Абуков Камал Ибрагимович

Я виноват, Марьям

1

Я здоров и молод. Мои товарищи считают, что я преуспел в жизни по всем линиям. До сегодняшнего дня я слыл счастливчиком. Все было у меня: интересная работа, любимый сынишка, красивая жена, благоустроенная городская квартира.

Я очень занят, я всегда был занят — работа забирала так много сил, что на раздумья не оставалось времени. Я вечно спешил, вечно не успевал сделать всего, что хотелось. У меня не было времени анализировать свою жизнь, у меня, казалось, даже не было времени, чтоб ответить себе на один-единственный вопрос, который всегда меня мучил подспудно: «Почему мне так плохо, так буднично и бесприютно в моем благополучном доме?»

Сейчас, когда я блуждаю по пустому спящему городу, когда со всех сторон окружает меня молчание, когда впереди целая ночь, бесконечная и неизвестная, как Млечный Путь, я найду время, я все припомню. Все!

Три огромные белолистки росли возле нашего аула. Они стерегли его с трех сторон, а с четвертой — бежала по камешкам чистая речка. Аксакалы утверждали, что эти белоголовые, седые тополя — ровесники нашего аула. В дни радости и веселья их ветви, словно руки, весело хлопали зелеными ладошами листьев. В дни тревог и горестей они высоко поднимали свои головы и замирали неподвижно, словно отлитые из стали, и днем и ночью готовые заслонить людей от беды.

Тот великан, что рос с западной стороны аула, повидал много людского горя: дерево росло на тропинке, ведущей к кладбищу. Капли дождя на его листьях и струйки талого снега на его голых ветвях мне всегда казались слезами. Всех умерших проносили мимо тополя, и, наверно, от горя засохла его верхушка.

Страж на востоке ограждал аул от суровых ветров, по народному поверью, приносящих с собой беду. Его крона была широкой и плотной, все удары ветра, все бури обрушивались на бело-зеленый шатер листьев и затихали в нем, теряя свою злость и силу.

На северной стороне всем, кто шел в аул с добрым сердцем, на краю дороги, все насквозь просвеченное солнцем, улыбалось третье дерево. А если случалось, кто шел в аул с черными мыслями, солнечные лучи гасли в его ветвях и дерево строго хмурилось. Каждый, кто уходил из аула, перед дальней дорогой приходил помолчать под его благословенной кроной.

Когда я первый раз бежал от своего горя, ноги привели меня к этому дереву. Мне показалось тогда, что оно наклонилось, погладило меня по голове и мудро прошептало: «Молод ты, зелен для таких испытаний, сынок, жизнь прожить — не поле перейти… Но ничего — время залечит твою рану. Иди, сынок, иди, ты еще ничего не видел, а земля такая большая… Еще будешь счастлив, сынок!»

Через много лет, когда я вернулся в родной аул, дерево было срублено. Оно больше не осеняло дорогу в аул своей могучей, пронизанной солнцем зеленой говорящей кроной. Все было пусто и голо вокруг… Дорогу в аул стерег черный, обугленный пень, стерегла, казалось, сама смерть. Я задохнулся от возмущения, я не поверил своим глазам.

Кто позволил погубить красоту и мудрость? Чья рука поднялась? Чей топор вонзился в могучее живое тело? Неужели никто не заступился за великана, который каждому был другом? Где же был народ?

Мой голос бессильно погас, ярость сменилась стыдом.

Я вспомнил Марьям… Я вдруг увидел, как бьется тоненькая, голубоглазая девочка, как бьется в жестоких руках своих похитителей, как зовет на помощь: «Джемал, Джемал, люди, по-мо-ги-те!!!»

Но никого не докричалась она, даже меня, даже меня, своего любимого.

Я гладил обугленный пень и клялся вырастить на его месте новое дерево. Тогда мне казалось, что это хоть как-то заменит утрату.

Но я не посадил нового дерева. Я только собирался, все собирался столько лет подряд… А годы шли, и боль утихла, и я уже привык въезжать в родной аул по пыльной, выжженной солнцем дороге, не осененной живой, зеленой кроной.

Я не сказал, что все три дерева были срублены, срублены одной рукой.

Белолистые великаны были гордостью аула, без них кажется он теперь беззащитным, безликим. И небо над аулом бесцветное, и речка обмелела… И песен меньше, и сказок. А может, мне все это кажется, потому что я стал взрослым?

Вокруг моей души тоже вырублены деревья; теперь она голая, как обугленный пень.

Мне нужен человек, который может слушать меня не перебивая. Я не хочу, я не должен, я не могу больше молчать! Я расскажу о Марьям, о себе, о тех днях, когда могучие белолистки охраняли наш аул, и душа моя была наполнена счастливым светом. Мне нужен человек, который может слушать меня не перебивая.

2

Школа в тот далекий год готовилась к ноябрьскому празднику. В Доме культуры должен был состояться концерт художественной самодеятельности школьников. Я — член комсомольского комитета, культсектор, был ответствен за концерт и очень гордился этим поручением.

По вечерам я все время пропадал на репетициях, много у нас в школе было певцов и танцоров, у каждого класса — свои артисты.

Я вошел в зал, на сцене стояла группа девочек, одна из них пела:

Пока я ходить умею,

Пока я глядеть умею,

Пока я дышать умею,

Я буду идти вперед…

Она пела как-то особенно, будто разговаривая с собой, раздумывая, советуясь и клянясь.

И дождь, и ветер,

И звезд ночной полет,

Меня мое сердце

В тревожную даль зовет.

Подхватил хор девичьих голосов. Никогда я еще не слышал, чтобы так красиво и слаженно пели у нас в школе.

Забота у нас такая,

Забота наша простая,

Была бы страна родная

И нету других забот, —

зазвенел опять голос, и я почувствовал, как у меня защипало глаза.

Я засмотрелся на поющую, голубоглазую, с волосами цвета майского меда. Не по годам высокая и стройная, она выделялась среди своих одноклассниц.

Я смотрел на нее так долго, так пристально, что девочка смутилась и замолчала.

— Ты чего, Марьям? Девочки, подскажите ей, как дальше, — сказал старший пионервожатый. Смущение Марьям передалось и мне.

— Ну, ну, давайте, давайте, — сказал я вожатому и хотел улизнуть из зала.

— Ты не послушаешь, как Марьям поет «Ласточку»? — удивился вожатый. — Надо же решить, какие номера покажем народу. Надо отобрать лучшие сольные и хореографические партии, — важно, как завзятый театрал, проговорил мой товарищ. Я тогда еще не понимал, что значит «сольные и хореографические партии», но смолчал.

Я остался в зале, сел рядом с вожатым и стал слушать Марьям.

Ушел я в тот вечер из школы, как потерянный, хотя сам себе ни в чем не признался. Все недоумевал, как же я до сих пор не замечал Марьям? Теперь мне казалось, что в школе только она одна и есть.

* * *

Очень осторожно, боясь даже самого себя, я стал интересоваться всем, что касалось Марьям. Училась она хорошо, только по русскому письменному отставала, как и большинство ее одноклассников. Вот я и высказался провести у них показательный сбор, посвященный русской литературе. «Это ей поможет», — наивно, думал я.

Готовился к сбору, словно диссертацию защищать собирался!

Настал день, который, казалось, должен был «все решить». Что «решить» — я и сам не знал.

Сапоги я начистил так, что видел в них собственное отражение. Брюки выгладил под матрацем. Все было хорошо, только вихор меня подводил: как у неумелого косаря остается на пашне огрех, так на моей макушке торчали волосы. Я их водой, и слюной смачивал, ничего не помогло!

Мой друг Юсуп удивился моим приготовлениям и пошутил:

— Ты что, на свадьбу идешь или на булка[1]? А может, влюбился? Озорно подмигнув, спросил он, — признайся, а?

— Нет, нет, — поспешил я его разубедить, — какая может быть любовь? Ты что, разве не знаешь, что я иду приводить показательный сбор? Не могу же я выглядеть кое-как.

Замечания Юсупа насторожили меня.

Любовь у нас в школе была запрещена, все связанное с этим чувством считалось страшным и постыдным. Да, любовь у нас осуждалась как что-то преступное, за что надо судить немедленно и жестоко наказывать.

Свое чувство к Марьям я бы никогда не решился назвать любовью. Просто мне необходимо было каждый день хоть разок, хоть издали взглянуть на нее, встретиться взглядом, улыбнуться, получить заряд бодрости на целый день, ведь у меня было столько дел!

Мы учились в разных сменах, но она почему-то всегда приходила в школу пораньше. Уходя домой, я часто сталкивался с ней в коридоре или в школьном дворе. Я никогда не решался поздороваться с ней, обходил молча, видя только маленькие ступни ее ног, обутые в красные расшитые чувяки. Но пройдя, не мог удержаться, чтобы не обернуться, не посмотреть ей вслед. Марьям тоже на секунду поворачивала голову, наши взгляды всегда успевали встретиться…

Но о чувствах своих я ей никогда не говорил. Зачем? Меня бы обвинили во всех смертных грехах и исключили бы из комсомола. Несомненно. А комсомол был моей жизнью.

В тот день, когда я впервые прижал билет к груди, я почувствовал себя справедливым и сильным. В райкоме билеты нам вручили поздно, и, пока я с товарищами добирался до проезжей дороги, уже совсем стемнело. Голосуем — никто не берет. Пришлось нам до аула километров 15 пешком топать. А время было осеннее, грязь по колено. «Шофера не знают, что у меня на груди спрятан комсомольский билет, иначе не проезжали бы», — уверенно думал я.

В тот вечер я мог бы пешком пройти всю землю и не устать. Я тогда был твердо уверен, что нет препятствий, которые бы не преодолел. Я вытаскивал ноги, которые увязали в грязи, и смеялся от радости.

Когда я шел в школу на тот злополучный сбор, думал только об одном, чтоб себя чем-нибудь не выдать. Я хорошо помнил случай с Гюльзахрой. Вот что с ней произошло: по оплошности посредницы, безвинное ее письмецо соученику попало в руки к учителю. Он прочел его вслух перед классом, читал с нехорошей улыбкой, бесстыдно комментируя. Бедная девочка сидела, закрыв лицо руками, только плечи дрожали. А потом встала и с рыданием выбежала из класса и больше не вернулась в школу, а была отличницей.

«Ничего, я буду говорить только по существу», — решил я. Открыл двери в класс и рявкнул:

— Здрасьте! — Прошел к доске и сразу, не отрывая от стола глаз, приступил к делу. — Вот Михаил Александрович Шолохов в своем замечательном романе «Разгром», — смело начал я. Вдруг услыхал хихиканье, и тоненький голосок с передней парты удивленно спросил:

— А разве «Разгром» не Фадеев написал?

— Конечно, Фадеев, — смутился я.

— А ты сказал, что Шолохов, — прыснула в ладонь девочка.

— Конечно, Александр Фадеев, — подтвердил я, и вдруг, холодея, почувствовал, что все, все забыл. Я задыхался от ненависти к себе: зачем мне пришла в голову мысль об этом злополучном сборе, зачем я сделал из себя посмешище?

Быть может, я и преувеличивал?

* * *

Я только потом узнал, что в этот день Марьям в школе вовсе не было. Не пришла она и на следующий и на третий день. Все это время, как бы невзначай, каждый раз выдумывая себе какое-то неотложное дело, ходил я по улице, мимо дома, где жила Марьям.

Во дворе у них бегал буйволенок, паслись куры, лаяла собака. Марьям нигде не было видно. Мне казалось, что опустела школа, обезлюдел аул, что вокруг меня пустыня… Я удивлялся и говорил себе: «Смотри, сколько вокруг людей, почему тебе кажется, что аул вымер?» Но чувство это не проходило — чувство тайного, еще никогда мною не испытанного одиночества. Не помню, в какой раз я проходил в тот день мимо дома Марьям, когда ко мне вдруг подошла ее подруга.

— Марьям болеет, хочет читать, нет ли у тебя чего-нибудь?

— Посмотрю, — сказал я сухо, — будет что, завтра в школу принесу. А сейчас мне некогда, занят, — махнул я рукой и с суровым видом зашагал к школе. Я умерил свой шаг, потому что мне хотелось бежать сломя голову, кричать, прыгать и смеяться! Дойдя до школы, я повернул домой, недоуменно себя спрашивая: «Почему Марьям обратилась с этой просьбой ни к кому-нибудь другому, а именно ко мне? А?! Ко мне?! Значит…» — Что значит, я не договорил и вихрем ворвался в дом.

— Иди, сынок, обедать, — позвала мать. Но разве мне было до еды? Я стал перебирать свои книги, потом, так и оставив на столе стынуть шурпу, побежал к Юсупу: у него дома было очень много книг. Но у Юсупа я тоже ничего подходящего не нашел и вернулся домой. И снова, уже в который раз, стал перебирать свою скудную библиотеку, сваленную в углу прямо на полу. Остановился на «Встречах в тайге» Арсеньева. Это была первая русская книга, которую прочел я сам. Она была мне особенно дорога. На обложке я написал: «Хотя начинаешь ты с такой тоненькой книжки, желаю тебе перейти к большим, большим книгам. Желаю, чтобы все твои мечты осуществились», — надпись сделал на русском языке и, может быть, с ошибками.

Побежал в школу, постучал в класс, вызвал подружку Марьям и молча вручил ей книгу. А сам, ничего вокруг не замечая, пошел в лес.

3

Моя любовь, моя тайна не давала мне покоя, ноша эта для меня была непосильна. Я боялся, что не выдержу и она сыграет со много злую шутку. Вот и решил часть тяжести переложить на другие плечи.

С тех пор, как себя помню, Юсуп был мне другом. Мы родились в одном месяце, Юсуп был на два дня старше, но он гордился этими двумя лишними днями так, словно это было два года. Хоть на два дня, но все-таки он был старше, и я, скрепя сердце, должен был почитать его за старшего.

Моя мама утверждала, что я начал разговаривать раньше Юсупа, а его говорила, что Юсуп стал раньше меня ходить. Дальнейшая наша жизнь показала, что все это верно. Юсуп пошел по земле раньше меня недаром — сейчас он геолог. А я — человек пишущий.

По пыльным аульским улочкам мы скакали с Юсупом верхом на палочках, вместе, словно гранаты, метали в «немцев» кукурузные кочерыжки, вместе мы начали учить азбуку, вместе одолели ее, прочитав вывеску на воротах самого большого дома в нашем ауле. «Кол-хо-з-ми-лли-онер», — прочли мы крупные оранжевые, размытые дождями буквы на темно-розовом фанерном щите, приколоченном к воротам.

Вместе с Юсупом мы пошли учиться в первый класс и вот уже девять лет сидели за одной партой, хотя характеры у нас были совершенно разные.

Он любил стрелять из рогаток в птиц, особенно доставалось воробьям. Я всегда их подбирал и лечил, а когда, дернув ножками, они умирали у меня на ладони, я тайно от Юсупа, боясь его насмешек, хоронил их и, случалось, плакал.

Отец Юсупа был учителем. Они жили лучше нас, колхозников, у них всегда был хлеб, были деньги. Родители баловали Юсупа, он был единственным сыном, три его младшие сестренки в расчет не принимались.

В нашем Доме культуры часто крутили кино. Мы, мальчишки, готовы были на любые, самые рискованные ухищрения, чтобы проникнуть в зал. Когда у нас ничего не выходило, мы сидели под закрытыми окнами и чутко слушали слабо доносившиеся звуки фильма, что сиял в недоступном темном кинозале. Потом кто-то из нас придумал подбирать использованные билеты и подклеивать к ним кусочки контрольных талонов. Перед самым сеансом в суматохе мы проскальзывали по этим тщательно подклеенным билетам в зал.

Но скоро дотошный контролер Магомед, удивленный, откуда мы находим деньги на каждый сеанс, стал рассматривать билеты внимательно на свет и открыл наш секрет.

Дома у нас никогда не бывало денег. В кино я никогда не попадал бы, если бы не Юсуп. Значит, жизнь потеряла бы для меня тогда свою радость.

Юсуп не любил вечерами сидеть в кругу семьи, в обществе сестер и матери. «Мужчина по вечерам должен гулять, а не держаться за материнский подол», — любил он говорить. Он требовал у родителей деньги на каждый новый фильм. Но мужественно пропускал одну картину, чтоб на следующую пойти со мной вместе. Я был очень благодарен за это Юсупу.

В последнее время я охладел к товарищу: мне было не до него. Мысли о Марьям так захватили меня, так заполнили, что я не нуждался ни в чьем обществе. Каждую свободную минуту мне хотелось быть одному. Но когда чувство переполнило до краев мое сердце и ум, чтобы не расплескать его, не пролить перед чужими любопытными глазами, я бросился под верную защиту нашей мальчишечьей дружбы.

Когда я вошел во двор Юсупа, он рубил очень твердую ветку сведены. Я прекрасно помнил эту ветку: мы привезли ее в последнюю нашу поездку в лес, месяц тому назад. Сейчас он никак не мог ее перерубить и злился. Чем сильнее злился, тем слабее были его удары.

— Крепкая, как железо, — сочувственно сказал я, — а горит плохо, брось ее, руби другую.

Юсуп ничего мне не ответил, но по тому, с каким ожесточением ударил он топором, я понял, что теперь-то уже он не отступит, пока не искрошит всю ветку. Пот градом катил с него.

— У тебя топор зазубрился, — сказал я, — таким топором плохо рубить, обожди, я принесу свой, и мы вместе…

Юсуп не успел остановить меня; через десять минут я уже вернулся в его двор со своим топором.

Чурбак был один, и я предложил рубить дрова по очереди. Той ветки сведены уже не было. Я подумал, что Юсуп чересчур быстро с ней справился в мое отсутствие. Мы рубили дрова по очереди, до пота, пока не онемели руки.

Я молчал, потому что все время думал о Марьям, о том, как мне рассказать о ней другу, и стеснялся своей тайны. Молчал и Юсуп.

Горка веток под навесом кончилась, зато у чурбака высилась целая пирамида готовых поленьев.

— Уже хватит рубить, довольно! — несколько раз говорил Юсуп.

— Ты что, устал? — спрашивал я, и Юсуп продолжал махать топором. Уже начало темнеть, когда из совсем отощавшей горки я взял обрубленную с обеих концов ветку сведены. Юсуп покраснел до ушей, а я сделал вид, что не узнаю этой ветки. Я положил ее на чурбак, вздохнул, выдохнул, высоко поднял над головою топор. «Если я нравлюсь Марьям, то разрублю эту ветку с одного удара», — подумал я и, приседая, изо всей силы опустил топор. Топор застрял в чурбаке. Сначала я подумал, что промахнулся, но, оглядевшись, увидел косо срезанный кусок ветки. «Нравлюсь! Нравлюсь!» — гулко забилось мое сердце.

— Острый у тебя топор, — сказал Юсуп, — а ну дай я им попробую.

Я хотел испытать судьбу и с удовольствием отдал топор Юсупу.

— Вах, сколько дров нарубили, — всплеснула руками мать Юсупа, вышедшая на веранду, — руки мойте, халтама на столе!

— Пошли, — отбросил Юсуп топор и зашагал к дому.

Я подобрал топор. «Если нравлюсь Марьям, если нравлюсь, то получится с одного удара!» Размахнулся… Р-раз! И откуда сила взялась? Кусок отлетел, как волос под бритвой. Счастливый и уверенный в себе, я поспешил за Юсупом.

Накормив нас вкусным обедом, мать Юсупа протянула сыну деньги.

— Сходите с Джемалом в кино!

Мы вышли на улицу.

— Юсуп, — начал я и замолчал.

— Что?

— Ничего, я так… просто.

По темной улице мы прошли еще шагов тридцать по направлению к клубу. Я понимал, что если сейчас не начну разговора, то потом, когда мы подойдем к клубу, и подавно ничего не получится.

— Юсуп…

— Забыл как звать?

— Юсуп, ты кого-нибудь любишь?..

— Что? — он даже приостановился.

— Ты любишь?

— Девчонку? Не-ет… А ты? — быстро спросил Юсуп. Голос его дрогнул удивленно и словно недоверчиво.

— Да, — тихо ответил я.

В этот вечер мы не пошли в кино, допоздна бродили с Юсупом за аулом, гуляли по знаменитой в нашей округе тополиной аллее. Тополя стояли зимние, голые. Холодный ветер дул в лицо, но нам было так жарко от нашей теперь общей тайны, что, если бы тополя зашелестели над нами летними листьями, мы бы не удивились.

4

За друга хлопотать куда легче, чем за самого себя. Юсуп, Юсуп, сколько грязи помесил ты со мной, поджидая, когда будет идти из школы Марьям, сколько собак на тебя лаяло, когда темной ночью мы пробирались к ее дому, я — чтоб перекинуться с ней через изгородь безобидным словечком, а ты — чтоб караулить от чужих глаз наши невинные свидания?!

Помнишь ту зимнюю, звездную ночь, когда вы с Марьям шли со школы домой по узким и темным улочкам? Я, как бы невзначай, встретился с вами на перекрестке.

Сперва мы все трос шли рядом. Мы несли всякий вздор, Марьям молчала. Но скоро Юсуп как будто отчего-то захромал. О заячьи хитрости нашей юности!

— Вы идите, я сяду, переобуюсь, ботинки жмут.

Мы пошли и сейчас же забыли о Юсупе. Идем и молчим. Не знаю, о чем думала Марьям, но меня мучило одно желание, одна мысль: взять, взять ее за руку, прикоснуться хотя бы пальцем к ее руке.

Этому учил меня Юсуп.

Подошли к дому Марьям, стали под изгородь. Смотрю, недалеко остановилась темная фигура, значит, все в порядке, Юсуп на посту.

Я протянул Марьям открытку с новогодними пожеланиями, она взяла ее кончиками пальцев. А я, воспользовавшись моментом (до сих пор краснею), схватил ее руку и крепко сжал. Она вздрогнула, жалобно воскликнула «Гьуя», попятилась назад, повернулась и бросилась к калитке. Я стоял, словно вор, уличенный и пристыженный.

Подошел Юсуп.

— Ну как? Почему Марьям так скоро ушла? Нравится, значит приручай к себе, жеребенка и то приручают.

Юсуп был мной явно недоволен.

И Марьям стала меня избегать, сторониться, приходить к самому звонку. Я сгорал от стыда, так ужасен казался мне мой поступок, сгорал от стыда и отчаяния.

Сижу в классе или дома за уроками и все вижу ее лицо, голубые лучистые глаза, волосы цвета майского меда, слышу ее голос, такой тихий, когда она говорит, и такой удивительный, когда поет.

Как попросить у нее прощение за это мое грубое, испугавшее ее пожатие руки? Как убедить, что мне от нее ничего, ничего не нужно, только бы видеть ее улыбку, искорки глаз. Я был счастлив уже тем, что она живет со мной на земле, в одном ауле, мы учимся в одной школе. Мне нужно было просто ее видеть, а видеть ее я хотел всегда.

Она же сторонилась меня, больше не оглядывалась, когда мы сталкивались на улице или на школьном дворе. Она смотрела теперь всегда на свои красные чувяки. Я знал, что виноват, и молча нес кару. Так прошел весь январь, длинный, холодный, тоскливый январь. Я чуть не отморозил себе ноги, поджидая вечерами Марьям у дома Юсупа. (Марьям, чтобы попасть домой, нужно было пройти мимо дома моего друга). Юсуп тоже мерз со мной. Марьям проходила мимо нас молча, смотря на острые носки своих азиатских галош, чувяки она сменила на галоши, так как выпал снег.

— Марьям, — часто говорил ей Юсуп, — два слова тебе сказать надо.

— Не могу, Юсуп, — не останавливаясь отвечала Марьям, — уроков много, — и чуть ли не бегом проходила мимо нас.

— Ну, чего ты молчишь, ты что, немой? Ну, скажи ей хоть слово, — ругал меня Юсуп.

Я краснел и молчал.

Как-то, стоя на своей бесполезной вахте, мы увидели Марьям, а за нею по следам, что-то ей говоря, и чем-то убеждая, спешил Хасай, сын председателя колхоза. Следом трусил Ата, известный в ауле своей физической силой. Он был гораздо старше нас, но водился всегда с ребятами нашего возраста, был добровольным подхалимом и телохранителем председательского сынка.

Хасай догнал Марьям и, широко расставив руки, хотел ее обнять. Она вырвалась и побежала.

Меня словно связали, я не мог пальцем пошевельнуть. Обдав меня нежным ветром, пронеслась мимо Марьям. Дорожка была такая узкая, и распустившийся парусом ее шелковый платок коснулся моего лица. Еще секунда — и я увидел перед собою красное с широко раздувавшимися ноздрями лицо Хасая. Вдруг он накренился, дернулся и полетел носом в мерзлую землю — это Юсуп, мой дорогой Юсуп, подставил ему ножку.

В ту же секунду меня словно развязали, оцепенения как не бывало! Толстый телохранитель председательского сынка, разгоряченный погоней, быстро приближался, сопя, как паровоз… Когда между нами оставалось чуть больше метра, я совершенно хладнокровно бросился ему под ноги. Не знаю, сколько раз перевернулся он через свою пустую голову, но он выл от боли и так ругался.

Завязалась драка. И нас били, и мы отчаянно работали ногами, руками, головами. Видно, больше всех досталось председательскому сынку: неделю он не выходил на улицу.

* * *

Председательский сынок… Его папаша безраздельно правил в нашем ауле двадцать лет и поэтому навсегда его отпрыск Хасай запечатлелся в нашей памяти «сынком председателя».

В устах многих наших аульчан раньше это звучало почти как «сын аллаха».

В школу он поступил на два года раньше нас с Юсупом, но к четвертому классу мы его догнали.

Он никогда в жизни не голодал, ни разу не коснулся его настоящий, сбивающий с ног голод! В те страшные, послевоенные годы, когда мы обшаривали парты друг друга в поисках крошек мичари[2], он ел пышный белый пшеничный хлеб. Когда у нас кружилась голова от голода и тошнота подступала к горлу, он вытаскивал из портфеля кюрзе[3]. Но никто из нас не подходил к нему, никто не просил у него лакомства.

Когда мы все ходили в заплатанных лохмотьях, он щеголял в коверкоте. Он, сытый, самодовольный, кидал в нас, камнями, комьями глины, когда мы до полуночи стояли в очереди за миской муки у склада. Он не голодал.

Это может показаться странным, но я благодарю жизнь за то, что голодал, за то, что я знаю настоящую цену хлебу.

Председательского сынка баловал весь аул. В праздник уразы нам всем женщины давали орехи и бублики, а ему, будто рассматривая искусно сшитые брюки, тайком опускали в карман крашеные яички. В драке с нами, его сверстниками, на краю поражения и позора вдруг с чьей-то помощью он становился победителем. Помогали ему «болельщики» — угодники отца. А у нас не было болельщиков, мы дрались до крови и не плакали.

Помню, мы, дети, худенькие, как цыплята, рылись под тутовником, а его отец, гарцуя на вороном жеребце, щелкал плетью, гнал нас в поле собирать колоски. Папаха у него набекрень, язык заплетается с похмелья, и ругает нас непристойными словами.

Сын его отдыхал в то время в пионерском лагере, а после чего он отдыхал?

Да, большой силой обладал в те времена председатель в нашем ауле. А Хасай настолько был уверен в том, что их род известен на всем белом свете и власть их простирается беспредельно, что однажды не хотел уступить дороги даже поезду…

Я помню, учились мы тогда с ним вместе в четвертом классе. Однажды весною учительница повела нас после уроков в степь за маками.

Путь наш лежал через железнодорожное полотно. Поезд было уже хорошо видно, и мы поспешили перебежать рельсы.

— Скорей, скорей, а то задавит! — подталкивали мы друг друга.

— Меня не задавит. Он разве не знает, кто я такой, чей я сын? — самодовольно сказал Хасай и уселся на рельсы.

Гудки паровоза становились все оглушительнее, все отчаяннее. Мы еле стянули Хасая с рельсов.

Так было, но вот настали другие времена. Председателя сняли с работы. Поник он головой, от стыда даже на годекан не показывался.

Опустил плечи и сын. Сначала он работал прицепщиком в тракторной колонне, а потом устроился потихоньку объездчиком, заимел свою арбу. А арба в наших условиях — вещь удобная, тем более при его характере — никогда домой пустым не возвращаться.

В уборочную страду он переквалифицировался в комбайнеры — тоже дело выгодное. А зимой ремонтировать технику — палкой его в МТС никто бы не загнал.

Однажды завели с ним разговор о вступлении в комсомол. Удивился:

— Вах! Зачем он мне!

— Как зачем? Будешь в передних…

— Знаю, — прервал он, хитровато улыбнувшись, — знаю. Буду в передних рядах. А стоит ли всем толкаться впереди? Кто же тогда посередке пойдет? Нам, людям темным, и середка не обидна.

Но слова эти были им сказаны не из скромности. «Середка» для таких людей — это значило ни за что не отвечать. На «середке» тебя не заметят, на «середке» можно хватать все, что попадется под руку. Он напоминал мне вола, который после ночной обильной пастьбы, запряженный в арбу, все равно тянется за травой, растущей у дороги, и щиплет ее, щиплет.

Не знал, никогда не думал, что судьба отведет ему в моей жизни такую роль.

Когда мы, его сверстники, мечтали о будущем, он уже определился в жизни. Когда мы искали денег, чтобы отправиться на учебу, он откладывал красненькие под чипту[4], копя деньги на калым.

5

Промелькнули зима, весна, лето. Я молча любил Марьям. По-прежнему встречи наши с глазу на глаз были редки, разговоры коротки. Юсуп с трудом и риском устраивал нам случайные, невинные свидания. Он часто меня спрашивал:

— Ну, поцеловал?

Я отрицательно качал головой. Юсуп негодовал.

— Ну что ты за человек? Разве не понимаешь, что девушки любят смелых. Она, думаешь, тебя оправдывает, что ты ее в святые произвел? Напрасно, очень напрасно ты себя так ведешь, — горячился Юсуп, — вот встретит какого-нибудь храбреца — будешь вздыхать, да поздно будет.

Я устал от навязчивых вопросов друга и однажды, не выдержав его упреков, соврал:

— Да, целовал.

— Мужчина! — просиял Юсуп и восторженно ударил меня по плечу. — Настоящий мужчина!

Я смотрел на Юсупа, и мне было очень стыдно. Мне было стыдно не за себя, что солгал, а за Юсупа, который ждал от меня этого признания.

Чем старше мы становились, тем ощутимее чувствовали разницу наших характеров. Мы смотрели на мир каждый по-своему. Меня раздражало, что Юсуп как-то все приземляет, упрощает, его выводило из себя, что я выдумываю всякие сложности, требовал «решительных действий», он считал, что любовь именно и заключается в поцелуях, а все остальное выдумки. «Молятся только аллаху», — повторял он где-то услышанную фразу. Мне было грустно, мне казалось, что мы с Юсупом потеряли что-то главное, очень ценное в нашей мальчишечьей дружбе.

— Ну, ну, не красней, — покровительственно хлопнул он меня по спине. Но я покраснел еще больше.

Нет, Юсуп, я не поцеловал Марьям ни тогда, ни позже. Я просто солгал, чтобы не быть смешным в твоих глазах, как сделал бы на моем месте, пожалуй, каждый, когда бы к нему вот так бесцеремонно приставали с вопросами, обвиняя в трусости.

* * *

Осень того далекого года была необычайно богатой. Кукуруза, хлеб и бахчи уродились на славу. Самим колхозникам было с урожаем не управиться. Техники тогда в колхозе, кроме грузовых машин, не было никакой. Пришлось прекращать занятия в школе, всем нашлась в поле работа.

Неуемны, буйны ветры в Кумыкской степи, часто они дуют неделями. Но этот вечер был поразительно тих, будто природа застыла в ожидании: «А что сделает человек, если я успокоюсь?» А «человек» уже несколько дней собирался поджарить молодую кукурузу, да ветер мешал. И я, старший на уборке, все откладывал эту затею. А сегодня уступил просьбам ребят.

На поляне разожгли большой костер. Издали он, наверно, казался вспыхнувшим посреди степи стогом сена. Наши темные огромные тени маячили у костра, и казалось, что это сказочные дэвы[5]собрались к огню.

Марьям тоже была у костра, она сидела против меня. Лицо ее то розовело в отблесках играющего пламени, то скрывалось в пелене дыма.

Огонь костра располагает к откровенным разговорам, как легкое похмелье. Но Марьям молчала. Она не то скучала, не то ждала чего-то, поглядывая по сторонам, всматриваясь в темноту. Ее не задевали ни наши шутки, ни остроты, она казалась безучастной ко всему, что происходило вокруг. Даже петь не стала, как мы ее ни упрашивали, хотя всегда пела охотно.

Я улучил момент и, разломав надвое большой початок, бросил ей половинку в подол платья. Она очнулась от своих дум, удивленно осмотрелась вокруг и, поняв, от кого послание, мягко улыбнулась, улыбнулась как-то удивительно мило и застенчиво, как улыбалась на свете одна Марьям.

Круг у костра постепенно редел, нужно было бить отбой. Но я не торопился, понимал, что такая ночь не повторится. Было что-то необычное, трогательное и чистое в этой прохладной, звездной ночи, в догорающем костре, в красных искрах. Эта ночь навсегда останется в памяти.

Было что-то светлое в этом незапланированном костре, не в таком «пионерском костре», когда сначала, запинаясь, прочтут по бумажке доклад и потом попоют, поиграют тоже по заранее разработанной программе и поставят птичку, что провели воспитательное мероприятие. «Куда лучше так, как сегодня», — думал я.

У костра никого не осталось, исчезла и Марьям. Мне стало грустно-грустно.

Гас костер на земле, а в небе все ярче разгорались звезды.

Послышался шорох, обернулся, смотрю: стоит рядом со мной Марьям и улыбается. Я вскочил.

— Сиди, сиди, — сказала Марьям и села рядом со мной. — О чем думаешь? — спросила она.

— Да просто…

Я не спросил, почему она пришла, она не спросила, почему я не ушел от костра, кого ждал.

Такой звездной ночи я никогда не видел: все небо переливалось, мерцало ярким белым светом. Я лег на спину, она осталась сидеть и тоже смотрела в небо. Казалось, на темную землю шел с неба звездный дождь или сыпалась белая звездная пыль. И, как дорога, пересекающая пашню, Млечный Путь.

Словно искра, подхваченная ветром, оторвалась одна звезда от несметных своих собратьев и устремилась вниз, пропала в черноте леса.

— Кто-то умер, — проговорила грустно Марьям, — у каждого есть своя звезда, — прибавила она, — умирает человек, потухает и его звезда.

— Найди-ка свою звезду, если это правда, — сказал я.

Марьям посмотрела на небо и засмеялась:

— Моя звезда вон, самая яркая, — показала она на блестящую, как глазок перстня, Венеру, — а где твоя?

— Моя… на земле, — ответил я и сжал ее пальцы.

Она не отняла руку, не оттолкнула, а улыбнулась мне и тихонько провела другой рукой по моим волосам и спросила:

— О чем ты мечтаешь?

— Я… Я мечтаю стать поэтом, мечтаю учиться в Московском университете, мечтаю объездить все страны… весь мир…

— О, — перебила меня Марьям, — ты не хочешь жить в ауле?

— Почему, я буду всегда приезжать в аул. А ты о чем мечтаешь?

— Я? Я хочу стать врачом, но я всегда буду жить в ауле, я не хочу в город, там нет такой тишины, таких ночей, таких звезд.

— Зачем тебе медицина? Тебе надо ехать в музыкальное училище, потом в консерваторию, тебе надо учиться петь.

— Зачем учиться петь? — удивилась Марьям. — Я умею петь… — и она тихонько запела народную песню о двух влюбленных, затерявшихся в Кумыкской степи. — А ты, значит, как окончишь школу, сразу уедешь из аула? — оборван песню, грустно спросила меня Марьям.

— Пока ты будешь в ауле, Марьям, я никуда из него не уеду, — сказал я, будто очнувшись и испугавшись, что могу ее потерять.

Она нагнулась, стала раздувать погасший костер и снова запела.

…Я и тогда ее не поцеловал…

6

Много незабываемых встреч было у нас с Марьям. О большинстве из них никто не знал, даже Юсуп. Я скрывал эти встречи ото всех потому, что боялся вспугнуть свое счастье, боялся, что оно улетит, как в лесу улетали от нас певчие птицы, когда мы неосторожно приближались к ним. Улетит, как птица, и не вернется.

Усталый и раздраженный неудачной поездкой, возвращался я в тот вечер на велосипеде из города.

Было жарко, болела голова, механически я крутил педали, ни о чем не думая. Вдруг поднял голову, смотрю — впереди, на дороге, Марьям. В тот же миг голова у меня перестала болеть, сонливость как ветром сдуло, и я бешено завертел педалями.

— Сумасшедший! — счастливо и испуганно вскрикнула Марьям, когда я, изо всех сил нажав на тормоз, остановил велосипед.

— Машина подана! — торжественно раскланялся я перед Марьям. — Прошу садиться!

— Мне нужно загнать домой буйвола, я не могу, — виновато улыбнулась Марьям.

По ее лицу, по тому, как радостно засверкали голубые глаза, я видел, что ей хочется покататься на велосипеде.

— Садись, буйвол сам найдет дорогу домой, — решительно взял я Марьям за руку, — садись!

Она отбросила хворостинку, с опаской и радостью села на раму велосипеда, крепко взявшись обеими руками за руль. Она кусала губы, хмурилась, но улыбка сияла на ее лице.

У жизни, у судьбы, у бога, если бы он был, просил я тогда только одного — чтобы нам не мешали лететь и лететь вперед.

Я прижимаюсь к Марьям, она не отстраняется, ее загорелая шея, завиток ее волос касаются моего лица. Ее тепло, ее чистое дыхание, медовый запах ее волос — больше мне ничего не нужно.

Мы выехали на асфальт. Багровый круг заходящего солнца катился по земле за дальними деревьями. Дорога перед нами была словно застелена красным шелком. Голубая косынка Марьям билась на ветру, я ловил ее кончик губами. Казалось, ничего не осталось в мире — только эта дорога, застеленная алым шелком заката, и мы с Марьям.

Но в эту минуту нас с воем обогнала машина, обдала пылью, гарью бензина.

«Нет, никто не должен быть впереди нас! Мы не должны дышать пылью чужих колес!» — Я бешено закрутил педали.

— Тише, я боюсь, — вскрикнула Марьям. «Она меня жалеет, думает, что я не догоню грузовик, — решил я. — Нет, догоню, обязательно догоню!»

Крик Марьям доносился до меня приглушенным шепотом; я превратился в машину, работающую на пределе. Не помню, сколько длилось это забытье, но мы догнали полуторку. Вот до нее осталось десять шагов, пять, три… вот уже рукой можно дотянуться до борта…

Что случилось дальше, я не понял. Когда очнулся, грузовик был уже далеко, велосипед валялся у обочины дороги, побледневшая Марьям стояла передо мной на коленях. Я виновато улыбнулся ей, встал, отряхнул брюки.

— Гьуя! Что с локтем! — испуганно сказала Марьям.

— Пустяки, — ответил я, взглянув на локоть, разодранный до крови.

— Надо перевязать, — сняла косынку Марьям.

— Нет, нет, что ты! — отскочил я в сторону. Разве мог я испачкать ее косынку?! Если бы даже руку оторвало, и тогда я пятнышка на ней не оставил! — Пустяки! — небрежно повторил я. — На мне, как на собаке, все заживет.

Сорвал лист подорожника, вытер его о рубашку и приложил к локтю.

Уговорил, заставил Марьям снова сесть на велосипед, и мы поехали домой. Лист подорожника скоро упал с моего локтя, и капли крови темными точками падали на асфальт.

Мне было приятно мое мужество.

* * *

Как-то столкнувшись со мною посреди школьного двора, Марьям быстро зашептала:

— Сегодня я окончила вышивать платок. Ты все обижался на меня, что я не дарю тебе платок, обижался, да? У меня ниток не было хороших, а ты обижался…

…Есть у нас, у кумыков, давний обычай: девушка дарит своему избраннику вышитый платок. Дарит как знак своей преданности и верности.

Не шли мне в тот день на ум уроки… «Марьям вышила для меня платок. Каждый взмах иголки, каждый стежок был посвящен мне, вышивая, она все время думала об мне. Это уже не пустые разговоры и улыбки, теперь в моих руках будет знак ее любви».

Так думал я и все время повторял про себя и улыбался: «Знак любви, знак любви…» Я все твердил и твердил эти слова на разные лады, и чем больше повторял, тем значительнее они мне казались.

Вечером я побежал к Юсупу. Он сразу заметил мое настроение.

— Ты что все время улыбаешься, может быть, свой стих где-нибудь напечатал? — спросил друг.

— Бери выше! — засмеялся я.

— Может, тебе купили мотоцикл?

— Выше!

— Вах, мотоцикл с коляской?

— Выше!

— Вах, «Москвич»?

— Выше! — смеялся я.

— Не знаю, — отступился побежденный Юсуп. — Постой, постой, может быть, тебя за твои стихи наградили Государственной премией?

— Еще нет, — вздохнул я, не решаясь все же сказать, что тот подарок, который меня ожидает, выше для меня всех премий.

— Ну так что же? Вся моя фантазия кончилась.

— Зачем фантазия… — победоносно ухмыльнулся я. — Марьям мне вышила платок и сегодня подарит, понял?

— Вах, — удивился Юсуп, — разве она уже твоя невеста?

— При чем здесь невеста, — смутился я. — Мы же еще ученики… Просто так — в знак дружбы.

— Темнишь ты. Может, ты тайно ее посватал? Так скажи, когда свадьба, чтобы подарок я смог купить, — обидчиво поджал губы Юсуп.

— Когда окончу институт, — вспылил я, — что ты болтаешь, как аульская кумушка у кёрюка[6]!

Я повернулся и пошел к калитке.

— Джема-ал! — бросился за мной Юсуп. — Ты что, шуток не понимаешь. Ты что? — заглядывал мне в глаза друг.

Мы вышли на улицу. Марьям уже стояла возле своего дома.

— Ты иди, я сторожить буду, — толкнул меня в спину Юсуп.

Мы с Марьям встретились на середине улицы, оба покрасневшие, как степные маки.

— Ну, принесла? — не выдержал я.

Она сунула мне в руки тугой комочек, блеснула на меня черными в темноте глазами и, не говоря ни слова, повернулась и побежала к своему дому.

— Ну, отдала? — почему-то на цыпочках подошел ко мне Юсуп. — Покажи!

— Да что тут показывать, потом, потом, ну, пока! — И я, забыв о Юсупе, быстро зашагал домой.

Платок я показал Юсупу только на другой день, после школы. Небольшой белый платок, вышитый затейливым узором.

— А ты что подаришь Марьям? Скоро же 8 Марта. Обязательно ты ей должен подарить что-нибудь на память. Хочешь, я тебе свои деньги отдам, которые начал собирать на ружье?

Не дожидаясь моего ответа, он протянул мне старательно сложенные две трешки и шесть рублей рублями.

— Конечно, мало, — вздохнул Юсуп, — но когда я насобираю еще, еще чего-нибудь купим, да?

— Так я у тебя не возьму деньги, вот, если дашь взаймы, другое дело. Летом заработаю, отдам.

Мне очень хотелось купить подарок для Марьям за свои деньги.

— Хорошо, — сказал друг, — я даю тебе их в долг.

Теперь предстояло самое главное — купить подарок. Продавец у нас в сельпо был очень хитрый, мы одновременно подумали об этом.

— Хитрый, — сказал Юсуп.

— Да, сразу догадается, — вздохнул я.

И все-таки, поборов застенчивость и стыд, мы зашли с Юсупом в магазин и стали по своим деньгам присматривать подарок. Глаза наши разбегались, но денег у нас было до обидного мало: к двенадцати рублям Юсупа я сумел прибавить лишь полтинник.

Страх наш насчет продавца оказался напрасным. Был канун 8 Марта, и не одни мы пришли в магазин за подарками. Но мы так долго стояли, перебирая покупки глазами, что надоели продавцу.

— Нечего стоять без толку, или покупайте, или идите домой!

И мы решились: купили самый красивый, белый, с камешками, гребешок для волос, заплатив за него все наши деньги.

7

Наступил день вручения аттестатов зрелости, было это 25 июня. До рассвета сидели мы за праздничным столом в школе, сидели скованные, говорили вполголоса. Директор и учителя зорко следили за каждым нашим движением. Мы пили лимонад, на более крепкие напитки был наложен запрет.

Мне очень хотелось пригласить на этот вечер Марьям. Я закрывал глаза и представлял, как сижу с ней рядом среди одноклассников и учителей, пьянея от одного только перезвона стаканов. Я видел, как вывожу ее на середину круга и танцую с ней первый танец. Мне хотелось, чтоб все видели, все восхищались Марьям и говорили: «Посмотрите, какая замечательная девушка любит Джемала!»

К сожалению, обо всем этом можно было только мечтать. Воображаю, какой переполох поднялся бы в школе, если бы я привел на выпускной вечер Марьям. «Как же это так, — задохнулись бы от возмущения учителя, — мы ничего не знали, а под нашим носом эти тихони крутили любовь! И кто же допустил подобную подлость: первый ученик, активист, гордость коллектива!»

«Взгреть того, кто допустил подобное безобразие, усилить учебно-воспитательную работу в школе» и т. д. и т. п.

Грустно и смешно, но все было бы именно так, я хорошо знал нашу школу.

Там, где нет доверия, всегда рождается хитрость. Наши ребята нашли выход из «лимонадного положения»: открыли в соседнем классе подпольную «винницу». Я сперва не понимал, зачем ребята один за другим выходят в коридор и возвращаются разрумяненные, оживленные.

Но вот поднялся Юсуп и моргнул мне. Я вышел следом за ним и все сразу понял. Наверное, на каждом выпускном вечере, в каждой школе бывает такой темный, запертый изнутри на ножку стула «тайный» класс, где мальчишки, которые в этот вечер начинают считать себя взрослыми, пьют вино. Я тоже выпил полбугылки сладкого портвейна. Первый раз в жизни.

Когда мы вернулись к столу, учителя клевали носами, директор, подперев свою лысую голову ладонями, время от времени всхрапывал.

Голубой предутренний свет вливался в раскрытые настежь окна, где-то на дальней окраине аула прокричал петух.

— Пора расходиться, — проснувшись, сказал директор и, показывая пример, первым вышел из-за стола.

Распрощавшись с учителями, мы пошли встречать рассвет. Разувшись, шли по селу, и роса, чистая и прохладная, приятно освежала ноги, стертые новыми туфлями.

Шумной гурьбой вышли в степь и застыли… Из-за горизонта, поднимая алые полотнища зари, вставало солнце. Оно напоминало багрово-медный щит в руках исполина — солнце первого дня нашей взрослой жизни! Какая торжественная тишина! Росные травы горели алым пламенем и, казалось, дымились под ногами. Только в степи мы почувствовали праздник, необычайность и неповторимость этих минут.

— Давайте поклянемся никогда не забывать друг друга! — предложил кто-то.

— Только каждый про себя, — поморщился Юсуп. Все с ним согласились.

Нас было восемнадцать. Взявшись за руки, мы встали лицом к солнцу. Светило пристально глядело на нас, оно будто замедлило свой ход, проверяя нашу искренность. Никто из нас не отвернулся перед его лицом, никто не опустил голову.

Как верующий шепчет молитву утреннего намаза, зашептал я, что никогда не забуду своих учителей, не забуду одноклассников.

Вдруг перед глазами появилась Марьям в белом платье, голубой косынке, радостная и светлая, как солнечный луч. Она широко и доверчиво улыбнулась.

«Не забуду! Никогда не забуду! Где бы я ни был, что бы со мной ни случилось, не забуду!» — клялся я ее образу.

Кто-то локтем толкнул меня в бок:

— Мы ж договорились: про себя!

Я говорил, оказывается, вслух. И испугался, что товарищи узнали мою тайну, и не решался поднять глаза. Но никто ничего не заметил. Я облегченно вздохнул.

* * *

На другой день после выпускного вечера я проснулся поздно, блаженно потянулся, улыбнулся — я теперь вольная птица! «Лети, набирай высоту!» — говорил наш учитель математики.

Мать зачем-то зашла в комнату, где я лежал, и, продолжая с отцом разговаривать через открытую дверь, сказала:

— Вчера председатель колхоза к Марьям сватов присылал, отказали. И чего дерут нос, не понимаю… Чем бы Марьям за Хасаем не житье было? — Мать вышла из комнаты, но я слышал, как она продолжала: — Богатые, один сын у них, а куда сватов ни шлют — отказ получают.

— А ты б свою дочь отдала в их семью? Если б наша Уманат была побольше? Он хоть и председатель колхоза, а уважения ему среди людей нет, плохой он человек, не приведи аллах на одной дороге встретиться. Ну, дала бы согласие, если б нашу дочь сватали?

— Нет, — задумчиво покачала головой мать, — ни за что. Лучше пускай бы за последнего пастуха вышла замуж. Пускай бы один чурек ела, да чтобы совесть была чистой.

— Ну, вот. Ты своей дочке таких не желаешь, другие ведь тоже не враги своим детям. Да и молода еще Марьям, куда спешить?

Я лежал на кровати, как пригвожденный к постели, вытирая рукавом рубашки холодный пот, выступивший на моем лице.

Я вчера веселился, пел песни, встречал рассвет. А Марьям? Что пережила Марьям? Так вот почему она поджидала меня возле школы и убежала, увидев, что я выхожу не один. Остановившись, смотрела на меня издали, а я ничего, ничего не понял!

Я пошел к Юсупу и просил его любым путем передать Марьям, что буду ее ждать возле моста. Не знаю, как дождался условленного часа.

Есть у нас в ауле «орус кёшор» (русский мост, он был построен русскими солдатами). Я шагал по мосту взад и вперед, взад и вперед и еще издали заметил тоненькую фигурку Марьям в белой косынке. Я поспешил ей навстречу.

— Я опоздала?

— Ничего, — сказал я, сразу позабыв все тревоги и волнения, которые пережил, поджидая Марьям.

Мы шли с ней по мосту, я всматривался в игривый блеск мерцающей глади. Чуть повеет ветерок — и кажется, что смеется река добрыми морщинками зыби и, весело подмигивая, купается в маленькой речушке необъятная луна. Я задержал Марьям у перил моста. Она всмотрелась в мое лицо и тихо спросила:

— Ты знаешь?

— Да.

— Смотри, весь аул уже знает, хотя мы никому не говорили. Ты не бойся, я никогда не соглашусь, сколько бы они сватов ни засылали, какие бы подарки ни сулили… Ну почему ты такой хмурый, разве я виновата? Не бойся, меня любит мать, она очень хорошая, она никогда не отдаст меня замуж против моей воли. Ну посмотри же на меня, посмотри, как вокруг красиво!

— Красиво… И… не повторится эта красота, не повторится наше свиданье…

— Почему? Все будет зависеть от нас, — горячо возразила Марьям.

Я ничего не ответил… Мы пошли дальше не туда, где сады, а вдоль речки, вниз, туда, где красовались два ряда стройных тополей. Не знаю, когда и чьими руками они посажены, но это самая лучшая примета моего аула. Тополя растут далеко от проезжей дороги, и редко кто туда ходит. Иногда только забредет пастух за отбившейся коровой или хозяйка за стаей гусей.

Мы шли и шли в глубь аллеи, взявшись за руки. Легкий ветер играл тополиной листвой. Луна и здесь следила за нами, мелькая в густой зелени деревьев. Тень ее оставляла на траве причудливый кружевной узор.

— Теперь мы реже будем встречаться, — сказала Марьям задумчиво.

— Почему?

— Ты будешь готовиться в институт, а я пойду с подружками работать в колхоз, не сидеть же без дела целых три месяца! Ну, пожалуйста, не хмурься, не думай о вчерашнем, я и сама знаешь как перепугалась, я боялась за маму, думала, она согласится…

Знаешь, — сказала она через некоторое время, — давай условимся думать друг о друге в одно и то же время…

— А если я о тебе буду думать всегда?

— Всегда не сможешь, нужно знать когда, чтобы и я подумала о тебе именно в то же время.

— А если я о тебе буду думать всегда? — повторил я.

— А заниматься когда будешь? — засмеялась Марьям.

— Хорошо, сама скажи когда?

— Утром и вечером…

— В семь часов, — подхватил я.

Мне очень хотелось дойти с нею до конца аллеи. Мне казалось, что именно там нас ждет что-то необыкновенное. Вокруг стояла такая лунная тишина, такая благодать была разлита в воздухе и в наших сердцах, что, казалось невозможным бросить всю эту красоту и вернуться в аул.

Я нежно, но настойчиво тянул Марьям за руку, шутил и неумело ласкал, упрашивал Марьям:

— Пойдем дальше.

— Нет, — вздохнула Марьям, — дома заметят, что меня долго нет. В другой раз, — обещала она, — в другой раз обязательно пройдем аллею до самого конца. Не сердись…

— А будет ли этот другой раз и когда?

— Будет. Будет, если ты захочешь, будет, если я захочу. Будет, если мы оба очень захотим.

Я привлек Марьям к себе, посмотрел ей в глаза. В них были слезы.

У меня защемило в груди, тяжелое предчувствие сжало сердце. Плохая примета — вернуться с полдороги.

8

Отупев от занятий (я готовился к экзаменам в университет), я пошел на речку искупаться.

— Рашия, знаешь, Хасай похитил Марьям! — кричала через плетень одна соседка другой. Под моими ногами словно разорвался снаряд, я покачнулся и ухватился за дерево.

Над головой сияло голубое небо и величаво, как корабли под всеми парусами, плыли белые облака. Я смотрел в это спокойное, в это вечное небо и убеждал себя, стараясь крепко стоять на ногах: «Если б случилась беда, разве распевали бы в небе звонко и весело жаворонки? Все это выдумка черных ворон — аульских сплетниц».

Старые фронтовики рассказывали, что после ранения они не сразу чувствовали боль. Так, видно, и я. По привычке дошел я до своих ворот, по привычке пригладил волосы, они были сухие, конечно, мне было не до купанья.

— Джемал, слыхал, Хасай похитил Марьям! — крикнул мне мой одноклассник. — Вот дела!

Новый снаряд разорвался у меня под ногами, вокруг стало темно. Я не помню, как добрался до своей постели, как лег, отвернувшись к стенке.

Люди о случившемся говорили разное. Одни говорили, что Марьям любила этого парня, что мать Марьям отказала, когда он сватался, из-за какой-то своей обиды, не спросясь согласия дочери. В наше время кто, мол, осмелится тронуть девушку, если она сама не подаст к тому повода?

Но большинство рассказывало другое: Марьям шла в соседний аул навестить заболевшую тетку. На полпути ее догнала подвода, нагруженная керосиновыми бочками. Возница приостановил лошадь и крикнул:

— Садись, подвезу, — Марьям поблагодарила и, боясь выпачкать платье, примостилась сбоку, на борту телеги. Возчик перестал погонять лошадей, ехал медленно, поминутно оглядываясь.

Скоро их догнала линейка: в клубах пыли виднелись взмыленные кони и трое нетрезвых седоков. Поравнялись. Тот, кто правил лошадьми, соскочил наземь. Попросил закурить. Несколько времени он шел рядом с подводой, искоса оглядывая Марьям. И вдруг подхватил ее и поволок!

Она вскрикнула и начала отбиваться руками, зубами, ногами, но на помощи поспешили еще двое. Втроем они сбили Марьям с ног и поволокли к линейке. Коса у нее расплелась, гребень выпал из волос. Как неистовая, вырвалась она из сильных рук и бросилась на дорогу, в пыль, искать оброненный гребешок. Ее тянули за руки и за ноги, а она, как безумная, шарила в пыли.

— Брось гребешок! — закричал Хасай. — Тебе его милый подарил, что-то ты им сильно дорожишь, брось, говорю?! — И хотел вырвать у Марьям гребень, но она до крови прокусила ему руку, вырвалась и спрятала гребешок на груди.

— Не подходи, не тронь меня, разве ты не знаешь, что я люблю другого? А тебя ненавижу!

— Ничего, забудешь — меня полюбишь, раз я этого хочу, как миленькая, полюбишь, — судорожно смеялся ей в лицо Хасай.

Борясь со своими мучителями, Марьям на ходу два раза прыгала с линейки и чуть не сломала себе спину.

— Ради аллаха, помоги, — умоляла она возчика.

— Тпру, тпру, — вопил возчик, а сам даже не натянул поводьев.

Скоро вся троица, устав бороться с Марьям, догадалась ее связать, и линейка умчалась, только пыль стояла на дороге да кричал раздосадованный возчик!

— Эй, где же ваша бутылка? Вы же обещали, бросьте, слышите, бросьте, я поймаю. Обманщики!

* * *

Целую неделю Марьям держали где-то на отдаленном кутане, у кунака отца Хасая. Туда были снаряжены самые речистые кумушки аула. Они должны были уговорить Марьям дать согласие на брак. О том, чтоб судить Хасая за изнасилование, и речи никто не вел, ведь он поступил по законам адата и шариата.

— Он же тебя не бросает, а хочет жениться, твой же грех прикрыть думает. Аллаха должна благодарить: в самую богатую семью аула тебя берут. Ты у них вся в шелку и бархате, как бике, будешь. Ты же опозоренная, а не он. И не плачь, а подумай, кому ты теперь нужна — ни девка, ни вдова. Он же тебя спасти хочет, так не губи себя, соглашайся, — нашептывали Марьям свахи.

Эти же слова твердили все женщины аула на каждом перекрестке. Странное дело, они все были на стороне Хасая. Раз украл — значит, любит и разве это часто бывает? «Счастливая Марьям, — говорили они. — Зачем от своего счастья бежать?»

Счастье — как все в жизни относительно!

И никто не заступился за Марьям, никто не помог ей, никто не сказал Хасаю, что он насильник и подлец и не свадьбу ему надо устраивать, а суд. Никто! Даже у меня и Юсупа не хватило ни смелости, ни мужества. Почему? Разве я трус? Так почему же? Почему? Как порой еще сильна вековая сила условностей…

Через неделю сосед принес весть: Марьям повезли на комиссию в город, чтобы достать справку. Несовершеннолетних в сельсовете не регистрировали. Не знаю, как им удалось сделать Марьям старше, но вернулись посланцы Хасая из города торжествующие — дело было сделано. Теперь Хасаю ничего не угрожало: он женился на совершеннолетней, ее же грех прикрывал…

* * *

Свадьба началась в субботу. Об этом возвестил бой барабана.

Барабан одинаково гремит и для счастливых и для несчастных. Только счастливых его дробь веселит, несчастный все ниже и ниже опускает голову.

Для меня удар барабана был ударом ножа в сердце. Я бежал из аула, за мною следом неслись его сатанинские раскаты. «Та, та, та! Та! Та! Та!» — неугомонные палочки били по моей голове. «Та! Та! Та!» — ни на секунду не умолкая, стучала в висках кровь. «Та! Та! Та!» Я бежал на речку, бежал в лес — барабан преследовал меня всюду. Я лег на землю, заткнул уши, но и это не помогло. Я снова вскочил на ноги и, не разбирая дороги, шел и шел, пока не упал от усталости.

Только через сутки я вернулся домой. Темнело. Свадьба была в разгаре. По улицам слонялись пьяные. Они праздновали мое несчастье! Они пьянели на моем несчастье, на моем несчастье за чье-то счастье поднимали тост… Танцевали на моем несчастье! Они видели только тех, кто подавал на стол еду и водку, они видели и знали тех, кто заказал для них музыку. А на остальное им было наплевать!

Я ненавидел их за сытость, за равнодушие, за глухоту.

Бей меня, судьба!

Я пришел в себя от прохладных капель дождя и дальних раскатов грома. Гром приближался, гром усиливался, гром гремел надо мной, неистовый и страшный. Аул казался охваченным пожаром молнии.

Раскаты грома, всполохи молний, летний ливень, плясовые мелодии гармони, рухнувшие надежды, щемящее от боли сердце и свадебный бой барабана.

Как многолика и сложна ты, судьба! Ты бьешь меня сегодня — бей! Не заплачу! Выдержу! Выдержу назло!

9

Были мои первые студенческие каникулы. Шла уборочная, я работал в колхозе. В этот вечер вернулся домой особенно усталый, не хватило сил даже раздеться, так одетый и уснул.

Ночью вернулся мой младший брат Надир-Паша. Чтобы меня не потревожить, он не зажег света, не стал ужинать, видно, тоже так устал, что ему было не до еды. От зари до полуночи за баранкой: с тока в город, из города на ток. Он и машина будто испытывали друг друга на выдержку, кто, мол, сдаст раньше, но пока оба держались. Только Надир-Паша за это время осунулся, похудел и глаза у него стали красными от бессонницы…

Я разделся и снова сейчас же уснул.

Меня разбудил лай собак. Я спрыгнул с койки и в одних трусах выбежал во двор. В ворота неистово стучали. Стучала наша сельская медсестра.

— Буди Надир-Пашу, — почти приказывала она мне, — скорее буди. Человек умирает.

— Что случилось? Кто умирает?

— Марьям…

— Марьям?

— Да скорее же! Скорее!

Я вбежал в комнату, стал трясти Надир-Пашу. Он что-то пробормотал, не открывая глаз, повернулся на другой бок и еще громче захрапел.

Я рванул его, он проснулся, непонимающе стал протирать глаза и снова повалился на кровать.

— Встань, братишка, встань, дорогой, — ласково просил я, — человека надо везти в город, умирает…

— Кто?

— Марьям.

— Ну и пусть везут. У ее мужа много родственников. Пусть найдут другую машину.

— Сделай это ради меня, понимаешь, ради меня!

— Зачем тебе о чужой жене беспокоиться, смешно просто!

Шло драгоценное время, я в бешенстве схватил брата за руку и с силой стянул его с кровати. Он совсем уже, видно, проснулся, молча оделся, молча вышел из дому.

Вскоре я услышал рев промчавшейся на большой скорости машины. Я вышел на улицу и долго прислушивался к ее удаляющемуся шуму, пока не стало тихо-тихо.

Скоро совсем рассвело. Я долго бродил по аулу. Наконец, решился подойти к роднику — источнику всех аульских новостей. Набирая воду в кувшины, женщины сообщали друг другу о благополучных родах Марьям.

Но в доме ее мужа ни в тот день, ни после не было веселья, не бил барабан, не играла гармошка. Не зарезали барана, как обычно в честь рождения ребенка. Наверное, потому, что Марьям родила дочку…

10

Я шагал проселком по берегу обмелевшей милой Аксайки, вдоль обочины, по дорожке, которую протоптали мы с Юсупом много лет тому назад.

Перед утром прошел легкий летний дождь, умытые листья подорожника сочно зазеленели, и вода, оставшаяся в устьях их стеблей, радужно вспыхивала в солнечных лучах. Хорошо утоптанная дорожка вела вдоль проезжей дороги к железнодорожному разъезду.

И больно, и радостно мне было шагать этой знакомой с детства тропинкой. Она была не просто знакома, таких тропинок вокруг аула десятки, она была единственной для меня потому, что проторил ее я, вернее, мы с Юсупом.

По этой тропинке зимой мы ездили в лес за дровами, а летом бегали слушать певчих птиц, собирать землянику.

Раньше этой тропинки не было, была тропинка по другую сторону от дороги. Мы всегда все делали сами. Мы не ходили проторенной дорожкой, а протаптывали в весенней грязи свою, собственную. И так случилось, что постепенно люди забросили ту, другую тропинку, и стали ходить по нашей, которая вилась прямо по карнизу высокого берега Аксайки.

Мои модные английские туфли оставляли узкие, непривычные для этой тропинки следы — она привыкла к широким откровенным следам босых ног, к простодушным следам кирзовых сапог, и мой затянутый стесненный след выглядел на ней чужим.

В руке я нес желтый портфель. Этот красивый, тисненой кожи польский портфель подарили мне в день рождения сослуживцы с пожеланием носить в нем рукописи (к тому времени я уже напечатал несколько статей в газете, и они знали об этой моей слабости). Пока в моем шикарном портфеле болтались мыльница, электробритва, зубной порошок, щетка и рубашка, которую я только что переменил, выходя из дому.

Моя свежая белоснежная рубашка приятно холодила тело, брюки были отлично отутюжены, словом, вид у меня был совсем городской, праздничный.

Я наслаждался упоительным утром: ясным небом — в городе никогда не бывает такого легкого, такого прозрачного неба — шумом милой Аксайки, теплым ветром, наполненным запахами молодой травы и пашни, дымящейся после дождя, словно укрытой живым серебристым пологом.

— Садись, подвезу, — раздалось сбоку. Это догнала меня арба, груженная доверху корзинами и мешками, — завтра базарный день в городе. На козлах сидел знакомый парень, когда-то мой одноклассник. — Садись, — повторил он, подвигаясь, уступая мне место на отполированной доске козел.

— Спасибо, я лучше пешком.

— Боишься испачкаться, — усмехнулся он.

— Нет, просто хочется пешком, такая погода, — смутился я.

— Ну, ну, давай, — он окинул меня с ног до головы пристальным взглядом, как чужака, и стегнул по лошадям: — Н-но! Н-но!

Безоблачное праздничное настроение мое замутилось, но через несколько минут я забыл об этом парне на арбе, забыл и о своих узких следах на дорожке, — очень уж хорошо было вокруг, я был счастлив оттого, что снова иду берегом родной Аксайки, своей тропой…

Сколько раз мы ездили этой дорожкой с Юсупом за дровами в лес. Лес… теперь его нет, голое место вокруг, лишь кое-где торчат одинокие деревья, да и те больше напоминают прохожих странников, чем хозяев. Кажется, остановились они на минутку отдохнуть и вот-вот уйдут навсегда и останется наш курган навеки беспризорным нищим.

Нет уже давно и тех чудесных зеленых полян, на которых мы когда-то играли, — все вспахано. Нет и могучей белолистки, которая прежде бросала тень через всю дорогу. Черный, обугленный пень встретил меня.

Разве оно само упало, это огромное дерево. Это одна из трех знаменитых белолисток, охранявших наш аул, я уже говорил о них… Это дерево стояло с северной стороны аула, по дороге к разъезду, к городу, к большой жизни. Оно провожало и солдат на войну, и невест, которых отдавали в другой аул или в город, и студентов — всех, всех оно провожало и напутствовало с любовью и лаской. Оно было последней приметой родного аула, которую видел человек, в последний раз обернувшись на дороге.

Когда я бежал от своего горя, я тоже пришел к этому дереву…

Я вернулся живой и здоровый, а оно повалено! Это дерево было гордостью моего детства, гордостью моей земли… Не в первый раз видел я теперь его останки, но, как всегда, обида и ненависть поднялись в моем сердце потому, что его гибель и двух других его братьев для меня такая же утрата, как смерть самых почтенных людей аула.

Я словно видел воочию, как отступник зажег спичку, как ждал он, когда займется огонь, как нетерпеливо, как злорадно следил за огнем, пожирающим ствол могучего дерева. Сколько нужно было ему кусков дерева, он увез домой, а остальное, обугленное, так и лежит у дороги, словно нарочно для того, чтобы напоминать, как жесток и бездушен может быть человек. Нелюдимо живет этот… осмелившийся погубить деревья. Все три дерева, как я узнал, срубил и сжег на дрова муж Марьям…

Долго стоял я у черного пня. Эх, если бы был тогда в ауле, я бы… я бы сделал этому негодяю, я бы его… что? Что бы ты сделал? Я вспомнил Марьям. Мне стало горько и стыдно. И быстро зашагал от обугленного пня прочь, вперед, к разъезду, к новым делам, к новым людям, которые ничего… ничего обо мне не знают…

* * *

Незаметно для себя я подошел к разъезду. Как всегда летним утром, здесь было много народу, все спешили в город, на рынок, с корзинами фруктов и овощей. Возле той арбы, которая обогнала меня, я увидел Марьям и ее свекровь — они снимали с арбы корзины.

Муж Марьям в новых хромовых сапогах и зеленой суконной фуражке стоял поодаль, я взглянул ему прямо в лицо, в его сытое, заросшее недельной щетиной лицо. Он отвернулся, как будто не узнал меня.

Поезд подошел, как всегда, неожиданно, на этом полустанке он останавливается обычно на полторы-две минуты, и, зная это, все бросились к дверям вагонов, отталкивая и обгоняя друг друга, задыхаясь под тяжестью корзин.

Двери открыли всего лишь в одном вагоне, и вся масса женщин устремилась к этой двери. Корзинки, мешки, чемоданы полетели вверх, в вагон.

— Ну, что зеваешь?! Лезь наверх! — Я оглянулся, это кричал муж Марьям. В это время открыли двери в другом вагоне, и часть женщин с корзинами отхлынула туда. Это позволило Марьям кое-как, поддерживая одной рукой спеленутого ребенка, подняться по ступенькам в тамбур. Здесь она распрямилась и стала свободной рукой судорожно перетаскивать корзины, которые подавала ей свекровь. — Ну, ты, шевелись! Ты что, соломкой накормлена? — кричал снизу Хасай. — Тащи скорее — наши останутся!

Марьям суетилась, старалась изо всех сил, но невозможно ей было справиться одной.

Одним прыжком я оказался рядом с Марьям. Она прежде, видимо, не замечала меня и так растерялась, что чуть не выронила ребенка.

Остервенело я швырял корзины в вагон, — одну, другую, третью, за руку втащил свекровь Марьям, когда поезд уже тронулся.

— Эй, где ты? Покажись!

Марьям выглянула из тамбура.

— Не будь дурой, не отдавай так дешево, как в прошлый раз! Будто в воду бросила весь товар, — было последнее напутствие мужа.

Поезд набирал скорость. Мы молча стояли рядом. Я рассматривал старенькое, затрепанное платье Марьям, всю ее ссутулившуюся, казалось, сжавшуюся в комок худенькую фигурку.

«Что я сделал с тобой, Марьям?! Когда нужно было воевать за счастье, я смотрел в небо, разводил руками и вздыхал: „Ах, как несправедлива судьба!“ Я уступал, скрипя зубами, уступал. Когда мне было тошно в ауле, уехал учиться в университет, когда и там затосковал, подался на целинные земли. Все я делал для себя, а о твоих мечтах, надеждах я словно позабыл… И вот ты стоишь передо мной живым упреком — моя единственная, моя неповторимая любовь. Нет другой, не было и, наверное, не будет», — говорил я ей мысленно.

Марьям стояла рядом, не уходила, словно ждала чего-то. Заплакал ребенок у нее на руках. Чуть помедлив, она тихо перешла из тамбура в вагон, к свекрови: надо было кормить дитя…

11

Поезд еще не остановился, а я уже спрыгнул с подножки на серый асфальт перрона неуютной, обшарпанной станции нашего маленького города. Мне было бы нестерпимо больно увидеть, как навьюченная корзинами Марьям станет тащиться с поезда, и я, не отдавая себе отчета, инстинктивно бежал от этой возможной боли.

Стремительно, не оглядываясь, шагал я со станции в город, шагал не разбирая дороги, словно за мною гнались. Когда я пошел со станции, взгляд мой случайно выхватил велосипедиста впереди на улице. И вот вдруг через некоторое время я увидел, что поравнялся с этим велосипедистом. Это был старичок, наверное, столяр: на багажнике его велосипеда были привязаны фуганок и пила. Старичок крутил педали неторопливо, но все-таки как же быстро я должен идти, чтобы догнать его!

Пот застилал мне глаза, я еле дышал. Я приостановился, вынул из кармана белый, хорошо отутюженный носовой платок и, встряхнув его, вытер пот с лица. Вытерев лицо, я некоторое время пристально рассматривал платок — белый с голубоватыми полосками по краям. Таких платков моя заботливая жена купила мне дюжину.

«Гребень… все тот же гребень в волосах Марьям!» Когда мы ехали в поезде, платок спал с головы Марьям, и я увидел в ее волосах тот самый гребень с белыми камешками. Только один камешек — самый главный — был утерян, и на месте его темнела пустая лунка. Марьям вспыхнула и быстро поправила платок.

Мне стало очень стыдно. «Марьям хранит гребень, а ты? Где платок, подаренный ею? Где?!»

И сейчас, шагая по жаркой, пыльной улице, я все думал об этом и бормотал себе под нос оправдания и сам же осуждал и высмеивал эти оправдания. «Гребень, который ты подарил Марьям, она хранит, а платок, подаренный ею, ты выкинул… выкинул… выкинул…» Я с каким-то ожесточением бормотал это «выкинул». В это грубое слово я хотел вложить все презрение к самому себе, хотел подчеркнуть всю оскорбительность моего поступка по отношению к Марьям.

Платок, подаренный мне Марьям… Я вспомнил его затейливый узор и буквы «М» и «Д», вышитые по углам. Знак любви!..

Я проходил мимо керосиновой лавки с голубой вывеской. На низкой скамеечке около своего заведения, в холодке, сидел весь промасленный, пучеглазый керосинщик, посасывая сигаретку.

«И он тоже любил…» — подумал я, взглянув на этого старого, промасленного и прокуренного насквозь керосинщика. Мне показалось, что мудрая радостная улыбка скользнула в его черные промасленные усы. От этой его улыбки мою душу овеяло какое-то доброе умиротворение.

Давным-давно я прошел дом моего товарища, к которому я приехал в город по делу, и, не сожалея об этом, шагал дальше по улицам. И все думал о Марьям, о платке, который она мне подарила.

Я мучительно долго не расставался с подарком Марьям, с этим маленьким вышитым платочком. Где он сейчас? Этого я не знал. Может быть, его прибили волны к чужеземному иранскому берегу, а может быть, он и не доплыл до моря, а где-нибудь у русской речной деревушки зацепился за куст тальника, и моет его высокая весенняя вода, летом бьется он по ветру, как флажок, а зимой сиротливо съеживается от мороза, заметается снегом, а может быть, давным-давно белобокая сорока утащила его к себе в гнездо и теперь болтает об этом всем вокруг, или лежит он на холодном дне, заметенный илом.

Не знаю, как распорядилась с ним обширная русская река Волга. Почему Волга? Так уж случилось.

Когда я учился на втором курсе университета, летом вместе со всеми студентами поехал я помогать целинникам в Казахстан, в Кустанайскую область.

В том районе, где мы работали, было очень много озер, недаром его называли Семиозерным районом. Озера эти были глубокие и кроткие, как глаза наших девушек. Утром, когда солнце плыло по озерам, они светились таким блеском, такой ослепительной улыбкой и так мило хмурились, когда солнце пряталось за тучами, что казались мне совершенно живыми существами.

Сколько раз я хотел утопить платочек в этих озерах… но боялся, что кто-нибудь увидит платок, достанет и попадет он в чужие руки.

Много было в округе и болот. Я не раз подумывал утопить платок в болоте, но как только доставал его из кармана, мне становилось страшно бросать его в гнилое болото, я не мог допустить такого кощунства.

Собирался много раз его выбросить просто в степи, но и на это не хватало сил. Я сразу представлял себе, как будет он летать по степи, неприкаянный, словно перекати-поле, как выгорит он под солнцем, вылиняет под дождем, истончится под степными ветрами. А ветры здесь дуют на запад, и может случиться так, что принесет его назад к нам, в родную Кумыкскую степь и увидит его Марьям.

Что тогда будет? Нет, так не годится. И я прижимал платок к лицу, пристально всматривался в него и, случалось, подолгу беседовал с ним.

Помню, возили мы там, на целине, сено, душистое, майского укоса, возили на волах. Нагрузят, бывало, арбу высоко-высоко, залезешь наверх, подадут вожжи и… «Цоб-цобе!» Поехали.

Сено мы возили в скирды, километров за семь, за десять. Лежишь на верхотуре, на теплом от солнца райски душистом сене, воз чуть колышется, волы идут медленно, как и всякие волы, не спешат. Степь бескрайняя, небо над головой лазурное, без единого облачка, колышется воз, и такое на душе счастье, что плакать хочется.

Кажется, встанешь, раскинешь руки крыльями и полетишь — полетишь над зеленою шелковой степью, как во сне.

Достану, бывало, платок и глажу его и все думаю, думаю о Марьям.

Вокруг меня в те годы было много хорошеньких девушек, но все они были мне безразличны. Я был словно больной, я не мог ни о ком думать, кроме Марьям.

«Наверное, это оттого, что у меня ее платок, — решил я, — поэтому мне никто не правится, поэтому я один, как бирюк. Что толку тосковать по ней… Надо вырвать ее из своего сердца, как это ни больно, но надо вырвать ее!»

Так думал я все те дни.

И вот однажды выбросил платок. Он полетел, закружился, ветер подхватил его и медленно стал поднимать все выше и выше. Я побежал вдогонку за платком. Ветер то опускал его почти до самой земли, то уносил его вверх из-под самого моего носа, словно желая наказать меня за мой поступок, за мои мысли.

Я уже совсем выбился из сил, когда ветер, дав мне урок, плавно опустил платочек на шелковистую траву. Боясь, что он снова вспорхнет, я упал на него грудью, схватил его крепко обеими руками.

Мои волы уже уплыли в солнечном мареве далеко-далеко, пришлось догонять их бегом.

С тех пор до конца лета у меня не было мысли о том, чтобы избавиться от платочка. А потом, когда мы собирались уезжать домой, эта мысль время от времени стала возвращаться ко мне.

Много хорошеньких девушек было тогда вокруг меня, и среди них одна веселая, черноглазая особенно часто заговаривала со мной и безобидно смеялась над моей угрюмостью.

«Нет, пора забыть Марьям, — снова стал думать я, — что толку без конца вспоминать ее, она, наверное, меня давно забыла. Все равно потерянного не вернешь. Надо излечиться от этой болезни, надо жить. Этот платочек… все, все из-за него…»

Мы хорошо поработали. Уезжали с целины, как и приехали туда, с песнями, наш поезд было далеко слышно! Вот тогда-то и произошло это. Я на всю жизнь запомнил ту ночь, тот миг…

Было за полночь, все спали, один я стоял у окошка. Быстро летела в небе луна, поезд подходил к Волге.

Я думал о черноглазой студентке — девушке, что сейчас спала в соседнем вагоне, мне хотелось представить ее черные шаловливые глаза, но на память приходили другие глаза… голубые глаза Марьям.

Я отгонял от себя это видение, сердился, я устал думать только о Марьям. Я вынул из кармана платочек. Поезд уже грохотал по мосту. «Надо вырвать эту любовь из сердца», — подумал я свое, обычное. И безотчетно завернул в платок горсть меди. Черные блестящие веселые глаза словно промелькнули внизу, в реке, и я швырнул платок в окно, в воду. И в ту же секунду рванулся вперед, похолодел от ужаса, но вернуть его было уже невозможно.

Поезд гремел по железному мосту, черные фермы рябили в глазах, яркая луна в воде дробилась о черные фермы… Это было безвозвратно… Я думал выбросить из своего сердца любовь к Марьям, а выбросил и само сердце.

Я это понял тогда же… Ах, как я возненавидел ту веселую черноглазую, ни в чем не повинную девчонку.

Вот так это случилось… Я выбросил в реку платочек, а чтобы он долетел до воды, чтобы был тяжелее, завернул в него разве горсть меди? Нет — сердце, собственное сердце.

С тех пор у меня лет платка, подаренного Марьям…

12

Жизнь не течет плавно и размеренно. Живешь долго, проходят зима, весна, лето, осень — целый год, а в памяти остается лишь один день, один вечер, одна ночь или одно утро.

Когда я вспоминаю год окончания университета, перед глазами моими не выпускной вечер, не долгие напряженные дни подготовки к экзаменам, и не тот час, когда мне вручили диплом, не счастливые слезы матери, что ее сын стал алимом[7], и не радость жены, что теперь нам будет жить легче… Нет, всего этого я не вспоминаю, все это слилось для меня в туманный серый круг.

Я вспоминаю высокий, обрывистый берег на краю нашего аула, июльский вечер, ослепительно яркую луну, которая, словно огромное колесо, закатилась в маленькую речку и встала под орус кёпюром, не умея взобраться на крутой берег нашей Аксайки, разделенная надвое его длинным узким телом, словно разрезанная ножом.

Тихо звенела внизу вода. Мы сидели, свесив ноги с белеющего в ночи обрыва. Мы пили водку из одного стакана по очереди — я и мой бывший одноклассник Заирхан.

Я приехал в аул проведать маму и немного отдохнуть перед тем, как приступить к работе.

С Заирханом я никогда особенно не дружил, но он был одним из тех восемнадцати мальчишек, которые клялись когда-то солнцу. Значит, был частицею моей жизни.

Заирхан заканчивал университет заочно и уже работал директором в нашей аульской школе. Он быстро выдвинулся. Приятно было поговорить с ним, повспоминать, и мы оба согласились, что здесь, на воздухе, нам будет лучше, чем в доме за столом.

— Да, твой друг Юсуп на Камчатке! — сказал Заирхан, наливая водку в граненый стакан. — Он и в классе все время любил «камчатку».

— Да, да, мы оба с Юсупом любили сидеть на «камчатке». Он хотел стать геологом и стал им.

Хорошо нам было сидеть на круче, мы будто снова стали мальчишками и снова, казалось, были готовы клясться на солнце, но за орус кёпюром стояла большая холодная луна.

Мы сидели у обрыва, свесив ноги в пропасть. Внизу, по камешкам бежала Аксайка, в бурных водах которой уплыли наше детство и юность.

Речка обмелела. Ее воды сосут сейчас десятки хозяйств, чрезмерно размножившихся в Кумыкской степи. Они поглощают живительную влагу Аксайки. Она все мелеет и мелеет, и никому до этого нет дела.

Широкое русло, но которому когда-то раздольно и весело бежали волны, заросло мелким кустарником. Речка стыдливо прячется под яр, пытаясь утаить от людей и сохранить свои скудные запасы воды. А ее все равно сосут и сосут.

Аксайка напоминает мне нашу сучку Алагёз, которая недавно ощенилась. Неотрывно сосут ее восемь щенят. Алагёз истощала, бока впали, ходит она шатаясь, с потухшими глазами.

Что-то жалобно и тихонько звякнуло… Я всмотрелся — это паслась стреноженная лошадь. В свете луны она казалась виденьем, которое могло исчезнуть.

Казалось, недавно мы, мальчишки, пасли в ночном колхозный табун. В глубоком омуте купали коней, потом скакали на добрых освеженных лошадях мимо тех заветных ворот, где жила одна-единственная девчонка, совсем еще маленькая и босоногая, с черешнями на ушах вместо сережек.

А вот с этого обрыва, где мы сейчас сидим, купаясь, прыгали головой вниз жарким летним днем. Теперь так не прыгнешь, разобьешься о камни.

И мне стало жаль теперешних детей, которые не пасут коней, коротая ночь у костра, не купают их в омуте, его нынче вовсе нет, и не гарцуют на коне у заветных ворот.

Поредел и лесок за речкой, да и какой это теперь лесок? Жмутся просто еще кое-где уцелевшие деревья.

Земля вся вспахана, вплоть до самого обрыва. Мы сидим в узком огрехе. Все уже и уже замыкает человек вокруг себя круг.

И безнадежно прыгает стреноженная лошадь, ища голодными губами на борозде выгоревшую травинку. И ржет она жалобно, взывая к тем временам, когда по ночам здесь паслись табуны коней и всю степь оглашало их веселое фырканье. Ржет лошадь, зовя своих сородичей, но никто не откликается на ее призыв.

А вдали, на холме, поросшем ковылем, полынью и бессмертниками, в синеющем свете луны чернеют надгробные камни кладбища. Безмолвные и отрешенные, стоят они, как наши аульские старики на тазияте[8], Снисходительно смотрят они на нашу суету сует.

«Сюда и мы придем, — с грустью подумал я, — все придем, кем бы мы ни были, чего бы мы ни достигли, и будем покоиться одной семьей, без разделений на ранги и чины, и не будет ничего, что радовало и огорчало, вызывало смех и слезы… Все мы будем безмолвными и без желаний. Но нам, молодым, — успокоил я сам себя, — еще жить да жить».

И тут же вспомнил о Нурбеке.

Прошлой осенью мы проводили его, тридцатилетнего аспиранта, умницу и здоровяка, на кладбище и зарыли в мокрую промерзлую землю. У него, казалось, тоже все было впереди… Погиб он в автомобильной катастрофе, торопился к жене и сыну. На месте аварии была разбрызгана сметана, разбилась банка, которую передала мать его жене.

Заирхан поднял стакан в сторону луны, будто приглашая ее к нам в компанию:

— Ну что ж, выпьем, что-то ты загрустил? — сказал он.

— Так, — ответил я и подумал: «Как смешна, как незначительна наша суета перед этим вечным покоем, как ничтожны и нелепы все условности…»

Я вспомнил Марьям. «И ее рано или поздно понесут сюда… Может быть, я и тогда испугаюсь подойти к ней, проводить в последний путь… чужую жену? Сколько осталось жить мне и ей? Несколько часов, дней или лет? Сколько раз нам еще предстоит встретиться: один раз? Два? Три? И стоит ли отказываться от возможности встречи, чего бы она ни стоила? Гасить, убивать в себе лучшее, что есть в душе, боясь, что кто-то что-то скажет… Зачем?»

Третий день я жил в ауле и до сих пор не видел Марьям. Хотелось видеть очень, как всегда, но я приучил себя сдерживать желания, а тут не утерпел.

— Скажи, а что Марьям больна или уехала из аула?

— Марьям? Это которая? Та, что живет около правления или которая хромает?

— Ну, Марьям… она училась с нами… пела.

— А-а! Та, которую похитили? Она живет нормально. В этом году ее дочка в школу пойдет.

Ком застрял у меня в горле, я налил водки и выпил ее. Никогда я так быстро не хмелел…

— Что это ты ее вспомнил? А-а, ты, кажется, дружил с ней, — деликатно сказал Заирхан.

Я был очень благодарен ему, что он сказал так мягко, так хорошо… Мне захотелось открыть ему свою душу.

Он слушал меня удивленно и очень внимательно.

— Так что же ты молчал? Если так хочешь ее видеть, надо было давно встретиться, пойдем сейчас!

— Поздно, ты что, — испугался я, — нельзя, что мы скажем?

— Ничего не поздно! Я директор школы, я могу узнать насчет дочки, поинтересуюсь, как они готовят ее в школу. Пошли!

Он встал разгоряченный, решительный (видно было, что моя история его глубоко тронула), поднял меня и потянул за собой.

Я сопротивлялся, но мне очень хотелось, чтобы Заирхан исполнил свое намерение…

* * *

Твердой рукой постучал Заирхан в ворота. На крыльце послышалось шарканье, открыл нам сам хозяин дома. Он удивился, увидев нас, но не подал виду, поздоровался за руку и попросил в дом.

В то мгновение, когда наши ладони соединились в рукопожатии, я протрезвел. У него была широкая мозолистая ладонь — этой ладонью он ласкает и бьет Марьям…

Она не ждала гостей.

Навсегда я запомнил этот вечер, эту комнату. Широкая кровать, застеленная атласным одеялом, гора подушек, никелированные спинки с набалдашниками. Возле кровати сапоги, из них торчат портянки, видно, хозяин недавно разулся. В углу комнаты включенный телевизор. Его смотрел хозяин дома на кровати: подушки примяты. На экране певица с голыми руками что-то поет… На полу, рядом с кроватью, ковровая подстилка и несколько подушек, на ней полулежит Марьям и кормит грудью ребенка. Под боком у нее спят еще двое детей. Я догадался: вот так и спят они на полу, прижавшись друг к другу, — мать и дети. А кровать с атласным одеялом для него, хозяина дома, добытчика.

Увидев нас, Марьям вскочила на ноги, натянула платок и быстро вышла с ребенком в другую комнату.

Сели за стол.

— Хорошо живешь, — медленно говорил Заирхан, оглядывая комнату. Наконец, взгляд его набрел на коврик, где спали дети… — В школу дочку ты как… как готовишь ее в школу? Портфель купил?

— Еще нет.

— Почему? Надо купить, на-а-до… Я для этого и пришел, чтобы сказать, понял?

Не глядя на нас, Марьям поставила угощение и быстро скользнула в другую комнату. Хозяин разлил водку по стаканам.

— Портфель обязательно, самое главное портфель…

Когда хозяин налил по второй, Заирхана так разобрало, что голова его упала на грудь.

Мы выпили с глазу на глаз по второй и по третьей. А когда бутылка опустела, стало совсем жутко.

Я встал, подошел к стене, где в раме под стеклом, собранные воедино, красовались семья, родственники и знакомые Хасая. Фотографии все были пятиминутные, снятые на фоне озера, лебедей и причудливого замка. Лица казались плоскими, лишь темнели глаза и чернели улыбающиеся рты… Среди всех этих мне неприятных, в большинстве своем снятых в нетрезвом виде мужчин была карточка и Марьям. Такая точно, как та, которую я изорвал и сжег. Юное лицо, наполненные счастьем глаза, радостная удивленная улыбка, две девичьих косы, чистый высокий лоб, не омраченный ни одной морщинкой! Какой чужой и одинокой выглядела эта чистая девочка в этом сборище хасаевской родни.

Мертвая тишина стояла в комнате, даже Заирхан перестал храпеть. Марьям притаилась где-то в темной глубине смежной комнаты… Молчал телевизор.

К счастью, Зинрхан проснулся.

— Портфель, главное, чтобы был портфель.

Я с радостью поднял Заирхана и потянул его к двери. Буркнул хозяину: «До свидания!» — и перешагнул порог этого склепа.

Отведя Заирхана домой, пошел за аул, в степь. Ноги сами привели меня к пню белолистки, Я присел на пень и просидел на нем до самого рассвета.

Я думал, что в последний раз видел Марьям, я хоронил прошлое, прощался с Марьям… Я не мог предвидеть…

13

Где ты, Юсуп? Как нужен ты мне сейчас. Как просто было в детстве: выйдешь за калитку, свистнешь — и ты рядом. Ты знаешь, что такое вулкан? В земле кипит бурлящая лава, она, как разъяренный зверь, бросается то в одну, то в другую сторону, стремясь вырваться наружу. И стоит ей найти какую-то брешь — ударит фонтаном, и не остановишь. У меня такое же состояние: все, что накипело, наболело за эти годы, рвется наружу.

Недавно я был в ауле на свадьбе Алим-Паши. Вечером, устав от тягучей мелодии гармони, от охрипших пьяных голосов, я незаметно вышел на улицу. Темнело.

Конец дня — самая интересная пора наших свадеб. Показывая свою удаль, танцуют парни. Танцуют так лихо, что в вихре пыли не видно их ног. Я стоял у ворот и безучастно следил за весельем. Вдруг среди женщин, стоящих у стены дома, я увидел Марьям. Я не видел ее с того злополучного вечера, когда мы оба с Заирханом пьяные были у нее в гостях.

Марьям тоже увидела меня и опустила глаза. А я не мог заставить себя не глядеть на нее. Я понимал, что нельзя так неотрывно, настойчиво смотреть, Но со мной творилось что-то непонятное. Я не мог отвести от Марьям глаз. Она чувствовала мой взгляд и тоже подняла ресницы.

Плясала свадьба, пели и орали пьяные, а мы молча смотрели друг на друга, смотрели, разделенные танцующей толпой.

Я так и не вернулся к шумной компании друзей. Марьям вышла за ворота, я пошел следом и догнал ее.

Мы шли рядом по знакомым улицам, мимо твоего дома, Юсуп, мимо дома ее матери, мимо изломанного плетня, где десять лет назад мы, охраняемые тобой, встречались с Марьям.

Я видел, я чувствовал: Марьям была расположена к откровенности, но сам молчал. Мои губы и челюсти словно одеревенели, я не мог открыть рта. Меня жег стыд и ненависть…

Я презирал себя, свое тело, пышущее здоровьем, этот лоск, эти первые признаки полноты.

Я считал себя виноватым за темные круги и потухшие глаза Марьям. За то, что она как-то сникла вся, словно надломилась, словно припудрилась серым пеплом. У меня было такое впечатление, что Марьям вовсе разучилась улыбаться.

Я уже жалел, зачем пошел за Марьям. Разве прошлое можно вернуть? Оно ушло безвозвратно, но оставило сегодняшнюю боль. И не избавиться от нее, не убежать, не спрятаться… Вот отчего так бешено колотилось сердце, сжимались кулаки, а сам я молчал…

Как я жалел, что тогда, давным-давно, не постучал в окно, не увел от постылого мужа. Я был нерешительным и плачу за это всю жизнь, дорого плачу.

Мне хотелось, не таясь, сказать Марьям, что я очень несчастен, что все еще помню и люблю ее всю жизнь, одну-единственную.

«Я виноват, Марьям, я виноват», — твердил я мысленно, но губы мои были крепко сжаты, сказать вслух я не мог. Мне было больно и стыдно признаться ей в своем малодушии. Да и какое теперь это имело значение!

Марьям шла, низко опустив голову, совсем низко, она не хотела показать своих слез. Ее выдавали вздрагивающие плечи.

Шелковый белый платок упал с головы, волосы, как и прежде, были заплетены в косы, а в косах заколот мой гребень. Увидев его, я словно получил давно потерянное право: протянул руку и обнял Марьям за плечи, за ее родные, худенькие, вздрагивающие от рыдания плечи.

— Нет, нет, Джемал, — испуганно метнулась она, — не надо, зачем?

«Зачем?» — спросил я себя. Что мог изменить один вечер, один-единственный вечер? Удесятерить, умножить безысходность горя? Господи, сколько часов, дней и ночей, сколько лет мы были порознь…

«…А если… Если взять Марьям за руку и, не оглядываясь, уйти с ней в эту темноту, в неизвестность, туда, где ни один человек не знает нас с Марьям?» — думал я, продолжая упорно молчать.

Мы молчали с Марьям, но каждый был наполнен нахлынувшими чувствами, и молчанье нас не тяготило. Мы не заметили, как вышли за аул и пошли в сторону русского моста, в сторону тополиной аллеи, ничего не видя вокруг.

Была кромешная тьма, тяжелые тучи грозили раздавить землю. Вдруг тонким серпом выглянула луна, увидела нас и вынырнула из-за туч вся — большая, ослепляющая, любопытная.

Луна разогнала тучи, ночь стала голубой-голубой, какой-то неземной, будто подаренной нам с Марьям, нам одним. Мы словно попали в заколдованное царство нашей юности.

— Аллея, тополиная аллея. Помнишь, мы так с тобой и не дошли до конца. Сейчас мы пройдем ее вместе, где же она? Мы сбились с пути? — спросил я.

Марьям, зябко поводя плечами, обернулась.

— Уйяя! — горестно прошептала она. — Смотри… Мы давным-давно прошли ее и даже не заметили.

Марьям больше не плакала. Лицо ее сияло печальным вдохновением — никогда в жизни я не видел лица одухотворенней и красивее, разве у мадонны Сикстинской Рафаэля.

— Я часто приходила сюда одна пасти гусей, я думала, что это возможно только во сне прийти сюда с тобой, — призналась Марьям, — а теперь мы прошли с тобой аллею и даже не заметили ее, — погрустнела она. — Все равно я так счастлива, что счастливее быть нельзя! Но уезжай, ради аллаха, скорее уезжай! Он сейчас пьян, он носит финку. Вдруг ему скажут, что я ушла с тобой. Иди, иди, скоро поезд.

— Едем вместе! — не отдавая себе отчета, сказал я. — Едем вместе!

— Нет, нет! Мои дети, твоя жена, сын? Что ты придумал, Джемал? Спасибо тебе, за все спасибо, но, ради аллаха, уезжай! Уезжай! Полустанок тут совсем рядом, скоро поезд.

Она толкнула меня вперед, сама повернулась и побежала.

Я пошел за ней на расстоянии, я хотел убедиться, что ей ничто не грозит.

Вот Марьям достигла первых плетней аула, пошла по отдаленным улочкам, наконец, я перевел дух: зашла в дом своей матери. В окне зажегся свет и долго не потухал. Я открыл калитку во двор к Юсупу, присел на улице в их садике.

Если Марьям пройдет в дом мужа, она пройдет мимо меня, и я сумею ее проводить, а если будет нужно, то и защитить.

Я ждал долго, Марьям все не шла. Потом в домике погас свет, и я понял, что она осталась ночевать у своей матери.

Я уехал в город ранним утренним поездом, чтобы не опоздать на службу.

14

Утром, сидя у себя в кабинете за рабочим столом, перебирая срочные бумаги, — а их накопилось множество — я вдруг подумал, что было бы, если б Марьям согласилась приехать? Ночью все кажется простым и легким, утром, при свете дня, видишь гораздо зорче.

«Правильно поступила Марьям, что не согласилась на мое опрометчивое предложение, — благодарно подумал я. — Ведь Зарипат мне сына никогда не отдаст. Мой сын будет расти без отца, а я буду воспитывать детей Марьям, так похожих на Хасая… Или она оставит их мужу? При живой матери ее дети будут расти сиротами. Марьям изболеет вся душой, и я буду тому виной. Нет, на это я не мог согласиться. Все должно оставаться так, как есть, жизнь не повернешь вспять», — решил я.

Недели через две я вернулся с работы злой и усталый, опять сцепились с начальником… Бросил на стол портфель, молча прилег на диван и принялся читать газеты.

Жена возилась на кухне, она была молчалива и задумчива. Когда я пришел, смерила меня холодным, отчужденным взглядом. Я понял, она чем-то была недовольна. Но выяснять, почему у нее плохое настроение, мне не хотелось…

Я устал, был зол и мог неосторожно еще больше ее обидеть. «Ничего, отойдет», — решил я и закрыл глаза, готовясь уснуть.

Но Зарипат не выдержала, подошла ко мне и сухо буркнула:

— Это читай! Она пишет, — и бросила на раскрытую газету распечатанный конверт…

«Она» — это Марьям. Я никогда не говорил Зарипат о Марьям. Но она откуда-то знала все. Удивительный в этом отношении народ женщины — почище десятерых Шерлок Холмсов.

Стараясь быть спокойным и равнодушным, я начал читать письмо Марьям. Я знал: Зарипат следит за каждым моим движением. Марьям писала: «Я ушла от него, но это тебя ни к чему не обязывает. Прошу об одном: помоги мне устроиться в медицинское училище. 17-го я приеду в город. Если можешь, встреть меня на вокзале, устрой в гостиницу, там у вас почему-то никогда нет мест, а в городе у меня близких знакомых нет. Я боюсь, что без твоей помощи сама ничего не сумею сделать. Одно я знаю — жить так, как я жила раньше, больше не могу — я человек…»

Я знал, что Марьям всегда мечтала стать врачом, она осталась верной себе. «Да, я должен ей помочь, должен помочь во всем, а там будь что будет!» — решил я. Разделся и лег в постель, мне не хотелось начинать разговора с Зарипат… Дальше в лес — больше дров. Я притворился спящим.

Зарипат уложила сына спать, разделась и легла в постель рядом со мной. Я еще ровнее стал дышать, еще крепче закрыл глаза.

Всю ночь я почти не спал. В полумраке ночника, сцепив на голове руки, я смотрел в потолок и думал: «Это меня ни к чему не обязывает. Она предоставляет мне полную свободу, она боится меня связать, боится быть обузой, она больше всего хочет самостоятельности, хочет чувствовать себя свободным человеком…» И тут же ревниво подумал: «Марьям только 24 года — ей слишком еще рано обрекать себя на вечное одиночество». Связать свою жизнь с Марьям, я чувствовал, что не смогу, но и не мог допустить даже мысли, что это сделает кто-нибудь другой. «Пусть учится, ей надо учиться, — великодушно решил я. Уйти от мужа — не всегда значит искать другого мужчину».

Я чувствовал, что Зарипат тоже не спит, притаилась и обиженно думает о том, с каким плохим человеком свела ее судьба, думает о своем несчастье; мало радости видела она в супружестве.

Я раньше не знал, а сейчас все больше и больше убеждаюсь: можно жить под одной крышей, есть за одним столом, спать в одной постели, носить одну фамилию, но оставаться далекими и чужими людьми, живущими разными судьбами.

Ночь близилась к концу, когда Зарипат вдруг повернулась ко мне и спросила:

— Значит, ты все-таки решил идти ее встречать?

— Она товарищ моей юности, мы с ней учились в одной школе, мы росли в одном ауле. Как же мне не пойти ее встретить, не помочь ей? — вопросом на вопрос ответил я.

— Может, и в дом приведешь?

— А если и приведу, что в этом плохого?

— Плохого? Что плохого? Кто мне жизнь испортил? Кто украл у меня твою любовь? Кто все эти годы незримо разделял нас? Кто? Разве не она? Не она? Я же чувствую, ты любишь ее — будь она проклята! Если пойдешь на вокзал, слышишь, я возьму сына и уйду.

Зарипат возбужденно вскочила с кровати и полураздетая встала возле окна. Высокая, стройная, с распущенными черными косами, она была очень красива.

— Вон заря занимается, вставай, а то опоздаешь на станцию, не встретишь. Почему же ты молчишь, почему?

— Я не знаю, что тебе ответить. Марьям — моя юношеская любовь. Моя первая любовь, а другой у меня, пожалуй, и не было. Но я был верен тебе, разве я тебя когда-нибудь обижал?

— Верен? Зачем мне такая верность? Не обижал, но и не жалел, просто терпел рядом. Зачем же женился на мне, зачем?

— Этот же вопрос я задаю себе и сам, — с горечью, стараясь быть спокойным, сказал я.

Зарипат присмирела. Вся сжалась, ожидая последнего удара, боясь от меня услышать, что наша жизнь не удалась, что нам лучше расстаться. А еще минуту тому назад она сама грозила мне, что заберет сына и уйдет.

Заплакал мальчик, и Зарипат поспешила к ребенку.

— Хочу к вам на кроватку, — плакал сынишка, — хочу к папе!

Он каждое утро, просыпаясь раньше меня, любил улечься на нашу кровать, обняв меня и мать. Он лежал несколько секунд молча, но скоро ему это надоедало и он начинал барахтаться, будить меня и громко смеяться. Сейчас он тоже улегся возле меня, прижался своим теплым, еще сонным тельцем и приказал матери:

— Ложись рядом и обними нас.

Я целовал теплый, нежный затылок сына и думал о Марьям, о Зарипат, о себе… Думал о добре и зле на земле, что человек существо маленькое, но носит в сердце чувства необъятные.

15

Утром мы с Зарипат, словно сговорившись, не вспоминали ночной разговор. Зарипат возилась на кухне, я одевал и кормил сына. Сели завтракать. Мы подкладывали друг другу лучшие куски, избегая смотреть в глаза.

— Ты прибери, пожалуйста, посуду, а то я не успеваю… — сказала Зарипат.

Она почему-то надела свое самое красивое платье, в котором ходила в театр, сделала высокую замысловатую прическу, надела золотой браслет, часы, словом, все, что было у нее самого лучшего и дорогого.

— Чего это ты вырядилась? — процедил я сквозь зубы.

— Так. Хорошее настроение, — вертясь перед зеркалом, кокетливо улыбнулась мне Зарипат.

Я оделся и пошел на службу, Зарипат повела сына в детский сад. Сегодня у нее уроки были во второй смене.

Поезд, которым приезжала Марьям, приходил в три часа дня. Я все время думал об этом и мне почему-то было нерадостно, невесело, грудь давило какое-то злое предчувствие…

Задолго до прихода поезда я был уже на вокзале: Зашел в ресторан и, хотя днем никогда себе не позволял этого, выпил рюмку коньяку. Вышел на перрон и остолбенел. Навстречу мне с большим букетом цветов шла Зарипат и улыбалась.

— А я тебя ищу. Смотри, какие красивые цветы я купила. Я и торт купила. Отпросилась с работы, сказала, что к нам гостья приезжает, смотри не вздумай вести ее в гостиницу. У нас, слава аллаху, дома места хватит. Раз она друг твоего детства, мы, — сказала она, делая особенное ударение на «мы», — должны ей во всем помочь, ты прав.

Зарипат совсем меня сбила с толку, чего-чего, но этого я от нее не ожидал.

«Граждане пассажиры, поезд № 93 принимается на первый путь», — разнеслось из репродуктора. Задрожал перрон, показался электровоз, застучали колеса…

Мы с Зарипат стали в самом начале состава, мы не знали, в каком вагоне приедет Марьям. Вот показались первые пассажиры, люди все шли и шли, но Марьям среди них не было.

«Хотя бы не приехала», — подумал я и увидел Марьям. Она несла чемодан и две большие сетки, ноша ее была очень неудобной и, видно, тяжелой.

В одной сетке были растрепанные книжки (наверно, учебники), чурек, яблоки, яйца, газета изорвалась и снедь вся была на виду.

День был жаркий, а Марьям была закутана в тяжелый шелковый платок, цветастое платье с глухим воротом было широким и длинным, с длинными рукавами, на ногах чулки и расшитые красные чувяки. Все это я заметил в первую же долю секунды, как только увидел Марьям. И мне почему-то стало стыдно, что рядом со мною с оголенными плечами и руками, вся обтянутая блестящим муаром, на тонких шпильках, вся в золоте стоит и неестественно улыбается Зарипат.

Я поспешил к Марьям, подхватил ее сетки и чемодан.

— Оставь, оставь, я сама, — уцепилась Марьям за сетки, — это не мужская ноша, ты неси чемодан, а это я сама… — смущенно и радостно говорила Марьям, синие глаза ее сияли и лицо казалось удивительно юным, как будто было ей снова пятнадцать лет. — Это мама насовала мне полные сетки всякой всячины. В столовую, говорит, не ходи, там тебя еще донгузом[9]накормят, — стыдливо и простодушно объясняла Марьям. — Дай, дай мне сетки, — еще больше краснея, просила Марьям.

— Нет, гостье нести вещи не годится, — разрешила наш спор подошедшая Зарипат. — Нате цветы, это вам, а вещи пусть несет Джемал. Джемальчик, представь меня нашей гостье.

Все краски сошли с лица Марьям.

— Мы же с вами знаем друг друга, только не были знакомы, — тихо и просто сказала Марьям.

— Да, знаем, — согласилась Зарипат, и темная тень прошла мгновенно по ее лицу. Но ей хотелось быть гостеприимной хозяйкой, счастливой женой.

— Мы с Джемальчиком так рады вашему приезду, — опять защебетала Зарипат. — Вы молодчина, что решили учиться, но зачем вам медучилище, сразу же в институт…

«Откуда у нее такая осведомленность?» — со злобой подумал я и вспомнил: распечатанный конверт…

— Я же окончила только семь классов, кто же меня примет в институт? — ответила бесхитростно Марьям.

Я шел впереди с сетками и чемоданом, следом за мной Зарипат, шагов Марьям не было слышно.

«Зачем затеяла эту игру Зарипат? Нет, не могу разыгрывать из себя любящего мужа, — со злостью думал я. — Бедная Марьям, представляю, каково ей сейчас».

Зарплат не умолкала ни на минуту.

— Знаете, Марьям, ради бога извините, мы совсем закрутились и даже забыли заказать такси, а у нас в городе с такси плохо, можем и не найти сейчас машины…

— До гостиницы ведь ходит автобус, — сухо проговорила Марьям.

— Что вы? Какая гостиница? Зачем вы нас так обижаете? Мне столько Джемал о вас рассказывал, вы же с ним друзья детства. О какой гостинице может быть речь? Я сегодня даже на работу не пошла, готовилась к вашему приезду. Правда, Джемальчнк? Почему же ты молчишь, дорогой?

— Нет, мне обязательно нужно в гостиницу, — твердо сказала Марьям. — Мама приедет, меня там искать будет.

— Нет, нет, мы позвоним в гостиницу и дадим свой домашний адрес, и для мамы у нас место найдется.

— Спасибо, Зарнпат, что встретили, но я должна остановиться в гостинице, — повторила Марьям.

— Джемальчик, дорогой, почему же ты молчишь, как мы можем нашу гостью отпустить в гостиницу?

— В гостинице Марьям будет удобнее, — нарушая все законы гостеприимства, поддержал я Марьям. — Только бы вот суметь достать для Марьям отдельный номер, — назло Зарипат добавил я. — Марьям, ты здесь решила готовиться к экзаменам?

Я обернулся и не узнал ее — передо мной стояла какая-то незнакомая женщина. Потухшие черные глаза. А у Марьям синие? Плотно сжатые серые губы, в лице ни кровинки, словно оно из мела, легкий загар казался приклеенным.

— Да, Джемал, я буду готовиться к экзаменам здесь. Мама приедет, ей должны будут делать в центральной больнице операцию.

— А что у мамы? — как мяч на лету, подхватила разговор Зарипат.

— Болеет, — сухо ответила Марьям.

— А какую же ей операцию будут делать?

— А нужную, — уклончиво проговорила Марьям, — Джемал, не ищи такси, посади меня в автобус, я сама доеду до гостиницы, — обратилась ко мне Марьям.

— Хорошо, хорошо, Марьям, я сделаю так, как ты хочешь, — как можно ласковее сказал я, улыбаясь, но Марьям не ответила на мою улыбку.

— Джемальчик, золотце мое, у тебя в кармане мой носовой платок. Подожди, не ставь вещи, я сама достану.

И Зарипат, одной рукой опершись о мое плечо, другой фамильярным жестом своего человека полезла ко мне в карман. О, как я ненавидел ее в эту минуту!

— Откуда у меня твой платок?

— Да я же положила его, чтоб не держать в руках, ты же не любишь, когда я беру с собой сумку. Понимаете, Марьям, он мне ничего не разрешает носить в руках — все я сам, да сам! Даже от сумки отучил!

Мы оба с Марьям молчали. Никогда еще не было у меня на душе так муторно, так противно…

На привокзальной площади, как нарочно, стояло два свободных такси. Я посадил Зарипат. Она вся расцвела, когда я первую ее провел к такси и широко распахнул перед ней дверцу.

— Садитесь, пожалуйста, — Зарипат довольно улыбнулась и кокетливым жестом пригласила меня сесть рядом, — А Марьям посади вперед, — царственно указала Зарипат на сиденье рядом с шофером.

Я назвал таксисту свой домашний адрес, захлопнул дверцу, просунул голову в открытое окно и сказал Зарипат:

— Ты поезжай домой, а я отвезу Марьям в гостиницу, ей у нас будет действительно неудобно.

Зарипат не сдалась, ей хотелось до конца играть в благополучие. Улыбаясь, она смотрела в открытое окно такси и кричала Марьям:

— Ну, вы хоть в гости к нам приходите, дикарка! Смотри же, Джемальчик, смотри, мой дорогой, устрой ее в самый лучший номер!

Машина плавно взяла с места.

«Молодец, Зарипат, умеет держать себя!» — невольно подумал я.

16

Марьям не захотела сесть рядом со мной в такси, она села впереди, с шофером. В зеркальце водителя отражался ее кремовый платок, расшитый тяжелыми белыми шелковыми цветами. Марьям не поднимала головы.

Номеров в гостинице не оказалось. Я ходил к администратору, к директору гостиницы, но все напрасно: в городе проходила какая-то конференция и все номера были заняты.

— Что ж, Марьям, едем к нам. Зарипат права, — пряча от смущения глаза, сказал я, — не на улице же ночевать… Почему ты не хочешь остановиться у нас?

— Нет, нет! Я лучше на вокзале переночую или найду кунаков. Здесь живет один наш старый знакомый дядя.

— Ну, где мы будем искать этого дядю, смотри, цветы совсем завяли, поедем к нам.

— Это она купила? — ревниво спросила Марьям и сделала такой жест, что я понял: ей очень хочется их выбросить, по-видимому, они жгли ей руки.

— Нет, это я купил, — соврал я потому, что не мог не соврать. Марьям инстинктивно прижала к себе поникший букет.

— Спасибо! — краешком губ улыбнулась Марьям. Она сама напоминала эти поникшие цветы…

— Ну, пожалуйста, поедем, разве тебя чем-нибудь обидела Зарипат?

— Что ты! — гордо выпрямилась Марьям. — Нет, нет!

— Ты обиделась, что она пришла на вокзал? Я ее не звал, это она сама.

— Я так и думала, — обрадовалась Марьям, — у тебя хорошая жена, воспитанная, а я бы так не смогла, — призналась Марьям.

— Но почему же ты не хочешь остановиться у нас?

— Мне будет тяжело, Джемал. Я не умею так, как Зарипат. Конечно, это, наверное, хорошо, кто так умеет, но вот я не умею. Я с того дня, помнишь, когда была свадьба и мы встретились, с тех пор я больше не возвращалась к мужу, осталась у мамы. Конечно, нужно было бы пойти — дети там, вещи, все… но я больше не могла оставаться женой Хасая. Видно, стала совсем взрослой… хоть бы убил меня, все равно бы не могла. Мать его жалко, она меня любит и я ее тоже.

Детей он мне старших не дает. Ну, да мама его не позволит их никому обидеть. А женится, так его жене не отдаст их. Мы так с ней решили: пока я буду учиться, она за ними смотреть будет. Она их очень любит, вынянчила ведь. А потом, когда я выучусь, она говорит, мне их отдаст. К тому времени он десять раз успеет жениться и ко мне и к детям интерес потеряет. Да и другие дети у него к тому времени будут. Сейчас он, назло мне, даже ко двору к нашему ребят не подпускает.

Его мать мне говорит: «Выпорхнула — и лети, не давай никому свои крылья связывать…» Ах, какая она хорошая женщина, если бы ты только знал. Если б не она, я бы, несчастная, пропала вовсе! Судьба ее на мою похожа, поэтому она мне и сочувствует. Сын пошел не в нее, в отца.

Мы с Марьям все это время сидели в холле гостиницы, на дворе уже стемнело.

— Пойдем хоть поужинаем, а то все столовые закроются, — спохватился я.

Я попросил дежурную гостиницы взять под присмотр наши вещи, и мы пошли.

Все было уже закрыто, а в ресторан, как я Марьям ни уговаривал, идти наотрез отказалась. Голодны мы были изрядно.

— У меня же есть в сетке чурек, вареные яйца, яблоки, — вспомнила Марьям, — давай возьмем сетку и где-нибудь покушаем… Поехали на вокзал, я там и переночую… А тебе давно домой пора, жена ведь волнуется…

Мы снова приехали на вокзал. Уселись в скверике на скамью. Марьям вынула из сетки чурек, яйца, яблоки — все это пахло аулом, детством. Мы ели, улыбаясь друг другу, но я все время думал о доме. «Что делает сейчас Зарипат? Может, она вовсе и не думала унизить Марьям своим нарядным видом, такси, цветами, благоустроенным домом, любящим мужем, то есть мной? Может, она искренне хотела как можно лучше принять Марьям? Что она теперь делает?»

Марьям стало жарко. Она сняла платок, и я обратил внимание (мы сидели под фонарем), что волосы у Марьям потемнели, стали почти каштановыми, а не цвета майского меда, как прежде. В волосах ее все еще поломанный пополам и связанный красной ниткой, теперь уже без единого камешка, тот самый гребень, который когда-то мы купили с Юсупом. Сейчас он мне показался жалким и нелепым.

А Марьям все рассказывала и рассказывала о том, какие у нее хорошие дети, она, видимо, тосковала по ним, говорила с таким увлечением, что даже не замечала, как мне скучно ее слушать.

Я думал о том, что сынишка мой спит и Зарипат одна в доме, где утром, как она сказала мне на вокзале, так спешила с уборкой, натирая полы воском, застилая парадные скатерти, ставя в хрустальные вазы цветы, пряча шампанское в холодильник. «Зря я так с ней поступил», — подумал я.

— Встаньте граждане, уборочка! — подошла к нам женщина с метлой и ведром, — проходите отседова, граждане хорошие, проходите, уборочка ночная!

Я взял сетки, которые уже успел возненавидеть, взял чемодан, не спрашивая больше согласия Марьям, насильно усадил ее в такси и сам сел рядом:

— Поехали!

Радиоприемник донес бой курантов, пробила полночь.

Марьям больше не упиралась. Теперь уже не я, а она чувствовала себя виноватой.

Я тихонько позвонил.

Дверь широко распахнулась, и Зарипат, растрепанная, опухшая от слез, встала на пороге:

— А-а, явился! Да еще не один… И ты тоже, бесстыжие твои глаза! — замахнулась она на Марьям. — Еще в дом привел, в дом привел эту… В дом, где его ребенок, жена. О-о-о! — заломила она руки. — А я-то дура встречала ее, как порядочную, ах ты пропащая! — снова замахнулась она на Марьям.

Я толкнул их обеих с лестничной площадки в комнату и быстро закрыл дверь.

— Что ты говоришь! — напустился я на Зарипат. — Сейчас же извинись перед Марьям! Она же твоя гостья!

— Нацеловались, наприжимались, а теперь в гости привел, — зло рассмеялась Зарипат, в нее словно черт вселился. Она не хотела слышать никаких моих объяснений.

— Проходи, Марьям, сюда, в мой кабинет, не ночевать же тебе на улице.

— А, в кабинет… А почему не в спальню? — закричала Зарипат. — Хотя в кабинете тоже диван есть и запереться можно!

— Замолчи, безумная! — зажал я рот Зарипат, она вырвалась и закричала не своим голосом:

— Так ты меня еще и душить? О-о-о-о!

Она подскочила к кроватке сына, схватила сонного мальчика на руки. Он спал крепко-крепко и податливо прильнул к матери. Вертя глазами, Зарипат оглянулась, схватила стоящий на столе чемодан. Ом раскрылся, и все ее платья, детские пещи вывалились наружу. Она нагнулась вместе со спящим сыном и, в остервенении, стала бросать все эти тряпки снова в чемодан. Я хотел взять у нее сына.

— Уйди! — взвизгнула Зарипат и ударила меня ногой, так как руки ее были заняты. — Не прикасайся к ребенку! Вон с ней скоро новых наживешь! А моего не тронь! Грязный человек!

Положив сына прямо на пол, рядом с чемоданом, она, наконец, закрыла чемодан, снова схватила мальчишку на руки, бросила Марьям новое оскорбление, а мне пообещала:

— Подожди, дорогой, мы завтра с тобой в горкоме поговорим, что ты там заноешь… Тебе там покажут, как жену, горянку, обижать! Будь ты проклят! — и пронеслась мимо меня, на весь дом хлопнув дверью…

Мы остались с Марьям вдвоем. Зарипат ее словно оглушила. За все это время Марьям не проронила ни слова, не подняла глаза. Молча взяла свои сетки и чемодан и пошла к дверям. Я не стал ее останавливать, не мог. Она открыла дверь и, не попрощавшись, даже не взглянув на меня, ушла. Как выстрел, щелкнул закрывшийся английский замок.

Я не остановил Марьям. Что я мог ей сказать, что обещать? Пусть идет, не в пустыне же…

Я прошел по комнате, поднимая оброненные Зарипат детские трусики и рубашонки, складывая их на телевизор.

Вошел в спальню, наступил ногой на что-то мягкое, хотел отшвырнуть ногой и запутался. Зажег свет.

У меня под ногами валялось белое шелковое платье Зарипат, расшитое бисером. Ее лучшее, выходное платье, на котором теперь темнели черные расплывшиеся следы, безобразные следы от моих грязных туфель… Я отшвырнул платье ногой и, распахнув двери, позабыв их захлопнуть, выбежал на улицу.

Улица была пуста и безлюдна. Шел тихий летний дождь. На черном мокром асфальте безмолвно мерцали желтые пятна света, затянутые сеткой мелкого душного дождя.

Выгнув спину, лениво переходила дорогу кошка.

Я шагал, заглядывая во все встречные переулки… Они были тихи, пусты — темнота, дождь, мокрый асфальт…

Куда же девалась Марьям?

Я шел, догоняя редких прохожих, заглядывая им в лица.

По какой улице шла сейчас Марьям со своей тяжелой ношей и непоправимой обидой?

Куда, ослепленная ревностью, умчалась Зарипат?

Не могу же я оставить сейчас Марьям?

Как это растолковать Зарипат?

Как найти их, как примирить?

Прежде я должен только сам понять, кто из нас прав, кто виноват?

Что же будет со мной, с Марьям, с Зарипат?

Мне нужно все, все обдумать…

Сейчас, когда я блуждаю по пустому спящему городу, когда со всех сторон окружает меня молчание, когда впереди целая ночь, бесконечная и неизвестная, как Млечный Путь, я найду время, я все обдумаю. Все!

Мне нужен человек, который может слушать меня не перебивая…

1963–1967 гг.

Примечания

1

Булка — посиделки.

2

Мичари — кукурузный хлеб.

3

Кюрзе — мясные пирожки.

4

Чипта — камышовая подстилка под ковром.

5

Дэвы — мифические великаны.

6

Кёрюк — большая печь, духовка, где летними вечерами аульские женщины пекут хлеб, жарят кукурузу перед тем, как везти на мельницу.

7

Алим — ученый человек.

8

Тазият — посещение мужчин для соболезнования родственникам покойного.

9

Донгуз — свинина.

Content

Абуков Камал Ибрагимович Я виноват, Марьям

Примечания