут же почувствовал, что сказал глупость.

Но Галкин опять будто не заметил.

— Вот и по радио все время передают, — сказал он.

Постояли еще с полминуты. Как-то неловко было сразу двинуться дальше, и тогда Алексей, неизвестно с чего, спросил:

— Что же не на работе сегодня?

— Бюллетеню, — сказал Галкин. — Война сказывается. Вот ведь любопытно, там не болел, а тут, в тепле… Просто беда, как схватывает. В поликлинику сейчас ходил… Ну, а у вас как?

— Скриплю вроде, — пожал плечами Алексей.

Удивляло, что Галкин говорил с ним так, будто и не было вчерашнего шума в квартире. Будто не требовал он отворить Анькину дверь, чтобы прекратить его, Алексеевы, безобразия.

Они разошлись. Глеб Сергеевич пошел в сторону дома. Алексей побрел дальше. Шел он медленно, все раздумывая над тем, зачем опять идет в полуподвал на Кузнечном, неужели не надоело? Он даже плюнул с досады, а все же продолжал идти в привычном направлении.

С того дня, после встречи на улице с Галкиным, — встречи, которая почему-то не выходила у Алексея из головы, прошло еще несколько дней. Он по-прежнему совершал свой маршрут на Кузнечный.

Так шел и в памятный в его жизни день, когда что-то в нем — потом и сам не мог понять, почему это именно тогда с ним случилось, — что-то в нем перевернулось.

Он уже приближался к знакомой двери. Она была совсем рядом, эта дверь с картонной табличкой за стеклом. С одной стороны картонки надпись: "Закрыто". Надписи было не видать. Значит, открыто — заходите, будьте любезны!

Алексей поглядел через окно вниз. Час ранний, в пивной сидели только те, кто с утра едва дождался, когда можно уже опохмелиться в тепле у столика.

Его, наверно, уже заметили и не сомневались: сейчас запоет свою песню давно ослабевшая пружина двери и он, перепрыгивая со ступеньки на ступеньку, сойдет в заставленный столиками зал, чтобы остаться там до самого вечера.

И тут с ним произошло что-то непонятное. Внезапно он круто повернул и поспешно, будто уходил от преследования, зашагал назад, к дому.

Все вокруг было самым привычным — и Кузнечный переулок с людьми, спешащими с базара, и продавцы случайного товара с рук, которые начинали попадаться далеко еще от рынка, и приплясывающие вблизи толкучки пильщики дров с посиневшими носами. Все было самым обыкновенным, до скуки привычным и, казалось, теперь уже неизменным на долгие годы. И все-таки он повернул и решительно пошел прочь.

В обратном направлении миновал угол, где он сворачивал, деревянный щит с объявлениями, возле которого повстречался с Галкиным, низкую решетку лежащего в поблекшем снегу садика, ворота дома и двор.

Он отворил двери своим ключом. Вызывая недоумение Марии Кондратьевны, которая была на кухне, прошел к себе, сиял с плеча баян и осторожно опустил его на пол. Потом присел на табурет, сиял фуражку и, вздохнув, вытер ладонью выступивший пот.

С какой-то неясной надеждой он прислушался. Нет, Анн не было дома. Теперь она находилась здесь редко, а сейчас и вовсе пропала. Будто съехала с квартиры. За стеной тишина. И старуха ушла из кухни. Во всей квартире тоскливая тишина. Помяукает где-то в коридоре просящаяся на улицу кошка — и снова тихо.

Несколько минут посидел так, не двигаясь и ни о чем не думая. А может, за эти минуты передумал так много, как не приходилось никогда раньше? Потом почувствовал, что не может больше быть здесь одни. Вдруг вспомнились кореши из морской пехоты. И те, что теперь были неизвестно где, и те, кого давно не было в живых. Подумалось страшное: какое же хорошее было для него время, эта всеми распроклятая война, когда он ни минуты не был один и ничего не боялся, потому что знал — нужен. Без него не обойтись никому, всей стране…

Глупые были мысли. При чем тут война… Война — прошлое, и он на ней — прошлое… Только не мог он больше один в этой комнате с тусклым светом через окно. Не мог… Не было у него сил.

Алексей поднялся, застегнул бушлат и, нацепив фуражку, направился на лестницу.

Выйдя со двора, он свернул не на Кузнечный, а в сторону Невского. Легко — ноши-то обычной за спиной не было — прошагал мимо бани и вскоре вышел на Невский. Здесь он повернул направо и двинулся к вокзалу, совершенно не зная, зачем туда идет.

Не доходя до площади, остановился. Напротив, на углу, высился забор, оклеенный афишами. Алексей знал — здесь должна быть построена станция метро. Но пока что еще не виделось ничего, а над забором возвышался огромный плакат: "Сделаем город Ленина краше, чем прежде". Возле забора какие-то женщины продавали цветы. Не цветы, а просто зеленые веточки. Да и в самом деле, какие сейчас могли быть цветы, откуда!

На Невский с обеих сторон Лиговской улицы со звоном сворачивали трамваи. Свистя колесиками по проводам, их обгоняли троллейбусы. Один вот из таких сейчас ведет его Анька. Он так и подумал: "Моя Анька". А с какой стати, собственно, его? Алексей зашагал через площадь к вокзалу. Наверно, только что пришел дальний поезд. От вокзального здания, растекаясь по трамвайным остановкам, шли люди с чемоданами, баулами, корзинами. Неказистой у многих была поклажа. Алексей заметил: какое еще множество было среди них в военном обмундировании! Одетые по форме офицеры, и офицеры уже без погон донашивали зеленые шинели военного времени. Эти, видно, спешили по домам, втаскивали с передних площадок бывалые, потертые чемоданы. Были тут и демобилизованные солдаты с вольно расстегнутыми бортами зеленых армейских бушлатов. Толпились и девушки. Кто в военной шапке, обвязанной сверху цветастой косынкой, кто в шинели, а на голове платок, иные в ватниках военного происхождения и армейских сапогах. Толпа была шумной и оживленной. Алексея поминутно спрашивали:

— Морячок, не скажешь, как добраться до Гатчины?

— Кореш, где военная комендатура?

— Не знаете, как ехать на Васильевский остров?

Знал он, в общем, не так уж много и, когда толкового ответа дать не мог, советовал обращаться к старикам, которых на улицах хватало.

Он дошел до вокзала и постоял с той стороны, где вокзал выходил на Лиговскую. С интересом смотрел на штурмом бравшиеся передние площадки трамваев. Стоял и думал о том, как давно для него кончилась война. Полагал, что и вообще для всех она прошлое, а вон ведь только сейчас выпускала из своих цепких рук этот стосковавшийся по дому народ. И вспомнился недавний утренний разговор с Галкиным у щита объявлений. Зря, кажется, беспокоился его сосед. Найдется еще кому поработать. Вон сколько здоровых рук цепляются за вагонные поручни.

Так же бесцельно, как прежде, он пошел по Лиговской улице. Вспомнил, что сегодня был день, когда действовала барахолка на Обводном канале. Не раз его туда таскал с собой Санька Лысый. Наверно, и сейчас он там. Поехать, что ли, туда? Все равно нечего делать.

Все же решил пройтись пешком хоть одну-две остановки. И как раз выглянуло солнце. Пригрело теплом.

По широкой, с высаженными посередине ее липами улице идти было легко и весело.

Так шел он вперед, никуда не спеша и забыв на время о своих горестях. Не обращал внимания на проносившиеся навстречу грузовики и на брызги, которые долетали до его брюк. Нет, он не шел на барахолку. Просто ему надо было куда-то идти, и он шел.

Неожиданно в нос ударило аппетитно-раздражающим запахом печеного хлеба. Он замедлил шаг и остановился. От удовольствия закрыл глаза. Запах горячего хлеба напомнил далекое: морозное утро в деревне. Он еще спит, в избе тепло. Давно затоплена печь. Теперь согрелись даже стены и можно откинуть полу старого отцовского полушубка. Пекут хлебы. Глаза Алешки закрыты, но он видит эти хлебы — пышные, серо-коричневые, с растрескавшейся коркой, обсыпанные сверху мукой. Ничего нет лучше горбушки с обжигающе горячим мякишем. Вспомнились и теплые буханки хлеба в дни, когда завозили их из пекарни прямо в часть. Такого хлеба моряки съедали больше положенной нормы. Хороший был флотский хлеб. Помнил он и другой хлеб, на "пятачке", — твердый, белый от инея, как расколотый булыжник. Тот хлеб рубили топором, кое-как отогревали и ели, так и не понимая, из чего он испечен.

Хлеб! Хоть и просидел Алексей всю блокаду на "пятачке", хоть и старалось командование, чтобы моряки силы не потеряли, а знал он, что значит хлеб для тех, кто оставался в городе, кто получал его одно время — в самый раз накормить пару голодных синиц. И что это был за хлеб? Теперь, говорят, такой только в Музее обороны города. Лежит на тарелке весов эта порция, чтобы никто о том кусочке, о тех днях не забывал.

Хлеб! Вот он. Самый его нормальный запах. Алексей даже улыбнулся, не открывая глаз. Пахнет, как тот, деревенский. Нет, скорее похоже на флотский.

Он открыл глаза. Показалось, очнулся от короткого чудного сна.

Откуда шел теплый запах хлеба?

Алексей стоял на тротуаре против булочной. Это была одна из самых больших булочных в городе. Две огромные витрины под сводами гранитных арок отгораживали ее от улицы. В одной из арок находилась дверь. Она поминутно отворялась и затворялась. Люди входили в булочную и выходили из нее, неся свежие буханки. Но нет, запах был слишком сильным, чтобы пробиваться сквозь двери. Левее высилась третья арка-ворота — вход внутрь высокого серо-гранитного здания, выстроенного незадолго до войны. Справа от входа поблескивала стеклом небольшая вывеска: "Хлебозавод Фрунзенского района". Вот откуда шел по улице этот нестерпимо влекущий к себе запах горячего хлеба.

Люди шли мимо. Иные из них спешили. Другие шагали неторопливо, и все непременно либо замедляли шаг, либо на короткое мгновение останавливались.

— Хорошо пахнет, а, служивый? — сказал Алексею остановившийся возле него старик, вероятно заметивший замешательство моряка.

Сказав это, старик пошел дальше. Что касается Алексея, то он будто прирос к месту. Он запрокинул голову и смотрел вверх. Над заводской стеной плыли разодранные в клочья облака. Надо было идти, а он все стоял. И тут, рядом с дверью в булочную, он заметил щит, а на нем объявление, какие теперь попадались на каждом шагу в городе: "Внимание демобилизованных из рядов Советской Армии! Хлебозаводу требуются…"

Он подошел ближе и стал читать объявление.

Много кто требовался заводу. Среди других значился и мастер-кондитер. Дошли, значит, и до кондитера. Пришло время. А вот монтер, электрик не требовались. Почему не требовались?.. Он же знал. Ему кругом твердили: с вашей специальностью сейчас… Да, вот и Галкин недавно… Галкин!.. Да ведь он же должен работать здесь, на этом заводе. Ну конечно же, сам говорил: тут поблизости… И, еще не отдавая себе полностью отчета в том, что задумал, Алексей решительно шагнул под арку.

— А ну, Глеб Сергеевич, поглядим, как вы отвечаете за свою агитацию, — проговорил вслух.

За аркой проходная. Сидит толстая тетка в военной шапке. Алексей — к ней.

— У вас тут работает товарищ Галкин? Начальник финансов, что ли?

Тетка пожала плечами, заинтересованно посмотрела на Алексея.

— Какой такой начальник финансов? Главный бухгалтер Галкин. Такой есть.

— В точку. Он самый. Можно до него?

— А вам зачем?

— Есть, значит, дело. Не козла, понятно, забивать.

Тетка опять взглянула на Алексея.

— Позвонить надо. Как ваша фамилия будет?

Указательный палец ее руки прошелся по списку служебных телефонов, лежащих перед ней под стеклом, и замер на трехзначной цифре.

— Алексей, скажите. Поморцев Алексей.

Вахтерша принялась набирать номер. Алексей ждал. По ту сторону провода сняли трубку.

— Товарища Галкина просют. Это с вахты говорят. Товарищ Галкин, к вам человек хочет пройти… Фамилия Поморцев… Алексей, говорит, Поморцев. Не знаю, по какому делу. Не докладывает… Так, так, хорошо. Пропустим.

Лестницу Алексей преодолел с необычной легкостью. Вот и коридор, табличка: "Гл. бухгалтер". Он взялся за скобу и толкнул дверь.

Глеб Сергеевич сидел в маленькой, заставленной шкафами комнате. На столе множество бумаг. Был он одет в знакомую гимнастерку. Встал навстречу Алексею.

Тот закрыл дверь и снял фуражку.

— К вам я, Глеб Сергеевич. Если нужны еще электрики… Помните, вы говорили… Там, у ворот, про мою специальность не написано…

Галкин все еще с интересом смотрел на Алексея. Потом, кивнув, сказал:

— Сыщется тебе работа, Алексей Прокофьевич, сыщется. Не беспокойся. Нам все теперь нужны. Цех фигурной выпечки восстанавливаем. Неважно, что там не написано.

Он протянул Алексею руку и добавил:

— Ну вот, значит, кончился демобилизационный период. Я ведь знал, что ты придешь. Ну, не к нам обязательно. Куда-нибудь, может, в другое место. Не могло быть иначе… Как же тебе дальше по-другому жить?

Санька Лысый искал Алексея.

Заходил в пивную. Говорили, что его нет уже третий день. Санька сокрушался, объяснял: до зарезу нужен. Ходил к Алексею домой. Один раз на звонок никто не вышел. Значит, в квартире Лешки не было, и вообще никого. Во второй раз повезло. Отворила старуха и сказала, что Алексея с утра теперь не бывает. Уходит куда-то спозаранку. Будто бы поступил на работу. Опять на работу? Санька не поверил. Спросил Аню, но и ее не было. Сходя с лестницы, Лысый думал: "Этого еще не хватало, неужели и верно работать пошел, дурак? Нет, быть не может!"

Затем Санька внезапно исчез. Не видно было ни в пивной, ни вблизи рынка, и на квартиру к Алексею больше не заявлялся.

А в живущей привычным порядком квартире были новости. Там затеяли на коллективных началах ремонт кухни и коридоров. Материалы на побелку и окраску раздобыл Галкин через ОРС своего завода. Долго искали маляра, чтобы был не пропойца с улицы, а человек, которому можно довериться. И подходящий маляр был найден. Он приходил в квартиру, качал головой, говорил какие-то отпугивающие слова про то, что потолки только мыть надо неделю, и прочее, но в конце концов о цене столковались. Мастер ушел, сообщив, что начнет работать в субботу, придет вместе с женой — своей помощницей, — и потребовал, чтобы к субботе кухня и все остальное было освобождено от лишнего.

Предстоящее обновление мест общего пользования обрадовало живущих в квартире женщин. До чего же им мечталось увидеть хотя бы кухню очищенной от блокадной копоти, с побелевшим потолком и заново выкрашенным полом, с которого исчезнет след кирпичной буржуйки, выложенной в первую военную зиму и сломанной лишь в прошлом году.

Но главным событием последних дней было что-то непонятное, случившееся в жизни обитателя комнаты рядом с кухней.

Началось это с утра после той ночи, когда квартира была разбужена шумом, происходившим в Аниной комнате. Напуганные женщины ожидали, что теперь подобное будет повторяться. Но опасения оказались напрасными. Аня, наверно боясь новых скандалов, куда-то скрылась. Ну, а без нее что шуметь Алексею? Но то, что он стал покидать квартиру с рассветом, одновременно с другими мужчинами, а возвращался лишь на следующее утро и спал целый день… То, что вдруг перестал уходить из дому со своим баяном… То, что вот уже который день не брал инструмент в руки. Все это удивляло и сбивало с толку.

Спрашивать Алексея, что с ним стряслось, никто не решался. Сам он ничего и никому не докладывал. Понятным было одно. Уходил он с раннего утра не на гулянку и не шляться по городу, а возвращался — это каждому, кто его видел в эти минуты, было ясно — в состоянии той спокойной усталости, которая отличает немало поработавшего человека.

Был вечер. В кухне гремели посудой и двигали столами. Алексей вышел посмотреть, что там делается. Увидел, как хлопочут женщины, перетаскивают из кухни посуду и убирают все лишнее, догадался, что происходит, но на всякий случай спросил:

— Ремонт, что ли, будет?

— Будет, будет…

Женщины ответили чуть ли не хором, а затем загалдели, объясняя, почему именно сейчас необходим ремонт. Казалось, что они доказывают это вовсе не Алексею, а каждая убеждает сама себя в том, как вовремя и к месту они обновляют квартиру.

Алексей постоял, посмотрел на взбудораженных соседок. Похоже было на аврал. Весело авралили бабки. Снимали со стен полки и шкафчики. Домашнее барахло, которое не трогалось отсюда черт те с какого времени.

— Помочь, может, что? — спросил он у Марии Кондратьевны.

Старуха отмахнулась:

— Да чего тут. Тяжестей нету. Сами мы… Иди уж.

А ему отчего-то не хотелось уходить. Алексей взглянул на ужас до чего черный потолок, на котором, как нитка паутины, провис такой же черный от копоти шнур, и вдруг сказал:

— Проводку менять никого не зовите. Я сделаю.

Сказал, повернулся и пошел в свою комнату. Закрыв двери, услышал, что в кухне затихли, да и как было не затихнуть… Женщины переглядывались — что же это такое происходит с беспокойным жильцом?

С Алексеем и вправду происходило нечто необычное.

Галкин сдержал свое слово. Неделю Алексей уже работал на хлебозаводе. Дежурный монтер-электротехник было его звание. Сгодилась приобретенная на флоте специальность. Ой как еще сгодилась! И сам прежде не думал, что так может получиться.

Но до чего же было непривычно с утра не валяться на койке, а спешить на работу, идти в темный еще час по скользким, тускло освещенным улицам, вешать свой номерок и шагать через двор, а потом в дежурную, принимать смену. Жил он до сих пор в свое удовольствие — что захочу, то и делаю. А тут не успевал подняться в "дежурку", как уже вызывали. Нужен монтер то в один цех, то в другой, то в управление. И скакал Алексей по лестницам с чемоданчиком, которым на время снабдил его напарник.

Электрохозяйство было старое. Лишь кое-где проводку успели заменить, а так многое держалось, что называется, на честном слове. Горит свет, и ладно. Алексей к такому на флоте не привык. Вступал он в споры, требовал материалы. Были — давали, не было — выкручивайся как хочешь сам. И он научился выкручиваться. Что удавалось, чинил добротно и обстоятельно, как там, на флоте, когда от ремонта порой зависела и сама жизнь. За несколько дней новый монтер, бывший морячок, понравился и начальству, и тем, кто его узнал на заводе. Работали тут все больше женщины. Старые, пережившие голод работницы и молодые девчата из деревни или демобилизованные. Вскоре он заметил — иногда его вызывали, можно сказать, зазря. Позовут девчонки и скажут: "Погляди, пожалуйста, искрит вроде у нас…" Он посмотрит. Ничего не искрит. Тогда стал понимать — звали из озорства, желая поглядеть на него, что ли… Решил он такие штучки пресечь в корне. Однажды сказал заигрывающим с ним девчатам: "Ничего тут нет. Одна трепотня. Еще раз напрасно вызовете — гореть будете, не приду".

Поймал себя на мысли вскоре, что, на кого ни посмотрит из заводских молодых женщин, невольно сравнивает их с Аней, и всегда в ее пользу. Аня лучше, так думалось постоянно, и вообще, черт знает почему, о ней думалось все время. Идет он утром по переулку, навстречу спешат навьюченные бидонами молочницы, а он думает о ней. Стоит на стремянке где-то под потолком, зачитает концы для соединения — и опять мысль: "Где же она, куда делась?" В столовой сидит в ожидании щей, жует свежий хлеб, а в голове опять Анька и тот, будь он неладен, вечер, когда он поднял шум… Гнал он ее из головы, хотел забыть. Нет, не получалось. Думалось о ней и денно и нощно. Сам не понимал. Никогда еще такого с ним не случалось. И тревожное приходило в голову. Ну а если ома совсем не вернется, съехала с квартиры? Не найти ему ее. А возможно, и вообще она с другим. Становилось от этих мыслей не по себе.

Но еще хуже бывало дома.

Лишь оставался у себя в комнате — только и прислушивался. Хлопнет дверь с лестницы — не Анюта ли это вернулась? Придет Алексей домой с работы и снова слушает, нет ли ее у себя, а может, она приходила, пока его не было. Появилась в ту ночь, когда он поднял аврал, и с тех пор снова исчезла. Спугнул он тогда их с подружкой, как пташек.

Пробовал в такие минуты опять взяться за чтение, но не читалось. Вынимал из футляра баян — редко стал брать его в руки, — пробегал пальцами по кнопкам, да что-то не игралось. И баян опять укладывался в футляр.

И такая вдруг брала тоска, хоть беги, было бы куда бежать. И понимал тогда, что лишь один человек мог бы сейчас его понять. Отругать за дурость, а потом простить и приласкать, позабыв старое. Была этим человеком Анька — Анюта. Ну разве не порадовалась, не улыбнулась бы тому, что поставил он себе заслон на пути в полуподвал на Кузнечном и носится с утра с контрольной лампой по хлебозаводским цехам?

А тут еще подкатило.

С чего это началось? Ведь, кажется, совсем позабыл о своей прежней деревенской жизни, а тут… С тех пор как тогда вдохнул запах печеного хлеба, будто такого же, с горячей ломкой горбушкой, которого ждал от матери, когда она пекла хлебы. Не давали покоя, все вспоминались Анькины слова: "Мать у тебя есть?" И стыд. Казалось, совсем потерянный стыд врезался в душу. Как же он так? Словно и не было у него никого на свете, кто о нем думал. Мать. Она-то как же? Может, ждет его не дождется. В деревне, верно, его уже схоронили. Числят в пропавших без вести. Не один он такой оттуда. Но мать не числит. Мать, понятно, надеется, что жив. Глядит, наверно, в окошко на хромого почтаря дядьку Филарета, нет ли ей чего от Алешеньки, а он вон тут здоровехонек.

Здоровехонек?!

Потому ведь и не писал ничего, что считал себя теперь к делу негодным. Со злости тогда перестал посылать домой бумажные треугольники. Не хотел возвращаться инвалидом. Вот, если б с победой, как старики говорили: грудь в крестах. А такой… Кому он был нужен такой? Только чем дальше шла жизнь, тем все больше понимал Алексей: а ведь нужен еще, нужен. Вон и на хлебозаводе оказался нужен, и еще как! Кто его уверил в том, что он человек конченый? Не Санька ли Лысый? Нет, тот говорил, из инвалидности можно свою выгоду извлечь. У Саньки это, как и все, по-подлому. С Санькой было теперь отрезано навсегда. Ну его к чертям! Видеть его хитрую рожу больше не хотелось.

И опять думалось: "Мать-то, конечно, ждет".

Как-то вышел у них разговор с Галкиным. Встретились в обеденный перерыв в столовой. Сидели за одним столом. Оба ели винегрет. Небогатый был выбор закусок в заводском буфете. Зато хлеба уж давали достаточно.

— Ну, как работается? — спросил Глеб Сергеевич, когда с винегретом было покончено. Ждали, пока им принесут суп.

— Работаем, — отозвался Алексей. — Делаю что положено.

— Не трудно?

Алексей искренне засмеялся:

— Чего же тут трудного? Ржавые ящики с рубильниками на новые менять. Это, Глеб Сергеевич, нам не задача.

Помолчав и о чем-то подумав, Галкин сказал:

— Завод наш — один из городских первенцев. Год-два, и начнем его переоборудовать. Придет время — перейдем на полную автоматику. Никакие кренделя тогда никто здесь руками не станет лепить. Идет уже о том разговор. Назначена специальная комиссия.

Принесли суп. Ели молча. Алексей опростал тарелку быстро. Галкин помедленней. Когда и его тарелка опустела, продолжал, как бы вернувшись к прерванному разговору:

— Я вот к чему. Хотел сказать, что тогда, после реконструкции, все у нас будет электрифицировано. Самая главная фигура станет здесь электрик.

— Высокой квалификации понадобятся люди, — согласился Алексей, понимая, что речь идет об инженерах и техниках. Хотел этими словами объяснить, что, разумеется, он тут ни при чем. Его дело скромное — монтерское.

Но Галкин, оказалось, начал разговор неспроста. Поднял голову, поглядел в упор на Алексея и спросил:

— Где же мы возьмем этих, высококвалифицированных, с улицы позовем, что ли? Свои кадры нужны.

Вместо ответа Алексей пожал плечами, а про себя подумал, что Галкин-то вовсе был не таким замкнутым, как показался ему поначалу в квартире.

— Сколько тебе лет, Алексей?

Он называл его на "ты", и получалось это у Глеба Сергеевича как-то естественно. На "ты" обращались к нему и другим ребятам на фронте их командиры, и не было в том ничего обидного. Даже так считалось: если заговорил вдруг комбат с тобой на "вы", что-то тут, значит, неладно. Чем-то он недоволен. Неспроста это "вы" появилось, хоть и было уставным. И потому сейчас обращение Глеба Сергеевича на "ты" обрадовало. Повеяло чем-то знакомым, уже позабытым. Алексей поспешно ответил:

— Двадцать пять. Двадцать шестой уже…

Галкин улыбнулся, потом опять стал серьезным и, как бы думая о чем-то своем, продолжал:

— Квалификация у тебя, конечно, есть. Монтер ты, говорят, хоть куда, только что же тебе на том останавливаться… Жизнь теперь, после войны, пойдет… За ней лишь поспевай.

Алексей понял — вон куда клонит.

— Так у меня же образование… — несколько растерянно продолжал он. Но Галкин, казалось, только того и ждал.

— Ну, понятно, образование у тебя невысокое, — закончил он как бы за Алексея.

Потом поговорили еще о разном. Когда Галкин поднимался из-за стола, он, будто невзначай, бросил:

— А что касается образования, так оно во сне не приходит, а голова у вас, Алексей Прокофьевич, на плечах, и, по-моему, ничего голова.

Так и разошлись. Больше между ними в те дни разговора не было, хоть встречались в квартире. Но сказан-ное Галкиным не забывалось. Нет-нет да и подумывалось Алексею, верно ведь сказал сосед: голова — не нога, голова у него в порядке, и руки тоже действуют как надо. Что, если и верно взяться без дурости за ум, пойти подучиться?.. Может, и не поздно еще? А сумеет ли, вытянет ли он? Ведь отвык учиться… С кем бы посоветоваться? И опять подумалось об Ане. Будь бы она здесь, рядом, она бы уж обязательно рассудила, что делать. Чуткая она, умная…

Но Ани не было.

Пришел день. Алексей решился написать письмо домой.

Не мог больше молчать. Получалось — словно скрывался. Возвратится ли он к себе в деревню, съездит ли на побывку — неизвестно, но о том, что жив и здоров, написать время настало. Тем более что теперь он при деле и на инвалидное положение жаловаться нечего. Демобилизовался, дескать, работает, как другие, и все тут.

Зашел как-то на почту и купил несколько листков почтовой линованной бумаги. Жесткая была бумага, сине-серого цвета. Не письма писать, а селедку заворачивать. Но другой бумаги не продавалось. Ладно, решил, сойдет и такая.

Взял и конверт с маркой. Хотел тут же присесть за стол рядом с другими. Писали люди куда-то письма. Но, подумав, на почте этого делать не стал. Что и как написать, сразу и не сообразишь. Сложил листки пополам, меж ними конверт, чтобы не мять ни того ни другого, и понес все это почтовое хозяйство домой.

Алексей попросил у Марии Кондратьевны чернил и ручку. Знал, что старуха получает письма и сочиняет на них ответы.

Мария Кондратьевна отозвалась охотно, вынесла ему старинную чернильницу без крышки, на подставке из черного мрамора, с бронзовыми ножками, а ручку, в противоположность тому, самую современную, тоненькую, школьную.

Отнес это все Алексей к себе в комнату и поставил на подоконник. Пододвинул к нему табуретку и, усевшись, принялся было писать. Обмакнул перо в чернила, поглядел на него, чтобы не накапало на бумагу, и вывел над верхней линией голубоватого листочка:

"Здравствуйте, мама!"

И вдруг мелькнула тревожная мысль. Незнакомо защемило сердце. А жива ли она?.. Да нет, конечно жива.

С чего бы!.. Мать совсем была еще не старой. Живет и ждет не дождется от него вестей. Пора, давно пора отозваться.

Подумал и продолжал:

"Пишет вам, мама, пропавший ваш сын Алексей и очень извиняется, что не подавал так долго о себе никаких сведений. Была тому, мама, серьезная причина. Я был ранен немецко-фашистским снарядом, и никто не знал, выживу ли. Ну, что было писать. Только вас зазря пугать. Лучше было числиться в пропавших без вести.

Болел я долго и все думал, как полегче станет, так и напишу вам. Чтобы уже не было вам большого беспокойства и слез".

Алексей оторвал руку от бумаги и тяжело вздохнул. Письмо шло трудно. Должен был и мог бы написать давным-давно. Но разве было ему что писать? Разве мог он сообщить матери, в каком находится положении, и написать про жизнь, которую вел? Нет уж, лучше пусть мать про то ничего не узнает. Сгинул вроде с глаз. Ничего о нем не известно. Так-то ей, может, и легче ждать и надеяться.

Посидел еще. Поглядел через запылившееся стекло на небо. Медленно плыли над колодцем двора серые облака. Те, что потемнее, бежали ниже и быстрее. Светлые повыше шли, медленней. На миг пробилась брешь с голубой полыньей неба и тут же затянулась туманной пленкой.

Снова обмакнул перо и начал новую строку:

"А теперь я, мама, вполне здоровый…"

Про инвалидность свою и вовсе решил не писать ничего. К чему?.. Мало ли домой вернулось инвалидов. Что он за особенный! Вон и по лестнице бегом скачет. Усмехнулся. Сам удивился своим мыслям. Ведь еще недавно скажи бы кто-нибудь ему такое — ох и дал бы он тому жару!

"Медицина меня вылечила, мама. Живу я в городе Ленинграде, за который…"

Хотел Алексей написать "проливал кровь", но остановился и написал: "…за который воевал и сдерживал поблизости его врага почти всю блокаду. А какое тут положение было, вы теперь и сами знаете, потому что это больше не секрет и про все, что люди здесь пережили, теперь передают по радио…"

Писать стало легче. Алексей продолжал:

"Сейчас я демобилизованный военный моряк, а работаю по специальности электрика, которой обучился на флоте. Понятно, тут работа другая, но все же, чему учили, пригодилось, и монтерить вполне могу. А если захочу, мама, то повышу свою техническую специальность…"

Перестав писать, он представил себе, как мать дрожащими руками раскрывает конверт и читает его письмо. Увидел, как потом она ходит с письмом по домам и читает вслух соседям, утирая глаза и делясь тем счастьем, что он, ее Алешка, жив и вот находится в Ленинграде, работает монтером, а в дальнейшем…

И тут Алексей задумался. А что в дальнейшем?.. Что с ним будет дальше?.. Так и покатится его одинокая жизнь. Если бы мог написать матери, что он теперь не один, женился и как-нибудь соберется погостить со своей женой.

С кем это он поедет, с какой женой?

Анька! Она, конечно. Только она. Ведь решил же, говорил ей, что все — никого ему больше не надо. Неужели не поймет его, не простит той дурости? Должна понять. Обязательно должна. Знает же, не так он к ней, что покрутить — и в сторону. Не может она не понимать, что хочет он с ней всерьез, так, чтобы рядом в жизни.

Встал, заходил по комнате. Не было сил больше ждать.

Найти Аньку. Найти! Увидеть сейчас же! Во что бы то ни стало отыскать обязательно, где бы она ни пряталась. Сказать ей все, что думает. Ну чего она дичится? Зверь он, что ли?!

Опять подошел к окну и снова посмотрел на небо. Все так же куда-то бежали и бежали смешавшиеся облака, только голубые разрывы виднелись теперь чаще.

И тут он окончательно понял, что не сможет дальше продолжать письма матери, пока не увидит Аньку и не выложит ей всего. Всего того, что сейчас сил нет как ему необходимо ей сказать.

Найдет ее. Не Алешка он Поморцев, если не найдет!

Не прошло и четверти часа, он шагал в сторону Невского. Точного плана поисков еще не было, но он знал, что найдет Аню. Найдет, чего бы это ему ни стоило. Не мог он жить дальше, не повидав ее.

Знал — Анька водит первый номер троллейбуса. В нем ее и нужно искать. Может, и повезет ему.

Добрёл до проспекта и перешел на его солнечную сторону. Скользил под ногами покрытый прозрачной корочкой, растрескавшийся асфальт. В воздухе легкий морозец. Алексей шел, твердо ступая. Он так научился ходить на своем протезе, что не сразу заметишь, что нет ноги. Хромает человек, не больше того.

Подходили к остановке троллейбусы, тяжело тормозили. От торможения их заносило вправо. Туго надутые колеса глухо ударялись о гранитный борт тротуара. Троллейбусы замирали, скрипели и дребезжали бывалые двери. Выходили и входили пассажиры. Троллейбусы рвали с места, искря колесиками у проводов, бежали дальше по проспекту.

Уже три первых номера прошли мимо Алексея. Он стоял в стороне и вглядывался через ветровое стекло в лица водителей. Анюты за баранкой видно не было. Еще один… Нет, за стеклом тонколицая женщина в меховой шапке с висячими серьгами. И что вырядилась! Опять подряд два первых. Нет, не она, не видно Анн, не видно.

Он порядком продрог. Теперь уже заодно не пропускал и другой маршрут. Могли же и пересадить ее на другой маршрут. Кто их там знает… Но нет, не виделось и там. Алексей принялся подсчитывать, сколько времени нужно троллейбусу, чтобы пройти от точки до точки. Еще минут десять для стоянки на кольце. Долго ли нужно стоять здесь, чтобы понять, чтобы убедиться — это не ее смена. Тогда он уйдет и вернется сюда же вечером. Подсчитать было нетрудно. Решил ждать, пока перед ним снова не поедут те же водители. Стал внимательней вглядываться в сидящих за баранкой, чтобы узнать, когда те же, что были, проедут остановку. В промежутках, пока троллейбусов не было, согревался, прохаживался вдоль стены дома, где была сосисочная. И тут вдруг увидел: из сосисочной вместе с паром на проспект выплыл Санька Лысый с каким-то типом в пальто с меховым воротником. Вид Санькиного знакомого был солидный — откуда такие связи? В руках небольшой чемоданчик. Он что-то говорил Лысому, и тот, вслушиваясь, часто кивал головой. Алексей отвернулся и стал рассма-тривать через стекло людей, сидящих за столиками в сосисочной. Чего ему сейчас никак не хотелось, так это встречи с Санькой. В отражении стекла он увидел, как Лысый и человек в шубе прошли за его спиной. Санька его не заметил. Меж тем к остановке подходил еще один троллейбус. Алексей обернулся — первый номер!

Хоть и ждал он этой минуты и надеялся на нее, а тут вздрогнул. За ветровым стеклом троллейбуса сидела Аня. Не было никаких сомнений — она! Ее русые волосы до плеч под солдатской шапкой. Ее застегнутое на большие пуговицы пальтишко и знакомый голубой шарфик на шее.

Подкатила к остановке и, продолжая глядеть вперед, отворила двери. Троллейбус ровненько подошел к самому тротуару, и его ничуть не занесло. Алексей метнулся за спины пассажиров и, хотя имел право на вход с передней площадки, устремился в хвост вагона. Главным было, чтобы она не увидела, что он сядет в троллейбус.

Но что это, почему не все входят в машину? Возле задних дверей происходила какая-то сутолока. Он услышал, как кондукторша объявляла:

— Граждане, вагон идет только до Штаба!.. Только до Главного штаба… Садитесь в следующий…

Пробившись через замешкавшихся, он все-таки успел ухватиться за поручень и вскочить в троллейбус.

— До Штаба только едем, — повторила кондукторша.

Ему не надо было брать билеты, и он прошел вперед. Внезапно сделалось жарко. Как-то незнакомо щемило в груди. Алексей подошел к кабине. Теперь перед ним была дверь, отделявшая водителя от пассажиров. Он видел руки Ани, державшие троллейбусную баранку. Дешевенькое колечко с синим камнем засветилось на одном из ее пальцев, отражая пробившийся сквозь облака в троллейбусное стекло солнечный луч. Ноги Ани в поношенных и, как всегда, старательно начищенных сапогах нажимали большие закругленные педали. Он испытывал чувство какого-то раньше неизвестного ему страха. Шли секунды, троллейбус неторопливо катил по уже начавшей оттаивать дороге. Впереди улицу не на месте собралась переходить какая-то пара. Он — в офицерской шинели. Она — в кожаном пальто и шапке-папахе. Аня дала сигнал. Молодые люди задержались возле тротуара.

Заметила ли она его? Должна была заметить. Перед ее глазами было зеркальце, позволявшее наблюдать за тем, что творилось в троллейбусе. Он продолжал стоять и следить за каждым ее движением. Видел носки ее сапог, коленки в серых чулках в резиночку — пальто внизу распахивалось, и юбка доходила лишь до коленок. Видел ее руки… Знакомые ее руки. И тут заметил, как вспыхнула ее до тех пор бледная щека. Она увидела его, узнала.

Алексей взялся за ручку дверцы. Дверца оказалась не запертой изнутри. Он повел ее влево и раздвинул. Теперь между ним и Аней не было никаких преград.

Именно в этот самый момент троллейбус затормозил на перекрестке и стал. За спиной Алексея столпились люди, собиравшиеся выходить у Литейного проспекта.

— Анюта! — позвал Алексей.

Она не обернулась, хотя сейчас могла бы, но, как ему показалось, щеки ее запылали ярче.

— Анюта, — повторил он, — это я.

— Затвори двери, — сдавленно сказала она, по-прежнему не оборачиваясь. Зажегся зеленый фонарь светофора. Аня нажала на педаль — троллейбус двинулся к остановке.

Пассажиры выходили на тротуар. Кондукторша громко сообщала, что троллейбус идет только до Штаба. Алексей продолжал стоять за спиной Ани.

Лишь тронулись с места, он снова взялся за скобу дверцы. Ведь Аня не заперла ее.

— Анюта, — повторил он. — Забудь. Я не могу без тебя… Ну куда ты подевалась, в самом деле!

Она не отвечала, но теперь не затворяла дверей. Он надеялся — сейчас будет перекресток у Аничкова моста и он успеет сказать ей все, что надо было сказать. Но мост, как нарочно, проскочили с ходу. Троллейбус уже приближался к Садовой улице.

— Анюта, а Анюта, вернись, — продолжал он. — Вернись, я человеком стану. Может быть, стал уже. Все, все теперь… Вернись, проверишь… Не могу без тебя.

За ним столпились те, кто выходил на Садовой. Алексей посторонился, пропуская пассажиров. Как он их сейчас ненавидел! Ведь говорят же людям, что не идет. Нет, лезут и лезут… Больше всего он боялся, что Аня сейчас возьмет и запрет двери. Но она не сделала этого, и, лишь поехали дальше, Алексею прибавилось смелости.

— У нас в квартире ремонт замыслили. Вот тебя только ждут, — неизвестно зачем выдумал он, снова заполнив собой узкий проем дверцы.

И тут увидел, как дрогнула зарозовевшая щека. Не оборачиваясь, Анька улыбнулась:

— Для того и искал меня?.. Послали новость сообщить?

Он было чуть не взорвался. Кто его пошлет! Такого не дождутся. Не знает его, что ли? Но тут же понял — она из озорства. Позлить его малость… И верно, уже перестала улыбаться. Тряхнула рассыпанными по спине волосами и совсем не смешливым тоном сказала:

— Врешь ты все. Не верю я тебе. Затвори двери.

— Не затворю. Не гони ты меня, бесчувственная… Я матери письмо написал. И про нас с тобой написал. Не могу без тебя, слышишь, Анька?!.

— Это я-то бесчувственная? Матери написал, что человеком стать собираешься? Напиши. Обмани и ее тоже.

— Морячок, а морячок! — закричала с хвоста кондукторша. — Ты чего там увлекся… С вожатым разговаривать не полагается. Выходить пора. Дальше не едем.

В этот самый момент, воспользовавшись короткой остановкой, Аня резко обернулась:

— Домой приду. Нужно мне домой все равно…

Но Алексей не слышал этих слов, не вникал в них. Он понимал одно: значит, придет, придет. Нужно ждать. Она велит ему ждать. Он дождется… Втиснулся грудью в кабину, только и спросил:

— Скоро?

Ответила:

— Не знаю. А теперь выходи. Ну, быстрее… Нельзя тут.

И раскрыла перед ним механические дверцы. Нарушая закон, раскрыла не на остановке троллейбуса.

Не скажи бы она последних слов, показалось бы, что гонит, не простила и не простит, а эти "нельзя тут", может быть, и не зачеркивали его объяснений…

Он выскочил на дорогу. Дверцы затворились, и троллейбус взял с места. Алексей стоял на дороге, глядя вслед машине. Через стекло на него, не понимая, с чего он тут вышел, удивленно смотрела кондукторша.

Выждав момент, он зашагал к тротуару. Солнце, освободившись от облаков, по-весеннему прогревало стены домов. На потускневшей, облупившейся краске кое-где еще бледнели трафареты: "…во время обстрела… сторона… опасна". Никто не обращал внимания на стершиеся слова. Люди не спешили, радуясь редкому солнцу. Лед на тротуарах подтаял, превратившись в слой грязноватой кашицы. Шагать можно было без предосторожностей.

В квартиру со своими захваченными наспех пожитками Аня вернулась на утро следующего дня. Ахнула, зайдя в кухню и увидев синеющий непросохшей побелкой потолок. Шел ремонт и в коридоре. Там на одной из стен были уже наклеены дешевые, в цветочек, обои.

Дома была одна Мария Кондратьевна. Встретила она девушку приветливо. Из любопытства спросила:

— Где же пропадала-то? Вроде редкого гостя у нас стала. Видишь, чего без тебя затеяли?

— Неудобно, что без меня, — сказала Аня. — Я и не знала. Я во всем буду участвовать. Нехорошо. Вы и мое, вижу, переносили.

— Э, да чего тут твоего-то… Много нажила? — рассмеялась старуха. — Я твое в стол сложила, на него газетку, и все. Новости у нас есть, Анна.

— А что? — насторожилась девушка.

— Газ будут проводить. Вон гляди, уже пометили, где плита. Две у нас поставят. Жарь, пеки…

Она умолкла, пережидая, пока Аня с интересом смотрела на непонятные знаки, начерченные на стене газопроводчиками. Потом старуха продолжала:

— И еще новое. На работу пошел наш-то, — она кивнула головой, указав глазами на дверь комнаты Алексея. — Не знаю уж, надолго ли. И спрашивать боимся, не сглазить бы, — снова помолчала. Но распирало, видно, желание поговорить. Может быть, и было теперь у нее, одинокой, это единственным удовольствием. Летом хоть на скамеечке во дворе со старухами посидишь, а зимой, на морозе, какие разговоры. Задумавшись, она продолжала: — Парень-то он не богом проклятый, нет… Война искалечила. Вот и мечется, мечется. Себя терзает и других обижает… А поглядеть, злобы в нем нет. Так, петушится от обиды на жизнь. Не сгорит от водки, так выберется. Видела я таких после гражданской войны, и того хуже были, а потом ничего, сгладилось… Человеку одному, особо мужчине, жить вроде кошки бездомной. Дичают они… Вот что я тебе скажу, слабые они без женщины. Другой и скатывается.

Мария Кондратьевна вздохнула и, не ожидая, что по этому поводу скажет Аня, пошла к себе, тяжело переступая отечными ногами, каким-то чудом втиснутыми в совсем небольшие тапочки.

Аня осталась на кухне. Стояла и думала, просто ли так, от скуки, высказала ей все это Мария Кондратьевна или, повидавшая много в жизни, она хотела дать понять, что вовсе не осуждает Аню за то, что она пожалела Алексея, а может быть, и наоборот — считает ее легкомысленной, не понимающей, что приласкать легко, распознать труднее.

Потом Аня пошла к себе. В комнате, пока ее не было, набралось пыли. Аня надела старую вылинявшую кофту-распашонку и стала вытирать пыль. В кухне звякнул колокольчик. Раз, два… Звонили осторожно. Аня прислушалась. Нет, это не Алексей. В коридоре скрипнула дверь. Мария Кондратьевна зашлепала на кухню. Аня слышала, старуха отперла двери. Недолго с кем-то говорила. Потом двери снова закрылись. Хлопнула вторая дверь. Мария Кондратьевна ушла к себе, и все стихло. Не прошло и пяти минут, послышался звонок с другой стороны, с парадной. Кто-то осторожно нажал кнопку пять раз. Ко мне! Кто бы это мог быть сейчас? Аня торопливо скинула старую кофту и натянула другую, получше. В двери снова позвонили. Так же осторожно пять раз.

Кто же это?..

Она заспешила в переднюю, щелкнул старый замок, который в квартире почему-то называли французским. Аня распахнула двери на площадку. Там стоял Санька. Тот самый Санька Лысый, как его называл Алексей, с которым они тогда явились в злополучный вечер. Аня сразу узнала Саньку. Был он в той же шинели. С улыбочкой приподнял плоскую кепчонку В руке сжимал ручку небольшого чемодана с двумя замками, белеющими в тусклом свете лестницы.

— Приветствую, Анечка, — торопливо заговорил Санька каким-то заговорщическим полушепотом. — Леши, понятно, нет. На работе… Вкалывает по восстановлению хозяйства. Честь героям труда!.. Я, понятно, к нему… Вот, надо чемоданчик пристроить. Можно, поскучает, а вечером я загляну к Лехе. Вечером-то будет, надо полагать…

— Нет, и вечером, наверно, не будет. Он сутками работает, с утра ушел, — сказала Анн.

Она не знала, когда ушел Алексей, но до чего же ей неприятен был этот заискивающе улыбающийся облизанными губами Санька! Что-то настораживающее виделось во всем его поведении, как он был сейчас не похож на наглого, самоуверенного, каким был в тот вечер. Казалось, что Санька откуда-то улизнул, но еще не чувствовал себя в безопасности. Он даже успел оглянуться в темноту лестницы, будто хотел удостовериться, что за ним не следят. За разговором он умудрился проникнуть в переднюю и потянул дверь, чтобы затворить ее за собой.

— Тогда позволите, Анюточка, у вас оставлю, — залебезил Санька, — смотаться мне надо срочно в одно место, так чтобы зря не таскать.

Он уж было собирался пройти в ее комнату, но Аня преградила дорогу:

— Я тоже сейчас уйду и приду не скоро.

— Ну и ладно. Успеется. Я вечером…

— И вечером не буду.

— Что за беда! Пустяки, так, тяжесть лишняя… Завтра загляну. Вы не беспокойтесь.

Видно было, что Саньке во что бы то ни стало хотелось оставить чемодан в квартире, и Аня поняла, скорее почувствовала, что ни в коем случае не должна его брать.

Санька Лысый устало и как-то затравленно вздохнул. Несколько секунд он молчал, будто раздумывал. Потом сказал:

— Ну, ладно. Я у него поставлю, у него не запирается, я знаю… Но у вас в квартире такой народ… Сомневаться не в чем… Ленинградская публика. Проводите меня, Анечка, чтобы никаких…

Он было уже хотел обойти ее и двинуться по коридору, но тут увидел, что Аня не хочет его пускать дальше передней.

— Нет, и у него теперь запирается, — глядя на Саньку в упор, продолжала Аня. — И ключа он не оставляет.

— Врешь ты все, — внезапно перейдя на "ты", проговорил он сквозь зубы.

Лицо из угодливого вдруг сделалось недовольным. В белесых глазах вспыхнул злой огонек.

— Ну, чего боишься, чего боишься! Говорят же тебе, что до вечера. Не сделаешь, Леха придет, ну и даст тебе…

Он поставил чемодан на пол.

Они были один на один в квартире, где находилась еще только старуха, но у Ани откуда-то достало смелости. Она видела — перед ней стоял тип, способный на все. Стоял и, глядя на нее, хотел запугать. Но именно потому, что он хотел ее запугать, Аня не испугалась.

— Забирайте свой чемодан и уходите, — нарочито громко сказала она. Так громко, что могли слышать и на лестнице — вторые двери оставались растворенными. — Берите, и все!.. Будет он дома, тогда сами договоритесь.

Санька вытаращил на нее глаза. Они были какими-то ненормальными. Наверно, хотел сломить ее упорство и этим сумасшедшим взглядом заставить слушать себя.

И как раз в эту минуту в коридоре появилась и встала вблизи выхода в переднюю Мария Кондратьевна, заинтересовавшаяся тем, что тут происходит. Как только Санька увидел старуху, он опять стал прежним, тихоньким и любезным. Скорее всего, в его планы входил разговор с Аней один на один. Он схватил чемодан.

— Ну что же, раз нет, извиняюсь, конечно… — заговорил прежним тоном, — не обижайтесь, что потревожил… Был, как и не был. Потом наведаюсь, когда Алексей Прокофьевич будет дома.

Аня растворила дверь на лестницу. Санька ловко, воровски проскользнул в нее. Мягко звякнул замок. Аня затворила вторую дверь, но чувствовала: Санька еще не ушел. Он о чем-то раздумывал там, на площадке. Она напряженно вслушивалась. Наконец по лестнице простучали быстрые осторожные шаги, хлопнула внизу дверь на улицу. Ушел!

Аня пошла к себе. В коридоре все еще стояла Мария Кондратьевна.

— Кто это, приятель Алексеев, что ли? — спросила она. — Настырный какой. Я ж ему сказала — нет дома, а раз нет, к нему нельзя. Дак кругом сюда обошел… Знаешь его, что ль, ты, Анна?

— Знаю.

— Знаешь, так чего же чемодан не взяла?

— Не надо.

— А может, и верно, не надо, — легко согласилась старуха. — Кто он хоть, ведаешь?

— Знаю. Темный тип.

— А-а-а, — понимающе закивала Мария Кондратьевна, хотя тут-то скорее всего и не могла ничего понять. Была она от природы нелюбопытной и обладала тем врожденным тактом, который отличает простых русских женщин. Ничего больше не говоря, старуха тяжело вздохнула и пошла по коридору в свою комнату.

Аня вернулась к себе. Хотела было снять кофту и продолжать уборку, но против желания опустилась на стул и задумалась. Приход Саньки Лысого вызвал в ней тревогу. Что-то недоброе, подозрительное было в его появлении. Неужели и Алексей с ним?.. Может, бежать ей от него, пока не поздно? Да нет же, нет, не такой он… Ведь искал он ее. Каким она его увидела в троллейбусе!.. Поверила ему. Неужели зря? Что же ей делать, что делать?!

Мысли пошли вразброд, и, чем Аня больше задумывалась, тем больше брал ее страх за Алексея. Вовремя ли она вернулась? Не слишком ли для них обоих поздно?

В тот же день Алексей должен был прийти домой утром. Но его попросил отработать до вечера напарник, у которого были какие-то неотложные домашние дела. Алексей легко согласился. Лучше уж коротать время на заводе, чем в одиночестве в своей комнате.

С работы он возвращался в одиннадцатом часу. Неторопливо шел по Лиговской улице. От нечего делать поглядывал на витрины редких магазинов. Витрины светились тусклым дежурным светом, и смотреть в них было нечего. Алексей пошел дальним путем, через Невский. И на проспекте в этот час уже было мало пароду. Полупустыми двигались освещенные изнутри трамвайные вагоны. Огни фонарей желтой цепочкой уходили вдаль и терялись во тьме вечера. С площади свернула и, стрекоча моторчиком, побежала в сторону Литейного маленькая машина-такси. Были они еще редкостью. Парк такси состоял из трофейных лимузинов, низкорослых и тесных. Неуютным был Невский проспект в этот поздний час и ничем не манил Алексея.

Домой он поднялся по лестнице со двора и отворил двери. Прошли времена, когда приходил в первом часу, забывая ключи, и стуком будил всех квартирных соседей.

Алексей прошел к себе. Снял бушлат и хотел уже его повесить на гвоздь, когда услышал, как за стенкой кто-то передвинул стул. Аня!.. Значит, явилась. Алексей замер, не показалось ли ему? Но за стенкой Аня прошла по комнате. Конечно же она. Ее, только ее походка.

— Анюта!

За стеной молчали.

— Анюта, ты?

— Ну а кто же еще!

— Анютка!

Она была здесь, рядом. Слишком долго казалось идти по коридору, стучать ей и ждать, пока отворит двери. Не отдавая отчета в том, что делал, Алексей схватился за скобу забитой двери, еще недавно заклеенной им. Рванул на себя. Выскочил и ударился об пол загнутый гвоздь. Алексей уже был в Анютиной комнате. Потом, много позже, он не раз задумывался над тем, как на такое решился. Ведь она могла испугаться и закричать, и опять бы все пошло кувырком. Но Аня и не подумала кричать, а может, и не удивилась его выходке, потому что именно этого и ждала от него. В комнате прибрано. Лежала на столе раскрытая книга, и приглушенно звучала музыка из черной тарелки репродуктора.

— Делай что хочешь, хоть милицию зови. Не уйду от тебя.

Вместо ответа улыбнулась, неожиданно спросила:

— Ну, послал письмо матери?

— Послал, — уверенно кивнул Алексей.

— Что написал?

— А-а, что…

Он не знал, говорить ли ей. Решился и продолжал:

— Женюсь, написал, вот что… Ну, а теперь гони, если хочешь… Матери наврал, последний тогда я подлец… Ну так прогоняй, если не так. Соседей зови, участкового, кого хочешь… Сам не уйду!

Заблестели Анькины глаза. Вдруг она весело засмеялась. Так весело, как, кажется, не смеялась при нем никогда. Потом, сдерживая смех, проговорила:

— Сумасшедший, ну сумасшедший… Ведь отворено. Жду тебя… — И, подойдя к нему, прижалась щекой к его груди, сцепив руки под подбородком. Смеха больше не было. Тихо, доверчиво заговорила: — Ждала тебя, ждала, Леша… Не обмани меня. Боюсь я, боюсь… Только и мне теперь без тебя не жизнь… — и шептала еще что-то бессвязное, пока он больно сжимал ее плечи.

Алексей плохо слышал Анины слова и совсем не вдумывался в их смысл, счастливый тем, что она здесь, с ним и не гонит, не отталкивает, что они вместе, вдвоем и теперь нет для него больше ни тоски, ни одиночества.

— Аня, Анюта… Анютка…

И так много слышалось в этом горячем повторении ее имени, что было, наверно, для Ани убедительней самых страстных объяснений и любовных клятв.

Прошло немало лет. Мне пришлось побывать на знакомой улице. Я тогда зашел в дом на углу, поднялся по лестнице и позвонил в неузнаваемо изменившуюся, обитую черной клеенкой дверь. Памятной дощечки с разъяснением, кому сколько раз звонить, не было.

Все же я решился нажать кнопку единственного звонка. Отворили сразу. Я уже начал было бормотать извинения, но в свете чисто оклеенного коридора узнал Марию Кондратьевну.

Она почти нисколько не изменилась, словно застыла на том седьмом десятке, который шел ей в тот наполненный квартирными событиями год.

По-прежнему словоохотливая, Мария Кондратьевна рассказала мне, что старых жильцов, кроме нее, никого здесь не осталось. Все они переселились в далекие, вновь выросшие кварталы города.

От Марии Кондратьевны я узнал, что Алексей с Анной поженились, что еще здесь у них родилась двойня и что назвали их Анной и Алексеем.

Старая женщина вздохнула.

— У них, — продолжала она, — ведь не все сразу по-хорошему образовалось. Он и потом еще, Алексей, случалось, куролесил. Доставалось с ним Ане. Только крепкая она оказалась. Не бросила его. Все выдержала. Можно так сказать: стеной встала и сумела отвадить его от всякой дряни. Да, повезло ему, непутевому, сделался человеком. Учиться ведь заставила. Маленькая такая, а настойчивая, самостоятельная, помните?.. Ничего не испугалась. Любовь у нее к нему. Забегала тут как-то.

Он теперь мастером работает… Ничего, сказала, ладно живут. Да мне и говорить много не надо. Глянула я на нее — счастливая. Вы-то, может, и не узнали бы. Посолиднела. Не та девчоночка в пальто, из шинельки перекроенном. Ну и хорошо, что все так вышло… За Московскими воротами у них квартира. Дали ему от работы, так рассказывала.

Вот и все, что известно мне о дальнейшей судьбе Ани и Алексея. Что касается Марии Кондратьевны, то свое право жить близ Невского она отстояла со свойственным старым ленинградцам упорством.

— Я, — заявила мне Мария Кондратьевна, — весь ремонт в маневренном фонде переждала. Ни за что, говорю, в новые районы не поеду. Тут я свою молодость провела, тут и в блокаду мерзла, здесь и помру. Долгого со мной и не спорили. Видят — старуха упрямая… Вот и вернулась к себе. А квартира теперь у нас маленькая. Всего еще одна семья. Люди хорошие, живем тихо. Иногда так припомнишь, даже заскучаешь: сколько на кухне народу собиралось и разговоров разных…

С той последней встречи с Марией Кондратьевной снова прошли годы. Кто его знает — здравствует ли эта славная женщина, живая летопись старой квартиры?

Вот обо всем этом я и вспомнил на узкой улице вблизи Невского в ясный солнечный день, когда прикатил туда в блистающем лаком троллейбусе, который вела девчонка с лимонными волосами. Я вспомнил о первом послевоенном годе, когда в буфетах продавали кофе с сахарином, по Невскому громыхал старый трамвай и люди радовались сумрачному ленинградскому небу, которое наконец можно было увидеть в окна через стекло, заменившее фанеру.

Но яснее всего в тот весенний день я вспомнил маленькую русоволосую Аню. Ее открытую, жаждущую тепла душу и то отчаянное упорство, с каким она боролась за свое трудное счастье.

Рассказать бы все это водительнице с лимонными волосами… Ведь на таком же месте в старом, гремящем железом троллейбусе когда-то сидела молоденькая Аня в голубой цигейковой шапке с темнеющим очертанием уже снятой солдатской звездочки.

СТРАННЫЕ ВЗРОСЛЫЕ

Доброй памяти Михаила Михайловича Зощенко

Глава 1

СЛУЧАЙНОЕ ЗНАКОМСТВО

Петр Васильевич Рябиков направлялся в театр. По утрам он любил ходить туда пешком. Да и далеко ли? Под старыми липами мимо громады Инженерного замка, вдоль Кленовой аллеи, потом пересечь Садовую, а тут — рукой подать.

Сентябрь выдался на редкость сухой и солнечный. Не заржавей бы по-осеннему листья — ни дать ни взять лето. Да и нечастое в наших северных краях.

И настроение у Рябикова было светлым, почти безоблачным, если бы… Если бы не генеральная репетиция, на которую он шел.

Тот, кто хоть год потолкался в тесноте закулисных помещений, с их постоянным запахом столярного клея, пудры и нафталина, тот хорошо знает, что за беспокойный, полный недобрых предчувствии день генеральной репетиции.

Еще вчера был скандал с художником, который требовал невыполнимого. Еще вчера осветители путали лунную ночь с закатом и морзянкой мигали звезды. Еще вчера спокойный и уравновешенный Рябиков кричал на помощников и клялся бросить театр, а сорвавший голос главный режиссер грозился уйти в водители такси. И вот — настала "генералка".

Но — спокойствие! Как бы ни прошла генеральная репетиция, чем бы ни кончилась — шумным триумфом или старательными аплодисментами приглашенных родственников, все равно из театра никто никуда не уйдет. Потому что, однажды попав на сцену — кем бы там ни было — премьером балета или помощником реквизитора, — уйти с нее так же затруднительно, как надеяться на будущее мухе, застрявшей в центре липкого листа.

"Генералка" была назначена на двенадцать, и Петр Васильевич шел в театр позже обычного. Он уже достиг площади и собирался перейти ее напрямик, через сквер, но был задержан поливочными машинами. Медленно, уступами кружили они одна за другой, низвергая водопады на побелевший от суши асфальт. На минуту Петр Васильевич залюбовался этим великолепным зрелищем утреннего туалета города.

Слеза от него резвилась группа маленьких школьниц. Скорее всего это были первоклассницы, рано окончившие занятия и не спешившие домой. Размахивая толстенными портфельчиками, они выскакивали с тротуара на дорогу и, задетые холодными брызгами, сумасшедше визжа, удирали от водяного вихря.

По-видимому, шло какое-то соревнование в ловкости и бесстрашии. Сквозь шипение каскадов и рев мощных моторов слышались задиристые выкрики:

— Боишься?!

— А кет, не боюсь!

— Эх ты, зайчишка-трусишка, считайте!

— Ра-а-з, два…

Маленькая тонконогая девчонка в зеленом пальтишке, из которого она уж вырастала, выскочила на дорогу и стремглав кинулась наперерез очередной, кружащей по площади машине.

Девчонка пробежала перед ней так близко, что облако водяной пыли на миг скрыло ее от глаз Петра Васильевича. Но уже через секунду она выскочила с другой стороны каскада и победно подняла над головой свой портфельчик, а затем, шлепая по воде, побежала назад к подругам, которые визгом и прыжками выражали ей свое восхищение.

Щемящее чувство страха за жизнь ребенка мгновенно сменилось у Рябикова резким возмущением. Не дав девочке достигнуть тротуара, Петр Васильевич кинулся ей навстречу. Но в этот самый момент шофер следующей поливочной машины высунулся из кабины и, прокричав что-то грубое, погрозил ему кулаком. При этом мощная струя воды достигла Петра Васильевича и окатила его с головы до ног.

Но он все-таки догнал девчонку, пока та еще не смешалась с подругами, и, схватив за мокрый рукав, крепко сжал в нем тонкую руку выше локтя.

— Ты что делаешь, безобразница! Могла бы ведь под машину… Где твои родители?

Капли воды, как прозрачные сережки, свисали о ушей и вздернутого носа озорницы. Девочка едва сдерживала смех.

Она пожала плечами:

— Нигде.

— Ты еще дерзить!

Рябиков был зол не на шутку.

— Ты где живешь?

— Там, — озорница неопределенно взмахнула портфельчиком.

Нет, этого нельзя так оставлять. Нужно немедленно отвести ее домой. Если нет дома родителей, передать живущим в квартире. Пусть расскажут, на что она способна. Девчонку необходимо строго наказать.

— А ну-ка идем!

Увидев, что веселая забава с движущимися фонтанами оборачивается плохо, соучастницы представления стихли и с боязливым сочувствием смотрели на свою бесстрашную подругу.

— Она правда там живет? — строго спросил он у тех, которые оказались к нему поближе.

— Правда, правда… — как-то нехотя закивали они.

Не выпуская промокшего рукава, Петр Васильевич быстро шагал в указанном направлении. Девочка, припрыгивая, кое-как поспевала рядом. Она не хныкала и не просила простить ее и отпустить. Не старалась вызвать сочувствие. Он даже не знал толком, куда идет, и шел вперед лишь потому, что туда же шла конвоируемая им нарушительница уличного порядка. На безопасном расстоянии напуганной стайкой за ними следовали остальные.

— Вот здесь я живу, — девочка неожиданно остановилась.

Петр Васильевич увидел перед собой несколько ступенек и широкие двери. Уже поднявшись на площадку, он заметил скромную стеклянную табличку.

Это был детский дом того района, в котором жил Рябиков.

Отступать было поздно. Натужно простонала пружина, и тяжелая дверь захлопнулась за спиной Петра Васильевича и его маленькой пленницы. Открыли еще одни двери и оказались в небольшом, по-зимнему прохладном вестибюле. Вверх вела чисто вымытая лестница. Под ней стояла зеленая скамья-диван, а рядом на венском стуле сидела дородная женщина в сатиновом халате. Неторопливо шевеля губами, она читала журнал "Искорку".

— Вам кого? — не сразу спросила она, обернувшись и подняв на Рябикова до неестественности увеличенные под очками зрачки. Но, разглядев озорницу, не стала дожидаться ответа. — Ага, привели… Опять ты, Антонова. Сызнова, значит, по деревьям лазала?

Девчонка решительно помотала головой.

Сторожиха или нянечка — Рябиков не знал, кто эта строгая старуха, — подняла со стула свое грузное тело и, не выпуская из рук журнальчика, двинулась к лестнице.

— Сейчас я Нину Анисимовну позову… Пусть-ка ее проберет… Что это за наше наказание такое…

Медленно отрывая от ступенек тяжелые ноги в тапочках со смятыми задниками, она поднялась во второй этаж и удалилась в глубь помещения, а на площадке лестницы начал собираться обитающий здесь народ. Сперва прибежал коротко остриженный, с рыженькой челкой, мальчик лет десяти и, перегнувшись через перила, принялся разглядывать Петра Васильевича. Затем появилось еще несколько круглоголовых мальчишек и девочек с косичками. Наверное, они с озорницей, оба мокрые, были достаточно забавным зрелищем, потому что дети смотрели на них так, будто ждали: сейчас тут, внизу, произойдет что-то очень интересное. Кое-кто посмелее уже стал потихоньку спускаться по лестнице.

А дерзкая девчонка стояла теперь, опустив голову, и выглядела такой кроткой и тихой, что Рябикову подумалось: уж не ошибся ли он? Могла ли такая вызвать его возмущение?

— Вы папа Антоновой? Вы пришли за ней? — спросила вдруг сверху девочка с тоненькой шеей.

Озорница протестующе замотала головой.

— А чей вы папа? — продолжал уже другой детский голос.

Петр Васильевич растерялся:

— Ничей…

На площадке произошло движение. Рябикову показалось, что его ответ вызвал разочарование.

— Вы просто дяденька?

Он невольно кивнул.

И в самом деле, кто он для них такой?

Петр Васильевич уже ругал себя за то, что ввязался в эту глупую историю. У него вдруг пропала всякая охота требовать строгого наказания девчонки.

Кто знает, чем кончился бы внезапный допрос, если бы за спиной детей не появилась воспитательница детского дома, сопровождаемая нянечкой.

— А вы что сюда высыпали?! Марш по своим делам! — строго обратилась она к выбежавшим на лестницу. — Ничего нет интересного… Ну!.. Быстрее, быстрее!

Еще несколько секунд, и скорые детские ноги затопали в верхнем коридоре.

— Я вас слушаю. Что случилось? — еще с лестницы обратилась к Рябикову воспитательница. Это была женщина средних лет, белый халатик сидел на ней как аккуратное домашнее платье. С округлым мягким лицом, казалось, никак не вязался строгий взгляд, который она бросила на присмиревшую озорницу.

Петр Васильевич мял свою начавшую высыхать кепку.

— Да вот, девочка ваша, — неуверенно начал он, — я привел ее… Видите ли, нас случайно облили машины на площади. Так я думал, чтобы не простудилась…

Он не увидел, а скорей почувствовал, какой быстрый благодарный взгляд был брошен на него снизу.

Но воспитательница, наверно, не очень-то поверила его вялым словам.

— Ты опять напроказничала, Тоня?

Девочка молчала.

— Что же, за тобой в школу Анну Поликарповну посылать? Ты ведь знаешь, у нас для этого нянечек нет. Иди и сейчас же переоденься. Потом я поговорю с тобой.

— Хорошо, Нина Анисимовна.

Тоня кивнула и пошла наверх по лестнице, тихая и пряменькая, как стебелек в безветрие, — воплощение воспитанности и послушания.

— Вы извините, что мы доставляем вам беспокойство, — нарочито громко продолжала Нина Анисимовна, пока девочка не скрылась из виду.

— Да нет, ничего… Я тут неподалеку в театре работаю, так что по пути…

Следовало прощаться и уходить. Но что-то не позволяло Петру Васильевичу вот так просто покинуть незнакомый детский дом. Словно он чувствовал себя в чем-то неправым, чего-то недосказавшим. Да и воспитательница, казалось, не стремилась так быстро с ним расстаться.

— Девочка, конечно, провинилась? — спросила она, когда стало ясно, что Тоня уже не могла их слышать.

— Ничего особенного, — замялся Рябиков. — Компания их там целая была… Ну, бегали, бегали возле машин по дороге — вот и результат…

— Наша Тоня, разумеется, была заводилой?

Рябиков неуверенно пожал плечами.

— Большая баловница, — продолжала воспитательница, глянув в ту сторону, куда удалилась девочка, — непосредственная и вдумчивая, но… Порой в нее как бесенок какой-то вселяется.

— У нее есть кто-нибудь?

— Вы о родителях? Нет. Мать умерла в больнице.

— Ну и она, эта Тоня… — Рябиков отчего-то заговорил тише. — Она про то знает?

— Что вы! Конечно же нет. У нас каждый ребенок ждет, что за ним когда-нибудь придут. Без этого трудно жить.

— Так, а если не дожидаются?

— Вырастают и начинают понимать. А дальше — это уже взрослые люди. Дальше — у каждого своя судьба.

Воспитательница чуть заметно улыбнулась, как бы винясь в том, что задержала занятого человека посторонним для него разговором.

— М-да. — Петр Васильевич надел уже совсем просохшую кепку. — Ну, извините. Спешу. У нас сегодня генеральная. Если когда-нибудь захотите в театр, пожалуйста.

— Спасибо.

Это были ни к чему не обязывающие слова, обычная вежливая форма расставания. Конечно же ни Рябиков никогда больше не собирался заходить в детский дом, ни тем более воспитательница обращаться к нему с какими-либо просьбами. Оказавшись на улице, Петр Васильевич торопливо закурил и почти побежал к театру. А Нина Анисимовна поднялась наверх, чтобы заняться своими неотложными делами и, в частности, сделать строгое внушение не в меру шаловливой Антоновой.

Глава 2

КВАРТИРА № 77

Дом, где жили Рябиковы, был обыкновенным домом, каких тысячи в Ленинграде.

Он стоял на узкой, весь день рычащей грузовиками и автобусами улице, которая брала начало от Литейного проспекта.

С улицы во двор нужно проникать через каменный тоннель, как во всяком старом ленинградском доме. В тени тоннеля, на стене, "Список квартиросъемщиков" — строго разграфленная таблица под давно по мытым стеклом.

В середине последней колонки списка значится:

КВ. 77

1. ЗАРЕЦКАЯ А. Я.

2. ГАВРИЛОВА М. Г.

3. НАЛИВАПКО Е. П.

4. РЯБИКОВ П. В.

б. КУКС О. О.

КВ. 78

БОБРО В. Ю.

Квартиры под этими номерами расположены во втором дворе дома. В этот второй, ничем не отличающийся от первого двор ведет такой же узкий тоннель.

В давние времена квартиры здесь были дешевле тех, что находились в первом дворе. Нынче дворы, этажи, солнечный свет не принимаются во внимание. Кому как повезет.

Правда, в квартиру № 77, как и в соседнюю, солнце все-таки ненадолго заглядывает. Иногда луч его сквозь лестничное окно добирается до старых двухстворчатых дверей и освещает потускневшую жестянку:

ЗАСТРАХОВАНО ВЪ ОБЩЕСТВѢ "МЕРКУРІЙ"

Ее в свое время вывесил молодой присяжный поверенный Илья Маркович Зарецкий. Память о нем хранит и медная табличка с буквой "I".

Члена коллегии советских защитников Зарецкого не стало еще до войны. Его вдова Августа Яковлевна проживает здесь до сих пор и по привычке числится ответственным съемщиком. Звонить к ней нужно один раз в главный звонок. Три раза эту же кнопку нужно нажимать, чтобы вызвать Марию Гавриловну или ее племянницу Риту. Два звонка не нужно давать никому. У остальных жильцов звонки индивидуальные.

В семьдесят седьмой квартире еще три семьи, если считать за семью одинокого Олега Оскаровича Кукса. У него, кроме звонка, персональная щель для почты. Над щелью строгое предупреждение:

ТОЛЬКО О. О. КУКСУ

Есть на дверях и внушительный короб, сплошь заклеенный заголовками газет. Их доставляют лектору-международнику Евгению Павловичу Наливайко. Другие жильцы удовлетворяются общим почтовым ящиком. Рябиковы получают "Ленинградскую правду", Рита выписывает "Смену", в которой ее тетя любит читать статьи на моральные темы. Августа Яковлевна каждый год подписывается на вечернюю газету.

Напротив квартиры № 77 — квартира № 78. На добротно обитых клеенкой дверях нет никаких надписей, кроме врезки: "Для писем". Из дверей часто слышатся тугие звуки разучиваемых на виолончели гамм.

Здесь, в отдельной квартире, с женой и единственным сыном Толиком живет доцент Бобро.

Мария Гавриловна и Рита

Первой в квартире № 77 поднимается Мария Гавриловна. Никаких будильников при этом ей не требуется. Мария Гавриловна сама себе безотказный будильник.

Просыпается она от старушечьей бессонницы около семи часов. Будь на улице весеннее звонкое солнце или декабрьская синь, Мария Гавриловна не считает даже нужным сверять время со старыми часами-домиком, которые скрипят над ее головой.

Так же безошибочно, не заглядывая в окно, она сообщает о том, что делается на улице:

— Пятки у меня захолодали — зимно сегодня.

При помощи своих чувствительных частей тела Мария Гавриловна не только догадывается о настроении погоды, но и предсказывает ее наперед.

Прогнозы всегда коротки и категоричны. Ломит у Марии Гавриловны спину — будет ненастье. Заноют коленные суставы — ждите дождя. Бывают предсказания и более научные:

— Нынче с ночи в ушах свинец. Давление… Не иначе жара идет, — объясняет старуха.

В ту минуту, когда Мария Гавриловна, спуская с кровати свои ноги-градусники, делает первое заключение о погоде, ее племянница Рита еще лежит на кушетке с плотно сомкнутыми ресницами.

Она слышит все, что говорит тетка. Слышит стоны пружин и шарканье тапок по полу — слышит и спит.

Рита вернулась поздно. Весь вечер она танцевала в Доме офицеров. Рита не выспалась, а нужно вставать, есть и бежать на работу.

Ничего не поделаешь. Длинные ресницы наконец разжимаются, и открываются быстрые серые глаза.

Два спортивных рывка, и Рита уже одевается. Делает это она заученно и точно, хоть хронометрируй.

Чулки пристегиваются к резинкам с неуловимостью действий манипулятора, причем точность положения шва можно проверять по отвесу. Ступни ног сами находят туфли и ловко влетают в них. Облачение в юбку с застежкой-молнией отнимает секунды. Два-три взмаха гребня — и вечерний начес высотой с уланскую каску превращается в скромную прическу. Пятиминутное пребывание в ванной, совсем немного времени на завтрак, и Рита, одетая в легкое пальто, с толстой книгой под мышкой, уже спешит на трамвай к Литейному.

Это торопится на завод Рита дневная.

Рита дневная внешне очень скромна. Даже, можно сказать, неприметна. Забившись в передний угол второго вагона, она привычно "голосует" карточкой и, если удается сесть, немедленно уходит в книгу.

Читает Рита все, что ей попадается. Непременное требование при этом, чтобы книга была потолще и "про одно". Коротких рассказов она не признает и авторов их не считает за писателей. Если роман увлекает Риту, она забывает обо всем и порой едва успевает вовремя выскочить из трамвая.

На заводе Рита на хорошем счету.

Руки ее монтируют телевизоры. Десятки разноцветных проволочек следует надежно прикрепить на свои места. Рита любит эту работу и делает ее весело. Наверное, так в старину девушки любили рукоделие. И так же, как когда-то, вышивая, мастерицы пели, Рита напевает на конвейере. Без паузы, как в магнитофонной записи, песни летят одна за другой: "Бродягу" сменяют "Парни всей земли", за ними следует "Морской дьявол".

Иногда Рита успевает закончить операцию раньше, чем к ней придет следующий аппарат. И тогда, словно в самом деле тонкой вышивкой, она любуется сложным лабиринтом телевизионных артерий.

Дневную Риту нужно помещать на обложки молодежных журналов. Оперативные газетчики могут писать о ней производственные очерки.

Но есть и другая Рита — Рита вечерняя.

Рита вечерняя начинается после шести часов. Перед стенным зеркалом, которое помнит отражение еще молоденькой Марии Гавриловны, Рита терпеливо восстанавливает вчерашний начес. Несколько позже ее чудо-сооружению будут завидовать на танцах.

Вечерняя Рита любит модно одеваться. Она из тех девчонок, которые, соорудив себе платье "из ничего", бывают довольны, когда их оглядывают на улице.

Больше всего Рита вечерняя любит танцы. Ради того, чтобы попасть на них, готова ехать на край города и отстаивать длинную очередь в кассу "Мраморного зала".

Вместо толстого романа у вечерней Риты завернутые в газету туфельки на каблуках-гвоздиках. В трамвае эта Рита никогда не садится, чтобы не помять накрахмаленной юбки.

Дневная Рита на заводе ест все, что посытней. Вечерняя пьет только молоко с печеньем. Она бережет фигуру и не без тревоги измеряет окружность своей талии.

На этажерке у дневной Риты среди немногих книг увесистый том "Молодой гвардии" и биография Софьи Перовской. Над кушеткой, где засыпает Рита вечерняя, открытка — Тихонов в роли мичмана Панина — и вырезанная из польского журнала фотография рыжей Бабетты.

Дневная Рита порой сокрушается о том, что идет время, а она не учится. Рита вечерняя, возвращаясь с танцев, думает о том, чтобы не ушли годы, пока можно хорошо выйти замуж. Потом она стирает губную помаду и тушь с ресниц и укладывается спать.

Вечернюю Риту можно рисовать в карикатурах и сочинять про нее эстрадные куплеты.

Впрочем, она уже спит, чтобы встать Ритой дневной.

Утром, примерно через час после племянницы, квартиру покидает Мария Гавриловна.

С клеенчатой сумкой, вооруженная старинным кошельком с замочком-шариками, она начинает обход ближайших торговых точек.

Все закупки она могла бы сделать в какие-нибудь полчаса. Прежде, когда Мария Гавриловна работала, она так и поступала. Но это было прежде, пока Мария Гавриловна не ушла на пенсию.

С тех пор ей стало казаться, что продукты в других магазинах, куда она еще не успела заглянуть, непременно лучше и дешевле. Но и в другой лавке ей приходит на ум, что языкастые мясники только о том и заботятся, как бы провести ее, и она решает присмотреть кусок мяса на рынке.

Но главная ее стихия — промтовары.

Вдруг старухе приходит мысль сшить себе новое платье. Этому непременно сопутствует убеждение, что подходящей бумазеи в магазине поблизости нет. Однако нужный материал может оказаться в универмаге у Нарвских ворот, и Мария Гавриловна, захватив Ритину модную сумку на молнии, отправляется на другой край города.

Если ее ждет неудача, Мария Гавриловна нисколько не смущается и вечером заявляет Рите:

— Завтра на Охту подамся, может, там найду.

Исколесив десятки километров и побывав во всех концах города, Мария Гавриловна неожиданно, забыв цель своих путешествий, рассказывает соседкам на кухне:

— Настроено-то везде! Это же мыслимо-немыслимо. Ездила, ездила, и конца нет.

Впечатлений Марии Гавриловне хватает недели на три, а затем она, решив, что настало время заменить полинявшие занавески на окнах, снова отправляется в дальний поход.

Кандидат Наливайко и Ольга Эрастовна

В то время как Мария Гавриловна осторожно прикрывает за собой дверь, лектор по международным вопросам завершает утренний моцион на "велосипеде".

Свой пробег Евгений Павлович проделывает, лежа в постели, уже покинутой его женой.

Отяжелевшему в последние годы кандидату наук была рекомендована утренняя гимнастика. Из женского календаря Наливайко узнал, что мускулы живота можно развивать, лежа на спине. Такая гимнастика вполне устраивала Евгения Павловича. Он находил ее соответствующей своему возрасту.

Не покрутив ногами и минуты, Наливайко делает вдох и выдох и, бодро вскочив с постели, в пижаме, кидается к ящику на входных дверях. Затем, зажав под мышкой солидную пачку газет, бежит назад столь стремительно, что, можно подумать, боится, как бы их не отняли.

Несмотря на многолетние протесты жены, Евгений Павлович немедленно приступает к беглому обзору событий. С кинематографической быстротой он, стоя, оглядывает развернутые на столе метровые полосы. Молниеносный охват событий сопровождается короткими восклицаниями: "Ага! Следовало ожидать…", "Ясно, понятно", "Так я и думал", "Ах, подлецы!"

Убедившись, что все в международной жизни идет так, как он и предсказывал, Евгении Павлович складывает газеты стопкой и отправляется в ванную.

В этот час его супруга Ольга Эрастовна в платье, туго обтягивающем скульптурные бедра, хлопочет у своего нарядного, как нетронутая пластмассовая игрушка, столика.

Уголок Наливайко на кухне похож на витрину магазина "Новинки". Вдоль сметанно-белых полочек развешана и расставлена самая совершенная кухонная аппаратура. Ослепительным никелем и чистыми красками спектра сияют новейшие приспособления для чистки, натирания, варения, тушения и прочих кулинарных операций. На полочки Ольги Эрастовны нельзя глядеть без чувства собственной неполноценности.

Ольга Эрастовна высоко ставит свою технику, но справедливости ради нужно сказать, что механические нарезалки, электрические мельницы, самые совершенные выжималки и хитроумнейшие наборы разных черпалок красуются здесь в парадной неприкосновенности. Что касается приготовления еды, то Ольга Эрастовна обходится ножом со сточенным наискось лезвием и старенькой мельхиоровой ложкой.

Из дому она уходит раньше мужа. Вот уже сколько лет Ольга Эрастовна служит секретарем в научно-исследовательском институте полимеризационных пластмасс и гордится своей работой.

— Когда придешь? — уже в дверях спрашивает она у мужа и неизменно слышит в ответ:

— Постараюсь пораньше.

Удовлетворенно кивнув, Ольга Эрастовна закрывает дверь, а Наливайко вооружается ножницами и начинает детальное изучение прессы.

Августа

Несколько позже, когда квартира пустеет, а в коридоре у телефона начинает топтаться кандидат Наливайко, Августа Яковлевна поднимается со своей, некогда цвета слоновой кости, деревянной кровати.

Комната Августы, как потихоньку называют ее в квартире, напоминает заднее помещение комиссионного магазина. Чего здесь только нет! Секретер времен Директории с рассохшимися ящиками и люстра синего хрусталя со свечами, в которых давно перегорели все лампочки; кресло, последнее, сохранившееся от гарнитура, который дважды в истории города становился дровами, и огромные, в облысевших плюшевых рамах, хромолитографии: пышнобедрая Леда с Лебедем и бледный скрипач, из-за спины которого выглядывает безносая с косой. Вещи не помещаются в комнате, некогда служившей кабинетом присяжного поверенного, они вылезли в кладовую, кухню, на чердак. Даже в передней с незапамятных времен стоит сложенная железная кровать, на которую Августа Яковлевна мечтает найти покупателя.

Всякий раз, натыкаясь сослепу на это нелепое спальное сооружение, Августа восклицает:

— Бог мой, до чего же мне надоело это чудовище! Помог бы мне кто-нибудь выдворить ее отсюда!

Однако в квартире все знают, что этому порыву не стоит придавать серьезного значения. И кровать третье десятилетие ржавеет в темном углу.

Но не думайте, что музей хлама прошедшей жизни — душа ответственной квартиросъемщицы. Нет, новенький динамик "Утро" уживается здесь рядом с позеленевшим от старости бронзовым сатиром. Белозубый Гагарин улыбается с календаря "Огонька", не смущаясь выцветшей под стеклом нагой натурщицы Дега. А под старым романом на французском языке лежат аккуратно перепечатанные и выправленные протоколы товарищеского суда, строгим и внимательным секретарем которого Августа Яковлевна стала с первых дней его сущестзования.

Приготовление утреннего кофе на дне старинного кофейника не отнимает у Августы и десяти минут, но если все, что громоздится на огромных, будто вагонных, полках, сравнить с современной аппаратурой Ольги Эрастовны, можно наглядно убедиться — кухонная техника за прошедшие полвека ушла вперед не менее, чем автомобиль на воздушной подушке от "тележки Коньо". В одной медной кастрюле Августы вместились бы все блестящие сосуды и пластмассовые формочки Ольги Эрастовны. Полупудовая мясорубка и чугунные латки могли бы служить балластом для глубинного водолаза. Впрочем, все эти устрашающего вида сечки-алебарды и тяпки-кувалды напоминают реквизит снятой с репертуара сказки, сама же Августа Яковлевна пользуется услугами домовой кухни.

После кофе она читает доставленный утром номер вечерней газеты, из которого узнает вчерашние городские новости. Дойдя до последней страницы, Августа проглядывает объявления о разводе и, не найдя фамилий знакомых, удовлетворенно откладывает газету.

Если Августе Яковлевне звонят по телефону и зовут в гости, она бодро кричит в трубку:

— Спасибо, дорогая! Непременно приду. Только не ждите в ближайшие дни, у меня масса дел.

За долгую жизнь машинистки-переводчицы Августа Яковлевна не знала, что такое покой, и теперь, если дел не хватало, она их себе придумывала.

По своим хлопотам Августа Яковлевна отправляется в двенадцатом часу. Равнодушно проходит мимо каких бы там ни было очередей. Августа Яковлевна их презирает. Но есть очереди, которым она посвящает не один день, — очереди за билетами на концерты музыкальных знаменитостей. В них Августа Яковлевна устает и мерзнет, но стоически переносит трудности.

Однако предложи ей кто-нибудь билет на редкий концерт в Филармонию, она не испытала бы большой радости, потому что нелегкая задача доставать билеты и есть одно из дел, которыми живет теперь эта старая женщина.

Никто не знает, сколько ей лет. Сама Августа этой темы предпочитает не касаться, но все меньше и меньше на земле остается ее подруг и сверстниц.

Похорон Августа Яковлевна не любит, но по необходимости бывает на них, хотя никогда не остается на поминках. Вернувшись с кладбища, она без лишней удрученности делится с Ольгой Эрастовной:

— Знаете, сегодня проводила сестру моей старой подруги. Представьте, какая глупость! Умерла от воспаления легких! Я почему-то вспомнила: мы с ней ходили встречать Макса Линдера… Был такой знаменитый комик, вроде Чарли Чаплина… Нас, гимназисток, тогда чуть не задавили… Когда это было?.. Раньше, чем сюда приезжал Пуанкаре… Давно… Бог знает когда!..

И уходит к себе читать "Неделю", которую приобрела по пути домой.

Евгений Павлович Наливайко обыкновенно покидает квартиру несколько раньше Августы Яковлевны.

Заперев комнаты и потянув ручку двери — инструкция Ольги Эрастовны, — он поднимает с пола тяжеленный портфель-чемодан и бежит к выходу.

На площадке лестницы Наливайко порой встречается с выходящим из квартиры доцентом Бобро. Тогда оба ученых мужа, вежливо коснувшись схожих, как униформа, шляп, буркают нечто отдаленно напоминающее "здр-с-те" и наперегонки устремляются вниз.

У ворот Бобро обычно ожидает машина, и Наливайко стремится обойти доцента, чтобы выскочить на улицу первым и удалиться прочь, всем своим видом давая понять, что к научному положению Бобро относится с полным равнодушием.

Если же судьба сталкивает доцента на площадке лестницы с Августой Яковлевной, Бобро приподнимает шляпу, а старуха приветственно тянет:

— Здравствуйте, Виталий Юлич. Как поживаете? Как Тамара Борисовна? Как Толик? Слышала, делает успехи.

Большой, неловкий доцент в тяжелых очках, с таким же, как у Наливайко, пудовым портфелем смущается и бормочет:

— Спасибо, спасибо… Все будто как-то так… И Тамара ничего, и Толик…

Задержанный Августой Яковлевной, он провожает ее до ворот, а на улице, кивнув на машину, спрашивает:

— Может быть, подвезу? Вас в какие края?

Но Августа энергично отказывается:

— Нет, нет, благодарю! Что вы, мне совсем рядом.

Бобро снова приподнимает шляпу и ныряет в машину. А Августа Яковлевна идет в сторону Литейного. Она не терпит ничьих снисходительных услуг. Близоруко щурясь, она узнает знакомых и, улыбаясь, кивает им. Иногда останавливается у расклеенных с утра газет, вынимает из сумочки очки и, не надевая их, как в лорнет, проглядывает новости. Но, вспомнив, что ее ждут дела, поспешно прячет очки и торопится к трамваю.

Супруги Рябиковы

Рябиковы жили в квартире № 77 с тех пор, как однажды осенью, вернувшись из отпуска, Петр Васильевич стеснительно сообщил соседям, что познакомился с хорошей женщиной и решил жениться. С того времени прошло больше десяти лет. Супруги Рябиковы ладили со всеми и между собой. Одно только в их жизни было огорчительным… Но не станем торопиться. Знакомство с Рябиновыми предстоит близкое, и о них мы еще многое узнаем.

Шли дни. Как и до встречи на площади с озорной девчонкой, Петр Васильевич возвращался домой в четвертом часу. Аня обычно еще не приходила. Квартира хранила дневную тишину. Запертыми бывали даже двери в комнату Олега Оскаровича. Он поселился тут несколько лет назад по обмену. Днем Олег Оскарович покидал квартиру последним. Впрочем — ещё одно знакомство.

Олег Оскарович Кукс

Олег Оскарович стойкий индивидуалист. В дневные часы он наслаждается одиночеством в покинутой соседями коммунальной квартире.

Как только из коридора слышится звук захлопнувшегося замка за последним жильцом, Олег Оскарович настежь отворяет двери своей комнаты.

Кукс служит плановиком-сметчиком в одной весьма серьезной строительной организации. Там Олега Оскаровича уважают как опытного и знающего дело работника. Ему поручают самые ответственные и нелегкие сметы. Положение Кукса в конторе настолько высоко и прочно, что он вытребовал себе право в иные дни работать над сметами дома. Сперва начальство с трудом шло на просьбу Кукса, но, когда Олег Оскарович блестяще доказал, что производительность его труда дома, в одиночестве, повышается чуть ли не вдвое, дирекция, на свой риск, разрешила ему эту вольность.

Что же касается Олега Оскаровича, то у него были свои соображения. Обложенный толстенными справочниками, он сидел за бумагами до полудня, справляясь за это время по крайней мере с полуторной служебной нормой.

Причиной столь интенсивного труда было желание как можно скорей освободиться от скучного общения с цифрами и целиком отдаться истинному призванию.

Дело в том, что Кукс был равнодушен к славе даровитого плановика и совсем не дорожил оценкой его заслуг в этой области. В душе Олег Оскарович считал себя поэтом, и не просто поэтом, а прирожденным сатириком, и рвался к сатире всем своим уже немолодым одиноким существом.

Началось это несколько лет назад. Однажды Олег Оскарович, возмущенный долгим сроком ремонта часов в ателье, написал басню о том, как в городе остановилось время, и послал ее в редакцию вечерней газеты.

Басню Кукса напечатали, а неосторожный заведующий отделом направил ему письмо с предложением присылать новые произведения. Олег Оскарович вспомнил, что еще в детстве писал стихи, обличающие школьных шалопаев, за что не раз был бит, и стал думать, что, наверное, он рожден поэтом и лишь в силу родительской практичности окончил плановый институт, навсегда породнившись с арифмометром вместо пера.

Ничто не поздно, пока живешь на свете. И Кукс принялся за сатиру, наверстывая упущенные годы.

"Вот кто жить мешает нам…" — писал Олег Оскарович в своих куплетах.

Из сатиры Кукса следовало, что жить ему мешали молодые люди в узких брюках и девушки с высокими прическами, черноусые продавцы, торгующие грушами на рынке, и жены, разводящиеся со своими мужьями.

Однако за первыми газетными успехами триумфа не последовало. Басни и эпиграммы Кукса принимали и печатали с большим скрипом. К тому же со временем Олег Оскарович стал замечать, что вокруг остается все меньше и меньше объектов для сатирического пера.

На улицах сделалось чисто. В различных ателье мод не только исчезли очереди, но, наоборот, в витринах появились объявления, вежливо приглашающие заказчиков воспользоваться услугами мастерских. И к тому же в этих ателье научились шить. Даже излюбленные сатириками коммунальные квартиры потеряли свой прежний зловещий облик. Олег Оскарович, например, жил в чистой и аккуратной квартире, где давно не коптили керосинки, а женщины спокойно и мирно сосуществовали, не давая никакой пищи сатирику.

С одной стороны, Кукса радовали счастливые изменения последних лет. Как-никак он считал, что здесь заслуга и его острого пера. А с другой стороны, Олег Оскарович с тайной грустью взирал на то, что из окружающей жизни понемногу исчезает обыватель и хулиган и все меньше и меньше остается мишеней для обличения, и задумывался над своим поэтическим будущим.

Однако он не хотел сдаваться. Закончив свои служебные дела, Олег Оскарович решительно отодвигал разграфленные на колонки листы и, сев за пишущую машинку "Мерседес" — громоздкое приобретение по случаю, — быстро перепечатывал все, что создал накануне вечером. При этом Олег Оскарович громко смеялся. Свою сатиру он находил смешной.

В квартире на Куксе лежали обязанности общественного счетовода. В определенные дни он вывешивал перепечатанный на машинке список, в котором точнейшим образом было указано, кому из жильцов и сколько нужно платить за газ, электричество и прочие коммунальные услуги.

На улицу он удалялся во втором часу дня. Выходил через черный ход — из кухни. Этот ближайший к его комнате выход казался Куксу индивидуальным.

Спускаясь по тускло освещенной лестнице, Олег Оскарович крепко держал желтую пластикатовую папку, В папке кроме умело составленных смет лежало все, что определяло литературную судьбу Кукса. Здесь хранились две давно сочиненные, но так нигде и не принятые одноактные пьесы, вырезанная из газеты рецензия, в которой ругали группу эстрадных авторов, а Кукса не упоминали; тонкий сборник самодеятельного репертуара, где была напечатана его басня "Дали пенсию слону…"; два заявления о неправильной выплате гонорара и прошлогоднее приглашение на совещание молодых сатириков.

Минуя двор, по которому в тот час гоняются друг за другом уже вернувшиеся с первой школьной смены горластые мальчишки, Олег Оскарович часто думал о том, до чего ему повезло: в квартире, где он живет, нет детей и поэтому сохраняются тишина и порядок.

Да, в квартире № 77 по случайному стечению обстоятельств не было детей. Никто не врывался в нее с победным гиком или громкой слезливой жалобой на дворового обидчика. Никто не рисовал чертиков на обоях и не строгал лодочек на кухне.

Жили здесь люди серьезные, взрослые, занятые собой.

После ухода Олега Оскаровича в квартире оставалась только любимица Марии Гавриловны кошка Василиса — попросту Васька, медлительная и равнодушная ко всему, что не касалось ее кошачьих страстей и обязанностей. Впрочем, и Василиса часы квартирного безлюдья предпочитала проводить в прогулках по лестницам и подвалам.

Эта осень, как и многие предыдущие, не внесла изменений в жизнь квартиры № 77. Разве только чуть прихворнула и снова пошла в свои походы Мария Гавриловна. Супруги Наливайко ездили в отпуск не в Гагры, как обычно, а на Золотые пески в Болгарию. Куксу удалось поместить два афоризма в "Крокодиле", и он ходил счастливый и гордый. Рита выиграла по лотерее тридцать томов сочинений Диккенса и так увлеклась его объемистыми романами, что охладела к танцам.

В остальном все было по-прежнему, и только со спокойным и уравновешенным Петром Васильевичем творилось неладное.

С того памятного дня, когда он, задержавшись с Тоней, чуть не опоздал на генеральную репетицию, сделался он задумчив и рассеян, торопливо и невпопад отвечал на вопросы окружающих.

Между тем жизнь Рябиновых шла своим чередом. Они побелили потолок и переменили обои. Делали все вдвоем, без помощи мастеров. Белили и клеили дружно и споро. В освеженной комнате стало светлей и будто бы даже просторней. В свободные вечера ходили в кино и, возвратившись домой, пили чай со свежими бубликами, а Петру Васильевичу иногда выставлялась и "маленькая". Делала это Аня, как ей думалось, неожиданно, с лукавым прищуром. Дескать, не считай, что я нечуткая и не знаю, что ты не прочь рюмку…

Словом, и тут все было, как прежде, и все же для Петра Васильевича не совсем так.

Спешил ли он в театр по кроваво-желтому ковру прилипших к асфальту кленовых листьев, сидел ли в своей регуляторской, управляя светом на сцене, дремали дома на оттоманке, опустив газету, он нет-нет да и видел девчонку с агатовыми быстрыми глазами. Странно, но маленькая озорница с капельками воды под вздернутым носом-кнопкой не выходила из головы.

Прежде с Рябиковым такого не случалось. Да, бывало, что он в погожий солнечный день, возвращаясь с работы, сбавит шаг и остановится среди сквера, наблюдая деловитую возню малышей. Порой даже наклонится к какому-нибудь бутузу с ладонями будто в песочных перчатках и поможет ликвидировать аварию с опрокинувшимся самосвалом. Или на улице с любопытством наблюдает неторопливо шагающих домой первоклассников, таких маленьких, что и фуражки и набитые портфельчики — все не по ним. Иногда даже остановит, спросит, какие несут отметки, и, откозыряв школьникам, улыбаясь, пойдет дальше.

А тут все сделалось другим. Странно, но Рябикова вдруг охватило такое чувство, будто он в чем-то был не прав, будто не так поступил и остался в памяти озорной девчонки грубым и бездушным.

Отчего-то запомнились глаза детей на лестнице и то нескрываемое разочарование, когда они узнали, что он "ничей папа — просто дяденька". Помнился голос воспитательницы, сказавшей: "Каждый из них ждет, что за ним когда-нибудь придут".

Петр Васильевич вырос в семье, где было шестеро детей. Двое умерли маленькими. Четверо выжили, и только один не вернулся с войны. В доме никогда не было большого достатка. Отец служил ремонтником в трамвайном парке, мать подрабатывала дома — строчила мережку, делала цветы на продажу, и все в семье, особенно сестры, помогали ей. Все они были для отца с матерью одинаковыми, никого в доме не выделяли, никто не был обойден. Самостоятельно он стал жить с восемнадцати лет, когда ушел из семьи, но навсегда сохранил в памяти скупые слова отца, материнскую заботу — чистые рубахи по воскресеньям и полтинники, которые она ему выкраивала на мальчишеские развлечения. Сколько мог, он помогал старикам и младшим в семье. Трудно было себе представить, как бы вырос он один, хотя бы в детском доме.

Хорошо помнились Рябикову годы раннего детства. Страшные, как наваждение, беспризорники, что вылезали из люков на площадях города. Оборванные, с черным сквозь лохмотья телом и единственным чистым пятном — белками глаз. Давным-давно нет этих бедолаг. Великого труда стоило стране забрать их с улицы. А нынешние детдомовцы! Да разве мог он отличить от других детей эту озорницу?! Опрятное пальтишко, гладко прибранные волосы. Видно, что живется им неплохо. И все же ждут! Ждут своих матерей и отцов.

Вспомнилось Рябикову, как однажды пришел он в подшефный театру детский интернат. Следовало кое-где заменить проводку. Было воскресенье, и интернат пустовал. Оставались только завхоз, дежурный воспитатель да те немногие воспитанники, которым некуда было идти. О причине Петр Васильевич допытываться не стал, но долго не мог забыть уныло слонявшихся по опустевшим комнатам ребят, их радость, когда он просил подать ему молоток или сбегать за водой — развести алебастр.

Нет. Никакими самыми добрыми детскими домами не заменишь семьи — ласкового слова матери, прикосновения твердой руки отца.

Уговаривал себя Рябиков — нынче не то. Детские дома теперь — дружные семьи. А из головы не выходили завистливые взгляды: "Вы Тонин папа?"

Но была и другая печаль. Печаль, которая долгие годы исподволь подбиралась к сердцу и завладевала им.

Было время — после женитьбы, — когда Рябиковы не задумывались над тем, что у них нет детей. Может быть, даже радовались возможности подольше побыть вдвоем. Аня оказалась заботливой и веселой. Петр Васильевич, тогда еще молодой, старался доставить жене побольше радостей. Она ходила на спектакли театра, где он тогда работал помощником главного осветителя. Устраивал ее то в ложе, то на откидном месте, а иной раз и прямо в регуляторской, рядом с собой. Аня сидела притихшая, гордая тем, что от ее мужа многое зависит в спектакле. В отпуск Петр Васильевич — страстный рыбак — брал с собой жену и вез ее под Лугу, на реку Оредеж, к знакомому леснику. Там они отдыхали от городской жизни.

Так шли дни.

Как-то раз Петр Васильевич проходил мимо рынка. Там сидел желтоволосый от старости деревенский дед и продавал расписные березовые поделки. Пятнистых коней на колесиках, лопатки, детские диванчики и кресла.

Дедовский веселый товар шел ходко. Петр Васильевич тоже поддался общему влечению и неизвестно зачем купил у деда маленькое креслице с лиловохвостыми павлинами на спинке.

Когда входил домой со своей покупкой, в коридоре встретилась Августа Яковлевна. Она сразу же приметила игрушку в его руках:

— Какая прелестная вещица! Народный мотив! Не ошибаюсь, мебель приобретаете неспроста?

— Да нет, так, случайно попалась, — замялся Рябиков. — Старичок один продавал. Решил поддержать коммерцию. Пусть стоит как забава.

Аня покупке удивилась, осмотрела креслице, нашла его красивым, но тут же сказала:

— К чему оно нам?

Петр Васильевич и сам понимал, что с креслицем поторопился. Получилось не очень умно. Решил свести все к шутке:

— Мебели у нас изящной мало. Вот и приобрел обстановку. Цветок на него можно поставить. Ну, а в дальнейшем, может быть, кому-нибудь и пригодится. — И он хитро подмигнул жене.

Но веселое деревенское креслице не пригодилось. Немало лет простояло оно в углу за шкафом, все кого-то ожидая и так никого не дождавшись. Анилиновые краски на нем поблекли. Некогда свежая береза мутно зажелтела. Рассохшееся возле батарей креслице как-то при очередной уборке было вынесено во двор и навсегда забыто.

Время шло. Детей не было.

Как-то раз Аня сказала мужу:

— Я виновата, что никого у нас нету. Не повезло тебе, Петя.

Рябиков даже рассердился на жену. Сказал, что сна говорит глупости. Потом стал утешать, объяснять, что ему очень повезло, что она, Аня, хорошая и никакой другой ему не надо.

Но она упрямо повторяла:

— Нет, неладно тебе со мной.

Петр Васильевич и сам догадывался: что-то у них неладно. Все сроки прошли. Он и в самом деле давно подумывал о ребенке. Говорят, мужчины всегда хотят сына. А ему мечталась девочка. Маленькая, забавная и ласковая. Он видел себя идущим по городу с уже подросшей дочерью. Она пытливо расспрашивает про все, что видит, а Петр Васильевич обстоятельно и понятно отвечает.

Желание быть отцом со временем поостыло. Успокоились каждый по-своему. Аня нашла себе утешение в заботе о доме. Рябиков бывал много занят в театре. Свободное время уделял всяким техническим выдумкам. Казалось, с бездетностью свыклись.

И вот теперь Петра Васильевича снова охватило какое-то беспокойное чувство.

Анна Андреевна по-женски сразу же приметила перемены в муже. Сперва она делала вид, что ничего не замечает, но как-то, не выдержав, спросила:

— Что-то ты не в себе, Петр. Может быть, я что-нибудь делаю не так, ты скажи.

Петр Васильевич удивился прозорливости жены. Он деланно рассмеялся:

— Что ты, Аня. Так все, так… Даже очень хорошо. Устал я немного, что ли. Пройдет… Ты ни о чем не думай.

И в самом деле, что за причина для беспокойства? Выкинуть из головы следует эту дурь. Выкинуть навсегда!

Глава 3

И ОПЯТЬ ВСТРЕЧА

Но выкинуть не удалось.

Как это произошло, Петр Васильевич и сам не мог бы толком объяснить.

Вскоре после того короткого разговора с Аней он возвращался днем из театра по улице, где жила Тоня Антонова. Рябиков обычно ходил домой другим путем, нет тут отчего-то решил направиться именно так. И чем ближе он подходил к зданию, где находился детский дом, тем непреодолимей становилось желание зайти туда и справиться, как учится, как ведет себя озорница. А собственно, зачем? Кто он такой? Случайный встречный, о котором все забыли.

Там, наверное, удивятся и не станут отвечать на его праздные вопросы.

Но, поравнявшись с домом, он вдруг отбросил всякие доводы, поднялся на ступеньки и потянул тяжелую дверь.

Тот же вестибюль и лестница. Так же вымытые ступени со следами пробегавших по ним быстрых ног. Дружный топот и крики где-то наверху. Та же нянечка с толстыми ногами в шерстяных чулках и смятых тапочках. Только теперь читает не "Искорку", а журнал "Костер".

Неторопливо она подняла на него свои очки-лупы.

Рябиков снял кепку и кивнул:

— Извините, нельзя ли увидеть воспитательницу Нину Анисимовну?

Старуха с журналом ответила не сразу. Как бы решала, стоит ли к нему кого-либо вызывать. Потом, будто ни к кому не обращаясь, неторопливо произнесла:

— Нина Анисимовна у нас теперь за директора. Нашего в начальники забрали, а Нина Анисимовна, значит, за него. А воспитательницей младших заместо ее Ольга Францевна. Так вам кого, по какому делу?

— Нет… — сказал Рябиков, путаясь в словах. — Мне бы, я думаю, все-таки Нину Анисимовну. Пусть директора..

— Пальто придется снять, — так же степенно продолжала нянечка, положив на стул "Костер". — В пальто у нас наверх нельзя.

Петр Васильевич снял пальто.

— Провожу вас. Сами не найдете.

Нянечка повела Рябикова по лестнице, потом по коридору. На стенах его висели разрисованные цветными карандашами картинки: похожий на дом ледокол "Ленин" во льдах; космический корабль — будто артиллерийский снаряд, из сопла которого вылетает малиновое пламя; краны, краны под самые облака.

— Или Антонова опять в чем провинилась? — спросила шагавшая впереди нянечка.

— Нет, что вы. По другому делу, — успокоительно ответил Петр Васильевич.

— По другому, значит. А то что удивляться. Девчонка — только гляди. Да и что скажешь — шустрая.

Навстречу попадались то пробегающие, то чинно проходящие дети. Маленькие, лет по восьми, и побольше, с одинаково подстриженными челками. Дети приостанавливались, быстро и пытливо оглядывали Петра Васильевича и шли дальше. Но Рябиков слышал, как за спиной его затихали шаги, чувствовал, что вслед ему глядят.

Больше всего на свете он сейчас не хотел бы встретить Тоню. Девочка, конечно, узнала бы его. В этом Петр Васильевич был уверен. А вдруг она остановит его и спросит, зачем он сюда явился. Что он ей ответит?

Так подошли к двери с маленькой эмалевой табличкой.

— К вам тут, Нина Анисимовна. Пустить? — приоткрыв двери, спросила нянечка с наивной бесцеремонностью, свойственной людям, чье маленькое служебное положение позволяет им оставаться такими, как они есть.

Он вошел в кабинет.

Сидя за столом, знакомая воспитательница писала. Работала она в очках и поэтому, повернув голову, не сразу разглядела вошедшего.

Рябиков приблизился к столу. Нина Анисимовна сняла очки и, видно, сразу узнала его:

— Ах, это вы?!

Петру Васильевичу показалось, что она вовсе не была удивлена его приходом.

— Садитесь, пожалуйста.

Глазами она указала на кресло с высокой клеенчатой спинкой.

— Что-нибудь случилось?

Рябиков опустился на сиденье и подался вперед, чтобы усесться сонадежнее.

— Да нет, ничего такого… — торопливо и нескладно забормотал он. — Я так, по пути. Помните, говорил вам. Работаю рядом в театре. Приводил девочку промокшую… Так вот, извините, узнать хотел — не простудилась ли она, ну и вообще… Как ведет себя?

— А, это Антонова. Тоня совершенно здорова. Вы хотели ее повидать?

Чего угодно мог ожидать Рябиков, но не такого вопроса. Он замялся, не зная, как быть дальше.

— Значит, говорите, здорова?

— Вполне. Сейчас на прогулке.

— Это хорошо, что здорова, — кивнул он, старательно придумывая, что еще можно сказать. А Нина Анисимовна продолжала смотреть в его сторону. Тут бы закурить — сигареты и спички теснились в кармане, но какое там — он в кабинете директора детского дома!

Петр Васильевич убрал под сиденье ноги, а руками ухватился за натертые до блеска львиные головы подлокотников. Можно было подумать, что он боится выпасть из кресла. Нине Анисимовне стало жаль этого нескладного, стеснительного человека, и она пришла ему на помощь:

— Значит, вы в театре работаете?

— Старшим электриком, — с готовностью закивал Рябиков.

— А я у вас "Риголетто" слушала. Есть хорошие голоса.

— Когда Чувляев герцога поет. Молодой, а талант!

— Да я его, кажется, и видела.

Оба они понимали, что говорят совсем не о том, и оба старательно поддерживали эту беседу. Но все же необходимо было переходить к делу, и Рябиков, собравшись, проговорил:

— Я, извините, хотел спросить. Если вашу Тоню, с подругой конечно, пригласить на утренник. Пусть посмотрит… Детский балет у нас есть — "Тараканище".

Воспитательница задумалась. Пальцы с бесцветно наманикюренными ногтями сжали дужки очков.

— Видите ли… Как ваше имя-отчество?

— Петр Васильевич.

— Видите ли, Петр Васильевич. В практике у нас это не водится. Детей мы отпускаем только с близкими им людьми. Вы и сами, вероятно, понимаете.

Руки Рябикова усиленно полировали деревянных львов.

— Я понимаю, но вы можете обо мне узнать… Я тут работаю двенадцать лет…

— Да полноте, — легким движением руки остановила его Нина Анисимовна. — У меня нет никаких оснований… Вы, конечно, женаты?

— Больше десяти лет.

— И детей нет, — скорее сказала за него, чем спросила она.

— С женой хорошо живем, — почему-то заторопился сообщить Рябиков.

— Видите ли, — помолчав, продолжала воспитательница, — тут есть один серьезный момент. Наши дети чрезвычайно чутки к чьему-нибудь вниманию со стороны. Самое опасное — заронить им в душу смутную надежду, а потом оставить травму. Ну, а Антонова вообще ребенок очень восприимчивый.

— Да, да, конечно… Я понимаю.

Наступило неловкое молчание. Из коридора доносился топот и ребячьи крики.

— Она вам понравилась? — неожиданно спросила воспитательница.

— Смешная.

Директорша улыбнулась:

— Именно смешная. Озорная, конечно. А судьба ее не из легких. Мать ведь от нее отказалась чуть ли не сразу… Оставила ей только имя.

— Антонина?

— Нет. По-настоящему ее зовут Жульетта. Тоня — это по фамилии. Дети назвали так. Ну, а мы привыкли. Как-то уж очень непросто: Жульетта.

— Да, Жульетта… откуда и взялось?

— Из кино, наверное, — Нина Анисимовна задумалась. — И вообще ребенок не простой. Хотя душа открытая.

— И мне так показалось, — кивнул Рябиков. — А что не простой, так ведь как всякий… Своих у меня не было, но чужих видел много.

Воспитательница скрестила дужки и решительным движением положила очки на стол.

— Ну вот что, — твердо произнесла она, глядя на Рябикова. — Я здесь давно работаю и догадываюсь, что пришли вы неспроста…

Бледно наманикюренные ногти застучали по стеклам очков. Рябиков ждал. И вдруг директорша сказала:

— Хорошо. Я отпущу ее с вами на утренник. И отпущу одну, хотя это и против наших правил. Но не все в жизни делается по правилам, — она как-то очень по-домашнему, облегченно вздохнула. — Когда кончается спектакль?

Петр Васильевич назвал время.

— Это хорошо, что так рано. Утром вы приходите за Тоней сюда. Я скажу ей, что, если она будет себя вести хорошо всю неделю, пойдет на балет. А Тоня постарается, я знаю. Когда утренник кончится, кто-нибудь из наших подойдет к театру и встретит ее. И еще одно условие. Пожалуйста, ничего ей не обещайте. Решительно ничего.

— Хорошо, — сказал Рябиков и поднялся.

Они попрощались за руку, как старые знакомые.

— Долго же, — сказала ему толстая нянечка, когда он очутился внизу.

Она отложила журнал и стала подавать Петру Васильевичу пальто. Старуха настойчиво проявляла к нему внимание. Даже смахнула ладонью невидимую пыль с его кепки и одернула на нем пальто.

Словно он напряженно проработал день — с таким чувством Петр Васильевич покидал детский дом. Он отворил вторую дверь и вдохнул свежий воздух. И тут же кто-то налетел на него с разбегу и уперся ему в живот. Петр Васильевич услышал смех, крики и увидел группу детдомовцев, возвращавшихся с прогулки. Уже подходя к дверям, они вздумали пуститься наперегонки, а Рябиков оказался на пути самой шустрой и столкнулся с нею в тот миг, когда она уже собиралась влететь в помещение. Девочка подняла голову, и Петр Васильевич увидел знакомые быстрые глаза и нос-кнопку. Озорница, видно, тоже сразу его узнала. Щеки ее вспыхнули малиновым румянцем. Оба растерялись.

— Здравствуй, Тоня! — сказал Петр Васильевич.

Дети столпились вокруг.

— Вы опять жаловаться на кого-нибудь приходили?

— Откуда взяла? — Петр Васильевич не ожидал этакой резкости. — Я и раньше на тебя не жаловался.

Девочка чуть помолчала.

— Правда. А тогда зачем из двери нашей выходите?

— А может быть, я ходил кого-нибудь в театр к нам пригласить.

— Вы артист?

— Нет, не совсем.

— А кто?

— Ну, работаю в театре…

— В театре артисты работают.

— Не только. И другие тоже. Когда придешь — увидишь, кем я работаю.

— А меня в театр не пустят.

— Может быть, и пустят.

— Когда?

— Не знаю. Как себя вести будешь.

Обойдя группу, молодая воспитательница отворила двери.

— Дети, не задерживайтесь, проходите! — настойчиво потребовала она.

Петру Васильевичу удалось отступить. Ребята пошли в дом. Тоня махнула рукой и заспешила за остальными:

— Пока. Позовите нас в театр!

Она еще кивнула и исчезла за дверьми.

Весело насвистывая, он поднимался по лестнице и отпирал дверь. Но, войдя в комнату, почувствовал себя как-то неловко. Будто провинившийся, уткнулся в газету, пряча взгляд от хлопотавшей у стола Ани. После обеда сел к окну, принялся разбирать похожий на папиросную коробку полупроводниковый приемник, который давно обещал отремонтировать одному из актеров.

Глава 4

НАЧАЛО РОМАНА

В воскресенье на утреннике ставили "Тараканище".

Этот балет прошел в театре уже не один десяток раз и был хорошо знаком Петру Васильевичу.

Каких только тут не было трюков — и танцевальных, и постановочных, и особенно световых. Петр Васильевич понимал, что "Тараканище" не мог не понравиться Тоне. Ведь всякий раз, когда шел спектакль, зал дрожал от шумного восторга и дружных детских хлопков.

В самом начале одиннадцатого он уже торопился на свидание. Рябиков волновался. Отчего-то казалось — он идет зря: вдруг в последний момент Нина Анисимовна не решится нарушить существующие правила. А может быть, маленькая озорница не захочет идти в театр одна. Может, она вовсе его и не ждет.

Вчера вечером он сказал жене, что спектакль в воскресенье очень ответственный, что смотреть придут важные гости. В этих словах за скрытой шуткой таилась попытка хоть как-то оправдаться перед Аней. Во всяком случае, для Петра Васильевича это было облегчением.

С утра Аня дала ему подкрахмаленную рубашку, надевать которую было для него истинным мучением. Без помощи жены он вообще не справлялся с запонками и воротничком. Когда она повязывала ему галстук, Петру Васильевичу стало как-то не по себе. Показалось, что он несправедливо обижает Аню. Он выпил чай, съел все, что от него требовалось, и раньше чем следовало покинул дом.

И вот, ругая себя за то, что волнуется как безусый мальчишка, он снова отворял двери детского дома.

Тоня ждала его в вестибюле. Пальто было застегнуто на все пуговицы. На голове ладно надет беретик. На ногах — старательно намытые резиновые ботики. В руках девочка держала принаряженную куклу.

Как только Рябиков вошел, она вскочила со скамьи и, забыв поздороваться, радостно воскликнула:

— Сейчас я скажу Нине Анисимовне!

Она было уже побежала вверх по лестнице, но вдруг, видимо о чем-то вспомнив, вернулась назад, стащила с ног ботики, поставила их под скамью и, дробно постукивая подошвами начищенных ботиночек, снова бросилась наверх.

Все это произошло так быстро, что Рябиков даже не заметил, что Тоня, наверное от волнения, позабыла с ним поздороваться. Да ведь и он тоже не успел вымолвить ни слова.

Они вернулись вдвоем. Назад девочка шла чинно, ступая впереди Нины Анисимовны.

— Здравствуйте, Петр Васильевич, — сказала та. — Так, значит, минут двадцать второго… Смотри, Тоня, не шали в театре.

А Тоня уже успела надеть и застегнуть ботики и смело и доверчиво протянула Рябикову свою тщательно отмытую от чернильных пятен ладошку.

Когда оказались на улице, оба не знали, с чего начать разговор.

— Ты в каком классе, Тоня? — спросил Рябиков.

— Во втором "Б".

Помолчали. Потом он опять спросил:

— А зачем ты куклу с собой взяла?

— Это Люся. Она всегда со мной. Только когда я в школе или гуляю — она спит. Я ее воспитательница. Она тоже хочет в театр. Можно ей посмотреть? — забеспокоилась девочка.

— Конечно, можно. Раз ты взяла ее.

— Ей самой хотелось.

— Кто же тебе ее подарил?

— Мне подарили на день рождения. — Она задумалась. — Кто подарил? Все.

— Понятно, — кивнул Рябиков.

Подошли к зданию театра, недавно выкрашенному, но потемневшему от дождя, который непрерывно моросил последние дни. Петр Васильевич раздумывал, куда усадить Тоню. Он заранее договорился с администратором, и тот обещал хорошее место в директорской ложе. Но Рябикову вдруг не захотелось расставаться с девочкой. Если он на минуту и забежит повидать ее во время антракта, что же это у них будет за знакомство! И он решил взять ее к себе в регуляторскую. Ведь оттуда все отлично видно. Правда, слишком близко. Но возможно. Тоне именно это и будет интересно.

— Хочешь сидеть там, где я работаю? — спросил он.

Она сразу же уверенно кивнула.

— Только это почти на сцене. Танцевать будут прямо перед тобой. Согласна?

Тоня опять наклонила голову.

— Из зала ты еще успеешь насмотреться, — сказал Рябиков.

Они разделись на служебной вешалке. Косички Тони были хорошо прибраны. Байковое платьице выглядело строго и нарядно. Тоня раздела и куклу, сунула ее пальто в рукав своего.

— Ваша? — спросила гардеробщица.

Петр Васильевич сделал вид, что не слышал вопроса. Он взял Тоню за руку и повел вверх по узкой каменной лестнице.

Поднялись во второй этаж, потом пошли длинным коридором. В конце его, на площадке лестницы, докуривая папиросу, стоял человек в меховом комбинезоне. За спиной его, как мешок, висела медвежья морда. На площадке было тесно, и, чтобы разойтись, пришлось потесниться.

— А, привет, Васильич, — сказала медвежья шкура. — Привел? Давно пора. Хорошая девочка. А я и не знал. Будем знакомы.

— Мы спешим, — бросил Рябиков и потянул Тоню дальше.

Они стали спускаться по крутой железной лесенке. Больше, к радости Петра Васильевича, на пути никто не попадался, и они наконец очутились в регуляторской. Синим отливом поблескивали металлические дуги, горели красные огоньки. Петр Васильевич нажал какую-то кнопку и сказал в круглую сеточку:

— Мамкин, я здесь. Все в порядке?

— В порядке, привет, Петр Васильевич. Все на месте! — послышалось откуда-то из стены. — Вместо Чистякова сегодня Римма. У Чистякова бюллетень. Грипп схватил.

— Хорошо, — сказал Рябиков и нажал другую кнопку. — Римма, это я, Рябиков! Здравствуй! Выписку хорошо знаешь?

— Это и есть театр? — спросила Тоня, с каким-то даже страхом оглядывая помещение регуляторской.

— Вот театр. Смотри сюда.

Он велел ей заглянуть в маленькую щелку. Тоня увидела огромный зал в огнях и золоте. Было много детей. Они занимали места и громко переговаривались между собой. А где-то рядом бестолково грубили трубы и, будто передразниваясь, пилили скрипки.

— За нами оркестр, — пояснил Рябпков. — Слышишь? Это музыканты настраиваются.

В тесной регуляторской стояли две треноги с просиженными кожаными сиденьями. Петр Васильевич покрутил сиденье, и оно поднялось выше. Но он что-то прикинул и сказал:

— Низковато.

Петр Васильевич вышел и вернулся с толстой твердой подушкой. Положив ее на сиденье, он усадил Тоню так, чтобы ступни ее упирались в перекладину треноги. Показав на широкий вырез под потолком регуляторской, он сказал:

— Смотреть будешь сюда.

Тоня увидела перед собой доски пола, а за ними, совсем близко, желтый плюшевый занавес. Она подняла голову — занавес уходил вверх, как дорога.

И вдруг кто-то приглушенно произнес:

— Регулятор, приготовиться! Выводить зал!

Петр Васильевич, который уже устроился на другой треноге, взялся обеими руками за черные рукоятки и медленно повел их вниз. И сразу же ярко, как солнце, засветился желтый занавес. Затих оркестр, и в зале наступила тишина. И сейчас же, как гром, так что Тоня даже вздрогнула, совсем рядом ударили барабаны.

— Теперь начнется, — наклонился к ней Петр Васильевич.

Занавес пополз вверх, и на Тоню повеяло холодом. Почти рядом она увидела чьи-то беленькие лапки. Занавес поднялся еще выше и исчез, а перед Тоней открылся целый звериный город.

У зверей был праздник.

Тоне нужно было не только смотреть спектакль — еще показывать его кукле Люсе. Надо было держать Люсю так, чтобы она тоже все хорошо видела. Сперва Тоня даже спрашивала Люсю: "Интересно, да? Нравится?" Но вскоре кукла уже лежала у нее на коленях вниз лицом, а Тоня, замерев, во все глаза глядела на сцену.

Сидя на своем привычном месте, Петр Васильевич украдкой наблюдал за маленькой гостьей. Она сидела не шелохнувшись, почти не мигая, с полуоткрытым от удовольствия ртом. Щеки Тони порозовели. В регуляторской было душно, и Рябиков включил вентилятор. Но Тоня не замечала ни жары, ни внезапно пришедшей прохлады. И как-то рука Петра Васильевича сама по себе оторвалась от рычажка реостата и легла на голову девочки. Он осторожно погладил ее шелковые волосы и почувствовал, как Тоня чуть заметно вздрогнула и… — или ему это только показалось? — прижалась к его ладони.

Наступил антракт.

Петр Васильевич оставил Тоню и велел ей ничего не трогать. Наскоро выкурив сигарету, он поднялся в актерский буфет и попросил взвесить ему самый большой апельсин. Потом вернулся в регуляторскую.

— Тебе, — сказал он и протянул апельсин.

Но Тоня вдруг убрала свободную руку за спину:

— Мне не надо. У нас все есть.

— Ну, вот еще… — Рябиков как-то сразу растерялся. — Ты смотри. Таких апельсинов нигде нет.

От отколупнул кусок толстенной шкурки и стал очищать апельсин. В регуляторской приятно запахло. Потом он взял Тонину руку и вложил в нее апельсин, ставший вовсе не таким большим.

Тоня ела апельсин и спрашивала:

— А зачем эти колесики?

Рябиков пояснял.

— А можете сделать, чтобы везде-везде стало темно?

— Могу!

— Сделайте! — Она даже зажмурилась, вообразив такой невероятный случай.

— Зачем же? — опешил Петр Васильевич.

— А интересно. Вот все завизжат!

Он погрозил ей пальцем и улыбнулся. Ему правилось, что Тоня даже не верит, что он такой большой начальник — командует всеми огнями в театре.

А та немного помолчала и вдруг спросила:

— А как мне вас называть?

Он задумался. Уж очень не хотелось, чтобы она звала его "дядей Петей".

— Меня Петром Васильевичем зовут, Тоня.

— А вот я и не Тоня. Отгадайте, кто я?

— Отгадаю.

— Ну, кто?? Ни за что не отгадать!

— Ты — Жульетта.

Тоня насторожилась:

— А откуда знаете?

— Знаю! Давно.

— А откуда?

Но тут снова послышался голос:

— Начинаем второе действие… Рябиков, приготовиться. Свет в зале!

Тоня прильнула к вырезу, открывающему ей сцену.

Глава 5

ОДНО НЕОСТОРОЖНОЕ СЛОВО

Как полюбил Рябиков театр!

Скажи ему кто-нибудь лет пятнадцать назад, что с годами он заделается чуть ли не артистом, будет участвовать в представлениях, он бы только отмахнулся. А теперь не понимал, как мог раньше жить без театра. Нужно было, и Петр Васильевич проводил в нем дни и ночи, лишь бы добиться слаженности на сцене.

Всякий раз, сидя в регуляторской во время спектакля, он волновался не меньше любого исполнителя, и, хотя пальцы его механически передвигали рычажки реостатов ровно на столько, на сколько это предписывалось строгим порядком постановки, Петру Васильевичу каждый раз казалось, что он по-своему освещает сцену и что именно от него зависит, насколько удачно пройдет спектакль.

Тоня уже заметила, что стоило ему повести рычажки вниз — и все на сцене становилось красным, а солнце заходило за горы. Стоило поднять их вверх — и откуда-то возникал лунный свет. Нажимал он кнопку — и зажигались звезды, а большая круглая луна загоралась ярче и ярче.

На сцене все было так интересно. Но и за руками Петра Васильевича было интересно следить, а потом смотреть, что стало на сцене.

Но вот последний раз ударили и задрожали могучие барабаны, и золотой занавес опустился. Петр Васильевич вырубил сцену и стал включать зал. Актеры выбегали кланяться. Тоня видела только их ноги. Наконец занавес потух и сделался тусклым и скучным.

— Вот и все, — сказал Рябиков. — Ну, понравилось?

Тоня была разочарована тем, что все так быстро кончилось. Она сказала:

— А я бы Тараканища не испугалась. Я бы ему как дала!..

— О, я знаю, ты смелая. Видел.

Петр Васильевич затянул чехлом реостаты.

Узкими лесенками пошли к выходу. Пахло чем-то сладким, как на кухне, когда готовят пирожные. Чтобы сократить путь, Рябиков повел Тоню главным актерским коридором. В открытые двери маленьких комнат без окошек было видно, как перед ярко освещенными зеркалами артисты стаскивали с себя волосатые шкуры. В одной из комнаток на диване валялась зеленая лягушечья оболочка, в другой лежала голова льва.

Тоня во все глаза глядела на эти удивительные вещи. Так и тянуло что-нибудь потрогать. Но Рябиков вел ее по коридору как мог быстрее.

Внизу, возле служебного гардероба, к Тоне, уже одетой, подошел толстенький лысый человек со скрипкой в черном футляре. Музыкант тоже собирался домой. Остановившись возле Тони, он приподнял за подбородок ее голову и громко сказал:

— Ах, какие у нас глаза! Доченька! Маслины алжирские… — И, обернувшись к Петру Васильевичу, добавил: — Ваша такая?

— Моя, — буркнул Рябиков, не желая давать объяснений.

Вышли на улицу. Моросил мелкий, как мокрая пыль, дождик. Лишь только захлопнулись за ними двери с тугой пружиной, Тоня сразу же вырвала свою руку:

— Зачем вы сказали, что я ваша? Я не ваша! Я детдомовская.

Петр Васильевич опешил. Он не нашелся, не знал, что ответить. Но как раз в этот момент перед ними возникла Нина Анисимовна. Значит, она сама решила встретить девочку.

— Ну, вот и вы! И вовремя, как говорили. Ну как, Тоня, тебе понравилось?

— Понравилось, — насупясь, ответила та.

Нина Анисимовна сразу заметила неладное:

— Ты сказала спасибо Петру Васильевичу?

— Спасибо, — коротко кивнула девочка.

— Ну, хорошо. Подожди меня. Сейчас пойдем.

Тоня отошла в сторону и молчаливо, покорно стала ждать.

— В чем дело? Почему такая суровость? — спросила Нина Анисимовна, тревожно вглядываясь в лицо Рябикова.

Он смущенно рассказал о том, что произошло у вешалки.

— Да, — сделавшись задумчивой, кивнула воспитательница. — Я вам говорила. Девочка с характером.

Помолчали. Нина Анисимовна протянула руку.

— Спасибо вам, — сказала она.

— Да за что же! Ничего не стоит. Вы бы видели, как она смотрела… Если позволите, я еще приду. Я думаю, мы помиримся.

— Прежде обдумайте хорошенько. Мне кажется, вы Тоне понравились.

— Да? Вы думаете? — растерянно переспросил Рябиков.

— Мне так кажется.

— Ну, прощайте. Всего хорошего. Она ждет, — закивал Петр Васильевич. — Я думаю, я… Мы скоро придем.

Нина Анисимовна подошла к Тоне и взяла ее за руку. Петр Васильевич стал хлопать себя по карманам, отыскивая сигареты и спички. Уже закурив, он посмотрел им вслед. Ему показалось, что Тоня обернулась и помахала ему куклой.

Глава 6

НЕМНОГО ЖИТЕЙСКОГО

В семействе Наливайко произошел небольшой разлад.

Ольга Эрастовна вернулась с работы несколько позже обычного.

Наливайко сидел за столом, отщипывал кусочки с утра нарезанного серого кирпичика и, смиренно пережевывая черствый хлеб, читал журнал "Международная жизнь".

Он был голоден и раздражен долгим отсутствием жены. Это состояние выразилось в том, что по-детски надувший губы кандидат наук не проявил должного внимания к супруге в тот момент, когда она наконец вошла в комнату.

Из многолетнего опыта совместной жизни Ольга Эрастовна знала, что сердитое настроение мужа улетучивается немедленно, как только он съедает тарелку супа. Но на этот раз она не спешила на кухню. Больше того. Именно сегодня решила она кое-что высказать Евгению Павловичу, и его молчаливый вызов лишь придал ей боевого духа.

— Все получают квартиры. Только мы, наверно, так и умрем в этом общежитии, — бросила Ольга Эрастовна с явным расчетом неожиданной атакой застать мужа врасплох.

Наливайко оторвался от статьи о движении буддистов на Среднем Востоке и сквозь очки обалдело посмотрел на раскрытую дверцу гардероба, за которой переодевалась жена. Подумав, он решил не реагировать на ее неожиданный выпад.

В следующую минуту Ольга Эрастовна в домашнем халатике уже стояла возле стола.

— Пожалуйста, не притворяйся, что ты не слышал, — продолжала она, отодвигая от него плетенку с хлебом.

Кандидат стойко молчал, делая вид, что чрезвычайно увлечен событиями религиозной распри.

— Как ты думаешь, почему я задержалась?

Евгений Павлович пожал плечами, но, поняв, что дальнейшее невнимание к словам жены может дорого обойтись, закрыл журнал.

— Нам утвердили список на десять квартир. Нужно было дождаться, пока его привезут из жилуправления, и позвонить всем счастливчикам. Да еще поздравить их жен, — продолжала она.

— Ну и что же, хорошо, я ведь ничего не говорю…

— Конечно, хорошо, кто в этом сомневается… Кое для кого даже слишком хорошо. Мальчишки, давно ли кончившие аспирантуру, получают по две комнаты.

Наливайко отлично понимал, куда клонит Ольга Эрастовна, но делал вид, что к нему это не имеет отношения.

— Ну, значит, люди были не устроены… Пришло время, — скороговоркой откликнулся он, собираясь снопа окунуться в международную жизнь.

Но это ему не удалось.

— Вот именно, пришло время, — в голосе Ольги Эрастовны появились драматические потки. — Пришло для всех, кроме тебя. Тебе время не пришло… Конечно, с твоим характером…

— Но, Ольга! Это же справедливо…

— Справедливо! — Она с сожалением посмотрела на мужа. — У тебя все справедливо. У нас тоже есть праведники вроде тебя, готовые ждать и ждать…

— Но позволь. — По профессиональной привычке Наливайко готов был ринуться в спор. — В конце концов, у нас с тобой две комнаты. Соседи — мирные, хорошие люди. Тихо… Детей в квартире нет.

— Но могу же я, в конце концов, хоть умереть в отдельной квартире?! — с пафосом воскликнула Ольга Эрастовна, вовсе не собиравшаяся умирать в ближайшее время.

— Конечно, можешь. И я убежден — придет время. У нас организуется кооператив. Потерпи немного, — Евгений Павлович снова потянулся за корочкой.

— Перестань кусочничать! Не будешь обедать!

Ольга Эрастовна окончательно забрала плетенку с хлебом и, чуть шаркая каблучками домашних туфель, покинула комнату.

Нужно сказать, что вообще-то супруги Наливайко вовсе не тяготились пребыванием в коммунальной квартире. Прежде Ольге Эрастовне и в голову не приходила мысль о необходимости каких-либо перемен. Но теперь, когда повсюду только и слышалось: "Мы получили в новом доме…" — "Далеко?" — "Что вы, метро десять минут…" — теперь Ольге Эрастовне непреодолимо захотелось обзавестись собственной квартирой, пусть небольшой, но отдельной, в которой не какой-то там кухонный утолок, а все — с коридорчиком и балконом — можно будет убрать по-своему.

Когда Ольга Эрастовна появилась на кухне, там собрались все женщины.

— Евгению Павловичу предложили вступить в кооператив, — объявила она. — Будет прекрасный дом со всеми новшествами. Только боюсь… Я так привыкла к центру. Не представляю, как жить где-нибудь у Средней Рогатки!

— Поздравляю, весьма рада за вас, — певуче откликнулась Августа Яковлевна, которая разогревала два сырника на полуметровой в диаметре сковороде. — Это же прелестно, что у нас теперь строят новые кварталы среди зелени, на открытом воздухе.

— В конце концов все будут жить в отдельных квартирах, — сказала Ольга Эрастовна.

— Ну, голубушка, — продолжала Августа, — мне отдельной квартиры уже не надо. Что мне в ней делать? Разговаривать сама с собой?

— И верно, — включилась в беседу Мария Гавриловна, вытиравшая клеенку на своем столе, — без людей — тоска. Какое житье без людей?

— Захотите поговорить с соседями, пойдете в сад. Теперь строят микрорайоны со специальными садами для пенсионеров. Просто мы привыкли жить как в купейном вагоне. Пора уже от этого уходить, — заявила Наливайко.

В этот момент со щеткой и платьем в руках на кухне появилась Рита.

— Вот спросим молодежь, — обрадовалась случаю Ольга Эрастовна. — Скажите, Рита, вы бы хотели получить отдельную квартиру?

— А куда она мне, — пожав плечами, бросила девушка.

— То есть как — куда? Выйдете замуж. Вы же, естественно, захотите жить в своей квартире.

— Ну, тогда конечно. — Рита о чем-то задумалась.

— Вот видите! — торжествовала супруга Наливайко, нарезая тончайшими дольками очищенный огурец.

— Понятное дело, когда семья, дети, — продолжала Мария Гавриловна. — Ну, а вот хоть взять Аню с Петром Васильевичем. Оба работают. Какая им надобность в квартире?

Анна Андреевна участия в разговоре не принимала. Молча слушала, что говорили другие. Она стояла у плиты и дожидалась, пока вскипит чайник.

— Отдельная квартира нужна человеку для осознания личной полноценности!

Это произнес Кукс. До этой минуты на него никто не обращал внимания, и он молчаливо, как всегда, что-то закладывал в свой индивидуальный кухонный шкафчик.

— Семейным нужно наперво давать, у которых дети, — стояла на своем Мария Гавриловна.

— Да, сегодня, — холодно продолжал Олег Оскарович. — Но что мы скажем завтра, если, предположим, население квартиры увеличится? — И он почему-то покосился в сторону Риты.

Хотя сырники Августы давно зарумянились и огонь был выключен, она не покидала кухню. Но Кукс больше не высказывался. Полный достоинства, он отправился в свою комнату. Послышался звук запираемой двери. Все знали — сейчас застучит машинка.

Аня — незаметно для других — тихо рассмеялась. Ее развеселила эта досужая женская болтовня, в которую включился Олег Оскарович. Аня сняла с плиты закипевший чайник и ушла к себе, чтобы, как это делала всегда, в лицах передать мужу забавный разговор.

Глава 7

ЗДРАВСТВУЙТЕ, МЫ ПРИШЛИ

Этот обычный кухонный обмен мнениями, конечно, никому не запомнился. Да такие ли дискуссии возникают тут, когда собираются женщины! Бывает, поднимаются вопросы немалого жизненного накала, а ответы и выводы следуют — только слушай и набирайся мудрости. Но, как ни странно, именно этой обычной беседе суждено было стать преддверием событий, которые вскоре развернулись в квартире № 77.

Прошла неделя с тех пор, как Петр Васильевич так неладно расстался с Тоней-Жульеттой. Дни в театре шли хлопотливые, беспокойные. По горло занятый Рябиков старался не вспоминать о девочке — не потому ли, что сознавал: сложностей на пути к осуществлению его мечтаний было бы чересчур много. Постепенно он все тверже приходил к выводу, что Ане, а в особенности ему, поздно менять жизнь.

Убеждал он себя в этом и по ночам, когда докуривал перед сном сигарету, глядя на спокойно прикрывшую глаза, такую милую и близкую ему жену. Думал, гнал всякие навязчивые мысли и решал, что жить должен по-прежнему.

В следующее воскресенье на утреннике опять шел "Тараканище". В этот день многое не ладилось. Внезапно перегорели лампы в одном из верхних соффитов. Еще утром Рябикову по телефону домой сообщили, что его помощник внезапно заболел, на работу не выйдет. Пришлось заменить его молодым, недостаточно опытным осветителем.

Кое-как справившись со всеми бедами, Петр Васильевич уже снимал чехлы с реостатов, когда ему позвонили и сказали, что его срочно требуют на вахту.

Рябиков никого не ждал и ни с кем не уславливался. Однако подумал, что мог и позабыть. До начала спектакля оставалось двадцать минут, и он торопливо направился к служебному выходу.

В освещенной слабым верхним светом вахтерской, у двери, жалась группа девочек разного роста, но чем-то схожих, а впереди них — это Рябиков сразу разглядел — стояла Тоня. Увидев Петра Васильевича, она виновато и счастливо заулыбалась, а темные зрачки засияли тревожно и просительно.

— Здравствуйте, это мы пришли, — еще издали закивала она. — Это мои подруги, я им рассказала про Тараканищу, и они тоже очень хотят посмотреть. Пустите нас к себе.

— Всех?! — Петр Васильевич был сражен.

— Да, — заторопилась Тоня. — Это все мои подруги.

Мы из разных классов. Нас отпустили гулять до обеда, а я их привела. Вы пустите?

— Тоня, но ведь… Нужно было хотя бы раньше договориться.

— Это верно, — вздохнула она. — Я рассказала, и им так захотелось… А потом мы узнали по радио, что сегодня "Тараканище", вот и пришли… Вы не думайте, мы будем тихо-тихо… Нельзя, да?

Четыре девочки, которых притащила с собой Тоня, с такой мольбой и надеждой смотрели на Рябикова, что казалось, от того, попадут они сейчас на балет или не попадут, зависит — жить ли им дальше на свете.

И Петр Васильевич не выдержал.

— Ждите тут, — скомандовал он и, оставив девчонок, кинулся внутрь театральных лабиринтов.

Что было делать?

Рябиков побежал к администратору. Тот сидел в своей крохотной, обвешанной афишами каморке возле кассы и, как нельзя некстати, говорил по телефону. Администратор кому-то очень мягко и очень обстоятельно в чем-то отказывал. По-видимому, человек, с которым он говорил, был тоже не из тех, что легко отступают, разговор грозил затянуться надолго.

Некоторое время понаблюдав за Рябиновым, который в нетерпении переминался с ноги на ногу у его стола, администратор сказал в трубку: "Подожди одну минуту" — и, прикрыв рукой мембрану, спросил:

— Что тебе, Петр Васильевич?

— Илья Маркович, — Рябиков молитвенно сложил свои жесткие ладони, — Христом-богом умоляю: устрой куда-нибудь детей! Пришли, понимаешь… Через десять минут начинаем.

— Минуточку, — повторил Илья Маркович в трубку и положил ее на стол. — Твои, что ли? — Он взял вечное перо и потянулся к маленькому блокнотику.

— Пятеро их, — выпалил Петр Васильевич.

— Что?!

Администратор положил перо.

— Все детдомовские, — поторопился разъяснить Рябиков.

— Детдомовские?! Откуда у тебя пятеро детдомовских? Ничего себе… Что вы хотите от меня, товарищи?!

У Ильи Марковича была такая привычка. Когда он отказывал в контрамарке кому-нибудь из сотрудников, он обращался к нему, как к осаждающей толпе.

— Вы что, смеетесь, товарищи? — Администратор опять поднял трубку.

— Илья Маркович, прошу тебя! — хрипло проговорил Рябиков. — Девять минут осталось… Свои бы, не просил… Детдомовские!

— Детдомовские ходят организованно!

Петр Васильевич оперся руками о стол Ильи Марковича и навис над ним всем своим худощавым телом:

— Я тебя прошу. Слышишь, один раз так прошу… И не уйду. Не могу уйти… Нельзя мне их прогнать назад. Понимаешь, нельзя!..

Администратор снова прикрыл рукой мембрану и поднял голову. Никогда он еще не видел таким покладистого Рябикова. Илья Маркович понял — это уже не просьба. И Илья Маркович сдался.

— Под суд вы меня отдадите, товарищи! Пять штук, — плачущим тоном произнес он и снова взялся за перо. Лысина администратора почти уперлась в грудь Петра Васильевича. — В ложу дирекции… Скажешь, я велел посадить. Выговор я за вас всех схлопочу, товарищи.

Но Рябиков уже не слышал привычных причитаний. Схватив спасительную бумажку, он спешил к служебному выходу. Пять пар девчоночьих глаз встретили его единым молчаливым и тревожным вопросом.

— Бегите скорей кругом, раздевайтесь! — Он сунул бумажку Тоне. — Покажете контролеру. Она вас посадит.

— Я вам говорила! — вырвалось у Тони. — Побежали!

— Тоня! — Рябиков на секунду задержал девочку. — Когда окончится, подождите меня у входа.

— Хорошо! — крикнула она и исчезла в дверях вслед за своими подругами.

В регуляторскую он влетел за три минуты до начала. Отчаянно мигал сигнал вызова.

— Все в порядке, я на месте, — сообщил Рябиков в микрофон ведущему спектакль.

— Фу ты. — Слышно было, как помреж шумно вздохнул. — Где тебя носит? Тут уже не знаю что и делать… Предупреждать надо.

— Срочно был вызван начальством, — засмеялся Рябиков, устраиваясь на своей треноге. Он заглянул в глазок с правой стороны будки.

В полумраке директорской ложи у барьера появилось пять детских головок, и одна из них на тоненькой шее очень знакомая.

В антракте он купил апельсин, чтобы отдать его после спектакля Тоне.

Девочки ждали его на улице у служебного входа.

— Спасибо, спасибо!.. Вот так спасибо!. — заплясав, стали визжать они на разные голоса, как только Рябиков, застегивая на ходу пальто, показался в дверях.

Пошли всей толпой, шумно обмениваясь впечатлениями.

Тоня была ближе других. Она все время поднимала голову и смотрела в глаза Петру Васильевичу.

— А почему, — вдруг спросила Тоня, — лягушка, когда испугалась, прыгала, прыгала, а потом взяла и пошла, как все люди?

Петр Васильевич рассмеялся.

— Так ведь это уже за сценой. Там артисты всегда так.

— Значит, они все по-нарочному? — обидчиво протянула одна из девочек. — А мы думали, она и правда боится Тараканищу.

Свернули на улицу, где находился детский дом. Стало совсем пасмурно, начался мелкий дождь.

— Побежали, девчонки! — предложила Тоня.

Петр Васильевич решил, что и ему придется бежать вместе с ними, но Тоня хитрила. Только девочки бросились наперегонки к дому, она сжала ему руку.

— А мы пойдем тихо.

Это уже было похоже на маленький заговор. Вдруг она спросила:

— А почему вы за мной не приходили? Не было детских спектаклей, да?

— Я был очень занят, Тоня, — не очень-то находчиво ответил Петр Васильевич.

"Почему не приходили?" Значит, она ждала его. Нет, не простой была его затея. Вот и теперь… С той минуты, когда он увидел ее сегодня в вахтерской, его опять упрямо потянуло к ней.

Подошли к дверям, за которыми уже скрылись Тонины подруги. Следовало прощаться, но Тоня, кажется, не спешила. Не торопился и Петр Васильевич.

— Вы теперь домой? — спросила она.

— Теперь домой. Пора.

— А что будете делать? У вас есть дети?

— Нет.

— А почему? У других есть.

Он не знал, что ответить, а Тоня продолжала допрашивать:

— Вы живете один?

— Нет, вдвоем.

— С мамой?

— Что ты, я уже старый.

Тоня о чем-то задумалась, и тогда он спросил:

— А ты бы хотела жить с мамой?

— Да, когда она приедет и заберет меня к себе. — Она помолчала и добавила: — И папа, наверно, приедет.

Дождь пошел сильнее, но они не обращали на него внимания, как влюбленные, которым трудно расстаться, хотя уже пришло время.

— Тоня, — спросил Рябиков, — а тебе нравится со мной?

Она кивнула.

— Ты бы хотела бывать со мной часто?

Девочка подняла голову и в свою очередь вопросительно посмотрела в лицо Рябикову.

— Я пойду. — Тоня внезапно сорвалась с места и, взбежав по ступенькам, приоткрыла дверь. Потом она крикнула: — А больше детских спектаклей нет! Я знаю, — и исчезла за дверью.

Дождь пошел ровно и длинно, как идут осенью в Ленинграде. Не было никакой надежды на то, что он приостановится хотя бы на несколько минут. Рябиков поднял воротник и двинулся к дому.

Об ногу его бил апельсин, который он забыл отдать Тоне.

Глава 8

ЕЩЕ ОДНО ОБЪЯСНЕНИЕ

— Ой, до чего же вымок! — воскликнула Аня, когда он вошел в комнату. — И куда спешил, обождал бы.

— Да разве переждешь! Льет без остановки.

Петр Васильевич снял промокшие пальто и кепку и повесил их на крючок.

Стол был накрыт по-праздничному. В вазе лежали яблоки. Аня его ждала.

Рябиков скинул пиджак, повесил его на спинку стула и отправился в ванную. Он мылся с удовольствием. Весело насвистывал мотивчик польки из "Тараканища".

Аня сходила на кухню и принесла кастрюлю с супом. Суп перегрелся. Петр Васильевич опоздал к обеду. Аня посмотрела на мокрое ссутулившееся на вешалке пальто и решила растянуть его на двух крючках. Так пальто скорее высохнет. При этом что-то в кармане его мягко ударилось о стену. Аня сунула руку в пальто и вынула большой бугристый апельсин. "Зачем он принес его? Есть яблоки". Аня положила апельсин на стол и снова пошла на кухню.

Петр Васильевич вернулся в комнату с полотенцем в руках. Посредине стола, рядом с яблоками, рыжел апельсин. Пальто висело, старательно распятое на двух крючках вешалки. Сомнений не было — это тот апельсин, который он купил для Тони.

Вернулась Аня. Петр Васильевич, избегая ее взгляда, надел домашнюю куртку и сел к столу.

— Хорошо прошел утренник? — спросила Аня.

— Нормально. Как всегда.

Съели суп. Апельсин лежал на столе, и Рябиков будто не обращал на него внимания. Конечно, ничего не стоило сказать: "В театре были хорошие апельсины. Вот и взял тебе один". Но нет, он не мог лгать. Это было бы подло по отношению к Ане. Он молчал. Аня заметила внезапную перемену в настроении мужа. Она ни о чем его не расспрашивала, но Рябиков почувствовал — чего-то от него ждала.

И вдруг он даже обрадовался этому нелепому случаю. Когда бы еще он решился признаться? Так бы все и тянулось. А тут… Сейчас он ей все расскажет. А она… Она его жена. Ей думать, как быть.

— Дня, — произнес он, стараясь придать голосу как можно больше спокойствия. — Я давно хотел с тобой поговорить.

Она невольно вздрогнула.

— Ты не бойся, — деланно рассмеялся Петр Васильевич. — Ничего такого… Пустяки. — И тут же поправился: — Не совсем пустяки, конечно.

Аня молчала, наклонив голову. Она понимала, что сейчас услышит что-то очень серьезное, от чего будет зависеть многое в их жизни.

— Я давно тебе хотел рассказать, Аня…

— Я ждала… — тихо проговорила она.

И тут он неожиданно рассмеялся. Рассмеялся весело и непринужденно, как редко ему доводилось смеяться, но уж если случалось, то от чистой души. И Аня знала это.

Она подняла голову и с надеждой в глазах взглянула на мужа.

— Слушай, — начал он, коснувшись ее руки и сразу оборвав смех. — Помнишь, когда меня облила машина на площади?.. Тогда я тебе не все рассказал.

Там, на кухне, наверное, давно вскипел чайник, а они все сидели за столом. Аня слушала опустив голову, а он негромко и не очень-то складно рассказывал обо всем, чем жил последние дни.

— Ну, вот и все. И апельсин был ей. Забыл отдать сегодня… Теперь суди.

Аня по-прежнему еще не проронила ни звука. Может быть, в душе ее и шевельнулась скрытая обида. Если бы не случай, когда бы еще сказал… Но ведь это он, ее Петя. Она всегда хотела, чтобы ему было хорошо.

Рябиков ждал.

Как раз в этот момент раздался стук в дверь.

— Аня, я чайник твой выключила. Как есть весь выкипел! — кричала Мария Гавриловна.

— Ой, что же это я? Спасибо!

Аня вскочила. Рябикову показалось, что она обрадовалась тому, что ее окликнули. Так ничего и не сказав, она кинулась на кухню. Но уже в дверях обернулась и улыбнулась знакомой доброй улыбкой.

Будто тяжелое обвинение свалилось с Петра Васильевича. Поспешно закурив, он взволнованно заходил по комнате.

Аня вернулась. Она деловито отыскала подставку и опустила на неё ещё булькающий чайник.

— Вот что, Петя, — сказала она, переставляя на столе чашки. — Возьмем ее, раз ты решил. Неужели мы вдвоем-то одну не прокормим не хуже других? Тесно, правда, у нас, — она как бы впервые окинула взглядом комнату. — Да хватит и на троих места.

Он был сражен внезапным согласием.

— Да как же так, сразу… — растерянно проговорил Петр Васильевич. — Ты же и не видела ее.

— Так тебе же нравится… Смешная, говоришь…

— Но все-таки, а ты?

— И мне понравится, раз уж так по-твоему, — она вздохнула и снова ему улыбнулась.

Рябиков понял. Теперь она сделает так, как захочет он. Так бывало всегда. Порой даже если ей и не очень хотелось. И ему будет никогда не дознаться — произошло это по зову сердца или против Аниной воли. И все же в этой покорной ее готовности, в быстрых согласных словах он не увидел, а скорее почувствовал плохо скрытую ревность.

— Нет, — уже совсем спокойно сказал Рябиков. — Решать мы будем вместе. И решать не так, что мне в голову взбрело… И ты поглядишь, подумаешь… Пораскинем, как быть, и вообще все… Назад потом некуда.

Глава 9

БЫТЬ ИЛИ НЕ БЫТЬ?

Нет, не из тех была Аня, кто забывает однажды доверенное близким человеком. С того вечера у Ани не выходило из головы признание Петра Васильевича, и она все время поторапливала мужа.

И началось.

Читал раньше Рябиков в газетах — там-то нашла родителей девушка, обездоленная войной, кто-то вырастил и воспитал четверых чужих детей, другие забрали ребенка у недостойной матери, — и думалось ему: все просто. Захотели люди, сказали, что согласны взять ребенка, — и новый член семьи в доме.

Никогда не мог он себе представить, что дело, такое доброе и человечное, вдруг окажется столь хлопотливым.

Петр Васильевич ходил к Тоне. Однажды принес ей подарок. Подарок был скромный, но добротный — вышивальный набор. Выбирала его Аня. Тоня за подарок поблагодарила, а потом сказала, что вышивальный набор хороший, но еще больше ей нравится набор для выпиливания.

Ходили они с женой в детский дом на праздник. Аня сидела отдельно от Рябикова. Жульетта Антонова читала на празднике стихи, а потом танцевала обезьянку в паре с другой девочкой. Аня смотрела на нее, и ей казалось — все видят, как она краснеет.

После праздника, как только остались вдвоем, Рябиков не без волнения спросил жену, понравилась ли ей девочка.

— Маленькая очень. Меньше своих лет, — сказала Аня.

— Ничего. Подрастет. Она крепкая, — заторопился Петр Васильевич.

Но по тому, как Аня произнесла эти слова — задумчиво и чуть-чуть беспокойно, он понял, что Тоня ей понравилась.

Потом уже Аня узнавала, что следует делать дальше. Вместе ходили по детским учреждениям и различным исполкомовским комиссиям. Формальностей было так много и казались они такими ненужными, что порой даже спокойный Петр Васильевич выходил из себя.

Брали справки из поликлиники о здоровье его и жены. Брали справку в домовом хозяйстве. В театре, конечно, уже все знали о его затее и все поздравляли. Кто искренне радуясь, а кто и с некоторым сочувствием, как бы подбодряя перед рискованным делом.

Потом к ним приходила Нина Анисимовна. Пили втроем чай. Рябиков при Нине Анисимовне не курил и пепельницы все спрятал. Разговор был отвлеченный, но Петр Васильевич все больше молчал и только изредка поддакивал женщинам.

И вдруг Аня сказала:

— Кроватку вот сюда поставим. Я уже приглядела. Есть такие аккуратные — до четырнадцати лет считаются. Как раз встанет, а шкафчик уберем в коридор.

Показывала она все это с какой-то опаской, словно боялась, что Нина Анисимовна не согласится. Но та только кивнула головой и рассказала о том, как одну девочку взяли к себе какой-то генерал с женой и была для девочки отдельная комната и все будто куда как хорошо, а генеральша потом приходила и жаловалась что девочка потихоньку плачет и скучает по детскому дому. Генеральша тоже расстраивалась и спрашивала, что тут делать, и Нина Анисимовна не могла им дать никакого совета.

Она умолкла. Молчала и Аня. Петр Васильевич решил, что директорша рассказала эту историю неспроста. Он с опаской посмотрел на Аню, и она сказала:

— Не поняли, значит, они друг друга.

Подумав, Нина Анисимовна кивнула.

— Наверное. Но так бывает не часто. Дети тянутся к семье.

И от этих слов всем сделалось легче.

Кажется, все было решено. Оставалось главное: согласие Тони.

И вот настал день.

Петр Васильевич и Аня пришли в детский дом и, притихшие, уселись рядышком на старом клеенчатом диване в знакомом кабинете.

Позвали Тоню. Она вошла настороженная, немного испуганная. Увидев на диване Рябикова, Тоня улыбнулась ему и сразу же почему-то застеснялась.

— Садись, — сказала Нина Анисимовна и показала девочке на кресло.

Та не без труда забралась в него, свесив ноги в чулках резиночкой.

Немного помолчали, и первой заговорила Нина Анисимовна.

— Тоня, — произнесла она, — знаешь ли ты, что это твои папа и мама?

Нет, это был не вопрос, скорее утверждение. И Тоня, наверное, поняла. Она внезапно вспыхнула. Быстрый взгляд скользнул с директорши на Аню и остановился на Рябикове.

— Не знаю, — тихо сказала девочка.

— Да, — кивнула Нина Анисимовна. — И они этого раньше не знали. Ты потерялась, а теперь тебя нашли. И фамилия твоя, оказывается, не Антонова, а Рябикова.

— А зовут Жульетта? — быстро спросила Тоня.

— Зовут, правильно, Жульеттой.

Тоня молчала. Ее маленькие ладони, выдавая волнение, ерзали по краю сиденья.

— А почему меня нашли только сейчас?

— Так случилось. Ты потерялась крошкой, и никто не знал, где ты. А Петр Васильевич тебя узнал.

— А почему сразу не сказал?

— Он не знал, ты ли это, а потом все стало известно.

— Мне не говорили, что я потерялась.

— Знали, что тебя найдут. Теперь ты будешь жить с папой и мамой, как все дети. Ты пойдешь к ним.

— Сейчас? Сразу?

— Да.

— Ну, Тоня, милая, пойдем домой, — Анна Андреевна поднялась с дивана и погладила девочку по волосам.

— А вы правда моя мама? — спросила Тоня.

— Ну конечно же, — кивнула Анна Андреевна.

Девочка задумалась.

— Значит, я здесь больше не буду жить?

— Да.

Тоня соскользнула с высокого кресла.

— Можно, я побегу расскажу девочкам, что я нашлась?!

Глава 10

ЗДРАВСТВУЙТЕ, Я ЖУЛЬЕТТА!

Ее привели во второй половине дня. То, что она тут появится, знали уже все обитатели семьдесят седьмой квартиры, и каждый к этому относился по-своему.

— Абсолютно правильный поступок, — сказала Августа Яковлевна. — Я всю жизнь прожила одна, а посмотришь — глупая, никому не нужная жизнь.

Мария Гавриловна повздыхала, заметила, что с ребенком хлопот хватает, но все же сделала философский вывод:

— А она, жизнь, — вся в заботах. Без них-то что и делать?

Рита сказала просто:

— Вот и хорошо, пошумней будет, а то скука в квартире.

Ольга Эрастовна расспросила Аню, что за девочка, и обещала принести книгу "Питание детей", которая продавалась у них в институте в киоске.

Наливайко тоже отнесся положительно, сказал Петру Васильевичу, что он и сам давно подумывал, но дело в том, что Ольга Эрастовна и он — люди не очень здоровые, и пойти на такой шаг рискованно.

Что касается Олега Оскаровича, то он не сказал ничего. Отношение Кукса к надвигающемуся событию осталось загадкой.

Первой, с кем познакомилась Тоня, была Августа Яковлевна. Ее догнали на площадке возле дверей квартиры. Августа Яковлевна неторопливо поднималась домой.

— Здра-а-вствуй, девочка, — чуть нараспев приветствовала она Тоню. — Как тебя зовут?

— Жульетта, — сказала Тоня.

— Ка-а-ак? — Августа Яковлевна вынула из сумки очки и, приложив их к глазам, дружелюбно, с любопытством осмотрела новую соседку.

— Жульетта — это по-взрослому, — поторопилась объяснить Анна Андреевна. — Пока Тоней зовут.

— Прелестное имя Жульетта. И тебе идет. А меня зовут Августа Яковлевна. Будем знакомы.

Аня отлично знала, как не любила старуха, когда ее называли бабушкой. Однажды она даже остановила упорно нажимавшего на "бабушку" водопроводчика. "Друг мой, — сказала она, — у меня еще нет внуков".

Петр Васильевич ожидал, отворив двери.

— За границей есть такой обычай: молодожен вносит жену в свою квартиру на руках. Ну, а дочка, я думаю, должна входить сама, — сказала Августа.

Тоню пропустили вперед. Последним вошел Петр Васильевич. Он внес чемодан и захлопнул дверь.

Прошли коридором и, отворив нехитрый замок, очутились в комнате. Тоне показали столик перед окном.

— Здесь ты будешь готовить уроки, а спать — вот тут.

Тихая и послушная, она сейчас ничем не напоминала ту озорницу, с которой познакомился Рябиков. Ему показалось: девочка робеет, оставшись с ними наедине.

— Ничего не бойся, — сказал Петр Васильевич. — Ты дома. Это твой дом, как и наш, — всех троих.

Не очень умело Анна Андреевна переодела ее в домашнее платье. Рябиков дал Тоне книгу, которая была специально для нее приготовлена, и та уселась с нею к окну.

Из коридора слышалось, как хлопали двери, до Тони доносились негромкие голоса, приглушенно брякала посуда. Квартира по-вечернему оживала.

Пообедали, и Петр Васильевич отправился в театр. На прощание он погладил Тоню по голове.

— Ну, не скучай, дочка.

Они остались вдвоем. Хлопоча по своим делам, Аня украдкой посматривала в Тонину сторону. А Тоня тоже нет-нет да и взглянет на нее. Похоже было — обе они чего-то ждали друг от друга. Стемнело, и Аня зажгла свет.

— Почитай мне вслух. Можешь?

Тоня кивнула. Она раскрыла книгу и стала бойко читать про храброго Чиполлино.

Аня села и, сложив руки, стала слушать.

— Ты быстро читаешь, молодец, — сказала она.

— Могу еще скорей, — Тоня принялась так быстро бегать глазами по строчкам и такой скороговоркой выпаливать целые фразы, что Аня догадалась — девочка хитрит: книгу она знает наизусть.

— Подожди-ка. А вот почитай мне тут, — Аня взяла газету и ткнула пальцем в заголовок статьи на первой странице.

— На уро-ве-нь но-вых задач, — торопясь и от этого спотыкаясь больше обычного, прочла Тоня.

— Это неинтересное, — сказала она.

Аня засмеялась:

— Верю, что ты хорошо читаешь.

Вдруг она вспомнила, что сегодня кое-чего не успела купить. Она спросила Тоню, не боится ли та посидеть одна. Но Тоня и не думала бояться. Тогда Анна Андреевна быстро накинула пальто, взяла сумку. Потом сказала:

— Ты ведь знаешь, где у нас что, если будет надо?

— Знаю, — кивнула Тоня.

Она осталась одна. Читать про Чиполлино надоело, В квартире снова все стихло. Тоня взяла куклу Люсю и стала устраивать ей комнату.

— Ничего не бойся. Это наш дом, твой дом, — сказала она, — а я теперь твоя мама. Ты нашлась.

Откуда-то из коридора послышалось негромкое "чик, чик, чик…". Потом один раз — "чик!". И вдруг быстробыстро — "чики, чики, чики, чики…". Словно чирикали маленькие птички. Почирикают, подумают и опять свое — "чик, чик, чик".

Тоня оставила Люсю и вышла в коридор. Там было темно. Из-под двери наискосок пробивался слабый свет. Чикало за дверью. Тоне так хотелось узнать, кто это там чикает… Нащупав в темноте ручку двери, она тихонько приоткрыла ее и заглянула в комнату. За столом сидел лысый в клетчатой рубашке человек и что-то выстукивал на маленькой машинке. Оказалось, чикала машинка.

Дверь скрипнула, и лысый повернул голову.

Делать было нечего, и Тоня вошла в комнату.

— Что вы делаете? — спросила она.

Лысый, видно, не сразу понял:

— Я печатаю.

— А что?

— Печатаю стихотворение.

— Какое?

Он немного подумал.

— Это стихи про тунеядцев.

— Про кого?

— Про плохих людей.

— А зачем про плохих стихи писать? Чтобы они стали хорошими?

— Называется сатира, — пояснил лысый. — А ты откуда?

— Я Тоня. Так меня зовут, а правильно Жульетта. Я буду тут жить. Это теперь мой дом. Я нашлась.

— Значит, ты и есть та самая девочка… — Он не договорил. — Закрой, пожалуйста, дверь.

Тоня затворила за собой дверь и приблизилась к лысому. Ей очень хотелось посмотреть машинку, на которой печатают стихи.

— А вас как зовут?

— Меня — Олег Оскарович.

— Вы можете еще постучать?

Кукс посмотрел на бумагу, которая лежала рядом с машинкой, и несколько раз ударил по клавишам одним пальцем. Машинка весело зачикала.

— Так печатают книжки? — спросила Тоня.

— Книги печатают на больших машинах в типографии.

— Хм, — пожала плечами Тоня, — а я думала, у вас птички.

Кукс задумался.

— Птички! Это хорошо, — сказал он про себя и что-то записал в маленькую книжечку.

— Я пойду, — вздохнула Тоня.

Он поднялся из-за стола и, выпустив Тоню, зачем-то запер за нею двери на ключ.

В коридоре над столиком, где стоял телефон, горела лампочка. Наверное, кто-то забыл ее погасить. Тоня подошла к телефону и, не снимая трубки, покрутила колесико. Вдруг телефон весь задрожал и зазвонил. Тоня вздрогнула и отскочила. Открылась дверь напротив, и оттуда вышел толстенький человек в очках. Он подошел к телефону и в свою очередь удивился, увидев Тоню.

Толстенький поднял трубку и сказал:

— Да, Наливайко!

Тоня не поняла, кому он это сказал. А Евгений Павлович, поговорив еще немного и обещав завтра где-то обязательно быть, положил трубку. Телефон динькнул и умолк.

— Ты кто такая, девочка? Как тебя зовут? — спросил он так, как спрашивают маленьких детей. При этом Наливайко снял очки и внимательно осмотрел Тоню.

— Я Жульетта, — сказала она.

— Жульетта!.. Скажи пожалуйста!..

— Ну тогда — Тоня.

— Вот как! Понятно. Ты оттуда… Там твои папа и мама?

Тоня кивнула.

— Знаешь что?.. Зайдем-ка к нам, — он отворил двери и пропустил ее в комнату. Тут было очень красиво. Над диваном с подушками горела лампа из трех разноцветных колпачков на тоненькой золотой ножке. И еще длинной светящейся трубочкой голубела лампа над столом, где лежали книги. На стенах зачем-то висели тарелки, а в шкафу за стеклом были расставлены всякие блестящие жирафчики и собачки, деревянные пузанчики и матрешки.

— Олюшка! — окликнул кого-то толстячок. — Посмотри-ка, к нам пришли познакомиться!

Из соседней комнаты вышла высокая женщина в черном с цветами халате. Яркие желтые ромашки величиной с Тонину голову будто рассыпались по нему от плечей до полу, где халат кончался.

— Это Тоня-Жульетта, Олюша.

— А-а! Очень рада… Хочешь, девочка, печенья?

Ольга Эрастовна подошла к шкафу, отодвинула в сторону большое стекло и вынула вазочку с печеньем. Потом протянула ее Тоне. Печенье было обсыпано сахаром и искрилось, как снег.

— Я не хочу, — сказала Тоня.

— Бери, бери, детка.

— Не стесняйся, — настаивал толстяк, — мы свои, соседи.

Тоня вздохнула и взяла одно печенье. Но есть его не стала, а держала в руке. Она опять огляделась и спросила:

— А у вас есть дети?

— Нет, — помотал головой Евгений Павлович.

— А чьи это игрушки?

— Это?.. А-а… — Он рассмеялся. — Это игрушки Ольги Эрастовны. Она их собирает.

— А зачем?

— Для красоты, деточка, чтобы в комнате было красиво, — пояснила Ольга Эрастовна.

Больше говорить было не о чем. Вазочку с сахарным печеньем поставили назад за стекло.

— А печенье тоже для красоты? — спросила Тоня.

— Нет, печенье, чтобы есть, к чаю.

— Очень милая девочка, — сказала Ольга Эрастовна и пошла, шурша шелковым халатом.

— До свидания, — сказала Тоня.

— До ближайшего свидания, — кивнул ей толстенький.

Тоня дошла до двери и вдруг спросила:

— А кому вы велели по телефону: "Наливай-ка"?

Толстенький весело рассмеялся:

— Это я никому не велел. Это у меня такая фамилия — Наливайко. Евгений Павлович Наливайко. Смешная, да?

Тоня деликатно пожала плечами.

— Ничего, все привыкают. Привыкнешь и ты. — Он выпустил девочку и притворил за ней дверь. Потом крикнул: — Забавная, правда, Олюша?

— Ребенок как ребенок, — отозвалась та из соседней комнаты. — Слава богу, кажется, тихая.

Тоня опять оказалась в пустом коридоре. Телефон молчал. В углу, сложенная, стояла большая кровать с медными завитушками. Тоня положила печенье в кармашек платья и потрогала кровать. Ничего не случилось. Сделалось скучно. Тоня подумала, что в детском доме сейчас играла бы с девочками в школу. А одной играть неинтересно. Она не знала, что еще придумать. Вдруг где-то рядом мяукнуло. Это мяукнуло за еще незнакомой дверью. Потом мяукнуло еще раз. Двери немного растворились, и из комнаты, косо щурясь на лампочку, вышел полосатый, как тигр, рыжий с серым кот. Его пушистый хвост поднимался вверх и расходился, как дым из трубы. Кот лениво приблизился к Тоне и понюхал ее ботинки.

Она наклонилась и осторожно погладила его вдоль упругой и теплой спины.

— Как тебя зовут, кот? — Но так как кот ничего не отвечал, решила представиться сама: — А меня — Тоня.

— Ах вот, значит, ты и есть Тоня!

Это сказал не кот. Тоня увидела чьи-то ноги в сапожках с остренькими носиками. Она подняла голову. На нее, улыбаясь, смотрела совсем молоденькая тетенька. На голове, прикрывая высокую прическу, у нее был повязан желтый платочек.

— Это не кот, это кошка Васька, — сказала тетенька.

— А почему Васька не кот?

— Она Василиса, но все зовут Васькой, чтобы скорей. А я Рита.

— Тетя Рита?

— Нет. Просто Рита, и все. А ты Тоня. Я знаю.

Василисе, видно, надоело их слушать, она мурлыкнула что-то свое и пошла на кухню.

— Сколько тебе лет, Рита? — спросила Тоня.

— Двадцать три. Много.

— Да, — согласилась Тоня. — Ты уже старая. А мне уже восемь с половиной. А детей здесь нет.

— Ничего. Дети во дворе. А мы с тобой будем дружить. Ладно?

Тоня кивнула. Можно было дружить и с Ритой, раз в квартире больше никого не было.

— Мне нужно идти, — сказала Рита. — Мы еще с тобой поговорим. А теперь пойдем к нам.

Она взяла Тоню за руку и повела в свою комнату.

— Тетя Маня! — крикнула Рита. — Тут наша соседка, Тоня.

В комнате было почти темно. Горела лампочка над кроватью, абажур ее был прикрыт плотной матерней. На стуле сидела старушка в домашних тапочках и смотрела в телевизор, который стоял на высоком столике.

— Здравствуй, Антонина, — сказала она. — Садись-ка рядом. Посидим с тобой, послушаем, что говорят.

— Я не Антонина, я Жульетта, — сказала Тоня. — Тоня это меня зовут, чтобы скорей.

— Все едино. Садись, Жульетта, гостьей будешь, — она подвинула Топе стул рядом с собой.

— Пойду, опаздываю, — взглянув на свои часики, заторопилась Рита. И каблучки ее сапожек, отстучав в коридоре, стихли.

Тоня уселась на стул рядом с тетей Маней. В телевизоре все что-то говорили и говорили. Тоня посмотрела, посмотрела и заскучала. Глаза привыкли к темноте, и она стала оглядывать комнату. Тут не стояли за стеклом ни игрушки, ни печенье, но Тоне здесь понравилось. И старушка была чем-то похожа на Анну Поликарповну.

— У вас только Василиса? — спросила Тоня.

— А кого еще?

— А у нас в уголке природы были снегири и длиннохвостая. А еще черепаха, твердая как камень.

— Черепах у нас нет.

— А птичек весной мы выпускали в небо.

— Вот и хорошо.

— А зимой ведь им лучше в тепле? И мы их кормили.

— Зимой кому на холоде хорошо?

— А синичка и зимой любит лес.

— Синица — зимняя птица.

Поговорили еще о понятном для обеих. В дверь постучали, и она отворилась.

— Вот ты где! Она у вас, а я ищу.

— Телевизор глядим, Аня. Все про Африку говорят, а мы свое.

— Идем, Тоня, кушать и спать. Тебе пора.

Через полчаса, закрывая глаза, она подумала о том, что завтра увидит Риту, с которой есть о чем поговорить, и сразу же уснула. Впервые в своей жизни уснула в домашней постели, в квартире, где жило так немного людей и кошка Василиса. Уснула в комнате, где стала третьей в семье. Рот Тони был полуоткрыт. Она дышала неслышно и ровно, и ничего ей не снилось.

Глава 11

ТАКОГО ЕЩЁ НЕ СЛУЧАЛОСЬ

Это был просто неслыханный звон. Так в семьдесят седьмой квартире не звонили, даже когда приносили телеграмму-молнию. Трезвонили все звонки. Сперва каждый по очереди на свой тон. Потом сразу по два, затем опять один за другим. Настойчиво гудел зуммер в комнатах Наливайко. Надрываясь, хрипел старый квартирный звонок. Отрывисто сигналил экономически выгодный звонок Кукса.

Неизвестно, сколько бы времени продолжалась звонковая вакханалия, если бы с черного входа в квартиру не вошел Олег Оскарович. Положив на шкафчик переполненную покупками пластикатовую папку — с утра Куксу пришел долгожданный перевод, — он направился отворять двери.

На площадке Олег Оскарович увидел Тоню. Она стояла ногами на своем портфельчике и старательно давила на все кнопки.

— Здравствуйте! Я пятерку по-русскому получила!

— Хорошо, — сказал Кукс. — Но зачем так ненормально звонить?

Он шагнул за дверь и нажал кнопку своего индивидуального звонка. Звонок действовал. Олег Оскарович вернулся в квартиру.

Тоня еще была в коридоре и разыскивала в условном месте ключи от комнаты.

— Ты разве не знаешь, какой звонок ваш? — спросил Кукс.

— Знаю, с красненькой кнопочкой, и написано: "Рябиновым".

— Почему же звонила во все другие?

— А я свои ключи дома забыла.

— Не следует забывать ключей, — сказал Кукс.

— Верно, — согласилась Тоня.

— Испортишь чужой звонок. Кто будет чинить?

— Кто? Петр Васильевич. Он умеет. Я попрошу его, и он починит… Он мой папа…

Тоня отворила двери и вошла в комнату, а Кукс пошел на кухню. Там принялся разгружать папку. Он вынимал из нее коробки, банки и заряжал запасами свой шкафчик. Так он добрался до кулечка с конфетами. Сперва Олег Оскарович подумал, не угостить ли девочку, но, рассудив, решил, что угощать нашалившего ребенка непедагогично, унес конфеты к себе.

В комнате Тоня положила портфельчик и увидела на нем высохшие следы ботинок. А портфельчик был новый, только что подаренный папой. Да, ее папой!.. А почему Олег Оскарович так посмотрел на нее, когда она сказала: "Он мой папа"? Петр Васильевич велел, чтобы она звала его папой. И тетю Аню чтобы звала мамой. А у Тони не выходило… Почему? Ну, просто потому, что раньше у нее их не было.

Но задумалась Тоня над этим ненадолго. Нужно было почистить портфельчик. Тоня приподняла краешек пальто и стала счищать высохшую грязь.

С утра ей была дана инструкция. Вынуть из кастрюли с супом кусочек мяса, намазать маслом хлеб и съесть с мясом. А потом выпить кружку молока. Но ей было скучно возиться с мясом. Да и доставать молоко долго. Тоня отрезала горбушку хлеба, посыпала солью и стала есть. Хлеб был вкусным, и соль тоже. Тоня сидела на стуле, ела хлеб и думала.

Она думала о новой школе. Дети в новой школе сначала показались чужими, а теперь уже казалось, что она учится с ними очень давно. Появилась даже подруга. Ее звали Эля Лопатина. Она приехала с Севера. Эля спросила Тоню, откуда она приехала и почему по-настоящему ее зовут Жульетта. Дома Тоне не велели говорить, что ее нашли, и она никому этого не говорила, но Эле она сказала, что ниоткуда не приехала, а нашлась. Как только Эля это услышала, она запрыгала и захлопала в ладоши:

— Ой, как интересно! Как в книжке "Без семьи"! Мне мама читала. Я бы тоже хотела потеряться, а потом найтись.

— Попробуй-ка потеряйся, — сказала Тоня.

— Верно, — вздохнула Эля. — Теперь уже поздно теряться, я большая.

Наверное, Эля все-таки проболталась, потому что на Тоню стали поглядывать другие девочки. Но она на них не обращала никакого внимания. Пусть смотрят и завидуют. А с Лопатиной решила больше не играть, раз у нее такой длинный язык.

Тоня доела горбушку и соскочила со стула. Нужно было идти во двор гулять. Она вышла в коридор и закрыла дверь на ключ.

Чикала машинка Олега Оскаровича. Тоня показала язык его двери и пошла к выходу. Когда она зажгла свет перед зеркалом, чтобы надеть шапочку, как это делала Рита, она вдруг подумала, что еще не заглядывала в ящик столика, на котором стоял телефон. Тоня выдвинула его и удивилась. В ящике лежали щетки, бархотка и разные банки с мазями. Тут она поняла, что нужно почистить ботинки. Скинула ботинки и открыла одну из баночек. Мазь оказалась коричневой. Открыла другую. Там была вовсе белая, как жир. Только в третьей баночке нашлась черная мазь. Тоня старательно намазала ею ботинки и начистила щеткой. Правда, потом поняла, что щетка была для желтой мази, но от этого ботинки не испортились.

Пока чистила ботинки, устала. Поскорей засунула все в ящик и задвинула его, как было.

Облегченно вздохнув, Тоня пошла к двери. Она поднялась на носки и повернула собачку замка. В это время под ногами оказалась Василиса, которая стала мяукать и проситься, чтобы ее тоже пустили гулять. Тоня выпустила ее и сама вышла на площадку. И как раз в это время из дверей напротив на площадку лестницы вышел мальчик такого же роста, как Тоня. Он был одет в серенькую курточку, застегнутую на все пуговицы. Высоко под подбородок повязан шарф, а ноги в толстых чулках и ботиках, какие носят девочки. Лицо у мальчика было такое, будто он никогда не ходил гулять. Бледное.

А глаза за очками казались очень большими. Мальчик уставился на Тоню, но заговорить не решался.

Она тоже молча смотрела на мальчика. Потом ей надоело молчать, и она спросила:

— Ты откуда?

— Отсюда, — мальчик показал на двери за спиной. — А ты?

— Отсюда, — Тоня кивнула на свои двери.

— Я тебя раньше не видел.

— Я тебя тоже.

Мальчик пожал плечами:

— Раньше тут не было детей.

— А теперь есть. Нашлись. Ты куда идешь?

— Я никуда. Я жду маму. А ты?

— А я во двор играть.

— А меня во двор не пускают. Я болел целый год.

В это время за спиной мальчика появилась женщина в высокой, как ведро, шляпе. Тоня догадалась, что это мама мальчика.

Мама мальчика внимательно осмотрела Тоню и сказала ему:

— Идем, Толик. Мы опаздываем к профессору.

Она взяла его за руку и повела вниз. Тоня обогнала их и выскочила во двор.

Во дворе гуляла тонконогая Лера, которую Тоня не любила. Лера училась в третьем классе и поэтому смотрела на всех, кто младше, свысока, а сама, по мнению Тони, была очень глупой и плохо скакала в "классы".

Стали играть. Тоня проскакала все куда скорее Лериного. При этом Тоня еще умудрялась держать рукой свою другую ногу, а Лера этого не могла.

Пока они так скакали, домой вернулась Анна Андреевна. Проходя через двор, она остановилась возле девочек и спросила:

— Ты ела, Тоня? Ты сыта?

— Сыта-рассыта! — ответила Тоня.

На минуту они перестали скакать, и, когда Анна Андреевна ушла, Тоня сказала:

— Это моя мама — Аня.

— Знаем, — сказала Лера. — Сто лет знаем, что ты нашлась и что зовут тебя Джульетта.

У нее сделалось такое лицо, будто она съела что-то невкусное. Тоня насторожилась. Показалось, что Лера не очень-то ей верит. "До чего же она противная", — подумала Тоня, но только бросила:

— Никакая не Джульетта, а Жульетта! — и заскакала опять.

Но Лера только надула свои тонкие губы: она больше не будет скакать. Тогда Тоня сказала:

— Давайте рисовать на асфальте.

Но своенравная Лера не согласилась и на это. Дело было в том, что до появления во дворе Тони девочками верховодила Лера, а теперь положение менялось, и Лера тяжело переживала потерю прежнего влияния.

Походив одна, она все-таки вернулась к девочкам и нарисовала принцессу в широкой, как абажур, клетчатой юбке и с прямыми, как палки, волосами до колен. Тоня нарисовала школьницу в фартучке и с косичками, как крючки от вешалки. Потом она посмотрела, что делает Лера, и отнеслась к ее работе критически. На голову своей принцессы Лера насадила корону. Тоня сказала:

— Принцесс с коронами не бывает. С коронами — королевы.

— Ну и пусть, — не стала вникать в ее критику Лера. — Может, моя уже королева.

— Королев таких тоже не бывает. Они в платьях до полу и старые, — авторитетно настаивала Тоня.

— А моя молодая и в юбке из ателье.

— Все равно непохоже. Пусть лучше у нее в волосах будет гореть алмаз.

Тоня присела и, как мастер ученику, стала перерисовывать корону в большой синий камень с лучами.

— Нет, пусть не будет! — крикнула Лера.

Она стерла ногой Тонин алмаз и снова упрямо нарисовала корону в три раза выше, чем была раньше.

— Королев теперь никаких нет, — сказала Тоня. — Тогда пусть она с начесом, — и торопливо переделала корону в высоченную прическу, как у Риты.

— Не смей! Не твоя! Никакого у нее начеса нет! Она принцесса! — визгливо закричала Лера и, подбежав, толкнула Тоню. — Уходи с нашего двора!

— Не уйду, это теперь и мой двор, — Тоня была готова к бою.

— Тогда, тогда… Твоя школьница противная!

Лера кинулась к Тониному рисунку и принялась топтать его и стирать ногами. Тоня подбежала к ней и так сильно толкнула ненавистную Леру, что та не устояла на своих тонких ногах и упала. При этом она задела маленькую девочку. Девочка тоже упала и заревела на весь двор.

Неизвестно, что было бы дальше, если бы в этот момент Тоню не позвала спустившаяся вниз Анна Андреевна:

— Тоня! Иди-ка домой.

Тоня поскорей подняла маленькую Ксанку и почистила ей пальто.

— Только посмей… Как дам! — грозно и тихо сказала она Лере.

— И посмею! Сотру твою дурацкую жабу.

Драться на виду у всего дома все-таки не стоило.

Тоня бросилась к ни в чем не повинной принцессе и одним взмахом пририсовала ей длинный нос Буратино, потом побежала домой. За спиной она слышала, как шаркали по асфальту Лерины ноги. Но Тоне уже не было жаль своего рисунка. Пусть стирает — она нарисует еще лучше, а королев в таких юбках все равно не бывает!

Еще на лестнице Анна Андреевна сказала:

— Ты зачем это обманула меня? Почему ничего не съела?

Теперь Тоне очень хотелось есть, и она сама не знала, почему тогда не поела.

Вошли в квартиру.

— Сейчас же раздевайся и мой руки, — последовал приказ.

Мимо дверей ванной проплыла кастрюля. Вкусно запахло борщом. Тоня заторопилась.

Через минуту она уже сидела за столом и, дуя на ложку, ела горячий борщ.

В коридоре захлопали двери. Соседи по одному возвращались домой.

— Тоня, — спросила Анна Андреевна, — ты сегодня оставила незакрытыми двери на лестницу?

Тоня поперхнулась остатками борща и закашлялась.

— Не торопись. Ешь спокойно.

— Я увидела мальчика в очках — он живет напротив — и забыла захлопнуть, — сказала Тоня. — Я буду теперь захлопывать.

— Смотри, — кивнула Анна Андреевна.

Тоня надеялась, что на этом дело и закончится. Но когда Аня вышла, оставив дверь приоткрытой, Тоня услышала разговор на кухне.

— Строго ей наказать надо. Так и обворовать могут. — Это Мария Гавриловна.

— Я уже ей говорила. Она больше не будет. — Это Аня.

Тоня в комнате кивнула головой.

Все, кажется, затихло. Но прошло еще немного времени, и Тоня услышала, как в коридоре громко заговорил Олег Оскарович.

— Извините. Анна Андреевна, — сказал он. — Сегодня ваша дочь ушла из дому… Про двери тут уже шла речь, и я не стану повторяться. Но по поводу света… Дело в том, что ваша девочка оставила горящими лампочки по всей квартире… Конечно, пустяки. Но здесь дело общественное. Хорошо, что я был дома и все погасил. И вообще это становится системой… Звонят звонки, горит свет в ванной и кухне… Звонки — это тоже расход энергии. Словом, зачем же звонить во все сразу?

Аня вернулась в комнату.

— Тоня! Ты слышала? — строго спросила она.

— Я забыла ключи, — сказала Тоня.

Анна Андреевна вздохнула.

— Я больше не буду давить на все кнопки, — сказала Тоня.

Вдруг Аня почему-то улыбнулась. Тоня никак не могла понять, чему она рада. Но догадалась, что гроза миновала, и улыбнулась в ответ.

— Ну, чего же ты смеешься? Ах, Тоня, Тоня. Жульетта… — покачала головой Аня. — Ну разве так можно — во все звонки?!

Можно было надеяться, что на этот раз неприятностям пришел конец. Но прошло еще немного времени, и из коридора послышался голос Ольги Эрастовны.

— Женик! — кричала она. — Женик! Это ты перепутал все крышки банок и намазывал черную мазь желтой щеткой?!

В коридоре скрипнула дверь, и раздался голос Евгения Павловича:

— Я не трогал никаких щеток, Олюша!

— Все банки закрыты кое-как. Щетка — в черном!

— Действительно, странно, — сдержанно прогудел Наливайко. — Кто бы это мог…

— Бог знает что делается! Чем теперь чистить бежевые туфли?!

— Ты? — тихо спросила Анна Андреевна Тоню.

— Я. — шепотом созналась Тоня.

Аня встала и вышла в коридор.

— Извините, Ольга Эрастовна, — проговорила она так громко, что в комнате было все отлично слышно. — Это натворила Тоня. Она не знала, что щетки не наши.

Тоня высунула голову в коридор и прокричала:

— Я думала, что они общие, всех!

Ольга Эрастовна ничего не ответила. Дверь в их комнаты захлопнулась.

Вскоре Наливайко куда-то ушли. Тоня уже была в коридоре и играла с Василисой. Видно, Ольга Эрастовна все-таки нашла, чем ей почистить бежевые туфли. После того как за ними затворилась дверь и в коридоре еще пахло духами, Тоня услышала, как за дверью Рита говорила своей тете Мане:

— Ну, правда, как не стыдно… Твои, мои щетки!.. Твоя, моя кнопка! Для смеха это, что ли, назвали квартиры коммунальными?

Глава 12

ГЛАВА, НЕ ИМЕЮЩАЯ БОЛЬШОГО ЗНАЧЕНИЯ

— Здра-а-вствуй, Жульетта, — негромко протянула Августа, встретив в коридоре Тошо. — Пойдем-ка ко мне, девочка.

В комнату Августы, как на лестницу, вели двойные двери. Сперва она отворила одну из них, затем вторую.

— А почему две двери? — спросила Тоня.

— Для изоляции… Чтобы здесь было тихо. Когда-то, милая Жульетта, это был кабинет моего мужа… Давно, очень давно!

Тоне нравилось, что Августа Яковлевна называет ее Жульеттой. Так ее больше никто в квартире не звал. Она огляделась. Ну и заставлено же тут было!

— Зачем так много всего? — спросила Тоня.

Августа Яковлевна тоже осмотрела свою комнату так, будто увидела впервые.

— Действительно, много лишних вещей, — согласилась она. — Человек, Жульетта, ко всему привыкает, и к ненужному тоже. Надо бы давно половину выкинуть, но — все память…

За долгие годы одиночества Августа Яковлевна привыкла выражать свои мысли вслух. Ей было безразлично, с кем она говорила.

— А вот зачем я тебя позвала! — воскликнула она.

На столике с ножками, как вопросительные знаки, лежал пакетик. Августа Яковлевна развернула его и протянула Тоне:

— Угощайся, пожалуйста, дорогая!

В пакетике были конфеты в цветных блестящих обертках. Тоня уже знала, что отказываться нехорошо. Она взяла красную бомбочку.

— Еще, еще, девочка…

Тоня взяла темно-синюю и спросила:

— А кто этот чертик?

— Где? — не сразу поняла Августа. — Ах, вот этот? — Она указала на бронзовую фигурку на невысоком шкафу. — Это, милая, фавн.

— Кто?

— Мифологическое существо. Ну, как бы тебе объяснить… Он играет на свирели.

— А где он играет?

— В лесу, дорогая. Но это выдумка. Понимаешь, мифология. Ну, сказка.

— Почему он с рожками и копытцами? — продолжала Тоня, не отрывая взгляда от странного зеленого человека с дудкой, на козлиных ногах.

— Так придумали. Давно. На самом деле его, конечно, никогда не было.

— Чертей тоже не бывает, — сказала Тоня.

— Конечно же. И бог с ними. Кушай конфеты.

Развернув конфету, девочка увидела картину Беклина.

— Это смерть? — спросила она. — А зачем он ей играет на скрипке?

— Это символ, милая. Он больной. Видишь, какой худой. Вот смерть и пришла за ним.

— Я бы ее скрипкой по голове, — сказала Тоня.

— И правильно поступила бы.

Тоня продолжала с любопытством обозревать разношерстную коллекцию Августы Яковлевны. Взгляд ее равнодушно скользнул по репродукции с шедевра Дега и застыл на висящей над кроватью внушительного размера литографии, изображающей белотелую Леду и плывущего к ней Лебедя.

— Эта тетенька загорает? — спросила Тоня.

— Да… вполне возможно.

— А гусь дрессированный?

— Это Лебедь, детка, ее друг, — пояснила Августа и торопливо добавила: — Ты, пожалуйста, ешь конфеты.

— Он говорящий?

— Это тоже мифология, то есть выдумка.

— А почему у вас все выдумка?

Августа Яковлевна немного задумалась.

— Ты, пожалуй, верно сказала. Сама я тоже уже выдумка.

— Нет, вы настоящая.

— Ты находишь?!

Похоже было, что Августа Яковлевна обрадовалась. Она обратила Тонино внимание на открытку, приколотую к стене возле шкафчика.

— Ты, конечно, знаешь, кто это?

— Конечно, знаю. Это Гагарин.

— Замечательный молодой человек. Когда я была девочкой, немного старше тебя, Блерио — французский герой — перелетел через Ла-Манш. Его носили на руках. А теперь люди у нас летают к звездам. Разве я могла думать, что доживу до этого? До чего же доживешь ты, дорогая? Я читала во французской газете, что на завтраке у английской королевы Гагарин поразил всех умением держаться… Это английских-то аристократов! Впрочем, что ему короли?

Как обычно, Августа увлеклась и не подумала о том, что Тоне неизвестно, ни что такое Ла-Манш, ни кто такие аристократы. Но такова уж была Августа Яковлевна.

— А разве королевы еще есть? — спросила Тоня.

— Есть. Немного.

— А я думала, они только в сказках. А зачем есть королевы?

Августа Яковлевна снова задумалась:

— Действительно, зачем?

— Я пойду, — сказала Тоня, покончив с первой конфетой.

— А?.. Подожди, Жульетта. Да… Я хотела тебе подарить книжки, которые читала еще моя племянница…

"Алису в стране чудес"… и про собачку Бума… Но где они у меня?.. Ну, хорошо — найду позже.

Тоня еще раз посмотрела на фавна, на Леду с Лебедем и пошла к выходу. В коридоре свет не горел, и Тоня вдруг стукнулась плечом обо что-то железное.

— Ой! — вскрикнула она.

— Что такое? — встревожилась Августа. — Осторожнее! Ты наткнулась на кровать. Нужно обходить левее. Боже мой, ну когда же кто-нибудь поможет мне избавиться от этого чудовища!

Привычное восклицание, конечно, ничего не значило. И если даже и было услышано еще кем-либо в квартире, не могло быть воспринято как призыв к действию. Но в дальнейшем эти брошенные Августой слова привели к неожиданным последствиям.

Глава 13

ТОЛИК

Тоня захлопнула дверь и потянула за ручку, чтобы убедиться, что дверь заперлась надежно. В это время за спиной что-то щелкнуло. Она обернулась. Это щелкнул замок в соседней квартире. В дверях ее стоял знакомый мальчик в очках и смотрел на Тоню.

— Здравствуй, девочка, — сказал он.

— Здравствуй, Толик.

— Ты знаешь, как меня зовут?

— Знаю.

— А я не знаю, как тебя.

— Меня зовут Жульетта..

— Ого! Ты опять идешь играть?

— Да.

— А я не хожу без мамы. Она ушла к портнихе.

— Ты один играешь?

— Нет. Одному неинтересно. Иди к нам. Будем играть вместе.

Тоня задумалась!

— Ну, иди, — повторил мальчик.

— Ладно.

Толик отступил в сторону и, пропустив Тоню, затворил дверь.

— Снимай пальто. Это моя вешалка, — и он сам повесил ее пальтишко на низенькую вешалку, которая была прибита рядом с другой — для взрослых.

У Толика была своя комната. Тоня никогда раньше не могла подумать, что у такого маленького мальчика может быть своя комната. Кажется, она была больше, чем Тонина — на троих, с Петром Васильевичем и Аней. В комнате стояли кровать, шкаф, полка с толстыми книгами. На стенах висели картинки. Комната была нарядной, веселой.

— Ты тут живешь один? — спросила Тоня.

— Раньше мы жили с Иришей.

— С какой Иришей?

— Это была моя няня. Но теперь мне няня уже не нужна.

— У нас тоже была нянечка, — сказала Тоня. — И не одна.

— И у тебя?

— У нас всех.

Толик не очень хорошо ее понял, но переспрашивать не стал.

— У вас чисто, — сказала Тоня.

— Это все мама. Она мне надоела своим пылесосом.

— А книги это чьи?

— Мои.

— Такие толстые?

— Ничего особенного. Это Майн Рид, собрание сочинений. А тут — Гаргантюа. Я год не ходил в школу и все прочитал. А теперь мне читать нечего. Папа своих книг не дает. Он говорит, что жалеет, что так рано меня научили читать. Что у меня не будет детства… Но я все равно беру у него книги, только он не знает… Сейчас я читаю про графа Калиостро. Это был знаменитый авантюрист, ну, жулик… Она у меня вот тут замурована.

Хотя говорил он по-взрослому, но полез под шкаф, как обыкновенный мальчишка, и вытащил оттуда толстую книгу.

— Вот, только ты — ни слова!

И спрятал книгу назад.

Потом Толик повел ее к окну.

На окне лежал большой кусок полированной фанеры. А на фанере выстроились солдатики из цветного пластилина. Их было сотни. Каждый ростом чуть выше наперстка, но все в высоких шапках и даже с тоненькими киверами. У каждого солдатика ружье. Тут были маленькие пушечки на красных пластилиновых колесиках. Командиры сидели на конях с саблями над головой, и шапки у них были с хвостами.

— Ой! — вырвалось у Тони. Она была поражена.

— Это сражение под Тарутином, — пояснил Толик. — В войне тысяча восемьсот двенадцатого года. Вот здесь Наполеон среди своих верных маршалов. — Толик показал на темную фигурку в треугольной шляпе в конце фанерного листа. — А это фельдмаршал князь Кутузов. Рядом Барклай де Толли. Видишь, высокий!

— А зачем перед ними барабанчик? Они будут барабанить?

— Нет. На барабанах писали приказы. Вот сейчас начинается бой.

Толик тоненько запел трубой. Тоня во все глаза смотрела на фанерный лист, и вдруг ей показалось, что по нему, как по полю, забегали солдатики с ружьями. Командиры, размахивая саблями, заскакали на своих конях. Пушечки стали стрелять. Это было недолго. Наверное, не больше минуты. Потом все снова замерло, и солдатики сделались пластилиновыми.

— Кто победит? — спросила Тоня.

— Конечно, Кутузов, как в истории. Ты разве не читала "Наполеона" Тарле?

— Нет, — смущенно помотала головой Тоня.

— Я потом утащу у папы и дам тебе. Очень интересная книга.

— А кто это все вылепил? — спросила Тоня.

— Я. Смотри!

Толик вынул из коробочки, которая стояла тут же на окне, кусочки красного и синего пластилина, немного помял их в своих тоненьких пальцах и очень быстро стал что-то лепить. Еще минута — и перед Тоней на скачущем красном коне сидел синий всадник в треуголке.

— Как хорошо! — всплеснула руками Тоня.

Она еще раз оглядела комнату и увидела, что в углу, прислоненная к стене, стоит странная большая скрипка на тоненькой короткой ножке.

— Это твоя скрипка? — спросила она.

— Это виолончель.

— Ты на ней умеешь играть?

— Умею. Меня учат, и мама заставляет играть каждый день.

Тоня подошла к виолончели и потрогала струны. Они негромко загудели.

— У меня еще неполная, — сказал Толик.

— Можешь немножко поиграть? — осторожно попросила Тоня.

Толик подумал.

— Ну, ладно. Садись вот туда.

Тоня устроилась на диванчике. А Толик пошел к шкафу и вынул оттуда длинную палочку, которой играют.

— Смычок, — пояснил он. Потом поставил стул посередине комнаты, принес виолончель, поудобней уселся на стуле и сказал: — Пьеса. Сочинение Корелли.

Виолончель будто запела. Песня была красивая и задумчивая. Тоня слушала и сама придумывала к ней слова. Ей почему-то виделся лес, возле которого в прошлом году жили они с детским домом. В лесу было тихо, и деревья пели свою песню про то, что им тут хорошо расти и жить вместе с птицами.

Толтк играл, не глядя ни на виолончель, ни на Тоню, а куда-то в пол, будто там лежали ноты. Но вдруг он поднял глаза и, близоруко взглянув через очки, увидел, что Тоня сидит не шелохнувшись и слушает его внимательно, как на концерте. И тогда он опять наклонил голову и заиграл еще старательнее.

Толик кончил. Тоня похлопала в ладоши и сказала:

— Ты как артист в телевизоре.

Он был польщен. Бледные щеки его зарозовели.

— Хочешь, еще поиграю? — предложил он.

Тоня кивнула и уселась уверенней.

Но сидеть ей пришлось недолго. Толик заиграл танец. Танец был такой легкий и красивый, что Тоня не выдержала, поднялась с диванчика и стала раскачиваться в такт веселой музыке, потом кончиками пальцев взялась за свое платье и начала пританцовывать. Теперь Толик уже не смотрел на пол, а во все глаза глядел на Тоню и улыбался. Оказывается, он умел улыбаться! Тоня закружилась по комнате. Она чуть подпевала, помогая виолончели. Толик смеялся и сиял, наблюдая, как она кланялась вправо и влево и подпрыгивала в ритм музыке. Им было очень хорошо. Они радовались счастливым звукам и солнечному зайчику на картине и тому, что были вдвоем и никто на свете им сейчас не мешал.

Но именно в ту минуту, когда Тоня собиралась развернуться на одной ноге, как это делала Синичка в "Тараканище", приоткрылась дверь из передней и в комнату заглянула Толина мама. Она была в пальто, а в руках держала клетчатый чемоданчик.

Тоня застыла на месте. Толик оборвал игру.

— Это Тоня, — сказал Толик. — Она живет в семьдесят седьмой квартире.

— Я знаю, — кивнула его мама. — Здравствуй.

— Здравствуйте, — проговорила Тоня.

— Ты взял слишком быстрый темп, Толик, — продолжала мама. — Тебя учили не так.

Лицо у Толика сделалось скучным. Он слез со стула и понес виолончель в угол.

— Да нет. Пожалуйста, играй. И ты, девочка, можешь его слушать. Только надо, как велел педагог.

Но Толику не хотелось играть, как велел педагог.

— Я уже играл целый день, — сказал он.

— Я пойду гулять, — сказала Тоня. — До свиданья.

Она пошла в переднюю, и Толик двинулся за ней.

— Подождите, я угощу вас яблоками, — сказала Толина мама. — Я купила чудных яблок. Только их нужно вымыть.

Тоня не стала ждать. Со двора через двойные рамы доносились крики ребят. Она торопливо сунула руки в рукава своего пальтишка, нахлобучила шапочку и, не застегиваясь, вышла на лестницу. Толик успел спросить ее:

— Ты еще придёшь ко мне?

Тоня молча кивнула.

Глава 14

СНОВА ОГОРЧЕНИЯ

И Тоня пришла.

Был такой же день. Она вернулась из школы и сразу же села делать уроки. И вдруг ей сделалось скучно сидеть одной и решать задачи. Тоня подумала: "Потом!" Она побегала по пустой квартире, поговорила о своих делах с Василисой. Подошла к телефону и сняла трубку.

В ней загудело. Тоня поскорей положила трубку. Ей захотелось позвонить Нине Анисимовне и сказать, что ей хорошо живется у папы и мамы, только скучно одной в квартире. И тут она вспомнила о Толике. Он, наверное, сидит в своей комнате и тоже скучает. И Тоня решила: нечего ему там сидеть!

Она накинула пальто, вышла на лестницу и позвонила в соседнюю квартиру.

— Кто там? — послышалось из-за двери. Это был его голос.

— Это я, Тоня.

Двери сразу отворились. В них стоял Толик, Он заулыбался и сказал скороговоркой:

— Он, как хорошо, что ты пришла! Хочешь, я буду играть тебе сколько хочешь?

Тоня вздохнула. Она подумала о том, что потом опять придет его мама и Толик перестанет играть, а ей надо будет уходить. И она сказала:

— Идем лучше гулять.

Толик подумал и вдруг решительно кивнул:

— Ладно, пойдем. Согласен. Мне надоело дома. Сейчас надену калоши.

Он выскочил на лестницу в криво надетом беретике и пальто нараспашку.

— Застегнись как надо, — сказала Тоня и поправила ему берет.

Когда они с Толиком появились во дворе, все, кто там был, очень удивились. Кое-кто даже поглядывал, не идет ли за Толиком мама. Но мама не шла.

Тоня сказала:

— Давайте играть все вместе. С Толиком.

Но немедленно выступила Лера:

— Во что с ним играть? — Она презрительно сжала свои тонкие губы. — Он не умеет играть. Он только с мамой своей гуляет.

— Сумеет. Не кривляйся, — твердо заявила Тоня. — А ты, если не хочешь, можешь уходить.

Лера только хихикнула и пожала плечами, но никуда не ушла. А Тоня действительно придумала такую игру, что Толик оказался в ней вовсе не лишним.

Играли в космонавтов. Толик был главный конструктор. Он, оказалось, все знал и требовал, чтобы все было так, как на самом деле. А Тоня была Терешкова. Ее запустили в космос, и она кружила по двору. Лера тоже захотела быть Терешковой, но Толик сказал ей, что она будет дублером. Лера рассердилась, дублером быть отказалась и сказала, что Тоня на Терешкову нисколько не похожа, потому что Терешкова красивая. Но ее никто не поддержал, так Тоня и осталась Терешковой.

Только Тоня ступила на землю и начала рассказывать, что она видела в космосе, как к дому подъехала машина и из нее вышел папа Толика.

Увидев отца, Толик ничуть не испугался, побежал ему навстречу и крикнул:

— У нас никого нет дома, а мы играем. Я пришел с Жульеттой!

— Ну что же, — доцент Бобро растерянно оглядывался, заметив рассыпавшихся по двору детей, — если тебе нравится… А что скажет мама?

— Мне нравится. И я вовсе не простудился. Пусть она не думает. А теперь я пойду с тобой.

Он взял отца за свободную руку — в другой, как всегда, у того был тяжелый портфель — и, довольный, пошел со двора, будто забыв, что игра была устроена для него.

Кто-то крикнул:

— Давайте без Толика!

Но охота играть в космонавтов без главного конструктора отпала. Игра окончилась внезапно, как кончаются все игры. Сколько ни спорили, как бы играть еще, выдумать ничего не могли.

Тоня подумала о том, что в это время в детском доме они обычно гуляли по городу.

— Девочки! — крикнула она. — Давайте пойдем на экскурсию. И мальчишек, если хотят, возьмем.

— А куда? — спросил кто-то.

— В сад, — решила Тоня. — В Летний сад собирать листья. Кто соберет самый красивый букет!

— Ну вот еще! Кому нужны твои листья? — заныла Лера.

Но другим Тонина идея пришлась по душе.

— Пошли, пошли!

Нина с пятого этажа робко напомнила, что следовало бы спроситься у мамы. Но ей сказали:

— Мы же все вместе и сейчас вернемся. А то еще не пустят.

Присоединились и мальчишки. Они пошли вперед, размахивая самодельными мечами, которыми играли в мушкетеров, а теперь собирались накалывать на них листья.

Лера выскочила на улицу и кричала вдогонку:

— Вам всем попадет, попадет!

Но ее никто не слушал. Тоня командовала:

— Только не разбредаться. Идти всем вместе!

Решетчатые ворота Летнего сада оказались запертыми. Висела табличка: "Сад закрыт".

Сквозь решетку были видны пустынные сырые дорожки, вдоль которых стояли будки, похожие на громадные скворечники. В будках прятались на зиму статуи. Стало обидно, что пришли понапрасну. И тогда Тоня предложила:

— Идемте смотреть на "Аврору". Она стреляла по дворцу. Там есть пушка.

Мальчишкам это понравилось, по девочек охватило сомнение:

— Далеко туда.

— Ну да! Только мост перейти.

Но, как говорится, чего не сделаешь за компанию. Двинулись через длиннющий Кировский мост. По пути говорили о разном. О том, что днем с крепости стреляет настоящая пушка и что зимой тут в проруби купаются дядьки, которые называются "моржами". Тоня сказала:

— А есть еще паровоз, на котором Ленин был за кочегара. Он теперь никуда не ездит, а стоит на вокзале.

— А туда тоже пойдем? — встревожилась Нина с пятого этажа.

— В другой раз, — успокоила ее Тоня.

Дорогу им преградили огромные машины. На прицепах везли целые стены с окнами.

— Дом едет, — сказал кто-то.

— Не дом, а только один этаж. Таких будет до самого неба, — сказала Тоня.

Мальчики наперебой стали кричать, какие теперь есть громадные подъемные краны. Утверждали, что они могут поднимать целые этажи. И что есть кран, который может поднять со дна моря затонувший пароход, а сам он тоже плавает по воде.

Когда подошли к "Авроре", начало смеркаться. Казавшийся издали маленьким корабль возвышался над водой, как дом. Три трубы темнели на фоне низких тяжелых туч.

— Теперь никаких труб нет, — заявил кто-то из мальчишек. — Все двигатели атомные.

— Зато с трубами красиво рисовать, — сказала Тоня.

И тут пошел дождь. Он начался неожиданно, и спрятаться от него было некуда. Кто-то крикнул:

— Побежали скорей домой!

И мальчишки наперегонки бросились к мосту.

Девочки бежали, взявшись за руки. Так велела Тоня. И дождь оказался вовсе не таким страшным. Он был не сильный. Вместе бежать было даже весело. По дороге все визжали. Так делалось еще интересней.

Когда заскочили в ворота, стали отряхивать свои шапочки и береты. Потом разошлись по квартирам. Никто не ждал, что их похвалят за прогулку.

А Тоню ожидала неприятность покрупнее.

По дому уже распространился слух, что детей увела она. Еще немного, и собирались обращаться в милицию.

— Как же ты могла выдумать такое?! — спрашивала Аня, стаскивая с девочки мокрые чулки. — Да еще всех потянула за собой.

— Они сидят во дворе и ничего не знают. А я им показала "Аврору" и про революцию рассказала.

— Да разве же можно уходить без взрослых! — как могла строже сказала Аня. — Вот придет папа, он с тобой поговорит.

Вскоре Тоня, уже тихонькая и аккуратная, сидела за столом и делала уроки. Аня следила за ее занятиями, но больше ни о чем с нею не разговаривала. Она надеялась — молчание будет хорошим укором ребенку. Аня ждала, что к ней вот-вот явятся родители детей, которых увела Тоня, и придется выслушивать возмущенные речи. Но, как ни странно, жаловаться никто не пришел. Вскоре Тоня решила все примеры и, соскользнув со стула, спросила:

— Можно я пойду к Рите?

Аня ничего не ответила, и Тони сразу же не стало а комнате.

Глава 15

КАК ЖЕ С ТОБОЙ БЫТЬ?

Тоня постучала в дверь.

— Можно к тебе, Рита?

Рита сидела у стола и с пером в руках думала над листом бумаги.

— Ты тоже делаешь уроки? — спросила Тоня.

— Нет, пишу письмо.

— Кому?

Рита вздохнула и улыбнулась Тоне. Потом она сказала:

— Кому нужно. Одному человеку.

— А куда?

— В Мурманск.

— Где это Мурманск? — спросила Тоня.

— Далеко на севере.

— Мы ведь тоже на севере.

— Там север настоящий.

— Красивый, как юг?

— Нет, совсем другой. На юге море Черное, а на севере Белое.

— Белого цвета?

— Так называется. Север красивый. Там скалы над морем и птиц целые тучи. А в море моржи. Большие, жирные… Полгода там светит солнце, а полгода ночь.

— И все спят?

— Нет. Работают, как всегда. Рыбаки уходят в море за рыбой на больших кораблях. А привозят ее столько, что можно наполнить наш дом.

— Ого! Ты была там?

— Нет еще.

— А откуда знаешь?

— Знаю, — кивнула Рита и чуть покраснела. — Там еще бывает северное сияние… А в самом Мурманске бухта, и в ней стоят корабли со всего света.

— Я хочу на север, — сказала Тоня.

— Еще успеешь.

Рита смотрела на Тоню, а думала о чем-то своем. Она снова взялась за перо.

— Не мешай мне, садись и рисуй. Вот тебе бумага.

— Я буду рисовать север, — сказала Тоня.

Она побежала к себе в комнату и отыскала цветные карандаши.

— Я пойду к Рите. Рисовать север.

— Разве тебе тут мешают? Садись к столу и рисуй, — попробовала ее остановить Аня.

— С Ритой лучше.

Тоне, конечно, и в голову не могло прийти, что брошенные ею слова задели Аню. Шаги девочки простучали в коридоре, хлопнула дверь Ритиной комнаты. Аня села на стул. Почему она так торопливо бежит отсюда? Почему ей лучше у Риты? Разве она, Аня, не делала все для того, чтобы Тоне было у них хорошо? Разве она не старалась дать девочке понять, что ее здесь любят и о ней заботятся? Вот и сегодня. Другого бы ребенка наказали за такую выходку. А она с Тоней только поговорила, и все. И вот благодарность! Как же быть с ней? Аня терялась в догадках.

Когда через некоторое время Аня вышла в коридор, из комнаты Марии Гавриловны слышался смех.

— Какое же это северное сияние? — сквозь смех говорила Рита. — Оно у тебя похоже на радугу.

— А я не видела его, — в ответ хохотала Тоня.

— А это кто такие?

— Моржи.

— Совсем непохожи. Вот они какие…

— А у тебя похоже на птичек с усами.

И снова обе весело смеялись. Видно, им было хорошо вдвоем и они ни в ком больше не нуждались. Аня вернулась к себе.

Пришел Петр Васильевич. Аня рассказала ему о дворовом приключении. Она думала — он не на шутку расстроится, а Петр Васильевич выслушал ее с интересом и как-то странно, чуть ли не восхищаясь, сказал:

— Вот заводила!

— Я обещала, что ты задашь ей. Ты уж, пожалуйста, построже, а то что же это будет.

— Хорошо, — кивнул Рябиков.

Он вышел в коридор и через дверь позвал дочку.

Тоня прибежала с листком бумаги, на котором была нарисована кривая разноцветная дуга.

— Это такое северное сияние, — сказала она, приглашая Петра Васильевича вместе посмеяться над рисунком.

— Садись-ка, — сказал он. — Ты как же это отличилась сегодня?

Петр Васильевич говорил, а Тоня сидела потупя взор и слушала. Она видела, как через угол стола, останавливаясь и потирая задние ножки, бесстрашно ползла муха, но не смела ее пугнуть. Рябиков старался быть строгим, но вдруг понял, что Тоня его нисколько не боится, а только ждет, когда он кончит говорить. Тогда Петр Васильевич решил переменить тактику:

— Ты уже большая. Лучше бы сделала что-нибудь для общей пользы.

— А что? — оживилась Тоня и наконец согнала нахальную муху.

— Ну, например, помогла бы взрослым. Не гоняй мух, слушай.

— Хорошо, — кивнула она. — Я больше не буду.

— Что не будешь?

— Уводить девочек на экскурсию, а буду помогать взрослым.

Кажется, оба они остались довольны друг другом.

Петр Васильевич сходил на кухню, где была Аня, и сказал:

— Я с ней серьезно поговорил. Она больше не будет.

Но когда через полчаса Тоня уже спала, жарко раскидавшись на постели, Аня увидела, как он, пряча счастливую улыбку, поправлял сползшее с ног девочки одеяло.

Глава 16

ДЛЯ ОБЩЕЙ ПОЛЬЗЫ

Это был на редкость счастливый день. Домой не задали никаких уроков. В такие дни и серое небо кажется голубым, и мокрые тротуары гладенькими, как каточки, по которым можно катиться на подошвах до самого дома.

Тоня почти бежала домой. Хотелось сделать что-нибудь для всех. Хотелось не оставлять открытыми двери, не жечь понапрасну свет в коридоре и вообще делать только хорошее.

Она разделась и пошла на кухню, чтобы отдать Василисе половину сосиски, которую принесла ей, сохранив от школьного завтрака. Но Василисы, как нарочно, дома не оказалось. Тоня была одна-одинешенька. От скуки она пробежалась по коридору и тут заметила электрический полотер, которым супруги Наливайко натирали пол у себя в комнатах. Вчера вечером Тоня видела, как этим делом занимался Евгений Павлович. Он-то и оставил здесь полотер, который теперь тихо скучал, уткнувшись в угол. Тоня посмотрела на пол в коридоре, на следы от своих ботиков и пришла к выводу, что пол пора натереть. Возле полотера стоял еще маленький черный ящичек. Провод от него шел к штепселю. А другой провод от электрополотера надо было включить в свободные дырочки в ящичке. Так — Тоня видела — делал вчера Наливайко. Еще он щелкал рычажком между ручек. Тоня нащупала этот рычажок и щелкнула нм так же, как Евгений Павлович. Потом размотала черный провод, протянула его до ящичка и включила. Полотер загудел и сумасшедше завертелся на месте. Он, наверное, бы упал, если бы Тоня не успела его схватить. Она взялась за резиновые ручки, и полотер послушно и легко пополз вправо и влево по паркету. От удовольствия Тоня даже засмеялась. Пол был очень скоро натерт. Следов от ботиков не осталось. Тоня заглянула в кухню и подумала, что там пол тоже стоило бы натереть. Она отключила полотер от ящичка и поволокла в кухню. Это было совсем не легко, но она справилась.

Потом еще хотела перетащить и ящичек, но он оказался таким тяжелым, что она решила: можно обойтись без ящичка — и включила провод прямо в штепсель на кухне. Полотер взревел на всю квартиру. Но мотор погудел совсем недолго и вдруг затих. Напрасно Тоня щелкала рычажком вверх и вниз. Напрасно вытаскивала и вставляла в штепсель вилку. Упрямая машина больше не хотела гудеть. И тогда Тоня поняла, что в полотере что-то испортилось. Сперва она испугалась, а потом решила, что самое правильное — считать, будто полотер сломался сам, стоя в углу. С трудом она оттащила его на место и ушла к себе.

Вскоре захлопали двери. Потом в коридоре раздались шаги. Тоня прислушалась. "Шор, шор, шор…" — это зашлепала в своих туфлях Мария Гавриловна. А вот это — "цок, цок, цок…" — застучала каблучками Рита. Из кухни донеслись голоса. Может быть, это уже Ольга Эрастовна? Вот сейчас она придумает опять натирать пол и станет удивляться.

Пришла Анна Андреевна, посмотрела на подозрительно притихшую Тоню и отправилась на кухню.

Тоня приблизилась к двери и стала слушать, не говорят ли на кухне что-нибудь про электрополотер. Но на кухне говорили о том, что надо написать в газету, чтобы с улицы убрали пивной ларек, потому что пьяницы безобразничают и с ними нет никакого сладу, Тонн это не касалось, и она успокоилась.

Пришел Петр Васильевич. В театре был выходной день, и Рябиков ходил по всяким своим делам. Теперь он вернулся, снял пиджак и переодел туфли.

— Какие дела, дочка? Есть новости?

Тоня помотала головой.

— Неужели так-то уж ничего нет нового?

— Ничего.

Рябиков взял девочку за подбородок и заглянул ей в глаза.

Тоня застеснялась и отвела лицо в сторону.

— Значит, хороших новостей так и нет. Ну, ладно. — Петр Васильевич отыскал газету и хотел с ней усесться на оттоманку.

Но тут вдруг Тоня сказала:

— Есть новость. В школе не задали уроков. — Она чуть вздохнула: — И еще есть новость.

— А ну-ка!

Она перешла на шепот:

— Сломался полотер.

— Какой такой полотер?

— Которым натирают пол.

— Где?

— У нас дома. Ольги Эрастовны.

— Вот те раз! Как же так он сломался?

Тоня молчала опустив голову.

— У Ольги Эрастовны сломался?

Тоня снова помотала головой. Уши ее покраснели.

— Нет. Ее не было дома. Сам сломался.

— Как же это он так, взял и сам сломался? — Рябиков отложил газету.

— Я только хотела натереть пол на кухне. Для всех.

— Так ведь там же не паркет.

Тоня молчала.

— Ты что же, сама его туда потащила? — продолжал Петр Васильевич.

— Только ящичка я не тащила.

— Какого ящичка?

— А он такой маленький, черненький, — Тоня показала, какой там был ящичек.

— Трансформатор?

— Я только вставила, а он погудел и перестал.

— Ах ты техник!

— Я хотела, чтобы на кухне было красиво.

В этот момент в комнату вошла Анна Андреевна.

— Слышала новости? — сказал Петр Васильевич. — Натирала пол на кухне Наливайкиным полотером и включила его без трансформатора. А он же у них старый, на сто десять, — и он рассмеялся.

Аня схватилась за щеку:

— Этого нам только не хватало! Что же ты смеешься, Петя? Что теперь люди скажут…

— Кто смеется? Я совсем не смеюсь, — лицо Петра Васильевича сделалось преувеличенно строгим. — Как это ты так отличилась?

— Что же это, Тоня? Разве можно брать и ломать чужие вещи? — сказала Аня.

Тоня взглянула на Петра Васильевича. Может быть, здесь она найдет сочувствие. Но ни сочувствия, ни оправдания ей не было. Взрослые молчали. Плечи Тони мелко задрожали.

— Плакать поздно. Не надо было брать. Как теперь с Наливайками объясняться? Ведь ты уже большая.

— Ладно, я с ними поговорю. Но это верно. Не надо брать чужих вещей, дочка.

Рябикоз погладил Тоню по голове и пальцами стер с ее щеки слезу.

Тоня уже не плакала, но, как и раньше, глядела в пол.

Аня взглянула на Петра Васильевича и, вздохнув, вышла с баночкой соды, за которой приходила.

Петр Васильевич понимал — Аня права. Понимал и казнился. Но что делать? Он не мог видеть Тониных слез. И он тоже вздохнул и сказал Тоне:

— Вот видишь?

Потом он пошел к Наливайкам и осторожно постучал в двери их комнаты.

— Да, да!.. — послышалось оттуда.

Петр Васильевич отворил двери. Супруги готовились к своему позднему обеду. Шурша шелковым халатом, Ольга Эрастовна хлопотала между столом и сервантом. Наливайко, в полосатой курточке, читал у лампы дневного света. Когда вошел Петр Васильевич, он обернулся. Кандидат любил всякие новости.

Петр Васильевич кашлянул и рассказал семейству о том, что случилось в их отсутствие.

Узнав, что новость касается порчи домашнего имущества, Евгений Павлович надел очки и снова уткнулся в книгу. Этим он как бы хотел показать, что это дело целиком компетенции Ольги Эрастовны.

— Я его возьму и починю. Может быть, только перегорел предохранитель. Она, видите ли, включила без трансформатора. Ну, и вот… — закончил свою неловкую речь Рябиков.

Вместо ответа Ольга Эрастовна посмотрела в сторону мужа:

— Это ты, конечно, Евгений, оставил там?

Не оборачиваясь, кандидат неуверенно пожал плечами.

— Так я возьму его, — продолжал Петр Васильевич.

— Берите, — Ольга Эрастовна снова принялась накрывать на стол. — Придется теперь все убирать в комнаты.

— Я думаю, больше этого не повторится, — сухо произнес Рябиков.

— Да нет, пустяки, — спохватилась Ольга Эрастовна. — Конечно, ребенок! — она выдавила улыбку. — Я только хотела сказать: будет у вас теперь забот, Петр Васильевич.

— Будет, — Рябиков кивнул и вышел из комнаты.

— Вот ведь он же еще и обиделся, — сказала Ольга Эрастовна. — Жили люди спокойно, а теперь… Нет, я, конечно, не против детей. Аня еще молодая. Они бездетные. Но ведь сколько хлопот!.. В квартире одну оставишь — думай, не натворила бы чего-нибудь, на улицу уйдет — не случилось бы что с ней… О школе тоже думай… Есть, конечно, и радости. — Ольга Эрастовна задумалась. — Если бы у меня в молодости была отдельная квартира; мы бы, наверное, тоже мечтали о маленьком живом существе. Как ты думаешь, Женик? — неожиданно обратилась она к молчавшему за рабочим столом мужу.

— Я думаю, я думаю… — буркнул, не отрываясь от книги, Наливайко. — Я думаю, что детей не заводят и не отказываются от них по квартирным соображениям.

Ольгу Эрастовну задело.

— Может быть, ты хочешь сказать, что в свое время это я не захотела, чтобы у нас кто-нибудь был?

— При чем тут мы! Я вообще… — Евгений Павлович понял, что допустил неосторожность, которая будет ему дорого стоить.

— Посмотрела бы я на тебя! Что бы ты сказал, если бы такая Тоня похозяйничала тут хоть один день… Садись, пожалуйста, есть.

Садиться было еще рано, так как приготовления к обеду не были закончены, но Евгений Павлович забрал книгу и послушно перебрался к другому столу.

Глава 17

СТРАННЫЕ ВЗРОСЛЫЕ

Не догадываясь о том, какие чувства вызвал его приход в семье Наливайко, Петр Васильевич сидел за столом и насвистывал перед разобранным на газетном листе электрополотером. Машина оказалась старой и никуда не годной. Она уже доживала свой технический век. Предохранитель действительно перегорел. Но и другие части имели изрядно потрепанный вид. Петр Васильевич делал то, что было возможно сделать в домашних условиях. Он старательно перетирал детали, чистил их, смазывал и ставил на место.

Он предполагал провести вечер совсем по-иному, и вот дочка дала ему неожиданную работу. Но самое удивительное было то, что ему доставляло непонятную радость чинить старую рухлядь, которую поломала Тоня. Он делал это с таким усердием, словно отремонтированный полотер мог доставить дочке необыкновенную радость.

Тони в комнате не было. Аня устроилась на кушетке, штопала детские чулки. Петр Васильевич отлично понимал, что Аня осуждала его мягкость, что вот, например, сегодня ему следовало поговорить с Тоней по-отцовски серьезно, а он глупо радуется тому, что ремонтирует этот разваливающийся на ходу электроприбор.

И Аня словно поняла его мысли. Неожиданно она рассмеялась, показала мужу надетый на гриб детский чулок и сказала:

— Вот видишь. Я тут, а ты там — оба на дочь работаем. Похожи на настоящих родителей. — Она немного помолчала и добавила: — Нет, Петя. Так уж оно, видно, сложилось — если ей и будет доставаться, так только от меня. Она меня боится, а тебя — нет. Тебя любит. Ну что ж, пусть так. Кому-то надо…

— Ну, подожди, подожди, — возразил Рябиков. — Не все, я ей потакать стану.

— Ой ли! — и Аня опять рассмеялась.

А Тоня меж тем уже забыла о всех огорчениях. Она сидела на стуле в комнате Риты, болтала ногами и смотрела эстрадный концерт по телевизору. Играл оркестр, и пели певцы. Но это было не самое интересное. Самое интересное было то, что Марии Гавриловны дома не оказалось, она ушла в кино, а у Риты сидел гость. Гость был моряком, в пиджаке с блестящими пуговицами. Он сидел рядом с Ритой на диване и тоже смотрел телевизор.

Когда Тоня вошла в комнату, Рита торопливо встала и познакомила ее:

— Это Юрий Всеволодович. Он приехал из Мурманска, — сказала она. — А это наша соседка Жульетта.

Так, значит, это и был тот самый "один человек", которому Рита писала письма? Он тоже встал и пожал Тоне руку. Потом опять сел на диван. От него пахло одеколоном. Рита была одета в новое платье и туфельки, но никуда не спешила, а сидела на диване рядом с моряком и смотрела телевизор.

Тоню тоже усадили. Только не на диван, а на стул перед телевизором. Рита принесла картонку с пирожными и велела выбрать, какое она хочет. У Риты Тоня никогда не смущалась. Она взяла пирожное и стала есть. Было очень хорошо смотреть телевизор и есть пирожное.

Тоня покончила с пирожным и обернулась. Рита и моряк сидели совсем рядом на диване и держались за руки, как дети. Когда Тоня на них посмотрела, они отодвинулись друг от друга.

— Там вам далеко. Идите сюда. Тут есть стулья, — позвала Тоня.

— Нам видно, — сказала Рита.

Концерт по телевизору кончился, и стали говорить что-то совсем неинтересное. Тоня поняла, что Рите и ее гостю тоже было скучно. Она решила их немного повеселить. Соскочила со стула и побежала к себе в комнату.

Там, не обратив внимания на то, чем занимается Петр Васильевич, схватила недавно подаренный ей фильмоскоп и кинулась назад.

Когда она распахнула двери в Ритину комнату, моряк и Рита резко отодвинулись друг от друга, и Тоня подумала, что они поссорились. Она поняла, что пришла вовремя.

— Давайте смотреть фильмоскоп! — предложила она. — Здесь сказка про Карлнка-Носа. Он очень смешной.

Тоня уселась на диван между Ритой и ее гостем.

— Давайте зажжем свет, — сказала она.

Но Рита не согласилась:

— Сейчас по телевизору будет интересное. Иди садись туда. А фильмоскоп мы потом посмотрим.

Моряк встал и заходил по комнате. Звездочки на его плечах, как снежинки, белели в темноте.

Тоня немного посидела у телевизора. Но ничего интересного так и не было. Рита и моряк тоже, наверное, медали, что вот-вот начнется веселое. Они притихли за Тониной спиной. Она подумала, чем бы их развеселить.

— Я сейчас, — вдруг сказала Тоня.

Она вернулась к себе и стала рыться в портфельчике, разыскивая книжку про "Золотой ключик". Уж этой-то сказкой можно занять Риту и ее гостя.

Но когда она вбежала к ним, Рита сразу же поднялась навстречу. Они все еще сидели на диване и скучали.

— Тоня, — сказала Рита, — тебе пора спать. Поздно.

— Я хотела вам почитать.

Моряк ничего не сказал. Он только щелкнул крышкой портсигара и положил в рот папиросу.

Рита взяла Тоню за плечи и повернула лицом к коридору:

— Иди, Тонечка. Время. И телевизор сегодня неинтересный.

Двери закрылись. Тоня осталась одна.

"Странные взрослые, — подумала она. — Им же хочешь сделать как лучше, а они сами не хотят. Ну и пусть".

Она снова отворила двери. Моряк вскочил с дивана.

— Отдайте фильмоскоп, — сказала Тоня.

Ей отдали фильмоскоп и закрыли двери. Вдруг Тоня увидела в конце коридора Олега Оскаровича. Он шел из кухни с кастрюлькой и держал ее через полотенце. Тоня вспомнила, что Олег Оскарович не любит, когда в коридоре горит свет. Она кинулась к выключателю и повернула его.

— Кто это сделал? — послышался голос в темноте.

— Я, Тоня.

— Сейчас же зажги. Я могу обвариться.

— А вы сами сказали, надо беречь электричество.

— Да. Но не тогда, когда человек идет с кипятком. Зажги!

Тоня включила свет. Кукс прошел к себе в комнату, поставил кастрюльку на мраморную подставку и тогда выглянул в коридор:

— Вот теперь следует погасить.

Но в коридоре уже никого не было, и Олег Оскарович выключил свет сам.

Тоня вернулась к себе.

Петр Васильевич кончил чинить полотер и опустил его на пол.

— Внимание! — предупредил он. — Сейчас будем пробовать.

Полотер был включен в черный ящичек, который стоял раньше в коридоре. Петр Васильевич щелкнул рычажком. Машина запела свою электрическую песню и легко заползала по паркету.

— Работает, и еще почище, чем раньше! — весело крикнул Рябиков.

Тоне опять захотелось поводить полотер, но она не решилась просить об этом и убрала руки за спину. Петр Васильевич выключил машину. В комнате сделалось тихо.

— Больше не смей его брать. Не надо трогать чужого. Слышишь? — сказал он Тоне.

— У нас в детдоме не было чужого, — сказала Тоня.

— То детский дом, а тут коммунальная квартира, — непонятно пояснил Рябиков. — Вот здесь, в комнате, все наше. Твое, мое, мамино… А там чужое. Если тебя просят о чем-нибудь — делай, а без спросу — нет.

— Хорошо, — кивнула Тоня. — Я без спросу не буду.

Тут Петр Васильевич опять включил и выключил электрополотер.

— Слышишь, как гудит?

Петр Васильевич наклонился, чтобы поднять с полу ящичек. Они были одни в комнате. Быстрым движением Тоня обняла его за шею и коротко чмокнула в щеку.

— Ну, ладно, — сдавленно произнес он. — Смотри…

А Тоня подумала о том, какие смешные эти взрослые: те — сидят в темноте и не хотят, чтобы им читали веселую книжку, когда самим скучно. А тут… Сначала ее ругают за то, что сломался полотер. А теперь, когда его починили и Ольга Эрастовна сердиться больше не будет, Петр Васильевич смотрит на нее так, будто готов заплакать.

Но Тоня ничего не сказала, решив еще подумать об этих странных вещах.

Глава 18

ДОБРЫЕ И ЗЛЫЕ

Петр Васильевич проверял свет выносных прожекторов, когда его позвали к телефону.

— Рябиков, из дому звонят!

Время было неподходящее. Аня не должна была еще вернуться. Петр Васильевич заспешил по узкому кори-дору.

— Слушаю! Кто говорит?

— Это Петр Васильевич?.. — запищало в трубке.

— Да. Я слушаю. — Он узнал голос Тонн. — Что тебе, дочка? Почему ты звонишь?

— Я нашла твой номер. Тут записано.

— Что тебе?

— Знаешь что? Можно мне оставить собачку? Ведь ты разрешишь. Она ничья. Я привела ее из садика.

— Какую собачку, Тоня?

— Лохматенькую. Она немножко хромая, но хорошая. Она сначала была грязной, но я ее вымыла в ванной. И она теперь дрожит. А Мария Гавриловна говорит, что ее нужно отвести назад… Не надо ведь, правда? — надрывалась в трубке Тоня.

— Что ты придумала? Где ты взяла собаку?

— Говорю же, в садике, на углу. Она ничья собачка. Потерялась…

— Тоня, — сказал Петр Васильевич. — Не смей брать никакой собаки. Отведи туда, где взяла.

— Ей там холодно.

— Найдутся хозяева. Отведи.

— Мне ее жалко.

— Отведи, отведи.

— Василиса на нее фыркает, но я им не дам драться.

— Тоня, слышишь, что я тебе говорю? Сейчас же сведи в сад чужую собаку. У нас в комнате ей негде жить.

— Пусть она будет всех вместе, как Васька.

— Все не захотят. Я знаю.

— Ну, можно она полежит, пока ты придешь? Ну, можно?!

Петр Васильевич почувствовал: еще немного — и он согласится. Но уж если собака останется до его возвращения, отказать Тоне потом не хватит сил, И Рябиков проявил твердость.

— Нет. Нельзя, — сказал он. — Делай, что тебе говорят. И не мешай мне. Я на работе. Слышишь?

— Слышу, — тихо сказала Тоня. В трубке щелкнуло, и аппарат засигналил короткими гудками.

— Что-нибудь дома стряслось? — спросила проходившая мимо костюмерша с десятком одетых одна на другую островерхих шляп.

— Да нет, — пожал плечами Рябиков. — Дочка… Знаете… Придумала взять собачку с улицы.

— Добрая душа, — вздохнула костюмерша и понесла шляпы дальше.

Когда он вернулся домой, собаки в квартире уже не было и никто о ней не вспоминал. "Добрая душа" Тоня встретила его молча. Петр Васильевич знал: так она выражала свой пассивный протест досадившим ей взрослым. Она могла молчать несколько часов, послушно делать все и молчать. А у Петра Васильевича при этом боролись два чувства: одно требовало, чтобы он делал вид, будто не замечает ее упрямства; другое, более близкое его натуре, вопреки рассудку, сближалось с Тониной обидой. Ему было жаль, что пришлось помешать добрым намерениям девочки.

Помолчав некоторое время, Рябиков не выдержал.

— Ну, — спросил он, стараясь казаться вовсе незаинтересованным, — куда же ты дела свою собачку? Нашлись хозяева?

Тоня решительно помотала головой.

— А где же она?

— У Толика.

— Как у Толика?

— Он попросил свою маму, и она оставила. Мы повесили объявление на дереве. Его мама сперва не хотела, но Толик просил, просил… И она оставила собачку, хоть до утра. А утром придут хозяева.

— Ну, а если хозяева не придут?

— Толик все равно не даст ее прогнать. Он добрый.

Рябиков понял, что это камешек в его огород. Нужно было понимать — он злой, потому что не пожалел собаки. И в квартире тоже, наверное, все злые. До чего же ему хотелось объяснить дочери, что он и без уговоров позволил бы оставить собачку, живи они в отдельной квартире. А так одна она, Тоня, доставляла соседям столько беспокойства. Но ведь получилось бы, что он перед ней чуть ли не оправдывается. Нет, Тоня должна привыкать к слову "нельзя". Об этом Петр Васильевич хорошо знал из статей о воспитании детей, которыми стал интересоваться в последнее время. Правда, всякий раз приходил к печальному выводу, что далек от рекомендуемых педагогических истин.

Перед сном Рябиков докуривал сигарету на утихшей, чисто прибранной кухне. Он думал о том, что ему — в общем покладистому и уступчивому — нравится настойчивость, которая стала проявляться в маленьком Тонином существе. Та черта, которой, может быть, не хватало ему в жизни. Он понимал — упрямство дочери принесет им с Аней еще немало хлопот, и все же не предпочел бы ему кротость и послушание.

Глава 19

ДЕЛА БОЛЬШИЕ И МАЛЫЕ

Были новости.

На улице выстроили леса из железных труб и стали наводить красоту на давно не ремонтированном фасаде дома. Во дворе меняли какие-то трубы. Двор изрыли канавами и ямами. Домой пришлось ходить по железным мосткам. Мостки гремели, и Тоня любила на них прыгать.

Были новости и дома.

Олег Оскарович напечатал рассказ о том, как девочка в коммунальной квартире, решив натереть "общий" пол, взяла чужой старенький электрополотер и сломала его. Девочке крепко попало. Но другие жильцы, объединившись, купили новый отличный электрополотер и предложили им пользоваться и владельцам давно изношенной машины. Чувство коллективности победило. В квартире задумали приобрести даже общий пылесос. Вышло так, что напроказившая девочка сломала долголетние индивидуальные устои.

Мария Гавриловна поверила в подлинность описанных событий.

— Вот уж правильно люди в той квартире поступили, — заявила она.

— Это вы в точку, — сказала Рита, увидев Кукса. — Будто и не вы писали.

Олег Оскарович не обиделся. Он решил, что это всё-таки комплимент.

Августа Яковлевна тоже не осталась равнодушной.

— Поздравляю, поздравляю, — заулыбалась она, повстречав в коридоре соседа. — Очень милая вещица… Есть наблюдательность. Я, знаете, придирчивый читатель… В молодости я предсказала большую будущность Маяковскому. Все тогда на меня махали руками… Поздравляю. Ребенок у вас — прелесть!

Супруги Наливайко своего мнения о сочинении Кукса не высказали, хотя все знали, что газету они видели и рассказ прочли.

Впрочем, вечером следующего дня, когда на кухне собралась женская половина квартиры, Ольга Эрастовна, не обращаясь ни к кому, вдруг сказала:

— Действительно. Кто в наше время, когда кругом такие события, станет трястись над каким-то электроприбором. Наш, например, и стоит в коридоре, чтобы им могли пользоваться другие.

Свой успех Кукс перенес с достоинством человека, способного на большее. Он давно подозревал, что создан не для эстрадной сатиры. Купив несколько номеров вечерней газеты, где рассказ его был напечатан с рисунками, он, отодвинув в сторону сметы, уселся за стол, готовый к новым литературным подвигам.

Были новости и другие.

С некоторых пор Рита перестала ходить на танцы.

Что-то вообще изменилось в ее жизни. По утрам она столь же стремительно, как и прежде, покидала квартиру с толстой книгой в руках. Зато вечерний режим был резко нарушен.

Тоненькие каблучки уже не стучали в седьмом часу в коридоре. По вечерам Рита сидела дома, читала или смотрела телевизор. А порой что-то мелко и длинно писала на листках почтовой бумаги. Мария Гавриловна ходила по квартире молчаливая и загадочная. Чувствовалось — надвигаются немаловажные события.

Однажды Рита принесла домой большой пахнущий лаком чемодан с пластмассовыми уголками. Стало понятно: жить в квартире Рите осталось недолго.

Так оно и случилось. Вскоре ее тетка сообщила соседям, что Рита "записалась с военным". Это был тот самый моряк, который раза два появлялся в квартире и стеснительно здоровался с теми, кто ему встречался, а потом бесшумно исчезал в поздние часы.

Вечерней Рите пришел конец. Начес, напоминавший уланскую каску, обрел более сдержанные очертания. Движения сделались медлительней и уверенней.

И вот не стало знакомой нам Риты дневной. Ее молодой муж, военно-морской летчик, служил на Севере и теперь вызывал Риту к себе. Был куплен билет до Мурманска. Рита взяла расчет и стала готовиться к отъезду.

Узнав о том, что жить молодые будут в Заполярье, Ольга Эрастовна невольно поежилась:

— Главное, чтобы у вас была теплая квартира. Холода там фантастические.

— Ничего, другие живут, и мы привыкнем, — не задумываясь ответила Рита.

Ее поздравляли несколько дней.

Аня и Петр Васильевич подарили Рите складной электрический утюжок.

— На два напряжения, — пояснил Рябиков.

Мария Гавриловна вздохнула:

— Жизнь твоя теперь перекладная будет. Везде сгодится.

Августа Яковлевна, узнав об отъезде, обняла Риту.

— И очень хорошо, — произнесла она. — Молодые люди должны начинать с трудного. В мое время считалось бог знает каким подвигом уехать жить в Иркутск. Но были всегда передовые люди.

Наливайко посоветовал выписать "Ленинградскую правду".

— Будете себя чувствовать как дома.

Олег Оскарович пожал Рите руку. Сказал, что в Мурманске есть областная филармония и свои три газеты. Затем он удалился к себе в комнату и сделал какую-то запись в памятной книжке.

Больше всех печалилась Тоня. Сколько было весело проведенных вместе вечеров! Обыкновенно в эти часы в квартире все бывали заняты. Наливайки сидят в своих комнатах. Кукс стучит на машинке. Августа где-то ходит. А к Рите всегда можно пойти, поговорить с ней о том, что нового в школе. Да и Рите всегда было что порассказать Тоне.

— Вот я и уезжаю, — сказала Рита.

Тоня вздохнула.

— Я тебе напишу, — сказала Рита.

— Только печатными буквами. Хорошо?

— Ладно. Не скучай без меня.

— Я тебе тоже напишу. И вы тоже не скучайте с Юрой.

— Ты приедешь ко мне в гости? — спросила Рита.

Тоня задумалась.

— Когда вырасту большая.

— Можно и раньше. Я тебя буду ждать.

Это был их последний разговор в квартире. Потом Риту провожали. На вокзал ехали на такси. Аня вызвалась помочь Марии Гавриловне посадить Риту в вагон. Взяли с собой и Тоню. Ехали через площадь, мимо белой церкви. Потом по улице Маяковского.

Вокзал, с которого уезжала Рита, назывался Московским.

Тоня спросила:

— Почему он Московский? Ведь ты уезжаешь в Мурманск.

— В Мурманск поезда идут с Московского, — объяснила ей Рита.

Потом она поднялась по ступенькам в длиннющий зеленый вагон и смотрела на них через большое потное окно. Рита все время что-то говорила, но слышно ее не было. Тогда Рита пальцем нарисовала на стекле паровозик с дымом, и Тоня поняла — это значило: "Приезжай!"

Поезд тронулся с места ни с того ни с сего. Не было даже гудка. Рига поплыла в окне. Она замахала рукой, и Тоня вдруг почувствовала, что начинает плакать. Но она все-таки удержалась, только проглотила что-то соленое. Все трое пошли рядом с вагоном, но поезд побежал быстрее, и Риты почти не стало видно. Мария Гавриловна вытащила платок — глаза у нее были мокрые.

— Зачем вы плачете? — сказала ей Тоня. — Ей не будет скучно. Там ведь Юра.

Начиналась обманчивая ленинградская зима.

С утра квадрат двора белел выпавшим снегом. Днем столбик уличного градусника снова переваливал нолевую отметку. С крыш текло. Внизу густело бурое месиво. Погода упрямо не слушалась календаря.

В один из сырых, дышащих простудой дней Петр Васильевич впервые побывал на родительском собрании в школе. Случилось так, что собрание совпало со свободным днем в театре, и Аня отправила в школу мужа.

Ушел он туда чуть взволнованный, немного торжественный, а вернулся задумчивым и решительным.

— Тоня, — строго спросил Рябиков, когда все трое собрались за вечерним чаем, — почему ты мяукала на уроке?

Как всегда бывало в таких случаях, уши Тони вспыхнули, а голова опустилась вниз.

— Ну, объясни, зачем это ты?

— Это мальчишки, — выдавила из себя Тоня. — А мяукать они вовсе не умеют. Я им показала, как мяукают.

— На уроке?

— А они на уроке мяукали.

— Но ведь ты была еще дежурной!

Тоня заметила, что в ложке, которую она держала, кроме лампочки виден и кривой абажурчик.

— Тебя ведь за это оставили дежурить на другой день.

— Дежурной быть интересно. Я и повязку не отдавала.

— Кроме того, еще болтаешь на уроках.

— Это не я болтаю. Со мной все болтают.

— Ну а ты не отвечай, — вставила Анна Андреевна.

— А не отвечать невежливо.

— Если ты станешь продолжать, тебя придется наказывать, — стараясь не выдать улыбки, сказал Рябиков.

Тоня очень быстро съела и выпила то, что требовалось, и встала из-за стола.

— Спокойной ночи, — ангельски кротко сказала она и, раздеваясь, с показной аккуратностью развесила на стуле свою одежду.

Вскоре молчаливо допивающие чай Рябиковы убедились, что Тоня спит.

— Их эта Анна Львовна сказала: "Девочка смышленая, живая. Даже чересчур, говорит, живая". А я думаю, Аня, ведь хорошо, если живая? Хуже, вдруг бы тихонькая… Как ты думаешь? — осторожно допытывался Петр Васильевич.

— И я так думаю, — согласилась Аня.

— "Соображает, говорит, ваша дочка хорошо".

Немного помолчав, Аня задумчиво сказала:

— Да, "ваша дочка"… А замечаешь, Петруша, меня мамой никак не назовет. Мамой Аней, и то как-то так — по научению.

— Ну, ну, погоди немного, — Петр Васильевич положил свою крепкую ладонь на Анину руку. — Еще сказала: "Бойкая она у вас. Общественница!"

И он улыбнулся, пытливо заглядывая в глаза жене.

Глава 20

БОЙКАЯ ОБЩЕСТВЕННИЦА

Анна Андреевна вернулась с дневного дежурства и занялась домашними делами. Тоня гуляла во дворе.

Уже стало темнеть и зажгли свет, когда в комнату Рябиновых с лестницы раздался резкий и долгий звонок.

Аня вытерла руки и заспешила узнать, кто это так настойчиво нажимал кнопку. Отворив двери, она увидела незнакомую женщину. На ней было наскоро накинуто пальто. Из-под кое-как повязанной косынки выбивались волосы. Округлое, с мясистым подбородком лице женщины было разгорячено, глаза пылали ненавистью ко всякому, кто бы сейчас ни попался на ее пути. Рядом стояла бледная Тоня — женщина крепко держала ее за рукав. За ними громко всхлипывала и шмыгала покрасневшим носом худощавая беловолосая девчонка. По лестнице поднимался Толик Бобро. Он, видимо, поотстал от всех остальных.

— Это ваша такая? — излишне громко выкрикнула женщина, толкая Тоню навстречу Анне Андреевне.

— Да. Это наша дочь. Что случилось?

— До-очь! — передразнила растрепанная женщина. — Хулиганка она, а не дочь! Следили бы за вашей дочерью, если она такая у вас. Хуже уличной! Глядите! Ни за что-почто Леру мою избила… И что это за несчастье на нашу голову! Было у нас в доме все тихо, по-хорошему…

При этих словах беловолосая девчонка принялась всхлипывать и шмыгать носом еще громче.

— Вы входите, — Анна Андреевна посторонилась, чтобы пропустить женщину в квартиру. Но та, видно, не торопилась покидать площадку.

На шум приотворились двери напротив, и выглянула мать Толика. Увидев сына, она немедленно потребовала его домой и снова захлопнула двери.

— Некогда мне по чужим квартирам ходить! Своих у меня делов хватает! — продолжала кричать дурным голосом женщина, но все же протиснулась вместе с Тоней в коридор. За ними вошла и осталась стоять между двойных дверей ее Лера.

— Вон, глядите, нос до крови разбила и кашне новое ей порвала! — Женщина обернулась и показала надорванный край шарфика на шее дочери.

— Я ничего не рвала. Я только ей дала… — сказала Тоня.

В коридор уже вышла Мария Гавриловна. Высунув голову из дверей своей комнаты, за событиями наблюдал Кукс.

— Ты что это, Тоня? В чем дело? Скажи, что произошло? — растерянно спросила Анна Андреевна.

— Во, видали? "Я ей дала!.." — продолжала шуметь растрепанная. — Да я и предупреждать не стану. Еще раз будет распускать руки… Я за свое дитя такое дам! Полное право имею. Ни на что не погляжу.

— Объясни, в чем дело? За что ты била девочку? — не обращая внимания на крик женщины, старалась дознаться Анна Андреевна.

Тоня, не глядя ни на кого, молчала.

— Глядите, молчит, когда нашкодила, — женщина уже обращалась к Марии Гавриловне и Куксу. — Да надо не посмотреть, что она из особых, а прямо в милицию. Пусть штрафуют, раз теперь с родителями…

— Из каких особых? Что вы кричите? Никаких особых тут нет… — вдруг спокойно сказала Анна Андреевна.

Но скандалистка не обратила внимания на то, как это было произнесено. Она продолжала орать свое, приглашая других к сочувствию.

— Знаем каких!.. Наберут тут всяких приютских и не следят… Вот из таких и выходят…

— Тоня, — сказала Анна Андреевна. — Тоня, сейчас же иди в комнату. Ну, а вы… — продолжала она, когда убедилась, что Тоня закрыла за собой дверь. — А вы… Еще одно такое слово, и я вас выброшу из квартиры… Это моя дочь. Моя и ничья больше… И я вам не позволю!.. Придет отец, и мы во всем разберемся. А теперь уходите!.. Слышите, уходите немедленно!

И тут только крикливая женщина посмотрела на Аню. Посмотрела и невольно отошла к дверям, которые уже на всякий случай распахнула ее Лера. Вероятно, намерения Ани не оставляли сомнений, потому что женщина, внезапно умолкнув, сделала несколько шагов назад и очутилась на площадке, а Анна Андреевна захлопнула дверь.

С лестницы еще слышались угрозы, обещании вызвать милицию, но Аня уже не обращала на них внимания. Нервы ее не выдержали. Уткнув голову в руки, она тут же в коридоре оперлась о стенку и горько заплакала.

Олег Оскарович осторожно прикрыл двери и даже не стал запираться на ключ.

— Ну вот еще! Этого не хватало…

Мария Гавриловна обняла Аню и увела ее к себе. В квартире снова наступила тишина. В одиночестве затихла в комнате слышавшая все Тоня.

Когда домой вернулся Петр Васильевич, Тоне был устроен допрос.

— За что все-таки ты била ее? — спрашивал он дочку.

— За то, — следовал короткий ответ.

— Но все-таки за что же?

— За дело. Она знает.

— Она знает. Но мы тоже хотим знать, — терпеливо вмешалась Аня.

Тоня молчала.

Уравновешенный и спокойный Петр Васильевич начал терять терпение.

— Но, упрямая ты девчонка! — неожиданно вспылил он. — Не могли же вы драться просто так. Что случилось? Из-за чего?!

— Не скажу, — вдруг твердо произнесла Тоня.

— Не скажешь?

Тоня молча помотала головой.

Петр Васильевич тяжело вздохнул и заходил по комнате.

— Как же ты можешь не говорить отцу, когда он тебя спрашивает? — положив руку на плечо девочке, попробовала добиться от нее признания Аня.

Но ответа не последовало.

Походив по комнате, Рябиков остановился и, глядя на Тоню, строго сказал:

— Если ты не хочешь говорить, значит, ты виновата.

— Пусть, — кивнула Тоня, и губы ее сжались.

— Хорошо, — продолжал Петр Васильевич, стараясь казаться спокойным. — Я больше не хочу с тобой разговаривать.

Глава 21

УКРОЩЕНИЕ СТРОПТИВОЙ

Список проступков Тони был велик.

Испачкала чужие сапожные щетки.

Увела со двора детей. Дети вымокли и могли получить воспаление легких.

Испортила чужой полотер.

Приносила домой щенка. Щенок оказался уличной собакой. Он подрался с Василисой и разбил любимую чашку Марии Гавриловны.

Посланная за батоном, пропадала целый час: смотрела, как "разрезали" асфальт. Ане пришлось бежать на улицу разыскивать ее.

Пускала мыльные пузыри из пластмассовой ванночки Кукса. Ванночка потерялась. По всему коридору шли мокрые следы.

Привела домой подруг. Съели не только купленные для нее яблоки, но и все котлеты, которые были приготовлены на два дня.

И еще многое. Но последнее — избиение девочки неизвестно за что — квалифицировалось уже как хулиганская выходка.

Аня попробовала было говорить с дочкой по-своему:

— Ты ведь у нас умница. Мне ты скажешь, что же у вас там случилось. Ведь у нее кровь из носа шла.

Но Тоня упорствовала, и Аня решила взять дочь суровостью. Отношения их с этой минуты не выходили за рамки бытовых забот. Аня говорила: "Садись кушать", "Иди вымой руки", "Убери со стола", "Ложись спать". Тоня все выполняла точно и молча.

В их комнате больше не слышалось смеха. Стало тоскливо.

В квартире все, кто как мог, старались помочь воспитанию своенравной девочки.

Мария Гавриловна наступала:

— Вон оно, смотри — мать от тебя плачет. Мыслимо ли, хуже мальчишки, в драку… А с тобой всё по-хорошему. Нас отец, бывало, розгами… Мы и знали, как старших почитать.

— Теперь детей не бьют, — сказала Тоня.

— А раз не слушаешь… Вот и растете хозяевами. Не стану с тобой телевизор смотреть…

Ольга Эрастовна сказала:

— Я думала, ты хорошая девочка. Хотела тебе сделать к Новому году подарок. А ты смотри какая оказалась. Мало что не слушаешь взрослых, так еще и дерешься.

— А мне подарка не надо, — сказала Тоня и ушла в комнату.

Даже Наливайко перестал с ней шутить и, встречаясь с Тоней, смотрел на нее печально и вздыхал.

И только Василиса по-прежнему, мурлыча, терлась о Тонины ноги. Но много ли наговоришь с Василисой!

Так и шли дни.

А Тоня молчала и считала себя правой. Правой, что бы там все взрослые, сколько их есть, ни думали. А говорить она никому не станет, что бы они с ней ни делали. Вот если была бы Рита!..

Глава 22

ТОНЯ ИСПРАВЛЯЕТСЯ

До зимних каникул оставалось недолго.

Понемногу забывалась история с учиненной во дворе дракой. Тоню туда гулять больше не пускали. Да она не особенно и стремилась. На улице было сыро и холодно. На душе Тони невесело.

Притихшая после всех прегрешений, она решила стать хорошей. Без напоминаний отправлялась спать и готовилась удивить всех отметками.

В квартиру № 77 пришла открытка. Ниже адреса значилось: "Для Тони".

На одной стороне открытки были бушующие зеленые волны. Над волнами на фоне бледного неба летали чайки. На другой — марка с кремлевской башенкой и Ритино письмо, написанное маленькими печатными буквами:

"Милая Тоня!

Я по тебе соскучилась. Это снято здешнее море. Оно холодное. Еще холодней нашего. Мы живем у самой бухты. Тут красиво. А чайки летают к нам на балкон. Корабли уходят в море и гудят нам: "До свиданья!" А с моря пахнет рыбой. Скоро начнутся северные сияния. Говорят, они очень красивые. Вот бы нам посмотреть с тобой вместе! Помнишь, ты рисовала? Когда-нибудь приедешь — увидишь все сама. Учись хорошо и слушай маму и папу. Всем передай привет.

Рита".

Дальше был Ритин адрес, а еще ниже мелко напечатано: "Мурманск. Баренцево море".

Открытка Тоне понравилась. Особенно чайки и море. Она ее носила показывать в школу, а потом решила прикрепить над своей кроватью. Но если повесить так, чтобы смотреть картинку, — не видно Ритиного письма, а повесить наоборот — пропадают море и чайки. Тоня подумала и привязала открытку к спинке кровати над головой. Получилось так, что можно было смотреть на море, а потом повернуть и читать то, что написала Рита. Хотя письмо вместе с адресом Тоня запомнила наизусть.

И опять становилось жаль, что в квартире нет Риты и не с кем потихоньку посмеяться над Куксом или, сидя рядом, почитать книжки.

А тут еще неожиданно отправилась в Москву Августа Яковлевна. Вдруг она вспомнила, что давным-давно не бывала у своих столичных племянниц и не видела нового чудо-дворца, выстроенного в стенах Кремля.

Уехала Августа Яковлевна незаметно, как всегда уходила из дома. На дверях ее комнаты новис замок, который имел символическое значение, потому что любое из колец, на котором он держался, могло быть вынуто самым незатруднительным способом.

Пока в квартире была Августа Яковлевна, Тоня могла иногда пойти к ней, поразглядывать странные картины или потрогать зеленого старичка на козлиных нотах.

На улице слякоть. Во дворе делать нечего. Тоня вернется из школы, поест, поделает уроки, поговорит с Василисой, посмотрит на Ритину открытку, перевернет на другую сторону и опять посмотрит. Потом выйдет в коридор, походит, поглядит на соблазнительно стоящий в углу полотер, но и не подумает к нему прикасаться.

И вдруг нашлось хорошее занятие. После уроков ходили компанией по квартирам, звонили в звонки и требовали ненужную бумагу. В некоторых квартирах им кричали:

— Никакой бумаги у нас нет. Уже всю взяли.

И тут же захлопывали дверь.

В других вообще не отворяли — звони не звони. Зато бывало и так, что школьникам даже очень радовались. Одни старичок в красных лыжных штанах сказал им:

— Немного подождите, старатели.

А потом вытащил столько связанных веревками газетных пачек, что они с трудом унесли.

Ребята постарше собирали металлический лом. Они ездили с тележкой со двора на двор и собирали все, что там валялось, — ржавые листы железа, помятый кусок водосточной трубы, кем-то выброшенную старую детскую коляску.

Тоня шла домой из школы, когда мальчишки с тележкой, на которой лежала исковерканная велосипедная рама, въехали к ним во двор и остановились, потому что провезти тележку через рытвины во дворе было трудно. Тут их и увидела дворничиха Люба.

— Давайте-ка отсюда, ничего у нас нет! — закричала она школьникам.

Но те стали просить:

— Мы найдем чего-нибудь, тетенька. Что так зазря валяется.

— Нету тут ничего, говорят… Еще утащите ленгазовое имущество. Потом отвечай за вас. Езжайте…

— Не утащим, — отвечали мальчишки. — Куда нам эти решетки! Вот если бы у вас медные штуки были!..

Тут Тоня вспомнила про старую кровать, на которую иногда натыкалась Августа Яковлевна и от которой она так хотела избавиться. Тоня решила, что настал момент ей помочь.

— У нас есть медная штука, — сказала она мальчикам. — Только очень тяжелая.

— Где, где? Покажи! — закричали они.

— На четвертом этаже. Целая кровать. Вам не унести.

— Ого! Еще как унесем… Мы вчера железную бочку свезли. Где она?

— В квартире.

— А нам не дадут.

— Дадут. Одна старушка ее выбросить хочет, а ей не поднять. Пошли за мной!

Тоня побежала по двору, перепрыгивая через наполовину засыпанные канавы. Мальчики оставили свою тележку и устремились за ней.

Был час, когда в квартире в одиночестве томилась Василиса. Заснув, она пропустила уход Олега Оскаровича и теперь вынуждена была ожидать первого, кто вернется домой, чтобы отправиться на дневную проверку подвалов. От нечего делать Василиса уже в который раз вынюхивала опустевшую мисочку из-под рыбы, хотя отлично знала, что давным-давно съела все, что там было. Вдруг в коридоре что-то негромко зашебаршило. Василиса подняла голову и кинулась в переднюю.

Как только в дверях показалась Тоня, Василиса приветствовала ее коротким "му-у-рк, мурк" и заспешила на лестницу. За дверьми она увидела еще несколько ног. Тоня была не одна. Впрочем, Василису мало занимали те, кто пришел с девочкой, она благоразумно подалась в сторону и в следующий миг уже бежала вниз по ступенькам, торопясь туда, где ее, наверное, уже заждались.

— Кошка выскочила! — крикнул кто-то из мальчиков.

— Пусть, — сказала Тоня. — Она погулять. Входите!

Мальчики все вместе протиснулись в квартиру и неловко замялись на резиновом коврике.

Тоня зажгла свет.

— Вот, — сказала она. — Смотрите!

— Ух, какая здоровенная! — восхитился один из сборщиков, оглядывая прислоненную в углу кровать.

— Меди — законно! — сказал другой.

Тоня оглядела коридор. Тихо. Дома никого. На двери Августы Яковлевны сиротливо висел замок. Из Москвы она не вернулась. Тоня решила, что это даже хорошо. Вот приедет, обрадуется!

— Берите! — скомандовала она мальчикам.

Они какую-то минуту колебались. Потом один сказал:

— Взялись, парни!

— Беремся!

Кровать повалили набок. При этом старые ее пластины издали бронзовый вздох, а ножки проехали по паркету, оставляя двойные царапины. Оно оказалось увесистым, это железное чудовище, столько лет досаждавшее Августе Яковлевне, и мальчики с трудом оторвали его от пола.

Тоня распахнула двери на лестницу. Кровать как могла сопротивлялась. Она застряла в первых дверях, потом во вторых. Звенела, призывая кого-нибудь на помощь, скрежетала и вырывалась из рук мальчишек, пытаясь доказать, что с нею нелегко справиться.

На свете, наверное, не было и отцов этих розовощеких упрямцев, а она уже блестела начищенными медными шарами, украшая модным видом петербургскую квартиру. На ней спали и старели люди. Здесь в коридоре она выстояла блокаду и войну. Сколько лет петом дожидалась лучшей участи, и вот все было кончено…

В последний момент кровать еще уцепилась ножкой за коврик при входе, словно хотела, чтобы и он разделил с ней участь изгнанника. Но коврик оставили на своем месте, а она очутилась на лестнице.

Перегнувшись через перила, Тоня с площадки наблюдала, как мальчишки волокли тяжелую добычу.

Когда внизу хлопнули двери, она вернулась в квартиру. Тоня уже не видела, как кровать уложили на тележку и, придерживая, чтобы она не свалилась, повезли прочь со двора. Облезлая и зеленая, она при дневном свете в самом деле выглядела старым изношенным хламом и не привлекла ничьего внимания.

Вероятнее всего, в квартире не скоро бы заметили внезапное исчезновение кровати, если бы не Тоня, которой не терпелось похвастаться.

Как только вернулась домой Мария Гавриловна, Тоня бодро сообщила ей:

— А мы чудище на лом сдали!

— Какое чудище?

Мария Гавриловна вынула ключ и стала отворять свою комнату.

— Августы Яковлевны кровать с шариками.

— Так она что же, вернулась уже?

— Как же она вернется? Ее на тележке увезли.

— Кого?! — Мария Гавриловна испуганно обернулась.

— Кровать железную.

— Фу ты! Да я тебя про Августу спрашиваю.

— А, она… Нет, еще не приехала.

— Кто же кровать-то увез?

— Мальчишки. Я им отдала.

Мария Гавриловна не сразу поверила тому, что говорила Тоня. Она зажгла свет и осмотрела опустевший угол.

— Это как же так? Неужели увезли? Кто же тебе велел?

— А никто. Она давно сказала, что это чудище ей надоело. Она хотела, чтобы кто-нибудь помог выбросить. А мы не выбросили, а сдали в утиль. А теперь его переплавят, и будет трактор.

— Господи! — Мария Гавриловна всплеснула руками. — Выходит, ты, Антонина, чужое имущество на свалку отправила?!

— Не на свалку, а в утиль! — поправила ее Тоня.

— И дома никого не было?

— Не было никого. Мы всё сами. Знаете, какая она тяжелая! Взрослым и то бы не снести. Одному мальчику чуть ногу не придавило.

Но Мария Гавриловна уже не слушала Тоню.

— Ой, девчонка, девчонка, что же ты наделала! — причитала она.

Это было только начало новых неприятностей. А потом пошло.

Вернулась с работы Аня.

— Как же ты это могла додуматься, Тоня?! — горько воскликнула она. — Что же теперь мы Августе Яковлевне скажем?

Хотя Тоня и почувствовала, что произошло неладное, она никак не могла понять, в чем теперь виновата: она только хотела помочь Августе Яковлевне.

Явился к обеду Петр Васильевич, узнал о происшедшем, даже не стал ничего говорить. Строго спросил:

— Ты не знаешь, в какой пункт они ее свезли?

Но так как Тоня об этом понятия не имела, он велел ей не уходить, а сам сразу же оделся и ушел из дому.

Вернулся он скоро. Сбросил пальто и сообщил:

— Кровать эту чертову куда-то дальше из пункта приема успели отправить. Теперь ищи-свищи.

Молча пообедав, Петр Васильевич отправился на работу.

А Тоня думала про себя, что, когда из Москвы вернется Августа Яковлевна и похвалит ее, — все станут у нее просить прощения, что зря ругали.

Глава 23

ДО СВИДАНЬЯ, МАМА С ПАПОЙ!

Была у Петра Васильевича тетка Прасковья Федоровна, по-семейному — просто тетя Панюша.

Панюша жила в поселке Тайцы, минутах в сорока с лишним езды по Балтийской дороге. Там у ее мужа, отличного плотника, когда-то был собственноручно выстроенный добротный дом. Дом сгорел во время войны. Муж Прасковьи Федоровны умер. Время раскидало детей. Панюша одна коротала свой век в Тайцах.

По-старушечьи нетребовательная, жила она в маленькой комнате с кухонькой и подобием веранды. Летом сдавала неказистое жилье дачникам, сама перебиралась в оклеенный изнутри обоями сарайчик, с окошечками величиной в тетрадку.

Раза два в год, по теткиным праздникам, Петр Васильевич и Аня наезжали к ней в гости. Привозили нехитрые подарки: ситцу на платье или какой-нибудь платочек. Иногда Панюша, захватив "своего" лучку или морковки, наведывалась в город, пила чай, рассказывала тайцевские новости. Потом, бестолково потолкавшись по универмагам, снова уезжала к себе.

На зимние каникулы было решено отправить Тоню к тете Панюше.

Девочке хорошо побыть две недели на воздухе — рассудили Аня с Петром Васильевичем. В свободные дни они станут посещать дочку, заодно выполняя свой родственный долг перед теткой.

Про себя каждый из них еще подумывал о том, что все-таки надо увезти Тоню на некоторое время и дать соседям привычно пожить в квартире. Тем более трудно надеяться на спокойствие в каникулы, когда Тоне придется подолгу оставаться одной.

В отсутствие дочки Петр Васильевич и Аня собирались подвести итоги прожитого втроем времени и выработать дальнейший план воспитательных мер.

Мысль повезти девочку за город нравилась обоим. Говорили об этом полушепотом, ночью, когда Тоня крепко спала.

И вдруг Аня тихо сказала:

— А ведь скучно без нее станет. Привыкла я. Бегает рядом, делает что-то свое.

Аня не видела, как счастливо улыбнулся ее словам муж. Кашлянув, Петр Васильевич произнес тоном умудренного в родительском деле человека:

— Ну, ну… Придется и расставаться. Не все вместе. А летом… Лагеря или что. Не станешь же ты держать ее при себе в городе. Вернется, я ее в цирк на елку поведу.

И Аня, вздохнув, умолкла.

Тоне так и объявили, что она поедет на каникулы в Тайцы к тете Панюше. Будет там дышать воздухом и ходить на лыжах.

Тоне не хотелось уезжать. Куда лучше оставаться в городе. Но возраженья были бы напрасны. Все равно ее никто не послушает. Взрослым ничего не докажешь.

С тетей Панюшей она была знакома. Эта толстая тетка в сером платке уже приезжала при Тоне в город. Ане нужно было куда-то выйти. Она оставила их вдвоем. Прасковья Федоровна пила чай и поглядывала на Тоню. Потом вздохнула и сказала:

— Сирота ты моя горемыкая.

Тоня не знала, что такое сирота, но поняла, что тетя Панюша ее жалеет, и ей это не понравилось. Ехать к тетке Панюше в Тайцы у Тони не было желанья.

Шли последние дни декабря. Зима не установилась. Словно желая скрасить унылые сумерки, по вечерам зажигались убранные к празднику витрины магазинов.

И вот настал последний день занятий. Темнело теперь рано, и Тоня вернулась из школы, когда за окнами уже сгущалась густая синева. В квартире она не застала никого. Гуляла где-то и Василиса.

Тоня неторопливо переоделась в домашнее платье, поела и задумалась. Завтра ее отвезут к тетке Панюше. Купили даже лыжи. Но какие тут лыжи, когда на улице мокро, как летом после дождя. И кино там, наверное, нет. И телевизора тоже.

И вдруг Тоне подумалось, что ее, может быть, только обманывают, что везут к Панюше на каникулы, а на самом деле возьмут и оставят там жить навсегда. Потому что в квартире ее никто не любит. И тетка Панюша сказала — горемыкая. И мать Лерки кричала: "Она из особых!" А папа и мама? Ругают ее из-за этого чудища Августы Яковлевны. А что, если они никакие ее не папа и не мама?

Тоня опустилась на оттоманку. Острые плечики ссутулились. Ей вдруг сделалось нестерпимо жаль себя. Вот если кто-нибудь сейчас рассказал бы всю правду… И еще научил, как не ехать к толстой тетушке в Тайцы. Вот если бы дома была Рита. Она понимала Тоню.

Рита!..

Рита звала ее к себе и обещала показать море, пароходы и чаек.

Конечно! Она сейчас же сразу поедет к Рите и все, все ей расскажет. Мурманск — это, наверно, недалеко… Сколько стоит билет? Детский недорого. У Тони есть рубль, его дал ей Петр Васильевич на что она захочет. Она еще не потратила ни копейки.

Тоня вскочила на ноги. Рубль в целости и сохранности лежал в коробочке из-под духов. Тоня вынула его оттуда и сжала в кулаке.

Сейчас же, скорей к Рите, пока еще никто не пришел, а то ее ни за что не пустят.

Тоня торопливо отвязала открытку с морем и чайками. Адрес написан. Она найдет.

Тут она увидела Люсю, которая сидела на окне и смотрела во двор, где ничего не было видно. Тоня подумала: не взять ли ее с собой? Но решила, что кукла может замерзнуть на севере, ведь у нее нет теплого пальто.

— Я еще приеду. Ты не скучай и будь хорошей, — сказала ей Тоня и поцеловала Люсю.

Еще немного, и Тоня застегивала последние пуговицы на своем пальтишке. Ботики были уже на ногах. Красная с белым помпончиком шапочка надета. Повязан и шарфик. Кажется, все!

Ритина открытка и рубль лежали в кармане. Ключей она не возьмет. Зачем они ей?

Тоня вышла в коридор. Никого! Осторожно отворила двери на лестницу и прислушалась. Кажется, никто не поднимался. Стараясь как можно меньше шуметь, осторожно захлопнула двери и побежала вниз.

Ей повезло. Во дворе не встретился никто из детей, и дворничихи тоже не было.

И вот Тоня на улице. Идет снег. Он похож на мелкие клочки папиросной бумаги. Освещенные фонарями, они кувыркаются в черной мгле неба. Одни, более счастливые, ложатся на шапки и плечи прохожих и еще белеют на них некоторое время. Другие падают на асфальт и сразу же превращаются в серое жидкое месиво.

Тоня знала, что в Мурманск уезжают с Московского вокзала: она провожала Риту. Такси тогда проехало по площади и свернуло на улицу Маяковского. Тоня знала и эту улицу. Один раз они с Петром Васильевичем гуляли по ней и дошли до самого Невского. А там близко и вокзал — напротив станции метро с круглой башенкой. Можно дойти и пешком. Совсем недалеко.

Только бы ее никто не увидел! Тоня пошла к Литейному и, выбрав минуту, быстро перебежала проспект. Вот она уже на другой стороне. Дальше площадь, а за ней улица с деревцами — это Маяковского.

Как ярко горят фонари! Если задрать голову и смотреть на фонарь — похоже на спустившуюся луну. А снежинки перед ними становятся черными и летают, как мушки.

Какая долгая улица! Тянется и тянется… Тоня даже устала, пока шла по ней. Но вот и яркие цветные огни. Много света. Невский. Она уже совсем близко от вокзала.

Народу на Невском полно. Все куда-то спешат. Все взрослые, а если и встречаются дети, они идут за руку или рядом с большими. Тоне тоже лучше не идти одной. Она выбрала высокого и толстого дядю в очках, с большим портфелем и пошла рядом, делая вид, что они вместе. Толстяк не обратил на нее никакого внимания. Задумавшись, он быстро шагал в сторону вокзала. Тоне приходилось почти бежать.

Они уже подходили к станции метро, как вдруг Тоня увидела, идущего навстречу Олега Оскаровича. Она сразу узнала его похожее на желудь лицо. Олег Оскарович, наверно, тоже увидел ее, потому что Тоня заметила, как он удивился, что рядом с ней не Петр Васильевич или Аня, а кто-то совсем незнакомый, Кукс даже приостановился и посмотрел им вслед, а Тоня как ни в чем не бывало пошла еще ближе к высокому дяде и даже подержалась за его портфель.

Пройдя несколько шагов, Кукс обернулся. Маленькая спутница толстяка с портфелем, не оглядываясь, продолжала идти рядом с ним. Тогда Олег Оскарович понял, что девочек, похожих на Тоню, в городе, наверно, так же много, как и шапочек с белым помпоном, и спокойно направился дальше.

Глава 24

ПРОПАВШЕЕ СОКРОВИЩЕ

После работы Аня не сразу пошла домой: надо было кое-что купить — до праздника оставалось несколько дней.

Дело близилось к вечеру, когда Аня поднималась по лестнице в свою квартиру. Хотя она знала, что дома для Тони все приготовлено и девочка должна быть сыта, ее не покидало какое-то беспокойное предчувствие.

Двери в комнату, как она и ожидала, оказались незапертыми. Тоня дома. Аня потянула дверь и удивилась: свет был потушен.

— Тоня! — неуверенно позвала она, повернув выключатель и оглядывая пустую комнату.

Аня поставила сумку на стул и выглянула в коридор.

— Тоня!.. Тоня, где ты?!

Из кухни с утюгом в руках показалась Мария Гавриловна.

— Нету ее, — сказала она. — И не было, как я пришла. Гуляет, видно.

Аня сняла пальто и задумалась. "Гуляет?! Нет, так поздно Тоня гулять не должна. К тому же весь день шел снег. На улице сыро". Во дворе Аня не встретила никого из детей.

Она еще раз осмотрела комнату. Тонино школьное платье аккуратно повешено на спинку стула. Ключи лежат на столе. Обед съеден. А пальто Тониного на месте нет. Но ей было строго запрещено куда-либо уходить. Почему же она все-таки не послушалась?

Чем больше над этим думала Аня, тем тревожней становилось у нее на душе.

На кухне Ольга Эрастовна сбивала белки в сверкающей прозрачной машинке. Мария Гавриловна доглаживала белье. Два стареньких чугунных утюга поочередно калились на синем огне конфорки. Стопка тщательно выглаженного белья пестрела на табуретке.

— Гляди, — показала взглядом Мария Гавриловна. — Откуда и берется?! Ведь одна живу.

Она вздохнула. Пока в квартире была Рита, Мария Гавриловна, бывало, нет-нет да и пожалуется, что с племянницей "одно беспокойство" и что "пора бы пожить и одной — годы-то не те". Но теперь, когда Риты не стало, Мария Гавриловна явно скучала и не знала, куда деть свои еще не до конца растраченные силы.

— Вы давно дома? — спросила Аня.

— Да уже часа два буду. Ты что, о Тоне? Ну, что там. К подружке, поди, побежала.

— Возможно, в квартире напротив? Она ведь, кажется, ходит к ним, — вставила Ольга Эрастовна.

— Я ей никуда не позволила уходить, — сказала Аня.

Ольга Эрастовна ничего не сказала, только выразительно взглянула на Аню.

Аня стала снова одеваться. Нужно было сходить в школу. Тоня могла быть только там.

На лестнице все же решилась и осторожно позвонила в квартиру напротив. Дверь отворил сам доцент.

— Извините, пожалуйста, — сказала Аня. — У вас нет нашей Тони?

Большой и рыхлый Бобро удивленно смотрел на нее через очки без оправы.

— Нет, не думаю… — проговорил он. — У нас будто никого…

Из-за спины отца показался Толик.

— А где ваша Тоня? — спросил он.

— Не знаю. Куда-то ушла. Уже давно. — Аня поблагодарила и еще раз извинилась. Бобро в свою очередь раскланялся и закрыл дверь.

Аня сошла вниз. Во дворе дворничиха Люба лениво сметала в сторону мокрое снежное месиво.

— Весь день валил. Только и перестал, — сказала она.

Аня спросила, не видела ли она Тоню. Та перестала мести.

— А что, пропала?

— Ушла куда-то без спросу.

— С ними все станется, — сказала Люба и снова равнодушно засвистела метлой.

Двери школы оказались плотно закрытыми. Светилось только окошко первого этажа с цветами на подоконнике и домашней занавеской. Нет, Тони тут, конечно, не могло быть.

Аня надеялась, что по возвращении она уж обязательно найдет дочку дома. Но лишь отворила двери, как в коридор вышла Мария Гавриловна. Из дверей кухни выглянула Ольга Эрастовна.

— Ну что, нашлась?

— Нет, — покачала головой Аня. — Не знаю, что и подумать.

— Да никуда не делось твое сокровище. Гуляет где-нибудь, и все, — неуверенно произнесла Мария Гавриловна.

Аня пошла к себе. Стала вынимать покупки из сумки. Но делала она это механически.

Напряженно прислушиваясь к тому, что происходит в квартире, она не услышала, а, скорее, почувствовала, что кто-то отворяет своим ключом входную дверь. Аня торопливо вышла в коридор.

— Здра-авствуйте! Привет всем, кто дома! — чуть грассируя, весело произнесла Августа Яковлевна, внося потертый саквояж, к ручке которого был прикреплен голубой ярлычок аэрофлота.

Оказалось, что Августа вернулась домой из Москвы на самолете.

— Какая прелесть! — стала она во всеуслышание восхищаться еще в коридоре. — Подумать только, как я могла прожить столько лет и не летать! Сидишь в кресле, как в ландо… Да какое там ландо! В экипажах трясло. А тут — дома. Что за роскошь эти ТУ. Час — и ты в Ленинграде… Просили зачем-то привязаться. Раздавали какие-то пакеты… Мне совершенно ничего не понадобилось. Я читала "Огонек".

И вдруг Августа Яковлевна оборвала свой восторженный монолог.

— Что-нибудь случилось? — спросила она, заметив неладное в лице Ани.

— Августа Яковлевна, у нас куда-то пропала Тоня.

— То есть как это пропала? Что с ней? — Августа поставила саквояж на пол.

Аня сказала, что Тони уже давно нет дома и ничего о ней не известно.

Старуха облегченно вздохнула.

— Ну зачем так волноваться? Найдется. Я уверена, напрасная паника… Жульетта непосредственный ребенок. Ну, увлеклась чем-нибудь… Чего только не видела я в жизни… Мой племянник на даче упал в колодец. Сейчас он доктор астрономических наук…

— Августа Яковлевна, — продолжала Аня, — Тоня тут у нас отличилась. Никого не было дома. Она привела мальчиков и отдала им вашу кровать. А те сдали ее на лом. Петр Васильевич потом поговорит с вами.

— О чем поговорит?! — удивленно и даже как-то строго спросила Августа. Она вытащила из сумки свои очки-лорнет и посмотрела в тот угол, где столько лет стояла старая кровать. — О чем он будет со мной говорить? Я очень благодарна Жульетте. Наконец-то!.. Столько лет я умоляла помочь мне убрать эту тяжесть, и никто… А добрый ребенок… Можно будет двигаться без риска посадить синяк.

Августа Яковлевна снова склонила голову над сумочкой и вытащила из нее ключ от своего символического запора.

Прошло еще немного времени, и раздался звонок.

— Тоня!.. Это она! Она ведь ушла без ключей. — Аня кинулась отворять дверь.

На площадке стояли Бобро с сыном. Доцент выглядел так строго, что не оставалось сомнений — он явился по серьезному делу. Он держал за руку Толика. Мальчик был взволнован. Глаза его смотрели широко и испуганно.

— Прошу прошения, — осторожно начал Бобро.

— Входите, пожалуйста, — сказала Аня.

Толик с отцом пошли в квартиру.

— Мы слышали, — продолжал уже о коридоре Бобро, — у вас потерялась дочка. Дворничиха полагает, так она сказала моей жене, что девочка убежала из дому.

Лицо Ани вспыхнуло. Она оглянулась, в коридор вышла Мария Гавриловна. Ольга Эрастовна застыла на пороге кухни.

Бобро испытывал заметное смущение.

— Мне сказали, — продолжал он, — девочка была наказана за драку во дворе.

— Была, — кивнула Аня;

— Так вот, мне бы хотелось вам кое-что сказать…

— Пожалуйста, идемте к нам.

Аня повела их в комнату. Выглянувшую в коридор Августу Яковлевну Аня тоже позвала с собой. Она ждала дурного, и ей не хотелось быть одной.

Толик с любопытством оглядывал тесное жилище Рябиковых. Доцент, видимо, спешил выложить то, что его волновало. Он не стал садиться, несмотря на Анино приглашение.

— По-моему, произошло недоразумение, и досадное, — продолжал он. — В некоторой степени здесь виноват и Толик, потому что молчал.

— Я дал Тоне честное… — насупился мальчик. — Она велела никому не говорить.

— Хорошо, что ты сказал хоть сейчас. Девочка была права, — доцент строго посмотрел на сына. — Ну, повтори, пожалуйста, что произошло во дворе.

— Лера не хотела играть в прятки, — тихо начал Толик. — А все хотели. Тогда Лера сказала Жульетте, что она детдомовская и только всех заводит. А Жульетта сказала, что это она раньше жила в детском доме, а теперь у нее есть папа и мама. Тогда Лера стала орать, что никаких папы и мамы у нее нет и что ее только обманывают, что она нашлась, а она подкинутая.

Толик умолк.

— А потом? — спросил Бобро.

— А потом Жульетта ее стукнула. Но только никакого шарфа она не рвала, только дала ей по носу. Шарф Лера разорвала сама. Нарочно. Все видели. А она кричала: "Ага, ага!.. Вот скажу маме!.."

— Какая злая девчонка! — произнесла Августа Яковлевна.

— По-моему, это меняет дело, — вопросительно посмотрел на Аню доцент.

— Спасибо, что сказали, — проговорила она и попыталась улыбнуться.

— Мама его не пускала прежде во двор, — кивнул на сына Бобро. — Но теперь она убедилась, что это было неверно. А с вашей Жульеттой они непобедимы, — доцент улыбнулся. — Пусть она к нам часто приходит. Толик ее любит, и они хорошо играют.

Первой Аниной мыслью после ухода Толика с отцом было позвонить мужу. Она скажет, что Тоня пропала. Может быть, он что-нибудь знает или догадается, куда она могла пойти.

И вдруг Ане пришла мысль, от которой вспыхнули щеки. А что, если Тоня отправилась в детский дом, к Нине Анисимовне?! Пошла сказать, как тоскливо ей живется в квартире среди взрослых, не понимающих ее людей. Сказать, что мать с отцом ее тоже не любят.

Аня приложила ладони к горящим щекам. Какой стыд! Нет. Случись такое, их бы немедленно известили. Но что же тогда с ней?! Одна тревожней другой вставали перед ней картины.

— Девочка найдется, — твердо произнесла Августа Яковлевна. — Нужно спокойно обдумать, куда она могла пойти. Я уверена, она где-нибудь недалеко.

Сидеть дома и сложа руки думать Аня не могла. И все же слова Августы Яковлевны чуть успокоили ее: а если и в самом деле Тоня заигралась и бегает где-то поблизости.

Нет, не нужно звонить в театр и тревожить мужа. Он все равно сейчас не сможет ничем помочь. В том, что Тони нет дома, виновата только она. Это она до сих пор не поняла открытой и легко ранимой души девочки. Только бы она отыскалась. Такого никогда не повторится.

Через несколько минут Аня снова шла через двор. Если она не найдет девочку в ближайших кварталах — остается одно: идти в милицию.

По улице, пряча мокрые лица в воротники пальто, торопливо шли люди. Они спешили домой, где их ждали дети. И вдруг Аня поняла, что никогда в жизни не обретет спокойствия, случись что-нибудь с маленькой озорной девчонкой, которая именно сейчас казалась ей особенно родной.

Глава 25

КТО ВИНОВАТ?

Лишь только захлопнулась дверь за Аней, в коридоре снова собрались все жильцы. Вышел с карандашом и руках и Евгений Павлович Наливайко.

Августа Яковлевна рассказала о том, что сообщили Ане Бобро с сыном.

— Какой характер, а! — вырвалось у Ольги Эрастовны. — И ничего не сказала…

— Гордая натура. — Это сказал Наливайко.

— А мы-то все на нее, малую! — всплеснула руками Мария Гавриловна. — Знают все эту Лерину мать. Еще в блокаду знаменитая. И дочь, поди в нее.

Ольга Эрастовна запротестовала:

— Я, например, ничем не позволила себе обидеть ребенка. Ну, поговорила с ней…

— Чего там, — продолжала наступать Мария Гавриловна. — Все позволили. Полотер сломался — чужое взяла. Попало. Щенка покормить привела — ругают. Какая ей тут жизнь?

Ольга Эрастовна недоумевала:

— Так ведь вы же чашку свою жалели.

— Бог с ней, с чашкой. Беда какая!

— Как будто я беспокоилась о своем полотере?! Действительно!

У Евгения Павловича был несколько виноватый вид.

— Понятно, мы сгустили краски. Но эта история с кроватью… На нее следовало реагировать, хотя бы в воспитательных целях.

— Ах, прошу вас, оставьте, пожалуйста, кровать! — воскликнула Августа Яковлевна. — Ома никому тут не нужна. Я бы только похвалила Жульетту.

Мария Гавриловна, видно, уже позабыла свой разговор с Тоней о розгах.

— Один ребенок в квартире был, — сказала она, — так и того довели… Пузыри пускала… Будто долго вытереть пол. А ей, может, радость.

— Боже мой! Да кто же к этому всерьез относился?

— Дело не в пузырях, — прервал жену Наливайко. — Ей нанесли оскорбление. Она, как умела, вступилась за сбою честь и не захотела посвящать взрослых… А мы… — он замялся. — А мы не поняли, и вот…

— Такие чувства, — добавила Августа, — в человеке следует развивать, а не подавлять.

— Да кто же их подавлял?

Было похоже, что Ольга Эрастовна упреки принимала на свой счет.

В самый разгар возникшего стихийного объяснения в коридоре появился Кукс. Олег Оскарович вошел в квартиру, как всегда, с черного хода. На него не обратили внимания, но Кукс прислушался к разговору.

— Потерялась Тоня? — внятно спросил он: — Я ее видел!

— Когда?! — это вырвалось у всех сразу. Взоры обратились к Олегу Оскаровичу.

— Ну, так часа два назад… Нет, больше. Я вышел из гостиницы. Был у знакомого главного режиссера.

Как всегда уснащая речь ненужными подробностями, Кукс рассказал, как встретил на Невском Тоню, которая шла в сторону метро и вокзала с каким-то солидным человеком.

— И вы ее не остановили? — Августа Яковлевна посмотрела на Кукса через свой лорнет.

— Фантастически! Вы бы ее хоть окликнули, куда она? — Ольга Эрастовна так осуждающе глядела на сметчика-литератора, что тот даже растерялся.

— Видите ли… Во-первых, я торопился… А во-вторых, как предполагать… Такой солидный человек, с портфелем…

— Да мало ли подлецов всяких… Портфель, может, и нарочно. А то надо, и бороду приклеит. Заведет куда… Вон тут одну поймали…

— Навряд ли, чтобы по Невскому, — опроверг разошедшуюся Марию Гавриловну Наливайко.

— Возможно, кто-нибудь из школы, и она сейчас вернется, — высказала слабую надежду Августа. — Вы не ошиблись? Это точно она?

Олег Оскарович неуверенно пожал плечами:

— По-моему, это была Тоня.

— Нужно сообщить в милицию, чтобы дали сигнал по всем отделениям города. — У Наливайко был решительный вид. Он двинулся к телефону.

— Кроме милиции, — продолжал он, — необходимо навести справки в больницах… Обратиться в "скорую помощь".

— Фу ты! Типун на язык! — замахала рукой Мария Гавриловна.

— Я оптимистка. Все кончится хорошо, — было видно, что Августа Яковлевна успокаивала прежде всего себя.

И вдруг они услышали командный голос Кукса:

— Прежде всего — логика! Никакой преждевременной паники, — он уже было отомкнул дверь своей комнаты, но раздумал в нее входить. — Следует действовать организованно. Если, как вы говорите, она убежала из дому, ее следует искать в районе Московского вокзала. В этом возрасте начинается тяга к скитаниям… Девочка могла заблудиться. Вокзал я беру на себя.

С этим заявлением, поразившим всех, кто знал Олега Оскаровича, Кукс положил ключ в карман пальто и, не говоря больше ни слова, вышел через парадный ход.

Только он ушел, Евгений Павлович решительно уселся у телефона. Наливайко надеялся напасть на Тонины следы, не снимая домашних тапочек.

Мария Гавриловна оделась потеплее и сказала, что побродит и поищет Тоню поблизости.

— Кто знает, может, девчонка рядом где заплуталась.

Уставшая с непривычной дороги Августа ушла к себе. Еще в автобусе по пути из аэропорта она с удовольствием думала о том, как будет отдыхать с книгой в своей широкой постели. Но теперь решила не ложиться до тех пор, пока не узнает, что тревога была напрасной.

Ольга Эрастовна задержалась на кухне и всякий раз с облегчением вздыхала, когда ее муж, дозвонившись до очередного приемного покоя, узнавал, что в больницу никакой девочки с улицы не поступало.

Обычно по вечерам в квартире № 77 не обращали внимания на звонки в передней и на них не выходили. Каждый считал, что это его не касается. Если звонили долго и настойчиво, отворять двери шел тот, чьему терпению наступал предел. А сейчас на всякий сигнал следовала немедленная реакция. Близоруко щурясь, выходила Августа Яковлевна. Наливайко бросал свой пост у телефона и, опередив старуху, спешил отворить дверь. В коридор с надеждой выглядывала Ольга Эрастовна.

Звонили несколько раз. Кто-то запоздалый и несведущий, в красном шарфе, спрашивал Риту. Дворничиха приносила счета на оплату квартиры. Звонили, чтобы пустить Василису, которая в полном неведении квартирных событий задержалась на прогулке.

Тоня не появлялась.

Глава 26

ШЕЛ ПО УЛИЦЕ МАЛЮТКА

В детстве Олег Оскарович увлекался сочинениями Конан-Дойля. Он знал, что тайну преступления следует начинать раскрывать там, где были обнаружены последние его следы.

Кукс прибыл на то место Невского, где повстречал Тоню в обществе незнакомого человека с портфелем.

Разумеется, ничего наводящего на ее след он здесь не увидел и немедленно отправился на вокзал.

Олег Оскарович обошел огромный мраморный вестибюль, дважды побывал в зале ожидания, заглядывал на перрон и на всякий случай даже в ресторан. Все было напрасно.

Подумав, Кукс решил воспользоваться помощью вокзального начальства.

Пока он старательно и, как полагал, достаточно образно описывал Тонины приметы дежурному по вокзалу, а тот беспомощно пожимал плечами, в разговор вмешалась уборщица. Обернутой в тряпку щеткой она вытирала кафельный пол и вдруг, замерев, спросила Кукса:

— В красной шапочке, говоришь, с белой бомбой?

— Ну да, глаза такие проникновенные… Очень живой ребенок.

— Глаз не видела, а так схоже… Сидела с теткой толстой рядом. Та в платке…

— Может быть, с дядькой? С портфелем? — попробовал помочь ей встревоженный услышанным Кукс.

— Дядьки не было, а тетка верно, и девочка небольшая, курносенькая.

— Скорей всего она!

— Где вы видели? — спросил уборщицу дежурный по вокзалу и взялся за телефонную трубку.

— В зале ожидании. Часа два уж. Да, может, и не та. Мало ли девчонок, — уборщица задумалась. Тетку-то я потом еще заметила. Она к поезду бежала.

Олег Оскарович был готов снова кинуться в зал ожидания, хотя только что там побывал.

Дежурный по вокзалу позвонил в несколько вокзальных точек. Тони никто не видел. Справился в кассе. Узнавал, не покупала ли девочка в красной шапочке самостоятельно куда-либо билет. Но и в кассах Тони не примечали.

От дежурного Олег Оскарович ушел с мало обнадеживающими сведениями. И все же он считал, что напал на след девочки. По всему получалось, что уборщица видела именно Тоню. Теперь было необходимо логично рассудить, куда она могла направиться с вокзала.

Из автомата Кукс с трудом дозвонился до дома. Телефон все время был занят. От Наливайко Олег Оскарович узнал, что никаких сведений о Тоне до сих пор нет. Тогда он сообщил, что имеет основания предполагать, что их беспокойная соседка была на вокзале, и станет продолжать поиски.

Олег Оскарович подумал о том, что Тоня снова могла выйти на Невский. Витрины магазинов на проспекте были украшены к Новому году и светились весело и привлекательно. Вполне возможно, рассуждал про себя Кукс, девочка могла увлечься и не заметила времени.

Гипотеза Олега Оскаровича держалась на зыбкой почве. Очутись Тоня одна в этот час на Невском, она давно бы была препровождена домой. В сущности Олег Оскарович надеялся на счастливое "а вдруг!". Но главным в его идее было не терять надежды и не уподобляться тому самому лежачему камню, о котором известно, что под него не течет и вода.

Вдохновленный этими оригинальными соображениями, Кукс вступил на шумный вечерний проспект и направился в сторону Адмиралтейства.

В то время, как Олег Оскарович продолжал свои поиски на улицах города, а кандидат Наливайко, с радостью не обнаружив ни в одной больнице Тони, требовал решительных действий от милиции; в то время как Мария Гавриловна, нагулявшись и вдоволь наделившись квартирной бедой со встречными старухами, все еще бессмысленно бродила вокруг дома, а отчаявшаяся Аня уже сидела в дежурной комнате районного отделения и ждала, пока центральная служба милиции получит сведения со всего города, — в это время позабывшая о всех горестях Тоня весело хохотала в первом ряду кинотеатра "Родина", всей своей отзывчивой душой переживая приключения храброго корнета Азарова.

Фильм шел к концу. Тоня уже второй час находилась в отличном настроении. Но до того, как попасть, в кино, ей пришлось пережить не очень-то спокойные минуты.

Она побывала на Московском вокзале. Побродила по залам с холодными мраморными стенами. Узнала, что поезд в Мурманск пойдет только завтра, и, решила, что можно подождать. Во-первых, рассуждала Тоня, было уже темно, и, значит, завтра недалеко. А во-вторых, на вокзале отыскался зал ожидания. Тоня сама прочитала вывеску над дверью и вошла в зал. Там она уселась на скамейку рядом с толстой теткой и стала, ждать. Положив ноги на перевязанные веревками чемоданы, тетка спала, и Тоня догадалась, что она тоже ждет завтрашнего поезда. Какая-то старушка подметала в зале пол и посматривала на Тоню. На всякий случай Тоня подвинулась ближе к спящей. Старушка провела щеткой под Тониными ногами и, ничего не спросив, пошла дальше.

Но ждать поезда, да еще до завтра, оказалось скучно. Тоня подумала о том, что дома ее, наверно, уже хватились. Ахает и удивляется, куда она делась, Мария Гавриловна. Василиса ходит по квартире, мяукает и зовет Тоню. Стало весело при мысли о том, что ее, наверное, ищут во дворе и на улице. И никому не догадаться, что она здесь и едет к Рите. Потом она подумала, что, когда вернется, ей попадет за то, что она поехала к Рите без спроса, да еще в нечищенных ботинках. Но Тоне так не хотелось к тете Панкине!

Она слезла со скамейки и вышла из зала. К поездам спешили люди с чемоданами. На Тоню никто не смотрел. Она была одна. И вдруг Тоня решила, что, если она сейчас пойдет к папе Петру Васильевичу и скажет, что не хочет к тете Панюше, он поймет ее. Да, вот сейчас она пойдет к нему и театр, заберется в будочку с цветными глазками и расскажет все, все… Где театр, Тоня знала. Нужно пойти по Невскому, потом по улице. Потом будет сад с Пушкиным. Там и театр. А к Риге?! К Риге она по едет в другой раз, с утра.

Через несколько минут она уже шагала в толпе прохожих по ярко освещенной людной стороне проспекта. Две женщины тащили елку, похожую на колючего разлапистого зверя. Тоня сейчас же пошла рядом и даже взялась за одну из веток, так что другим казалось, будто елку несут втроем.

Но не успела Тоня дойти до нужной ей улицы, как елка неожиданно повернула и поползла в подворотню. Тоня опять пошла одна. Но тут она увидела знакомую улицу и в конце ее сад. Тоня побежала по ней и оказалась на площади. Еще издали она увидела большие, до самого неба, буквы:

К

И

Н

О

Откуда они здесь взялись? Раньше она их тут не видела.

Тоня подошла ближе. За чистыми стеклами были выставлены картинки. Скакали на конях гусары в больших шапках, такие, каких лепил Толик. Танцевали девушки в длинных белых платьях. Тоня нащупала в кармане смятый рубль, на который собиралась ехать в Мурманск. Ей так захотелось в кино. В театр она еще успеет. Ведь спектакль идет целый вечер.

Тоня сбежала вниз к кассам. Там толпилась группа старших школьниц. А что, если для маленьких уже поздно? Тоня подошла к школьницам, протянула рубль:

— Девочки, возьмите мне билетик!

— А тебе что, не дают?

Тоня невразумительно пожала плечами.

— Мы скажем, что она с нами, — сказала высокая девочка во взрослой шляпе. — Ты близко живешь?

— Близко, — кивнула Тоня.

Вместе с большими школьницами она прошла через контроль. Уже были отворены двери в зал, и люди спешили через фойе. Школьницы пошли в девятый ряд, на который были куплены места. А Тоня побежала в первый. Она всегда любила сидеть в первом ряду. Тут не заслоняла ничья голова. Ряд оказался почти целиком свободен, и Тоня трижды меняла кресло, выбирая самое лучшее место.

И вот теперь Тоня, позабыв все, наслаждалась тем, что происходило перед ее глазами. Картина заканчивалась. Побитые французские солдаты убегали из России. Переодетая мальчиком смелая Шура прыгала с веток прямо в седло и стреляла по врагам. Кругом все палили. Было и смешно и не страшно. Потом французов победили. Гусары поехали верхом и запели. Дали свет в зале. Вместе со всеми Тоня вышла из кино, но не на улицу с садиком, а куда-то во двор, а потом на набережную.

Опять пошел мокрый снег, и на тротуарах было липко. Сколько же сейчас времени? Тоня даже побоялась спрашивать у взрослых. Может быть, уже ночь и дома ее ищут. Может быть, Аня уже плачет и думает, что она умерла. Скорей к папе, в театр! Теперь только он может за нее заступиться. Но где же площадь? Тоня незаметно пошла сзади девочек, с которыми проходила в кино. Они свернули за угол. И Тоня вслед за ними, к своей радости, очутилась на той же площади. Вдали, за густой сеткой деревьев, сиял огнями ярко освещенный вход. Конечно, это был театр! Тоня побежала вокруг площади. Она знала, что переходить прямо нельзя. Бежать было далеко. Но вот она оказалась перед огромными дверьми. Что-то незнакомое было в этих дверях, в которые, наверно, мог пройти поезд.

Возле дверей стоял высокий молодой человек без шапки. Он читал двухметровую афишу:

Б

А

С

К

Е

Т

Б

О

Л

— Скажите, пожалуйста, это театр? — вежливо спросила Тоня.

— Нет, это Зимний стадион.

Откуда тут взялся стадион?

— Спасибо.

Тоня отошла в сторону. Непонятно, куда же делся театр. Он всегда был тут, на площади. Она увидела, что с другой стороны тоже был какой-то вход. Наверно, это и был театр. Просто она пошла не туда. Тоня побежала вокруг площади. Но и здесь ничего похожего на театр не оказалось.

Оттого, что набегалась, Тоне сделалось жарко. Она расстегнула две пуговицы пальто и задумалась. Куда же все-таки мог подеваться театр, где сейчас в своей будочке сидит Тонин папа и не знает, что она его ищет.

Захотелось немного отдохнуть. Тоня перешла дорогу и направилась в сад. Там она сядет на скамейку и подумает о том, куда, словно в сказке, мог пропасть театр.

Тоня вошла в садик. Мокрый каменистый песок заскрипел под ногами. В саду было пусто, только очень молоденький папа гулял со своим маленьким сыном.

Как раз когда Тоня входила, молоденький папа громко сказал:

— Ну, сынуля, все. Потопали, а то, наверное, мама нас потеряла.

Тоня забеспокоилась еще больше. Если теряются папы с детьми, так о ней, наверно, уже и думать перестали. Нужно все-таки куда-то идти. Она хорошо помнила: театр находился напротив садика, где стоял Пушкин. Сколько раз ходила мимо. Пушкин рукой показывал на театр. Но тут, к своему ужасу, Тоня увидела, что посреди садика не было никакого Пушкина, а на его месте темнел большой камень.

Тоню охватил страх. Исчез не только театр, но и такой красивый каменный Пушкин. Тоня бросилась вдогонку за молодым папой с мальчиком. Они еще шагали через площадь.

— Скажите пожалуйста, — поравнявшись, торопливо спросила Тоня, — вы не знаете, куда делся Пушкин?

— Какой Пушкин? — молодой папа удивленно остановился.

— Вот такой, — Тоня подняла руку и изобразила, какой был Пушкин. — Он стоял там, в садике.

— Ах, такой! Памятник… Он никогда тут не стоял, девочка, — сказал молодой папа.

Глава 27

БЛИЗИТСЯ ЗАВЕРШЕНИЕ СОБЫТИЙ

Олег Оскарович прошелся по всему Невскому, раскланялся с двумя знакомыми, посмотрел витрину "ТАСС" за стеклом гастронома № 1, достиг Дворцовой площади, но Тонн так и не встретил. Пошел снег. Кукс не сдавался. Дойдя до конца проспекта, Олег Оскарович снова позвонил домой и опять не узнал ничего нового.

Вероятно, единственное, на кого теперь следовало надеяться, была милиция. Она должна была разыскать Тоню, которую не могли найти столько взрослых людей.

Олег Оскарович печалился о том, что ему не удалось отыскать Тоню и показать квартире, на что он, Кукс, способен. Кроме того, он чувствовал себя виноватым в том, что так опрометчиво не остановил Тоню и не спросил, куда она идет. Вот если бы он ее нашел!

Склонный к самоанализу, Олег Оскарович задумался над тем, почему он принимает столь деятельное участие в судьбе приемной дочери Рябиновых. Но ответить на свой вопрос Кукс не мог. Странно, но сейчас совершенно забылись сердившие его выходки беспокойной соседки, а вот Тонин веселый смех и любопытные глаза, которыми она следила за его пальцами, когда он печатал на машинке, — помнились и не давали покоя не склонному к сентиментальности сметчику.

Подумав, Кукс решил, что именно он должен сейчас отправиться в театр к Рябикову, по-мужски сообщить все, что ему, Куксу, известно, и предложить свою помощь.

Созрев для такого решения, Олег Оскарович свернул на площадь, прошел под известной кинозрителям всего мира аркой Главного штаба и, обгоняя праздные пары, форсированным шагом двинулся по проспекту в обратную сторону.

Когда это бывало нужно, Олег Оскарович умел быстро ходить. Не прошло и четверти часа, как он уже приближался к служебным дверям театра.

Взвизгнула пружина, и Кукс оказался в маленьком, тускло освещенном помещении перед окошечком, за которым скучала вахтерша. Рядом была дверь. Над ней скромная стеклянная табличка:

ПРЕДЪЯВЛЯЙТЕ ПРОПУСК

Олег Оскарович просунул голову в окошечко, пробитое в такой толстой стене, что оно могло служить амбразурой для пушки.

— Не откажите в любезности. Как вызвать: электрика Петра Васильевича Рябикова?

— Нельзя их вызвать сейчас. Спектакль. Вот кончится скоро, и придут.

Откуда-то сверху из чрева старого здания и в самом деле доносились напевные звуки оркестра:

— Виноват, а долго еще ждать?

— Теперь скоро. Миниатюры сегодня. Недолго… — Через амбразуру вахтерша не без интереса взглянула на Кукса. — Что это их все сегодня? Только что дочка спрашивала. Или ушла?

— Какая дочка?

Олег Оскарович невольно обернулся. У стены, против окошечка, стояла жесткая скамья-диван, а на ней, подперев щеку ладонью, прижатой к подлокотнику, спала девочка в красной вязаной шапочке с белым помпоном.

— Тоня…

Олег Оскарович произнес это так тихо, словно боялся, что звук его голоса может спугнуть девочку. Но Тоня даже не пошевелилась.

В первый момент Кукс растерялся. Нужно было немедленно принимать какие-то меры. Но главное… Главное — сообщить домой, что Тоня нашлась. Он опять протиснулся в амбразуру, за которой сидела невозмутимая вахтерша.

— Слушайте, нельзя ли от вас позвонить? Срочно.

— Во время спектакля с регулятором не соединяем.

— Да нет. С городом. Совершенно необходимо.

— С городом не соединяется.

— Тогда, пожалуйста! Будьте любезны, я вас очень прошу! Посмотрите, чтобы она никуда не делась. Вот здесь. Эта девочка, дочка…

Вахтерша удивленно взглянула на Олега Оскаровича. Потом поднялась и в свою очередь посмотрела на спящую девочку.

— Заснула, пригретая-то. А мне и ни к чему.

Кукс бросился на улицу. Забежал за угол. Дверца прозрачной, как стакан, будки автомата была гостеприимно раскрыта. Двухкопеечные монеты Олег Оскарович на всякий случай всегда носил с собой. Два раза он путал, набирая номер. Через стекло будки было видно — к театру съезжались такси с зелеными огоньками. Сейчас кончится спектакль. Наконец номер был набран правильно. Трубку в квартире сняли сразу.

— Евгений Павлович, — стараясь придать своему голосу обычную строгость, произнес Кукс, — Тоню я нашел. Она сейчас у отца в театре.

— Это факт? Это точно? — спросил Наливайко.

— Это совершенно точно. Говорю я. Мы скоро будем!

Через десять минут Петр Васильевич Рябиков, наскоро задраив регулятор, спешил на вахтерский пост.

Спектакль сегодня был из тех, которые кончались рано. Петр Васильевич с удовольствием предвкушал, как придет домой, может быть выкупается в ванне, почитает книгу — воспоминания прожившего много лет генерала. Эти книги Рябиков любил. Завтра предстояла поездка с Тоней к тетке.

Как только отзвучал последний оркестровый аккорд и золотистый занавес опустился к рампе, в регуляторской зазвонил телефон. Рябикова срочно требовали на вахту.

— Кто там? В чем дело? — спросил он.

— Не знаю. Домашние ваши, наверно. И дочка тут, — вахтерша положила трубку.

Дочка! Конечно, с Аней. Что это им вздумалось?

Зал еще гудел аплодисментами. Обгоняя покидавших оркестровую яму музыкантов, Петр Васильевич торопливо шел лабиринтами театра. Нет, ничего не могло случиться. Просто, наверное, гуляли.

За дверьми вахтерского поста его встретил Кукс.

— Ничего не произошло, — начал он, увидев взволнованного Рябикова. — Она здесь и спит… Там нас ждет такси…

Глава 28

ПОРА И РАССТАВАТЬСЯ

В двенадцатом часу ночи в квартире № 77 обыкновенно наступал покой. Редко кто зашлепает на кухню или зажжет свет в ванной. Только задумчивое чиканье машинки Кукса нарушало тишину.

А сегодня в позднее время бодрствовала вся квартира. На прибранной кухне, этом отмирающем форуме, которых все меньше и меньше остается в городе, не утихала беседа. И только Тоня — причина взволновавших квартиру событий — спала в своей постели.

Час назад её, спящую, доставили домой. Аня встретила их на улице. Несмотря на то что роль Кукса во всей этой истории не была такой уж значительной, ему казалось — не включись он вовремя, дело могло обернуться плохо.

Олег Оскарович с достоинством прошел мимо высыпавших в коридор соседей. Дома к нему вернулась привычная аскетичность.

Вскоре Петр Васильевич курил на кухне свою традиционную, последнюю за день, сигарету. Здесь же, против обычного, находился Наливайко. Он работал над лекцией и попросил жену сварить кофе, а затем явился и сам. Пришла и Мария Гавриловна. Хотя дела у нее не нашлось, старухе захотелось побыть с другими.

Из своей комнаты со смятой открыткой в руках вышла Аня.

— Смотрите, — растерянно улыбаясь и ища в соседях сочувствия, сказала она, — в кармане пальто нашла. Уж не к Рите ли она собиралась, на вокзале-то была?

— Бог ты мой, к Рите! Вот придумала, — ахнула Мария Гавриловна.

— К Рите! Любопытно… — задумчиво произнес Наливайко.

— С Ритой они были большими друзьями, — сказала Ольга Эрастовна.

Аня все еще смотрела на открытку, будто хотела там вычитать больше, чем написано. Потом она вздохнула и вернулась к себе.

— Вот ведь Рита… — продолжала думать вслух Мария Гавриловна. — Веселые они обе… Моя-то теперь там учиться пошла. Школу, пишет, кончить хочу. В вечернюю поступила… Вот, выходит, они и понимают друг друга — школьницы.

Все промолчали, и вдруг Петр Васильевич сказал:

— У нас сегодня постановили: мне квартиру в новом доме дают. К весне, может, и переедем.

Ольга Эрастовна слегка вздохнула.

— Отдельная квартира — это, конечно, хорошо. Но мы, знаете, не очень и стремимся. Привычка… Все-таки — район и люди…

Наливайко пришла удачная мысль для лекции, и он отправился ее записать. Разошлись и остальные.

Успокоившись, улеглась в своей гигантской постели Августа Яковлевна. С утра ей предстояло немало дел. Она ведь так долго не была в Ленинграде.

Отодвинув надоевшие ему сметы, Кукс задумчиво сидел над машинкой. В голове его зарождалось нечто куда более значительное, чем рассказ для вечерней газеты.

Вернувшись в комнату, Аня расправила открытку с чайками и повесила ее над головой дочки на прежнее место. Пусть все будет, как раньше.

Она еще почистила Тонино пальтишко, потом прибрала в комнате. Смертельно усталая, только теперь окончательно обретшая покой, уже раздеваясь, она сказала мужу:

— Знаешь, что она тут, как засыпала, бормотала? "Я, говорит, Жульетта Петровна…" Да. Не знаю и с чего.

— Так и сказала?

— Ясно так сказала. — Аня чуть помолчала и продолжала: — А может, не повезем ее к Панюше? У меня отгульные дни есть. Да и попрошусь, потом отдежурю. Как думаешь?

— И я так думаю, — кивнул Петр Васильевич.

Аня погасила свет.

Откуда-то с Литейного слышалось, как гудел компрессор. Там шли ночные работы. Вскрывали старый асфальт. Меняли рельсы.

Ленинград — Варна — Мерево. 1964

ТРЕТИЙ ЛИШНИЙ

1

— Ну вот и все! Все, все. Теперь все, — повторяла она, беззвучно шевеля губами.

То, чего так страшилась последние месяцы, что неотвратимо надвигалось с каждым днем, от чего просыпалась по ночам и, лежа на боку, холодела: скоро, уже совсем скоро. Никуда от этого не уйти, никуда… Как она этого боялась. Готова была молиться: только бы подольше, еще, недельку, хоть несколько дней!.. Бывало и наоборот, думала: скорей бы уж, скорее!.. Все равно это случится. Ничего теперь не сделаешь, ничего. Поздно. Сама виновата. Так тебе и надо!.. Никому не жалко, нисколько не жалко… Твердила себе, пугаясь этого неизбежного часа, плача и жался свою загубленную молодость. Да и не молодость, молодости-то еще никакой не было. Едва из девчонок вышла…

Выслушивали ее доктора, прикладывали холодный стетоскоп ниже груди, щупали живот, говорили, что все протекает нормально. В кабинете молчаливо стояла мать. Замерев, следила за доктором, боялась упустить его слова. В руках всегда сжимала кошелек и аккуратно сложенный платочек. Почему-то запомнился этот сжатый в правой руке кошелечек. Доктор благодушно шутил: "Будет мальчик". Мать слушала без улыбки. Главное для нее, наверное, было то, что "все протекает нормально". Это для матери, а ей было все равно. Что бы там ни говорили врачи, как бы ни уговаривали не бояться, она боялась и знала, если выживет — никого ей не надо. Одна останется. Напрасно мать на что-то надеется, напрасно переживает, ничего ей не будет. Хоть из дому потом пусть выгоняет — на своем настоит. Мать все равно не дождется, потому что ей самой никто не нужен. Совершенно теперь никто…

Говорили ей, как услышишь, что под сердцем шевельнется, будто застучится, на волю попросится, так и обомлеешь, будешь ждать, только бы на свет появился…

Она все слушала женщин, молчала, а про себя думала: только бы отмучиться, а там… Нет, нет! Решено бесповоротно.

И ничего она не слышала, не шевелилось под сердцем, была только тяжесть, и голова болела и кружилась.

Теперь все осталось позади: нестерпимые боли, какие-то лица в марлевых тюрбанах. Ее куда-то катили вдоль длинного коридора с желтыми, как луна, фонарями на потолке, слышались приглушенные разговоры. Кто-то сказал: "Какая молоденькая!.." Ничего больше не вспоминалось… Нет, все-таки что-то помнилось. Будто еще кто-то сказал: "Мальчик…" Или нет, ничего этого не было. Ей просто думается сейчас. Да какая разница? Что ей, она все равно не собирается…

Лежала на койке с пружинной сеткой. В палате было шесть таких коек, и не все заняты. Лежала, закрывшись с головой простыней, не желая никого видеть. Не зная, утро сейчас или день. Не все ли равно…

Теперь ничего не болело. В теле ощущалась слабость и еще необыкновенная легкость. Будто исхудала в одну, ночь: и руки, и ноги — все сделалось легким. Она гладила свой внезапно провалившийся живот и удивлялась, куда он делся. Если бы могла, она бы сейчас же ушла из больницы, ушла не оглядываясь, не задумываясь о том, что оставляет здесь что-то родное, частицу себя. Главное то, что она была свободна, опять свободна… Никогда больше с ней такого не повторится. Кончено. Все! Все. Теперь — только одна.

Но уйти было нельзя. Надо было лежать. Лежать и приходить в себя еще несколько дней, и это было хуже всего.

Она сейчас ненавидела все вокруг. Эти крашенные масляной краской бледно-палевые стены, и этот потолок с такими же, как в коридоре, матовыми шарами-светильниками, и чисто протертое решетчатое окно, за которым виделось белесо-голубое небо.

Утром она отказалась кормить новорожденного. Когда их, сложенных в ряд, как белые полешки, привезли на никелированной каталке, когда разносили по койкам к матерям и те с робостью и страхом принимали младенцев в свои еще порой совсем неумелые руки и приближали беззубые беспомощные рты к набухшим соскам, мечтали только об одном: "Только бы взял грудь" — и счастливо улыбались, если новорожденный принимался чмокать, втягивая в себя материнское молоко. Вот тогда, на раздавшийся над ней голос сестры: "Мамочка, кормить!" — она, не снимая с головы простыни, сказала:

— Не буду.

Она знала, что сестра стоит над ней с протянутым на руках ребенком. Пусть стоит. Она не станет смотреть на младенца. Он был ей не нужен.

— Мамаша, кормить надо, — спокойно повторила сестра, наверно уже повидавшая здесь всякое.

Ответом было молчание.

— Ну, мамочка, хватит капризничать, — продолжала сестра, стараясь обернуть дело по-своему. — Есть же хочет. Вон какой парень. Три кило семьсот… Глянь-ка!

Но она не хотела смотреть на новорожденного. Он ей был безразличен, как и те другие, которых старательно кормили по соседству молодые матери.

— Сказала вам, не стану. Уносите.

Палата затихла. Лежа под простыней, она чувствовала, что на нее сейчас обратились взгляды всех. К койке — она это услышала — подошла другая сестра. Голос был усталый, немолодой.

— Что? — спросила она.

— Не кормит, — пояснила тихо другая, по всему видно, помоложе.

— Как это так? А ну, мама-ша-а! — настойчиво проговорила подошедшая и потянула простыню.

Изо всех сил она ухватилась за простыню.

— Отстаньте. Все равно не стану.

— Новое дело, а кто будет за тебя? — будто бы удивилась молодая сестра.

— Не знаю.

В палате тихо зашептались.

— Как это не знаешь, а помрет он?

— Не помрет. Кормите искусственно.

— Смотри, все изучила. Твой ребенок-то, не чужой.

— Все равно, — сдавленно послышалось из-под простыни. — Куда хотите девайте. Не буду кормить.

Женщины в палате зашептались громче. Шепот переходил в возмущение. Ну и пусть. Ей было совершенно все равно.

— Ну, бессовестная, — вздохнула пожилая сестра. — И откуда только они берутся.

— Довольно, мамаша, берите ребенка и кормите. Нечего!

Молодая решила подействовать строгостью. Но и из этого ничего не вышло. Она откинула простыню и зло бросила:

— Не приставайте, что пристали?! Не буду, не буду, не буду!..И в руки брать не стану. Уносите. Кормите сами, у вас все есть.

Молоденькая мать снова плотно укрыла голову простыней, дав понять, что больше разговаривать не намерена.

— Пойти Вере Акимовне сказать? Вот еще несчастье, — с горечью проговорила сестра. Та, что была постарше.

— Ну, нет на тебя…

Это сказала другая. Сказала уже как-то устало и безнадежно и отошла от койки.

Вскоре каталка с накормленными и спящими новорожденными удалилась. Голодного унесли на руках. В палате сделалось так тихо, что было слышно, как за больничными окнами в садике бойко чирикают воробьи.

Еще недавно она ничем не отличалась от тех, кто вместе с ней поступил в больницу. Все они страшились родов, вспоминали близких и робко надеялись, что все кончится хорошо. Они были объединены, как объединяются люди в общей тревоге.

А теперь она была одна. Между ней и теми, кто лежал рядом в палате, образовалась пропасть. Ее не понимали. Её не могли понять. Ее презирали.

Усталые молодые матери, впервые накормив новорожденных, каждый из которых, конечно же, был самым удивительным, должны были бы отдыхать, позабывшись в тихой полудреме. Но они не спали. Они смотрели в ее сторону.

Теперь они, эти счастливые, все были едины против нее. Для этого им не требовалось ни сговариваться, ни даже говорить друг с другом. Они все вместе — она одна. Разве могли они ее понять!

Но ей и не надо, чтобы они ее понимали. Разве они сумели бы!.. У них все было как надо, по-нормальному, по-человечески… У нее наоборот. И пусть кто хочет осуждает ее. Пожалуйста, сколько вздумается. Как хотите! Она все равно поступит так, как решила.

По палате распространился приторный запах очищенных апельсинов. Их ели чуть ли не на всех койках. Город в эти дни был завален апельсинами. Апельсины продавали в магазинах и фруктовых ларьках на улице. И, конечно, роженицам приносили самые лучшие.

Апельсиновый запах проник и к ней под простыню. Он был ей сейчас ненавистен, как и те, кто их ел, с удовольствием причмокивая. И у нее в тумбочке рядом с бутылкой кефира и сдобными булочками лежали красные корольки, которые она так любила. Мать это хорошо знала и тоже постаралась. Передачу принесли с утра, как и другим. Но она равнодушно взглянула на то, что ей принесла мать, и попросила убрать все в тумбочку. И теперь ей ничего не хотелось. Ничего не надо, ничего… Лишь бы ее не трогали. Оставили в покое.

Все-таки она решилась. Им не удалось заставить ее взять ребенка. Как они ни требовали, она устояла. И пусть те, кто рядом, считают ее последней… Не их это дело. Так она решила давно. Так только и могла сделать. Ну и ладно. Хотят — пусть презирают ее. Ей безразлично. Она будет жить для себя.

Закрыв глаза, видела взгляд матери. Последний ее взгляд, когда попрощались в приемном покое. Умоляющий взгляд ее глаз, полный напрасной надежды. Ее лицо, будто стянутое на скулах, сжатые без улыбки губы. Непривычные для нее слова:

— Иди, иди, доченька… Дай бог…

Она ничего не обещала матери, но и не говорила о своем бесповоротном решении. Было ни к чему. В последние дни владело ею безразличие. Не хотела видеть никого. Двигалась по квартире словно в каком-то забытьи. И даже присутствие матери, когда та приходила с работы, переносила с трудом. И мать, видимо, это понимала. Старалась держаться так, будто ее тут и не было. Говорила мало и тихим голосом. И телевизор включала так, что едва было слышно.

Она отлично понимала — мать боится начинать с ней разговор. Может быть, она и догадывалась о намерении дочери, по тем более не решалась обмолвиться и словом. Она же молчала, потому что знала — в том, на что решилась, никогда не получит поддержки матери.

Ни сто думалось, что, может быть, она умрет, и тогда все было бы таким простым. Ничем не надо терзать себя. Иногда приходила мысль, что умрет обязательно, и думать об этом было жалостно и сладко. А то совсем напротив, брал ужас. Неужели так может быть?.. Ведь она же такая молодая. Совсем почти ничего, не видела, не жила, ничего не сделала… За что же, за что?

И вот все было позади. Она поступила, как задумала. Мать ничего — смирится. Что попишешь. Не выпроводит же ее, в самом деле, из дому. А здесь? А ну их всех! Не знает она никого и не хочет знать. Никогда больше ее и не увидят. Пусть радуются тому, что у самих все хорошо. Ее это не касается.

И больничные. Ну поругают ее, поругают. А что сделают?! Ничего не могут. Есть такой закон — ее право. Не первая она и не последняя. Сами вскормят и отдадут куда надо. Слышала она, узнавала, были такие случаи, и не один раз.

Ну, а она сама? Забудет. Уже, кажется, забыла. Не видала его, и как не было у нее, не было.

Вон и кончилось, что началось в прошлом году и казалось никогда не поправимым. Теперь и думать больше не надо. Ни о ком не надо. Снова сама для себя. Все! Все!

Под простыней становилось душно. Попробовала сдвинуть ее с лица и посмотреть, что делается, рядом. Думала, что все на нее смотрят. Лежала на всякий случай с прищуренными глазами.

Но оказалось — на нее никто вовсе не смотрел. Женщины не то спали, не то дремали на своих койках.

С левой стороны тихо переговаривались две матери. Одна молодая, круглолицая и розовая, — казалось, не только что отмучилась, а словно вернулась с лыжной прогулки. На полных ее губах мелькала довольная улыбка; другая была много старше. Рядом с розовой казалась старухой, хотя и было ей, наверно, куда меньше сорока. Прибранные назад волосы открывали худощавое лицо, впалые щеки и лоб с наметившимися морщинами. А глаза у женщины были большие, серые и словно напуганные.

— Я Глебке своему и говорю, а что, если двойня? — торопливо шептала молодая. — Живот у меня во какой был, не видели? Ну чего будем делать? А он незадумчивый, Глебка-то. А что, говорит, выкормишь и двоих. Ты здоровая, вон какая. Хоть на выставку… — Она хихикнула и продолжала: — Ему-то конечно… Не понимает. А я все думала, ну в самом деле… Сестра одна, старушка, успокоила. Парень, сказала, у тебя, молодуха, будет. Здоровенный парень, геройский. Вот погляди, и надо же — по ней и вышло. Четыре кило сто! — Молодая мать помолчала, но, видно, не терпелось ей поделиться своими прошлыми опасениями. — А ну бы вдруг, — опять начала она. — Ну бы вдруг и двойняшки. Куда деться?.. Повезли бы домой двоих. Глебка бы ничего. Может, кто его знает, и рад бы был. Он все про меня беспокоился. Видели, чего наприсылал! А дома я на открытки детские глядела, чтобы красивый родился. А Глеб мне: "Чего глядишь, на меня похожий будет, и все тут". И скажите пожалуйста! Глянула я — голова с яблоко, а чисто Глебов портрет. Сейчас, может, тут за решеткой ходит, меня в окно поглядеть надеется. Нельзя вставать, а то бы а ему показалась. Все в порядке, и сын у нас во какой!..

О господи, господи!.. Она готова была зажать уши. До чего нестерпима была эта чужая радость, так неприкрыто высказанная. Сколько ей лет, этой толстухе? Может, немногим больше, чем ей… Смотрите, не унимается. Да заткнись ты со своим Глебкой! Мне-то какое дело? Мне зачем слушать?

— А что же, бывает, — негромко отозвалась другая. — И три бывает, ничего, живут. Если молодая да здоровая, сил хватит. У меня-то третья. Первый парень. Шестнадцатый уже, а это опять девчонка… Муж-то ничего. "Пусть, говорит, и девчонка, мне — одно". А и спокойнее с девчонкой. Старшая станет помогать растить. Теперь что — квартира у нас. Первого-то я в общежитии выкармливала. В комнатке нас три матери. Так получалось… Муж у меня на другом этаже в мужском, а я тут мыкаюсь, кашку на общей плитке подогреваю… И болел, и все было… Сколько я наплакалась. А ничего — вырос парень. Ростом-то уже с отца. Вот как вместе придут, увидишь.

Нет, не выдержала она. Повернулась на другой бок, снова натянула простыню на голову.

Не слушать этого. Ничего не слышать!

Зажмурила глаза. Уснуть бы сейчас. Уснуть и снов никаких не видеть. Но не шел сон.

Когда это было? Кажется, уже давно.

Высокий и узкий цех № 4, куда ее определили сразу после училища. За окнами еще не задается весна, а солнце уже вовсю шпарит в окна и заливает цех золотистым светом. Стрекочут машины. Много их. Длинный ряд женщин и девушек — склонились над столиками, шьют. Когда Валя отрывается от своей работы, видит перед собой тех, что сидят впереди. Видит вытянутые, как по нитке, ряды столов с машинами и сливающиеся в одну цветастую линию лоскуты материи, из которых шьются платья.

Стрекот машин соединяется в общий единый гул. Но все привыкли к нему, и шум машин не беспокоит, даже наоборот, когда приходит перерыв и машины одна за другой обрывают свой ход, наступившая тишина в цехе кажется странной. Словно чего-то не хватает. И вот удивительно — музыка по радио становится будто лишней и мешающей говорить, а в часы, пока работаешь, она, кажется, даже помогает.

Впереди Вали за машиной сидит Людка Разумная. Надо же, чтобы человеку досталась такая фамилия! Сколько еще в училище было на этот счет шуток. Вот уж не подходила к Людке ее фамилия. Была она простой и необидчивой. С подругами ладила. Старательная была девчонка. Но насчет ума, тут не отличалась. По общим предметам соображала слабо. Встанет к доске и молчит, молчит, только уши пламенеют, но по практике шла хорошо. Шить научилась раньше других, и Людку хвалили. Училище окончила подходяще. Вместе их с Валей определили в четвертый цех, где работа была тонкая, — шили легкие платья и халатики.

Людка старалась. Валя оторвется от машины и видит не по-девичьи широкую Людкину спину. Людка склонилась над шитьем. На ней блузка с короткими рукавчиками — в цехе тепло, а весной от солнца и жарко, — правой, чуть ли не до плеча обнаженной рукой Людка прижимает материал. Умело ведет его. Руки у нее могучие. Не швеей ей бы быть, а машину грузовую водить. Но нет, Людка Разумная любит свою работу. Очень ей хочется научиться шить красиво. Когда платье готово и получилось ничего, Людка поднимает его на плечиках выше себя и любуется, будто не верит, что сама сшила.

Бывает так, они сдают готовые платья вместе с Людкой. Приемщица придирчиво оглядывает швы и все остальное, и оба платья проверку проходят. Оба соответствуют и идут в готовую продукцию. Но мастер цеха Юлия Федоровна увидит, что они обе сдают платья, подойдет, оглядит работу и найдет местечки где-нибудь на стыке, возьмет и покажет Людке.

— Смотри, Разумная, как у Дорониной выходит. Ровненько, чисто что там, что тут. Молодец, Валя… Художественная работа.

Любит Юлия Федоровна это слово. Вале даже как-то стыдно бывает в такие минуты. Скажи, какое у нее художество! А Людка стоит, слушает, слова не скажет, только порозовеет вся. Косички у нее торчат в стороны. Она на работе волосы заплетает ленточками и становится похожа на школьницу. Бывают такие нескладные девчонки в последних классах. Вымахает ростом, да еще вширь раздается. Фигура как у женщины, а она девчонка, и платье на ней девчоночье. Посмотришь — смешно.

А она, Валя, ростом не больно вышла. Но это ей вообще не мешало. Мальчишки все равно приставали. Где могли с нею заговаривали — и в клубе, и на танцах, и на улице. Да только ей никто не нравился. Какой ни подойдет, она подумает: нет, не такого дожидалась. Совсем не такого.

Подруга по цеху Лера Тараканенко смеялась: "Все прекрасного принца ждешь? Напрасны ваши мечты. Нету теперь принцев. Не то что в карете за тобой — на такси и то норовят за наш счет проехаться. Я-то их знаю. Меня ни один, хоть каким он пуделем ни стригись, не объедет".

Но объезжать Леру и не требовалось. Она сама каждый месяц в кого-нибудь влюблялась. На улице встретится с кем-нибудь. Идет, только в глаза ему заглядывает. А тут, смотришь, уже с другим, и такая же будто счастливая. Девчата про нее говорили: "Тараканенко не теряется", но Валя Леру не осуждала. Каждый живет по-своему. Она, Валя, так не может. Она, наверное, из другого материала.

Про Валю говорили, что у нее красивые глаза. Большие, черные, с синевой, и улыбка хорошая.

О своей жизни Валя знала, что отца она лишилась, когда еще носили ее в фабричные ясли. Но как и когда умер и где похоронен, о том разговор не заходил. Ну а Вале, что ей, раз отца никогда не видела. Бегала девчонкой в школу — мать для нее все старалась сделать, "чтобы не хуже, чем у других", и было не хуже. В школе Валя сидела прибранная и аккуратная и училась сносно. Только не было у нее никаких математических способностей. С шестого класса без слез задач не решала. И объяснить, помочь было некому. Потому что мать по математике и того, что Валя, не знала. Ходила она в классы продленного дня и кое-как за алгебру и прочее получала тройки.

Когда закончила восьмой и отчаялась, что дальше ей математики не осилить, мать согласилась отдать ее в фабричное училище. Вздохнув, сказала:

— Мотористкой хочешь быть? Ну что ж, дело хорошее, а руки у тебя ловкие.

Валя была рада, Фабрика манила чем-то неизвестным. Нравилось, что пройдет немного времени, и станет она называться работницей. Дальше кто там знает, что еще будет, а шить она любила с детства. С пяти лет обшивала своих кукол, и были они у нее наряднее всех подружкиных. Такие нарядные, что тех зависть брала. Бывало, споры о кукольных нарядах кончались и слезами и шумными ссорами.

Вот в те-то дни, когда надо было определяться в училище, Валя впервые увидела свое свидетельство о рождении. Мать пошла на кухню, а документы оставила в комнате на столе. Валя раскрыла свидетельство — против фамилии отца чернел прочерк. Валя все тогда поняла. Большая уже была. Закрыла обложку свидетельства и ничего матери не сказала.

Через несколько дней, когда Валя уже была принята в училище, дома произошел разговор.

— А где отец мой похоронен? — внезапно спросила Валя.

— Чего это ты? — Мать будто вздрогнула. — Да разве я тебе не говорила? На родине его, далеко, в сибирском городе.

— Где?

— Я уже название запамятовала. Маленький город в Курганской области. Оттуда он родом, — сбивчиво, не умея обманывать, говорила мать.

— Неправда, — сказала Валя, — не умер мой отец.

Мать замерла. Глаза сделались большими, напуганными. Губы дрогнули.

— С чего это ты?

— Прочерк у меня в свидетельстве. Нот с чего.

Валя видела, как заблестели глаза матери, но слез не было. Обе молчали, йогом мать проговорила:

— Умер он для нас с тобой. Нет его.

И продолжала сидеть застывшая. Ждала, наверное, что Валя сейчас начнет ее расспрашивать о том, что столько лет так таила. Но Валя больше ни о чем ее не спрашивала. Ей было жаль мать. Может быть, впервые за все годы было жаль. Вспомнила она мужчин, которые редко приходили к ним в гости. Вспомнила и про то, как мать совсем было собралась замуж, а потом все расклеилось. Мать объясняла своей знакомой с фабрики, почему ничего не вышло с замужеством, коротко бросила: "Нельзя мне. Выпивает он. Вальку жалко". Думала тогда, наверно, что Валя не поймет, о чем шла речь, а она все поняла и про себя была рада, что дядька тот "выпивает" и, значит, жить у них не будет.

Все это она тогда вспомнила и поклялась себе, что ничего такого, что случилось с матерью, с нею никогда не будет.

Какая же цепа ее клятве!

В тот зимний день в цеху так же было солнечно. Хорошо было сидеть за машиной. На улице морозно, а тут тепло. Женщины работали в легких платьях и блузках. На Вале было тогда красненькое полушерстяное платьице. Шила его сама. Платье было простенькое, но Вале шло, и она любила ходить в нем на работу.

Часа за полтора до обеденного перерыва у нее закапризничала машина. Начала давать перебои, рвала нитку. Машина была новая. Валя недавно с ней освоилась, только привыкла, и надо же! Пробовала наладить сама, ничего не получалось. Валя остановила машину и позвала Юлию Федоровну. Но и та помочь не сумела. Пожала плечами и сказала: "Не понимаю, в чем тут дело. Наших-то я все фокусы знаю, а это новая, импортная. Сейчас вызовем Владимира Кирилловича. Пусть разбирается". И пошла к телефону, чтобы вызвать механика.

Но оказалось, что Владимир Кириллович, за которым были закреплены машины четвертого цеха, был в командировке.

— Какой-то Вадим сейчас придет, — сказала Юлия Федоровна.

Незнакомый Вадим появился через несколько минут. Пришел, как всегда приходят механики, со спортивным чемоданчиком. Только у Вадима он был не такой, как у других механиков. Те таскали с собой добела протертые на углах фибровые чемоданишки, а у Вадима был чемоданчик аккуратный, новенький и чистый. Сам Вадим оказался высоким пареньком лет двадцати, может быть больше, с лицом застенчивым и простым. У него были русые волосы, гладкие, словно шапочкой надетые на голову и закрывавшие уши. Шею целиком скрывал высокий воротник свитера-водолазки.

— Где тут осечка? — спросил он, ставя чемоданчик на стол возле мастера.

Юлия Федоровна провела его к Валиному месту.

— Вот, чешская фокусничает.

— Нитку рвет, — пояснила Валя.

Механик попросил лоскуток и, усевшись на ее место, стал шить, выводя на лоскуте сложные зигзаги. Потом поднялся и, ни слова не говоря, пошел за своим чемоданчиком.

Усевшись снова, он раскрыл машину и углубился в ее смазанные стальные внутренности. Юлия Федоровна ушла к себе. Валя стояла рядом с механиком. Ей было интересно следить за его работой. Время от времени, не отрывая взгляда от обнаженных узлов, Вадим пускал машину в ход. Странно было видеть его тяжелый ботинок на толстенной подошве вместо тапочек на ноге швеи, нажимающей педаль.

Валя заметила, что, лишь Вадим вошел в цех, Лера Тараканенко оторвалась от работы и уставилась на механика. И теперь она нет-нет да и кидала взгляды в их сторону. И не только Лера. И другие девушки старались как бы ненароком его рассмотреть. Но он, кажется, ни на кого не обращал внимания. Был занят машиной.

И вдруг он оторвался от механизма, поднял лицо и, посмотрев на Валю, улыбнулся:

— Все понятно. Нашел, где загвоздочка.

У него были карие веселые и ласковые глаза, зубы ровные. Валя случайно взглянула в эти глаза и почувствовала что-то совсем до сих пор незнакомое. Ее будто обожгло. Испугалась, не заметили бы другие. Но никто ничего не заметил, а он наладил машину и, закрыв свой чемоданчик, ушел, сказав на прощанье, чтобы в случае чего его позвали снова. А Валя весь день не могла уже забыть этих глаз.

С того дня все и началось.

Он скорее всего и не запомнил ее. Были на фабрике девушки — загляденье…

Но вот удивительно. На другой день он явился без вызова и подошел прямо к Вале.

— Ну как, — спросил, — крутится нормально?

— Нормально, — ответила Валя, опустив голову над шитьем и отчаянно покраснев. — Теперь не рвет.

Но он почему-то не уходил. Продолжал стоять рядом и следить за ее руками. И, конечно, в их сторону стали оборачиваться, а Лера даже послала улыбочку. Подошла Юлия Федоровна. Вадим сказал:

— Пришел проверить. Я ж тут заменил кое-что. Интересуюсь, все ли в порядке.

— Спасибо, пока не жалуемся, — ответила Юлия Федоровна и посмотрела на Валю. — Так, что ли?

— Хорошо идет, ровно, — подтвердила та, по-прежнему не поднимая головы.

— Ну пока, — сказал Вадим и ушел.

Юлия Федоровна направилась на свое место в конторку. Она шла вдоль цеха, а от машины уже оторвалась Тараканенко. Посмотрела вслед механику и во всеуслышанье удивилась:

— Умереть, какие чудеса! То три дня не допросишься, чтобы гайку подтянули, а тут являются надо не надо…

И она многозначительно хихикнула.

Но на Лерину реплику никто не отозвался, и ей ничего не оставалось, как снова взяться за работу. И все же в конце перерыва, когда Валя пила газировку. Тараканенко, скорее всего нарочно, оказалась рядом и сказала Вале:

— А он ничего, этот волосатенький. Новенький, что ли? Упал, по-моему, на тебя. Гляжу, стоит, и глазки вниз. Ты там опять что-нибудь поломай, пусть явится.

— Еще что! Ну и вредная ты, Лерка, — вспыхнула Валя. — Я-то здесь при чем? Я что, звала его?

— А чего краснеешь-то, чего краснеешь? — беспечно засмеялась Тараканенко, явно привлекая внимание других. — Он и без поломки еще придет. Это точно, как метро ходит… Давай на спор! Все убито — любовь с первого взгляда.

Вале не хотелось продолжать глупый разговор. Она пошла и села за свою машину, хотя до начала работы оставалось ещё несколько минут. Валя сидела, раскладывала скроенный материал и думала о том, до чего же прозорлива Лерка. Ведь надо же, все заметила. Только насчет любви с первого взгляда тут, конечно, лишнее. Понятно, что Вадим действительно приходил насчет машины. Был он на фабрике человек новый, и машина для него малоизвестная, вот и интересовался… Ну, а что касалось ее, — ну как Лерка догадалась?! Ей и в самом деле отчего-то хотелось, чтобы он снова пришел и опять бы возился с ее машиной, задумчиво разглядывая механизм. А она бы снова стояла рядом, следила за его руками.

Прошло три дня, машина работала безотказно, и Вадим больше не появлялся. Вале и видеть его за это время ни разу не пришлось. Тараканенко тоже помалкивала. Не любила она ошибаться в своих предположениях. Первые сутки Валей и в самом деле владело какое-то беспокойство. Покидала проходную в толпе работниц, и все ей казалось, вот сейчас он подойдет к ней… И по улице шла, думалось — идет рядом, догоняет ее. Даже оборачиваться не решалась. Утром тоже, когда приближалась к фабрике, не было покоя. А вдруг ждет?

Но получилось все совсем по-другому.

Увиделись они на четвертый день на ее улице. Вадим шел навстречу в коротком пальтишке и меховой шапке пирожком. На шее выбившийся наружу мохеровый шарф. Руки держал в карманах пальто. Ветрено было на улице и еще морозно.

Было это в субботу. В двенадцатом часу Валя шла в магазин, чтобы купить стиральный порошок. Мать затеяла стирку, а порошок был на исходе. И тут откуда ни возьмись навстречу он. Можно сказать, почти столкнулись — она и до угла не дошла. Столкнулись, и оба растерянно остановились, глядя друг на друга.

— Здравствуйте, — сказал он и посмотрел на Валю, как ей показалось, обрадованно и немного стеснительно.

— Здравствуйте, — ответила она, смутившись.

— Вы куда?

— Так, по делу.

— Далеко?

— Не очень. А вы что, живете на нашей улице?

Он засмеялся.

— Нет, я не здесь, Я случайно попал. Выходной сегодня.

— Я тоже выходная.

— Знаю.

— Откуда? Я не всегда и субботу.

Он пожал плечами.

— Про сегодня знаю.

Вале почему-то сделалось приятно оттого, что Вадим знал о том, что сегодня у нее выходной день. Похоже было, что и попал он сюда вовсе не случайно. Вадим, все так же радостно глядя на нее, сказал:

— Знаешь что, пошли в кино. На дневной.

— У меня дело, — неуверенно проговорила Валя.

— Успеешь потом.

— Вообще-то можно…

Валя подумала, что пока матери порошка хватит, а потом принесет. Как хорошо, что вышла на улицу в новом пальто и сапожках. Суббота. Мало ли кого могла встретить из знакомых. Вот и встретила. Будто догадалась и удивилась сама себе, как это она сразу согласилась идти в кино. Спросила совсем глупо:

— А на что пойдем? Может, я видела картину?

Но нет, Валя хитрила. Ей было все равно сейчас, какую картину смотреть. Если бы шла и та, которую видела, она сделала бы вид, что будет смотреть впервые.

— В панорамном, — сказал он, — идет "Погоня". Американская. Поехали?

— Ладно, ты тоже не видел?

— Нет, говорят интересная.

Оба они не заметили, как совершенно свободно перешли на "ты". Да и о каких "вы" тут могла идти речь!

— На автобус! — Вадим и она двинулись в сторону остановки.

Пошли рядом. Странно, но Вале сейчас и в голову не приходило, что мать может ее хватиться.

В автобусе было свободно. Уселись и вдруг смолкли, будто не знали, о чем теперь говорить.

— Выходим, — скомандовал Вадим, когда автобус свернул вдоль Таврического сада.

Успели к самому началу сеанса.

Пока Валя ждала на обледеневшей площадке гранитной лестницы у входа в кино, Вадим сбегал вниз к кассам и вернулся довольный, помахивая зелененькими билетами.

— Порядок! Из брони, отличные!

Схватил Валю за руку и потащил бегом к дверям. Валя раздумывала, надо ли предложить ему деньги за билет или это обидит его. До сих пор она ходила в кино с подружками или с компанией фабричных. Тогда все было очень просто. Каждый платил за себя, а тут? Ничего не сообразив лучше, она на ходу спросила:

— Сколько стоит?

Вадим остановился, посмотрел на Валю. Пальцем сдвинул на затылок свою шапку и смешно замигал:

— Ты это с чего?

Валя улыбнулась. Неловкость исчезла.

И вот, сидя рядом, они уже смотрели картину. Вале понравился молодой шериф. В широкополой шляпе с ремешком под подбородком и увесистым пистолетом на боку. Город, где он жил, был наполнен злыми, бессовестными людьми. Благородный шериф в одиночестве боролся с бандитами в роскошных костюмах. Его предали, а потом зверски били бывшие друзья. Пьяные мальчишки жгли машины. Город пылал огнем.

Как Вале хотелось, чтобы повезло хорошему парню, сбежавшему с каторги, как она переживала и за шерифа, как жалела их… Время от времени она хватала за рукав сидящего рядом Вадима и сжимала его руку. Ей становилось страшно.

— Они убьют его, да, убьют?

Всякий раз, когда Валя судорожно хватала за руку Вадима, он напрягался и сидел не шелохнувшись, словно готовился защитить Валю, если это потребуется.

Ночные ужасы кино окончились. Тихим утром израненный шериф вместе со своей красивой женой покидали проклятый ими город.

Дали свет. Люди молча пробирались меж рядов к выходу. О виденном не хотелось говорить.

Валя и Вадим вышли на улицу. Серое небо повисло над городом. Деревья были припущены чистым снегом. Снег словно выбелил улицу.

Не сговариваясь, они пошли пешком вдоль липовой посадки по улице Чайковского. На автобусной остановке толпился народ. Они не спешили на автобус. Заговорили о картине.

— Ужас, — сказала Валя.

— Ты про что?

— Про Америку эту. Надо же, а?!

— А-а, хватает там всякого… — кивнул Вадим.

Он вынул пачку сигарет. Щелкнул пальцами по донышку и, поймав зубами одну из них, закурил.

Шел и покуривал. Говорили мало. Они еще не привыкли друг к другу, и каждому хотелось скорее слушать, чем говорить.

Так дошли до Литейного и повернули влево. Вскоре Вадим приостановился.

— Кафе "Гном". Зайдем, а?

— Я ничего не хочу, — сказала Валя.

— Ну хоть мороженого.

— Мороженого можно.

Маленькое помещение после улицы показалось темным, свободных столиков не было, но в углу за одним сидели двое. Пошли туда, и спросив разрешения, заняли свободные стулья. Вадим отправился в буфет. Валя ждала. Вспомнила, ведь с утра ушла за стиральным порошком… Появился Вадим с двумя металлическими вазочками. В вазочках матово холодели сложенные горкой цветные шарики. Вадим поставил мороженое на стол, снова ушел и вернулся с наполненными фужерами. Валя взглянула. В фужерах пузырьками играло шампанское.

— Ну зачем это, Вадим?!

— Пустяки, понемножку. Запивать, — пояснил он, как ей показалось, чуть смутившись, и положил на стол перед Валей плиточку шоколада. Валя хотела запротестовать, но только слегка вздохнула. В конце концов, ей было приятно, что за нею ухаживают, и ухаживают по-хорошему, может быть так, как она о том давно мечтала.

Шампанское оказалось слишком холодным; отпив глоток, Валя поежилась, Вадим засмеялся:

— Закусывай мороженым.

— Обледенею, — улыбнулась Валя.

— Я мороженое могу есть когда угодно, — сказал Вадим. — Между прочим, в войну один иностранный корреспондент написал про наших: "Народ, который в тридцатиградусный холод ест на улице мороженое, непобедим!"

— Мороженое и я могу, — сказала Валя. — К этому, — показала глазами на шампанское, — не привыкла.

— А портвейн?

— Ну, когда чуточку.

— Учтем, — наклонил голову Вадим.

— Лучше не надо, — рассмеялась Валя.

Он спросил:

— Ты что по вечерам делаешь?

Валя задумалась. В самом деле, что она делает по вечерам? В общем, пожалуй, ничего. Не спеша ответила:

— Читаю, ну кое-что по дому. Телевизор, иногда в — кино… Ну, в общем, как все. Все думаю, не пойти ли учиться в техникум… Пока не решила.

Вадим помолчал. Отодвинул опустевшую вазочку и улыбнулся:

— А я, знаешь, боялся сперва, не замужем ли ты. Теперь замуж рано выскакивают. Потом вижу, кольца на руке нет.

— Ну вот еще, замуж! Куда там… — оживилась Валя. — Придумал тоже… Я и вообще-то… — Господи! Опять это "вообще". Вот привязалось словцо! Она умолкла, не договорив. Потом спросила:

— А ты не учишься?

Он помотал головой:

— Нет пока. Закончил курс науки. Я немного по спорту. Разряд имею.

— О! По какому виду?

— Бокс.

— Здорово!

Она поняла, что Вадим не случайно затеял этот разговор. Ему хотелось дать ей понять, что он не как все. Он и механик, и боксер-разрядник.

Валя спросила:

— Часто тренировки?

— Сейчас по три раза в неделю. Мы скоро на соревнования двинем в Ригу.

Вале вспомнилась американская картина. Подумалось: как хорошо, когда твой друг может постоять за тебя. А Вадим вдруг спросил:

— На районные соревнования позову, придешь?

Не задумываясь кивнула:

— Позовешь — приду.

— Ты пей шампанское, — сказал он.

Рассмеялась:

— А это не обязательно.

Покончили с мороженым. Валя, придерживая фужер за тоненькую ножку, чуть водила нм по стеклу столика. Неожиданно она сказала:

— Я закройщицей хотела бы стать. У меня, все говорят, линия есть.

Зачем это она сказала? Похвастаться, что ли, думала? Не к чему было говорить.

Но он, кажется, и не обратил внимания на ее слова.

Вадим проводил ее до самого дома. Ни о чем они не уславливались. Он сказал, что завтра у него тренировка. Бросили друг другу на прощание "увидимся" и разошлись.

Переждав на лестнице несколько минут, Валя бегом бросилась в хозяйственный магазин и вскоре уже, запыхавшись, предстала перед матерью с сеткой, наполненной пачками порошка.

— Ты где же это была? Я уж не знаю что и думать!

Валя быстро стянула пальто, повесила его на плечики, сняла шапку и, отряхнув ее, повернулась к матери:

— Была, мама. Ну, так получилось… Бывает же. Не сердись, пожалуйста. Я тебе помогу постирать… Мне даже хочется…

Помнилось, как пришла в понедельник на фабрику. Еще приближалась к проходной, тревожилась — а ну он ждет у входа или во дворе, где расходятся корпуса. По дороге задумывала, какие они скажут друг другу первые слова. Или прищуривала глаза и видела его сидящим рядом за столиком со сдвинутой на затылок шапкой и прядкой волос, спадающих на лоб, А то вдруг ей казалось, что ничего этого не было — субботнего утра, темного зала кино. Не было и его. Не было потом и улицы с заснеженными липами и пузырьков в ледяном шампанском — все это ей просто померещилось.

Когда подходила к фабрике, казалось, что все знают, как она, забыв обо всем, побежала за Вадимом, стоило ему только ее позвать. Знают и посмеиваются. Больше всею боялась той минуты, когда встретится с ним и все, кто будет рядом, увидят, что с нею делается.

С этими мыслями и дошла до своего цеха и удивилась, что никто и ни о чем ее не спросил и любопытных взглядов не было. День начался, как обычный рабочий день. Юлия Федоровна назначала операции. Дружно стучали машины, ползли из-под иглы клинья маркизета, звучало радио…

Для всех, но не для неё.

За окнами синело, и валил мокрый снег. Шили при электрическом свете, как и в начале зимы, а для нее словно пришла весна. Сегодня любопытная Лера к ней не проявляла внимания. Не до Вали ей сейчас. По приметной бледности лица можно было догадаться, что выходные дни Тараканенко не проскучала дома. Если бы Лера пригляделась к Вале Дорониной, она бы с удивлением заметила, что пришла та на работу в своих чуть ли не лучших туфлях и что волосы Вали были прибраны с особой тщательностью, а глаза смотрели живо и весело.

Все-таки не прошло незаметным Валино настроение. Когда она сдавала работу, Юлия Федоровна спросила:

— Ты что это сегодня такая?

Валя покраснела, но сделала вид, что не поняла вопроса.

— Какая?

— Как именинница выглядишь.

— А-а, в гости иду к подружке. День рождения, — по-прежнему краснея, солгала Валя.

В перерыве Валя пошла в столовую. Среди ребят Вадима видно не было. Напрасно она задержалась и после конца работы, сделав вид, что хочет закончить операцию. Он и не заглянул в цех.

В одиночестве шла домой. Началась оттепель, и под ногами было мокро. Не жалея дорогих туфель, она ступала по раскисшему снегу. Она прикидывала, чем сейчас займется дома и как проведет вечер. О Вадиме старалась теперь не думать. И вдруг он вырос перед ней, кажется на том же месте, что и в субботу.

— Здравствуй!

От неожиданности Валя вздрогнула. Стоял улыбающийся, руки в карманах пальто.

— Ты как здесь, откуда?

— Обогнал тебя и жду.

— Как же успел?

— Уметь надо.

Довольно улыбнулся.

— Я тебя видел сегодня. Два раза. Утром и потом…

— Почему же не подошел?

— Да так. Не хочу, чтобы на фабрике видели. У нас механики — горлопаны, и потом девчонки… Тебе тоже зачем… Пошли опять в кино. Я билеты еще вчера взял. "Великан" на Петроградской. Новая комедия идет. Посмеемся. Начало в двадцать. Дуй домой, поешь, — он посмотрел на часы. — Я через час подгребу сюда же.

— Спасибо. Я занята сегодня. Я не могу, — сказала Валя.

— Занята? — кажется, он удивился. — Чем?

— Есть дело.

Вот какой! Она должна по первому его зову бежать, куда ему вздумается… А сам не подошел на фабрике, боялся, увидят ребята. Ну и что? Почему? Выходит, можно смеяться над тем, что он дружит с такой девчонкой. И билет опять взял в кино куда-то далеко, не хочет, чтобы их замечали вместе. Еще полчаса тому назад она была бы счастлива, если бы Вадим опять позвал ее, но теперь нет, как бы ей того ни хотелось…

— И нельзя?.. — продолжал он.

— Не могу.

Взглянула на Вадима и вдруг увидела, что он совершенно скис. Растерянно топтался на месте. Для чего-то вынул из пальто два соединенных билетика и печально смотрел на них. Вале даже сделалось жаль его. Он славный и, наверное, совсем бесхитростный, а может, к тому же еще и стеснительный, потому и боялся, чтобы их увидели. Но отступать было поздно. Нельзя было отступать.

— Пойди с кем-нибудь, — посоветовала Валя.

Он взглянул ей в глаза так, словно хотел сказать: "С кем я еще могу пойти?" Но ничего не сказал и убрал билеты.

О чем еще было говорить? Оба помолчали.

— Ну, пока тогда. Я пойду, — сказал он.

— До свиданья.

Так и разошлись.

Весь вечер у Вали было плохое настроение. Мать, заметив это, не трогала ее. Пробовала читать — не шло.

Смотрела старую картину по телевизору и ловила себя на том, что совсем не вникает в то, что происходит на экране.

Спать легли рано. Пока не уснула, виделся ей Вадим, как он стоял смущенный с билетиками в руках. Сперва ей сделалось даже жаль Вадима, не обидела ли она его? Но потом гораздо больше пожалела себя. Что-то не выходит у нее в жизни, не получается. Вроде девчонка как девчонка, а вот другие носятся, веселятся, любовь крутят, а она что?! Неужели же у них тут и конец?! Ведь сама она… Но как же быть иначе, как?!

Нет, концом это не было.

Несколько дней не виделись.

Вадим не подстерегал ее больше на улице. Не встречала она его ни на фабричном дворе, ни в людных коридорах в часы перед началом работы или к вечеру.

На третий день он окликнул ее неподалеку от фабрики. Она шла домой.

— Валя!

Не останавливаясь, повернула голову. Старалась держаться как можно спокойнее.

В руках его был туго набитый небольшой портфель. Вадим пошел рядом, спросил:

— Что завтра вечером делаешь?

— Не знаю.

Не могла она ему опять сказать, что занята, что у нее дело. Ведь обрадовалась так, что только и думала: лишь бы он не заметил ее волнения. Нет, он не забыл о ней.

— Завтра у нас районные. Помнишь, я тебе говорил?

Придешь?

— Куда?

— Я тебе напишу адрес. На Левашовском. Спортзал при стадионе. Будешь?

— А билеты? — спросила она.

— Пропустят так. Скажешь — на соревнование.

Она замедлила ход. Вдруг рассмеялась.

— Я ведь и фамилию твою не знаю.

— Верно, — согласился он. — Как-то так вышло. Камышин моя фамилия. Вадим Камышин. А ты Доронина, да?

— Запомнил?

— Легко. Артистка такая есть.

— Меня и в цехе девчата артисткой зовут, — сказала Валя. — Просто из-за фамилии…

— Ты на нее похожа.

— Ну да, выдумал. Она красивая.

Прошли еще немного, он сказал:

— Я запишу тебе адрес… Понимаешь, на тренировку опаздываю.

Остановились возле уже освещенной витрины "Гастронома". Вадим поднял и расстегнул портфель, там лежал синий тренировочный костюм. Вадим порылся в портфеле и отыскал записную книжку. Вытащил из кармана шариковый карандашик. Написал адрес. Вырвал листок и вручил Вале.

Лучше всего третий трамвай до Чкаловского.

— Найду, — сказала Валя.

Вадим еще что-то мялся, не двигаясь с места. Застегнув портфель, сказал:

— А в "Великан" я тогда не ходил. Билеты отдал.

Валя пожала плечами. Взглянула на Вадима. Глаза их встретились.

— Ты одна придешь? — спросил он.

— Одна, — твердо сказала Валя и заметила… Нет, ей это не показалось, он словно просветлел.

Они разошлись. Валя заторопилась домой. Спешили по тротуарам прохожие, случалось, ее толкали, но Валя не сердилась. Все люди ей казались в тот час хорошими и добрыми. Манила теплом маленькая квартира, где ее ждала мать с ужином и вечерним уютом.

Уже поднимаясь по лестнице, заметила, что до сих пор сжимает в руке записку Вадима. Она развернула ее и при свете лампы над площадкой второго этажа перечитала адрес и время, к которому надо было успеть в спортзал. Потом раскрыла сумочку и положила записку в боковой карманчик.

На следующий день в дымной сини зимнего вечера, сойдя с трамвая на незнакомом ей углу, Валя шла по пустынному Левашовскому мимо длиннющего заводского корпуса. Беспокойно поглядывая по сторонам, думала — туда ли идет, не опоздать бы!

До сих пор она видела бокс только в кино или по телевизору. Не понимала, что в нем за радость. Только лу-нят друг друга. Но то, что Вадим был боксером, Вале правилось. Не такой, как все, парень. Вспомнила, как сама в школе занималась художественной гимнастикой. Потом бросила. Зря, пожалуй, бросила.

Она ожидала, что попадет в закрытый стадион, где высоко вверх со всех сторон будут громоздиться скамьи, переполненные народом, но все оказалось куда более простым. На полу большого спортивного зала был уложен одноцветный ковер, по краям его стойки с натянутыми канатами в три ряда. По углам, по диагонали одна против другой, две табуретки, и больше ничего.

С двух сторон стояло по нескольку скамеек. На них уже сидели зрители. Пока их было немного, скамейки пустовали. Валя отыскала себе местечко в третьем ряду и, усевшись, стала ждать. Понемногу народ прибывал. Скамьи постепенно заполнялись.

Зажгли полный свет, и соревнование началось. Из глубины зала вышли две боксерские команды. В ближайшей к Вале шел Вадим в таком же, как и у других, синем тренировочном костюме. Он шел вслед за пареньком ниже его ростом с эмблемой на груди. Вадим шагал под запущенный по радио марш, наклонив голову вниз, как бы глядя на пятки идущего впереди. Он не смотрел по сторонам в публику и вовсе не искал глазами Валю.

Объявили товарищеское командное соревнование. Шеренги боксеров двинулись навстречу друг другу и стали пожимать руки. Потом также под музыку, не очень старательно чеканя шаг, ушли.

В первой паре бились довольно-таки щуплые парнишки. Увидела бы Валя любого из них на пляже, не подумала бы, что это боксеры. Ребята мелко подпрыгивали и редко ударяли друг друга. За ними неустанно следил высокий седоватый судья в белом. Иногда боксеры сцеплялись и повисали один на другом, и тогда судья разнимал их. В зале смеялись. Соперники расходились и снова пританцовывали, ища момент для удара. Были они похожи на молодых петушков и тем веселили Валю. В третьем раунде одному из них все-таки удалось взять верх. Довольно ловко и неожиданно он нанес партнеру удар в подбородок. Тот покачнулся, но удержался на ногах. Не успел он ответить, как первый ударил еще и еще. Парень пытался закрываться, уходить от наступавшего, но было уже поздно. Тот прижал его к канату. Прозвучал гонг, бой был окончен.

Когда на ринг вышла вторая пара, Валя сразу увидела, что бокс совсем не смешное зрелище. Двое противников — ребята покрепче и потяжелей предыдущих — с первой минуты дрались так, что в публике уже не было слышно смешков. Зал затих. Незаметно бой увлек и Валю. Она стала болеть за белесоватого, некрасивого, но отчаянного паренька. Он не очень-то удачно защищался, но все же умудрялся наносить удары; судье хватало работы с боксерами, потому что оба, как поняла Валя, часто нарушали правила. Вдруг Валя увидела, как из угла рта белесого потекла струйка крови. Парень не обращал на это внимания и продолжал драться. Решительно наступал на противника. Судья остановил бой. Он был прекращен за преимуществом того, кто дрался с беленьким. Судья поднял вверх его руку. Послышались слабые аплодисменты. Парню, за которого болела Валя, уже вытерли кровь. Ребята пожали друг другу руки в огромных, как мячи, перчатках и покинули ринг.

И вот Валя почувствовала, как вспыхнули ее щеки.

В третьей весовой паре объявили Вадима и какого-то Бабасюка. Еще секунда, и боксеры появились за канатами.

Ростом Бабасюк оказался выше Вадима. Это был крепко сложенный скуластый парень с темными курчавыми волосами и толстыми, как у негра, губами. Из соседнего помещения он вышел в коротеньком халате, который тут же сбросил и кому-то передал. Когда были названы фамилии его и Вадима, по скамье прошел говорок. Но уловить, что говорили, Вале не удалось. Она оглянулась и увидела, что зал теперь был переполнен. На скамьях не оставалось ни одного места. Многие стояли.

Несмотря на то что кончался февраль, тело Бабасюка было загорелым, а вернее он был такой смуглокожий.

Рядом с ним бледнотелый Вадим в красных трусах, еще больше оттеняющих белизну кожи, выглядел совсем не эффектно. К тому же Валя заметила, он немного сутулился. Может быть, происходило это от стеснения перед публикой. Вадим был, конечно, не пара любому из тех, что открывали соревнование, хотя мускулатура его и не выглядела такой заметной, как у противника. Но все же было понятно — на ринге крепкий парень. Пока судья проверял перчатки на их руках, пока шла подготовка к бою, Валя изо всех сил старалась, чтобы Вадим узнал ее. Она даже чуть приподнялась с места. Но он ее или не видел, или не хотел замечать. Он не глядел в публику и, казалось, вообще никуда не глядел. Сейчас он был не очень похож на того Вадима, которого она хоть и немного, но уже знала. Он был каким-то другим, неулыбчивым, замкнутым, очень от нее далеким.

Начался бой. Валя со страхом увидела, что Бабасюк стал сразу решительно наступать на Вадима, прижимая то к одному, то к другому краю каната. В последний момент Вадиму все же удавалось уходить от удара. А удар у Бабасюка, наверное, был сильным. Вадим только защищался, ловко прыгал и прикрывал перчатками лицо, грудь и плечи. Но вот Бабасюку удалось ударить Вадима, правда удар получился какой-то скользящий. Бабасюк тут же едва не получил удар в ответ, но успел подставить перчатку.

Теперь они уже оба вкруговую танцевали на ринге. Бабасюк упорно искал возможности ловчей ударить Вадима, но всякий раз попадал в его перчатки. Вадиму приходилось трудно. Валя уже ни минуты не сомневалась, что победит Бабасюк, оглядывалась по сторонам и понимала — так считают и все заполнившие зал. Ей только хотелось, чтобы Вадим как можно дольше продержался на ринге. Вспомнилось, как текла кровь по щеке у белобрысого паренька. Что, если с Вадимом… Зачем ему этот бокс! К счастью, раздался удар гонга. Первый раунд был закончен.

Секунданты поставили табуретки. Несколько минут боксеры сидели друг против друга по углам ринга, безвольно опустив усталые руки на канат. Их обмахивали полотенцами. Тренер Вадима что-то нашептывал ему на ухо. Это был полуседой коренастый человек в черном свитере с воротником под самый подбородок. Наставляя Вадима, он так жестикулировал, будто сам дрался на ринге. Отдых был коротким. Противники снова кинулись в бой. Теперь удары шли чаще. Если Вадиму удавалось пробиться сквозь защиту, почти немедленно следовал ответный выпад. Бабасюк действовал решительно. Несколько раз ему удавалось ударить Вадима. Был момент, когда казалось, тот не устоит на ногах. Валя боялась, сейчас Вадим упадет и судья, стоя над ним, станет отсчитывать секунды.

Бабасюк меж тем все больше входил в раж. Было слышно, как он громко сопит. Казалось, сил в запасе у него еще сколько угодно, уже не верилось в то, что Вадим продержится до конца. В зале не было ни одного равнодушного. Зал гудел. Кто-то громко подбадривал Вадима, какие-то две девчонки с длинными волосами напротив Вали вскакивали с места, хлопали в ладоши и кричали всякий раз, когда Бабасюку удавалось потеснить Вадима. Их тут же, положив руки на плечи, усаживали сидевшие сзади. Казалось, зрители стремились переорать друг друга.

И опять наступил перерыв, и снова боксеры, тяжело дыша, опускались на табуретки. И опять тренеры выиграли их полотенцем, охлаждали обмахиванием и что-то нашептывали.

Неподалеку от себя Валя видела заблестевшую от пота спину Бабасюка. Было заметно, кате вздымались его ребра. Значит, и ему не так-то просто давался бой. И тут же она увидела, что Вадим заметил ее, узнал и теперь смотрел в ее сторону. Нет, не только в ее сторону, именно на нее. Что-то похожее на улыбку дрогнуло на его губах. Глядя из своего угла, он словно спрашивал: "Ну как, ничего держусь?.." Как ей хотелось крикнуть ему: "Да, да, это я, Вадим!" И будто какая-то не видимая никому связь возникла между ними в этом переполненном зале.

В третьем раунде боксеры усилили нажим друг на друга. Теперь они часто схватывались вплотную, как борцы, избегая далеких ударов, но судья немедленно разнимал их и заставлял драться снова. Чувствовалось — оба изрядно устали, и Бабасюк уже не казался таким бодрым, как вначале. А Вадим, он всё-таки еще бился. Он выдерживал удары и умудрялся отвечать на них. Время шло уже к концу, когда Бабасюк вдруг сделал удачный рывок. Вадим не успел защититься, и на него обрушились удары в грудь, по ребрам, в голову. Он качнулся и, казалось, сейчас упадет на канат. Валя едва удержалась, чтобы не вскрикнуть. Зал загудел, и нельзя было понять, то ли это было одобрение действий Баба-сюка, то ли жалость к Вадиму. Валя не могла смотреть на ринг и зажмурилась. Она не знала, сколько так сидела, — секунду, две, десять, но вдруг услышала, как будто взорвался зал. Кто-то топал ногами, десятки людей что-то кричали… Все кончено, решила она. Но, только открыв глаза, поняла, почему так шумели на скамьях. Неизвестно когда Вадим перешел в наступление и теперь уже лупил, да, именно лупил здоровенного Бабасюка, вдруг отчего-то ставшего будто беспомощным, потерявшим волю защищаться. Тогда Бабасюк кинулся и повис на плечах Вадима, пока их снова не разнял судья. Бабасюк еще раз пытался броситься на Вадима, но было уже поздно, прозвучал гонг. Взбудоражившая зал схватка закончилась. Опустив руки и тяжело дыша, боксеры ждали решения.

Судьи совещались невыносимо долго. На скамьях с нетерпением переговаривались болельщики. Наконец послышалось громкое: "Победил Вадим Камышин!" — и судья на ринге поднял вверх правую руку Вадима. Счастливый, немного растерянный, он сжимал руку Бабасюка (перчатки им уже сняли). Недавние противники перешагнули через канат и покинули ринг. Зал гремел аплодисментами. Что-то кричали молодые ребята — товарищи Вадима по спортклубу. "Неверно, неверно!" — возмущенно пищали длинноволосые девчонки напротив Вали. "Орите, орите сколько угодно, — думала она. — Все равно мы победили!"

После боя Вадима с Бабасюком народу в зале по-уменьшилось. Теперь на ринге дрались боксеры тяжелого веса.

Во время следующего перерыва из дальних дверей появился Вадим, уже одетый в свой светлый пиджачок и голубую рубашку без галстука. Он пробился сквозь ряды скамеек и, добравшись до Вали, сел рядом. Соседи с готовностью потеснились, уступая место победителю. На него смотрели и с другой стороны, и оборачивались те, что сидели на скамьях впереди. Ей стало весело. Она гордилась тем, что Вадим был около нее, что на него заглядывались.

Он сказал:

— Спасибо, что пришла. Я ждал тебя.

— Как обещала, — ответила Валя. — Ты не сразу меня увидел?

— Как только вышел, но не хотел на тебя смотреть.

— Почему?

— Так. Лучше не надо.

— А потом?

— Потом посмотрел.

— Не помешало?

— Не знаю.

— Ты молодец, Вадик! Ты такой молодец… Знаешь, я так боялась за тебя…

— Ну, чего тут… Товарищеские же…

Но она видела, видела — ему было приятно. Она в первый раз назвала его Вадиком и заметила, как щеки его покрылись румянцем.

Сидя рядом с Валей, Вадим потихоньку объяснял ей, что делалось на ринге, и она, кажется, уже начала чуть разбираться в боксе. Во всяком случае, поняла, почему боксеры все время "танцуют" и почему держат руки согнутыми, а перчатки на высоте подбородка. Было хорошо сидеть с Вадимом и чувствовать себя не просто зрительницей, а чем-то причастной к происходящему.

Она даже пожалела, когда в последний раз пробил гонг и соревнования окончились. Как свою победу ощутила радость, когда объявили, что командное первенство одержал спортклуб Вадима. Рассмеялась и шутя сказала Вадиму:

— Ура! Мы победили!

Она ждала его у освещенного фонарями входа на Левашовский.

Пошел снег. Невесомые и легкие снежинки, словно мошки, роились в голубом свете фонарей.

Снег падал на Валину шапочку и плечи. Она поднимала голову, смотрела вверх, откуда летели и летели снежинки. Они ложились на ее щеки и лоб и сразу же таяли, приятно холодя разгоряченное лицо.

Выходили ребята с чемоданчиками. Иных провожали девушки, другие вываливались мужской компанией. Заметив Валю, отпускали шуточки или во всеуслышание звали с собой. Вышел и Бабасюк. Валя сразу узнала его. Был он одет в короткое пальто и меховую кепку. С ним шли те самые девчонки, которые вскакивали с мест. Одна из них держалась ближе к боксеру, другая, взяв ее под руку, заглядывала в лицо что-то им доказывавшего Бабасюка.

Наконец со знакомым ей портфелем появился Вадим.

— Акопян, тренер, задержал, — оправдывался он. — Никак нельзя было уйти…

— Да ладно, — сказала Валя, — ничего, недолго.

Она была счастлива, что он вышел и был одни, не с ребятами, сейчас пойдет с ней и, наверно, проводит до самого дома.

Вадим подхватил Валю под руку, и они пошли в сторону трамвая. С Левашовского свернули на светлую улицу Ленина. Город затихал. Снег густо ложился на тротуары. Идти было мягко. Под ногами слегка поскрипывало.

— Пойдем до Большого, — сказал Вадим, когда они переходили трамвайную линию. — Там на что-нибудь сядем.

Валя согласилась. Как было хорошо вдвоем! Она ощущала тепло руки Вадима. Какая твердая у него рука!

На углу узенькой, незнакомой ей улицы сквозь летящий снег неоном светилась надпись.

— "Сне-жин-ка!.." — прочла Валя. — Смотри, так кафе называется… И снег идет.

— Зайдем, — предложил Вадим. — Кажется, еще можно.

Толкнули дверь. Запахло кофе…

На них никто не обратил внимания. Сидящие за одним из столиков трое мужчин тянули из стаканов светлое вино и были заняты разговором. Буфетчица углубилась в подсчеты и щелкала костяшками счетов.

— Кофе, — сказала Валя, усаживаясь.

— А может, немножко вина, а?

— Ну, мне совсем капельку.

— Какого?

— Все равно. Лучше сухого.

— Есть!

Он улыбнулся и вразвалочку пошел к стойке. Там что-то шипело и хлюпало. Вадим сперва принес вино в стаканах, потом чашечки с кофе и четыре пирожка.

Есть хотелось, и пирожки были кстати.

Сперва решили выпить вина.

— Много, — сказала Валя, подняв стакан. — Ну, ладно, за твою победу!

Как-то неуверенно Вадим кивнул и разом выпил все свое вино. Поставив стакан, сказал:

— Случайно, наверно, получилось, сам не знаю как.

Бабасюк ведь сильнее меня считается и опытнее. Я с другим должен был драться. С тем бы полегче, но они выставили Бабасюка. У того вроде травма. Бабасюк в их команде лучший в нашем весе. Ну, что делать… Акопян говорит: "Изматывай и уходи сколько сможешь". Решил, продержусь сколько смогу, а там уж и сам попробую.

— Так это ты нарочно все прыгал, прыгал сперва?

Он засмеялся.

— Конечно. В боксе главное — маневр. Зря размахивать руками — только силы терять. Он бы побил меня, да уж очень хотел поэффектней пройти, я это понял и закрывался. Удар у него, между прочим, будь здоров… А все-таки он попался, не ожидал. Слышала, как вся его капелла орала? Я знал, если два раунда продержусь, на последнем он будет уже не тот. Мои будут три минуты.

— Какие три минуты?

— Последние. Раунд — три минуты.

Валя удивилась. Неужели бой продолжался только по три минуты?

— Три по три — всего девять, — весело продолжал Вадим, наслаждаясь ее неосведомленностью. — И перерыв по одной минуте, пока в чувство приходим и лекции слушаем. Одиннадцать минут — вся игра.

— Девять минут! С ума сойти! Да ведь на вас смотреть было страшно.

— Так это же все равно, что бегом до Пушкина.

— И ты еще ничего.

— Тренировка. А вообще-то и самому три минуты иногда за час кажутся. Я ведь не думал, что победил. Рад был, хоть устоял. Судьи дали по очкам эа тактику боя… Разговоров там было, в раздевалке! Ничего, Акопян не ворчал. Он и сам-то, думаю, не ожидал.

— Все-таки ты молодец, — повторила Валя.

— Мне рефери по очкам насчитали.

Она видела, он был рад, что она хвалит его. Глупый, неужели не понимал: если бы и проиграл, для нее все равно был бы таким же милым, а она, может быть, даже тогда была бы ему нужнее, чем сейчас.

Они не заметили, что остались в "Снежинке" одни.

— Молодые люди, закрываем! — певуче сказала буфетчица.

Поднялись… Вадим взял стоящий на стуле портфель.

— Спасибо, — сказала Валя. — До свиданья.

— Всего хорошего, — ответила буфетчица, отворяя им двери.

К Валиному дому подошли, когда на улицах стало уже совсем пустынно.

Сейчас они расстанутся. Вот уже и ворота ее дома. Как жаль! Лучше, если бы он был далеко. Они шли и держались за руки. Он сжимал ее пальцы. Было поздно, но они не смотрели на часы. Сколько прошло времени?.. Да не все ли равно! Им не хотелось расставаться.

Они остановились возле ее дома.

— Которые твои окна? — спросил Вадим.

— Вот те. Два на третьем этаже. Раз, два… Пятое и шестое. Видишь?

— Спят ваши?

— Нет. Мамы нет дома.

— В ночную работает?

— Нет. Уехала к тете на выходной.

Зачем она это сказала?.. Зачем? Вадим понял все по-своему.

— Я пойду, пора, — осторожно высвободила руку.

Но он снова завладел ее пальцами.

— Подожди. Ну, малость…

Он смотрел на нее и чего-то ждал. Вдруг спросил:

— Можно, я у тебя немного посижу, согреюсь?

Валя помотала головой.

— Боишься?

— Нет. Нельзя.

— Не веришь. Ясно.

Помолчали. У нее начали деревенеть коленки. Осторожно он снова начал:

— Я бы погрелся и сразу ушел.

Она подняла на него взгляд. Он был похож на мальчишку, которому отказывали в самом желанном. Глаза Вадима не таили хитрости. Валя рассмеялась:

— Как не понимаешь!..

— Ладно. Пока…

Он даже не пытался поцеловать ее. Отнял руку.

— Ты иди. Я подожду, пока закроешь двери.

— Зачем? Я не боюсь.

Он смотрел на нее так, словно не понимал, о чем она говорит.

Вошли в парадную. Валя спиной двинулась к лестнице. Нащупала первую ступеньку. Вадим остался внизу.

Она еще раз кивнула ему и, повернувшись, побежала на третий этаж. Взлетев на свою площадку, посмотрела вниз. Его не было видно. Отворив дверь и придерживая ее, негромко крикнула:

— Вадим, порядок!

— Ага! — гулко прозвучало снизу.

Потом проскрежетала пружина, и двери на улицу захлопнулись. Она вошла в квартиру.

Нашла выключатель и первое, что сделала, — взглянула на себя в зеркало и вслух сказала: "Ничего".

Сняла пальто. Повесила на плечики и вошла в комнату. Светлели прямоугольники окон. Резкие тени ломались на сгибе меж стеной и потолком. Занавеска не была задернута. Валя подошла, чтобы прикрыть ее. Невольно она заглянула через окно вниз. На противоположной стороне, освещенной фонарем, одиноко стоял Вадим. Он смотрел на ее окна. Валя хотела включить электричество и дать ему знак, чтобы немедленно уходил. Но не стала этого делать, а, не зажигая огня, пошла на кухню. Решила поставить чайник на огонь. Удивительно, но спать совсем не хотелось. Едва успела наполнить чайник, снова потянуло к окну, в комнату. Пошла туда и увидела — Вадим все стоял на улице, на том же месте.

Что это он? В эту минуту Вадим снова посмотрел на ее окно, поправил воротник, сунул руки в карманы. Кажется, собрался уходить. Но куда же в такой час? Не раздумывая, она кинулась в переднюю, выскочила на площадку и бегом вниз по лестнице.

— Вадим!

Он даже не вздрогнул, смотрел на нее, будто знал, что его позовут. Оторвался от своего места и, улыбаясь, пошел напрямик, пересекая пустынную улицу.

— Сумасшедший, что ты делаешь! — теперь она почему-то зашептала. — Идем. Там двери отворены.

Наверное, все так и должно было быть. Ей все равно бы от этого никуда не уйти.

Суждено ей это было, суждено. Так, кажется, говорили прежде, а, какая разница!

Он сидел напротив нее за столом в их чистой кухоньке.

— У нас есть "старка", хочешь? Осталась с Нового года.

— Конечно, с тобой…

Принесла из комнаты разлинованный золотыми полосками графинчик и такие же две стопочки.

Валя сделала бутерброды с колбасой. Налила Вадиму чаю. Вадим попробовал "старки" и сразу же запил чаем.

— Здорово! Грог.

— Ешь. — Валя пододвинула тарелку с бутербродами.

Но его не надо было просить. Он ел с удовольствием. Еще бы, потерял столько сил.

— А боксеры пьют? — спросила Валя.

— В общем-то, не рекомендуется. Но сегодня можно. И потом, какой я боксер… Так, от нечего делать. Я больше техникой болею. Мечтаю куда-нибудь на Каму или еще подальше.

— Все-таки хорошо быть сильным. Всегда за себя постоять можно. Никто тебе не страшен.

— Возможно, но чтобы уж никто…

— Вот если бы к нам кто-нибудь пристал на улице…

— Смотря по обстоятельствам. Я драться не люблю. Никогда не дрался.

— Ха! Смешно. Ну а если бы напали хулиганы?

— Ну, если бы напали, тогда…

Как ей нравилось, что он такой. С Вадимом было ничего, ничего не страшно.

Потом они сидели рядом на диване в комнате. Зажжен был только ночник под зеленым колпачком. Вадим ждал часа, когда начнут ходить трамваи.

Молчали. Им было хорошо и молчать. Валина голова сама по себе склонилась на плечо Вадима. Ей казалось — они были знакомы так давно.

В коридоре горел забытый свет. Валя поднялась, сказала:

— Я сейчас… Загашу, что зря…

Вернулась. Вадим протянул руку, взял Валины пальцы, потянул ее к себе и обнял за талию. На его лицо падал свет. Она видела широко открытые глаза, ласковые в нежные… Такие, что лучше бы в них не смотреть. Откинула ему волосы со лба и увидела на виске ссадину.

— Что это?!

— Пустяки. Бабасюк отшлифовал. Прическа помогла. Если бы рефери заметил, мог бы и остановить бой.

— Больно? Надо смазать.

— Ерунда. Заживет.

— Бедный…

Она наклонилась к нему и прижалась губами к больному месту. Он приподнял голову. Валины губы сами встретились с губами Вадима.

Кажется, они совсем не спали. Слышалось, по проспекту, вдали, пошли первые трамваи.

Наконец Вадим задремал, и она ускользнула с дивана. Когда вернулась, он сидел в майке и брюках, встретил ее стеснительной улыбкой.

— Надо идти, — сказал Вадим. — Мама, наверно, с ума сходит, куда я пропал…

И тогда она впервые подумала о том, что ничего, совершенно ничего не знает о нем. Ей и не приходило в голову, что у него есть семья — мать и, наверно, отец. Еще четверть часа назад Вадим принадлежал лишь ей, ей одной на всем свете.

Надевая на руку часы, он взглянул на них.

— Может быть, еще успею домой…

Ей казалось, он уже не думал о ней. Его занимало другое, но, когда расставались, снова с силой потянул ее к себе, выронив портфель, стиснул в объятиях и стал гладить по волосам, лицу, шее, покрывая их поцелуями.

Вадим ушел, осторожно отворив двери на лестницу и стараясь не шуметь. Нужно было спешить и Вале. Проходя мимо зеркала, она взглянула на себя и именно в ту минуту впервые поняла, что уже никогда не вернется к ней то, что ушло навсегда. Поняла и нисколько о том не пожалела.

Девчата с работы будто бы ничего в ней не заметила необычного. Приближался конец месяца. Шла горячка. Трудились, не отрываясь от машин. Было не до нее. И она, словно не зная усталости, работала старательно и споро, не поднимая головы от шитья, сама удивляясь тому, как умудрилась ничего не запороть, потому что вместо раскроенной шотландки видела перед собой Вадима, его спутанные волосы на лбу и кроткую сонную улыбку, когда он устало задремал рядом с ней.

С той ночи и началось ее счастье.

2

Тихо было в палате. Женщины отдыхали на своих койках. Кое-кто спал или дремал, думая о своем. Валя лежала лицом к стене. Услышала, как в другом конце комнаты отворилась дверь и раздался приглушенный голос пожилой сестры:

— Вот та, Вера Акимовна, в углу. Совсем молоденькая. Ну скажи пожалуйста…

— Хорошо, хорошо, — прерывая старуху, зазвучал другой голос мягко и так тихо, что Валя едва услышала. — Приду минут через десять. Вы не трогайте ее…

— Да мне как скажете. Есть же такие… — уже не таясь, продолжала сестра.

Снова чуть проскрипела и затворилась дверь. Голоса смолкли.

А Валя заметалась по койке. Путалась простыня в ногах. Неудобной, твердой и теплой казалась подушка.

Значит, не все, не все еще! Сейчас начнут ее терзать снова. Что им надо?.. Зачем им это? Смешно — ее надеются уговорить?.. Ведь просила, умоляла избавить ее от родов. Не помогли, ну и пусть теперь сами отвечают.

Прошли дни ее безоблачного счастья, про такое только в книгах читалось. Это когда любовь под голубым небом. Когда не ждешь ни грома, ни молнии, а кругом будто все тебе улыбается.

Были у нее такие дни.

До чего же им было хорошо вдвоем! И когда рядом сидели в кино, и когда в обнимочку бродили по улицам или сидели за столиком в кафе-мороженое. Но еще было лучше оставаться только вдвоем. Тогда не надо было никого стесняться, ни оглядываться. Все становилось дозволенным, все…

Мать часто работала в вечернюю смену, и Вадим приходил к Вале. Он никогда не опаздывал, и все-таки у нее тревожно начинало стучать сердце. Придет ли? Не случилось ли что? Но вот раздавался звонок с лестницы. Короткий знакомый звонок, и Валя чуть ли не бегом кидалась отворять двери.

Встречались они на фабрике, кидали друг на друга затаенные, полные восторга взгляды и расходились, не заговорив. Так хотел Вадим. Он хотел, чтобы никто не знал об их отношениях. Смешной, долго ли можно было прятаться?.. И так уже многие замечали. Но с намеками никто не приставал. Даже завистливая Лерка Тараканенко помалкивала. Валя понимала — Вадим нравился Лере. Давно она поглядывала своими подсиненными глазами на Вадима, да напрасно. Вот и делала вид, будто ничего про их любовь с Вадимом не знает и знать не хочет. Но однажды все-таки не хватило у нее выдержки. Было это в буфете. Вадим прошел мимо, едва, как это между ними и водилось, кивнул Вале, а она… ничего не могла с собой поделать, вспыхнули у нее щеки. Лерка — та все заметит, спросила так, чтобы все слышали:

— У вас с ним что, того?..

И нарисовала наманикюренным пальчиком в воздухе крестик, что должно было значить: "все?!"

Валя будто не поняла Тараканенко.

— Ты о чем?

Но та только хихикнула, скривив губы.

— Не прикидывайся, не слепые. Все знаем про вас, товарищ Доронина, хоть вы и скрытная.

— Дура ты, Тараканенко, — не найдя, как ответить лучше, сказала Валя и встала. — Тебе-то что?

Она хотела еще прибавить: "Завидно стало, да?" — но удержалась. Сидевшие за столиком девчата затихли. В разговор не вступили, но, видно было, таили улыбочки. Значит, догадывались. Ну и пусть, решила Валя. Ей было все равно, пускай хоть все на свете знают.

Вернулся из командировки Владимир Кириллович, и в цех, если вызывали механика, Вадим больше не приходил.

Дома у него Валя не бывала ни разу. Он ее к себе и не звал. Иногда охватывала тревога: а что, если там, в его семье, и таилось для нее недоброе? Почему ему не хотелось, чтобы она у него побывала?.. А потом гнала от себя эти мысли. Зачем ей к нему? С какой стати она там? У Вадима есть младшая сестренка. Жива у них и бабушка. Отец Вадима — водитель такси, мать — жактовский техник-смотритель. Все это он ей рассказал сам. Больше про Вадимову семью не знала ничего.

Долго ли могло продолжаться это их розовое счастье?

Откуда она знала? Ведь не с кем даже было поделиться своей тайной радостью.

Не было у Вали закадычной подруги — такой, от которой нет секретов. Может, это было и к лучшему. Мать она любила. Одна она у матери, Валентина. Но и матери не могла открыть того, что было на душе, не могла поделиться ни счастьем, ни минутой сомнения. Как же про то расскажешь матери?.. А мать, она, возможно, о чем-то и догадывалась. Валю она ни о чем не расспрашивала, хотя порой смотрела на нее так, словно хотела сказать: "Что у тебя, дочка? Открылась бы мне, все ли у тебя хорошо?"

Но Валя молчала и радовалась тому, что мать не досаждала вопросами.

И все-таки. Как-то раз мать, уходя в вечернюю смену, заметила, как Валя поправляла волосы перед зеркалом. Видно, женское чутье что-то ей подсказало. С заметной тревогой посмотрела на дочь.

— Ты гляди, Валентина, берегись. Жизнь-то одна.

Будто не поняв, про что речь, Валя спросила:

— Ты о чем, мама?

И та ответила:

— Да так я. Взрослая ты уже. Думай сама.

Никогда ей не забудутся часы, когда помрачнело для нее все вокруг.

Еще за день будто ничего не угрожало. Были с Вадимом на танцах. На танцы они ходили редко. Ему все некогда, тренировки. А уж если ходили, то куда-нибудь далеко. В тот вечер занесло их на Васильевский остров, в Мраморный зал Дворца. Танцевать Валя любила, а получалось как-то не в охотку. К удивлению Вадима, не было еще и десяти — попросилась домой…

До чего же хорошо было на улице! Весна… Широкий, как река, Большой проспект по краям в нескончаемых аллеях старых лип. Свернули по пустынной улице к Неве и вышли на набережную. Вплотную к парапету, устало посапывая, теснились белые пароходики. Солнце уже зашло. Вдали на горизонте тлело подожженное закатом небо.

Нет, не забыть ей того заката. Это догорало ее недолгое счастье.

С утра почувствовала себя плохо.

Мутило, будто съела накануне вечером что-то испорченное. Тяжелой сделалась голова. Встав, ощутила непривычную слабость в ногах. Потом все прошло и позабылось, а через два дня снова…

Вот тогда и охватил ее страх. Ведь сколько времени ничего не случалось. Привыкла и спокойненько думала — так и пойдет дальше. Но опять будто все наладилось. Стала надеяться, что причины тут другие. Переутомилась за последние дни, ела плохо. Не было аппетита. А тут вдруг и аппетит появился. Все будто вошло в норму, и она ждала счастливого исхода. Ни слова не сказала тогда Вадиму. Зачем поднимать панику, пугать его.

Потихоньку от матери сходила в консультацию. Больше сомнений не было. Определили беременность на втором месяце. Вернулась домой, легла на диван лицом в подушку. Что же будет?.. Не плакала. Глаза оставались сухими. Только думы, думы, одна ужасней другой.

Главное, решила, нужно, чтобы ни о чем не догадалась мать, и Вадим пусть ничего не знает. Еще девчата, подруги по цеху. Ох, если они проведают!.. Ну, да откуда им было догадаться?.. Вадиму не сказала ничего, а он ходил, смеялся, смотрел на нее восхищенно. Раз как-то весело заметил:

— Ох, Валькин, — так он ее забавно называл: "Валькин", — выглядеть ты стала!.. Хоть по улицам с тобой не ходи, — мужики засматриваются.

Не выдержала тогда, обхватила его голову, изо всех сил прижала к груди, чтобы не увидел выступивших у, нее слез. Вадим высвободился, взял за руки и, отстранившись, удивленно спросил:

— Ты что это?

— Ничего, — сказала. — Люблю!.. — и снова притянула к себе.

С тех пор он посматривал на неё со скрытой тревогой. Может быть, о чем-то догадывался, а возможно, она его удивляла той горячей лаской, что внезапно обрушила на него.

А на фабрике ничего. Работала не хуже прежнего. Юлия Федоровна, как и раньше, ставила ее в пример, обещала, что вот-вот повысит разряд. До разряда ли ей было! Выплакаться бы перед кем-нибудь вволю, спросить, что же делать.

И вдруг поняла: только он один-единственный может ее понять и утешить.

Не могла больше скрывать от него, самого родного на свете. Решилась.

Такой был тихий, задумчивый вечер. Окно на улицу раскрыто настежь. Откуда-то слышалась музыка. Хорошая музыка, немного грустная.

Он пришел без плаща и без кепки. Ходил по комнате. Что-то ему не сиделось на месте. Предложила чаю. Махнул рукой.

— Что ты, какой тут чай! Пиво надо сегодня пить. Хочешь, пойдем? Может, в бар попадем, посидим.

— Не хочу пива, — сказала она. — И вообще ничего не хочу.

— Ты чего это, Валь?

Уловила в голосе его настороженность. Может быть, уже и стал догадываться, а не расспрашивал, потому что сам боялся узнать. Наверное так, решил — раз она ничего не говорит, и допытываться не надо. Минуту еще постоял, потом сел рядом на диван, взял ее руку.

— Ну, что ты?..

Сидели какое-то время молча. Вадим напряженно ждал. Валя наклонила голову. Не отпуская его руки, полушепотом проговорила:

— Все, Вадим. Случилось со мной… Попалась я…

Почувствовала, как дрогнула его рука и замерла.

Тихо, словно не понимал, о чем шла речь, спросил:

— Как попалась?.. Про что ты?

— Про то. Сам знаешь.

Молчал, не отбирая руки. Валя уже не сжимала его ладони. Как-то неожиданно для себя просто сказала:

— Ну, а как же иначе? На что было надеяться?

— Да ведь не говорила ты. Ничего не было.

— Не было. Теперь есть.

— Точно знаешь?

Кивнула головой.

— Врачи определили, — сказала она.

— Твоя мама знает?

Подняла на него взгляд и увидела: пропал румянец на щеках и той милой улыбки не было. Валя дважды решительно мотнула головой:

— Нет. И не узнает.

Он, хоть и не хотел того показать, обрадовался. Ему просто, лишь бы никто не узнал. И все-таки спросила:

— Что будем делать, Вадим?

Пожал плечами, не сразу ответил:

— Как что? Сама знаешь.

— Знаю, — не поднимая головы, ответила Валя и добавила: — Боюсь.

— Ну, чего бояться. Теперь все законно, и медицина как положено…

Удивило, как он спокоен. Но нет, он не был спокоен. Словно потерявшись, продолжал:

— Ты не думай, Валюшка, я… Молодые же мы еще очень. Рано.

А в нее будто вдруг вселился дух противоречия. Захотелось досадить ему. Взяла и сказала:

— Бывают и моложе.

Вадим опустил голову. Молчал. Потом тихо проговорил:

— Мон против будут. Стеной встанут, Я уж это знаю.

— Твои? Кто — твои?

Вздохнул:

— Родители, понятно.

Видела она, как ему нелегко было о том говорить, отлично видела, но обида на Вадима брала свое.

— Мама с папой? — натянуто рассмеялась Валя. — А что нам до них? Мы сами взрослые.

— Конечно, — кивнул он. — А где жить будем? У вас одна комната.

— А как другие живут?

— Не знаю. Разве мог я думать? Мне еще учиться надо.

— А мне?

Он растерянно молчал. Она не унималась:

— А мне ничего не надо, да?

Он продолжал молчать. Сидел опустив голову, и тогда она с вызовом бросила:

— А если я ничего не стану делать? Будь как будет.

Негромко выдавил из себя:

— Твое дело. Что я могу…

Вот теперь, кажется, она готова была разрыдаться, но сдержалась и только воскликнула:

— Значит, все я одна? Я, только я?.. И думать должна была раньше я, и мучиться теперь одной, и жизнь свою погубить, так, да?!

— Ну почему, почему ты так?..

Он сидел ссутулившийся, такой растерянный и жалкий, что Вале внезапно захотелось его утешить. Она вдруг почувствовала себя гораздо старше его, серьезнее и рассудительнее.

Рассмеялась и сказала уже совсем иным тоном: Глупенький ты. Да нарочно я все это тебе. Так, нашло на меня… Давно все решила. Не беспокойся, и мама ничего не узнает… Может, и вообще никто. Просил бы ты меня, так и то бы не стала.

Окончательно сбитый с толку, Вадим теперь не знал, что сказать.

— Валя, Валюта, да ведь я за тебя!.. Я на все готов…

— Будто, — улыбаясь и снова бесконечно веря ему, мягко проговорила Валя.

Нет, он не собирался бросать ее. Он ее все же любил. Надо было только избавиться от того, лишнего, кто хотел появиться на свет столь непрошеным, и все пойдет у них по-старому, светло и радостно.

Только бы любил ее, как раньше.

Повернулась в сторону палаты и посмотрела, что делается.

Все по-прежнему, только розовая толстуха… Надо же, все-таки не удержалась. Вскочила с койки и уже у окна делает знаки через стекло. Смотри пожалуйста!.. Показывает, какой у нее большой получился сын. И щеки надувает. Изображает, какой он толстый и здоровый. Тычет пальцем в стекло, на кого-то показывает. Это, наверно, значит: "Весь в тебя…" Там, понятно, ее муж. Стоит, наверно, у решетки сада, счастлив до безумия. Сгорает от нетерпения — поскорей бы забрать свою толстуху с ребенком домой.

"Ну что за бессовестная! Хоть бы постеснялась других. Все люди как люди — лежат на своих коечках, хоть и знают — ждут их дома не меньше. Ждут, готовятся. Скорей бы! — думают. Сюда привезли одну, а ждут вдвоем!"

Да, ждут всех.

А ее?.. Ее никто не ждет. Нет, мать ждет. Тоже двоих ждет и надеется. Только напрасно ждет. Дождется одной Валентины. И девчонки из цеха не дождутся. Ничего им не видать. Не придется её жалеть. И злорадствовать таким, вроде Леры Тараканенко, не придется. "Что, дескать, кончились твои любовные радости?!" На фабрику Валя решила больше не возвращаться, а в свой цех и подавно. В декрет ушла потихоньку. У нее и заметно еще ничего не было. Знали, конечно, догадывались, но никто к ней не приставал. Ушла так, будто уходила в обыкновенный отпуск. Не вышла как-то раз в утро на работу, и все. Может, теперь уже и сидит за ее машиной новенькая. Пусть сидит.

После того дня, когда все открыла Вадиму, встречались по-привычному. Был он внимательным, может даже более чутким, чем прежде. Так же ходили в кино или просто гулять. И к ней он заходил, только теперь пореже и словно с оглядкой. Можно было подумать — чего-то опасается. Чего?!.

Решилась она тогда и пошла в поликлинику. Шла туда, чувствовала дрожь в коленках. Все оглядывалась. Казалось, кто-то за ней следит. Не давала покоя тревога — а ну не разрешат аборта, скажут: "нельзя!", что тогда?.. Голову кружило от такой мысли.

А вышло неожиданно легко. Убеждали бы ее раньше, так не поверила бы. Осматривала ее врач, маленькая седая женщина в очках с толстыми стеклами. Ничего не сказала лишнего и вопросов ненужных не задала, только и спросила:

— Замужем?

Валя помотала головой:

— Нет.

Ожидала — сейчас начнется. Но ничего не началось. Старенькая докторша на нее, кажется, больше и не взглянула. Бросила: "Одевайтесь!", потом присела на крашенный белой эмалью стул и принялась что-то записывать в незаполненной Валиной "истории болезни".

И часу не прошло — выписали ей в поликлинике направление. Сказали, куда нужно обращаться, и отпустили. До чего же получилось нежданно просто. Самой не верилось. Выскочила на улицу, словно вырвалась на свет из темницы. Шла домой — радовало все вокруг. Шумели на ветру побелевшие от городской пыли тополя, безбоязненно расхаживали под ногами сытые голуби.

Вадиму полученное направление показала в тот же вечер. Он взял в руки. Перечитывая, как ей казалось, будто даже просветлел. Возвращая бумажку, стеснительно проговорил:

— Молодец ты, конечно, что решила… Ну как нам иначе быть? Только потом не скажешь, что это я тебя заставил?

— Не скажу, — твердо отвечала Валя. — Не бойся.

Он пожал плечами:

— Да разве я боюсь?.. Не в том…

Больше и разговоров не было. Оба старались обходить беспокойную тему. Оба надеялись — минуют горькие дни, и вновь ничего не станет мешать их прежним отношениям. Будут в другой раз умнее, вот и все. Нет, не остыла Валина любовь к Вадиму. Может быть, сделалась еще горячее. И он ее — видела — любил не меньше прежнего. Не холоднее — жарче сделались их ласки. Может, потому что чувствовало Валино сердце — скоро их любви конец.

Подходило время ложиться в больницу. На фабрике Валя хитрила. Решила написать заявление и попросить трехдневный отпуск за свой счет. Сочинить, что ей необходимо съездить навестить больную тетку. Она не сомневалась — отпустят. Хуже дело было с матерью. Никак Валя не могла сообразить, что придумать, как объяснить, зачем ей и куда надо… Прикидывала: а что, если не спешить, объявить вдруг! Или даже оставить записку: так, мол, и так-то… Может быть, так лучше всего?

Все было, в общем, обдумано, кроме одного. Боялась. Ой как она боялась!.. Слышала Валя — операция не опасная. Тысячи делают, и ничего. А ее страшило. Снились сны один хуже другого: просыпалась в жарком ознобе и с трудом успокаивалась лишь к утру. Все бредилось — обязательно умрет она. Умрет от ножа. И нож этот видела во сне. Острый, блестящий. Просыпалась и долго не могла заснуть.

Раз ночью мать услышала, как она металась в постели. Встала, подошла и присела на краю дивана.

— Ты чего это, Валюшка?

— Да нет, мама, так. Не спится, душно…

А душно не было. Окно на улицу на ночь оставалось раскрытым настежь. Но мать как будто поверила и скоро снова устало заснула.

Нет, нет, не хотелось ей с тем спешить и не спешила. Было еще время. Ненадолго отодвигался тот час, а все же и неделя, и каждый прожитый день теперь казались такими удивительно хорошими.

Встречалась она с Вадимом. Гладила его и ласкала. Был он тихоньким и смотрел на нее выжидательно. Ничего ей не говорил и не подталкивал, и не отговаривал. А раз как-то ей показалось… будто он хотел остановить ее. Смутно мелькнула у нее такая надежда, но и пропала. Ну да и верно. С чего бы?! Продумали же они. Как же иначе. Теперь дело оставалось только за ней. Он-то что тут?!

Как-то после работы ее вызвали в комсомольский комитет. Передали девчата из цеха. Сказали, что Маргарита просила ее зайти сразу после работы по серьезному делу. Неладное что-то было в том. Их цеховой комсорг была в отпуске, и к чему она понадобилась Маргарите, Вале до конца дня так и не удалось узнать.

Членские взносы у нее были уплачены аккуратно. Может быть, какое-нибудь поручение. Вот уж нашли время! Теряясь в догадках, она пошла в комитет с чистым сердцем. И любопытство было, и тревога — что им от нее надо?

Как вошла в тесную комнатку их комитета, сердце сразу оборвалось.

За письменным столом сидела их комсомольский секретарь Маргарита Горошко. Сидела, сжав губы, такая строгая, какой Валя видывала ее редко. Чем-то она напоминала Валину школьную учительницу, которую в классе называли "Принципиально". В справедливости Маргариты никто никогда не сомневался. Потому и избирали ее секретарем уже не один год. А вот душевности у Маргариты Горошко не хватало. Не шли к ней, чтобы делиться хорошим или рассказать о своей беде. Все знали — Маргарита выслушает внимательно, даже в чем-то поможет, и будет это толково и рассудительно, но вместе погоревать или порадоваться — за этим девчата к Маргарите не ходили. Может быть, так и должно было быть. Как-никак комсомольский секретарь она одна, а на фабрике сколько девчат, и у каждой свое. Маргариту Горошко уважали и чуть даже побаивались. Видела она порой то, что не каждому было видно.

Сидела Маргарита за своим столом в белой, свежей блузке. Она всегда одевалась красиво и просто. Короткие волосы зачесаны по-модному. При встрече Маргарита улыбалась и была приветлива, но выходило это у нее как-то деланно. А сегодня и вообще не было на ее лице улыбки. Глаза вниз, на стол. В комнате были еще две девушки и парень — члены комитета, и у них лица подчеркнуто серьезные.

— Садись, Валя, — сказала Горошко, привстав и пожав ей руку. — Ну, как ты живешь?

Поздоровались с Валей и другие, пододвинули ей стул, чтобы села поближе к секретарскому столу. Потом наступила странная тишина. Все молчали, будто не решаясь начать разговор. Маргарита перекладывала лежащие на столе брошюрки и все ровняла их одну к другой.

— Как живу? Обыкновенно, — пожала плечами Валя. — С чего это про мою жизнь?

Услышала, как одна из девушек, членов комитета, глубоко вздохнула.

Маргарита наконец оставила в покое книжечки.

— Вот что, Валентина, — начала она, по-прежнему глядя в стол. — Может быть, конечно, это и не до конца наше дело, но не можем мы так проходить безучастно… Ты у нас хорошая девушка, передовая… — Она остановилась, подыскивая слова, и продолжала: — Не в том, разумеется, дело. Мы хотели просто так, по-товарищески, чутко… В общем, по-комсомольски. Тебе-то к нам ни с чем не хотелось прийти?.. Может быть, нелегко бывает решиться?..

Валя замерла, насторожилась.

— А с чем я должна была приходить? — как бы вовсе не понимая, чего от нее хотят, спросила она.

И опять наступила заминка. Слышно было, как за стенами гудела машинами фабрика.

Тут вдруг и сорвалась Томка Никитина — недавний член комитета, девчонка, знавшая Валю со времен ФЗО.

— Ну что ты скрытничаешь, Доронина, что прикидываешься? Ведь бросил же тебя Камышин, так?.. Чистеньким таким, ни при чём ходит. И близко его с тобой нет. Знаем — будет у тебя ребенок… Как тебе одной?..

Кровь прилила Вале к вискам. Она закрыла лицо ладонями и опустила голову. Чувствовала, как пламенеют щеки. Услышала — сидящий в комнате парень угрюмо проговорил:

— Известно, по закону тут особенно-то нельзя… Мы не про то… Но свой же он, наш…

— Это что же за моральный облик у парня? — возмутилась другая девчонка.

— Любовь же у вас, говорят, была, куда все делось? — опять заговорила Никитина.

— Да не про то вы все, не про то, — прервала их Маргарита. — Ты спокойно, Валентина… Никто тут, конечно, неспособен административно… но ты должна знать — ты не одинока, Валя Доронина.

— Бросать так человека… Разве это по-человечески?! Современный парень, разрядник… — не унималась Томка.

— Может, мы побеседуем с ним?.. Может быть, он объяснит нам свой поступок… Как ты, не против?.. Без тебя, конечно. Возможно, недоразумение у вас… Может быть, и прояснится что?

Валя видела, как осторожно обращалась к ней Маргарита. Значит, они еще не вызывали Вадима, не говорили с ним. Кто-то очень жалостливый сбегал в комитет, и пошло: надо помочь Дорониной, проявить чуткость, окружить теплом, может быть и принять меры по комсомольской линии… Вот оно, выходит, что.

Она оторвала руки от лица. Было такое чувство, словно внезапно сделалось холодно. На лбу выступила испарина. Валя оглядела всех, кто был в комнате.

— Вы что?.. Кто кого бросил?! Просила я вмешиваться? Какое кому дело?! Не знаю никакого Камышина и знать не хочу. Ни при чем он тут. Слышите, ни при чем, и не вздумайте… Зря страдаете. Ложная ваша тревога, ложная!..

Выпалила все это и выбежала из комнаты, хлопнув дверью. Кинулась по лестнице вниз, не видя никого, бежала к проходной.

Никогда ей не забыть лица матери в тот вечер. Домой Валя вернулась поздно. Надеялась, что мать уже спит, но оказалось — ждала ее.

Лишь вошла в комнату, поняла — матери все известно. Днем она случайно наткнулась на Валино направление в больницу. Валя положила его в старый комод в коридорчике, в комод никто из них не заглядывал. А тут матери вдруг что-то в нем понадобилось.

Теперь злополучный листок лежал на столе развернутым. Мать выжидающе смотрела на нее. Будто еще не верила написанному, надеялась, что здесь какая-то ошибка.

Тихо спросила:

— Что же, Валентина, матери ничего не сказала? Враг я тебе?.. Думаешь, я не догадывалась? Давно мое сердце чуяло неладное.

Самым тяжким было то, что мать говорила спокойно. Лучше бы она кричала, проклинала ее. Такое снести было легче. Пошумит и утихнет. Случалось, потом вздыхала: "Рассерчала я вчера. Ты уж, Валентина, старайся, не доводи мать". И все налаживалось. Но когда мать говорила так, тихо, без возмущения, Вале становилось не по себе. Значит, переболело у матери внутри, и не могла она ни кричать, ни ругаться.

Хотелось сказать: "Мое это дело, только мое, и беда моя". Но ничего она не сказала, молчала, глядя в пол. А мать неожиданно поднялась, шагнула к Вале и, заглянув ей в глаза, горячо заговорила:

— Доченька, родная. Да неужели ты верно решилась на это?

Спросила еле слышно и коснулась рукой лежащей на столе бумажки.

— Ведь девочка ты еще совсем… Думают ли они, врачи-то, что дальше с тобой будет?.. Я не допытываюсь, ни про что тебя не спрашиваю, — торопливо говорила мать. — И кто он, знать не хочу.

Вале сделалось жарко. Не помнила, как сказала:

— Ни при чем он тут. Сама я решила…

— Валя, Валюшка, — продолжала мать. — Дочка моя, молить тебя буду… Богом прошу: не делай с собой этого, не калечься смолоду.

Валя схватилась руками за голову. Не в силах была слышать слова матери.

А мать все говорила:

— Доченька, кровинка моя!.. Хочешь, я на колени перед тобой стану, просить буду. Не губи себя. Страх меня берет — а ну, не кончится добром.

Мать и в самом деле будто была готова пасть на колени. Сжала Валину руку в запястье, умоляюще говорила и говорила:

— Да ты не бойся, Валюшечка!.. Вырастим, выкормим. Все я сделаю для тебя. Не пожалею никаких сил. В надомницы уйду, нянчить стану… Не бойся. Ничего не бойся…

— Что ты, мама? — Валя отвернулась к стене. — Одной, значит, как ты, всю жизнь прожить?

— Да не погубишь ты свою жизнь, Валечка. Верь мне, родная. Не кончится жизнь у тебя. Все возьму на себя. Пусть он и бросил тебя — проживем, и еще как!

— Не бросил он меня, никто не бросил! — с отчаянием закричала Валя. — С чего ты…

Силы ее внезапно оставили. Она опустилась на диван. Худенькие плечи затряслись. Прерывая слезы, продолжала:

— Сама я, сама… Никому нет никакого дела, и ты меня не мучь. Не могу по-другому.

Мать села рядом. Сперва молчала, потом, как в детстве, стала осторожно гладить ее по волосам.

— Да ничего, дочка… Не изводись понапрасну. Как решишь, так и будет… Верно, взрослая ты, большая. Есть еще время, и обдумаем вместе. Не сужу я тебя, Валентина, что делать. Сама проглядела. Только как бы лучше. Одна ты у меня, никого больше.

И от этого материнского участия, от ее ласковых слов потеплело на душе у Вали. И снова, как бывало давно, почувствовала она себя маленькой девочкой. Не отрывая рук от лица, опустила голову, уткнулась в колени матери, сквозь высыхающие слезы повторяла:

— Мама, мама!.. Мама…

Но как ни умоляла мать, Валя не изменила своего решения.

Третий месяц уже шел. Давно отцвели тополя. Начали желтеть листья березки в скверике на углу. Лето стояло сухое, изнурительно знойное. Дожди выпадали редко. Вернулась Валя из отпуска. Никуда она не ездила. С утра отправлялась на Острова, забиралась поглубже и сидела на скамейке с книгой в тени старых деревьев.

Подходили к концу сроки, обозначенные в направлении. Слышала Валя от других — торопиться не следует, легче будет. Так поясняли женщины.

А времени все оставалось меньше и меньше, С каждым днем приближался неотвратимый час.

И тут случилось непредвиденное. Она простудилась. Простудилась среди лета и заболела. Свалил ее грипп. Какой-то особенный грипп, с трудным названием. Слегла в постель с высокой температурой. Мать в ту неделю не ходила на работу. Сама осунулась, сделалась не похожей на себя. Врачи боялись, как бы не было осложнения на сердце, не позволяли Вале вставать и ходить.

Одна она знала причину своего тяжелого состояния. Кончился срок ее направления.

Опоздала она все же на пять дней. Ей еще не разрешали выходить на улицу, но как-только осталась одна, собрала что было необходимо, забрала документы и пошла в больницу. Дома оставила записку В конце приписала: "…Прости, мамочка. Иначе поступить не могла". Знала, что огорчит мать, но ей был нужен только Вадим. Раз дала ему слово — надо держать.

Сейчас она с закрытыми глазами вспоминала, как спешила в больницу с чемоданчиком по скользким от опавшей мокрой листвы тротуарам. Тревожно билось сердце, надеялась, покажу больничный листок, уговорю. Ну что такое пять дней!

Толстуха наконец-то оторвалась от окна. Довольная, вся так и сияет. Наступило время обеда. Молоденькая сестра принесла еду и Вале. Без лишнего сказала:

— Сядь, поешь хоть немного. Сил-то сколько потеряла.

Валя послушно взяла тарелку с супом. Есть сперва не хотелось. По аппетит откуда-то взялся. Тарелку с жиденьким супом прикончила, быстро принялась за котлету с макаронами. Котлета была невкусная. Совсем не такая, какие дома готовила мать. Поев, Валя поправила подушку и опять легла. Прикрыла глаза, думала об одном: только бы скорее вырваться отсюда.

Страшила мысль о первой встрече с матерью, когда она придет домой одна. Потом решила: ничего, мать смирится. Вспомнила, как мать старательно шила для маленького "приданое". Подрубала розовую фланель на пеленки, кроила распашонки и подгузнички… Не хотелось Вале на то смотреть, а сказать матери ничего не могла.

Долго она не могла решиться объявить Вадиму, что ей придется рожать, что делать аборт поздно, врачи не разрешают.

Но вот уже не могла дольше молчать, раз он сам не догадывался.

В тот вечер он пришел в девятом часу. Где-то задержался.

— Хорошо, что все-таки пришел, — сказала Валя. — Думала, и не придешь сегодня.

— Обещал же, — пожал он плечами.

И вот случилось то, чего Валя давно ждала. Знала, что это непременно когда-нибудь будет. Ждала и страшилась этого часа.

Вадим набрал в грудь воздуху, выдохнул и сказал:

— Знаешь, Валь? Уезжаю я на стройку. Договорился уже обо всем и заявление подал. Отпускают. Скучно мне тут, а там машины мирового класса.

Сказал и спрятал взгляд, ожидая, что будет. Хорошо, что спрятал. Не видел, как задрожали ее губы. Вот, значит, что. Собиралась она ему сообщить новость, а вышло наоборот.

— Куда? — еле слышно спросила она.

— Набережные Челны. Слышала про такие?.. На стройку автомобильного гиганта… Ты только не думай, Валь. Огляжусь я там и тебя вытащу. Для тебя дела тоже хватит. Там кругом молодежь.

Вот, значит, он какой! Хороший, внимательный ее Вадимчик. Не собирается ее бросать, хотел к себе выписать. И вдруг Валю взорвали эти давно, видно, продуманные им слова. На какой-то миг она почувствовала себя здоровой и свободной. Она тряхнула головой, усмехнулась.

— Вывезешь, не оставишь одну? И на том спасибо. А спросил ты меня: хочу я бросать свою работу, фабрику, маму? Кто я тебе, чтобы за тобой ехать, ну, кто, скажи?

Подхватило ее и понесло. Вылилась наружу вся горечь. Вадим сидел ошеломленный. Ничего он не понимал. Раньше только одно и слышал от нее: люблю, люблю…

— Валь, да ты что?! Я ведь… Ну, если решим, понятно. Мы же с тобой говорили, помнишь?

Ничего она в ту минуту не помнила, но так же внезапно, как вспыхнула, и остыла. Опустилась на диван. Больше на Вадима не глядела. Он почувствовал, что с ней происходит неладное. Подошел, коснулся рукой ее волос и прижал Валину голову к себе. Никогда он так не делал… Валя схватила его за руку. Не было у нее больше злости. Вхмиг куда-то улетучилась. Он, только он один мог сейчас защитить ее от всех бед, успокоить и утешить.

— Вадик, Вадим, — подавив слезы, проговорила она. — Ничего ты не знаешь. Самая я разнесчастная на свете… Сдуру, со злобы это я на тебя… На себя кричать надо.

Не отпуская его руки, торопясь, будто боясь, что он уйдет не дослушав, рассказала, как ходила в поликлинику, уговаривала врачей, билась в бессилии.

Потом оставила его руку и спросила:

— Что же делать, Вадим? Что теперь делать?

Он как-то весь съежился, отчужденно проронил:

— А я откуда знаю, что теперь делать… Сама же ты говорила: успеется, не беспокойся.

— Да я же болела, а теперь прошли все сроки.

Он стоял, повернувшись к ней спиной. Засунул руки в карманы брюк и смотрел в окно. Помолчав, глухо сказал:

— Что я могу?..

В этих его словах послышалось ей то, что теперь твердила она про себя, о чем и раньше думала. Одной ей за все отвечать, одной.

Как-то неуверенно Вадим все-таки спросил:

— Может быть, мне не ехать?

И, повернувшись к ней, посмотрел так, словно говорил: "Хочешь, останусь, но чем я могу тебе помочь, ну чем?"

— Твое дело, — ответила Валя. — Собрался — поезжай.

Он сел рядом с ней на диван. Теперь молчали оба. Нет, не мог он ее ничем утешить. Знала это она не хуже его.

Спросила:

— Когда едешь?

Не поднимая головы, он пробормотал:

— Послезавтра. Билеты уже есть. Не один я, с парнями.

Валя встала. Ноги были словно ватными, она еле держалась.

— Счастливо, — проговорила она.

Не зная, как это принимать, Вадим сказал:

— Я тебе напишу. Сразу напишу.

— Иди, — сказала она. — Мама скоро вернется.

Вадим тоже поднялся с дивана. Она не смотрела в его сторону и опять услышала:

— Ва-аль, ты не думай…

Резко обернулась и почти крикнула:

— Что мне не думать, ну что, что?!

Он не знал, что отвечать, а она с внезапно явившимся спокойствием отрезала:

— Уходи, Вадим.

Ссутулясь, он пошел к двери.

Первым порывом Вали было бежать за ним, догнать на лестнице, схватить за руку: "Постой, не уходи!.. Как же я одна-то? Как мне жить теперь?" Но она не побежала, сдержалась и решила — будь что будет, а из сердца вычеркну.

3

Проснулась Валя от знакомого возгласа:

— Мамочки, приготовиться!.. Везем, везем!.. Кормить!.. Всем кормить!

Подумалось: неужели и к ней пристанут опять?.. Неужели не отстали, не поняли?!

Валя снова завернулась с головой в простыню и замерла без движения.

Скоро услышала, вернее почувствовала — кто-то подошел к ее койке. Она лежала не шелохнувшись, отвернувшись к стене. Тот, кто подошел, осторожно положил руку на ее плечо, прикрытое простыней. Валя стиснула зубы.

— Ну, ну, успокойся, — произнес мягкий женский голос.

Нет, это не был голос ни молодой, ни той шумной сестры. Послышалось — к койке подвинули табуретку. Потом рука осторожно и настойчиво старалась поднять простыню с Валиной головы, но Валя вцепилась в нее изо всех сил.

— Ну что ты, ну что?.. Душно же. Дышать тебе нечем. Не бойся. Давай поговорим.

Скорее из любопытства, Валя открыла лицо. Против нее на табуретке сидела женщина с худощавым лицом.

— Знаю, все знаю, — немного певуче и так тихо, что слышала только одна Валя, сказала женщина в белой шапочке.

Это была доктор, та самая, голос которой Валя слышала утром, когда в палате говорили о ней.

— Что вам надо? — процедила Валя сквозь зубы. — Я ведь, кажется, уже все сказала. Не старайтесь, не уговорите.

— А я пришла не уговаривать, — не обратив внимания на ее грубость, продолжала докторша. — Тебя как, Валентиной зовут?

— Зачем вам?

— Как же говорить без имени, Валя! Меня, например, зовут Вера Акимовна.

Валя упорно молчала.

— Знаю, что ты одинока, — снова заговорила Вера Акимовна. — У тебя мама есть. Она ждет тебя дома. Не одну ждет — с внуком. Сказали ей, что родила ты легко. Ребеночек хороший, и ты здорова.

— Напрасно ждет, — отрезала Валя.

— Понимаю, но бывает, что и никто не ждет, а они не отказываются.

Что ей до других?! Валя старалась не глядеть на докторшу. И опять упрямо:

— Зря вы, зря слова тратите.

— А маму свою тебе не жалко?

— Мать тут ни при чем. Не возьму!.. Сказала ведь… Что еще от меня надо?..

— А ты не злись, Валентина. Не возьмешь ребенка — твое дело. Оформим юридически, и уйдешь домой. А сейчас не злись. Ты еще слабая, и нервничать тебе вредно. Молоко горьким сделается.

— Незачем мне оно.

— Тебе не нужно — нам необходимо.

— Как это вам?

— Научим цедить, и твоему же ребенку пойдет.

— Не надо мне его.

— Значит, окончательно решила?

— Окончательно, — сказала Валя.

— Хорошо. — Докторша поднялась с табуретки. — Больше об этом говорить не будем. Теперь у меня к тебе вопрос: хочешь, чтобы ребенок твой выжил?

Валя молчала, ждала.

— Я тебя спрашиваю, Валя, хочешь, чтобы твой ребенок… Ну пусть не твой — наш, — хочешь, чтобы он выжил? Согласна ты нам помочь?

— Что вы еще от меня хотите, что вы мучаете меня?

— Ты должна его покормить. Один раз. Всего одни раз, и все. Сейчас же, немедленно.

— Не стану!.. — глухо, будто простонала, Валя.

— Он в тяжелом положении, Валентина. Он может умереть. А если и выживет — будет хиленьким.

— Неправда!

Валя почти крикнула. Конечно же, ее обманывали. Хотели заставить. Но перед собой она увидела глаза пожилой женщины. Глаза, которые не могли лгать.

А докторша сдержанно продолжала:

— Он даже наверно выживет. Мы постараемся. Нам это в десятки раз труднее, чем тебе, но мы сделаем что можем, и ты его никогда не увидишь. Но разве тебе не хочется, чтобы он вырос здоровым?

Валя резко повернулась, уткнула лицо в подушку. Вера Акимовна все еще стояла возле ее койки. И тогда Валя опять метнулась в постели, скинула простыню и с решительным отчаяньем проговорила:

— Давайте, раз вам это так надо.

Новорожденного принесли удивительно быстро. Он не кричал, наверное еще спал. Сестра приблизила его к Валиной груди. Вера Акимовна опять оказалась рядом. Валя зажмурила глаза. Тяжеленькое, перепеленатое существо дали ей в руки. Валя его не видела, не хотела видеть. Лишь слегка приоткрыла щели глаз. Сквозь опущенные ресницы расплывалось красненькое пятнышко. Мягкими губами новорожденный ухватился за ее сосок и неожиданно засосал так жадно, будто делал это уже не впервые. Валя слышала его почмокивание и чувствовала какое-то необъяснимое облегчение и вдруг пришедший покой.

Через несколько минут сестра сказала:

— Теперь другую грудь, мамаша.

Ребенка переложили, и он как ни в чем не бывало принялся высасывать молоко из другой груди. Каким же он оказался ненасытным. Но другую грудь он сосал недолго и скоро оставил сосок, откинув головку.

И тут Валю внезапно охватила тревога. А вдруг ее обманули и сунули ей чужого ребенка? Может быть, такого, чья мать сейчас не могла кормить. Эта нелепая мысль заставила ее открыть глаза в тот самый момент, когда она уже должна была передать новорожденного в руки сестры.

Тому, что произошло дальше, стала свидетелем вся палата — освободившиеся от своих младенцев матери, сестры и доктор Вера Акимовна.

— Вадим!.. Вадим!.. — не помня себя, закричала Валя.

До чего же был похож на него этот крохотный человечек, с обмотанной, как у матрешки, головой. Никогда бы она не поверила, что бывает этакое сходство с отцом у новорожденного. У него был нос Вадима, рот и даже лобик.

Сестра еще не успела принять у Вали ребенка, и Валя теперь прижимала его к себе и, совсем не обращая внимания ни на кого, жарко шептала:

— Мой, мой!.. Родной, милый!.. Никому не отдам ни за что. Мой, только мой!

И вот она опять дома.

Теперь они здесь втроем. Втроем, вопреки всему тому, что решила про себя Валя. Они живут втроем: Валентина, ее мама и Малышок. Малышок — так она назвала его про себя, когда еще кормила на больничной койке, — и так же стали называть с того дня, когда мать привезла их домой. И такой была мать в тот день серьезной, сосредоточенной и счастливой. Приняла из рук сестры завернутого в одеяло Малышка и осторожно понесла на руках впереди Вали. Пакет с ним был таким большим, что, казалось, ребенка там не сразу и найдешь. Уложенный в конверт, он спал в своей пуховой постели и первый раз дышал воздухом улицы.

Пока ехали домой в такси, пока поднимались по лестнице, Вале все думалось: как же она будет жить дальше? Как потекут теперь ее, уже материнские, дни?

В комнате увидела — диван потеснился, и у стены стояла аккуратно застеленная, видно у кого-то перекупленная, но еще хорошая кроватка с ножками на колесиках. На кухне на табуретке невероятного размера эмалированный таз — купать маленького. Мать обо всем позаботилась. Сколько ей это стоило хлопот! Если бы мать знала обо всем, что происходило в палате!

Валя взглянула на кроватку. Пакет с маленьким уже лежал в кроватке, где ему было суждено расти. И внезапно ей сделалось страшно. Не будь его в кроватке, если бы он остался там?.. Если бы сына нельзя было вернуть?!

Шли дни. Малышок беспрестанно требовал к себе внимания.

Про фабрику, про девчат Валя сейчас не вспоминала. Работать там больше не собиралась. Пусть ее там забудут, и она забудет про всех.

Но фабрика напомнила о себе сама.

Первой к ним в гости пришла Юлия Федоровна. Она без лишних разговоров поздравила Валю и вручила ей две пары веселеньких, в мелких цветочках, ползунков.

На другой день к вечеру в квартиру позвонили. Малышок спал. Мать хлопотала на кухне. Валя пошла отворять двери и, раскрыв их, ахнула. На площадке стояли Маргарита Горошко и Томка Никитина, а перед ними новенькая детская белая коляска с верхом. Маргарита еще держала в руках что-то завернутое в бумагу, похожее на коробку конфет. У обеих был смущенный и немного растерянный вид.

— Можно к тебе? — спросила Тома.

— Входите, чего же…

Они вкатили коляску и вошли сами. Сразу же Маргарита чуть торжественно произнесла:

— Это тебе фабком и от девчат-комсомолок… И это тоже тебе. — Маргарита торопливо развернула свою ношу. — Книга "Детское питание". Нужная вещь. У меня сестра по такой книге кормила.

— Тут все по науке, — вставила Томка.

Вошла мать, поздоровалась с девушками, пригласила в комнату. Вкатили туда и коляску. Валиной матери коляска понравилась.

Потом девушкам показали спящего Малышка.

— Хорошенький, — сказала Маргарита.

Томка замахала руками:

— Чур-чур!.. Надо говорить — уродец… Моя бабушка всегда так говорила. Чтобы не сглазить. Тогда и вырастет красивенький.

Но это было еще не все.

Дня через два утром, когда матери дома не было, явилась Лера Тараканенко. Вот уж кого Валя не ожидала сейчас видеть, так это Леру. Отворив дверь, Валя не знала, что ей и делать. Лера тоже какие-то секунды молчала, потом, поборов нерешительность, сказала:

— Здравствуй. Я на минутку. Пустишь?

На ней была модная шляпка с полями, из-под которой на плечи падали длинные прямые волосы. В руках Лера держала большой бесформенный пакет.

— Заходи, пожалуйста.

Лера вошла и остановилась в коридорчике, не смея пойти дальше.

— Я вот тебе тут… Не тебе — маленькому…

Она было хотела развернуть пакет, но Валя сказала:

— Не спеши. Раздевайся.

— Можно?

— Да что ты, в самом деле, — не выдержала Валя.

Лера вздохнула свободней и развернула пакет. В нем оказался желтый плюшевый мишка.

— Твоему, — сказала Лера.

— Господи! — воскликнула Валя. — Куда же ему! Он еще и побрякушек не понимает, сам меньше этого…

— Ничего, — заспешила Лера. — Мишка подождет, а твой вырастет. Я думала-думала, что принести?

— Спасибо. Ничего бы не надо.

— Ну да! Скажешь.

Пошли в комнату. Лера с любопытством поглядывала в сторону прикрытой марлей кроватки. Тихо спросила:

— Спит?

— Спит.

— Можно посмотреть?

Подошли к кроватке. Лера шла тихо, на цыпочках и говорила шепотом. Валя сдвинула марлевую накидку Малышок спал, смешно поджав губы.

Лера с какой-то робостью и нескрываемым любопытством разглядывала Валиного сына, а та исподволь наблюдала за ней. Узнает ли? Увидит ли Лера, что похож на Вадима? Если и увидит — не скажет. Лера тихо спросила:

— Как зовут?

— Малышок пока, — рассмеялась Валя.

— А вообще-то?..

— Не знаю. Еще не придумала.

Валя снова прикрыла кроватку спящего, и они обе отошли.

— Молодец ты, Валька, — решительно выпалила Лера. — Знаешь, ты, может, и не поверишь, но я бы так же поступила.

Валя не отвечала. Даже самой близкой подруге теперь не сказала бы, что происходило с ней в больнице. Помолчав, спросила:

— А ты-то как живешь?

Та непонятно улыбнулась, пожала плечами.

— Какая у меня жизнь, Валя… Сама знаешь. — Вздохнув, добавила: — Я решила — никого мне не надо. Ну их всех, дармолюбов. К тебе шла — хотела захватить бутылочку портвейна, да ведь тебе нельзя сейчас.

— Нельзя.

Валя улыбнулась. С чего это Лера Тараканенкс заговорила с ней так открыто? Раньше все скрытничала. Но ведь то было раньше. Теперь уже казалось — давно.

О том, как Валя решила назвать сына, мать ее не спрашивала. Валя даже удивлялась тому, но сама разговора не заводила. И все-таки пришел день. Прошли все сроки. Нужно было идти в загс, регистрировать новорожденного. Тогда мать и спросила:

— Как же назовем-то, решила ты?

Валя взглянула на мать. Конечно, про себя та уже перебрала десятки имен, но Вале ничего не говорила, все ждала и догадывалась, что Валя уже придумала для сына имя. И Валя сказала:

— Вадимом будут звать. Вот так.

Пришла осень. Ветреная и студеная. В садике неподалеку от дома Валя находила заветрие, ставила коляску против себя, усаживалась на скамейку и читала. Как-то она подумала, что, если бы не Вадимушка, она бы, наверно, не прочитала столько интересных книг.

На работу она не спешила. Валина мать не соглашалась отдавать Малышка в ясли и требовала, чтобы Валя побыла с ним подольше.

О Вадиме старшем Валя вспоминала редко. Он не подавал о себе вестей. Иногда ей припоминалось его лицо, глаза и такая не похожая ни на чью улыбка, по и вспомнить их она не могла. Вадимовы черты вытеснялись из памяти Вадимчиком маленьким. Он уже умел улыбаться.

Был холодный день. Валя забрела в глубину скверика к глухой стене дома, где кончалась дорожка. Коляску поставила так, чтобы на нее падали лучи солнца и согревали спящего Малышка. Подняв воротник пальто, уткнулась в книгу. Народу в этот час в садике было совсем мало. Погруженная в чтение, она не сразу почувствовала, что кто-то подошел к ней и смотрит на нее.

Подняв голову, вздрогнула. На дорожке стоял Вадим. Он был в той же знакомой куртке и, как всегда, без кепки. Руки держал за спиной.

Их взгляды встретились. Вадим смотрел на нее опасливо, не решаясь подойти, ждал. Наконец сказал:

— Здравствуй, Валя.

— Здравствуй, Вадим.

Он подошел ближе. Она захлопнула книгу, положила рядом с собой и протянула ему руку. Пожатие было обыкновенным, ничего не значащим.

— Ты что, в отпуск? — спросила. Валя.

Спросила так, будто они были лишь знакомыми и теперь случайно встретились.

— В командировку, на три дня, — ответил Вадим.

Кивнула: понятно.

— Твой? — Вадим мотнул головой в сторону коляски.

— Мой, а чей же? — пожала плечами Валя.

— Можно посмотреть?

— Посмотри…

Так бы она ответила и любому другому, кто бы захотел взглянуть на ее сына. Приподнялась со скамьи, заглянула в коляску и, убедившись, что ребенок спит, снова села. Пусть смотрит один.

Вадим вплотную подошел к коляске. Ни он, ни Валя не произносили ни слова. Она опять взялась за книгу, будто собралась читать.

Молчали долго, потом он спросил:

— Как зовут?

Он выжидающе глядел на Валю, а она, как он казалось, спокойно выдержала его взгляд. Могла ответить: "А не все ли тебе равно?", но неожиданно сказала:

— Вадимом.

Он, наверно, подумал, что Валя смеется над ним. Весь как-то напрягся. Не выдержав, переспросил:

— Правда?

Она пожала плечами: "Не хочешь — не верь".

А Вадим все стоял и смотрел на ребенка. Валя зачем-то встала и поправила одеяльце.

Вадим нерешительно сел рядом, потом спросил:

— Чего же ты не написала? Адрес у тебя был.

Она не ответила. Снова пожала плечами. В свою очередь спросила, и опять будто как у постороннего:

— Как там живешь?

— В общем нормально. Работаю на промышленных холодильных установках. Заново все пришлось постигать.

— А бокс как?

— В общежитии у нас ребята занимаются. Ну, и я так, иногда, балуюсь… К весне обещают комнату. Семейным квартиры дают…

Молчали.

— Я был на фабрике, мне сказали, что ты дома, — после долгой паузы проговорил Вадим.

Он взял книгу с ее колен, спросил:

— Интересная?

Она опять не ответила. Сидела не шелохнувшись, смотрела на рыжие листики на дорожке.

И вдруг ее испугало. Что, если Вадим сейчас уйдет и ничего не скажет? Она пыталась уверить себя, что он ей безразличен… Но почему же тогда вся дрожит оттого, что он сидит рядом, почему боится, что он уйдет?

Превозмогла себя, встала и сказала:

— Нам пора.

Забрала книгу из его рук и положила в коляску.

Вадим тоже поднялся.

— Можно, я провожу вас?

— Ни к чему. Мы спешим.

И, кивнув ему, тронула коляску с места. Чуть сипели колеса, оставляя на песке узкий двойной след. Она катила коляску и думала о том, что, если Вадим пойдет рядом, она не будет знать, что делать. Уже у самого выхода из сада Вале захотелось обернуться. Но она пересилила себя. Ни за что! Ни за что… Он, наверное, смотрит. А если не смотрит?.. Ушел. И она обернулась.

Вадим все еще стоял на прежнем месте у скамьи и смотрел им вслед.

1972

Content

Минчковский Аркадий Миронович Небо за стёклами [сборник]

ОТ АВТОРА

МЫ ЕЩЁ ВСТРЕТИМСЯ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

НЕБО ЗА СТЕКЛАМИ

СТРАННЫЕ ВЗРОСЛЫЕ

Глава 1 СЛУЧАЙНОЕ ЗНАКОМСТВО

Глава 2 КВАРТИРА № 77

Глава 3 И ОПЯТЬ ВСТРЕЧА

Глава 4 НАЧАЛО РОМАНА

Глава 5 ОДНО НЕОСТОРОЖНОЕ СЛОВО

Глава 6 НЕМНОГО ЖИТЕЙСКОГО

Глава 7 ЗДРАВСТВУЙТЕ, МЫ ПРИШЛИ

Глава 8 ЕЩЕ ОДНО ОБЪЯСНЕНИЕ

Глава 9 БЫТЬ ИЛИ НЕ БЫТЬ?

Глава 10 ЗДРАВСТВУЙТЕ, Я ЖУЛЬЕТТА!

Глава 11 ТАКОГО ЕЩЁ НЕ СЛУЧАЛОСЬ

Глава 12 ГЛАВА, НЕ ИМЕЮЩАЯ БОЛЬШОГО ЗНАЧЕНИЯ

Глава 13 ТОЛИК

Глава 14 СНОВА ОГОРЧЕНИЯ

Глава 15 КАК ЖЕ С ТОБОЙ БЫТЬ?

Глава 16 ДЛЯ ОБЩЕЙ ПОЛЬЗЫ

Глава 17 СТРАННЫЕ ВЗРОСЛЫЕ

Глава 18 ДОБРЫЕ И ЗЛЫЕ

Глава 19 ДЕЛА БОЛЬШИЕ И МАЛЫЕ

Глава 20 БОЙКАЯ ОБЩЕСТВЕННИЦА

Глава 21 УКРОЩЕНИЕ СТРОПТИВОЙ

Глава 22 ТОНЯ ИСПРАВЛЯЕТСЯ

Глава 23 ДО СВИДАНЬЯ, МАМА С ПАПОЙ!

Глава 24 ПРОПАВШЕЕ СОКРОВИЩЕ

Глава 25 КТО ВИНОВАТ?

Глава 26 ШЕЛ ПО УЛИЦЕ МАЛЮТКА

Глава 27 БЛИЗИТСЯ ЗАВЕРШЕНИЕ СОБЫТИЙ

Глава 28 ПОРА И РАССТАВАТЬСЯ

ТРЕТИЙ ЛИШНИЙ