Александр Матвеевич Грачев

Тайна Красного озера

ВМЕСТО ПРОЛОГА

Легенда о Джагмане Летом 1936 года автору этих строк случилось плыть с орочем Канчунгой и его сыном Насеком на бату вниз по таежной реке Хунгари. Мы пробирались из далекого и единственного на всем протяжении этой реки орочского стойбища Кун к Амуру. Расстояние в двести пятьдесят километров мы прошли за трое суток - так стремительно мчало нас течение.

О том, как умело и искусно вел Канчунга бат мимо заломов из коряг и плавника, через водовороты у подножий отвесных скал, через бурные, круто падающие перекаты, можно было бы написать интересный рассказ, но речь пойдет не об этом. В памяти на всю жизнь остались легенды, рассказанные Канчунгой во время пути.

Легенда о Джагмане - и именно это поразило меня потом - оказалась связанной с некоторыми реальными событиями, послужившими основой настоящей повести.

Канчунга рассказал эту романтическую историю вечером у костра на первом нашем ночлеге. Низкорослый, коренастый, с суровым волевым лицом опаленным ветрами долгих таежных странствий, он говорил без внешней выразительности, но с таким волнением, как будто все, о чем шла речь, он пережил сам. Старик сидел на кабаньей шкуре, поджав под себя ноги, неотрывно смотрел на огонь и покачивался в такт рассказа…

- «Это было очень-очень давно, когда лесные люди, орочи, еще жили в теплых краях, где не бывает зимы.

Дружно, как надо, жили орочи. Вместе охотились, вместе рыбу ловили, и было у них вволю мяса, и рыбы, и звериных шкур.

Жил в одном стойбище ороч по имени Джагман. Был он самым быстроногим, самым сильным, самым ловким и храбрым. Он умел находить в земле железо и ковать из него ножи, копья, топоры - все, что нужно для охоты. Больше всех добывал Джагман зверя и рыбы.

Хозяином того стойбища был шаман Киломдига. Никого из людей не любил шаман, кроме своей дочки Эльги.

А была она красавица, какой не сыскать.

Хорошее к хорошему всегда лепится: полюбил Джагман Эльгу так, что жить без нее не может. Но шаман Киломдига не отдавал дочь Джагману. Джагман не признавал шамана, не верил в его волшебную силу, насмехался над его камланиями и один из всего рода не склонял головы, когда говорил шаман.

Сильно Джагман тосковал по Эльге и думал только об одном: как взять ее себе в жены? Большой выкуп предлагал за нее шаману; десять котлов медных, много халатов богатых и вещей дорогих, на которые с завистью смотрели сородичи Киломдиги. Но шаман и глядеть не хотел на Джагмана и его дары.

- Перед всем народом поклонись мне в ноги, - сказал Киломдига Джагману, - тогда получишь Эльгу. Подходя ко мне, не смей в глаза смотреть, гляди вниз, недостоин ты на меня смотреть.

Ушел Джагман из фанзы Киломдиги, не захотел склонить голову перед обманщиком, В скором времени нагрянула на орочей страшная болезнь. Один за другим целыми семьями умирали люди.

Принялся Киломдига шаманить, чтобы отогнать от стойбища беду. День и ночь бил в бубен у постели больных.

Все дорогие вещи перешли в его фанзу. Но сколько ни шаманил, люди в стойбище умирали каждый день, смерть гуляла по стойбищу, в каждой фанзе был слышен плач.

Тогда сказал людям Джагман:

- Нужно уходить с этого места. Бросить все, кроме оружия, и уходить!

Послушались орочи и пошли за ним. Ушли с проклятого места, и болезнь больше не преследовала их. Вел Джагман орочей, а позади них плелся Киломдига.

Долго шли орочи. Много раз солнце всходило из-за гор и уходило, вновь прячась за них. Трижды луна родилась за это время. А орочи все шли. И вот достигли они большой реки. Остановился на берегу Джагман и велел расположиться стойбищем. Рыбы в реке было много, рядом - тайга, а в ней неисчислимое множество зверя. И все орочи сказали:

- Лучшего места не найти!

Стали орочи жить в новом стойбище. Но не успели шалаши орочей закоптиться, как шаман Киломдига призвал к себе сородичей и сказал:

- Пришла со мной та болезнь, и я скоро умру. Уходите прочь. Жены и дети мои останутся со мной. Они тоже умрут…

Поверили орочи шаману и пошли дальше, напуганные страшной болезнью. Но Джагман в скором времени вернулся: не мог он уйти совсем, не повидавшись еще раз с Эльгой. Подходит он к шалашу Киломдиги, а там пир горой. Киломдига песни поет, похваляется, что удачно провел Джагмана, что теперь сам он тут хозяин.

Вошел тогда Джагман в шалаш Киломдиги. Шаман говорит ему:

- Боги смилостивились надо мной и над моими детьми - ушла болезнь! Садись к очагу, Джагман! Сыном моим будешь…

Не верит Джагман доброте Киломдиги, но к очагу присел. Загляделся он на Эльгу, и тут кинулся шаман на него с ножом. Не миновать бы смерти Джагману, да Эльга выбила нож из руки отца. Связал Джагман шамана, а Эльгу послал орочей воротить.

Вернулись орочи. Рассказал Джагман, как обманул их Киломдига. Подумали-подумали орочи и сказали шаману;

- Уйди от нас, злой человек! Как можешь ты жить вместе с нами, если думаешь только о себе?

Прогнали шамана. А Эльга стала женой Джагмана. Хорошо зажили орочи, счастливо. Они называли храброго Джагмана хозяином стойбища и говорили, что никогда еще не было такого хорошего хозяина: и старики, и дети, и женщины были всегда сыты. На всех хватало и мяса, и рыбы, и звериных шкур. Себя Джагман не жалел, о сородичах думал.

А шаман словно в воду канул. Думали орочи, что растерзали его дикие звери в тайге. Но прошло много времени, и Киломдига вернулся в стойбище. Только вернулся не один. Привел с собой чужих людей в камышовых панцирях и отдал им стойбище на разорение. Врагов было много. Они убивали мужчин, стариков, детей, а женщин брали себе в жены.

Долго бились орочи с людьми в камышовых панцирях.

И увидел Джагман, что не одолеть врагов. Собрал он свой род и сказал:

- Надо уходить в тайгу. Там не достанут нас враги.

И пошли орочи в дремучую тайгу. Все дальше уходили они от большой реки. Кончились мелкие сопки, пошли горы. Вот и лес поредел, высокие скалы обступали орочей. А люди в камышовых панцирях все шли по следам. Плясал Киломдига, бил в бубен и призывал на помощь чужим людям злых духов.

Видят орочи: идти дальше некуда - впереди неприступные скалы. Остановились они у тех скал и стали биться. Засыпали враги племя Джагмана стрелами. Словно черная туча, затмили стрелы солнце, не стало видно бежавшую в ущелье реку.

Покрылись скалы кровью орочей. Все меньше оставалось их, а люди в камышовых панцирях прошли уже в ущелье и заполнили его с обоих концов.

Кричал Киломдига, бубном потрясая:

- Покорись, Джагман!

Понял Джагман, что пришел конец ему и его роду, и тогда крикнул:

- Пусть скалы навеки похоронят меня! Никогда еще не гнул я спину перед обманщиком!

Потом повернулся к горе и прокричал:

- Гора, гора, обрушь на меня свои скалы, и пусть вместе с моим родом погибнут под камнями лютые враги.

И он ударил своим копьем в скалы. Начали они рушиться. Три дня рушились скалы. Гром великий грохотал вокруг. Тряслась земля так, что в реках расплескалась вола.

Черная туча поднялась над ущельем.

Погибли Джагман и храбрые его воины. Но не уцелели и люди в камышовых панцирях, и стала в ущелье вода красная от крови Джагмана…

Теперь это место называется Сыгдзы-му - Красная вода. Одни лишь злые духи живут там. Беда человеку, который забредет туда, - он уже никогда не вернется обратно…»

Канчунга умолк и некоторое время задумчиво продолжал смотреть на огонь. Потом улыбнулся и пояснил извиняющимся тоном:

- Так говорит сказка. А в старых наших сказках всегда бывает страшный конец и всегда говорится про злых духов.

- Есть ли в самом деле такие места в тайге? - спросил я ороча.

- Кто знает!.. Старики говорят, будто есть, вон там, - и Канчунга указал в аспидную темень ночи куда-то на юговосток, за реку.

Со всех сторон нас обступала темная тишина. Ночь показалась жуткой и таинственной…

Часть первая

ПО СЛЕДУ

Глава первая

Бивуак на перевале. - Ночная гроза. - Сборы в путь. - Отец и дочь. - Поиски стойбища. - Дебри СихотэАлиня. - Предыстория экспедиции. - Встреча в тайге.

После четырех дней пути караван остановился бивуаком на перевале. Уже затемно отряд достиг вершины. Спуск на ту сторону хребта оказался опасным, надвигался дождь с грозой, и путешественники не рискнули продолжать движение. И только-только успели устроиться, как разразилась гроза. При ослепительных вспышках молний тревожно ржали и метались у коновязи лошади, ветер бешено рвал палатки, хлопая натянутой парусиной. Люди провели без сна много часов. Только за полночь гроза стала стихать, и изыскатели уснули.

Утром первыми проснулись повар и фельдшер Игнат Карамушкин. Он с усилием открыл крышку своих огром ных охотничьих часов, близоруко посмотрел на циферблат и, зевнув, спросил повара:

- Как думаете, проснулся профессор?

- Не понимаю, что вы пристаете к нему каждое утро со своим градусником? - проворчал тот в ответ. - Ведь это даже неприлично.

- Вы считаете? Но что поделаешь! Мне так приказано. И потом вы странно рассуждаете, Василий Егорович, - с укоризной добавил фельдшер и стал зачесывать назад свои редкие рыжие кудри. Худо е и острое лицо его с раскосыми, часто мигающими глазами стало серьезным. - Крупный ученый, человек в престарелом возрасте… Да вы понимаете ли, как нужно оберегать его здоровье?! А условия какие?

Фельдшер вышел, встряхивая термометр. К палатке профессора он приближался неслышно. Здесь остановился, затаив дыхание, стал прислушиваться. Ему показалось, что он услышал легкое дыхание дочери профессора, Анюты…

- Это вы там, Карамушкин?

Фельдшер вздрогнул. Оказывается, начальник экспедиции уже встал.

- Заходите.

Карамушкин робко откинул полог, боком протиснулся в палатку и прошептал:

- Доброе утро, Федор Андреевич. Как спали, как чувствуете себя?

- Благодарю. Давайте ваш градусник. Это что же, так будет каждое утро?

- Видите ли, Федор Андреевич, - смущенно заговорил Карамушкин. - Мне так приказано. Я головой… - Увидев, что Анюта заворочалась в своем спальном мешке, он перешел на самый тихий шепот: - Я головой отвечаю за ваше здоровье, Федор Андреевич.

Бивуак ожил. Дымил костер, люди просушивали и скатывали вьюки, готовясь к новому переходу по бездорожью.

Ожил и лес. Веселое пенье птиц, звонкий стрекот кедровок, бодрящий прохладный воздух утра быстро разгоняли сон людей.

Перед тем как разбудить дочь, Федор Андреевич Черемховский по-хозяйски осмотрел лошадей, проверил упаковку вьюков, закладку продуктов в котел, перекинулся несколькими словами со старым таежником-проводником Пахомом Степановичем, пока тот старательно и искусно обматывал ноги портянками и надевал охотничьи бродни, потом вернулся в свою палатку, с минуту посидел у постели спящей дочери, любуясь ее беззаботным лицом, пышущим свежим румянцем, и мягкой прядкой темных волос на лбу.

Старый геолог понимал, что не следует слишком баловать Анюту, ставшую уже настоящим геологом, что чрезмерная опека мешает воспитанию в ней самостоятельности и выносливости, но чувства часто брали верх над сознанием. С трудом пересиливая себя, он осторожно потрогал плечо девушки. Та открыла глаза и спросила с легким испугом:

- Вставать? - быстро провела ладонью по глазам, огляделась: - Все уже встали? Как нехорошо…

- Ну, ну!.. - добродушно загудел отец, топорща свои густые усы и забавно хмуря широкие щетки седых бровей.

- В следующий раз разбужу тебя первой, а теперь поторапливайся. Захватишь мое полотенце, вместе пойдем умываться.

Все уже сидели за завтраком, когда из-за ломаной туманной линии далеких хребтов брызнуло солнце.

- Знаешь, папа, - сказала Анюта за завтраком, - смотрю я на этот чудесный восход, на панораму тайги и думаю: стоило стать геологом даже ради того, чтобы так вот близко соприкоснуться с природой. Я думаю, что от этого у человека должен воспитываться сильный, благородный характер… Меня вот пугает каждый шорох в тайге, а хочется быть такой, как Пахом Степанович! Ты, папа, не опекай меня, пожалуйста, как маленькую. Хорошо?

- Нельзя постичь всего сразу, Анюта, - серьезно ответил отец. - Это придет с годами, с опытом. Наши поисковые работы впереди, нас ждут многие трудности; и я буду рад, если это не убьет в тебе любви к тяжелому труду геолога. Для первого похода тебе необходимо…

Дочь с улыбкой перебила его:

- Помнишь, папа, ты как-то рассказывал, что у северных людей в старину был жестокий обычай - бросать новорожденного в снег: выживет - настоящим человеком будет, не выживет - значит, не приспособлен, не стоило ему жить. Я не прошу, чтобы ты так же поступил со мной.

Я уже взрослая. Но ведь надо же, чтобы я была не папенькиной дочкой, а настоящим геологом!

- Уд ивля юсь, дорогая, в кого ты такая сварливая. - В папочку!

В темных, чуть скошенных глазах девушки прыгали веселые, озорные огоньки.

- Неправда, геолог Черемховский гораздо сговорчивее, - ворчливо ответил отец.

Перед тем как тронуться в путь, - лошади были уже навьючены - профессор Черемховский и проводник Пахом Степанович стояли у края спуска, прокладывая маршрут на местности. Внизу лежало бескрайное море тайги.

До самых синих хребтов, залитых лучами утреннего солнца, простирались увалы, покрытые сплошными зарослями смешанного леса. Над ними плавала тонкая, почти прозрачная пелена утреннего тумана. Только в одном месте среди темно-зеленой массы леса серебрилась полоска воды.

- Она. Хунгари, - с уверенностью заметил проводник.

- А что там? Пахом Степанович, у тебя глаз поопытней, посмотри-ка в бинокль, - предложил Черемховский.

Пахом Степанович деловито пригладил бороду, умело приложил бинокль к глазам и долго водил им.

- Вон стойбище-то, нашел! - с облегчением произнес он. - Сопка вроде стога сена, а рядом, левее, - дымок… - Он указал на долину между двумя высокими увалами и на островерхую, крутобокую сопку, похожую на огромный стог сена.

- Как полагаешь, Пахом Степанович, хватит нам дня?

- Должно быть, хватит. Тут километров этак с двадцать. А особо заболоченных мест вроде бы не видно.

Караван стал спускаться по крутому склону сквозь редкие заросли молодого березняка. Июньское солнце начинало припекать, в неподвижном лесном воздухе накапливалась духота. Тучи гнуса гудели вокруг накомарников, липли к рукам, осаждали лошадей.

Пока караван движется к своей первой цели - стойбищу «лесных людей», орочей, мы расскажем краткую предысторию этой экспедиции.

Ранней весной 1936 года в одном из самых молодых городов нашей Родины - в Комсомольске-на-Амуре, выросшем на полпути между Хабаровском и Николаевскомна-Амуре, был создан штаб большого геологического наступления в горные районы к востоку и западу от Амура…

Разве только самая новейшая история нашей отечественной геологии знала подобные примеры единого охвата исследованиями столь обширных областей. От Буреинских и Селемджинских гор до Амура и от Амура до перевалов Сихотэ-Алиня и Японского моря, от Хабаровска до Николаевска-на-Амуре двинулись геологи на поиски минерального сырья для растущей промышленности Дальнего Востока.

Накануне сюда был приглашен из Москвы в качестве консультанта профессор Федор Андреевич Черемховский - знаток геологии Дальнего Востока. Из шестидесяти лет жизни Черемховский большую часть провел на Дальнем Востоке. Он разведывал сучанские месторождения угля, хинганские залежи красного железняка, в бухте Ольга - месторождения полиметаллов. Вместе со знаменитым исследователем Дальнего Востока покойным Владимиром Клавдиевичем Арсеньевым он совершил ряд путешествий по Сихотэ-Алиньскому хребту. Будучи преподавателем Дальневосточного политехнического института, он воспитал не один десяток геологов. Теперь он руководил одной из кафедр столичного института, был членом ученых советов многих научно-исследовательских учреждений Москвы и Ленинграда.

Не удивительно поэтому, что приезд Черемховского на Дальний Восток был событием в жизни геологов края, особенно молодых. К нему приезжали геологи из Приморья, из Забайкалья, с Хингана, с Сахалина, чтобы поделиться своими планами, послушать советы маститою, ученого. Но приезжали не только геологи. Весной к нему явился председатель колхоза из села Вознесенского, что лежит на берегу Амура, близ устья таежной реки Хунгари.

Он привез кусок каменного угля. Уголь этот был доставлен в Вознесенское охотником-орочем по имени Мамыка и, по его словам, был найден на одном из притоков в верховьях реки Хунгари. Черемховский знал об одном лишь случае посещения этого района геологами. В 1915 году его друг геолог Иван Филиппович Дубенцов с не большим отрядом отправился туда из бывшей Императорской, ныне Советской, гавани, чтобы пересечь Сихотэ-Алинь и выйти на Амур. Но он бесследно исчез в этом путешествии. Черемховский и поныне ничего определенного не знал о его судьбе.

Теперь, воспользовавшись удобным поводом - находкой каменного угля, а также тем, что в ближайшие годы намечались поисковые работы для строительства железной дороги Комсомольск - Советская гавань, Черемховский без труда получил разрешение на непродолжительный рекогносцировочный поход с небольшой партией в район верховьев Хунгари. Поисковую партию согласился сопровождать давнишний приятель Черемховского, опытный охотник и следопыт, бригадир одного из приамурских промысловых колхозов Пахом Степанович Прутовых. …Спустившись с перевала к подножию гряды сопок, караван вступил в густой смешанный лес. На пути вставали то темные хвойные дебри, таящие вечный мрак и глухое безмолвие, то березовые рощи, полные белизны и света. Иногда встречалась чаща разнолесья, растущего тремя ярусами: нижний ярус заполняли рябина, бузина, орешник; средний - черная береза, черемуха, ольха, ильм; в верхнем ярусе, взметнув могучие ветви, шумели молодой листвой тополя, липы, старые ясени да изредка подымались темно-зеленые пирамиды елей. Нижний и средний ярусы оплетали лианы лимонника и актинидий; -поэтому каждый метр пути требовал от людей огромного напряжения сил - приходилось то и дело пускать в ход топоры.

В районе Сихотэ-Алиньских гор еще и поныне большие пространства заняты такими лесами. Лишь звериные тропы да голоса птиц напоминают там о живом мире. На сотни километров тянутся через долины и сопки лесные дебри, и нет в них ни человеческого жилья, ни даже следа человека. И кто может сказать, сколько еще непознанных и нераскрытых тайн в этом царстве таежной глухомани!..

В полумраке, наполняющем лес, стоят косые столбы солнечных лучей, и в них то изумрудом, то серебром вспыхивают капельки воды, оставшиеся на листьях от ночного ливня. Омытая дождем, зелень тайги переливается то темными, то светлыми тонами. Время от времени радуют глаз розовые цветы шиповника, ярко-желтые или карминнокрасные саранки.

Впереди, почти неслышной походкой, двигается Пахом Степанович - кряжистый, могучий в груди, крупного роста человек. Он удивительно легок в ходьбе, хотя внешне кажется тяжеловатым и медлительным. Туго обтягивающий его широкую грудь старенький ватник с короткими рукавами, подпоясанный патронташем, глубокие сохатиные ичиги-бродни, подвязанные ремешками у ступней и под коленями, - все это делает его крупную фигуру слитной, хорошо приспособленной к действию, и длинноствольная берданка с самодельным ложем, большая и, видимо, нелегкая, кажется игрушкой в его сильных руках.

Спокойны, но зорки темные большие глаза. Черная, коротко остриженная борода почти закрывает его смуглое лицо с прямым крупным носом, поэтому трудно угадать выражение лица таежника. Он весь устремлен вперед, сосредоточен в своих наблюдениях. На вопросы отвечает, не поворачивая головы.

Черемховский шагает вслед, ведя в поводу оседланную лошадь. Щуплый, с острыми плечами, проступающими под рыжей грубошерстной толстовкой, он идет сгорбившись, глядя вниз, стараясь выбрать удобное место, куда ставить ногу. Вся одежда на нем как-то висит, не прилегая к телу. Но все же угадывается в нем человек, способный так вот, неторопливо, качающейся старческой походкой отшагать не один десяток километров по дорогам и бездорожью. Густые брови и прямые пушистые усы с проседью делают его лицо сумрачным, даже суровым, но бесхитростный взгляд выдает мягкий характер.

Следом легко ступает Анюта. Голубой спортивный костюм, состоящий из короткой курточки и длинных широких шаровар, как видно, одинаково под стать ее высокой стройной фигуре и на лыжной прогулке и в походе по тайге. Некоторым несоответствием ее костюму выглядит накомарник, падающий на плечи и грудь. На продолговатом разрумянившемся лице с правильными чертами и особенно в черных, чуть скошенных глазах светится радость. Девушка уже не восторгается вслух, как это было в первый день, но душа ее продолжает трепетать перед величием и девственностью Сихотэ-Алиньской тайги. За нею, как тень, молча шагает Карамушкин со своей фельдшерской сумкой.

Далее длинной вереницей вытянулся десяток лошадей, и между ними группами и в одиночку люди.

Миновав невысокий увал с редколесьем, караваи вступил в особенно густой и мрачный еловый лес. Анюта заметила, что собака проводника скрылась.

- Пахом Степанович, куда исчез ваш Орлан? Я уже обратила внимание, что пока мы идем по редкому лесу, он вертится возле вас, а стоит нам зайти в густые заросли, как он сразу скрывается. В чем дело?

- Орлан сейчас на своем посту, Анна Федоровна.

- Как это на посту? - удивилась девушка.

- А вот так, - ответил Пахом Степанович, не поворачивая головы. - Мы идем напрямик, а он колесит, круги делает, охраняет нас, чтобы, значит, никто ни с какой стороны не подобрался к нам.

Сказанному удивился даже Черемховский.

- Каким же образом вы приучили его нести такую службу? - спросила Анюта.

- Да совсем и не учил. Сам диву дался, когда впервой узнал. Умная тварь. - Помолчав, добавил: - Собака в тайге - дорогой помощник.

Вскоре все оказались свидетелями события, подтвердившего слова проводника. Отряд стал входить в разнолесье, как вдруг впереди послышалось злое рычанье, сменяющееся жалобным повизгиванием. Вслед за тем в чаще раздался треск, и появившийся оттуда Орлан бросился к ногам Пахома Степановича. Шерсть на его спине поднялась дыбом, хвост был поджат. Беспокойно озираясь, Орлан прижался к ногам хозяина. В то же время передняя лошадь тревожно всхрапнула и попятилась назад, потащив за собой Черемховского.

- Что такое? - испуганно спросила Анюта, помогая отцу удержать в руках повод. Ей на помощь бросился Карамушкин, обрадованный случаю проявить свое внимание к девушке.

Пахом Степанович, вскинув берданку, не поворачиваясь, молча поднял руку, чтобы остановили караван. Но лошади уже и сами не шли вперед, беспокойно храпели и пятились.

- У кого ружья, все сюда! - негромко крикнул Пахом Степанович.

Человек шесть с карабинами и двустволками, заряжая их на ходу, побежали к голове каравана. Пахом Степанович отобрал троих, у кого были карабины, и вместе с ними скрылся в чаще. Долго оттуда ничего не было слышно. Потом из кустов появился молодой техник-геолог Стерлядников.

- Федор Андреевич, - задыхаясь от волнения, проговорил он, - там след тигра и свежая кровь на траве.

- Ведите меня туда, - решительно приказал Черемховский. - Держите лошадь, - и он передал повод Карамушкину.

Анюта увязалась за отцом.

Среди зарослей открылась небольшая поляна, заросшая высоким пыреем. По ту сторону поляны Пахом Степанович что-то рассматривал, наклонившись к земле.

- Зверь раненый прошел, - заговорил старый таежник, увидев Черемховского. - На трех ногах бежал, левая передняя перебита.

Среди примятой травы действительно хорошо были видны следы трех ног, отпечатанные кое-где по суглинку крупными когтистыми лапами. На былинках и листьях пырея алели капля свежей крови…

Некоторое время все молчали. Неожиданно в мрачных зарослях, откуда выходил след, послышался шорох, и появился человек с карабином в руках. Это был молодой человек выше среднего роста, с шапкой соломенной шевелюры. За спиной у него был рюкзак с широкими заплечными ремнями, сбоку - патронная сумка, на поясе - большой охотничий нож. Густой, почти черный загар покрывал его молодое энергичное лицо, из-под выгоревших белых бровей смело смотрели серые глаза. Видно, он был очень разгорячен, взволнован и теперь молчал, чтоб успокоиться.

- Ну что же вы стоите, молодой человек? - первым заговорил Черемховский. - Подходите, будем знакомиться. Вы, кажется, идете по следу тигра, а людей испугались.

- Простите, я нисколько не испугался, меня просто удивила встреча, - сказал юноша, выходя на поляну.

- Что ж, давайте знакомиться, - пошел навстречу ему Черемховский.

- Я очень рад, Федор Андреевич, этому необычному случаю представиться вам. Я знаю вас и счастлив познакомиться с вами раньше, чем мог предположить.

Только теперь все заметили, что разгоряченное, вспотевшее лицо юноши покрыто многочисленными царапинами и ссадинами, что руки его во многих местах кровоточат, а сам он, несмотря на ровный голос и желание казаться спокойным, сильно волнуется. Спутники Черемховского с любопытством обступили незнакомца.

- Вы геолог? - спросил Черемховский.

- Да.

- Прошу вас назвать свою фамилию.

- Дубенцов.

- Извините… У вас никто из родственников не был геологом?

- Мой отец.

- Иван Филиппович?

- Да.

Брови профессора, сросшиеся на переносице, полезли вверх, глаза засверкали радостным изумлением:

- Дорогой мой, да ведь так бывает только в романах!

Встретиться с геологом Дубенцовым-сыном там, где исчез геолог Дубенцов-отец! Соблаговолите же объяснить: что вы знаете о своем отце, почему вы именно здесь и для чего нужен вам Черемховский?

- Прошу прощенья, Федор Андреевич, вы идете в стойбище? - вместо ответа спросил Дубенцов, посмотрев на часы.

- Да, в стойбище.

- Искренне сожалею, но пока даже не могу вам ответить на вопросы, - сказал Дубенцов, - потому что гонюсь за раненым тигром. Сегодня к вечеру я, видимо, буду тоже в стойбище и тотчас явлюсь к вам.

- Батенька мой, да, я смотрю, вы больше увлекаетесь тигром, нежели геологией! - добродушно воскликнул профессор.

- Тигр напугал все стойбище! - возбужденно воскликнул молодой геолог. - Ни один ороч не поведет вас в тайгу, пока я не принесу шкуру хищника. Если я не ошибаюсь, вы идете на поиски угля к верховьям Хунгари?

- Вам, может быть помощь нужна? - не отвечая на вопрос, спросил профессор.

- Благодарю вас, Федор Андреевич, я в состоянии справиться один. Еще раз извините. - С этими словами юноша скрылся в кустах.

- Еще один вопрос! - крикнул ему вдогонку Черемховский, - Далеко ли до стойбища?

- Вам осталось идти пять - шесть часов - ответил голос Дубенцова из зарослей. - Держитесь юго-востока.

- Какая-то безумная храбрость, - задумчиво произнесла Анюта.

Если бы кто-нибудь внимательно наблюдал за ней в те короткие минуты, когда появился и исчез Дубенцов, то мог бы прочитать на лице девушки и испуг и любопытство. …Через четверть часа караван продолжал свой путь к стойбищу.

Глава вторая

Набеги тигра на стойбище. - Геолог Дубенцов. - По следу зверя. - Засада в буреломе.

Прошедшей ночью к стойбищу подходил тигр. Это был уже третий набег хищника за последнюю неделю. Он утащил жеребенка и зазевавшуюся собаку, а в последний раз набросился на лошадь, пасшуюся на лужайке. Отчаянный лай собак и дружная, хотя и беспорядочная стрельба проснувшихся орочей отпугнули зверя.

Лишь к рассвету улеглась суматоха и угомонились собаки. Спать почти никто не ложился: в каждом жилище старики уже в который раз обсуждали причины появления тигра близ стойбища. Одни говорили, что приход владыки дебрей связан с пребыванием здесь постороннего человека (Дубенцова); другие видели в этом предзнаменование большого наводнения или другого какого-нибудь стихийного бедствия. Наиболее древние предлагали даже сменить место стойбища.

Дубенцов тоже не ложился спать. Он обдумывал, как и что предпринять. Дело в том, что в стойбище не было охотников - они ушли на промысел и вернутся не скоро.

Нужно было попытаться поднять оставшихся в стойбище стариков. С этой мыслью Дубенцов зашел к старому Мамыке с предложением собрать группу мужчин и немедленно двинуться по следу тигра. Старый ороч, посасывая трубку, мрачно сказал, не глядя на Дубенцова:

- Его не могу убивай, его амба. Надо его проси, тогда он ходи далеко сопка…

Это же сказали Дубенцову и другие старики, к которым он заходил после Мамыки. Старики считали тигра своим прародителем и не решались прогневить его, - это грозило, по старым поверьям, неисчислимыми бедствиями. Чтобы тигр ушел прочь, его нужно задобрить: класть табак и сыпать крупу на его след, настойчиво просить и заклинать, чтобы он не трогал их и уходил подальше в тайгу.

Дубенцову ничего не оставалось, как одному идти на тигра. К этому его понуждала необходимость. Неделю назад один ороч согласился отвезти его на бату к устью Хунгари. Теперь, запуганный тигром, он откладывал со дня на день эту поездку. Между тем в распоряжении Дубенцова уже не оставалось ни одного лишнего дня. Дело было не только в том, что у него истекал срок месячного отпуска, который он получил на поездку сюда, но и в том, что он боялся не застать в Комсомольске профессора Черемховского, полагая, что ученый уйдет по какому-нибудь маршруту. А он был нужен Дубенцову по весьма важному делу.

Отдыхая прошлым летом в санатории близ Владивостока, молодой геолог познакомился там с орочкой Вачей - учительницей вот этого стойбища. Милая, умная девушка вскоре стала частой его спутницей в прогулках к морю и приятной собеседницей. В одну из таких прогулок, слушая рассказ юноши о загадочном исчезновении его отца, Вача вдруг вспомнила, что, по словам стариков, в то время, о котором говорил Дубенцов, то есть примерно в 1919 году, в их стойбище останавливались на отдых трое русских, пришедших с верховьев Хунгари. Кто были они и куда потом делись, Вача не могла теперь сказать, но старики возможно, помнили это.

Нынешней весной перед началом полевых геологических работ Дубенцов получил отпуск и отправился в далекое стойбище. Восемь дней он поднимался на попутном бате вверх по течению Хунгари. Поездка оказалась не напрасной: в стойбище орочей ему удалось выяснить многое из того, что оставалось тайной долгих пятнадцать лет. Теперь надо было окончательно раскрыть эту тайну. Для этого нужно было поскорее встретиться с Черемховским, а на пути непредвиденной помехой оказался тигр.

Дубенцову впервые приходилось охотиться на такого опасного хищника. Он родился и вырос на Дальнем Востоке. За три года, истекших после окончания института он сделал несколько трудных маршрутов, пролегающих главным образом к малодоступным районам Сихотэ-Алиня.

Жизнь в тайге научила его не теряться в опасностях и отлично владеть оружием. Хорошо пристрелянный пятизарядный карабин давно стал неразлучным и верным его спутником в тяжелых походах. На его счету было около десятка убитых медведей, но тигр…

При свете лампы Дубенцов протер карабин, проверил и просушил патроны. Положив в рюкзак двухдневный запас продуктов и вооружившись большим охотничьим ножом, он перед восходом солнца в сопровождении хозяйской собаки покинул стойбище. Ему удалось скоро найти след хищника: там, где прошел зверь, среди матово-сизой росы на траве и ветках была видна полоса глянцевитой, мокрой зелени - роса была сбита. Неподалеку от стойбища собака учуяла хищника и, поджав хвост, с жалобным визгом кинулась обратно.

Дубенцов остался один. Он пошел бесшумно, оглядывался, останавливался, чутко прислушивался. Из рассказов бывалых охотников ему было известно, что старый тигр, почуяв позади себя человека, старается сделать большую петлю, чтобы оказаться за его спиной. А по словам орочей, молодые тигры сюда не заходят - они водятся далеко на юге. К тому же молодой тигр не осмелился бы подойти так близко к стойбищу. Стало быть, зверь был матерый, и потому особенно опасный.

Юноша пробирался сквозь заросли почти неслышно улавливая настороженным слухом малейшие шорохи вокруг. Иногда под ногой хрустнет сучок или чуть слышно зашелестят потревоженные листья, ветки, и тогда Дубенцов на минуту замирает и слышит только глухие удары своего сердца.

Лес начинал пробуждаться: посвистывали бурундуки, шмыгая по толстым замшелым валежинам; где-то в гуще ветвей порхали и с отчаянным писком дрались синицы; отовсюду слышался дробный стук - это вышли на кормежку дятлы; кое-где назойливо стрекотали кедровки; к их голосам Дубенцов особенно внимательно прислушивался: там, где они скапливаются, должен быть какой-то зверь.

Скоро в вершинах деревьев разлилось золотистое сияние утренних лучей, и лишь внизу оставался серый полумрак. Охотник, продолжая идти по следу, пересек невысокий увал, спустился в глубокую темную долину. В высоких зарослях лопуха, бузины и лугового пырея опасно было вести след зверя, проделавшего здесь коридор. Трудно было двигаться неслышно, так как в ногах путалась густая растительность. Между тем надо было торопиться: трава подсыхала и след зверя делался еле заметным. Держа перед собой, карабин, Дубенцов старался как можно выше поднимать ноги, а это требовало дополнительных усилий.

По мере того как солнце поднималось, утренняя прохлада в лесу сменялась духотой.

След неожиданно повернул в сторону, поднялся на крутой увал, поросший березняком, пересек гребень сопки, и Дубенцов увидел перед собой обширную падь. Она простиралась на огромном пространстве на север и запад и была покрыта дремучим низинным разнолесьем, как всегда наиболее трудно проходимым. След уходил в это разнолесье, и Дубенцов, не раздумывая, направился туда же.

Он долго бродил в зарослях, изнывая от жары, и совершенно неожиданно обнаружил, что сделал петлю, - встретилась замеченная ранее ель со сломанной макушкой.

Дубенцов сообразил: хищник вышел на его след. Сердце защемило от страха: в любую минуту зверь может прыгнуть на него сзади.

Дубенцов долго прислушивался к звукам леса, но ничего необычного не услышал. Немилосердно палило солнце, и, разморенный жарой, мир таежных обитателей, молчал.

Молодой охотник поймал себя на том, что решительно не знает, что предпринять. Идти вперед - зверь наверняка уже преследует его по пятам; повернуть обратно - вспугнешь хищника, и он стремительно скроется. Взгляд его случайно остановился на темном буреломе, громоздившемся в сторонке. «Устроить засаду!» - это решение пришло моментально.

В буреломе он нашел хорошо укрытое место. Замаскировавшись и взяв в зубы веточку бузины, терпкий запах которой должен был заглушать запах человека, юноша стал терпеливо поджидать зверя.

Время тянулось медленно. Мошкара лезла в глаза и рот, колено упиралось во что-то острое, в грудь давил сук, но Дубенцов не шевелился. Наконец до слуха долетел легкий шорох. Дубенцов чуть повернул голову и увидел: по стволу поваленной лесины бегал маленький, желтенький зверек в черных продольных полосках - бурундук, черт бы его взял! Зверек явно не замечал человека. Но почему же он то и дело опасливо вскидывает мордочку с черными блестящими бусинками глаз?

Хруст валежины на оставленном следу тигра заставил Дубенцова вздрогнуть. Сквозь кусты ясно показался светло-желтый бок тигра, проступила длинная прямая линия его спины. Голову зверя сначала скрывали ветки, но вот показалась и она. Круглые настороженные глаза, маленькие, прямо поставленные уши, длинные редкие щетины усов придавали огромному зверю полное сходство с желтой кошкой. Крадучись, тигр полз на брюхе, вытягивая шею, припадая головой к траве и вынюхивая след.

Первая мысль была стрелять в голову. Но тигр водил ею из стороны в сторону, и, чтобы поймать ее на мушку, надо было водить стволом карабина. Зверь мог заметить даже легкое движение. Дубенцов решил стрелять под левую лопатку. Карабин удобно лежал на упоре, глаз охотника видел прямо по линии прицела, и, для того чтобы выстрелить, требовалось чуть опустить дуло вниз. Но и это ничтожное движение мог заметить зверь. Ничего другого не оставалось, как подождать, улучить момент.

Тигр остановился, повел носом. Левая его лопатка приближалась к линии прицела. Дубенцов весь напрягся, в какую-то долю секунды понизил дуло и нажал на спусковой крючок. Выстрел расколол тишину, и тотчас раздался страшный рев тигра. Передергивая затвор, Дубенцов увидел, как зверь скакнул вверх, поломал куст бузины, шарахнулся в противоположную от охотника сторону и исчез в зарослях. Только треск в лесу указывал направление, куда уходил зверь. Дубенцов послал наугад в ту сторону еще два выстрела и выскочил из своей засады.

Он был вне себя.

- Такой случай, такой бесподобный случай!..

На траве и листьях подлеска в том направлении, где скрылся хищник, дымились свежие капли крови. Дальше начиналась полоска крови на зелени, и это облегчало слежку. Дубенцов быстро пошел по следу, решив во что бы то ни стало настигнуть и добить зверя, и тут столкнулся с отрядом Черемховского…

Глава третья

Признаки жилья. - Стойбище орочей, - Гостеприимная учительница, - Фотография, привлекшая внимание Анюты, - Беспокойство за судьбу Дубенцова. - Пахом Степанович отправляется на поиски.

Под вечер, придерживаясь направления, указанного Дубенцовым, караван перевалил горб невысокого холма и через старый березовый лес спустился в узкую долину.

Здесь была сделана короткая остановка, чтобы ориентироваться, как идти дальше. Где-то вблизи должно находиться стойбище. Пахом Степанович отправился на разведку и вскоре вернулся с приятной вестью - он нашел проторенную тропу.

Через четверть часа таежник вывел караван на эту тропу, вьющуюся между старыми лиственницами. Тропа вскоре привела к ручью, через который были перекинуты жерди. После путешествия по бездорожному дремучему лесу признаки жилья обрадовали путешественников. Бодро вскинув головы, заметно прибавили шагу и лошади.

Игнат Карамушкин шел теперь рядом с Анютой. Он был в приподнятом настроении. По пути срывал лекарственные травы - солодку бледноцветную, василистник малый, хвощ зимующий, шиповник пахучий, мужской папоротник, страусник черный, частуху восточную, спаржу даурскую - и с увлечением рассказывал девушке об их лечебных свойствах.

- Скажите, вы были фармакологом? - спросила его Анюта.

- Нет, - ответил фельдшер и самодовольно улыбнулся. - Все это я изучил за два года здесь. Ведь я ехал на Дальний Восток, знаете, почему? Чтобы нести в темную жизнь тайги светоч разума!

- И как же вы думаете нести его? - спросила Анюта, пряча улыбку.

- Я буду служить делу оздоровления местного населения, - не замечая иронии собеседницы и нисколько не смущаясь высокопарностью выражений, ответил Карамушкин. - У них, у местных народностей, как я узнал, нездоровые, абсолютно антисанитарные условия быта.

Они даже кушают, как я вычитал, из одного котла с собаками.

- Вычитали из одного котла с собаками? Карамушкин смутился, покраснел, и Анюте стало жаль его.

- Извините, Игнат Харитонович, - проговорила она с улыбкой, - тут просто смешная игра слов. Вы не оби- делись на меня?

Но фельдшер и не думал обижаться. Он так непререкаемо верил в свою высокую миссию, так высоко ценил идею служения тому, чтобы «нести в темную жизнь тайги светоч разума», что никакая явная или скрытая ирония не трогала его. И за это Анюта уважала Карамушкина.

Уже в первый день знакомства с Карамушкиным Анюта заметила, что он не так наивен, как кажется. Недостаток образования серьезно мешал ему, но Карамушкин был упорен и влюблен в свое дело. За два года, проведенных на Амуре, он изучил все лекарственные растения, которыми пользуется местное население. Особенно привлек его лимонник. Действие этого замечательного растения он проверял на себе и считал, что лучшего средства против усталости не существует. Сейчас в его рюкзаке лежало несколько килограммов сушеных ягод лимонника, которые он клал в чай каждое утро себе и профессору Черемховскому.

- Сейчас моя задача, - говорил он Анюте, - достать кости рыси. Зачем? О, это сильное лекарство тибетской медицины. Эта медицина складывалась тысячелетиями. И то, что она использует, нужно внимательно изучать. Ус и кровь тигра - что мы можем сказать о них? А бутылка крови тигра ценится в Китае на золото. То же и ус. А что мы знаем о медвежьей желчи? Согласно тибетской медицине, ею можно излечивать многие желудочные болезни…

Рассуждения Карамушкина, наверное, продолжались бы еще долго, но тут послышался лай собак и потянуло дымом очагов.

Лес внезапно оборвался, кончилась долина, и караван оказался на открытой местности. Перед взорами путников предстал один из тех живописных уголков, которыми так богаты предгорья Сихотэ-Алиня. Справа, рядом, величественно поднималась высокая сопка, густо поросшая кедровником и напоминающая гигантский стог сена. Влево, на невысоком открытом пригорке, расположилось стойбище орочей. Темная стена леса полудугой огибала его.

Прямо видна была река, принявшая в себя ручей, бегущий из долины. А дальше открывалась бескрайная пойменная равнина заросшая пышной невысокой ветлой. Горбатый мостив из тонких жердей, перекинутый через ручей от подножия крутобокой сопки к стойбищу, придавал пейзажу особую поэтическую живость.

- А где же юрты? ~ удивленно, воскликнула Анюта. - Это же русское село!

И в самом деле, стойбище мало чем напоминало селение «лесных людей». Два десятка рубленых бревенчатых изб двумя рядами взбегали на пригорок, образуя прямую улицу. В стороне, возле самого леса, стояла большая новая изба с вывеской: «Начальная школа». Двор школы, обнесенный лепкой оградой, был таким же, какие встречаются в русских селах, - с турником, кольцами, волейбольной площадкой. Здесь же помещался и медицинский пункт.

- Да тут и банька есть, глядите-ка! - радостно произнес Пахом Степанович.

Действительно, неподалеку от школы была баня - длинная изба с задымленной крышей и двумя котлами у входа.

Караван пришел в стойбище в воскресенье. Солнце уже клонилось к западу, длинная тень от высокой сопки закрыла улицу, но на ней продолжало царить веселое воскресное оживление.

Появление незнакомых людей привлекло всеобщее внимание. С визгом и гиком навстречу путникам бежали черноголовые смуглые ребятишки, с оглушительным лаем со всех сторон мчались собаки. Потянулась молодежь, за ними вышли и пожилые орочи.

Караван остановился на лужайке между баней и школой. Вокруг быстро собралась толпа.

Орочи в большинстве были низкорослы и коренасты.

Молодежь выделялась румянцем и свежестью лиц, живостью взгляда, подвижностью. Юноши по случаю праздника были одеты в шерстяные костюмы городского покроя и кожаную обувь. Пожилые мужчины и женщины - в нарядных национальных костюмах: в орнаментованных халатах, коротких, пестро расшитых торбазах. Особенно цветастыми были халаты женщин, вышитые затейливым самобытным узором и украшенные несколькими частыми рядами перламутровых, или медных пуговиц.

Орочи с любопытством и независимым видом разглядывали изыскателей, громко обменивались замечаниями на своем языке. В толпе поминутно вспыхивал дружный смех.

Черемховский договорился о размещении экспедиции в школе. Заведующая школой, молодая орочка с миловидным лицом, приветливо встретила Черемховского и предложила ему занять два просторных классных помещения.

- Пожалуйста, располагайтесь по-домашнему, - почти без акцента говорила она по-русски. - Я скажу, чтобы сейчас же здесь вымыли пол и принесли несколько медвежьих шкур. А на ужин вам наловят свежей рыбы.

- Не извольте беспокоиться, - учтиво сказал Черемховский. - Можно переночевать и на немытом полу. Что же касается свежей рыбы, то это весьма соблазнительно, и мы не смеем отказаться.

Особое расположение встретила у орочки Анюта. Учительница с нескрываемой теплотой смотрела на русскую девушку и предложила ей свою комнату.

Комната оказалась уютной. На окнах висели белые занавески, на выбеленных стенах - вышивки. В одном углу стояла этажерка, заполненная книгами, в другом - тумбочка с патефоном. На патефоне Анюта увидела фотографию Дубенцова, в рамочке, и у нее почему-то беспокойно защемило сердце. В ее глазах он снова возник таким, каким она увидела его в тайге, - ловким, настороженным, разгоряченным. После того как она узнала, что этот молодой человек - геолог, она только и думала о нем.

- Это моя комната, - говорила между тем учительница. - Располагайтесь, как у себя дома.

Анюта хотела спросить о Дубенцове, сказать учительнице о встрече в тайге, но сказала другое:

- Здесь слишком хорошо для меня одной… - И, помолчав, добавила: - Вы не будете возражать, если здесь поселится и мой папа?

Молодая хозяйка - ее звали Вачей, - конечно, не возражала. Она охотно переселится на это время к родителям.

Анюта снова мельком взглянула на фотографию Дубенцова. Смеющееся, веселое его лицо с мягким красивым овалом неудержимо влекло ее.

Профессор Черемховский, увидев фотографию Дубенцова, подумал: «Он удивительно похож на Ивана Филипповича».

- Скажите, - обратился он к Ваче, - не известны ли вам обстоятельства, приведшие сюда этого молодого человека?

Лицо девушки слегка зарумянилось; она подошла к Черемховскому и заговорила с явным удовольствием о том, как она познакомилась с Дубенцовым, зачем он прибыл сюда и что ему удалось узнать в стойбище, в частности, о предполагаемом открытии месторождения железа, сделанном отцом Дубенцова. Ее рассказ взволновал и обрадовал профессора.

- Мы, кажется, пришли сюда как нельзя вовремя, дорогая, - сказал он Анюте. - Если все, что касается месторождения железа, правда, то круг наших обязанностей намного расширится. И прекрасно!

Тем временем отряд отлично разместился в школе.

- Настоящий санаторий! - приговаривал толстяк в козьей телогрейке, техник-геолог Стерлядников, отдыхая на медвежьей шкуре.

За ужином Черемховский снова вспомнил о Дубенцове, который все еще не возвращался из тайги. Профессора начинала всерьез беспокоить судьба молодого геолога.

- Мы, кажется, допустили глупость, - говорил он, - что не остановились при встрече и не помогли ему в погоне за тигром. Юноша шел на большой риск…

- А раненый тигр может растерзать охотника? - с тревогой опросила Анюта Пахома Степановича.

- Всякий зверь, если он раненый, бывает опаснее, чем не раненый, - в мрачном раздумье ответил старый таежник.

Кружка с чаем в руках девушки закачалась, и она снова взглянула на фотографию, с которой смотрело веселое, заразительно смеющееся лицо Дубенцова. …Ночью Дубенцов не вернулся. Анюта скверно спала.

Ей снился страшный тигр, подкарауливающий ее в мрачных лесных трущобах. Она просыпалась от страха, прислушивалась и все думала о Дубенцове. Едва засыпала снова - и опять ее преследовал страх перед тигром. Она искала, но так и не могла найти своего защитника - Дубенцова…

Рано утром Черемховский, выяснив, что Дубенцов до сих пор не вернулся, пригласил к себе Пахома Степановича.

Старый таежник был давнишним приятелем Черемховского. Они познакомились еще до революции в одну из экспедиций Черемховского по Приамурью. С тех пор опытный следопыт сопровождал Черемховского по многим поисковым Маршрутам, а в годы войны с интервентами на Дальнем Востоке не раз проводил партизан по известным ему одному тропам.

Черемховский высоко ценил опыт Пахома Степановича, его отличное знание тайги, его бесстрашие и умение найти выход из любого затруднения в тайге.

- Этого человека, друзья мои, - говорил профессор, представляя Пахома Степановича молодым участникам своего поискового отряда, - должно считать продолжателем дела славных русских землепроходцев; Василия Пояркова и Ерофея Хабарова, первооткрывателей Амура.

И это была правда. Приехав в Приамурье мальчиком с родителями, переселившимися в прошлом столетии из Пермской губернии, Прутовых вырос в тайге. С детства изучал и полюбил ее.

- Это, паря, покрепче, чем водка, - признавался Пахом Степанович. - Белый свет скучным делается, ежели не сходишь долго в тайгу. Работаешь по дому или на рыбалке, а сам то и знай поглядываешь на тайгу. Но уж зато как вырвешься да заберешься в самую глушь, то так сладко сделается на душе, что и словами не выскажешь. Она, тайга-то, вроде глухая да безжизненная, ежели со стороны, незнакомому человеку поглядеть на все. А приди-ка в нее, да приглядись хорошенько - что тебе ярмарка! Там, глядишь, бурундук волокёт кедровую шишку к себе в нору; там белка мостит гнездо, а за ней неясыть охотится; там кабарга притаилась в ельнике, медведь иль сохатый ломится через чащу; все живут, все ищут чего-нибудь, воюют между собой. Не-ет, хороша тайга! Отбери ее у меня, так я с тоски помру…

Пахом Степанович застал профессора за утренним чаем.

- Что ты думаешь, дружище Пахом Степанович, о судьбе юноши? - спросил Черемховский, подавая таежнику кружку с горячим чаем.

- Парень он, видать, не из простых, спуску в тайге не даст никому, - рассуждал старый таежник. - И, между прочим, отчаянная голова!.. Не должно бы… - он запнулся, подумал - Придется сходить, однако, поискать. В тайге всяко случается…

- Я полностью разделяю твое мнение, Пахом Степанович, надо искать.

С восходом солнца следопыт, сопровождаемый веселым Орланом, покинул стойбище.

Глава четвертая

Преследование продолжается. - Бурелом. - Встреча в распадке. - Ночлег в кедровом лесу. - Таинственный вор. - Поиски следов ночного вора. - Встреча с таежником. - Разгадка.

Задержка Дубенцова при встрече с поисковым отрядом Черемховского стоила ему того, что он далеко отстал от уходящего зверя. Только под вечер он определил по дружному стрекоту большой стаи кедровок, всегда преследующих убегающего зверя, что тигр недалеко. Охотник ускорил шаг, мобилизуя последние силы.

След привел к непроходимым зарослям молодой лиственницы. Деревья были невысоки, но от основания до макушки густо переплетены колючими тонкими ветвями. В чаще стоял полумрак.

Заросли были почти непроходимы, и на минуту Дубенцов остановился в отчаянии перед неожиданным препятствием. Но раздумывать не было времени. Выставив вперед карабин, он стал напролом пробиваться сквозь цепкую чащу. Иногда пробиться было нельзя, тогда Дубенцов полз на четвереньках под ветвями по коридору, проделанному тигром.

Он обливался потом. Останавливаясь на минуту, чтобы перевести дыхание, он напряженно прислушивался» однако никаких подозрительных звуков поблизости не обнаруживал.

К счастью, заросли лиственницы занимали небольшую площадь, и вскоре Дубенцов попал в крупное разнолесье с преобладанием ели. Но путь ему тут же преградил бурелом. Стволы различной толщины нагромождались один на другой крест-накрест, космы зеленого мха, опутывая их, свисали до земли. След крови уходил под бурелом, и это заставило Дубенцова насторожиться.

В просвете среди валежин Дубенцов увидел прямо над собой огромную усатую пасть рычащего зверя.

Подозрение, что хищник укрылся в буреломе, подтверждалось еще и тем, что нигде не было слышно больше кедровок.

Чутко прислушиваясь, держа на взводе карабин, Дубенцов тщательно изучал глазами бурелом. Скоро он разобрался, что верхняя часть бревен лежит достаточно плотной массой. Значит, тигр, если он под буреломом, не может проникнуть снизу наверх. При попытке нападения он сможет взобраться лишь с той или другой стороны.

Решение принято: залезть на «крышу» бурелома и оттуда просмотреть его.

Дубенцов стал карабкаться по стволам, выбирая те места, где деревья лежали особенно густо и могли обезопасить его от неожиданного нападения, если зверь окажется внизу.

Что случилось потом, сознание Дубенцова запечатлело смутно. Под ним рухнул подгнивший ствол. Проваливаясь, Дубенцов решил, что все кончено. Острые сучья рвали одежду, царапали лицо, руки. Но боли он не чувствовал. В то же мгновение, дополняя картину ужаса, над ним раздался пронзительно звенящий вопль, сменившийся диким хохотом. При ясном понимании обстановки он бы сразу же догадался, что вспугнул красноголового дятла - желну; но сейчас даже молниеносный полет небольшой черной птицы с кроваво-красной макушкой казался ему чем-то непонятным.

Как только прекратилось падение, Дубенцов тотчас же, хоть в первую минуту и бессознательно, попытался снова выбраться наверх. При этом он еще больше запутывался во мху и свисающих ветвях. Затем к нему вернулось самообладание, утраченное в первое мгновение катастрофы, и он решил отдышаться и осмотреться. Сию же минуту он услышал треск валежника где-то поблизости. Подтверждением худших его предположений явился ужасающий рев зверя, потрясший все вокруг. Совсем рядом, чуть повыше его головы, затрещали сучья и прогнулись зыбкие, тонкие стволы деревьев. Рев тигра повторился теперь уже над самой головой Дубенцова. В просвете среди валежин он увидел прямо над собой огромную усатую пасть рычащего зверя. К великому счастью Дубенцова, дуло карабина с момента падения оставалось направленным кверху. Не целясь, он выстрелил, кажется, в самую пасть хищника. Тигр взвыл, кинулся прочь, и тотчас наступила тишина.

Затачав дыхание, Дубенцов долго прислушивался.

Должно быть, наповал. Убедившись, наконец, что ему ничто не угрожает, Дубенцов начал выбираться из своей западни, явившейся таким счастливым убежищем.

На «крыше» бурелома его ожидало разочарование - тигра нигде поблизости не было. Но след крови был обильнее прежнего, - видимо, зверь был ранен вторично. Теперь Дубенцов шел вперед в твердой уверенности что охота близится к концу.

Через несколько минут он услышал стрекотание кедровок. Оно все усиливалось. Охотник кинулся на шум.

Многоярусное разнолесье расступилось, и Дубенцов увидел перед собой кедровый лес. Величественные колоннады прямых могучих стволов, между которыми не было ни одного кустика, смыкались вверху густыми кронами, образуя живописные мрачные своды. Землю устилал толстый слой прошлогодней хвои и заросли мелкого бледноватого папоротника. Охотник вздохнул с радостным облегчением, увидев много простора и воздуха. Силы его прибавились.

За стволами показался крутой подъем - видимо подножие сопки. Неподалеку темнел лесистый овраг. Туда и вел след, и там особенно громко верещали кедровки.

Из оврага выбегал говорливый прозрачный ручей.

Утомленный охотник сбросил с плеч рюкзак, с удовольствием освежился несколькими глотками студеной воды и, проверив заряд, стал взбираться на сопку по краю оврага.

Отсюда хорошо просматривалось дно распадка и каждый участок его склонов, поросших мелкими кустами багульника. На дне были кучи валежника, заросшего лопухами.

Вскоре Дубенцов увидел, что распадок упирается в почти отвесную каменную осыпь. Стало быть, зверь не мог уйти дальше. Нужно отдохнуть и успокоиться теперь тигр в его руках.

Охотник посидел на камне, прислушиваясь, потом стал осторожно спускаться по обрыву, всматриваясь в тенистые заросли лопухов. До дна оставалось не более десятка метров, когда Дубенцов остановился и стал внимательно осматривать каждый кустик внизу. Однако ему не удалось заметить хоть что-нибудь подозрительное. Тогда он выворотил большой камень и пустил его по скату. Камень загромыхал вниз. Никаких результатов! Подождав с минуту, Дубенцов выстрелил в заросли багульника и моментально передернул затвор. Но и на этот раз тигр ничем не выдал своего присутствия. Однако он должен быть здесь!

Наступили сумерки. Охота становилась опасной: тигр в темноте видит почти так же хорошо, как и при свете. Дубенцов решил стрелять в каждый подозрительный куст.

Едва он сделал очередной выстрел в одну из самых темных зарослей, как послышался дикий рев зверя и показалось его качающееся длинное тело. Одним прыжком вверь попытался достичь своего преследователя, но, обессилевший от ран, не допрыгнул и ткнулся мордой в камни на полпути от охотника. Рыча, срывая клочья дерновины, он стал съезжать вместе с землей по круче обратно на дно распадка. На этот раз Дубенцов мог спокойно и тщательно прицелиться в голову, между глаз, и это был последний выстрел.

Дубенцов торопился. До наступления темноты нужно было успеть снять шкуру с тигра, и он, не дав себе ни минуты отдыха, принялся за дело. А когда вытащил шкуру из распадка в лес, где у ручья оставался рюкзак, стало уже темно.

Опустившись на разостланную шкуру, Дубенцов только теперь по-настоящему почувствовал, как устал. Покрытые ссадинами лицо и руки нестерпимо ныли, одежда была изорвана. Он вспомнил, что за весь день, проведенный в непрерывной погоне, ничего не брал в рот, кроме горстки недоспелых ягод жимолости, сорванных на ходу, и нескольких глотков воды. Каждое движение теперь стоило ему больших усилий - руки и ноги были тяжелые, будто налиты свинцом. Но он все-таки встал, ощупью набрал сухих веток. Хотел разжечь костер, что бы разогреть ужин и вскипятить чай, но обнаружил, что спички отсырели от пота. Оставалось довольствоваться холодной вареной сохатиной и ключевой водой.

Поужинав, Дубенцов начал укладываться на ночлег. В лесу было сыро и прохладно. Шкура, снятая с тигра, пришлась кстати: он с головой завернулся в мех, положив рядом с собой карабин, а под голову рюкзак. Скоро разлившаяся по телу теплота разморила его, и он уснул.

Разбудил его резкий толчок в голову. Дубенцов схватился за карабин и, откинув от себя шкуру, выстрелил в ту сторону, где, как показалось ему, слышались быстро удаляющиеся шаги. Эхо выстрела гулко прокатилось в ночной тишине тайги и смолкло. Лишь бульканье ручья, бегущего рядом, продолжало нарушать тишину.

Убедившись, что опасности никакой нет, и подозревая, что ему приснился какой-то страшный сон после стольких испытаний минувшего дня, он, не выпуская карабина из рук, снова стал укладываться спать. Но в изголовье не оказалось рюкзака. Куда же он девался? Дубенцов начал обшаривать кустики папоротника вокруг постели. Потратил на это занятие немало времени, но рюкзака так и не нашел.

После этого он больше уже не ложился. Нужно было во что бы то ни стало придумать способ добыть огонь. Коробок со спичками оставался еще влажным. Тогда он вынул из патрона пулю, забил вместо нее бумажный пыж, собрал кучку сухой хвои и в упор выстрелил в нее. Расчет оказался верным: бумажный пыж затлелся от пороховой вспышки. Дубенцов долго дул в него, осторожно собрав бумагу в щепоть. Наконец бумага вспыхнула, он сунул ее в сухую хвою, и перед ним весело запылал костер.

Кто приходил сюда? Кто унес рюкзак? Этот вопрос не давал покоя. Что за чертовщина! Не выпуская из рук карабина, он подбрасывал в огонь все новые и новые сучья.

Языки пламени бойко плясали над кучей сушняка, дружно потрескивали ветки. Вокруг костра меж могучих стволов деревьев, окрашенных светом огня, плясали причудливые пугающие тени.

Где-то далеко прострекотала кедровка - предвестник наступления рассвета; рядом, у распадка, ей ответила другая. Затем над головой, выше леса, пронеслась шумная стая синиц. Просыпаясь, пернатые обитатели тайги гомонили все громче. К голосам кедровок и синиц присоединил свою грустную утреннюю песню дикий голубь:

«Ху-гу-у-у-у! Ху-гу-у-у-у!»

Зачарованный голосами просыпающегося леса, Дубенцов отвлекся от мыслей о загадочном исчезновении рюкзака. Он вслушивался в каждый новый звук, и на смуглом лице его, бронзовом при свете костра, в сощуренных глазах плавала теплая улыбка.

Дубенцов любил дальневосточную тайгу той любовью, которая сливается с любовью к Родине. Он давно избрал свой путь в жизни, идя которым мог наилучшим образом служить Отчизне. Его труд гармонически сливался с его привязанностями к природе, и поэтому здесь, в таежной глуши, чувства одиночества у него не было. К утренним голосам леса в его ушах присоединялись голоса просыпающихся городов и сел, что лежат там, за тайгой, гудки заводов, громыхание поездов, бегущих по стальным путям, утренняя музыка радио, наполняющая прохладные улицы городов и сел, и еще многое-многое другое, что составляет полнокровную жизнь необъятного любимого края.

То, что он здесь сейчас, - это хорошо: он на своем рабочем месте. Он вернется отсюда не с пустыми руками.

Профессор Черемховский, который был так необходим ему, теперь ждет его. Дубенцов настоит на том, чтобы в план поисковых работ отряда Черемховского была включена рекогносцировка района, где некогда прошел его отец. Он добьется своего, пусть для этого потребуется поехать в Геологическое управление! В крайнем случае, он сам наймет проводника из орочей и обследует месторождение.

Как-то незаметно, в его мыслях возник образ Анюты.

Кто эта девушка? Почему она в тайге? «Она должна быть либо совершенно легкомысленной, либо очень сильной натурой. И недурна собой…» Он восстанавливал в памяти ее лицо и не мог - ведь он видел ее лишь мельком! Запомнился только испуганный взгляд. …Сквозь густые кроны кедров в вышине проглянул клочок лазурно-голубого неба. С каждой минутой резче проступали очертания деревьев.

Дубенцов подбросил сушняка в костер и решил сходить в распадок осмотреть обнажение на осыпи. Пора было собираться в путь, и он хотел прихватить несколько образцов породы, - так он делал всюду, где приходилось ему бывать. В распадке еще держался мрак, но глаза постепенно привыкли к нему, и молодой геолог направился к тому месту, где вчера так удачно закончился его трудный и опасный поединок с тигром. Ему показалось, что он ошибся местом, потому что туши тигра нигде не было. Однако по спутанным и примятым зарослям багульника и сорванному с обрыва дерну он убедился, что именно здесь убил тигра. Опять перед ним была загадка, и он не знал, как ее разгадать. «Вот так охотник! - посмеялся он в душе. - Что рюкзак украли - ладно, но кто же мог утащить ободранного тигра?»

В распадке было еще слишком темно, и Дубенцову пришлось дожидаться восхода солнца. Он вернулся к костру, а когда рассвело, пошел поохотиться. Рябчики не попадались, подстрелил пару кедровок. Птицы оказались не больше сороки. Он поджарил их на вертеле и с аппетитом съел. Затем, скатав шкуру тигра, отправился в распадок. И тут обратил внимание, что в папоротнике обозначалась дорожка - кто-то прошел здесь, примяв растения. Но на хвое нельзя было обнаружить следов. Внимательно изучая каждое примятое или неестественно повернутое растение, Дубенцов прошел несколько метров и в папоротнике увидел свой рюкзак. Порядочный кусок вареной сохатины, чайник, хлеб, сахар, чай, соль - все было на месте. Вернувшись к костру, Дубенцов немедленно вскипятил чай, разогрел сохатину и сытно позавтракал. Теперь он снова отправился в распадок, решив до конца выяснить, куда же исчезла туша тигра.

Над тайгой разгорелось чудесное теплое утро. Солнце уже поднялось над грядой сопок, и лучи его пронизывали кроны кедров, наполняя лес розовым светом. В распадке, на том месте, где вчера закончилась последняя схватка, Дубенцов внимательно осмотрелся. Толстый слой трухлявого валежника оказался развороченным, словно здесь кто-то отчаянно боролся. В двух-трех метрах виднелись сгустки запекшейся крови: можно было предположить, что какойто силач взвалил на плечи всю тушу целиком и унес ее в тайгу. Но и силач должен был бы оставить хоть какиенибудь следы. А следов не было.

Пахом Степанович увидел Дубенцова, как и при первой встрече, совершенно неожиданно. Молодой геолог отдыхал на валежнике у того места, где вчера карабкался по бурелому. Треск сушняка, когда Пахом Степанович был еще довольно далеко, привлек внимание Виктора. Он притаился и стал выжидать. Даже приблизившийся Орлан не мог заметить его. Но как только Пахом Степанович появился у бурелома, Дубенцов, как и вчера на поляне, неожиданно предстал перед ним.

- Тьфу ты, нечистый дух! - добродушно воскликнул старый таежник. - И что ты, паря, за человек, скажи, как тень какая! Живой? Ну, хорошо. А то там, в стойбище, Федор Андреевич шибко о тебе забеспокоился…

В словах и приветствиях бывалого таежника Дубенцов услышал дружеское расположение к себе. Пахом Степанович непритворно изумился, увидев шкуру тигра. Он развернул ее. Желто-белая, с рядами серовато-бурых полос, шкура в длину была около трех метров. Густая длинная шерсть местами оказалась выбитой, местами совсем стерлась.

- Старик, видать… бродяга, - вымолвил Пахом Степанович. - Такой зверь - опасный, случается, и за человеком промышляет. Как же это ты его, а? Дубенцов рассказал.

- Да ты, видать, паря, нашенский? Вижу, вижу! А все-таки сделал оплошность: опасного зверя надо стрелять в голову. Раньше-то доводилось охотиться на полосатого?

- Первый раз.

- И не убоялся? - с искренним изумлением спросил Пахом Степанович.

- Страшновато было, - признался Дубенцов. - На карабин надеялся.

Потом Дубенцов рассказал о своей пропаже. Пахом Степанович лукаво ухмыльнулся.

- Так и не догадался? Разве в книгах про это ничего не говорится?

- Нечто подобное есть у Брэма, - ответил Дубенцов.

- Этот ученый описывал жизнь животных. Там он приводит случай, когда росомахи дочиста съели за ночь тушу зверя, оставленную охотником в лесу.

Пахом Степанович от души расхохотался.

- Сущая правда! - воскликнул добродушный старик. - Она, она обокрала тебя!

- Но ведь должны же остаться обглоданные кости.- возразил Дубенцов, - а тут ничего не осталось!

- Видишь, этот твой ученый, должно быть, из других мест брал пример. А наша, тутошная росомаха, не так делает. Сам проверил. Она как найдет что-нибудь съедобное, то, конечно, старается сожрать все, а уж что не сожрет - тащит на другое место и зарывает в валежнике. Ежели не хватает силенки утянуть сразу, она отгрызает по куску и уносит. Закопает кусок, придет за следующим. И до тех пор, каналья, не успокоится, пока всю тушу не перетаскает.

Припасливая!

Он помолчал, усмехнулся в бороду и снова заговорил:

- Иной раз зимой белкуешь где-нибудь в тайге, живешь в палатке - лень избушку поставить. Так вот бывало залезет, каналья, в палатку, когда никого нет, и все до нитки вытаскает. Случалось, даже чайник или пустой котелок уносила и зарывала в снег. Лет десять назад мы с напарником засобирались белковать на всю зиму в тайгу. С осени сходили туда, построили лабаз - избушку такую, на столбах. До снега по речке завезли продуктов на зиму, юколы для собак. Вернулись в село, мечтаем: вот по первому снежку пойдем на охоту! Пришли, и что же ты думаешь?

Лежит он, паря, наш лабазик, на боку, и под ним пусто - ровно кто веником подмел! Росомахи видать, стаей пришли, перегрызли два столба, повалили лабаз, а запасы все сожрали. У-у, шкодливая паскуда!

Солнце стало почти в зените. Горячие его лучи пронизывали тайгу, влажный воздух был до того нагрет, что затруднял дыхание. Вяло посвистывали в буреломе бурундуки.

- Ну, что ж, пошагаем? - поднялся Пахом Степанович. - Там, поди, Федор Андреевич заждался. Шкуру-то давай мне, я понесу. Намаялся, верно, ты с ней…

Перед закатом солнца они благополучно прибыли в стойбище.

Глава пятая

Знакомство Анюты с Дубенцовым. - Воспоминания старого геолога. - Рассказ Дубенцова. - Тайна местонахождения Красного озера. - План Черемховского.

Вечером, вскоре после того, как Пахом Степанович и Дубенцов вернулись из тайги, Черемховский послал Анюту за молодым геологом. У избы, в которой остановился Дубенцов, собралась толпа орочей. Перед ними на земле была разостлана шкура тигра. Орочи о чем-то горячо спорили.

Анюта тоже постояла, с любопытством рассматривая добычу геолога. «Какой страшный зверь был!» - подумала она.

Вступая на порог избы, Анюта заметила, что сильно волнуется, и ей стало неудобно: Дубенцов мог заметить, а она не хотела этого. «Ты, что ж это, подружка, уж не влюбилась ли?» - с иронией подумала она о себе. Ей очень хотелось спросить Дубенцова, почему он пошел за тигром.

Ведь это отчаянный риск! Разве не мог он дождаться, пока зверь уйдет от стойбища? «Я не пойму, - спросит она в заключение, - почему вы так поступили: из благоразумия, которого я не могу постичь, или из страсти к приключениям?»

Она постучалась и, преодолев волнение, вошла в избу.

Дубенцов занимал маленькую угловую комнатку, лишенную какой бы то ни было обстановки, кроме стола и стула в углу. На полу была разостлана шкура дикого кабана, служившая геологу постелью. На подоконнике - образцы пород с наклеенными этикетками. Дубенцов уже привел себя в порядок. Чисто выбритый, с еще мокрыми, зачесанными назад соломенными волосами, одетый в светлую сорочку и хорошо выглаженный костюм, он был теперь свеж, весь сиял и выглядел почти франтом. Лишь красные царапины и ссадины на руках и темном от загара лице напоминали охотника за тигром.

- Простите, пожалуйста, - заговорила Анюта, входя в комнату - вы, кажется, геолог Дубенцов?

- К вашим услугам, - с приятным удивлением обернулся к ней юноша. Как ей показалось, он с каким-то особым вниманием в упор посмотрел ей в лицо.

- Вас просит к себе профессор Черемховский, - почему-то улыбаясь, сказала Анюта.

- Благодарю. Иду сию же минуту. - И он стал торопливо перебирать бумаги на столе. Заметив, что девушка хочет уйти или, во всяком случае, делает вид, что хочет уйти, он задержал ее. - Простите за нескромность, с кем имею честь разговаривать?

- Черемховская, - полуобернувшись, тихо ответила Анюта.

- Вы родственница Федора Андреевича?

- Дочь.

- Вот как! Очень рад познакомиться! - Дубенцов не подошел, а подбежал к девушке и с чувством пожал ее маленькую руку. При этом Анюта ощутила, что ладонь у него черствая, загрубелая. - Не одобряю только одного, - говорил меж тем Дубенцов: - зачем профессор решился взять вас в такой нелегкий маршрут? Извините, пожалуйста, но здешняя тайга мало приспособлена для приятных прогулок таких хрупких девушек, как вы.

Он смотрел ей прямо в глаза и иронически улыбался.

Эта улыбка была так не похожа на ту широкую, веселую и бесшабашную, что на фотографии у Вали…

Анюта моментально изменилась в лице, глаза ее стали даже гневными. Дубенцов почувствовал, что задел больное место ее самолюбия, но отступать было поздно.

- Я геолог, - холодно сказала девушка.

- Вы, кажется, обиделись? - спросил он, не меняя тона, но с покрасневшими ушами. И, выждав паузу, примирительно добавил: - Простите за неосведомленность, Половину слов беру обратно. Но все же сознайтесь, даже при том условии, что вы геолог, в тайге вам трудновато приходится?

- Вас ждет Черемховский, - сухо сказала девушка я вышла. Она едва сдерживала слезы. Столько хорошего передумала о нем, так возвеличила его образ - и вот, пожалуйста! Ей казалось, он оценит ее поход в тайгу, как подвиг, а он…

Дубенцов вышел за нею вслед. Он чувствовал себя неловко, но предпринять что-нибудь было уже поздно.

На всем пути до школы они не обменялись ни одним словом. Только на ступеньках крыльца, когда Дубенцов попытался помочь девушке, слегка дотронувшись до ее локтя, она резко сказала:

- Не беспокойтесь.

Черемховский встретил Дубенцова у порога комнаты, и они долго трясли друг другу руки. Только теперь молодой геолог мог ясно рассмотреть ученого. Остроплечий и сгорбившийся, с длинным прямым носом, он был похож на старого нахохлившегося пеликана. Под сумрачно нависшими бровями светились добрые, с ясным взглядом глаза.

- Очень рад, очень рад видеть вас, друг мой, - взволнованно говорил Черемховский, в свою очередь оглядывая Дубенцова. - От души поздравляю с успешной охотой. Должен извиниться, что вчера не помогли вам в столь нужном деле - хищник действительно стоял на вашем и нашем пути. Вы блестяще расчистили этот путь.

Прошу, прошу садиться.

С этими словами профессор, обняв Дубенцова за талию, повел к табурету и усадил. Сам он сел напротив у - стола, продолжая рассматривать молодого человека.

К Дубенцову, в первую минуту растерявшемуся, начинало возвращаться самообладание. Но мысли в голове еще путались, и он не знал, с чего начать.

- Прежде всего я хочу узнать у вас, Федор Андреевич, - заговорил, наконец, он, - что вам известно об исчезновении моего отца?

Черемховский встал и принялся ходить по комнате, сцепив руки за спиной.

- Ваш отец был одним из тех русских геологов, которые верой и правдой служили отечественной науке. К сожалению, нам раньше приходилось больше копаться в обывательских колодцах, чем совершать серьезные геологические маршруты: казна не находила для них денег. Ваш отец всегда мечтал о такой геологии, какую нам дала теперь советская власть. Мне горько и обидно, что Иван Филиппович не дожил до этих дней. Это был талантливейший геолог! Пусть вас всегда вдохновляет память о нем, дорогой мой Виктор Иванович…

Помолчав, профессор продолжал:

- В свое время я делал попытки выяснить судьбу Ивана Филипповича. Я писал письмо вашей матери…

- Оно у меня, Федор Андреевич. Вот оно… Дубенцов протянул Черемховскому пожелтевший от времени конверт. Старый геолог с любопытством развернул лист, пробежал содержание.

- Благодарю вас, - промолвил он. - Да. Так, вот, я выяснил, что летом 1919 года Иван Филиппович с геологом Чумариным и молодым топографом-практикантом, не помню фамилии, уходя от интервентов, отправился из Императорской, ныне Советской, гавани через Сихотэ-Алинь, на запад, чтобы выйти к Амуру. Были слухи, что летом следующего года их задержали на Амуре и арестовали японцы. Заподозрили в них партизан…

- А в том, что именно они вышли на Амур, вы уверены?

- Фамилии арестованных названы не были, но, судя по описаниям, это были именно они.

- А не было ли найдено, Федор Андреевич, чегонибудь из работ этой партии? Какие-нибудь материалы, документы там, на Амуре?

- Нет, я ничего не мог найти. Не скрою, меня такие материалы весьма интересуют. Вам что-нибудь удалось выяснить?

- Материалов, к сожалению, нет, но есть интересные устные сведения. Именно из-за них я и спешил встретиться с вами.

И Дубенцов рассказал о том, как он напал на след отца и как приехал в это стойбище.

- Здесь я без особого труда выяснил, - продолжал он, - что, во-первых, отец мой действительно проходил вниз по Хунгари - его опознал по фотографии охотник, у которого отец прожил неделю; во-вторых, партия, как говорит ороч со слов моего отца, нашла большое месторождение железа, выходящее на поверхность; в-третьих, отец действительно выходил на Амур, но вся его партия была схвачена японцами и увезена неизвестно куда. И последнее: японцы посылали свой геотопографический отряд к верховьям Хунгари. Следовательно, они получили материалы или устные сведения, представляющие серьезный интерес. Однако как будто они не достигли цели из-за недостатка времени…

- Черт возьми] Поистине, вы пришли ко мне не с пустыми руками! - воскликнул Черемховский. - Продолжайте, продолжайте!..

- Ороч сказал мне, - продолжал Дубенцов, - что отец будто бы говорил: возле месторождения железа есть озеро, и вода в нем красная. А что особенно удивительно: я здесь услышал легенду об орочском герое Джагмане, и в этой легенде упоминается Сыгдзы-му, что значит Красная вода.

Дубенцов вкратце пересказал содержание легенды о Джагмане и Красном озере.

- Местонахождения Красного озера никто из здешних орочей не знает. Но в существование его верят и указывают даже примерное направление - на восток.

Дубенцов умолк. Разгоряченное беседой лицо его с дугами выцветших бровей, под которыми сияли проницательные глаза, стало кирпично-бронзовым. Он мельком взглянул на Анюту, сидевшую у этажерки с открытой книгой в руках. Не изменила ли она своего отношения к нему хоть теперь? Но девушка; следившая все время за молодым геологом, вмиг перевела взгляд на книгу. От Дубенцова не ускользнуло это движение, и он в душе радостно улыбнулся.

Профессор подошел к Дубенцову, ласково положил свою сухую ладонь на его плечо:

- Словно сам Иван Филиппович прислал вас ко мне, дорогой Виктор Иванович, - растроганно заговорил он. - То, ради чего я тщетно затратил многие годы, вы принесли мне сразу. Большая половина моей жизни связана с изучением недр Сихотэ-Алиня. Я давно был убежден, что Сихотэ-Алиньские горы, в значительной части остающиеся пока «белым пятном» на геологической карте, не могут быть лишены рудных месторождений. Все указывало на это: и сложное геологическое строение хребта и разнообразие участвующих в его строении осадочных и изверженных пород. От полиметаллов, магнитного железняка до апатитов и коксующихся углей - таков, мне кажется, минимальный перечень полезных ископаемых, которые следует здесь искать и которые так сейчас необходимы дальневосточной промышленности.

Постороннему разговор геологов показался бы скучным и даже непонятным, но они говорили о своем родном, чему посвятили жизнь. Обилие специальных слов не усложняло, а, наоборот, облегчало их взаимное понимание.

- Месторождения полиметаллов и магнитного железняка в районе бухты и знаменитое Сучанское каменноугольное месторождение, - продолжал Черемховский, - наглядно убеждают в том, что я прав. Для меня не будет неожиданностью, если где-нибудь среди диких мест в горах и в самом деле обнаружатся огромные залежи железных руд. Могу лишь заметить…

Анюта оторвалась от книги:

- Папа, ты целую лекцию читаешь!

- Ты слушай, как это важно, дочка… Считаю нужным заметить, что искать их надо в осевой части центрального хребта, там, где на поверхность выходят докембрийские и сильно метаморфизованные палеозойские породы и где должны быть развиты металлоносные интрузии.[1] Иначе говоря, искать надо в пока еще мало доступных для человека районах. Это нелегкое дело. Но время работает на геологов, дорогой мой! Могу обрадовать вас: в плане освоения Дальнего Востока на ближайшие годы намечена постройка железной дороги и через Сихотэ-Алинь.

Старый геолог, сутулясь, энергично зашагал по комнате, думая о чем-то своем. Дубенцов, выждав минуту, спросил:

- Что еще требуется от меня, Федор Андреевич, чтобы приступить к поискам предполагаемого месторождения железа? Может, нужны еще данные, чтобы повод к организации поисковых работ был признан официально?

- Голубчик вы мой! - воскликнул Черемховский. - Вы должны знать, что я тридцать лет собирал и изучал многочисленные материалы о Сихотэ-Алине, об этой громадной и так мало исследованной стране! Сообщение, которое вы принесли, является венцом моих теоретических исследований. Теперь будем искать! Пойдем в горы и будем искать! Я беру на себя всю ответственность перед Геологическим управлением за ваш поход со мной.

- Я буду рад пойти с вами.

- Завтра же мы начнем подготовку к большому маршруту. Мы договоримся с орочем Мамыкой, который нашел уголь в тайге. Пусть ведет нас. После того как будет найдено и осмотрено месторождение угля, я оставлю там половину отряда, а с наиболее крепкими людьми отправлюсь на батах вверх по Хунгари. Мы обследуем весь район, прилегающий к ее истокам, и, если потребуется, пересечем хребет и дойдем до Татарского пролива… Завтра же я отправлю письмо в Геологоуправление, чтобы через месяц нам дополнительно забросили самолетами продукты. Мы будем работать до глубокой осени, может быть останемся на зиму! Вас устраивает такой план действий?

Последние слова профессор уже выкрикивал - до того он увлекся своими рассуждениями. Дубенцов и Анюта невзначай встретились глазами, оба почему-то улыбнулись и тотчас же стали смотреть на Черемховского.

- Ничего лучшего я не хотел бы, Федор Андреевич, - взволнованно ответил Дубенцов, выслушав профессора; лицо его горело от того, что он услышал, и от того, что улыбнулась Анюта. - Не хватает слов для благодарности… - запинаясь, добавил он. - Мое высшее желание - довести до конца открытие, сделанное отцом.

- Мы доведем его до конца, мой юный коллега, чего бы нам это ни стоило! - энергично сказал Черемховский.

Потом они пили чай. Анюта весьма сдержанно ухаживала за гостем. Но Дубенцов едва ли замечал теперь это.

Он весь был захвачен мыслями, только что высказанными старым геологом, радостью, вызванной предстоящим походом в большой маршрут, где с ним рядом будут эти люди, становившиеся ему почти родными, - профессор Черемховский и его дочь.

В тот же вечер он писал письмо матери, намереваясь - отослать его с почтой, которую готовил Черемховский в Геологическое управление. «У меня такое чувство, мама, - писал он, между прочим, - будто я нашел здесь отца живым - образ отца и образ Федора Андреевича как-то странно объединились в одном человеке. Кажется, я еще никогда не испытывал такого неукротимого желания во что бы то ни стало достичь намеченной цели, как сейчас. Эта цель - найти папино месторождение. И ты, милая мамочка, пожалуйста, не беспокойся обо мне. Геологическое управление безусловно разрешит мой поход. Посылаю доверенность на получение моей зарплаты. Итак, вперед на Сихотэ-Алинь!»

Глава шестая

Канчунга Мамыка и его находка. - Пережитки орочей. - В шалаше старого ороча. - Разговор с Мамыкой.

Наутро Черемховский, Дубенцов и Пахом Степанович отправились на переговоры к Мамыке. Старому орочу, как известно, принадлежала честь открытия месторождения каменного угля.

Ежегодно весной, как только сойдет лед с Хунгари, орочи на батах - длинных, выдолбленных из целого тополя или ясеня лодках - отправлялись вниз по течению реки в ближайший пункт «Союзпушнины» - в село Вознесенское-на-Амуре. Здесь они с гордостью извлекали из мешков связки шкурок дымчатой белки, желтого хорькаколонка, шоколадной ворсистой выдры, красной и чернобурой лисицы, шкуры крапчатой рыси, лохматой росомахи, бурого и черного медведя, дикого кабана, сохатого, изюбря, кабарги, козули, барсука. Горы «мягкой рухляди» всяких цветов и оттенков заполняли прилавок магазина, и приемщик едва успевал за день произвести расчет с охотниками.

Продав пушнину, орочи обычно отправлялись на пароходе в Комсомольск-на-Амуре. В городе они иногда жили целую неделю: навещали знакомых горожан, ходили в кино, в парки, а нагостившись, закупали годичный запас продуктов и принадлежностей охотничьего промысла, обнов и подарков близким и пароходом возвращались в Вознесенское. Отсюда их путь лежал вверх по течению Ху нгари на батах в родное стойбище.

Старый Канчунга Мамыка пользовался особой популярностью среди жителей Вознесенского. Общительный и веселый, он был желанным гостем в любом доме. Подвыпив, он обычно находил гармониста и просил, чтобы тот играл на гармошке. А сам по-медвежьи топтался, слегка приседал, монотонно припевая:

- Анара-нара-на-на! Анара-нара-на-на-на! Мамыка во многом еще придерживался старого. Он, например, строго соблюдал дедовский обычай - никогда не стрелять в медведя. Выследив зверя и выманив его из берлоги, он отбрасывал ружье в сторону и шел на зверя с копьем. Медведицу с детенышами никогда не трогал.

- Его не могу убивай, - объяснял он русским, - его мамка…

Внимание посторонних привлекала продолговатая, в виде челнока, берестяная шкатулка, которую Мамыка всюду носил с собой и, по-видимому, никогда с ней не расставался. Он держал в ней различные камешки, по одному из каждой породы: горошки кальцита, кусочки кварца, мрамора, кремня, зеленые и синие осколки медного колчедана, крохи красивейшей яшмы, куски порфира, малахита, ноздреватого туфа и многих других пород. Богатство свое старый ороч никому не доверял, разрешая посмотреть на него только из своих рук, и очень сердился, если кто-нибудь пытался в шутку стащить у него хотя бы один камешек.

Однажды весной Мамыка привез в Вознесенское, кроме шкатулки, еще и увесистый кубический камень, завернутый в тряпицу. Как только баты пристали к берегу, Мамыка поспешил к председателю местного колхоза, своему большому приятелю. Поздоровавшись, он развернул тряпицу, спросил:

- Его какой камень?

Председатель долго и с интересом рассматривал черную тусклую глыбу.

- А знаешь, Канчунга, - сказал он наконец, - помоему, это каменный уголь. Где ты нашел его? Ведь такой камень для любого дома нужен. Он даже пароходы и машины двигает.

Мамыка просиял:

- Вот правильно тебе говори! Моя тоже гляди: пароход такой камень печка гори. Моя на Удом и находи такой камень. Моя тогда думай: его, однако, шибко дорогой камень!

- И много там этого камня?

- Кругом сопка такой камень, шибко много! - Мамыка сделал руками широкий охватывающий жест.

А через две недели этот камень попал в руки Черемховского и послужил поводом для организации поискового геологического отряда.

Черемховский, Дубенцов и Пахом Степанович вышли на пригорок к Хунгари. Внизу, в галечных берегах, шумели быстрые струи прозрачной воды. Сверкая под лучами солнца, река выбегала слева из лесистой поймы, стремительно неслась вдоль стойбища и уходила за обрывистый утес. За рекой на юг простирался сумрачный бескрайний океан тайги.

На берегу там и сям стояли и ходили женщины с удочками, бегали ребятишки, таская ведра с уловом. Некоторые женщины были с грудными детьми. Время от времени то одна, то другая женщина дергала удилище, и в воздухе сверкала серебристая рыба.

Среди рыбачек Черемховский увидел и свою дочь и фельдшера Карамушкина. Рядом с ними стояла учительница. Анюта удила. Но дело у нее, как видно, не клеилось.

- Ой, Анюточка, опять не так! - смеялась Вача. - Поглубже леску надо опускать. Давай еще раз покажу. Посмотри-ка…

Учительница взяла удилище и забросила леску в самую стремнину. Не прошло и минуты, как возле крючка всплеснулась вода, и в тот же миг в воздухе сверкнула серебристая рыбка.

- Не могу смириться, что орочи едят сырую рыбу, - с огорчением сказал Дубенцов профессору, когда они проходили по берегу. - Если вы, Федор Андреевич, поинтересуетесь и заглянете в ведра рыболовов, то ни у одного хариуса не найдете глаз - рыбачки съедают их немедленно.

- Нет особой причины огорчаться, Виктор Иванович, - ответил профессор. - Привычки, воспитанные веками, не исчезают скоро. И что же, - спросил он, переменив тон, - такая ловля рыбы идет у них каждый день?

- Да, ловят на завтрак, обед и ужин.

- Стало быть, все-таки варят рыбу?

- Конечно.

- Вот это уже наша победа! - сказал Черемховский.

- Далее, я видел здесь коров. Очевидно, и к молоку орочи привыкли? - спросил он.

- Пока не все. Дети - те очень любят молоко. А вот овощи едят все с удовольствием.

- Вот оно как! А мне, Виктор Иванович, довелось бывать среди орочей, когда быт их был ужасным, - говорил Черемховский. - Они тогда по преимуществу питались сырой рыбой. А теперь, я вижу, произошли большие перемены в их жизни. Разумеется, пережитки старого долго еще будут оставаться, но начало новому положено, и недалеко время, когда старое исчезнет совсем.

На краю стойбища особняком стояла новенькая изба Мамыки. Плотно прикрытая дверь и чисто вымытый порожек указывали на то, что хозяева не живут тут. Так и оказалось: избе они предпочли берестяной шалаш, который виднелся поодаль, рядом с амбарчиком-лабазом, поднятым на четыре столба в рост человека. К шалашу были прислонены обструганные шесты, которыми пользуются орочи при езде на батах; рядом валялись весла. В тени амбарчика вверх дном лежала маленькая лодка - оморочка, искусно сделанная из березовой коры. Возле шалаша дымился костер. Пожилая орочка в заношенном халате суетилась с посудой у костра, тут же играли ребятишки.

Пахом Степанович, кое-что знавший по-орочски, чтото спросил у женщины; та молча кивнула на шалаш. Вход в него был так низок, что надо было входить чуть ли не на четвереньках. У входа лежал коврик из березовой коры, украшенный резным орнаментом. В шалаше земляной пол устлан кабаньими шкурами, в углу - швейная машинка, рядом тикает будильник; на стенах - заготовки рыбьей кожи для обуви, дратва из жил сохатого, пучки каких-то трав. В темном углу - деревянная фигура идола с раскрытым ртом. Сам хозяин, сидя на корточках, обрабатывал какую-то шкурку.

- Батькафу, - приветствовал его Пахом Степанович,

- Батькафу, - весело и живо отозвался хозяин. Старый таежник о чем-то заговорил на нанайском языке, ороч отвечал ему; потом они, нагнувшись, вышли из шалаша.

Черемховский с интересом рассматривал Мамыку. Старый ороч был невысок ростом, щупловат. Длинные редкие волосы с проседью зачесаны кверху и гривой спадали на затылок. Узкая длинная роба, подпоясанная ремешком, узкие же парусиновые штаны, обтягивающие сильные короткие ноги, - таким было одеяние старого ороча.

Профессор протянул ему руку и назвал себя.

- Здравствуй, - с готовностью заговорил Мамыка, переступая с ноги на ногу. - Тебе ходи моя гости? Однако, надо пойти изба…

Плоское лицо ороча с приплюснутым носом и острым, сильно выдвинутым вперед подбородком казалось всегда улыбающимся. Это выражение создавалось не только весело прищуренными, сильно скошенными глазами, но и приподнятыми кверху уголками плотно сжатых, как бы вытянутых в улыбке губ.

Мамыка провел Черемховского и его спутников в избу.

Здесь остро чувствовалась затхлая сырость необжитости.

На стенах висели пучки спрессованных табачных листьев, в углу виднелась просыхающая шкурка кабарги. Все уселись вокруг стола, накрытого свежей клеенкой, и Черемховский сказал, обращаясь к Мамыке:

- Мы пришли просить вас, чтобы вы провели наш отряд к тем сопкам, где вы нашли вот этот уголь.

Профессор развернул пергамент и показал Мамыке небольшой кусок угля. Ороч еще более оживился, лицо его просияло. Он долго вертел в руках уголь, весело поблескивая глазами. На этот раз он отвечал на своём родном языке, обращаясь то к Пахому Степановичу то к Черемховскому.

- Ему, вишь, трудно все сказать по-русски, - мало знает слов, - объяснил Черемховскому Пахом Степанович. - Он говорит, что идти нужно далеко, что там трудные и опасные места, и спрашивает, есть ли у вас ружья и достаточно ли боеприпасов.

Черемховский рассказал о составе экспедиции, ее оснащенности, спросил, какую плату хотел бы получить Мамыка и когда он будет готов вести отряд к месторождению.

Переводя ответ Мамыки, Пахом Степанович сказал:

- Он говорит, что ему никакой платы не нужно, только чтобы дали боеприпасов на дорогу. И еще сказал, что раз Дубенцов тоже будет с отрядом, - то ему не страшно идти хоть к Сыгдзы-му.

- Что это за Сыгдзы-му? - поинтересовался Черемховский.

- Сыгдзы-му, по их понятию, Красная вода,

- Спросите-ка, спросите, Пахом Степанович, где находятся это место? - обратился к таежнику Дубенцов, Многозначительно взглянув на Черемховского.

- Его шибко-шибко далеко, - ответил все время следивший за разговором ороч по-русски и заметно заволновался. - Там много живи амба…

- Видимо, в их понятии это место также связано с обитанием тигров, - предположил вслух Дубенцов, вопросительно посмотрев на старого геолога.

- Когда же он все-таки будет готов вести нас, спроси его, Пахом Степанович, - обратился профессор к проводнику.

Мамыка в ответ долго объяснял что-то.

- Он говорит, что хотел бы хоть сейчас идти в тайгу, - стал переводить Пахом Степанович, - но тут без него за коровами некому будет смотреть. Колхозный животновод и доярка уехали вместе с председателем колхоза и председателем сельсовета на Амур, а ему, стало быть Мамыке, доверили сохранять мэтэфэ. Она только в позапрошлом году организована, и люди еще не умеют как следует ухаживать за скотом. Большинство женщин боится даже подходить к коровам. Вот и приходится Мамыке доить коров - его научил животновод перед отъездом на Амур.

Люди вернутся, как он думает, дня через три-четыре. Он спрашивает, можете ли подождать?

- Поскольку такое положение, мы будем ждать, - посматривая на Мамыку, сказал Черемховский.

После некоторого раздумья ороч снова заговорил с Пахомом Степановичем на родном языке. Старый таежник внимательно выслушал его, усмехнулся в бороду и перевел:

- Он спрашивает, Федор Андреевич, узнало ли правительство, что Мамыка нашел в тайге дорогой камень. Он думает, что это само правительство прислало вас сюда.

- Скажи ему, - ответил профессор, - что он правильно думает.

Пахом Степанович перевел.

- Надо тогда все стойбище ходи, - заявил Мамыка по-русски. - Ходи все баты и таскай дорогой камень Амур, пароход…

К счастью, геологам недолго пришлось ждать. На другой день после этого разговора Черемховский, Дубенцов, Анюта и Пахом Степанович, склонившись над картой Центрального Сихотэ-Алиня, обсуждали маршрут похода. С улицы донесся непонятный шум: громкие голоса женщин, радостные возгласы и визг ребятишек, поднявшийся вдруг заливистый лай собак.

- Что там случилось? - спросил Черемховский. Дубенцов вышел на улицу и вскоре вернулся.

- Все бегут к берегу. По-видимому, охотники возвращаются с Амура.

- Что ж, надобно и нам выйти встретить их, - предложил старый геолог.

Они вышли на берег Хунгари в тот момент, когда здесь уже стояли два бата с охотниками, а из-за утеса одна за другой появлялись новые лодки. На виду толпы все батчики, по старинной традиции, стремились быстрее пристать к берегу - кто кого обгонит. Как будто позади и не было расстояния в двести пятьдесят километров против течения!

Ловкие, разгоряченные состязанием, молодые и пожилые орочи с усердием налегали на шесты, опираясь о дно, стремительно посылали баты к берегу. Смех, восторженные вопли, громкий возбужденный говор - все сливалось в один общий шум, все радовались благополучному возвращению.

Геологи зачарованно наблюдали за этой самобытной картиной, К батам, которые уже пристали к берегу, невозможно было протиснуться: весь берег занимала толпа встречающих.

По мере того как приставали все новые баты, по рукам толпы пошли различные городские предметы - покупки, привезенные охотниками. Тут были отрезы разноцветной материи, пестрые женские шали, ботинки, кастрюли, сковородки, красочные плакаты, книги, коробки с печеньем и конфетами и много другого добра.

Постепенно толпа стала стихать и, наконец, исторгнула из себя двух орочей - молодого, стройного, в хорошем костюме городского покроя и пожилого, коренастого, с веселыми, лукавыми глазами. Они подошли к геологам. поздоровались со всеми за руку. Молодой, назвавшийся председателем сельского Совета Мулинкой (второй был председатель колхоза), деловито сказал Черемховскому с едва заметным акцентом:

- Мы узнали о вашей экспедиции в Комсомольске перед отправлением домой. Мне поручено оказывать вам. всяческую помощь. Прошу продумать все, что требуется от нас, и завтра сказать мне и товарищу Актынке, - и он указал на председателя колхоза.

- Благодарю вас, - с подчеркнутой учтивостью ответил профессор. - Пока что требуется только одно: побыстрее освободить товарища Мамыку от обязанностей дояра.

Мулинка расплылся в улыбке, оказал что-то по орочски Актынке. Тот усердно закачал головой и тоже рассмеялся.

- Мамыка уже сейчас может быть свободным, - сказал Актынка, весело поблескивая лукавыми глазами. - Только он очень суеверный человек. Боюсь, как бы не испугался вести вас к Удом и…

До глубокой ночи гомонило стойбище в этот день. Из открытых дверей и окон избы-читальни долго разносились мелодии вальсов и фокстротов, хоровых песен и скрипичных концертов: то проигрывали на патефоне новые пластинки, привезенные из Комсомольска-на-Амуре.

Глава седьмая

Выход отряда. - Таежный орел. - Охота на глухарей. - Обиталище злых духов. - Примирение. - Последнее человеческое жилье осталось позади.

Перед восходом солнца следующего дня отряд Черемховского покидал стойбище. Утро стояло прохладное, росистое, ясное. Звон боталов на шеях лошадей, людской говор далеко разносились в таежном воздухе и эхом отдавались в тишине леса. Несмотря на ранний час, почти все население вышло провожать изыскателей.

Вытягиваясь длинной шумной вереницей, караван тронулся. Впереди отряда с достоинством и важностью выступал Мамыка. Он был одет легко и удобно: ситцевый короткий халат, перетянутый синим кушаком, пестро расшитая охотничья шапка-шлем с фартуком, спадающим на плечи, лосевые унты с головками из рыбьей кожи. За спиной - небольшая котомка, в руках - ружье.

Дубенцов со своим карабином и непромокаемым рюкзаком выделялся среди всех легкой статной фигурой скорохода. Экипировка молодого геолога полностью соответствовала требованиям трудной поисковой работы в тайге.

Поверх синего комбинезона накинут просторный прорезиненный плащ из легкой материи, на голове - шляпа с черной сеткой накомарника, на ногах - такие же, как у Мамыки, сохатиные бродни, не боящиеся ни воды, ни бездорожья. Под плащом, на поясе, перехватывающем комбинезон, виднелась кожаная сумочка с горным компасом, лупой, фарфоровой пластинкой и записной книжечкой, в специальных клапанах - геологические молотки: средний и маленький, два зубила, ремешок от перочинного ножа (у геологов они обычно снабжены большим набором мелкого инструмента: шилом, ножницами, подпилочком и другими принадлежностями, необходимыми в путешествии, особенно в поисковых геологических работах).

Анюта старалась незаметно рассмотреть теперь Дубенцова в походном снаряжении. То, чему учили ее в институте по курсу «Методы полевых, геологических исследований», она впервые увидела воплощенным на практике.

Девушке вновь показалось, что Дубенцов именно таков, каким он ей рисовался после первой встречи в тайге. Ей хотелось отбросить в эту минуту все условности (она давно забыла обиду) и поговорить с ним по душам перед началом трудного путешествия. Но чувство какой-то неловкости мешало этому.

На вершине увала, за стойбищем провожающие отстали и повернули домой. Караван стал медленно втягиваться в сумрачный лес. Вот скрылась в зарослях и последняя лошадь. Только звон боталов продолжал доноситься оттуда, но скоро заглох и он.

Сначала тропа вела геологов по густому смешанному лесу. Справа неподалеку шумела река. Затем отряд вышел на берег Хунгари и стал придерживаться его, двигаясь с увала на увал.

В полдень караван спустился в ложбину, видимо затопляемую весной разливом Хунгари. Пойма реки изобиловала протоками с песчаными островками, с торчащим» на них там и тут замытыми корягами. Берег был усеян крупной отполированной галькой, заглушавшей всякую растительность. Более удобного места для отдыха трудно было подыскать, и отряд остановился здесь на обеденный привал.

Люди уже обедали, когда неподалеку за лесом послышался многоголосый шум птиц, и вскоре из-за увала показалась большая стая галок, ворон и сорок, а среди них, расправив огромные крылья, летел бурый белохвостый орел. В своих когтях он держал гадюку, висевшую безжизненно, как плеть. Орел опустился среди поймы на одну из коряг и, не обращая внимания на ворон и сорок, спокойно принялся за свой скромный обед. Птицы роились вокруг, подлетали иногда совсем близко, намереваясь вырвать добычу. Но стоило орлу поднять голову с грозным клювом, как они разлетались в разные стороны. Покончив с добычей, орел принялся было чистить _клювом перья, но вдруг насторожился, только теперь, видимо, заметив людей, посмотрел вокруг, тяжело подпрыгнул и на мгновение повис в воздухе на широких крыльях. Покружив над рекой, он взмыл вверх и, сопровождаемый стаей пернатых, направился на восток, где синели хребты Сихотэ-Алиня.

- Его много живи там! - воскликнул Мамыка, провожая орла восхищенным взглядом. - Его не могу доставай, - шибко крутой сопки живи!

После обеда отряд двигался по низине вдоль берега реки. Тропа вилась то по галечным и песчаным косам, то среди густых зарослей тальника. В одной из зарослей все услышали лай Орлана, доносившийся спереди. Лай был необычным. Собака то сердито и отрывисто тявкала, то начинала скулить, удивительно меняя тона.

- Глухари… - промолвил Пахом Степанович. Он остановился и прислушался. - Так и есть… Орлан глухарей забавляет… Федор Андреевич, позволь-ка нам с Виктором Ивановичем попромышлять, хороший ужин принесем.

Черемховский остановил караван. Старый таежник позвал Дубенцова, шедшего позади с техником Стерлядниковым. Охотники быстро скрылись за тальником. Дубенцов едва успевал за Пахомом Степановичем Казавшийся неуклюжим, старый таежник теперь преобразился: движения его стали осторожными, мягкими, грузная фигура ловко и неслышно протискивалась между густыми лозами тальника.

Вот и Орлан показался. Собака вела себя до смешного странно: то прыгала, словно козел, на одном месте, громко тявкая, то опрокидывалась на спину, каталась по корневищам и забавно скулила.

Пахом Степанович молча тронул Дубенцова за плечо и указал вверх. В густой листве геолог разглядел несколько серовато-бурых больших птиц, с интересом наблюдавших за проделками собаки. Это были действительно глухари.

На макушке одного деревца, выше остальных птиц, сидела матка. Она выделялась более светлым, чем у молодых, желто-буроватым оперением, заметным гребешком на голове и резкими красными дужками бровей.

- Хорошо сидят, шепнул Пахом Степанович. - Примащивайся тут, а я зайду стороной. Когда надо будет стрелять, свистну два раза по-глухариному.

Пахом Степанович неслышно скрылся в чаще. Ожидав свистка, Дубенцов устроился так, что на линии выстрела у него оказались две птицы, и с нетерпением ожидал сигнала. Наконец справа послышался легкий свист. Ему в тон ответил один из глухарей, вызвав у Дубенцова улыбку.

Почти одновременно прогремели два выстрела. Оглушительное хлопанье крыльев наполнило тальник - грузные птицы взмыли в воздух и стремглав понеслись в разные стороны.

Три глухаря упали на землю. Пока Дубенцов пробрался к добыче, там уже стоял Пахом Степанович с сияющим лицом, держа за шею большую подстреленную птицу. Орлан весело вертелся у ног хозяина.

- Однако, паря, они далеко не ушли! - возбужденно говорил Пахом Степанович, - надо побегать, весь выводок можно собрать.

Он сложил убитых птиц, оставив возле них Орлана, Охотники направились в разные стороны, и снова выстрелы загремели в чаще.

Через полчаса Дубенцов и Пахом Степанович, разгоряченные и возбужденные, вернулись к отряду. На поясе таежника висело пять глухарей, у Дубенцова - три. Пажом Степанович мастерски приторочил добычу к вьюкам лошадей, и караван продолжал свой путь.

Под вечер, когда отряд пробирался сквозь густой березовый лес, растущий по террасе вдоль берега, Мамыка повернулся к Черемховскому и Пахому Степановичу, которые шли следом, и как-то многозначительно и вместе с тем таинственно сказал вполголоса:

- Скоро смотри маленький стойбище. Худо-худо старика живи… - и он опасливо стал озираться вокруг.

- Разве здесь еще стойбище есть? - не понял Черемховский.

- Есть, маленький-маленький, - пояснил проводник.

Действительно, незадолго до заката солнца отряд спустился с террасы на более низкий уступ и очутился на большой поляне, выходящей к берегу реки. Поляну, заросшую высоким чернобылом, со следами бывшего здесь когда-то поселения, обступал плотной стеной сумрачный лес. В самом дальнем конце поляны, возле стены леса, виднелись за чернобылом три невысокие мазанки. У тропы, ведущей от мазанок к реке, стоял черный высокий столб, покрытый крупной и глубокой резьбой. Напротив шумела ветвями одинокая старая береза. Среди ее листвы белели продолговатые черепа каких-то животных.

Черемховский, несмотря на робкие возражения Мамыки, распорядился остановиться здесь на ночлег.

У тропы, ведущей от мазанок к тропе, стоял черный высокий столб. От основания до вершины он был испещрен фантастическими резными рисунками.

Пока ставили палатки и натягивали коновязь, Анюта и Карамушкин не отходили от черного столба. Туда же подошел и Дубенцов. Высокий полусгнивший столб от основания до вершины был испещрен фантастическими резными рисунками: чудовищные птицы с черными ногами и огромными толстоклювыми головами, а вокруг них извивающиеся драконы с коротконогими человечками в зубах.

Столб венчала черная фигура идола - широкоскулого, с глубокими глазницами, полуоткрытым ртом до ушей.

Анюта, стоявшая рядом с фельдшером, через плечо взглянула на Дубенцова, затем повернулась к нему и с деланной холодноватостью сказала:

- Простите, пожалуйста, не можете ли вы объяснять нам смысл и назначение этого столба с такими ужасными рисунками? Мы с Игнатом Харитоновичем никак не можем объяснить, зачем все это здесь?

- Это пристанище летающих в тайге злых духов, - равнодушно ответил Дубенцов. - По верованиям старых орочей, духи отдыхают на этом столбе. Когда-то прежде все орочи приходили к столбу и просили злых духов не делать им зла. не обижать, не посылать никаких болезней, помогать на охоте. Предполагалось, что злые духи должны быть благодарны людям за устроенное им пристанище и в порядке взаимности оказывать услугу людям,

- Не правда ли, рациональный культ? - с заметным оживлением спросила Анюта.

- Ничего не скажешь, придумано хорошо.

- А что означает вот это? - уже смелее спросил»

Анюта, показав на березу с черепами.

- Я думаю, что это медвежьи черепа, - заметил Карамушкин.

- Да, это медвежьи черепа, - повернулся туда же и стал объяснять Дубенцов, заложив руки за спину. - Каждый из этих черепов - результат «медвежьего праздника»… Жители тайги изредка еще и теперь справляют такие праздники, отмечая ими конец зимней охоты. Некоторые народности, как, например, сахалинские нивха, выращивают для этой цели пойманного в тайге медвежонка. Праздник у них начинается с того, что они с церемониями убивают медведя копьем. А орочи и нанайцы е этой целью охотятся на медведя перед тем, как ему выйти из берлоги. Берлогу отыскивают заранее. В один из весенних дней охотники отправляются к берлоге и начинают разрушать ее. Медведь, естественно, с негодованием вылезает оттуда и бросается на своих преследователей. Тут его колют копьями. Сняв шкуру, вырезают часть мяса и тут же варят и едят. Остальное везут в стойбище и устраивают пир. Череп медведя, вываренный и очищенный от мяса, коптится в дыму над костром и вывешивается на жертвенной березе.

- Для чего?

- Для того чтобы дух этого медведя, витая над землей, мог навестить свои останки в виде черепа и там найти приют при необходимости.

- Вы хорошо объясняете, - заметила Анюта. - Как заправский экскурсовод в музее.

- Да, да, очень хорошо, - подтвердил Карамушкин.

- Благодарю за комплимент, - улыбнулся Дубенцов и долгим взглядом посмотрел на девушку. Потом сказал: - Послушайте, Анна Федоровна, вы сильно обиделись на меня в тот раз в стойбище? Помните?

- А вы не забыли?

Такое трудно забывается. Знаете, я сгорел тогда от стыда. Я прошу вас: извините…

- Хорошо, извиню, если вы сделаете для нас еще одну… любезность…

- Покупать извинение? - с деланным негодованием спросил Дубенцов.

Анюта посмотрела на него, лукаво улыбнулась, о чемто подумала, и лицо ее сделалось вдруг румяным.

- Вы, пожалуй, правы, - сказала она. - Отбросим это. Объясните, пожалуйста: вот стоят халупы, из них никто не вышел, несмотря на то, что прошло уже полчаса, как мы здесь. Между тем там есть кто-то, видите - дымок над трубами? Давайте войдем туда?

- У вас какое-нибудь дело там? - спросил Дубенцов Анюту.

- Никакого, только посмотреть.

- А мне нужно знать это для работы, - многозначительно сказал Карамушкин.

- Я с удовольствием пойду сопровождать вас, но хочу предупредить, что нас там не ждут. Здесь доживают свой век несколько фанатических стариков и старух, которые не любят, когда к ним заходят посторонние. Вы обратили внимание, что Мамыка ведь тоже не зашел к ним?

- О, тем интереснее! Мы только взглянем и сейчас же уйдем. Хорошо?

- Да, да, только взглянуть, - подхватил фельдшер.

Не доходя до мазанок, Анюта остановилась, указала на деревья, которыми начиналась стена мрачного леса. На некоторых березах в развилках ветвей лежали небольшие свертки из бересты, привязанные высохшими лыками. Одни свертки уже почернели от времени, сильно покоробились, другие выглядели более сохранившимися, а один был и совсем свежим. Солнце готовилось уйти за темную стену леса, и последние его лучи, пронизывая кроны деревьев, золотили листья, свертки, стволы берез.

- Здесь детское кладбище, - объяснил. Дубенцов, стоя рядом с Анютой. - Некоторые орочи еще соблюдают старые обычаи. Умершего ребенка; они завертывают в березовую кору и везут из стойбища сюда, чтобы укрепить на дереве, возле этой обители. Если умирает юноша, то его хоронят подальше от жилья; при этом не на дереве, а в земле. Пожилого покойника уносят в тайгу еще дальше, старика же уносят совсем далеко и зарывают глубоко в землю.

- Эта дифференциация, очевидно, с чем-нибудь связана? - спросила Анюта.

- Разумеется, - ответил Дубенцов и стал объяснять:

- Ребенку нельзя ходить далеко в тайгу. Юноша смелее, ему не страшно удаляться от жилья. А старик насквозь знает тайгу и не боится уходить куда угодно. Так объясняют старые орочи…

Они подошли к средней мазанке, и Дубенцов постучал в дверь. Никто не ответил. Он открыл дверь и заглянул в помещение. Там стоял глухой полумрак. В нос ударил запах тухлой рыбы и прокисших шкур животных. Войдя туда, Анюта и Дубенцов разглядели людей. Посреди избы, на полу, застланном циновками из травы, сидели две косматые полуслепые старухи и совсем дряхлый старик - распухший, видимо больной водянкой. Все трое медленно, с какой-то торжественностью, доставали руками рыбу из большого медного котла и молча ели.

- Батькафу, - приветствовал их Дубенцов.

Но ни старик, ни старухи даже не взглянули на вошедших. Постояв с минуту в неловкой тишине, Анюта и Дубенцов поспешили на свежий воздух.

- Какие антисанитарные условия! - сердито плюнул Карамушкин.

- Это ужасно, такая страшная жизнь! - взволнованно говорила Анюта, когда они узкой тропой возвращались к бивуаку. - И как же далеко ушли от этой жизни орочи в большом стойбище! Сравните мир Вачи и мир этих фанатиков. Поистине, неизмеримая дистанция! Благодарю вас, Виктор Иванович, за эту весьма полезную экскурсию.

При этих словах она с доверчивой улыбкой взглянула на молодого геолога, стараясь уловить его настроение.

Анюте показалось, что он безразличен к ней, и это немножко смутило ее. Они молча разошлись по своим палаткам.

Едва заметной тропой, известной лишь старому орочу, отряд назавтра продолжал свой путь, оставив позади последнее человеческое жилье. Тропа, как и накануне, вилась вдоль берега Хунгари, только изредка отклоняясь в глубь тайги.

Анюта и Дубенцов теперь все чаще шли вместе. Девушка внимательно присматривалась к молодому геологу, старалась и не могла разобраться в его характере. Иногда он казался ей замкнутым и даже недобрым, - и это огорчало ее, иногда, наоборот, очень общительным, внимательным и отзывчивым, - и тогда Анюта начинала верить, что он не только «отчаянная голова», но и добрый, отзывчивый человек. В такие минуты она почему-то радовалась, делалась веселой и с увлечением говорила с Дубенцовым на самые различные темы. Во всяком случае она уже понимал, что это не только деятельный и энергичный человек, но и сложная натура. Но чего в нем больше - хорошего или плохого?..

Вот и на этот раз они оказались вместе в голове каравана; позади на некотором расстоянии от них ехал верхом профессор Черемховский.

- Ну как, Анна Федоровна, не снились вам прошлой ночью злые духи? - весело спросил Дубенцов Анюту.

Видно было, что у него хорошее, мальчишеское настроение. Таким словоохотливым Анюта редко видела его.

- Я так крепко сплю после переходов, что не вижу никаких снов, - усмехаясь, ответила девушка. - Хотя должна сознаться: одну ночь меня преследовал тигр…

- То есть?

- Когда вы не вернулись ночью с охоты…

Анюте очень хотелось услышать, что же ответит Дубенцов на этот знак проявленного к нему доброго внимания. Но он никак не ответил, попросту перемолчал. Девушка почувствовала себя неловко, поняла, что сделала необдуманное, ненужное признание, и тотчас поспешила переменить тему разговора.

- Виктор Иванович, объясните, пожалуйста, - попросила она, - что подразумевается под злыми духами? В каком образе живут эти мифические существа?

- А вы спросите Мамыку, он лучше меня знает.

- Давайте вместе спросим его. Я не умею с ним разговаривать.

Они догнали ороча. Мамыка с напряженным вниманием выслушал вопрос Дубенцова.

- Его, однако, всяко-разно есть, - задумчиво ответил ороч. - Есть птица летай, есть рыба, Хунгари живи, есть зверь - тайга смотри, охотник. Ему хитрый-хитрый, все смотри! - Недобрый огонек блеснул в глазах ороча. - Много люди ему убегай, мало люди, один ходи - ему смотри, мешай охота.

- А как он мешает охотиться? - спросила Анюта.

Мамыка не сразу ответил. Перекинув ружье с одного плеча на другое, он стал рассказывать:

- Моя был когда молодой, ходи далеко вершина Удоми, соболь промышлять. Много день ходи! Смотри моя след соболь, давай ходи ему, ищи. Потом слушай: девочка маленький плакать тайга. Моя смотри-смотри кругом - нет девочка! Моя опять ходи, девочка опять плакать. Моя думай-думай: где девочка? Ходи искать. Долге моя искал, уходи далеко сопка, девочка нет! След соболь тоже нет.

Моя хочу ходи обратно - начинался пурга. Три дня пурга у-у-у, - загудел Мамыка, подражая злому вою ветра. - Снег много падай, совсем моя хорони. Кушай совсем нет - такой лимонник весь день, - показал он ладонь, согнутую в горсть. - Моя думай, совсем могу помирай. Когда пурга уходи, моя бросай охота, быстро-быстро побежал домой.

- Как же можно бороться с ним? - спросила Анюта, с огромным интересом выслушав старого ороча.

Мамыка, по-видимому, не понял вопроса; он в недоумении посмотрел на девушку и ничего не ответил.

- Виктор Иванович, спросите вы, пожалуйста, Мамыку: можно ли бороться со злым духом и как? - Анюта при этих словах взяла Дубенцова за руку.

Всеми доступными средствами геолог объяснил орочу вопрос девушки.

- Много люди ходи, ему тогда убегай - объяснил ороч. - Один люди ходи, надо проси его: «Уходи дальше, моя худо делай тебе нет». Крупа клади, табак. Ему забирай, тогда уходи.

- Выходит, они порядочные взяточники! - рассмеялась Анюта.

Тропа в это время пошла по крутому, довольно высокому склону. Спускаясь вниз, Дубенцов предложил Анюте помощь. Они взялись за руки, да так и шли потом…

- Я удивляюсь, - говорила Анюта, поправляя съехавшую на затылок шляпу с накомарником - как при всем этом орочи в тайгу ходят? Они должны бояться ее.

- Вы правы, они действительно ее боятся, - подтвердил Дубенцов. - Больше того, по их поверьям, существуют места, где человеку вообще нельзя появляться.

О таких местах я слышал неоднократно, а в последний раз - легенду о Сыгдзы-му - мы с вами слышали вместе.

Думается, что это связано с действительными опасностями. В особенности страшат орочей тигры. Они, правда, редко заходят сюда, но, по рассказам, на юге и юговостоке в верховьях Хунгари тигры водятся постоянно.

Знаете, я очень завидую вашей осведомленности, Виктор Иванович, - сказала Анюта, когда Дубенцов умолк. - Вы хорошо знаете быт народностей своего края.

- Я всегда увлекался геологией, Анна Федоровна, - ответил Дубенцов, - а эту так называемую осведомленность считаю необходимым условием для человека, работа которого связана с природой. Я убедился, что в народном творчестве иногда проскальзывают такие сведения об окружающей природе, каких в литературе не сыщешь. И я уверен, что в той части легенды о Джагмане, где речь идёт о крушений скал - помните: «Гора, гора, обрушь на меня скалы»? - что-нибудь есть от действительной катастрофы в горах, происшедшей на памяти орочей.

Отряд миновал заросли развесистой ветлы и вышел на чистый низменный берег Хунгари.

Все сразу увидели на противоположном берегу реки, на расстоянии не более ста метров, медведицу с тремя крохотными медвежатами. Это было так неожиданно, что Анюта схватила Дубенцова за локоть. Геолог остановился, любуясь редким зрелищем. Кое-кто защелкал затворами ружей, вкладывая патроны. Звери бродили по песку возле самой реки. Крупная бурая самка лапами раскапывала песок; вокруг нее неуклюже бегали медвежата.

Почуяв зверя лошади вскинули головы, насторожили уши. Заскулил Орлан. Медведица подняла острую морду с широкими бакенбардами и черным пятачком носа и стала принюхиваться.

- Улю-лю-ю-у! - пронзительным фальцетом закричал Мамыка. - Ата-та-та-та-а-а!

Медвежата сорвались с места и кубарем покатились» тальниковую чащу, за ними легкой рысцой неторопливо подалась и сама медведица.

- Его шибко боюсь! - торжествующе кричал Мамыка» потрясая в воздухе ружьем. Он был сильно возбужден» старался казаться веселым, но за всем этим можно было различить излишнюю нервозность.

Анюта подметила все это и, когда отряд двинулся дальше, сказала Дубенцову:

- Мне кажется, что в голосе Мамыки звучали какието беспокойные нотки. Что это - страх?

- В данном случае это скорее не страх перед медведицей, а страх за медведицу с детенышами. Мамыка боялся, как бы кто из нас не выстрелил в нее. Сам он никогда этого не сделает.

Был уже полдень, и отряд остановился на песчаной косе, чтобы пообедать и дать отдых лошадям.

Глава восьмая

Переправа через реку Удоми. - Случай с Мамыкой. - Отвага Дубенцова. - Вынужденная остановка. - Первые геологические маршруты и находки.

На четвертые сутки в полдень отряд подошел к устью реки Удом и, впадающей в Хунгари. Приток преградил путь, и отряду предстояло форсировать его, чтобы двигаться дальше. По словам Мамыки, до месторождения угля оставался дневной переход. Уд ом и была неширокой, метров пятнадцать-двадцать, но очень быстрой рекой.. Множество глубоких промоин то под одним, то под другим берегом делали ее опасной для переправы. По старой памяти Мамыка быстро отыскал перекат глубиной не более метра между ямами, и изыскатели стали готовиться к переправе.

Переправляться было решено на лошадях, верхом, чтобы не купаться без надобности в холодной воде. Но на лошадях были тяжелые вьюки, поэтому Черемховский распорядился прежде переправить груз, а затем уже и людей.

Впереди пустили старую, наиболее спокойную лошадь.

На ней неуклюже восседал Мамыка. Замыкал кавалькаду Пахом Степанович. У середины реки вода достала лошадям до брюха, затем стала подбираться и к вьюкам. Кони с большим усилием преодолевали стремительное течение.

До противоположного берега оставалось два или три метра, когда лошадь, на которой сидел Мамыка, желая быстрее преодолеть оставшееся расстояние, сделала вдруг сильный рывок, и Мамыка, не ожидавший такого оборота, опрокинулся на спину и через круп лошади вверх ногами слетел в воду. Бешеное течение закрутило его, понесло, и он исчез под водой. Потом вынырнул и снова скрылся. В том месте, где он упал с лошади, было не глубоко - по грудь, но течение стремительное и какое-то крутящееся, а не умевший плавать Мамыка настолько перепугался, что не догадался попытаться стать на ноги. А ниже брода было глубокое место.

- Спасайте Мамыку! - закричал Пахом Степанович.

- Он не умеет плавать!

Дубенцов вмиг освободился от одежды и кинулся в реку. Мамыку быстро несло. Голова его то показывалась, то вновь исчезала под водой.

Дубенцов саженками, вприпрыжку погнался за мелькавшей над водой фигурой, потом выбросил вперед руки и нырнул наперерез орочу. Для людей, находившихся на берегу, минута, пока Дубенцов находился под водой, показалась вечностью.

- Боже мой, он тоже, кажется, утонул… - дрогнувшим голосом сказала Анюта, хватаясь за руку отца.

Черемховский стоял неподвижно, лицо его было каменным.

Вода всплеснулась далеко от места, где нырнул Дубенцов. Сначала мелькнули руки Мамыки, потом показался его пестрый, расшитый шлем, потом спина Дубенцова, потом взлетела вверх его рука, и уж вслед за тем вынырнула голова с побагровевшим от напряжения лицом. Одной рукой поддерживая и толкая снизу Мамыку, другой Дубенцов греб, отчаянно отфыркиваясь.

- Они оба тонут!.. - закричали на берегу, и все кинулись к тому месту, куда с таким трудом выгребал геолог.

Наконец Дубенцов выбрался на мель, качаясь, встал на ноги и, преодолевая быстрое течение, поволок за собой безжизненное тело ороча. Подбежал Пахом Степанович, подхватил в беремя бесчувственного Мамыку и, хлюпая по мелководью, пошел к берегу. Дубенцов, как пьяный, шел следом.

Подоспел Карамушкин. Осмотрев и ослушав ороча, он обнаружил слабое сердцебиение. Вместе с Дубенцовым Карамушкин усердно принялся откачивать утопленника.

Через четверть часа ороч пришел в себя. Дикими глазами он осмотрелся по сторонам и зашептал что-то непонятное; среди орочских слов можно было разобрать лишь одно:

«амба». Его лихорадило. Фельдшер поднес к его губам мензурку с валерьянкой и заставил выпить лекарство. Несколько успокоившись, Мамыка снова оглядел собравшихся. Лицо его непрестанно менялось: то его покрывала тень испуга, то появлялась виноватая улыбка.

- Как чувствуете себя, товарищ Мамыка? - спросил, склонившись над ним, Черемховский.

- Моя понимай нету… Река моя хватай, амба!., хрипло и сбивчиво говорил ороч.

Черемховский, показывая на Дубенцова, сказал Мамыке:

- Вы тонули, а вот он спас вас от гибели…

- Ему… шибко сильный люди… Его совсем нету боюсь амба… - с трудом проговорил ороч.

На Дубенцова в эту минуту все смотрели с восхищением. А он стоял голый по пояс, неловко переминаясь с ноги на ногу, - некрупный, но стройный, сильный, с ясно проступающими мышцами на груди и руках. Черемховский подошел к нему, в полной тишине пожал руку и глухо, взволнованно сказал:

- Благодарю от всего сердца, мой юный коллега.

Мамыку подняли на ноги. Покачиваясь, он попытался идти, но ноги подкосились. Его поддержали. До бивуака донесли на руках, там переодели, и фельдшер уложил его в постель.

Происшествие с Мамыкой еще долго было предметом разговоров в отряде.

- Странно и непонятно одно, - говорила Анюта, - как могло случиться, что человек, проживший всю жизнь у реки и в тайге, где много речек, не научился плавать?

- Удивлят ься нечему, - пояснил Дубенцов. - Вода для старых суеверных орочей, как и для старых нанайцев, живущих по берегам Амура, - обиталище злых духов, поэтому они и боятся воды.

- Но на батах и лодках ведь плавают же?

- И отлично! Я сам наблюдал, как нанайцы в лодках целыми семействами с малолетними ребятишками переезжали Амур, во время шторма. Между тем никто из них не умеет плавать. Я не знаю случая, когда бы лодка опрокинулась и кто-либо утонул. Отсутствие мастерства в одном восполняется совершенством в другом - в управлении батом…

В ожидании, пока поправится Мамыка, отряд несколько дней стоял лагерем на берегу Удом и. Уже на следующий день Черемховский в сопровождении Дубенцова, Анюты и двух коллекторов,[2] отправился обследовать ближайшие обнажения. Они показывали, судя по найденным окаменелостям морской фауны, что сопки эти были сложены из осадочных пород третичного периода. Геологи, по совету Черемховского, искали отложения палеозоя, в частности породы каменноугольного возраста, но их встретить не удалось.

- Мы пока все еще находимся в предгорьях СихотэАлиня, - говорил Черемховский, - в районе, который, судя по найденным сегодня окаменелостям, был в третичном периоде покрыт морем, некогда простиравшимся от Байкала и Монголии до нынешнего устья Амура и гор Сихотэ-Алиня. Поэтому, чем дальше на восток, тем внимательнее, я считаю, следует относиться к обнажениям, ибо там мы должны встретить интересующие нас более древние отложения.

- Но не находите ли вы, Федор Андреевич, - опросил Дубенцов, - что уголь, найденный Мамыкой, относится не к каменноугольному периоду, а к более позднему времени, например, к третичному?

- Я полагаю, что он образовался в каменноугольный период. Для третичного он слишком стар.

- Мне кажется, Федор Андреевич, - продолжал молодой геолог, - что его «состарила» близость интрузий, которые должны быть развиты в осевой части Сихотэ-Алиня. Мне кажется, например, что под их воздействием произошла также необычная для третичных образований уплотненность пород, которая так резко бросилась нам в глаза при осмотре обнажений.

- Ваши доводы я нахожу вполне доказательными, Виктор Иванович, - согласился старый геолог, - однако окончательного вывода мы с вами не можем сделать, не осмотрев месторождения, не изучив основательно его геологического строения и, возможно, не получив лабораторных анализов.

Назавтра Черемховский отправил в маршрут Дубенцова и Анюту, а сам остался изучать прибрежные наносы Удоми и Хунгари.

Анюта с радостью приняла это предложение отца. Для нее поход с Дубенцовым был серьезной школой работы в полевых условиях. Молодой геолог не оставлял необследованным ни один хоть сколько-нибудь подозрительный слой осадков. Он карабкался на обрывы, то и дело пуская в ход молоток и зубило, подолгу просиживал над породами, рассматривая их в лупу, применял соляную кислоту, хранившуюся у него в склянке, вложенной в эбонитовый футлярчик. Иногда он пробовал породы на вкус или делал на них царапины перочинным ножом. Страницы его полевого геологического дневника заполнялись все новыми записями и набросками схем залегания осадочных пород.

Во второй половине дня, когда Дубенцов потянул Анюту на очень высокую и крутую осыпь, у вершины которой торчали скалы твердых коренных пород, девушка взмолилась:

- Я больше не в состоянии двигаться. Присядемте, отдохнем, Виктор Иванович… А потом постараемся быстрее работать.

Дубенцов, очень проворно и искусно действуя молотком, быстро сделал в осыпи порожек, и они присели. День был солнечный, жаркий, осыпь выходила на южную сторону, и солнечные лучи падали прямо на скалы, накаляя их. Воздух над осыпью был горячий.

Анюта отдышалась и, поправляя косы, повернула к Дубенцову разгоряченное, розово-румяное, смеющееся лицо.

На лбу и над темными блестящими глазами выступали росинки пота.

- Знаете, о чем я сейчас подумала? Вы, наверное, решили сегодня меня проучить за мой капризный наскок на вас там, в стойбище?

- Вы до сих пор помните об этом? - спросил Дубенцов точно таким тоном, каким спрашивала у него несколько дней назад Анюта.

И они оба весело расхохотались. - Возможно, и на этот раз я допущу бестактность,- продолжал Дубенцов, - тем не менее, я должен снова высказать свое убеждение: здешние условия полевых работ не для вас, Анна Федоровна…

- Ну, мы с вами снова можем поссориться, - сказала Анюта, становясь серьезной. - Неужели вам, Виктор Иванович, непонятно, что я совершенно не обязана, подобно вам, гоняться за тигром?

- А если тигр будет гоняться за вами?

- Вы преувеличиваете, - возразила Анюта. - Не так уж много в тайге тигров, чтобы они гонялись за геологами.

И если папа решился взять меня в этот поход, то я не думаю, что он беспечнее вас. Ведь он не меньше вас знает, что ожидает геолога в тайге Сихотэ-Алиня.

- Мне лично кажется, Анна Федоровна, - продолжал стоять на своем Дубенцов, - что вы долго убеждали его в этом, и он согласился взять вас просто под нажимом.

- Положим…

- Ну вот, видите, он не мог вам отказать из-за своей слабости - отцовской любви.

Анюта обмахивалась шляпой, как веером.

- Когда у вас будут дочери, Виктор Иванович, - с веселым лукавством сказала она, - тогда вы будете запрещать им ходить в тайгу, хорошо?

И они снова рассмеялись. Отдохнув, распределили между собой участки осыпи и принялись за обследование.

Дубенцов все время наблюдал за Анютой и скоро убедился, что она не так уж плохо держится на осыпи, довольно умело карабкается по склонам. Но скоро он нашел отпечатки третичных растений и так увлекся ими, что забыл об Анюте. Его оторвал от занятий голос девушки:

- Виктор Иванович, вы там очень заняты? - А что у вас, Анна Федоровна?

- Мне кажется, я нашла угольную сажу, - возбужденно сообщила девушка.

Через минуту Дубенцов был возле Анюты. На обломках сланцев и песчаника, перемешанных с глиной, действительно оказался налет, напоминающий сажу. Дубенцов принялся расчищать это место молотком. По мере углубления щебень все сильнее пачкался сажей, и вот из-под молотка вылетел комок настоящей угольной сажи. В нем виднелись и целые крупинки каменного угля.

- Вот он! - задыхаясь от напряженной работы и волнения, воскликнул молодой геолог.

Он бережно держал комок в высоко поднятой руке любуясь, как искрятся под солнцем черные блески крупинок каменного угля.

- Третичный? - спросила Анюта, стараясь быть как можно хладнокровней.

- По всей вероятности! Вон там, видите, я нашел довольно много отпечатков секвойи и таксодиумов.[3] Есть, кажется, листья березы и ольхи…

- При моей помощи вы, кажется, побили папу, - заметила с улыбкой девушка.

- Это пока еще не доказано, Анна Федоровна.

В темных глазах Анюты блеснул огонек веселого лукавства.

- Зато, кажется, почти доказано, любезнейший Виктор Иванович, - озорно кланяясь, сказала она, - что ваш несовершенный коллега, то есть настоящая персона,- указала она на себя пальцем, - не является простым балластом…

- Боже мой, да у меня и в мыслях не было подобного мнения!

- Конечно, конечно, теперь вы будете уверять, - шутила Анюта. - Я, разумеется, не приписываю одной себе этой находки, она принадлежит и вам. Тем не менее…

Но Дубенцов так был увлечен находкой, что не расслышал последней реплики Анюты.

Они собрали несколько образцов породы. Дубенцов сделал зарисовку в своем дневнике и отметку на топографической карте. Довольные найденным, молодые геологи поспешили в лагерь.

Черемховского еще не было здесь, он вернулся только в сумерки. Его сопровождал коллектор, нагруженный образцами. Выслушав Дубенцова, профессор оживленно произнес:

- Вне всякого сомнения, мы находимся в угленосном районе. Вот что удалось найти мне… - и он извлек из рюкзака несколько сильно разложившихся кусков каменного угля, уже потерявших блеск.

- Мы их нашли на речной косе. Где-то размывается месторождение…

Глава девятая

Странное поведение Мамыки. - Секрет Пахома Степановича. Злые духи обмануты. - По маршруту ороча. - Дикие кабаны. - Путь через марь. - Дискуссия продолжается. - Отряд лишается одной лошади. - Ночлег на болоте.

Мамыка окончательно поднялся на ноги через три дня после несчастного случая. Но он странно изменился: стал беспокойным, менее общительным, на лице его исчезла прежняя веселость. К реке он не подходил вовсе, поглядывая на нее лишь издали и искоса, и что-то бормотал про себя.

Получив заключение фельдшера, что проводник совсем, здоров, Черемховский на завтра назначил выход отряда в район угольной сопки. Под вечер он пригласил ороча в свою палатку.

- Завтра отправляемся дальше, товарищ Мамыка, - сказал профессор. - Как ваше самочувствие?

Ороч не отвечал. Молча и с ВИДИМЫМ волнением посасывал он свою неизменную трубку с ДЛИННЫМ медным мундштуком. Геологи недоуменно переглянулись.

- Вы, может быть, еще болеете? - допытывался Черемховский.

- Моя болей нету, - ответил безразличным тоном старый ороч, ни на кого не глядя.

- Ну, хорошо, - подумав, сказал Черемховский. - Идите отдыхайте.

Но Мамыка продолжал сидеть, словно сказанное не имело к нему никакого отношения. После длительного молчания он, наконец, рассеянно проронил:

- Моя нету сопка гляди. Сопка уходи другое место.

- Как это? Я не понимаю, - недоуменно произнес Черемховский. - Повторите, пожалуйста, что вы сказали, товарищ Мамыка?

- Моя тебе говори: сопка уходи другое место, нетерпеливо пояснил старый ороч. Как тебе нету понимай?

- Я тоже ничего не пойму, Федор Андреевич, - заметил Дубенцов.

- Надо искать эту сопку, товарищ Мамыка, - сказал профессор, начавший кое-что понимать в поведении старого ороча.

- Моя не могу ходи, - решительно сказал Мамыка, - моя ходи своя изба.

Попытка выяснять у Мамыки, почему он не желает идти дальше, ни к чему не привела. Пришлось пока отложить предполагаемый выход отряда.

Вечером, после ужина, начальник отряда пригласил в свою палатку Пахома Степановича и Дубенцова.

- Я позвал вас, друзья мои, - сказал он, - чтобы посоветоваться: что предпринять в связи с заявлением нашего проводника. Идти на поиски без него почти немыслимо. Он, как показалось мне, в большой обиде на нас за то, что не уберегли его. Может быть, нам втроем сходить к нему и попытаться уговорить?

- Однако я думаю, что он на вас не обижается, Федор Андреевич, - возразил Пахом Степанович.

- В чем же тогда дело?

- А в том, что он шибко перепугался.

- Но почему он отказывается повести нас к месторождению угля, когда, по его же словам, туда остался дневной переход? - спросил Черемховский.

- Потому и отказывается, что страх завладел им, - спокойно ответил Пахом Степанович. - Позвольте мне, Федор Андреевич, одному потолковать с Мамыкой. Я так думаю, польза будет от этого.

- Я был бы тебе премного благодарен, Пахом Степанович, - ухватился за мысль проводника профессор. - Побеседуй, дружище, ты лучше нас знаешь душу Мамыки, и тебе он, безусловно, скорее доверится.

Пахом Степанович пришел в палатку к Мамыке на следующий день утром, когда старый ороч был один. При этом он предупредил всех, чтобы никто не заходил туда, пока он будет беседовать с Мамыкой. Ороч приветливо встретил старого таежника. Они посидели молча друг против друга. Пахом Степанович хотел, чтобы Мамыка первым начал разговор, но тот сидел молча, неподвижно, без конца посасывал свою трубку.

Убедившись, что ему не дождаться от Мамыки первого слова, Пахом Степанович заговорил сам. Он обратился к орочу на ломаном русском языке, который показался старому таежнику наиболее подходящим в его хитроумном замысле.

- Я слышал, что ты, Мамыка, хочешь вернуться домой, - молвил он, как бы безучастно. - Федор Андреевич - его хороший человек - говори мне, что без Мамыки все люди не находи сопка. Его шибко горюй. И Дубенцов тоже ходи и горюй, его говори: обижаюсь на Мамыку: сам тони, а Мамыку спасай. Теперь Мамыка нету помогай Дубенцову… Анюта тоже горюй: почему Мамыка уходи, такой хороший человек…

Старый ороч помолчал, сердито сплюнул и вдруг сказал резко:

- Моя нету обижай их, ему все хороший люди… Пахом Степанович быстро наклонился к уху Мамыки и шепотом спросил:

- Твоя, однако, боюсь абмы?

Мамыка прислушался, тревожно огляделся по сторонам и тоже шепотом спросил:

- Тебе как могу узнавай?

- Моя видел, как Мамыка смотри река и маленько проси амба уходи тайга, - шептал на ухо орочу Пахом Степанович. - Моя хочу помогай тебе прогоняй амба. Какой место его живи?

- Ему живи глубокое место Удом и, - показал ороч в том направлении, где тонул. - Ему приходи сюда сопка, моя карауль. Ему хочу моя таскай - зачем моя води много люди тайга.

- Можно прогоняй его, - тоном знатока сказал Пахом Степанович. - Он шибко боюсь русский люди. Все люди стреляй речка, его испугается и убежит.

- Тебе хорошо говори - моя могу обмани его… Его надо пугай - стреляй бердана. Моя тебе скорей говори, куда ходи сопка. Тебе иди, моя оставайся.

Пахом Степанович внимательно выслушал ороча, одобрительно кивая головой.

Моя сейчас ходи попрошу люди, чтобы их стреляй в Удоми, - зашептал он, - а тебе тогда рассказывай мне, как находи сопка.

Старый таежник вышел из палатки ороча и явился с докладом к Черемховскому. Через несколько минут пять человек с заряженными ружьями, сдерживая смех, стояли на берегу Удом и.

Спустя некоторое время после того, как Пахом Степанович снова вошел в палатку ороча, загремели один за другим залпы. Лицо Мамыки посветлело; он оживился и скороговоркой стал объяснять старому таежнику, как найти заветное место.

- Тебе хорошо понимай? - то и дело переспрашивал он.

- Понимаю, понимаю, - утвердительно кивал головой Пахом Степанович, ловя каждое слово.

- Моя больше нету говори сопка. Тебе никому нельзя говори, что моя тебе сказал, - решительно закончил Мамыка; довольный удачным выходом из затруднительного положения, он как ни в чем не бывало стал спокойно раскуривать трубку.

Старого таежника с радостным возбуждением встретили в палатке Черемховского. Сам профессор долго тряс ему руку в знак благодарности.

- Отлично, отлично придумано! - восклицал он - Кто мог додуматься, что так просто можно выманить у Мамыки его тайну? Скажите, дружище, как вы смогли додуматься до этого?

- Мамыка шибко суеверный человек, - довольный объяснил Пахом Степанович, - он боится злых духов. Они якобы хотели украсть его и сначала утащили в реку, И я вспомнил тут про шаманов. Шаман, он придумывает заклинания и прогоняет злых духов то от больного, то от стойбища. А как он прогоняет? Бьет в бубен, кривляется - стало быть, злые духи боятся грохота, всяких гримас и страшных слов. Я и подумал: дай-ка предложу Мамыке прогнать их стрельбой, да еще из нескольких ружей. Мамыка хороший человек, но много в нем старой дури…

- Что ж, может быть, мы так сможем убедить его и к сопке пойти? - спросил Черемховский.

- Вряд ли, - отрицательно покачал головой Пахом Степанович. - Он думает, что злые духи улетели на время, а все-таки будут следить за ним. Как только он пойдет, мол, к сотке, так они все равно утащат его где-нибудь.

- Ну, прекрасно, - согласился Черемховский. - Я полагаю, мы теперь найдем месторождение и без Мамыки?

- Местность мне понятная, - подтвердил старый таежник.

Без промедления началась подготовка к завтрашнему Походу. Для этой цели была создана партия в составе девяти человек с пятью вьючными лошадьми. Ее возглавлял сам начальник отряда. В партию вошли Пахом Степанович, Дубенцов, Анюта, фельдшер, техник-геолог Стерлядников и трое рабочих. На берегу Уд ом и при Мамыке остались геолог Титлянов и трое рабочих с пятью лошадьми и основным и запасами провианта.

Партия изыскателей вышла в поход с рассветом. Путь ее по маршруту Мамыки пролегал сначала вдоль берега Удоми, где-то у небольшого ключа должен был отвернуть в сторону, пересечь лесной массив, большую болотистую марь и подняться на невысокое плато. В районе этого плато и должно было находиться месторождение угля.

Пробираться по пойме Удом и было крайне трудно. В половодье река затопляет эти места, и потому всюду на пути изыскателей вставали нагроможденные водой заломы из коряг и мусора. Во Множестве встречались протоки и рукава, которые переплетались сложными лабиринтами. Бесполезно было бы искать обход, поэтому караван преодолевал их вброд.

К счастью, путь вдоль Удоми оказался не очень длинным, и к полудню партия достигла того ключа о котором говорил Мамыка. Это был неширокий, но бурный ручей, ленящийся меж замшелых зеленых камней и сгнивших стволов деревьев, покрытых толстым слоем мха. Еще легче стало идти, когда караван вступил под сень кедрового и пихтового бора, почти лишенного всякого подлеска.

Вскоре начался легкий подъем, и по мере того, как изыскатели шли вперед, пейзаж стал меняться. Появились ильмы, бархатное дерево, потом пошел мелкий березняк с примесью низкорослого монгольского дуба. Дубки как-то по-новому украшали лес, придавая ему южную мягкость.

Но вот лес стал редеть и неожиданно оборвался. Впереди открылась унылая равнина с чахлыми деревцами лиственницы - то была болотистая марь, о которой говорил Мамыка. Она простиралась километра на три и кончалась у подножия невысокого темно-зеленого увала. Каравану предстояло пересечь эту марь, чтобы выйти к увалу. За ним должно было находиться плато.

- Кабаны! Кабаны! - внезапно крикнул Пахом Степанович и вскинул ружье. За ним сорвал с плеча карабин и Дубенцов.

Не более чем в ста метрах от истока ручья, на грани между марью и лесом, паслось небольшое стадо невысоких, но коренастых светло-серых животных. Услышав крик, свиньи вскинули морды, раздался тревожный храп, и стадо бешено помчалось в тайгу. Одновременно прогремели два выстрела. Еще не умолкло эхо, а кабанов уже и след простыл. В лесу только слышался удаляющийся треск веток. Дубенцов бросился туда, где паслись кабаны, но ничего, кроме смятой и перемешанной с грязью осоки и множества следов острых небольших копыт, не нашел. В глазах его, как видение, продолжало стоять стадо диких свиней: их короткие сильные туши, высоко вскинутые остромордые головы с маленькими настороженными ушами и обрывки травы на клыках…

Не находя себе успокоения Дубенцов зашел на несколько шагов в лес по следу стада и увидел на траве кровь. Капли ее тянулись цепочкой, идущей зигзагами, но дальше цепочка стала ровной, прыжки кабана становились длинными. Не оставалось сомнений, что раненый кабан ушел со стадом. Огорченный Дубенцов вернулся к каравану. Пахом Степанович, выслушав его, сказал:

- Этот зверь сильный - уйдет раненый и обязательно выживет. Ошибку мы сделали: никогда не надо в тайге выходить сразу на поляну или на марь. Летом в таких местах завсегда пасется какой-нибудь зверь. Можно сказать, по глупости упустили свинину…

Изыскатели решили до темноты выйти к подножию плато, поэтому отдых был недолгим.

С первых же шагов по мари всем стало понятно, что партия вступила на самый трудный участок пути. Внешне марь имела вид ровного зеленого ковра осоки, растущей красивыми отдельными веерообразными ручками. Создавалось впечатление, будто на огромном пространстве расставлено множество сосудов, в которые вставлено по букету осоки. Однако красота эта оказалась предательски обманчивой. «Сосуды» были не чем иным, как довольно высокими, в полметра от земли, кочками из туго переплетенных корневищ осоки и торфа. Под лесом кочек почти везде стояла вода, образуя скрытое зеленым ковром болото.

Грунт под кочками состоял из плотной глины, которая настолько была утрамбованной, что в ней не тонуло даже копыто лошади. Но часто встречались колдобины - ямы со следами сгнивших корневищ некогда стоявшего на этом месте дерева. Теперь тут образовались залитые водой углубления, подчас скрытые нависшей с кочек осокой.

У человека, много путешествовавшего по тайге, где часто встречаются мари, вырабатывается искусство ходьбы по таким кочкам. Вооружившись палкой, он опирается ею между кочками и ставит ногу в середину веера осоки - в центр кочки. При этом каждый шаг делается осмотрительно, с точным расчетом. Понятно, такая ходьба требует много времени и энергии, а главное - неусыпного внимания.

Таким умением владели Пахом Степанович, Дубенцов и отчасти профессор Черемховский. Для всех остальных, и особенно для животных, поход через марь вскоре превратился в сплошную пытку.

Вооруженные палками люди то и дело срывались с кочек, вылезали с мокрыми по колено ногами, пытались идти и вновь срывались и опять вылезали. Некоторые пробовали брести по воде, но и такой способ мало облегчал ходьбу - иногда невозможно было протиснуть ноги между кочками.

Особенно же страдали животные. Нагруженные тяжелыми вьюками, они медленно двигались, с трудом поднимая ноги, чтобы перешагивать через высокие кочки. Со стороны казалось, что они на брюхе ползут по зеленому ковру осоки и что у них вовсе нет ног. Иногда какая-нибудь лошадь падала. Для того чтобы поднять ее, приходилось снимать вьюки, а это еще больше задерживало караван.

Геологи продвигались вперед медленно, часто останавливались, чтобы передохнуть, и снова шли молча, стиснув зубы, изнемогая и обливаясь потом.

Анюта мужественно переносила трудности перехода через марь. Она не умела ходить по кочкам, поэтому Дубенцов счел своим долгом помогать девушке. Сначала он поддерживал ее под локоть, потом они взялись за руки.

Шагая с кочки, на кочку, Дубенцов своей палкой указывал девушке место, куда ставить ногу. Анюта оказалась сообразительной ученицей и все реже и реже срывалась с кочек.

Но уже через километр пути по мари она так выбилась из сил, что стала часто оступаться. Пятиминутные передышки уже не восстанавливали ее сил, а от длительных она отказалась, так как они уже много отстали от каравана. Да и солнце клонилось к закату, а пройдена была лишь треть пути.

Дубенцов, нагруженный рюкзаком и карабином, тоже сильно устал и; заглядевшись вперед, не заметил, как Анюта провалилась в колдобину, предательски скрытую высокой и густой осокой… Он помог ей вылезти, но,она всетаки изрядно выкупалась. Больше девушка уже не могла идти, не отдохнув как следует, и они присели на кочки.

- Вероятно, вы сейчас думаете, Виктор Иванович, отдышавшись, заговорила Анюта: - вот, мол, теперь убедилась, девонька, что тайга мало приспособлена для прогулок московских барышень. Но вы ошибаетесь даже теперь: у меня нет раскаяния. Вы улыбаетесь? Даю вам честное слово, я только сейчас шла и думала: трудно, ужасно трудно! И вдруг, допустим, мне скажут: хватит, дорогая, изнурять себя, вот тебе ковер-самолет, он доставит тебя прямо в Москву, на квартиру. Там ждет тебя горячая ванна, сухая, чистая одежда, вкусный обед. И отдых… И что же вы думаете! Меня это совсем не прельстило. И никакого другого желания у меня нет, кроме как идти и идти, чтобы достичь вон той темно-зеленой гряды. Вы мне верите?

- Конечно. Я сам часто испытываю подобное. Однако же остаюсь при своем убеждении, потому что считаю: вам гораздо труднее, чем мне, и для нас гораздо благоразумнее сидеть в лаборатории или, например, в палеонтологическом кабинете. Это ведь тоже работа геолога! Так нет же, вы обязательно рветесь туда, где впору только выносливому мужчине. И почему?

- Видимо, потому же, почему вы погнались за тигром, - улыбаясь, ответила Анюта - Кстати, я давно хотела вас спросить - Анюта почти в точности сформулировала тот вопрос, с которым шла к Дубенцову в памятный вечер их знакомства,

- И вот я тоже не пойму, - продолжала она, - из чего это рождается у вас: из благоразумия, настолько высокого, что я не способна постичь его, или из страсти к подвигу во имя самого подвига?

- Конечно же, из благоразумия, - живо и убежденно ответил Дубенцов, - из самого элементарного благоразумия, которое настолько понятно, что о нем и говорить нечего. Мне и в голову не приходило поступить иначе.

- Вот и прекрасно! Я точно так же не могла поступить иначе, как только так, как поступаю, - подхватила Анюта. - И когда вы осуждаете меня за это, я обижалось.

- Напрасно, возразил Дубенцов. - Я далек от мыслей, чтобы вам ничего не знать, кроме домашнего очага, упаси и помилуй! Но тайга есть тайга. Вы сами прекрасно теперь видите ее…

- Вижу - и нисколько не страшусь. Я гораздо сильнее, чем вы думаете.

Завидую вашему упорству, - примирительно улыбаясь, сказал Дубенцов. - Ну что ж, может быть, двинемся?

После отдыха они пошли быстрее. Сказывался опыт Анюты, накопленный после километрового пути по мари.

После очередного пятиминутного отдыха они нагнали караван.

Впереди еще оставалась добрая треть расстояния до зеленой гряды - около километра, а солнце неудержимо катилось к горизонту. На востоке начинал сгущаться темно-сиреневый сумрак вечера, побагровело над головой высокое небо. Над марью подымался холодный вечерний воздух. В эту минуту, когда изыскатели особенно спешили, чтобы засветло выйти из мари, между кочек упала одна из лошадей. Попытки поднять ее, не развьючивая, успеха не имели. Лошадь лишь тяжело кряхтела, а когда попробовали тащить ее, жалобно заржала. С нее быстро сняли вьюки, но и после этого она не могла подняться.

- Что случилось? - спрашивал Черемховский рабочих.

Уст ало положив голову на кочку, животное тяжело дышало и не двигалось. Пахом Степанович что-то соображал, осматривая лошадь, осторожно протиснул руку под ее. грудь.

- Так и есть! - с огорчением сказал он. - Сломала ногу, животина. Пропала теперь…

Пока занимались лошадью, солнце совсем скрылась за горизонтом, стали сгущаться сумерки, скрадывающие очертания дальних сопок. Все выжидающе смотрели на Черемховского.

- Развьючивайте лошадей, - распорядился он решительным голосом. - Будем здесь ночевать - А спать как же? - почти непроизвольно вырвалось у Анюты.

- Что будем делать с лошадью, Федор Андреевич? - одновременно задал вопрос Пахом Степанович.

- Спать будем на кочках, на другое не можем рассчитывать, - подумав, ответил Черемховский. А лошадь…

Что ж, дружище Пахом Степанович, животное придется пристрелить. Разумеется, решение варварское, но ничего иного придумать нельзя.

Он посмотрел на измученные лица окруживших его людей, глаза его подобрели, усы добродушно топорщились в усмешке.

- Эге-е, друзья мои, да я смотрю, вы совсем приуныли! - весело воскликнул он. - Не вешать голов, не нам унывать! Хуже бывает, и то русские люди выстаивают. Эка трудность - одну ночь провести без удобной постели.

Слова начальника отряда действительно вселили бодрость в людей. Закипела работа. Дубенцов с техником Стерлядниковым отправились к ближайшим чахлым лиственницам, чтобы принести веток, рабочие снимали вьюки с лошадей. Не успело стемнеть окончательно, как на мари уже возник бивуак. Рабочие принесли два целиком срубленных деревца, устроили достаточно удобный настил для ночлега. Задымил костер, и пламя его скоро осветило большой круг на мари.

- Однако, Федор Андреевич, я перевяжу ногу животине, - сказал Пахом Степанович, когда все собрались к костру в ожидании ужина. - Авось выходится, бедняга, корм и питье под ногами. …Утром, когда солнце поднялось над туманной грядой дальних сопок, караван снялся с ночлега. Лошади и люди, отдохнувшие за ночь, шли довольно быстро. В тишине утреннего воздуха сиротливо и жалобно ржала оставленная в кочках лошадь Одинокая, она стояла среди мари и, высоко вскинув голову, непонимающе глядела вслед уходящему каравану. Вот она попыталась идти на трех ногах. Сделает два-три прыжка и остановится, снова попрыгает и опять отдыхает…

- Эта выберется, истинное слово выберется, - радостно говорил Пахом Степанович, то и дело оглядываясь К десяти часам утра караван достиг подножия лесистой гряды. Все сразу вздохнули свободно, отовсюду посыпались шутки и смех.

А на мари продолжала прыгать оставленная людьми лошадь. Она медленно, но уверенно приближалась к лесу…

Глава десятая

Временный лагерь. - Поисковые маршруты, - Сборы. - Геологи уходят в сопки. - Находка группы Стерлядникова. - Где Дубенцов и Анюта?

Во второй половине дня геологи закончили подъем на вершину гряды, за которой оказалось плато. Взору людей открылась широкая панорама. Впереди во все стороны уходила равнина, поросшая редколесьем - березами и дубками. На востоке, километрах в десяти, грудились синие сопки. Они в несколько ярусов поднимались кверху, смешиваясь в хаотическое нагромождение камня и леса.

Караван шел вдоль плато и под вечер остановился километрах в пяти от подножия гор возле ручья. Черемховский принял решение разбить здесь временный лагерь, чтобы отсюда завтра начать поиски сопки, у которой уже однажды побывал Мамыка.

Пока партия устраивала лагерь, наступил вечер. Тем временем Черемховский разработал план геологического обследования района, раскинувшегося к востоку. Начальник отряда разделил партию геологов на три группы. Каждая группа должна была обследовать отведенный ей участок. В первую группу входил он сам и Пахом Степанович, во вторую - Дубенцов и Анюта, в третью - техникгеолог Стерлядников с коллектором.

- Я полагаю, дорогая, - сказал он Анюте, - что поход с Виктором Ивановичем, который так хорошо разбирается в геологии Сихотэ-Алиня, будет для тебя очень полезным. Больше прислушивайся к его замечаниям, они всегда дельны. К тому же, - улыбнулся профессор, - такая расстановка сил избавит тебя от излишней опеки отца, против которой ты так восстаешь!..

- Благодарю, папа, - ответила Анюта, - постараюсь выполнить твой совет.

Перед закатом солнца Черемховский пригласил геологов взглянуть на район предстоящих поискав. Взойдя на возвышенность, все замерли в восхищении. На востоке лежали красочные, ясно видимые высокие горы, сливавшиеся в непрерывную зубчатую цепь. Освещенные лучами заходящего солнца, верхушки сопок дальнего верхнего яруса казались сложенными из оранжевого хрусталя, одетого матовой прозрачной пеленой едва уловимой дымки.

Ниже оранжевый цвет тускнел и переходил в темнокрасный, похожий на остывающий накал железа. Еще ниже, у подножия всей цепи гор, разлилось море темносиреневого тумана. От этого вся громада гор казалась призрачной, невесомой и в то же время захватывающе грандиозной, величественной.

- Итак, приступим к делу, друзья, - нарушил молчание профессор. - Виктор Иванович и Анюта, прошу вашего внимания. Видите две маленькие сопочки, стоящие рядом у края и похожие одна на другую? Вон они, - указал Черемховский. - Назовем их Близнецами. Между ними начинается долина. Она упирается в высокую пологую сопку. Назовем ее Дальней. Вам даю задачу: обследовать Близнецов, пройти по долине к Дальней сопке и осмотреть ее от подножия до вершины. Люди вы молодые, энергии у вас достаточно, и, я полагаю, вам хватит на это двух суток.

Азимут туда - северо-восток, семьдесят градусов, на обратный путь, - вам, конечно, объяснять не надо, - югозапад двести пятьдесят градусов. От Близнецов к лагерю возвращайтесь только по той дороге, по которой пойдете туда. Уклоняться от заданного маршрута запрещаю.

Профессор сделал пометку в записной книжке и обратился к Стерлядникову:

- Теперь прошу вашего внимания, Василий Егорович.

Вон ту сопку, что граничит с Близнецами, правее их, назовем Кедровой. За нею как бы уступом возвышается вторая, такая же по форме, назовем ее Верхней. Ваша задача: идти прямо на Кедровую, тщательно обследовать ее. После этого пройти к Верхней и так же тщательно осмотреть ее со всех сторон. Ваш азимут туда - юго-восток сто двадцать градусов, на обратный путь - северо-запад триста градусов. Времени вам отпускается не более двух суток. Ну, а мы, любезный Пахом Степанович, погуляем с тобой, дружище, здесь, неподалеку, на правом фланге. Все ясно или имеются вопросы? Нет? Прекрасно. Прошу укладываться.

Выход назначаю на завтра, ровно в восемь утра.

До позднего вечера геологи упаковывали и укладывали продукты, боеприпасы и необходимые в геологическом маршруте предметы обихода, починяли одежду и обувь.

Каждый получил непромокаемые сумочки для неприкосновенного запаса. В снаряжение вошли также дождевики и палатки-накомарники, называемые иногда якутским хосом.

Такая палатка, рассчитанная на одного-двух человек, весьма удобна для путешествия в тайге. Шьется она обыкновенно из тонкой плотной материи и в развернутом виде имеет форму прямоугольного ящика, опрокинутого вверх дном. Весит она около килограмма и, будучи сложенной, умещается в кармане дождевика. К накомарнику полагается тент из бязи или другой легкой ткани. Останавливаясь на ночлег, таежник делает из прутьев четырехугольный каркас и натягивает на него палатку. Залезая под нее, он подвертывает под себя края полотнища и тем защищается от комаров и ночной росы. В случае дождя поверх палатки натягивается еще тент, и люди остаются сухими. В отряде Черемховского, кроме общих лагерных палаток, на всех имелись такие палатки-накомарники.

В общей сложности каждый отправляющийся в путь имел в своем рюкзаке груз в двенадцать килограммов. У Дубенцова сверх того был солидный запас патронов к карабину и полный набор геологических инструментов. Запас основных продуктов питания каждый имел на пять дней.

Такая на первый взгляд громоздкая экипировка геологов, отлучающихся всего лишь на двое суток, в точности соответствовала порядку, установленному Черемховским в отряде. Человек большого опыта, он знал цену мелочам.

Черемховский был известен среди геологов как смелый исследователь-изыскатель. Но мало кто знал, насколько заботливо и кропотливо готовился он обыкновенно к своим экспедициям. Вот и сейчас, снаряжая поисковые группы в неисследованный, неизвестный район, старый геолог не лег спать, пока не проверил все до мелочей у каждого уходящего завтра на поиск, пока не убедился, что все снаряжены добротно.

На рассвете лагерь ожил. Дымился костер, готовился сытный завтрак. Люди не спеша, тщательно обувались и одевались по-походному, примеривали к плечам ремни рюкзаков…

За завтраком Дубенцов попросил Пахома Степановича доверить ему Орлана.

- Замечательный помощник в тайге, - объяснил молодой геолог. - Мне хочется поднять где-нибудь кабарожку. Хорошее жаркое принесу…

- А за тигром гоняться не будешь? - с ласковой усмешкой спросил старый таежник. - Ну что ж, возьми. Собака уже привыкла к тебе. Только береги. Орлан, сам знаешь… За него мне и двух лошадей не надо.

Едва солнечные лучи побежали по березняку, вспыхивая искорками в каплях росы, геологи отправились в путь.

Первыми покинули лагерь Стерлядников с коллектором, вскоре после них тронулись Дубенцов и Анюта.

Черемховский, погрустнев, подошел к Дубенцову, пожал ему руку, поцеловал Анюту в щеку.

- Желаю вам полной удачи, дорогие мои, - сказал он, провожая их. - Внимательность и осмотрительность… Буду ждать вас с хорошими вестями…

Молодые геологи зашагали на восток, сопровождаемые веселым Орланом. И, глядя на них в эту минуту, кто мог бы предположить, что они уже не вернутся к этому лагерю!

Когда они скрылись в лесу, Черемховский весело обратился к проводнику:

- Теперь и наша очередь, любезный Пахом Степанович.

Они стали собираться.

- Посмотрел я сейчас вслед Виктору Ивановичу, - задумчиво говорил старый геолог, и приятно мне стало: хорошую смену мы себе подготовили! Столько в нем любви к своему делу, столько силы и упорства, что можно не сомневаться: такие ученики превзойдут своих учителей.

- Это ты правильно говоришь, Федор Андреевич, - философски согласился старый таежник. - Сметливый он парень и до чего же дотошный! Уж если захочет - из-под земли достанет, а найдет. Для таких тайга - мать родная…

Поздним вечером того же дня вернулись в лагерь Черемховский и Пахом Степанович. Поиски их оказались безрезультатными. Вечер был темный, небо сплошь обложили тяжелые мрачные тучи. По краям горизонта то в одной, то в другой стороне, особенно в горах, поблескивали отсветы молний. Тревожно и глухо гудел вдали гром.

А ночью начал моросить дождь. Скучный, однообразный шелест капель в ветвях и траве нагонял тоску. Дождь продолжался всю ночь и, то ослабевая, то усиливаясь, шел весь следующий день. Беспросветные тучи ползли низко над тайгой, скрывая вершины сопок.

- Однако, Федор Андреевич, погодка-то надолго испортилась, - говорил Пахом Степанович, следя за движением туч.

Незадолго до наступления сумерек в лагерь возвратились до нитки промокшие Стерлядников и коллектор. Их рюкзаки оказались до отказа наполненными образцами каменного угля.

- У Кедровой сопки нашли, - с сияющим лицом докладывал Черемховскому краснощекий и разгоряченный быстрой ходьбой Стерлядников. - В одном из распадков есть хорошие обнажения. На поверхность выходят три наклонных пласта.

При свете электрического фонарика профессор до поздней ночи изучал образцы угля и пород.

- Да, это третичные отложения, - заключил он. - Виктор Иванович был прав.

Находка Стерлядникова доставила много радости старому геологу, но его омрачала тревога за Дубенцова и Анюту - они все еще не возвратились.

Ночью продолжал моросить дождь, и по-прежнему над тайгой неслись стада темных лохматых туч. Черемховский не ложился спать. Он часто выходил из палатки и чутко прислушивался к звукам глухой ночи: не долетит ли из аспидной темноты говор, не раздастся ли вдали позывной выстрел. Но угрюмо и как-то немо гудела тайга, шумел в листьях нескончаемый, однообразный дождь. В конце концов старый геолог не вытерпел и попросил Пахома Степановича дать несколько выстрелов.

Старый таежник дважды разрядил в воздух свою берданку, но темная ночь ничем не ответила.

- Надо полагать, что они решили дождаться хорошей погоды - успокаивал себя профессор возвратясь в палатку.

Однако в эту ночь он спал едва ли более двух часов.

Он либо лежал с открытыми глазами, либо выходил из палатки и подолгу вслушивался в ночные звуки. С рассветом Черемховский разбудил Пахома Степановича и предупредил, чтобы тот готов был отправиться на поиски.

- Если к десяти часам утра они не вернутся, - мрачновато сказал он, - то нам с тобой, мой старый дружище, придется отправиться за ними самим.

Наступил и десятый час утра. Дубенцова и Анюты попрежнему не было. В начале одиннадцатого Черемховский и Пахом Степанович, закинув рюкзаки за спину, вышли к Дальней сопке.

Глава одиннадцатая

У сопок Близнецы. - По следу. - Остатки ночлега у подножия Дальней сопки. - Открытие Черемховского.

Подходя к Близнецам, Черемховский и Пахом Степанович встретили неширокий ручей и решили идти вдоль него. У входа в долину, где начинался крупный негустой лес, состоящий, из старых пихт, тополя и ясеня, Пахом Степанович шедший впереди, вдруг остановился.

- Поглядите-ка, Федор Андреевич, - сказал он.

- Костер?

У ручья под пихтой был виден выжженный круг, а в середине его - кучка золы, прибитая дождем.

- Вероятно, они здесь ночевали? - спросил Черемховский.

Пахом Степанович внимательно осмотрел место вокруг.

- Нет, они здесь в обеденное время были, - заключил он. - Палаток не ставили. Видать, что раньше дождя были: сидели вон на открытом месте. Должно быть, в полдень под тень прятались. Если бы в дождь, то обязательно под ветками бы устроились.

- А вот, кажется, и я нашел примету! -оживленно сказал Черемховский.

Он полез под низко нависающие ветки пихты и возле ее ствола, между корневищами, приподнял кусок березовой коры. Под корой оказалась аккуратно сложенная кучка образцов породы, обернутых пергаментом. На образцах - этикетки, заполненные надписями карандашом: «№8, биотитовый гранит, восточный склон правого Близнеца», и дата; «№14, кварц, жила на восточном обрыве левого Близнеца» - и так далее.

- Образцы собрали в первый, день работы, - объявил Черемховский. - Следовательно, на ночевку они ушли к Дальней сопке. Оттуда не возвращались, иначе бы забрали образцы.

Он аккуратно прикрыл образцы корой и на четвереньках выбрался из-под пихты.

- Что ж, отправимся и мы туда, Пахом Степанович,- предложил профессор. - Возможно, они там работают до сих пор.

Они двинулись в глубь долины, придерживаясь ручья.

На прибрежной гальке, замытой песком, старый таежник вскоре обнаружил два человеческих следа.

- По этому месту они прошли к Дальней сопке, - отметил он на ходу, - друг за другом шли…

С этой минуты Пахом Степанович уже больше не терял след Анюты и Дубенцова. След все время держался у ручья, потому что в стороны от него стояли густые заросли подлеска. На полпути к Дальней сопке стали попадаться вперемежку со старыми тополями могучие кедрывеликаны. Здесь оказалось много белок, которые то и дело со злым мурлыканьем кидались вверх по стволам кедров, звонко царапая коготками их кору. Путь преградил бурелом. След, тянувшийся все время по правому берегу ручья, перекинулся на левый, затем метров через двести снова вернулся на правый.

Спустя час, Черемховский и Пахом Степанович подошли к подножию Дальней сопки. В чаще трудно было ориентироваться, но по всем признакам это была Дальняя. Пахом Степанович указал на березы, с которых была свеже содрана кора.

- На ночлег кору заготавливали, - сказал он. - Тут надо искать их становище.

Они внимательно осмотрели местность и обнаружили остатки большого костра под ветвями старой ели.

- Вот тут они ночевали, - рассуждал таежник. - В дождь ночевали. Вот палки от палаток, а вот береста…

Ею они накрывали палатки.

У покинутого Дубенцовым и Анютой бивуака Черемховский и Пахом Степанович устроили кратковременный привал и пообедали. В лесу стало светлеть - погода прояснилась. В разрывах между тучами заголубело яркое небо, и вот уже солнечный свет прорвался в лесной, сумрак. Чаща наполнилась блеском солнечных лучей, вспыхивающих и переливающихся в капельках воды, оставшихся на листьях после дождя. Сразу хлынули волны теплого воздуха. Запели птицы.

После обеда Пахом Степанович принялся подробно рассматривать остатки бивуака Дубенцова и Анюты. Черемховский в тяжелом раздумье наблюдал за таежником, сидя возле остатков костра.

- Что же могло произойти с ними? - спрашивал он себя и не мог найти ответа.

- Не сходить ли нам на вершину сопки? - предложил он Пахому Степановичу.

Старый таежник долго не отвечал, и Черемховский снова повторил свое предложение.

- Однако, Федор Андреевич, нам нечего там делать, - сказал, наконец, Пахом Степанович. - Они, вишь, еще позавчера вернулись с сопки, а вчера утром совсем ушли отсюда.

- Как?! - еще более встревожился профессор. - Разве они пошли к лагерю? Но когда же? Не разминулись ли мы с ними?

- Не иначе, ушли обратно вчера утром, - повторил Пахом Степанович. - Поужинали и позавтракали в этом месте, а обедали уже где-то в другом… Золы-то, вишь, немного, даже ночью не жгли костра. Намаялись, должно, и крепко спали…

- Может быть, они пошли на другую сопку?

Пахом Степанович ничего не ответил. Молча продолжал он ходить вокруг, иногда наклонялся и подолгу всматривался в траву. Вот он все дальше и дальше стал отходить от бивуака, постоял там, вернулся.

- Так и есть, Федор Андреевич, они обратно пошли.

Тем путем вернулись, по которому шли сюда. Надо вести след.

- Нет ли каких признаков, Пахом Степанович, - спросил профессор, - которые бы указывали, что они могут вернуться сюда?

- Вроде бы не видать, - отрицательно покачал головой старый таежник. - Вон даже палки от палатки ПОвалены и береста раскидана под дождем. Нужно вести обратный след, я его вон там приметил, - указал Пахом Степанович. - Не будем отступаться от него, пока не узнаем, куда он уходит.

След повел их к ручью и затем потянулся по его берегу.

Но он не повторял в точности тот след, которым Дубенцов и Анюта шли от Близнецов к Дальней. Видно было, что молодые геологи ориентировались лишь по ручью. Недалеко от бурелома след свернул в чащу, где Пахом Степанович обнаружил на траве перья рябчика, потом обогнул бурелом, там снова виднелись перья рябчика. Только после этого след возвращался к ручью.

Во второй половине дня Черемховский и Пахом Степанович подошли к кедровому лесу, через который они уже пробирались, когда шли к Дальней. Старый таежник остановился. Он внимательно стал смотреть то прямо перед собой, то влево.

- Сбились, - решительно произнес он.

- Почему ты так думаешь, дружище? - встревожено спросил Черемховский;

- Два ключа тут сходятся, и долина тоже раздваивается, - говорил старый таежник. - Одна долина, вишь, уходят влево, к Близнецам, другая по правую сторону идет почти прямо от нас. Если бы они шли обратно по левую руку вдоль ключа, то пришли бы к Близнецам. А они, вишь, шли тут по правую руку и проглядели, что, не в ту долину угадали…

Черемховский внимательно осмотрел местность и убедился, что старый таежник был прав. Они находились на развилке долин, и развилку эту было трудно заметить среди зарослей. Правая долина была расположена как бы в продолжение той, которая вела от Дальней сопки, тогда как левая слегка уклонялась в сторону. Естественно, Дубенцов и Анюта пошли в правую долину, потому что на развилке создавалось впечатление, что именно она главная.

Профессор и проводник вопросительно посмотрели друг на друга.

- Будем искать, - решил Черемховский.

Пахом Степанович связал пучок травы, срубил и остругал шест. Соорудив вешку, он поставил ее на развилке ручья и двинулся дальше по следу.

Почти два часа шли они вдоль ручья по долине, уклонявшейся все более и более вправо, на северо-запад, потом и новее на север.

- Удивительно! - сокрушался старый геолог. - Я бы мог согласиться, что неопытный человек так слепо доверился здесь долине. Но ведь это же Виктор Иванович…

Как он мог не заметить, что долина повернула на север?!

- Тучи были низко, Федор Андреевич, - оправдывал Дубенцова Пахом Степанович, - солнца-то не видать было, вот, должно, и закружился…

- Но у него же компас! - сказал Черемховский, доставая из чехла собственный. Но, взглянув на компас, он остолбенел.

- Пардон! Долина действительно идет на запад! Что за обман зрения?

Здесь рос очень густой старый лес и. солнца не было видно совсем, поэтому Черемховский продолжал идти вперед, надеясь выбраться на полянку. При этом он не переставал внимательно следить за местностью.

И вот лес оборвался. Путники очутились у болотистой впадины с чахлыми, низкими деревцами. По краям впадины росла густая трава. Солнце ярко светило, склоняясь к западу.

- Тут они что-то выжидали, - сказал Пахом Степанович, показывая на примятую траву, - вишь, долго топтались на месте, кто-то сидел, видать, Анна Федоровна отдыхала…

Отсюда след повернул влево, на запад, но метрах в пятидесяти вдруг круто загнул вправо и продолжал идти снова на север.

- Произошло нечто весьма замечательное, Пахом Степанович, - говорил ученый, пока таежник просматривал след. - Виктор Иванович шел по компасу, который предательски обманул его.

- Что ж, компасу тоже, выходит, не всегда можно верить? - удивленно спросил Пахом Степанович.

- А вот слушайте. Пока они шли по долине - доверялись ей, а вышли на открытое место - и внутреннее чутье повернуло его на правильный путь, видите - след на запад? Но сверились по компасу, и смотри-ка, что получалось…

Он снял шляпу, положил ее на землю и на макушку тульи поместил горный компас.

- Взгляни-ка сюда, дружище Пахом Степанович.

Стрелка должна указывать нам Север. А что она указывает? Мы по солнцу можем ясно убедиться, что она указывает на восток. Но позавчера не было солнца и для них восток, согласно показаниям компаса, оказался севером.

Согласно тем же показаниям компаса, на севере должен быть запад. То есть, все на одну четверть круга переместилось вправо по часовой стрелке. В результате именно здесь, сверившись с компасом, Виктор Иванович, видимо, огорчился, что чутье его обмануло, и вынужден был положиться на компас, который вместо запада увел их на север.

Так они заблудились, - с глубоким вздохом закончил ученый.

- Почему же так получается в этом месте с компасом? - спросил помрачневший таежник.

- Магнитная аномалия, милейший Пахом Степанович! - с огорчением воскликнул профессор. Где-то, очевидно, в горах, в недрах образовался сильный магнитный центр в виде базальта или магнетита - магнитного железняка. Но утешать себя рано, ибо может оказаться, что мы имеем дело с простым базальтом - изверженной породой, содержащей обычно много магнетита.

- Что же теперь будем делать, Федор Андреевич? - спросил старый таежник, окончательно растерявшийся при столкновении с такими непонятными ему фактами.

Старый геолог долго сидел в тяжелом раздумье возле своей шляпы, на которой лежал горный компас. Он долго не отвечал. В лесу было жарко. Предвечерняя жара и душный воздух разморили профессора. Сказывалась, видимо, усталость от поисков. Наконец, тяжело дыша, он встал, убрал компас в футляр, надел шляпу, сделал несколько пометок в дневнике, спрятал тетрадь.

- Отправимся в лагерь, дружище Пахом Степанович, - сказал он, надевая рюкзак. - Там будет виднее, что предпринять…

Глава двенадцатая

План Черемховского. - Пахом Степанович готовится на поиски заблудившихся. - План срывается. - Жажда подвига. - Помощь орочей. - В Комсомольске-на-Амуре. - Самолет над лагерем.

Поздним вечером Черемховский и Пахом Степанович доплелись до лагеря усталые, удрученные. Тайная надежда старого геолога на то, что они застанут Дубенцова и Анюту возвратившимися в лагерь, не сбылась.

Еще в пути Черемховский на всякий случай разработал план действий и подробно обсудил его с Пахомом Степановичем. Согласно этому плану Пахом Степанович завтра же утром отправляется на поиски Дубенцова и Анюты по их следу. Старый таежник заверил начальника отряда, что до тех пор, пока они идут по земле, он выследит их, пусть потребуется уйти на край света.

Что же касается Черемховского, то он, в соответствии с этим планом, должен заняться изучением месторождения каменного угля и не сниматься с бивуака до тех пор, пока не придут Дубенцов и Анюта. Если же они не вернутся в ближайшие два-три дня, он пошлет рабочего в Комсомольск с просьбой выслать самолеты на поиски заблудившихся.

Однако последующие события, как увидит читатель, внесли серьезные поправки в проекты начальника отряда.

Поужинав и немного отдохнув, Черемховский и Пахом Степанович при свете костра принялись за подготовку к завтрашнему походу на розыски заблудившихся. Но скоро Черемховский занемог: видимо, простудился, посидев разгоряченным на сырой, прохладной земле во время поисков Дубенцова и Анюты. Дрожа от озноба и превозмогая боль в груди, старик ушел спать. К полуночи и Пахом Степанович управился. Он уложил все необходимое во вьючный мешок, осмотрел и починил одежду и обувь, почистил и смазал берданку. Он предупредил дежурного рабочего, чтобы к рассвету была накормлена и напоена лошадь, а сам, не раздеваясь, улегся спать.

С восходом солнца Пахом Степанович был уже на ногах. Черемховского нигде не было видно, и Пахом Степанович зашел в палатку начальника отряда, предполагая, что он еще спит. Нужно было попрощаться и получить последние напутствия.

Старый геолог не спал. Пахома Степановича поразил болезненный вид Черемховского. Глаза его были полузакрыты, голова вяло склонилась набок, сухие руки безвольно лежали поверх одеяла. Больной тяжело дышал.

- Что с тобой, Федор Андреевич? - старый таежник склонился над Черемховским.

- Не знаю, не знаю, дружище, - слабым голосом ответил профессор. - Жар у меня… Сильный жар… Трудно дышать…

Пахом Степанович немедленно разбудил фельдшера.

Явившись, Карамушкин немедленно поставил термометр и принялся ослушивать Черемховского. Термометр показал высокую температуру - около сорока градусов.

Карамушкин был вне себя: он опасался энцефалита - болезни, против которой тогда еще не существовало лекарств.

Узнав о несчастье, поднялся на ноги весь лагерь. Люди с тревогой ожидали, что скажет фельдшер.

- Похоже на воспаление легких, - проговорил Карамушкин, внимательно осмотрев Черемховского. - Только уж больно симптомы какие-то неопределенные…

Он хотел высказать подозрение на энцефалит, но промолчал, не желая расстраивать профессора и сеять панику в отряде. Но все-таки задал наводящий вопрос:

- Как руки и ноги, Федор Андреевич?

- Ничего, могу пока двигать, - понимающе ответил старый геолог.

- Чувствительность на концах пальцев сохраняется?

- Кажется, в полной степени…

- Тогда не похоже… - произнес фельдшер, не закончив мысль. - Тем не менее, состояние ваше, Федор Андреевич, я расцениваю тяжелым и даже опасным. Вас надо немедленно вывозить отсюда и класть в больницу.

- Не говорите пустяков, Карамушкин, - отмахнулся профессор. - Разве вы не знаете, что я не могу оставить экспедицию… в таком положении. Правительство разрешило, мечта всей моей жизни… И потом же ухватились, почти ухватились за месторождение магнитного железняка… - в полубреду закончил он.

Пахом Степанович вышел, незаметно позвав фельдшера после того, как тот дал больному лекарство.

- Не скрывай, паря, от меня, - сказал старый таежник, отведя фельдшера подальше от палатки, - заразный клещ укусил Федора Андреевича?

- Симптомов энцефалита нет, - развел руками фельдшер. - Потом же я все время применяю профилактику, сами знаете, так что не должно быть… Старый организм - вот с трудом и переносит болезнь. Полагаю, воспаление легких.

Сам вылечишь?.. - хмурясь, спросил Пахом Степанович.

- Не могу ручаться, дорогой. Сами знаете, не врач я, фельдшер только.

- Так-так… Стало быть, может умереть Федор Андреевич? - мужественно спросил старый таежник.

- Наперед не заглянешь, болезнь есть болезнь. А гут еще слабый, подорванный организм.

- Говоришь, обязательно в больницу?

- Совершенно обязательно! решительно ответил фельдшер. - И немедленно нужно везти,

- Ну, коли так, то собирай свои пожитки, - заключил таежник. - Повезете вдвоем с рабочим. Один будет верхом сидеть и держать его, другой поведет лошадь в поводу. Через марь не ходите, замучите его, обойдите слева.

Возле Удом и заберете Мамыку и скажите ему, что я просил его в одни сутки доставить Федора Андреевича из стойбища в Комсомольск на бату. Будете идти днем и ночью. Сутки вам до Удоми, там двое суток до стойбища и еще одни сутки до Комсомольска. Чтоб в четыре дня были в Комсомольске, - почти приказным тоном мрачно закончил Пахом Степанович. - Что случится - ты в ответе. Сам знаешь, кого везешь… Да еще просьба к тебе - письмишко запечатай да опусти в Комсомольске, хозяйке моей.

В письме, которое начиналось самыми нежными словами, таежник сообщал «хозяйке» о несчастьях, постигших отряд, предупреждал не ждать скоро. «А председателю Андрею Игнатычу скажи: пойду в зиму с бригадой белковать в верховья Зимина ключа, пущай завезет туда юколы и подремонтирует лабаз».

Распорядившись подготовить лучшую лошадь с седлом, Пахом Степанович зашел в палатку Черемховского, чтобы сообщить решение, принятое вместе с фельдшером.

Начальник отряда пытался возразить.

- Однако вот что, Федор Андреевич, - решительно заявил Пахом Степанович, - железо и уголь не убегут, а твоя жизнь дороже всего. Выздоровеешь, тогда исходи хоть всю тайгу. А за дочку и Виктора Ивановича не беспокойся: разыщу и приведу…

Черемховский не отвечал, но по всему видно было, что он соглашается с доводами старого друга.

Пока готовили лошадь, фельдшер поставил горчичники на грудь и шину больного. Температура у профессора поднялась еще выше. Черемховский начинал бредить. Он звал Анюту, предостерегая ее от каких-то ужасов, то и дело громко вскрикивал что-то по поводу магнитной аномалии, разговаривал с воображаемым Дубенцовым, упрекал его за оплошность.

По бред продолжался недолго. Когда сияли горчичники и стали одевать потеплее, чтобы сейчас же везти, Черемховский пришел в себя.

- Ах, как же некстати моя болезнь, - простонал он.

- Пахом Степанович, дорогой мой друг, ищи девочку мою, спасай… Не дай им обоим погибнуть…

Под красными, воспаленными веками Черемховского показались слезы.

- Виктору Ивановичу передайте, ежели… со мной что случится… ему я поручаю все… руководство поисками и… завещаю свои труды…

- Успокойся, Федор Андреевич, - непривычно мягким и ласковым голосом успокаивал его старый таежник.

- Мы еще походим с тобой по тайге и не одно месторождение отыщем. А Анюту и Виктора Ивановича я найду хоть на краю света, будь за это спокоен.

К палатке подвели оседланную лошадь.

- Ну, Федор Андреевич, на всякий случай, прощай, - приложился Пахом Степанович к лицу старого друга. - А я сейчас же отправлюсь своей дорогой…

Игнат Карамушкин давно жаждал подвига. Должно быть, эта жажда и привела его на Дальний Восток; повидимому, она и послала его в трудный поход с экспедицией. Но по-настоящему она пробудилась в нем после встречи отряда с Виктором Дубенцовым. Один Карамушкин знал, как он завидовал молодому геологу. Охота на тигра, спасение Мамыки - как хотелось Карамушкину, чтобы все это было сделано им!.. Конечно, этим Дубенцов и приманил на свою сторону Анюту - как не влюбиться девушке в такого героя! А что Карамушкин в сравнении с Дубенцовым? Так, жалкий лекарь, который к тому же не знает тайги, да еще мало образован. Но подождите, Карамушкин еще покажет себя! Он понимал, что подвиг не достигается одним лишь желанием, но он не подозревал, как много нужно для этого.

Готовясь к трудному пути, он бегал по бивуаку весь взъерошенный, потный. Он сам осмотрел лошадь, седло, приготовил микстуры, которые потребуются в пути, отложил и передал Стерлядникову лекарства, которые надо было оставить на бивуаке.

И вот сборы закончены.

- Будем двигаться так, - с видом распорядителя объяснял он рабочему, выделенному в помощь: - один в седле с больным, а другой будет вести лошадь в поводу, потом будем меняться. Понятно?

- Подождите, подождите, - остановил Карамушкина техник-геолог Стерлядников, когда фельдшер уже стал взбираться в седло. - А вы знаете, как нужно двигаться чтобы максимально сократить время в пути?

- Пойдем к Удом и, а там начинается тропа… Марь будем обходить с юга, как советует Пахом Степанович.

- Я не об этом говорю. Расчет времени в пути есть у вас?

- Какой расчет?

- Вот видите, а думаете быстро добраться до стойбища, - с укором сказал Стерлядников; он не ставил Карамушкина ни в грош и считал ошибкой поручение ему везти Черемховского в Комсомольск-на-Амуре. - Слушайте и запоминайте, - подчеркивая каждое слово, продолжал он. - Лошадь не механизм, а животное. Вы думаете, наверное, днем идти, а ночью спать? Ну вот, так вы за неделю не доберетесь. Вот вам режим движения: час двигаться, десять минут отдыхать. Через два часа тридцатиминутный привал, через шесть часов - двухчасовой привал. Никаких ночевок. Ночью тоже можно идти; для этого заготовьте с вечера десятка два факелов из березовой коры. Особенно там, за Удом и, где есть тропа. Овес лошади давайте на двухчасовом привале, да побольше. Вы меня поняли?

- Понял, - недовольно буркнул Карамушкин. - Давайте больного. …Медленно двигалась среди зарослей тайги странная процессия, состоящая из поводыря и двух всадников на лошади. В седле покачивался фельдшер, держа на руках закутанного в одеяло начальника отряда. Ветки хлестали, царапали всадников. Чтобы защитить больного и собственное лицо, Карамушкину почти все время приходилось сгибаться и принимать удары веток спиной. Один раз его так сильно царапнул по спине сук, что фельдшер едва не свалился с лошади вместе с больным. Он отделался лишь тем, что вся куртка на спине оказалась разодранной. После этого Черемховский потребовал, чтобы его оставили одного в седле. Теперь Карамушкин пошел сбоку, придерживая седока в седле.

Совет Пахома Степановича - не идти через болотистую марь, а обогнуть ее слева, с юга - оказался благоразумным: немногим более трех часов потребовалось на то, чтобы достичь дубняка, вместо почти целого дня, затраченного на путешествие по мари в прошлый раз. Правда, не обошлось и здесь без серьезных испытаний, сыпавшихся на голову Карамушкина.

На пути процессии встал бурелом, занявший довольно широкую падь.

Здесь когда-то прошел пожар. Огонь уничтожил весь подлесок и растительный слой. Но так как почти повсюду на Сихотэ-Алине корни деревьев не растут в глубь земли, а стелются горизонтально, потому что внизу - либо скальные породы, либо галечник, то все корневища обнажились и им теперь не за что было держаться. При первом же сильном ветре вся масса обгорелого леса повалилась. Вместо стволов вверх поднялись теперь корявые корневища, иногда с комьями земли, а иногда и со всей глиняной глыбой, которую обхватывали корни. Образовался невообразимый хаос из корневищ, острых веток, стволов. На первый взгляд казалось, что нечего и пытаться пройти сквозь этот хаос.

Но нашим путникам повезло: у входа в бурелом они увидели возле лужицы, образовавшейся на плотной глине, след трех сохатых. По-видимому, они пили здесь - два взрослых животных и один теленок. След от лужицы вел в гущу бурелома. Карамушкин пошел по следу и вскоре вернулся.

- Есть проход, - торжественно объявил он, вытирая пот с лица. - Правда, трудный, но пробраться можно.

Только на лошади ехать нельзя - за ствол можно зацепиться. Мы вас понесем, Федор Андреевич.

Никакие возражения старого геолога не остановили Карамушкина. Фельдшер и рабочий быстро срубили два шеста, привязали к ним дождевик и на эти импровизированные носилки уложили Черемховского. Почти целый час в муках они пробирались сквозь бурелом, придерживаясь следа сохатых. А когда бурелом оказался позади, они вскоре увидели ручей, неподалеку от которого в прошлый раз отряд встретился с кабанами.

Дав отдых лошади, покормив ее, путники двинулись вдоль ключа. Лес в этом месте был не так густ, а трава и подлесок почти и вовсе отсутствовали.

Но легкий путь продолжался недолго. Миновав покатый косогор, наши путешественники очутились в пойме Удоми. Но они не попали на след, который оставил отряд по пути на плато, и вскоре закружились в лабиринте бесчисленных проток, образовавшихся в широкой долине реки. Карамушкин не доверял рабочему и сам искал броды через протоки. Через каждый брод он вел лошадь в поводу, покрикивая на своего спутника, чтобы тот не замочил ноги больного. Измучившись вконец, весь мокрый, он часа через два нашел след отряда и отсюда уже не сбивался с него.

Незадолго до заката солнца путники достигли лагеря на устье Удоми. Черемховский сильно утомился и ослаб в дороге и сразу же уснул, как только внесли его в палатку. А Карамушкину и здесь некогда было отдыхать. Он сушил одежду, готовил крепкий чай с лимонником для больного, выбирал лучшую из имевшихся в лагере лошадь, проверял снаряжение…

Болезнь начальника отряда произвела удручающее впечатление на Мамыку, остававшегося до сих пор в лагере в ожидании удобного случая «обмануть» амбу и переправиться через Удоми. Теперь Мамыка предложил немедленно идти в стойбище.

Черемховского разбудили через два часа. Лежа в горчичниках, профессор давал последние указания геологу Титлянову, оставшемуся в лагере.

- Завтра утром сниметесь отсюда и пойдете к основному лагерю экспедиции, - говорил он слабым голосом.

- Поведет вас рабочий Скуратов, который сопровождал меня сюда. Там до возвращения Дубенцова будете руководить разведкой месторождения угля. Работайте спокойно.

Я, очевидно, скоро вернусь. Если что случится со мной, вы получите дополнительные указания… Вам все ясно?

- Все ясно, Федор Андреевич, - с готовностью отвечал Титлянов, высокий сухощавый человек. - Завтра с рассветом выйдем…

При свете факелов, большое количество которых было заготовлено из березовой коры еще засветло, Черемховский и сопровождавшие его фельдшер, Мамыка и рабочий удачно переправились через Удом и. Впереди шел Мамыка с высоко поднятым факелом. Свет факела выхватывал из темноты проплывающие призраками стволы деревьев, свисающие со всех сторон ветки, узкую тропу и выступающие на ней оголенные корневища. Свежая лошадь шла быстро, чуя, что возвращается к человеческому жилью.

Шли быстро еще и потому, что пламя факела хорошо освещало тропу. Фельдшер и рабочий время от времени менялись ролями: один вел лошадь, другой держал большого, и наоборот.

Июньская ночь коротка. Всего три остановки было делано под покровом темноты. И вот уже забрезжил рассвет.

С восходом солнца они сделали двухчасовую передышку на открытом песчаном берегу Хунгари. Карамушкин дал больному лекарства. Состояние Черемховского не улучшалось, но и не ухудшалось. Но даже в этом тяжелом состоянии он был неприхотлив, покорно выполнял все требования фельдшера: пил микстуры, терпеливо сидел в седле, покачиваясь и не издавая ни одного стона.

К счастью, погода все время держалась хорошая - теплая, без дождя и ветра.

Карамушкин вел лошадь и придерживал больного в седле. Впереди шел Мамыка с высоко поднятым факелом.

Люди отдыхали через каждый час по десять минут, а через каждые шесть часов устраивали двухчасовой привал. Благодаря строгому соблюдению такого режима они сохраняли собственные силы и силы лошади и продвигались, не снижая первоначального темпа.

В полдень на вторые сутки они миновали стойбищескит, а к исходу третьих суток, считая с момента выхода на плато, перед утренней зарей их встретил многоголосый собачий лай в большом стойбище орочей.

- Ну вот, Федор Андреевич, - бодро говорил фельдшер, раскутывая Черемховского, - самое трудное позади.

Теперь я так думаю, что ваше здоровье в безопасности. Откровенно сказать, сильно опасался я в первый день нашего похода. Думал, не выдержите такой тряски на лошади.

Оказывается, организм у вас прямо-таки железный.

Никогда еще Карамушкин не был так горд собой, как в эту минуту! И как ему хотелось, чтобы все это почувствовала и Анюта!..

- Вот и хорошо, - говорил пободревший профессор.

- Может быть, и не нужно будет ехать в Комсомольск.

- Что вы, что вы, Федор Андреевич, у вас еще и не развился как следует процесс воспаления. Возможно, и не разовьется, тогда уж дело другое, но болезнь может принять всякий оборот. Спешить нужно, спешить!

Черемховского поместили в школе, в комнате Вачи, девушка не отходила от больного, пока отдыхал фельдшер, - он ведь не спал и часа с тех пор, как вышли с плато.

Весть о том, что в Комсомольск срочно везут больного начальника экспедиции, взбудоражила все стойбище, еще до восхода солнца возле школы собрались все мужчины, стихийно возникло собрание. Обсуждали вопрос о том, как быстрее доставить ученого в Комсомольск, председатель местного Совета остановил свой выбор на Актынке Бокача - одном из самых лучших батчиков. Ему в помощники назначался Мамыка, отлично знавший фарватер Хунгари.

Помимо этого, был выделен запасный бат, на который назначались еще два ороча - оба хорошие батчики.

Баты отчалили от берега в половине восьмого утра, на переднем вместе с больным помещались фельдшер, Мамыка и Актынка, на заднем - двое орочей и рабочий, длинные, долбленные из цельного дерева, узкие лодки с лопатообразными носами, отвалив от берега, быстро помчались, подхваченные течением. Орочи, вооруженные длинными тонкими шестами, ловко управляли батами.

Они мчались весь день и всю ночь, освещая путь факелами из березовой коры. Карамушкин без конца восхищался уменьем Актынки проводить бат через пенистые перекаты или огромные водовороты у прибрежных скал. Бывали минуты, когда авария казалась неизбежной. Тогда фельдшер с замиранием сердца придвигался вплотную к изголовью Черемховского, охватывая руками его плечи, но проходили доли секунды, бат молниеносно разрезал стремнину потока и снова устремлялся в безопасное место, ничуть не нарушая равновесия. Ночью Актынка не доверял ни своему искусству, ни мигающему свету факелов. На бурных перекатах он подводил лодку к берегу, входил в воду по пояс или по грудь и руками проводил бат через опасное место.

Ровно через сутки после начала плавания по таежной реке перед батчиками открылась ровная и широкая гладь Амура. Позади лежало расстояние от стойбища более чем в двести пятьдесят километров. Но от устья Хунгари до Комсомольска еще оставалось добрых семьдесят километров.

Тут на помощь пришел почтовый глиссер, оказавшийся у ближайшего села. Через полтора часа он доставил больного к пристани Комсомольска-на-Амуре.

Хорошо отдохнувший за истекшие сутки, Черемховский почувствовал себя лучше. Прибытие в город еще больше подняло в нем бодрость духа, и профессор попросил раскутать его. Однако фельдшер категорически отказал ему в этом удовольствии. Вызвав скорую помощь, он доставил профессора в лучшую больницу города. И когда Черемховского внесли в палату, сияющий фельдшер сказал:

- Вот теперь я могу раскутать вас, Федор Андреевич.

- Дорогой мой, - тепло произнес Черемховский слабым голосом, - если мне доведется еще пожить и снова побывать в экспедиции, я этим обязан только вам и вашим славным спутникам.

- Я буду просить вас, Федор Андреевич, снова взять меня с собой… - смущенно попросил Карамушкин.

- Да, да, вы обнаружили хорошие способности, - уж совсем тихо сказал старый геолог. - Я непременно и с удовольствием возьму вас…

Почти сутки проспал Черемховский в чистой, светлой палате больницы. Процедуры и лекарства, принятые им сразу по приезде, дали хороший результат.

- А знаете, батенька, это вы спасли жизнь профессора, - говорил врач фельдшеру после осмотра Черемховского. - Удивляюс ь, знаете, вашей настойчивости. Выскочить из этакой глухомани в четыре дня с таким больным на руках - это не каждый сумеет.

- Моя роль, доктор, была более чем скромной, - отвечал фельдшер. - На моем месте каждый смог бы пройти быстро это расстояние. Дело в помощниках, в наших золотых советских людях. С ними никакие беды не страшны…

Почувствовав себя лучше, Черемховский попросил, чтобы к нему прислали Карамушкина. Впалые щеки и провалявшиеся глаза старого геолога указывали на то, сколько страданий испытал этот человек за пять дней болезни. Лицо его было озабоченным: он уже думал о делах отряда.

- Мне пока запрещают сноситься с отрядом, - сказал Черемховский, - поэтому прошу вас еще об одном: написать то, что я продиктую для начальника комплексной Приамурской экспедиции…

Отдыхая после каждой фразы, Черемховский доносил о результатах работы отряда, об исчезновении Дубенцова и Анюты, о мерах, принятых для их розыска, о магнитной аномалии… В заключение он просил выделить самолет для поисков заблудившихся. …Назавтра в полдень маленький самолет, принадлежащий комплексной Приамурской экспедиции, вылетел к лагерю. В задней кабине его виднелась длинная, нескладная фигура Карамушкина.

Часа через три благополучного лёта внизу показалось стойбище. Самолет сделал над ним круг. Внизу бегали и прыгали, махая руками, орочи. Но приземляться тут не было причины. Карамушкин хорошо ориентировался по местности. Он без труда угадал устье Удом и, хотя лагеря здесь уже не было. Марь, которую с трудом преодолевал караван, с самолета выглядела ковром, разрисованным мозаикой кочкарника.

Наконец впереди, на зеленом полотне редколесья, забелели палатки лагеря. Самолет стал кружить над ним, снижаясь с каждым кругом. Вот уже виден и котел над костром, и колья, поддерживающие палатки, а вон и лошадь с перевязанной ногой… А людей не видно. Ага, вон один!..

Фельдшер узнал в нем рабочего Скуратова. Тот машет руками, бросает вверх картуз.

Карамушкин выбросил вымпел с маленьким зонтомпарашютиком. Вымпел падает недалеко от палаток, и Скуратов мчится к нему. Самолет снова стал набирать высоту, делая круги над лагерем. Скуратов еще читает вымпел. Вот он замахал руками и стал указывать картузом в сторону сопок. Потом сообразил: схватил что-то у костра, бросился к крайней палатке. На ее белом полотнище появились крупные черные буквы, писанные углем: «Дубенцова нет.

Отряд на Кедровой сопке. Шурфы. Придут вечером…»

Самолет направился к Кедровой сопке и там сделал несколько кругов. Людей не сразу удалось разглядеть. В зарослях была обнаружена сначала белая лошадь, и уж потом неподалеку Карамушкин разглядел меж кустами нескольких человек. Они неистово махали руками, приставляли ладони рупором к губам и, видимо, что-то кричали. Пилот помахал им рукой, и самолет лег на обратный курс. Теперь он летел через тайгу, срезая большой угол, образуемый руслом Хунгари и прямой линией на Комсомольск.

Спустя четыре часа после посещения лагеря фельдшер докладывал начальнику комплексной Приамурской экспедиции о результатах полета. Он преднамеренно не пошел сразу к Черемховскому: ему хотелось, чтобы вместе с неприятной вестью профессор был бы проинформирован и о мерах по розыску заблудившихся.

Глава тринадцатая

По другую сторону Сихотэ-Алиня. - Страховые агенты. - Задание. - Главный резидент. - План действий.

Тем временем по другую сторону Сихотэ-Алиня, где пролегала морская граница между Советским государством и Японией, также происходили события, связанные с тайной Красного озера.

В конце июня с пароходом из Владивостока в Советскую гавань прибыли двое, назвавшиеся страховыми агентами. Представитель пограничных властей, ознакомившись с документами прибывших, не нашел оснований не доверять этим двоим, как и многим другим пассажирам, прибывшим в Советскую гавань по различным делам, и они затерялись в толпе на пристани.

В тот же вечер страховые агенты приступили к работе, обходя квартиры и заполняя страховые бланки. В квартире немолодого холостяка, работника судоверфи, один из пришедших, пожилой, грузноватый, с обрюзгшим лицом, стал объяснить хозяину значение страхования, а другой, помоложе, рыжий, с узким лицом и лукавыми глазами, внимательно осматривал обстановку и прислушивался к посторонним звукам. Потом он подал условный знак своему коллеге, и тот сказал:

- А теперь приступимте к делу, товарищ Ставрук…- Слово «товарищ» он выговорил с явной издевкой.

Хозяин квартиры слегка вздрогнул, встал. Он был высок, хмур, с маленькой круглой черной головой и богатырскими плечами,

- Не кажется ли вам, что вы ошибаетесь? - спросил он, подходя к окну и прикрывая занавеску.

- Нет, не кажется. Мы с вами знакомы по Амуру…

- Говорите задание и убирайтесь, - приглушенной скороговоркой произнес Ставрук. - Здесь опасно.

- Вас подозревают?

- Пока нет, но обстановка опасная…

- Не извольте беспокоиться, дорогой, наша организация наилучшим образом законспирирована. А чтобы не было лишних подозрений, у нас имеется ширма. - С этими словами он извлек из портфеля бутылку с водкой и поставил ее на стол.

- Организуйте что-нибудь съедобное, - продолжал обрюзглый, - объясним при необходимости, что встретились со старым приятелем.

Они отпили по глотку водки, и пожилой снова заговорил:

- Задание, которое я вам привез, наиболее ответственное из всех, до сих пор дававшихся вам. На днях вы получите вызов в Хабаровск на двухмесячные курсы плановиков. Но отправитесь не в Хабаровск, а в горы СихотэАлинь вот с этим молодым человеком, - и он указал на своего узколицего спутника. - С вами отправится еще одно лицо, которое будет начальником боевой группы. Возможно, будет проводник, ороч, если удастся отыскать его.

Тем временем узколицый почти не сидел на месте. Он то подходил к завешенному окну и через шелку посматривал на улицу, то шагал по комнате, сцепив за спиной руки. Когда обрюзглый, обратив внимание на его нервозность, предложил ему выпить, он залпом осушил чайную чашку и не стал закусывать.

Этот «страховой агент», носящий сейчас фамилию Храпова, был не кто иной, как один из участников похода с отцом Виктора Дубенцова - геологом Дубенцовым Иваном Филипповичем. Пятнадцать лет назад он выходил отсюда в составе геологической партии Дубенцова-отца на запад. Они втроем, сопровождаемые проводником орочем, пересекли Сихотэ-Алинь и по пути обнаружили большие залежи железной руды. Ороч вернулся с верховьев Ху нгари, Дубенцов же со своими спутниками достиг Амура. Там они были задержаны патрулем оккупационной японской армии.

Японцы пытались переманить на свою сторону русских геологов Дубенцова и Чумарина, вместе с которыми был и этот - топограф-практикант Петров, бывший тогда студентом Владивостокского политехнического института.

Им предложили вести японский топографический отряд к обнаруженному ими месторождению железа. Дубенцов и Чумарин категорически отказались. Петров согласился, но он был болен и двинуться в поход немедленно не мог. Оккупанты расстреляли Дубенцова и Чумарина, а Петрова вместе с захваченными материалами отправили в Японию.

Вскоре после того интервенты были выброшены с советского Дальнего Востока, и тайна месторождения железа осталась в их руках.

Весной этого года японские шпионы передали сообщение своим хозяевам о готовящейся экспедиции известного геолога Черемховского и о предполагаемом маршруте.

Вскоре после того главный резидент японской разведки на советском Дальнем Востоке и получил из Японии Петрова… Петров должен был пробраться к месторождению и помешать экспедиции Черемховского.

Именно эту задачу и ставил сейчас перед Ставруком обрюзглый.

- Каким образом мы должны это сделать? - глухо спросил Ставрук. - И что нам предпринимать, если экспедиция окажется у месторождения раньше нас?

- Вы располагаете надежным средством, - равнодушно ответил обрюзглый.

- То есть?

- Бактерии чумы и холеры… - тихо, но многозначительно сказал рыжий, носящий фамилию Храпова.

- Если экспедиция выйдет к месторождению раньше вас, вы свяжитесь с ней, - продолжал обрюзглый, - и объясните Черемховскому, что заблудились во время охоты. А потом ликвидируете экспедицию. Если экспедиция окажется многолюдной, тогда при первом же удобном случае вот этот молодой человек заразит пищу. Он имеет необходимые инструкции. Что не сделают бактерии - довершит оружие. От экспедиции Черемховского не должно остаться никаких следов. Она должна исчезнуть бесследно.

Есть ли вопросы?

- Какова гарантия, что мы найдем месторождение?

- У меня есть фамилия нашего бывшего проводника, ороча, - сказал рыжий, мигая лукавыми глазами, - вот она:

Соломдига. Я помню и его стойбище и завтра же отправлюсь туда для выяснения. Если же Соломдиги не окажется в живых, поведу я. Полагаю, что найду.

- Во сколько оценено задание?

- Лично вы получите на свои расходы пять тысяч,

- И это все? - с удивлением спросил Ставрук.

- При выполнении задания получите от меня еще двадцать пять тысяч. Вас это устраивает?

Ставрук поморщился:

- Что-то уж очень мало. Такое задание…

- Можете не беспокоиться. Вы же знаете, что за хорошо выполненную работу мы хорошо платим. После выполнения задания вы скрытно выйдете на Амур. На этот случай на вас уже заготовлены документы, с которыми вы прибудете в Хабаровск. …На следующий день Петров отправился в стойбище на поиски ороча Соломдиги, а официально - проводить страхование. Он вернулся в гостиницу поздним вечером.

- Ороч живет и здравствует, - докладывал Петров обрюзглому. - Он согласился быть моим проводником в отдаленные стойбища для страхования орочей.

Кроме обрюзглого, в номере был третий участник диверсионной группы - коренастый человек с квадратной, монгольского типа физиономией.

- Познакомьтесь, - сказал обрюзглый, - мой старый друг господин Судзуки, но вы называйте его корейским именем Ким До Бу. Под этим именем его должны знать Ставрук и ороч. Вы и Ставрук поступаете под его начальство.

- Как вы думаете заставить проводника вести нас к месторождению железа? - спросил японец на чистом русском языке.

- Я предлагаю вашему вниманию следующий план… - деловито заговорил Петров.

Судзуки, слушая Петрова, с удовлетворением кивал головой, а когда тот кончил, японец вопросительно взглянул на обрюзглого, как начальник на подчиненного, и спросил:

- Вместе разрабатывали план?

- Точно так, господин Судзуки.

Прошу вас организовать все так, чтобы послезавтра мы могли выйти. Еще раз тщательно проверьте, чтобы лошадь, оружие, провизия были в условном месте. С вами мы больше не встречаемся. С вами, - Обратился он к Петрову, - встречаемся через двое суток.

Глава четырнадцатая

Разговор в тайге. - Соломдига припоминает старых знакомых, - Двое с лошадью. - Проводники к Сыгдзы-му. - Диверсанты обманывают Соломдигу. - Катастрофа на переправе. - Голодный паек. - Вор. - Попытка Соломдиги к бегству.

Соломдига и рыжий вышли из стойбища с рассветом.

До ближайшего стойбища предстоял напряженный двухдневный переход, поэтому Соломдига торопил своего спутника.

Они ушли достаточно далеко, когда носящий фамилию Храпова сказал Соломдиге:

- Мне кажется, мы с тобой когда-то встречались, любезный…

Соломдига не сразу понял. Он повернул свое бронзовое круглое лицо в сторону рыжего и с недоумением улыбнулся. Веселый по натуре человек, Соломдига принял слова своего спутника за шутку.

- Ты не понял меня? - спросил рыжий.

- Моя мало-мало худо понимай русский, - извинительно улыбнулся ороч.

- Ты не знал меня раньше? Давно, пятнадцать лет назад, не знал? Меня, меня? - тыкал он себя пальцем в грудь.

Поняв, что «страховой агент» говорит серьезно, Соломдига подумал, что-то припоминая.

- Моя думай, однако, - заговорил он, - тебе маломало знакомый есть. Партизаны, однако, ходи?

- Правильно, правильно, вот и вспомнил! - воскликнул рыжий. - Мы к партизанам уходили на Амур, а ты нас вел через Сихотэ-Алинь, помнишь?

- Моя теперь хорошо помни тебе, - оживился Соломдига - Дубенцов начальник, компания ходи Сыгдзы-му.

Дубенцов находи много железа! Где его теперь живи? Как тебе фамилия?

Рыжий хотел было ответить, но ороч, опередив его, воскликнул:

- Моя помни, помни теперь - Петров! Тебе тогда учись школа Владивосток, компания Дубенцов ходи, маломало работай.

Распутывая в памяти нить давно минувших событий, Соломдига не подозревал, что тем самым он окончательно закрывает себе путь обратно, в родное стойбище.

Под вечер впереди на тропе послышался лай собаки.

- Однако, люди есть там, - сказал ороч, всматриваясь в сумрак леса и прислушиваясь.

Когда спустились по откосу в темный распадок, увидели там навьюченную лошадь и двух неизвестных в дождевиках и проолифенных зюйдвестках. Лошадь паслась в густом пырее, люди сидели у ручья, курили. Рядом с ними лежали три винчестера.

- Здравствуйте, добрые люди,- произнес Петров. - Далече ли путь держите?

Судзуки и Ставрук, - это были они, - с радушием встретили подошедших.

- Уж так далеко держим путь, что и сами толком не знаем, куда, - смеясь, сказал Судзуки. - Присаживайтесь, товарищи, отдохните в нашей компании.

Петров, а за ним и Соломдига, сбросили свои рюкзаки, присели на камнях у ручья. При этом Петров, присаживаясь рядом со Ставруком и Судзуки, шепнул, чтобы его теперь называли только Петровым.

- Вот, отстали от экспедиции, - мрачно заговорил Ставрук, гася в ручье папиросу. - Должна бы идти по этой тропе, а следов не видать.

- Это что же за экспедиция? - спросил Петров, подмигнув при этом Ставруку.

- Геолог есть такой - Дубенцов, может, слыхали?

- Моя хорошо ему знакомый! - воскликнул Соломдига, пришедший в большое возбуждение.

Он и Петров наперебой стали вспоминать и рассказывать о том, как пятнадцать лет назад они вместе с Дубенцовым пересекали Сихотэ-Алинь, какие приключения встречали на пути, как Дубенцов нашел месторождение железа.

- К этому-то месторождению и идет теперь наша экспедиция, - объяснил Судзуки, выслушав Соломдигу и Петрова. - А вот мы отстали от нее и теперь решительно не знаем, где искать Дубенцова.

Соломдига с жаром начал рассказывать, каким путем можно пройти к Сыгдзы-му, но ни Судзуки, ни Ставрук никак не могли понять то, что он говорил.

- Сколько дней идти туда? - спросил Ставрук.

- Моя думай, двадцать дней, - предположил Соломдига.

- Эге-е! - воскликнул Ставрук. - Конечно же, мы никогда так не найдем свою экспедицию, только хуже заплутаемся.

- А послушайте-ка, добрые люди! - воскликнул Судзуки. - Раз вы хорошо знаете, куда путь, и раз дело у вас не ахти как срочное, то не возьметесь ли вы провести нас туда? Предлагаю вам по десять тысяч!

Петров стал отпираться, внимательно следя при этом за Соломдигой, который начинал колебаться. И когда диверсант убедился, что ороч готов предложить свои услуги, он сказал:

- Э-э, да где наша не пропадала! Повидаем Дубенцова, поохотимся возле озера, там много изюбря… Я согласен!

Этого, кажется, Соломдига и ждал. Он тоже решительно заявил о своем желании еще раз повидать Дубенцова и побывать у Сыгдзы-му. В попутном стойбище он предупредит, чтобы передали домой о его походе к Сыгдзы-му, Тут же было оформлено на бумаге трудовое соглашение, скрепленное подписями обеих сторон, и был выдан на руки аванс в половинном размере. Они заночевали здесь же, в распадке, а с рассветом тронулись в далекий путь.

- Пока что можно позавидовать нашему везению, - говорил Судзуки Петрову, идя рядом с ним позади лошади.

- Но у меня вызывает опасение стойбище. По словам проводника, мы прибудем туда вечером, значит, в стойбище будет ночлег. Боюсь, что туземец разболтается со своими единоплеменниками и начнет вдаваться в опасные для нас подробности. Надо как-то избежать такой возможности.

- Это нетрудно сделать, господин начальник, - вполголоса отвечал Петров. - Мы сделаем так, чтобы не дойти к вечеру до стойбища. Заночуем в тайге, а завтра днем всего на несколько минут задержимся в стойбище, для того чтобы проводник сделал свои поручения.

- Вы подали дельную мысль, - согласился старый шпион. - Нужно придумать убедительную причину задержки. Может быть, вам или мне самому симулировать какую-нибудь болезнь? Ну, например, вывих ноги или боль в желудке, не позволяющую идти.

- При этом не следует забывать, господин начальник, - заметил диверсант, - что мы должны делать все, чтобы вообще не вызывать подозрений у нашего проводника. Не нужно представлять его себе ничего не понимающим. Всякую фальшь это дитя природы улавливает лучше, чем мы, люди цивилизации.

- Что же вы предлагаете?

Некоторое время Петров шел молча, что-то обдумывая.

- Есть вариант, - наконец молвил он. - Поскольку вы в представлении проводника геологи, то не плохо бы покопаться в земле в поисках, например, какого-нибудь молибдена или бокситовой глины.

В четвертом часу пополудни Судзуки мастерски разыграл находку «бокситовой глины», остановившись у выхода самой обыкновенной глины. Он принялся копать шурф, и так как лопата была только одна, то они работали попеременно дотемна. Соломдига, все время торопивший их, в конце концов должен был смириться с тем, что здесь нужно устраивать ночлег, и стал разводить костер.

- До стойбища мало-мало осталось ходи, - с тихим сожалением говорил он, - однако пять километров…

Назавтра они встали с рассветом и на восходе солнца были уже в стойбище. Население стойбища еще спало, только кое-где у летних очагов показывались женщины.

Судзуки дал Соломдиге времени ровно столько, сколько нужно, чтобы сказать пять слов. Бедный ороч не обмолвился даже ни единым лишним словом со своим приятелем, к которому заглянул на минуту. Не останавливаясь, диверсанты быстро проследовали через спящее стойбище, сопровождаемые дружным лаем собак.

От стойбища путь лежал по охотничьей тропе, на которой больше уже не было жилья. Но и она лишь два дня вела в нужном направлении, а затем свернула в сторону.

Началось трудное путешествие по бездорожью, сквозь густые заросли, по приметам, знакомым лишь Соломдиге да отчасти бывшему топографу-практиканту Петрову.

Горы в этих местах небольшие, но к морю сбегают очень круто. Один подъем сменяется другим, распадки упираются в высокие осыпи, непрерывных долин почти нет. Плохое знание правил навьючивания лошади, безжалостное обращение с животным, которому не давали достаточного отдыха, торопливость при спусках по крутым склонам - все это привело к тому, что седло истерло спину лошади до крови. Образовался нарыв. На одной из остановок обнаружилось, что нарыв прорвался и на его месте открылась рана.

- Худо, однако, - говорил Соломдига, недовольный отношением спутников к лошади, - ему могу пропади…

- Что же ты предлагаешь? - опросил Судзуки.

- Таскай люди сумка, лошадь надо мало-мало отдыхай.

- Еще чего недоставало! - воскликнул всем и всегда недовольный Ставрук. - Я должен работать вместо лошади! Лучше тогда пристрелить ее к чертям!

- Зачем стреляй?! - рассердился Соломдига. - Мало-мало лечи, и его опять работай. Тебе худой человек.

- Ну, ты, дикарь, что орешь на меня! - гаркнул Ставрук.

- Послушайте!.. - с ненавистью прошипел жестким голосом Судзуки и деспотически посмотрел на Ставрука.

- Груз распределим между собой, лошадь будем лечить.

Гибель лошади может нам слишком дорого обойтись.

После первого же дня похода с тяжелым грузом за плечами диверсанты стали молчаливыми, раздражительными, мрачными. Ссоры вспыхивали поминутно и по самым пустяковым причинам: то кто-то из передних не предупредил, отпустив согнутую в дугу ветку, и она хлестко стеганула по лицу идущего следом; то медленно закипает чай; то задний свалил камешек на крутом спуске, и он стукнул по ногам идущего впереди…

Наибольшую нетерпимость проявлял Ставрук. Его недовольство своим положением, видимо, вызывалось еще и тем, что почти с первого дня Судзуки стал обращаться с ним, как с чернорабочим, тогда как с Петровым они образовали как бы своего рода аристократическую касту: подолгу разговаривали на японском языке о чем-то своем, иногда смеялись, не посвящая в смешное Ставрука, вызывая у него подозрение, что предметом смеха является он сам, и - что особенно возмущало Ставрука - за завтраком и ужином Судзуки клал в свою кружку и в кружку Петрова больше какао, чем в посудины Ставрука и Соломдиги.

Однако главные испытания были впереди. На второй или на третий день после того, как рана на спине лошади поджила и животное вновь навьючили, диверсанты спустились в глубокую долину и остановились у небольшой речки, преградившей путь. Речка, хотя и небольшая, была очень бурной и глубокой.

Несмотря на советы Соломдиги - всем переправляться вброд, а лошадь вести в поводу, Судзуки сделал посвоему. Он велел Ставруку и Соломдиге отправляться вброд, а сам сел на лошадь и позади себя усадил Петрова.

- Своей тяжестью мы будем помогать устойчивости лошади на сильном течении, - пояснил он.

Раздевшись, Ставрук и Соломдига с трудом перебрели речку. По их следу пустил лошадь и японец. Едва она сделала три-четыре шага от берега, как вода перелилась ей через спину. Все видели, что назревает катастрофа: вьюки залило водой, лошадь все более погружается, а седоки в панике ухватились за гриву, всей тяжестью опрокинувшись на шею лошади.

- Слезай, слезай вода! - кричал с того берега Соломдига.

- Да прыгайте же, черт вас побери! - горланил Ставрук. - Вы же топите лошадь и все имущество!

Но растерявшиеся седоки не успели ничего сделать.

Течением подбило ноги лошади, она попыталась плыть, но груз задавил ее, и она ушла под воду. Судзуки и Петров с перекошенными от ужаса лицами бросились вплавь и вскоре встали на ноги. Тем временем течение закрутило и потащило лошадь. Она, видимо, зачерпнула ушами воду и вскоре прекратила борьбу. К счастью, река неподалеку делала крутой поворот, и там труп лошади вместе с грузом подбило под корягу.

Ставрук и Соломдига кинулись туда, чтобы спасти хоть часть вьюков. По корягам они добрались до трупа лошади и попытались вытащить его из корневищ. Им это не удалось.

Ставрук хотел было заставить Соломдигу спуститься в воду и отстегнуть вьючное седло, но проводник наотрез отказался: он не умел плавать. Подоспевший Судзуки приказал самому Ставруку выполнить эту работу. Тот, безобразно ругаясь, проклиная всех и вся, спустился в воду и после больших хлопот отстегнул подпруги. Но лошадь придавила вьюки. Подав конец подпруги Соломдиге и Петрову, сидящим на корягах, он попросил у ороча большой охотничий нож и стал потрошить лошадь, чтобы по частям стащить ее с вьюка. Вскоре вьюки освободились, и их выволокли на берег.

Несколько минут все отдыхали, не обмолвившись ни словом. Наконец Судзуки приказал разобрать сумы и осмотреть содержимое. Там все было перемочено. Прежде чем двигаться дальше, решено было все просушить и отсортировать.

К вечеру эта работа была кончена. Выяснилось, что путешественники лишились большей половины сахара, соли, почти всего хлеба, превратившегося в гущу. Уцелели лишь галеты в двух ведерных банках, сгущенное молоко и мясные консервы. Две банки, обернутые клеенкой и прорезиненной материей, при Соломдиге не открывали - там были гранаты. С ними ушел Петров за поворот реки. Через час оттуда донесся глухой взрыв, происшедший в воде.

Вскоре явился Петров. - Все в порядке, - доложил он Судзуки. Вечером Судзуки объявил, что вводится строгое нормирование продуктов, особенно галет и сахара. Впереди, по подсчетам Соломдиги, оставался путь в двенадцать- тринадцать дней. Из расчета этого времени и была распределена посуточно половина продовольствия. Вторую половину Судзуки объявил неприкосновенным запасом.

С гибелью лошади ноша на плечах каждого увеличилась, и это еще более обострило отношения между диверсантами, в частности между Ставруком и Петровым.

Они без конца ссорились, и с каждым днем ненависть между ними накалялась. Но Петрова поддерживал во всем Судзуки, и злоба Ставрука была бессильной. Однако скоро Ставрук получил счастливую возможность уронить в глазах Судзуки авторитет Петрова.

Он стал подозревать, что Петров ворует галеты. Однажды он увидел, как тот, нарочно отстав, торопливо жует галету; в другой раз он заметил на губах Петрова крошки после того, как тот сходил в кусты. Ставрук решил подкараулить и поймать вора.

Сдав ночью дежурство Петрову у костра, он улегся и сделал вид, что уснул. Между тем сквозь смеженные веки он наблюдал за Петровым. Прошло около часа времени.

Наконец Ставрук увидел: Петров бесшумно придвинулся к сумке и стал горстями накладывать галеты себе за пазуху.

- Это еще что такое? - торжествующе, с издевкой гаркнул Ставрук. - Воруете, господин Петров?

Диверсант, как ужаленный, отскочил от сумы. Его лукавые глазки замигали.

- Я укладываю имущество, чтобы удобнее лежало…

- А-а, имущество укладываешь? За пазуху?

- Вы что, вы что кричите на меня? - залепетал он.

От шума проснулись Судзуки и Соломдига. Ставрук, смакуя каждую деталь, подробно рассказал, как все было. Он умолк, и у костра наступила тишина, которая бывает перед бурей. Но бури не произошло. Судзуки спокойно приказал Петрову вернуть галеты.

- У нас в Японии, вы же это знаете, - Судзуки жестко посмотрел на вора, - за это рубят правую руку. Постыдились бы, ведь вы цивилизованный человек! - тихо закончил он, укладываясь спать.

Укрывшись одеялом с головой, он долго молчал, и казалось, уже уснул, как вдруг глухо сказал:

- Если еще повторится нечто подобное, с кем бы это ни случилось, виновный не проживет и часа…

Ничего более не сказав, он уснул.

После этого случая разобщенность между диверсантами перешла в глухую вражду. Но открытых ссор между Ставруком и Петровым не стало - Судзуки запретил их.

Но особенно подозрительные перемены произошли в поведении проводника. В первые дни похода он открыто высказывал свое недовольство, когда наблюдал какоенибудь безобразие со стороны «геологов». Затем он ограничивался лишь советами, но по-прежнему был словоохотлив, любил шутить, часто смеялся. Теперь же он выглядел больным, был мрачным, раздражительным.

Как-то вечером его не стало у костра. Сию же минуту исчез и Судзуки. Японец следил за орочем, и не напрасно:

Соломдига, делая вид, что ищет ягоды, все больше удалялся от стоянки. Время от времени он озирался по сторонам, не замечая Судзуки, зорко наблюдавшего за ним. Вот ороч спустился в распадок и быстро пошел прочь от бивуака. Но у выхода из распадка неожиданно столкнулся с Судзуки.

- Ягоды нет, - сказал японец, держа руку в правом кармане.

- Моя, однако, тоже не находи ягода, - ответил растерявшийся Соломдига, подозрительно метнув глаза на правую руку японца.

- Ружье давай мне, - распорядился Судзуки, заметив, что ороч сжимает ремень берданки, закинутой за плечо. Не вынимая правой руки из кармана, японец подошел к Соломдиге и снял с его плеча ружье.

- Теперь твоя иди вперед, моя пойдет следом, - приказал Судзуки, и они двинулись к бивуаку.

У костра не сразу догадались, что произошло. Только когда ороч опустился к огню, Судзуки сказал:

- Давай-ка твой нож, моя хочу его смотри. Соломдига повиновался беспрекословно.

- Пытался уйти? - первым понял происходящее Петров.

- Да, ягоду пошел собирать…

- Значит, догадался, с кем имеет дело? - вполголоса спросил Ставрук.

Вместо ответа Судзуки разрядил ружье Соломдиги и ушел в лес. Минут через десять он вернулся без ружья.

- Закинули? - спросил Петров.

- Да, пускай теперь попробует найти, - злорадно усмехнулся японец. - На ночь связывать руки и ноги.

Днем ни на минуту не оставлять без охраны.

Обращаясь к проводнику, он объяснил:

- Следующий раз попробуешь бежать, - отрезай тебе левое ухо, - он провел рукой у левого уха. - Если же через десять дней не приведешь нас к Сыгдзы-му, сделаем тебе такой, - при этих словах он взял полено и показал, как перебьет ему кости рук и ног. - Помирай тебе нету, но и ходи нету. Наша бросай тебя тайга, где много муравьи.

Их кушай тебя.

Ороч с ужасом посмотрел на японца и заплакал.

- Ваша люди советский нету, - только и мог произнести он и, покачиваясь, стал стонать и бормотать что-то про себя на своем языке.

Часть вторая

ВЛАСТЬ ДЕБРЕЙ

Глава первая

Пахом Степанович покидает лагерь. - Глухая долина. - Каменный рябчик. - Ночная тревога. - Рысь. - Затесы на дереве. - Письмо.

Пахом Степанович отправился на поиски Дубенцова и Анюты сразу же после того, как снарядил Черемховского в больницу. Распрощавшись с теми немногими, кто оставался теперь в опустевшем лагере на плато, он накинул на руку повод лошади и двинулся на восток, к Близнецам.

От Близнецов он прибыл к развилке долины, где была оставлена веха, и теперь пошел по следу, проделанному им и Черемховским вчера. В десятом часу утра он достиг болотистой впадины, где вчера профессор обнаружил магнитную аномалию. Здесь он расседлал мерина и принялся готовить себе завтрак, чтобы подкрепиться перед началом трудной работы следопыта.

За долгие годы скитаний по тайге у Пахома Степановича не только выработалась привычка вести себя в глухом лесу, как в собственном доме, но и накопился опыт все делать четко, без лишних движений, без лишней затраты времени и труда. Он знал, где искать воду, каким пользоваться топливом, чтобы скорее сварить пищу, где ставить бивуак в зависимости от погоды и времени дня. Тайга для него не была загадкой - наоборот, она была для него открытой книгой, которую он умел мастерски читать.

Из этого глубокого знания таежной жизни у него и складывалось мастерство следопыта. Трудно было бы уложить в какие-то конкретные правила то, что составляло это мастерство.

Он искал след человека или зверя в дремучем лесу иногда по еле заметным бороздкам в траве, по вмятинам в трухлявом валежнике, иногда обращал внимание на свежесломанную или неестественно повернутую веточку или листок. Он обладал каким-то внутренним чутьем, знанием множества почти неуловимых примет, умением строить догадки, предположения, которые, как правило, оправдывались. Это было искусство, и в этом искусстве он почти не имел себе равных.

Позавтракав и отдохнув, Пахом Степанович повел след Дубенцова и Анюты. Уже на первом километре их след потерялся на каменной осыпи, вдоль подножия сопки, где прошли заблудившиеся. Пахом Степанович не остановился, а пошел через осыпь наугад, уверенный, что Дубенцов и Анюта прошли именно здесь, а не в ином месте. Миновав осыпь, он долго искал след, ползал на коленях, и, наконец, найдя его, больше уже не терял до вечера.

Вечер застал Пахома Степановича в глубокой узкой долине, глухой и мрачной, как подземелье. По дну ее струился маленький ручей. Таежник оставил у следа остроганную палку и хотел было уже устраивать себе ночлег, как вдруг его внимание привлек непонятный звук, напоминающий писк цыплят, когда они усаживаются на насест. Пахом Степанович пригляделся к кусту орешника, что распустился у самого ручья, и в густеющем мраке увидел на ветках несколько крупных птиц, похожих на курочек. По светлосерому оперению он узнал каменных рябчиков - самых беспечных из всех пернатых, населяющих тайгу. Таежник знал, что на них не требуется тратить даже заряда. Ему приходилось видеть этих птиц и раньше в разных уголках тайги. Пахом Степанович усмехнулся, словно встретил старых знакомых, срезал ветку, очистил ее от сучков, а вершину ветки загнул и устроил на ней нечто вроде петельки. С этим нехитрым орудием он подошел к кусту орешника. Птицы, не трогаясь с места, вертели головами, не без удивления рассматривая человека. А старый таежник, действуя с большой осторожностью, стал медленно надевать петельку на голову крайней птицы. Рябчик удивленно склонял голову то на одну, то на другую сторону, косил на Пахома Степановича круглой бусинкой глаза, окаймленного оранжево-красным ободком, потом энергичнее завертел головой, стал сердито клевать ветку, но улетать и не помышлял. Когда петля была уже на шее птицы, Пахом Степанович легким, но быстрым рывком сдернул ее с куста и ножом отсек голову. Несколько рябчиков, спугнутых шумом, улетели, но два продолжали сидеть как ни в чем не бывало. Одного из них Пахом Степанович снял с куста этим же способом, и только тогда улетел последний.

Привязав коня к кусту орешника на длинный, тонкий, крепкий канат, старый таежник облюбовал место для себя и принялся готовить ночлег. Земля была влажной после прошедших дождей. Пахом Степанович натаскал кучу сушняка и развел под ним огонь. Скоро огромный костер пылал на дне глухой долины, бросая зловещие красные отсветы на выступающие из темноты мощные стволы кедров и пихты.

Сухой валежник сгорел быстро. Пахом Степанович сгреб головни и золу в ручей. На том месте, где только что полыхал костер, земля стала сухой и теплой. Здесь таежник и устроил себе ночлег. Он разостлал по земле пихтовую кору, а поверх бросил кабанью шкуру - свою неизменную таежную постель. Над шкурой натянул палатку-накомарник, потом перетащил все имущество в палатку и только после этого принялся готовить ужин.

В долине стало совсем темно, хотя в просветах между кронами еще виднелось зеленовато-прозрачное небо - видимо, солнце еще не скрылось за горизонтом. В вершинах деревьев гулял ветер. Тайга гудела глухо, однообразно, нагоняя тоскливые думы на путника. Из всех времен суток в тайге Пахом Степанович больше всего не любил вечер, особенно когда приходилось бывать одному среди дремучих зарослей леса. В такую пору на старого таежника наваливалась необъяснимая тоска. Отчего бы?

Может быть, оттого, что утихали голоса лесных обитателей, переставали резвиться бурундуки, белки, синицы, а на охоту выходили хищники? Или в такие минуты вспоминался домашний уют, беззаботный отдых после трудового дня в кругу семьи? Пахом Степанович не задумывался над этим. Сейчас он тоскливо думал о судьбе Дубенцова и Анюты. Ему хотелось идти и идти, чтобы скорее нагнать их, а ночь заставляла его сидеть на месте.

Но вот сварилась вкусная похлебка из рябчиков. Ее душистый пар вызывал аппетит. Пахом Степанович достал пару сухарей и, проголодавшийся, с жадностью стал есть.

Опорожнив котелок и выкинув обглоданные кости, он зачерпнул воды из ручья и с удовольствием напился. Потом сложил «ночник» - костер из трех сухих валежин, перекрещенных на толстом бревне, - так они горят всю ночь, давая достаточно тепла и света.

Перед тем как лечь спать, Пахом Степанович сходил проведать мерина, который пасся под кустом орешника возле ручья. Конь дружелюбно потянулся к хозяину мордой.

- Что, паря, устал? - ласково проговорил Пахом Степанович, похлопывая мерина по шее. - Овса бы тебе, да не обессудь, браток, маловато его у нас. А работы впереди ой как много!.. Вот денька через два начну тебя поддерживать. Видать, трудненько нам придется. Ну, отдыхай, отдыхай, запасай силенок. Я тоже пойду сосну маленько…

Через несколько минут он уже крепко спал. Но как ни крепок был его сон, слух отмечал неумолчный гул ветра вверху, треск разгорающихся на костре бревен, журчание ручья, фырканье мерина. Вот он уловил, что лошадь начинает тревожно похрапывать, потом бешеный топот, жалобное, зовущее ржание.

Заряженная берданка лежала под боком - это было давнишним законом неспокойной жизни. Одно движение - и ружье в руках, еще одно движение - и таежник за пологом палатки. Настороженное, хладнокровное внимание мгновенно схватывает все, что происходит вокруг.

Лошадь, натянув канат, жалась к костру, испуганно прядала ушами. Как будто нет ничего подозрительного. Но чутье животного не может обмануть. Пахом Степанович бесшумно укрылся за кустом орешника, постоял там, чутко вслушиваясь в неясные шорохи ночи: к своему удивлению, он ничего не обнаружил и теперь. Тогда старый таежник запрокинул голову и стал всматриваться в верхние ветки деревьев. В первую же минуту он обнаружил врага: сверху, из густой темноты, светятся, переливаясь и не мигая, две зеленые искры. Таежник вскидывает берданку, и выстрел раскалывает тишину ночи. Мерин шарахается с неистовым храпом. Трещат сучья и ветки на соседней пихте, с нее срывается что-то грузное и с размаху ударяется оземь вблизи лошади. Мерин снова шарахнулся, туго натянув канат, но быстро успокоился.

Пахом Степанович подошел к убитому зверю. Это была рысь, подкарауливавшая лошадь. Она обыкновенно бросается на добычу с дерева вниз и впивается жертве в затылок - будь то огромный лось или маленькая кабарга, сосет кровь до тех пор, пока жертва не падает обессиленной.

Пуля разбила рыси морду и вышла в затылок, вырвав порядочный клок кожи. Зверь был похож на большую кошку. Разница была лишь в размере. Обитающая обычно на деревьях, рысь в сравнении с кошкой казалась неуклюжей.

Ноги ее походили на кривые палки; толстые, несоразмерно длинные, они как-то неловко приделаны к ее вытянутому телу. Тупая широкая морда с пушистыми бакенбардами застыла в яростном оскале. Широкие у основания и узкие к концам уши заканчивались черными кистями-султанчиками. Рысь недавно вылиняла. Красивая мелковорсистая шкура ее была грязновато-белой в круглых светло-бурых крапинках.

Пахом Степанович волоком подтащил убитую рысь к костру; примостившись поудобней, достал из-за пояса большой охотничий нож и начал снимать шкуру. Можно было бы заняться рысью и завтра, да это не в правилах старого таежника: он знает, как плохо снимается шкура, когда зверь остынет. К тому же, до завтра шкура должна просохнуть. Ободрав рысь, Пахом Степанович растянул шкуру на распорках, поправил бревна в костре, обмыл в ручье руки и снова улегся спать.

Чуть только забрезжило и начали гомонить ранние птицы, Пахом Степанович был уже на ногах. Пока мрак в лесу поредел, таежник приготовил завтрак и поел. Насколько Пахома Степановича омрачал вечер в тайге, настолько радовало его утро. Утром жизнь в лесу бывает особенно бурной. Словно радуясь, что их не тронул ночью хищник, и они вновь увидели солнце, мелкие обитатели тайги шумно резвились в ветвях и на земле, шумели, пищали, свистели, образуя нестройный концерт, полный торжества жизни.

После завтрака Пахом Степанович оседлал лошадь и, держа ее в поводу, повел след дальше, распутывая нить неизвестной судьбы заблудившихся.

Больше всего огорчала его медлительность, с которой приходилось продвигаться вперед. Он понимал, что если все время идти таким темпом, то ему придется затрачивать два дня на то расстояние, которое Дубенцов и Анюта проходят за день.

По выходе из глухой долины Пахом Степанович наткнулся на остатки костра. Земля под кроной огромной пихты была расчищена, - видно, ее сушили костром. В двух местах лежали листы коры, над корьем торчали колышки палатки-накомарника, рядом лежали обуглившиеся бревна - остатки «ночника».

Прибитая дождем зола указывала на то, что Дубенцов и Анюта провели здесь следующую ночь после остановки у подножия Дальней сопки. Стало быть, это их второй ночлег. Поблизости валялась только одна порожняя банка изпод консервов.

- Приберегают. Значит, поняли, что заблудились, - раздумчиво пробормотал Пахом Степанович. - Неужто и после этого не догадаются ставить отметки в лесу?

Он внимательно осмотрелся вокруг и, к великой своей радости, увидел белые затесы на стволах, чередой уходящие в глубь зарослей.

- Вот за это ты молодец, Виктор Иванович! - воскликнул Пахом Степанович. - Теперь-то я пойду быстрей!

Идти стало легче во много раз: отпала необходимость кропотливо искать след.

В полдень затесы привели Пахома Степановича к месту третьего ночлега Дубенцова и Анюты. Возле остатков бивуака таежник увидел большой затес на стволе пихты.

Какие-то царапины на белой древесине затеса привлекли его внимание. Пахом Степанович ослабил подпругу мерина и пустил его пастись, а сам подошел к дереву. Он разглядел хорошо заметные буквы, нацарапанные, видимо, острием ножа.

Таежник примостился поудобнее и стал разбирать.

Вскоре он прочитал: «Пахом Степанович! Мы заблудились, сбила с толку магнитная аномалия. Уверенные, что вам придется искать нас, решили написать. Мы пока не знаем, в какую сторону от нас лагерь. Решили идти только на юговосток. По нашим предположениям, там и должен быть лагерь отряда. В крайнем случае, выйдем к Хунгари. Пока что духом не падаем, твердо держимся на ногах. Будем крепиться до конца. Следите по затесам. Дубенцов, Черемховская».

Глава вторая

Тревога Пахома Степановича. - Ночлег на дне впадины, - Нападение тигра, - Почти у цели, - Непростительная оплошность старого таежника.

Перечитав письмо несколько раз, Пахом Степанович призадумался. Лицо его сделалось сумрачным, между крылатыми, порыжевшими от солнца бровями Легла глубокая тревожная складка. Он посмотрел на солнце, перевел взгляд на юго-восток и, сокрушенно покачав головой, подошел к коню.

- Ну, милый, теперь крепись: если не догоним - пропадут люди! Пошли совсем не в ту сторону…

Настойчиво понукая тянувшуюся на поводу лошадь, Пахом Степанович торопливо зашагал по направлению, указанному затесами. Они вели сначала между сопок, затем пересекли несколько болотных низин, лежащих между невысокими увалами. Путь через безлесные низины отмечался вешками. Потом снова Пахом Степанович взбирался на сопки, спускался по крутым склонам, не давая отдыха себе и лошади. Таежник спешил: либо он догонит Дубенцова и Анюту и тем спасет их, либо они уйдут невесть куда, и тогда уж никто и никогда не узнает, где в этом лесном хаосе они найдут себе гибель.

Мерин, привыкший неторопливо таскать по тайге тяжелые вьюки, все тянулся на поводу и своей покладистой медлительностью выводил из терпения Пахома Степановича. Под вечер, когда солнце неудержимо катилось вниз, а таежник спешил, во что бы то ни стало, достигнуть следующего привала Дубенцова и Анюты, терпение его истощилось. Сломив толстый прут, он с ожесточением отхлестал мерина. Вначале это помогло, некоторое время конь старался поспевать за хозяином, но вскоре его шаг снова замедлился, и опять Пахом Степанович безуспешно напрягал все силы, чтобы тянуть за собой лошадь. Из-за мерина Пахом Степанович так и не дошел до намеченного места и вынужден был остановиться на ночь у края низины, поросшей чахлым, редким лесом. От низины затесы вели на крутой перевал, но Пахом Степанович решил уже не взбираться туда - силы его иссякли.

- Чтоб тебя медведь задрал, дьявол ленивый! - ругал он коня.

Впоследствии, много времени спустя, старый таежник уверял, будто именно этими словами он навлек беду.

С вечера все было спокойно. Он расположился на ночлег как раз там, где густой лес кончался, а дальше начиналась неширокая низинная падь. Между редким тальником Пахом Степанович присмотрел отличные для выпаса лужайки. Неподалеку из-под земли пробивался прозрачный, как хрусталь, родник. Возле него таежник установил палатку и развел костер, а мерина пустил пастись на вольный корм, решив не привязывать его.

Уснул он быстро и спал долго, чутко отличая, как шуршит травой мерин, как он иногда похрапывает… Вот и кедровка где-то прострекотала, предвещая наступление рассвета. Кажется, сразу же вслед за стрекотаньем кедровки ночную тишину разбудил отчаянный топот конских копыт, треск тальника и затем дикий рев. Словно подкинутый посторонней силой, Пахом Степанович моментально вскочил на ноги, сбрасывая с себя палатку.

Над тайгой стояла предрассветная пора. В раструбе двух сопок, закрывающих восточный край неба, занималась густокрасная ранняя заря. Над нею тянулась светлозеленая кайма, за верхней гранью которой простиралась вся в мерцающих и поредевших звездах лазурь посветлевшего полога неба. На четких силуэтах сопок уже выступали очертания елей, виднелся по краям впадины текучий предутренний туман.

Пахом Степанович в первую же минуту понял, что произошло. В нескольких десятках метров от костра между кущами тальника происходила смертельная борьба лошади с хищником С диким ржанием конь вставал на дыбы, падал, бил землю копытами. Длинное полоса» тело зверя извивалось над ним. Гул выстрела оборвал эту отчаянную схватку. Зверь со страшным ревом отскочил от лошади, ломая кусты, упал на землю. Послышалось злое мурлыканье, затрещали сучья.

Быстро перезарядив берданку, таежник вложил разрывную пулю. Но он не двигался с места, напряженно вглядываясь в кусты, где возился хищник. Убедившись, что зверь не уходит, видимо, раненый смертельно, Пахом Степанович быстро перебежал лужайку и укрылся за кустом тальника. Отсюда ему отчетливо стало видно длинное белесоватое тело тигра. Зверь барахтался, крутился на одном месте, словно на привязи. С Пахомом Степановичем редко бывало, чтоб он долго целился, но на этот раз он с минуту ловил голову хищника на мушку. Вот, наконец, зверь поднялся на передние лапы и высоко вытянул длинную шею с тупой мордой. Видимо, он пытался сделать прыжок. Прогремел выстрел, и тигр ткнулся мордой в траву, затих.

Только мерин громко храпел, разбрасывая вокруг себя землю.

Пахом Степанович снова перезарядил берданку, выстрел снова прогремел в предрассветной тайге. Перед утром далеко раскатывается эхо среди распадков и долин. Таежник настороженно подошел к хищнику. Он лежал, длинно вытянувшись, на брюхе, подмяв одну переднюю лапу своим телом, другую выбросив далеко вперед. Задние ноги оставались упертыми в землю, словно тигр продолжал готовиться к прыжку. Но он был мертв.

Это был взрослый, но еще молодой зверь. На светложелтой, почти белой шкуре едва выступали рыжеватотемные поперечные полосы. Огромная морда с кошачьими усами была в крови. Разрывная пуля угодила хищнику чуть ниже уха, в скулу, сделав там большую рану. Другая рана, видимо, - первая, оказалась почти посредине спины. Пахом Степанович прощупал хребет тигра и обнаружил, что он перебит.

- Отпрыгался, стервец! - со злорадством проговорил таежник и направился к мерину.

Конь лежал пластом, откинув голову и судорожно вытянув ноги. Он уже не бился, а лишь протяжно и хрипло вздыхал. Позади гривы, на спине и по всему боку зияли рваные раны. Под шеей, против горла, тоже была открытая рана, и из нее со свистом вырывалась ярко-красная кровь.

Завидя Пахома Степановича, мерин хотел было поднять голову, но сил не хватило; он лишь скосил на хозяина страдающий глаз.

- Пришел и твой конец, милый, - с горечью произнес Пахом Степанович. - Прости, паря, что накликал на тебя такую беду… - И таежник смахнул скупую слезу. Он подошел к лошади и выстрелил ей в затылок.

- Чем мучиться… уж так легче - бормотал он, как бы оправдывая себя.

Таежник постоял с минуту возле мертвого мерина, отдавая последнюю дань своему верному помощнику, затем, тяжело вздохнув, медленно зашагал к костру.

Между тем быстро наступило утро. Тайга проснулась, и на все голоса загомонили ее обитатели. Восточный край неба сиял в ярком золоте готового показаться солнца. Скоро оттуда выбросился гигантский веер лучей, опоясавших все небо.

Невеселые думы теснились в голове старого таежника, когда он стал раскладывать вьюк. Седло, запас овса и шкуру рыси приходилось бросать. Остальное он сложил в один вьючный мешок и попытался поднять его. Ноша оказалась тяжелой, но это, видимо, не смущало таежника, потому что он сунул в мешок еще и уздечку и канат. Ремнями, отрезанными от седла, он туго стянул мешок и приспособил к нему заплечные лямки. Груз получился настолько тяжелый, что поднять его на спину можно было, только сев на землю.

Наскоро позавтракав, Пахом Степанович, нагруженный до отказа, покачиваясь, двинулся по затесам на перевал.

Раза три пришлось ему делать остановку для отдыха, пока он достиг вершины. Там скрепя сердце выбросил из мешка уздечку и лишние ремни. Оставался еще как ненужная вещь канат, но старый таежник не хотел с ним расставаться - уж очень добротным он был: метров тридцать в длину, нетолстый, сплетенный из хлопчатобумажной нитки, прочный и весил два-три килограмма.

- Пожалуй, пригодится, - сказал себе Пахом Степанович, засовывая канат обратно в мешок.

Изнывая под тяжестью и жгучим солнцем, обливаясь потом, Пахом Степанович неутомимо шел вперед. Он редко отдыхал в этот день и миновал два ночлега Дубенцова и Анюты. Его отделяло теперь от них расстояние двухдневного перехода.

На следующий день он прошел это расстояние, достигнув совсем свежих остатков бивуака заблудившихся.

Они здесь были прошлой ночью. Пахом Степанович волновался: ведь Дубенцов и Анюта совсем близко! Глаза таежника лихорадочно блестели. За эти два дня, в которые он сделал без лошади такой форсированный марш с огромным грузом, Пахом Степанович настолько исхудал, что на его почерневшем лице остались лишь заостренные скулы, неровный острый нос да смоляная борода.

Теперь ему предстояло сделать последнее усилие - и цель будет достигнута: он нагонит Дубенцова и Анюту!

До заката солнца оставалось более часа, и Пахом Степанович не стал задерживаться у остатков последнего ночлега геологов. Он шел теперь быстрее обычного. Пот градом катился с его лица, и Пахом Степанович поминутно обмахивал лицо рукавом жесткого дождевика. В одном месте из-под его ног с оглушительным шумом поднялся выводок каменных рябчиков. Пахом Степанович даже не оглянулся на них.

Перед закатом солнца таежник вышел на край гряды сопок и увидел впереди себя унылую, однообразную равнину. Она расстилалась к востоку и юго-востоку насколько хватал глаз, и была покрыта старым еловым лесом.

В сумрачной вечерней дали едва вырисовывались сопки и горы, подымающиеся за равниной.

Затесы уходили вниз по склону и привели Пахома Степановича в еловый лес. Вдруг он остановился со всего ходу, прислушался. Откуда-то с левой стороны до его слуха донесся очень далекий, едва уловимый лай собаки. Где-то, видимо, менее чем в полукилометре от него подавал голос его верный Орлан, ушедший с Дубенцовым. Пахом Степанович прислушался еще раз, но лай теперь был глуше, словно он удалялся.

Пахом Степанович сразу же забыл и о затесах, и о том, что надвигается ночь. Затесы забирали вправо, тогда как лай слышался с левой стороны. Чтобы не делать по затесам крюка, как он считал, Пахом Степанович решил идти прямо на звук, уверенный в близкой встрече с Дубенцовым и Анютой. Пусть наступает вечер, он выстрелами даст знать о себе.

В тайге все сильнее сгущались сумерки, и это обстоятельство особенно подгоняло Пахома Степановича. Он быстро шел вперед, предвкушая радость встречи. Путь ему прегрешила неширокая, но бурная речушка. Она оказалась довольно глубокой, и Пахом Степанович по шуму воды стал отыскивать перекат - обычно самое мелкое место в таежных речках. Поминутно натыкаясь на поваленные деревья, продираясь сквозь колючие кусты шиповника, он долго шел вдоль берега прислушиваясь.

Наконец послышался шум переката. Вооружившись палкой, таежник ступил в воду. У берега глубина оказалась небольшой, но к середине становилось все глубже и глубже. Вот уже вода залилась в бродни, подобралась к поясу.

Течение потащило Пахома Степановича в сторону, но он оперся на палку. Напрягая все силы, он почувствовал, что речка мелеет, и, наконец, выбрался на противоположный берег.

Шум переката мешал слышать ему лай собаки, и Пахом Степанович быстро ушел туда, где река бежала тихо. Долго он прислушивался, стоя в темноте на берегу речки. Ничего похожего на собачий лай он не услышал. Тайга загадочно молчала. Тогда, подняв берданку над головой, Пахом Степанович выстрелил вверх. Он прождал несколько минут ответного выстрела, но его не было. Таежник еще раз разрядил в воздух берданку, но с тем же результатом. Встревоженный, Пахом Степанович задавал себе вопрос за вопросом: где же Дубенцов и Анюта? Неужели они его не слышат? Куда девался Орлан, почему он замолк? Или там даже некому дать выстрела, что-нибудь случилось с ними?

Пахом Степанович окончательно растерялся, голова его закружилась от множества неясных догадок и тревожных предположений. В эту минуту на севере от него, не так далеко, как раньше, снова послышалось в сумраке тайги:

«Гау! Гау!»

- Что такое, «неужели?.. - проговорил Пахом Степанович, и холодок пробежал по его спине.

Подозрительный звук послышался вновь. Когда он замер, словно растворившись в тишине тайги, Пахом Степанович понял все: он принял лающий крик совы за голос собаки. В отчаянии хватив шапкой оземь, старый таежник с ожесточением плюнул:

- Эка, нечистая сила! Ах ты, старая твоя дурацкая башка! - корил он себя, не зная, как заглушить едкую горечь обиды.- Да где же было видно, дурья твоя башка?

Так тебе и надо, простофиля, наперед умней будешь!

Вздыхая над своей бедой, Пахом Степанович в изнеможении опустился на траву. Долго он сидел, обхватив голову руками. «След потерял, - думал он, - забрел, сам дьявол не знает куда, а все из-за чего?..» И он никак не мог простить себе оплошности. Но делать было нечего. Освободившись от ремней, он принялся разжигать костер. Быстро соорудив ночлег, он наскоро поужинал консервами и полез в палатку, чтобы скорее уснуть. Но сон не шел к нему. Душу его терзала горькая, неутешная обида. Он не заметил, как уснул, смертельно уставший за этот тяжелый день.

Глава третья

Ночлег у таежной речки. - Лесная «пустыня» - Смертельная жажда. - Находка. - На вершине дерева. - Схватка с медведицей.

Ночь вблизи неизвестной таежной речки прошла спокойно. Намучившись за день, Пахом Степанович спал всю ночь беспробудно, ни разу не повернувшись с боку на бок.

Против обыкновения, он встал наутро довольно поздно - солнце уже поднялось над Сихотэ-Алинем. Старый таежник хорошо знал: ничто так быстро не восстанавливает силы и не успокаивает нервы, как хороший, крепкий сон. Не торопясь, он приготовил завтрак, съел его без остатка и опять пустился в дорогу.

Пахом Степанович не долго раздумывал над тем, куда ему идти. Он рассудил, что возвращаться назад и разыскивать затесы на деревьях бесполезно. После того как он так далеко зашел и даже, переправляясь в темноте через речку, свой след потерял, набрести на затесы - это все равно, что найти иголку в стоге сена. Нет, на эти занятия он не будет тратить драгоценное время!

По солнцу и лиственницам с их стволами, окрашенными с южной стороны оранжевым налетом, он взял направление на юго-восток - то самое, по которому идут Дубенцов и Анюта в несбыточной надежде прийти к Хунгари. Предварительно старый таежник вынул пули из десятка патронов, а гильзы с порохом рассовал по карманам.

«Буду давать позывные выстрелы», - решил Пахом Степанович.

Дремучий лес обступил старого таежника. В первый час пути ему еще встречались среди этих зарослей старой ели другие деревца - черная и белая береза, иногда черемуха, совсем редко ясень и орешник. Попадались заросли жимолости. Крупные спеющие ягоды, вкусные и сочные, соблазняли его, но он спешил и не разрешал себе полакомиться ими. Лишь мимоходом он сламывал ветки, на которых было особенно много плодов. Тут же, среди ягодника, таежник заметил свежий след сохатого. Однако даже лоси не затронули в нем страсти охотника. Он спешил и дорожил каждой минутой. Пахом Степанович был уверен, что если сегодня, в крайнем случае до завтрашнего вечера, он не найдет заблудившихся, то уж никогда больше не встретит их. Во всяком случае у него не останется никаких надежд, и придется положиться только на волю случая.

Но чем дальше уходил он в глубь равнины, тем меньше стало разнолесья - его вытесняла ель. Все чаще путь преграждали непролазные сплетения ветвей и высокие завалы из подгнивших деревьев. Старому таежнику то и дело приходилось орудовать своим охотничьим топориком. Медлительность, с которой это неизбежно было связано, приводила его в отчаяние.

Перед вечером Пахом Степанович пробирался уже почти в непролазных зарослях сплошной ели. Лес стоял стеной. Пахом Степанович остановился, чтобы передохнуть.

И тут совсем недалеко от себя, впереди, он услышал тот самый звук, который своим сходством с собачьим лаем вчера так глупо сбил таежника с толку. Пролезая на четвереньках под низко нависшими ветвями и под сплошным сплетением колючих сухих зарослей, Пахом Степанович вскоре услышал этот звук над головой. Среди мрака в ветвях ели он увидел большую белую сову с настороженными ушками. Вот она закатила желтые пуговки-глаза, чуть запрокинула назад голову словно что-то проглатывая, и приоткрыла свой пригнутый книзу клюв.

«Гау! Гау!» с усилием выдавила она сипловатый гортанный звук.

- Вот где ты, старая колдунья! - сердито прошептал Пахом Степанович. - Чтобы не сбивала с толку людей, вот тебе, дьявольское отродье!..

Грянул выстрел, и птица, цепляясь безжизненно распущенными крыльями за сучья ели, упала к ногам таежника. Пахом Степанович отбросил ее ногой, продолжая мстить сове за свою собственную оплошность.

В сумерки старый таежник все еще шел вперед. Солнечные лучи погасли в макушках елей, все больше и глуше становился мрак в дебрях, а он шел не останавливаясь. Не одно только желание пройти как можно большее расстояние подгоняло его теперь, но и жажда. Желание пить мучило его давно, он терпеливо боролся с ним, а вода все не встречалась. «Хоть бы маленький ручеек или впадину с дождевой водой встретить!» - думал он тоскливо. Однако ни ручейка, ни впадинки не попадалось на этой сухой, лишенной травы земле, устланной лишь толстым слоем мертвой хвои.

Сумрак в дремучем лесу стал непроглядным. Идти стало невозможно, да и рискованно из-за опасности потерять направление. Он сбросил ношу и принялся устраивать ночлег.

От жажды у него кружилась голова, а во рту все пересохло до того, что больно было ворочать языком. Пахом Степанович при свете костра открыл банку сгущенного какао, к которому до сих пор не прикасался, хотя в мешке у него лежало больше дюжины таких банок. Густая приторная масса не утолила, а еще более разожгла жажду. Всю эту ночь таежнику снилась вода. Он пил ее, пил без конца и никак не мог напиться…

На рассвете он встал слабый, измученный. Сухой язык прилипал к нёбу. К счастью, утро выдалось росистое. Но оказалось не легким делом добыть хоть несколько капель воды - роса осела в верхней части крон. Пахом Степанович попробовал раскапывать землю. Под слоем хвои обнаружился подзол, слегка напитанный влагой, и Пахом Степанович уже обрадовался. Но его ждало разочарование: чем глубже он долбил яму, тем земля становилась суше и плотнее. Никаких признаков воды в этом белесоватом суглинке не было.

Старый таежник с отчаянием бросил свой топорик.

Ничего не оставалось, как взобраться с котелком на дерево, и, каких бы это трудов ни стоило, попытаться собрать немного росы, чтобы хоть горло промочить. Почти час лазил Пахом Степанович по вершине могучей ели. Он подставлял котелок под ветки и стряхивал с хвои мельчайшие изумрудные капли. Между тем солнце поднималось все выше; роса испарялась, а в котелке оказалось так мало воды, что она едва закрыла дно посудины. Там же Пахом Степанович одним глотком осушил котелок.

И снова изнурительный путь по тайге. Над головой только маленький клочок неба, а перед глазами могучие деревья, одни деревья…

Несколько выстрелов, сделанных в первой половине дня, безответно потерялись в глухой тишине леса. Воды по-прежнему нигде не было. Всю ее без остатка впитывал в себя густой еловый лес. В сущности, этот лес представлял собой, как ни странно, мертвую пустыню, в которой властвовал не песок, а сплошная однообразная ель, давно уничтожившая здесь все другие деревья. В этом лесу не слышно было пения птиц, не водились звери. Даже комары прилетали редко, а мошкары и совсем не было.

Пахом Степанович напрягал последние силы. В ушах у него стоял непрерывный нудный звон. Иногда начинала кружиться голова, в глазах рябило, и все качалось. И трудно сказать, чем все это могло бы кончиться, если бы в полдень на его пути не оказалось счастливой находки. Ель неожиданно расступилась и образовала небольшую поляну шириной метров в пятьдесят. Заросли кустарника, что сплелись на поляне, несказанно обрадовали Пахома Степановича - там была жимолость. Сдерживая себя, чтобы не броситься к ней, он прошел к середине поляны, надеясь встретить ручей. Старый таежник не ошибся: небольшой родничок пробивался тут из-под корневищ кустарников. У ключа образовалась лужица студеной воды.

Пахом Степанович призвал все свое спокойствие, чтобы не спеша снять с плеч тяжелый мешок. Встав над родничком на колени, он дрожащими губами взял два глотка воды. Отдышавшись, снял фуфайку, сбросил шляпчонку и несколько минут сидел неподвижно, приходя в себя. Когда лицо немного остыло, он еще сделал несколько глотков, умылся. Опасаясь пить много холодной воды, он решил утолить остаток жажды ягодами.

Он раздвинул кусты, и осунувшееся его бородатое лицо озарилось счастьем: на лозах от земли почти до макушек были налеплены гроздья крупных янтарно-черных ягод, покрытых налетом спелости. Они оказались ароматными, сочными, моментально утоляли жажду.

Старый таежник ходил от куста к кусту, как вдруг обратил внимание на длинный бугорок, показавшийся среди зарослей. Бугорок напоминал человека, засыпанного листвой. Не успел Пахом Степанович подумать об этом, как в глаза ему бросился какой-то черный предмет, похожий на ружье, прислоненный к лозам. Пахом Степанович полез в гущу и внимательно осмотрел этот предмет. Оказалось, что это была покрытая ржавчиной старая берданка. Ложе уже сгнило, и в руках Пахома Степановича остался один ствол, когда таежник взялся за берданку. Он разворошил стволом листья на бугорке и увидел истлевший клочок одежды, желтые кости скелета. Таежник отшатнулся, потом набрался мужества, рассмотрел тряпицу, подцепив ее стволом. На ней еще сохранились чуть заметные следы орнаментированной вышивки…

- Бедный ты человек! В какую же лихую годину настигла тебя беда? - печально и мрачно пробормотал Пахом Степанович.

Он осторожно разгреб слежалые, ставшие прахом листья. Под ними обнаружился скелет человека, покрытый истлевшим тряпьем. Рядом оказался патронташ, набитый позеленевшими от окиси гильзами, под ними лежали остатки котомки. Они рассыпались от прикосновения ствола, показались круглые шарики - свинцовые пуля. Пахом Степанович посидел, раздумывая над судьбой безвестного человека, сложившего вдали от родного угла свои кости.

Потом собрал свинцовые пули, разрядил патроны, вынул из них дробь. Все остальное, в том числе и старую берданку, он положил рядом со скелетом и принялся засыпать безыменную могилу толстым слоем земли. Постояв с опущенной головой у выросшего холмика, он сказал грустно и тихо:

- Прощай, паря! Спи спокойно…

Отдых, а главное вода и ягоды подкрепили силы. Пахом Степанович запасся ягодой, сколько могли вместить котелок и банка из-под какао, и, закинув мешок за спину, продолжал путь. Шел он теперь быстро, стараясь отогнать мрачные мысли, навеянные встречей с безвестной могилой.

До вечера он сделал еще два выстрела, но, как и раньше, лесная глушь не отзывалась ему.

На следующий день Пахом Степанович с утра выстрелил вверх и опять ответа не дождался. Тогда впервые в его таежной жизни встала неразрешимая задача: что делать дальше? Долго он думал над своим положением и над судьбой заблудившихся Дубенцова и Анюты. Какие только мысли не приходили ему в голову! Наконец, он сбросил мешок и полез на одну из самых высоких елей. С ее вершины ему открылся знойный простор солнечного дня. Гряда сопок, которую он миновал, чтобы вступить в равнину с густым ельником, осталась далеко позади. Впереди же, километрах в двух-трех, тянулась новая вереница сопок. Ярус за ярусом громоздились они все выше и выше. Там, повидимому, пролегал главный хребет Сихотэ-Алиня.

На первом плане выступала высокая сопка с раздвоенной, похожей на верблюжий горб вершиной. Судя по яркой зелени, на этой сопке рос березняк, и с нее должна Хорошо просматриваться панорама окрестной тайги. «Если с ними ничего не случилось в этом проклятом ельнике, - думал Пахом Степанович о Дубенцове и Анюте, - то они обязательно задержатся у этой сопки. Должны же они убедиться, что идут не в ту сторону! Нужно добраться туда да развести на сопке костер побольше. Авось, увидят и дадут знать, где они».

В этот день он уже не страдал от жажды: то и дело ему встречались шумные ручьи, бегущие со стороны хребта. В полдень Пахом Степанович не стал готовить обед, чтобы не тратить время, а устроил лишь короткую остановку. Закусив наскоро мясными консервами, он стал пробираться к запримеченной с дерева сопке. Когда, по его предположениям, до нее было недалеко, он очутился в еловой пустыне.

Пахом Степанович выстрелил, надеясь, что, может, хоть теперь его услышат. То, что произошло после этого выстрела, оказавшегося роковым, старый таежник припоминал впоследствии весьма смутно.

Сначала до его слуха донесся треск сучьев. Пахом Степанович мгновенно обернулся. Неподалеку по стволу дерева с шумом и треском летели вниз два медвежонкамуравьятника. Как они кувыркались! Но внимание Пахома Степановича привлекло другое. Ломая колючие ветви, к нему прыжками неслась большая серая медведица с белым треугольником на груди.

Пахом Степанович моментально сообразил: он случайно потревожил медведицу, обучавшую детенышей лазанью по деревьям. Подобные сценки ему случалось наблюдать и раньше. Мамаша подводит своих косолапых чад к облюбованному стволу и, урча, загоняет их на дерево.

Стоит медвежонку заупрямиться, как он получает крепкую оплеуху. Загнав детенышей на дерево, медведица грозным рычанием предупреждает их попытку сползти вниз.

Из-за сильного ветра в тайге Пахом Степанович не мог вовремя обнаружить присутствие зверей, как и медведица, занятая своим делом, не слышала, что вблизи появился человек. Но Пахом Степанович первым обнаружил свое присутствие, и поэтому медведица оказалась в более выгодном положении, чем он. Рассвирепевшая медведица так быстро катилась к Пахому Степановичу, что у него даже не оставалось времени, чтобы перезарядить берданку. Он только успел повернуться к ней навстречу и выбрать более или менее твердую стойку, чтобы не быть сразу сбитым с ног.

Медведица встала на задние лапы и с остервенением бросилась на охотника. В руке Пахома Степановича сверкнул охотничий нож.

Началась лютая, беспощадная борьба. Только чья-нибудь неминуемая смерть могла положить ей конец.

Зверь принадлежал к породе муравьятников, или гималайских медведей. Он мельче бурых, но злее их и проворнее. Недаром охотники предпочитают скорее ходить на бурых медведей, чем на муравьятников.

Очутившись возле Пахома Степановича, медведица с поразительной расторопностью встала на дыбы и своей громоздкой тушей, изрыгая яростный рев, обрушилась на таежника. Став боком и защищаясь ружьем, как рогатиной.

Пахом Степанович видел перед собой лишь розовую пасть, полную зубов, да лапы с длинными острыми когтями. Ему удалось затолкать конец ствола в пасть разъяренного зверя.

Медведица вертела головой, грызла железо, норовила достать лапами голову человека или вырвать ружье.

Таежник намеревался перезарядить ружье и стал выбирать удобную позу. Однако медведица с неослабевающей силой рвала из его рук берданку, и ее приходилось крепко удерживать обеими руками. Вот он чуть подался назад, мгновенно выбросил пустую гильзу. Оставалось главное - зарядить ружье разрывной пулей. Тогда бы он был спасен.

Он сделал еще шаг, выхватил из патронташа патрон, но не рассчитал своих сил; зверь ринулся на него с новой яростью, и ружье, выскользнув из его рук, оказалось под ногами медведицы. Пятиться было дальше нельзя: путь назад преграждала валежина, свалиться через нее - верная гибель.

Медведица вновь встала на задние лапы и с еще большим остервенением бросилась на таежника. Но в руках Пахома Степановича уже сверкнул охотничий нож, в свое время сделанный из большого напильника. Старый таежник нагнулся, чтобы подставить свой мешок медведице и снизу поразить ее ножом. Он хотел пошире размахнуться - и не успел, очутившись в смертельных объятиях зверя.

Нестерпимая, острая боль обожгла его затылок, затуманила сознание. Как во сне, он чувствовал, что нож все-таки вошел в мохнатую грудь. Изо всех сил Пахом Степанович повертывал рукоять, нажимая на нее обеими руками. Потом снова воткнул, но сознание уже покидало его, он упал в забытье…

Глава четвертая

Сознание возвращается к Пахому Степановичу. - Таежное лекарство. - Поиски воды. - Таежник выбивается из последних сил. - Благодатный уголок. - Бивуак на лугу.

Пахом Степанович очнулся ночью. Он не сразу понял, что с ним случилось, когда сознание вернулось к нему.

Первое, что он почувствовал, было нестерпимое желание лить. В ушах звенело, боль разламывала затылок. Он лежал навзничь и сразу попытался подняться; какой-то груз на спине и на шее не давал ему даже пошевелиться. Все тело казалось связанным.

С трудом поднял он свободную правую руку, чтобы обшарить пространство вокруг себя. Пальцы нащупали мягкую шерсть медведицы. Шеей своей она придавила ему голову, а туша распласталась сбоку, прижав его левую руку.

Эта рука совсем онемела, и у Пахома Степановича не хватило сил вытащить ее из-под туши зверя. Правой рукой он попробовал освободить голову. Острая боль резанула по затылку. Скоро Пахом Степанович сообразил, что его связывают еще и заплечные ремни мешка.

Скрипя зубами от боли, таежник откинул свободную руку назад и с большим трудом снял с плеча ремень. Он сразу почувствовал себя легче и свободнее. Упираясь ногами, он подался вперед и приподнял плечом тушу медведицы. Сразу освободились придавленная рука и шея. Пахом Степанович поднялся на колени. Голова кружилась. В тайге стояла непроглядная аспидно-черная темень. Он достал спички, стал ими чиркать. При слабом свете он собрал вокруг себя сушняку, развел огонь.

Скоро пламя костра осветило этот глухой уголок в лесной чащобе. Только теперь Пахом Степанович мог разглядеть последствия схватки с медведицей. Его одежда и руки были окровавлены. Кровь застыла на шее, ворот рубахи неприятно прилипал к телу.

Медведица лежала на брюхе, вытянувшись. Под задними лапами зверя валялась берданка. Таежник достал ее, осмотрел. Ружье оказалось неповрежденным. Зарядив берданку, Пахом Степанович стал искать нож. С трудом перевернул он застывшую тушу зверя и увидел рукоять ножа, торчавшую из шерсти. От напряжения у него закружилась голова, красные круги поплыли перед глазами, и он снова едва не потерял сознание. Отдышавшись, Пахом Степанович с усилием вытащил нож, вытер лезвие о мех зверя, засунул в ножны.

Теперь можно было заняться раной. Она оказалась большой - медведица сорвала почти всю кожу с его затылка. Нужна была вода, чтобы утолить жажду и обмыть кровь. Но даже признаков воды нигде поблизости не оказалось - земля была сухая. С трудом двигая ногами, Пахом Степанович обошел с зажженным факелом ближние кусты и вернулся ни с чем. Он спустился к костру. В глазах его потемнело, деревья стали клониться перед глазами, к горлу подступала тошнота. Он лег навзничь и в таком положении пробыл полчаса, пока не почувствовал себя легче.

Он подбросил сушняка в костер и, вынув нож, принялся за тушу зверя. Долго он возился возле нее, наконец вернулся к огню с куском нутряного медвежьего жира. Отвязав котелок от мешка, Пахом Степанович положил в него эти куски и поставил на огонь. Вскоре в котелке зашумело, в воздухе разнесся запах жареного. Тем временем таежник достал из мешка два индивидуальных пакета, разорвал их и раскатал бинты. Когда в котелке оказалось достаточно растопленного жира, он снял посудину с огня и дал немного остыть. Обмакнув тампон в жир, он осторожно стал смачивать им рану. От прикосновения горячего к открытой ране Пахом Степанович едва не потерял сознание, но, превозмогая нестерпимую боль, продолжал свое занятие, пока весь затылок не был обильно смочен жиром. Обмыв затем пальцы в жиру, он тщательно разобрался в обрывках кожи на затылке и осторожно стал складывать их на свое место.

Около часа продолжалась эта мучительная операция.

Стараясь не двигать головой, Пахом Степанович вновь смочил тампоны в котелке и накрыл ими рану. Только после этого он туго забинтовал голову - и сразу почувствовал себя лучше.

Короткая летняя ночь подходила к концу. В вершинах деревьев засветлело небо, где-то застучал дятел. Пахома Степановича клонило ко сну. По несравненно сильнее, чем сон, мучила его жажда. Мрак в лесу быстро редел, небо в просветах крон стало совсем голубым, и теперь можно было отправиться на поиски воды. Пахом Степанович оставил у костра мешок и пошел к востоку, где, по его расчетам, совсем близко должны были находиться сопки. Его одолевали приступы головокружения, он отдыхал и снова шел, надламывая на пути ветки.

Утро наступило прохладное, тихое. В ветвях и макушках деревьев вспыхнул бледно-розовый свет - взошло солнце. Над головой Пахома Степановича с шумом пронеслась стая синичек. Он не видел их с тех пор, как вступил в еловый лес, поэтому радостно насторожился. Едва успели промчаться синицы, и вот уже чуткое ухо охотника уловило в утренней тишине новый знакомый звук. Звук этот начинался низким стремительным жужжанием, потом быстро повышался и вдруг, сорвавшись, неожиданно, по какой-то странной прихоти переходил в нежный перезвон колокольчика, а потом моментально заканчивался исступленным, как бы металлическим скрежетом. Проходила минута-другая, и весь этот цикл звуков вновь повторялся.

- Бекас… иссохшими губами прошептал Пахом Степанович. - Вода близко…

Он терял последние силы и уже не мог идти, но жажда гнала его вперед. Тогда он пополз на четвереньках. Одна мысль владела им: «Воды, хоть каплю воды!..» Сознание много раз покидало его, возвращалось вновь, и тогда он продолжал двигаться вперед, хотя бы на шаг.

Солнце поднялось уже высоко над тайгой, когда Пахом Степанович увидел впереди белые березы и как будто расслышал журчание воды. Сперва он не доверял своему слуху, потом убедился, что слух не обманывает его. Собрав остатки сил, он пополз. Начался кустарник, потом пошло густое разнотравье. Эта часть пути в несколько десятков метров показалась таежнику самой трудной в жизни. Он окончательно изнемог, но победа была близка: заросли кустарника и высокого разнотравья оборвались, вместе с ними кончился и лес. Кажется, сама природа вознаграждала таежника: перед ним метрах в трех бежал под пригорком светлоструйный ручей.

Слева открылся благоуханный луг с зеркальной гладью озера, уходящего к подножию Верблюжьего горба, над озером, на высоте нескольких метров, висел ровный и неподвижный пласт прозрачно-сизого тумана. Словно под крышей, под пластом тумана носились стаи уток, и их кряканье четко раздавалось в гулком утреннем воздухе. По берегам видно было множество цапель. Они либо важно расхаживали, забредая в воду либо стояли на одной ноге, издали кажущейся былинкой. Иногда их зычные голоса оглашали утренний воздух, разносясь далеко над тихим озером. А в солнечном небе звенели голоса бекасов…

Один вид этого благодатного уголка, полного торжества жизни, придал силы Пахому Степановичу. Отдышавшись, он спустился с обрывчика и прильнул к звенящим струям ручья. Пил он, делая два-три глотка через большие промежутки времени, купая в воде лицо и руки по локоть.

Через четверть часа, утолив жажду, он поднялся на ноги, взошел на пригорок, осмотрел луг, озеро. У края леса увидел густые кущи голубицы и нарвал ее в шляпу.

Опустившись на солнцепеке, Пахом Степанович с трудом опустошил шляпу, набив оскомину. Он подумал, что нужно сходить за мешком, но сон навалился на него с неотразимой силой. Разморенный ласковым теплым солнцем, он растянулся в мягкой траве и моментально уснул.

Проснулся за полдень. Боль в затылке не была уже такой острой, как утром. Сон настолько освежил его силы, что Пахом Степанович вполне мог теперь идти за своим мешком в лес.

По оставленному следу в траве и надломам веточек он быстро отыскал место схватки с медведицей. Глухое рычание заставило его остановиться. Пахом Степанович неслышно раздвинул кусты и увидел, как два медвежонка терзают распоротое брюхо медведицы. Таежник гаркнул на них что было сил, и звереныши стали метаться, не зная, куда бежать. Потом услышали треск веток, указывающий, откуда грозит опасность, и быстро исчезли в чащобе.

Пахому Степановичу сразу же стало ясно, что нести мешок на спине он не сможет, нужно было придумать какое-нибудь приспособление. Постоял с минуту в раздумье» потом принялся за дело. Вскоре под мешком были носилки из двух прутьев. Кинув берданку за спину, впрягся в носилки и волоком потащил их. Первые десятки метров расстояния дались легко, затем силы стали изменять ему…

Только под вечер он вышел к ручью. Устанавливая палатку-накомарник, Пахом Степанович обдумывал, что теперь предпринять. Оставалось одно: завтра отправиться на сопку Верблюжий горб, подножие которой начиналось за озером, и на самой вершине зажечь большой костер. Не может быть, чтобы Дубенцов и Анюта уже миновали эту пустынную равнину. А раз они здесь, то увидят костер: днем - клубы дыма, а ночью - огонь.

Перед закатом солнца таежник подстрелил на озере двух кряковых селезней и приготовил роскошный ужин.

Глава пятая

Из дневника Виктора Дубенцова

29 июня. 10 часов вечера. Пишу у костра. Анна Федоровна очень устала, рано легла спать в своей палатке, и вот уже более часа ее не слышно - очевидно, уснула, Произошло нечто такое, от чего можно потерять голову - мы, кажется, заблудились… Сегодня в десятом часу утра закончили осмотр Дальней сопки, нашли много третичных окаменелостей, но угля не обнаружении решили возвращаться в лагерь. Пасмурная погода и низкая облачность мешали ориентироваться, а тут еще моя самоуверенность притупила бдительность: мы-де, таежники, выросли на Дальнем Востоке, нам тайга - мать родная:

Вот эта-то «мать родная» и решила, видимо, наказать нас.

До сих пор не могу толком понять, как все произошло.

Точно знаю, что мы почти километр шли по вчерашнему следу, потом, чтобы обойти густые заросли и залом, свернули вправо за ручей. За разговорами не заметили, что идем уже более двух часов, а Близнецов нет… Когда мы оба сразу обратили внимание на этот факт, я не придал ему значения, хотя, должен сознаться, что местность показалась незнакомой. А. Ф. предложила свериться по компасу.

Сверились: идем правильно. Прошли еще, а Близнецы все не показываются. Тут неожиданно открылась перед нами небольшая болотистая впадинка. Сверились по компасу и обнаружили, что уклонились к югу от линии маршрута.

Видимо, своевременно не заметили за болтовней, что гдето долина ответвилась к югу от нашего направления и мы ушли по этому ответвлению. Но странное дело: какое-то внутреннее чутье предсказывало мне, что мы не только не уклонились к югу, а даже забрали слишком к северу. Я даже сначала, как только вышли к низине и еще не сверились по компасу, пошел прямо на юг! И только стрелка компаса заставила меня свернуть под прямым углом вправо. Теперь мы были убеждены, что скоро выйдем на плато, но надежда не оправдалась.

Обогнув низину и пройдя по осыпи, увидели глубокую узкую долину. «Уж эта-то долина обязательно выведет нас на плато», - самоуверенно заявил я. И оказался болтуном.

На А. Ф. это подействовало удручающе. А мне даже нечем утешить ее. Я окончательно скомпрометировал себя в ее глазах. И у меня стало отвратительное настроение. Я даже Орлана пнул ногой, когда он ласкался ко мне.

К вечеру долина привела нас к холмистой местности, ничем не напоминающей плато. На выходе из долины А. Ф. почувствовала себя очень усталой, и мы решили обосноваться тут на ночлег. Оба промокли до нитки и целый час просушивались.

Итак, где же мы, черт возьми, находимся? В какую сторону от нас плато? На эти вопросы решительно не знаю, что ответить. Но я обязан подготовить решение к завтрашнему утру, в каком направлении идти. Очевидно придется придерживаться указаний компаса. В крайнем случае, прояснится погода - заберусь на вершину какой-нибудь сопки и попробую разобраться в обстановке.

За себя не беспокоюсь, меня тайгой не напугаешь, если потребуется, год буду плутать, а край найду. Но когда думаю об А. Ф. и о том, каково теперь на душе Федора Андреевича, мне становится не по себе. Все мог бы допустить, но только не это! Все сделаю, но сберегу Анюту.

30 июня. Полдень. Слава аллаху! Все понятно! И кто бы мог подумать! Разъяснилась погода, и мы решили сверить направление по компасу и солнцу, определиться и вдруг обнаружили, что стрелка показывает на восток. Магнитная аномалия! Каким бы критическим ни было теперь наше положение, в нем есть одна хорошая черта - мы знаем, почему заблудились. А. Ф. собирает жимолость. Мы с ней долго разбирались в отклонениях, которые допускали от основной линии вчера и сегодня. Ясно, что мы ушагали километров на тридцать либо к северу, либо к северозападу. Решили теперь идти на юг, с небольшим уклонением к востоку. Если не угадаем на плато, то, во всяком случае, выйдем к Хунгари - она течет с востока на запад.

Чем больше присматриваюсь к А. Ф., тем больше она мне нравится. Если вначале я видел в ней что-то нежное, хрупкое, хоть и очень милое, то теперь передо мной друг, и какой друг!.. Сегодня утром встал поздно, - долго просидел ночью у костра, - вылез из палатки, смотрю: горит костер, возле него хлопочет А. Ф. В котелке над костром что-то шипит. Оказывается, А. Ф. уже насобирала грибов и поджаривает их! Я поблагодарил ее за эту хозяйственную предприимчивость. Она посмотрела на меня задумчиво, потом улыбнулась как-то нежно и ласково. Меня охватило ни с чем не сравнимое счастье от этой улыбки.

Когда я умылся и вернулся к костру, она сказала: - Знаете, Виктор Иванович, я тут наедине размышляла и вот что надумала. Нам, видимо, придется трудно. Конечно, я далека от мысли, что мы с вами погибнем: верю в ваш опыт и находчивость. Но нам нужно как-то распределить обязанности. Я серьезно говорю, не смейтесь. Отныне я беру на себя все хлопоты у костра. Ваша роль- добывать дичь и обеспечивать безопасность на ночевках. Я не белоручка и не хочу походить на нее.

Серьезность, с которой все это было сказано, и рассмешила и глубоко тронула меня.

Сейчас, в связи с тем, что выяснена причина нашего плутания, она приободрилась, даже напевает какую-то песенку. Черт возьми, как в ней все хорошо! И душа, и лицо, и мысли, и ко всему этому голос - какой-то робкий, душевный, взволнованный. И странное дело - столько причин к тому, чтобы огорчаться, а горечи-то я почти совсем не чувствую…

Той же ночью. А. Ф. спит. Сейчас срезал на пихте кору и ножом нацарапал письмо на дереве, адресованное Пахому Степановичу. Почти уверен, что он будет разыскивать нас по следу. У этого человека настолько развито чутье в тайге, что он, кажется, мышь в лесу выследит. С завтрашнего дня начну делать затесы на деревьях, отмечать наш путь. Полагалось бы делать это сразу же, как только поняли, что сбились с пути. Можно было бы потом вернуться по своему следу. Теперь уже поздно возвращаться.

Сегодня нам повезло. Увидели на ветвях черной березы восемь рябчиков. Я принялся палить и даже подстрелил одного. Но остальные сидят себе преспокойно. Тогда я понял, что встретил каменных рябчиков. Смастерив петельку, как меня учили в уссурийской тайге, я снял еще двух.

Только тогда улетели остальные.

Поистине девственные дебри!

После ужина долго разговаривали с А. Ф. Был очень красивый вечер. На западе за лесом погасли последние остатки зари, и в глубине неба, усыпанного звездами, серебрился над глухим частоколом леса синеватый, прозрачный, тонкий серп молодого месяца.

Речь зашла о профессии геолога, и наши точки зрения немного разошлись по вопросу о том, каким должен быть геолог-полевик. Я защищал ту мысль, что геолог не должен ограничиваться одной лишь научной эрудицией, что условия его работы часто требуют от него большой физической выносливости и силы воли, умения владеть собой в самом трудном положении. Например, геолог, работающий в безлюдных лесных районах Сибири и Дальнего Востока, всегда может оказаться в таком положении, в каком очутились мы. В Приморье я слышал от одного знаменитого охотника пословицу: «Где сильного тайга притомила, там для слабого могила». Он же говорил мне; «Ты, сынок, не бойся тайги. Если заблудился и совсем не знаешь, куда идти, - остановись, присядь и успокойся. А нет, - ляг поспи, отдохни и внуши себе, что никакой беды не случилось. А там мысли успокоятся - и, глядишь, придумал выход. А раз голову не потерял, никогда не пропадешь в тайге. Тут все найдешь: чтобы жить - шалаш можешь смастерить, а нет - избушку, и грибов или ягод соберешь. Да и дичи добудешь, если не поленишься…»

Для меня сейчас эти слова - непреложное правило.

Все это я привел А. Ф. в доказательство того, что геологполевик не должен быть «белоручкой», не должен успокаивать себя тем только, что он хорошо знает свой предмет.

Он обязан воспитывать в себе физическую выносливость, хорошо знать природные условия, в которых работает, уметь найти убежище и пищу в самой природе. Наконец, должен быть спортсменом и плавать хорошо, и стрелять, и бегать на лыжах.

Эти походные правила, как ни странно, находят противников. Я понимаю, когда встречаю возражения именно со стороны «белоручки», любителя спокойной и вольготной жизни, который с иронией называет все это «мальчишеским спартанством», - у него не хватает мужества сознаться в своих недостатках. Такой человек старается ссылаться на крупных ученых-геологов, подчеркивая, что они стали учеными потому, что хорошо знали теорию. Как будто бы я отрицаю это!

Но, оказалось, и А. Ф. утверждает, что воспитание в себе спартанских качеств зря отнимает много времени, внимания и что не каждому дано от природы быть сильным. «К тому же, - говорит она, - в наш век техники, когда повсюду прокладываются воздушные и наземные пути, когда все меньше остается неисследованных территорий, далеко лежащих от индустриальных и культурных центров, геолога можно освободить от необходимости охотиться за тиграми. Геолог - человек науки, а раз так - он должен заниматься наукой и не отвлекаться прочими охотничьими делами».

Тут у нас началась перепалка, и мы чуть не повздорили. Я сгоряча обвинил ее в столичной ограниченности, она меня - в провинциализме. Мы так расшумелись, что даже Орлан встал и, помахивая хвостом, удивленно смотрел то на одного, то на другого. Заметив это, мы. оба расхохотались, и на этом закончился спор..

Мы умолкли и прислушались. Из темноты леса тянуло легкой прохладой. Серп месяца почти лежал на макушках деревьев. Вершины самых высоких елей напоминали сказочные башни. Кругом тихо, и эта тишина так величественна, что ее можно слушать, как музыку. Воображению чудится глубокое, могучее и в то же время еле уловимое дыхание лета. Время от времени слух улавливает какие-то непонятные шорохи и незнакомые звуки. Где-то вдалеке прокричала вспугнутая птица, где-то поблизости осторожно треснул сук, вверху зашелестели листья.

- Вы, конечно, очень любите тайгу? - спросила А.Ф.

- Да, - ответил я, - очень люблю.

- Что же у вас стоит на первом плане - геология или тайга?

- Странный вопрос, - удивился я. - Геология - моя профессия, ей я отдал всего себя; тайга же есть тайга - глухой лес со зверьем, с нетронутыми местами, где можно побродить с ружьем, послушать пение птиц, полюбоваться каким-нибудь редким зрелищем, - словом, это спорт и любовь к природе вообще.

- Мне нравится ваш ответ, - продолжала А. Ф. - А что именно нравится вам в геологии?

И как ни странно, я не мог ответить на этот вопрос сразу. Я рассказал ей эпизод из прошлогоднего похода по Малому Хингану. Однажды я там пробирался по одному из отрогов хребта и встретил множество кварцевых жил. Бывают такие минуты, особенно когда найдешь много кварцевых жил: с трепетом ждешь чего-то необыкновенного.

Перед воображением проходят картины древних катастроф в земной коре, грандиозных извержений расплавленной магмы, провалов земных глыб, рождения островов и целых материков. А ты, геолог, стараешься воскресить в своем воображении последовательность и динамику этих титанических явлений, разгадать, когда и что происходило здесь и какие полезные для человека ископаемые могли образоваться в горных породах, которые ты встретил. Вот тогда мне совершенно неожиданно бросился в глаза темносеребристый минерал среди кварца. Молибден! Острое радостное чувство охватило меня. Я закрыл глаза, и мне представились необъятные просторы Родины: поезда, бегущие по стальным путям, трубы и корпуса заводов, бескрайные колхозные поля, города и селе, встающие как в сказке, самолеты, реющие под облаками. А там, далеко за горами и тайгой - Москва! И хотелось крикнуть так, чтобы все услышали: «Принимай, Родина-мать!»

А. Ф. долгим и теплым взглядом посмотрела на меня, когда я кончил свой рассказ. И мне показалось, что в ее чудесных глазах светится нечто большее, чем обычная для них доброта. Это «нечто» меня смутило. Она, видимо, заметила мою растерянность и улыбнулась.

- Папа иногда вот точно так же мечтает, - сказала она, задумчиво глядя в костер. - Размечтается… а мама над ним начнет подтрунивать, и он сердится. «Кто не умеет мечтать, тот не способен творить!» - кричит он на маму.

Смешно и радостно бывает мне в такие минуты. Хороший у меня папа, правда?

- Я давно знаю его как прекрасного геолога, - ответил я.

- Он и отец такой же, - сказала А. Ф. - Но, между прочим, он не любит вот такого риска, какой часто появляется у вас.

- Это вздор, - заметил я. - Разве вы не слышали, как он говорил о поисках предполагаемого месторождения железа?

- Я не это имею в виду, - перебила меня А. Ф. - Я имею в виду вашу погоню за тигром, спасение Мамыки, когда вы бросились в реку. Ведь в обоих случаях вы рисковали жизнью, а она у вас только одна…

Я возразил, сказав, что в обоих случаях был совершенно уверен в успехе и что слово «риск» мне и в голову не приходило.

Немного помолчав, А. Ф. сказала:

- Бывают интересные встречи. Помните, как наш отряд столкнулся с вами на пути к стойбищу? Я тогда посмотрела на вас и потом, пока мы шли до стойбища, все думала… Я тогда нарисовала себе ваш образ, не скажу какой, - она загадочно, с веселым лукавством улыбнулась.

- И представьте себе, этот нарисованный мной образ, с характером, наклонностями, привычками, в точности совпал с вашим живым образом. Одно из двух: либо у меня талант понимать людей, либо вы совершенно открытый человек.

Я стал допытываться, что это за образ, который она нарисовала тогда, но А. Ф. отделалась шутками и ничего существенного не сказала. Меня же это настолько заинтересовало, что я и сейчас с каким-то трепетным волнением думаю об этом, и потому мне совсем не хочется спать. А спать пора, двенадцатый час. Поправлю бревно в костре и сдам дежурство Орлану. А ночь-то как хороша!

Глава шестая

Продолжение дневника Виктора Дубенцова.

1 июля. Вечер. Продолжаем идти на юго-восток, но ничего похожего на плато или близость Хунгари до сих пор нет. Приходится часто останавливаться, чтобы дать А. Ф. отдохнуть. Сегодня во второй половине дня взобрались на вершину сопки, осмотрелись кругом. Места совершенно незнакомые. Впереди и во все стороны Я упорно делаю затесы на деревьях и надломы веток через каждые десять-пятнадцать шагов.

2 июля, вечер. Идем в том же направлении. Когда будет Хунгари? Сегодня Орлан каким-то образом ухитрился поймать кабаргу - обеспечены на два дня мясом. На ужин было хорошее жаркое и малина, - заросли ее нашли у подножия осыпи. Почти под носом из зарослей ушел медведь.

3 июля. Перед рассветом. Часа два назад был переполох на бивуаке. Я услышал сквозь сон рычание Орлана.

Сначала не придал этому значения, потому что он часто рычит ночью, почуяв зверя издалека, и тот уходит. На этот раз пес рычал все громче и громче. Потом яростно заскулил и кинулся к палатке. Я сбросил с себя полог и с карабином приготовился встретить опасность. Спросонья, не понимая, в чем дело, растерялся.

По удаляющемуся треску сучьев я выпалил наугад. В ответ из чащобы послышалось злое мурлыканье. Тигр! Вот ведь стервец, мог утащить Орлана! Как бы тогда я посмотрел в лицо Пахому Степановичу?

Суматоха эта смертельно перепугала А. Ф. Ее испуганное лицо показалось из-под полога палатки.

- Что произошло?

- Ложная паника, - пытался успокоить ее я.

- Нет, скажите правду, что случилось? Я больше не могу спать…

Она вылезла из своей палатки и села рядом со мной к костру. Виновато улыбаясь, взяла мою руку.

- Не осуждайте меня, Виктор, что так испугалась, Вы для меня сейчас самый близкий человек на свете. Скажите, кто подходил?

Я рассказал, что произошло, и А. Ф. успокоилась. Мы просидели молча довольно долго. А. Ф. не выпускала из своих теплых, ласковых рук мою ладонь. Когда я попытался отнять руку, она придержала ее:

- Не отпущу. От нее переходит ко мне хорошее спокойствие.

Я поблагодарил ее и ответил, что мне тоже передается через ее руки теплота, которая согревает душу.

- Вы мне подарите такую фотокарточку, какую подарили Ваче? Помните, на патефоне, в рамке?

- У меня с собой нет такой фотокарточки, - ответил я, - но когда вернусь домой, с удовольствием пошлю.

Она спросила, где мой дом и кто есть в семье. Я рассказал о маме, о ее добром и суровом характере.

- Если ничего не случится и мы благополучно вернемся из экспедиции, - задумчиво произнесла она, - я обязательно заеду к вашей маме и все расскажу о вас, хотите вы этого или не хотите…

При этих словах она крепко пожала мою руку и сказала, что совсем успокоилась и хочет спать.

- Я бы с удовольствием уснула у костра, - добавила она: - здесь тепло и не так страшно.

Я предложил ей взять оба дождевика, постелить их возле костра и устроиться. Она так и сделала, а голову положила мне на колени и теперь уже больше часа спокойно спит. Орлан тоже свернулся у моих ног. Бедняга, кажется, больше всех перетрусил. Время от времени он чуть приоткроет глаза, насторожит уши. Потом посмотрит на меня и спокойно-спокойно смежит веки.

А мне спать не хочется. Разговор с А. Ф. до сих пор звучит в ушах. Да и нельзя спать. Пока хищник где-то поблизости, надо быть настороже. Посижу до рассвета.

5 июля. Вечер. По-прежнему идем на юго-восток, тая надежду выйти к Хунгари. Прошла неделя, как мы покинули лагерь, а конца-краю нашим плутаниям не видно.

А.Ф. заметно похудела и становится все слабее. Вокруг ее глаз появились темные круги, взгляд их стал грустнозадумчивый. Становится больно смотреть на нее. Иногда ночью во сне она стонет, и у меня тогда сердце разрывается. Тем не менее, она старается не обнаруживать своей усталости, помогает мне на остановках ставить палатки, готовить пищу, собирать ягоды в туесок, который я смастерил из бересты. Только иногда, шагая позади меня, она вдруг окликнет: «Виктор!» - и я, оглянувшись, обнаруживаю, что она отстала. Тогда возвращаюсь, беру ее руку, и так мы идем вперед.

В питании пока нет недостатка. Лагерный запас еще не израсходован. Орлан часто поднимает рябчиков на ягодниках, попадаются грибы, ягоды созревающей голубицы и жимолости. Питаемся только мясом дичи, грибами и ягодами.

Когда же будет Хунгари? Или мы идем не в том направлении? Если это так, я никогда не прощу себе столь роковой оплошности. Страшнее всего два факта: то, что со мной Анюта, а это истерзало теперь душу Федора Андреевича; и то, что я могу сорвать весь план поисковых работ отряда на разведку угля, не говоря уже о поисках месторождения железа.

Или остановиться на несколько дней и подождать? Возможно, по нашему следу идет Пахом Степанович. Посмотрим, что еще покажет завтрашний день.

6 июля. Ночь. Кажется, подходим к Хунгари. Сегодня в полдень поднялись на высокую гряду сопок» поросших березняком, и увидели огромную равнину, замкнутую с трех сторон цепями сопок. Только к юго-западу в цепи виден просвет. По всей равнине - густой хвойный лес. Слева, на востоке, синеют высокие ярусы гор; там, вероятно, главный хребет Сихотэ-Алиня.

По расположению (окружающих сопок и низины мы сразу заключили, что в этом месте должны быть истоки какой-то реки, а другой реки, как Хунгари, в этом районе я не знаю. В крайнем случае, здесь может рождаться один из притоков Хунгари.

Мы оба обрадовались и крепко пожали друг другу руки. Счастье охватило меня, когда я увидел, как ожило усталое, осунувшееся лицо моей спутницы. Потом мы спустились с гряды и вошли в мрачные заросли старой ели. С первой же сотни шагов путь в этом лесу оказался гораздо труднее, чем на всем расстоянии, оставшемся позади. Нас окружает глухой старый лес. На протяжении сотен лет здесь родятся, отживают свой век и падают на землю деревья. На смену им пробиваются сквозь мертвые стволы к солнцу новые деревья, образуя хаотически запутанную чащобу. Мне часто приходится орудовать топориком, чтобы прорубить путь в заломах. Всюду стоит мертвая тишина. Здесь, кажется, птицы не обитают в кронах могучих деревьев, бурундуки не водятся в дуплах и корневищах.

Перед заходом солнца нам встретился небольшой ручеек, и мы остановились возле него на ночлег. Я сразу же прилег подремать, чтобы дежурить ночь у костра, а А.Ф. принялась готовить ужин. Когда я проснулся» она сказала, будто слышала где-то далеко выстрел. Если выстрел, то что могло бы это значить? Не разыскивает ли нас Пахом Степанович? Или мы находимся в районе реки Удом и? Как трудно, когда не знаешь обстановки… Черт побрал бы мою дурацкую самоуверенность, поставившую нас в столь глупое положение!

7 июля. Вечер. Почти весь день не встречали воды. Во второй половине дня, когда жажда окончательно изнурила нас, попалось, наконец, небольшое болотце. Мы отдохнули возле него и наполнили водой все, что было можно. Вода не первый сорт, из стоячего болотца, но и она показалась нам живительным напитком. Ночуем с двумя литрами воды, однако не унываем. Уж теперь-то мы находимся, повидимому, совсем недалеко от реки. Скорее бы к ней, а уж там дела пойдут по-иному.

Восхищаюсь А.Ф. Человек, попавший в критическое положение, становится тем, чем он есть на самом деле. Хочет он того или не хочет, но борьба за самосохранение, за то, чтобы выжить, срывает с него то условное покрывало, которое называется этикетом. Для того чтобы отобрать морально честных, истинно благородных людей, нужно их наблюдать в условиях опасности для жизни, в условиях крайнего напряжения всех сил. В таких именно условиях находимся сейчас мы. И если очень нелегко сейчас мне, втянувшемуся в трудности таежной жизни, то каково А.Ф.?

Девушка, никогда не видевшая тайги, дочь видного ученого, выросшая среди столичных удобств и не испытавшая нужды, наконец человек с очень чуткой и тонкой душой, она ведь беззащитна среди этой дикой, суровой природы.

Но как выглядит! Ничуть не изменила своим манерам, попрежнему добра и чутка ко мне, всегда опрятна, спокойна, с готовностью выполняет любое дело и слова не промолвит о том, что устала или что ей плохо. Стала только молчалива. Да и я молчалив в эти дни. Но как она похорошела! Поистине, нет на земле существа лучше и красивее, чем человек с подлинно благородной душой!

8 июля. 12 часов ночи. Очень трудно писать. Пишу - совсем не разберу что. Рука все еще дрожит, получаются каракули. Сегодняшний день был одним из самых счастливых, но и самых страшных в моей жизни. Вот как все получилось.

Утром, часам к десяти, мы израсходовали последний остаток воды в надежде, что скоро встретим реку или ручей. Но обманулись. Во второй половине дня, часа в четыре, Анюта сдалась. Она в изнеможении опустилась на землю и попросила дать ей отдохнуть. Глаза ее стали грустными, и только в глубине их светился лихорадочный блеск.

Я сел рядом, и она положила голову мне на колени. Потом придвинулась еще ближе и, прижавшись ко мне» спрятала лицо. Я почувствовал, что у нее вздрагивают плечи.

- Вы плачете? - испуганно спросил я.

- Витя… - сказала она тихо, если что-нибудь со мной случится…

Я взял ее голову и заглянул в лицо. На глазах были слезы. Мне стало невыносимо больно, и я призвал на помощь весь свой оптимизм, чтобы воодушевить ее. Она слушала тихо, потом так же тихо прижалась горячими губами к моей руке.

- Не знаю, выдержу ли я… - проговорила она, не меняя позы, - но если не выдержу, то чтоб ты знал: я так тебя люблю!..

Меня потрясли эти слова, сказанные в такую минуту и так мужественно. Ни жажды, ни усталости во мне и следа не осталось. И оттого ли, что мы хорошо отдохнули, или оттого, что так неожиданно произошло объяснение, - у обоих нас сразу прибавилось силы. Взявшись за руки, мы снова пошли.

Так мы шли, не встречая воды, пока над нами не сомкнулась темнота ночи. Жажда так измучила, что не хотелось даже разговаривать. Выбрали место для ночлега, и я принялся разжигать костер. Когда пламя разгорелось, я обратил внимание, что Анюта сидит в неестественной позе, запрокинув голову. От ужаса похолодело у меня в груди.

Наклонившись к ней, я нащупал ее пульс. Он бился ровно.

Мне стало понятно: у нее обморок от усталости.

Я схватил топорик и неподалеку от костра начал ожесточенно долбить землю. «До гальки докопаться! - стучала в мозгу единственная мысль. - Там должен быть водный горизонт. Не может быть, чтобы на этой пойменной равнине вода оказалась глубоко».

Земля поддавалась с трудом, но яма все же углублялась. Уже трудно стало выгребать рыхлую глину, а воды все нет. Пришлось расширить яму, чтобы стать ногами на дно. Это был нечеловеческий труд. Мне казалось, что топорик откалывает мизерные куски грунта, что мое намерение докопаться до воды фантастично и неосуществимо. Но бросать работу и в мыслях у меня не было. Я уже врылся в землю по пояс, как вдруг Анюта застонала. Я выскочил из ямы и бросился к ней. Стал тормошить ее, она открыла глаза.

- Я спала? - тихо спросила она.

- У тебя, кажется, был обморок, Анюта, - сказал я.

- Как чувствуешь себя, милая?

- Хорошо, только пить хочется… - слабо проговорила она и снова склонила голову.

Я попросил ее потерпеть и опять принялся за работу.

Думаю: «Зароюсь с головой, но до воды доберусь!»

- Ты копаешь колодец? - с тихим изумлением спросила Анюта, приподнялась и, шатаясь от слабости, подошла к яме. - Витя, ты же совсем ослабеешь, и тогда мы оба погибнем…

Но я продолжал работать и скоро по плечи ушел в землю. Анюта принимала у меня туесок с землей. В конце концов топорик лязгнул о камень. В первую секунду я смертельно перепугался, полагая, что началась кристаллическая порода. Но, пощупав рукой, обнаружил, что пошла галька. Расчет мой был верен: начался влажный суглинок, а потом и мокрая галька. Силы прибавились. Не жалея ногтей и пальцев, я стал руками разгребать легко поддающийся супесок с камешками и, наконец, почувствовал, что в яме собирается вода. Я попросил у Анюты котелок и через минуту вернул его, наполовину наполненным водой. Она отпила лишь несколько глотков и сейчас же протянула котелок мне:

- Пей сам, Витя, ты ведь очень устал… Мы напились досыта, и я, зачерпнув еще полный котелок воды, выбрался из ямы. Потом мы умылись, и Анюта попросила, чтобы я прилег отдохнуть, а сама принялась готовить ужин. Я вмиг уснул, разморенный усталостью, и, кажется, никогда так мертвецки не спал. Анюта разбудила меня, когда ужин был уже на «столе».

Сейчас она спит, завернувшись в дождевик и палатку, а я не могу нарадоваться, глядя на нее. Но, пожалуй, лягу и я, В этой мертвой глуши, кажется, можно вполне положиться на одного часового - Орлана.

Глава седьмая

Продолжение дневника Виктора Дубенцова.

10 июля. Утро. Ценой почти нечеловеческих усилий мы, кажется, наконец, приближаемся к цели. Вчерашний день принес нам новые испытания. С утра, как и все эти дни, шли среди дремучих зарослей ели, не встречая воды.

В обед были израсходованы последние остатки драгоценной влаги, припасенной из нашего колодца. Во второй половине дня Анюта снова стала слабеть. Под вечер она вдруг зашаталась и стала падать. Я подхватил ее под руки. Обморока не было.

До темноты оставалось два-три часа. Что делать? Я вскарабкался на самую высокую ель, чтобы разобраться в местности. Слева, километрах в семи-восьми, видны яруса высоких гор. На отлоге их, на открытой прилужной равнине блестит небольшое озеро. Но внимание мое сразу привлек заметно обозначающийся коридор среди леса, находящийся примерно в километре по направлению нашего пути. Я внимательно осмотрел его и понял, что его образовала река.

Эту радостную весть я сообщил Анюте, как только спустился на землю. Она приободрилась, но идти не смогла из-за сильной слабости. Тогда я решил нести ее. Она почти с ужасом восприняла эту меру спасения.

- Нет, нет, нет! - замахала она руками. - Ты совсем надорвешься, и мы пропадем.

Закинув за спину полупустые рюкзаки, я взял ее на руки. Идти было тяжело, кружилась голова. Я опускал Анюту, она делала несколько шагов сама, потом снова брал ее на руки. Вдруг она затормошила мое плечо:

- Остановись, Витя, послушай…

Я остановился, но кровь сильно шумела в голове, и шум этот мешал что-либо расслышать.

- В чем дело? - спросил я.

- По-моему, где-то кричит цапля, - ответила она.

Мне показалось, что у нее галлюцинация, но, немного отдохнув, я действительно услышал крик цапли, доносившийся спереди. По звуку определил, что до цапли от нас метров триста-четыреста. Значит, мы совсем недалеко от реки.

- Теперь у меня хватит сил дойти, - сказала Анюта.

Но у меня уже созрел другой план: сходить одному, принести воды, а там будет видно - ночевать на месте или добираться до реки.

Я оставил ей рюкзак, карабин и налегке, с посудинами в руках, устремился вперед. Быстро наступал вечер, в зарослях начинало темнеть. Я спешил, почти бежал. И вот среди сумрачных елей мне встретилась березка - первая за все дни, проведенные в гнетущем ельнике. Одинокая; стройная и свежая, в ярко-зеленой листве; она походила на веселую девушку, окруженную древними суровыми старцами. Я готов был расцеловать ее. Она была предвестником разнолесья, а следовательно, ручья или реки.

Не прошел я и десяти шагов, как попал в заросли тальника и услышал шум воды. Силы удвоились. От радости, почти бессознательно, я загорланил изо всех сил. И вот лес расступился. Передо мной, между сумрачными стенами елей, по широкому лесному коридору бежала небольшая речка. На ее берегах я увидел заросли шиповника, багульника, смородины. После лесного мрака, окружавшего нас на протяжении многих дней, яркий свет вечернего солнца на мгновение ослепил меня.

Я спрыгнул с обрывчика на берег, усеянный галькой, Шум воды, блеск ее серебристых струй под лучами солнца показался мне чем-то сказочным. Я окунул свою голову в воду, наслаждаясь прохладой. Быстро напившись досыта, я зачерпнул полные котелки и бросился в обратный путь.

В первом же кустарнике я с разбегу наскочил на сучковатую валежину и с такой силой ударился коленом о сук, что лишился сознания. Очнувшись, попробовал идти, но не смог двинуть ногой. Ничего не оставалось, как сломить удобные палки и приспособить их как костыли. Я снова вернулся к речке, набрал воды и заковылял к Анюте.

На небе сиял зеленовато-оранжевый свет, но в лесу уже стало темно. Опасаясь сбиться с пути, я стал кричать. В ответ послышался выстрел неподалеку справа. Скоро я был возле Анюты. Она уже развела костер и сидела возле него с карабином в руках.

Мы решили ночевать у костра. Осмотрели ушибленное колено и нашли, что кость не пострадала. Только под чашечкой оказался багровый синяк.

К утру ступать на ногу было почти невозможно. Нас обоих это обстоятельство встревожило, и мы приняли такое решение: идти к реке и на ее берегу сделать остановку на столько времени, сколько потребуется, чтобы нога зажила. Я смастерил более удобные костыли, и мы добрались до речки. …Итак, мы у речки. Теперь нам ничто не страшно. Как только поправится нога, свяжем плот и двинемся вниз по течению. Речка наверняка принесет нас к Хунгари или, в крайнем случае, к Амуру. А пока наслаждаемся отдыхом.

Местность вполне располагает к этому. Палатки стоят возле самой воды. В речке много форели. Анюта рыбачит.

Уроки Вачи не прошли даром: с полдюжины рыб уже трепыхается на песке. По берегу видны густые кустарники смородины. Уже несколько раз пролетали утки. Станет, немного легче - поброжу с карабином. Орлан, изрядно отощавший за эти дни, сейчас мечется по прибрежным кустам, охотясь за бурундуками. Ложусь спать, потому что ночь провел почти без сна из-за боли в коленке. Сейчас боль стала утихать от холодных примочек и лопуха, которым я обернул ногу.

То же число. Вечер. Этот день принес нам щедрое вознаграждение за трудные испытания, которые мы выдержали. Я проснулся во второй половине дня, боль почти утихла. Передо мной «скатерть-самобранка»: на дождевике в двух котелках - почищенная рыба для ухи» которую Анюта сразу поставила варить, как только я проснулся.

Пока варился обед, Анюта стирала в речке, а я прихватил мыло и полотенце и отправился купаться. Прекрасно вымывшись и освежившись, я постирал белье, полотенце, побрился и почувствовал себя так, словно только родился на белый свет. Когда возвращался к палаткам, до слуха донесся звук, напоминающий отдаленный шум самолета.

Плеск воды мешал вслушаться. Я позвал Анюту, и мы ушли подальше от бурного места речки. Там мы совершенно ясно расслышали, что шумел действительно самолет.

- Неужели нас разыскивают? - сразу оба высказали мы догадку.

Было и радостно и в то же время тревожно от догадки, что мы явились причиной таких хлопот. Мы подсчитали время. Двенадцатый день нас нет в лагере. За это время от лагеря экспедиции можно было вполне добраться до Комсомольска, если учесть, что нарочный от стойбища плыл на бату по Хунгари.

Самолет гудел где-то у сопок в направлении озерка» виденного мною вчера с ели. Потом шум стал утихать» пока не растаял совсем в тишине тайги. Мы только тогда спохватились: следовало бы развести костер, чтобы клубы дыма показались над лесом.

Уха была готова, и мы очень вкусно и сытно пообедали. Потом принялись чинить одежду и обувь. Мы изрядно пообтрепались и едва залатали все дыры до вечера. Анкета так посвежела и похорошела за этот день, что я не могу налюбоваться ею. Под прямыми строгими бровями весельем и счастьем горят ее глаза-угольки. Похудевшее, ставшее совсем смуглым от загара лицо ее сделалось немного продолговатым и приобрело какие-то новые черты. Улыбка почти не сходит с него весь день. Она много шутит, рассказывает смешные истории из своего детства» институтские анекдоты о преподавателях, и мы много хохочем. При этом мы окончательно стали обращаться друг к другу на «ты».

Между прочим, выяснилась интересная подробность: в позапрошлом году мы с ней в одни и тот же вечер и в один и тот же час прыгали с парашютной вышки в Парке культуры и отдыха имени Горького в Москве.

- Как жаль, что судьба не свела нас тогда! - сказала она. - Побывал бы ты у нас дома, познакомился бы тогда с папой, с мамой - она очень добрая. Уже два года были бы мы с тобой друзьями…

Я высказал мысль, что этой дружбы могло и не быть.

Во всяком случае, такой, как сейчас. Ведь нынешняя дружба возникла потому, что мы оказались в таких необычных условиях вместе.

Эта моя мысль даже обидела ее.

- Ты, вероятно, неправильно понимаешь меня, Виктор, - сказала она очень серьезно. - Конечно, первая наша встреча в тайге взволновала меня тем, что я увидела твою храбрость. И я уже тогда любила тебя, потому что в уме дорисовала твой портрет. Если бы ты знал, как я волновалась, когда шла к тебе по поручению папы!.. На экзаменах никогда так не волновалась. Но потом было разочарование, к моему счастью, ошибочное. Конечно, я полюбила тебя не за то, что ты гонялся за тигром. Просто, я думаю, лучше тебя нет человека на свете. Рае ты такой, значит такой всегда и везде, и именно такого я люблю тебя…

Витя, как я рада этому чувству! Был момент, когда я думала, что не выживу. И от сознания, что я умру у тебя на руках, мне даже смерть не была так страшна…

Что оставалось мне сказать ей? Я обнял ее плечи и, прижавшись щекой к ее лицу, бесконечно счастливый, долго так просидел возле нее.

Вечером Анюта рано легла спать. Я же буду дежурить до утра. Все во мне сейчас поет, и я счастлив.

11 июля. 3 часа дня. День полон необыкновенных событий. Часов около десяти утра, когда боль в ноге совсем почти утихла, я решил взобраться на высокое дерево и оттуда проследить за направлением речки, так как завтра или послезавтра предполагалось идти по берегу.

Едва вскарабкался я на макушку ели и окинул глазами тайгу, как сразу же увидел столб дыма на сопке за озерком.

Я крикнул об этом Анюте, и она попросила меня лучше рассмотреть: возможно, там лагерь нашей экспедиции?

Дальнейшие наблюдения привели меня к мысли, что такой большой костер не может быть в лагере, что он разведен с каким-то умыслом, скорее в качестве сигнала.

Я немедленно спустился с дерева и высказал Анюте предположение, что костер разведен человеком с целью подать сигнал, и мы решили немедленно же разжигать костер. Скоро возле нашего бивуака выросла большая куча сушняка, закиданная сверху зеленой травой. С четырех сторон мы подложили под дерево сухого мха и подожгли.

Костер быстро разгорелся. Густые клубы желтовато-бурого дыма устремились вверх и скоро образовали над лесом огромный столб.

Мы без устали носили в костер охапки сушняка и травы. Черные клубы дыма мрачным пологом закрывали от нас солнце. Часов в двенадцать я снова залез на ель и посмотрел на сопку, где видел дым. Теперь его уже не было.

Я объяснил исчезновение его той причиной, что нас заметили. Мы решили ждать. Костер поддерживали.

Потом я сходил вниз по берегу речки; с дерева была видна в той стороне широкая пойма. Оказалось, что метрах в двухстах от нас лежит небольшое болото рядом с рекой, поросшее осокой и ряской. Там я увидел несколько уток, плавающих вдоль берега. Я подполз по траве к открытому месту и стал охотиться. Через минуту большая кряковая утка плавала кверху белым брюшком. С болота поднялся огромный табун уток. Они, видимо, здесь гнездятся. Едва успел я залезть в воду, чтобы брести за добычей, как тот же табун снова показался над болотом. Я присел в траву и дождался, пока дичь опустится на воду. Вторым выстрелом я подбил селезня. Птицы оказались очень жирными. Видно, неплохо им живется здесь!

Анюта, очень обрадованная моей добычей, принялась щипать уток, а я пошел по берегу, чтобы собрать еще дров в костер. Когда я ушел достаточно далеко от костра, до слуха долетел тот же шум, который мы слышали вчера в стороне сопок. Теперь он шел с противоположной стороны и заметно приближался. Я бросился к костру. Сообщив Анюте радостную весть, я принялся рвать зеленую траву и бросать ее в огонь. Анюта тоже оставила свое занятие и стала помогать мне. Дым над тайгой заклубился с новой силой.

Шум и треск костра мешали нам, и мы отошли подальше в сторону, чтобы проверить свое предположение. Теперь можно было ясно расслышать характерный звук летящего самолета. Он нарастал, приближался. Скоро мы отчетливо различили дробный гул мотора. По всем признакам самолет шел прямо на нас. Значит, заметили, значит, ищут нас! Мы схватились за руки и стали прыгать, как мальчишки.

И вот в просвете речного коридора, со стороны низовьев речки, показался самолет маленький биплан. Он летел на высоте метров пятисот и по мере приближения к нам стал снижаться. Над нами он прошел совсем низко: в двух открытых его кабинах можно было даже разглядеть людей в кожаных шлемах и больших пилотских очках. Мы с Анютой устроили вокруг костра настоящий танец дикарей, неистово махали дождевиками, кричали, совсем забыв, что нас там не слышат. Человек в задней кабине в ответ помахал рукой.

Самолет пролетел над нами, скрылся за макушками деревьев, и гул его стал удаляться. Мы стали строить различные догадки. Случайный это рейс или самолет разыскивает нас? Куда он улетел?

Нас уже начинало охватывать разочарование, когда рокот мотора совершенно неожиданно разорвал тишину совсем в другой стороне, и мы увидели метрах в ста от себя над лесом накренившийся, описывающий круг самолет.

Теперь он был на высоте метров ста, если не меньше, и в пассажире задней кабины мы без труда угадали нашего храброго Карамушкина. Он смеялся и, сцепив ладони в рукопожатие, тряс ими. А мы, пораженные этой встречей, окончательно убедившись, что самолет ищет нас, махали руками, кричали что было сил.

Сделав три круга над нами, самолет выпрямился и ушел снова вдоль речки к востоку, куда уходил в первый раз. Вопрос, который мы с Анютой задали друг другу, гласил: что нам теперь делать? Но пока мы искали ответа на этот вопрос, самолет снова показался над речкой, Он опять шел на нас на той же высоте. Неожиданно мы увидели, как из задней кабины что-то вывалилось и устремилось вниз.

Неужели Карамушкин выпрыгнул? Сверкнул и взвился белой лентой парашют, развернулся куполом. Только теперь мы увидели, что под парашютом не человек, а какой-то темный предмет. Под белым зонтом он медленно и плавно шел к земле.

Парашют проплыл над нами и упал в речку метрах в. ста от костра. Видно было, как, подхваченный течением, он стал спутываться и быстро уплывать. Мы бросились вслед за ним. Мне стоило огромного труда задержать уносимый быстрым течением парашют. Посылка на его стропах волоклась и билась по дну, и я боялся, что ее разорвет камнями. На помощь ко мне залезла в воду Анюта, и нам, наконец, удалось «загасить» шелковое полотнище, раздуваемое потоком воды. Спотыкаясь о камни, мы вынесли парашют на берег. Только после этого удалось вытащить на стропах и груз.

Перед нами лежала скатка из тонкого брезента, прорванного во многих местах о камни. В нижней части образовалась пустота - видимо, оттуда что-то выпало. Тем временем самолет кружил над нами. Когда груз оказался у нас в руках, самолет прошел бреющим полетом над нашими головами. Фельдшер помахал на прощанье, и шум мотора стал удаляться. Через несколько минут его не стало слышно вовсе - самолет ушел.

Мы принесли посылку к костру и распороли брезент. В ней оказались банки консервированного мяса, фруктов, сгущенного молока, пачки с плитками шоколада, большая банка с сухарями и мешочек с мукой. В отдельной упаковке мы нашли по мешочку сахара и соли, три комбинезона, три пары сапог, связку белья. Все было перемочено, но продукты, боящиеся воды, оказались в клеенчатых упаковках и были сухими.

Для кого же предназначены третьи сапоги и комбинезон? Мы долго думали и пришли к выводу, что нас ктото разыскивает, - по всей вероятности, Пахом Степанович. Уж не он ли зажигал костер на сопке?

Из задней кабины самолета что-то вывалилось и устремилось вниз. Это был парашют. Он упал в речку метрах в ста от костра.

Подождем - узнаем. Если он, то по дыму нашего костра он, несомненно, разыщет нас здесь.

Потом мы стали искать записку - посылка не могла быть без вымпела. Мы обшарили карманы комбинезона, сапоги, но записки нигде не оказалось. Тогда я вывернул наизнанку чехол и на дне его, где было особенно сильно порвано, обнаружил жестяную трубочку - вымпел. Она была смята, крышки на одном конце не оказалось. Сгорая от нетерпения, я заглянул в трубочку и увидел там слипшийся, мокрый свиток бумаги. Горькое разочарование охватило нас, когда я вынул свиток: текст, написанный химическим карандашом, слился, бумага пропиталась фиолетовыми чернилами.

Я достал лупу, и мы принялись изучать текст. Первое слово, которое удалось нам разобрать, было «река». Затем мы разобрали слова «плывите по реке», «Красное озеро»,

«Черемховский», «осторожно» и «отряд». Больше ни одного слова прочесть не удалось. Мы долго ломали голову над смыслом этих слов, но уловить между ними связь так и не смогли. Ясно одно, что нам дают указание, чтобы мы, видимо, плыли по какой-то реке, возможно той, у которой находимся, и, видимо, река должна привести нас к лагерю отряда. Но почему «осторожно»? Почему «Красное озеро»? Наконец, почему в кабине самолета находился фельдшер? Как и зачем он попал в Комсомольск?

На эти вопросы мы так и не могли найти ответа, сколько ни ломали голову.

Сейчас Анюта готовит роскошный обед, а я поддерживаю огонь в большом костре и пишу дневник.

Глава восьмая

Выстрел в тайге. - Догадка Дубенцова оправдалась. - Весть о большой реке. - Торжественный ужин по случаю встречи. - Чудесное утро. - Куда идти? - Дикие кабаны.

Костер на берегу реки горел весь день. Огромные клубы дыма поднимались над вершинами деревьев, вытягиваясь в вышине длинным шлейфом. Словно в горниле, гудело в костре пламя, дружно трещали смолистые еловые ветки. Дубенцов и Анюта, одетые в новые комбинезоны и сапоги, без устали подбрасывали в огонь охапки веток, травы, сушняка.

Солнце ложилось на макушки леса, когда молодые геологи отдыхали, сидя на краю обрыва. Они продолжали строить различные догадки по поводу костра на сопке, как вдруг за речкой в зарослях ельника прогремел выстрел.

Дубенцов и Анюта молча переглянулись,

- Ищут! - воскликнул Дубенцов и побежал к палатке за карабином. Два выстрела подряд раскололи вечернюю тишину, гулко отдаваясь в таежной чащобе.

- Ого-го-го-о-о!.. - послышался за рекой в лесном сумраке густой знакомый бас.

- Ого-го-о-о!

- Сюда!

- Мы здесь!

Дубенцов и Анюта кричали вместе, заглушая друг друга. Заметался по берегу и звонко залаял Орлан, почуяв хозяина.

- Слышу-у-у!.. Иду!.. - кричал Пахом Степанович уже совсем близко и вскоре показался среди зарослей.

Сгорбленный, он тащил за собой носилки из прутьев, впрягшись в них, как в оглобли. Геологи бросились ему навстречу, преодолевая реку вброд на мелком перекате. Опережая их, мчался Орлан. Пахом Степанович, устало покачиваясь, отмеривал неторопливые шаги, словно рабочий вол с возом. На осунувшемся и потемневшем его лице светилась усталая добрая улыбка изнуренного человека. С прижатыми ушами и радостно оскаленной пастью Орлан прыгал возле него, старался лизнуть хозяина в лицо, кружился у ног, носился по сторонам, сгорбив спину и как-то смешно вытянув шею.

- Ну, слава богу, все живы! - остановился и торжественно прогудел Пахом Степанович. - Ах вы, пострелы!

Дайте ж хоть расцелую вас. Уж сколько я переволновался!..

Он обнял Дубенцова и Анюту величаво и осторожно, потом поднял за передние ноги ликующего Орлана, потрепал ему загривок. На глазах таежника заблестели скупые росинки. Он смущенно вытер их тыльной стороной ладони, повторяя:

- Ну, вот и все хорошо, все хорошо!..

Дубенцов и Анюта дружно подхватили носилки, освободив от них Пахома Степановича, и только теперь обратили внимание на этот старинный способ тащить груз, примененный таежником. И тогда они увидели, что затылок Пахома Степановича забинтован.

- Что это у вас, Пахом Степанович? - с испугом спросила Анюта.

- Ничего, Анна Федоровна, ничего. Мало-мало с медведицей поцарапался… Это что же, к вам прилетал самолет? - спросил он, обращаясь к Дубенцову. - Должно, ищут?

- К нам, к нам, Пахом Степанович, - ответили геологи в один голос. - Получили посылку, в том числе и на вас - комбинезон и сапоги…

Таежник хотел что-то сказать, но запнулся на полуслове: видно, не решился он омрачить радость встречи известием о болезни Черемховского. Подумав, спросил:

- И письмо есть?

Дубенцов объяснил, что произошло с вымпелом, и Пахом Степанович еще больше помрачнел.

Через речку Дубенцов и Анюта вели Пахома Степановича под руки. На берегу он остановился, покачиваясь, словно пьяный. Колени его подкосились, он сел.

- Маленько… отдохну… - слабым голосом молвил он, откидываясь на спину.

Лицо его побледнело, он закрыл глаза ладонью.

- Аптечку и голубичного сока, - быстро проговорил Дубенцов, поддерживая голову таежника.

Анюта побежала к палаткам и через минуту вернулась с кружкой сока и аптечкой. Запах нашатырного спирта и острый вкус ягодного сока быстро привели Пахома Степановича в чувство. Он приподнялся на локоть, потом сел.

Слабым голосом заговорил:

- Должно, в письме-то говорится про ту реку, что я видел с сопки…

Геологи молча смотрели на него, не понимая, бредит он или говорит сознательно.

- Речку, говорите, видели? - осторожно негромко спросил Дубенцов. - Где же вы видели ее, Пахом Степанович?

- Под той сопкой, где костер палил…

- Хунгари? - почти враз воскликнули геологи, убедившись, что Пахом Степанович не бредит.

- Кто же его знает. По ширине вроде бы на Хунгари похожа. На полдень бежит.

- А помимо нее, нигде не видно реки?

- Вот только эта, - кивнул таежник на речку. - Она, похоже, туда же бежит, - видно, сливается где-нибудь.

- Так вот о какой реке говорится в письме! - воскликнул Дубенцов. - Несомненно, это Хунгари, и где-то на ее берегу находится отряд.

Они помогли Пахому Степановичу добраться до палаток и принялись вместе готовить ужин. Пахом Степанович рассказывал о том, как нашли уголь, как искали их, умолчав и на этот раз о болезни Черемховского. Повествование о своих мытарствах в тайге, даже о схватке с медведицей он пересыпал веселым юмором, отчего его похождения выглядели забавной и смешной историей. Трудно было поверить, что этот человек пережил столько тягостных минут, стоял на краю смерти и даже сейчас еще был полубольной.

Только о гибели мерина говорил с обидой и горечью, да не мог не поругать себя еще раз за оплошность, вспомнив, как принял крик совы за собачий лай.

- А как там Федор Андреевич? - спросил Дубенцов.

- Вероятно, беспокоится в связи с нашим исчезновением, ругает меня?

- А за что ж тебя ругать, паря, - возразил таежник - коли компас обманул? С каждым может такое случиться, доведись хоть и Федору Андреевичу. Он надеется, что ты не пропадешь и Анну Федоровну не потеряешь.

И на этот раз Пахом Степанович умолчал о болезни Черемховского, окончательно решив сообщить Анюте эту весть только тогда, когда будут подходить к лагерю. Но ему и в будущем не пришлось этого сказать ей.

- Ужин готов! - объявила Анюта.

Пахом Степанович пошарил в своем мешке и достал бутылку спирта.

- Уж как я ее, родимую берег! - задушевно сказал он. - Про этот случай берег! А ну, подавайте свою посуду, - скомандовал старый таежник.

Он долго примеривался, разбавляя спирт водой, потом поставил перед каждым его кружку. На полотнище парашюта в изобилии стояла еда: холодная тушенка, банка с вишневым компотом, горячие белые пышки. В котелках дымился горячий бульон с лоснящимися от жира дикими утками.

- Я никогда еще не чувствовала себя такой счастливой - говорила Анюта. - Во мне, вероятно, проснулся полудикий предок, высшим счастьем которого было вволю покушать и вволю отдохнуть.

- Вы этот отдых заслужили, Анна Федоровна, - весело сказал Пахом Степанович. - Эвон, сколько отмахали, да столько перемучились!..

С этими словами он торжественно поднял свою кружку. Разгладив усы и бороду, окинув посветлевшим взором молодых геологов, он обратился к ним:

- Выпьемте, ребятки, за то, что остались все живы, и за будущее наше здоровье. А будем живы и здоровы, то и в экспедицию возвернемся. Да еще помянем добрым словом Федора Андреевича, как-то он там, бедняга…

- За властелина тайги, бесстрашного советского следопыта Пахома Степановича! - ликующая и разрумянившаяся, предложила тост Анюта.

- Какой там я властелин, - отмахнулся таежник, - темный я человек. Вот кто властелин, это да! - указал он на Дубенцова.

Они выпили. Анюта схватилась за горло, отмахиваясь рукой.

- Компотом, компотом запей, - подал ей банку Дубенцов.

Пахом Степанович лишь крякнул от удовольствия, вытер усы, сказал:

- Хороша, окаянная! Ничего, Анна Федоровна. - закусывая тушенкой и улыбаясь, посмотрел Пахом Степанович на девушку. - В тайге эта штуковина пользительная: лекарство от любой болезни.

- Первый раз в жизни пробую спирт, - вытирая слезы и смеясь, оправдывалась Анюта. Такая гадость, хуже хинина!

Они дружно принялись за ужин, продолжая перебрасываться веселыми репликами. Рядом трещал костер, бросая неровный свет на их счастливые лица. Полноликий месяц сиял над тайгой. Переливаясь в бронзовых бликах, рядом шумела в своем извечном беге вода в речке, сурово и таинственно молчала глухомань леса.

Утром раньше всех проснулась Анюта. Солнце только еще всходило. На листьях и хвое деревьев, на траве лежала густая серебристая роса. День занимался прохладный, в величественном покое и тишине. Очарованная лесным утром, девушка, зябко вздрагивая, подошла к речке и долго стояла, слушая, как говорливо булькает вода, как начинается в лесу птичий гомон, любовалась щедрым золотом, разлитым солнцем по небу. Вверху, испугав Анюту, просвистела крыльями стремительно пронесшаяся стая уток.

Постояв так с минуту и проводив глазами стаю, девушка спустилась к воде умыться. Вода переливалась чистейшим хрусталем. Сквозь ее прозрачные струи отчетливо вырисовывались разноцветные камешки на дне, пугливые стайки мелкой рыбешки, сверкающей перламутровыми боками. Иногда откуда-то из-за большого камня выползал безобразный большеротый хищник-бычок, поводя своими перепончатыми широкими плавниками-крыльями и жабрами. Угрястое тело бычка пугало своей уродливой формой, и Анюта бросала в него камешками, чтобы он скрылся с глаз и не нарушал утренней красоты природы.

Никогда еще, кажется, в жизни Анюты острое ощущение такой красоты природы и великого покоя не владело всем ее существом, как в эту минуту. И никогда, пожалуй, не было столь полным и ярким чувство счастья. Она любила друга, любила отца, любила мать, любила свою заботливую Родину, свой труд, любила эту суровую и величественную природу. И была любима сама. Как ей хотелось в эту минуту быть хорошей подругой, хорошей дочерью, хорошим геологом! Хотелось совершить такой подвиг в жизни и труде, который был бы достойным ее друзей и любимых, ее народа. И ей несказанно захотелось сейчас быть там, где люди бьют шурфы на угольной сопке, трудиться, изучать, искать. Отныне никому не позволит она обращаться с собой, как с девочкой-баловнем. В душе ее созрело мужество и стойкость; она будет упорно трудиться, будет нести на плечах такой же груз и испытывать те же лишения, как все!

А сейчас… сейчас она сделает все, чтобы быть полезной в этом трудном походе, - она будет заботливой хозяйкой.

Потом она думала о Викторе. Ее чистая и светлая девичья фантазия уносила их обоих в будущее. Полуприкрыв глаза, Анюта видела себя и его идущими рука об руку по жизни - то строгими, деловыми, то веселыми, счастливыми; а впереди - сияющая вершина, взобравшись на которую можно далеко и ясно увидеть все, все. Кажется, никогда еще не был ей так дорог Виктор, как в эту минуту.

«Милый, милый, сколько выносишь ты, сколько в тебе самоотвержения и безропотности! - мысленно говорила она. - Так почему же ты никогда не пожалуешься, не попросишь у меня помощи? Или я плохой помощник? Тогда знай: сама буду голодной, а тебе отдам последнее; ты будешь рисковать - я буду рядом с тобой!»

Анюта умылась и вернулась к палаткам с приятным, радостным, как бы обновившимся чувством. Весело спорилась работа в ее руках, когда она принялась готовить завтрак. При этом она старалась все делать бесшумно, чтобы не разбудить мужчин.

Солнце поднялось уже довольно высоко над лесом когда проснулись Пахом Степанович и Дубенцов. Их ждал горячий завтрак, приготовленный девушкой.

- Эх, Анна Федоровна, да и добрая же будет из тебя хозяйка! - заметил Пахом Степанович, вернувшись после умывания веселым и приободрившимся.

Девушка слегка смутилась и, поправляя косы, сколотые на затылке, мельком взглянула на Дубенцова. Молодой геолог тоже взглянул на нее и смущенно улыбнулся. Между тем старый таежник, натягивая свои неистребимые бродни, рассуждал:

- Женщина, которая по хозяйству хорошая мастерица, говорят, раба, но то не верно. Раба, я так соображаю, которая забитая, бесправная перед мужиком. Но ежели, как, скажем, у меня хозяйка, ровня мне во всех делах, то это прямо золотой человек. Да я бывает, честно сказать, не стою ее! Право слово!

Он посмотрел на молодых геологов, как бы проверяя, слушают ли они его, и, убедившись, что они ничем не отвлекаются, заговорил снова.

- Вот я вам расскажу одну историю, - сказал он. - С хозяйкой мы живем ладно, она у меня строгая, но добрая, и женщина с умом. По молодости лет, как отец выделил меня на свое хозяйство, я зимой зверя промышлял в тайге, а летом то на рыбалке, то огородом занимался. Да и живность кое-какая была: корова, лошадь, чушка, птица. Бывало, придешь с рыбалки усталый, а тут что-нибудь не потвоему: обед холодный, или чушка кричит некормленная.

А по молодости мы все горячие, нетерпеливые. Начну хозяйку ругать: то да это не так, это не сделано. Она себе помалкивает, а это и вовсе, сказать, нервирует меня. Был у нас мальчонка Митяшка, лет пять было ему. Сейчас в военном флоте командир корабля…

- Как-то раз хозяйка мне и говорит: «Мамаша заплошала, поеду-ка к ней на пару деньков». А была она взята из соседней деревни, километров за двадцать ниже по Амуру. Ну, забрала моя Настасья Митяшку и айда к своим.

Остался я один в избе. Вот встаю утром, маленько проспал, соседи разбудили, а во дворе хором вся живность кричит. Я скорее одеваюсь да во двор. Выпустил корову и лошадь в лес - у нас выпас вольный, - а тут птица кричит. Побежал за овсом, высыпал. Там чушка визжит - ей варево нужно. Бросился к печке - дров нет. Нарубил. Хватился - воды нет. Принес, разжег печку, полез за картошкой, поставил. Да и себе же надо готовить… Так я пока все переделал? то уж и есть не хотел - до того умаялся. А тут же надо и в избе убрать и что-то по хозяйству сделать. Деньденьской не разгибал спины, управляючись по хозяйству. И эдак уморился до вечера, что уж мне ничего не хотелось, окромя одного - скорее в кровать. А назавтра опять все это. В тайге так не уставал. Ну, поверите, я как святого спасителя ждал свою Настасью. Приехала она, посмеялась над беспорядком, какой я наделал везде, и спокойно, ловко взялась за дело. С той поры - шабаш, никогда я не набрасывался на нее, потому ее труд тяжельше моего. Так-то вот, ребятки!..

Анюта с волнением и с каким-то внутренним трепетом слушала Пахома Степановича. Когда он кончил свой рассказ, девушка еще долго смотрела на него, будто видела впервые.

За завтраком они обсуждали, что предпринять теперь в поисках экспедиции.

- Дорог много, - говорил таежник, - да вот какая из них самая короткая, ума не приложу. Знать бы, что та речка за сопкой и есть Хунгари, то вся статья спуститься по ней. Два-три дня - и, глядишь, до своих добрались бы.

Только Хунгари тут вроде бы не должна быть. Она недалеко от Удом и забирает к югу.

- А эта, говорите, к югу идет? - спросил Дубенцов.

- Под сопкой - к югу, а дальше - кто ее знает.

- Не исключена возможность, - заметила Анюта,- что она идет к югу, чтобы сделать потом крюк и повернуть на север.

- И то вполне может быть, - согласился Пахом Степанович,- вершины-то ее никто не знает.

- Лично у меня не вызывает, сомнения, - говорил Дубенцов, - что в письме речь идет именно об этой реке.

Вероятно, это именно и есть Хунгари, на берегу которой поджидает нас отряд, чтобы отправиться на поиски Сыгдзы-му - Красного озера. Что же касается слова «осторожно», то, очевидно, нас предупреждают о перекатах или водопадах, которые бывают на горных реках. Так что мое предложение одно: отправляться к этой реке, плыть вниз по течению. В крайнем случае, нас принесет в Амур, а оттуда мы быстро и без труда доберемся до лагеря отряда по Хунгари.

- А на чем мы поплывем? - спросила Анюта.

- Да я думаю, - вопросительно посмотрел геолог на таежника. что мы с Пахомом Степановичем смастерим уж какой-нибудь плот…

- Однако бат нужно рубить, - ответил тот. - Это вернее, потому плот через перекаты трудно проводить, осадка большая, садиться на мель будем.

- Словом, это не проблема, - объяснил Дубенцов Анюте. - Важно, чтобы было у всех одно решение.

Пахом Степанович и Анюта поддержали план Дубенцова.

После завтрака разведчики собрались в дорогу. Пахом Степанович по-прежнему приспособил свой груз на носилки-волок. Изрядный груз оказался и в рюкзаках Дубенцова и Анюты. Девушка решительно отказалась отдать часть груза кому-либо, когда Дубенцов попытался облегчить ее рюкзак.

Тем же путем, каким шел сюда Пахом Степанович, разведчики направились к своей цели, с благодарностью покинув приветливый берег безвестной речонки.

В полдень они подошли к ручью, возле которого Пахом Степанович отлеживался в памятное утро после схватки с медведицей. Едва окинули они взором красивый луг с озерком посредине, как Пахом Степанович, перепугав Анюту, яростно прошептал:

- Прячьтесь! Прячьтесь!

Дубенцов и Анюта бросились в траву, беспрекословно повинуясь требованию таежника.

- Кабаны! - возбужденно объяснил все тем же яростным шепотом Пахом Степанович. - Стадо кабанов пасется…

- Где?

- У озера, левее по берегу, - торопливо снимая берданку, объяснил Пахом Степанович. - Виктор Иванович, бросай все, заряжай, паря, свой карабин.

- Пахом Степанович, может быть, не следует, - посоветовала Анюта. - У нас ведь продукты есть, а это же опасная охота…

- Не могу, Анна Федоровна, отказаться от свежей свининки, раз бог послал, а потом же нам потребуется подстилка в бат, чтобы не простынуть от сырости. А на такой случай кабанья шкура лучше всякого тюфяка мягкая, крепкая. Нет-нет, Анна Федоровна, кабана нужно добыть. Да ведь и даровая вещь, все равно пропадет зря.

Дубенцова тоже охватила охотничья страсть. - Это же редкий случай, - убеждал он Анюту, сбрасывая с плеч рюкзак и вкладывая патроны в магазинную коробку. - Когда понадобится, их не будет. Консервы-то надо приберегать. Кто знает, что нас ждет впереди. Ты понаблюдай, как мы будем охотиться…

Пригнувшись, он побежал вслед Пахому Степановичу, уже примостившемуся за кустами.

- Видишь? - спросил таежник, когда Дубенцов встал рядом.

- Хорошо вижу.

Чуть левее озера, где от воды до леса было самое короткое расстояние, в траве паслось стадо кабанов. Их было не менее полусотни. Кабаны подвигались к озеру врассыпную. Иногда между какой-нибудь парой завязывалась драка, и вокруг начинали собираться и толпиться другие животные.

- Ишь ты, как довольствуются! - шептал Пахом Степанович. - Поползешь к озеру правее стада, - возбужденно объяснял он. - Прячься хорошенько в траве. Вылезешь к берегу, ложись и жди моего сигнала. А я пойду лесом и засяду, где самый близкий от кабанов куст. Как услышишь, кедровка прострекотит два раза, сразу подымайся и стреляй вверх. Гляди, паря, не стреляй в свиней: поранишь - беды не оберешься, они злые, черти. Ну вот, стрелишь, они побегут туда, где ближе лес, а ты сам не беги следом, держись левее от них. Я там один управлюсь…

Выслушав все это, Дубенцов бесшумно скользнул в густую траву, и его спина замелькала, удаляясь к озеру. Вот в просветах травы Дубенцов увидел илистый берег, расшитый бесчисленными узорами птичьих следов. Там бегали кулички, неподалеку стояли по колено в воде несколько цапель, настороженно вытянув длинные шеи. Стайки уток виднелись там и сям на поверхности воды. Дубенцов притаился и слухом следил за стадом кабанов. К нему доносились всплески воды, хрюканье, скорее напоминающее рычание собак. Он опасался, что стадо преждевременно выйдет на него и с нетерпением, с трепетом в груди ждал сигнала.

Пахоч Степанович снял с себя дождевик и швырнул его навстречу зверю, когда тот был уже близко. Секач кинулся на летящий дождевик.

В лесу дважды прострекотала кедровка. Было невозможно различить, сигнал это или в самом деле голос птицы. Дубенцов выждал, опасаясь подняться преждевременно. Кедровка прокричала вторично, на этот раз с особой настойчивостью. Дубенцов поднялся во весь рост. В какую-то долю секунды он с жадным любопытством смотрел на животных, находившихся от него метрах в тридцати. Неуклюжие, большеголовые, они были, тем не менее, необыкновенно подвижны и чутки, как всякие звери. Вмиг вскинули секачи свои грозные, с огромными белыми клыками морды, словно готовясь ринуться на неожиданно явившегося противника, Дубенцов выстрелил.

Будто могучая волна, поднятая ураганом, покатилась по траве. Стадо устремилось к лесу. Зачарованным взглядом Дубенцов провожал зверей. Он увидел блеск огня в кустарнике, вслед за ним гулко ударил выстрел. Стадо круто завернуло вправо, но один кабан упал, снова поднялся и высоко прыгнул. Прогремел второй выстрел, и кабан свалился окончательно. Но только теперь Дубенцов заметил, что неподалеку от убитого мечется другой, видимо сильно подраненный кабан.

В эту минуту Пахом Степанович показался из чащи и раненый секач понесся на него. Холодок побежал по спине Дубенцова. Геолог ждал выстрела, но его не было. «Заело патрон», - в ужасе подумал он, пустившись вслед секачу.

Между тем Пахом Степанович не убегал. Он поспешно снял с себя дождевик и швырнул его навстречу зверю, когда тот был уже близко. Дубенцов мчался туда же, готовясь выстрелить и боясь, что пуля заденет Пахома Степановича.

С облегчением он увидел, как ослепленный яростью секач кинулся на летящий дождевик. Прогремел новый выстрел берданки. Зверь грохнулся на колени, потом беспомощно повалился набок. Словно гора свалилась с плеч Дубенцова.

Он остановился, чтобы отдышаться, потом пошел медленнее.

- Зачем вы трогали его, Пахом Степанович? - еще додали крикнул геолог.

Старый таежник устало вытирал пот со лба.

- Ах ты, дьявольская работа! - выругался он. - И как это его угораздило? Срикошетила, паря, должно, пулято, - объяснил он. -Стрелял ведь подсвинка, а пуля прошла, видать, насквозь и подранила этого большого дурака.

Вишь как, дьявол, дождевик испортил… - с искренним огорчением рассматривал он свой плащ.

Секач был на редкость крупных размеров. Его массивная, толстая в груди, шее и голове, намного сужалась к задним ногам. Под густой и длинной седой щетиной плотным войлоком сбился мягкий, как пух, желтоватый подшерсток-панцырь - зимняя шуба дикого кабана. Огромные эмалевые клыки заострились по бокам, словно отточенные ножи. Сухие длинные ноги, заканчивающиеся острыми, как отшлифованный кремень, широко раздвоенными копытцами, продолжали вздрагивать в предсмертных конвульсиях.

Пахом Степанович прикинул длину убитого зверя. Оказалось, кабан был около двух метров. Потом они осмотрели подсвинка, и тогда только таежник пояснил:

- Вот оно как получилось: подсвинку, вишь, я попал в шею. А пуля-то прошла насквозь и угодила как раз в того.

И подсвинок не добит и этот дурак не уходит. Подсвинка, думаю, застрелю наверняка, а секач пусть убежит, шут с ним! Ан, паря, вишь, он на меня пошел…

Пока Дубенцов и Пахом Степанович осматривали добычу, прибежала Анюта. Они втроем принялись свежевать кабанов. Решено было забрать потроха и вырезать лучшие куски мяса, которые и завернули в кабаньи шкуры. Вдоволь был сыт и Орлан.

После отдыха и обеда на берегу ручья разведчики нагрузились до отказа и тяжело зашагали к сопке, чтобы успеть до вечера выйти на берег неизвестной реки.

Глава девятая

У неизвестной реки. - Изобретение Дубенцова. - Дикий виноград. - Пояснение Анюты.

С седловины Верблюжьего горба, куда наши путники взобрались незадолго до заката солнца, они увидели глубокую долину, зажатую с обеих сторон высокими грядами гор. Долина, налитая темно-синим вечерним сумраком, уходила прямо на юг и там исчезала в сумеречной фиолетово-синей мгле. По дну долины темной лентой вилась река, от берегов которой и до вершин сопок взбирались густые заросли курчавого лиственного леса. Лишь кое-где между деревьями белели осыпи или острыми зубцами подымались над лесом скалы.

- Какое изумительное зрелище! - не удержалась от восхищения Анюта. - Подлинная поэзия! Отсюда не хочется уходить.

- Величиной река напоминает Хунгари, - заметил практичный Дубенцов.

Не задерживаясь на седловине, они стали спускаться по склону через редкий березняк, чтобы засветло найти приют на берегу реки. Вскоре березовый лес сменили заросли высокого лиственного разнолесья. Влажная, освежающая прохлада охватила путников, над головами которых теперь смыкали свои могучие кроны старые тополя, ильмы, бархаты. Во множестве встречались боярышник, черемуха. Возле одного бархатного дерева, достигающего в поперечнике не менее полметра, Пахом Степанович остановился, отковырнул топориком кусок коры.

- Экое богатство! - сказал он. - Чистая пробка!

У нас на Амуре она шибко идет в дело: и на поплавки к неводам и на спасательные круги и пояса на катерах и пароходах.

- А знаете, Пахом Степанович, - говорил Дубенцов.

- Ведь это дерево нигде не растет, кроме как на СихотэАлине и в Приамурье,

- Заграница, говорят, покупает у нас пробку-то, заметил Пахом Степанович.

- Да, и заграница покупает, и центральные области нашей страны снабжаются ею…

Так, за разговорами, они спустились на дно долины и вскоре очутились на берегу реки. Река была не более сорока-пятидесяти метров в ширину, но стремительное течение с воронками водоворотов придавало ей устрашающий вид.

По берегам, нависая над водой, густыми стенами стояли тальниковые кущи.

Отыскав открытый участок берега, усеянный мелким чистым галечником и песком, разведчики с облегчением сбросили свой тяжелый груз. Над ними, образуя живописный шатер, разбросал свою широкую крону могучий тополь. Если бы не тучи комаров, трудно было бы подыскать более приятный уголок в лесу. Все трое быстро принялись за дело. Дубенцов собирал дрова для костра. Анюта мыла в реке куски свинины, наполняя ими котелки. Пахом Степанович драл кору для подстилки и ставил палатканакомарники. Задымил костер. В языках его пламени покачивались котелки и чайники. Не отходя от костра, Дубенцов размотал леску, привязал ее на удилище из тальниковой лозы и принялся удить. Вскоре у костра на галечнике трепыхались крупные хариусы.

- Погоди вот маленько, - говорил Пахом Степанович, наблюдавший за ловлей. Он лежал у костра на кабаньей шкуре, отдыхая. - Сработаем бат и не такую еще рыбу добудем… Самого тайменя!

- А что это такое - таймень? - спросила Анюта.

- В таежных реках водится. Самая большая рыба.

Бывает такой попадается - больше метра длиной.

- Как же мы его добудем, Пахом Степанович? У нас же никаких снастей нет.

- А вот посмотрите, Анна Федоровна. И без снастей добудем! - многозначительно ответил старый таежник.

На вершинах сопок, поднявшихся по левую сторону долины, погасли последние отсветы вечерних лучей солнца. По лесу над рекой изредка пробегал ветерок, будто там, в вышине, какая-то большая невидимая птица взмахивала крылом над деревьями.

После ужина Пахом Степанович и Анюта разошлись по своим палаткам, только Дубенцов еще сидел у костра.

Он долго записывал что-то в дневник, потом принялся вычерчивать на листе бумаги какие-то линии. Закончив эту работу, он достал нож и стал мастерить широкую коробочку, напоминающую своей формой утюг. Дно коробочки он сделал из прутьев, сверху положил пробковую кору и скрепил ее новым рядом прутьев. Коробочку опустил на воду и полюбовался, как она легко поплыла. Потом нагрузил ее галькой. Коробочка лишь немного осела в воде.

С утра Анюта перевязала Пахому Степановичу голову.

Таежник засобирался на поиски подходящего дерева для постройки бата. Дубенцов достал свой блокнот.

- Пахом Степанович, сколько дней потребуется, чтобы смастерить бат? - спросил он.

- Этак, думаю, дня за три-четыре управлюсь. Дерево сначала надо найти и срубить да просушить над костром, а потом долбить дня два, если хорошо работать. Инструмент-то у нас, видишь, какой: одни топорики…

А как вы думаете, Пахом Степанович, не лучше ли нам такую вот посудину сделать? - спросил Дубенцов, показывая таежнику свою коробочку.

- Это что за утюг? Плот? - удивился Пахом Степанович. - Нет, паря, мы с ним сядем на первом же перекате. Потом, тяжело будет управлять шестами - шибко грузный.

- Так это же пробковая кора! Я все рассчитал, Паком Степанович. Бат будет иметь осадку тридцать-сорок сантиметров, а плот - только двадцать сантиметров. На постройку бата, вы говорите, нужно три-четыре дня, плот же мы сколотим за один день. Для бата большие водовороты опасны, - плоту они нипочем! Что касается управления, то это самое простое дело: ввиду легкости плота он будет слушаться шестов не хуже, чем бат, да, кроме того, вот тут на стержень наденем лопастный руль, который повернет плот в любую сторону. Знаете, как у баржи…

- Да ты, паря, прямо инженер! Видать, учился этому делу?-Ну, а как ты думаешь связывать его? Не рассыпется он у нас где-нибудь на перекате?

- И это продумано. Нужно найти сухое дерево и расколоть его так, чтобы получились плахи. Из этих плах срубить переплет - раму вроде ящика или большого утюга.

Длина рамы - три метра, ширина - два с половиной. Дно устроим из тонких жердей, которые привяжем к ящику распаренной лозой. В ящик плотно наложим пробковой коры слоем в тридцать-сорок сантиметров. Поверх положим более тонкие жерди и «пристрочим» их к раме, а сквозь кору прикрепим к нижним жердям. По моим подсчетам, вес плота и всего груза на нем будет не больше тонны. А для осадки на двадцать сантиметров нужен вес в полторы тонны. Так что осадка может быть даже меньше, чем на двадцать сантиметров. Думаю, что нам не опасны будут самые мелкие перекаты.

- Однако, придумано дельно, - согласился Пахом Степанович.

- А ты не ошибся в расчетах, Виктор?- спросила Анюта. - Так много сырых жердей, столько груза и такая маленькая осадка? Ведь кора-то не сухая…

- Ошибки быть не должно. Я брал удельный вес именно сырой коры, которая, кстати, мало чем отличается от выдержанной. Тринадцать десятисантиметровых жердей внизу и столько же пятисантиметровых вверху. Проверь, на всякий случай, мои расчеты с удельным весом, - подал он блокнот девушке.

Пахом Степанович наблюдал за тем, как быстро бегает по листу карандаш в бронзовых, огрубевших пальчиках девушки, ожидал, что она скажет. Когда Анюта подтвердила правильность расчета, Пахом Степанович добродушно и весело пробасил:

- У этого ученика, видать, никогда ошибок не бывает.

Крепко голова привязана! Не приходилось еще мне такой плот делать, да чувствую, что хорошую штуку придумал Виктор Иванович.

Пахом Степанович скомандовал на работу. Через чае на берегу лежали жерди, заготовленные Дубенцовым. Анюта натаскала тальниковых лоз. Пахом Степанович свалил сухой кедр и расколол его на две половинки. Он аккуратно обтесывал их, стараясь сделать из каждой половины плаху.

Дубенцов и Анюта отправились за пробковой корой.

- Виноград! Смотри, Витя, дикий виноград! - вдруг воскликнула девушка, бросившись к кусту.

На невысоком боярышнике, образовав живописный тенистый шатер, вились густые лозы. Темно-зеленые рассеченные листья виноградника резко выделялись среди другой зелени. В тени шатра с лоз свисали тяжелые гроздья круглых, еще зеленых ягод. Анюта сорвала одну кисть, взяла ягоды в рот… и тотчас выплюнула.

- Ух, кислый какой, как уксус!

- Так он же еще не поспел! - расхохотался Дубенцов. - Он до самых заморозков будет жесткий и кислый, даже если созреет. Но зато ты бы покушала его после заморозков!

Тут же, неподалеку, у подножия сопки, в разнолесье, они встретили многочисленные лианы актинидии и лимонника. Продолговатые связки ягод лимонника только что начали краснеть. Тем не менее, терпкий запах лимона уже исходил от них, и Дубенцов нарвал ягод, пообещав угостить Анюту чаем «с настоящим лимоном». Лианы актинидии оказались в большинстве мужскими, неплодоносящими. Но в одном месте все-таки обнаружился плодоносящий куст. Продолговатые зеленые ягоды с продольными полосками, как у крыжовника, тоже еще не успели вызреть - они были твердыми. Но, перепробовав на ощупь несколько плодов, Дубенцов нашел с десяток уже начинающих спеть, они были мягкими. Сильно сахаристые, с едва уловимым ароматом сливы, они так понравились Анюте, что девушка обещала непременно насобирать их хоть немного к обеду.

Вернувшись к палаткам с тяжелыми связками пробковой коры, Анюта и Дубенцов принесли пару крупных гроздей зеленого винограда.

- Если я не ошибаюсь, мы находимся где-то на пятидесятой параллели северной широты, - говорила Анюта. - Пахом Степанович, далеко ли еще к северу встречали вы дикий виноград?

- Чтобы не соврать, Анна Федоровна, есть село Жеребцовское, - ответил таежник, сколачивая ящик из плах.

- Это без малого сто семьдесят километров от города Комсомольска вниз по Амуру. Там тоже есть виноград. А дальше к северу не приходилось встречать.

- Это, что же, выходит, что на пятьдесят второй параллели? - спросила Анюта.

- Да, Комсомольск стоит на половине пятьдесят первого градуса северной широты, - подтвердил Дубенцов.

- Там, в этом Жеребцовском, очень холодно зимой? - продолжала выяснять Анюта.

- В Комсомольске, Анна Федоровна, бывает пятьдесят пять градусов. Крепкие тут морозы.

- И, несмотря на такие холода, виноград выживает! - воскликнула Анюта.

- А кабаны, а тигр? Тоже ведь южные жители, - добавил Дубенцов.

- Вот вы люди ученые, - оторвался от работы Пахом Степанович, вытирая рукавом пот со лба, - поясните мм одну непонятную штуку. Я частенько думаю, а сам до дела никак не. дойду. Гляжу я: на правой стороне Амура - вроде бы одни растения и звери живут, а на левой, подальше от берега, совсем другая статья. Суровая там тайга, не похожая на эту. В книгах-то, небось, сказано про это?

- Я вам отвечу, Пахом Степанович, - быстро отозвалась Анюта, словно боясь, как бы Дубенцов не опередил ее. - Я слышала лекцию Черемховского в университете, где он объяснял причины такого разграничения в природе этого района…

- Ну, послушаем, послушаем, - одобрительно пробасил таежник, откладывая топор.

- В третичный период, - заговорила Анюта, несколько торопясь и краснея, будто на экзамене,- в этих местах, как и по всей Сибири, росли тропические леса. Тут был жаркий климат, и все кругом было покрыто настоящими джунглями. Потом с севера сюда стал надвигаться гигантский ледник. Он дошел до Яблонового хребта и до Удской губы на Охотском море, там остановился и впоследствии растаял. Близость ледника в корне изменила Приамурье и Сихотэ-Алинь. Здесь стало холодно, появились снега Огромная масса растений и животных погибла от холода. На севере Сибири в вечной мерзлоте и поныне находят сохранившиеся туши мамонтов - предков нынешних слонов.

Но погибли не все животные и растения, некоторые приспособились к новому, суровому климату - изменили свою форму, образ жизни. Их-то мы и находим до сих пор и удивляемся, как это рядом с кедром и елью растет дикий виноград, дуб и бархатное дерево. Чуть южнее отсюда, в тайге, рядом с полярной совой можно встретить тропическую курицу - фазана, с тигром и дикой свиньей соседствуют в лесу лоси и северный заяц-беляк.

- Почему же тогда нет винограда в Сибири? - недоверчиво спросил Пахом Степанович, повернувшись к девушке.

Этот вопрос вызвал заминку у Анюты, но ей на помощь пришел Дубенцов.

- Потому, Пахом Степанович, - стал объяснять он, что недалеко отсюда находится гигантская теплица земного шара - Тихий океан. Расположенный большей своей частью в тропиках, Тихий океан собирает в себя, как аккумулятор, огромные запасы тепла, которое разносит далеко на север и на юг. Взять хотя бы западное побережье Северной Америки. Там, на одной широте с Комсомольском, почти не бывает зимы. Или Япония. Страна эта в большинстве своем субтропическая, хотя расположена она совсем недалеко от нас. Все эти условия, взятые вместе, и делают природу Сихотэ-Алиня единственным в своем роде уголком на земном шаре.

Выслушав объяснения, Пахом Степанович задушевным голосом сказал:

- Шибко, ребятки, уважаю науку. Эх, маленько бы повременить мне появляться на белый свет, - так, к примеру, до одной поры с вами. Про все бы на свете узнал!

Ведь же задаром учат: на, бери, пользуйся… - он вздохнул и принялся за работу.

- Так всего же никогда не узнаешь, Пахом Степанович, - сочувственно заметила Анюта.

- Всего не узнаешь Анна Федоровна, это верно! Но природу должен знать каждый человек - от нее он живет.

- Природу-то, положим, вы лучше нас знаете, Пахом Степанович, - сказал Дубенцов.

- Какой я знаток. То, что вижу, то и знаю. А как оно получается и отчего - темный лес для меня. Однако, ребятки, беритесь за дело, эвон солнце как к вечеру катится…

Часть третья

КЛАДОВАЯ ГОР

Глава первая

Плот из пробковой коры. - Дурной сон Анюты - Разговор о Ваче. - Обследование обнажения. - Кладовая гор.

До обеда Пахом Степанович успел сколотить раму и закончить подвязку нижних жердей.

Получился большой неглубокий ящик. После обеда этот ящик туго набили пробковым корьем. Через кору были пропущены распаренные и скрученные тальниковые лозы. Они охватывали нижние жерди, и оба конца лоз, пропущенные сквозь толщу коры, укреплялись на верхних жердях.

К вечеру плот был готов. Все делалось по чертежам Дубенцова, только слой коры пришлось немного увеличить, чтобы придать плоту большую плавучесть и устойчивость. Плот на покатах спустили в реку, и он легко и плавно заходил на ее поверхности.

- Удачная посудина! - с удовлетворением разглаживая бороду, произнес Пахом Степанович.

- Дредноут! - ликовал Дубенцов.

- На нем хоть в кругосветное! - радовалась Анюта.

Дубенцов первым взошел на плот, за ним последовали Анюта и Пахом Степанович. Плот лишь на немного погрузился в воду. Он был устойчив и. послушен шестам. Позади, на шпиле, был насажен Пахомом Степановичем большой широколопастный руль. Все втроем уселись на плоту, отдыхая после дня напряженной работы. Легкая прохлада от реки обвевала их, и каждому было приятно посидеть за дружеской беседой.

- Поплывем, конечное дело, завтра? - спросил Пахом Степанович своих спутников.

- Да, отдохнем ночь, а завтра поутру и тронемся, - соглашался Дубенцов. - Кстати, я тут сегодня обратил внимание на одно интересное обнажение вот в этом направлении, - указал он рукой в сторону, куда ходил собирать пробковую кору. - Нужно обязательно его посмотреть.

- Это где трещина через весь обрыв? - спросила Анюта. - Я тоже хотела сказать тебе о нем. По-моему, это или сильно метаморфизированные и смятые осадочные породы, или выход изверженных пород.

- Я подозреваю последнее, - сказал молодой геолог, - а это очень важно даже для определения места нашего нахождения.

- Почему?

- А помнишь, что говорил Федор Андреевич при первой нашей беседе тогда, вечером?

- Это об интрузиях и метаморфизме пород, типичных для центра Сихотэ-Алиня?

- Именно!

- Отсюда, как следствие, - мы находимся в центре Сихотэ-Алиня?

- Такое подозрение у меня имеется. То есть в одном из трех хребтов, которые составляют здесь основные центральные цепи Сихотэ-Алиня.

- В таком случае нам нечего здесь рассиживаться, до сумерек остается не больше часа, - сказала Анюта.

Они взяли с собой туесок под ягоду - у подножий осыпей и обнажений всегда бывают заросли малины и отправились в лес.

- Я весь день сегодня замечаю за тобой, Анюта, - заговорил Дубенцов, когда они отошли порядочно от бивуака, - что у тебя чем-то испорчено настроение. - Он остановился против девушки, бережно взял ее за руку и вопросительно посмотрел в глаза. - Если это не душевная твоя тайна, то прошу объяснить, чем ты огорчена?

Анюта смущенно улыбнулась, но сейчас же ее чуть скошенные глаза стали печальными. Она посмотрела мимо Дубенцова куда-то вдаль и проговорила:

- Я удивляюсь, как ты мог заметить это…

- Мне кажется, что я по одному движению твоего мизинца могу узнать настроение - так ты мне близка и понятна…

- Благодарю, Витя. Я не хотела говорить тебе этого… - Анюта замялась, погладила его жесткую кисть, рассеянно глядя куда-то мимо.

- Так что же все-таки случилось?

- Вообще ничего серьезного. Я прошлой ночью видела нехороший сон…

Она снова умолкла.

- Вот те на! - весело воскликнул Дубенцов. - Так что же ты так огорчаешься, если это сон?

- Да, но он связан с явью.

- Ничего не понимаю…

- Я видела во сне стойбище и Вачу. Будто в стойбище пришел пароход, и капитан на нем - папа. Всем привезли подарки, а мне говорят: «Поскольку ты дочь капитана, то тебе лучший подарок…» И ведут ко мне тебя! А ты бесшабашно смеешься, зубы у тебя сверкают, и идешь ты прямо ко мне. Я бросилась обнимать тебя. Потом почему-то испугалась, что тебя украдут, и попросила отвести тебя на пароход. Только увели тебя, вдруг бежит ко мне Вача. Бросается передо мной на колени и с плачем просит, чтобы я вернула тебя ей, что она нашла тебя где-то в тайге и без тебя не может жить. А я не отдаю. Тогда она говорит, что я злой дух и чтобы я сейчас же уходила из стойбища. Потом я будто гонялась за тобой, не могла к тебе прикоснуться - ты убегал, а какой-то голос говорил мне; «Это тебе в наказание за обиду, нанесенную Ваче…» Вот такая ерунда приснилась…

- Так что же все-таки испортило тебе настроение?

- То, что я отобрала тебя у Вачи. Так, по-моему, и есть в действительности. Скажи, как ты думаешь, или, может быть, ты знаешь - любит она тебя?

- Поверь, ей-богу, не знаю. Относятся она ко мне чисто по-товарищески, это я знаю. Никаких намеков, тем более разговоров на эту тему у нас не было.

- Так тогда я скажу тебе; она тебя любит.

- Откуда это известно? - улыбнулся Дубенцов.

- Из моих наблюдений, Виктор. Почетное место для твоей фотографии - раз; Вача смутилась, когда папа спросил в первый вечер прихода в стойбище о тебе и взял посмотреть твою фотографию - это два; какими грустными глазами она провожала тебя из стойбища! - это три. Девушка девушку в таких делах очень понимает.

- Какой же вывод из этого?

- Я не знаю, и это мучает меня…

- Я бы сделал из этого такой вывод, Анюта: выбросить из головы и забыть. Девушка она хорошая, это правда, но разве мало хороших девушек на свете? А ведь полюбишь только одну!

- А что такое любовь?

- Чувство, которое я питаю к тебе. - Виктор рассмеялся собственной находчивости, обняв Анюту за талию.

- Ладно, Виктор, пойдем быстрее.

Но они уже были у цели - лес поредел, и перед ними поднялся высокий буроватый обрыв обнажения. У его подножия переплелись густые заросли малинника. Геологи оставили свои туески у самого приметного куста и принялись обследовать обнажение. Нижняя его половина представляла из себя однородную массу темно-серого мелкозернистого гранита. Как бы составляя второй этаж обнажения, вверху выступали смятые пласты осадочных пород, судя по внешнему виду, - кристаллических известняков.

- Интересное место! - воскликнул Дубенцов. - Изверженные породы подняли эти пласты и сильно метаморфизировали их.

- Следовательно, здесь мы должны искать руды? - спросила Анюта. - Ведь они часто образуются на контактах изверженных и осадочных пород, особенно если последние представлены известняками.

- Да, это мечта геолога - найти такие контакты, - говорил Дубенцов, карабкаясь вверх по трещине: - Ты, Анюточка, пока проследи подножие, а я попробую добраться до тех пластов.

Трещина рассекла по вертикали весь обрыв и шириной была не более полметра, так что Дубенцову сравнительно легко удалось добраться до осадочных пород. Он долго не подавал голоса с обрыва. Анюта тем временем осматривала подножие обнажения, все дальше уходя в сторону, пока не достигла его границы. Дальше начинался пологий склон сопки, покрытый растительностью. Анюта стала взбираться вверх по грани обнажения. В эту сторону пласты осадочных пород были вдвое выше, чем по трещине, но девушка добралась до них, хватаясь за траву и выступы камней.

Возле контакта изверженных и осадочных пород она, присела на камень отдохнуть. Перед нею лежала на виду вся долина, погруженная в вечерний покой. Виден был плот на реке, дым костра над зелеными кущами леса. Долина быстро заполнялась вечерними сумерками, лучи солнца задевали лишь вершины сопок противоположного берега. Анюта, пробираясь по обрыву, спешно принялась обследовать контакт.

- Ого-го!.. Анюта-а!.. - послышалось в вечерней тишине. - Кончай работу!

- Иду-у!.. - отозвалась.

Дубенцов еще издали встретил ее радостным возгласом:

- Нашел медный колчедан! Смотри, какая прелесть!

Он нес ей навстречу камень с детскую голову. Лицо геолога сияло от радости.

- На, смотри, а я, пока светло, зарисую обнажение.

Как жаль, что мы должны спешить! Приходится бросать необследованным целый клад.

Говоря это, он быстро набрасывал в тетрадь контур обнажения и отдельные пласты, тут же записывая характеристику пород.

- А что ты нашла? - Он бегло перебрал образцы, принесенные Анютой. - Пардон, а это что?

Он быстро достал перочинный нож и ногтем сделал царапину на серовато-темном, подернутом охристым налетом, камне.

- Галенит![4] - воскликнула Анюта.

- Ты права! Ну, прямо в кладовую гор попали! - торжествовал молодой геолог. - Нет, Анюточка, мы не можем здесь спешить. Будем плыть и обследовать каждое обнажение. Пусть уйдет на это лишняя неделя, но зато мы привезем интересный геологический материал.

Окончив работу, они взялись за руки и, довольные находками, зашагали к бивуаку. В их туесках вместо ягод лежали куски породы.

- Вот так бы всю жизнь идти!.. - мечтательно говорила Анюта.

- Что ж, этому никто не мешает, - отвечал Дубенцов. - А дорог у нас впереди много.

- Витя, дай я тебя поцелую, - засмеялась Анюта и, не дождавшись ответа, быстро коснулась губами его щеки.

Дубенцов смущенно посмотрел на нее, но девушка взяла его за руку и потащила вперед.

- Скорее, скорее пойдем, а то уже вечер.

Глава вторая

Безрезультатные полеты. - Магнитометрическое обследование с самолета. - Дым у реки. - Посылка. - Оплошность фельдшера. - Письмо не по адресу. - План действия диверсантов.

Пока наши друзья отдыхают перед плаванием по безвестной реке, не ведая угрозы, нависающей над ними, дернемся к Событиям, связанным с происхождением неразгаданного письма, содержание которого, к сожалению, стало достоянием тех, кому не следовало бы его знать.

Через три дня после посещения самолетом района расположения лагеря отряда на плато состоялся первый полет на поиски Дубенцова и Анюты. Затем такие полеты пошли изо дня в день. Однако они не дали никаких результатов.

Эта неудача настолько встревожила Профессора Черемховского, возлагавшего главную надежду на самолет, что состояние его здоровья снова ухудшилось. Начальник Приамурской экспедиция, учитывая, что болезнь Черемховского может затянуться на длительный срок, решил сам лично начать магнитометрическое обследование района магнитной аномалии.

Для этой цели был оборудован необходимой аппаратурой двухмоторный самолет. В тот день, когда Дубенцов н Анюта вышли к безвестной речушке, а Пахом Степанович взобрался на Верблюжий горб и зажег свой сигнальный костер, самолет с начальником экспедиции вылетел в район магнитной аномалии. Восемь часов крейсировал он над тайгой и горами в поисках центра аномалии. К концу дня, когда аппаратура показывала примерный ее центр, с борта самолета увидели внизу среди гор небольшое озерко в форме равнобедренного треугольника. Озеро имело и другую примету - вода в нем была оранжево-красная.

Обратно самолет возвращался вдоль реки, впадающей в озеро. Хотя он шел на очень большой высоте - летчики спешили, так как на исходе были последние остатки горючего, - с его борта хорошо были видны многочисленные белые пятна перекатов и водопадов. На географической карте этой реки не было - она впадала в неизвестное озеро и на этом кончалась. С самолета наносили ее схематически на карту. В одном месте близ реки был замечен клуб дыма.

- Люди у реки! - кричал начальник экспедиции летчику в шлемофон. - Давайте снизимся. Возможно, это заблудившиеся геологи из отряда Черемховского.

- Не могу, товарищ начальник, - отвечал летчик, - горючее на исходе. Засеките место, завтра можно будет прилететь.

Так и было сделано.

Именно шум моторов этого самолета и слышали Пахом Степанович и Дубенцов с Анютой за сутки до своей встречи.

На следующий день в этот район был снаряжен известный читателю маленький самолет. Предполагая, что костер принадлежит Дубенцову, Анюте и Пахому Степановичу, а также учитывая, что до лагеря им идти дальше, чем до озера, район которого намечалось обследовать, Начальник Приамурской экспедиции и Черемховский решили дать указание разведчикам спускаться к озеру и начать там рекогносцировку. Тем временем, решили они, будет подготовлен гидросамолет, который совершит посадку на озере.

По просьбе Черемховского, Игнат Карамушкин подготовил посылку. Он так много бегал и суетился в это утро, спеша управиться к вылету, который намечался на десять часов утра, что в орешке забыл в управлении экспедиции письмо, адресованное Дубенцову. Уже перед посадкой в самолет он вспомнил об этом, когда увидел пустую металлическую трубку вымпела. Он бросился на телефон - позвонить в управление экспедиции. До аэродрома от города было восемь километров, и письмо решили передать по телефону, чтобы не задержать вылета.

Летчик без труда нашел район, где был замечен дым, хотя теперь он оказался километрах в десяти к западу.

Через пять часов Карамушкин докладывал начальнику экспедиции о результатах полета, в подробностях опирав встречу с Анютой и Дубенцовым. Выслушав доклад, начальник экспедиции сказал:

- Сейчас же отправляйтесь к Федору Андреевичу и расскажите ему все это. Пусть старик порадуется. А вот что в воду свалили посылку, - это плохо. Вы точно видели, что они достали ее?

- Так же точно, как вижу сейчас вас, товарищ начальник.

- Кстати, покажите карандаш, которым вы написали письмо, когда принимали его по телефону.

Фельдшер извлек из кармана карандаш и с недоумением протянул его собеседнику.

- Химический?! Дорогой мой, да кто же учил вас писать вымпел химическим карандашом? Простой, вы понимаете, простой нужен карандаш, простой! Это же известно каждому школьнику! Загубили все дело. Вот видите, как из-за маленькой оплошности можно усложнить дело. Завтра же полетите снова туда и сбросите вымпел с письмом.

Весть о находке несказанно обрадовала профессора Черемховского.

- Нет, мне решительно нельзя больше болеть ни одного дня, - говорил он оживляясь. Несомненно, мы имели дело с месторождением железа, которое некогда открыл Иван Филиппович Дубенцов. Я должен быть там.

Назавтра, как и в следующие два дня, погода помешала полету. Только на четвертый день самолет мог вылететь к нашим разведчикам. По совету начальника Приамурской экспедиции их искали на старом месте. По предположениям, они должны были затратить неделю на постройку бата, если не ждали повторного указания, оставаясь там, где им была сброшена посылка. Однако разведчиков нигде не было. Долго кружил самолет над районом еловой равнины и Верблюжьего горба, пока, наконец, фельдшер не заметил в полдень среди тайги, по ту сторону реки, струйку дыма.

Горючего оставалось мало, и летчик, удивляясь тому, зачем потребовалось разведчикам уйти так далеко к востоку, да еще за реку, направил туда самолет.

Экономя время и горючее, пилот не стал долго кружить у обнаруженного дыма. Заметив троих людей у костра, он пошел над ним на небольшой высоте и подал знак Карамушкину, чтобы тот бросал вымпел. В воздухе закачался маленький парашютик, и вымпел полетел к костру. Убедившись, что вымпел принят, летчик повел самолет курсом на запад.

В Управлении Приамурской экспедиции долго ломали голову над тем, что Дубенцов, Анюта и Пахом Степанович оказались к востоку от реки, но серьезного значения этому факту не придали, уверенные в том, что они теперь получили ясное указание.

Костер, который был обнаружен к востоку от реки, принадлежал известной читателю группе диверсантов. В этот день они подстрелили изюбра и, разведя костер на поляне, жарили на вертелах мясо. Появление самолета перепугало их, они. прежде всего спрятали под крону деревьев Соломдигу, заставив его не показываться на поляне из боязни, что он может подать какой-нибудь опасный знак. Велико же было их удивление, когда от самолета отделился миниатюрный парашют с вымпелом. Судзуки первым бросился к вымпелу, опасливо озираясь на самолет словно что-то воруя. Пока подбежали остальные диверсанты, в руках Судзуки уже был развернутый лист бумаги. Японец стал читать вслух содержание письма:

«Геологам Дубенцову, Черемховской, проводнику Прутовых. В результате магнитометрического обследования района действия отряда Черемховского установлен примерный центр магнитной аномалии. Он находится в районе озера, имеющего оранжево-красный цвет воды. Озеро расположено к юго-западу от места вашего нахождения. В связи с тем, что нами принято решение немедленно начать геологическое обследование района вышеуказанного озера, и учитывая, что от вашего местонахождения до лагеря отряда дальше, чем до озера, вам предлагается плыть по реке, возле которой вы находитесь и которая впадает в Красное озеро. Во время плавания будьте сугубо осторожны, так как река изобилует бурными перекатами и имеет на своем протяжении два узких прохода с водопадами.

По прибытии в район Красного озера приступите к рекогносцировке окрестных гор, рекомендуется произвести шлиховой анализ на особо типичных разрезах на предмет выявления железняка. Срок вашего пребывания там будет зависеть от состояния здоровья профессора Черемховского, в связи с чем нами пока не принято решение по вопросу о том, кто возглавит изыскательские работы в районе Красного озера. Эти вопросы будут решены в ближайшие дни, после чего на Красное озеро будет послан гидроплан, который совершит там посадку и доставит людей и необходимое оборудование.

Парашютом вам забрасывается одежда, обувь, а также продукты питания на двадцать дней. Поиски вас продолжались нами при помощи самолетов на протяжении полутора недель и увенчались успехом при случайных обстоятельствах: вы были замечены с самолета, производившего магнитометрическое обследование.

Желаем вам благополучия. Уверены в успешном выполнении возложенного на вас поручения».

Далее следовали подписи начальника Приамурской комплексной экспедиции и профессора Черемховского.

- Мясо-то погорело! - вскричал Ставрук и побежал к костру.

Туда же подошли Судзуки и Петров.

- Мы попадаем в орбиту больших событий, - говорил Судзуки, - и оттого наши дела усложняются. Кстати, - обратился он к Петрову, - вы обратили внимание на первую фамилию - Дубенцов? Не тот ли это геолог, с которым вы проходили по этим местам?

- Я ничего не могу понять, - развел руками рыжий.

- Насколько мне известно, тот Дубенцов был ликвидирован. Может быть, он выжил каким-нибудь образом? В таком случае мы имеем перед собой умного и сильного противника. Между прочим, мне знакома в этом письме и еще одна фамилия - профессора Черемховского.

Он был знаменитым геологом еще тогда, когда я учился во Владивостоке.

- А я так смотрю, - заговорил Ставрук, счищая ножом обгорелую корку с большого куска оленьего мяса, - теперь нам бесполезно соваться туда. Ну, хорошо, уберем мы этих троих, - самое легкое дело, а там прилетят новые, а затем еще, глядишь, пришлют.

- Вы, любезный, мыслите, как типичный паникер, - перебил его Судзуки. - Я уже сказал, что задача наша усложняется, но не снимается. Мы располагаем оружием, которое сделает то, чего не сделает тысяча вооруженных людей. Мы заразим все прилегающие к озеру водоемы и само озеро. Мы не дадим возможности произвести ни одно исследование, пока это место не приобретет худую славу и не будет заброшено. Только после этого мы покинем район Красного озера.

Ставрук ничего не ответил, но видно было, что он остался при своем мнении.

- Что вы думаете, господин начальник, - заговорил Петров, - относительно посылки, о которой идет речь в письме? При нашем положении было бы весьма недурно заполучить ее.

- Будем ждать. Возможно, ее послали другим самолетом, либо привезут следующим рейсом.

- Потом поплывем по реке?

- Мы не должны рисковать. Гораздо благоразумнее идти пешком.

Так, с ожесточением жуя куски плохо прожаренного мяса, диверсанты в подробностях обсуждали план действий.

Глава третья

Плот идет по реке. - Что можно найти в зобу убитой цапли. - Тревожные предчувствия. - Счастливая находка. - Гадюка. - Ночная рыбалка. - Куда идет река?

В долине Безымянной, как называли наши путники неизвестную реку, еще стояла утренняя прохлада и лучи солнца лишь скользили по вершинам сопок, когда начались сборы в плавание. Поверх плота лежал большой ворох травы, и Дубенцов тщательно разбивал его, прикрывая выступающие жерди и узлы тальниковых связок. Потом траву накрыли кабаньими шкурами, дождевиками, устроив, таким образом, мягкий настил, на котором можно было располагаться, как на ковре. Груз был сложен и аккуратно упакован на середине плота. Там его привязали к жердям, чтобы не свалился в случае сильного крена, накрыли палатками. На этом закончились последние приготовления к отплытию. Все взялись за длинные, гладко оструганные шесты, заменяющие весла на таежных реках. Лица разведчиков светились радостным возбуждением. К этому располагало все: и яркое утреннее солнце, брызнувшее золотом изза сопки, и бодрящая прохлада, идущая от реки, и блеск и шум светлоструйных потоков, и упругий, легкий, послушный шестам плот под ногами, готовый мчаться в манящую даль.

По команде Пахома Степановича Дубенцов и Анюта разом уперлись шестами в берег и с силой оттолкнулись.

Плот понесло. Упираясь шестами в неглубокое дно, Дубенцов и Пахом Степанович вывели его на середину реки, и течение помчало их с огромной скоростью. Скрылся за поворотом берег, приветливо приютивший усталых разведчиков, пошли, сменяя друг друга, новые живописные места.

Река плавно изгибалась в неширокой лесистой пойме, стесненной с двух сторон крутыми склонами сопок. Берега ее то прятались среди тенистых кущ тальника, зеленой стеной нависающих над водой, то тянулись песчаными косами, настолько чистыми и выглаженными, что хотелось прокатиться по ним; иногда поток устремлялся к подножию какой-нибудь сопки, ревел и пенился там, среди обломков камней или бился об утес, вставший на его пути. В таких местах яростно закручивались водовороты, вода пучилась буграми, угрожая опрокинуть или утащить плот на дно. Но замечательная посудина почти не реагировала на эти опасные каверзы реки, легко и ходко мчалась вперед, управляемая твердой рукой Пахома Степановича. Попадались небольшие перекаты, песчаные отмели. Заломы из намытых коряг чередовались с тихими и спокойными местами. Плот безостановочно стремился вперед, нигде не задерживаясь.

На одном из крутых поворотов реки, обогнув тальниковую кущу, плот нагрянул на стадо серых цапель. Длинношеие, неуклюжие птицы спокойно и важно бродили по песчаной отмели на своих высоких и тонких ногах. Застигнутые врасплох, медлительные на взлете, они не успели оторваться от воды, как плот очутился возле них. Птицы суматошно ринулись в разные стороны, смешались, хлопая друг друга длинными крыльями, обдавая ветром людей и едва не задевая их. Пахом Степанович, отмахиваясь шестом, сбил одну, остальные поднялись в воздух, рассеялись по долине, издавая истошные крики.

Подбитую птицу понесло течением. Разведчики налегли на шесты, чтобы догнать ее. Вскоре Пахом Степанович пригрудил мертвую цаплю шестом к плоту и достал ее из воды. Длинноногая, с тонкой длинной шеей и широким размахом крыльев, она была не так велика, какой казалась в полете, - тушка ее чуть-чуть побольше тушки кряковой утки. Зоб цапли был туго набит, и это заинтересовало Дубенцова. Он достал нож и вскрыл зоб. Там оказалось несколько маленьких лягушек, пескарь, много водяных жучков и одна неизвестная рыбка. Формой эта рыбка напоминала морскую колючку, обитающую у берегов бухт. Колючки обычно ходят там стайками. Но у этой рыбы колючек не было, да и голова оказалась тупой, тогда, как у морских экземпляров этого вида она заостренная.

На вопрос Дубенцова Пахому Степановичу, не знает ли он названия этой рыбы, таежник долго рассматривал ее, потом ответил:

- Любопытная штука, паря, никогда не видал такой.

Так, думаю, что всю рыбу, какая водится в Амуре и в таежных реках, знаю, а такой не доводилось поглядеть. Что же это за диковина?

- Может быть, она из моря зашла? - высказала мысль Анюта. - Не в Японское ли море мы плывем?

Эта мысль всех встревожила. В самом деле, ведь может же случиться так, что эта неизвестная река принесет их в Японское море, в сторону, противоположную местонахождению лагеря Черемховского.

- По моему понятию, мы плывем по эту сторону хребта, по западную, - сказал Пахом Степанович.

- Это ничего не значит, Пахом Степанович, - возразил Дубенцов. - Долина может разрезать хребет…

Словно для подтверждения этих худших опасений, река повернула на восток. Долина стала шире, горы поднялись выше.

- Видать, напрасно мы позарились на легкую дорогу, - с сокрушением рассуждал Пахом Степанович.

Надо бы идти нам сушей к закату. Маленько помаялись бы. зато, глядишь, к Хунгари выбрались бы… Может, и не про эту реку писалось в письме-то?

На обед плот причалил к песчаной косе неподалеку от подножия высокой сопки. Посоветовавшись, решили, что Анюта начнет готовить обед, а Дубенцов с Пахомом Степановичем взберутся на вершину сопки и оттуда осмотрят окрестности - не удастся ли обнаружить где-нибудь поблизости другую реку. Через час они возвращались усталые, разморенные жарой. Никаких признаков другой реки обнаружить не удалось. Они спускались по крутому склону, потом свернули в глубокий распадок, чтобы облегчить себе спуск по его дну. До реки оставалось не более сотни метров, когда они встретили шумный ключ, выбивающийся из-под каменной глыбы. В полумраке глубокого распадка, среди хаоса упавших стволов и буйных зарослей светлый родник под каменной глыбой журчал как-то особенно таинственно, манил к себе усталых путников - Попьем-ка ключевой водицы, - предложил Пахом Степанович.

Они присели на камнях, поочередно приложились к воде, образовавшей хрустально-прозрачную лужицу среди щебня и песка. Напившись, Дубенцов запустил руку в лужицу, достал со дна песку, долго рассматривал его, растирая на ладони.

- А знаете, Пахом Степанович, - сказал он, не отрываясь от своих занятий, - эта река проходит по настоящей кладовой гор. Вчера мы нашли медный колчедан и свинцовый блеск, а теперь вот обнаруживается и молибден. Видите эти темно-серебристые крупицы?

Он протянул ладонь таежнику, и тот долго рассматривал на ней песок.

- Это что же, дорогая штука? - спросил Пахом Степанович, взяв в руки несколько крупинок и рассматривая их.

- Очень дорогая. Пахом Степанович. Маленькая доза молибдена, примешанная к стали во время ее варки, придает металлу высокую прочность. Видите, какие богатства запрятаны по таким вот распадкам среди тайги! Когда мы обследуем все эти глухие углы, мы окажемся во много раз богаче, чем сейчас.

Они навыбирали добрую пригоршню крупиц молибдена и стали спускаться к реке. Распадок выходил к реке вблизи косы, у которой остановился плот. Анюту они застали копающейся в песке. Девушка перемывала его в котелке и так увлеклась своими занятиями, что не заметила, как подошли Дубенцов и Пахом Степанович. -Заслышав их шаги, она с испугом обернулась и тотчас же воскликнула:

- Можете поздравить себя - обнаружено месторождение молибдена! Видимо, с песком вынесен из распадков этой сопки.

- Определение безошибочное, - торжествующе ответил Дубенцов, извлекая из кармана полную горсть молибденового песка.

- И вы нашли?! Скажите, как нам везет! Ей-богу, стоило ради этого заблудиться!

Мясо в котелках переварилось, бульон почти весь выкипел, но это нисколько не огорчило разведчиков - до того рады были все находке.

После обеда, сделав описание местности, разведчики снова пустились в путь. Находка так подняла у них настроение, что они уже не огорчались теперь, что плывут по неизвестной реке. Пусть несет река их хоть в Японское море, они теперь не с пустыми руками.

- Плохая примета! - сказал вдруг Пахом Степанович, вглядываясь вперед. - Гадюка дорогу нам переходит…

Дубенцов и Анюта увидели на воде извивающуюся бороздку. Они налегли на шесты, направляя плот наперерез гадюке. Завидев опасность, змея свернулась в клубок и высоко подняла голову с обнаженным жалом. Пахом Степанович с ожесточением ударил по ней шестом. Гадюка стала извиваться, но скоро захлебнулась и пошла ко дну.

- Так-то будет спокойнее на душе! - сказал таежник.

В течение дня река три раза меняла направление. Плот несло сначала на восток, затем на юго-восток, на юг. Теперь, под вечер, она повернула на запад, горы отступили от ее берегов, образовав довольно широкую пойму. Весь день Дубенцов описывал берега реки, рисовал контуры отложений.

Незадолго до заката черные тучи сумрачным пологом стали затягивать небо. Вот они закрыли все небо, и скоро сумерки плотно сгустились над долиной. Плот плыл лабиринтами и заводями, петляющими по дну широкой котловины между лесистыми островками.

- Тут и остановимся, - сказал Пахом Степанович.- Ночью будем лучить рыбку - шибко удобное место.

- А что это значит - «лучить»? - заинтересовалась Анюта.

- Долго рассказывать, Анна Федоровна. Вот будем лучить - поглядишь.

Плот причалили к берегу, усеянному галечником. Пахом Степанович поторапливался: до наступления дождя, который собирался в ночь, нужно было добыть рыбы.

Анюта немедленно принялась готовить ужин, а Дубенцова Пахом Степанович пригласил с собой. В лесу таежник отыскал сухой ствол кедра, осмотрел его, постукал топориком и принялся подрубать.

- Этого мало будет, паря, бересты еще нужно заготовить, - сказал Пахом Степанович Дубенцову, когда они принесли к костру срубленное дерево.

В чаще они нашли березы и принялись снимать с них кору. К плоту они вернулись с тяжелыми связками бересты и с тальниковыми лыками, надранными по пути.

- Теперь давай вязать факелы, - сказал Пахом Степанович, берясь за дело, - до ужина наработаем их, а после ужина отправимся за рыбой.

Работа спорилась. Сначала они сделали пять факелов из сухой древесины кедра: расщепляли ствол на тонкие длинные лучины, укладывали их пучками в метр длины и сантиметров в десять толщины и каждый такой пучок туго перевязывали в трех местах лыками. Потом принялись за березовую кору. Они резали ее на ленты в ладонь шириной, складывали в такие же, как из кедровых лучин, пучки и так же туго перевязывали лыками. Тем временем стемнело.

Пахом Степанович взял один из пучков, поджег с одного конца, и факел вспыхнул ровным пламенем, как большая свеча. Он отнес его на плот и там насадил на острый шпиль у руля, как ставят свечу на подсвечник.

При свете факела и костра они поужинали. Перед тем как отправиться «лучить» рыбу, таежник извлек из своего мешка трезубую острогу и крепко набил ее топориком на шест. Длинный тонкий шнур, привязанный к остроге, он туго обмотал вокруг древка - шнур страховал рыболова от потери трезуба в случае, если рыба сорвет его с шеста.

- Поехали! - скомандовал Пахом Степанович. Долина и река уже исчезли под темным пологом ночи.

Над головой в прояснившемся небе смутно мерцали звезды, туманной дорогой средь них белел Млечный Путь.

Но на западе черным провалом зияла темень туч, иногда там вспыхивали красные отсветы молний, глухо и тревожно прогромыхивал гром. А вокруг в таинственной тишине ночи робко шептались листья деревьев, вкрадчиво перезванивали и журчали кое-где потоки воды. Изредка из лесной дали доносился одинокий тоскливый крик какой-то птицы: «Га-ах! Га-ах!»

Свет факела приподымал завесу темноты вокруг плота, проникал в черную толщу воды до самого дна; там, в мутном, загадочном полусвете, возникали заиленные камни, замытые бревна, водоросли. Вспугнутые неожиданным и непонятным явлением, рыбешки тотчас же цепенели, как только яркий луч света падал на них. Они были мелки и не привлекали внимания Пахома Степановича, застывшего с настороженной острогой. Но вот из темноты появилась рыба покрупнее - то был хариус. Свет сковал его движения. С быстротой молнии метнулась острога в воду, и Пахом Степанович поднял в воздух рыбу, трепыхавшуюся на трезубце.

- Мелочь, - равнодушно заметил таежник. - Нужно поискать заводь потише. По ночам рыба собирается туда отдыхать.

Плот заплыл в широкую заводь, образующую почти озеро со стоячей водой.

- Шибко хорошее место, - вполголоса проговорил Пахом Степанович и напряженно стал всматриваться в глубину воды, держа наготове занесенную острогу. Стремительный взмах шеста, и на илоту забился крупный ленок.

Заводь действительно оказалась удобным местом для «лучения» рыбы. Больше часу плот неслышно бороздил ее тихую поверхность. За это время Дубенцов сжег пять факелов, а на плоту появилось десятка два крупных ленков.

Возле неширокой проточки, соединяющей заводь с одним из наибольших рукавов реки, Пахом Степанович подал знак Дубенцову и Анюте, чтобы они остановили плот.

Плот замер вблизи коряги, причудливо поднявшей над водой мертвые сучья, похожие на щупальца спрута. Пахом Степанович долго вглядывался в воду и вдруг зашипел с такой яростью, с какой шипел при встрече с дикими кабанами у озера. Дубенцов и Анюта послушно замерли, напряженно вглядываясь в полумрак глубины, а таежник, изогнувшись весь, словно хищник перед прыжком, медленно заносил острогу вверх.

В первую минуту молодые геологи ничего не могли заметить в гуманной глубине стоячей воды; там лишь обозначались затонувшие бревна, покрытые илом коряги. Но вот они ясно увидели: одно «бревно» немного изогнулось, слегка взмутив воду и снова выпрямилось. Казалось, в воде ворочается какое-то чудовище. Потом неожиданно «бревно» сдвинулось с места, оторвалось ото дна и с сонливой медлительностью вышло на хорошо освещенное место.

- Бейте, Пахом Степанович! - прошептал Дубенцов, но трезубец остроги уже был под водой, молнией пронизав воздух и толщу воды. Сильно качнув плот, Пахом Степанович яростно налег на шест, давя его вниз. Видно было, что какая-то могучая сила рвет, дергает острогу в разные стороны. Вокруг вся вода была густо взбаламучена, но таежник всей своей богатырской силой держал острогу у дна.

Эта борьба продолжалась довольно долго. Наконец древко перестало дергаться, и Пахом Степанович с осторожностью стал тащить добычу наверх. Когда она всплыла, Дубенцов и Анюта прибагрили ее к плоту и вытащили из воды.

Рыба удивительно походила на бревно. Более метра длиной, она была прямая и ровная, с приплюснутой головой и тупым хвостом, с короткими и широкими плавниками.

- Фу!.. - облегченно вздохнул возбужденный таежник. - Вот так рыбка!

- Что это за рыба? - спросила Анюта.

- Таймень самый и есть, Анна Федоровна. Помните, я обещал вам добыть? И силен же!

- Пахом Степанович, дождь скоро пойдет, да и рыбы нам хватит на целую неделю, - заметил Дубенцов, - не пора ли на ночлег выбираться?

- Я все хочу, Виктор Иванович, найти хотя бы одну амурскую белорыбицу, - ответил таежник- да вот все никак не попадается. Ежели река впадает в Амур, то оттуда в нее за лето может зайти верхогляд, щука, амур или сазан.

Но почему-то не попадают они.

Почти до полуночи бродил плот таинственным призраком по темным лабиринтам неизвестной реки. Пахом Степанович уже не метал острогу в каждую рыбину - добыча и без того была богатой. И лишь когда наполовину сгорел последний факел, пришлось причалить к берегу на ночлег. К этому времени стал накрапывать дождь, беспокойно зашумел лес от порывистых ударов ветра. Под кудрявыми кронами кленов разведчики выбрали укромное место для ночлега. Пахом Степанович натянул палатки.

За коротким ужином Анюта спросила старого таежника:

Каково же ваше заключение, Пахом Степанович, какая это река?

- В Амур она не должна впадать, - отвечал тот: - нет тут амурской рыбы.

- Может быть, где-нибудь на реке есть водопад, и рыба не может преодолеть его?

Дубенцов и Анюта замерли, вглядываясь в полумрак глубины, а старый таежник медленно заносил острогу вверх.

- Разве уж очень высокий, - согласился Пахом Степанович. - Ежели метра два-три, то сазан его берет. - Это такой прыгун, что бывало на корму парохода заскакивал.

- Выходит, положение наше снова далеко не завидное? - спросила девушка.

- Я не считаю его таким, Анюта, - возразил Дубенцов.

- Ей-богу, стоит попасть в такое незавидное положение, чтобы оказаться в столь интересном районе с точки зрения геологии.

- А может быть, нам пойти пешком на Амур? - спросил Пахом Степанович.

- Ни в коем случае, - решительно сказал Дубенцов. - Мы всегда успеем прийти туда, тем более, что теперь в лагере известно, что мы живы. В крайнем случае, самолет снова разыщет нас, поскольку в письме шла речь о реке.

Пожалуй, один Дубенцов лег спать в эту ночь с бодрым настроением. А по палаткам всю ночь, нагоняя тоску, скучно и однообразно барабанил унылый дождь.

Глава четвертая

Погода улучшилась. - Охота за козулями. - Царство пернатых. - Редкое зрелище. - Росомахи.

Утром погода оставалась пасмурной, моросил дождь. Но путники продолжали плавание. Сомнения и дурная погода действовали угнетающе на Анюту - она стала скучной, неразговорчивой. Невесело было и на душе у Пахома Степановича. Таежник продолжал утверждать, что лучше всего заблаговременно отказаться от реки и идти пешком через тайгу на запад, к Амуру. Только Дубенцов не утратил своего оптимизма и решимости плыть по реке. Он подбадривал своих приунывших спутников, убеждал их, что они делают государственное дело, обследуя неизвестный в геологическом отношении район, который несметно богат ископаемыми.

Вскоре дождь прекратился, тучи быстро стали подыматься, и в их разрывах нестерпимо ярко заголубело небо.

Ослепительно засияло солнце, ярко заиграли краски тайги.

Долина стала снова суживаться, река вошла в одно русло, по берегам пошли крупные обрывы и скалы.

В полдень путники увидели неподалеку впереди огромную каменную глыбу. Она когда-то откололась от крутого склона сопки и, накренившись, сползла в реку до самой ее середины, наполовину перепрудив русло. На вершине глыбы зеленели мелкие деревца и трава.

Всматриваясь в глыбу еще издали, Дубенцов вдруг воскликнул:

- Смотрите, на вершине пасутся какие-то животные!

По-моему, козули, желтые…

- Так и есть, они, - ответил посветлевший старый таежник. - Ценная животина! Вкуснее мяса не встречал.

- Давайте попробуем пострелять, Пахом Степанович, - предложил Дубенцов. - Свинина уже кончилась, а рыба быстро протухнет. Дня на два можем запастись мясом.

Тем более, что не знаем, куда нас несет река.

- Нет, паря, проку не будет, далеко…

- Но как они очутились там? - удивлялась Анюта.- Склоны-то отвесные, а трещина между сопкой и глыбой- целая пропасть.

- Эти хоть куда залезут, чтобы только безопасное место было от хищника, - ответил Пахом Степанович. - Попробуем, паря, подкрасться к ним вон с той стороны,- вдруг живо, с азартом предложил он.

В четверти километра от глыбы они причалили к берегу. Оставив Анюту с Орланом, охотники стали карабкаться на лесистую сопку, чтобы нагрянуть на свою добычу с «тыла». Скоро сквозь редкие березы стала видна вся долина. Камень, на котором паслись козы, был хорошо виден.

Животные - их было три - стояли с настороженно вскинутыми головами и смотрели в ту сторону, где причалил плот.

Пахом Степанович и Дубенцов стали взбираться еще выше, чтобы кружным путем подобраться к глыбе. Наконец они остановились на покатом выступе. Пахом Степанович сказал вполголоса:

- Будем с двух сторон подкрадываться: ты - справа, а я - с этой стороны, так вернее прижать их.

Дубенцов неслышно и быстро спустился по косогору и очутился неподалеку от глыбы. Между деревцами на ее вершине, отделявшейся от сопки глубокой пропастью, показались козы. Геолог ползком двинулся к краю пропасти и вскоре очутился метрах в пятидесяти от животных. Козы по-прежнему стояли на месте. Маленькие красивые головы их с большими черными глазами пугливо вертелись по сторонам, длинные чуткие уши слегка шевелились, ловя звуки.

Стройные, изумительно грациозные, эти пугливые и безобидные существа пробудили в душе Дубенцова жалость. Он смог сейчас выстрелом подбить любую из козуль, но рука не подымалась. Вспомнив о том, что Пахом Степанович вот-вот должен выстрелить, Виктор решил вспугнуть животных. Нащупав сухую валежинку, он с треском переломил ее. Козули моментально повернулись к сопке. Один миг - и они разом метнулись к краю обрыва.

Поджав передние ноги и запрокинув назад головы, они, как птицы, перелетели через пропасть. Но уже прогремел выстрел Пахома Степановича, и одна из коз сникла, утратила грацию, отстав в полете от других. Она исчезла где-то перед краем пропасти, не долетев до сопки.

Удрученный Дубенцов спустился в расщелину. Козуля лежала на камнях, неуклюже свернувшись. В открытых оливковых глазах ее еще светился предсмертный испуг.

- Красавица, - сказал, подходя, Пахом Степанович и с подозрением взглянул на Дубенцова. - Сук-то нарочно сломил, Виктор Иванович?

Дубенцов смущенно улыбнулся.

- Жалко стало, Пахом Степанович, - признался он.

- Но как вы заметили?

- Сейчас замечаю. Да и то сказать, не мог ты невзначай сломать сук: ты осторожный на охоте, как кошка. Сказал бы, что не надо убивать, я бы тоже пожалел. Да только зряшная эта жалость. Не мы, так хищник растерзал бы рано или поздно…

Пахом Степанович навалил убитую козу на спину, и они стали спускаться по глинистой осыпи к реке. Снизу от подножия камня сюда долетал глухой и грозный шум воды.

Из-за скалистого утеса глыбы показался широкий водоворот.

- Местечко-то опасное, - кивнул Пахом Степанович. Они подумали вызвать сюда плот, но побоялись, что Анюта одна не справится с течением и ее утащит в водоворот. Каково же было их удивление, когда, выйдя, из лесу, они увидели неподалеку плывущий сюда плот. Девушка спокойно работала шестом. На носу плота беззаботно и доверчиво восседал Орлан, привыкший к плаванию и чувствовавший себя на плоту хозяином.

- К берегу, к нашему берегу ближе держись, Анюта! - крикнул Дубенцов. - Иначе унесет, тут сильное течение и водоворот!

Но течение уже тащило плот на середину реки, увлекая его на главный фарватер, образующий перед глыбой огромную воронку. По тому, как Анюта с излишней суетливостью стала опираться шестом то с одной, то с другой стороны, видно было, что она начинает теряться. Но потом она осмотрелась - видимо, разобралась в направлении стремнин - и быстро перебежала на носовую часть плота.

Между тем дно становилось все глубже: шест сначала наполовину, потом почти весь скрылся в воде. Однако девушка теперь не терялась, и плот все больше отворачивал с главной стремнины к берегу. Наконец, под одобрительные возгласы Пахома Степановича и особенно Дубенцова Анюта подвела плот к берегу метрах в пятидесяти от водоворота. Возбужденное лицо ее разрумянилось, шляпа съехала на затылок, девушка сияла от радости.

- Еще два-три таких экзамена, и ты станешь заправским плотогоном, - смеялся Дубенцов.

- Да, если угодно знать, я нисколько не испугалась вашего водоворота, - ответила задорно Анюта. - Мне уже хотелось пустить плот туда, да пожалела вас, - высоковато было бы вам перелезать по расщелине. Да и берег там не знаю какой…

- Ишь, как расхрабрилась!

- Не все же вам, природным дальневосточникам, отличаться, - смеялась девушка. - А какая хорошенькая! - воскликнула она, увидев козулю. - Зачем вы ее убили!

- Тайга не для вегетарианцев, и мы не в музее изящных искусств, - внушал ей Дубенцов. - Какая разница - мы ее убили или растерзал бы ее кровожадный хищник.

При этих словах геолога Пахом Степанович искоса посмотрел на Дубенцова и тихонько улыбнулся в бороду.

Охотники быстро освежевали козу, часть мяса отдали Орлану, остальное завернули в лопухи и забрали с собой.

Плот снова закачался на потоках. Его очень быстро понесло к водовороту, прямо к стене утеса. Метра за два от каменной стены неведомая сила стала поворачивать его и кренить. В таком положении он вдруг устремился к камню, еще сильнее накренившись, но три шеста с силой уперлись в обрыв. Путники стали проталкиваться в сторону фарватера. Борьба продолжалась недолго - течение вдруг рвануло плот и помчало его прочь от воронки вокруг утеса. Он стремительно пронесся по узкому проходу вдоль каменной глыбы и вскоре оказался на спокойном, ровном и тихом потоке далеко от глыбы, где река снова стала шире.

Незадолго до обеденной остановки, когда рока шла в лесистой неширокой пойме, глухое рычание Орлана заставило всех насторожиться. Неподалеку вскочили два изюбра, лежавших в траве у берега. Красновато-бурые крупные олени с ветвистыми рогами, на миг вскинув головы, вдруг сорвались с места, поняв опасность, и в мгновение ока исчезли в чаще. Они так легко и грациозно мчались, что охотники, любуясь ими, забыли о своем оружии.

В этом месте долина реки Безымянной имела особенно живописный вид. На дне ее лежала неширокая пойма, вероятно давно уже незатопляемая и потому покрытая крупным лиственным разнолесьем. Река имела одно русло, но сильно петляла. Кое-где попадались большие заводи, образовывались полуостровки. Склоны сопок по бокам долины почти везде были обрывисты, с огромными скалами. Их разрезали бесчисленные распадки-ущелья, из которых бежали в Безымянную ручьи. Видимо, здесь были хорошие кормовые места для дичи, потому что она стала попадаться на каждом шагу. То и дело с заводей подымались стаи крикливых цапель. В одном месте со скалы поднялись два орла-белохвоста. Расправив могучие крылья, они долго кружили над рекой, сопровождая плот.

В одной из заводей путники увидели несколько выводков утят. Расправив еще не окрепшие крылья и быстро работая лапками, утята изо всех сил старались убежать от плота по течению реки. Впереди них бежали матерые кряквы, не решаясь оставить на произвол судьбы свое потомство. Позади этого убегающего табуна кипела и пенилась вода. Но вот плот стал настигать птиц. Один миг - и весь табун исчез: утята ушли под воду. Несколько минут они не показывались совсем. И только когда плот ушел довольно далеко, они стали по одному выныривать позади плота.

Но самое любопытное случилось наблюдать нашим путникам под вечер. Сопки здесь разошлись полукругом, образовав котловину, похожую на воронку от исполинского взрыва. Перед входом в котловину в русло реки вдавался высокий полуостровок, поросший густой травой. По берегу его бегали какие-то животные. Они мелькали в траве, показывая лохматые бурые спины. Плот причалил к берегу, чтобы лучше разглядеть, что происходит на полуостровке.

- Давайте-ка на этот утес, - показал Пахом Степанович и первым полез на него. - Сильно не высовывайтесь, заметят, - сказал он, когда все были на вершине камня.

Перед ним была сцена, которую не доводилось раньше наблюдать даже такому бывалому таежнику, как Пахом Степанович.

Полуостровок соединялся с материковым берегом узким песчаным перешейком. Видимо, гонимые гнусом или спасаясь от хищников, сюда забрели четыре кабарги. Но здесь их настигли две росомахи. Они удивительно распределили роли: одна осталась на перешейке, преградив путь для отступления кабарожек, другая охотилась за ними на полуострове.

Толстой лохматой росомахе никак не удавалось настигнуть кабарожек. Хищница старалась загнать хотя бы одну из них на перешеек. Тонкие и грациозные кабарожки, почти вдвое меньше козули, но еще более подвижные, делали головокружительные прыжки и птицами метались по полуостровку. Вот росомаха отбила одну из них от стада, прижала ее к воде, кабарга тревожно бросилась на песчаную косу, но дальше - вода. Заметавшись в панике, она едва не угодила в лапы росомахи, но вдруг с такой стремительностью сделала скачок вверх, что хищница не успела даже повернуться, как кабарожка перелетела через нее. Росомаха на минуту остановилась - видимо, отчаявшись в своих попытках поймать добычу. Кабарожки столпились на краю полуостровка, пугливо озираясь. Хищница снова устремилась на них, и охота возобновилась.

- Почему они не прыгают в воду? - взволнованно спрашивала Анюта.

- Нельзя, росомахи лучше их плавают, - ответил таежник.

- Освободите их, Пахом Степанович, - просила девушка.

- Уж я и сам думаю. Бей ту, паря, которая на перешейке, - сказал таежник Дубенцову, - а я сниму эту.

С приятным чувством возмездия взял Дубенцов на мушку хищницу, сидящую на перешейке. Дым от двух выстрелов закрыл на секунду все перед глазами, но со скалы удалось разглядеть, как кабарожки сначала заметались по полуостровку, в одно мгновение перелетели перешеек и скрылись в лесу. Росомахи остались там, где их настигли пули.

По просьбе Анюты разведчики по пути остановили плот у полуостровка, чтобы взглянуть на росомах. Старый таежник питал острое отвращение к этим хищникам.

- Подлее животины нет в тайге, - говорил он. - Самая прожорливая, самая шкодливая подлость. Если бы она не пожирала детей у сохатого, изюбра, козули да кабарги, сколько бы этого полезного зверя наплодилось в тайге!..

Росомаха на перешейке лежала, откинув пушистый хвост и вытянув короткие толстые ноги. Бурая, лохматая, с белыми пахами, она напоминала крупную собаку, и в то же время в ней было какое-то сходство с медведем.

Вокруг нее распространялось острое зловоние, и Пахом Степанович отказался снимать шкуру со зверя.

В этот день они проплыли еще лишь два-три километра. По берегам Безымянной пошли очень интересные обнажения, и плот то и дело приставал к берегу, геологи записывали свои наблюдения, составляли геологическую карту пройденного пути. Однако в этот день ничего интересного не было найдено. Находки ожидали их впереди, а до того Безымянная уготовила разведчикам довольно неприятный сюрприз.

Глава пятая

Перекаты. - Безымянная в ущелье. - На волоске от гибели. - Последние пороги.

Едва проплыли наши путники с километр от места ночлега, как долина Безымянной стала сильно суживаться.Стиснутая скалами, река стремительно несла свои воды.Повсюду в пене торчали обточенные водой камни, острые обломки скал. Перед путниками лежала нескончаемая цепь перекатов. Грозно шумели стремнины и водовороты. Но больших уклонов на перекатах не было видно, и разведчики пустились по бурному потоку.

Несколько первых перекатов плот миновал благополучно. Правда возле одного большого камня глубина помешала воспользоваться шестами, а рулем невозможно было своевременно отвернуть плот в сторону. Стремительное течение потащило плот на камень. Анюта, научившаяся действовать рулем, взяла его из рук Пахома Степановича.

Мужчины схватились за шесты, чтобы предотвратить надвигающийся удар. Но тревога оказалась напрасной: течение само повлекло плот в сторону, мимо камня.

Однако главная опасность поджидала путников впереди. Долина реки, суживаясь все более, превратилась скоро в ущелье. Перекатов не стало, так как уровень воды в реке, стиснутой отвесными обрывами, поднялся так высоко, что шесты едва доставали дна. Скорость течения катастрофически увеличилась. И тут-то Безымянная подготовила нашим путникам сюрприз.

То, что открылось их взору, могло внушить страх самому мужественному сердцу. Круто изогнувшись, ущелье почти наполовину сузилось, зажав реку между отвесными стенами головокружительной высоты. Вода с ревом входила в горловину и дальше за поворотом делала не крутой, но довольно высокий спад. Но прежде чем попасть на спад, мощный стремительный поток ударялся в стену правого берега. У подножия обрыва дыбился залом из множества коряг, гнилых бревен, кустов тальника, где-то сорванных водой и принесенных сюда. Перед заломом был огромный водоворот, в котором вода гудела и пенилась, пучилась и проваливалась. А далее, вырвавшись из-под залома, она мчалась по спаду, беснуясь, словно разъяренный зверь.

Остановить плот было уже невозможно: берега отвесно опускались в воду. Лишь кое-где виднелись обломки скал.

О том, чтобы возвращаться назад, не могло быть и речи: преодолеть течение не было никакой возможности. Оставался единственный выход - спускаться по течению, идя на риск.

Чем ближе плот подплывал к горловине, тем яснее становилась грозная обстановка. Но как только взору открылся весь изгиб, все сразу заметили, что под левым берегом перед спадом образовалась как бы заводь. Вода ходила здесь по кругу более или менее спокойно, отражаясь от залома под правым берегом. Следовательно, залом можно было миновать. Но для этого надо было вовремя оторваться от быстрого потока в фарватере, прибиться к левому берегу, чтобы попасть в заводь. Здесь, преодолевая легкое противное течение, идущее по кругу между заломом и левобережной стеной, можно пробраться вдоль обрыва в трех-четырех метрах от залома, и хотя дальше начинался уклон, видимый простым глазом, он уже не казался таким опасным, как водоворот у залома.

Анюта и Дубенцов молча взглянули на Пахома Степановича. Таежник мрачно смотрел вперед.

- Пахом Степанович, командуйте, - предложил Дубенцов.

- Будем прибиваться к левому берегу, - проговорил Пахом Степанович. - Мы с тобой, Виктор Иванович, будем орудовать шестами с правого борта, Анна Федоровна - на руль. Гни до отказа влево. Без моей команды ничего не делать.

Без большого труда они подогнали плот к левому берегу. До поворота осталось метров тридцать-сорок. Течение все усиливалось. Вода в заломе гудит, сотрясая воздух.

Кажется, что дрожат даже скалы. Левый берег, под которым идет плот, становится гладким - ни одного выступа, за который можно бы зацепиться. Течение начинает все сильнее оттаскивать плот от берега на фарватер. Шесты едва достают дна.

- Держи-и-и!.. - гремит голос таежника.

Он мрачен и весь напряжен. Метр-другой - и шесты не достают дна. Анюта, закаменевшая у руля, бессильна что-либо сделать. До залома осталось меньше двадцати метров. Расстояние между плотом и левым спасительным берегом быстро увеличивается - плот идет к залому…

- Пахом Степанович! - кричит Дубенцов. - Разрешите мне в воду! Попробую руками провести плот вдоль берега вброд!

- Валяй, паря! Я сам хотел, да ты попроворнее. Прыгай быстренько, я подам тебе шест, попробуешь подтянуть нас.

В один миг Дубенцов очутился у берега. Вода ему чуть выше пояса. Еще одна секунда, и плот уйдет дальше, но Пахом Степанович успел протянуть шест, и Дубенцов крепко вцепился в него. Некоторое время сильное течение тащит плот и самого Дубенцова. Горная вода холодна, как лед. Ноги и все тело Дубенцова дрожат от напряжения. Все отлично понимают: ступи он один шаг от берега, и его поглотит глубина…

Геолог не мог больше стоять на ногах: течение подбивало их. Тогда он лег в воду и одной рукой намертво вцепился в подводный камень, а другой закаменел на конце шеста. Наступила решающая секунда. Дубенцов, кажется, скорее был готов разорваться надвое, нежели выпустить из рук шест, а стало быть и плот.

- Тяни! Тяни, сколько есть сил! - подбадривал его могучий голос Пахома Степановича. - Тяни, наша берет!

И плот действительно подается к берегу. Вот он все ближе, ближе. Течение сносит его, но сила Дубенцова уже преодолела силу воды. Он уже может переступать, находя достаточно устойчивости. Наконец плот у обрыва. Пахом Степанович застремил конец шеста в трещину в каменной стене.

- Ну, силен же ты, паря!.. - одобрительно и возбужденно говорит он. - Каменная прямо рука у тебя!

- Постоим, Пахом Степанович, пусть Виктор отдохнет, - предложила Анюта. - Он, наверно, совсем закоченел, вон какие синие губы…

- Верно, нужно маленько постоять, шест крепко держится в трещине, - согласился таежник. - Залезай, паря, на плот. Замерз?

- Жарко, Пахом Степанович, - отвечал Дубенцов, залезая на плот и дрожа всем телом.

Только теперь Анюта, влюбленно оглядывая друга, заметила, что у Дубенцова не только синие губы, но и бледное лицо, глаза налились кровью и лихорадочно поблескивали. Он некоторое время сидел молча, глядя кудато в пустоту.

- Тебе плохо, Витя? - спросила девушка, склонившись к нему. - На тебе лица нет.

- Очень перепугался, Анюточка. Думал, уже все пропало. Понимаешь, если бы плот попал в эту пучину под заломом, его могло бы легко перевернуть, а вас затянуть под коряги. Я никогда в жизни не испытывал такого леденящего страха…

Он взял ладонь девушки, которую она приложила к его лбу, крепко пожал ее своими цепкими, загрубелыми пальцами. Смуглое, осунувшееся как-то вдруг, его лицо стало румянеть, сделалось свежее.

- Черт бы ее взял, эту Безымянную! - выругался он.

- Нет, теперь уж шабаш! Если благополучно проскочим эту горловину, то так опрометчиво не будем пускаться. Будем просматривать путь в подозрительных местах, по крайней мере, на километр вперед. Это хорошо, что здесь нет водопада, а если бы водопад?.. Ни взад, ни вперед. Вот о чем, наверное, предупреждали нас в письме!

До залома оставалось еще метров десять.

- Багор бы нам, - рассуждал Пахом Степанович, внимательно рассматривая путь. - Вон вверху удобные выступы. Цеплялись бы за них и, глядишь, пробрались бы под этим берегом.

- А давайте мой топорик прикрутим к концу шеста, - предложил Дубенцов. Будете цепляться пяткой, а я буду вдоль берега идти и тащить плот. Авось, не оторвет нас.

- Пожалуй, это верно. Держи-ка плот.

Он передал шест Дубенцову, а сам быстро привязал рукоятку топора к концу другого шеста. Сейчас же таежник и испытал это приспособление. Получилось неплохо.

- Настоящий багор! - воскликнул он весело. - Когда голова есть на плечах, никакое лихо не страшно! Ну, отдохнул, паря? Пошли!

Дубенцов спрыгнул снова в воду и потащил плот вдоль обрыва. Пахом Степанович помогал ему, цепляясь пяткой топорика за выступы камней. До залома оставалось не более пяти метров, когда Дубенцов взмахнул руками и скрылся под водой. Испуганный происшедшим, Пахом Степанович упустил выступ из-под пятки топорика. Плот остался на воле течения. Он уже был на краю заводи, которая медленно кружилась между заломом и обрывом левого берега. В этом месте течение как раз шло от обрыва к фарватеру, ударяющемуся в залом. И когда плот потащило туда, вынырнул Дубенцов.

- Дна нет! - крикнул он.

- Залезай на плот, бери шест! - кричал Пахом Степанович. - Все за шесты! Толкайтесь к залому!

Дубенцов вмиг очутился на плоту, и все разом уперлись шестами в левый берег, направляя плот к залому. В эту минуту лишь Пахом Степанович понимал смысл этого маневра. Плот двинулся поперек заводи, к залому. Но он нацеливался не выше большого водоворота, а ниже, где виднелась боковая стремнина, направляющаяся мимо залома. Попасть на эту стремнину и таким образом миновать большой водоворот и залом - в том был расчет старого таежника.

Боковая стремнина подхватила плот и секунду тащила на залом. Три шеста нацелились в эту сторону, готовясь оттолкнуться от коряг. Но этого уже не потребовалось.

Стремнина понесла плот возле самых коряг, и залом остался позади. Кипящие потоки на самом крутом спаде реки с головокружительной быстротой помчали путников прочь от опасного места.

- Молодцы! - горланил Пахом Степанович, бросаясь к рулю.

Плот теперь шел по спокойному течению, но река снова сделала поворот, и впереди показалась новая цепь перекатов. Среди них виднелись пороги. Долина расступилась, берега реки стали пологими.

Неподалеку от перекатов путники решили пристать к берегу. Пахом Степанович и Дубенцов забрались на ближайший утес, чтобы осмотреться. Цепь перекатов оказалась не длинной, она вся была на виду. Но она изобиловала порогами и камнями, поднимающимися над водой.

- Маленько попыхтеть придется, - сказал Пахом Степанович Дубенцову. - Главное, не наскочить бы на подводный камень или на корягу. У нас, паря, есть веревка.

Мы с Анной Федоровной, однако, пойдем по берегу, а ты будешь командовать на плоту.

Вернувшись к плоту, они укрепили на нем все имущество так, чтобы в случае сильного крена ничего не упало в воду. Пахом Степанович привязал к корме плота длинный шнур, на который в свое время привязывал мерина, и они с Анютой были готовы идти по берегу бечевой. Анюта с тревогой посмотрела на Дубенцова, когда он всходил на плот, вооружившись шестом.

Плот отошел от берега. Течение подхватило его и, как струну, натянуло шнур. Упираясь ногами в сыпучий, отполированный щебень берега, Пахом Степанович и Анюта медленно пошли вперед. Дубенцов проворно орудовал шестом, не давая плоту ни слишком удаляться от берега, ни приближаться к нему.

Начались перекаты. Путники медленно преодолевали их один за другим. Дубенцов ловко лавировал между камнями, подавая команду отпускать или придерживать плот.

Но вот показался первый порог. Геолог лег на плот я крикнул, чтобы дали полную слабину шнуру. Получив свободу, плот ринулся к порогу и, словно пробка, перескочил через него - вода даже не перелилась поверх плота. Этот способ был применен при преодолении и остальных порогов, и вскоре цепь перекатов и порогов осталась позади.

Дальше долина стала, как и прежде, широкой и прямой. Безымянная текла спокойно в просторной пойме.

Путники остановились на обед - все сильно проголодались, борясь всю первую половину дня с опасностями.

Но молодым геологам первая половина дня принесла не только опасности. Дубенцов и Анюта в одно и то же время за обедом заговорили об интересных породах в районе перекатов и особенно у залома, где они видели типичные контактовые роговики, многочисленные дайки аймитов, граниты, какие-то сильно метаморфизованиые эффрузивы.

На совете за обедом было решено использовать вторую половину дня на геологическую рекогносцировку этого района. Тем временем Пахом Степанович решил починить плот, который изрядно порастрепало на порогах.

Глава шестая

Район, привлекший внимание геологов. - Первая находка. - Расчет Дубенцова. - В глухом распадке. - Новое объяснение. - «Музыкальная натура». - Взгляд в будущее.

Отдохнув с полчаса после обеда, Дубенцов и Анюта вооружились геологическими инструментами и вышли к скалам, у горловины Безымянной, где они обратили внимание на обнажения гранитов. Но на полпути они решили взобраться на вершину сопки, господствующей над окружающей местностью, чтобы оттуда осмотреть прилегающие горы.

Отсюда они увидели долину Безымянной на большом протяжении вверх и вниз по течению. Цепь прибрежных сопок вдоль Безымянной, как оказалось, обрывается недалеко отсюда вниз по течению реки. Дальше в синей дымке лежала обширная круглая равнина, замкнутая грядами гор. Она простиралась в ширину не менее чем на пятнадцать километров; река разбивалась в ней на множество рукавов, продолжая направляться на юг.

Но наибольший интерес для геологов представляли ближние прибрежные сопки.

- Присмотрись к долине, - говорил Дубенцов Анюте. - Что можешь сказать об ее происхождении?

Девушка долго смотрела вдоль Безымянной, вверх и вниз.

- По-моему, это довольно молодая тектоническая долина, - сказала она.

- Следовательно, так оно и есть, - согласился Дубенцов, - поскольку у меня точно такое же мнение. Я думаю, что разлом произошел в самое последнее время четвертичного периода, образовав эту горловину. Но посмотри, какая изумительная картина. Вот где учиться геологии!

Отлично видны контакты небольших интрузий гранитов с вмещающими породами. По-моему, здесь апикальная часть батолита, выходящего почти на поверхность. Не может быть, чтобы здесь не было оруденения! Такого в природе не бывает.

Он постоял молча, продолжая, как и Анюта, внимательно изучать картину геологического строения окружающей местности, потом повернулся к Анюте, лицо его стало волевым, строгим.

- Я предлагаю следующее, Анюта, - сказал он решительно. - Запас продуктов у нас солидный. Стало быть, мы можем себе позволить задержаться на одном месте некоторое время. Давай не уходить отсюда, Анюточка, пока не обследуем всего этого района. Как думаешь?

- Не возражаю, Витя, - мягко ответила девушка. - Мне впервые приходится встречаться с такими обнажениями. Только инструмента у нас уж очень мало.

- Ничего, будем управляться тем, что есть. Начнем с подножия здесь, у левого берега. Посмотрим выносы из распадков, а потом двинемся вверх. После этого переправимся на правый берег.

Они спустились вниз и вскоре были на выходе первого распадка, лежащего на пути к горловине. Не найдя среди выносов из распадка ничего примечательного. Дубенцов не утерпел, чтобы не заглянуть вглубь каменного оврага. Распадок почти от основания до вершины обрывов представлял собой сложный разрез различных осадочных пород. Но Дубенцов все-таки нашел у самого дна контакт между гранитом и нижним слоем осадочных пород и принялся расковыривать его своим молоточком. Анюта стала помогать ему. Они долго и молчаливо долбили породу вдоль контактной линии, нашли слабую вкрапленность свинцового блеска и цинковой обманки. Но чтобы выяснить окончательно содержание пород, нужно было углубляться, а у геологов для этого не было никаких средств.

- Было бы побольше боеприпасов, - ворчал Дубенцов, - ей-богу, сделал бы заряд пороха и подорвал. Уж очень интересное место!

- Вот еще беспокойная натура! - посмеивалась Анюта. - Не все же бывает возможно, могут быть и невозможные вещи. Не прошибешь же гору лбом!

- Невозможное всегда нужно сводить к нулю, - вытирая пот рукавом, сказал Дубенцов.

С большой неохотой покидал он распадок. На выходе даже остановился и долго еще копался на дне небольшого ручейка. Потом сердито сплюнул, с силой кинул рюкзак за спину, поглубже надел шляпу.

- Пошли, Анюточка.

Шагая, он думал о чем-то своем, потом сказал:

- Я еще вернусь когда-нибудь в этот распадок. Так его оставлять нельзя.

В следующем распадке, расположенном ближе к горловине Безымянной, геологи встретили сплошной крупнозернистый гранит. Сразу же на входе в распадок их внимание привлекли порыжелые кварцевые жилы, рассекающие толщу гранита наискосок в трех местах.

Дубенцов первым стал взбираться на откос к жиле кварца. Тем временем Анюта стала подыматься по дну распадка. Она раньше достигла кварцевых жил, и ее молоток застучал там в глухой тишине.

- Витя, скорей иди сюда! - вдруг закричала она. - Посмотри, что здесь!

Дубенцов кубарем скатился с откоса и через минуту был рядом с подругой.

- Серебряный блеск! - вскричал он, взяв в руки первый отколотый девушкой камень. - Ты удивительно счастливая, Анюта!

Они принялись дробить молотками породу, стараясь лучше вскрыть жилу, которая становилась все толще по мере того, как уходила вглубь.

- Какая богатая жила! - задыхаясь от напряжения и возбуждения, воскликнул молодой геолог. - Сплошная руда!

Убедившись скоро в том, что жила действительно богата, взяв несколько образцов руды, они решили взбираться на эту невысокую сопку, чтобы обследовать ее вокруг. С вершины сопки они увидели, что одна ее сторона, южная, обрывается у горловины Безымянной, другая, северная, разрезана большим распадком, спускающимся к Безымянной вверх по ее течению от горловины. К востоку, в противоположную от реки сторону, сопка примыкала к скалистой горе, подымающейся метров на сто выше макушки сопки.

Геологи решили прежде обследовать большой распадок, что уходит к северу. По березняку они прошли к его вершине и стали спускаться по узкому желобу дна. Кончился кустарник, начались голые камни, кое-где покрытые травой.

- Тьфу, тьфу, чтобы не сглазить! - заговорил Дубенцов улыбаясь. - Если в этом распадке окажутся рудоносные жилы, то вся сопка лежит на богатейшем месторождении серебра, цинка и свинца - они ведь всегда встречаются вместе.

Они дошли до половины распадка, но жилы не обнаружили. Из трещин в камнях стала сочиться вода, образуя небольшой ручей в низине. Ноги скользили по мокрым, слизистым камням, идти становилось все труднее. Цепляясь за лопухи, которые росли здесь густой массой, геологи осторожно спускались все ниже и ниже, как вдруг очутились у отвесного обрыва метров десять высотой. Ручей с шумом падал туда, звеня в глухой тишине. Дубенцов обследовал обрыв и убедился, что спуститься по нему невозможно.

- Придется возвращаться, - сказал он, - и по склону сопки пробираться к подножию. Оттуда подымемся вверх по распадку до этого обрыва.

Так они и сделали. Входя в распадок от реки, геологи встретили шумный и быстрый ручей, бегущий из сумрака трущобы,

- Посмотри-ка, Анюта, - указал Дубенцов на ручей, - здесь получается естественный шлиховый анализ. Легкие породы должны уноситься водой, а тяжелые будут осаждаться на порожистом дне ручья. Покопаемся-ка в песке.

Они сбросили рюкзаки, напились холодной воды и стали разрывать песок на дне ручья, выкладывая его пригоршнями на камни. В первых же пригоршнях оба сразу увидели массу темно-серых зерен руды. Геологи переглянулись.

- Клад! - вскричали оба в один голос.

- Боже мой, почти одна руда!.. - тихо простонала Анюта, любуясь песком.

Оставив рюкзаки у ручья, они почти бегом бросились вверх по распадку. Бегло осматривая породу, подымались все выше и выше, забыв про усталость. До подножия обрыва, который преградил им спуск полчаса назад, они добрались очень быстро, но ничего похожего на выходы руды не обнаружили. Анюта уже готова была разочароваться, как вдруг Дубенцов воскликнул:

- Смотри, смотри!

Он показывал на обрыв, по которому с шумом бежал поток. На смытой поверхности обрыва сквозь светлые струи воды отлично выступали две горизонтальные жилы кварца, каждая по меньшей мере полтора-два метра толщины. Судя по пестроте серых с блестками и белых цветов жил, они были рудоносными. В этом геологи убедились тотчас же, как только их молотки застучали по породе.

Они провели здесь более двух часов, долбя породу, изучая руду и беря пробы. Потоки водопада давно выкупали их, не оставив сухой нитки, но геологи совсем не обращали внимания на это обстоятельство.

Солнце клонилось к вечеру, когда Дубенцов и Анюта, нагруженные до отказа образцами рудоносной породы, вышли из распадка.

- И еще одна мысль беспокоит меня, - заговорил Дубенцов, когда они присели на солнцепеке, чтобы немного обсушиться. - Когда мы были на вершине этой сопки, ты не обратила внимания на скалистую гору, что подымается к востоку, смыкаясь там с этой сопкой? У меня сложилось такое впечатление, что та гора и эта сопка когда-то составляли один массив. Но в последующем вся эта глыба теперешней сопки, подмытая рекой, или, может быть, по другой причине, чуть сползла в долину. Нужно обязательно осмотреть ту гору.

- Видишь, насколько ты наблюдательнее меня, Витя, - задумчиво, с искренней завистью произнесла Анюта. - Мне ведь и в голову не пришла эта мысль, да я почти и не обратила внимания на ту гору. В таком случае, нам нечего долго здесь рассиживаться, но пути обсохнем.

Через полчаса они были у подножия скал горы. Оставив здесь рюкзаки с образцами, геологи стали взбираться по расщелинам на скалы. Здесь они обнаружил» обильную вкрапленность свинцового блеска, которая выходила в обнажениях в виде отдельных очагов, внешне не связанных единой цепью. К вечеру Дубенцов и Анюта были почти у вершины скал, один лишь небольшой уступ отделял их от макушки. Но этот уступ был сложен из очень древних мраморизованных известняков без признаков сохранившихся окаменел остей, и геологи не стали взбираться на него Перед спуском вниз они присели на очень удобной площадке отдохнуть. Солнце катилось книзу. Геологи так заморились, что первые несколько минут сидели молча, отдыхая.

- Между прочим, я все хотела сегодня сказать тебе, Витя, одну неприятную вещь, - заговорила, наконец, Анюта. - Я эти дни смотрю на тебя, и мне кажется, что ты совсем забыл обо мне. Охотно говоришь с Пахомом Степановичем, занимаешься своим дневником, толкуешь об обнажениях, а меня словно и не замечаешь. Помнишь, ты как-то сказал, что наша дружба - следствие того, что судьба случайно столкнула нас в таких необычайных условиях. Но, может, встретившись со мной в другом месте, при иных обстоятельствах, ты и в самом деле не заметил бы меня в толпе?

Дубенцов весело взглянул в глаза Анюте и озорно, бесшабашно расхохотался.

- Скажи на милость! Ты, Анюточка, целила в самую точку! - сквозь смех воскликнул он. - Посмотри вчерашнюю ночную запись в моем дневнике. - Он достал из полевой сумки толстую переплетенную тетрадь, раскрыл ее и подал девушке. - В том же самом обвинял тебя я, когда вчера размышлял за дневником. Запись в тетради гласила:

«Ни в чем не условившись с Анютой, мы скрываем свои чувства друг к другу перед Пахомом Степановичем.

Почему так получается, сам не пойму: видимо, чтобы не показаться слишком сентиментальными в этой трудной обстановке перед нашим суровым проводником. Произошло как бы взаимное отчуждение. Может быть, между нами нет настоящей любви? Нет! Я очень скучаю по Анюте, мне доставляет невыразимое наслаждение сидеть рядом с ней, вся она для меня - излучение какого-то света, счастья.

Кажется, бесконечно смотрел бы на нее, слушал бы ее голос… Но я замечаю, что она ко мне относится уже не так тепло. Может быть, разочаровывается, ближе присматриваясь ко мне? Надо обязательно объясниться».

- Ну, вот мы и объяснились, - тихо, с радостью сказала Анюта, тепло посмотрев на Дубенцова.

Они долго сидели неподвижно, не произнося ни одного слова, а перед ними лежал бескрайный простор тайги, затянувшей густым частоколом бесчисленные сопки. Солнце скатилось почти к горизонту, его угасающий оранжевозолотистый свет заливал все величественное пространство вокруг. Гряды сопок казались застывшими гигантскими волнами огненного океана. Ветер стоял тихий, покой был разлит во всей природе, только далеко внизу шумела река.

В это время над их головой в полной тишине отчетливо задребезжала щепа. Звук доносился откуда-то сверху из-за уступа. Дребезжание было то громким, внезапным, то медленно утихало, словно кто-то оттягивал щепу и бросал.

Ветра не было совсем, и звук этот привлек внимание Дубенцова и Анюты. Они подняли головы и стали прислушиваться.

- Посиди здесь, Анюта, я подымусь по этой расщелине, посмотрю, что там, - сказал Дубенцов.

Вскоре он был на вершине уступа. Анюта не сводила с него глаз. Она увидела, как Виктор вдруг спрятался за камень, повернул к девушке смеющееся бронзовое лицо и молча поманил ее к себе. Анюта быстро взобралась туда.

- Тише, - шептал Дубенцов, - выгляни вот здесь, осторожно.

Она подняла голову над камнем. Лицо ее выразило сначала испуг, потом крайнее изумление… Неподалеку, на самой макушке горы стоял на задних лапах медведь, держась передними лапами за надломанную и полузасохшую березу. Он оттягивал лапой одну из острых, отщепленных на сломе лучин и отпускал ее. Слушая, как дребезжит лучина, он застывал на некоторое время на месте.

- Скажи, какая музыкальная натура! - смеясь, прошептала Анюта. - Ведь это изумительная картина! Расскажи я об этом своим подругам в Москве - не поверят, засмеют и обзовут «охотником».

Они зачарованно наблюдали это редкое зрелище до заката солнца. Медведь, видимо, учуял их, оставил свое занятие, беспокойно повел носом и, оглядываясь по сторонам, подался в чащобу.

В синих сумерках они вернулись на бивуак. Пахом Степанович заканчивал приготовление ужина. Старый таежник с изумлением выслушал вести, принесенные геологами.

- Экие вы, однако, молодцы, - одобрительно говорил таежник. - Проплыл бы, скажем, я один мимо этих сопок - и в голову мне не стукнуло бы, что в них такое сокровище лежит. Ну, стало быть, не зря мы убили время - и слава богу, так-то на душе теперь будет светлее. Весь следующий день Дубенцов и Анюта занимались дальнейшим обследованием месторождения. В большой горе им удалось открыть много выходов свинцовой руды. Даже по внешней оценке месторождение имело промышленное значение: его запасы определялись в пределах миллиона тонн серебра, цинка, свинца.

- Кажется, нет во всем свете сейчас человека счастливее меня, - говорила Анюта, когда они, закончив работу, вечером возвращались на бивуак. - Мы обязательно вместе приедем потом сюда окончательно разведывать это месторождение.

- После свадьбы? - полушутя, полусерьезно спросил Виктор.

Анюта лишь весело и лукаво посмотрела на него, улыбнулась, но ничего не ответила.

Глава седьмая

Вниз по реке к озеру. - Ураган. - Катастрофа.

С утра в воздухе стояла мгла. Солнце, обведенное радужным венцом, тускло светило в белесоватом небе.

- Будет гроза, - сказал Пахом Степанович, кивнув на север, когда плот снова поплыл по реке.

Пойма Безымянной становилась все шире. Чем ближе подплывали путники к круглой низине, замеченной позавчера геологами с вершины сопки, тем больше начинала река петлять, образовывать рукава и протоки.

Но вот цепь сопок по берегам Безымянной оборвалась.

Впереди простерлась низина, покрытая густым лесом.

Плот причалил к берегу, и Пахом Степанович с Дубенцовым выбрались на ближайший утес, чтобы с его вершины проследить русло реки.

Низина просматривалась далеко вперед. Река как бы рассыпалась по ней, превращаясь в сплошной лабиринт проток. Мелкие протоки петляли на всем пространстве, я среди них невозможно было найти главное русло. Лишь в противоположной стороне, под самыми сопками, река сходилась в одно русло. В том месте в гряде сопок был просвет; туда, очевидно, и уходила Безымянная.

- Трудненько придется нам, - мрачно проговорил Пахом Степанович. - Но до обеда нужно обязательно пересечь эту падь, иначе, если пойдет сильный дождь, худо нам будет…

Плот пошел по протокам низины. Течение здесь было очень тихое, и путникам приходилось налегать на шесты, чтобы ускорить ход плота. Вскоре протока, по которой они плыли, уперлась в лесной завал, преградивший путь. Встал вопрос: что делать? Возвращаться в поисках новой протоки или двигаться вперед? Они решили перетащить плот по берегу на покатах.

Пришлось потратить около двух часов и много усилий, чтобы обойти завал по суше. Неподалеку от завала протока, по которой они _плыли, соединилась с другой, более широкой. Эта новая протока некоторое время спокойно текла по извилистому лесному коридору. Но и она потом разбилась на несколько мелких рукавов. Начались отмели, плот стал садиться на песок. Теперь тащить его оказалось труднее, чем по суше на покатах. Вооружившись жердями, путники подталкивали его. Это был изнурительный, отупляющий труд. На расстояние в какую-нибудь сотню метров затрачивалось уйма сил и времени.

К полудню они не прошли и половины пути до новой гряды сопок. Пообедав и отдохнув на песчаной косе, путники продолжали продвигаться вперед. И снова завалы, отмели, тупики… Под вечер, когда до сопок оставалось не более двух километров, разведчики окончательно выбились из сил. Они облегченно вздохнули, встретив широкую протоку - видимо, главное русло. Однако радость была преждевременной. Через километр они снова очутились в лабиринте. Поплутав в нем до сумерек, путники вынуждены были остановиться на ночлег в нескольких сотнях метров от гряды сопок.

Между тем к вечеру горизонт затянула густая мгла. На небе сгущались тяжелые грозовые тучи. Позади, вверх по течению Безымянной, от земли до неба встала черная стена. Вечер был мрачный, душный. Тайга погрузилась в мертвую тишину. Не щебетали даже птицы. Низину быстро окутала непроглядная темень.

До самой темноты Пахом Степанович все не хотел приставать к берегу. По его предположениям, главное русло Безымянной проходило где-то правее, почти рядом. Но искать его между низкими песчаными берегами, среди множества островов и отмелей, да к тому же в полной темноте, он не рискнул. Пристав к берегу, таежник тревожно прислушивался к каким-то звукам, беспокойно осматривая местность. За ужином он сказал глуховато;

- Ночевать придется на плоту, шибко в опасном месте остановились. Эвона, какие низкие берега! Худо нам будет, если буря и ливень прихватят нас на берегу…

В тон этим мрачным предположениям далеко на севере блеснула большая молния, а через некоторое время оттуда прикатился глухой и протяжный удар грома.

- Так и есть, гроза с ливнем идет с верховьев, - снова сказал он. - Вся тварь, вишь, ушла отсюда, птиц, и тех не слышно…

Действительно, теперь и Анюта почувствовала: над поймой реки будто все вымерло.

- Что бы это могло значить, Пахом Степанович? - спросила с беспокойством она.

- Когда бывает сильный ливень на такой вот реке как эта, - ответил таежник, - то вода в ней сразу сильно подымается. Видишь, река тут между скал зажата. Случается, что вода прямо валом идет. Бывало целые стойбища сносила с берегов. Опасная штука…

При свете факела разведчики после ужина отплыли от берега и укрылись ниже островка, заросшего тальником.

Пахом Степанович вбил в песок на отмели крепкий кол и привязал к нему плот. Стал накрапывать крупный дождь.

Дубенцов сделал из палаток-накомарников один общий полог, сверху накрыл его парашютом, привязав стропы к углам плота.

Спать никто не мог. Пахом Степанович и Дубенцов сидели, положив возле себя шесты. Анюта, укрытая дождевиком, лежала, примостившись головой на рюкзак. По тальнику все чаще проносился порывистый ветер. Раскаты грома становились громче и ближе. Внутри полога почти непрерывно вспыхивали зеленовато-бледные отсветы молний. Внизу, под днищем плота, глухо булькала вода.

Но вот дождь стал быстро усиливаться. Где-то далеко нарастал глухой шум. Почти над головой стали с треском перекатываться удары грома. Пахом Степанович вылез из балагана, с минуту слушал и всматривался в верховья Безымянной, непрерывно освещаемые вспышками молний.

Вернувшись под полог, сказал скучным голосом:

- Кутерьма идет… ураган…

Широкий, всеобъемлющий шум нарастал, превращаясь в гул и рокот. По палатке раз, другой ударили порывы ветра и снова утихли. Из края в край по небу прокатился могучий удар грома. Плот начал качаться, беспокойно заходил на приколе из стороны в сторону.

Вдруг Пахом Степанович, все время молчавший, вскочил, бросил скороговоркой:

- Шквал… шквал идет… по реке! Виктор Иванович, берись скорее, паря, за шест. Анна Федоровна, покрепче держись за жерди, не выпускай из рук Орлана. Держись из всех сил, чтобы не сбило…

В тальниковых зарослях выше по течению гудело и рокотало, словно сквозь воду и лесную чащу в кромешной темноте ночи бешено продиралось напролом какое-то исполинское чудовище. Прошло несколько томительных минут.

- Держись!.. - прогремел голос Пахома Степановича.

Дубенцов и таежник стояли под дождем с шестами наготове. При свете молний они. увидели, что берега уже скрылись под яростью взыгравшей воды. Кучи мусора кружились в мутных потоках. Плот стало с силой кренить: уровень воды поднялся, и колышек очутился на большой глубине. Еще секунда, и плот совсем перекосится, вода хлынет через него. Одним взмахом топорика Пахом Степанович обрубил конец веревки, и плот, дернувшийся с огромной силой, помчался в бушующем потоке. При свете молнии Дубенцов и Пахом Степанович могли ясно видеть стремительно проносившиеся мимо берега.

Хлынул ливень. Налетела буря, едва не сорвавшая Дубенцова и Пахома Степановича с плота. Тугим куполом вздулся парашют, но Дубенцов быстро загасил его. В мгновение, когда вспыхивали молнии, Пахом Степанович и Дубенцов успевали зафиксировать устрашающую картину разбушевавшейся стихии: жестко гнутся и мечутся кроны деревьев, взлетают каскады воды, льет косой дождь, клубятся и в бешеном беге мчатся черные тучи…

Оглушительный треск раздался под ногами Дубенцова, где-то под днищем плота. Плот дернулся, сильно накренился и застыл на месте. Поток воды хлынул через него.

Дубенцов от неожиданности потерял равновесие и полетел за борт. Тотчас же он вынырнул. Ветки царапали ему лицо и руки, опутывая ноги, словно он был в объятиях спрута.

Дубенцову казалось, что его тянет на дно и уже нет никаких сил удержаться на поверхности воды.

Сверкнула молния. При свете ее он увидел, что метрах в пяти от него, на тальниковом кусте, накренившись, зацепился плот.

- Держись, паря-а!.. - долетел до него возглас Пахома Степановича. - За тальник хватайся!

Дубенцов уцепился за первую ветку, но она сломалась, и течение снова подхватило его. Он изо всех сил сопротивлялся течению, но ледяная вода, казалось, сковывала все его движения. Отчаяние охватило его.

- Ого-го-го!.. - услышал он голос Пахома Степановича сквозь рев стихии. - Держись, паря! Нас сорвало!

Неожиданно он увидел неподалеку от себя стремительно несущийся плот.

- Ого-го-го-о!.. - гремел голос таежника. - Где ты, Витяш?!

- Я зде-е-есь! - кричал Дубенцов, выплевывая воду.

- Сюда! Сюда! - звал Пахом Степанович.

- Витенька-а!.. - звенел голос Анюты, полный отчаяния.

Дубенцов устремился на голоса. Он всем телом рванулся к плоту, как только снова увидел его. Ему удалось ухватиться за сломанный конец руля. Пахом Степанович подхватил его и с силой втащил на плот.

- Молодец! Молодец! - кричал таежник в радостном возбуждении.

- Как Анюта? - спрашивал Дубенцов, весь дрожа от холода и волнения.

- Хорошо… Береги себя, - отвечала та из-под полога. - Нас с Орланом только водой окатило.

Плот мчался теперь посредине большого потока - видимо, главного русла. Впереди, быстро приближаясь, темнела гряда сопок.

- Руль сломало, паря, - сообщил с горечью Пахом Степанович. - Будем шестами прибиваться к берегу. Промеряй дно с того берега, Виктор Иванович!

Дна нет! - ответил Дубенцов. - Что будем делать?

Небо вновь прорезала ослепительная змейка молнии с раздвоенным концом. На какой-то миг кругом стало светло, как днем. Пахом Степанович и Дубенцов успели заметить впереди узкий проход между скалистых берегов, в который устремилась река. За горловиной виднелся широкий водный простор.

- Озеро! - воскликнул геолог.

- Греби шестом к берегу! - глухо крикнул Пахом Степанович. - Там водопад!

Большая глубина не позволяла пользоваться шестами.

Пришлось грести ими как веслами. Но такая гребля не давала почти никакого эффекта. Однообразный, все нарастающий гул шел оттуда, куда устремлялся плот. Темнота окутывала берега. Пахом Степанович и Дубенцов с нетерпением ждали, когда молния вновь осветит им путь.

При первой же новой вспышке они убедились, что плывут посредине реки. До водопада же остается какаянибудь сотня метров. И еще одну подробность успели они приметить: перед водопадом река разделялась на два широких потока, между которыми темнел небольшой каменный островок.

- Прыгай в воду, паря! - строго крикнул таежник. - Будем вместе рулить ногами на камень. Плот не разобьется, я его крепко связал вчера. Анна Федоровна, держись, дочка, покрепче держи Орлана!

Дубенцову сразу стал понятен замысел Пахома Степановича. Они оба разом скользнули в воду позади плота.

Молния осветила стремительные потоки мутной воды, метрах в двадцати - островок, а дальше провал, в который низвергалась река. За обрывом волновался широкий разлив озера.

- Посадим ли, Пахом Степанович? - срывающимся голосом прокричал Дубенцов. Он чувствовал, как рядом с ним в воде ворочается могучее тело таежника.

- Поса-а-адим! - уверенно прогремел голос Пахома Степановича у самого уха Дубенцова.

Катастрофически быстро нарастал рев водопада.

- Держи в середину просвета! - командовал таежник.

Дубенцов до боли в глазах всматривался вперед. Между черными стенами обрывов обозначался контур горловины. Каменный островок должен находиться посредине просвета. Туда и старался Дубенцов направить плот. Несколько мгновений стремительного течения, оглушающий рев воды, страшный удар…

- Быстро на камень! - словно во сне услышал Дубенцов голос таежника.

Плот стоял на месте. Оглушенный ударом подбородка о край плота, Дубенцов почувствовал под ногами твердое, прыгнул вперед и очутился на сухом камне. Чья-то рука крепко удерживала его за одежду. Это была рука Анюты…

Глава восьмая

Спасательный островок. - Рассвет. - Сыгдзы-му. - Кварцевые жилы. - Проект Дубенцова. - Костер на камне. - Как переправиться на берег? - Поплавок Пахома Степановича, - Смелость Дубенцова.

Они окончательно осмотрелись на островке после нескольких новых вспышек молнии. Под их ногами была каменная глыба с надводной площадью до десяти, не более, квадратных метров, половину которой занимал вылезший из воды с разбегу плот. Глыба нависла над водопадом. Бурные потоки реки с ревом обволакивали ее и незаметно сотрясали, низвергаясь с более чем двухметровой высоты.

Путешественники долго не могли прийти в себя. Сгрудившись на середине спасительного островка, они боялись двинуться с места и крепко держались друг за друга. Рев водопада совершенно заглушал их голоса. Первым ощупью разведал островок Пахом Степанович. Он подал знак садиться, рукой показывая наиболее безопасное место. После этого старый таежник ощупью пробрался на плот. Все важные вещи он нашел в целости, недоставало лишь двух шестов, но были целы два запасных, привязанных к жердям. В шелку парашюта, повизгивая, барахтался Орлан.

Палатками и парашютом Пахом Степанович накрыл Анюту и Дубенцова, предохранив их от дождя, и, привязав плот за один из острых выступов скалы, сам забрался под укрытие.

Прошло часа полтора. Они показались нашим путникам целой вечностью. Наконец ливень пошел на убыль и вскоре совсем прекратился, буря стала стихать. Все высунулись из-под укрытий. Разведчики увидели, что в верховьях реки небо очистилось и там замерцали частые крупные звезды. Только над озером еще продолжались редкие вспышки молний да погромыхивал ослабевший гром. Тучи стояли здесь неподвижно, словно зацепившись за что-то.

В вынужденном, томительном безделье долго сидели разведчики на камне, с нетерпением ожидая утра. Нельзя было ни двинуться с места, ни развести костра, ни спать.

Они сидели молча и ждали, когда пройдет грозовая ночь, не ведая о том, что принесет утро.

Но вот гроза прекратилась. Занялась прохладная летняя заря, из редеющего мрака выступили неясные очертания окружающих предметов. Справа вырисовывалась темная отвесная стена обрыва метров в пятьдесят высотой, такая же стена виднелась и слева, но у подножия ее лохматились деревья и темнела кромка пологого берега. За водопадом, в мутных густо-серых сумерках, проглядывала спокойная гладь озера.

Теперь яснее представилась опасность положения, в котором очутились наши путники. Впереди ревел и пенился водопад, а вокруг бушевал поток. До правого, обрывистого, берега было десять или пятнадцать метров, до левого, более отлогого, - в два раза больше.

На небе медленно рассеивались и таяли последние тучи. Над изломанным краем гор на востоке пролегла малиновая полоса. С каждой минутой она ширилась, и вскоре весь восток уже пылал в утреннем зареве.

Дубенцов вдруг взволнованно закричал на ухо Анюте;

- Сыгдзы-му! Сыгдзы-му!

Анюта присмотрелась к озеру и изумилась: неподвижная гладь воды за водопадом была желтовато-оранжевого цвета. Дубенцов не находил себе покоя. Размахивая руками, он что-то кричал Пахому Степановичу, но тот, видимо, плохо слышал его и оставался равнодушным.

Взошло солнце, я торжественное спокойствие воцарилось в природе. Густая зелень тайги, вымытой ночным ливнем, золотисто-оранжевая окраска воды в озере, мутнокоричневый цвет реки и коричневые скалы все выступало ярко и отчетливо.

Как ни отчаянно было положение, Дубенцов и Анюта не могли удержаться от восторга при виде Красного озера и всей обновленной природы. Только Пахом Степанович, устало положив голову на край плота, крепко спал. Молодые люди рассматривали скалы, нависшие справа над рекой, бешеные стремнины водопада, берег по ту сторону озера.

При этом они заметили, что вода в озере находилась значительно выше своего нормального уровня: она затопила деревца, растущие у подножия высоких сопок. Анюта тронула Дубенцова за плечо и показала ему на две широкие светло-серые полосы в красноватом граните отвесной скалы. Полосы тянулись по диагонали от середины скалы до водопада. По всей видимости, то были кварцевые жилы.

Девушка заинтересовалась.

Но радостное возбуждение Анюты было недолгим. Она стала серьезной, как только вспомнила, в каком отчаянном положении они находятся. Она попыталась сказать об этом Дубенцову, но шум водопада заглушил ее слова. Тогда Дубенцов достал из своего непромокаемого рюкзака клеенчатый чехол с бумагами. На листке блокнота он написал:

«Что тебя беспокоит?» Девушка написала в ответ: «Что с нами будет, Виктор? Мы ведь в ужасном, прямо в отчаянном положении!»

Дубенцов ответил: «Не думаю, что положение слишком отчаянно, во всяком случае, не безвыходно. У меня есть план. Дело связано с риском. Попробую уплыть от камня против течения и в безопасном месте перебраться на левый берег. Там выберу место поудобней, куда можно достать нашим канатом, и вы забросите мне один конец каната.

После этого я перетащу вас на берег. Надо будет сделать из пробковой коры маленький легкий плотик-мат, на котором поместился бы один человек. На нем же перетащим все наше имущество».

Прочитав это, Анюта тепло посмотрела на Дубенцова и написала: «Витя, ты молодец! Только, прошу тебя, продумай все хорошенько. Ты рискуешь жизнью».

Пока они переписывались, проснулся Пахом Степанович. Солнце поднялось высоко и начинало припекать. Таежник принялся разбирать имущество и сушить вещи. Занимаясь этим, он заметил, что плот целиком остался на суше: вода в реке убыла и там, где берег казался неприступным, обнаружилась узенькая полоска гальки.

Следовало подумать о завтраке. Продуктов было еще на неделю, но как разжечь костер? Обшивка плота для этого не годилась - жерди были мокрыми. Поразмыслив, Пахом Степанович нашел выход: он расколол плаху, обвязывавшую плот, - в середине она оказалась сухой.

Спички нашлись в непромокаемом рюкзаке Дубенцова.

Через несколько минут на островке над водопадом задымился костер.

После завтрака путники стали обсуждать, как переправиться с островка на берег. Дубенцов показал Пахому Степановичу записку, которую писал Анюте. Таежник крикнул ему на ухо: «Шибко опасно, но надо испытать!»

Он предложил Дубенцову полежать и отдохнуть, а сам принялся мастерить из коры бархатного дерева, снятой с плота, поплавок на одного человека.

Прошло часа два. Все это время Дубенцов спал. Он проснулся, когда Пахом Степанович снятой с плота крученой лозой уже увязывал последние пучки пробковой коры. Дубенцов осмотрел плотик и написал: «Хорошо, я готов плыть. Пожелайте удачи».

Сняв с себя одежду и оставшись в одних трусах, он взял шест и промерил им дно. Вблизи была мель, а дальше, в полутора метрах от камня, - обрыв. Дубенцов, провожаемый тревожными взглядами Анюты и Пахома Степановича, забрел по пояс в воду и стал растирать тело холодной водой. Потом, разминая мышцы, сделал несколько быстрых движений и, с силой оттолкнувшись от камня, кинулся навстречу течению. Он плыл кролем. В мутноватой воде стремительно извивалось его гибкое бронзовое тело.

В первую минуту он проплыл около пяти метров, потом стал плыть тише. Дубенцов был отличным, сильным пловцом, но его все время сносило течением, и через несколько минут он оказался уже не против камня с плотом, а против водопада. Если бы в этот миг он ослабел, поток неминуемо увлек бы его в пучину. Дубенцов утроил усилия и хотя вверх по течению не продвинулся ни на метр, но к берегу приблизился, - а именно к этому он и стремился. В какой-то миг течение так сильно рвануло его назад к водопаду, что Анюта ахнула. Но Дубенцов справился с положением. И в ту же минуту возникла новая опасность: сверху прямо на пловца неслась по реке огромная коряга. Нетрудно было вообразить, что произойдет, если Дубенцов, увлеченный борьбой с течением, не заметит корягу и не увернется от нее.

Пахом Степанович схватил ружье и выстрелил. Дубенцов услышал выстрел и еще сильнее заработал руками и ногами, отклоняясь от коряги на середину реки по линии, находящейся выше островка. Через минуту течение Выбросило его на плот. Тяжело дыша, не сказав ни слова, он растянулся на кабаньей шкуре и неподвижно пролежал с четверть часа. Потом приподнялся, взял блокнот и крупным почерком написал: «Что, если прыгнуть с камня подальше в озеро?» Таежник ответил: «Водоворот сильный» может утянуть». К этим словам Анюта приписала: «А вдруг там окажутся подводные камни? Не надо, Витя, лучше отдохни, потерпим».

Но Дубенцова трудно было отговорить. Он связал концы двух запасных шестов и стал прощупывать дно в водовороте. Восьмиметровый шест не достал дна. В свою очередь, Пахом Степанович привязал на донце каната камень и бросил его в пучину. Канат тридцатиметровой длины натянулся струной. Дубенцов возбужденно схватил блокнот и, торопясь, изложил на бумаге новый план: «Мы спасены! Глубина достаточная. Чтобы не утянуло водоворотом, возьму с собой один конец каната, а другой конец останется у вас. Если я дерну за канат три раза подряд, когда буду под водой, тащите меня обратно. Под водой я могу пробыть целую минуту, так что не опасно. После этого будете держать меня на уровне воды и тем временем сбросите мне поплавок, на котором я отплыву от водоворота».

Энергия и веселость, с которыми он писал эти строки заразили не только Анюту, но и старого таежника. Когда они прочитали записку, каждый по-своему выразил согласие с планом Дубенцова.

Втроем они спустили в озеро на связанных ремнях изготовленный таежником пробковый плотик. Достигнув уровня озера, плотик легко и плавно закачался в бурном водовороте, держась, однако, на самой поверхности. Дубенцов намотал на левую руку конец шнура. Другой конец взял Пахом Степанович.

Перед прыжком Дубенцов написал: «Когда отплыву в безопасное место, шнур сброшу. Забирайте его себе, а когда доплыву до берега, вы бросите мне конец».

Сердце Анюты сжалось от страха, а Дубенцов спокойно выбрал место, откуда удобнее было прыгнуть, поправил на себе трусы и легкой, пружинистой походкой направился к противоположному от водопада краю островка. Тут остановился, сделал несколько гимнастических упражнений (видимо, он пытался отрегулировать дыхание) и легкими прыжками побежал к водопаду. Не останавливаясь, он сильно оттолкнулся от камня, прыгнул вверх и на мгновение повис в воздухе. В следующую секунду его поглотила бурлящая пучина. Проходили секунды - одна, другая, третья - Дубенцов не показывался. Шнур быстро разматывался, уходя под воду.

Прошло не менее сорока секунд, - самых мучительных в жизни Анюты! - пока Дубенцов вынырнул далеко от водопада в сравнительно тихом месте.

Дубенцов вынырнул далеко от водопада в сравнительно тихом месте. Пахом Степанович кинул ему конец шнура с камнем.

Он помахал рукой, бросил шнур и, минуя водоворот, быстро поплыл к берегу. Выбравшись на камни, отдохнул минут пять и, карабкаясь через валуны, двинулся по берегу. Вскоре он оказался в двадцати метрах против островка. Пахом Степанович кинул ему конец шнура с камнем.

Для испытания способа переправы старый таежник погрузил на привязанный к канату плотик сначала наименее ценное имущество и подал знак Дубенцову. Тот потянул шнур, и плотик двинулся по диагонали против течения.

Как ни сбивал его поток, он благополучно миновал стремнины и пристал к берегу.

Дубенцов освободил поплавок от груза, сложил канат, привязал к свободному концу палку и швырнул ее в сторону островка. Палка упала в воду чуть выше камня. Пахом Степанович шестом подхватил ее и вытянул из воды.

Поплавок был снова перетянут на островок, а свободный конец каната с камнем опять полетел на берег, Дубенцов весь напрягся, когда через стремнину стала переправляться Анюта. Пахом Степанович спустил ее в воду, привязав к поплавку. Дубенцов изо всех сил тянул за канат, и Анюта помогала ему, гребя руками. Все обошлось хорошо. С помощью Анюты Дубенцов уже без труда перетянул на поплавке и Пахома Степановича.

Так закончилась эта казавшаяся невозможной переправа. Вскоре на берегу, чуть выше водопада, полыхал костер. Был яркий полдень, и путники, наслаждаясь теплом, отдыхали и теперь уже со смехом вспоминали о своих переживаниях.

Глава девятая

Отдых на берегу. - План дальнейших действий. - Ночлег на косе. - Опыт с озерной водой. - Таинственная лодка. - Пустая фанза. - Неожиданная встреча. - История Бельды.

Отдых подкрепил силы путников. После обеда они обсудили, что делать дальше. В первую очередь надо было окончательно выяснить, в каком месте Безымянная вытекает из озера? Если река будет по-прежнему идти на запад или повернет на юг, то придется строить новый плот и спускаться до устья. Если же река изменит направление, тогда ничего не останется, как идти на запад пешком. На том и порешили. А назавтра Дубенцов предложил обследовать кварцевые жилы в скале и взять пробу озерной воды.

До вечера оставалось еще три часа. Дубенцов позвал Пахома Степановича и Анюту взглянуть на озеро. Сложив все имущество в одно место и прикрыв его, они пошли берегом реки к озеру. Преодолев небольшой обрывистый утес, остановились в изумлении. Перед ними открылся вид всего озера. Оно было оранжевым - сравнительно небольшим - треугольником. Со всех сторон его окружали крутые сопки. Река впадала в озеро с южной стороны. Влево от устья, за невысоким крутым утесом начиналась гладкая, песчаная, шириной метров в десять, коса. Далее берег делал крутой угол и, образуя новую сторону треугольника, шел вдоль подножия гряды мелких сопок к юго-востоку. А на востоке поднималась высокая покатая гора с голой вершиной и осыпью.

- Неужели это то самое Красное озеро, где мой отец нашел месторождение железа? - задумчиво промолвил Дубенцов.

Озеро было все на виду, и не замечалось, чтобы из него вытекала река.

- Выходит, что вода пропадает в пучине? - спросил таежник.

- Вам, Пахом Степанович, разве никогда не приходилось встречать в тайге такие озера? - вопросом на вопрос ответил Дубенцов.

- Таких больших озер не видел, пояснил таежник, - зато маленькие видел. Бывает так: течет ручей, потом, смотришь, пропал. Оказывается, он в почву уходит, а там, глядишь, опять выйдет где-нибудь на поверхность.

- Что ты можешь сказать о происхождении этого озера? - обратилась Анюта к Дубенцову?

- Что можно о нем сказать? - отозвался он. - Ты же знаешь, что озера бывают экзогенного происхождения, разделяющиеся на плотинные и на котловинные, и эндогенного происхождения, в которые входят только дислокационные. Озера плотинного происхождения включают в себя несколько различных видов. В данном случае мы имеем дело либо с котловинным озером, либо с озером,- что вернее всего, - относящимся к плотинной группе.

Это специальное объяснение мало было понятно Пахому Степановичу.

- Всем хорошо ученье, - вздохнув, сказал он, - но неужели нельзя рассказать попроще, что к чему?

- Пахом Степанович, я разъясню вам сейчас, - отозвалась Анюта. - Виктор Иванович хочет сказать, что озера разделяются на два основных вида. Одни являются остатками моря, которое отступило и оставило эти озера, другие произошли от скопления дождевой или подземной воды. Вот это озеро, по предположению Виктора Ивановича, образовалось оттого, что сток воды запрудила образовавшаяся по какой-то причине плотина, и вода здесь скопилась. Так, Виктор?

- Примерно так, - улыбаясь, согласился Дубенцов.

- Теперь и я кое-что понимаю, - добродушно сказал Пахом Степанович. - Куда же все-таки девается вода из озера?

- Надо полагать, либо фильтруется, то есть просачивается сквозь мелкораздробленные частицы породы, либо уходит в подземную реку, - ответил Дубенцов. - Вероятнее, конечно, что она фильтруется, иначе такой цвет не сохранился бы…

- Чем ты все-таки объясняешь этот цвет воды? - спросила Анюта.

- Трудно сказать. Тут могут быть какие-нибудь красящие бактерии, может, где-нибудь водой размываются залежи охры. Также возможно, что это результат окисления железа, имеющегося в зоне озера.

Слушая рассуждения Дубенцова, Пахом Степанович все смотрел на песчаную косу. Со словами «надо взглянуть» он направился по камням вдоль берега в сторону песчаной косы. Дубенцов и Анюта последовали за ним. По косе бегали кулики, расписывая узорами своих следов выглаженный водой песок.

В песке торчала вертикально воткнутая палка. Видимо, она и привлекла внимание таежника. Первым до нее добежал Дубенцов и недоуменно развел руками: палка оказалась колышком с обрубленным концом.

Пока подошли Пахом Степанович и Анюта, он попытался вытащить колышек из песка. Усилия его оказались напрасными. Дубенцова сменил Пахом Степанович. Поднатужившись, он выдернул колышек; конец его был заострен топором.

- Значит, здесь где-то есть люди, - заключил таежник.

- Кол вбит недавно, - определил Дубенцов.

- Наверное, поблизости расположено стойбище орочей, - предположила Анюта.

- И то возможно, - сказал Пахом Степанович. - Кто-то веревку, видать, привязывал, - указал он на стертую кору вокруг колышка.

- Может, мы находимся возле Хунгари? - предположила Анюта. - Тогда ясно: сюда заходят орочи из стойбища…

- Нет, - возразил Пахом Степанович. - Они бы знали тогда об этом озере.

Решили обойти озеро вокруг.

На противоположной от водопада стороне им попа- лось обуглившееся полено, а чуть подальше - оструганная ножом палка.

- Ее вырезала рука ребенка, - сказал Дубенцов.- Посмотрите, как неуверенно работал нож.

- Надо искать стойбище, - проговорила Анюта.

- Надо искать, - согласился и Пахом Степанович. - Только этому стойбищу, если где и быть, так только на берегу озера. А где оно тут?

- Действительно, никаких признаков.

Вечер спускался прозрачный, полный золотистых красок угасающего солнца. Легкий ветерок рябил гладь озера и шумел в лесу. Путники устроили ночлег на песчаной косе, где нашли колышек.

После ужина Пахом Степанович и Дубенцов наносили побольше сушняка для костра, набрали травы и бересты для постелей. Уже в сумерках они закончили приготовления к ночлегу.

- Спать всем не придется, - сказал Пахом Степанович. - Будем по очереди дежурить.

Первым - с девяти часов вечера до двух ночи - дежурил Пахом Степанович, затем должен был заступить Дубенцов. Но он поднялся и подсел к костру раньше времени.

- Ты почему не спишь, паря? - спросил его Пахом Степанович.

- Не могу. Думы одолели. Не дает мне покоя красный цвет воды. Хочу кипятить ее в котелке до тех пор, пока полностью испарится. Возможно, по осадку удастся определить, есть там железо или нет.

- Разве так можно узнать? - недоверчиво спросил таежник.

Дубенцов помолчал и начал издалека:

- Вам, Пахом Степанович, наверное, приходилось наблюдать, что сок малины от соединения с железом чернеет… Охра не металл; поэтому она, смешавшись с соком, станет только краснее. Я попробую смешать осадок озерной воды с малиновым соком.

- Попробуй, - одобрил таежник.

- А вы ложитесь-ка спать, Пахом Степанович, - предложил Дубенцов. - Считайте, что мы поменялись сменами.

- Ну что ж, меняться, так меняться, - сказал Пахом Степанович и, кряхтя, полез в свою палатку.

Дубенцов принес в котелке озерной воды и подвесил над костром. Он терпеливо ждал, пока вода выкипала. Когда она испарилась вся на дне котелка остался оранжевый осадок. Дубенцов осторожно снял этот порошок и ссыпал его на лист бумаги. Затем разыскал несколько ягод малины и выжал их на порошок. Прошло несколько секунд, пятно на бумаге не меняло цвета. Дубенцов отложил лист, решив подождать еще.

В эту минуту Орлан, дремавший у костра, вдруг поднял голову, уставился в сторону озера и тихо зарычал.

Дубенцов всмотрелся в темноту. До его слуха долетел тихий всплеск, как будто кто-то отплыл от берега. Он бросился за карабином и разбудил Пахома Степановича.

- Из темноты надо смотреть, - посоветовал старый таежник. - От костра ничего не увидишь.

Дубенцов исчез в темноте и вскоре проговорил оттуда приглушенным голосом:

- Кто-то поплыл на лодке…

Отодвинувшись от костра, Пахом Степанович прилег песок и стал всматриваться в густую темь над озером вскоре разглядел: по озеру двигался еле очерченный силуэт маленькой лодки; в ней был человек. Минуты через две лодка пропала. Прошло некоторое время, и на противоположном берегу зазвенели потревоженные кулики. Их крики поднялись в вышину и стали удаляться в сторону высокой горы.

- Вот загадка! - воскликнул Пахом Степанович. - Не преступник ли какой скрывается здесь? - Один в тайге?

Что-то не попадались мне такие люди.

- Но в том, что человек прячется, есть какай-то свой смысл, - говорил Дубенцов. - Нам нужно быть настороже каждую минуту…

Происшествие отвлекло Дубенцова от его опыта. Вернувшись к костру, он нашел лист бумаги засыпанным песком. Геолог осторожно сдул песок и, поднеся лист ближе к свету, отчетливо увидел на бумаге черное круглое пятно…

«Кто же был ночью на лодке?» - этот вопрос серьезно обеспокоил путников.

Утром разведчики решили тщательно обследовать все прибрежные распадки и кустарники; если же и таким путем не удастся ничего выяснить, то придется подняться на Лысую гору, как назвали они между собой сопку с безлесной вершиной, и с нее осмотреть окружающую местность; может быть, поблизости и в самом деле окажется стойбище «лесных людей».

Пахом Степанович долго ломал голову, раздумывая, куда спрятать имущество. Не наблюдает ли за каждым их шагом из лесу чей-нибудь зоркий глаз? «Оставь имущество, и его растащат, - рассуждал он. - А брать с собой - тратить лишние силы». Пораздумав, Пахом Степанович предложил взять груз с собой и направиться в первый же распадок, сделав вид, будто они покидают озеро. В распадке зарыть вещи в землю, пройти лесом до того места, где кончается коса, и оттуда уже направиться вдоль северного берега озера, где тянется цепь невысоких лесистых сопок.

На выходе из леса к озеру Дубенцов обратил внимание Пахома Степановича на большое количество берез с ободранной корой. Стволы уже почернели от времени. Пахом Степанович разглядел на древесине надрезы,

- Тут где-то живет бывалый человек, - промолвил он. - Видать, на оморочку драл бересту, хорошую бересту отбирал…

По берегу озера они двигались медленно, просматривая каждый куст. У прозрачного шумного ручейка, бежавшего в зарослях ветлы, присели отдохнуть. Пахом Степанович наклонился над ручейком, чтобы напиться» и выругался. В ручейке плавали выпотрошенные внутренности рыбы. Чуть ниже по течению ручейка он нашел на гальке иссохший рыбий пузырь.

- Не иначе, как ключом принесло, - заметил таежник. - А ну, давайте-ка по ручью вверх…

Ручеек привел их к живописной поляне, окруженной со всех сторон высоким лесом. За лесом с трех сторон поднимались крутые обрывы, словно стены двора. Посреди поляны, стояла глинобитная избушка-фанза с берестяной крышей и длинной трубой из жести. Рядом стоял на четырех столбах лабаз - старый, покосившийся. Под лабазом, между столбами, лежали опрокинутые вверх дном две оморочки из березовой коры, валялись весла. Недалеко от входа в фанзу темнел очаг, сложенный из камней и обмазанный глиной.

Пахом Степанович и Дубенцов с ружьями наготове появились на поляне. Подошли к фанзе. Дверь была привалена бревном. По таежному обычаю, это означало, что хозяина нет дома. Пахом Степанович откинул бревно и открыл дверь. Запах протухшей рыбы, сырости и каких-то трав наполнял фанзу. Все углы были заполнены какой-то рухлядью. Справа вдоль стены шли невысокие нары, упирающиеся в печку. На земляном полу и на нарах в беспорядке лежали травяные циновки. Возле печки, на полочке, стояли деревянные чашки. По стенам висели скатки шкур, пучки трав, заготовки обуви из рыбьей кожи.

- Пожалуй, паря, тут живет нанайская семья, - сказал Пахом Степанович, осмотрев фанзу. - Нары-то сделаны по-нанайски.

- Почему же люди ушли отсюда? - спросил Дубенцов. - Они, как видно, недавно ушли, остались даже куски вареной рыбы.

Не прикоснувшись ни к одному предмету, Пахом Степанович и Дубенцов оставили фанзу, снова привалив дверь бревном.

Анюта поджидала их на дворе.

- Однако, вот что, паря, - сказал Пахом Степанович.

- Мы заставим хозяина самого явиться к нам. Пускай расскажет, как нам выйти на Хунгари. Принесем сюда свои пожитки и поселимся тут вот, на этой муравке у ключа…

Так, на полянке возле фанзы, основали они свой лагерь.

Однако хозяин фанзы не появлялся. Разведчики занялись починкой обуви и одежды, стиркой белья. На ужин они достали с чердака фанзы несколько вяленых рыб, что не возбраняется обычаями тайги, сварили их и уселись ужинать.

Вдруг в кустах послышались чьи-то шаги, затрещали сучья. Все невольно вздрогнули, повернув туда головы.

Показался человек с ружьем за спиной. Он подошел к костру. Это был старик с морщинистым, дряблым лицом и реденькой седой бородкой, в халате без вышивок, подпоясанный кушаком. Обут он был в торбаза из рыбьей кожи; на голове красовалась соболья шапочка-камилавка.

- Сарадэ,[5] Пахом Степаныч, - поздоровался старик.

Все с изумлением смотрели на него.

- Бельды! Конга Бельды! - вскочил таежник. - Здравствуй, окаянная твоя душа! - загремел он дружелюбно.

- Узнал, Пахом Степаныч? - сильно шепелявя из-за отсутствия передних зубов, спросил старик.

- Так это ты морочил нам голову? Ты пошто же прятался в лесу, а?

Бельды присел к костру, отложив ружье. Он достал медную трубку с длинным резным мундштуком, скрутил табачный лист, затолкал его в трубку и закурил.

- Тебе пришел мой забирай? - спросил он. Пахом Степанович расхохотался. Бельды, покуривая, задумчиво глядел на огонь.

- Кому ты нужен? Там, в стойбище, поди, давно забыли о тебе. Где же твоя семья?

- Семья спрятался тайга. Его боюсь - твоя забирай.

Ах ты, чудак! Иди-ка ты, Конга, за семьей и веди ее в фанзу. Нам не до тебя. Сын-то, поди, взрослый стал? Как его звали-то, запамятовал…

- Его Никифор зовут.

- Никифор? Ага, теперь помню, Никишкой звали.

Пахом Степанович помолчал и заговорил с Бельды понанайски. Старый таежник отлично владел нанайским языком, и старик оживился. Говорил он уверенно и быстро, растягивая некоторые слова.

Так они говорили минут двадцать. Затем Бельды поднялся, закинул ружье за спину и торопливо направился в лес. Когда он удалился, Дубенцов и Анюта в один голос спросили: - Кто это?

Пахом Степанович рассказал им историю старика…

Бельды - бывший нанайский шаман. Он жил в стойбище на Амуре, рядом с селом Пермским. В 1932 году на месте Пермского началось строительство города Комсомольска. Одновременно в амурских селах стали организовываться рыболовецкие артели. Шаман завел у себя в избе чугун с травяным жгутом и объявил, будто в чугуне у него живет злой дух. Так как нанайцы не хотят больше признавать шамана главой стойбища, то он пошлет злого духа к непокорным, и тот принесет им несчастье. Так говорил Бельды. «Кто не хочет несчастья, - предупреждал он, - тот должен ходить на поклонение к злому духу и приносить ему в жертву рыбу, сахар, чай, крупу, муку». Некоторые нанайцы действительно приходили к Бельды с жертвоприношениями.

В тот год на Амуре случилось большое наводнение.

Оно причинило много бедствий стойбищу. Все несчастья жители стойбища отнесли на счет злого духа, обитающего у Бельды. Это была первая причина недовольства шаманом.

Но тут случилось и другое. В стойбище жил молодой нанаец Гейкер Индига с тринадцатилетней сестренкой Ингой. Родители у него умерли, и парню приходилось батрачить чаще всего у Бельды. Однажды Бельды напоил Индигу и сторговал у него сестренку себе в жены. Инга была продана шаману за старое ружье, пуд сахару и мешок муки. Это переполнило терпение нанайцев. О проделках Бельды узнали власти. Тогда-то, боясь наказания, Бельды и исчез из стойбища, а с ним и вся его семья. Несколько лет о нем ничего не было слышно…

- И хитер же старый!.. - говорил Пахом Степанович посмеиваясь. - Предлагает нам по пять соболей каждому, чтобы мы его не арестовали. Сколько знал я на Амуре шаманов, - ни одного такого хитрого не встречал. Все знает, окаянный, но прикидывается дурачком. Читать и писать по-русски может, ни в каких богов и чертей не верит, а других одурачивал почем зря.

- Что вы ему сказали, Пахом Степанович? - спросила Анюта.

- Объяснил, как попали сюда и что нам нужно от него.

Обещает помочь. Сына, говорит, пошлю, чтобы довел до Хунгари. Тут, говорит, два дня ходу.

- Так близко! - воскликнула Анюта.

- Почему он поселился именно здесь? - поинтересовался Дубенцов.

- Он слышал, что это место пользуется худой славой, поэтому думал, что сюда никто не придет.

- Как же они живут здесь, во что одеваются?

- Каждую зиму сын ездит на нартах к Амуру и оттуда в обмен на пушнину привозит товары.

- Когда он обнаружил нас?

- Говорит, что когда мы переправились на берег. Помоему, врет, скрывает, что не хотел нам помочь, когда сидели на камне.

Часа через полтора после этого разговора шум в лесу возвестил, что семья Бельды возвращается. Доносился детский плач, женские и мужские голоса. Совсем близко залаяли собаки.

Пахом Степанович подбросил в костер сухих палок.

Длинные языки пламени осветили поляну. Из кустов выбежали собаки, потом показались и люди. Впереди шел сам старик, сгорбившись под тяжелой ношей, за ним еле двигалась нагруженная большим узлом старуха. Она держала за руку девочку лет восьми. Дальше следовали двое подростков - мальчик и девочка, молодая женщина и за нею мужчина. Мужчина и женщина тоже были нагружены какими-то узлами. Вся семья молча направилась в фанзу.

Дверь за нанайцами захлопнулась, и все стихло.

- Ну, пора спать, - сказал Пахом Степанович.

- А не опасно спать в таком соседстве? - спросила Анюта.

- Нет, это мирные люди. Нанайцы даже между собой редко дерутся, - ответил таежник, укладываясь.

Глава десятая

Маневр шамана. - Семья Бельды, - У пропасти. - Изобретательность Дубенцова. - Над водопадом. - Находка Дубенцова. - Изюбрь. - Открытие Анюты. - Результаты исследования. - Загадочный костер.

На другой день сын шамана, Никифор, встал с рассветом, чтобы вести Пахома Степановича и его спутников до Хунгари. Ружье и котомка лежали у порога фанзы, сам проводник сидел на завалинке и посасывал трубку. Держался он независимо. Темно-бронзовое круглое лицо его было выразительно и красиво. Он безразлично покосился на вылезающих из палаток пришельцев, встал и скрылся в фанзе. Тотчас же оттуда вышел старик - босой, с обнаженной лысой головой в каких-то бурых плешинах.

- Вам могу собираться Хунгари, - сказал он.

- Погоди маленько, дай нам позавтракать да погостить у тебя, - хитро улыбаясь, ответил Пахом Степанович. - Разве хороший хозяин гонит гостей?

Бельды засмеялся и хрипловатым голосом заговорил:

- Я совсем не хочу тебя прогоняй. Живи, гуляй. Похихикивая, он почесал поясницу и ушел в фанзу.

Опять вышел Никифор и унес в фанзу свою котомку и ружье.

Старый шаман, очевидно, думал, что пришельцы сразу уберутся восвояси. Поэтому он не разрешал выходить из фанзы никому, даже женщинам, чтобы приготовить завтрак. Убедившись, что гости не торопятся, он снял запрет.

Первой из фанзы выбежала маленькая девочка, за ней вышли девочка лет четырнадцати и мальчик лет пятнадцати.

Дети со страхом и любопытством рассматривали пришельцев, следили за каждым их движением. Затем из фанзы вышла молодая женщина с длинными косами. На ней висел старый халат, на ногах были расшитые шелком торбаза из лосиной кожи. Не поднимая глаз и не поворачивая лица в сторону палаток, она прошла к очагу и принялась неторопливо разводить огонь. Собаки весело вертелись вокруг нее, лизали ей щеки; женщина не отгоняла их.

- Это Инга? - шепотом спросила Анюта у Пахома Степановича.

- Должно, она, - громко ответил таежник.

- Какая она несчастная! - заметила с жалостью Анюта.

В это время на пороге фанзы появилась полуслепая подвижная старуха с седыми косичками. Подобно Инге, старуха не смотрела в сторону палаток. Она тащила к очагу большой чугунный котел, доверху наполненный рыбой.

Поставив чугун на очаг, женщина удалилась.

Дубенцов не сомневался, что находится именно у того Красного озера, где его отец обнаружил месторождение железа. Ему не хотелось уходить отсюда, не выяснив до конца все скрытые в нем тайны. А для этого нужно было детально познакомиться с содержанием кварцевых жил у водопада и обследовать строение плотины и западного склона Лысой горы, где виднелась большая осыпь.

Пахом Степанович одобрил план, предложенный Дубенцовым. С ружьями за плечами они отправились к обрыву, где были замечены кварцевые жилы. Обогнув озеро с востока, поднялись на длинную прибрежную гору и скоро очутились возле устья Безымянной, Внизу под страшным обрывом шумел водопад. Анюта взглянула вниз и зажмурилась: у нее замерло сердце от страха. «Как же он думает спускаться», - подумала она о Дубенцове.

Действительно, вершина обрыва возвышалась тупым углом, из-за этого не видно было его подножия и водопада.

Кроме того, ниже косого среза вершины виднелись острые выступы гранита. «Эти выступы неминуемо перережут веревку, и тогда…» - в смятенье думала девушка.

Как бы подслушав ее мысли, Пахом Степанович решительно заявил, что он не пустит геолога вниз и что нужно вообще убираться отсюда. Дубенцов тотчас предложил испробовать приспособление, которое, по его мнению, облегчало спуск и подъем. Метрах в трех от обрыва начиналась стена леса и тут с краю росла старая кривая береза со множеством ветвей. Дубенцов намеревался свалить березу так, чтобы вершина ее нависла над пропастью. В одном из ее разветвлений он предлагал срезать кору, гладко острогать древесину в развилке толстых ветвей и в этом месте, как через блок, пропустить канат.

Пахом Степанович, не однажды убеждавшийся в изобретательности Дубенцова, на этот раз не поддержал его. И только после настойчивой просьбы он согласился испробовать, чтобы посмотреть, что из этого получится.

Они срубили березу. Падая, дерево своей кроной нависло над пропастью. На ствол срубленной березы у нижнего конца комля повалили еще несколько соседних деревьев. Вершина березы, нависшая над рекой, не могла теперь перетянуть ствол даже под большой тяжестью, так как на ее комле лежал большой груз из стволов.

Привязанный канатом, с топориком и ножом за поясом, Дубенцов стал карабкаться по стволу березы. Он выбирал разветвление, которое приходилось бы на одной вертикальной линии с той частью гранитной стены, где были кварцевые жилы.

У развилка Дубенцов сел. Крепко обхватив ногами ствол березы, он принялся обтесывать его ножом и отшлифовывать топором.

Довольный своей работой, Дубенцов вернулся по стволу обратно. Теперь он готовился к главному - спуску под обрыв. Он снял с себя сапоги, вооружился геологическим молотком, прихватил клеенчатую сумочку для образцов.

Казалось, все было готово. Но оставалось решить еще одну задачу. Грохот водопада мешал слышать голос, тогда как объясняться знаками Дубенцову из-под обрыва с Пахомом Степановичем тоже было нелегко, - выступ закрывал геолога. Нужно было найти наиболее удобный и надежный способ сигнализации. Обдумав все, разведчики решили, что Дубенцов возьмет с собой в сумке несколько палок и камней различной величины; когда потребуется опустеть его на полметра вниз, он бросит в реку, повыше островка, ясно видного с обрыва, маленький камень; для спуска на один метр он швырнет большой камень; для подъема будет кидать палки; для первой остановки сбросит в реку кусок гнилушки.

Когда все было условленно, Дубенцов пристроил на конце каната поперечную палку и сел на нее. Пахом Степанович привязал его к палке и к канату. Затем, пожав руки таежнику и Анюте, Дубенцов с ловкостью акробата пополз по стволу. Действуя уверенно и неторопливо, он добрался до развилки и смело скользнул вниз. Вот он повис, поправил под собой сиденье и ремень на груди, мельком взглянул на водопад, потом на Анюту и Пахома Степановича.

Канат змеей пополз по березе, и Дубенцов скрылся за острыми выступами обрыва.

Спускал его Пахом Степанович. Анюта стояла в стороне и следила за сигналами. Из-под обрыва в реку полетела гнилушка. Анюта подняла руку и испуганными глазами посмотрела на Пахома Степановича. Тот придержал канат. На воду упала маленькая палка. Девушка немедленно передала и этот сигнал. Канат тяжело пополз вверх и остановился.

Тем временем Дубенцов, чуть-чуть покачиваясь, висел над водопадом против кварцевой жилы, выбирая удобное положение, чтобы приступить к исследованию. Водопад бушевал под ним метрах в двадцати. Геолог посмотрел вниз, и у него закружилась голова, - пришлось на минуту закрыть глаза. Больше он уже не смотрел туда.

Он начал исследование с верхней жилы. На поверхности светло-серой, полупрозрачной породы не обнаружилось никаких пятен. Дубенцов достал зубило и принялся долбить породу. Куски кварца легко откалывались и осыпались вниз.

Он занимался исследованием жилы больше часа. Исковырял кварц вправо и влево от себя на метр, но ничего не обнаружил. Решил уже сигнализировать о подъеме, как внимание его привлекло темное пятно между кварцем и гранитом. Дубенцов отколол кусок. Ослепительно блеснула солнечно-желтая мозаика. Это было жильное золото. К сожалению, отколотый кусок полетел в водопад. В выбоине Дубенцов разглядел еще желтые вкрапления и начал отбивать их зубилом. Наполнив кусками породы сумку, он дал сигнал о подъеме наверх.

Трудно описать восторг, с каким Анюта и Пахом Степанович встретили геолога. Таежник, всегда спокойный и медлительный, при виде золота сделался непохожим на себя. Дрожащими пальцами схватил он кусок породы и долго смотрел на него. Заметив на себе удивленные взгляды молодых людей, он виновато и смущенно объяснил:

- Старая рана - страсть к золотишку. Ну, теперь зажила, - и он уже равнодушно взглянул на золото.

К фанзе Бельды Пахом Степанович, Дубенцов и Анюта смогли отправиться лишь после полудня. Они порядочно проголодались. По пути Пахом Степанович завернул в один из распадков, где бежал горный ключ.

- Рябчики тут должны быть, - сказал Дубенцову таежник. - Видишь, тут рябина и ольха растут.

Они поднялись вверх по ключу. Впереди шел Пахом Степанович.

Неожиданный громкий треск, послышавшийся впереди, вывел Дубенцова из раздумья. Он поднял голову и увидел, как Пахом Степанович мгновенно вскинул ружье и выстрелил. В следующее мгновение таежник метнулся в чащу и выстрелил вторично.

Дубенцов бросился вслед за таежником. Пахом Степанович стоял в самой чаще над убитым изюбром. Зверь лежал на склоне распадка, запрокинувшись на спину, неестественно подвернув голову с красивыми золотистыми рогами. Тонкие, словно точеные, передние ноги изюбра были согнуты в коленях, задние судорожно вытянулись - пуля таежника достигла его на бегу.

- Ну, каков? - возбужденно Спрашивал Пахом Степанович.

- Откуда же он взялся?

Дубенцов с явным сожалением рассматривал изюбра.

- В тайге, паря, всегда настороже будь, не зевай, - ответил Пахом Степанович. - У зверя острый глаз, а у охотника он должен быть вдвое острее. Лежал он под кустом. Я увидел его рога. Пока вскинул ружье, он, паря, заметил да наутек. Ус пел я его все-таки подбить. Хорош бычок, ничего не скажешь!

Подбежала Анюта. Она с затаенным дыханием разглядывала оленя. Тем временем мужчины дружно принялись за разделку туши. Нагруженные мясом, разведчики под вечер вернулись к фанзе.

- Сейчас я возьму у Бельды котел, - сказал Пахом Степанович, - а тебя, Анюточка, попрошу - изжарь ты нам мяса по-домашнему, чтобы от него дымом не пахло.

Печка тут есть, а дров мы принесем.

Анюта захлопотала у очага. В ожидании жаркого мужчины присели у палаток.

- Завершим все свои дела тут, - мечтал вслух Пахом Степанович, - и зашагаем к своим. Что там теперь с Федором Андреевичем? Эх, бедняга! Ведь уже двадцать с лишним дней мы пропадаем.

- Пахом Степанович, вы сможете теперь провести сюда экспедицию? - спросил Дубенцов.

- Вот выйдем на Хунгари, огляжусь, тогда хоть кого проведу, - ответил таежник. - Маленько закружился я в тех сопках с вашим следом, да на этой Безымянной реке.

Первый такой случай в моей жизни.

- Сюда идите, ко мне! - позвала их девушка. Они вскочили, озираясь по сторонам.

- Смотрите! Смотрите! - взволнованно говорила Анюта.

Они бросились к очагу. Анюта положила нож недалеко от плиты. Как только она отняла руку, нож резко повернулся лезвием к плите и прилип к ней.

- Вот вам и магнитный железняк! - ликующе воскликнул Дубенцов.

Только теперь он разглядел, что плита представляла собой плоский и широкий черный камень неправильной формы.

Дубенцов достал фарфоровую пластинку, отколол зубилом кусок плиты и провел им по пластинке. На фарфоре осталась черная полоса, подтверждающая, что в руках геолога действительно был магнетит.

- Мы сейчас разузнаем, откуда здесь эта штука, - проговорил Пахом Степанович, тоже взволнованный неожиданным открытием.

Он позвал Бельды. Указывая на плиту, таежник расспрашивал его. Сначала шаман не понимал, что от него хотят, потом закивал головой и указал рукой на плотину.

- Он говорит, что нашел плиту за этой горой, - сказал Пахом Степанович Виктору и Анюте, когда старик ушел.

Ночью Дубенцов не мог уснуть. Сопоставляя все данные, он окончательно убеждался в том, что именно здесь его отец нашел железо.

Утро занялось пасмурное, накрапывал дождь. Но, несмотря на дурную погоду, Дубенцов и Анюта в сопровождении Никифора отправились на плотину.

- Теперь мне все понятно, Анюточка, - говорил Дубенцов по дороге. - Легенда о Джагмане, несомненно, связана именно с этой красной водой. Помнишь слова Джагмана; «Гора, гора, обрушь на меня свои скалы»? И гора обрушилась. Посмотри на Лысую гору - там грань, откуда сползла огромная масса породы. Она загородила русло реки. Мы стоим сейчас на этой естественной плотине, а те ручьи, что виднеются в долине, - это выход из-под плотины профильтрованной озерной воды. Так и знай, что за поворотом долины ручьи собираются в новую реку.

- Поскольку это так, - заметила Анюта, - можно предположить, что железо обнажилось после оползня.

- Именно это я и хочу сказать, - подтвердил Дубенцов.

Они поднялись на возвышенность, являющуюся гребнем естественной плотины. Здесь среди березового леса лежали каменные глыбы. Дубенцов обнаружил такие же глыбы у подножия плотины на противоположной стороне, куда они спустились по крутой осыпи.

- Его находи на этом месте, - показал Никифор впереди себя.

Дубенцов и Анюта осмотрелись.

- Вон, вон черный камень! - воскликнула девушка и кинулась к огромной глыбе с шероховатой поверхностью.

Железняк, - сказал Дубенцов. - Честное слово, магнитный железняк!

Опыт с фарфоровой пластинкой подтвердил его вывод.

Потом они отправили Никифора обратно, передав через него просьбу Пахому Степановичу принести им обед.

Сами же продолжали обследовать подножие и осыпь плотины. К полудню, когда Пахом Степанович пришел к ним с жареным мясом и лепешками, они встретили его основательно измазанные ржавчиной.

- Глыбы, целые глыбы сплошного магнетита! - восторженно говорил Дубенцов. - Завтра пойдем взглянуть на Лысую гору. Вероятно, это с нее скатилось такое богатство.

- Выходит, что тут и был твой отец? - сияющий, спросил Пахом Степанович. - Не зря, значит, шатались мы по тайге двадцать дней. Ну, работайте, работайте. Я пойду половить свежей рыбешки на ужин. Бельды дает мне сеть.

Таежник ушел, а Дубенцов и Анюта остались, увлеченные поисками новых образцов магнитного железняка.

В лагерь они возвращались под вечер. Пасмурная ветреная погода, стоявшая весь день, сменилась солнечной теплой тишиной. Все, казалось, дремало в природе в эту минуту.

Геологи изрядно умаялись, карабкаясь весь день по глыбам у подножия и на склоне плотины. С рюкзаками, полными камней, они с трудом взобрались на вершину плотины. Решили здесь передохнуть. Отсюда открывался вид на озеро, на гряду сопок, окружающую его, на Лысую гору. Дубенцов, подостлав дождевик, прилег на траву. Раскинув руки, он лежал на спине и задумчиво смотрел в ясную глубину неба. Там лениво проплывали редкие вереницы подрумяненных вечерним солнцем легких облаков.

- Прошло только двадцать дней, как мы покинули лагерь, - тихо говорил он Анюте, - а мне кажется, будто позади осталось, по меньшей мере, два года. Столько событий!.. И главное из них - ты… Я хочу серьезно спросить тебя, Анюта, - вдруг поднялся он на локоть, - скажи откровенно, что ты думаешь о наших отношениях после окончания экспедиционных работ? Уеде шь в Москву?

- Зачем ты так говоришь, Витя? - Девушка склонила над ним свое лицо - румяное, загорелое, немного похудевшее за время скитаний по тайге. Взгляд ее, полный теплоты и нежности, был неотразим; казалось, она смотрит в самую душу Дубенцова. - Я никуда от тебя не уеду, - спокойно, но твердо и раздельно сказала она я ласково, осторожно откинула ладонью с его лба прядки льняных волос, смело посмотрела в его перламутрово-серые глаза. - Разве мы уже не говорили об этом, Витя?

- Мне все казалось, что мы как-то шутками перебрасываемся…

- Разве ж такими вещами шутят?..

- Я действительно далек от того, чтобы все было шуткой.

- Дубенцов посмотрел на Анюту благодарным счастливыми глазами. - Если бы ты знала, Анюточка, сколько счастья у меня сейчас в душе!..

Между тем солнце уже стало скрываться за грядой сопок, сумерки прокрадывались по тайге.

- Пойдем, Витенька, уже поздно, - первой спохватилась Анюта.

Нагрузившись тяжелыми рюкзаками, они взялись за руки и двинулись по гребню плотины в сторону своего лагеря. Перед ними расстилалась живописная панорама вечерней тайги. Сумерки уже заполнили низины, долины, распадки, но вершины сопок еще алели в вечерних лучах солнца.

- Ты посмотри, Анюточка, какая все-таки здесь прелесть! - заговорил Дубенцов, любуясь вечерней панорамой. - Придет время, когда это место станет обжитым.

Как же все здесь удобно. Вот посмотри, здесь, - показал он на берег озера у подножий Лысой горы, - на этом широком уступе поднимется металлургический комбинат - вырастут доменные печи, на Лысую гору пойдут фуникулеры, пониже пролягут железнодорожные пути. На водопаде можно построить прекрасную гидроэлектростанцию там вон, - показал Дубенцов на место, где они вчера убили изюбра, - там раскинется город с белыми домами, зеленью, гладким асфальтом. И до чего же здесь будет красив труд и отдых людей!.. Плотина перегородит горловину Безымянной выше водопада. И там вон, в той низине, образуется огромное озеро-водохранилище. И самое интересное для нас, - мы проложили сюда путь большой жизни, мы, простые геологи! Ты слушаешь меня?

- Слушаю, Витя. Словом, стоило двум геологам заблудиться, чтобы все это было так!

- Заблудиться? - Дубенцов с сомнением покачал головой. - Пожалуй, это не совсем так. Если бы мы не заблудились, то все равно были бы здесь. Здесь центр магнитной аномалии. Это безусловно так. В письме нам, пожалуй, и было распоряжение плыть по реке к Красному озеру; о нем, по-видимому, узнали при магнитометрических съемках наши. Теперь задача - быстрее на Хунгари, к своим…

За разговорами они незаметно очутились на берегу озера. Уже смеркалось. Здесь их встретил Пахом Степанович.

- У кого из вас глаз позорче? - спросил он. - Поглядите-ка на Лысую гору.

Геологи разом посмотрели в указанном направлении.

Там, словно крупная звезда, светился огонек.

- Костер? - изумился Дубенцов.

- Неужели нас ищут? - спросила Анюта. - Это, наверное, Мамыка нас разыскивает.

Он долго смотрели на огонек, мерцавший в сумерках.

- Это не Бельды ли ушел за чем-нибудь в тайгу? - спросил Дубенцов. В голосе его слышалось беспокойство и это сразу уловила Анюта.

- Нет, он в фанзе.

- А не могло получиться так, - продолжал строить догадки Дубенцов, - что отряд закончил обследование угольного района и отправился на поиски магнитной аномалии? Тогда это наши люди…

Пахом Степанович ничего не ответил.

- Не знает ли Бельды: может быть, там кто-нибудь живет? - высказала Анюта еще одну догадку.

- На сопке человек жить не будет, - заговорил таежник. - По-моему, это или наша, или другая какая экспедиция. А если один человек, то какой-то неопытный. Зачем бы человеку лезть на сопку ночевать? Там и дичи меньше и вода редко бывает…

У палаток было тихо. В фанзе, должно быть, все легли спать. Анюта с Дубенцовым стали умываться и готовиться к ужину, а Пахом Степанович вызвал из фанзы старого Бельды и вместе с ним пошел к озеру - еще раз взглянуть на загадочный огонек в тайге.

Они скоро вернулись. Нанайца тоже удивил костер на Лысой горе. Он никак не мог объяснить его происхождение.

После ужина Пахом Степанович и Дубенцов взяли ружья и отправились на озеро наблюдать за Лысой горой.

Глава одиннадцатая

Предусмотрительность таежника. - Геологи отправляются на Лысую гору. - Человек, привязанный к дереву. - Неизвестные. - Невинные жертвы. - Возмездие. - Погоня.

Всю ночь Дубенцов и Пахом Степанович не спали. Костра не разжигали: на Лысой горе могли быть чужие люди, которым не следовало выдавать своего присутствия. В тайге пограничного края нельзя забывать об этом старом таежном правиле.

Огонек на сопке мерцал всю ночь, то разгораясь, то бледнея. Наконец на востоке цвет неба стал меняться.

Медленно наступал рассвет. Тьма поредела, в лесу загомонили птицы. Огонь на сопке померк; но прежде, чем он исчез совсем, люди определили точку его нахождения: на грани леса и каменных гольцов, где зелень темным клином вдавалась в голую вершину горы.

Пахом Степанович и Дубенцов вернулись в лагерь, решив немного поспать. Но в восемь часов утра они уже встали, быстро позавтракали и собрались в путь. Несмотря на просьбы Анюты, Пахом Степанович наотрез отказался взять ее с собой. Налегке, прихватив лишь ружья, ножи, котелок и соль, мужчины вышли на разведку, сопровождаемые веселым Орланом.

До подножия Лысой горы они пробирались по плотине, соединяющейся на восточной стороне с пологим склоном сопки. Самый выбор дороги таежник сделал не случайно.

По плотине к идущему от нее подъему на сопку рос мелкий березняк, по которому было легче идти, в то время как на северной стороне стоял труднопроходимый лес.

Так, через плотину, сквозь березняк Пахом Степанович и Дубенцов добрались до того места на Лысой горе, где был замечен костер. Долго искали они остатки костра, но ничего похожего на бивуак не обнаружили.

Пахом Степанович сказал в раздумье:

- Вроде и то место, где костер был, а следов никаких…

Долго бродили они вокруг и уже отчаялись что-либо узнать, как вдруг совершенно отчетливо услышали лай собаки.

Торопливо зашагали на звук и спустя некоторое время нашли остатки костра: ворох золы и вокруг примятая трава. Здесь же валялись клочки пергаментной бумаги, обглоданные кости какой-то птицы.

На краю гольца, покрытого лишайниками, Дубенцов увидел груду черных камней; как и на плотине, здесь был магнитный железняк. Дубенцов остановился, чтобы отколоть несколько образцов породы. Между тем лай со- баки не прекращался. Он звучал жалобно, словно собака звала себе кого-то на помощь.

Разведчики без задержки отправились к вершине горы.

Перед ними оказалось неровное плато, заросшее темным хвойным лесом. Выше белели гольцы - обнаженные скалистые глыбы на Лысой горе. Теперь явственно было слышно, что лай собаки доносился из леса. Пахом Степанович подал знак. Они быстро перебежали открытое место и, войдя в лес, остановились, осматриваясь и прислушиваясь. Собака, судя по всему, находилась неподалеку. На всякий случай они зарядили ружья и бесшумно двинулись дальше.

Лай послышался рядом - в густых зарослях лиственницы. Собака замолкла и через минуту залаяла совсем по-иному, как будто предупреждая хозяина об опасности.

Они замерли. Собака опять умолкла. В эту минуту, казалось, тишину тайги не нарушает ни единый звук. Разведчики постояли в ожидании. Снова залаяла собака - беззлобно, жалобно, зовуще.

- Должно, привязанная, - прошептал Пахом Степанович. - Пошли.

Между деревьями открылась маленькая полянка. Там стояла пестрая остроухая собака и тонко скулила, посматривая в лес. Пахом Степанович и Дубенцов сразу же заметили ее хозяина - он был привязан к стволу лиственницы на высоте полуметра от земли. Руки его были заведены назад. Еще живой, человек тихо стонал.

- Ороч с морского побережья, - уверенно определил Пахом Степанович.

- Почему вы так думаете.

- Бродни на нем из шкуры нерпы, - пояснил таежник.

Дубенцов укрылся в засаде, а Пахом Степанович пошел к орочу.

Собака перестала лаять. Подойдя к орочу, одетому в расшитый халат, Пахом Степанович в ужасе отшатнулся: по лицу несчастного ползало множество муравьев. Красными, воспаленными глазами ороч взглянул на подошедшего и еле внятно произнес:

- Моя помирай, твоя помоги.

- Режь на нем веревки, я его поддержу, - торопливо бросил Пахом Степанович, озираясь по сторонам и подзывая к себе Дубенцова.

Человека осторожно положили на траву. Собака сидела возле и тоскливо повизгивала. Не сразу к орочу явилась способность двигаться и понимать происходящее. Пахом Степанович сказал ему что-то по-нанайски. Запинаясь, ороч отвечал дрожащим голосом. Дубенцов с нетерпением ожидал конца разговора.

Его зовут Соломдига, - переводил геологу Пахом Степанович. - Он с побережья Японского моря. Понимает меня плохо, и я что-то не очень разбираюсь. Вроде бы он нанялся проводником не то к геологам, не то к топографам.

Вчера вечером они вышли сюда, а утром взяли да и почему-то привязали его… Он, кажется, говорит, что это не советские люди, или советские, но не друзья, а враги. Нужно, паря, спешить к фанзе, - озабоченно сказал Пахом Степанович, - боюсь, как бы они не опередили нас. Могут ограбить, а то и побить…

Из двух шестов, халата ороча и дождевика Пахом Степанович быстро устроил носилки. На них положили Соломдигу и понесли к плотине. От плотины до лагеря ороч пошел уже сам - он почувствовал себя лучше.

Подойдя к опушке леса перед лагерем, Дубенцов и Пахом Степанович увидели сквозь тальник, что у костра рядом с Анютой сидят трое неизвестных - все в одинаковых дождевиках и зюйдвестках. Рядом лежали рюкзаки и винчестеры. Дубенцов и таежник подошли ближе. Один из неизвестных был рыжий с острым вздернутым кверху носом и беспокойно бегающими глазами; второй, с широченными плечами, выглядел богатырем. К большой его фигуре совсем не шло маленькое круглое лицо. Третий был коренастый, приземистый, похожий на японца.

Рыжий что-то оживленно говорил Анюте.

Неизвестные не сразу заметили Дубенцова и Пахома Степановича. Как только они вышли из зарослей тальника, Соломдига, шедший позади, остановился и весь затрясся: он узнал в сидящих у костра людях тех, кто привязал его к дереву.

- Встать и не прикасаться к оружию! - прогремела команда таежника. - Если хоть один потянется к оружию, застрелю!

Не поднимаясь с места, человек богатырского телосложения быстро размахнулся и что-то метнул под ноги Дубенцова и Пахома Степановича. Орлан бросился вперед.

Вероятно, он хотел услужить хозяину - принести то, что бросили к ним.

- Граната! - тонким голосом закричала Анюта.

- Ложись! - в тот же миг крикнул таежник.

Анюта кинулась на землю. Нанайцы побежали к фанзе.

Раздался взрыв. Орлан взлетел в воздух и безжизненно свалился. Упал и Соломдига, пораженный осколками.

Пока Анюта пришла в себя, неизвестных уже не было рядом, они успели скрыться в лесу. Бледная, с блуждающими от страха глазами, девушка встала с земли и посмотрела, в ту сторону, где за секунду до взрыва стояли Дубенцов и Пахом Степанович. Она боялась увидеть их мертвыми. Но они остались невредимы, так как упали под защиту берега у ручья, тогда как Орлан принял на себя всю силу взрыва.

Было еще достаточно светло, когда все это случилось.

Судя по треску сучьев, диверсанты убегали вверх по распадку. Дубенцов было бросился им вслед, но Пахом Степанович остановил его.

- На засаду можешь угодить! - крикнул он. Они вдвоем сделали несколько выстрелов наугад вслед бандитам и быстро кинулись к Соломдиге.

- В фанзу его, - сказал таежник. - Самим тоже нужно поскорее убираться с открытого места, - могут перестрелять из леса, сволочи!

После того как Соломдигу уложили на нарах в фанзе, Пахом Степанович не вытерпел, вышел на минутку взглянуть на Орлана. Верный друг таежника был убит наповал.

Пахом Степанович, несмотря на опасность, все-таки постоял возле остывающего Орлана. И если бы кто посмотрел в глаза старому таежнику, то увидел бы в них слезы…

Когда он вернулся в фанзу, здесь стояло гробовое молчание - только что скончался Соломдига. Ороч даже не успел прийти в себя. Нанайцы сбились в кучу в углу фанзы. Все они были так потрясены происшедшим, что ни у кого не находилось слов для разговоров. Дубенцов прикрыл тело Соломдиги своим дождевиком и вопросительно посмотрел на Пахома Степановича.

- Ах, изверги, ах, душегубы!.. - бормотал старый таежник.

Что-то нужно предпринимать, Пахом Степанович, - глухо сказал Дубенцов, - иначе нас блокируют здесь, в этой ловушке. Ясно, что это специальная банда, у них гранаты, которыми они могут закидать фанзу.

- Это верно, Витяш.- Так Пахом Степанович называл Дубенцова в минуты особых опасностей, обычно сближающих людей. - Это верно, но и высовываться сейчас засветло рискованно. Леший их знает, может, они уже устроили на обрывах засаду. Оттуда видно хорошо всю фанзу и поляну. Высунешься, а он тут тебя и пристукнет с обрыва. Повременить нужно до темноты. В потемках они не смогут близко подобраться к фанзе - собаки начнут лаять.

- О чем ты говорила с ними, Анюта? - спросил Дубенцов девушку. - Не рассказала им, кто мы?

- Рассказала, Витя, - с отчаянием в голосе ответила Анюта. - Я совсем не подумала, что они враги. Они представились охотоведами, изучающими фауну Сихотэ-Алиня.

Спросили меня, что мы тут делаем и как сюда попали. И я рассказала все… дура!..

- Не надо бы! - с сожалением крякнул Пахом Степанович. - Раз в нашей дальневосточной тайге встретился с подозрительным человеком, будь настороже, не выдавай, кто ты.

Пахом Степанович и Дубенцов не отходили от подслеповатых окон, дожидаясь темноты. Они следили за обрывами, что поднялись поверх макушек деревьев, за подозрительными кочками и камнями на обрывах.

- Пахом Степанович, скорее… - прошептал Дубенцов и помахал рукой, подзывая к себе таежника. Сам он не отрывал глаз от окна, ведущего к ближнему восточному обрыву. - Смотрите, смотрите!..

Пахом Степанович, а за ним и Анюта бросились к Дубенцову. Они увидели, как по вершине обрыва, со стороны верховий распадка, осторожно перебегают бандиты, прячась между стволами деревьев.

- Ружья! - крикнул таежник.

Но пока он и Дубенцов схватились за оружие, диверсанты уже скрылись за каменным гребнем. Этот гребень тянулся вдоль самого края обрыва и подходил очень близко к фанзе - не более двадцати метров, считая и высоту.

- Видишь, что они придумали, - сказал Пахом Степанович. - Устроить засаду против дверей.

- А может быть, другое, - возразил Дубенцов. - Может быть, они хотят забросать окна гранатами? Тут ведь близко.

- Да, нам опасно теперь оставаться здесь, - мрачно сказал таежник. - Могут и поджечь, бросить зажженную бересту на крышу.

Не успел он проговорить это, как с обрыва что-то полетело и, с силой ударившись об оконную раму, отлетело.

Через секунду раздался глухой взрыв где-то рядом, осколки застучали по стене, звякнуло разбитое стекло.

- Моя хочу ему убивай! - в ярости воскликнул сын шамана, Никифор. Он схватил свое ружье и, сунув ствол через выбитое окно, выстрелил дуплетом в сторону обрыва. Туда же сделали по два выстрела Пахом Степанович и Дубенцов. Диверсанты больше ничем не выдавали своего присутствия.

Между тем быстро наступали сумерки. В фанзе становилось совсем темно. Пахом Степанович и Дубенцов, а с ними и Никифор стали спешно собираться на охоту за бандитами. Они набивали патронами карманы, запасались ножами.

- Зайдем им с тыла по плотине, - возбужденно говорил вполголоса Пахом Степанович. - Нужно подлезть к ним поближе и ждать рассвета. Мы будем выше их находиться; нам видно будет их оттуда хорошо. А они по обрыву не смогут спуститься, только вправо или влево можно им уходить, вдоль обрыва. Тут мы их и пощелкаем.

Но не успели они выйти из фанзы, как послышался лай собак, и в ту же минуту под окнами упали два зажженных факела, прилетевшие с обрыва.

Вначале это было принято за попытку бандитов поджечь фанзу. Женщины-нанайки и дети закричали. Пахом Степанович распорядился, чтобы все уходили из фанзы. Но тут в окно, освещенное факелом, влетела граната и упала на пол возле Дубенцова. Не раздумывая, геолог схватил ее и выбросил обратно. Граната взорвалась в воздухе. Слышно было, как осколки разбили стекло соседнего окна и ударились в стену. Из фанзы по обрыву открылась дружная стрельба. Пахом Степанович, улучив минуту, схватил бадью с водой, рванул дверь и выплеснул воду на факелы.

Стало темно. Почти в это же время у окон раздались взрывы еще двух гранат.

По команде таежника все кинулись в распахнутую дверь вон из фанзы. Дубенцов и Пахом Степанович залегли возле фанзы и стали стрелять по обрыву. С криками из фанзы стали выбегать нанайцы. В этот момент во дворе упали и разорвались еще две гранаты. Послышались стоны раненых.

Дубенцов, лежавший у ручья рядом с Пахомом Степановичем, услышал, как скрипнул зубами таежник.

- Вас ранило, Пахом Степанович? - шепотом спросил он.

- Маленько царапнуло… правую руку. Пустяки!.. Теперь они будут беречь патроны. Ты ползи, паря, посмотри, кому там вред причинен. Жива ли Анна Федоровна?..

Дубенцов ползком пробрался на середину поляны. Там, где еще недавно стояли палатки, он запнулся за чье-то тело, ощупал его. Это был Бельды Конга. Дальше он нашел труп маленькой девочки, а за нею мертвую старуху. В сторонке ему попался также еще теплый труп мальчика.

- Тебе кто? - вдруг раздался дрожащий шепот из кустов.

- Это я, Дубенцов. А ты - Никифор?

- Моя Никишка. Моя хочу убивай его! - прошептал нанаец дрожащим от гнева голосом.

- Где остальные?

- Прятался на озере.

- Скорей веди меня туда.

Они пробрались к озеру, завернули в узкий распадок.

Их встретил испуганный возглас Анюты:

- Кто здесь?

- Это я. Наконец-то ты нашлась!.. Ранена?

Через кусты багульника Анюта бросилась к Дубенцову, прижалась к нему, разрыдалась.

- Ты ранена? - с тревогой переспросил Дубенцов.

Он нащупал на шее Анюты повязку.

- Ничего, пуля чуть задела, - сквозь слезы ответила девушка. - Где Пахом Степанович?

Дубенцов успокоил ее, велел спрятаться и вместе с Никифором вернулся к фанзе.

Они нашли Пахома Степановича сидящим в засаде. Рука его была уже перевязана. Обсудив положение, все втроем решили отползти в заросли ветлы, где проходит тропинка, и там охранять выход к озеру. Через несколько минут они очутились на тропе, ведущей от фанзы к озеру, и спрятались в кустарнике. Однако Пахом Степанович почувствовал себя плохо. Пришлось отвести его в распадок.

Дубенцов и нанаец терпеливо сидели в засаде, пока не уловили в ночном безмолвии какой-то подозрительный шорох. Через несколько минут кто-то заплескался в ручье.

Никифор без всякого предупреждения выстрелил наугад.

Дубенцов тоже выстрелил. Теперь явственно стало слышно, что в ручье барахтается человек. Никифор бросился на шум. Дубенцов остался на месте, охраняя нанайца. У ручья грянул выстрел. Тотчас же Никифор вернулся и, тяжело дыша, лег на землю.

- Самый большой зверь убил, - взволнованно сообщил он Дубенцову.

Приполз Пахом Степанович, обеспокоенный выстрелами.

- Ты убил того, что от костра гранату в нас бросил? - переспросил таежник.

- Его самый и есть, - подтвердил Никифор.

- Видно, послали его к нам в тыл. Ох, подлецы!.. - шептал Пахом Степанович. - Однако, ребятки, валяйте к фанзе и там караульте. Я останусь тут один, - закончил он.

Ночь до рассвета прошла в напряженном ожидании.

Только водопад шумел, да кулики, потревоженные стрельбой, с криками носились над озером.

На рассвете Пахом Степанович, лежа в засаде, задремал. Вдруг он встрепенулся: где-то неподалеку послышался подозрительный шорох. Таежник открыл глаза, слегка приподнял голову, всмотрелся. Сначала он не смог заметить что-нибудь подозрительное, потом его внимание привлек куст неестественной формы. Куст странно шевелился. Пахом Степанович, аккуратно прицелившись, выстрелил. Куст упал… Выждав минут десять, таежник подкрался к подбитому «кусту». К своему удовольствию, он нашел там закутанного в зеленые ветки мертвого желтолицего человека, по виду японца. То был Судзуки. Пуля пробила ему голову.

Другой бандит, тот, что с богатырскими плечами, Ставрук, убитый Никифором, лежал в ручье. Прозрачные струи, будто обходя его безжизненное тело, текли мимо, звеня и сверкая под голубеющим утренним светом.

- Та-ак! Зачем пришли, то и нашли, - прошептал таежник.

Добравшись ползком до засады Дубенцова и Никифора, он рассказал им, как убил коренастого бандита, и добавил:

- Теперь третьего надо ловить, того, рыжего. Он гдето припрятался. Надо бы живьем его взять, стервеца!

Таежник помолчал, прислушиваясь, оглянулся кругом и, наклонившись к Дубенцову, сказал:

- Пойдем с тобой, поищем. А ты, Никиша, сиди тут, поглядывай. В случае увидишь, старайся захватить живьем.

Они обогнули обрыв и вышли к отлогому подъему на плотину.

- Пойдешь вдоль самого обрыва, - молвил Пахом Степанович, - а я с правой стороны зайду в обход. Не иначе, он где-то на этой сопке.

- Пахом Степанович, значит будем живьем брать? - заговорил Дубенцов. - Это правильно. Нам спасибо не скажут, если мы и этого уложим. Тут, видно, что-то серьезное они затевали. Правда, придется повозиться.

- Возни с ним особой не будет. Обрежем у штанов пуговицы, да сумку потяжелее ему нагрузим на спину. Тогда уж далеко не побежит.

Путь до обрыва над фанзой показался Дубенцову необычайно долгим. Он несколько раз останавливался чтобы отдышаться. Наконец он увидел поляну и фанзу.

Взошло солнце. На поляне виднелись трупы убитых.

Бельды лежал на спине, закинув руки за голову. У его ног скорчилась, словно спала, девочка. Недалеко от девочки уткнулась вниз лицом старуха. В стороне от нее распростерся мальчик, склонив голову набок. Видно, граната попала прямо в их группу. Горький клубок остановился в горле Дубенцова. Стиснув зубы, он смотрел на трупы невинных.

Мысль о возмездии заставила его на секунду забыть об осторожности. Он слишком порывисто двинулся вперед, под ногами хрустнула ветка, зашуршал куст, задетый карабином. Тотчас справа кто-то поднялся и побежал. Дубенцов, застигнутый врасплох, растерялся на мгновение, но сейчас же бросился в погоню. Ему попались на пути три рюкзака и плащи, разостланные под ветвями орешника на примятой траве. Но Дубенцов не остановился.

Бегом он достиг гребня плотины. Перевел дыхание, прислушался. В этот момент грянул выстрел, и пуля вырвала клочок одежды на плече геолога. Бандит с шумом и треском побежал вниз по склону. Лес кончился, показался противоположный скат плотины. До бандита оставалось не больше двадцати метров, и Дубенцов крикнул сколько было сил:

- Стой! Стреляю!..

Он выстрелил вверх и увидел, как бандит кубарем покатился под откос. За собой Дубенцов услышал топот ног и тяжелое дыхание. Это был ; Пахом Степанович.

- Остерегайся, паря! - крикнул таежник. - Подстрелит, гад…

Появление Пахома Степановича придало Дубенцову сил и смелости. В несколько прыжков он очутился у обрыва. Только позавчера Дубенцов и Анюта провели здесь весь день, изучая породы, обнаружив здесь глыбы магнетита. Поэтому Дубенцов хорошо знал здесь все щели и трещины в глыбах.

Диверсант был уже внизу. Он нырнул под одну из каменных глыб и скрылся.

- Спускайся быстро, Виктор, стороной, отрезай ему дорогу в лес! - торопил Дубенцова Пахом Степанович.

Дубенцов пробежал стороной вдоль обрыва и почти кувырком скатился по осыпи. Добравшись до кустарника, что начинался метрах в десяти от подножия осыпи, он залег, отрезав диверсанту дорогу.

Глава двенадцатая

Убежище в норе. - В поисках запасного выхода. - Чей самолет? - Бдительность. - Встреча. - Торжественный обед.

Дубенцов осторожно и неотступно разыскивал диверсанта среди камней. Переползая от укрытия к укрытию, он очутился у входа в темную расщелину в скале, знакомую ему с позавчерашнего дня. Прислушался. Из подземелья доносился звон падающих капель, веяло сыростью и холодом. Потом там возник какой-то шелест, загремел упавший камень; геолог замер. Наконец он явственно расслышал прерывистое дыхание спрятавшегося в норе человека.

- Эй, бандит! Вылезай и сдавайся! - крикнул он. - Пахом Степанович! - закричал Дубенцов, - Он зде-е-сь!

По осыпи полетели камни, и показался таежник, быстро сползающий вниз.

- Где он?

- В норе, Пахом Степанович. Предложил ему сдаваться, не отвечает.

Таежник осмотрел нору сбоку, подошел к краю, прислушался и с облегчением проговорил:

- Тут, сопит. - И добавил шепотом: - А он не уйдет каким-нибудь другим ходом? Ты покарауль, а я погляжу, нет ли где второго хода?

Пахом Степанович пошел вдоль подножия осыпи. Дубенцов крикнул снова диверсанту:

- Вылезай! Все равно не скроешься!

В это время где-то вверху послышалось жужжание, будто там поднялся потревоженный рой шмелей. Дубенцов затаил дыхание и придвинулся к норе. Жужжание затихло.

Он отодвинулся от норы - снова возник тот же звук: он то нарастал, то затихал. Прошло несколько минут. Звук становился все сильнее. «Самолет, - прошептал Дубенцов. - Неужели успели вызвать?» При этой мысли у него сжалось сердце. На востоке, за хребтом пролегала морская граница.

Если уж враги сумели проскользнуть через границу сушей, то не исключена возможность, что они преодолеют ее и по воздуху. «А может, самолет наш? Скорее бы возвращался Пахом Степанович, нужно что-то предпринимать».

Проходили томительные минуты. Из-за каменной глыбы показался Пахом Степанович.

- Никаких ходов тут нету больше, - прошептал он.- Слышишь, самолет какой-то летит, не к ним ли на подмогу? Надо кончать с рыжим и поторапливаться к озеру.

Если морской самолет, то он сядет на озеро.

Таежник подошел к норе и крикнул:

- Вылезай сейчас же, а то дымом начну тебя выкуривать!

Бандит молчал, а рев мотора нарастал все более и вдруг стал оглушительным. Над лесом показалась серебристая птица. Самолет виражировал, накренившись, заворачивая к озеру. Это был гидроплан с советскими опознавательными знаками.

- Наш! - закричал Дубенцов. - Наш самолет!

- Похоже, что наш, - промолвил таежник. - Ну-ка, паря, неси сушняку и травы, - громко заговорил он. - Мы этого негодяя быстро выкурим. Эй, слышь, ты! - крикнул он в нору, - Вылезай, пока не поздно!

- Какие ваши условия? Вы сохраните мне жизнь?- послышался голос из подземелья.

- Ага, заговорил! Никаких тебе условий. Вылезай, и все.

- Гарантируйте мне жизнь, тогда вылезу, - торговался диверсант.

- Вот я тебе сейчас гарантирую!.. - бросая охапку сушняка у входа в нору, проговорил Пахом Степанович и, обращаясь к Дубенцову, прошептал. - Самолет вроде на озеро пошел. Беги туда, я тут и один управлюсь. На случай, если самолет чужой, уводи всех наших.

Дубенцов кошкой вскарабкался на обрыв и бегом пустился по березняку. Через несколько минут Дубенцов был уже у фанзы. На поляне не было трупов. Вероятно, их убрал Никифор. Он же, очевидно, затянул шкурами окна фанзы и привалил бревном дверь.

С озера долетал равномерный, приглушенный шум мотора.

Дубенцов проскочил заросли, и перед ним открылся простор озера. Самолет покачивался у песчаной косы. По всем признакам это был советский морской разведчик. В носовой кабине стоял человек в кожаном шлеме и махал кому-то руками.

Самолет подрулил к берегу. Из кабины выпрыгнул человек в форме военного летчика. Он привязал конец каната за ближайшее дерево, вернулся и принял маленький трап, поданный вторым летчиком из кабины.

- Ну что там, Миша? - спросил второй летчик. - Куда-то все пропали.

- Ты загляни в лачугу. Они, наверное, туда спрятались.

Из кабины показалась голова Черемховского.

- Нашли кого-нибудь? - спросил он негромко.

Вслед за профессором показался фельдшер Карамушкин.

Дубенцов, наблюдавший за этой сценой из кустов, закинул за спину карабин и, сдерживая волнение, вышел на берег.

- Здравствуйте, Федор Андреевич - обратился он к Черемховскому. - Здравствуйте, Карамушкин!

Дубенцов не сводил глаз с Черемховского и широко улыбался. Безмерное счастье было написано на его лице.

Виктор Иванович! - всплеснул руками Черемховский.

- Любезные, скорее помогите, мне! - обратился он к летчикам.

Дубенцов опередил летчиков и помог старику, а затем и фельдшеру сойти на берег. Черемховский обнял молодого человека и трижды поцеловал его.

- Милый мой, сколько я передумал о вас!.. - хриплым от волнения голосом говорил он. - Где же Анюта?

- Да-да, где же Анна Федоровна? - встревожено спрашивал Карамушкин.

- Сейчас она прибежит. Вы не беспокойтесь, она жива и здорова.

Анюта уже бежала к отцу.

- Па-па-а-а!.. Папочка-а-а!.. - звенел ее голос над озером, Черемховский выставил вперед свои сухие длинные руки и пошатываясь, пошел к ней навстречу. С разбегу девушка чуть не сбила его с ног. Смеясь и плача, она обнимала отца и без конца целовала в глаза, в лоб, в усы…

Старик со счастливым лицом бережно держал дочь в объятиях.

- Как ты похудел, папочка! Я знаю: ты волновался и переживал за меня! Но теперь мы вместе! - восклицала Анюта. - За то, что я жива и мы с тобой встретились, поблагодари Виктора… Ивановича.

Она оторвалась от Черемховского, подошла к Дубенцову и, приподнявшись на цыпочках, поцеловала его. Виктор смутился. Карамушкин в эту минуту, отвернулся и покраснел. Потом она подошла к Карамушкину и дружески подала ему руку.

- Я ваш должник на всю жизнь, - сказал профессор Дубенцову, пожимая руку молодого геолога. - В самых отчаянных своих мыслях я не терял веру в ваше мужество и в опытность Пахома Степановича. Однако, где он? Анюта заслонила собой всех, и я про него чуть не забыл. Или вы не встретились? - с тревогой спросил Черемховский.

- Он здесь, и вы его сейчас увидите, - успокоил его Дубенцов. - Он занят одним делом, о котором я вам расскажу.

Из кустов вышел рыжий диверсант в сопровождении Пахома Степановича. Старый таежник держал ружье наперевес.

Из кустов вышел рыжий диверсант в сопровождении Пахома Степановича. Старый таежник держал ружье наперевес.

Все уселись на камни в кружок. Дубенцов кратко доложил начальнику отряда результаты геологических поисков в районе Безымянной и Красного озера, затем рассказал о последних происшествиях.

- Красное озеро оказалось былью, - преодолевая волнение, сказал Дубенцов. - И знаете, Федор Андреевич, подтвердилась даже такая деталь легенды: плотина образовалась от обвала с горы…

- А почему ты нам не рассказываешь о месторождении угля? - вспомнила Анюта.

- Месторождение нашли. Вчера мы ночевали на Хунгари, и я узнал, что запасы угля имеют важное промышленное значение.

- Что-то я тебя не пойму, папа, - в недоумении проговорила Анюта. - Почему ты узнал про это только вчера?

А раньше ты где же был?

- Со мной, Анюточка, тоже были всякие происшествия, - усмехнулся профессор. - Я вижу, что добрейший Пахом Степанович не хотел тебя беспокоить и умолчал о них. Разыскивая вас, я подхватил воспаление легких… - и Черемховский рассказал все, что уже давно известно читателю, но не было известно Дубенцову с Анютой.

В возбужденной беседе все забыли о том, что Пахом Степанович стережет в норе двуногого зверя. Вдруг Дубенцов вспомнил об этом, вскочил и кинулся было в кусты.

Оттуда навстречу вышел рыжий диверсант в сопровождении Пахома Степановича. Бандит шагал понуро, придерживая обеими руками штаны. На лице его виднелись синяки и ссадины. Пахом Степанович держал ружье наперевес; за спиной у него висел винчестер, отнятый у диверсанта.

- Его убивай надо! - вдруг крикнул Никифор, оказавшийся возле, и бросился с ножом на бандита.

Летчики с трудом удержали, нанайца. Пахом Степанович остановился. Он был изумлен, увидя приближающегося к нему Черемховского. Они обнялись и долго трясли друг другу руки. Потом Черемховский подошел к диверсанту. - Почему у него лицо в синяках? - спросил он Пахома Степановича.

- Вздумал сопротивляться. Пришлось слегка поучить уму-разуму.

- Неправда! завопил бандит. - Я не сопротивлялся. Я прыгнул через огонь, тогда он набросился на меня, отнял винчестер и бил кулаком.

- Ишь ты, недоволен, жалуется, - усмехнулся один из летчиков. - Думал, наверное, конфетами будут тебя угощать, когда попадешься? Побывал бы ты в моих руках хоть минуту!.. Скажи спасибо, что тут Черемховский.

Услышав названную летчиком фамилию, Петров внимательно посмотрел на старого геолога и вздрогнул.

- Вы кто? - строго спросил Черемховский. Диверсант молчал.

- Ты что, по-русски забыл? - угрожающе спросил летчик. - Отвечай, что у тебя спрашивает профессор.

Рыжий вздрогнул.

- Я… мы охотоведы, изучали фауну Сихотэ-Алиня.

- Фауну? А зачем же людей убивали?

- Мы защищались… Первым стал угрожать оружием вот он… - диверсант указал на Пахома Степановича. - А потом мы решили, что это какие-то злоумышленники, и решили изловить их…

- Ах, стервец! - расхохотался старый таежник. - А ороча зачем привязывали к дереву? А гранаты откуда были у вас?

- Федор Андреевич, я сейчас принесу их имущество. Я знаю, где оно лежит, - сказал Дубенцов.

Вместе с Никифором они отправились на обрыв и вскоре вернулись оттуда, неся рюкзаки диверсантов. Дубенцов принялся доставать их содержимое: три сумки с гранатами и патронами, небольшой запас галет и сгущенного какао в банках, несколько пачек денег. Когда же он вытащил туго обвязанную клеенчатую сумочку, Петрова передернуло: в сумке были ампулы с бактериями заразных болезней.

- Это что? - спросил Черемховский диверсанта, показывая на ампулу.

- Это ядохимикаты для опытов над зверями, - невинным голосом ответил Петров. - С ними нужно осторожно обращаться. Разрешите, я покажу как их открывать, - шагнул он к Черемховскому.

- Ни с места, стреляю! - гаркнул на него Пахом Степанович, вскидывая ружье.

- А гранаты зачем? - продолжал спрашивать Черемховский.

- Край пограничный, опасно ходить без вооружения, - врал напропалую диверсант.

Его увели. Анюта с помощью Пахома Степановича стала готовить обед. Черемховский в сопровождении Дубенцова пошел осматривать побережье. Летчики занялись осмотром своей машины.

Часа через два на траве был раскинут сверкающий белизной шелковый парашют, на нем закуски. Анюта пригласила всех «к столу». Вокруг уселись десять человек, в том числе Никифор, Инга и маленькая девочка-нанайка. Черемховский поднялся.

- Любезные друзья мои! - сказал он. - На нашу долю выпали немалые испытания. Мы преодолели их. И труды наши не пропали даром. И вот за это, - Черемховский показал на Лысую гору, - Родина скажет нам спасибо. Я поднимаю чашу за стойкость советских людей, за следопыта нашего Пахома Степановича, за дочь свою, за вас, мой друг Карамушкин, и за вас, герои-соколы, - обратился он к летчикам, - и за вас, молодые люди, - повернулся он к нанайцам. - За будущий расцвет вашей жизни!

Что касается Виктора Ивановича, то о нем я скажу одно: он достойный сын своего отца и моего друга Ивана Филипповича. Я пью за всех вас и за то, чтобы жизнь наша была полна, как этот бокал, ясна, как этот чудесный, солнечный день, могуча, как эти хребты Сихотэ-Алиня…

Все выпили, начался шумный обед.

Над горами и озером, над бесконечным океаном тайги по ярко-лазоревому небу в сияющей вышине медленно плыли редкие облака. В полном разгаре был знойный августовский полдень. За озером торжественно и могуче, словно туго натянутая струна, гудел водопад. Изумрудные его потоки время от времени радужно вспыхивали под прямыми лучами солнца. Иногда на озеро набегала тень, и тогда темнели стремнины водопада. Но проходило облачко, и вновь вспыхивали искристой радугой потоки воды, вновь сияние полдня наполняло прозрачный воздух над Красным озером.

Примечания

1

Интрузии - извержение породы.

2

Коллектор - младший специалист в геологических партиях.

3

Секвойя и таксодиумы - растения третичного периода.

4

Галенит - свинцовый блеск.

5

Сарадэ - здравствуйте (по нанайски).

Content

Александр Матвеевич Грачев
Тайна Красного озера

ВМЕСТО ПРОЛОГА

Часть первая ПО СЛЕДУ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Часть вторая ВЛАСТЬ ДЕБРЕЙ

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Часть третья КЛАДОВАЯ ГОР

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Примечания