Эпикур

Главные мысли

Константин Бандуровский

Эпикур, нашедший лекарство от страха

Врата Сада: Здесь удовольствие – высшее благо

Эпикур считается основателем одной из четырех главных школ эпохи эллинизма: наряду с эпикурейцами в это время были популярны стоики, скептики и неоплатоники. Историки обычно начало этой эпохи связывают с завоеваниями Александра Македонского. Однако провести хронологическую черту между классической и эллинистической мыслью непросто. Аристотель фактически жил в эту эпоху, но оставался философом классической Греции, в то время как жившие ранее киники уже предвещали философию эллинизма. Отличие, скорее, заключается в том, что философия эллинизма – это философия империи, в то время как классическая – полиса. Для полисной философии человек, понимаемый как «животное политическое» и как микрокосм, оказывается гомологичным полису, а затем и космосу. Но внутри империи человек не может себя осознавать тождественным социуму – его голос просто не слышен на площади, он не может телесно, глазами, ногами, как того требовал в своей «Политике» Аристотель, измерить империю; он зачастую не может охватить умом процессы, определяемые верховной властью, находящейся далеко от простого человека. Он чувствует себя потерянным в несоразмерном ему мире. Поэтому возникают различные специфические тревоги и страхи, а также необходимость их преодолеть и вернуть человеку гармонию с самим собой и миром.

Вместе с тем появляется частное пространство, которого почти не было в классическую эпоху, выходящее за рамки социального и даже противостоящее ему. Личность должна опираться на какие-то «автономные» добродетели и представления о морали, поскольку общество уже не может предложить ей этические нормы. Именно это является главным устремлением всех эллинистических школ: найти основания автономной этики ради исцеления души. Можно сказать, что главные школы эллинизма были конкурирующими психотерапевтическими школами. Эта деятельность была очень востребована не только любителями мудрости, но и широкой публикой. Философия становилась популярной и, более того, оставалась такой и дальше: сторонники эпикурейцев, скептиков, стоиков были во все последующие времена.

Само слово «эпикур» в переводе означает «защитник», «спаситель». Некоторые исследователи полагают, что это не имя, а сознательно выбранное прозвище. Эпикур родился в 341 или 340 году до н. э., в 10-й или 7-й день гамелиона (конец января) на острове Самосе. Этот остров в 439 г. до н. э. был захвачен афинянами под предводительством Перикла. Отец Эпикура Неокл был афинским гражданином, клерухом, получившим как колонист небольшой надел земли (клер), недостаточный для того, чтобы прокормить семью. Поэтому он зарабатывал на жизнь, будучи школьным учителем, и Эпикур продолжил дело отца. Мать, Херестрата, зарабатывала, читая заклинания в чужих домах, и противники Эпикура распускали слухи, что Эпикур помогал в этом матери. Если это так, то можно понять, почему Эпикур пришел к мысли о тщетности обращения к богам за помощью. В 14 лет Эпикур спросил у своего учителя грамматики, что значит слово «хаос» в «Теогонии» Гесиода. Учитель сказал, что на такой вопрос может ответить только философ, и это стало импульсом для обращения Эпикура к философии. В пятнадцатилетнем возрасте Эпикур оказывается в малоазийском городе Теос, где в школе последователя Демокрита Навсифана знакомится с атомизмом, который ляжет в основу его философской системы. Недруги Эпикура будут потом злословить, что он списал свои труды с «Треножника» Навсифана, поэтому Эпикур часто нелестно отзывался о своем учителе, чтобы подчеркнуть свою оригинальность, вплоть до того, что называл его, как передает Диоген Лаэртский, «слизнем, неучем, плутом и бабнем»[1]. Затем в 18 лет Эпикур отправился в Афины, где по обычаю того времени стал эфебом – молодым человеком, обязанным нести военную службу для обретения полноты гражданских прав. В Афинах он также изучал философию, среди его учителей называют перипатетика Праксифана и платоника Ксенофана. Неизвестно, был ли действительно Эпикур их учеником, однако ясно, что его знакомство с философией не исчерпывалось изучением Демокрита. Сам же Эпикур утверждал, что он не является чьим-либо учеником.

В 322 году до н. э. регент македонской империи Пердикка вынудил афинских клерухов покинуть Самос, и Неокл с семьей перебрались в Колофон. Эпикур вернулся к семье и в 310 году до н. э. основал собственную школу. Затем он долгое время жил в Митилене и Лампсаке, а в 306 году до н. э. обосновался в Афинах, где купил знаменитый сад за стенами города (возможно, он так и не обрел всех прав, позволявших покупать землю в самом городе), в котором и собирались его ученики.

Остаток жизни он прожил в своей школе, получившей название «Сад», лозунг на воротах которой гласил: «Гость, тебе здесь будет хорошо. Здесь удовольствие – высшее благо», занимаясь написанием трудов и общением с учениками.

Эпикур был очень плодовитым автором, написавшим около 300 книг, однако сохранились лишь три письма (к Геродоту, Пифоклу и Менекею), собрания афоризмов, известные под названием «Главные мысли» и «Ватиканское собрание», фрагменты труда «О природе», обнаруженные в XVIII веке в геркуланских папирусах и содержащие множество трудов эпикурейцев, прежде всего Филодема Гадарского (предположительно это рукописи из его библиотеки), Метродора Лампсакского, Деметрия Лаконского, Колота, Полистрата и других.

Скончался Эпикур в мучениях, от камня в почках, в 271 или 270 году до н. э. Перед смертью он писал: «Гермарху от Эпикура привет! Когда я писал тебе это, я переживал счастливый день, который вместе и мой последний день. Меня терзали такие муки мочевого пузыря и телесные страдания, что ничего, кажется, нельзя было прибавить к их силе. Но страданиям тела противопоставил я радость духа, исходившую из воспоминания о моих размышлениях. Ты же, Гермарх, чтобы дать новое доказательство той привязанности, которую ты смолоду питаешь ко мне и моей философии, имей попечение о детях Метродора»[2]. Гермарху же он завещал Сад (где должны были собираться в память о нем) и все свои книги.

Сад: ограда, деревья, плоды

Главная часть учения Эпикура – этика, учащая счастливой жизни. Однако, прежде чем обратиться к этике, необходимо очистить разум от ошибок в мышлении и неправильного восприятия мира. Чтобы избавить человека от тревог и дать ему душевное равновесие, нужно понять причины страхов, главными из которых являются страх перед богами и страх перед смертью. Поэтому Эпикур исследует логику (или, точнее, канонику, как он это называл) и физику. Но, изучая эти дисциплины, нужно иметь в виду конечную этическую цель. Эпикура интересует не то, как устроены мышление и мир, а то, как мы должны мыслить и воспринимать мир, чтобы стать счастливыми: «Если бы нас не смущали подозрения, не имеют ли к нам какого отношения небесные явления или смерть, и если бы не смущало неведение пределов страданий и желаний, то нам незачем было бы даже изучать природу»[3].

Стоики, соперники эпикурейцев, также делили философию на эти три дисциплины и выражали их соотношение при помощи метафоры сада: логика – ограда, физика – деревья, этика – плоды. Сад Эпикура стал как бы воплощенной метафорой.

Каноника: нить в лабиринте симулякров

Учение о познании Эпикур называет каноникой, от слова «канон» (правило), а не логикой или диалектикой, как у других философов. Эпикур полагал, что сложные гносеологические теории, вроде платоновской или стоической, только запутывают людей. Он также не считал нужным выделять канонику в особую часть философии, считая ее предварительной частью физики.

Человек может мыслить ясно, если он будет полагаться на три простых «критерия» познания: ощущение (αἰσθήσεις), предвосхищение (προλήψεις) и претерпевание (πάθη). Содержание ощущения всегда является истинным: даже если нам что-то видится во сне или в состоянии умопомрачения, все равно то, что мы ощущаем, равно самому себе. Мы не можем опровергнуть ощущения ни другим ощущением, поскольку все ощущения равноценны, ни рассуждением, поскольку все рассуждения основаны на ощущениях. Об истинности ощущений говорили еще софисты, согласно которым «человек есть мера всех вещей»: если человек с больной гортанью воспринимает мед как горький, то он для него именно таков, равно как для здорового – сладок. Но софисты полагали, что ощущения не дают нам основания выносить разумные суждения о том, каковы вещи сами по себе, каков вкус меда на самом деле. Согласно же Эпикуру ощущение дает нам прямой доступ к вещи. Ведь вещи постоянно испускают свои материальные копии, эйдолоны, сохраняющие их характеристики, которые на нас физически воздействуют так, как если бы вещь воздействовала непосредственно (подробнее об этом в разделе про физику). Разумеется, порой мы видим оптические иллюзии, например, переломанную ложку в стакане с водой. Однако совершенно истинно, что ложка в воде нам представляется такой, и было бы странно, если бы она казалась целой. Обманываемся мы, только если выносим суждение, что ложка сломана; однако при ближайшем рассмотрении, вынув ложку, мы убеждаемся в ее целостности. Конечно, есть ряд факторов, которые препятствуют нашему восприятию: удаленное расстояние до воспринимаемого предмета, состояние нашего организма и органов восприятия, среда (туман, темнота), сохранность полученного впечатления. Однако благодаря опыту все эти препятствия устранимы. Проблема, которая ставила в тупик софистов и скептиков, – какова башня, видимая издали, круглая или прямоугольная в плане, – решается легко, нужно лишь подойти к башне. Ошибочные и поспешные выводы, которые мы можем сделать, не дискредитируют чувственное познание в целом; напротив, сомнения могут основываться только на несомненном основании. Эпикур делает софистам и скептикам такое возражение: «Если ты борешься со всеми ощущениями, тебе не на что будет сослаться при суждении о тех из них, которые, по твоим словам, лживы»[4]. Схожее рассуждение высказывает крупнейший философ и логик XX века Людвиг Витгенштейн, разрабатывая свою теорию достоверности: «Попытавшийся усомниться во всем не дошел бы до сомнения в чем-то. Игра в сомнение уже предполагает уверенность» (О достоверности, 115). Ученик Эпикура Колот в сочинении «О том, что невозможно жить, если следовать учению других философов», обращенном к правителю Египта Птолемею, подверг критике все скептически направленные учения, в которых высказано сомнение в истинности чувственного знания: Демокрита, Парменида, Эмпедокла, Сократа, Мелисса, Платона, Стильпона, киренаиков и Аркесилая. Каждый пассаж он начинал со слов: «Как можно жить, если…» – люди, отрицающие истинность чувств, не смогут есть или перемещаться, защититься от угроз и, более того, не смогут даже сказать, живы они или мертвы.

Однако в гносеологии Эпикура возникает другая проблема: как нам познавать небесные объекты? Ведь о полетах тогда люди лишь мечтали. Этот вопрос очень важен, ибо именно неправильное восприятие небесных явлений, грома, молнии, образов, рождающихся в облаках, порождает страх перед богами. Эти проблему можно решить, если строить гипотезы, которые не должны противоречить земному опыту; таких равно истинных гипотез может быть несколько, однако все они исключают «баснословие», то есть возведение небесных явлений к деятельности богов. Эта позиция вызывала удивление у критиков Эпикура, а порой и смущение у его последователей. Ведь если существуют противоречащие гипотезы, то только одна из них может быть верной. Сторонники Эпикура указывали на то, что любое физическое явление может быть результатом множества причин, и теория Эпикура имеет в виду это. Другие указывали, что, например, затмение Луны, может вызываться в одном случае тем, что между Землей и небом возникает какой-то объект, в другом – что на Луну падает тень Земли. Лукреций вообще высказывал смелое предположение, что если гипотезы радикально исключают друг друга, то это значит, что в одном из множества миров истинной оказывается одна гипотеза, а в другом – другая (О природе вещей, V, 526–533). Но целью Эпикура отнюдь не было отыскать истинную причину снегопада или затмения: даже исключающие друг друга гипотезы в любом случае исключают действия богов, поэтому чем больше гипотез, тем лучше. Только в главных вопросах, касающихся достижения блаженства, нельзя допускать такой неопределенности.

Еще одна проблема в том, что главные понятия физики Эпикура – атомы и пустота, равно как их свойства, неявны (ἄδηλα), бесчувственны, как выражался Михайло Ломоносов – не даны нам в опыте. К представлению о таких вещах Эпикур приходит путем рассуждения, отталкиваясь от фактов опыта, которые рассматриваются как «знаки». Например, мы видим, как в мире происходит движение, и это понуждает нас принять, что существует пустота, в которой вещи могли бы двигаться. Позже принципы выведения явного из неявного подробно разрабатывает Филодем в трактате «О знаках». Согласно ему существует два способа рассуждения. Первый способ, исключения, предполагает жесткую логическую связь между неявной и очевидной вещами, такую, что если исключить неявную вещь, то придется исключить и очевидную. Например, в случае с движением и пустотой: если исключить существование пустоты, то придется исключить и существование движения. Второй способ, подобия, состоял в том, чтобы по очевидной вещи заключать о подобной или аналогичной ей неявной (например, если все известные нам люди смертны, то любой подобный им человек вне пределов нашего восприятия тоже смертен).

Претерпевания – наш внутренний опыт, наши чувства, из которых главными являются наслаждение и страдание. Они тоже всегда истинны: боль, которую ощущает человек, всегда боль, даже если она фантомная или неврологическая. Претерпевания определяют наше поведение: будем ли мы стремиться к чему-либо или избегать этого.

Предвосхищение, пролепсис, это образ некой вещи, сложившийся благодаря многократному опыту: если мы много раз видели лошадь, у нас формируется нечто вроде эмпирического понятия, которое всплывает в уме при слове «лошадь» и затем нам позволяет опознавать других лошадей и отличать их от коров. Природа предвосхищения вызывала споры. Порой пытались видеть в них априорные понятия, то есть существующие до опыта и определяющие опыт. И действительно, некоторые понятия имеют такой априорный характер, например, идея божества, существующая у всех людей, несмотря на то, что божество мало кому встречалось в опыте. Впрочем, тот факт, что у людей есть такая идея, также является эмпирическим. Однако остальные понятия едва ли можно счесть априорными. Сам Эпикур считал, что все без исключения понятия берутся из опыта: «все наши помышления возникают из ощущений в силу их совпадения, соразмерности, подобия или сопоставления, а разум лишь способствует этому»[5]. В отличие от концепций других философов, полагавших, что понятия нужно определять, и разрабатывавших сложные процедуры вроде диалектики или платоновского «припоминания» врожденных идей, пролепсис Эпикура как раз не нуждается в определении, поскольку базируется на чувственной очевидности. Чтобы правильно мыслить, нужно лишь держаться «первого значения» слова. Это первое значение не случайно и не является результатом соглашения: «Сама человеческая природа у каждого народа, испытывая особые чувства и получая особые впечатления, особым образом испускала воздух под влиянием каждого из этих чувств и впечатлений, по-разному в зависимости от разных мест, где обитали народы; лишь потом каждый народ установил у себя общие названия, чтобы меньше было двусмысленности в изъяснениях и чтобы они были короче»[6]. Такая теория позволяет разрешить проблему, которую в философии языка обсуждают до сих пор: если мы будем давать определение каждому слову, то нам потребуется давать определение словам, из которых состоит предыдущее определение, и так до бесконечности, и мы в таком случае вообще не сможем о чем-либо рассуждать.

Последователи Эпикура также разрабатывали четвертый критерий, «фантастический бросок мысли», эпиболэ: человек предполагает, что некий предмет в тумане – лошадь, а затем он может это проверить.

Гносеология Эпикура по большей части обращена к зрению как к основному чувству, но слух и обоняние действуют таким же образом. Что касается осязания и вкуса, то Эпикур отдельно не рассматривает их, по-видимому, из-за того, что в этом случае непосредственное воздействие предмета на орган чувств очевидно, а то, что очевидно, не требует объяснений.

Физика: атомы, пустота и свобода

Древнегреческие натурфилософы постоянно искали «архэ», первоначала, элементы, из которых создан мир. Найти такие первоначала непросто, они должны соответствовать ряду жестких критериев. Эти начала должны быть действительно первыми и простыми, такими, чтобы их нельзя было свести к еще более простым началам. Они должны быть понятными для нашего ума, поскольку являются не только онтологическими началами, частичками, из которых создано все существующее, но и гносеологическими, то есть основаниями познания сложных вещей. Они при всей простоте должны содержать в себе креативные принципы для создания бесконечного разнообразия предметов, свойств и событий. В кандидаты на роль первоначала выдвигались различные элементы, обнаруживаемые в природе: вода (Фалес), воздух (Анаксимен), огонь (Гераклит). Эмпедокл создал своего рода «таблицу Менделеева» из четырех элементов (вода, воздух, огонь и земля) и двух сил (любви и ненависти). Эта простая таблица, дополненная Аристотелем квинтэссенцией, пятым элементом, эфиром, из которого создан надлунный мир, прослужила людям более двух тысячелетий. Но некоторые натурфилософы не удовлетворялись поиском таких элементов в природе и полагали, что найти эти начала мы можем только путем размышлений. Так появились апейрон (беспредельное) Анаксимандра, гомеомерии (мельчайшие подобочастные) Анаксагора, а также атомы и пустота Демокрита, которые затем будет использовать Эпикур.

К идее атомов и пустоты, не данных нам непосредственно в опыте, можно прийти при помощи рассуждения. Пустота обосновывается тем фактом, что в мире есть движение. Обосновать существование атомов сложнее. Но очевидно, что все вещи в мире разрушаются. Если мы допустим, что любая из частей в свою очередь также разрушима, то непонятно, почему всё давно уже не стерлось в мельчайшую пыль и как из этой непрерывно разрушающейся пыли могут собираться вещи. Поэтому в основе всех изменений, любого возникновения и уничтожения, должны быть атомы, то есть буквально «нечто неделимое» (отметим, что сам Демокрит не использовал субстантивированное прилагательное «атом» как термин). Эпикурейцы усиливают этот аргумент таким рассуждением: если частицы делятся бесконечно, но обладают ненулевой протяженностью, то любой предмет состоит из бесконечного числа частиц, и сколь малы ни были бы частицы, их бесконечная сумма дает бесконечную величину. То есть любой предмет нашего мира должен был бы иметь бесконечный размер.

Концепция Демокрита была подвергнута критике Аристотелем. Какими бы малыми ни были атомы, они имеют некоторую пространственную протяженность, а значит, обладают частями и потенциально делимы. Любая протяженность делима, поэтому мы никогда не можем дойти до неделимого элемента, имеющего протяженность. Неделимой может быть только математическая точка, не имеющая вовсе протяженности, однако из таких точек мы не можем составить физическое тело. Это критическое замечание Эпикур, учившийся у перипатетика Праксифана, по-видимому, учел. Он не отрицает протяженности атома и наличия у него частей, однако не считает, что любой протяженный предмет обязательно должен быть делимым. Делимо только то, между частями чего имеется пустота, а атомы абсолютно плотны.

Аристотель также критикует концепцию движения Демокрита. Демокрит не считал, что у атомов есть собственный принцип движения, и допускал только внешний толчок, который запускает вихревое движение, подталкивающее затем само себя. Но откуда берется первоначальное движение? Что объясняет хаотичный характер движения атомов? Эпикур считает таким источником движения тяжесть атомов, которая побуждает их падать вниз, причем не хаотично, а прямо и с одинаково большой скоростью (тем самым предваряя эксперименты Стевина (1586) и Галилея (1589), доказывающие, что тела разных масс падают с одинаковым ускорением). Эта концепция в свою очередь также вызывала критические замечания. Где, собственно, у бесконечности верх и низ? Плутарх иронизировал, что Эпикур наделяет пустоту головой и ногами (Об упадке оракулов). Также возникает самая сложная проблема эпикурейской физики – как объяснить взаимодействие эти летящих параллельно друг другу атомов?

Помимо этого, есть и другие принципиальные отличия эпикуровской атомистики от демокритовской, не позволяющие говорить, что Эпикур «украл» физику у Демокрита. Согласно Демокриту, неделимые частицы могут иметь различные размеры, даже величиной в стол или Землю (впрочем, как бы ни был велик атом, мы все равно не сможем его увидеть в силу того, что атом, будучи простым, не может испускать «видностей», состоящих из атомов же). Они также имеют различные сложные формы, угловатые, шероховатые, крючковатые и т. д., и бесчисленное множество различных видов. Будучи различными по массе, они хаотично движутся с разной скоростью (Демокрит, в отличие от Эпикура, считал, что скорость падения пропорциональна массе тела). Они сталкиваются, схожие атомы притягиваются по принципу симпатии (впрочем, при этом сохраняя определенный промежуток), а порой и цепляются крючками и образуют различные вещи и бесконечное множество миров.

Однако самое большое и принципиальное отличие атомистических учений Демокрита и Эпикура заключается в их трактовке необходимости и свободы. Мир Демокрита оказывается абсолютно детерминистическим: состояние мира в настоящий момент предопределяется предыдущим состоянием как своего рода судьбой. Для Эпикура такая позиция еще более неприемлема, чем представление о том, что в события в мире происходят по воле богов. «Лучше уж верить басням о богах, чем покоряться судьбе, выдуманной физиками, – басни дают надежду умилостивить богов почитанием, в судьбе же заключена неумолимая неизбежность», – отмечает Эпикур в письме к Менекею. Поэтому его учение об атомах должно быть построено так, чтобы допускать в мире случайные события и свободные действия разумных существ.

Эпикур разрабатывает теорию клинамена (мельчайшего отклонения), самую сложную и оригинальную свою концепцию, призванную решить сразу несколько проблем – объяснить взаимодействие параллельно летящих атомов, спонтанные события в мире и поддержать свободу воли в этике. Для того, чтобы атомы вступили во взаимодействие, нужно допустить отклонение на минимально возможное расстояние, которое невозможно ни увидеть, ни помыслить. Физика и этика здесь оказываются максимально переплетенными: с одной стороны – коль скоро существуют спонтанные события в неживой природе, то тем более существует спонтанность и в нашей душе, с другой – от воспринимаемого нами факта свободы воли мы можем заключить, что в мире не все подчинено необходимости.

Эта концепция постоянно подвергалась критике и даже насмешкам. Плутарх писал: «Если нужно смеяться в философии, то смеяться можно над эйдолами, безмолвными, слепыми, бездушными, которые бродят бесчисленные смены лет, показываясь и блуждая всюду, вытекшие от всех еще живущих, от давно преданных сожжению и сгнивших»[7]. Более развернуто критикует идею клинамена Цицерон: «Эта выдумка <…> детски наивна <…> ведь само это отклонение мыслится совершенно произвольно (он говорит, что атом отклоняется без всякой причины, а разве может быть что-нибудь более недостойным (nihil turpius) для естествоиспытателя, чем утверждать, что нечто происходит без причины?). И он без всяких оснований лишает атом этого естественного движения всех тел. Или атомы бросают между собой жребий, которому отклониться, которому нет? И почему они отклоняются на ничтожнейшее расстояние, а не на большее?» (О пределах блага и зла). Он также выдвигал другое возражение: даже если допустить произвольное отклонение, то непонятно, как случайные столкновения могут породить столь сложные образования, как живые организмы, целые миры и даже блаженных богов, «всю красоту мира». Созерцание совершенства космоса, прекрасно организованного целого, издавна подталкивало философов к созданию телеологического доказательства бытия Бога: Бог существует, иначе, без существования божественного плана, сложно объяснить целесообразность, наблюдаемую в природе. Однако этот аргумент мало смущал эпикурейцев, не считавших мир совершенным. Лукреций разделывается с этим аргументом предельно кратко: «…отнюдь не божественной волею создан // Весь существующий мир: столь много в нем всяких пороков»[8] (О природе вещей, 2).

Однако в XX веке эта идея становится актуальной. Ее сравнивают с представлением о «свободе воли электронов» в современной физике, когда невозможно рассчитать, на какую орбиту перепрыгнет электрон. Литераторы и литературоведы также обращаются к идее клинамена – Альфред Жарри разрабатывает свою парафизику, она была важна для группы УЛИПО, Харолд Блум называет клинаменом одну из стратегий избегания подражания, Младен Долар отмечает влияние этой концепции на Джойса: «Знаменитое начало первого предложения «Поминок по Финнегану»: «…river run, past Eve and Adam’s, from swerve of shore to bend of bay…» (в переводе А. Волохонского: «…бег реки мимо Евы с Адамом, от береговой излучины до изгиба залива…»). Отклонение (в русском переводе – излучина) появляется в самом начале, и некоторые комментаторы усматривают здесь отсылку к Лукрецию и клинамену – самое уместное начало для романа, который должен объять всю вселенную». Неомарскисты Луи Альтюссер и Ален Бадью («Теория субъекта»), создавая концепции встречи и события, которые ничем каузально не обусловлены, также вдохновлялись этой идеей.

Взаимодействие атомов, основанное на едва постижимом разумом клинамене, приводит к тому, что возникают огромные совокупности атомов, порой образующие замкнутые системы, миры, в которых достигнут определенный гомеостаз, позволяющий существовать мирам достаточно долго. Этих миров может быть бесконечно много, они могут иметь различные формы, круглые или треугольные, и в них могут присутствовать различные формы жизни в зависимости от тех или иных семян, попавших в этот мир.

На атомистической теории основана своеобразная теория восприятия Эпикура. Образы предметов, называемые Эпикуром типами (оттисками) или эйдолами, видностями, (ед. ч. эйдолон, уменьшительное от эйдос (вид, идея); на латинском языке Лукреций называет их симулякрами), состоят из наиболее тонких атомов, непрерывно испускаемых телами и долго сохраняющими их «положение и движение». Атомы видностей настолько тонки, что непрерывное их испускание почти не уменьшает массу или объем предмета, тем более что некоторое умаление возмещается пополнением из окружающей среды. Поскольку эти атомы очень тонкие, они пролетают в промежутках между крупными атомами и практически не сталкиваются с ними, поэтому их скорость «невероятна», ведь именно такова изначальная скорость атомов, летящих в пустоте без сопротивления, и замедление происходит лишь тогда, когда атомы замедляются от столкновения с другими. Разумеется, минуя большое расстояние, видности истончаются и искажаются, встречают все больше препятствий, а также они поглощаются нашими глазами, предназначенными для уловления этих малых атомов.

Тело испускает эйдолон каждое минимальное мгновение, ненулевой промежуток времени, постижимый только разумом и не воспринимаемый чувственно. Мы же воспринимаем образ в течение чувственно воспринимаемого мгновения, охватывающего множество постижимых умом мгновений. Поэтому мы воспринимаем такой образ как единый, а не как серию дискретных образов. Это можно сравнить с видимым движущимся образом в кино, который состоит из смены 24-х неподвижных кадров в секунду, но зрением мы не успеваем воспринять каждый кадр отдельно. Это же объясняет удивительную насыщенность, живость и динамичность образов, которые, несмотря на их предельную тонкость, воспринимаются не как статичные призраки, а как копии плотных тел, ведь в любом минимальном схватываемом чувствами мгновении содержится множество образов, которые «всегда в месте любом в наличности и наготове» (Лукреций).

Проникновение видностей в глаза порождает ощущение, которое мыслится Эпикуром как реальное присутствие атомов видимого тела в наших органах восприятия. Таков же и механизм мышления – наиболее тонкие атомы, не улавливаемые даже глазом, проникают в мысль и становятся мысленными образами. Именно такое непосредственное вторжение предметов в нас может породить адекватные окружающему миру ощущения и мысли, чего не случилось бы, если бы ощущение происходило теми способами, которые описывают прежние натурфилософы, например, если вещь воздействует на воздух, который затем воздействует на наши органы (Демокрит), или благодаря тому, что вещи отражают лучи света, или же наш глаз испускает луч света (Эмпедокл).

Душа человека также состоит из атомов – из самых мелких, округлых и гладких частиц. Об этом свидетельствует скорость, с которой свершаются наши намерения, а также то, насколько подвижен наш дух. Эти частицы настолько мелкие, что в совокупности они обладают ничтожно малым весом, ведь вес человека практически не меняется после отделения души в процессе умирания.

Однако природа этих частиц не проста. Душа представляет собой смесь из ветра, жара и воздуха (или подобных им субстанций), а также четвертой, наиболее тонкой, субстанции, названия которой у нас нет (ἀκατονόμαστον), и мы не можем даже сказать, чему она подобна. Это своего рода «душа души», которая отвечает за ощущения и мышление, и приводит в движения остальные части, а затем и тело. В зависимости от того, воздействует ли эта четвертая субстанция на жар, ветер или воздух, мы чувствуем гнев, страх или умиротворенность. Преобладание той или иной субстанции определяет наш природный характер, равно как характер того или иного вида животных: рычащих львов, боязливых оленей или равнодушных быков.

Однако в процессе чувственности и мышления также большую роль играет тело, с которым переплетена душа. Тело не является помехой для мышления, как полагали платоники, или пассивным сосудом, через отверстия которого взирает душа. Сам зрачок видит, а не душа через него, ведь в таком случае душа видела бы еще лучше, если бы зрачок был удален. Душа заключена в теле, как вода в сосуде, и, находясь в ограниченном пространстве, непрерывно совершает колебательное движение, что и объясняет способность мыслить и чувствовать. Именно человеческое тело задает некую конфигурацию, определяющую особые движения души, поэтому невозможно ни их существование отдельно, ни переселение в нечеловеческие тела. Само тело также перенимает от души способность чувствовать. Если же этот сосуд будет разрушен, то атомы души разлетятся с большой скоростью по всему миру и, таким образом, не будут сохранять единство среди бурных ветров и ничего ощущать; равным образом лишится способности ощущать покинутое тело.

Лукреций единство души и тела обосновывает тем, что они вместе рождаются и гибнут, вместе проходят через различные этапы развития – младенец одинаково слаб и душой, и телом, у стариков одинаково заплетаются ноги и разум. Телесное заболевание вызывает расстройство души и наоборот. Вино одинаково туманит тело и дух.

Такое атомистическое понимание устройства души устраняет еще один источник страхов – смерть и угрозу загробных наказаний. Смерть – это отделение материальной души от тела. Следовательно, с одной стороны, атомы души неуничтожимы (и могут сложиться таким же образом вновь за бесконечное время), а с другой – после распадения тела и души нас не ждут какие-либо мучения в Аиде. Смерти не нужно бояться: пока мы есть, ее нет, когда она приходит, нас нет. Кроме того, мы уже были мертвы до нашего рождения и переживаем нечто близкое смерти во сне. Также такая позиция приучает к терпеливому перенесению боли (а Эпикур был очень больным человеком). Боль – это определенное состояние атомов, и нас больше страшит ожидание боли. Боль небольшая – переносима, а при непереносимой мы теряем сознание.

Метеорология: изгнание богов с небес

Наука о небесных явлениях составляет особую часть физики Эпикура. Создается впечатление, что метеорологические процессы интересуют его куда больше, чем земная физика, или же он полагает, что разумный человек при помощи собственного опыта может сам разобраться с явлениями поднебесного мира. При этом Эпикур формулирует принцип многообразия объяснений: любое метеорологическое явление можно объяснить множеством различных, порой взаимоисключающих, причин. Единственное требование заключается в том, что эти интерпретации не должны противоречить «тому, что происходит у нас на земле». Тем самым Эпикур выдвигает принцип единства занебесных и поднебесных законов, которые большинством философов разделялись, и только после наблюдений Тихо Браге и Иоганна Кеплера за эллиптической орбитой Марса и замедлением его движения в афелии этот принцип становится общепринятым. Однако в отличие от нововременных астрономов, стремящихся найти те данные, которые подтверждают одну и опровергают другую гипотезу, Эпикур перечисляет различные объяснения, данные прежними натурфилософами и изобретенные им самим, через «или», как совершенно равноправные. Так, «Величина солнца и других светил для нас такова, какова кажется <…>; сама же по себе она или больше видимой, или немного меньше, или равна ей»; все эти предположения не противоречат тем наблюдениям, которые может сделать любой пастух, идущий к костру, свет которого визуально мало меняется от приближения.

Почему Эпикур вводит принцип многообразия? Отчасти потому, что на то или иное явление может воздействовать множество факторов; так, град может приобретать округлую форму и потому, что капля воды замерзает равномерно, и потому, что неравномерности устраняются при трении градин друг о друга. Но главная причина в другом – «…наука о небесных явлениях, отдельно ли взятая или в связи с другими, не служит никакой иной цели, кроме как безмятежности духа и твердой уверенности»[9]. То есть главная цель метеорологии не построение научной картины какого-либо явления, а «бестревожное житье», которое невозможно, если люди тревожатся относительно гнева богов или ждут от них милости. А наши представления о богах в первую очередь порождаются наблюдением за небом, в котором блуждают оторвавшиеся от своих источников «метеорологические симулякры», как выразился Лукреций, принимаемые нами за богов. Наблюдая за явлениями земными, мы, как правило, воспринимаем оболочки, отлетающие от вещей, в единстве с самими вещами, и для богов остается мало места. Поэтому и предлагает Эпикур проверять? опыт наблюдения за небом нашим земным опытом.

Принимая в качестве верной только одну гипотезу из ряда столь же правдоподобных, мы рискуем соскользнуть в баснословие, то есть мифологический взгляд на мир. Ведь у древних греков не было возможностей научно обосновать именно эту гипотезу, поэтому основание приходится искать в божественном произволе. Напротив, даже если по мере совершенствования технологий наблюдения за небом окажется, что ни одна из предлагаемых гипотез не верна, это не опровергнет главный постулат Эпикура: «никакая божественная природа не посажена надзирать» над тем, что происходит на земле или на небе. Ведь если возможно простое объяснение явления, то нам нет нужды допускать неких божественных духов. Скажем, человек может, глядя на часы, помыслить механическое устройство, которое объясняет движение стрелок, и таким образом делает вывод, исходя из принципа простоты, что там нет придуманных Эдуардом Успенским маленьких «гарантийных человечков», которые двигали бы стрелки. Но, открыв часы, мы обнаруживаем, что они электронные. Получается, что этот человек ошибся относительно конкретного устройства этих часов (впрочем, Эпикур приводит открытый список возможных объяснений, «механические или…», так что для исправления ошибки ему нужно будет только добавить слово «электронные»), но он оказался прав, исключив «гарантийных человечков». А ведь именно в этом и состояла цель исследования.

Но на основе таких аналогий можно выдвигать самые разные гипотезы, например, «повороты в движении Солнца и Луны происходят, быть может, от искривления неба, с необходимостью происходящего время от времени; а быть может, и от сопротивления воздуха, или оттого, что всегда необходимое вещество отчасти уже сожжено, а отчасти еще нетронуто; или же оттого, что с самого начала эти светила получили такое кругообращение, что пошли по спирали». Гром может происходить «от вздувания ветра в полостях туч, как бывает и у нас в сосудах; или от рева огня в них, раздуваемого ветром; или от разрыва и раздвигания туч; или оттого, что тучи, затвердев, как лед, трутся друг о друга и ломаются»[10]. Все эти объяснения не противоречат очевидности и согласованности с видимыми явлениями.

То есть нам не обязательно знать истину о таких вещах, достаточно лишь стремиться, чтобы наши знания не противоречили очевидности. Ведь для Эпикура важно не знание о движении Солнца, а знание о том, что это движение происходит по естественным причинам, а не по воле богов. Таким образом устраняется главная причина наших страхов и надежд.

Боги: блаженные в междумирьях

Однако неверно было бы считать Эпикура абсолютным атеистом. Он признавал существование богов, которые, как и все остальное, состоят из атомов и пустоты, потому теология оказывается у Эпикура частью физики. Боги, которых великое множество, столько, сколько людей (по принципу исономии), обладают совершенными телами, созданными из самих лучших атомов, поэтому они фактически бессмертны, абсолютно счастливы и не нуждаются ни в чем, прислушиваются к мольбам, не требуют ничего от нас и не угрожают наказаниями. Это обосновывается знаменитым аргументом: боги всеблагие, всезнающие и всемогущие. Но с этими свойствами несовместим контакт с нашим несовершенным миром, потому что получается, что боги либо не знают о наших бедствиях, либо не хотят нам помочь, либо не могут этого сделать. Но эта отстраненность богов к лучшему. Если бы боги слышали наши молитвы и исполняли их, то все бы люди погибли, поскольку мы часто желаем ближним зла.

Однако такую позицию, которая во времена Просвещения будет очень распространенной и будет названа «деизмом», некоторые критики, например Цицерон, считали криптоатеизмом. Что это за боги, если они не управляют Вселенной? И не является ли их существование в интермундиях (то есть межмировых пространствах) равнозначным для нас их несуществованию? Цицерон полагал, что на самом деле Эпикур был атеистом, но поскольку неблагочестие могло караться смертью, он, как благоразумный человек, не желал прямо отрицать существование богов и размещал их подальше от человека.

Однако эпикурейские рассуждения о богах можно счесть и весьма благочестивыми – ведь не оказывая физическое воздействие на нас, боги оказывают моральное, гораздо более сильное воздействие: они являются для нас вдохновляющим образцом правильной жизни. Сам же Эпикур воздавал должные почести богам, а его ученик Филодем из Гадары сочинял молитвы.

Этика: стремись к наслаждению

Из эпикуровской физики прямо следует ряд этических постулатов: не следует бояться смерти или богов. Но это лишь негативная терапия, избавляющая человека от тревоги. Эпикур разрабатывает и положительную терапию, наставляя людей в том, что им надлежит делать: избегать боли и стремиться к наслаждению (что одно и то же, так как наслаждение и есть отсутствие боли), причем между этими двумя состояниями нет каких-либо средних.

Наслаждение, основное понятие эпикурейской этики, должно быть совершенно ясным, причем даже для младенцев и животных, которые хорошо умеют отличать удовольствие от страдания. Однако критики Эпикура обращали внимание на то, что по существу это понятие не очень ясно и вызывает множество вопросов: тождественно ли удовольствие отсутствию страдания; что значит, что нет средних состояний, а есть либо наслаждение, либо страдание, ведь очевидно, что между пиршеством и пыткой есть множество других ситуаций? Эпикур негативно оценивает слишком сильное наслаждение, но где четкий критерий «слишком сильного»? Почему богатые люди, имеющие возможность предаваться любым удовольствиям, не свободны от страха богов и смерти? Напротив, распутник или отцеубийца, не боящийся ни богов, ни смерти, вовсе не становится блаженным?

Поэтому эпикурейцы были вынуждены проанализировать это понятие, выделить различные его типы. Наслаждения делятся на естественные и суетные, а естественные, в свою очередь, на необходимые и не необходимые. Счастье приносят только естественные необходимые удовольствия (хлеб для голодного, родниковая вода для жаждущего, немного вина и сыра по праздникам). Не необходимые тоже бывают полезны (например, деньги, ведь самому Эпикуру понадобилось 30 мин., чтобы купить Сад), но их наличие или отсутствие не предопределяют счастье. Что же касается суетных удовольствий (например, обжорство или половые излишества), то они приводят только к разочарованиям и болезням, поэтому их следует избегать. Следовательно, по утверждению самих стоиков, по образу жизни эпикуреец, в сущности, не отличался от стоиков. Другая классификация удовольствий – это «удовольствие движения» (κινητικόν) и «удовольствие состояния», или покоя (καταστηματικόν), выработанное в полемике со школой киренаиков, которую основал ученик Сократа Аристипп. Эпикура часто упрекали в том, что он заимствовал этику именно у киренаиков. Киренаики полагали, что удовольствие возникает в процессе удовлетворения потребностей или легкого возбуждения чувств, в то время как страдание – резкое возбуждение чувств и препятствие в удовлетворении потребностей. Таким образом, удовольствия возникают в движении и могут иметь различные степени (средние). Человек, находящийся в полном покое, не мог бы получать удовольствие. Но для эпикурейцев состояние наивысшего удовольствия и есть покой, когда человек не страдает от голода, холода или страха перед будущем. «Кинетические» же удовольствия не являются необходимыми, хотя и могут нас приводить к удовольствию покоя.

Хотя никакое наслаждение само по себе не зло, средства их достижения могут быть связаны с большими неприятностями и хлопотами, чем наслаждениями. Поэтому такие наслаждения следует обходить. Страдания также бывают разными. В принципе, страданий следует избегать, тем не менее, часто бывает так, что именно кратковременное страдание приводит к счастью – горькое лекарство или действия хирурга. Нужно оценивать сложную совокупность факторов, соизмеряя взаимосвязанные удовольствия и страдания. Но и в случае, когда человек не может избегнуть значительных страданий, это не мешает ему оставаться счастливым. Долгое страдание никогда не бывает непереносимым, а непереносимое – долгим, «а затяжные немощи доставляют плоти больше наслаждения, чем боли»[11]. Поэтому мудрец будет счастлив и в темнице, вспоминая о счастье, и даже под пыткой, зажаренный живьем в медном быке, в котором, согласно легенде, казнил своих политических оппонентов тиран города Агригента Фаларис. Сам Эпикур в предсмертном письме, описывая сильные боли, тем не менее испытывал счастье он сознания хорошо прожитой жизни.

Смерть, представляющая собой не более чем рассеяние атомов, еще менее, чем страдание, страшна мудрецу – пока мы живем, ее нет, когда она наступает, нас уже нет. Однако для эпикурейца, высоко ценящего дружбу, страдания может вызывать смерть друга. Эпикур советовал в таком случае предаваться радостным воспоминанием о дружбе с этим человеком. Добрая память о человеке – это своего рода бессмертие.

Также человека может тревожить не сам факт, что он умрет, а то, что он не знает, когда именно, и что жизнь может оказаться слишком короткой. Но жизнь любого человека бесконечно коротка по сравнению с вечностью. Счастье же измеряется не временем, а совершенством. Если человек достиг высшего блаженства, то он в этом становится равным богам, живущим бесконечно долго. В некотором смысле мудрец тем самым приобщается к вечности и бессмертию.

Хотя эпикурейцев упрекали в пренебрежении социальными и политическими проблемами и даже в сознательном эскапизме, у них была своеобразная социальная теория. Для эпикурейцев главным было малое общество, союз друзей, а не полис или империя. Хотя целью дружбы также является наслаждение, это наслаждение состоит не в выгоде, а в радости от духовного общения. Изначально отношения могут завязываться ради пользы: «нужно, чтобы что-нибудь ей положило начало (ведь и в землю мы бросаем семена), но потом она уже держится на том, что вся полнота наслаждения у друзей – общая»[12]. Эпикуреец испытывает удовольствие, когда делает благодеяние другу, а не когда получает. Ради друга он готов терпеть страдания и даже пойти на смерть.

Вместе с тем эпикурейцы вырабатывают и принципы жизни в большом социуме, из которых главный – «живи неприметно». В превратностях имперской политики нужно искать свой Сад, круг друзей.

Также Эпикур высоко ценит общественный договор, положенный в основу общества: не делать вреда и не претерпевать вреда. Этот принцип не тягостен мудрецу, поскольку он и так не желает никому вредить, но в той или иной степени защищает его от вреда со стороны других людей.

Эпикуреец Филодем позже сформулировал этику в виде тетрафармакоса, четырехчастного лекарства:

Не бойся богов.

Не беспокойся о смерти.

Благо легко достижимо.

Зло легко переносимо.

Огонь и камень: судьба учения Эпикура

Сложилось так, что образ Эпикура стал жить своей жизнью отдельно от его учения и, по большей части, вопреки ему, что создает определенные сложности для читателя: Эпикур как бы двоится. Легенду об Эпикуре стали сочинять его недоброжелатели и конкуренты еще при его жизни, видя, как растет его популярность. Пожалуй, ни одних из философов не заслужил так несправедливо столь дурной славы, как Эпикур. Слово «эпикуреец» на протяжении веков было синонимом безбожника, эгоиста, эскаписта, сибарита, материалиста, человека, полностью погруженного в чувственные удовольствия. Противники Эпикура распускали о нем разнообразные слухи – что он страдал от обжорства, его дважды в день рвало с перекорма, был невоздержан… Ходило 50 писем непристойного содержания, приписываемых ему.

Негативное отношение к Эпикуру усугублялось по мере того, как после его смерти стал складываться и распространяться культ, подобный религиозному. Эпикуреизм стал распространяться не только в виде идей, но и в виде портретов, изображений на чашах, которые могли использоваться как предметы культа. На современном языке это можно было бы назвать мемами или медиавирусами – информацией, распространяющейся при помощи ярких визуально-вербальных образов. Примером такого мема может служить серебряная чаша для вина в форме небольшого модиуса, найденная при раскопках римской виллы Боскореале, расположенной неподалеку от города Помпеи и уничтоженной при знаменитом извержении Везувия в 79 году. На этой чаше изображены античные философы в виде скелетов; один из них представляет Эпикура. Он тянется к блюду, лежащему на трехногом столе, над которым написано изречение τὸ τέλος ἡδονή («цель – наслаждение»), а у его ног изображается поросенок на задних лапах, тянущийся к этому же блюду. Поросенок – образ, который с эпикурейцами связывали их противники; Гораций писал: «Хочешь смеяться – взгляни на меня: Эпикурова стада // Я поросенок: блестит моя шкура холеная жиром»[13]. Напротив Эпикура изображен также в виде скелета стоик Зенон с посохом и сумой нищего бродяги. Он неодобрительно указывает перстом на Эпикура. Отметим, что семантика «наслаждения» в этом изображении передается сразу на двух уровнях (даже не считая прямого лозунга): как при помощи отдельных элементов (блюдо на столе), так и при помощи главного приема, который организовывает изображение в целом – философы в виде скелетов, что должно нам напоминать о скоротечности жизни и тщете наших усилий. Таким образом получается, что Зенон как персонаж спорит с Эпикуром, однако, будучи изображенным, как и Эпикур, в виде скелета, он демонстрирует правоту эпикурейцев. Функционально эта чаша соответствует нашим гаджетам – это не одноразовый пластмассовый стаканчик для утилитарных нужд, а предмет роскоши, подчеркивающий престиж хозяина (как последняя модель айфона) и используемый для коммуникации – передачи друг другу, содержащий изображения и текст, его можно поворачивать (как бы скроллить) и комментировать в ходе дискуссии, причем не только устно, но и письменно, написав реплику непосредственно на кубке, как это сделала некая Гавия, начертавшая на кубке свое имя. Разумеется, у многих людей, не занимающихся тщательным изучением эпикурейских текстов, представление об эпикурейцах формировалось именно такими изображениями. Но хотя эпикурейцы (как и представители других школ) любили пиры, однако на этих пирах главной роскошью было общение, а стол был весьма скуден – бобы, сушеная рыба, глоток митиленского (то есть самого дешевого) вина.

Помимо упреков в безнравственном поведении Эпикуру выдвигались и другие обвинения. Распространено было мнение о заимствованиях и эклектизме. Физику он якобы украл у Демокрита, а этику у Аристиппа. Писатель и политик Плутарх из Херонеи в антиэпикуровском сочинении «Колот» подробно сравнивает Эпикура с Демокритом, Эмпедоклом, Парменидом, Платоном, Сократом и другими философами и приходит к выводу, что Эпикур заимствовал у них все ложное, но не понял истинного. Это мнение затем неоднократно воспроизводилось на протяжении веков; даже в XVII веке Лейбниц повторяет характеристику Эпикура как «неспособного заимствовать лучшее».

Некоторых апологетов былых римских доблестей возмущала аполитичная позиция эпикурейцев. Тому же Плутарху принадлежит ряд полемических сочинений против эпикурейства. В трактате, оспаривающем один из главных этических принципов эпикурейства «Хорошо ли сказано: «Живи незаметно?»», он писал: «Если бы Фемистокл скрывал свою жизнь от афинян, Камилл – от римлян, Платон – от Диона, то ни Эллада не одолела бы Ксеркса, ни город Рим не сохранил бы своего существования, ни Сицилия не была бы освобождена. Подобно тому, как свет делает нас друг для друга не только заметными, но и полезными, так, думается мне, известность доставляет добродетели не только славу, но и случай проявить себя на деле»[14]. Также в других трактатах – «Против Колота» (имеется в виду эпикуреец Колот из Лампсака) и «О том, что, следуя Эпикуру, невозможно жить счастливо» – Плутарх в противовес эпикурейской позиции обосновывает тезис «Хорошо жить – значит жить общественной жизнью».

Особенно негативное отношение к эпикуреизму было у христианских мыслителей. Уже в «Деяниях апостолов» изображается спор Павла с эпикурейцами (17, 16–18). Христианские мыслители охотно повторяли те обвинения, которые высказывали античные противники эпикурейцев. Августин изображает Эпикура в крайне комическом виде – как старика, ухлестывающего за служанками, заменяя пустоту темнотой: «…этот любитель роскоши, дозволивший атомам, как бы молодым служанкам (т. е. маленьким тельцам, которые он, наслаждаясь, ловил во мраке), не держаться своего пути, а уклоняться то туда, то сюда весьма произвольно, расточил через тяжбы все родовое имущество»[15].

Однако негативное отношение было вызвано не столько якобы развратным поведением эпикурейцев, сколько тем, что они отрицали бессмертие души. Именно это было абсолютно неприемлемым. Христианские клише емко и точно подытожил Данте в «Аде»:

Здесь кладбище для веривших когда-то,

Как Эпикур и все, кто вместе с ним,

Что души с плотью гибнут без возврата[16].

Вместе с тем некоторые просвещенные христиане, считавшие эллинскую философию ступенькой к Христу, отмечали и положительные черты эпикуреизма: Климент Александрийский одобрительно относился к учению о познании, согласно которому вера (если быть точным, уверенность) есть предвосхищение рассудочного суждения, а, следовательно, никакое познание вообще не может быть без веры. Описывая различные удовольствия, необходимые и обходимые, естественные и неестественные, Иоанн Дамаскин воспроизводит схему Эпикура. А Августин вообще утверждал, что философию Эпикура можно признать наилучшей, если только согласиться с тем, что душа смертна.

Однако, несмотря на противодействие оппонентов, не чуждавшихся даже клеветы, влияние Эпикура ширилось. Согласно Диогену Лаэртскому, число его учеников «не измерить и целыми городами, и все ученики, прикованные к его учению словно песнями Сирен (кроме одного лишь Метродора Стратоникейского, который перебежал к Карнеаду едва ли не оттого, что тяготился безмерной добротою своего наставника)…»[17] Эпикурейцы старались во всем следовать доктрине своего учителя и редко привносили в эпикуреизм что-то свое, и то не целенаправленно. Зато они сохранили учение Эпикура, многочисленные труды которого, кроме нескольких писем и сборников цитат, были утрачены. Так, в Геркулануме Филодем из Гадары создал эпикурейский кружок и собрал богатую библиотеку. Но эти тексты были уничтожены и парадоксальным образом вместе с тем сохранены извержением Везувия в 79 году в виде обгоревших свитков, напоминающих кривые поленья, коими их и сочли первые изыскатели. А в малоазийском городе Эноанда последователь Эпикура Диоген велел высечь тексты эпикурейской школы на огромной каменной стене. Этот памятник эпикурейской мысли был уничтожен другой стихией, землетрясением, и ученые до сих пор собирают из крошечных камней слова и строки.

Почитавший Эпикура, нашедшего лекарство от страха, выше Цереры, подарившей людям обработку земли, и выше Либера (Вакха), научившего людей земледелию, латинский поэт Лукреций создал поэму «О природе вещей», в которой наиболее полно изложен эпикуреизм. Излагают эпикурейское учение и мыслители, не бывшие его сторонниками. Цицерон претендовал на то, что его изложение полнее, чем сочинения приверженцев, и описал в трактате «О пределах блага» своего друга, эпикурейца Луция Манлия Торквата. Некоторые важные идеи Эпикура излагает скептик Секст Эмпирик. А стоик Сенека, друживший с эпикурейцем Ауфидием Бассом, в «Письмах к Луцилию» приводит почти 50 «прекрасных, полезных и целительных» изречений «сорванных в чужих (то есть эпикурейских) садах».

Диоген из Эноанды: один дом – мир

Эпикур стал одним из наиболее популярных философов, к идеям которого обращались люди в различные времена. Однако и тексты самого Эпикура, и его последователей, и различные изложения можно уместить всего лишь в одну книгу. Восприятие Эпикура менялось. Долгое время его воспринимали как создателя довольно простой этической доктрины. Даже Гегель в своих «Лекциях по истории философии» полагал, что «мы… достаточно знаем о его учении, чтобы быть в состоянии правильно судить о нем в целом»[18], и даже совершенно серьезно молил богов, чтобы не нашлись и остальные произведения Эпикура. Будучи уверенным в том, что в целом ему философия Эпикура ясна, он часто снисходительно относился к тем или иным идеям эпикурейства: «Но мы не желаем дольше останавливаться на рассмотрении таких пустых слов и бессодержательных представлений. Мы не можем питать уважения к философским мыслям Эпикура, или, вернее, эти его соображения вовсе и не представляют собою мыслей».

Но постепенно на первый план выходили многочисленные противоречия и загадки эпикурейства. В XX веке историки философии скорее концентрировали внимание на темных местах, на лакунах эпикурейства. Возможно ли надеяться, что появятся новые источники, которые могут помочь нам лучше понять Эпикура?

В настоящее время современные технологии помогают ученым обнаруживать новые тексты, которые, казалось бы, навсегда утрачены. Значительная часть обширной библиотеки Филодема, похороненной под пеплом Везувия, сохранилась в виде обгоревших свитков, которые были сначала приняты за дрова и которые, казалось, были обречены остаться непрочитанными. Некоторую часть удалось прочитать при помощи специальной машины, созданной в конце XVIII в. Антонио Пьяджио, которая разворачивала свитки по несколько миллиметров в день. Однако многие из них не поддавались такой процедуре. Современные ученые начали изучать плохо сохранившиеся фрагменты при помощи гиперспектрального анализа, а в 2017 году спекшиеся свитки подвергли рентгеновской фазово-контрастной томографии. Томография делает виртуальные срезы свитка, на которых проступают полоски от букв, затем из этих полосок можно сложить буквы при помощи компьютерного 3D-моделирования.

Библиотека Филодема, состоящая из папирусных свитков, чудом уцелела в огне вулканического извержения. Другой последователь Эпикура, Диоген, живший во II в. в ликийском городе Эноанда, планировал навечно сохранить «спасительное лекарство» для потомков в камне: он создал площадь с портиком, на стенах которого были выбиты эпикурейские тексты. Однако по иронии истории свитки сохранились в огне Везувия, а каменные книги не уцелели: землетрясения и хозяйственная деятельность людей разрушили замысел Диогена.

О жизни Диогена нам ничего не известно, но мы можем предположить, что это был довольно богатый и влиятельный человек, раз ему удалось воплотить такой масштабный проект. Также известно из его писем, что у него было много друзей в разных городах, что свидетельствует о существовании обширной сети поклонников эпикурейской философии («Уверяю, мне больше всего хочется снова встретиться и с вами, и с другими друзьями в Афинах, в Халкиде и Фивах, и я полагаю, что у всех вас есть такое же чувство»[19], – писал он в одном из писем.). В молодые годы он много путешествовал и жил на Родосе. В конце жизни, будучи тяжело больным, Диоген решил воздвигнуть стену с надписями: «Я, Диоген, даю эти указания моим родственникам, семье и друзьям. Я настолько болен, что сейчас нахожусь в критической стадии, не понимая, буду ли я продолжать жить или нет; боли в желудке сокрушают меня. Если я выживу, я с радостью приму продолжение жизни, предоставленной мне; если же я не выживу, [смерть не будет нежелательной для меня…]». В других письмах он также жалуется на колики, описывает свое лечение простоквашей, которая должна умерить боль, и надеется в соответствии с эпикурейской доктриной, что сильная боль не может быть продолжительной.

Изучение каменных книг началось в 1884 году, а в 1892 опубликовано 64 из 88 найденных фрагментов (в настоящее время почти четверть оригиналов утрачена). Затем в течение долгого времени работы не велись, поскольку требовали значительных усилий: нужно было отыскать множество фрагментов, собрать из них гигантскую головоломку, прочитать стершиеся и расколотые надписи. Только в 1968 году этим занялся британский исследователь эпикуреизма Мартин Фергюсон Смит, до этого выполнивший перевод поэмы Лукреция на английский язык. В 1968–1973 годах он работал самостоятельно, затем создал команду исследователей. Ученые использовали как традиционные методы эпиграфики – фотографирование, набивание отпечатков на мокрой бумаге щеткой, так и современные – 3D-сканирование, 3D-моделирование, консервацию (поскольку блоки подверглись воздействию среды) и геотегинг (необходимый для локализации блоков), а также заново изучили и перевели найденные в XIX веке фрагменты. Случайно обнаружив блоки, вмонтированные в источник в нескольких километрах от площади, исследователи поняли, что местные жители использовали обломки, и расширили зоны поиска. Работа продолжается и по сей день: в 2017 году было найдено еще 7 новых фрагментов, один из которых представляет собой хорошо сохранившееся начало письма; общее число составило уже 305 фрагментов. Согласно вычислениям, каменная книга имела 3,25 метра в высоту (включая верхний ряд в 50 см без надписей) и около 65–81,25 метров в длину. Предположительная длина была рассчитана, исходя из ряда, в котором содержатся эпикурейские максимы, известные из других источников. Таким образом, зная место, занимаемое найденными фрагментами, можно предположить, сколько занимают не найденные, и такая же длина должна быть у остальных рядов. Вся надпись содержала около 25 000 слов; в настоящее время частично переведено лишь около 30 процентов текста. Она состояла из семи рядов, посвященных особым темам: этике, физике, а также включала «Тракт о Золотом веке», письма Диогена к друзьям, письмо к Антипатру о бесчисленных мирах, эпикурейские максимы и письма Эпикура. Это самая большая надпись на камне философского содержания, излагающая целостную доктрину. Добавим, что, помимо эпикурейских текстов, в Эноанде обнаружили и множество нефилософских надписей, что позволило назвать этот город «эпиграфическим Эльдорадо». Хотя, в соответствии с эпикурейскими представлениями, стиль надписей довольно лаконичный, в соответствии с эпикурейскими представлениями, он совсем не является лапидарным, как можно было бы ожидать от надписи на камне. Напротив, в них неожиданно много юмора, поэзии, полемических оборотов, эмоций.

В надписях Диоген сам подробно излагает мотивы, побудившие его к сотворению этой огромной книги. Он «оплакивал людей, впустую тратящих свои жизни, и считал обязанностью доброго человека оказывать доброжелательную помощь в максимально возможной степени». Поэтому и решил в преддверии смерти сделать все, что в его силах, для того чтобы помочь людям излечиться от заблуждений, распространяющихся как чума, которыми люди заражают друг друга подобно овцам. Его помощь обращена ко всем людям, единство с которыми он чувствовал во времени и пространстве: к будущим поколениям, к путешественникам из других стран, ведь, «в то время как в различных частях земли разным людям даны разные страны, мир, во всем его охвате, предоставляет всем людям одну страну, всю землю, один дом: мир».

Целью Диогена было увековечивание эпикурейской доктрины, он не претендовал на оригинальность, да оригинальность и не поощрялась в эпикурейской школе. Однако из труда Диогена мы можем узнать многое как о несохранившихся трудах Эпикура, так и о развитии эпикурейства, которое все же происходило, а возможно, и о собственных идеях Диогена (к сожалению, мы не можем с достоверностью распознать, где мы имеем дело с эпикурейской традицией, а где собственно с Диогеном).

Так, например, Диоген обращается к анализу высказываний, которые использует для полемики с оппонентами, то есть к тому, что называлось в то время диалектикой, которую Эпикур считал совершенно излишней. Стоик Зенон, отождествляя блаженство с добродетелью, создает языковую ловушку, в которую люди попадаются «как птицы в клетку». Их ошибка в том, что они отождествляют средство (добродетель) с целью (блаженством). Однако между добродетелями (средствами) и блаженством (целью) существуют сложные причинно-следственные связи. Диоген выделяет три типа таких связей: причина предшествует следствию (например, прижигание приносит боль, но спасает жизнь больному, таким образом, боль является причиной последующего удовольствия); причина совпадает со следствием (люди испытывают удовольствие во время еды или совершения полового акта, а не после) и причина следует за следствием (человек совершает подвиг, ожидая похвалы в будущем, возможно, даже после смерти). Только во втором случае можно говорить о совпадении причины и следствия. Согласно Диогену, добродетели важны, но они являются средством достижения блаженной жизни, а целью является удовольствие. Мы не должны стремиться избегать любого страдания и не должны бросаться за всем, что нам кажется удовольствием, и в этом поведение эпикурейца может быть столь же добродетельно, как стоика, но эпикуреец делает это во имя большего блага как цели.

Интересен также последовательный историко-философский экскурс. Эпикур не занимался историей философии, для него взгляды других философов – предмет пристрастной полемики. В отличие от Эпикура Лукреций дает систематическое изложение взглядов различных философов, разумеется, в критических целях. Диоген представляет довольно оригинальный очерк истории философии, полемизируя с философами, отрицающими пользу или возможность изучения природы, к которым он причисляет сократиков, скептиков, утверждавших непостижимость природы, киренаиков и, как ни странно, Аристотеля, который, якобы, полагал, что вещи меняются слишком быстро, чтобы мы успели получить о них точное и устойчивее знание. Почему Диоген приписал Аристотелю такие взгляды, неясно; исследователи Диогена выдвигают гипотезы, что либо Диоген пользовался текстом, в котором излагалось учение последователя Пиррона Аркиселая, в котором его имя было сокращено (АРК), что можно прочитать как начало имени Аристотеля (АРΙΣ), или использовал аргументацию Колота либо какого-либо другого эпикурейца, знакомого с ранними, платоническими сочинениями Аристотеля, которые не сохранились.

С древними натурфилософами Диоген спорит относительно первоэлементов, отвергая огонь Гераклита, воду Фалеса, воздух Анаксимена и Диогена Аполлонийского, элементы Эмпедокла, гомеомерии Анаксагора, стоические материю и божественные силы. Двоякое отношение у Диогена было к Демокриту, который, с одной стороны, разрабатывает правильное учение об атомах и пустоте как первоэлементах, с другой – «совершает ошибку, недостойную его самого», указывая, что истинной реальностью обладают только элементы, не видимые нами, а все видимое представляет собой акцидентальное явление, эпифеномен. Диоген укоряет его: «Следуя твоему мнению, Демокрит, мы не сможем даже жить, не говоря уже о том, чтобы открыть истину, поскольку мы не сможем защитить себя ни от огня, ни от убийства, ни от какого-либо другого насилия». Также Диоген, верный эпикурейскому деизму, полемизирует с теорией сновидений Демокрита, полагавшего, что во сне с нами могут беседовать боги.

Как и другие эпикурейцы, Диоген обращается к анализу смутного маргинального опыта, который редко становится предметом философской рефлексии в других школах. Например, как объяснить отражения в зеркалах? Или сновидения, зарождающиеся в спящем сознании (если не считать их божественными посланиями, как это делали большинство греков, даже Демокрит?). Согласно Диогену, эти аномальные явления оказываются хорошо объяснимыми гипотезой истечений и, таким образом, служат подтверждением этой гипотезы.

Истечения, проникая в наши чувства и разум, как бы застревают в самых мелких порах. И когда чувства оказываются «как бы парализованы и погасшими во сне», разум все еще остается бодрствующим, но в силу того, что он не может опираться на показания чувств для постоянной проверки истинности представляемого им, формируются ложные и путаные представления, порождающие сновидения. Оказывается, что природа сновидения и мысли одна и та же, различие лишь в том, что мыслимые образы опираются на данные бодрствующих чувств и являются истинными, а в случае сновидения не получают чувственного подтверждения и оказываются ложными. Вместе с тем сновидения нельзя назвать «пустыми иллюзиями ума», как это делали стоики, что, по крайней мере, является неточным выражением, поскольку слово «пустое» обычно понимается как не имеющее тело, но сновидения обладают пусть очень тонкой, но материей. Будучи материальными, они в состоянии порождать вполне материальные эффекты; например, увидев во сне, что мы поражены мечом или стоим на краю пропасти, мы вскакиваем, охваченные страхом, а занимаясь во сне любовью, мы получаем вполне реальное удовольствие. Но образы, являющиеся в сновидениях, не разумны и не болтают с нами, как утверждал Демокрит. Таким образом, и стоики, и Демокрит сбились с пути, но в противоположных направлениях: стоики лишают сновидение силы, которой оно обладает, в то время как Демокрит наделяет его силой, которой у него нет.

Эпикурейское учение выделяется оригинальным представлением о богах, не вмешивающихся в человеческую жизнь. Это представление становится основанием для упрека их в атеизме. Диоген критикует прежде всего традиционный аргумент в пользу участия в нашей жизни богов, согласно которому люди не могли сами изобрести сложные техники, которые используют в своей деятельности, такие как ткачество, архитектура или использование огня. Во многочисленных архаических мифах рассказывается о божественных культурных героях, которые дарят людям топоры и другие блага цивилизации. Эти устройства казались людям поистине божественными и не могущими быть результатом просто человеческой находчивости. Однако, согласно Диогену из Эноанды, все искусства являются «порождением потребностей и опыта в сочетании со временем». Так, люди укрывают свое тело растениями и шкурами животных, затем изобретают такие примитивные процессы, как валяние, а со временем придумывают кручение нити и начинают ткать ткани.

Еще один важный инструмент цивилизации – язык, появление которого сложно объяснить иначе, чем божественным даром. Но Диоген отрицает как божественность языка, так и его намеренное изобретение: «А что касается вокальных звуков – я имею в виду слова и фразы, из которых рожденные на земле люди произвели первые высказывания, – давайте не будем представлять Гермеса как учителя, как некоторые утверждают, что он был (поскольку это совершенная чушь), и давайте не будем верить тем философам, которые говорят, что это было преднамеренное изобретение и учение, что имена были присвоены вещам, чтобы люди могли иметь отличительные обозначения для них, чтобы облегчить их общение друг с другом. Абсурд, даже более абсурдный, чем любой абсурд, а также совершенно невозможный, считать, что какой-то один человек мог бы собрать такие огромные массы людей (ведь в то время еще не было королей, и более того, не было ни какой-либо вокальной речи, ни письменного языка, и таким образом совершенно невозможно было издать указ, без чего собрание такого множества людей не состоялось бы), а собрав их, взял бы жезл и стал учить их как школьный учитель, прикасаясь к каждому предмету и говоря: «Пусть это будет называться «камень», это «дерево», «человек», «собака», «бык» или «осел»». Принцип «опыт + время» верен и для создания психического инструментария.

Вместе с тем Диоген подчеркивал благочестивость эпикурейцев и отвергал обвинения в атеизме. Его стратегия защиты заключалась в том, чтобы перевести обвинение на тех людей, которых можно в большей степени счесть атеистами. Например, Диагора из Мелоса (V в. до н. э.), который впервые указал на «ошибку выжившего» как источник заблуждения в том, что боги помогают людям, ведь от погибших в кораблекрушениях мы не видим подношений, или Протагор, который утверждал, что не знает, существуют ли боги, что, по мнению Диогена, любившего лингвистический анализ, равносильно атеистическому утверждению «знаю, что богов не существует», поскольку Протагор не уравновесил свое суждение другим, «не знаю, что богов не существует», что позволило бы утвердить агностическую позицию.

Эпикурейцы, напротив, почитают богов и отвергают лишь расхожие человеческие представления, оказываясь на самом деле даже более благочестивыми. Люди мыслят богов такими, как они представлены у Гомера, – хромыми, вороватыми, пораженными копьем, и создают их неуместные изваяния с луками и стрелами или в сопровождении охраняющих их зверей, злящихся и мстящих, как Немезида. Согласно Диогену, «мы должны делать статуи богов доброжелательными и улыбающимися, чтобы мы могли улыбаться им в ответ, а не бояться их» и благоговейно почитать их. Напротив, обвинять их в наших несчастьях и обременять обязательствами по отношению к нам, как это делают часто люди, считающие себя верующими, нечестиво.

Также нечестиво, по мнению Диогена, представление о боге как творце. «Прежде всего невозможно, чтобы бог нуждался в городе и согражданах, а также было бы совершенно абсурдно, чтобы он, будучи богом, стремился к тому, чтобы люди были его согражданами. Кроме того, если бы он создал мир как жилище и город для себя, я хотел бы узнать, где он жил до создания мира. Я не нахожу ответа на этот вопрос, во всяком случае, соответствующего учению тех людей, которые заявляют, что этот (сотворенный) мир уникален. Получается, что в течение бесконечного времени бог этих людей был без крова и без дома, и, как несчастный человек, не достойный имени «бог», не имея ни города, ни сограждан, он был бы нищим и бродил без цели. Следовательно, если считается, что божество сотворило все вещи ради себя самого, то это абсурдно, а если ради людей, то выходят еще более абсурдные последствия». Если земля создана для людей, то почему чрезмерно большая доля ее приходится на море, которое несет множество опасностей людям, а его вода создана горькой и соленой, как бы созданной специально, чтобы люди не могли ее пить? А кроме того, «существует еще и море, именуемое Мертвым, которое и вправду мертвое, неподвижное море, которое действительно мертвое, засоляющее окрестные земли, как будто защищая их от того, чтобы люди могли провести хоть одну борозду плугом».

Однако не только мир, но и дела самих людей не очень хорошо устроены божественным провидением. Можно ли человека назвать разумным существом, одаренным предвидением будущего и способным вести блаженную жизнь? Даже если некий человек будет столь добродетелен, как того требуют стоики, и обстоятельства сложатся наилучшим образом, «великое безумие всех людей» помешает ему. Как Зевс, если он слышит нас, может допускать тиранию и войны, несущие бесчисленные бедствия, или обычаи племен, кажущиеся нам бесчеловечными (наверное, Диоген имеет в виду каннибализм). В Древней Греции люди уделяли большое внимание гаданиям и оракулам, считая, что так с ними общаются боги. Часто исход сражения или успех предприятия зависел от поведения птиц, созерцаемых авгуром, или ауспиком. Но все эти сообщения двусмысленны и запутанны, и верующие попадаются в эту двусмысленность, как в ловушку. Диоген вспоминает случаи подобных пророчеств. Например, лакедемоняне вопросили дельфийский оракул: могут ли они завоевать всю Аркадскую землю, и Пифия велела им завоевать Тегею, «…Чтобы плясать и поля ее тучные мерить веревкой»[20]. Но в результате тегейцы захватили спартанцев и заковали их в принесенные ими же цепи, и тем пришлось мерить землю веревкой, как и сказала Пифия, но не как хозяевам, а как рабам. Или случай с бегуном, который видел во сне преследующего его орла и решил посоветоваться с прорицателем Антифоном о предстоящих бегах в Олимпии. Антифон сказал, что тот будет побежден, но, не удовлетворившись этим, бегун обратился к гадателю, давшему желаемый ответ. Диоген отмечает, что мы склонны психологически доверять той информации, которая подтверждает желаемое нами, вместо того чтобы усомниться в прорицании из-за противоречивости интерпретаций. Таким образом, наша вера в божественные прорицания скорее имеет негативные последствия.

Диоген изображает эпикурейский идеал человека: не зависящего от богов, пророчеств, судьбы, обладающего разумом и свободой воли. Если люди достигнут мудрости, «то истинно жизнь богов перейдет к людям. Ибо все будет наполнено справедливостью и взаимной любовью, и не будет необходимости в крепостях или законах и во всем, что мы придумываем друг против друга». Это будет мир без рабства, ведь для удовлетворения естественных потребностей каждый человек может вырастить и собрать урожай сам. Конечно, никто не застрахован от несчастного случая, но никакой случай не может главенствовать над тем, что наиболее важно для нас. Диоген описывает случай, произошедший с Эпикуром, когда тот плыл из Митилены в Лампаск. Произошло кораблекрушение, но волны выбросили его на берег, и он лежал на скалах, израненный, захлебнувшийся морской водой. Каменная стена, воздвигнутая Диогеном, это не просто прочный носитель текстов, но и сама по себе символ человеку, который может сопротивляться волнам судьбы.

Эта стена, как и учение Эпикура, не смогли устоять перед временем и землетрясением. Но остались фрагменты, которые читателю нужно восстановить подобно тому, как археологи складывают кусочки эпикурейских эпиграфий в Эноанде.

Диоген Лаэртский

О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов

Книга Х

* * *

Диоген Лаэртский (предположительно II–III вв.) – автор трактата «О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов» из 10 книг, который является ценным источником сведений об античной философии. Для трактата характерны эклектизм, компилятивная подача материала и увлечение анекдотическими и не всегда достоверными подробностями из жизни философов. Однако десятая книга, посвященная эпикурейской школе, отличается глубиной и последовательностью изложения учения Эпикура, что позволяет предположить особую симпатию автора к этому учению. Именно в этом трактате содержатся сохранившиеся тексты Эпикура – письма к Геродоту, Пифоклу и Менекею, а также «Главные мысли».

* * *

Эпикур, сын Неокла и Херестраты, афинянин из дема Гаргетта, из рода Филаидов (как сообщает Метродор в книге «О знатности»). Вырос он на Самосе, где было поселение афинян (об этом пишут многие, в том числе Гераклид в «Сокращении по Сотиону»), и воротился в Афины только в восемнадцать лет, когда в Академии преподавал Ксенократ, а Аристотель был в Халкиде. Когда после смерти Александра Македонского Пердикка изгнал афинян с Самоса, Эпикур уехал к своему отцу в Колофон, прожил там некоторое время, собрал учеников и вновь явился в Афины в архонтство Анаксикрата. Здесь до поры он занимался философией вместе с другими, а потом выступил отдельно, основав школу, названную по его имени.

* * *

Гераклид Лемб (II веке до н. э.) – древнегреческий историк, живший в Египте, составивший эпитому (краткое изложение) «Преемств» доксографа Сотиона из Александрии (ок. 200–170 до н. э.), в котором систематизируется древнегреческая философия по школам.

* * *

Обратился к философии он, по собственным его словам, четырнадцати лет от роду. Эпикуреец Аполлодор (в I книге «Жизнеописания Эпикура») утверждает, что он ушел в философию из презрения к учителям словесности, когда они не смогли объяснить ему, что значит слово «хаос» у Гесиода. А Гермипп говорит, будто он и сам был учителем, пока ему не попались книги Демокрита и не обратили его к философии. Оттого и Тимон говорит о нем:

Самый последний из физиков, самый бесстыдный самосец,

Словоучительский отпрыск, невежественнейший меж смертных.

* * *

Гесиод (VIII–VII вв. до н. э.) – древнегреческий поэт, автор поэмы «Теогония», посвященной родословной греческих богов. Хаос (буквально «бездна») – самое первое божественное существо, вмещающее все, бесформенное, «угрюмое и темное». Гесиод не дает подробного описания Хаосу, поэтому неудивительно, что учителя словесности не могли его истолковать. Согласно Сексту Эмпирику, излагающему в сочинении «Против ученых» этот эпизод более подробно, Эпикур задал вопрос о том, откуда произошел Хаос, коль скоро все произошло из него? Учитель сказал, что отвечать на такой вопрос дело не его, а философов, что и послужило импульсом для обращения Эпикура к философии.

Демокрит (ок. 460 – ок. 370 до н. э.) – древнегреческий философ, согласно которому все мироздание состоит из соотношения неразрушимых атомов, комбинацией которых являются все остальные вещи, и пустоты, которая делает возможным движение. Возможно, Демокрит заимствовал это учение у Левкиппа, однако многие, в том числе и Эпикур, отрицают существование Левкиппа. Концепция Демокрита была подвергнута критике Аристотелем. Эпикур многое заимствовал из натурфилософии Демокрита, однако внес в нее существенные изменения, учитывающие аристотелевскую критику. Учеником Демокрита был упоминаемый ниже софист Протагор, которого Эпикур якобы называет «дровоносом, Демокритовым писцом и деревенским грамотеем», поскольку Протагор происходил из незнатного рода и занимался переноской тяжестей; Демокрит взял его в ученики, увидев, как тот рационально складывает связку дров.

* * *

И в занятиях философией к нему присоединились обращенные им три его брата – Неокл, Хередем и Аристобул (так говорит эпикуреец Филодем в Х книге «Сочинения о философах») и раб по имени Мис (так говорит Мирониан в «Исторических сравнениях»).

Стоик Диотим из недоброжелательства нападает на него самым жестоким образом, приводя 50 писем развратного содержания, будто бы писанных Эпикуром; то же делает и составитель, выдавший приписываемые Хрисиппу письма за Эпикуровы; и последователи стоика Посидония, и Николай, и Сотион (в XII из 24 книг под заглавием «Диокловы опровержения»), и Дионисий Галикарнасский. Они говорят, будто он при матери ходил по лачугам, читая заклинания, а при отце учил азбуке за ничтожную плату; что один из братьев его был сводник и жил с гетерой Леонтией; что учения Демокрита об атомах и Аристиппа о наслаждении он выдал за свои; что он не настоящий афинский гражданин (так пишут и Геродот в книге «О юности Эпикура», и Тимократ); что он подличал перед Митрой, домоправителем Лисимаха, и в письмах величал его «владыка Аполлон»; что даже Идоменея, Геродота и Тимократа он славословил и льстил им за то, что они разъясняли скрытое в его сочинениях.

* * *

Стоицизм – философская школа, представители которой (у Диогена Лаэртского в этой книге упоминаются Диотим, Посидоний, Эпиктет, Хрисипп, Зенон) выступали как наиболее ревностные оппоненты эпикурейцев. Для стоиков, как и для эпикурейцев, главной частью философии была этика, однако стоики создавали этику добродетелей в противовес эпикурейской этики гедонизма. В физике наиболее важным пунктом расхождения было признание абсолютной необходимости и детерминированности у стоиков и свободных действий, в том числе в движении атомов, у эпикурейцев. Вместе с тем некоторые стоики, прежде всего Сенека, высоко ставили учение Эпикура и находили в нем много созвучного стоицизму.

Аристипп (ок. 435 – ок. 355 до н. э.) – древнегреческий философ, ученик Сократа, основатель школы киренаиков (по названию города Кирены в Северной Африке). Киренаики провозглашали принцип гедонизма, стремление к наслаждению, и про Аристиппа (труды которого не сохранились даже в отрывках) ходило множество анекдотов (в том числе приводимых Диогеном Лаэртским), описывающих его невоздержность и угодничество перед тиранами ради материальных благ. Главным принципом этики Эпикура также является гедонизм, что дает основание для упреков в заимствовании, однако Эпикур понимал наслаждение как безмятежность духа и отсутствие страданий, что отличает его учение от аристиппового.

* * *

Далее он писал в письмах к Леонтии: «Владыка Аполлон! каким шумствованием полны мы были, милая Леонтия, читая твое письмецо!» И к Фемисте, жене Леонтея: «Если вы ко мне так и не выберетесь, право же, я сам готов шаром покатиться, куда бы вы, Фемиста и Леонтей, меня ни позвали». И к Пифоклу, цветущему мальчику: «Что ж, буду сидеть и ждать прихода твоего, желанного и богоравного!» И еще к Фемисте – о том, какие наставления были между ними (так пишет Феодор в IV книге «Против Эпикура»). И к другим гетерам он писал письма, но более всего – к Леонтии, в которую был влюблен и Метродор. А в сочинении «О конечной цели» он пишет так: «Не знаю, что и помыслить добром, как не наслаждение от вкушения, от любви, от того, что слышишь, и от красоты, которую видишь». И в письме к Пифоклу: «От всякого воспитания, радость моя, спасайся на всех парусах!»

* * *

Метродор Лампсакский (младший) (331/0 – 278/7 г. до н. э.) – один из четырех главных последователей Эпикура. Учеником Эпикура также был другой Метродор, Стратоникейский, о котором упоминается ниже, известный тем, что он покинул школу Эпикура (что было уникальным случаем) и примкнул к скептику Карнеаду.

* * *

Эпиктет обзывает его развратником и бранит последними словами. Тимократ, брат Метродора, сам учившийся у Эпикура, но потом покинувший его, говорит в книге под заглавием «Развлечения», будто Эпикура дважды в день рвало от перекорма и будто сам он еле-еле сумел уклониться от ночной Эпикуровой философии и от посвящения во все его таинства; еще он говорит, что в рассуждениях Эпикур был весьма невежествен, а в жизни – еще того более, что телом он был чахл и долгие годы не мог даже встать с носилок, что на чревоугодие он тратил по мине в день (как он и сам пишет в письмах, к Леонтии и к митиленским философам), что с ним и с Метродором путались и другие гетеры – Маммария, Гедея, Эротия, Никидия – и что в своих 37 книгах «О природе» он много повторяется и без конца перечит другим философам, особенно же Навсифану; вот его собственные слова: «Ну их! впрямь, у него из уст даже в муках звучало софистическое чванство, как у многих таких холуев». А вот слова в письмах самого Эпикура о Навсифане: «Он до такого дошел исступления, что поносит меня и обзывает школяром-учителем!» Этого Навсифана он называл слизнем, неучем, плутом и бабнем; учеников Платона – Дионисиевыми лизоблюдами; самого Платона – златокованым мудрецом; Аристотеля – мотом, который пропил отцово добро и пошел наемничать и морочить людей; Протагора – дровоносом, Демокритовым писцом и деревенским грамотеем; Гераклита мутителем воды; Демокрита – Пустокритом; Антидора – Вертидором; киников – бичом всей Эллады; диалектиков – вредителями; Пиррона – невеждой и невежей.

* * *

Навсифан (IV в. до н. э.) – древнегреческий философ, последователь Демокрита и ученик скептика Пиррона (ок. 360–275 до н. э.). Эпикур учился у Навсифана и, несмотря на негативные высказывания в его адрес, возможно, заимствовал учение о трех критериях истины из «Треножника» Навсифана (согласно далее приводимому Диогеном мнению перипатетика Аристона Александрийского, автора «Жизнеописания Эпикура»), а также представление о том, что речь нужно основывать на знании вещей, а не на риторических ухищрениях. Также этический принцип Эпикура – наслаждение как безмятежность духа, перекликается с принципом «неподвижности» Навсифая, который, в свою очередь, основывался на принципе «невозмутимости» Демокрита. О взглядах Навсифая нам известно только из их критики эпикурейцем Филодемом Гадарским. Также возможным учителем Эпикура Диоген далее называет перипатетика и грамматика Праксифана (сер. IV в. – III в. до н. э.), автора не сохранившихся книг «О поэзии» и «О стихосложении».

* * *

Но все, кто такое пишут, – не иначе как рехнулись. Муж этот имеет достаточно свидетелей своего несравненного ко всем благорасположения: и отечество, почтившее его медными статуями, и такое множество друзей, что число их не измерить и целыми городами, и все ученики, прикованные к его учению словно песнями Сирен (кроме одного лишь Метродора Стратоникейского, который перебежал к Карнеаду едва ли не оттого, что тяготился безмерной добротою своего наставника), и преемственность его продолжателей, вечно поддерживаемая в непрерывной смене учеников, между тем как едва ли не все остальные школы уже угасли, и благодарность его к родителям, и благодетельность к братьям, и кротость к рабам (которая видна как из его завещания, так и из того, что они занимались философией вместе с ним, а известнее всех – упомянутый Мис), и вся вообще его человечность к кому бы то ни было. Благочестие его перед богами и любовь его к отечеству несказанны. Скромность его доходила до такой крайности, что он даже не касался государственных дел. И хотя времена его для Эллады были очень тяжелыми, он прожил в ней всю жизнь, только два-три раза съездив в Ионию навестить друзей. Друзья сами съезжались к нему отовсюду и жили при нем в его саду (как пишет и Аполлодор); сад этот был куплен за 80 мин. И жизнь эта была скромной и неприхотливой, как заявляет Диокл в III книге «Обзора»; «кружки некрепкого вина было им вполне довольно, обычно же они пили воду». При этом Эпикур не считал, что добром нужно владеть сообща, по Пифагорову слову, что у друзей все общее, – это означало бы недоверие, а кто не доверяет, тот не друг. – Он и сам пишет в письмах, что ему довольно воды и простого хлеба; «пришли мне горшочек сыра, – пишет он, – чтобы можно было пороскошествовать, когда захочется». Вот каков был человек, учивший, что предельная цель есть наслаждение! И Афиней в своем стихотворении воспевает его так:

Люди, вы трудитесь тщетно

в своей ненасытной корысти,

Вновь и вновь заводя ссоры, и брань, и войну.

Узкий предел положен всему, что дарится природой.

Но бесконечны пути праздных суждений людских.

Слышал мудрец Эпикур, сын Неокла, от Муз эти речи,

Иль их треножник святой бога-пифийца открыл.

То же самое будет нам дальше еще виднее из его учений и речений.

Из древних философов ближе всего ему был Анаксагор, хотя и с ним он кое в чем не соглашался (говорит Диокл), а также Архелай, учитель Сократа; ближних своих, по словам Диокла, он заставлял для упражнения заучивать на память его сочинения.

* * *

Анаксагор из Клазомен (ок. 500–428 до н. э.) – древнегреческий философ, основатель афинской школы философии. Согласно Анаксагору, все вещи состоят из неизменных и неразрушимых мельчайших телец, гомеомерий (буквально «подобочастных»), которые, в отличие от атомов Эпикура, не обладают способностью к самостоятельному движению. Анаксагор, так же как и Эпикур, стремился объяснять различные природные явления естественными причинами. Учеником Анаксагора был Архелай по прозванию «Физик», так же изучавший природные явления.

* * *

Аполлодор в «Хронологии» говорит, что Эпикур был слушателем Навсифана и Праксифана, но сам Эпикур (в письме к Еврилоху) от этого отрекается и называет себя самоучкой. Равным образом он отрицает (как и Гермарх), что существовал философ Левкипп, которого другие (и даже эпикуреец Аполлодор) считают учителем Демокрита. А Деметрий Магнесийский говорит, будто слушал он даже Ксенократа.

* * *

Ксенократ (396–314 гг. до н. э.) – ученик Платона, схоларх Академии. Систематизируя учение Платона, он разделил философию на физику, этику и логику, чему, в сущности, следовал и Эпикур, называвший учение о познании не логикой, а каноникой и считавший ее скорее частью физики. Ксенократ, подобно эпикурейцам, считал этику высшей частью философии и разработал учение о неделимых величинах, возможно, повлиявшее на учение об атомах; однако платоническое учение Ксенократа по большей части противоречит эпикурейскому, так что ученичество Эпикура у него сомнительно.

Все предметы он называл своими именами, что грамматик Аристофан считает предосудительной особенностью его слога. Ясность у него была такова, что и в сочинении своем «О риторике» он не считает нужным требовать ничего, кроме ясности. А в письмах своих он обращается не «желаю радоваться», а «желаю благополучия» или «желаю добра».

Аристофан Византийский (ок. 257–180 гг. до н. э.) – древнегреческий филолог, заведующий Александрийской библиотекой, издатель классиков греческой литературы и философии, создатель литературного канона. Ему также принадлежит введение знаков пунктуации и диакритики. Речь Эпикура, основанная на отрицании риторических ухищрений, на стремлении называть вещи своими именами, простоте и точности (как в приводимом далее примере: обычное приветствие «Радуйся!» едва ли выражает эмоции приветствующего и пробуждает радость у приветствуемого), должна была казаться Аристофану не слишком изящной.

* * *

Аристофан в «Жизнеописании Эпикура» уверяет, будто свой «Канон» он списал из «Треножника» Навсифана, тем более что он даже был слушателем этого Навсифана, равно как и платоника Памфила на Самосе. А философией начал он заниматься в 12 лет и школу завел в 32 года.

Родился он (по словам Аполлодора в «Хронологии») в третий год 109-й олимпиады, при архонте Сосигене, в седьмой день месяца гамелиона, через семь лет после смерти Платона. В 32 года он основал свою школу сначала в Митиленах и Лампсаке, а через пять лет переехал с нею в Афины. Умер он на втором году 127-й олимпиады, при архонте Пифарате, от роду семидесяти двух лет; школу от него принял митиленянин Гермарх, сын Агеморта. Смерть его случилась от камня в почках, а болел он перед тем четырнадцать дней (говорит в своих письмах этот самый Гермарх). Гермипп рассказывает, что он лег в медную ванну с горячей водой, попросил неразбавленного вина, выпил, пожелал друзьям не забывать его учений и так скончался. Наши о нем стихи таковы:

Счастливы будьте, друзья,

и помните наши ученья! —

Так, умирая, сказал милым друзьям Эпикур,

В жаркую лег он купальню

и чистым вином опьянился,

И через это вошел в вечно холодный Аид.

Вот какова была жизнь и вот какова была смерть этого человека.

* * *

«…в третий год 109-й олимпиады, при архонте Сосигене, в седьмой день месяца гамелиона…» – то есть в феврале 341 года до н. э.

Гермарх (конец IV – сер. III в. до н. э.) – ученик Эпикура, родом из Митилены, где он и познакомился с Эпикуром и переехал вместе с ним в Афины. Сочинения, далее перечисляемые Диогеном, до нас не дошли.

* * *

Завещание он оставил такое:

«Сим оставляю все мое имение Аминомаху, сыну Филократа, из Баты, и Тимократу, сыну Деметрия, из Потама, согласно записанному в Метрооне дарению на имя того и другого и с тем условием, чтобы сад и все, к нему принадлежащее, они предоставили Гермарху, сыну Агеморта, митиленянину, с товарищами по занятиям философией, а далее – тем, кого Гермарх оставит преемниками в занятиях философией, дабы они проводили там время, как подобает философам. А всем нашим преемникам по философии завещаю всегда посильно способствовать Аминомаху и Тимократу с их наследниками в устроении сада и житья в нем, чтобы те наследники блюли сад вернейшим образом наравне с теми, кому поручат это наши преемники по философии. А дом, что в Мелите, пусть Аминомах и Тимократ отведут под жилье Гермарху и его товарищам по философии, покуда Гермарх жив.

А из тех доходов, что мы завещали Аминомаху и Тимократу, пусть они с ведома Гермарха уделят часть на жертвоприношения по отцу моему, матери, и братьям, и по мне самому при обычном праздновании дня моего рождения каждый год в 10-й день гамелиона и на то, чтобы 20-го числа каждого месяца установленным образом собирались товарищи по школе в память обо мне и о Метродоре. Пусть они отмечают также и день моих братьев в месяц посидеон, и день Полиэна в месяц метагейтнион, как велось доселе и у нас.

И пусть Аминомах и Тимократ позаботятся об Эпикуре, сыне Метродора, и о сыне Полиэна, пока они занимаются философией и живут при Гермархе. Равным образом пусть позаботятся они о дочери Метродора, если будет она благонравна и послушна Гермарху, а когда она придет в возраст, то пусть выдадут ее, за кого укажет Гермарх меж товарищей своих по философии, и пусть назначат им на годовое прокормление из завещанных нами доходов столько, сколько они с Гермархом почтут за нужное. Гермарха пусть они поставят блюстителем доходов рядом с собою, чтобы ничто не делалось без того, кто состарился со мною в занятиях философией и оставлен после меня руководителем товарищей по философии. Пусть и в приданое для девушки, когда она войдет в возраст, Аминомах и Тимократ возьмут из наличия столько, сколько почтут за нужное, с ведома Гермарха. Пусть позаботятся и о Никаноре, как мы о нем заботились, чтобы никто из наших товарищей по философии, оказывая нам услуги в делах, обнаруживая всяческое доброжелательство и состарившись со мною в занятиях философией, не остался после этого нуждающимся по моей вине.

Книги, что у нас есть, все отдать Гермарху. Если же с Гермархом что-нибудь случится до того, как Метродоровы дети придут в возраст, и если будут они благонравны, то пусть Аминомах и Тимократ из оставленных нами доходов выдадут, сколько можно, чтобы они ни в чем не знали нужды. И обо всем остальном пусть они позаботятся, как я распорядился, чтобы все было сделано, что окажется возможным. Из рабов моих я отпускаю на волю Миса, Никия и Ликона, а из рабынь Федрию».

А уже умирая, пишет он к Идоменею такое письмо:

«Писал я это тебе в блаженный мой и последний мой день. Боли мои от поноса и от мочеиспускания уже так велики, что больше стать не могут; но во всем им противостоит душевная моя радость при воспоминании о беседах, которые были между нами. И по тому, как с малых лет относился ты ко мне и к философии, подобает тебе принять на себя заботу и о Метродоровых детях».

Такова была его последняя воля.

Учеников у него было много, а известнейшие из них следующие:

Метродор Лампсакский, сын Афинея (или Тимократа) и Санды; узнав Эпикура, он уже не расставался с ним и только однажды на полгода съездил на родину и вернулся. Был он всем хорош, как о том сам Эпикур свидетельствует во вступительных заметках и в III книге «Тимократа». Сестру свою Батиду он выдал за Идоменея, а наложницей себе взял Леонтию, аттическую гетеру. Перед всякими тревогами и самой смертью был он несгибаем, как говорит Эпикур в I книге «Метродора». Умер он, говорят, в 53 года, за семь лет до Эпикура, который в своем вышеприведенном завещании сам явно говорит о нем как об умершем и заботится об опеке над его детьми. У него был брат Тимократ, мелкий человек, о котором мы уже упоминали. Сочинения Метродора таковы: «Против лекарей» – 3 книги, «О чувствах», «Против Тимократа», «О величии духа», «Об Эпикуровой помощи», «Против диалектиков», «Против софистов» – 9 книг, «О дороге к мудрости», «О перемене», «О богатстве», «Против Демокрита», «О знатности».

Далее был Полиэн Лампсакский, сын Афинодора, человек достойный и добрый, как утверждают последователи Филодема.

Далее Гермарх Митиленский, преемник Эпикура, сын бедного отца, поначалу занимавшийся риторикой. Известны такие отличные его книги: «Письма об Эмпедокле» – 22 книги, «О знаниях», «Против Платона», «Против Аристотеля». Умер он от паралича, показав себя способнейшим человеком.

Далее Леонтей Лампсакский и жена его Фемиста, которой Эпикур писал письма; далее Колот и Идоменей, тоже из Лампсака, известнейшие люди; таков же и Полистрат, преемник Гермарха; а его сменил Дионисий, а того – Басилид. Известен также Аполлодор по прозвищу Садовый Тиран, сочинитель четырехсот с лишним книг, и двое Птолемеев Александрийских, Черный и Белый; и Зенон Сидонский, слушатель Аполлодора, великий борзописец; и Деметрий по прозвищу Лаконец; и Диоген Тарсский, составитель «Избранных уроков», и Орион, и прочие, кого настоящие эпикурейцы именуют софистами.

Других Эпикуров было трое: первый – сын Леонтея и Фемисты, второй – из Магнесии, третий – учитель мечевого боя.

Писателем Эпикур был изобильнейшим и множеством книг своих превзошел всех: они составляют около 300 свитков. В них нет ни единой выписки со стороны, а всюду голос самого Эпикура. Соперничал с ним по обилию написанного Хрисипп, но недаром Карнеад называет его нахлебником Эпикуровых писаний: на все, что ни написано Эпикуром, Хрисипп из соперничества писал ровно столько же, а потому и повторялся часто, и писал, что попало, и не проверял написанного, а выписок со стороны у него столько, что ими одними можно заполнить целые книги, как это бывает и у Зенона, и у Аристотеля. Вот сколько и вот каковы сочинения Эпикура, а лучшие из них – следующие:

«О природе» – 37 книг, «Об атомах и пустоте», «О любви», «Краткие возражения против физиков», «Против мегариков», «Сомнения», «Главные мысли», «О предпочтении и избегании», «О конечной цели», «О критерии, или Канон», «Хередем», «О богах», «О благости», «Гегесианакт», «Об образе жизни» – 4 книги, «О праводействии», «Неокл», к Фемисте, «Пир», «Еврилох», к Метродору, «О зрении», «Об углах в атомах», «Об осязании», «О судьбе», «Мнения о претерпеваниях», к Тимократу, «Предведение», «Поощрение», «О видностях», «О представлениях», «Аристобул», «О музыке», «О справедливости и других добродетелях», «О дарах и благодарности», «Полимед», «Тимократ» – 3 книги, «Метродор» – 5 книг, «Антидор» – 2 книги, «Мнения о болезнях», к Митре, «Каллистол», «О царской власти», «Анаксимен», «Письма».

Мнения его, изложенные в этих книгах, я попытаюсь представить, приведя три его послания, в которых кратко обозревается вся его философия; приложу также его «Главные мысли» и что еще покажется заслуживающим отбора, чтобы можно было всесторонне познать и должным образом оценить этого мужа. Первое послание писано к Геродоту [и говорит о физике; второе – к Пифоклу], о небесных явлениях; третье к Менекею, об образе жизни. Начнем мы с первого, но прежде скажем вкратце о разделении его философии.

Разделяется его философия на три части: канонику, физику и этику. Каноника представляет собой подступ к предмету и содержится в книге под заглавием «Канон». Физика представляет собой все умозрение о природе и содержится в 37 книгах «О природе», а в основных своих чертах – в письмах. Этика говорит о предпочтении и избегании; она содержится в книгах «Об образе жизни», в письмах и в сочинении «О конечной цели». Обычно, впрочем, каноника рассматривается вместе с физикой: каноника – как наука о критерии и начале в самых их основах, а физика – как наука о возникновении и разрушении и о природе; этика же – как наука о предпочитаемом и избегаемом, об образе жизни и предельной цели.

Диалектику они отвергают как науку излишнюю – в физике, говорят они, достаточно пользоваться словами, соответствующими предметам. Так, в «Каноне» Эпикур говорит, что критерии истины – это ощущения (aistheseis), предвосхищения (prolepseis) и претерпевания (pathe), а эпикурейцы прибавляют еще и образный бросок мысли (phantasticai epibolai tes dianoias). To же самое говорит он и в послании к Геродоту, и в «Главных мыслях». Всякое ощущение, говорит он, внеразумно и независимо от памяти: ни само по себе, ни от стороннего толчка оно не может себе ничего ни прибавить, ни убавить. Опровергнуть его тоже нельзя: сродное ощущение нельзя опровергнуть сродным, потому что они равнозначны, а несродное – несродным, потому что судят они не об одном и том же; разум не может опровергнуть ощущений, потому что он сам целиком опирается на ощущения; и одно ощущение не может опровергнуть другое, потому что доверяем мы каждому из них. Само существование восприятий служит подтверждением истинности чувств. Ведь мы на самом деле видим, слышим, испытываем боль; отсюда же, отталкиваясь от явного, надобно заключать и о значении того, что не так ясно. Ибо все наши помышления возникают из ощущений в силу их совпадения, соразмерности, подобия или сопоставления, а разум лишь способствует этому. Видения безумцев и спящих тоже истинны, потому что они приводят в движение [чувства], а несуществующее к этому неспособно.

Предвосхищением они называют нечто вроде постижения, или верного мнения, или понятия, или общей мысли, заложенной в нас, то есть памятование того, что часто являлось нам извне, например: «Вот это – человек». В самом деле, тотчас, как мы говорим «человек», предвосхищение вызывает в нашей мысли его оттиск, предварением которого были ощущения. Точно так же и для всякого слова становится наглядна первичная его подоснова; и мы не могли бы даже начинать разыскание, если бы не знали заранее, что мы разыскиваем. Так, чтобы спросить: «Кто там стоит поодаль, лошадь или корова?» – нужно знать заранее, благодаря предвосхищению, облик и той и другой. Ведь мы не могли бы даже назвать предмет, если бы в силу предвосхищения не познали заранее его оттиск. Стало быть, предвосхищения имеют силу очевидности.

Предмет мнения также исходит из чего-то первично-наглядного, и мы в своих предложениях восходим именно к этой его основе, например: «Откуда мы знаем, что это человек?» Само же мнение, по их словам, есть также и домысел, и оно может быть как истинным, так и ложным: если оно подтверждается и не опровергается свидетельствами ощущений, то оно истинно, если не подтверждается и опровергается, то ложно. Оттого и вводится понятие «выжидания» (prosmenon); например, выждать, чтобы подойти к башне поближе и узнать, какова она вблизи.

Претерпеваний, по их словам, существует два – наслаждение и боль; возникают они во всяком живом существе, и первое из них близко нам, а второе чуждо; этим и определяется, какое мы предпочитаем и какого избегаем.

Разыскания могут вестись или о предметах, или о чистых словах.

Таково, в виде перечня, учение его о разделении и о критерии. А теперь перейдем к письму.

[Письмо к Геродоту]

Таково письмо его о физике. А письмо его о небесных явлениях вот какое:

[Письмо к Пифоклу]

Таковы его мнения о небесных явлениях.

Что же касается образа жизни и способов иного избегать, а иное предпочитать, то об этом он пишет так, как мы сейчас увидим; но прежде надо остановиться на мнениях его и его учеников о том, что такое мудрец.

Люди обижают друг друга или из ненависти, или из зависти, или из презрения; но мудрец с помощью разума становится выше этого. Раз достигнув мудрости, он уже не может впасть в противоположное состояние, даже притворно. Он больше, чем другие, доступен страстям, но мудрости его они не препятствуют. Впрочем, не при всяком теле и не во всяком народе возможно ему стать мудрецом. Даже под пыткою мудрец счастлив. Он один способен к благодарности, которую выражает в добрых словах о друзьях, как присутствующих, так и отсутствующих. Впрочем, под пыткою он будет и стонать, и стенать. Из женщин он будет близок лишь с такими, с какими это допускает закон (так пишет Диоген в «Обзоре Эпикуровых нравственных учений»). Рабов он не будет наказывать, а будет жалеть и усердных прощать. По их суждению, мудрец не должен быть влюблен, не будет заботиться и о своем погребении; любовь дана людям отнюдь не от богов, как говорит Диоген в XII книге. Красивых речей говорить он не будет. А плотское общение, по их словам, никогда еще не приносило пользы; но хорошо и то, что оно не приносило и вреда. Ни жениться, ни заводить детей мудрец тоже не будет (так пишет сам Эпикур в «Сомнениях» и в книгах «О природе»); правда, при некоторых житейских обстоятельствах он может и вступить в брак, но других будет отговаривать. Он не будет болтать вздора даже пьяный (так пишет Эпикур в «Пире»); не будет заниматься государственными делами (так пишет он в I книге «Об образе жизни»); не станет тираном; не станет жить и киником (так пишет он во II книге «Об образе жизни») или нищенствовать. Даже ослепнув, он не лишит себя жизни (сказано там же). Мудрец доступен даже горю, как говорит Диоген в V книге «Выборок». Он будет выступать в суде; он оставит и сочинения, только не похвальные слова; он будет заботиться и о своем добре, и о будущем. Ему по нраву будет сельская жизнь. Он сумеет противостоять судьбе и никогда не покинет друга. О своем добром имени он будет заботиться ровно столько, сколько нужно, чтобы избежать презрения. Зрелища будут ему даже приятнее, чем остальным. Он и статуи будет ставить по обету; а если поставят статую ему самому, то отнесется к этому спокойно. Мудрец один способен верно судить о поэзии и музыке, хотя сам и не будет писать стихов. Один мудрец другого не мудрее. Обеднев, мудрец будет и деньги наживать, но только своею мудростью; будет помогать и правителю, когда придет случай; и будет благодарен всякому, кто его поправит. Он заведет и школу, но не так, чтобы водить за собою толпу; будет выступать с чтениями и перед народом, но только когда его попросят. Он будет держаться догм, а не сомнений; и даже во сне он останется сам собою. А при случае он даже умрет за друга.

Они полагают, что грех греху не равен; что здоровье для иных – благо, а для иных – безразлично; что мужество бывает не от природы, а от расчета пользы. Сама дружба вызывается пользой; нужно, правда, чтобы что-нибудь ей положило начало (ведь и в землю мы бросаем семена), но потом она уже держится на том, что вся полнота наслаждения у друзей общая. А счастье, по их словам, бывает двух родов: высочайшее, как у богов, настолько, что его уже нельзя умножить, и такое, какое допускает и прибавление, и убавление наслаждений.

Но пора уже и переходить к письму.

[Письмо к Менекею]

Гадание он отрицает в других своих сочинениях, например в «Малом обзоре», он говорит: «Гадания не существует, а если бы оно существовало, то предсказываемое следовало бы считать совершающимся помимо нас».

Таковы его мнения об образе жизни; в других местах он рассуждает об этом пространнее.

От киренаиков он отличается представлением о наслаждении: те не признают наслаждения в покое, а только в движении, Эпикур признает и то и другое наслаждение как души, так и тела и говорит об этом в книгах «О предпочтении и избегании», «О конечной цели», в I книге «Об образе жизни» и в письме к митиленским философам. То же самое говорит и Диоген в XVII книге «Выборок», и Метродор в «Тимократе»: «Наслаждение имеется в виду как то, которое в движении, так и то, которое в покое». А сам Эпикур в книге «О предпочтении» пишет так: «Наслаждения в покое – это безмятежность и безболезненность, наслаждения в движении – радость и удовольствие».

Другое его отличие от киренаиков: те полагают, что телесная боль хуже душевной, потому и преступники наказываются телесной казнью; Эпикур же считает худшей душевную боль, потому что тело мучится лишь бурями настоящего, а душа – и прошлого, и настоящего, и будущего. Точно так же и наслаждения душевные больше, чем телесные.

В доказательство, что конечная цель есть наслаждение, он указывал, что все живые существа с самого рождения радуются наслаждению и уклоняются от страдания, делая это естественно и без участия разума. Стало быть, предоставленные самим себе, мы сторонимся боли; даже Геракл, снедаемый отравленным хитоном, кричит:

…Грыз и вопил, и стонам откликались

Локриды горы и Евбеи скалы…

* * *

Цитата из трагедии «Трахинянки» древнегреческого драматурга Софокла (496/5 – 406 до н. э.)

* * *

Точно так же и добродетели для нас предпочтительны не сами по себе, а ради приносимого ими наслаждения, как лекарство – ради здоровья, – так пишет Диоген в XX книге «Выборок», называя при этом «обучение» «развлечением». А Эпикур говорит, что добродетель одна неотделима от наслаждения, между тем как все остальное отделимо, как, например, еда.

Но пора уже, так сказать, подвести черту под всем этим моим сочинением и под жизнеописанием нашего философа, приведя в заключение его «Главные мысли», чтобы концом книги послужило начало счастья.

[Главные мысли]

Эпикур

Письмо к Геродоту

«Письмо к Геродоту», называемое также «Малый обзор», представляет собой краткое изложение натурфилософии Эпикура. Эпикур также написал «более пространные сочинения» – 37 книг «О природе», а также «обзор всего предмета», называемый «Большим обзором». В двойных косых чертах примечания неизвестного схолиаста.

* * *

Эпикур Геродоту шлет привет.

35. Кто не может, Геродот, тщательно изучать все, что мы написали о природе, и вникать в более пространные сочинения наши, для тех я уже составил обзор всего предмета, достаточный, чтобы удержать в памяти хотя бы самое главное. Я хотел, чтобы это помогало тебе в важных случаях всякий раз, как придется взяться за изучение природы. Да и те, кто уже достиг успеха в рассмотрении целого, должны помнить основные черты облика всего предмета: общее движение мысли часто (36) бывает нам нужно, а подробности – не так часто. К этим общим чертам и приходится нам обращаться, постоянно памятуя столько, сколько нужно бывает и для самого общего движения мысли о предмете, и для всемерной точности подробностей, то есть хорошо усвоив и запомнив самые основные черты. В самом деле, главным признаком совершенного и полного знания является умение быстро пользоваться бросками мысли, [а это бывает, когда все] сводится к простым основам и словам. Ибо кто не может в кратких словах охватить все, что изучается (37) по частям, тот не может познать толщу всего охватываемого. И вот, так как такой путь полезен для всех, кто освоился с исследованием природы, то я, отдавший исследованию природы постоянные свои усилия и достигший жизненного мира прежде всего благодаря ему, составил для тебя и нижеследующий обзор, заключающий в себе основы всего учения.

Итак, прежде всего, Геродот, следует понять то, что стоит за словами, чтобы можно было свести к ним для обсуждения все наши мнения, разыскания, недоумения, чтобы в бесконечных объяснениях не оставались они необсужденными, а слова (38) не были пустыми. В самом деле, если только мы хотим свести к чему-то наши разыскания, недоумения, мнения, то нам необходимо при каждом слове видеть его первое значение, не нуждающееся в доказательстве. И затем мы должны во всем держаться ощущений, держаться наличных бросков мысли или любого иного критерия, держаться испытываемых нами претерпеваний – и это даст нам средства судить об ожидающем и неясном. А уже разобравшись с этим, следует переходить к рассмотрению неясного.

Прежде всего: ничто не возникает из несуществующего, – иначе все возникало бы из всего, не нуждаясь ни в каких (39) семенах. И если бы исчезающее разрушалось в несуществующее, все давно бы уже погибло, ибо то, что получается от разрушения, не существовало бы. Какова Вселенная теперь, такова она вечно была и вечно будет, потому что изменяться ей не во что, – ибо, кроме Вселенной, нет ничего, что могло бы войти в нее, внеся изменение.

* * *

«Из ничего ничего не возникает» – это одна из главных аксиом античной философии, которая будет затем оспариваться в средневековой философии, признающей сотворение из ничего. Однако Эпикур стремится обосновать это положение, исходя из наблюдения за порождением. Доводы Эпикура излагаются в первой книге «О природе» Лукреция: если бы все существа рождались из ничего без семян, то тогда бы животные не порождались животными того же вида, а могли самопроизвольно возникать из чего угодно, например, с неба сыпался бы крупный и мелкий скот, а на деревьях вырастали бы любые плоды. Равным образом животные умирали бы внезапно без какой-либо причины. Без программы, заложенной в семени, различные процессы в живых организмах происходили бы не в определенном порядке, а как угодно, роза распускалась бы зимой, младенцы вдруг превращались в юношей, организмы не имели бы определенной меры, а могли бы быть неопределенно большими или долгоживущими. Наконец, тот факт, что обработанная земля дает лучшие плоды, свидетельствует, что в земле находятся семена, пробуждаемые пахотой, в противном случае необработанная земля сама бы давала какие угодно плоды.

* * *

Далее // это он говорит и в начале «Большого обзора», и в I книге «О природе» //, Вселенная есть [тела и пустота]. Что существуют тела, это всюду подтверждает наше ощущение, на которое, как сказано, неизбежно должно опираться наше (40) рассуждение о неясном; а если бы не существовало того, что мы называем пустотой, простором или неосязаемой природой, то телам не было бы где двигаться и сквозь что двигаться, – между тем как очевидно, что они движутся. Помимо же тел и пустоты, ни постижением, ни сравнением с постигаемым нельзя помыслить никакого иного самостоятельного естества, а только случайные или неслучайные свойства таковых.

Далее // это он повторяет и в I, XIV и XV книгах «О природе», и в «Большом обзоре» //, иные из тел суть сложные, (41) а иные – такие, из которых составлены сложные. Эти последние суть атомы, неделимые и неизменяемые. В самом деле, не всему, что есть, предстоит разрушиться в небытие: иное настолько крепко, что выстоит и в разложении сложностей благодаря природной своей плотности и потому, что разлагаться ему не с чего и невозможно. Стало быть, начала по природе своей могут быть лишь телесны и неделимы.

Далее, Вселенная беспредельна. В самом деле, что имеет предел, то имеет край; а край – это то, на что можно смотреть со стороны; стало быть, края Вселенная не имеет, а значит, и предела не имеет. А что не имеет предела, то беспредельно и неограниченно.

Беспредельна Вселенная как по множеству тел, так и по (42) обширности пустоты. В самом деле, если бы пустота была беспредельна, а множество тел предельно, то они бы не держались в одном месте, а носились бы рассеянными по беспредельной пустоте, не имея ни сдержки, ни отпора; а если бы пустота была предельна, в ней негде было бы существовать беспредельному множеству тел.

К тому же атомы тел, неделимые и сплошные, из которых составляется и в которые разлагается все сложное, необъятно разнообразны по виду, – ибо не может быть, чтобы столько различий возникло из объятного количества одних и тех же видов. В каждом виде количество подобных атомов совершенно беспредельно, но количество разных видов не совершенно (43) беспредельно, а лишь необъятно. // Ведь он говорит ниже, что внутреннее деление совершается не до бесконечности: такую оговорку он делает, чтобы не подумали, будто раз качества вещей изменчивы, то и по величине атомы отличаются от совершенной бесконечности. //

* * *

Здесь Эпикур спорит с Демокритом, который утверждал, что атомы бесконечны как по количеству, так и по разновидностям. Согласно Эпикуру, число видов не бесконечно (apeiron), а необъятно (aperilepton). Это соображение не является умозрительным, а опирается на опыт: если бы количество видов атомов было бесконечным, то среди них встречались бы и достаточно большие, чтобы быть видимыми, и огромные, величиной с Землю. Однако мы ничего подобного не наблюдаем.

* * *

Движутся атомы непрерывно и вечно // и с равной скоростью, как говорит он ниже, – ибо в пустоте одинаково легок ход и для легкого и для тяжелого //: одни – поодаль друг от друга, а другие – колеблясь на месте, если они случайно (44) сцепятся или будут охвачены сцепленными атомами. Такое колебание происходит потому, что природа пустоты, разделяющей атомы, неспособна оказать им сопротивление; а твердость, присущая атомам, заставляет их при столкновении отскакивать настолько, насколько сцепление атомов вокруг столкновения дает им простору. Начала этому не было, ибо и атомы, и пустота существуют вечно.

// Ниже он говорит, что атомы не имеют никаких иных свойств, кроме вида, величины и веса; что до цвета, то он меняется в зависимости от положения атомов, как сказано в «Двенадцати основах». Величина для атомов возможна не всякая; так, никакой атом не доступен чувству зрения. //

45. Напомнив обо всем этом столь длинною речью, мы представляем достаточный очерк наших соображений о природе сущего.

Далее, миры бесчисленны, и некоторые схожи с нашим, а некоторые несхожи. В самом деле, так как атомы бесчисленны (как только что показано), они разносятся очень и очень далеко, ибо такие атомы, из которых мир возникает или от которых творится, не расходуются полностью ни на один мир, ни на ограниченное число их, схожих ли с нашим или несхожих. Стало быть, ничто не препятствует бесчисленности миров.

46. Далее, существуют оттиски (τύποι), подобовидные плотным телам, но гораздо более тонкие, чем видимые предметы. В самом деле, вполне могут возникнуть в окрестном воздухе и такие отслоения, и такие средства для образования полых и тонких поверхностей, и такие истечения, которые сохраняют без изменения положение и движение твердых тел. Эти оттиски называем мы «видностями» (εἴδωλα). А так как движение через пустоту не препятствуется никаким сопротивлением, то всякое объятное расстояние покрывается с невероятной скоростью, ибо медленность и скорость – это то же, что сопротивление и отсутствие (47) сопротивления. Конечно, при этом само движущееся тело за промежутки времени, уловимые только разумом, отнюдь не попадает сразу в несколько мест, ибо это немыслимо; оно достигает нас лишь за время, уловимое ощущением, да и то движение исходит не из того места в беспредельности, откуда мы его улавливаем, ибо [само ощущение] подобно столкновению, хотя бы до того никакого столкновения не было и скорость оставалась неизменной. Это положение также полезно держать в памяти.

* * *

Наши чувства могут воспринимать временные моменты определенной протяженности, однако разумом мы можем постичь, что в каждом таком моменте существует множество коротких моментов, имеющих минимальную протяженность, и именно каждый такой момент тело испускает образ, сливающийся в процессе восприятия с другими, подобно кадрам при просмотре фильма.

* * *

Что видности бывают наитончайшими, этому не противоречат никакие наблюдения. Потому и скорость их наивеличайшая, что каждая находит в беспредельности проход по себе и не встречает никаких или почти никаких препятствий, тогда как бесконечное большинство атомов тотчас сталкивается с каким-нибудь препятствием.

48. Кроме того, само возникновение видностей совершается быстро, как мысль. От поверхностей тел происходит непрерывное истечение, незаметное лишь потому, что умаление возмещается пополнением. Такое истечение долго сохраняет положение и порядок атомов твердого тела, хотя иногда и оно оказывается смятенным, и возникающие в воздухе составы истончаются, не имея необходимой глубины наполнения; да и другие бывают способы образования таких естеств. В самом деле, все это не противоречит свидетельствам ощущений, если обратить внимание на то, каким образом через ощущения доходят к нам извне и наглядности, и их взаимодействия.

49. Далее, надобно полагать, что именно оттого, что в нас входит нечто извне, мы способны и видеть [формы], и мыслить их. В самом деле, ведь внешние предметы ни через воздух между ними и нами, ни через лучи или иные истечения от нас к ним не могут отпечатлеть в нас свой природный цвет и форму так, как могут это сделать через оттиски, сохраняющие цвет и форму предметов, проникающие по мере величины (50) своей в наше зрение и мысль и движущиеся с большой скоростью. По этой-то причине они и дают представление о едином и целом предмете, и сохраняют то же взаимодействие, что и в исходном предмете, будучи поддерживаемы оттуда соответственным колебанием атомов в глубине плотного тела. И какое бы в бросках нашей мысли или органах чувств ни воспринималось нами представление о форме или о других свойствах предмета, форма эта есть форма плотного тела, возникающая или от непрерывного исхождения видностей, или от последнего их остатка. А ложность и ошибочность всегда приходят уже вместе с мнением, когда ожидается подтверждение или неподтверждение, но ни подтверждение, ни неподтверждение не наступает // причина этого – движение в нас самих, сопутствующее образному броску мысли, но отличное от него: из-за этого-то отличия (51) и возникает ложность //. В самом деле, такие видения, какие мы получаем от изваяний, или во сне, или от других бросков мысли и прочих наших орудий суждения, никогда не могли бы иметь сходство с предметами сущими и истинными, если бы не существовало чего-то, долетающего до нас; но в них не могли бы иметь место ошибки, если бы мы не получали в себе самих еще какого-то движения, хоть и связанного [с вообразительным броском], но и отличного от него; если это движение не подтверждается или опровергается, то возникает ложность, если же подтверждается или не опровергается, то (52) возникает истина. Этого положения должны мы крепко держаться, чтобы не отбрасывать критериев, основанных на очевидности, но и не допускать беспорядка от ошибки, принятой за истину.

* * *

«…внешние предметы ни через воздух между ними и нами, ни через лучи или иные истечения от нас к ним не могут отпечатлеть в нас свой природный цвет и форму…» – здесь Эпикур спорит с учением Демокрита, согласно которому зрительные образы, равно как и слуховые, о чем говорится далее, передаются посредством воздуха, а также с учением Эмпедокла, согласно которому из нашего зрачка испускается поток лучей, встречающийся с истечением от вещей.

«…движения, хоть и связанного [с вообразительным броском], но и отличного от него» – не очень ясное место; его можно интерпретировать и как мысленное движение, связанное с ощущением, но и отличное от ощущения (а не от «вообразительного броска», как полагает переводчик), и если то, что полагается этим движением, не подтверждается, возникает ложность. Перевод С. И. Соболевского кажется более ясным: «С другой стороны, не существовало бы ошибки, если бы мы не получали в себе самих еще другого какого-то движения, хотя и связанного [с деятельностью представления], но имеющего отличие. Благодаря этому [движению], если оно не подтверждается или опровергается, возникает ложь; а если подтверждается, или не опровергается, [возникает] истина».

* * *

Далее, слышание возникает от истечения, исходящего от предмета, который говорит, звучит, шумит или как-нибудь иначе возбуждает слух. Это истечение рассеивается на плотные частицы, подобные целому и сохраняющие взаимодействие и своеобразное единство по отношению к своему источнику; оно-то и вызывает по большей части восприятие предмета-источника или по крайней мере обнаруживает его внешнее (53) присутствие, – ибо без доносящегося оттуда взаимодействия частиц восприятие было бы невозможно. Поэтому не надо думать, что это самый воздух меняет вид от испускаемого голоса или чего-нибудь подобного – такого преобразования воздуха от голоса было бы заведомо недостаточно; нет, это удар, происходящий в нас при испускании голоса, тотчас производит вытеснение некоторых плотностей, образующих поток дыхания, и от этого в нас возникает слуховое претерпевание.

Точно так же и обоняние, подобно слуху, не могло бы вызвать претерпевание, если бы от предмета не доносились частицы, соразмерные возбуждению органа этого чувства; иные возбуждают его беспорядочно и неприятно, иные – мирно и приятно.

54. Далее, следует полагать, что атомы не обладают никакими свойствами видимых предметов, кроме как формой, весом, величиною и теми свойствами, которые естественно связаны с формой. Ибо всякое свойство переменчиво, атомы же неизменны – ведь необходимо, чтобы при разложении сложного оставалось нечто прочное и неразложимое, благодаря чему перемены совершались бы не в ничто и не из ничего, а по большей части путем перемещений, иногда же путем прибавления и убавления. Поэтому необходимо, чтобы перемещаемые частицы были неразрушимы и свободны от качеств меняющегося тела, имея лишь собственные плотности и собственную форму: (55) они-то и должны быть неизменны. В самом деле, мы видим, что когда от убавления тело меняет форму, то форма все же остается ему присуща, тогда как свойства, не будучи присущи меняющемуся телу, не остаются при нем, как форма, а исчезают из него. Так вот, того, что остается, и бывает достаточно для образования различий между сложными телами, потому что необходимо, чтобы хоть что-то оставалось, а не разрушалось в ничто.

Далее, не следует полагать, будто атомы бывают любой величины, – этому противоречат видимые явления. Следует полагать, что величина их небезразлична: при таком допущении лучше объяснится то, что происходит в наших ощущениях и (56) претерпеваниях. Для объяснения разницы в свойствах вещей нет нужды, чтобы атомы были любой величины; кроме того, будь это так, до нас должны были бы доходить даже атомы, доступные зрению, однако этого никогда не бывает, и даже представить себе зримые атомы невозможно.

Кроме того, не следует думать, будто в ограниченном теле существует бесконечное множество плотных частиц какой бы то ни было величины. Поэтому не только нужно отвергнуть делимость до бесконечности на меньшие и меньшие части, ибо этим все лишится стойкости и окажется, что при нашем понимании сложных тел сущее будет, дробясь, разлагаться в ничто; нужно полагать, что даже в конечных телах переход к меньшим и (57) меньшим частям не может совершаться до бесконечности. В самом деле, раз сказав, что в предмете существует бесконечное множество плоских частиц какой бы то ни было величины, уже невозможно представить величину этого предмета ограниченной: ведь ясно, что и бесчисленные плотные частицы имеют какую-то величину, а в таком случае, какова бы она ни была, величина предмета окажется бесконечной. Каждый ограниченный предмет имеет предел, хотя бы и не видимый глазом; то, что следует за ним, нельзя не представить себе точно таким же, а следуя таким образом дальше и дальше, мы приходим мыслью к бесконечности.

58. Мельчайшие воспринимаемые частицы следует мыслить не совсем такими, как имеющие протяженность, но и не совсем иными: у них есть нечто общее с частицами протяженными, но они не допускают разъятия на части. А если мы, исходя из этого общего, представим себе такую частицу разъятой на части, одну здесь, другую там, то обе части должны представиться нам одинаково [самостоятельными], и смотреть на них придется порознь, сперва на одну, потом на другую, а не на совпадение их и не на соприкосновение; и каждая из них сама по себе будет мерилом величин – в большом их будет много, а в малом – мало. Вот по такому подобию следует мыслить (59) и мельчайшие частицы атома; от чувственно зримых частиц отличает их, понятным образом, меньшая величина, однако же подобие сохраняет силу; именно в силу этого подобия утверждали мы, что атом меняет величину, только считали ее гораздо меньшей. А эти мельчайшие и несоставные частицы следует считать тем пределом длины, который служит мерилом для атомов, меньших и больших, и применяется при умственном рассмотрении невидимых предметов. Общие черты этих частиц и тех, неизменных, вполне достаточны для обоснования всего вышесказанного; но соединение таких частиц в силу их собственного движения невозможно.

60. Далее, применительно к бесконечности слова «верх» и «низ» нельзя употреблять в значении «самое верхнее» и «самое нижнее». Однако мы знаем, что оттуда, где мы стоим, можно до бесконечности продолжать пространство вверх, а из любого мыслимого места – до бесконечности вниз, а все же оно никогда не покажется нам одновременно и ниже и выше одного и того же места, потому что это невозможно помыслить. Стало быть, невозможно представить только одно мыслимое движение вверх до бесконечности и только одно – вниз до бесконечности, даже если движение от наших голов кверху десять тысяч раз будет приходить к ногам вышестоящих, а движение от нас книзу – к головам нижестоящих. В самом деле, движение в целом не теряет противоположностей своего направления, будучи даже помыслено в бесконечности.

61. Далее, когда атомы несутся через пустоту, не встречая сопротивления, то они должны двигаться с равной скоростью. Ни тяжелые атомы не будут двигаться быстрее малых и легких, если у них ничто не стоит на пути, ни малые быстрее больших, если им всюду открыт соразмерный проход и нет сопротивления; это относится и к движению вверх или вбок – от столкновений, и к движению вниз – от собственной тяжести. В самом деле, когда тело обладает тем или иным движением, оно будет двигаться быстро, как мысль, пока сила толчка не встретит сопротивления или вовне, или в собственной тяжести (62) тела. Правда, могут возразить, что хоть атомы движутся и с равною скоростью, однако сложные тела движутся одни быстрее, другие медленнее. Но это потому, что атомы, собранные в телах, стремятся в одно место лишь в течение мельчайших непрерывных промежутков времени; но уже в умопостигаемые промежутки времени это место будет иное – атомы постоянно сталкиваются, и от этого в конце концов движение становится доступно чувству. И неправильны будут домыслы, будто среди невидимых частиц и в умопостигаемые промежутки времени возможно непрерывное движение: ведь истинно только то, что доступно наблюдению или уловляется броском мысли.

63. Далее, опираясь на наши ощущения и претерпевания [ибо это вернейшая опора для суждений], необходимо усмотреть, что душа есть тело из тонких частиц, рассеянное по всему нашему составу; оно схоже с ветром, к которому примешана теплота, и в чем-то больше сходствует с ветром, а в чем-то – с теплотой; но есть в ней и [третья] часть, состоящая из еще того более тонких частиц и поэтому еще теснее взаимодействующая с остальным составом нашего тела. Свидетельство всему этому – душевные наши способности, претерпевания, возбудимость, движение мысли и все, без чего мы погибаем. При этом следует полагать, что именно душа является главной причиною ощущений; но она бы их не имела, не будь она (64) замкнута в остальном составе нашего тела. А состав этот, позволив душе стать такою причиною, приобретает и сам от нее такое свойство, однако же не все свойства, какие у нее есть. Поэтому, лишась души, он лишается и чувств, так как способность к чувствам была не в нем самом; он лишь доставлял эту способность чему-то иному, вместе с ним рожденному, а это последнее, развив эту способность с помощью движения, сразу и в себе производило свойство чувствительности, и телу его сообщало через свою с ним смежность и взаимодействие, как я (65) о том уже сказал. Поэтому, пока душа содержится в теле, она не теряет чувствительности даже при потере какого-либо члена: с разрушением ее покрова, полным или частичным, погибают и частицы души, но пока от нее что-то остается, оно будет иметь ощущения. Остальной же наш состав, оставаясь полностью или частично после того, как удалится то сколь угодно малое количество атомов, которое составляет природу души, ощущений уже иметь не будет. Наконец, когда разрушается весь наш состав, то душа рассеивается и не имеет более ни (66) прежних сил, ни движений, а равным образом и ощущений. Ибо невозможно вообразить, чтобы она сохраняла ощущения иначе, как в своем теперешнем складе, и чтобы она сохранила теперешние движения, когда окружающий покров будет уже не тот, в котором они теперь совершаются. // В других местах он говорит еще, что душа состоит из атомов самых гладких и круглых, очень отличных даже от атомов огня; что часть ее неразумна и рассеяна по всему телу, тогда как разумная часть находится в груди, что явствует из чувства страха и радости; что сон наступает оттого, что частицы души, рассеянные по всему составу, стекаются или растекаются, а потом сбиваются от толчков; и что семя собирается со всех частей тела. //

67. В самом деле, не надо забывать, что так называемое «бестелесное» в обычном словоупотреблении есть то, что может мыслиться как нечто самостоятельное; но ничто бестелесное не может мыслиться как самостоятельное, кроме лишь пустоты; пустота же не может ни действовать, ни испытывать действие, она лишь допускает движение тел сквозь себя. Поэтому те, кто утверждает, что душа бестелесна, говорят вздор: будь она такова, она не могла бы ни действовать, ни испытывать действие, между тем как мы ясно видим, что оба эти свойства присущи душе. (68) Итак, если все наши рассуждения о душе сводить к ощущениям и претерпеваниям [памятуя о том, что мы сказали вначале], то будет видно, что здесь они очерчены с достаточной четкостью, чтобы в дальнейшем по этим начертаниям можно было уверенно уточнять и подробности.

Далее, форма, цвет, величина, вес и все остальное, что перечисляется как свойство тел [всех или только видимых] и познается соответствующими им ощущениями, не должно мыслиться в виде самобытных естеств [это и невообразимо], (69) не должно мыслиться как несуществующее, не должно мыслиться как нечто бестелесное, присущее телу, ни как части этого тела; нет, постоянная природа всего тела состоит из всех этих свойств, но не так, будто все они сложены вместе, как плотные частицы слагаются в более крупные составы или малые части в большие, а просто, как я сказал, постоянное естество всего тела состоит из всех этих свойств. Все эти свойства и улавливаются, и различаются каждое по-своему, но всегда в сопровождении с целым и никогда отдельно от него; по этому совокупному понятию тело и получает свое название.

70. Далее, часто тела сопровождают и непостоянные свойства, которые тоже нельзя назвать ни невидимыми, ни бестелесными. Называя такие свойства по обычному словоупотреблению случайными, мы ясно утверждаем, что они не имеют свойства того целого, которое в совокупности называется телом, и не имеют естества тех постоянных его качеств, без которых тело немыслимо. Каждое из них может получить такое название, так как в мысленном броске оно сопутствует телу, но лишь тогда, (71) когда оно действительно усматривается, потому что постоянно сопутствующими эти свойства не являются. Не следует эту очевидность считать несуществующей потому лишь, что она не имеет естества того целого [называемого телом], в котором она усматривается, или же какого-либо постоянно сопровождающего свойства этого целого; не следует, однако же, и считать ее имеющей самостоятельное существование [это так же немыслимо для случайных свойств, как и для постоянных]; а следует считать их, как они и кажутся, случайными свойствами тел, а не постоянно сопровождающими свойствами тел и не имеющими положения самостоятельных естеств; они рассматриваются именно в том их своеобразии, какое обнаруживается ощущением.

72. Далее, надобно твердо держаться вот какого положения: время не поддается такому расследованию, как все остальные свойства предметов, которые мы исследуем, сводя к предвосхищениям, усматриваемым в нас самих, – нет, мы должны исходить из той непосредственной очевидности, которая заставляет нас говорить о долгом или кратком времени, и выражать ее соответствующим образом. Не надо при этом выбирать особенные слова, будто они лучшие, а надо пользоваться ходовыми выражениями о предмете; не надо также приписывать другим предметам ту же сущность, какая есть в своеобразии нашего [хоть иные и это делают], а надо обращать внимание лишь на (73) то, с чем мы связываем наш предмет и чем его измеряем.

В самом деле, ведь не нужно доказывать, а нужно только обратить внимание на то, что связываем мы его с такими вещами, как день и ночь, части дня и ночи, волнение и покой, движение и неподвижность, и, выделяя умом в этих вещах особое случайное свойство, называем его временем. // То же самое говорит он во II книге «О природе» и в «Большом обзоре». //

Далее, помимо всего сказанного, следует полагать, что миры и вообще всякое ограниченное сложное тело того же рода, что и предметы, которые мы наблюдаем сплошь и рядом, – все произошли из бесконечности, выделяясь из отдельных сгустков, больших и малых; и все они разлагаются вновь от тех или иных причин, одни быстрее, другие медленнее. // Из этого ясно, что он считает миры подверженными гибели, потому что части их подвержены изменениям. В другом месте он говорит, что (74) Земля опирается на воздух. // При этом не надо думать, что все миры необходимо имеют одну и ту же форму // напротив, он сам говорит в XII книге «О природе», что одни из них шаровидны, другие яйцевидны, третьи имеют иные виды, однако же не всякие. Точно так же и животным не отказано в бесконечности //; в самом деле, невозможно доказать, что в таком-то мире могли быть или не быть заключены те семена, из которых составляются животные, растения и все прочее, что мы видим, а в другом мире это невозможно. // То же можно сказать и о пропитании для них. О земном мире следует рассуждать таким же образом. //

75. Далее, следует полагать, что природу нашу многому и разнообразному научили понуждающие обстоятельства, а разум потом совершенствовал полученное от природы и дополнял его новыми открытиями – то быстрее, то медленнее, в некоторые времена больше, в некоторые меньше. Оттого и названия вещам были сперва даны отнюдь не по соглашению: сама человеческая природа у каждого народа, испытывая особые чувства и получая особые впечатления, особым образом испускала воздух под влиянием каждого из этих чувств и впечатлений, (76) по-разному в зависимости от разных мест, где обитали народы; лишь потом каждый народ установил у себя общие названия, чтобы меньше было двусмысленности в изъяснениях и чтобы они были короче. А вводя некоторые предметы, еще не виданные, люди, знакомые с ними, вводили и звуки для них: иные – произнося по необходимости, иные – выбирая по разумению там, где были более сильные основания для такого-то выражения.

Далее, о движении небесных тел, солнцестояниях, затмениях, восходах, закатах и тому подобном не следует думать, будто какое-то существо распоряжается ими и приводит или привело их в порядок; и не следует думать, будто оно при этом пользуется совершенным блаженством и бессмертием, (77) потому что распоряжения, заботы, гнев, милость с блаженством несовместимы, а возникают при слабости, страхе и потребности в других; и не следует думать, будто это сами сгустки небесного огня наделены блаженством и добровольно принимают на себя свои движения. Нет, следует блюсти величие во всех словах для этих понятий, чтобы они не вызвали мнений, несовместных с таким величием, от которых может возникнуть величайшее смятение в душах. Поэтому надо полагать, что этот неукоснительный круговорот совершается в силу того, что при возникновении мира такие сгустки изначально входили в его состав.

78. Далее, надо полагать, что задача изучения природы есть исследование причины главнейших вещей и что именно в этом состоит блаженство познания природы, наблюдаемой в небесных явлениях, и всего, что способствует ближайшему достижению этой цели. При этом в таких вопросах нельзя допускать многообразия причин и думать, что дело может обстоять и иначе; нет, в бессмертной и блаженной природе не может быть ничего допускающего разноречие или непокой – что это (79) именно так, нетрудно постичь мыслью. Напротив, простое повествование о закатах, восходах, солнцестояниях, затмениях и тому подобных предметах не имеет никакого отношения к блаженству знания: кто сведущ в этих явлениях, но не знает, какова их природа и главнейшие их причины, тот чувствует такие же страхи, как если бы вовсе был несведущ, а может быть, даже и большие, оттого что его изумление перед всеми этими сведениями не может получить разрешения и понять устройство самого главного. Поэтому даже если мы находим несколько причин солнцестояний, закатов, восходов, затмений (80) и тому подобного, как это было и в наших рассуждениях об отдельных явлениях, то не следует считать такую точность исследования недостаточной для достижения нашей безмятежности и блаженства. Надо примечать, сколькими способами происходят подобные явления возле нас, и потом уже рассуждать о причинах небесных явлений и обо всех прочих неясностях; и можно только презирать тех, кто не понимает разницы между тем, что бывает или возникает одним только способом, и тем, что случается разными способами, кто не учитывает представлений, возникающих при дальнем расстоянии, и кто вообще не знает, в каких условиях можно и в каких нельзя сохранять безмятежность духа. Если мы, понимая, что такое-то явление может происходить многими способами, принимаем, что оно происходит так-то, то мы будем сохранять ту же безмятежность духа, как если бы мы точно знали, что оно происходит именно так.

81. Наконец, нужно вообще твердо держаться вот какого взгляда: самое главное смятение в человеческих душах возникает оттого, что одни и те же естества считаются блаженными и бессмертными и в то же время, напротив, наделенными волей, действиями, побуждениями; оттого, что люди всегда ждут и боятся вечных ужасов, как они описываются в баснях, и пугаются даже посмертного бесчувствия, словно оно для них зло; оттого, наконец, что все это они испытывают даже не от пустых мнений, а от какого-то неразумного извращения, и если они не положат предела своему страху, то испытывают такое (82) же или даже более сильное смятение, чем те, кто держатся пустых мнений. Между тем безмятежность состоит в том, чтобы от всего этого отрешиться и только прочно помнить о самом общем и главном. Поэтому так важно быть внимательным к непосредственным ощущениям и претерпеваниям, к общим в общих случаях и к частным в частных случаях, а также ко всякой непосредственной очевидности, данной каждому из наших средств суждения. Если мы этого будем держаться, то мы правильным образом отведем и отменим причины возникновения смятения и страха, так как сможем судить о причинах и небесных явлений, и всех остальных событий, до такой крайности пугающих прочих людей.

83. Вот тебе, Геродот, самые главные положения науки о природе в виде обзора; и я думаю, что если этот очерк поддается точному усвоению, то усвоивший его получит несравненно более крепкую опору, чем другие люди, даже если ему не случится дойти до всех частных подробностей. А частные подробности он во многом сам прояснит для себя по нашей полной работе, причем память об этих положениях будет ему постоянной подмогой. Ибо они таковы, что всякий, кто вполне или хотя бы достаточно искушен в подробностях, сможет заниматься разысканиями о природе всего, сводя их к таким соображениям; а кто еще не достиг полного совершенства, тот с их помощью и без слов сможет с быстротою мысли облететь все самое нужное для достижения душевного покоя.

Эпикур

Письмо к Пифоклу

Эпикур Пифоклу шлет привет.

Принес мне Клеон письмо от тебя, в котором ты выражаешь свои добрые чувства к нам, достойные нашей заботы о тебе, и искренне стараешься памятовать все рассуждения, служащие счастливой жизни; а для облегчения памяти просишь прислать тебе краткое и удобообозримое рассуждение о небесных явлениях, потому что написанное нами в других сочинениях дается твоей памяти с трудом, хоть ты и носишь их при себе постоянно. Просьба такая нам приятна и наполняет нас (85) добрыми надеждами. Поэтому, завершив остальные наши писания, мы выполняем твою просьбу, полагая, что такие рассуждения будут небесполезны и другим, особенно же тем, кто лишь недавно вкусил от истинного познания природы и у кого из-за повседневных забот слишком мало досуга. Усвой же это хорошенько, крепко держи в памяти и проходи это вместе со всем остальным, что послали мы в малом обзоре к Геродоту.

Прежде всего надобно помнить, что, подобно всему остальному, наука о небесных явлениях, отдельно ли взятая или в связи с другими, не служит никакой иной цели, кроме как безмятежности духа и твердой уверенности. Поэтому здесь не (86) нужно прибегать к невозможным натяжкам, не нужно все подгонять под одно и то же объяснение, как это мы делаем при обсуждении образа жизни или при освещении других вопросов о природе, таких, например, как о том, что все состоит из тел и неосязаемой пустоты, или что-нибудь иное, допускающее только одно объяснение, соответствующее явлениям. Нет, небесные явления не таковы; они допускают много причин своего возникновения и много суждений о своей сущности, которые все соответствуют ощущениям. А природу исследовать надо не праздными предположениями и заявлениями, но так, как того (87) требуют сами видимые явления, потому что в жизни нам надобно не неразумие и пустомыслие, а надобно бестревожное житье; и вот, вопросы, с должной убедительностью допускающие многообразные объяснения, соответствующие видимым явлениям, как раз и оставляют наш покой непотревоженным, а кто одно объяснение принимает, а другое, столь же соответствующее явлению, отвергает, тот, напротив, с очевидностью соскальзывает из области науки о природе в область баснословия.

Указаниями на то, что происходит при небесных явлениях, служат нам явления земные, которые доступны рассмотрению, тогда как небесные недоступны и могут происходить по (88) многим причинам. Каждую видимость следует наблюдать и выделить в ней такие приметы, многообразное протекание которых не противоречит тому, что происходит у нас на земле.

Мир есть область неба, заключающая в себе светила, землю и все небесные явления; если он разрушится, все придет в смешение. Он отделен от бесконечности и заканчивается границей, которая может быть как плотной, так и редкой, как вращающейся, так и неподвижной, как круглой, так и треугольной или каких угодно очертаний; все это одинаково приемлемо, потому что одинаково не противоречит ничему в этом мире, (89) граница которого для нас недоступна. Нетрудно понять, что таких миров может быть бесконечное количество и что такой мир может возникнуть как внутри другого мира, так и в междумирии (так мы называем промежуток между мирами), в месте, где пустоты много, но не «в большом пространстве, совершенно пустом», как утверждают некоторые. Возникновение совершается тогда, когда необходимые для этого семена истекают из какого-либо мира, или междумирия, или нескольких миров, постепенно прибывая, расчленяясь, размещаясь при случае и орошаясь из нужных для этого источников, пока не наступит такая законченность и устойчивость, что заложенное (90) основание не сможет уже более ничего принимать. Ибо недостаточно только того, чтобы в пустоте, где может возникнуть мир, явилось скопление атомов или вихрь (как принимается по мнениям о необходимости) и чтобы он разрастался до тех пор, пока не столкнется с другим миром (как уверяет один из так называемых физиков): это противоречит видимым явлениям.

* * *

Эпикур полемизирует со взглядами Левкиппа, который полагал, согласно Диогену, что «возникновение миров происходит так. Из беспредельности отделяется и несется в великую пустоту множество разновидных тел; скапливаясь, они образуют единый вихрь, а в нем, сталкиваясь друг с другом и всячески кружась, разделяются по взаимному сходству». О столкновении миров учил Демокрит.

* * *

Солнце, Луна и остальные светила не возникли сами по себе и не вошли в состав мира лишь впоследствии, – нет, они стали образовываться и разрастаться одновременно с ним, посредством приращений и вихрей более легких пород, схожих с ветром, с огнем или и с тем и другим; именно это (91) подсказывается нашими ощущениями. Величина Солнца и других светил для нас такова, какова кажется // так он говорит и в XI книге «О природе»; а если бы величина уменьшалась от расстояния, говорит он, то еще более того уменьшилась бы и яркость, потому что и то и другое как нельзя более соответственно соразмеряется с расстоянием //; сама же по себе она или больше видимой, или немного меньше, или равна ей. Ведь именно так наблюдаются нашими чувствами на земле огни, видимые из отдаления; всякое возражение на этот счет легко опровергается, если только быть внимательным к очевидностям, как то показано в наших книгах «О природе».

* * *

Рассуждение о размере Солнца более подробно излагает Лукреций в V книге «О природе вещей». Оно основано на аналогии с нашим опытом: яркость небольшого костра хорошо воспринимается на далеком расстоянии и мало меняется от нашего приближения или удаления.

* * *

92. Восход и закат Солнца, Луны и прочих светил может происходить вследствие их возгорания и погасания, если обстоятельства в тех местах таковы, что допускают совершение этого: никакие видимые явления этому не противоречат. А может это происходить и вследствие их появления над землей и сокрытия за нею: этому тоже никакие видимые явления не противоречат. Движения их могут совершаться вследствие круговращения всего неба, а могут и вследствие того, что небо неподвижно, а они круговращаются по изначальной неизбежности, (93) явившейся при восходе их вместе с возникновением мира; …сильнейшего жара, потому что огонь всегда переходит, распространяясь, на смежные места. Повороты в движении Солнца и Луны происходят, быть может, от искривления неба, с необходимостью происходящего время от времени; а быть может, и от сопротивления воздуха, или оттого, что всегда необходимое вещество отчасти уже сожжено, а отчасти еще нетронуто; или же оттого, что с самого начала эти светила получили такое кругообращение, что пошли по спирали. Все такие и подобные объяснения не противоречат очевидности, если только держаться возможного и всякую частность сводить к согласованности с видимыми явлениями, не пугаясь рабских исхищрений астрономов.

* * *

Эпикур приводит мнения многих натурфилософов как равно возможные: о возгорании и угасании светил писали Гераклит, Ксенофан и ученик Демокрита Метродор Хиосский, о сокрытии светил за гранью Земли – Анаксимен. Объяснения поворота солнца принадлежат Эмпедоклу, Анаксагору, Гераклиту и Демокриту. В объяснениях движения светил текст Эпикура содержит лакуну, которую можно восстановить из текста Лукреция: возможно, светила растрачивают свой жар и подобно скоту переходят на новые пастбища за «сильнейшим жаром».

* * *

94. Ущерб Луны и новый ее прирост может происходить от вращения этого тела, равным образом может и от того, какую форму примет воздух, а может и от заслонения, может и всяким иным способом, каким для объяснения этих фаз могут быть привлечены земные явления, – лишь бы, увлекшись одним каким-нибудь объяснением, не отвергнуть праздно все остальные, как бывает, когда не задумаешься, что для человека познаваемо и что нет, и оттого устремишься изучать недоступное. Точно так же и свет Луны может быть ее собственным, (95) а может быть заимствованным от Солнца; ведь и у нас можно наблюдать многое, имеющее собственный свет, и многое, имеющее заимствованный. И никакое небесное явление не ускользнет от объяснения, если помнить, что таких объяснений много, и если рассматривать только те предположения и причины, которые вяжутся с этими явлениями, а которые не вяжутся – оставлять без внимания, не придавать им мнимой важности и не сползать там и тут к попыткам единообразного объяснения. Так и очертание лица на Луне может иметь причиной и перемещение ее частей, и заслонение, и сколько угодно других (96) объяснений, лишь бы они согласовывались с видимыми явлениями. Ни для каких небесных явлений не дóлжно отходить от этого пути исследования: ведь кто борется с очевидностями, тот никогда не сможет достигнуть истинной безмятежности духа. Так и затмения Солнца и Луны могут происходить вследствие погасания (потому что такое можно наблюдать и у нас), а могут и вследствие заслонения другим предметом, будь то Земля или какое-нибудь небесное тело. Так должны мы рассматривать различные объяснения одновременно, не отвергая и того, что некоторые из них могут действовать сразу // В XII книге «О природе» он говорит то же самое и добавляет, что Солнце затмевается от тени Луны, а Луна – от тени (97) Земли или, может быть, от ее отдаления. То же самое говорит и эпикуреец Диоген в I книге «Выборок». //

* * *

Относительно ущерба Луны приводятся мнения Гераклита, Ксенофана и Анаксимена. Из мнений о свете Луны первое принадлежит Анаксимандру и Ксенофану, второе – Фалесу, Эмпедоклу и Анаксагору. Объяснение пятен на Луне принадлежит Анаксагору и Анаксимену, а затмений – Ксенофану и Анаксагору.

* * *

Правильность движения небесных тел следует понимать так же, как правильность иных явлений, совершающихся возле нас; божественная природа к этому не должна быть привлекаема, а должна пребывать чужда забот и в полноте блаженства. Если же этого условия не выполнять, то все исследование причин небесных явлений окажется праздным, как уже оказывалось у тех, кто не держался приемлемого способа объяснений, а полагал возможным только одно объяснение и отвергал все другие, впадая из-за этого в нелепости, доходя до немыслимого и лишаясь возможности учитывать те явления, в которых следовало бы видеть нужные указания. (98) Продолжительность ночи и дня меняется оттого, что движение Солнца над Землей совершается то быстрее, то снова медленнее – потому ли, что меняется длина его пути, потому ли, что иные места оно проходит быстрее или медленнее, как то и у нас можно наблюдать, чтобы по такому сходству судить и о небесных явлениях. А кто принимает одно лишь объяснение, те борются против видимых явлений и не понимают, что доступно человеческому умозрению и что нет.

Предсказания погоды могут совершаться как по совпадению обстоятельств (например, по животным, наблюдаемым у нас), так и по переменам воздуха: ни то ни другое не противоречит видимым явлениям, но в каких именно случаях действует та или иная причина – знать невозможно.

99. Облака могут образовываться и собираться как от сгущения воздуха под давлением ветра, так и от переплетения пригодных к этому атомов, цепляющихся друг за друга, и от скопления истечений земли и вод; а могут такие составы образовываться и многими иными способами. Когда они или сжимаются, или преобразуются, то могут возникать дожди; (100) возникают они также от истечений, возносящихся сквозь воздух из подобающих мест, причем более сильный ливень образуется из таких скоплений, которые пригодны для подобных излияний.

Гром может происходить от вздувания ветра в полостях туч, как бывает и у нас в сосудах; или от рева огня в них, раздуваемого ветром; или от разрыва и раздвигания туч; или оттого, что тучи, затвердев, как лед, трутся друг о друга и ломаются. И здесь, как и всюду, видимые явления велят нам утверждать многообразие объяснений.

101. Молния также может происходить различными способами: оттого, что при столкновении и трении туч выскальзывает сочетание [атомов], производящее огонь, и рождает молнию; оттого, что ветры выталкивают из туч такие тела, которые производят этот блеск, или же их выжимает давление на тучи – или тучами же, или ветрами; или оттого, что по тучам рассеивается свет небесных светил, а потом от движения туч и ветров сгоняется в одно место и вырывается из туч; или оттого, что через тучи просачивается свет самого тонкого состава // потому и облака возгораются от огня, и происходит гром //, и движение его производит молнию; или оттого, что от (102) напряженного движения и от сильного вращения воспламеняется ветер; или оттого, что ветры разрывают облака, и из них выпадают атомы, производящие огонь и видимые как молния. Есть много и других столь же легких способов рассмотрения молнии, нужно лишь все время держаться видимых явлений и уметь сопоставлять в них подобное.

* * *

Относительно образования облаков высказывается мнение неизвестного мыслителя, Демокрита и Ксенофана. Относительно причин молнии приводится целых семь мнений: первое – Демокрита, второе – Анаксимандра, третье – Анаксагора, четвертое – Эмпедокла, пятое – тоже Анаксагора, шестое – неизвестного мыслителя, седьмое – Демокрита.

* * *

Молнии предшествуют грому при таком строении туч, – или оттого, что сочетание атомов, производящее молнию, рушится из туч одновременно с порывом ветра, а вращение ветра производит шум уже потом; или оттого, что рушатся они одновременно, но молния несется к нам с большей скоростью, (103) а гром запаздывает, как это иногда бывает при ударах, наблюдаемых с большого расстояния.

* * *

Мы можем наблюдать издалека, как человек ударяет в гонг, однако удар слышим с запозданием.

* * *

Удары молнии могут происходить оттого, что много ветров скапливается вместе, вращается с силою и воспламеняется, а потом часть их отрывается и с силою рушится вниз, причем прорыв происходит потому, что все кругом уплотнено под давлением туч; или же удары молнии происходят, подобно грому, от одного лишь вращающегося огня; когда его станет много, он сильно наполнится ветром, прорвет тучу и обрушится вниз, не будучи в состоянии податься в смежные места, где все время громоздятся тучи. //По большей части это бывает над какой-нибудь высокой горой, где чаще всего и обрушиваются (104) удары молнии. // И многими другими способами могут происходить удары молнии, надобно только не впадать в баснословие, а для этого внимательно следовать видимым явлениям и по ним судить о невидимых.

Вихри могут происходить оттого, что туча, толкаемая скопившимся ветром и подгоняемая сильным ветром, спускается столбом вниз и еще получает боковой толчок от стороннего ветра; или оттого, что ветер приходит в круговое движение под напором воздуха; или оттого, что возникший поток ветра не может разлететься в стороны из-за сгущения окружающего (105) воздуха. Когда вихри опускаются на сушу, то образуются сухие смерчи, в зависимости от того, как произведет их движение ветра, а когда опускаются на море, то образуются водяные смерчи.

Землетрясения могут происходить оттого, что ветер заключен в земле, перемежается там с небольшими глыбами земли и приводит их в непрерывное движение, отчего земля и колеблется. Этот ветер или попадает в землю извне, или возникает внутри оттого, что в пещеристых местах обрушивается земля и превращает в ветер заключенный в них воздух. Или же землетрясения могут происходить вследствие самого распространения движения от падения земных глыб и обратно, когда эти глыбы сталкиваются с более плотными местами земли. А (106) могут эти колебания земли происходить и многими другими способами.

Ветры происходят тогда, когда время от времени в воздух постепенно и непрерывно просачивается что-нибудь инородное, а также вследствие обильного скопления воды; остальные же ветры образуются оттого, что эти немногие попадают во многие впадины и, разделяясь, распространяются.

Град образуется как при сильном замерзании ветристых частиц, когда они собираются отовсюду, а потом разделяются, так и при умеренном замерзании водянистых частиц с одновременным их разрывом; оттого, что и сближение, и разрыв происходят сразу, замерзают они как по частям, так и в (107) совокупности. А округлость града, быть может, происходит оттого, что острые оконечности его подтаивают, или же оттого, что при образовании града водянистые и ветристые частицы собираются, как сказано, равномерно со всех сторон.

Снег может происходить оттого, что тонкая влага изливается из туч по соразмерным порам под давлением непрерывного сильного ветра на эти тучи, а потом эта влага в падении своем замерзает, потому что окружающее пространство ниже туч оказывается гораздо холоднее. А еще такое замерзание может совершаться в равномерно разреженных водянистых тучах, лежащих рядом и давящих друг на друга, и, выпадая, снежинки (108) при столкновении образуют град, особенно весной. Кроме того, скопления снега могут стряхиваться при трении замерзших туч; да есть и другие способы образования снега.

Роса образуется, во-первых, когда в воздухе собираются такие частицы, которые могут произвести такого рода сырость, а во-вторых, когда эти частицы из водных и влажных мест (где и бывает больше всего росы) воспаряют вверх, сливаются воедино, производя сырость, и затем ниспадают в низины, (109) подобно тому, как это часто можно видеть и у нас. Точно так же, как роса, [образуется и иней], когда подобные частицы замерзают, попав в холодный воздух.

Лед образуется, когда из воды вытесняются кругловидные частицы, а треугольные и остроугольные частицы остаются в ней и спираются теснее, а также когда вода принимает подобные частицы извне, и они-то, соединяясь, заставляют воду замерзать, вытесняя из нее круглые частицы.

Радуга образуется, когда солнце бросает свет на влажный воздух или же вследствие особенного смешения света и воздуха, которое и производит особенности ее цветов, как всех вместе, так и по отдельности; а обратное отражение сообщает каждый цвет окружающему воздуху, который мы и видим так, (110) как освещена каждая его часть[16]. Кругообразною же радуга кажется или оттого, что отдаленность всякого ее места воспринимается взглядом как равная, или оттого, что именно такую кругообразную форму принимает смешение атомов, которые находятся в воздухе или отлетели от этого воздуха в тучи.

Кольцо вокруг луны образуется или оттого, что воздух со всех сторон стремится к луне, или оттого, что он сдерживает равномерным образом все истечения, исходящие от луны, так (111) что они располагаются вокруг нее плотным кольцом. А частичное кольцо образуется или оттого, что вмешивается воздействие какого-нибудь течения извне, или оттого, что теплота перехватывает нужные поры, чтобы это произвести.

Кометы возникают или оттого, что в некоторых местах неба время от времени при благоприятных обстоятельствах сосредоточивается огонь, или оттого, что небо над нами время от времени получает особенное движение и открывает эти светила, или оттого, что сами эти светила время от времени по каким-либо обстоятельствам приходят в движение, спускаются к нашим местам и делаются видными; а исчезают они по причинам, противоположным этим.

112. Некоторые звезды вращаются на одном и том же месте; это может происходить не только потому, что эта часть мира неподвижна, а остальная вращается вокруг нее (как утверждают некоторые), но также и потому, что вокруг этого места вихрем кружится воздух, препятствующий этим движению, или же потому, что в смежных местах нет необходимого для них вещества, а там, где мы их наблюдаем, оно есть. Это может происходить и многими другими способами, если только уметь делать умозаключения, согласные с видимыми явлениями.

* * *

Мнения о звездах у небесного полюса принадлежат Анаксимену, Демокриту и Гераклиту.

* * *

Некоторые звезды блуждают (если их (113) движения действительно таковы), а некоторые движутся иначе; это может быть потому, что в своем изначальном круговом движении одни с необходимостью следуют вращению равномерному, а другие – смущаемому неравномерностями; а может быть, и потому, что по пути их следования в иных местах имеются правильные напряжения воздуха, подталкивающие их все время вперед и равномерно воспламеняющие, в иных же местах – неправильные, от которых и происходят наблюдаемые отклонения. А объяснять это единственной причиной, тогда как видимые явления указывают на много таковых, – это безумие, и неподобно поступают ревнители праздной астрономии, предлагая такие мнимые причины некоторых явлений, которые нимало не избавляют от бремени божественную природу. (114) Некоторые звезды, как можно наблюдать, в своем движении отстают от других; это происходит или потому, что они медленнее обходят тот же круг, или потому, что они движутся в противоположном направлении и лишь оттягиваются назад общим круговращением, или же потому, что в общем круговращении одни движутся по большему кругу, другие – по меньшему. А давать всему этому простейшее объяснение пристало разве лишь тем, кто хочет морочить толпу.

Так называемые падающие звезды могут в некоторых случаях означать, что звезды трутся между собой и обломки их падают, сдуваемые ветром, как это бывает и при молнии (как (115) сказано выше); или что атомы, способные к порождению огня, собираются вместе и по однородности своей порождают его, а потом движутся туда, куда они получили толчок при собирании; или что ветер собирается в туманные сгущения, воспламеняется там при вращении, а потом прорывается из окружения и несется, куда получил толчок; есть и другие способы, какими это может совершаться без всякого баснословия.

Предсказания погоды по некоторым животным происходят только по совпадению обстоятельств: ведь не может быть, чтобы животные понуждали наступление непогоды, и никакая божественная природа не посажена надзирать за появлениями животных и потом совершать то, что ими предсказывается, – (116) ни одна хоть сколько-нибудь благополучная тварь не дошла бы до такого неразумия, а тем более – существо, обладающее совершенным блаженством.

Запомни же все это, Пифокл, и тогда ты сумеешь понимать все, что с этим схоже, далеко сторонясь баснословия. Но главной твоей заботой пусть будет рассмотрение первоначал, бесконечности и тому подобного, а также критериев, претерпеваний и той цели, ради которой мы ведем все наши рассуждения. Прилежно их изучив, ты с легкостью сможешь понять и причины частностей. А у кого нет великой любви к этим предметам, те не могут ни их самих хорошо понять, ни достигнуть той цели, для которой надо их исследовать.

Эпикур

Письмо к Менекею

Эпикур Менекею шлет привет.

122. Пусть никто в молодости не откладывает занятий философией, а в старости не утомляется занятиями философией: ведь для душевного здоровья никто не может быть ни недозрелым, ни перезрелым. Кто говорит, что заниматься философией еще рано или уже поздно, подобен тому, кто говорит, будто быть счастливым еще рано или уже поздно. Поэтому заниматься философией следует и молодому, и старому: первому – для того, чтобы он и в старости остался молод благами в доброй памяти о прошлом, второму – чтобы он был и молод, и стар, не испытывая страха перед будущим. Стало быть, надобно подумать о том, что составляет наше счастье, – ведь когда оно у нас есть, то все у нас есть, а когда его у нас нет, то мы на все идем, чтобы его заполучить.

123. Итак, и в делах твоих, и в размышлениях следуй моим всегдашним советам, полагая в них самые основные начала хорошей жизни.

Прежде всего верь, что бог есть существо бессмертное и блаженное, ибо таково всеобщее начертание понятия о боге; и поэтому не приписывай ему ничего, что чуждо бессмертию и несвойственно блаженству, а представляй о нем лишь то, чем поддерживается его бессмертие и его блаженство. Да, боги существуют, ибо знание о них – очевидность; но они не таковы, какими их полагает толпа, ибо толпа не сохраняет их [в представлении] такими, какими полагает. Нечестив не тот, кто отвергает богов толпы, а тот, кто принимает мнения (124) толпы о богах, ибо высказывания толпы о богах – это не предвосхищения, а домыслы, и притом ложные. Именно в них утверждается, будто боги посылают дурным людям великий вред, а хорошим – пользу: ведь люди привыкли к собственным достоинствам и к подобным себе относятся хорошо, а все, что не таково, считают чуждым.

Привыкай думать, что смерть для нас – ничто: ведь все и хорошее, и дурное заключается в ощущении, а смерть есть лишение ощущений. Поэтому если держаться правильного знания, что смерть для нас – ничто, то смертность жизни станет для нас отрадна; не оттого, что к ней прибавится бесконечность времени, а оттого, что от нее отнимется жажда (125) бессмертия. Поэтому ничего нет страшного в жизни тому, кто по-настоящему понял, что нет ничего страшного в не-жизни. Поэтому глуп, кто говорит, что боится смерти не потому, что она причинит страдания, когда придет, а потому, что она причинит страдания тем, что придет; что присутствием своим не беспокоит, о том вовсе напрасно горевать заранее. Стало быть, самое ужасное из зол, смерть, не имеет к нам никакого отношения; когда мы есть, то смерти еще нет, а когда смерть наступает, то нас уже нет. Таким образом, смерть не существует ни для живых, ни для мертвых, так как для одних она сама не существует, а другие для нее сами не существуют. Большинство людей то бегут смерти как величайшего из (126) зол, то жаждут ее как отдохновения от зол жизни. А мудрец не уклоняется от жизни и не боится не-жизни, потому что жизнь ему не мешает, а не-жизнь не кажется злом. Как пищу он выбирает не более обильную, а самую приятную, так и временем он наслаждается не самым долгим, а самым приятным. Кто советует юноше хорошо жить, а старцу хорошо кончить жизнь, тот неразумен не только потому, что жизнь ему мила, но еще и потому, что умение хорошо жить и хорошо умереть – это одна и та же наука. Но еще хуже тот, кто сказал:

хорошо не родиться.

Если ж родился – сойти поскорее в обитель Аида.

* * *

Стих из Феогнида, древнегреческого поэта VI в. до н. э.

Перевод В. В. Вересаева.

* * *

Если он говорит так по убеждению, то почему он не уходит (127) из жизни? ведь если это им твердо решено, то это в его власти. Если же он говорит это в насмешку, то это глупо, потому что предмет совсем для этого не подходит.

Нужно помнить, что будущее – не совсем наше и не совсем не наше, чтобы не ожидать, что оно непременно наступит, и не отчаиваться, что оно совсем не наступит.

Сходным образом и среди желаний наших следует одни считать естественными, другие – праздными; а среди естественных одни – необходимыми, другие – только естественными; а среди необходимых одни – необходимые для счастья, (128) другие – для спокойствия тела, третьи – просто для жизни. Если при таком рассмотрении не допускать ошибок, то всякое предпочтение и всякое избегание приведет к телесному здоровью и душевной безмятежности, а это – конечная цель блаженной жизни. Ведь все, что мы делаем, мы делаем затем, чтобы не иметь ни боли, ни тревоги; и когда это наконец достигнуто, то всякая буря души рассеивается, так как живому существу уже не надо к чему-то идти, словно к недостающему, и чего-то искать, словно для полноты душевных и телесных благ. В самом деле, ведь мы чувствуем нужду в наслаждении только тогда, когда страдаем от его отсутствия; а когда не страдаем, то и нужды не чувствуем. Потому мы и говорим, что (129) наслаждение есть и начало, и конец блаженной жизни; его мы познали как первое благо, сродное нам, с него начинаем всякое предпочтение и избегание и к нему возвращаемся, пользуясь претерпеванием как мерилом всякого блага.

Так как наслаждение есть первое и сродное нам благо, то поэтому мы отдаем предпочтение не всякому наслаждению, но подчас многие из них обходим, если за ними следуют более значительные неприятности; и наоборот, часто боль мы предпочитаем наслаждениям, если, перетерпев долгую боль, мы ждем следом за нею большего наслаждения. Стало быть, всякое наслаждение, будучи от природы родственно нам, есть благо, но не всякое заслуживает предпочтения; равным образом и всякая боль есть зло, но не всякой боли следует (130) избегать; а надо обо всем судить, рассматривая и соразмеряя полезное и неполезное – ведь порой мы и на благо смотрим как на зло и, напротив, на зло – как на благо.

Самодовление мы считаем великим благом, но не с тем, чтобы всегда пользоваться немногим, а затем, чтобы довольствоваться немногим, когда не будет многого, искренне полагая, что роскошь слаще всего тем, кто нуждается в ней меньше всего, и что все, чего требует природа, легко достижимо, а все излишнее – трудно достижимо. Самая простая снедь доставляет не меньше наслаждения, чем роскошный стол, если (131) только не страдать от того, чего нет; даже хлеб и вода доставляют величайшее из наслаждений, если дать их тому, кто голоден. Поэтому привычка к простым и недорогим кушаньям и здоровье нас укрепляет, и к насущным жизненным заботам нас ободряет, и при встрече с роскошью после долгого перерыва делает нас сильнее, и позволяет не страшиться превратностей судьбы.

Поэтому когда мы говорим, что наслаждение есть конечная цель, то мы разумеем отнюдь не наслаждения распутства или чувственности, как полагают те, кто не знают, не (132) разделяют или плохо понимают наше учение, – нет, мы разумеем свободу от страданий тела и от смятений души. Ибо не бесконечные попойки и праздники, не наслаждение мальчиками и женщинами или рыбным столом и прочими радостями роскошного пира делают нашу жизнь сладкою, а только трезвое рассуждение, исследующее причины всякого нашего предпочтения и избегания и изгоняющее мнения, поселяющие великую тревогу в душе.

Начало же всего этого и величайшее из благ есть разумение; оно дороже даже самой философии, и от него произошли все остальные добродетели. Это оно учит, что нельзя жить сладко, не живя разумно, хорошо и праведно, и [нельзя жить разумно, хорошо и праведно], не живя сладко: ведь все добродетели сродни сладкой жизни и сладкая жизнь неотделима от них.

133. Кто, по-твоему, выше человека, который и о богах мыслит благочестиво, и от страха перед смертью совершенно свободен, который размышлением постиг конечную цель природы, понял, что высшее благо легко исполнимо и достижимо, а высшее зло или недолго, или нетяжко, который смеется над судьбою, кем-то именуемой владычицею всего, [и вместо этого утверждает, что иное происходит по неизбежности], иное по случаю, а иное зависит от нас, – ибо ясно, что неизбежность безответственна, случай неверен, а зависящее от нас ничему (134) иному не подвластно и поэтому подлежит как порицанию, так и похвале. В самом деле, лучше уж верить басням о богах, чем покоряться судьбе, выдуманной физиками, – басни дают надежду умилостивить богов почитанием, в судьбе же заключена неумолимая неизбежность. Точно так же и случай для него и не бог, как для толпы, потому что действия бога не бывают беспорядочны; и не бессознательная причина, потому что он не считает, будто случай дает человеку добро и зло, определяющие его блаженную жизнь, а считает, что случай (135) выводит за собой лишь начала больших благ или зол. Поэтому и полагает мудрец, что лучше с разумом быть несчастным, чем без разума быть счастливым: всегда ведь лучше, чтобы хорошо задуманное дело не было обязано успехом случаю.

Обдумывай же эти и подобные советы днем и ночью, сам с собою и с тем, кто похож на тебя, и тебя не постигнет смятение ни наяву, ни во сне, а будешь ты жить, как бог среди людей. Ибо кто живет среди бессмертных благ, тот и сам ни в чем не сходствует со смертными.

Эпикур

Главные мысли

139. I. Существо блаженное и бессмертное ни само забот не имеет, ни другим не доставляет, а поэтому не подвержено ни гневу, ни благоволению: все подобное свойственно слабым. // В других местах он говорит, что боги познаваемы разумом, одни – существуя в виде чисел, другие – в подобии формы, человекообразно возникая из непрерывного истечения подобных видностей, направленного в одно место. //

II. Смерть для нас ничто: что разложилось, то нечувствительно, а что нечувствительно, то для нас ничто.

III. Предел величины наслаждений есть устранение всякой боли. Где есть наслаждение и пока оно есть, там нет ни боли, ни страдания, ни того и другого вместе.

140. IV. Непрерывная боль для плоти недолговременна. В наивысшей степени она длится кратчайшее время; в степени, лишь превышающей телесное наслаждение, – немногие дни; а затяжные немощи доставляют плоти больше наслаждения, чем боли.

V. Нельзя жить сладко, не живя разумно, хорошо и праведно; и нельзя жить разумно, хорошо и праведно, не живя сладко. У кого чего-нибудь недостает, чтобы жить разумно, хорошо и праведно, тот не может жить сладко.

VI. Чтобы жить в безопасности от людей, любые средства представляют собой естественные блага.

141. VII. Некоторые хотят стать знаменитыми и быть на виду у людей, надеясь этим приобрести безопасность от людей. Если жизнь их действительно безопасна, значит, они достигли естественного блага; если не безопасна – значит, они так и не достигли того, к чему по природному побуждению стремились с самого начала.

VIII. Никакое наслаждение само по себе не есть зло; но средства достижения иных наслаждений доставляют куда больше хлопот, чем наслаждений.

142. IX. Если бы всякое наслаждение сгущалось и со временем охватывало весь наш состав или хотя бы главнейшие части нашей природы, то между наслаждениями утратились бы различия.

X. Если бы то, что услаждает распутников, рассеивало страхи ума относительно небесных явлений, смерти, страданий, а также научало бы пределу желаний, то распутники не заслуживали бы никакого порицания, потому что к ним отовсюду стекались бы наслаждения и ниоткуда – боль и страдание, в которых заключается зло.

XI. Если бы нас не смущали подозрения, не имеют ли к нам какого отношения небесные явления или смерть, и если бы не смущало неведение пределов страданий и желаний, то нам незачем было бы даже изучать природу.

143. XII. Нельзя рассеивать страх о самом главном, не постигнув природы Вселенной и подозревая, будто в баснях что-то все-таки есть. Поэтому чистого наслаждения нельзя получить без изучения природы.

XIII. Бесполезно добиваться безопасности меж людей, если сохранять опасения о том, чтó в небе, под землей и вообще в бесконечности.

XIV. Безопасность от людей до некоторой степени достигается с помощью богатства и силы, на которую можно опереться, вполне же – только с помощью покоя и удаления от толпы.

144. XV. Богатство, требуемое природой, ограниченно и легко достижимо; а богатство, требуемое праздными мнениями, простирается до бесконечности.

XVI. Случай мало имеет отношения к мудрому: все самое большое и главное устроил для него разум, как устраивает и будет устраивать во все время его жизни.

XVII. Кто праведен, в том меньше всего тревоги, кто неправеден, тот полон самой великой тревоги.

145. XVIII. Наслаждение плоти не увеличивается, а только разнообразится, если устранить боль от недостатка. Наслаждение же мысли достигает предела в размышлении о тех и таких вещах, которые прежде доставляли мыслям наибольший страх.

XIX. Бесконечное время и конечное время содержат равное наслаждение, если мерить его пределы разумом.

XX. Для плоти пределы наслаждения бесконечны, и время для такого наслаждения нужно бесконечное. А мысль, постигнув пределы и конечную цель плоти и рассеяв страхи перед вечностью, этим самым уже приводит к совершенной жизни и в бесконечном времени не нуждается. При этом мысль ни наслаждений не чуждается, ни при исходе из жизни не ведет себя так, будто ей чего-то еще не хватило для счастья.

146. XXI. Кто знает пределы жизни, тот знает, как легко избыть боль от недостатка, сделав этим жизнь совершенною; поэтому он вовсе не нуждается в действиях, влекущих за собою борьбу.

XXII. Нужно держать в виду действительную цель жизни и полную очевидность, по которой мерятся мнения, – иначе все будет полно сомнения и беспорядка.

XXIII. Если ты оспариваешь все ощущения до единого, тебе не на что будет сослаться даже когда ты судишь, что такие-то из них ложны.

147. XXIV. Если ты попросту отбрасываешь какое-нибудь ощущение, не делая различия между мнением, еще ожидающим подтверждения, и тем, что уже дано тебе ощущением, претерпеванием и всяким образным броском мысли, то этим праздным мнением ты приведешь в беспорядок и все остальные чувства, так что останешься без всякого критерия. Если же ты, напротив, станешь без разбору утверждать и то, что еще ожидает его, то и тут не избежишь ошибки, потому что так и останешься в сомнении при всяком суждении о том, что правильно и что неправильно.

148. XXV. Если ты не будешь всякий раз сводить каждое действие к естественной конечной цели, а будешь и в предпочтении, и в избегании отклоняться к чему-нибудь иному, то поступки твои не будут соответствовать словам.

XXVI. Все желания, неудовлетворение которых не ведет к боли, не являются необходимыми: побуждение к ним легко рассеять, представив предмет желания трудно достижимым или вредоносным.

XXVII. Из всего, что дает мудрость для счастья всей жизни, величайшее – это обретение дружбы.

XXVIII. То же самое убеждение, которое внушило нам бодрость, что зло не вечно и не длительно, усмотрело и то, что в наших ограниченных обстоятельствах дружба надежнее всего.

149. XXIX. Желания бывают: одни – естественные и необходимые; другие – естественные, но не необходимые; третьи – не естественные и не необходимые, а порождаемые праздными мнениями. // Естественными и необходимыми желаниями Эпикур считает те, которые избавляют от страданий, например, питье при жажде; естественными, но не необходимыми – те, которые только разнообразят наслаждение, но не снимают страдания, например, роскошный стол; не естественными и не необходимыми – например, венки и почетные статуи. //

XXX. Естественные желания, неудовлетворение которых не ведет к боли, но в которых есть напряженное стремление, происходят от праздных мнений; и если они рассеиваются с трудом, то это не из-за естественности их, а из-за человеческого праздномыслия.

150. XXXI. Естественное право есть договор о пользе, цель которого не причинять и не терпеть вреда.

XXXII. По отношению к тем животным, которые не могут заключать договоры, чтобы не причинять и не терпеть вреда, нет ни справедливости, ни несправедливости, – точно так же, как и по отношению к тем народам, которые не могут или не хотят заключать договоры, чтобы не причинять и не терпеть вреда.

XXXIII. Справедливость не существует сама по себе; это договор о том, чтобы не причинять и не терпеть вреда, заключенный при общении людей и всегда применительно к тем местам, где он заключается.

151. XXXIV. Несправедливость не есть зло само по себе; это страх от подозрения, что человек не остается скрытым от тех, кто карает за такие его действия.

XXXV. Кто тайно делает что-нибудь, о чем у людей есть договор, чтобы не причинять и не терпеть вреда, тот не может быть уверен, что останется скрытым, хотя бы до сих пор это ему удавалось десять тысяч раз: ведь неизвестно, удастся ли ему остаться скрытым до самой смерти.

XXXVI. В целом справедливость для всех одна и та же, поскольку она есть польза во взаимном общении людей; но в применении к особенностям места и обстоятельств справедливость не бывает для всех одна и та же.

152. XXXVII. Из тех действий, которые закон признает справедливыми, действительно справедливо только то, польза чего подтверждается нуждами человеческого общения, будет ли оно одинаково для всех или нет. А если кто издаст закон, от которого не окажется пользы в человеческом общении, такой закон по природе уже будет несправедлив. И если даже польза, содержащаяся в справедливости, теряется и лишь на некоторое время соответствует нашему о ней предвосхищению, то в течение этого времени она все же будет оставаться справедливостью, – по крайней мере для тех, кто смотрит на существо дела и не смущается пустыми словами.

153. XXXVIII. Где без всякой перемены обстоятельств оказывается, что законы, считающиеся справедливыми, влекут следствия, не соответствующие нашему предвосхищению о справедливости, там они и не были справедливы. Где с переменой обстоятельств ранее установленная справедливость оказывается бесполезной, там она была справедливой, пока приносила пользу в общении сограждан, а потом перестала быть справедливой, перестав приносить пользу.

XXXIX. Кто лучше всего умеет устроиться против страха внешних обстоятельств, тот сделает, что можно, близким себе, а чего нельзя, то по крайней мере не враждебным, а где и это невозможно, там держится в стороне и отдаляется, насколько это выгодно.

XL. Кто смог достичь полной безопасности от соседей, те, полагаясь на нее с уверенностью, живут друг с другом в наибольшем удовольствии и, насладившись самой полной близостью, не оплакивают, словно жалея, того, кто умирает раньше других.

Эпикур

Изречения из «Ватиканского собрания»

Ватиканское собрание изречений Эпикура было обнаружено в XIX в. в манускрипте XVI в. Ряд изречений совпадает с «Главными мыслями», их мы опускаем. Некоторые из изречений, вероятно, принадлежат ученику Эпикура Метродору и другим. Перевод С. И. Соболевского.

* * *

IV. Всякое [телесное] страдание достойно презрения: страдание, заключающее в себе интенсивную боль, продолжается короткое время, а долговременное страдание в теле причиняет боль слабую.

VII. Преступнику остаться скрытым трудно, а получить уверенность в том, что скроется, невозможно.

IX. Необходимость есть бедствие, но нет никакой необходимости жить с необходимостью.

IX. [Метродор. Помни, что, будучи смертным по природе и получив ограниченное время [жизни], ты восшел, благодаря размышлениям о природе, до бесконечности и вечности и узрел «то, что есть и что будет, и то, что минуло».]

XI. У большинства людей спокойствие есть оцепенение, а движение [деятельность] – безумие.

XIV. Мы рождаемся один раз, а дважды родиться нельзя, но мы должны уже целую вечность не быть. Ты же, не будучи властен над завтрашним днем, откладываешь радость; а жизнь гибнет в откладывании, и каждый из нас умирает, не имея досуга.

XV. Мы ценим свой характер как свою собственность, хорош ли он и уважается ли людьми или нет: так должно ценить и характер других, если они к нам расположены.

XVI. Никто, видя зло, не выбирает его, но попадается, прельщенный злом, как будто оно есть добро в сравнении с большим, чем оно, злом.

XVII. Не юношу надо считать счастливым, а старца, прожившего жизнь хорошо: юноша в цвете сил, меняя мысли, носится сильным течением случая; а старец причалил в старость, словно в пристань, замкнув в надежных воспоминаниях благодарности блага, на которые прежде трудно было надеяться.

XVIII. Когда отнимается возможность видеться, разговаривать, общаться, кончается любовная страсть.

XIX. Кто не помнит о прежнем счастье, тот – сегодня уже старик.

XXI. Не следует насиловать природу, следует повиноваться ей; а мы будем повиноваться ей, необходимые желания исполняя, а также естественные, если они не вредят, а вредные сурово подавляя.

XXIII. Всякая дружба желанна ради себя самой, а начало она берет от пользы.

XXIV. Сны не имеют божественной природы и вещей силы; они происходят от впадения [в человека] образов.

XXV. Бедность, измеряемая целью природы, есть великое богатство, а неограниченное богатство есть великая бедность.

XXVI. Следует понять, что как долгий разговор, так и короткий клонится к одной и той же цели.

XXVII. Во всех занятиях плод с трудом приходит по окончании их, а в философии рядом с познанием бежит удовольствие: не после изучения бывает наслаждение, а одновременно бывает изучение и наслаждение.

XXVIII. Не следует испытывать ни тех, кто быстро готов на дружбу, ни тех, кто нерешителен: ради дружбы следует и рискнуть.

XXIX. Я предпочел бы, исследуя природу, откровенно, как оракул, вещать полезное всем людям, хотя бы и никто не понял меня, чем, приспособляясь к людским мнениям, пожинать в обилии уделяемую хвалу от толпы.

[XXX. Метродор. Иные всю жизнь готовят себе средства к жизни, не видя, что во всех нас влито при рождении смертное зелье [смертельный яд].]

XXXI. Против всего можно добыть себе безопасность, а что касается смерти, мы, все люди, живем в неукрепленном городе.

XXXII. Почитание мудреца есть великое благо для почитающих.

XXXIII. Голос плоти – не голодать, не жаждать, не зябнуть. У кого есть это, и кто надеется иметь это и в будущем, тот даже с Зевсом может поспорить о счастье.

XXXIV. Мы не столько имеем надобность [в помощи] от друзей, сколько в уверенности относительно помощи.

XXXV. Не следует портить то, что есть, желанием того, чего нет, а надо думать о том, что и это было желанным предметом.

[XXXVI. Жизнь Эпикура по сравнению с жизнью других относительно кротости и довольства своим [умеренности] можно счесть сказкою.]

XXXVII. Природа слаба против зла, но не против блага; удовольствиями она спасается, страданиями разрушается.

XXXVIII. Совсем ничтожен тот, у кого есть много основательных причин для ухода из жизни.

XXXIX. Не друг ни тот, кто постоянно ищет пользы, ни тот, кто никогда не соединяет ее с дружбой; один торгует расположением, чтобы получить обмен, другой отсекает добрую надежду на будущее.

XL. Кто говорит, что все происходит в силу необходимости, тот не может сделать никакого упрека тому, кто говорит, что все происходит не в силу необходимости: ибо он утверждает, что это самое происходит в силу необходимости.

XLI. Следует смеяться и философствовать и в то же время заниматься хозяйством и пользоваться всеми остальными способностями и никогда не переставать изрекать глаголы истинной философии.

XLII. Время возникновения величайшего блага и наслаждения [им] – одно и то же.

XLIII. Любовь к деньгам, приобретенным нечестным путем, нечестива; к деньгам, приобретенным честным путем, позорна: грязная скаредность непристойна даже при честности.

XLIV. Мудрец, приспособившись к нужде, умеет скорее давать, чем брать: такое великое сокровище нашел он в довольстве своим.

XLV. Изучение природы создает людей не хвастливых и велеречивых и не выставляющих на показ образование, предмет соперничества в глазах толпы, но людей смелых, довольных своим, гордящихся своими личными благами, а не благами, которые им даны обстоятельствами.

XLVI. Будем совершенно выбрасывать дурные привычки, все равно как скверных людей, долгое время приносивших нам большой вред.

[XLVII. Метродор. Я предупредил тебя, случайность, и отгородился от всякого твоего тайного проникновения. Ни тебе, ни другому какому обстоятельству мы не выдадим себя. Но когда необходимость поведет нас, мы, с презрением плюнув на жизнь и на тех, кто за нее попусту цепляется, уйдем из жизни, в прекрасной песне победно восклицая, что жизнь нами хорошо прожита.]

XLVIII. Надо стараться делать последнюю часть пути лучше первой, пока мы находимся в дороге; а когда дойдем до конца, надо с легким сердцем радоваться.

LI. Я узнал от тебя, что у тебя довольно сильно вожделение плоти к любовным наслаждениям. Когда ты не нарушаешь законов, не колеблешь добрых обычаев, не огорчаешь никого из близких людей, не вредишь плоти, не расточаешь необходимого, удовлетворяй свои желания, как хочешь. Однако невозможно не вступить в столкновение с каким-нибудь из выше указанных явлений: ведь любовные наслаждения никогда не приносят пользы; довольно того, если они не повредят.

LII. Дружба обходит с пляской Вселенную, объявляя нам всем, чтобы мы пробуждались к прославлению счастливой жизни.

LIII. Никому не следует завидовать: хорошие люди не заслуживают зависти, а дурные, чем счастливее бывают, тем более вредят себе.

LIV. Не следует делать вид, что занимаешься философией, но следует на самом деле заниматься ею: ведь нам нужно не казаться здоровыми, а быть поистине здоровыми.

LV. Должно врачевать несчастья благодарным воспоминанием о том, что погибает, и сознанием, что нельзя сделать несделанным то, что произошло.

LVI–LVII. Когда мудрец сам подвергается пытке, он страдает не больше, чем когда видит, что друг подвергается пытке. [Но если друг сделает ему зло], то вся его жизнь вследствие недоверия придет в расстройство и перевернется.

LVIII. Надо высвободиться из уз обыденных дел и общественной деятельности.

LIX. Не желудок ненасытен, как говорят люди толпы, но лживое представление о желудке как о чем-то, не имеющем предела наполнения.

LX. Всякий уходит из жизни, как будто он только что родился.

Это загадочная фраза; можно предположить, что имеется в виду единство человеческой природы и во младенчестве, и в старости, все хотят «не голодать, не жаждать, не зябнуть». Сенека в письмах к Луцилию интерпретирует эти слова так, что люди любого возраста «…одинаково боятся смерти, одинаково не знают жизни. Ни у кого нет за спиною сделанных дел: все отложили мы на будущее»[21].

LXI. Прекрасно и лицезрение близких людей, когда близкие родственники живут в согласии: лицезрение оказывает сильное влияние на это.

LXII. Ведь если гнев у родителей на детей бывает за дело, то, разумеется, глупо противиться, вместо того чтобы просить прощения; если же не за дело, а неразумно, то совсем смешно еще разжигать это неразумие своим раздражением, вместо того чтобы благоразумно стараться утишить его [гнев] другими способами.

LXIII. Есть и в опрощении предел: человек, нерассудительный по отношению к нему, находится приблизительно в таком же положении, как и человек, выходящий из нормы вследствие чрезмерности.

LXIV. Похвала со стороны других должна следовать сама собою; а мы должны заниматься врачеванием себя.

LXV. Глупо просить у богов то, что человек способен сам себе доставить.

LXVI. Будем выказывать сочувствие [умершим] друзьям не оплакиванием их, а размышлением о них.

LXVII. Свободная жизнь [свободный человек] не может приобрести много денег, потому что это нелегко сделать без раболепства пред толпой или правителями; но она имеет все в непрерывном изобилии. А если как-нибудь она и получит много денег, то легко можно разделить и их для приобретения расположения близких людей.

LXVIII. Ничего не достаточно тому, кому достаточное мало [кажется малым].

LXIX. Неприятное сластолюбие души заставляет живое существо желать разнообразия пищи до бесконечности.

LXX. Да не будешь ты делать в жизни ничего, что может внушать тебе страх, если оно станет известно другому.

LXXI. Всем желаниям следует предъявлять такой вопрос: что со мною будет, если исполнится то, чего я ищу вследствие желания, и если не исполнится?

LXXIII. Наличие некоторых телесных страданий полезно для охранения себя от страданий, подобных им.

LXXIV. При философской дискуссии больше выигрывает побежденный – в том отношении, что он умножает знания.

LXXV. По отношению к прошедшим благам неблагодарны слова: «Взирай на конец долгой жизни».

LXXVI. Старясь, ты таков, каким я советую тебе быть, и ты познал, каково заниматься философией для себя и каково – для Эллады. Я радуюсь вместе с тобой.

LXXVII. Величайший плод довольства своим [ограничения желаний] – свобода.

LXXVIII. Благородный человек всего более занят мудростью и дружбой: одна из них есть благо смертное, другая – бессмертное.

LXXIX. Человек спокойный и другому не докучлив.

LXXX. Первое дело для спасения [для счастья] – наблюдение над юностью и охранение ее от всего оскверняющего ее пагубными страстями.

LXXXI. Не уничтожает душевной тревоги и не рождает значительной радости ни обладание огромным богатством, ни почет и уважение со стороны толпы, ни другое что-либо, соединенное с причинами неограниченных желаний.

Фрагменты из Эпикура

Отрывки из известных сочинений

I. О выборе и избегании

1. Диог. Л. X. 136 – Узенер, фрагм. 2. Безмятежность [атараксия] и отсутствие страданий тела суть удовольствия покоя [пассивные удовольствия], а радость и веселье рассматриваются как удовольствия движения [активные удовольствия].

II. Недоуменные вопросы

2. Плутарх, Против Колота, гл. 34, стр. 1127 А – Узенер, фрагм. 18. Сделает ли мудрец что-нибудь, воспрещаемое законами, зная, что это останется неизвестным? Простой ответ нелегко найти.

IV. Против Феофраста

4. Плутарх, Против Колота, гл. 7, стр. 1110.С – Узенер, фрагм. 29. Но даже помимо этого аргумента я не знаю, как можно утверждать, что эти предметы, находясь в темноте, имеют цвета.

V. Пир

5. Плутарх, Против Колота, гл. 6, стр. 1109 Ε = Узенер, фрагм. 58. Полиэн сказал: «Ты говоришь, Эпикур, что от вина нет согревания?» – Кто-то перебил речь и заметил, что, по его мнению, вино не вполне способно согревать. – Немного после: «Да, кажется, вино вполне не способно согревать; но столько-то вина, можно сказать, способно согревать известное тело».

6. Плутарх, Против Колота, гл. 6, стр. 1109 Ε = Узенер, фрагм. 69. Так вот почему не следует говорить вообще, что вино способно согревать, но [надо говорить], что столько-то вина способно согревать такую-то природу [такое-то тело], находящуюся в таком-то положении, или что столько-то вина способно охлаждать такую-то природу. Ибо в таком сложном теле есть такие природы [атомы, частицы], из которых мог бы составиться холод, если бы в случае надобности они, соединившись с другими, образовали природу, производящую холод. Вот почему, введенные в обман, один говорит, что вино всецело способно охлаждать, другие – что оно способно согревать.

7. Плутарх, Против Колота, гл. 6, стр. 1110 А = Узенер, фрагм. 60. Часто вино входит в тело, даже не внося в него согревательной или охладительной силы; но когда сочетание частиц нарушено и произошла перестановка телец, то атомы, образующие тепло, то сходятся в одно место и своим числом дают тепло и воспламенение телу, то, выпавши, охлаждают его.

9. Филодем, О реторике 11, кол. X. Странно, что возраст, как ты сам можешь сказать, нисколько не мешал тебе, несмотря на твою молодость, далеко превосходить в искусстве реторики всех современников твоих, людей старых и знаменитых… Странно, говорю я, что возраст нисколько не мешал тебе быть выдающимся в искусстве риторики, что, как кажется, требует много практики и навыка; а изучению свойств природы возраст может мешать, чему, как может показаться, более способствует знание, чем практика и навык.

VI. О цели жизни

11. Плутарх, О том, что нельзя счастливо жить по наставлениям Эпикура, гл. 4, стр. 1089 Д – Узенер, фрагм. 68. Устойчивое благосостояние тела и твердая надежда относительно его [тела] доставляют величайшую, вполне уверенную радость людям, могущим рассуждать.

12. Афиней XII, 546f = Узенер, фрагм. 70. Красоту, добродетель и тому подобное следует ценить, если они доставляют удовольствие; если же не доставляют, то надо с ними распрощаться.

Отрывки из неизвестных сочинений

16. Схолии к Дионисию Фракийскому – Узенер, фрагм. 92. Атом есть тело твердое, непричастное примеси пустоты; пустота есть природа, недоступная прикосновению.

Отрывки из писем

19. Филодем = Узенер, фрагм. 99. Если бы даже случилась война, он не счел бы ее страшной, если боги милостивы. Он провел жизнь в чистоте и будет вести ее с самим Матроном, если боги милостивы.

Письма к отдельным лицам

Анаксарху

23. Плутарх, Против Колота, гл. 17, стр. 1117 А = Узенер, фрагм. 116. А я зову тебя к непрерывным удовольствиям, а не к добродетелям, плоды которых – надежды пустые, тщетные и полные тревог.

Апеллесу

24. Афиней XIII, 588а – Узенер, фрагм. 117. Счастлив ты, Апеллес, что устремился к философии, чистый [свободный] от всякого образования.

Φемисте

Идоменею

28. Стобей, Антология XVII, 24 = Узенер, фрагм. 135. Если хочешь сделать Пифокла богатым, не прибавляй ему денег, но убавляй страсть [к деньгам].

29. Стобей, Антология XVII, 14 = Узенер, фрагм. 135а. Мы стремимся к ограничению желаний не для того, чтобы всегда употреблять пищу дешевую и простую, но чтобы не бояться этого [употребления такой пищи].

Колоту

31. Плутарх, Против Колота, гл. 17, стр. 1117 В = Узенер, фрагм. 141. Из уважения к тому, что я тогда говорил, тебе пришло желание, несогласное с учением о природе, – обхватить мои колени, обнять меня и оказать мне знаки уважения, которые обыкновенно оказываются людьми при почитании некоторых лиц и обращении к ним с мольбами. Таким образом, ты заставляешь и меня ответить поклонением тебе и уважением. Ходи у меня бессмертным и меня считай бессмертным.

Письмо, написанное в последние дни

36. Филодем – Узенер, фрагм. 177. На седьмой день, когда я это пишу, у меня получилось полное задержание мочи и были такие боли, какие приводят к последнему дню. Так если что случится со мною, ты имей попечение о детках Метродора года четыре или пять, но не трать на них нисколько больше, чем теперь тратишь на меня в год.

Отрывки из неизвестных писем

37. Стобей, Антология XVII. 34 = Узенер, фрагм. 181. Я ликую от радости телесной, питаясь хлебом с водою, и плюю на дорогие удовольствия, – не за них самих, но за неприятные последствия их.

43. Парижский сборник изречений = Узенер, фрагм. 187. Я никогда не стремился нравиться толпе. Что им нравилось, тому я не научился; а что знал я, то было далеко от их чувств.

44. Порфирий, К. Марцелле – Узенер, фрагм. 200. Не считай нисколько не согласным с учением о природе [т. е. неестественным] то, что, когда кричит плоть, кричит душа. Голос плоти: не голодать, но жаждать, но зябнуть. Душе трудно помешать этому и опасно не внимать природе, повелевшей той вследствие присущего ей ежедневного довольства своим.

45. Порфирий, К. Марцелле = Узенер, фрагм. 202. Итак, кто следует природе, а не вздорным мыслям, тот довольствуется своим во всем, ибо по отношению к тому, что достаточно природе, всякое владение есть богатство, а по отношению к безграничным стремлениям и огромное богатство есть не богатство, а бедность.

46. Порфирий, К Марцелле = Узенер, фрагм. 203. Поскольку ты находишься в затруднении, ты находишься в затруднении вследствие забвения о природе; ибо ты сам себе создаешь безграничные страхи и желания.

47. Ватиканское собрание изречений XIV.

48. Порфирий, К Марцелле – Узенер, фрагм. 207. Лучше тебе не тревожиться, лежа на соломе, чем быть в тревоге, имея золотое ложе и дорогой стол.

49. Филодем = Узенер, фрагм. 202… Вспоминая письмо от тебя и рассуждение твое о людях, которые не могли усмотреть ни аналогии между невидимыми предметами и видимыми явлениями, ни согласия между ощущениями и невидимыми предметами, ни, наоборот, противоречия…

50. Плутарх, О том, что нельзя жить счастливо по наставлениям Эпикура, гл. 28, стр. 1105 Д = Узенер, фрагм. 213. Приятное дело – воспоминание об умершем друге.

51. Максим, гл. 8 = Узенер, фрагм. 214. Не избегай делать мелкие услуги: будут думать, что ты также способен и на большие.

52. Максим, гл. 66 = Узенер, фрагм. 215. Если попросит враг, не отвращайся от его просьбы; но только принимай меры предосторожности для себя: ведь он ничем не отличается от собаки.

54. Порфирий, К Марцелле = Узенер, фрагм. 221. Пусты слова того философа, которыми не врачуется никакое страдание человека. Как от медицины нет никакой пользы, если она не изгоняет болезней из тела, так и от философии, если она не изгоняет болезни души.

Физика

55. Плутарх, Строматы 8 – Узенер, фрагм. 266. Ничто новое во Вселенной не возникает вне уже происшедшего безграничного времени.

56. Филодем = Узенер, фрагм. 356. Ведь мы не будем представлять их [богов] более счастливыми и неразрушимыми, если они не говорят и не разговаривают друг с другом, а похожи на немых людей.

57. Филодем = Узенер, фрагм. 387. Мы по крайней мере будем приносить жертвы благочестиво и правильно там, где подобает, и будем исполнять все правильно, по законам, нисколько не тревожа себя [обычными] мнениями относительно существ самых лучших и самых уважаемых [т. е. богов]. Кроме того, будем свободны от всякого обвинения по отношению к высказанному мнению: ведь так можно жить согласно с природой.

58. Парижский сборник изречений = Узенер, фрагм. 388. Если бы бог внимал молитвам людей, то скоро все люди погибли бы, постоянно желая много зла друг другу.

Этика

59. Афиней XII, 546 f = Узенер, фрагм. 409. Начало и корень всякого блага – удовольствие чрева: даже мудрость и прочая культура имеют отношение к нему.

60. Стобей, Антология XVII, 35 = Узенер, фрагм. 422. Тогда мы имеем потребность в удовольствии, когда из-за отсутствия его страдаем; а когда, находясь в сознании, мы не испытываем этого страдания, тогда нет никакой потребности в удовольствии, потому что не удовольствие, возникающее от природы, делает извне зло человеку, но стремление, связанное со вздорными мыслями.

61. Плутарх, О том, что нельзя жить счастливо по наставлениям Эпикура, гл. 7, стр. 1091 А = Узенер, фрагм. 423. То, что производит радость непревосходимую [выше которой ничего нет], есть избавление от большого зла. Природа блага состоит в том, что человек правильно постигнет его, потом остановится и не будет разгуливать, попусту болтая о благе.

62. Аристокл у Евсевия – Узенер, фрагм. 442. Лучше вытерпеть эти некоторые страдания, чтобы насладиться большими удовольствиями; полезно воздерживаться от этих некоторых удовольствий, чтобы не терпеть более тяжких страданий.

63. Порфирий, К Марцелле = Узенер, фрагм. 445. Не будем винить плоть, считая ее виновницей великих зол, и не будем наши неприятности сваливать на обстоятельства.

64. Плутарх, О слушании поэтов, гл. 14, стр. 36 В = Узенер, фрагм. 447. Большие страдания быстро выводят из жизни, а длительные не имеют величины [не велики].

65. Плутарх, О слушании поэтов, гл. 14, стр. 36 В = Узенер, фрагм. 447. Чрезмерное страдание приведет к смерти.

66. Порфирий, К Марцелле – Узенер, фрагм. 457. Истинной любовью к философии уничтожается всякое желание, тревожное и тягостное.

67. Стобей, Антология XVII, 23 = Узенер, фрагм. 469. Благодарение блаженной природе за то, что она сделала необходимое легкодобываемым, а труднодобываемое – необходимым.

68. Порфирий, К Марцелле = Узенер, фрагм. 471. Нередко можно найти человека, бедного по отношению к конечной цели природы и богатого вздорными мыслями. Ведь ни один безумец не довольствуется тем, что имеет, а скорее горюет о том, чего не имеет. Таким образом, как больные лихорадкой вследствие дурного свойства этой болезни постоянно чувствуют жажду и желают самых вредных вещей, так и люди, у которых душа в дурном состоянии, постоянно бывают бедны всем и по своей алчности впадают в многообразные страсти.

69. Элиан, Пестрая история IV, 13 = Узенер, фрагм. 473. Кому малого недостаточно, тому ничего недостаточно.

70. Климент Алекс = Узенер, фрагм. 476. Довольство своим – величайшее из всех богатств.

71. Порфирий, К Марцелле = Узенер, фрагм. 478. Большая часть людей, боясь простоты стола, из страха обращается к действиям, могущим в очень большой степени произвести его [страх].

72. Порфирий, К Марцелле – Узенер, фрагм. 479. Многие, получив богатство, находят в нем не избавление от зол, но перемену на большие.

73. Порфирий, К Марцелле = Узенер, фрагм. 480. От зверских занятий количество имущества накапливается кучей, но жизнь образуется несчастная.

74. Порфирий, К Марцелле = Узенер, фрагм. 485. Человек бывает несчастлив или вследствие страха, или вследствие безграничной, вздорной страсти; обуздывая их, он может приобрести себе способность счастливо мыслить.

75. Порфирий, К Марцелле = Узенер, фрагм. 486. Страдание заключается не в том, чтобы не иметь недостатка в этом, а скорее в том, чтобы переносить бесполезное страдание от вздорных мыслей.

76. Парижский сборник изречений = Узенер, фрагм. 488. Низкая душа от удач [способна] возгордиться, а от несчастий смириться.

77. Порфирий, К Марцелле – Узенер, фрагм. 489. Природа учит считать ничтожным то, что дается случаем, и, находясь в счастье, признавать себя несчастным, а находясь в несчастье, не придавать большого значения счастью и принимать без шума [спокойно] блага, которые даются случаем, и быть готовыми к бою с кажущимся злом, которое дастся им: ведь бренно все, что толпа считает благом и злом, а мудрость не имеет ничего общего со случаем.

78. Плутарх, О спокойствии духа, гл. 17, стр. 474 С = Узенер, фрагм. 490. Кто наименее нуждается в завтрашнем дне, тот с наибольшим удовольствием приступит к завтрашнему дню.

79. Афиней XII, стр. 547а = Узенер, фрагм. 512. Я плюю на красоту и на тех, кто попусту [зря] восхищается ею, когда она не доставляет никакого удовольствия.

80. Климент Алекс = Узенер, фрагм. 519. Величайший плод справедливости – безмятежность.

81. Стобей, Антология XLIII, 139 – Узенер, фрагм. 530. Законы изданы ради мудрых – не для того, чтобы они не делали зла, а для того, чтобы им не делали зла.

82. Плутарх, О том, что нельзя жить счастливо по наставлениям Эпикура, гл. 6, стр. 1090 C = Узенер, фрагм. 532. Если даже могут они [преступники] остаться скрытыми, то получить уверенность в том, что останутся скрытыми, невозможно. Поэтому постоянный страх за будущее, гнетущий их, не дает возможности радоваться и не тревожиться за настоящее.

83. Геркуланские свитки = Узенер, фрагм. 533. Кто достиг конечной цели человеческого рода, тот одинаково хорош, хотя бы никто [при этом] не присутствовал.

84. Парижский сборник изречений – Узенер, фрагм. 531L. Кто кажется страшным, тот не может быть свободным от страха.

85. Плутарх, О слушании поэтов, гл. 14, стр. 37. Узенер, фрагм. 548. Благополучие и счастье – не в обилии денег, не в высоте положения, не в должностях каких-либо или силе, но в свободе от печали, в умеренности чувств и расположении души, полагающих [всему] пределы, назначенные природой.

86. Плутарх, Правильно ли сказано «Живи незаметно», стр. 1128 и сл. = Узенер, фрагм. 551. Живи незаметно!

87. Плутарх, Против Колота, гл. 31, стр. 1125 С = Узенер, фрагм. 554. Надо сказать о том, как лучше всего человек соблюдает цель жизни, назначенную природой, и как никто не будет добровольно стремиться с самого начала к власти над массами.

Тит Лукреций Кар

О природе вещей

(отрывки)

Поэма «О природе вещей» написана Титом Лукрецием Каром (ок. 99 – ок. 55 до н. э.), поэтом и философом, о жизни которого сохранилось мало противоречивых сведений. Хотя о поэме Лукреция упоминают Цицерон и Овидий, она была мало известна на протяжении многих столетий и лишь в начале XV в. к ней возродился интерес. Поэма сыграла большую роль в распространении идей эпикуреизма в эпоху Возрождения и в последующие времена. Лукреций не претендует на статус оригинального мыслителя и стремится точно излагать эпикурейскую доктрину на латинском языке. Однако именно это сочинение дает такой целостный образ эпикурейской философии, который нельзя найти в оставшихся оригинальных текстах или других изложениях. Лукреций приводит доводы в пользу эпикурейских доктрин, подробно излагает неясные концепции (например, клинамена), некоторые учения (например, о происхождении общества и религии, о развитии цивилизации) излагаются только здесь.

Однако Лукреций явно противоречит своему учителю в форме изложения доктрины, которой Эпикур уделял особое внимание. Эпикур считал, что речь должна быть предельно простой, прямо схватывающей суть дела. Лукреций же ставит целью представить эпикурейское «ученье… в сладкозвучных стихах пиэрийских, // Как бы приправив его поэзии сладостным медом» (Пер. А. Ф. Петровского).

Книга I

[Вещи не рождаются из ничего]

Если бы из ничего в самом деле являлися вещи,

160 Всяких пород существа безо всяких семян бы рождались:

Так, например, из морей возникали бы люди, из суши —

Рыб чешуйчатых род и пернатые, с неба срывался б

Крупный и мелкий скот и породы бы диких животных

Разных, неведомо как, появлялись в полях и пустынях.

И на деревьях плоды не имели бы стойкого вида,

Но изменялись бы все произвольно на дереве каждом.

Ведь, коль бы тел родовых у отдельных вещей не имелось,

Определенную мать эти вещи имели бы разве?

Но, так как всё из семян созидается определенных

170 И возникают на свет и родятся все вещи оттуда,

Где и материя есть, и тела изначальные каждой,

То потому и нельзя, чтобы всё из всего нарождалось,

Ибо отдельным вещам особые силы присущи.

Кроме того, почему распускается роза весною,

Летом же зреют хлеба, виноградные осенью гроздья,

Иначе, как потому, что, когда в свое время сольются

Определенных вещей семена, возникают созданья

Благоприятной порой, когда безопасно выводит

Нежные вещи на свет земли животворная сила?

180 Иначе, из ничего возникая, внезапно бы вещи

Неподходящей порой в неизвестные сроки являлись,

Ибо тогда б никаких не имелось начал первородных,

Что от стеченья могли б удержаться в ненужное время.

Да и развитье вещей для соития семени в сроке

(Если бы из ничего возникали они) не нуждалось.

В юношей сразу тогда б превращались грудные младенцы,

Из-под земли бы внезапно деревья выскакивать стали.

Но очевидно, что так никогда не бывает, и вещи

Все постепенно растут из известных семян, как и должно,

190 Род свой при этом всегда сохраняя. Ты видишь отсюда,

Что из материи всё вырастает своей и живет ей.

Также заметь: без дождей ежегодных в известную пору

Радостных почва плодов приносить никогда не могла бы,

Да и порода живых созданий, корму лишившись,

Род умножать свой и жизнь обеспечить была бы не в силах.

Можно скорее признать, что имеется множество общих

Тел у различных вещей, – как в словах одинаковых знаков, —

Чем, что возможно вещам без первичных начал зарождаться.

И, наконец, почему не была в состояньи природа

200 Сделать такими людей, чтобы вброд проходили по морю

Или руками могли расторгнуть великие горы

И поколенья людей превзойти продолжительной жизнью,

Иначе, как потому, что всему, что способно родиться,

При зарожденьи дана материи точная доля?

Из ничего, словом, должно признать, ничто не родится,

Ибо все вещи должны иметь семена, из которых

Выйти могли бы они и пробиться на воздух прозрачный.

И, в заключенье, раз почва полей обработанных лучше

Дикой земли и дает она пахарю лучшие всходы,

210 То, очевидно, начала вещей обретаются в почве;

Мы же, ворочая в ней сошником плодородные глыбы

И разрыхляя земельный покров, побуждаем их к жизни.

Если же не было б их, ты бы видел, что всё без работы

Нашей само по себе возникало бы лучше гораздо.

Надо добавить еще: на тела основные природа

Всё разлагает опять и в ничто ничего не приводит.

Ибо, коль вещи во всех частях своих были бы смертны,

То и внезапно из глаз исчезали б они, погибая;

Не было б вовсе нужды и в какой-нибудь силе, могущей

220 Их по частям разорвать и все связи меж ними расторгнуть.

Но, так как все состоят из вечного семени вещи,

То до тех пор, пока им не встретится внешняя сила

Или такая, что их изнутри чрез пустоты разрушит,

Гибели полной вещей никогда не допустит природа.

Кроме того, коль всему, что от старости в ветхость приходит,

Время приносит конец, материю всю истребляя,

Как и откуда тогда возрождает Венера животных

Из роду в род иль откуда земля-искусница может

Из роду в род их кормить и растить, доставляя им пищу?

230 Как и откуда ключи и текущие издали реки

Полнят моря? И откуда эфир питает созвездья?

Должно ведь было бы всё, чему смертное тело присуще,

Быть истребленным давно бесконечного времени днями.

Если ж в теченье всего миновавшего ранее века

Были тела, из каких состоит этот мир, обновляясь,

То, несомненно, они обладают бессмертной природой

И потому ничему невозможно в ничто обратиться.

И, наконец, от одной и той же причины и силы

Гибла бы каждая вещь, не будь материя вечной

240 И не скрепляй она всё своим большим иль меньшим сцепленьем:

Прикосновенье одно всему причиняло бы гибель,

Ибо, ведь, если ничто не имело бы вечного тела,

Всякая сила могла б сплетенье любое расторгнуть.

Но, раз на деле начал сцепления между собою

Многоразличны и вся существует материя вечно,

Тело вещей до тех пор нерушимо, пока не столкнется

С силой, которая их сочетанье способна разрушить.

Так что, мы видим, отнюдь не в ничто превращаются вещи,

Но разлагаются все на тела основные обратно.

250 И в заключенье: дожди исчезают, когда их низвергнет

Сверху родитель-эфир на земли материнское лоно.

Но наливаются злаки взамен, зеленеют листвою

Ветви дерев, и растут, отягчаясь плодами, деревья.

Весь человеческий род и звери питаются ими,

И расцветают кругом города поколением юным,

И оглашается лес густолиственный пением птичьим;

Жирное стадо овец, отдыхая на пастбище тучном,

В неге ленивой лежит, и, белея, молочная влага

Каплет из полных сосцов, а там уже и юное племя

260 На неокрепших ногах по мягкому прыгает лугу,

Соком хмельным молока опьяняя мозги молодые.

Словом, не гибнет ничто, как будто совсем погибая,

Так как природа всегда возрождает одно из другого

И ничему не дает без смерти другого родиться.

[Существование пустоты]

Но не заполнено всё веществом и не держится тесно

330 Сплоченным с разных сторон: в вещах пустота существует.

Знать это будет тебе полезно по многим причинам

И не допустит тебя заблуждаться в бесплодных исканьях,

Сущность Вселенной познать, не давая словам моим веры.

Вот почему несомненна наличность пустого пространства:

Без пустоты никуда вещам невозможно бы вовсе

Двигаться было; ведь то, что является признаком тела:

Противодействовать и не пускать – препятствием вечным

Было б вещам, и ничто бы тогда не могло продвигаться,

Ибо ничто, отступив, не дало бы начала движенью.

340 В самом же деле в морях, на земле и в небесных высотах

Многоразличным путем совершается много движения

Перед глазами у нас; а не будь пустоты, то не только

Вещи никак не могли б пребывать в непрестанном движеньи,

Но и на свет никогда появиться ничто не могло бы,

Ибо лежала б всегда материя стиснутой всюду.

Кроме того, и при всей своей видимой плотности, вещи

Всё ж, как увидишь сейчас, всегда будут пористы телом:

Так, сквозь каменья пещер сочится текучая влага

Вод, и слезятся они обильными каплями всюду;

350 Всюду по телу живых созданий расходится пища;

Да и деревья растут и плоды в свое время приносят,

Так как от самых корней растекается пища повсюду,

Вверх по стволу проходя и по веткам везде пробегая;

Звуки идут через стены домов и замкнутые двери,

Внутрь пролетая; мороз до костей проникает жестокий.

Если б пустот никаких, по каким бы тела проходили,

Не было, ты бы никак явлений таких не увидел.

И, наконец, почему мы видим, что многие вещи

Весом тяжеле других, по объему нисколько не меньших?

360 Ведь, коль в клубке шерстяном содержится столько же тела,

Сколько и в слитке свинца, то и весить он столько же должен,

Ибо всё книзу давить является признаком тела,

Наоборот: пустота по природе своей невесома.

Так что, коль что-нибудь легче другого того же размера,

Больше в себе пустоты заключает оно очевидно.

Наоборот: если что тяжелее, то, стало быть, больше

Тела имеется в нем, а порожнего меньше гораздо.

Значит, бесспорно, к вещам примешано то, что стремимся

Разумом чутким найти и что мы пустотой называем.

[Свойства и явления]

Ибо всё то, что мы можем назвать, то окажется свойством

450 Этих обоих начал иль явлением, как ты увидишь.

Свойство есть то, что никак отделить иль отнять невозможно

Без разрушенья того, чему оно будет присуще:

Вес у камней, у огня теплота, у воды ее влажность,

Тел ощущаемость всех и неощутимость пустого.

Рабство, напротив того, иль бедность, или богатство,

Как и свобода, война и согласье, и всё, что природу,

При появленьи своем иль уходе, отнюдь не меняет,

Всё это мы, как и должно, явлением здесь называем.

Также и времени нет самого по себе, но предметы

460 Сами ведут к ощущенью того, что в веках совершилось,

Что происходит теперь и что воспоследует позже.

И неизбежно признать, что никем ощущаться не может

Время само по себе, вне движения тел и покоя.

Также, когда говорят об увозе Тиндаровой дщери

Иль поражении Трои сынов на войне, то не должно

Думать, что сами собой существуют события эти,

Так как людей, при которых явления эти свершились,

Невозвратимо уже унесло миновавшее время.

Тиндарова дщерь – имеется в виду Елена Прекрасная, дочь Зевса и Леды, жены царя Спарты Тиндара (Тиндарея).

[Материя вечна]

640 Если же, кроме того, не была бы материя вечной,

То совершенно в ничто обратились давно бы все вещи,

Из ничего бы тогда возрождалось и всё, что мы видим.

Но, раз уж я доказал, что ничто созидаться не может

Из ничего и всё то, что родилось, в ничто обращаться,

Первоначалам должно быть присуще бессмертное тело,

Чтобы все вещи могли при кончине на них разлагаться,

И не иссяк бы запас вещества для вещей возрожденья.

Первоначала вещей, таким образом, просты и плотны.

Иначе ведь не могли бы они, сохраняясь веками,

550 От бесконечных времен и досель восстанавливать вещи.

[Бесконечность Вселенной]

Нет никакого конца ни с одной стороны у Вселенной,

Ибо иначе края непременно она бы имела;

960 Края ж не может иметь, очевидно, ничто, если только

Вне его нет ничего, что его отделяет, что б видно

Было, доколе следить за ним наше чувство способно.

Если ж должны мы признать, что нет ничего за Вселенной,

Нет и краев у нее и нет ни конца, ни предела.

И безразлично, в какой ты находишься части Вселенной:

Где бы ты ни был, везде, с того места, что ты занимаешь.

Всё бесконечной она остается во всех направленьях.

Кроме того, коль признать, что пространство Вселенной конечно,

То если б кто-нибудь вдруг, разбежавшись в стремительном беге,

970 Крайних пределов достиг и оттуда, напрягши все силы,

Бросил с размаху копье, то, – как ты считаешь? – оно бы

Вдаль полетело, стремясь неуклонно к намеченной цели,

Или же что-нибудь там на пути бы ему помешало?

То иль другое признать придется тебе неизбежно,

Но ни одно не дает тебе выхода, и согласиться

Должен ты, что без конца распростерто пространство Вселенной.

Ибо мешает ли тут что-нибудь и препятствием служит,

Не допуская копье до намеченной цели домчаться,

Или летит оно вон, – оно пущено все же не с края.

980 Так я и дальше пойду и повсюду, где б ты ни наметил

Крайних пределов, спрошу:

«Что ж с копьем, наконец, этим будет?»

Выйдет лишь то, что нигде никакого конца не поставить,

И для полета всегда беспредельно продлится возможность.

[Бесконечность тел]

1013а Ибо, коль был бы предел положен пустому пространству,

1013б Всех бы бесчисленных тел основных оно не вместило;

1013в Если ж в пространстве пустом их число ограничено было б,

То ни моря, ни земля, ни небес лучезарная область,

Ни человеческий род, ни тела бы святые бессмертных

Существовать не смогли даже часа единого доли.

Ибо материи всей совокупность, расторгнув все связи,

Вся унеслась бы тогда, в пустоте необъятной рассеясь,

Или, вернее сказать, никогда не могла бы сгуститься

1020 И ничего породить, неспособная вместе собраться.

Первоначала вещей, разумеется, вовсе невольно

Все остроумно в таком разместилися стройном порядке

И о движеньях своих не условились раньше, конечно,

Но многократно свои положения в мире меняя,

От бесконечных времен постоянным толчкам подвергаясь,

Всякие виды пройдя сочетаний и разных движений,

В расположенья они, наконец, попадают, из коих

Вся совокупность вещей получилась в теперешнем виде

И, приведенная раз в состояние нужных движений,

1030 Много бесчисленных лет сохраняется так и при этом

Делает то, что всегда обновляется жадное море

Водами рек; и земля, согретая солнечным жаром,

Вновь производит плоды; и живые созданья, рождаясь,

Снова цветут; и огни, скользящие в небе, не гаснут.

Всё это было б никак невозможно, когда б не являлось

Из бесконечности вновь запасов материи вечно,

Чтобы опять и опять восполнялася всякая убыль.

Ибо, как все существа, лишенные пищи, тощают

И начинают худеть, так же точно и всё остальное

1040 Должно начать исчезать, как только материи станет

Недоставать и приток постоянный ее прекратится.

Да и наружных толчков недостаточно, чтоб отовсюду

Всю совокупность вещей сохранять и поддерживать в целом.

Частым ударом они удержать ее могут отчасти,

До появленья того, что вещей совокупность восполнит,

Но и назад между тем им отпрядывать надо, и этим

Место началам вещей и время давать для побега

Так, чтоб свободно могли они оставлять сочетанья.

Значит, всё новый приток изобильный начал неизбежен,

1050 Да чтоб и сами толчки непрерывно могли повторяться,

Необходимо должна материя быть бесконечной.

Тут одного берегись и не верь утверждению, Меммий,

Что устремляется всё к какому-то центру Вселенной,

Будто поэтому мир и способен держаться без всяких

Внешних толчков; и никак никуда разложиться не может

Верх или низ у него, ибо всё устремляется к центру

(если, по-твоему, вещь на себя опираться способна),

Что, находясь под землей, стремятся к ней тяжести снизу

И пребывают на ней, обернувшись кверху ногами,

1060 как отраженья, что мы на поверхности вод наблюдаем:

Будто бы вниз головой и животные также под нами

Бродят, и будто с земли упасть им никак невозможно

В нижние своды небес, как и наши тела не способны

Сами собой улететь к высоким обителям неба;

Будто бы солнце у них, в то время как ночи светила

Мы созерцаем; что мы взаимно меняемся с ними

Сменой времен, а их дни ночам соответствуют нашим.

Но лишь надменным глупцам допустимо доказывать это,

Ум у которых всегда к извращению истины склонен.

1070 Центра ведь пет нигде у Вселенной, раз ей никакого

Нету конца. И ничто, будь даже в ней центр, совершенно

Не в состоянии в нем удержаться поэтому больше,

Чем, по причине другой, от него быть отторгнутым вовсе.

Всё ведь пространство и место, что мы пустотой называем,

Иль через центр или не через центр уступает дорогу

Всяким весомым телам, куда б ни влекло их движенье,

Нет и места к тому ж, куда бы тела попадая,

Тяжесть теряли свою и могли в пустоте удержаться;

И пустота не должна служить для другого опорой,

1080 В силу природы своей постоянно всему уступая.

Так что не могут никак в сочетании вещи держаться

Лишь потому, что они отдаются влечению к центру.

Поэма посвящена Гаю Меммию (98 – до 46 гг. до н. э.), политическому деятелю, оратору и поэту, который был покровителем Лукреция.

Книга II

[Цель человеческой природы]

Сладко, когда на просторах морских разыграются ветры,

С твердой земли наблюдать за бедою, постигшей другого,

Не потому, что для нас будут чьи-либо муки приятны,

Но потому, что себя вне опасности чувствовать сладко.

Сладко смотреть на войска на поле сраженья в жестокой

Битве, когда самому не грозит никакая опасность.

Но ничего нет отраднее, чем занимать безмятежно

Светлые выси, умом мудрецов укрепленные прочно:

Можешь оттуда взирать на людей ты и видеть повсюду,

Как они бродят и путь, заблуждаяся, жизненный ищут;

Как в дарованьях они состязаются, спорят о роде,

Ночи и дни напролет добиваясь трудом неустанным

Мощи великой достичь и владыками сделаться мира.

О вы, ничтожные мысли людей! О чувства слепые!

В скольких опасностях жизнь, в каких протекает потемках

Этого века ничтожнейший срок! Неужели не видно,

Что об одном лишь природа вопит и что требует только,

Чтобы не ведало тело страданий, а мысль наслаждалась

Чувством приятным вдали от сознанья заботы и страха?

[Отклонение атомов]

Я бы желал, чтобы ты был осведомлен здесь точно так же,

Что, уносясь в пустоте, в направлении книзу отвесном,

Собственным весом тела изначальные в некое время

В месте неведомом нам начинают слегка отклоняться,

220 Так что едва и назвать отклонением это возможно.

Если ж, как капли дождя, они вниз продолжали бы падать,

Не отклоняясь ничуть на пути в пустоте необъятной,

То никаких бы ни встреч, ни толчков у начал не рождалось,

И ничего никогда породить не могла бы природа.

Если же думает кто, что тела тяжелее способны

В силу того, что быстрей в пустоте они мчатся отвесно,

Сверху на легкие пав, вызывать и толчки, и удары,

Что порождают собой движения жизни, то, право,

Бродит от истины он далеко в заблужденьи глубоком.

230 Ибо всё то, что в воде или в воздухе падает редком,

Падать быстрее должно в соответствии с собственным весом

Лишь потому, что вода или воздуха тонкая сущность

Не в состояньи вещам одинаковых ставить препятствий,

Но уступают скорей имеющим большую тяжесть.

Наоборот, никогда никакую нигде не способна

Вещь задержать пустота и явиться какой-то опорой,

В силу природы своей постоянно всему уступая.

Должно поэтому всё, проносясь в пустоте без препятствий,

Равную скорость иметь, несмотря на различие в весе.

240 Значит, нельзя и телам тяжелее на легкие сверху

Падать никак и рождать при падении этом удары,

Чтобы движенья менять, из каких созидаются вещи.

Вновь повторяю: тела непременно должны отклоняться,

Но незаметно совсем; чтоб отнюдь никому не казалось,

Что мы движение вкось вопреки очевидности мыслим.

Ибо мы можем всегда совершенно легко убедиться,

Что в силу веса тела, поскольку мы можем заметить,

Вкось устремляясь, идти при падении сверху не могут.

Но что они никуда от линии строго отвесной

250 Не уклонятся ничуть, – разве кто-нибудь это усмотрит?

Если ж движения все непрерывную цепь образуют

И возникают одно из другого в известном порядке,

И коль не могут путем отклонения первоначала

Вызвать движений иных, разрушающих рока законы,

Чтобы причина не шла за причиною испоконь века,

Как у созданий живых на земле не подвластная року,

Как и откуда, скажи, появилась свободная воля,

Что позволяет идти, куда каждого манит желанье,

И допускает менять направленье не в месте известном

260 И не в положенный срок, а согласно ума побужденью?

Ибо сомнения нет, что во всем этом каждому воля

Служит начальным толчком и по членам движенья проводит.

Также не видишь ли ты, что в тот миг, как отворят ворота

Перед конями, они всё же вырваться вон и помчаться

Столь же мгновенно, как дух их стремительный жаждет, бессильны?

Ибо материи вся совокупность должна возбудиться

В теле повсюду, чтоб ей, возбудившись во всех его членах,

Духа порыву затем последовать было возможно.

Видишь из этого ты, что движенье рождается в сердце

270 И начинает идти, руководствуясь волею духа,

Передаваясь затем по телу всему и по членам.

Это совсем не похоже на то, когда мы поддаемся

Внешним толчкам и вперед их силою движемся мощной,

Ибо тогда целиком вся материя нашего тела

Двигаться будет, от нас, очевидно, совсем не завися,

Вплоть до того, как она удержится нашею волей.

Видишь ли ты, наконец, что хоть сила извне и толкает

Многих людей и влечет их часто стремглав, понуждая

Против их воли идти, но всё же в груди нашей скрыто

280 Нечто, что против нее восстает и бороться способно,

По усмотренью чего совокупность материи также

И по суставам должна, и по членам порой направляться

Или сдержаться, умчавшись вперед, и вернуться на место?

И потому в семенах, помимо ударов и веса,

Должен ты также признать и другую причину движений,

Чем обусловлена в нас прирожденная эта способность;

Из ничего ведь ничто, как мы видим, не может возникнуть.

Правда, препятствует вес появленью всего от ударов,

Силою как бы извне; но чтоб ум не по внутренней только

290 Необходимости всё совершал и чтоб вынужден не был

Только сносить и терпеть и пред ней побежденный склоняться,

Легкое служит к тому первичных начал отклоненье,

И не в положенный срок и на месте дотоль неизвестном.

Книга III

[Дух, душа и тело]

Я утверждаю, что дух и душа состоят меж собою

В тесной связи и собой образуют единую сущность,

Но составляет главу и над целым господствует телом

Разум, который у нас зовется умом или духом.

140 Он в середине груди расположен и там пребывает.

Мечутся здесь и боязнь, и ужас, и сладко трепещут

Радости. Вот почему ума здесь обитель и духа.

Часть остальная души, что рассеяна всюду по телу,

Движется волей ума и его мановенью подвластна.

Сам по себе он один разумеет и самодовлеет,

Даже когда ни души, ни тела ничто не волнует.

И, наподобье того, как у нас при болезни страдает

Иль голова, или глаз, но при этом не всем своим телом

Мучимся мы, так и дух, случается, страждет нередко

150 Сам иль ликует порой, когда по суставам и членам

Часть остальная души ничем не тревожится новым.

Если же дух потрясен сильнейшей тревогой, мы видим,

Что и душа целиком то же самое чувствует в теле:

Пот выступает на нем, бледнеет вся кожа, немеет

Оцепенелый язык, заплетается речь, застилает

Мраком глаза, звон в ушах, подкосились колени, и видно

Часто нам, как человек от ужаса падает наземь.

Всякий отсюда легко убедится, что связаны тесно

Дух и душа, и как только она поражается силой

160 Духа, сейчас же сама толкает и бьет она тело.

Эти же доводы нам говорят, что телесна природа

Духа с душой, раз она и членами движет, и тело

Будит внезапно от сна, и меняет лица выраженье,

И человеком она целиком руководит и правит.

Этого можно достичь не иначе, как осязаньем,

А осязания нет без тела. Не ясно ль отсюда

Нам, что и дух, и душа обладают телесной природой?

Также ты видишь и то, что дух одинаково с телом

Чувствует в теле у нас, и все действия их обоюдны.

170 Пусть хоть не насмерть сразит нас копье, с ужасающей силой

Жилы и кости пронзив и внутрь глубоко проникнув,

Всё же мы замертво тут опускаемся наземь в томленьи

Сладком, но вдруг на земле возбуждается ум, и порою

На ноги смутное в нас возникает желанье подняться.

Значит, нам должно признать, что духа природа телесна,

Раз от оружья она и ударов телесных страдает.

Книга IV

[Любовные призраки]

1030 К тем же, в кого проникать и тревожить их бурную юность

Начало семя, в тот день, лишь во членах оно созревает,

Сходятся призраки вдруг, возникая извне и являя

Образы всяческих тел, прекрасных лицом и цветущих.

Тут раздражаются в них надутые семенем части,

Так что нередко они, совершив как будто, что надо,

Вон выпуская струю изобильную, пачкают платье.

И возбуждается в нас это семя, как мы указали,

Тою порою, когда возмужалое тело окрепло.

Вследствие разных причин возбуждаются разные вещи:

1040 Образом только людским из людей извергается семя.

Только лишь выбьется вон и свое оно место оставит,

Как, по суставам стремясь и по членам, уходит из тела,

В определенных местах накопляясь по жилам, и тотчас

Тут возбуждает само у людей детородные части.

Их раздражает оно и вздувает, рождая желанье

Выбросить семя туда, куда манит их дикая похоть,

1048 К телу стремятся тому, что наш ум уязвило любовью.

Обыкновенно ведь все упадают на рану, и брызжет

1050 Кровь в направлении том, откуда удар был получен;

И, если близок наш враг, то обрызган он алою влагой.

Также поэтому тот, кто поранен стрелою Венеры, —

Мальчик ли ранил его, обладающий женственным станом,

Женщина ль телом своим, напоенным всесильной любовью, —

Тянется прямо туда, откуда он ранен, и страстно

Жаждет сойтись и попасть своей влагою в тело из тела,

Ибо безмолвная страсть предвещает ему наслажденье.

Это Венера для нас; это мы называем Любовью,

В сердце отсюда течет сладострастья Венерина влага,

1060 Капля за каплей сочась, и холодная следом забота.

Ибо, хоть та далеко, кого любишь, – всегда пред тобою

Призрак ее, и в ушах звучит ее сладкое имя.

Но убегать надо нам этих призраков, искореняя

Всё, что питает любовь, и свой ум направлять на другое,

Влаги запас извергать накопившийся в тело любое,

А не хранить для любви единственной, нас охватившей,

Тем обрекая себя на заботу и верную муку.

Ведь не способна зажить застарелая язва, питаясь;

День ото дня всё растет и безумье, и тяжкое горе,

1070 Ежели новыми ты не уймешь свои прежние раны.

Если их, свежих еще, не доверишь Венере Доступной

Иль не сумеешь уму иное придать направленье.

Вовсе Венеры плодов не лишен, кто любви избегает:

Он наслаждается тем, что дается без всяких страданий.

Чище услада для тех, кто здоров и владеет собою,

Чем для сходящих с ума. Ведь и в самый миг обладанья

Страсть продолжает кипеть и безвыходно мучит влюбленных:

Сами не знают они, что насытить: глаза или руки?

Цель вожделений своих сжимают в объятьях и, телу

1080 Боль причиняя порой, впиваются в губы зубами

Так, что немеют уста, ибо чистой здесь нету услады;

Жало таится внутри, побуждая любовников ранить

То, что внушает им страсть и откуда родилась их ярость.

Но в упоеньи любви утоляет страданья Венера,

Примесью нежных утех ослабляя боль от укусов,

Ибо надежда живет, что способно то самое тело,

Что разжигает огонь, его пламя заставить угаснуть.

Опровергает всегда заблуждение это природа.

Здесь неизменно одно: чем полнее у нас обладанье,

1090 Тем всё сильнее в груди распаляется дикая страстность.

Пища ведь или питье проникает во внутренность тела,

И раз она занимать способна известное место,

То и бывает легко утолить нам и голод, и жажду.

Но человека лицо и вся его яркая прелесть

Тела насытить ничем, кроме призраков тонких, не могут,

Тщетна надежда на них и нередко уносится ветром.

Как постоянно во сне, когда жаждущий хочет напиться

И не находит воды, чтоб унять свою жгучую жажду,

Ловит он призрак ручья, но напрасны труды и старанья:

1100 Даже и в волнах реки он пьет, но напиться не может, —

Так и Венера в любви только призраком дразнит влюбленных:

Не в состояньи они, созерцая, насытиться телом,

Выжать они ничего из нежного тела не могут,

Тщетно руками скользя по нему в безнадежных исканьях.

И, наконец, уже слившися с ним, посреди наслаждений

Юности свежей, когда предвещает им тело восторги,

И уж Венеры посев внедряется в женское лоно,

Жадно сжимают тела и, сливая слюну со слюною,

Дышат друг другу в лицо и кусают уста в поцелуе.

1110 Тщетны усилия их: ничего они выжать не могут,

Как и пробиться вовнутрь и в тело всем телом проникнуть,

Хоть и стремятся порой они этого, видно, добиться:

Так вожделенно они застревают в тенетах Венеры, —

Млеет их тело тогда, растворяясь в любовной усладе,

И, наконец, когда страсть, накопившися в жилах, прорвется,

То небольшой перерыв наступает в неистовом пыле.

Но возвращается вновь и безумье, и ярость всё та же,

Лишь начинают опять устремляться к предмету желаний,

Средств не умея найти, чтобы справиться с этой напастью:

1120 Так их изводит вконец неизвестная скрытая рана.

Тратят и силы к тому ж влюбленные в тяжких страданьях,

И протекает их жизнь по капризу и воле другого;

Всё достояние их в вавилонские ткани уходит,

Долг в небреженьи лежит, и расшатано доброе имя:

На умащенных ногах сикионская обувь сверкает,

Блещут в оправе златой изумруды с зеленым отливом,

Треплется платье у них голубое, подобное волнам,

И постоянно оно пропитано потом Венеры.

Всё состоянье отцов, нажитое честно, на ленты

1130 Или на митры идет и заморские цепные ткани.

Пышно убранство пиров с роскошными яствами, игры

Вечно у них и вино, благовонья, венки и гирлянды.

Тщетно! Из самых глубин наслаждений исходит при этом

Горькое что-то, что их среди самых цветов донимает,

Иль потому, что грызет сознанье того, что проводят

Праздно они свою жизнь и погрязли в нечистом болоте,

Иль оттого, что намек двусмысленный, брошенный «ею»,

В страстное сердце впился и пламенем в нем разгорелся,

Или же кажется им, что слишком стреляет глазами,

1140 Иль загляделась «она» на другого и, видно, смеется.

Эти же беды в любви настоящей и самой счастливой

Также встречаются нам; а те, что ты можешь заметить,

Даже закрывши глаза, в любви безнадежной, несчастной,

Неисчислимы. Итак, заранее лучше держаться

Настороже, как уж я указал, и не быть обольщенным,

Ибо избегнуть тенет любовных и в сеть не попасться

Легче гораздо, чем, там очутившись, обратно на волю

Выйти, порвавши узлы, сплетенные крепко Венерой.

Но, и запутавшись в них, ты все-таки мог бы избегнуть,

1150 если сам ты себе поперек не стоял бы дороги,

Не замечая совсем пороков души или тела

И недостатков у той, которой желаешь и жаждешь.

Так большинство поступает людей в ослеплении страстью,

Видя достоинства там, где их вовсе у женщины нету;

Так что дурная собой и порочная часто предметом

Служит любовных утех, благоденствуя в высшем почете.

Часто смеются одни над другими, внушая Венеры

Милость снискать, коль они угнетаемы страстью позорной,

Не замечая своих, несчастные, больших напастей.

Ибо черная кажется им «медуницей», грязнуха – «простушкой»,

Коль сероглаза она, то «Паллада сама», а худая —

«Козочка», Карлица то – «грациозная крошечка», «искра»;

Дылду они назовут «величавой», «достоинства полной»;

Мило щебечет» заика для них, а немая – «стыдлива»;

Та, что несносно трещит беспрестанно, – «огонь настоящий»,

«Неги изящной полна» тщедушная им и больная;

Самая «сладость» для них, что кашляет в смертной чахотке;

Туша грудастая им – «Церера, кормящая Вакха»;

Если курноса – «Силена», губаста – «лобзания сладость»,

1160 Долго не кончить бы мне, приводя в этом роде примеры.

Но, даже будь у нее лицо как угодно прекрасно,

Пусть и всё тело ее обаянием дышит Венеры,

Ведь и другие же есть; без нее-то ведь жили мы раньше;

Всё, что дурные собой, она делает так же, мы знаем,

И отравляет себя, несчастная, запахом скверным,

Так что служанки бегут от нее и украдкой смеются.

Но недопущенный всё ж в слезах постоянно любовник

Ей на порог и цветы, и гирлянды кладет, майораном

Мажет он гордый косяк и двери, несчастный, целует.

1180 Но лишь впустили б его и пахнуло бы чем-то, как тотчас

Стал бы предлогов искать благовидных к уходу, и долго

В сердце таимая им осеклась бы слезная просьба;

Стал бы себя упрекать он в глупости, видя, что больше

Качеств он «ей» приписал, чем то допустимо для смертной.

Это для наших Венер не тайна: с тем большим стараньем

Сторону жизни они закулисную прячут от взоров

Тех, кого удержать им хочется в сети любовной.

Тщетно: постигнуть легко это можешь и вывесть наружу

Все их секреты и все смехотворные их ухищренья,

1190 Или, с другой стороны, коль «она» и кротка, и не вздорна,

Можешь сквозь пальцы взглянуть ты на слабости эти людские.

Кроме того, не всегда притворною дышит любовью

Женщина, телом своим сливаясь с телом мужчины

И поцелуем взасос увлажненные губы впивая.

Часто она от души это делает в жажде взаимных

Ласк, возбуждая его к состязанью на поле любовном.

И не могли бы никак ни скотина, ни звери, ни птицы,

Ни кобылицы самцам отдаваться в том случае, если

Не полыхала бы в них неуемно природная похоть

1200 И не влекла бы она вожделенно к Венере стремиться.

Да и не видишь ли ты, как те, что утехой друг с другом

Сцеплены, часто от мук изнывают в оковах взаимных?

На перекрестках дорог нередко, стремясь разлучиться,

1210 В разные стороны псы, из сил выбивался, тянут,

1204 Крепко, однако, они застревают в тенетах Венеры!

1205 И никогда б не пошли на это они, коль не знали б

Радости общих утех, что в обман и оковы ввергают.

Так что опять повторю я: утехи любви обоюдны.

Книга V

[Древние люди]

Люди еще не умели с огнем обращаться, и шкуры,

Снятые с диких зверей, не служили одеждой их телу;

В рощах, в лесах или в горных они обитали пещерах

И укрывали в кустах свои заскорузлые члены,

Ежели их застигали дожди или ветра порывы.

Общего блага они не блюли, и в сношеньях взаимных

Были обычаи им и законы совсем неизвестны.

960 Всякий, добыча кому попадалась, ее произвольно

Брал себе сам, о себе лишь одном постоянно заботясь.

И сочетала в лесах тела влюбленных Венера.

Женщин склоняла к любви либо страсть обоюдная, либо

Грубая сила мужчин и ничем неуемная похоть,

Или же плата такая, как желуди, ягоды, груши.

На несказанную мощь в руках и в ногах полагаясь,

Диких породы зверей по лесам они гнали и били

975 Крепким, тяжелым дубьем и бросали в них меткие камни;

968 Многих сражали они, от иных же старались укрыться.

Телом своим загрубелым, подобно щетинистым вепрям,

970 Наземь валилися спать нагишом с наступлением ночи

И зарывались в листву или ветви густые с деревьев.

[Появление общественного договора и естественное происхождение языка]

…Там и соседи сводить стали дружбу, желая взаимно

1020 Ближним не делать вреда и самим не терпеть от насилья.

Требуя к детям притом снисхожденья и к женскому полу,

Смутно давали понять движеньями тела и криком,

Что сострадательным быть подобает ко всем слабосильным.

Правда, достигнуть нельзя было всюду согласья, но всё же

Добрая часть людей договоры блюла нерушимо.

Иначе весь человеческий род уж тогда бы пресекся,

И не могли бы досель поколенья его размножаться.

Что же до звуков, какие язык производит, – природа

Вызвала их, а нужда подсказала названья предметов

1030 Тем же примерно путем, как и малых детей, очевидно,

К телодвиженьям ведет неспособность к словам, понуждая

Пальцем указывать их на то, что стоит перед ними.

Чувствует каждый, на что свои силы способен направить:

Прежде еще, чем на лбу у теленка рога показались,

Он уж сердито грозит и враждебно бодается ими;

И не успели еще зародиться ни когти, ни зубы

У молодого потомства пантер и у львят, как они уж

Когтем и лапою бьют и пускают в защиту укусы.

Птичий весь, далее, род полагается, видим, на крылья

1040 И охраняет себя движением трепетным перьев.

А потому полагать, что кто-то снабдил именами

Вещи, а люди словам от него научились впервые, —

Это безумие, ибо, раз мог он словами означить

Всё и различные звуки издать языком, то зачем же

Думать, что этого всем в то же время нельзя было сделать?

Кроме того, коли слов и другие в сношеньях взаимных

Не применяли, откуда запало в него представленье

Пользы от этого иль возникла такая способность,

Чтобы сознанье того, что желательно сделать, явилось?

1050 Также не мог он один насильно смирить и принудить

Многих к тому, чтоб они названья вещей заучили.

Да и ко слову глухих нелегко убедить и наставить

В том, как им надобно быть: они бы совсем не стерпели

И не снесли бы того, чтобы их ушам понапрасну

Надоедали речей дотоле неслыханным звуком.

[Возникновение цивилизации]

Те, при посредстве огня и всяческих нововведений,

Кто даровитее был и умом среди всех выдавался.

Начали строить цари города, воздвигать укрепленья,

В них и оплот для себя находя и убежище сами;

1110 И поделили поля и скотину они, одаряя

Всех по наружности их и по их дарованьям и силам,

Ибо наружность тогда почиталась и славились силы.

Позже богатство пришло и золото было открыто,

Что без труда и красивых, и сильных лишило почета,

Ибо за тем, кто богаче, обычною следуют свитой

Те, кто и силой своей, и красой богачей превосходит.

Тот же, кто в жизни себе кормилом взял истинный разум,

Тот обладает всегда богатством умеренной жизни;

Дух безмятежен его, и живет он, довольствуясь малым.

1120 Люди же вместо того устремились ко славе и власти,

Думая этим себе благоденствие твердо упрочить

II проводить свою жизнь при достатке в спокойствии полном.

Тщетно! Все те, кто достичь до вершины почета стремятся,

Гибельным сделали путь по дороге, к нему восходящей.

С самых почета высот будто молнией их поражает

Зависть и в Тартара мрак низвергает нередко кромешный.

4131 Зависть ведь чаще всего зажигает, как молния, выси,

Всё, что стоит над другим и вершиной своей выдается,

1127 Лучше поэтому жить, повинуясь в спокойствии полном,

Нежели власти желать верховной и царского сана.

Пусть же напрасно они обливаются потом кровавым,

Изнемогая в борьбе на пути честолюбия узком:

Всё разуменье свое из чужих они уст почерпают,

Слушают мненья других, а собственным чувствам не внемлют.

Было так прежде, так есть и теперь, и впоследствии будет.

По убиеньи царей ниспровергнуты в прахе лежали

Гордые скипетры их и былое величие тронов,

И украшенье державной главы, обагренное кровью,

Под ноги черни упав, за великую почесть платилось:

1140 Жадно ведь топчется то, что некогда ужас внушало.

Смуты настали затем и полнейший во всем беспорядок:

Каждый ко власти тогда и к господству над всеми стремился.

Некие люди затем избранью властей научили

И учредили права, дабы люди держались законов.

Род же людской до того истомился насилием вечным

И до того изнемог от раздоров, что сам добровольно

Игу законов себя подчинил и стеснительным нормам.

Каждый ведь сам за себя порывался во гневе жесточе

Мстить, чем теперь это нам дозволяет закон справедливый.

1150 И потому опротивела жизнь при насилии вечном.

[Возникновение религии]

Ну, а причину того, что богов почитанье в народах

Распространилось везде, города алтарями наполнив,

И учредился обряд торжественных богослужений,

Ныне в особых местах, совершаемых в случаях важных,

Также откуда теперь еще в смертных внедрен этот ужас,

Что воздвигает богам всё новые капища всюду

На протяженьи земли и по праздникам их наполняет, —

Всё это здесь объяснить не составит больших затруднений.

Дело ведь в том, что уже и тогда поколениям смертных

1170 Дивные лики богов случалось и бодрствуя видеть

Иль еще чаще во сне изумляться их мощному стану.

Чувства тогда приписали богам, потому что, казалось,

Телодвиженья они совершали и гордые речи,

Шедшие к их красоте лучезарной и силе, вещали.

Вечной считалась их жизнь, потому что всегда неизменным

Лик оставался у них и всё тем же являлся их образ;

И тем не менее мощь почиталась их столь непомерной,

Что одолеть никакой невозможно, казалось, их силой,

И потому несравненным богов полагали блаженство,

1180 Что не тревожит из них ни единого страх перед смертью

И в сновиденьях еще представлялося людям, что боги

Много великих чудес совершают без всяких усилий.

Видели, кроме того, что вращение неба и смена

Года различных времен совершаются в строгом порядке,

Но не могли распознать, почему это так происходит,

И прибегали к тому, что богам поручали всё это,

Предполагая, что всё направляется их мановеньем.

В небе жилища богов и обители их помещали,

Видя, что ночь и луна по небесному катятся своду,

1190 День и ночь, и луна, и ночи суровые знаки,

Факелы темных небес и огней пролетающих пламя,

Солнце и тучи, и снег, и град, и молньи, и ветры,

Бурь стремительный вихрь и грозные грома раскаты.

О человеческий род несчастный! Такие явленья

Мог он богам приписать и присвоить им гнев беспощадный!

Сколько стенаний ему, сколько нам это язв причинило,

Сколько доставило слез и детям нашим, и внукам!

Нет, благочестье не в том, что пред всеми с покрытой главою

Ты к изваяньям идешь и ко всем алтарям припадаешь,

2200 Иль повергаешься ниц, или, длани свои простирая,

Молишься храмам богов, иль обильною кровью животных

Ты окропляешь алтарь, или нижешь обет на обеты,

Но в созерцаньи всего при полном спокойствии духа.

Ибо, когда мы глаза подымаем к небесным пространствам,

Видя в мерцании звезд высоты эфира над нами,

И устремляется мысль на Луны и на Солнца движенья,

То из-под гнета других мучений в груди начинает

Голову вверх поднимать, пробуждаясь, такая забота:

Нет ли над нами богов, безграничная мощность которых

1210 Разным движеньем кругом обращает блестящие звезды?

Скудость познания мысль беспокоит тревожным сомненьем,

Именно: было иль нет когда-то рождение мира,

И предстоит ли конец, и доколь мироздания стены

Неугомонный напор движения выдержать могут;

Или, по воле богов одаренные крепостью вечной,

Могут, в теченье веков нерушимо всегда сохраняясь,

Пренебрегать необъятных веков сокрушительной силой?

Иль у кого же тогда не спирает дыхания ужас

Пред божеством, у кого не сжимаются члены в испуге,

1220 Как содрогнется земля, опаленная страшным ударом

Молньи, а небо кругом огласят громовые раскаты?

И не трепещут ли все племена и народы, и разве

Гордые с ними цари пред богами не корчатся в страхе,

Как бы за гнусности все, и проступки, и наглые речи

Не подошло, наконец, и тяжелое время расплаты?

Также, над морем когда проносясь,

сокрушительной силой

Ветер неистовый мчит по волнам предводителя флота,

Все легионы его и слонов вместе с ним увлекая, —

Разве тогда не дает он обетов богам и, объятый

1230 Страхом, не молит он их о затишьи и ветре попутном?

Тщетно: подхваченный вдруг ураганом неистовым, часто

Он, несмотря ни на что, уносится к заводям смерти.

Так все деянья людей сокровенная некая сила

Рушит, а пышные связки и грозные с ними секиры

Любо, как видно, ей в прах попирать и посмешищем делать.

И, наконец, когда вся под ногами колеблется почва,

Падают или грозят города потрясенные рухнуть,

Что же тут странного в том, если так поколения смертных

Уничижают себя и всецело богам оставляют

1240 Чудные силы и власть управления всею Вселенной?

Зал философов в Палаццо Нуово. Мраморная римская копия с греческого оригинала середины III века до н. э. (275–250 гг. до н. э.).

Эпикур, иллюстрация из первой работы по истории философии на английском языке Томаса Стэнли

Notes

1

Здесь и далее Диогена Лаэртского цитируем в переводе М. Л. Гаспарова по изданию: Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов / Ред. тома и авт. вступ. ст. А. Ф. Лосев; Перевод М. Л. Гаспарова. 2-е изд. М.: Мысль, 1986. С. 371. (Далее: Диоген Лаэртский).

2

Цитируем по: Гончарова Т. В. Эпикур. М.: Мол. гвардия, 1988. С. 293.

3

Эпикур. Главные мысли, 11. Здесь и далее Письма и Главные мысли Эпикура цитируем в переводе М. Л. Гаспарова по изданию: Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов / Ред. тома и авт. вступ. ст. А. Ф. Лосев; Перевод М. Л. Гаспарова. 2-е изд. М.: Мысль, 1986. С. 407–8. (Далее: Диоген Лаэртский).

4

Эпикур. Главные мысли, 23 (Диоген Лаэртский, С. 409).

5

Диоген Лаэртский. С. 377.

6

Эпикур. Письмо к Геродоту. (Диоген Лаэртский. С. 389).

7

Цитируем по: Шахнович М. М. Сад Эпикура: Философия религии Эпикура и эпикурейская традиция в истории европейской культуры. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2002. С. 76.

8

Цитируем Лукреция в переводе Ф. Петровского по изданию: Тит Лукреций Кар. О природе вещей / Пер. с латин. Ф. Петровского. М.: Худож. лит., 1983. (Далее: Лукреций).

9

Эпикур. Письмо к Пифоклу. (Диоген Лаэртский. С. 392).

10

Эпикур Письмо к Пифоклу. (Диоген Лаэртский. С. 394).

11

Эпикур. Главные мысли. (Диоген Лаэртский. С. 407).

12

Диоген Лаэртский. С. 401.

13

Цитируется пер. Н. Гинцбурга по изданию: Квинт Гораций Флакк. Послания. СПб.: Студия биографика, 1993. С. 448.

14

Цитаты из Плутарха в переводе С. С. Аверинцева приводятся по книге: Аверинцев С. С. Плутарх и античная биография. К вопросу о месте классика жанра в истории жанра. Москва, «Наука», 1973. С. 58–59.

15

Августин Блаженный. Против академиков // Августин Блаженный. Об истинной религии. Минск: Харвест, 2011. С. 75.

16

Данте Алигьери. Божественная комедия. Ад. /Пер. М. Лозинского. Государственное издательство Художественная литература. Л.: 1939. С. 66.

17

Диоген Лаэртский. С. 371.

18

Гегель Г.В.Ф. Лекции по истории философии / Перевод А. М. Водена // Гегель Г. В. Ф. Сочинения. Т. 10. М., 1932. С. 381.

19

Все цитаты из Диогена из Эноанды приводятся в переводе автора статьи по изданию: Diogenes of Oinoanda. The Epicurean Inscription / ed. with introd., transl. and notes by M.F.Smith. Napoli, 1993.

20

Геродот. История в девяти книгах / Перевод и примечания Г. А. Стратановского. Изд-во «Наука», Ленинград, 1972. Книга 1, 66.

21

Цитируем перевод С. Ошерова по изданию: Сенека Л.-А. Нравственные письма к Луцилию; Трагедии / Пер. с латин. и вступ. статья С. Ошерова. М.: Худож. лит., 1986. С. 65.

Content

Эпикур
Главные мысли

Константин Бандуровский Эпикур, нашедший лекарство от страха

Врата Сада: Здесь удовольствие – высшее благо

Сад: ограда, деревья, плоды

Каноника: нить в лабиринте симулякров

Физика: атомы, пустота и свобода

Метеорология: изгнание богов с небес

Боги: блаженные в междумирьях

Этика: стремись к наслаждению

Огонь и камень: судьба учения Эпикура

Диоген из Эноанды: один дом – мир

Диоген Лаэртский О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов Книга Х

Эпикур Письмо к Геродоту

Эпикур Письмо к Пифоклу

Эпикур Письмо к Менекею

Эпикур Главные мысли

Эпикур Изречения из «Ватиканского собрания»

Фрагменты из Эпикура

Отрывки из известных сочинений

Отрывки из неизвестных сочинений

Отрывки из писем

Тит Лукреций Кар О природе вещей (отрывки)

Книга I

Книга II

Книга III

Книга IV

Книга V

Notes