Белогорский Евгений

Во славу Отечества! Часть II

Евгений Белогорский

Во славу Отечества! Часть вторая

Глава VII. ЛЕТО ДОЛГОЖДАНЫХ ПОБЕД

Оперативные документы того времени.

Из отчета главного санитарного врача рейхсвера генерал-майора Генриха Краузе фельдмаршалу Людендорфу от 20 июня 1918 года.

… Довожу до вашего сведения, что за время нашего наступления на Западном фронте с марта по июнь месяц этого года общее число потерь наших войск составляет 689312 человек. Из них к безвозвратным потерям относится 196853 человека. Всего за этот же период времени в строй было возращено 207637 человек, ранее находившихся на излечении в полевых и тыловых госпиталях рейха.

Несмотря на Ваши неоднократные приказы военным госпиталям и гражданским больницам рейха увеличить к 1 июля этого года число выписанных раненых до 250 тысяч, с огорчением должен известить Вас, что это совершенно невозможно. Главным образом, из-за большого числа тяжелых ранений, полученных нашими солдатами в результате последнего наступления рейхсвера. Все они, для своего полноценного излечения, требуют гораздо больше времени, чем Вы отводите нам, требуя скорейшего возвращения солдат в строй.

Генерал-майор медицинской службы Г. Краузе.

Пометка на полях рукой Людендорфа: «Сменить этого осла на более умного человека».

Из доклада начальника оперативного отдела имперского Генерального штаба от 15 июня 1918 года.

Секретно.

… Состояние наших армий на Западном фронте согласно докладам их командиров оценивается, как очень сложное. В результате понесенных потерь общее число солдат годных к строевой службе сильно сократилось, ни одно из подразделений Западного фронта не имеет полного штатного укомплектования. Так средняя численность батальона составляет 656 человек, а в роте имеются 30–40 штыков. Самое плачевное состояние в 9 армии генерала Белова, здесь численность одного батальона составляет 501 человек, а в роте от 25 до 27 штыков.

При этом, из-за недавней активности русских, мы не можем снять с Восточного фронта ни одно из своих соединений, общая численность которых составляет 32 пехотные и 4 кавалерийские дивизии. С целью исправления сложившегося положения, самым рациональным выходом является расформирование в армиях по одной дивизии и сокращение числа рот в батальоне на одну. Только этот вариант позволит поддержать общую численность армий Западного фронта в их штатном укомплектовании.

Однако, кроме боевых потерь, рейхсвер понёс также потери в виде дезертиров и перебежчиков, которых, согласно рапортам управления полевой жандармерии и военной контрразведки, за последние три месяца в прифронтовой зоне было задержано 1218, и 326 человек перешли на сторону врага. Все задержанные солдаты и унтер-офицеры направлены в фильтрационный лагерь под Рюбецалем, где с ними будут проведены следственные действия с целью определения степени вины каждого дезертира. Офицерам контрразведки предписано проводить работу по активному выявлению колеблющихся лиц из числа, как рядового состава, так и среди унтер-офицеров и даже обер-офицеров.

На данный момент общая численность наших войск продолжает сохранять свое превосходство над силами союзников, противостоящих нам на Западном фронте, в соотношении 207 наших дивизий против 188 дивизий врага. Из общего числа наших соединений Западного фронта, 71 дивизия являются свежими, и имеющими сверх положенного штата по одной полевой батарее, благодаря самоотверженной работе нашей военной промышленности.

Согласно данным армейской разведки, а так же силами воздушного наблюдения установлено, что противник ведет усиленную переброску своих сил под Париж, при этом, ослабляя свои позиции под Верденом. Туда в срочном порядке переброшены все 14 американских дивизий, чьё прибытие во Францию резко сократилось в последние две-три недели. Все прибывшие части проходят срочную подготовку по созданию глубокоэшелонированной обороны и постепенно заменяют стоявшие здесь французские полки.

Кроме этого, у противника идёт ускоренное усиление фронтовых соединений артиллерией, авиацией и бронесилами: танками и броневиками, которые можно успешно использовать как в наступлении, так и в обороне.

Оценивая шансы на успех нашего нового наступления как положительные, следует отметить три наиболее важных фактора. Во-первых, наши дивизии смогут наступать только на ограниченном участке фронта, используя для этого двойное превосходство над противником.

Во-вторых, это возможно, только при отсутствии активных действий врага на других участках фронта и, в-третьих, оно должно быть проведено в течение ближайшего месяца.

Из всех трех факторов очень важен последний, поскольку любое промедление выгодно противнику. Фош сможет полностью стабилизировать фронт с помощью французских дивизий, переброшенных с Балканского фронта, а так же американских сил, чья переброска может полностью возобновиться в любой момент…

Секретная записка фельдмаршалу Людендорфу от ведущего специалиста 12 (технического) отдела имперского Генерального штаба профессора Пауля Танендорфа от 10 апреля 1918 года.

Экселенц! Спешу, сообщит Вам, что все заводские испытания с присланными на наш испытательный полигон фирмой «Бельке-Блом» дирижаблями образца V-300 успешно завершены. Все три аппарата этого типа, подверглись самой тщательной проверке специалистами нашего отдела в реальных условиях и все три выдержали испытания при любой погоде. По заключению пилотов-испытателей, дирижабли полностью соответствуют всем, обозначенным в их паспортах техническим характеристикам.

Дальность полета аппаратов без дозаправки увеличена втрое против обычной дальности аппаратов данного типа и составляет две тысячи километров в один конец с полной бомбовой нагрузкой и экипажем в составе двенадцати человек.

Кроме дирижаблей, предназначенных для дальних перелетов, прошли удачное испытание и дирижабли с малым радиусом полета, но обладающие значительной грузоподъемностью, образца V-350. В отличие от обычных аппаратов, они могут нести на своем борту до батальона солдат с полным вооружением, или нести бомбовую нагрузку до 80 тонн. Все они вооружены пулемётами, а также двумя аэродинамическими пушками калибра шесть дюймов.

Особенность этих орудий позволяет вести стрельбу в воздухе, не создавая серьезных помех для полета, что даёт широкие возможности для применения их при обстреле вражеских городов и промышленных предприятий с воздуха. Всего для испытаний было представлено пять опытных образцов этого типа дирижаблей. Все вышеперечисленные виды дирижаблей оснащены тремя особо мощными моторами фирмы «Майбах» и созданы с использованием отечественного сырья.

Учитывая сложность положений на фронтах и Вашу прямую заинтересованность в этом проекте, я взял на себя смелость, не дожидаясь начала массового производства данных образцов дирижаблей на заводах рейха, реквизировать их у фирмы «Бельке-Блом» с целью начала их немедленной эксплуатации. Также, мною была составлена заявка в авиационные части рейхсвера для быстрого создания экипажей этих аппаратов из лучших пилотов страны.

Жду Вашего одобрения или наказания за свои действия.

С уважением, Пауль Танендорф.

Пометка на полях рукой Людендорфа: Вот действия истинного патриота Германии, болеющего за свое отечество. Присвоить профессору звание майора рейхсвера и закрепить на данном проекте.

Из секретного доклада специальной следственной комиссии под руководством полковника Рашевского С.К. от 7 июня Верховному правителю Корнилову Л.Г.

… После длительных допросов, проводимых следователями комиссии, арестованных лидеров большевиков, удалось добиться признательных показаний от Красина Л.Б. и Раковского В.Н., содержавшихся в отдельных камерах Таганской тюрьмы. Оба подследственных признали свою связь с разведкой Германии, которая снабжала их денежными средствами с 1912 года для проведения революционной агитации и пропаганды на территории России.

Все денежные потоки шли через небезызвестного банкира Парвуса, который совершал курацию социал-демократов с прямой санкции имперского Генерального штаба. Всего до августа 1917 года большевикам было передано более двух миллионов германских марок золотом, из которых миллион двести тысяч с декабря 1916 года. Деньги переводились через Стокгольм Красиным и Ганецким, а так же через запасной канал через Норвегию, за который отвечала Коллонтай. Второй путь поступления денег в Россию проходил через Румынию под контролем Раковского, на счета которого они поступали из Швейцарии от Платтена и Радека.

Кроме германской помощи для их революционной деятельности, согласно показаниям Раковского, социал-демократы получали финансовую поддержку со стороны представителя Великобритании господина Сиднея Рейли, по данным нашей контрразведки, являющегося тайным сотрудником русского отдела МИ-6. Прикрываясь торговой деятельностью, он длительное время работал в Петрограде и Киеве, где и попал в поле зрения наших служб. Всего за три года сотрудничества британские службы перевели на банковские счета большевиков около 250 тысяч рублей золотом, при этом основные суммы начали поступать с середины 1916 года. С марта 1917 года всей финансовой помощью руководил резидент МИ-6 в России Вильям Вайсман, через банк «Ниа-Банк» банкира Олафа Ашберга.

Согласно показаниям Красина, финансирование большевиков также активно осуществлялось со стороны американских банковских кругов. Основными их представителями были банкиры Отто Канн, Феликс Варбург, Мортимер Шифф, представляющие фирму «Кун и Лоеб» и имеющие поддержку таких финансовых тузов, как Гугенгейм и Макс Брейтунг. Все они активно поддержали предвыборную кампанию нынешнего президента США Вильсона через его политического советника Мандела Хауса.

После марта 1917 года, финансирование социал-демократов шло непосредственно через петроградское отделение американского «Нэшил Сити-банк», открытия которого в феврале 1917 года добился лично американский посол Френсис. Основным получателем заокеанской денежной помощи являлся Троцкий, который через Свердлова производил по своему личному усмотрению финансирование того, или иного крыла партии большевиков. Финансирование Троцкого непрерывно проходило вплоть до его ареста в сентябре 1917 года специальным отделом военной контрразведки, как германского шпиона. Согласно конфиденциальным сведениям, полученным через сотрудника банка, на секретном счету Троцкого осталось неиспользованными около 22-ух тысяч долларов на предъявителя. В настоящее время ведётся более полное расследование по факту финансирования революционного движения в России со стороны иностранных государств.

Полковник Рашевский.

Из стенограммы личной беседы полковника Хауса с президентом Вильсоном в загородной резиденции американского президента Скво-Велли состоявшейся в феврале 1918 года.

Секретно.

Вильсон: — Когда Вы планируете полномасштабное вступление Америки в войну против Центральных держав?-

Хаус: — Только после хорошей германской встряски, которая наглядно продемонстрирует французам, англичанам и итальянцам, что теперь им стоит надеяться на спасение не со стороны русских, а только от нас, американцев. Это позволит в обмен на нашу помощь диктовать европейцам любые условия. При этом Вам, господин президент, будет необходимо объявить, что война ведется не против народов Центральных держав, а только против агрессивных монархических режимов, и мы ищем опору в демократических кругах этих противостоящих нам государств. Этим самым мы только усилим революционные процессы в Центральных державах, предоставив возможность демократам самим свалить своих монархов, как это сделали их «товарищи» в России.

По сведениям наших дипломатов, Германия и её союзники находятся на пороге скорого экономического кризиса. Их материальные ресурсы быстро приближаются к той опасной черте, за которой последует экономический крах, и развал государства. Поэтому кайзер в этом году просто обязан играть ва-банк и провести генеральное наступление против континентальных сил Антанты.-

Вильямс:- Настолько ли слабы сейчас русские, что Вы так легко сбрасываете их со счетов на- кануне решающего сражения за обладание миром?-

Хаус:- Конечно, с Россией у нас вышло не всё, чего мы хотели получить, начав будоражить их демократов. Сбросив царя в намеченные планом сроки и утопив страну в демократической анархии, мы не смогли в полной мере переиграть англичан и французов, в страхе перед большевиками, поставившими на генерала Корнилова. К сожалению, сэр Френсис слишком рано поверил в победу и поэтому полностью доверился действиям демократов и железнодорожников, оставив операцию по срыву мятежа Корнилова без должного контроля, и вот результат.

Россия не вышла из войны, не подписала сепаратный мир с кайзером и, основательно ослабленная, всё ещё продолжает, сохранять свое место за столом победителей. Введённое Корниловым чрезвычайное положение очень сильно затрудняет работу наших скрытых агентов влияния по окончательному выполнению нашего плана. Однако, весь тот вред, нанесённый русским в результате революционной анархии, фактически невозможно устранить за всё оставшееся в их распоряжении время. Я прагматик, господин президент, и не верю в чудеса.-

Вильсон:- Однако, может не стоит недооценивать русских. За короткий срок они смогли решить проблему с вооружением своей армии, возникшую в начале 1915 года по вине англичан. Пообещав полностью удовлетворить все нужды русской армии в снарядах, патронах и винтовках, британцы сначала потребовали полной предоплаты этих заказов, а затем скромно развели руками, сославшись на военные трудности своей экономики. Этим подлым ударом Англия буквально обескровила русскую армию, накануне немецкого наступления летом 1915 года. Тогдашняя катастрофа имеет чисто британские корни, я это прекрасно помню.-

Хаус: — Естественно, успехи русского наступления в Галиции в 1914 году были очень ошеломляющими, и поэтому англичане решили притормозить своего заклятого друга, вовремя подставив ему ножку. Мне кажется, что Ллойд-Джордж и сам не ожидал подобного попадания своим выстрелом в десятку. Русский фронт был тогда на грани развала и всё из-за простого срыва поставок снарядов.-

Вильсон: — Жаль, что в тот раз Людендорф не смог довести свое наступление до победного конца, благо на Западном фронте стояло полное затишье, несмотря на отчаянные мольбы русского царя о помощи. Будь он понастойчивее, никто из западных демократов не помешал бы кайзеру свергнуть доверчивого Николая с его женой и заключить почетный мир с полным разделом русской империи.-

Хаус: — Да, тогда бы всему цивилизованному миру жилось бы гораздо спокойнее, если вместо одной огромной империи, было бы четыре страны, как и записано в окончательной цели нашего Большого плана, относительно русских. Независимая Сибирь и поделённая на три части Европейская часть России, в каждой из которых было бы свое демократическое правительство, исповедующее только подлинные ценности западной цивилизации.-

Вильсон: — Вы забыли упомянуть о религии, полковник. Это очень важный для меня, как истинного христианина вопрос, с игнорированием которого я категорически не могу согласиться.-

Хаус: — Простите, господин президент, я действительно забыл упомянуть о той великой миссии, которую само Провидение возложило на Ваши плечи, отдавая Вам в руки президентскую власть Америки. Как только Россия станет нашим сырьевым придатком и главным потребителем нашей продукции, думаю, что нам не составит большого труда, за короткий срок полностью уничтожить их ортодоксальное Православие, заменив его протестантской религией. По сообщению наших агентов для этого есть хорошие предпосылки. Сейчас большая часть русской интеллигенции полностью заражена идеями атеизма, подбросив новую порцию денег, мы легко сможем переломить ситуацию в нужное для нас русло.-

Вильсон: — Надеюсь, что наш стратегический партнер Англия не останется в обиде за мое горячее желание уничтожить эту ортодоксальную ветвь христианства на нашей земле.-

Хаус: — Пока у нас с ними общие цели по перекройке мировой карты, Альбион стерпит всё, господин президент. Полностью зависимые от колоний британцы готовы на всё, ради увеличения числа подвластных себе территорий. Увлеченные погоней за количеством они забывают про качество. Наша пропаганда усиленно работает темой «демократических ценностей», отход от которых и привел к этой ужасной мировой катастрофе. Именно этим объясняется агрессивность абсолютизма и недостатки «демократии» европейских держав. И утверждение подлинной демократии будет тем единственным средством, которое позволит предотвратить в будущем подобные мировые катастрофы. По окончанию войны, только мы сможем в разорённой Европе претендовать на роль нового лидера, непредвзятого мирового арбитра над всеми остальными странами. Только мы будем иметь право влезать во внутренние дела других государств, определяя в какой степени оно демократично, а в какой недостаточно. Вот тогда наступит время американской мечты, к воплощению которой стремились наши отцы-основатели и к реализации которой, мы приступили в конце прошлого века, начав войну с Испанией за её колонии.-

Вильсон: — Да поможет нам Бог! —

Жаркое лето в Берлине и Могилеве.

В каждой стране Генеральный штаб является верхушкой того гигантского айсберга, называемого армией. В нём принимаются окончательные решения по всем планам, которые кропотливо составляет Оперативный отдел. Но и сам он является только потребителем той информации, которая стекается по многочисленным каналам заботливо собираемая множеством маленьких шестеренок большого аппарата. Участь их незавидна, ибо делая всю основную черновую работу, они всегда остаются в полной неизвестности для всей страны, покорно отдавая всю славу и почет вышестоящим генералам и фельдмаршалам, без зазрения совести присваивающим плоды их трудов. На их долю, как правило, выпадают только награды и осознание того, что именно они являются подлинными творцами громких побед своего Отечества.

Одним из таких людей был оберст-лейтенант Вальтер фон Берг, возглавлявший особый отдел секретных технических разработок при Имперском Генеральном штабе. Обладая блестящим аналитическим умом, фон Берг слыл среди своих коллег открывателем блестящих талантов, безошибочно определяя большое будущее того, или иного изобретения или открытия, среди огромного моря иных открытий. Самым любимым его детищем в научных изысканиях была авиация с её дирижаблями и аэропланами. Вовремя разглядев в открытии братьев Райт полезное зерно для рейхсвера, он приложил немало усилий для преобразования примитивных аэропланов в полноценную боевую единицу, вооружённую пулеметами. Поверив в почти неограниченные возможности дирижаблей, фон Берг после долгих испытаний и опытов сумел заставить профессора Танендорфа создать совершенно новый тип этих летающих аппаратов.

Их главная особенность заключалась не только в сильно возросшей грузоподъемности аэростатов, но и в увеличении жизнестойкости их конструкций. Желая обезопасить дирижабль от вражеских пуль и снарядов, Танендорф предложил великолепную замену взрывоопасному водороду, чьё воспламенение от пули, молнии или другого электрического разряда означало верную смерть всему экипажу летательного аппарата.

Этим заменителем оказался гелий, обладающий такой же подъемной силой, как водород, но он оказался полностью инертен к любому виду горения. Имея такую начинку, дирижабль мог сколько угодно получать повреждения своих газовых ёмкостей, которые приводили бы только к потере газа, и при этом жизнь команды была бы в безопасности.

Главным препятствием на пути широкого внедрения дирижаблей нового типа была огромная стоимость гелия и отсутствие возможности его быстрого производства в нужном для рейха количестве. К счастью фон Берга, просматривая экономическую сводку рейха, он обратил внимание на короткую заметку о новой нефтяной скважине в оккупированной Румынии, газ из которой плохо горел. Озабоченный поисками гелия, он сразу понял важность этой информации и добился введения режима строгой секретности на новом месторождении. А вскоре и был получен первый гелий, в количествах достаточных для развёртывания нового амбициозного проекта.

«Валькирия» — такое громкое название получил этот проект фон Берга после доклада у Людендорфа в феврале этого года. Фельдмаршал моментально ухватил всю суть преподнесённого ему проекта и сразу стал его горячим сторонником, поставив под свой личный контроль его выполнение и полностью засекретив. Отныне только ему полагалось докладывать обо всех успехах и неудачах этого проекта, а любым, кто даже косвенно проявлял интерес к работам Танендорфа, немедленно занималась военная контрразведка со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Когда фон Берг доложил о создании отряда особого назначения, Людендорф пришел в восторг. Оберст-лейтенант, как нельзя кстати, выдернул из кармана уже опробованное и доведенное до блеска своё новое изобретение. После неудач под Парижем рейхсвер уже не мог позволить себе продолжать оказывать давление на союзников. Его лучшие штурмовые силы были принесены на алтарь непрерывного наступления с марта по июнь, в надежде одержать полную победу, которая была так близка, и осталась недоступна.

Теперь в рядах рейхсвера образовалась огромная дыра, на заполнение которой требовалось время. При этом стратегия победы требовала новых наступлений, пока американцы не завершили переброску своих частей в Европу. Удрученный сложившейся реальностью жизни Людендорф лихорадочно разрабатывал план нового наступления в район Эперне, куда он собирался бросить свой последний стратегический резерв. Данный участок фронта, по данным разведки, был значительно ослаблен переброской основных сил под Париж. Французские и британские части были заменены американцами и канадцами, чей боевой опыт равнялся нулю. Лучший тевтонский ум предполагал прорвать фронт, и после глубокого охвата Парижа с юго-востока, заставить французскую столицу капитулировать. Задача была очень сложной, с большим сомнением в успехе, но у фельдмаршала уже не было выбора. И в этот момент возник фон Берг.

— Гений, гений. Вальтер, Вы просто гений! — не переставал восхищаться подчиненным Людендорф после окончания его получасового доклада. Лицо фельдмаршала искрилось огромной радостью и одухотворенностью, которой у него уже давно не наблюдалось.

Фон Берг не только вовремя сотворил маленькое техническое чудо, но прекрасно развил и дополнил пожелания, высказанные ему на совещании в феврале.

Оберст-лейтенант давал рейхсверу такой огромный козырь, с помощью которого германская машина могла спокойно продолжить свой нажим на союзников, до самого осеннего листопада. Всё это было очень прекрасно, но вместе с тем таило большую нравственную проблему, переступить через которую фон Берг любезно предоставил своему начальству.

Как бы не был обрадован представленным докладом Людендорф, однако воспитанный в традициях воинской чести, он не захотел мараться и, желая сохранить честь своего мундира перед историей, отдал окончательный вариант стратегического плана на подпись Гинденбургу, благо старик стоял выше его по положению. Но и здесь произошел досадный сбой, старый фельдмаршал дорожил своей честью не меньше молодого, и, как бы не были блистательны и заманчивы перспективы, он поспешил переложить всю ответственность на плечи кайзера.

Естественно, основным докладчиком по этому делу был назначен фон Берг, поскольку только он знал все тонкости и нюансы «Возмездия». Вильгельм принял их в своей летней ставке в Шарлотенбурге во время июньского цветения липового сада, специально разбитого вблизи, лично для кайзера. Человек, начавший одну из самых страшных войн, проявлял обыденную сентиментальность в это время года, он наслаждался гудением пчел и запахом цветущих лип.

Точно в назначенный час двери кабинета кайзера распахнулись, и к нему на доклад вошли три человека, один из которых держал в руках толстую кожаную папку. Ровным и неторопливым голосом начал фон Берг свой доклад кайзеру, совершенно не бросая взгляд в раскрытую папку, прекрасно зная всё содержание доклада назубок. Оберст-лейтенант, просто и сухо излагая основные пункты проекта «Возмездия», сумел быстро заинтересовать кайзера, который с каждой минутой всё с большим вниманием слушал говорившего. От услышанного глаза Вильгельма стали быстро наливаться видимым блеском торжества и величия. От волнения его знаменитые усы- штыки, за время войны нещадно обыгрываемые вражескими карикатуристами, стали ещё больше, топорщиться строго вертикально, а повреждённая рука делала конвульсивные подёргивающие движения.

Когда фон Берг упомянул о флоте, блаженная улыбка появилась на лице коронованного слушателя, и он, впервые за всё время, позволил себе перебить докладчика:

— Это необходимо сделать в самую первую очередь, Людендорф! В самую первую очередь! Обязательно отметьте это у себя, — с напором проговорил кайзер, а затем, несколько успокоившись и одернув на себе китель, произнес более спокойным тоном, — продолжайте дальше, герр оберст, это очень интересно.-

Берг посчитал, что ослышался в отношении своего звания и, не придав этому особого значения, увлеченно и напористо продолжил свой доклад. Вновь полилась его плавная неторопливая речь, состоящая, в основном, только из сухих фактов и цифр, которые тем не менее оказывали на кайзера завораживающее действие. Вскоре Вильгельм вновь прервал его в момент, когда Берг подробно описывал мощь и силу созданных дирижаблей:

— А Москву и Петербург мы сможем достать этими штуками, или хотя бы Могилев со ставкой Корнилова? — с большим интересом спросил кайзер, азартно бегая взглядом по карте Европы, висевшей на одной из стен императорского кабинета.

— Сейчас, увы нет, ваше Величество. Созданные нами машины пока ещё не в силах совершить столь дальние броски от наших фронтовых рубежей вглубь русской территории. Но на следующий 1919 год я Вам твёрдо обещаю, что наши бомбы обязательно упадут не только на Могилев и Москву, но даже на Нью-Йорк и, может быть, Вашингтон.-

Вильгельм удовлетворенно кивнул головой и вновь полностью обратился в слух, при этом рисуя в своем мозгу красочные картины горящих вражеских столиц. Нездоровый румянец азарта разлился по щекам властителя рейха, и Людендорф понял, что дело в шляпе. Едва только Берг закончил свой доклад, как кайзер принялся радостно похлопывать его по плечу, что было высшим знаком монаршего одобрения.

— Вы просто молодец, полковник, да-да, именно полковник, герр Берг, Вы не ослышались в моей скоромной оценке Вашего огромного подвига. То, что Вы свершили, поднимет наш рейх на небывалую высоту и, несомненно, приблизит нашу долгожданную победу над врагами.

Я полностью поддерживаю Ваш план и требую, да требую, его скорейшей реализации. Если всё пройдет блестяще, даже хотя бы на первом этапе, клянусь всеми святыми, Железный крест первой степени Вам обеспечен.-

— Тогда Вам следует отдать приказ к началу операции «Валькирия» и подписать эту директиву, Ваше Величество, — незамедлительно произнес Людендорф и, с проворством заправского шулера, положил перед кайзером листок с проектом директивы приказа.

По лицу Вильгельма пробежала тень брезгливости, когда он прочитал его и осознал всю свою ответственность за осуществление этого ужасающего проекта.

— Напрасно вы, Людендорф думаете, что я буду колебаться перед этим жалким клочком бумаги! — презрительно бросил Вильгельм в лицо лучшему тевтонскому уму, — Вы, проливший море крови, не хотите пачкаться в этом. Хорошо, я сделаю это за Вас, ибо я не боюсь простой людской молвы и хулы. Может быть позже, мне и будет стыдно, но сейчас я, не колеблясь, подпишу этот приказ. Я подпишу его ради судьбы рейха и всей Германии, ради нашей общей победы. Цель всегда оправдывает средства, господа военные.-

Закончив свою пафосную тираду Вильгельм, не колеблясь ни секунды, взял в руки стальное перо и одним росчерком подписал поданный ему Людендорфом документ. Затем, величественно положив ручку на инкрустированный яшмой и малахитом письменный прибор, кайзер презрительным жестом оттолкнул от себя подписанный меморандум в сторону Людендорфа и Гинденбурга.

— Можете быть свободными, господа фельдмаршалы, отныне у вас появилось очень много новой работы. Не смею задерживать.-

Лучший военный ум рейха и его первая надежда и опора, скривившись, проглотили горькую пилюлю кайзера, а тот, демонстративно не глядя в сторону оплёванных фельдмаршалов, приблизился к стоявшему в сторонке Бергу. Вильгельм крепко пожал ему руку и ещё раз, хлопнув по плечу, произнес:

— Действуйте, герр оберст, я очень надеюсь на Вас и Ваши дирижабли и жду скорейшего результата.-

Окрыленный этими словами фон Берг лихо щелкнул каблуками и, повернувшись через левое плечо, четко печатая парадный шаг, покинул кабинет кайзера. С этой минуты ему предстояло много сделать во славу любимой Германии, рейха и своего кайзера. Он очень хотел новых чинов, славы и наград.

Окна штабного вагона литерного поезда Верховного правителя Корнилова были широко открыты. Крыша вагона была сильно накалена от июньского зноя, и поэтому кабинет командующего непрерывно проветривали. Легкий ветерок приносил живительную прохладу обитателям вагона, позволяя им находиться на рабочих местах в кителях, с расстёгнутыми верхними пуговицами. Стоявший у окна Духонин просто блаженствовал от ветерка, подставляя его прохладному дуновению свою раскрытую шею и грудь.

Сегодня в ставку были вызваны генералы Деникин и Дроздовский для обсуждения планов летнего наступления. Все основные моменты уже были тщательно свёрстаны и утверждены Корниловым и Духониным, вместе с генералом Щукиным, и, теперь, предстояло озвучить их перед теми, кому предстояло воплотить бумажный план в жизнь.

Это был очень благоприятный момент для России: напуганные непрерывным наступлением немцев на Париж союзники с новой силой ринулись в Могилев, настойчиво требуя от Корнилова незамедлительно спасти Францию новым русским «пушечным мясом». Посол Франции, вместе с двумя военными атташе союзников каждый день буквально атаковали кабинет Верховного правителя, извещая его об отчаянном положении Парижа и немецком наступлении на фронтах. При этом француз постоянно интересовался, какие меры собирается предпринять русский диктатор для улучшения положения его страны.

И здесь господа союзники, впервые за всё время войны, получили хороший и крепкий отлуп. Корнилов твёрдо и убедительно доказал, что Россия уже выполнила все взятые на себя союзнические обязательства: вывела из вражеского лагеря Турцию и провела наступление в Румынии, на большее у неё просто не было сил.

Закатывая глаза и яростно жестикулируя руками, союзники рьяно напирали на Корнилова, призывая бросить на австрийцев знаменитую корниловскую «железную дивизию» под командованием Деникина, успешно показавшую себя в прежних русских наступлениях. Верховный хитро улыбался себе в усы, а затем твердо заявил, что не может бросить свой стратегический резерв, поскольку именно на нём базируется вся стойкость его положения внутри России. Услышав такой отказ, союзники временно отступили, имея перед глазами пример провала русского наступления на румынском фронте. Их наблюдатели сами прекрасно видели это наступление со всеми подробностями, находясь на переднем крае, и описав в своих рапортах слабость русского воинства.

Затишье продолжалось до нового германского продвижения к французской столице, и всё повторилось сначала. Постепенно разговоры перешли в откровенный торг, в котором обе стороны оговаривали цену, за которую Верховный решится продать свою «стратегическую гвардию», ради спасения Франции. На быструю помощь со стороны Североамериканских Штатов Париж не особенно рассчитывал и поэтому был вынужден идти на поклон к русским.

После этих встреч союзники очень быстро поняли разницу между прежним Верховным главнокомандующим в лице Николая II, который зачастую уступал их нажиму, иногда даже идя

вразрез с интересами своего государства, и Корниловым, который всегда руководствовался интересами своей родины. Главной его целью было сбережение русского солдата и целостности Отечества, во благо которого и велась эта кровопролитная война. Оказалось, что у Корнилова было множество пожеланий к своим стратегическим партнерам как в политическом, так и в экономическом аспекте, от которых он никак не желал отступать.

Для принятия окончательного решения, столь важного для союзников, было решено пригласить генерала Алексеева, на чьи плечи фактически легли обязанности премьер-министра. Соглашаясь на присоединение к переговорам этого не слишком почтенного к союзникам генерала, они исходили из тенденции, что тот мало что смыслит в экономике, и поэтому на этом поле его будет легко если не переиграть, то наверняка уменьшить русский аппетит. Однако, здесь их ждало сильное разочарование.

На переговорах появилось совершенно новое лицо, которое основательно спутало все карты западным партнерам. Вместо столь привычного для них генерала Духонина, в комнату вошёл человек невысокого роста, кавказец со следами оспы на лице. Это был, на вид сорокалетний мужчина с острым взглядом, одетый в простой полувоенный френч.

— Иванов, — чуть глуховато, с явным грузинским акцентом представился он изумленному французскому послу, с достоинством склонив голову. Появление кавказца Иванова сильно обеспокоило посла, который инстинктивно почувствовал определённую опасность, исходящую от этого невысокого человечка. Это был специальный советник московского генерал-губернатора Иосиф Сталин, которого Алексеев специально привез с собой из Москвы. За все эти месяцы, мало кому известный эсдек, совершил стремительный рост под крылом своего всемогущего патрона. Оставаясь по-прежнему на своей малозначимой должности, Сталин курировал большинство вопросов, связанных с укреплением экономики России и её безопасности. Молодой трудоголик, он мог сутками работать над срочно порученной ему работой и при этом продолжать контролировать другие вопросы, ранее возложенные Алексеевым на его плечи.

За короткий срок он подготовил подробный отчет об экономическом сотрудничестве России с Европой, консультируясь при этом со многими специалистами в этой области. Когда Алексеев ознакомился с этими материалами, он ужаснулся от той огромной степени финансовой зависимости России от западного капитала. По сути дела страна была в долговой кабале у господ союзников, которые, непременно, воспользуются этим рычагом давления в самое ближайшее время. Из-за гигантской финансовой задолженности все победы русского оружия в мгновение ока сводились бы на нет при дележе победного пирога.

Поэтому, именно на экономику собирался делать упор Корнилов в срочных переговорах с союзниками, стремясь выбить из их рук оружие, способное нанести смертельный удар русским.

Отправляясь на переговоры в Могилев, генерал-губернатор решил взять с собой Сталина по нескольким причинам. Во-первых, по сути дела тот являлся автором доклада по экономическому положению в стране и, как никто другой, владел всеми нужными цифрами и аргументами.

В силу своей основной профессии Алексеев мог проявлять твердость характера, но помнить все, необходимые для переговоров данные, он был не в состоянии.

Во-вторых, сам Сталин прекрасно владел искусством переговоров и, благодаря своему прошлому, не был связан ни с одной из финансовых и политических сил страны. Будучи волком- одиночкой в чужеродной среде, он поневоле был вынужден верой и правдой служить только одному хозяину- Корнилову.

И в-третьих, Алексеев верно рассчитал, что замена Духонина на тёмную лошадку заставит союзников насторожиться и собьет их с толку, что было очень важно на столь решающих переговорах.

Согласно заранее оговоренному протоколу, переговоры вёл Алексеев, сидевший в центре стола, тогда как Корнилов и Иванов расположились по бокам от генерала. Оба мало говорили, но между собой общались при помощи записок, передаваемых друг другу через личного адъютанта Корнилова. Желая сохранить всё дело в тайне, стороны согласились на присутствие лишь одного, французского переводчика, хотя это было грубым нарушением протокола переговоров.

Алексеев начал встречу с выяснения судьбы русского золота, которое было вывезено из страны в 1915 году в качестве залога за иностранное оружие, в котором Россия тогда так остро нуждалась. Деньги были своевременно уплачены, однако ни Англия, ни Франция не поставили в срок, уже проданный товар, ссылаясь на военные трудности. Император Николай II с пониманием отнесся к положению союзников, и выплаченные деньги благополучно зависли. Генерал со скрупулезной точностью развернул этот счет в девятнадцать миллионов фунтов стерлингов, заботливо приплюсовав туда набежавшие проценты от неустоек. Союзники дружно багровели и мрачнели на всем протяжении речи генерала и попытались оспорить некоторые из приведенных цифр, и в этот момент в дело вступил таинственный Иванов, до этого меланхолично куривший свою маленькую трубку.

Не торопясь, с чувством полной уверенности в своей правоте, он вытаскивал из папки одну за другой нужные бумаги с подписями союзных чиновников, которые полностью свели, на нет все попытки союзников повернуть дело в выгодное им русло. Стремясь спасти честь своего мундира, французский посол и британский атташе попытались воззвать к русскому состраданию в отношении своих боевых друзей. Кавказец с пониманием покивал головой, а затем сказал, обращаясь к Корнилову:

— На сегодняшний день, Лавр Георгиевич, наши проплаченные заказы выполнены всего на двадцать три процента и, согласно доклада господина Рафаилова, полностью выполнить его союзная промышленность сможет только к концу 1923 года.-

Услышав эти слова, британский атташе пошел багровыми пятнами на лице, и только требовательный взгляд французского посла заставил его молчать. Месье заявил, что непременно доведет до сведения союзных правительств русские требования. Не изменившись в лице, Иванов, пыхнув своей трубкой, высказал надежду, что ответ союзники дадут в самое ближайшее время, и тем самым не позволят русским усомниться в честности и искренности своих боевых товарищей.

— Я приложу для этого все свои усилия, господин Иванов, — как можно дружественнее произнёс посол, стараясь изо всех сил удержать на лице маску участия и доброжелательности.

— В таком случае Вас не затруднит дать нам разъяснения относительно судьбы русского залогового золота в сумме 42 миллионов фунтов стерлингов, которое было передано русским правительством под военный заем у Англии на двести миллионов фунтов в 1914 году. Золото было отправлено в декабре того же года, а денег правительство Его Королевского Величества так и не предоставило.

— Это гнусная ложь, господин Иванов, и Вы ответите за нее немедленно! — взорвался от негодования, красный от злости брит, вскакивая из-за стола.

— Господин Гордон излишне эмоционален, господа, он солдат, и этим всё сказано, — поспешил разрядить обстановку француз, — но я полностью солидарен с его несогласием с претензиями господина Иванова, о такой сумме залогового золота, даже я ничего не слышал. Не соблаговолит ли русская сторона предоставить документы в противном случае …

— Конечно, господин посол, — согласился с ним кавказец, — документы у нас есть.-

Как завороженные смотрели союзники на коричневую кожаную папку, из которой их усатый оппонент с ловкостью факира извлек подтверждающие его слова документы.

— Вы, господин посол и господин Гордон, могли не знать об этой сверхсекретной операции по перевозке такого количества золота. С нашей стороны об этом знали только государь император и министр финансов, — Иванов вновь пыхнул своей трубкой, с невозмутимым лицом наблюдая, как взбудораженные союзники изучают переданные им бумаги.

— Это английские копии, господа, специально сделанные для вас нашими секретарями. Если у вас есть сомнения в их достоверности, то я готов показать вам русские оригиналы с подписью Главного британского казначея.-

— Мы охотно верим Вам, господин Иванов, но как Вы понимаете, эти бумаги требуют полного и всестороннего изучения, прежде чем мы сможем дать Вам ответ.-

Горец вновь благосклонно кивнул головой послу и ласково погладил свою папку. От этого движения француза передёрнуло в душе, и он инстинктивно почувствовал, что собеседник готовит, как минимум, ещё один «сюрприз».

— Разберитесь, господин посол, разберитесь. Мы также просим разобраться с судьбой русских ценных бумаг, вывезенных нашими специальными чиновниками из Берлина и Вены перед самым началом войны. По приказу министра финансов они были в спешном порядке изъяты из отделений наших банков, дабы избежать конфискации немцами и австрийцами.

Все они были переданы на хранение в Национальный Банк Франции, согласно меморандуму от августа 1914 года, заверенного французской стороной. Общая сумма этих ценных бумаг равна двенадцати миллионам золотых рублей.-

Иванов ловко распахнул нутро своей дьявольской папки и любезно явил на свет тщательно сколотые документы. Француз собрал все свои силы и недрогнувшей рукой принял очередную порцию бумаг. Довольный собой черноусый курильщик, выпустив очередное колечко дыма, облокотился на свою ужасную папку, демонстрируя готовность вновь открыть её и продолжить удивлять господ союзников.

От подобных действий несносного Иванова настроение у западных переговорщиков резко упало, но, сохраняя «хорошую мину при плохой игре», посол был вынужден согласиться со всеми высказанными претензиями и пообещать разобраться в этом вопросе, как можно скорее.

За всё время переговоров Корнилов только хитро улыбался в свою короткую бородку, ловко прикрывая рот ладошкой. За час до встречи он имел приватную беседу с помощником Алексеева и остался доволен его ответами. Теперь диктатор на деле убедился в правильности своего выбора: привлечения к переговорам бывшего эсдека. Неторопливость и деловитость кавказца, с которой он отбил все нападки союзников на Алексеева, породили симпатию в душе Корнилова к этому молодому человеку.

Французский посол быстро отошел от шока, в который ввергли его бумаги Иванова, вспомнив в каком плачевном состоянии пребывает его страна. Отодвинув полученные документы в сторону и косясь глазом в сторону кожаной папки, месье учтиво спросил Алексеева:

— Надеюсь, господин генерал, у русской стороны больше нет претензий к союзникам, и мы сможем продолжить наши переговоры?-

— Ну что Вы, господин посол, разве это претензии. То были простые рабочие вопросы, в отношении которых нам нужно было получить от вас разъяснения, и не более того. Мы готовы выслушать просьбы и предложения наших верных союзников и выполнить их, по мере возможности наших сил.-

Удовлетворенный этим ответом француз посмотрел на британского атташе, который немедленно встал со стула и, придерживая рукой свой стек, торжественно произнес:

— Господин генерал, по личному указу его Величества короля Георга я имею честь поздравить Вас с награждением британским орденом святого Михаила и святого Георгия. Отныне Ваш вензель будет красоваться на стенах храма этих святых в Лондоне. Также мое правительство награждает генерала Духонина Большим крестом короля Георга в знак признательности его трудов в борьбе против наших общих врагов.-

Едва только Алексеев успел поблагодарить англичанина, как незамедлительно поднялся французский военный атташе и объявил, что, согласно указу президента Франции, присутствующий здесь подполковник Покровский и господин Иванов награждаются орденами кавалеров Почетного легиона. У Корнилова не дрогнул ни один мускул на его скуластом лице, когда он услышал эти слова, а Алексеев сумел скрыть лукавую усмешку, вовремя повернув голову в сторону горца, невозмутимо принявшего весть о своем неожиданном награждении.

Столь неожиданное награждение было обусловлено следующим фактом: желая подсластить русских переговорщиков, союзники заранее расписали между собой, кого и чем будут награждать. Англичане, как всегда проявив свою природную скупость, решили наградить русских генералов менее значимыми орденами, объяснив это несоответствием рангов и заслуг награждаемых для более высоких наград Британской империи. Французы, как наиболее зависимый переговорщик, должны были нести главное бремя по раздаче наград русским союзникам, и поэтому их военный атташе имел три наградных листа ордена Почетного легиона, которыми мог наградить, по своему усмотрению, любого из числа переговорщиков. Поэтому кавказец Иванов и попал в число награжденных, поскольку француз не рискнул обделить орденом столь важного участника переговоров.

Согласно плану французского посла, церемония награждения должна была состояться после начала переговоров, но генерал Алексеев спутал ему все карты, и поэтому раздача наград несколько запоздала.

Оба награжденных поблагодарили правительство и народ Франции за столь высокие награды их скромной деятельности, заверив, что отныне они с ещё большим усердием будут трудиться на благо общего дела. Когда раздача слонов закончилась, исполнив свою миссию, союзники постарались взять быка за рога, или, вернее сказать, ухватить за шиворот медведя.

— Господин генерал продемонстрировал нам, что русские умеют хорошо считать, — начал француз, чуть откинувшись на спинку кресла, — позвольте и нам показать нашу арифметику.

— Перед войной долг русского правительства перед странами Антанты составлял почти миллиард золотых франков. С учётом набежавших процентов этот долг на сегодняшний день составляет миллиард двести миллионов, господин Алексеев.-

Француз на секунду замолчал, желая насладиться мгновением триумфа, однако, страха на лицах своих собеседников он не увидел.

— Если быть точным, господин посол, миллиард сто семьдесят два миллиона триста двадцать одну тысячу, — поправил его Алексеев, а Иванов с готовностью тронул замок своей окаянной папки.

— Вы совершенно верно назвали цифру своего долга, господин Алексеев, и, как любой здравомыслящий человек, должны понимать, что миллиард золотом это очень большая сумма для наших стран.-

— Господа союзники хотят вернуть свои деньги сейчас, или смогут подождать полгода, за которые мы сможем полностью погасить наш долг без угрозы для своего рынка? — невинно спросил Иванов, невозмутимо набивая новой порцией табака свою кривую трубку.

Посол сильно смутился, он только хотел отыграться за свои прежние обиды и сделать русских более сговорчивыми. Он знал, что привыкшие к войне генералы плохо ориентируются в вопросах цифр и всегда пасуют в разговоре, боясь выдать собеседнику своё невежество. Так было почти с каждым из них, вне зависимости от национального мундира, надетого на военного.

Однако, Иванов явно не был военным, и цифры долга его совершенно не пугали. Он однозначно выпадал из всей русской колоды переговорщиков и, вместе с тем, был её козырным джокером.

— Так в какие сроки Вы желаете получить этот долг, господин посол? — впервые за всё время переговоров подал свой голос Корнилов, холодно посмотрев на француза.

— Нет, господин Корнилов, речь, конечно, не идёт о немедленном погашении всей суммы вашего государственного долга. Просто, следуя примеру господина Алексеева, мы также решили навести ясность в наших финансовых отношениях с вашей страной и, очень рады убедиться, что Россия по-прежнему является нашим достойным политическим и экономическим партнёром.-

— Ну что же, я рад этому и думаю, что пришла пора поговорить о наших совместных действиях против кайзера Вильгельма и императора Франца. Мы уже выполнили все, взятые на себя обязательства перед союзниками, проведя наступление в Румынии для оттягивания на себя части сил нашего противника. Я уже слышал ваши горячие просьбы начать новое наступление, ради спасения Франции, но неудача майского наступления очень осложнила и без того напряженное положение внутри страны. Ещё одна неудача на фронте, и я не смогу полностью ручаться не только за спокойствие в истерзанной войной России, но и за её возможность продолжать войну. Вспомните, каким катастрофическим было положение России в августе 1917 года, когда, только благодаря героическим действиям корпусов генералов Крымова и Деникина, мне удалось удержать страну от полного развала. Только опираясь на верные штыки, неохваченные большевистской заразой, Крымов смог навести порядок в Петрограде, а «железный корпус» Деникина удержал фронт от развала. И бросать в бой сейчас свой последний резерв я не могу.-

Корнилов замолчал, давая возможность французскому послу осмыслить сказанное, и выложить свои соображения по этому поводу. Тот глубокомысленно помолчал, а затем, сведя брови, трагически произнес:

— Значит, генерал, Вы отказываетесь помочь истекающей кровью Франции. Это Ваш окончательный ответ?-

— Наша страна не меньше Франции страдает от людских потерь, господин посол, — перехватил нить разговора Алексеев, опасаясь, что Корнилов с солдатской простотой может наговорить лишнего, — и Вы напрасно так однобоко трактуете наши слова. Господин Верховный командующий чётко и ясно дал Вам понять, в каком состоянии находится наша страна на данный момент, и не более того. Мы вовсе не против того, чтобы оказать помощь своему боевому союзнику, но, вместе с этим, мы не хотим кидать своих солдат на пулеметы и колючую проволоку врага полностью неподготовленными. Такие кровавые жертвы, ради временного ослабления немецкого давления под Парижем, Россия себе позволить сейчас не может. По моему глубокому убеждению, для коренного изменения ситуации нужно полномасштабное наступление на австрийцев, к проведению которого наша армия будет готова только к средине августа и не ранее.-

— Но недавно генерал Дроздовский провёл успешную операцию по освобождению Риги, при поддержке кораблей Балтийского флота, — язвительно заметил британский атташе, — значит, всё же русская армия может успешно наступать?-

— Не надо путать удачную операцию местного значения со стратегическим наступлением, господин Гордон, — холодно одернул его Алексеев, — мы вынуждены были провести эту операцию для устранения тех негативных последствий среди населения, вызванных неудачей румынского наступления. По сути дела мы только отбросили немцев с позиций, которые они занимали до августа 1917 года, и не более. Только благодаря тому, что всё было подготовлено заранее по приказу ставки, наступление не было связано с большими потерями.-

— Я прекрасно понимаю, что штурм Риги был инициативой господина Корнилова, который считал её сдачу личным оскорблением, — поспешно сказал посол, — но, неужели Вы предлагаете нам терпеливо ждать до августа, когда Франция требует помощи сейчас. Что я должен сообщить своему президенту по окончанию нашей встречи? Что господин Корнилов предлагает подождать и обойтись своими силами. А не допускаете ли вы, господа, падение Парижа и выхода Франции из войны? —

— Напрасно Вы так драматизируете положение, господин посол. В своей последней речи президент Клемансо заявил, что он будет драться и за Парижем и никогда не пойдёт на капитуляцию с бошами. Кроме этого, смею напомнить Вам, что сейчас под Парижем сражается наш Русский легион. Его солдаты и офицеры храбро бьются и мужественно гибнут в боях с немцами, но не подпускают врага к стенам вашей столицы. Я знаю, что фельдмаршал Фош постоянно бросает его на самые опасные участки фронта, не считаясь с его потерями, и наши воины не ропщут и до конца выполняют свой святой долг. Это ли не реальная союзническая помощь, господин посол? —

Француз что-то хотел возразить, но Алексеев властным жестом остановил его и продолжил свою речь:

— Повторяю ещё раз, сейчас я не могу двинуть на помощь Франции ни одного своего солдата, ни на одном из фронтов, но мы готовы помочь своим союзникам на другом важном участке борьбы против врага — на Балканском фронте. Ради этого, мы готовы полностью подчинить свой экспедиционный корпус союзному командованию и ударить по болгарам, чьи воинские качества очень низки. Немцы и австрийцы будут вынуждены отреагировать на эту угрозу, и снимут свои войска с Западного фронта.-

— Боюсь Вас разочаровать, господин генерал, но командующий Балканским фронтом генерал Невьен очень скептически оценивает шансы на успех наших войск на этом направлении. К тому же, маршал Фош уже отдал приказ о переброске части сил из под Солоников обратно во Францию, для спасения Парижа. Союзный штаб уже рассматривал этот вариант и полностью согласен с мнением генерала Невьена, — известил Алексеева французский атташе.

— Позвольте с Вами не согласиться, господин полковник. По мнению нашей Ставки для развала фронта хватит одного хорошего удара. Данные нашей военной разведки, основанные на опросе пленных и воздушном наблюдении, полностью подтверждают это предположение. Даже с учётом ослабления фронта за счет убыли французских частей, русские и английские войска под единым командованием вполне могут взломать вражескую оборону. Всё дело в желании, — парировал генерал.

— Тогда может быть следует поручить это дело одному из Ваших боевых генералов, господин Корнилов, раз Вы так уверены в успехе этого наступления. Например, господам Деникину или Дроздовскому, уже имеющими славный опыт побед.

— Нет! — категорически отрезал Верховный правитель,

— Переброска любого из моих генералов на Балканы — слишком опасное предприятие, господа. И при подготовке нового наступления я не могу рисковать ими. Гораздо проще назначить на пост командующего Балканским фронтом генерала Слащёва, он рядом в Константинополе, и его переброска не будет связана с большим риском.-

— Однако, господин Слащёв не имеет опыта командования фронтом, — возразил англичанин,

— Весь его путь, как самостоятельного командира — оборона Моонзунда и Стамбула. Я думаю, это не тот человек, который способен совершить маленькое чудо под Солониками.-

— Позвольте с Вами не согласиться, господин Гордон. Я лучше Вас знаю все его слабые и сильные стороны и, потому уверен, генерал Слащёв справиться с этой важной миссией, — горячо заверил союзников Корнилов, — пост командующего фронтом ему по плечу.-

За столом переговоров наступила пауза, и посол обменялся с обоими атташе понимающими взглядами. Затем он вновь откинулся на спинку стула и произнес:

— Если господин Корнилов так уверенно ручается за своего генерала, мы готовы передать в Париж Ваши предложения по объединению союзных сил на Балканах и передачи командования над ними господину Слащеву. Это очень хорошие вести, господа, но бедственное положение моей страны заставляет спросить Вас, а что будет, если наступление на Балканах не состоится, или если состоится, но не даст желаемого результата. Как быть в этом случае? — посол сделал паузу, а затем продолжил:

— При каких условиях Россия сможет начать наступление против австрийцев ранее названного вами срока, не дожидаясь полной готовности войск Юго-Западного фронта. По поручению союзных правительств я могу заявить, что они готовы благосклонно рассмотреть любые требования России о территориальных приращениях после окончания войны.

— Господин посол, я Вас не совсем понимаю. О каком согласии, или одобрении наших территориальных приращений идёт речь? — твёрдо и чётко спросил Корнилов.

— Все земли, которые мы желали получить, вступая в эту войну, а, именно Константинополь и Проливы, уже давно признаны союзным правительством, как наша собственность. Говоря так, я имею в виду секретный протокол, подписанный между нашими государствами в сентябре 1914 года, а также письменные заверения господ Черчилля и Клемансо от мая 1917 года о неизменности статуса прежней договоренности. Это же господин Черчилль подтвердил мне лично в своём апрельском послании.-

Верховный на секунду прервался и посмотрел на француза, всем своим видом демонстрируя, что он готов немедленно подтвердить свои слова бумагами. Уже наученный горьким опытом общения с кавказцем Ивановым, подтверждающим каждое слово кучей документов, посол лишь изобразил на своем лице целую бурю негодования, и сделал протестующий жест.

— Кроме этого, мы претендуем на земли турецкой Армении, население которой подверглось османскому геноциду и обратилось к нам с просьбой о защите и принятии их в состав нашей страны, поскольку только в нас они видят истинных защитников их веры и жизни. Я думаю, господин посол, что ни у кого из нас не поднимется рука вновь отдать этот многострадальный народ под иго осман. Что же касается земель австрийской Галиции, то её народ ещё в 1915 году в бытность царя Николая II, присягнул на верность русскому государству, поэтому мы автоматически считаем ее своей территорией.-

— Конечно, господин Корнилов, проливы и Стамбул это ваш военный трофей, вместе с Арменией и Львовом, союзное правительство не собирается отрицать это, — нехотя согласился француз, — я просто хотел узнать, не претерпели ли изменения Ваши взгляды за последнее время? —

— Нет, господин посол, они не изменились.-

Получив прямой и чёткий ответ, француз пожевал губами, а затем спросил Корнилова, осторожно подбирая слова:

— Возможно, есть нечто такое, что способно заставить рискнуть начать свое наступление раньше августа?-

Слова посла повисли в воздухе. Корнилов и Алексеев сконфуженно молчали, не решаясь первыми заговорить о деньгах, и это сделал, временно выбывший из разговора свежеиспеченный кавалер Почетного легиона, Иванов:

— Конечно, есть, господин посол, — несколько глуховато произнес кавказец, который к тому времени выкурил свою очередную трубку возле открытого окна и неспешно возвратился к столу переговоров, — миллиард франков золотом.-

Это было сказано столь обыденным и, в то же время, очень серьезным тоном, что союзники вначале опешили, а затем обомлевший посол с удивлением в голосе произнес:

— Это, конечно, шутка, господин Иванов?-

— Почему шутка, господин посол? Вы спросили цену, мы Вам её назвали. Я, конечно, понимаю Ваше удивление, господин посол, от столь большой цифры, но поверьте мне, это вполне приемлемая и подходящая цена за жизнь наших солдат, которые погибнут ради спасения Франции и предотвращения хаоса в нашей стране.

Наши воинские потери на этот день составляют около полутора миллионов солдат и офицеров убитыми и раненными. Вдвое больше потери среди мирного населения нашей страны, а сколько городов и сёл разрушено врагом за время войны, сколько материальных ценностей с оккупированных земель было вывезено в рейх. И всё это нужно будет поднимать из руин и восстанавливать в полном объеме, господа союзники. Кроме этого, нужны средства для наделения землёй всех героев и ветеранов войны, а также для выплаты денежной компенсации раненым, инвалидам и семьям погибших. Так что, миллиарда франков на всё это даже и не хватит но, понимая все ваши трудности и потери, мы назвали только эту сумму! — завершил свою аргументацию Иванов, медленно и неторопливо прохаживаясь вдоль стола, и головы всех сидящих, как по команде, поворачивались вслед за ним.

— Это невозможно, — ошеломлённо произнёс француз, — это просто невозможно.-

Иванов в тот момент развернулся возле угла стола и, также неторопливо, держа в руке пустую трубку, направился к своему стулу. Все, как завороженные, неотрывно смотрели на него, ожидая его ответа. У Алексеева от волнения вспотели ладони, он был также, как и все удивлён озвученной суммой и начал опасаться, что импровизация Сталина закончится громким скандалом. Он уже собирался как-то сгладить требование своего протеже, но с ужасом осознал, что не знает, что сказать.

Иванов между тем спокойно сел и, посмотрев невинными глазами на французского посла и разведя руками, миролюбиво сказал:

— Ну что ж, как говорит русская пословица, на нет и суда нет, господа союзники. Думаю, этот вопрос нет смысла более обсуждать.-

Когда всё закончилось, и делегация союзников удалилась для составления отчета, Корнилов крепко пожал Сталину руку и произнес:

— Мне очень понравился Ваш экспромт с миллиардом, господин кавалер Ордена Почетного легиона. Я бы сам никогда не смог найти в себе силы попросить у них такую сумму столь легко и непринуждённо, как это сделали Вы.-

Сталин хитро прищурился и ответил: — А я и не просил у них эти деньги, я их ставил в известность.-

Так прошли эти переговоры, на которых союзники в очередной раз были вынуждены признать важность роли России в Мировой войне. И пусть первая попытка списать долг не удалась, Корнилов слабо верил в быстрое согласие запада скинуть эту долговую удавку с горла своей страны. Главное — был сделан задел, союзники согласились с самим фактом возможности обсуждения столь щекотливого вопроса, как финансы. Теперь всё дело за генералами.

В ожидании Деникина и Дроздовского, Духонин ещё раз пробежался взглядом по висевшей на стене карте Галиции, в который раз мысленно проигрывая весь замысел наступления против австрийцев, запланированный Ставкой. Этот противник за годы войны был уже неоднократно бит русскими армиями, и, всякий раз, только пожарная помощь немецких дивизий спасала австрийскую монархию от полного разгрома.

Зная, как внимательно следит противник за всеми перемещениями в прифронтовой полосе, готовя это наступление, Духонин решил несколько изменить обычную русскую тактику прорыва обороны врага. Теперь предстояло нанести два сильных удара мобильными группировками по вражеской линии обороны, которые, после её прорыва, должны будут соединиться глубоко в тылу австрийских войск, замкнув кольцо окружения. В результате этого, создавался огромный мешок, в который разом попадал весь цвет австрийской армии, что, при нынешнем состоянии сил Франца-Иосифа, было равноценно стратегическому поражению.

Готовя этот план, Духонин намеренно отошёл от уже ставшей привычной для врага наступательной тактики, предложив Корнилову в качестве ударной силы в этот раз не пехоту, а кавалерию, усиленную мобильной пулеметно-артиллерийской поддержкой. В нынешней позиционной войне конница лишилась своего ударного предназначения, получив лишь функцию тыловой охраны. Духонин был категорически не согласен с подобным положением дел, видя в модернизированной кавалерии главный инструмент достижения будущих побед.

Кроме того, для усиления созданных ударных группировок Ставка решила применить такую военную новинку русского арсенала, как бронепоезда двух видов. Первый, — тяжёлый тип бронепоезда был оснащен морскими десятидюймовыми и восьмидюймовыми орудиями, снаряды которых были способны взломать любую долговременную линию вражеской обороны, расположенную вблизи линии железнодорожного полотна.

Второй тип бронепоезда был облегченным вариантом и построен на основе простых вагонов, обшитых противопульной броней, и имел на своем вооружении полевые трехдюймовые орудия и станковые пулеметы. Кроме этого, все бронепоезда имели высокие платформы, укрытые мешками с песком, за которыми располагалась пехота общей численностью до батальона.

Все эти новинки чудо-техники, в количестве шести поездов, уже находились под Киевом в ожидании приказа для своего выдвижения к месту намечаемого удара. Командиры поездов были лично отобраны Духониным из числа тех фронтовиков, кого он хорошо знал. Все они имели боевой опыт и были грамотными офицерами.

Размышления генерала прервал приход адъютанта Верховного, подполковника Покровского.

— Ваше превосходительство, командующий Балтийским флотом, контр-адмирал Щастный прибыл по Вашему приказу и желает знать, когда Вы сможете его принять? —

— Сразу после Деникина и Дроздовского, Алексей Михайлович, сразу.-

— Может, Вы немного отдохнете, Ваше превосходительство, на вас лица нет.-

— После, голубчик, после. А пока прошу пригласить ко мне господина Щастного сразу после Деникина и Дроздовского.-

Покровский послушно удалился, а Духонин уже энергично разыскивал папку со своими набросками по флоту. Благодаря энергичным действиям Щастного, линкоры и броненосцы Балтфлота были полностью укомплектованы опытными экипажами. Свой первый экзамен отряд линкоров с честью выдержал под Ригой, когда огнём линкоров «Гангут» и «Петропавловск», при поддержке броненосцев «Андрея Первозванного» и «Императора Павла I», была полностью уничтожена немецкая оборона, и город был взят русской армией с минимальными потерями. Корабельный огонь линкоров и броненосцев сорвал все попытки немцев отбить город обратно, уничтожив большое количество живой силы противника.

Такой удачный дебют привел Духонина вместе с Корниловым к мысли, что Балтфлот окреп, и ему было пора ставить более важные задачи.

Оперативные документы.

Телеграмма от фельдмаршала Людендорфа начальнику австрийского Генерального штаба генералу Штрауссенбургу от 22 июня 1918 года.

Секретно. Лично.

… Согласно тщательно проверенным данным нашей военной разведки, в Могилеве состоялась секретная встреча генерала Корнилова и его близкого окружения с представителями союзной миссии, на которой обсуждались различные варианты оказания скорой помощи войскам Антанты во Франции. Как наиболее приемлемый вариант, был принят план Корнилова, согласно которому, в самое ближайшее время должно начаться наступление под Солониками с целью отвлечения на этот участок фронта наших главных сил из Франции.

Срочно дайте ответ о вашей готовности к отражению возможного наступления союзных сил на этом направлении, и какие меры вы намерены предпринять для отражения этого наступления.

Людендорф.

Телеграмма от начальника австрийского Генштаба генерала Штрауссенбурга фельдмаршалу Людендорфу от 24 июня 1918 года

. Секретно. Лично.

Господин фельдмаршал! После получения Вашего сообщения от 22 июня, наш Генеральный штаб тщательно проанализировал полученные сведения и пришел к однозначному мнению, что широкомасштабное наступление под Солониками со стороны союзных сил в настоящий момент невозможно. Это также подтверждается фактом экстренной переброски части сил из состава французского экспедиционного корпуса во Францию. Этим действием французы значительно ослабили силы Балканского фронта, а прибытия свежего подкрепления со стороны русских наша разведка не зафиксировала, что делает возможность наступления на этом участке фронта маловероятным.

Штрауссенбург.

Срочная шифровка начальника военной разведки германского имперского Генерального штаба полковника Николаи агенту Максу от 23 июня 1918 года.

Фельдмаршал Людендорф благодарит Вас за Ваш самоотверженный труд и поздравляет с награждением Вас Железным крестом второй степени за заслуги перед рейхом. Сведения, получаемые вами от «Штабиста» крайне важны для нас. Ваша главная задача по-прежнему остается в выяснении сроков и места проведения нового русского наступления на Восточном фронте.

Продолжайте закреплять прочный контакт с агентом, ссужая его деньгами под расписки. Если представится возможность, предложите ему открытое сотрудничество с нами, твёрдо, пообещав, что после завершения войны он будет иметь полное пожизненное содержание и возможность сохранения его воинского звания в рядах рейхсвера. Вместе с этим, не теряйте бдительность и не замыкайтесь на получении информации только от «Штабиста».

Полковник Вальтер Николаи.

Секретная телеграмма из Ставки Верховного командующего от генерала Духонина маршалу Фошу от 21 июня 1918 года.

Секретно. Лично.

Господин маршал! Просим дать скорейший ответ по поводу Вашего согласия, или несогласия с рассмотренным ранее на встрече членов союзной миссии в Могилёве вопросом о назначении генерала Слащёва командующим Балканским фронтом. В этом случае все союзные силы на данном театре военных действий будут полностью переподчинены ему, с целью начала скорейшего наступления силами фронта.

Духонин.

Срочная телеграмма из Штаба объединенных сил Антанты от маршала Фоша генералу Духонину от 22 июня 1918 года.

Секретно. Лично.

Дорогой генерал! Ради спасения нашего общего дела и великой Франции, совет союзных штабов согласен временно назначить генерала Слащёва командующим Балканским фронтом с контролем над его действиями со стороны союзного штаба. Его заместителем назначается генерал-майор британских сил Ален Шепард, являющийся полноправным представителем совета союзных штабов.

Фош.

Срочная телеграмма Духонин — Фошу от 22 июня 1918 года.

Секретно. Лично.

Господин маршал! Я хочу сразу предупредить Вас, что для скорейшего начала наступления под Солониками генералу Слащёву необходимо иметь полное единоначалие над всеми силами Балканского фронта, и ничего иного, кроме этого. Прошу Вашего скорейшего подтверждения этого особого статуса Слащёва. Иначе он не сможет полностью и в отведенный ему срок выполнить возложенную на него задачу.

Духонин.

Срочная телеграмма Фош — Духонину от 22 июня 1918 года

Секретно. Лично.

Господин генерал! Вы зря воспринимаете назначение генерала Шепарда первым заместителем генерала Слащёва столь трагично. Все приказы нового командующего обязательны к исполнению, как мои собственные. Союзное командование ждет от генерала Слащёва только победы, столь же быстрой и убедительной, как его мартовская виктория.

Фош.

Из телеграммы начальника штаба Ставки Верховного командующего генерала Духонина командующему балтийским флотом контр-адмиралу Щастному от 22 июня 1918 года.

Секретно. Лично.

… Срочно начинайте подготовку похода отряда линкоров, вместе с отрядом эсминцев и подводных лодок на Либаву, где, согласно данным разведки, замечено скопление большого количества германских тральщиков и миноносцев.

Также доложите, как проходят боевые учения отряда лодок Велькицкого, и когда они будут готовы к выполнению боевой задачи.

Духонин.

Глава VIII. Этот День флота Открытой воды

Командующий кригсмарин генерал-адмирал Шеер внимательно перечитывал прогнозы синоптиков. Будучи моряком до мозга костей, Шеер предпочитал самолично вникать во все мелочи предстоящей операции, а не удовольствоваться лишь одним докладом начальника оперативного отдела штаба, капитана цур зее Конрада Вольфа.

Безусловно, Шеер полностью доверял ему во всём, тем более, что главным инициатором игры с Гранд Флитом был именно Вольф, который путём всестороннего анализа выявил главную причину всех неудач германского флота в этой войне. По глубокому убеждению капитана противник проник в тайну кода кригсмарин и свободно читал всю её переписку. Рискнув поверить этой догадке и приказав перейти подводным лодкам на новый код, Шеер, впервые за всю войну, смог нанести англичанам серьезные потери, действуя целенаправленно, а не вслепую.

Теперь командующий кригсмарин хотел не только получить окончательные доказательства догадок Вольфа, но и полностью рассчитаться с англичанами за все прежние неудачи, серьёзно потрепав броненосные силы врага.

Дочитав бумаги до конца, Шеер молча вернул их Вольфу и, сев в свое кресло за письменным столом, с легкой обидой в голосе произнес:

— Вы не поверите, Конрад, как мне порой бывает завидно Гинденбургу и Людендорфу, которые с такой легкостью водят против врага наши армии, при этом ничуть не заботясь о согласии нашего кайзера. Даже сейчас, после наших славных побед над британцами мне приходиться врать и изворачиваться перед Вильгельмом ради того, чтобы получить его согласие на претворение нашего плана в жизнь.

— Кайзер не знает о наших планах? — тревожно спросил Вольф.

— Знает, но частично. Если бы он знал всю правду, то неизвестно, когда бы я получил его одобрение на нашу операцию. Поэтому удача сегодня нам нужна, как никогда прежде, в противном случае нас всех ждет отставка. Ни я, ни Хиппер не боимся её, но чертовски больно будет наблюдать со стороны, как наша славная мощь прокисает в тихой гавани.

Адмирал закончил своё излияние души, а затем, одернув на себе китель решительным жестом, как бы отсекая от себя минутную слабость, спросил адъютанта:

— Капитаны прибыли?-

— Да, экселенц, они ожидают Вас в приемной для получения инструкций к предстоящему выходу в море, — с готовностью доложил Вольф. Для него эта операция была также очень важна: получи он сегодня окончательное подтверждение своей версии, то долгожданный чин контр-адмирала можно будет считать у него в кармане. О противоположном результате Конрад старался не думать.

— Господа офицеры! Согласно данным нашей разведки в Норвегии, этой ночью из Бергена должен выйти большой караван английских судов с очень важным для британской метрополии стратегическим грузом. Наша цель перехватить его, и не допустить доставки этими судами ни единого килограмма. После нашей последней виктории, скорей всего, конвой каравана будет усилен англичанами, и, несомненно, предстоит хорошая драка. Поэтому мною принято решение послать более сильный отряд кораблей, чем это было в прошлый раз.

Шеер внимательно всматривался в лица сидевших перед ним моряков и отчетливо видел на них радость и оживление от возможности нанесения нового удара по врагу. Многих из присутствующих адмирал знал лично по учёбе или службе, о достоинстве других он знал из рассказов знающих их людей или боевых рапортов, заботливо приготовленных неделю назад Вольфом. Конечно, он мог ограничиться постановкой боевой задачи лишь перед Шмидтом, или Бенеке, но, отправляя своих людей на столь важное дело, Шеер решил лично поговорить со всеми командирами кораблей.

— На перехват каравана противника я отряжаю отряд крейсеров под командованием контр-адмирала Гедеке, в составе кораблей «Кёльн», «Пиллау», «Висбаден» и «Регенсбург». Вам надлежит перехватить вражеские суда и уничтожить их. Пусть каждый матрос и офицер знают, что любой килограмм груза, доставленный конвоем в Англию, это дополнительная смерть наших солдат на Западном фронте и продление войны. Это необходимо довести до сознания всех экипажей эскадры, господа командиры.

Для прикрытия им выделяется отряд линейных крейсеров контр-адмирала Рейтера в составе «Мольтке», «Зейдлиц», «Гинденбург» и «Фон дер Тан». Полностью с планом похода вас ознакомит капитан Вольф.

При упоминании названия их корабля, командиры судов чуть привставали с места и согласно кивали головой. Шеер не менее торжественно кивал им в ответ, точь в точь, как король своим верным вассалам.

Это сильный кулак, способный разнести в пух и прах любой конвой, но на всякий случай в море будет выведена эскадра адмирала Бенеке в составе линкоров «Байерн», «Фридрих Гросс» и «Гроссер Курфюрст» с «Кайзериной», поскольку не исключено, что англичане могут попытаться перехватить наши корабли. Кроме этого, согласно данным разведки, противник готовит новый удар по Вильгельмсхафену, поэтому необходима боевая готовность и эскадре Шмидта.

Но пусть это вас не волнует. Ваша задача полностью выполнить свою задачу по уничтожению каравана противника. Пакеты с более полной диспозицией предстоящей операции адмиралы Гедеке и Рейтер получат у моего адъютанта. Господа офицеры, кайзер и я надеемся, что вы вместе со своими экипажами полностью выполните свой долг перед Германией и рейхом. Вопросы есть?-

У капитанов вопросов не было. Ободренные столь громкими словами, а также новой возможностью подраться с англичанами, моряки дружно поднялись со своих мест, щёлкнули каблуками и, склонив головы, радостно смотрели на Шеера в ожидании приказа действовать.

Адмирал со скрытой завистью смотрел, как его подчиненные устремились делать своё дело, тогда как его главная задача сводилась к скрытой борьбе с кайзером.

— Все свободны, кроме адмиралов Бенеке и Шмидта, их я прошу остаться для уточнения некоторых деталей боевых задач их эскадр.

Командующий кригсмарин терпеливо дождался, когда все вызванные им командиры покинут его кабинет, ведомые Вольфом, и только потом энергичным жестом предложил оставленным флотоводцам присесть за маленький стол, на который заботливый адъютант Киршоф аккуратно выставил три маленькие рюмочки с янтарным коньяком.

Предстояла доверительная беседа, в которой Шеер собирался раскрыть своим собеседникам весь замысел предстоящей операции. На столь высокую степень секретности адмирал пошёл, желая исключить любую утечку информации на сторону раньше времени. Бенеке и Шмидт разом оценили особенность момента, поскольку за все годы совместной службы, «железная маска», а именно так звали за глаза сослуживцы адмирала Шеера, никогда на службе так себя не вел. Оба разом обратились в слух, понимая, что сейчас услышат нечто необычное.

Немного раньше этих событий Первый лорд Адмиралтейства пригласил к себе в кабинет командующего Гранд Флитом адмирала Джеллико. За день до этого, на заседании палаты Общин Черчилль с большим трудом сумел отбить яростные нападки своих оппонентов, недовольных недавними не совсем удачными действиями британского флота. Вспоминая погибших моряков, многие из выступающих парламентариев, явно добивались отставки морского лорда, но опытный лев британской политики сумел отстоять не только свое кресло, но и голову адмирала Джеллико.

Поздоровавшись с моряком, Черчилль жестом предложил ему сесть и немедленно стал буравить его колючим взглядом британского бульдога, присматривающегося, как лучше укусить свою жертву.

— Знаете, сколько гневных эпитетов в Ваш адрес я выслушал прошлым днем, адмирал? Я не считал их, но поверьте на слово, их было ничуть не меньше разрывов немецких снарядов в Ютландском бою. И, что самое интересное, их говорили те же люди, которые с пеной у рта славили ваш стратегический гений, после той Вашей победы. Как скоротечна людская слава, и сколь изменчивы люди, а в особенности политики, — проговорил хозяин кабинета, неторопливо раскуривая свою очередную сигару. Черчилль всё ещё не остыл от вчерашней схватки в парламенте и желал отыграться на адмирале.

От сказанных слов у Джеллико на лице проступили красные пятна гнева, и он яростно заёрзал в кожаном кресле, звучно протестуя против людской несправедливости. Уинстон не обратил ровным счётом никакого внимания на адмиральские трепыхания и, сверля свою жертву бульдожьим взглядом, продолжил свою речь:

— Мне стоило больших трудов, адмирал, убедить депутатов в ошибочности их взглядов на положение дел во флоте Его Величества. Огорченные большими потерями они страстно желали наших с вами голов, Джеллико, и в этом желании им очень трудно было отказать. Сам я всегда готов подать в отставку с занимаемого поста, несмотря на все свои многочисленные труды и старания, направленные на перевооружение нашего славного флота. Если бы не наши последние неудачи на море, я вчера бы, несомненно, уступил бы натиску тори и, гордо хлопнув дверью, отправился бы воевать с немцами на континент. Однако потери, которые понёс наш флот за последнее время, заставляют меня яростно держаться за это кресло, поскольку я воспринимаю их как личное оскорбление, адмирал.-

По мере произнесения тирады, голос лорда уверенно набирал гневные обороты, что заставляло адмирала ещё больше краснеть.

— Ллойд Джордж был склонен просить вашей отставки с поста командующего Гранд Флитом, но у вас оказался могучий заступник в лице самого короля. Его Величество Георг считает Вас самым лучшим и способным из всех адмиралов нашей империи и Ваша отставка в нынешний момент только сыграет на руку нашим врагам. Я полностью поддержал мнение нашего монарха, и господин премьер-министр не стал настаивать.

Сделав две затяжки сигарой, лорд дал возможность Джеллико немного успокоиться от гнева и волнений, а затем продолжил:

— Вы умный человек, адмирал и прекрасно понимаете, что это хорошее расположение монарха к Вам надо подкрепить конкретным делом, и чем скорее это будет сделано, тем лучше.

Для поднятия престижа флота в глазах британцев нужен хороший успех. Я реалист, и поэтому не требую от Вас немедленного потопления германского флота, прекрасно понимая, что это невозможно, но думаю, что уничтожение нескольких кораблей противника — это вполне нам под силу. Что может предложить Ваш штаб по этому поводу? —

Едва Черчилль закончил свою неторопливую речь, как Джеллико незамедлительно покинул кресло и с торжествующим видом щёлкнул застежками своей папки, желая поскорее реабилитироваться в глазах своего патрона.

— Штаб флота, сэр Уинстон, уже подготовил хорошую жирную наживку для германской кригсмарин, с помощью которой мы обязательно смоем позор прежних неудач.

Слова адмирала зажгли в глазах Черчилля азартный огонек и, одобрительно пыхнув сигарой, Первый лорд Адмиралтейства стал ждать продолжения.

— Согласно данным разведки, немцы продолжают проявлять большой интерес к нашим норвежским конвоям, доставляющим в метрополию грузы со шведским импортом. Удачно перехватив один из них, противник явно вошёл во вкус лёгких побед и ведет активное наблюдение за подготовкой новых караванов в Бергене. По данным нашей контрразведки шпионы кайзера в Норвегии получили в качестве первоочередной цели сбор всех данных, касающихся наших морских поставок из этой страны.

Читая все переговоры кригсмарин, мы решили воспользоваться этим удобным случаем, чтобы выманить часть сил Шеера и, используя численное превосходство, уничтожить их. Зная время выхода и состав эскадры, отправленной на перехват каравана, мы всегда сможем выставить большее число кораблей, чем выведет в море противник. С этой целью я уже перевел в Скапа-Флоу эскадру линкоров Грэга и в Ярлмут эскадру линкоров под командованием Битти.

Под командование Грэга я отдал линкоры «Куин Элизабет», «Вэлиант», «Малайю», «Бэрхэм» и «Варспайт». Битти в свое распоряжение получил «Аякс», «Монарх», «Центурион», «Роял Соверен» и «Резолюшен». В случае необходимости из устья Темзы выйдет эскадра Стэрди в составе линкоров: «Эрин», «Беллерофонт», «Эйджинкорт», а так же линейного крейсера «Лайон». Я думаю, этих сил вполне хватит для воплощения наших замыслов в жизнь, сэр.-

Черчилль внимательно слушал перечисление названий кораблей, мысленно оценивая мощь того, или иного линкора, многие из них были для него подобны родным детям, поскольку он приложил немало усилий к их созданию.

— Да, это солидная подготовка, Джеллико, и всё ради нескольких кораблей кригсмарин. Не слишком ли Вы боитесь немцев, адмирал?-

— Я стремлюсь свести на нет возможность повторения наших прежних ошибок, когда мы отправили свои корабли в набег на Вильгельмсхафен. Будь у нас под рукой свежие силы с разведенными парами, исход битвы мог бы быть иным.-

— Что ж, я вижу, что Вы основательно подготовились к уничтожению кораблей Вильгельма. Если всё пройдет как надо, я уверен, кайзер надолго запретит своим морякам выход в открытое море. А где «Кинг Джордж»? Почему Вы не включили его в состав эскадры Грэга, насколько я знаю, линкор уже восстановил свою боеспособность после мартовских боев?-

— Я не хотел говорить об этом, сэр, но на борту корабля было небольшое волнение среди матросов. Несколько нижних чинов отказывались идти в бой и подбивали на это остальных членов экипажа. Бунтовщики были вовремя выявлены военной полицией и изолированы, однако, я посчитал, что пускать в бой экипаж в его нынешнем состоянии, — большая ошибка.-

— И совершенно напрасно, адмирал, совершенно напрасно. Только бой и совместно пролитая кровь сплотят команду корабля, подобно лучшему бетону, а не душевные беседы. Прикажите включить линкор в состав эскадры Стэрди, пусть проветрятся в море.-

Таков был разговор, а в ночь на 24 июня корабли Гедеке и Рейтера вышли на перехват торгового каравана, уже покинувшего Берген в сопровождении сильного эскорта. Морской код переговоров между эскадрами доподлинно известил британцев о численности противника и направлении его движения. Немедленно из Скапа-Флоу и Ярлмута, в сопровождении эсминцев и крейсеров, вышли главные силы Гранд Флита.

Гедеке и Рейтер не обнаружили искомый английский конвой, поскольку тот, заранее извещённый Адмиралтейством, сразу по выходу из Бергена взял новый курс, старательно отходя на норд-вест. Зато германские корабли столкнулись с двумя кильватерными колоннами английских линкоров, неожиданно выкатившихся им наперехват из за чёрной полосы горизонта. Дозорный на мостике флагманского «Мольтке» лихорадочно пересчитывал вражеские дымы, которые с каждой минутой все чётче вырисовывались на фоне наступающей зари.

— Две кильватерные колонны по пять вымпелов, господин контр-адмирал. В левой колонне головной — «Куин Элизабет», а в правой — «Роял Соверен», — доложил он, Рейтеру не отрывая взгляда от окуляров мощного бинокля.

Тот быстро вспомнил все калибры обозначенных кораблей, и мурашки неприятной волной пробежали по его спине. Это были корабли класса суперлинкор, вооруженные по приказу Черчилля мощными пятнадцатидюймовыми пушками. Как бы подтверждая эти расчёты, прямо по курсу германской эскадры дружно вырос лес водяных столбов. Британцы начали пристрелку, оставаясь при этом вне зоны поражения германских двенадцатидюймовок.

Положение спасла отменная выучка экипажей обеих эскадр, которые по приказу Рейтера синхронно осуществили поворот «все вдруг» и начали стремительно отступать, предварительно выставив густую дымовую завесу. Всё это свело к минимуму повреждения от огня британских линкоров, их снаряды ложились с недолётом или перелётом, щедро осыпая борта немецких кораблей морской водой и градом осколков.

Англичане сразу сосредоточили весь огонь только на линкорах противника, посчитав их крейсера недостойными внимания противниками, и ухватились за свою долгожданную добычу, подобно бульдогу мёртвой хваткой. Поэтому корабли Гедеке стремительно уходили прочь, оставляя своих боевых товарищей одних против огромной вражеской армады. Сквозь смотровую щель боевой рубки «Куин Элизабет» контр-адмирал Грэг азартно ловил силуэты немецких кораблей, на мгновения выскакивающих из клубов дыма и вновь уходящих в спасительную пелену. Скоро этот последний козырь врага будет бит, и британские комендоры смогут вволю попрактиковаться в дальней стрельбе.

Радист только что доложил полученный из Лондона перехват немецких радиограмм:

— Джерри только ещё разводят пары в своей главной базе и едва ли поспеют на эту драку. Единственное, что они советуют своим линкорам, это держаться норд-норд оста.

— Мило, очень мило, — пронеслось в голове у адмирала, и в этот момент ветер полностью снёс белую пелену с идущего концевым «Зейдлица», открывая его для оптики британских дальномеров. Едва только цель стала ясно видна дальномерным постам, как англичане дружно забросали «Зейдлиц» своими пятнадцатидюймовыми снарядами. Однако охотничий азарт сыграл с сынами Альбиона злую шутку, их мощные снаряды падали куда угодно, только не на вражеский крейсер. Он был словно заговорён, в то время как один из ответных снарядов выпущенный из кормовой башни упал в опасной близости от правого борта «Куин Элизабет».

Видя столь маловразумительную стрельбу, Грэг приказал кораблям прибавить ход, надеясь, что с более близкого расстояния результаты огня будут более продуктивными. Это оказалось верным решением, и вскоре корму «Зейдлица» потряс ужасный взрыв, крейсер качнуло, однако он не замедлил ответить дружным ответным залпом своих двенадцатидюймовок, под огонь которых уже попали головные корабли британских колонн. Шквал осколков щедро окатил капитанский мостик и всех тех, кто там находился.

Разрушив покров заговорённости германского крейсера, англичане вскоре добились нового попадания в «Зейдлиц», вызвав большой пожар внутри корабля. В этот момент ветер полностью развеял дымовую завесу Рейтера, и часть линкоров поспешила перенести огонь на «Мольтке», идущего вторым с конца кильватерной колонны.

Контр-адмирал постоянно запрашивал помощи, но Главный штаб флота упорно слал из Вильгельмсхафена только одно и тоже: «Держаться, держаться и держаться ранее указанного курса». Малой радостью для избиваемых противником моряков было появление в небе двух патрульных немецких дирижаблей, которые, едва это стало возможным, немедленно обстреляли корабли противника из пулеметов. На помощь этих воздушных тихоходов мало кто рассчитывал, что могут сделать их пулеметы и гранаты против брони суперлинкоров, но почему-то во время их обстрела эскадры Грэга на «Бэрхэме» сломалась машина, в результате чего линкор под проклятья его командира капитана Томаса был вынужден покинуть общую колонну.

Его отсутствие заметно ослабило огонь суперлинкоров, однако, это мало чем могло помочь «Зейдлицу», англичане уже основательно пристрелялись к нему и вражеские снаряды сыпались на него одним за другим. Кормовая башня крейсера была снесена удачным попаданием в её верхнюю часть пятнадцатидюймовым снарядом, мгновенно уничтожив весь её расчет и вызвав сильный пожар в пороховом погребе. Только его моментальное затопление помогло крейсеру избежать мгновенной и ужасной гибели.

Получив две подводные пробоины, «Зейдлиц» упрямо двигался вперед, несмотря на огромное количество воды непрерывно поступающей внутрь корабля. Его чудом неповреждённые машины непрерывно работали, оставляя экипажу хотя бы призрачную надежду на спасение от британских кувалд, непрерывно колотящих по обшивке корабля. Командир крейсера Эрих фон Блюмберг, уже дважды раненый за этот бой, продолжал требовать от своих механиков невозможного, и они выжимали из своих котлов максимум и ещё чуть-чуть сверх того. Огонь и дым постоянно возникали то в одном, то в другом месте корабля, и всякий раз команда успевала потушить его, несмотря на смертельный обстрел британцев.

Чуть меньше досталось «Мольтке», он получил всего пять прямых попаданий, лишившись грот мачты, одной трубы и половины пушек в кормовой башне. Корма его также была разворочена и объята пламенем, но флагман не потерял хода, успевая при этом огрызаться уцелевшими орудиями. Немецкие комендоры также пристрелялись к головным кораблям противника и на «Куин Элизабет» уже замолкло одно носовое орудие, а на «Роял Соверене» был полностью уничтожен капитанский мостик, и возник пожар от двух прямых попаданий.

Германские артиллеристы стреляли точно и без спешки, словно это был не смертельный бой, в любую секунду грозивший им гибелью, а обычные учебные стрельбы на Балтике под присмотром дорогого кайзера. Вскоре новое попадание двенадцатидюймового снаряда в борт «Куин Элизабет» образовало подводную пробоину, и флагман Грэга несколько просел от принятой внутрь воды.

Однако, как не геройствовали германские моряки, неминуемая гибель с каждой минутой всё явственнее и явственнее приближалась к ним. Рейтер, уже в десятый раз, собирался запросить Шеера о помощи, как в этот момент, ещё уцелевший от английских осколков вперёдсмотрящий сигнальщик, доложил ему о появлении множество дымов, появившихся прямо по их курсу. Они шли навстречу кораблям Рейтера двумя большими колоннами.

— Кто это? Свои или враги, — эти мысли мучительно терзали немецкие экипажи несколько минут, пока сигнальщики чётко не опознали головные линкоры «Гельголанд» и «Кайзерин». В тот же момент радист доложил Рейтеру полученный приказ от Шмидта начать разворот «один за другим» и сосредоточить огонь крейсеров на вторых вражеских кораблях. Откуда, словно по мановению волшебной палочки появилась спасительная помощь, этот вопрос не сильно беспокоил адмирала в тот момент. Он знал лишь одно, помощь подоспела и бой продолжается.

Бросив на растерзание врагу свои линейные крейсеры, Шеер очень рисковал, но эта игра стоила свеч. Увлекшись погоней, англичане полностью уверовали в свою безнаказанность, но теперь им предстояло пожать горькие плоды своего заблуждения. Устроив ловушку кригсмарин, они сами попали в хорошо расставленную западню и теперь должны были приложить максимум усилий, чтобы выскочить из этой смертельной петли.

Едва Грэг и Битти поняли, кого они встретили этим пригожим утром, как перед английскими адмиралами встал вопрос, как спасаться. К своему большому сожалению, они не могли столь же блистательно, как это сделал ранее Рейтер совершить разворот «все вдруг» и, прикрываясь дымом попытаться оторваться от врага. Оба командира не были уверены, что экипажи повреждённых линкоров успешно сделают этот маневр и поэтому, скрипя сердцем, оба адмирала приказали совершить поворот «один за другим».

Немцы не преминули воспользоваться этим обстоятельством и незамедлительно открыли ураганный огонь по точке поворота британских кораблей. Огромные столбы воды один за другим взмывали высоко в небо в каком-то хаотичном танце бога войны, иногда перемешивая свой белый цвет с черным дымом и рыжим огнем.

Почти каждый из британских кораблей получил серьёзное повреждение от столь губительного маневра. «Куин Элизабет» ярко горела от охватившего её правый борт пожара. Больше половины ее носовых пятнадцатидюймовых орудий замолчало по той, или иной причине, начиная от смерти боевого расчета, до банальной поломки откатных механизмов. Не менее пяти попаданий крупного калибра и свыше десяти попаданий снарядов малого калибра имели «Вэлиант», «Малайя», «Аякс», «Центурион» и «Монарх». Каждый из экипажей кораблей мужественно боролся с возникшими на их борту пожарами, но огневая мощь их значительно снизилась из-за вышедших из строя орудий. Только «Резолюшен», из всех британских линкоров, был словно заговорен от германских снарядов, которые падали куда угодно, но только не на него.

Флагман вице-адмирала Битти «Роял Соверен» при прохождении точки поворота получил две большие подводные пробоины, вслед за которыми, по закону Мёрфи, незамедлительно вышел из строя один из котлов судна. Это привело к значительному снижению подвижности линкора, но ничуть не повлияло на его боеспособность. Пятнадцатидюймовые исполины методично изрыгали из себя смерть, главной целью которой, был линейный крейсер «Зейдлиц».

Постоянно идя концевым, он мужественно держался под огнем вражеских линкоров, всё то время, пока они делали свой поворот. Лишившись почти всех своих орудий, пылая черно-желтым заревом пожаров, крейсер упорно держался в кильватерном строю. Командир корабля капитан цур зее фон Блюмберг погиб вместе с офицерами своего штаба от прямого попадания британского снаряда в боевую рубку, и командование принял на себя командир носовой башни, капитан-лейтенант Майзель. Прекрасно понимая обреченность своего корабля, он упрямо продолжал исполнять свой воинский долг, не отдавая команды покинуть строй эскадры и тем самым позволить британским комендорам перенести свой огонь на другую цель.

«Зейдлиц» выполняя приказ Шмидта, также вместе с остальными кораблями эскадры стал выполнять поворот «один за другим». Терпеливо дождавшись своей очереди прохода поворотной точки, крейсер медленно развернул свой корпус на 180 градусов, но в самый последний момент сорвался в циркуляцию и выкатился из общего строя.

Вяло циркулируя по морским волнам, «Зейдлиц» медленно, но неотвратимо стал заваливаться на бок. Сопровождающие эскадру Шмидта миноносцы немедленно устремились на помощь гибнущему судну, но успели к нему лишь тогда, когда трубы крейсера сначала легли на воду, а затем погрузились в морские воды. Морякам удалось спасти лишь пятнадцать членов экипажа «Зейдлица», которые успели выскочить на палубу тонущего судна, остальные погибли вместе со своим кораблем.

Ободренные своим успехом британцы незамедлительно перенесли огонь на «Гинденбург», который после поворота стал головным кораблем немецкой эскадры линейных крейсеров, благо кормовые орудия их кораблей не пострадали от боя. Англичане быстро пристрелялись к крейсеру Рейтера, и вскоре на носу «Гинденбурга» взметнулся черный столб дыма, наглядно подтвердивший их успешную стрельбу. Но это была их последняя радость в этом бою. Быстро и уверенно с двух сторон на британские корабли наползали линкоры Бенеке и Шмидта, идущие параллельными с ними курсами.

Используя свое численное превосходство, девять линкоров у Шмидта и шесть у Бенеке, при поддержке трёх линейных крейсеров Рейтера, германские корабли принялись расстреливать противника из расчета один к трем. Завязался яростный, смертельный бой, в котором англичане отнюдь не выглядели слабыми детишками. Через тридцать две минуты боя, эскадру Шмидта покинули «Позен» и «Нассау» из-за невозможности продолжения боя. Оба линкора получили более десятка попаданий 15-дюймового калибра. «Позен» лишился почти всех своих 6-дюймовых орудий и четырех 15-дюймовых носовой башни. На «Нассау» в результате попадания в машинное отделение и возникшего там пожара, вышли из строя две машины корабля. Кроме этого, в результате подводной пробоины, линкор принял большой объем воды и осел почти по якорные клюзы.

Из эскадры Бенеке строй покинул «Гроссер Курфюрст», который после сорока семи минут боя, практически представлял собой груду искореженного металла, ещё каким-то чудом державшуюся на поверхности моря. Объятый дымом от многочисленных пожаров он с большим трудом смог совершить разворот и, избежав столкновения с «Регенсбургом», лёг на обратный курс. Все поврежденные корабли моментально взяли под свою охрану эсминцы и лёгкие крейсера контр-адмирала Мауве и со скоростью 8 узлов стали конвоировать на базу в Вильгельмсхафен.

Очень сложное положение сложилось на «Гинденбурге», у которого британские комендоры привели к молчанию все орудия обеих носовых башен. Бак крейсера был до неузнаваемости искорежен взрывами вражеских снарядов, сбиты обе мачты корабля. Только благодаря самоотверженности команды, удалось погасить пожар в районе носового порохового погреба и в машинном отделении. Были разрушены все орудийные казематы правого борта с 6-дюймовыми орудиями, но крейсер продолжал бой на грани фола. Таковы были потери кригсмарин, но урон врага был гораздо выше.

Хвалёные любимцы Черчилля суперлинкоры не выдержали боевого испытания, навязанного им артиллеристами кригсмарин, которые методично лупили по ним из своих орудий, не обращая никакого внимания на смерть и огонь, бушующие вокруг них. «Варспайт», идущий в эскадре Грэга концевым, уже через семнадцать минут огненной дуэли был вынужден покинуть свою колонну, имея серьёзное повреждение в рулевом управлении корабля. Вначале немцы решили, что линкор собрался совершить таран идущего против него «Фридриха Великого», но быстро разобрались и великодушно оставили поврежденный корабль на добивание отряду эсминцев Траубе.

Ровно через шесть минут после этого события, имея сильный крен на левый бок от двух подводных пробоин, строй эскадры Битти покинул концевой «Аякс». Линкоры Шмидта полностью уничтожили все орудия левого борта вместе с кормовой орудийной башней. Сильный крен на борт свел, на нет возможность линкора вести полноценный ответный огонь по врагу из уцелевших 13-дюймовых орудий, благодаря чему «Аякс» стал легкой добычей германских миноносцев. Подойдя к кораблю с левого борта, они как на учениях добили повреждённое судно своими торпедами.

Едва только строй английских линкоров уменьшился ещё на один корабль, как комендоры кригсмарин немедленно перенесли свой огонь на новые цели, увеличивая свое огневое превосходство в два раза. Теперь под убийственный огонь мужественно встали «Вэлиант» и «Центурион». Именно «Вэлиант» сумел выбить, после яростной огневой дуэли, из германского ордера «Позен» и сразу после этого перенес свой огонь на «Ольденбург», сбив первым же залпом грот мачту линкора вместе с капитанским мостиком. Затем, после пятого залпа, замолчала одна из носовых двенадцатидюймовок немецкого линкора, беспомощно задрав вверх своё раскалённое дуло. Казалось, что удача повернулась к англичанам лицом, но в этот момент один из вражеских снарядов пробил крышу кормовой башни и, разорвавшись внутри нее, вызвал сильный пожар. Англичане не успели вовремя затопить кормовой пороховой погреб, и корпус линкор потряс ужасный взрыв, расколовший «Вэлиант» на две части.

Бедняге «Центуриону» сильно не везло. Сначала по нему вели прицельный огонь «Гинденбург» и «Фон дер Тан» с «Мольтке», а затем к ним присоединились линкоры Бенеке. От многочисленных попаданий вражеских снарядов корабль был сильно разбит и окутан пламенем от многочисленных пожаров, бушующих от носа до кормы. И всё же линкор продолжал сражаться. Уцелевшие носовые 15-дюймовые орудия линкора упорно били только по одному врагу и, в конце концов, одержали победу, выведя из игры «Гроссер Курфюрста». Британские моряки издавали гортанные торжествующие крики, наблюдая за поверженным врагом, спешно покидающим свою кильватерную колонну, при этом дружно желая ему поскорее потонуть. И их неистовое желание исполнилось: израненный «Гроссер Курфюрст» не смог достичь берегов рейха и затонул через сорок минут от момента выхода из боя.

Однако это был заключительный аккорд в этом сражении для команды «Центуриона», едва вступив в новую дуэль с «Гинденбургом», линкор получил попадание под корму, стал плохо слушаться руля и вскоре сам покинул строй. На обречённом судне горело всё, что только могло гореть, от избитых снарядами бортов, до самых труб. Линкоры кригсмарин, не сбавляя хода, прошли мимо пылающего судна, спеша перенести огонь на новые цели. Теперь их мало заботил обречённый корабль, полностью перешедший в ведение отряда миноносцев Краузе, которые, подобно хорошо отлаженной машине, потратили менее двадцати минут на добивание умирающего британского льва.

Прошел уже час боя, британцы потеряли четыре корабля, однако обе британские эскадры упрямо продолжали двигаться выбранным курсом. Такое упорство адмиралов объяснялось очень просто. Едва Джеллико узнал о срыве его замыслов, он дал сигнал о немедленном выдвижении третьей эскадры линкоров от устья Темзы, а также послал приказ в Скапа-Флоу о введении в бой всех двенадцати оставшихся там линкоров Гранд-Флита. Уходящие на вест эскадры Битти и Грэга должны были заманить весь германский флот в смертельную ловушку, из которой, по мнению адмирала, он не сможет выбраться. Пяти английским линкором оставалось продержаться чуть менее часа, когда по их преследователям ударят сначала с одного фланга, а затем с другого.

План Джеллико был прекрасен и полностью повторял Ютландские задумки адмирала, но уходящим от погони британцам нужно было ещё продержаться до подхода своих основных сил, что было очень трудно, учитывая меткий огонь германских комендоров.

Линкор «Малайя» из эскадры Грэга оказался крепким орешком. Его командир капитан Бойл, едва вражеские снаряды стали взрываться впритирку с бортами его корабля, вышел из кильватерной струи флагмана «Куин Элизабет» и стал умело маневрировать, постоянно сбивая прицел вражеским комендорам. Двигаясь ломаным зигзагом, «Малайя» уворачивалась от встречи с грохочущей смертью, которая азартно поднимала вокруг судна, один за другим белые водяные столбы. В линкор попало всего два шестидюймовых снаряда, не причинивших судну особого вреда, за исключением сбитой одной трубы.

Не столь удачен в своих действиях был капитан «Резолюшен» коммодор Сэвидж. Он упорно держался в кильватере флагмана Битти «Роял Соверен», следуя ранее полученному приказу адмирала, не желая подобно Бойлу проводить маневры. В результате линкор с лихвой получал все германские «гостинцы», от которых судьба так упорно берегла его в начале сражения.

Прошло всего пятнадцать минут от момента выбывания из боя «Центуриона», а «Резолюшен» был уже обречен. Комендоры линкоров «Кайзерин» и «Кёниг Альберт» при поддержке комендоров трёх линейных крейсеров полностью вывели его из строя. Бедняга «Резолюшен» при целых пушках носовых и кормовых башен получил подряд три подводных пробоины в районе кормы, которые оказались для него роковыми. Продолжая вести огонь, по идущими параллельным с ним курсом «Кайзерину» и «Кёниг Альберту» корабль медленно оседал в морскую пучину. Со стороны это было малозаметно, поскольку в тот момент на море поднялась высокая волна, и линкор то взлетал вверх, то падал вниз.

Дав по врагу очередной залп, линкор неожиданно качнулся вбок и стал стремительно заваливаться на полном ходу. Моряки с «Монарха» с ужасом наблюдали, как линкор перевернулся килем вверх, и его огромные винты быстро крутили свои лопасти. Прошло несколько ужасных минут агонии, пока вырвавшийся из трюма воздух, не прекратил мучения корабля.

Если до этого момента британские суда ещё придерживались принципа коллективного боя, то после гибели «Резолюшен» каждый линкор предпочел вести личную тактику выживания под германскими снарядами. До спасительной встречи с кораблями Стэрди оставалось около

получаса, и командиры оставшихся линкоров лихорадочно считали каждую пройденную милю, страстно желая выжить.

Немцы же желали поскорее разделаться с противником, поскольку о выдвижении новых вражеских кораблей им сообщили подводные лодки, заблаговременно выставленные Шеером вдоль английского побережья. Прекрасно понимая, что их количественное превосходство может исчезнуть в любую минуту, германские адмиралы очень спешили использовать оставшееся в их распоряжении время.

Семь линкоров эскадры Шмидта обрушили свою огневую мощь на «Куин Элизабет» и «Малайю», а пять линкоров Бенеке и три крейсера Рейтера на «Монарха» и «Роял Соверен». Спасаясь от вражеского огня, британские линкоры постоянно меняли галсы, едва немецкие комендоры начинали пристреливаться. При исполнении этих хитроумных сплетений спасительных зигзагов смертельно не повезло флагману эскадры Грэга. Увлекшись уклонением от огня вражеских линкоров, британцы откровенно просмотрели появление германских миноносцев, выведя корабль прямо на них. Уцелевший от вражеских снарядов наблюдатель «Куин Элизабет» слишком поздно заметил стремительно приближающиеся к линкору миноносцы противника.

Два мощных взрыва с интервалом в десять секунд потрясли корпус линкора, и он угрожающе накренился на правый борт. От неминуемого опрокидывания флагман спасло быстро затопление трюма корабля с левого борта, что устранило опасный крен и выровняло судно. Но, приняв большое количество забортной воды, «Куин Элизабет» моментально потеряла ход и стала прекрасной мишенью для вражеских кораблей. «Байден», «Рейнланд» и «Тюринген» буквально забросали лишившегося хода британца своими снарядами. Один за другим сотрясались борта линкора от прямых попаданий немецких орудий, каждое из которых подводило роковую черту под судьбой корабля.

Однако, британцы не оставались в долгу, 15-дюймовые орудия линкора дважды поразили «Рейнланд», который оказался самым близким из вражеских кораблей. Один из снарядов буквально разорвал носовую башню германского линкора, попав под её основание. В считанные секунды крупповская броня башни была смята, как бумажный листок, и башня была отброшена за борт корабля, при этом весь боевой расчёт башни погиб мгновенно. Только по счастливой случайности не сдетонировал боезапас второй носовой башни, лишившейся от взрыва двух пушек.

Второй британский снаряд упал рядом с левым бортом линкора, пробил его борт и, попав внутрь, вызвал пожар в снарядном отсеке. «Рейнланд» был на волоске от гибели, но ворвавшаяся внутрь вода мгновенно погасила огонь и спасла линкор от неминуемой гибели.

В ответ немцы полностью выбили все шестидюймовые батареи правого борта, вызвав пожар на батарейной палубе, покорежили поворотные механизмы кормовых башен, лишив их возможности двигаться. Единственное уцелевшее ранее носовое пятнадцатидюймовое орудие успело дать в сторону врага только один выстрел, прежде чем было уничтожено прямым попаданием с «Байдена».

Его мощный разрыв сильно качнул линкор «Тюринген», упав рядом с левым бортом и осыпав боевую рубку корабля дождем стальных осколков. Проникнув внутрь тесного помещения они превратили в кровавое месиво стоявших на их пути флаг-штурмана Кребса и старшего офицера корабля фон дер Гольца, и серьезно ранили командира линкора капитана цур зее Целендорфа. Не успели столбы воды осесть по морским волнам, как от новых попаданий взорвалась сама «Куин Элизабет» на борту которой произошла детонация основного боезапаса линкора.

Командиру «Малайи» капитану Бойлу по-прежнему везло. Несмотря на то, что его линкор преследовало сразу четыре корабля противника, только двое, «Остфрисланд» и «Гельголанд» могли вести полноценный огонь из своих главных калибров. «Ольденбург» с «Вестфален» могли вести огонь только своими шестидюймовыми бортовыми орудиями, поскольку их носовые башни были повреждены. Британский линкор тоже потерял свои дальнобойные козыри и избегал смерти, только благодаря своим паровым турбинам, работающим на мазуте. Сохраняя свои 24 узла, линкор сохранял между собой и врагами спасительное расстояние.

За всё время преследования британец получил девять попаданий, но все они не были смертельными для корабля. Бойл выгнал на мостики всех оставшихся в живых сигнальщиков, желая как можно скорее узнать о появлении на горизонте долгожданного спасения в лице линкоров Стэрди. По расчетам штурмана корабля Паттерсона, эта встреча должна была произойти через четыре — девять минут, в зависимости от того, с какой скоростью шли корабли поддержки.

Очередной залп комендоров кайзера лёг очень близко с бортом линкора, с силой качнув его тяжелый корпус. Озабоченный Бойл уже собирался отдать команду об изменении курса корабля, как истошный крик дозорного опередил его.

— Пожар! — кричал насмерть напуганный моряк, указывая в сторону кормы. Британец затравлено обернулся и моментально понял причину столь ужасного испуга своего подчинённого. Вражеский шестидюймовый снаряд попал в самое уязвимое место линкора, его топливную цистерну с мазутом для турбин. Яркий факел огня сильным столбом вырывался из развороченных внутренностей корабля, отсчитывая его последние минуты жизни.

Напрасно моряки линкора бросились тушить это адское пламя, «Малайя» была обречена. Едва только они приблизились к месту пожара, как раздался ужасный взрыв, и словно набравшись новых сил, огонь вырвался наружу, при этом безжалостно раздирая тело корабля. Окутанный огромным столбом дыма и огня линкор упорно продвигался вперед до тех пор, пока разбушевавшееся пламя, не достигло пороховых погребов. Новый взрыв, расколовший судно на- пополам, известил оставшихся в живых британских моряков о мужественной кончине последнего корабля эскадры адмирала Грэга.

В то время, когда линкоры Шмидта, полностью выполнив свою задачу, спешно ложились на обратный курс, дела адмирала Бенеке были не столь удачны. Преследуя «Монарха» и «Роял Соверен» немцы никак не могли добить корабли Битти, при этом сами несли боевые потери. Во время преследования британцев, на крейсерах «Мольтке» и «Гинденбург» произошла поломка машин, а на линкоре «Фридрих Великий» от попадания вражеского снаряда произошло возгорание кордита. Команда корабля спешно затопила горящий отсек, из-за чего скорость линкора снизилась.

Теперь соотношение сил стало два к пяти, что давало британцам хорошие шансы на спасение. Железная выдержка германских комендоров, измученных непрерывной огненной дуэлью стала сдавать, и их снаряды всё чаще и чаще ложились мимо цели. Невидимый вирус нервозности охватил боевые расчеты уцелевших орудий, которая с каждым неудачным выстрелом только автоматически усиливалась, приводя к новым промахам. Неизвестно, чем бы это всё закончилось, но Бенеке, желая приободрить вконец уставших людей, приказал поднять на «Байерне» сигнал, который немедленно продублировали все остальные суда: «Германия просит комендоров исполнить свой долг».

Трудно сказать, насколько помогли эти слова прийти людям в себя, но результативность стрельбы сразу возросла. «Принц-регент» вместе с «Фон дер Таном», вначале зажав «Монарх» в смертельную вилку, почти одновременно добились прямых попаданий в линкор. Разорвавшийся под кормой двенадцатидюймовый снаряд с «Регента» заклинил рули судна, а десятидюймовый гостинец «Фона», пробив броневую защиту правого борта, попал в машинное отделение, где уничтожил три паровых котла.

Пораженный корабль сразу стал выписывать циркуляцию и по злой иронии судьбы устремился прямо на германский флагман «Байерн», который был вынужден прервать свою дуэль с «Роял Совереном» и перенести огонь своих носовых пятнадцатидюймовых орудий на «Монарх». После третьего залпа британский линкор получил новое попадание, вызвавшее его быстрое опрокидывание. В считанные минуты краса и гордость британского флота навсегда выбыл из списков кораблей Его Величества.

В какой-то мере, оттянув на себя огонь вражеского флагмана, «Монарх» спас «Роял Соверен» от неминуемой гибели, поскольку тот, лишившись почти всей своей артиллерии, не мог противостоять трём вражеским линкором, пусть даже и потрепанным прежним боем. Комендоры с «Кёнига» и «Кайзерин» сумели влепить по паре снарядов в удирающий во все лопатки «Роял Соверен» и, пробив броню корабля, вызвали сильный пожар, для устранения которого пришлось срочно затапливать трюм забортной водой. Скорость линкора заметно снизилась и, не будь «Байер» занят боем с «Монархом», флагман Битти был бы уничтожен, однако капризная судьба решила всё по-своему.

Заметив потерю хода «Роял Соверена» немецкие линкоры были готовы добить его, но неожиданно на флагмане взвился сигнал о немедленном проведении поворота оверштаг, что означало немедленное завершение погони. Что послужило причиной отдаче этого сигнала с флагмана Бенеке, для командиров линкоров было неизвестно, но они немедленно подчинились ему, скрипя сердцем.

Обнаружив отступление противника, все британцы, начиная от простого матроса и кончая самим адмиралом, торжествующе закричали, расценив подобное поведение германцев, как испуг перед приближающейся эскадрой Стэрди. Радостно пыхтя уцелевшей трубой, «Роял Соверен» наполовину затопленный водой устремился на рандеву со своими спасителями. Минута проходила за минутой, но горизонт оставался девственно чистым, дымов британских линкоров не было видно. Пронзительный холод тревоги заполнил сердце флагмана, и дурное предчувствие его не обмануло.

Расставшись с одной частью германской кригсмарин, британцы на всех парах спешили на встречу с другой, подводной частью, которую Шеер заботливо разместил двойным занавесом задолго до начала своей операции.

Отсутствие кораблей Стэрди в точке рандеву было обусловлено их незапланированной встречей с главной линией подводного заслона. В результате внезапной атаки немцы потопили три легких крейсера «Уорвик», «Кент» и «Мидлсброу», а так же сильно повредили линейный крейсер «Лайон» и флагманский линкор «Беллерофонт». Строй судов моментально сломался и под прикрытием эсминцев, оставшиеся линкоры занялись борьбой с подводной угрозой.

В результате этого интенсивного обстрела немецкий флот недосчитался трёх своих подлодок, не успевших быстро уйти на глубину, но на этом сюрпризы для британцев не закончились. Кроме торпед в этот поход субмарины взяли так же мины, букеты из которых установили на предполагаемом пути движения вражеских судов.

Именно на один из них и налетел «Кинг Джордж V», шедший головным в колонне линкоров. Сильный взрыв потряс нос корабля, и, одновременно с ним, из недр линкора вырвалось огромное облако пара, говорившее о серьезном повреждении судовых котлов. Несколько секунд «Кинг Джордж» по инерции продолжал катиться по морским волнам с небольшим креном на нос, а затем новый взрыв потряс корпус корабля, поскольку он наскочил на ещё один минный букет. Новый взрыв буквально подбросил несчастный корабль вверх, затем внутри него произошла детонация снарядов, и линкор моментально затонул.

Все эти события сильно притормозили дальнейшее продвижение кораблей Стэрди и полностью развязали руки командирам двух подлодок, встречавших «Соверен» на его пути домой. Израненный и полузатопленный корабль с честью выдержал два попадания вражеских торпед, но третья торпеда оказалось для него роковой.

Получив сильный перегруз на нос, линкор буквально клюнул им в воду и стал стремительно погружаться строго в вертикальном положении. Мелькнули медленно вращающиеся в воздухе могучие корабельные винты, и морские волны дружно сомкнулись над своей новой добычей.

Напрасно всплывшие германские подлодки выискивали на морском просторе среди чудом спасшихся моряков линкора их адмирала. Вице-адмирал Битти, как истинный командир судна, ушел на дно вместе с ним.

Когда эскадра Стэрди смогла прийти к точке рандеву, только обломки такелажа, да два человека вцепившихся в спасательный круг встречали долгожданную помощь. Из всех кораблей двух могучих эскадр, на которых Черчилль и Джелико возлагали столько надежд, уцелел только линкор «Бэрхэм», из-за поломки машины не участвовавший в схватке с немецким флотом. Встреченный вышедшими из Скапа-Флоу кораблями адмирала Гранта, он благополучно добрался до главной базы британского флота под прикрытием миноносцев. Узнав о судьбе Грэга и Битти, командир корабля капитан Паунд испытал огромное чувство сожаления и стыда за уход с арены сражения, хотя никто не посмел упрекнуть его в этом.

Однако главную чашу позора Первый лорд Адмиралтейства испил, узнав о сдаче в германский плен линкора «Варспайт». Окруженный эсминцами Траубе поврежденный линкор ещё мог оказать сопротивление врагу, но команда корабля предпочла плен немедленной смерти. На принятие подобного решения повлияла гибель всех старших офицеров корабля в результате попадания снаряда в боевую рубку. В один момент линкор лишился всего старшего командного состава и, потеряв управление, выкатился из общего строя линкоров, что поначалу было расценено всеми, как повреждение рулей.

Когда же уцелевший экипаж корабля смог проникнуть в рулевую рубку и выправить положение «Варспайта», линкор уже был полностью окружен вражескими эсминцами. Имея в своем распоряжении только шестидюймовые бортовые батареи и сильную носовую течь, экипаж решил, что это вполне весомый аргумент для капитуляции и поспешил сдаться.

Прекрасно понимая всю важность случившегося, Траубе проявил больше заботы о сильно избитом и наполовину затопленном линкоре, чем о своих, не менее поврежденных кораблях. Появление вражеского линкора под белым флагом вызвало бурю эмоций среди толпы любопытных, встречавших вернувшуюся из боя эскадру, и самым счастливым из зрителей был кайзер Вильгельм, на радостях осыпавший всех участников сражения дождём наград и чинов.

Сухорукий кайзер радостно тряс руки Шееру и Хипперу, на волне эмоций простив адмиралам потерю в бою двух кораблей его драгоценного флота, к которым можно было с чистой совестью приписать и «Позен», представлявший собой по прибытию в Вильгельмсхафен искореженную махину, не подлежащую восстановлению.

Его влажные глаза, горевшие необузданным огнем торжества и ликования, буквально терзали стоявший перед ним первый морской трофей, взятый Его флотом в схватке с заклятыми британцами. Пленённый линкор, конечно, совершенно не был, сопоставим с тем огромным списком кораблей, захваченных англичанином Нельсоном при Трафальгаре, но, именно с ним, сравнивал себя кайзер в тот День славы Флота Открытой Воды.

Так, 24 июня был навечно вписан в историю молодого германского флота, как самый знаменательный день с момента его рождения. В ознаменования этой победы, кайзер приказал выпустить специальную медаль на особой трёхцветной ленте повторяющей государственный флаг рейха. Её получил каждый участник сражения, а среди самих моряков с той поры, появилась традиция, согласно которой каждый третий тост, поднимаемый немецкими моряками в своем кругу, звучал коротко и ясно: «За тот День!»

Оперативные документы.

Из секретного доклада командующего британским флотом адмирала Джеллико Первому лорду Адмиралтейства Черчиллю от 26 июня 1918 года.

Секретно. Лично.

… Общее число потерь нашего флота после сражения при Уош-Банке составило 13 кораблей, из которых десять линкоров и три крейсера. Безвозвратные потери оцениваются в 22058 человек, включая в это число всех погибших и попавших в плен моряков.

По предварительным данным, прямые потери германского флота составили 7 кораблей, в число которых входят два линкора, один линейный и тяжелый крейсер, а также три эсминца. Людские потери врага приблизительно составляют 7856 человек.

На данный момент полностью уничтожена наша вторая эскадра линкоров, и понесли серьезные потери четвертая и пятая эскадры флота империи. Для срочного устранения угрозы безопасности побережья Британии от вражеского флота, я решил объединить корабли четвертой и пятой эскадр линкоров в одно соединение. Главным пунктом их базирования становится Ярлмут, командиром эскадры — адмирал Стэрди.

Для защиты Лондона от возможного удара вражеского флота, на Темзу из Портсмута переведена третья эскадра линкоров контр-адмирала Левисона. Наши основные силы в составе первой эскадры линкоров продолжают находиться в Скапа-Флоу под командованием вице-адмирала Джерома. Для скорейшего восстановления прежнего равновесия в акватории Северного моря туда необходимо перебросить из Плимута шестую эскадру линкоров и седьмую эскадру лёгких крейсеров из состава Флота Канала под командованием адмирала Блэкета.

Все вышеперечисленные мероприятия необходимо провести, как можно скорее, поскольку после сражения при Уош-Банке, противник обязательно попытается закрепить своё временное превосходство на море и нанести нашему флоту новый удар в виде рейда на наши основные места базирования, или же на саму столицу.

При сложившемся положении, нам крайне желательно получить помощь со стороны русских, призвав Корнилова направить корабли Балтийского флота на основные базы немцев на Балтике: Данциг, Шнайдемюль или Киль. Любая активность русских кораблей на этом направлении заставит немцев временно отказаться от активных действий против нас и будет огромным благом для нас.

В завершении я прошу Вас принять мою отставку с поста Главнокомандующего британским флотом, так как не считаю возможным своё пребывание на этом посту. Готов вновь возглавить любую эскадру флота Его Величества, или корабль, если на это будет Ваша воля.

Адмирал флота сэр Джон Джеллико.

Срочная телеграмма из Лондона от Первого лорда Адмиралтейства Черчилля в Могилёв, в Ставку Верховного командующего русской армии генералу Корнилову от 26 июня 1918 года.

Секретно. Лично.

Дорогой сэр! Я, лично и от лица правительства Его Величества короля Георга, очень прошу Вас оказать союзническую помощь Британии в этот без всякого преувеличения трагический момент для моей страны. Согласно оперативным расчетам штаба Британского флота, полностью подтверждённых последними сведениями нашей разведки, в самое ближайшее время ожидается внезапное нападение германского флота на Лондон и ряд наших морских портов.

Помня Ваше дружеское отношение к Англии и её народу, просим Вас оказать нам военную помощь аналогично той, что была оказана силами флота Его Королевского Величества в октябре 1917 года. Необходимо атаковать места дислокации немецкого флота на Балтике, что обязательно заставит противника приостановить свои приготовления против нас.

Черчилль.

Из послания морского министра Черчилля к премьеру Ллойд-Джорджу от 27 июня 1918 года.

Господин премьер-министр! Прошу принять мою отставку с поста Первого лорда Адмиралтейства, в связи с невозможностью моего нахождения на этом месте.

Сэр Уинстон Черчилль.

Секретная телеграмма из Ставки Верховного командования от генерала Духонина контр-адмиралу Щастному в Кронштадт от 27 июня 1918 года.

Секретно. Лично.

Срочно доложите о возможности Вашего флота к проведению похода линкоров в более широком варианте, чем было рассмотрено ранее. При ответе убедительная просьба учитывать реальное положение вверенных Вам кораблей. Нам нужны реальные дела, а не пышные рапорты.

Духонин

Глава IX. Смертельный полет Валькирии и поход Аргонавтов

Обласканный кайзером и снедаемый огромным желанием отличиться, полковник фон Берг на деле доказывал всю важность маленького винтика в военной машине рейхсвера своим энергичным движением постоянно подталкивавший к действию средние звенья в лице Генштаба, которые в свою очередь заставляли крутиться главный молох войны.

Ведя полномасштабную подготовку проведения операции «Валькирия», в течение суток Берг почти не спал, постоянно пребывая в движении. Утром он встречался с Хиппером, уточняя наиболее важные цели предстоящей операции, затем отправлялся в ангары дирижаблей морской разведки и лично опрашивал вернувшихся с патрулирования лётчиков, выяснял все нужные ему вопросы. После этого личный автомобиль мчал его на артиллерийские склады Главного имперского управления по делам вооружения, где он ознакомился и уточнял все детали, касающиеся оружия для его детищ. Далее следовали встречи с пилотами, штурманами, стрелками и канонирами, которых специально отобранные фон Бергом специалисты учили по особой программе.

Известие об успехах флота застала фон Берга в момент завершения выпускных экзаменов, на которых полковник был очень строг к своим подопечным. Трое из экзаменуемых курсантов были отправлены им во временный резерв, а все остальные, в зависимости от мнения полковника о степени их готовности, были распределены в основные и запасные экипажи.

При этом фон Берг уделял внимание не голой зубрежке, а их наглядному усвоению и пониманию, а также применению их в деле. Полковник легко прощал выпускниками маленькие погрешности в теории, если чувствовал в человеке страсть и увлеченность аэронавтикой, а интуиция его почти никогда не подводила.

Объявив своим подчиненным о триумфе кригсмарин, он с большим трудом удержался от соблазна отдать приказ о немедленном начале долгожданной операции, но холодный ум прагматика переборол распирающие грудь эмоции. Фон Берг терпеливо выждал два дня для установления благоприятной для полетов погоды, желая свести к минимуму все возможные осложнения при проведении своей операции.

Рано утром 27 июня 1918 года из секретных ангаров рейхсвера вблизи голландской границы на свет божий были извлечены четыре творения господина Танендорфа. Полностью заправленные газом и оснащенные всем необходимым воздушные гиганты медленно оторвались от земли и, поднявшись в небо, взяли курс на Британию, уверенно срезая угол нейтральной территории на пути к своей цели.

Начиная «Валькирию», фон Берг шёл на очень большой риск, выставляя почти все свои дирижабли и не слушая предостерегающие советы скептиков из окружения Людендорфа, так, или иначе имевших прямое отношение к реализации сверхсекретного проекта. Полковник прекрасно понимал этих людей, которые под маской осторожности просто опасались за свои тёплые места.

Решившись ударить по Лондону четырьмя машинами, для проведения операции фон Берг выставил самые лучшие силы своего отряда, смело вверяя им, как будущее самого проекта, так и свою карьеру. Не желая ставить всё на кон в первой операции, он оставил в запасе пятый, последний из всех имеющихся дирижаблей, к большому огорчению его экипажа.

Подгоняемые шестью огромными моторами «Майбах» и попутным ветром, воздушные гиганты без особого труда преодолели отрезок голландского побережья, и вышли на морские просторы Северного моря. Ветер несколько сносил в сторону от нужного курса огромные воздушные махины, однако могучие пропеллеры дирижаблей постоянно корректировали курс, устраняя воздействие воздушной стихии.

Подобно большим серым кляксам ползли творения Танендорфа по пасмурному небу Британии, не особо выделяясь на его фоне. Только особо внимательный наблюдатель обратил бы внимание на их неправильное перемещение относительно других тёмных облаков. Лётчики специально выбрали большую высоту, желая обрушиться на головы врага, как гром среди ясного неба.

Уже прошло сорок семь минут томительного полета, когда перед пилотами появился английский берег. Они вышли точно, согласно своим расчетам, справа находился Ярлмут, слева Дувр, а прямо перед ними простиралась дельта Темзы, которую со стороны моря прикрывал британский флот. В связи с отставкой Джеллико и Черчилля корабли пятой и четвёртой эскадр линкоров ещё не успели перейти в Ярлмут и продолжали стоять на якорной темзской стоянке.

В возможность скорого нападения германского флота на столицу империи мало кто верил, справедливо полагая, что корабли кайзера тоже понесли ощутимый урон от огня британских линкоров, однако, на всякий случай в море постоянно курсировало три эскадры миноносцев, которые должны были поднять тревогу на случай появления врага.

Медленно и неотвратимо приближались дирижабли фон Берга к местам дислокации британского флота. Находясь на нижней палубе «Берты», полковник прекрасно разглядел силуэты вражеских кораблей, стоящих посреди залива с заглушенными машинами. Обнаружив свои цели, Берг махнул рукой, и сигнальщик немедленно выпустил вдоль борта дирижабля красный флаг, знаменующий разделение отряда на две пары. «Аннхен» и «Лотхен» двинулись дальше в сторону Лондона, а «Гретхен» вслед за «Бертой» стала спускаться вниз.

Появление вражеских летательных аппаратов не осталось незамеченным для вахтенных сигнальщиков флота, которые незамедлительно объявили воздушную тревогу. Вначале англичане приняли корабли Берга за обычные немецкие дирижабли, которые проводили либо разведку, или иногда обстреливали суда из пулеметов и забрасывали ручными гранатами.

Однако, вскоре по мере снижения дирижаблей, они обнаружили, что ошиблись в своих оценках и поспешили повторно оповестить экипажи кораблей о воздушной угрозе. С замиранием сердца смотрели моряки на приближающиеся к ним дирижабли, предчувствуя недоброе. Проблема заключалась в том, что почти все британские корабли не имели на своем вооружении зенитные установки, которые только-только появлялись на вооружении английской армии, относясь больше к экзотическим видам оружия. Скудным числом уже имевшихся на кораблях пулеметов, суда не могли защитить себя.

Стоя на нижней палубе, Берг азартно ловил в окуляр мощной подзорной трубы силуэты вражеских кораблей. К большому своему сожалению, полковник не успел дооснастить дирижабль оптикой подобно перископу подлодки или стереоскопическим окопным трубам, и поэтому в этом полете был вынужден пользоваться простой трубой, выставив ее в небольшой бортовой люк.

Берг не мог точно определить название и класс судов, рассматривая его сверху, и поэтому, выбирая свои цели, он ориентировался исключительно по размерам кораблей. С легким повизгиванием распахнулись створки бомболюков дирижабля, явив миру своё многоячеистое нутро, аккуратно заполненное 250-килограммовыми бомбами. Подобно пчелиным сотам они были закреплены в днище аппарата и сбрасывались вниз разом по четыре бомбы одним нажатием рычага.

Штурман-бомбардир, вооружившись специальным прицелом, стоя на коленях, торопливо выискивал свою первую цель, чтобы опробовать на практике свои прежние навыки.

— Снижайтесь! — приказал Берг по внутренней связи, внимательно наблюдая за линкором, выбранным штурманом для первой атаки. Тот явно принимал участие в недавнем сражении, поскольку вокруг него шли активные работы малых портовых судов. На судне явно были зенитные пулеметы, полковник успел насчитать два пулеметных гнезда, но на горе британцев они были установлены для горизонтальной стрельбы. Берг явственно видел, как пулемётные расчёты лихорадочно засуетились, стремясь поскорее перевести установки в положение для вертикальной стрельбы и с чувством злорадства отметил, что англичане не успеют осуществить задуманное.

Штурман поводил корректировку положения дирижабля, приказав пилотам принять чуть правее, и те плавно выполнили все его пожелания. Краем глаза Берг наблюдал за стаканом воды, специально поставленным им на ящик из-под продуктов, чтобы отмечать угол наклона воздушного судна. К огромной радости полковника на водной поверхности не было даже ряби, что говорило об идеальной работе моторов.

Наконец штурман зафиксировал прицел и посмотрел в сторону Берга, ожидая его команды на сброс. Полковник показал один палец, и бомбардир покорно дернул маленький рычажок, выпускавший на волю первый ряд бомб. Берг нетерпеливо прильнул к окуляру и отчетливо увидел два водных разрыва по обоим бокам корабля и два черных дыма свидетельствующих о поражении самого судна.

— А-а! — громко выкрикнул Берг, наслаждаясь секундой торжества, ради осуществления которой, было положено столько сил. Штурман тоже радостно тряс руками от восторга, но полковник быстро привел его в чувство, требовательно указав рукой вниз. Тот моментально припал к окуляру прицела, выравнивая дирижабль для нового бомбометания, но азарт на этот раз сыграл с ним злую шутку. Из четырех бомб только одна угодила в линкор противника, основательно разрушив его боевую рубку.

— Макс, будьте внимательны, не торопитесь, этот корабль никуда от нас не уйдет! — ободряюще прокричал штурману Берг, хотя в душе у него заскреблись черные кошки. Он явно видел, что подготовка одного из пулемётных расчетов уже заканчивается и вскоре по «Берте» ударит свинцовая очередь.

Слова командира успокаивающе подействовали на штурмана и при третьем заходе на цель, он превзошел самого себя. Три бомбы вдребезги разнесли палубу линкора и вызвали внутренний взрыв корабля. Ударная волна, пришедшая снизу, с силой ударила по ячейкам бомбоотсека дирижабля. Бомбы, закрепленные в них, задрожали, но ни одна из них не вывалилась вниз, к облегчению Берга.

Британский линкор, а это был «Беллерофонт», мгновенно затонул, разломленный пополам, открыв боевой счет команды полковника Берга. Сразу после возвращения он прикажет нарисовать на боку аппарата большой синий крест, указывающий о победе над кораблем врага.

Следующей жертвой «Берты» стал линейный крейсер «Лайон», стоявший рядом с «Беллерофонтом» и, также как и он, получающий скорый ремонт. В отличие от линкора, крейсер не имел на своем вооружении зенитные пулемёты и поэтому представлял собой беззащитную цель для бомб дирижабля. Для его уничтожения Макс потратил всего два сброса бомб, допустив при этом только три промаха.

Экипажи английских кораблей оценили реальность угрозы, исходящей от немецких дирижаблей и, не надеясь на силу своих зенитных средств, стали спешно вытравливать якоря и разводить пары в своих котлах. Заметив эти действия противника, Берг быстро окинул взглядом акваторию стоянки кораблей, выискивая новую цель.

— Два градуса левее и опуститесь ещё на тридцать метров ниже, — покричал он в мембрану внутреннего телефона, выхватив из общей картины, разбросанной внизу эскадры, корабельный силуэт, в котором он без труда опознал суперлинкор. Согласно данным Хиппера, это мог быть только «Бэрхэм», счастливо избежавший гибели в сражении при Уолш-Банке.

Когда дирижабль достиг своей цели, тонкие струйки белого пара уже поднимались над трубами линкора, а пулемётный расчет уже закончил перевод своих пулеметов для стрельбы по вертикальной цели.

— Макс, приготовьтесь, этот линкор надо обязательно накрыть с первого захода, — прокричал Берг, — иначе у нас могут быть неприятности.

Штурман понятливо кивнул и буквально слился с прицелом, сквозь который он ловил медленно наплывающий под его окуляр британский линкор. В этот момент наступил самый важный экзамен не только для молодого Макса, но и для самого Берга, — тому ли он доверил этот важный пост в этом бою. И интуиция полковника с честью выдержала экзамен в боевых условиях.

По приказу бомбардира дирижабль покорно замер на мучительно долгую минуту в нужной точке огромного серого неба. Не отрываясь от оптики Макс, нажал сразу на два рычага и освобожденные от мощного стопора вниз рванулись сразу восемь бомб. Почти одновременно навстречу им устремились пулеметные очереди. Вражеские пули гулко застучали по бронированному полу гондолы, не причиняя особого вреда дирижаблю.

Сидящего на нижней палубе Берга в тот момент больше беспокоила целостность оболочки дирижабля и возможность попадания пули в оставшиеся боеприпасы. Ответом на его переживания стал мощный взрыв, пришедший к полковнику снизу заставивший вновь задрожать внутренности воздушного корабля, но теперь уже с большей силой.

Поваливший с линкора дым хорошо прикрыл своей черной пеленой огромную махину дирижабля от глаз уцелевших пулеметчиков, которые яростно палили наугад в темное облако над своими головами.

— Вверх, срочно поднимайтесь вверх! — приказал Берг пилотам и дирижабль покорно заспешил в небо, подальше от негостеприимной земли. Вражеские пули вновь глухо застучали по полу кабины, а несколько шальных гостинцев сумело проникнуть внутрь корабля через открытый бомболюк и застрять в межпалубных перегородках.

С высоты птичьего полета Берг отчётливо видел, как горит и рушится вражеский суперлинкор в огне пожарища, который неудержимо пожирал корабль, подбираясь к его боезапасу и резервуарам топлива. Полковник не позволил себе полюбоваться зрелищем окончательной гибели линкора, и стал разворачивать дирижабль наперерез соседнему кораблю, который уже вытравил якоря и начал медленно двигаться в сторону от летучей смерти.

Корабль ещё значительно проигрывал в скорости дирижаблю, но с каждой секундой работы его котлов это преимущество уменьшалось. Указав на уплывающий линкор, Берг полностью отдал командование дирижаблем в руки штурмана, решив не связывать его действия своими командами и дать волю инициативе. И вновь интуиция не подвела его.

Умело управляя движением аппарата, Макс точно вывел дирижабль на перехват цели и остановил её двойным попаданием с первого сброса. Одна из бомб, пробив палубу, угодила прямо в машинное отделение и, выбросив тугую струю пара, из своих покореженных недр, линкор остановился. Всё остальное было вопросом времени и мастерства штурмана-бомбардира.

Линкор «Эйджинкорт» был уничтожен с третьего захода, успев наградить своих убийц несколькими пулеметными очередями. Причем одна из пуль залетевших внутрь дирижабля через бомболюк рикошетом зацепила сидящего рядом штурмана. На счастье Макса она только сбила с его головы меховой шлем и сильно оцарапала темя.

Стоявший рядом сигнальщик поспешно наложил на кровоточащую рану перевязочный пакет и быстро забинтовал голову штурмана. Берг прекрасно видел всё случившееся, но невозмутимо продолжал осматривать через трубу новые цели.

За прошедшее время британский флот успел прийти в себя от столь дерзкого нападения и, разведя пары, поспешно покидал место своей привычной стоянки. Эффект внезапности был полностью утрачен, а гоняться за кораблями и жечь попусту драгоценное топливо, которого может не хватить на обратный путь, — этого Берг в своём первом вылете не мог себе позволить.

— Поднять сигнал о возвращении! — приказал он сигнальщику, и тот послушно выбросил синий флаг, означающий конец операции. На «Гретхен» не сразу заметили сигнал командира, поскольку в тот момент второй дирижабль энергично добивал британский линкор «Рамилес». Успехи команды «Гретхен» под командованием майора Крюгера были более скромными, чем у Берга. Кроме «Рамилеса», ему удалось потопить лишь линкор «Эрин», остальными бомбами был серьёзно повреждён «Ревенге» и вызван сильный пожар на «Дредноуте». Во избежание возможного взрыва, и затопления кораблей на глубине, командиры линкоров приняли единственно верное решение. Они быстро вывели свои суда на мелководье и затопили их. Вода скрыла только палубы кораблей, оставив снаружи все артиллерийские башни.

Покидая разгромленную базу противника, Берг неукоснительно выполнил свою же инструкцию относительно оставшегося боезапаса. Опасаясь возможной детонации снарядов при возвращении и посадке, полковник приказал обязательный сброс бомб, но, желательно, с максимальным ущербом для противника. Таким ущербом оказался старый броненосный крейсер «Девоншир», возвращающийся на стоянку с патрулирования со стороны Дувра и случайно оказавшийся на пути уходящей «Берты». Полковник лично произвел два сброса последних восьми бомб на корабль противника, сначала остановив его, а затем окончательно уничтожив.

Налет на Лондон «Аннхен» и «Лотхен», под командованием капитана фон Цвишена, был не менее грандиозен, чем нападение на флот фон Берга. Посылая на британскую столицу молодого и ретивого Цвишена, Берг убивал сразу двух зайцев: уничтожал английские линкоры, что было особо ценным в глазах кайзера и, одновременно, уступал сомнительные лавры разрушителя британской столицы.

Сам фон Цвишен не сильно задумывался о последствиях своего налета, свято веря, что он помогает кайзеру и рейху в одержании окончательной победы. Оба дирижабля благополучно достигли британской столицы, умело скрываясь за кромкой серых облаков. Штурманы немедленно развернули на столе крупномасштабные карты Лондона, на которых были отмечены их основные цели: правительственные здания и резиденция премьер-министра.

— Снижаемся, — приказал пилотам Цвишен и кивнул головой артиллеристам. Радостно скрипя, закрутился ворот, и обе стенки нижней кабины дирижабля стали послушно раскладываться, открывая расчётам двух безоткатных орудий панораму большого города. Вначале штурманы ориентировались по извилистому руслу Темзы, затем по тёмным габаритам городских кварталов и, только спустившись на малую высоту, по силуэтам строений, видимых в подзорные трубы. В тот день знаменитый лондонский туман отсутствовал, открывая перед врагом город во всём его разнообразном облике. Проплывая над кварталами южной части города, сначала штурманы выделили башни Тауэрского моста, затем каменную иглу Клеопатры и, наконец, знаменитый Биг Бен. Лондонские часы точно указывали аэронавтам расположение их главной цели — английского парламента.

Плавно зависнув в воздухе, дирижабли грозно ощетинились четырьмя воронеными стволами безоткатных пушек, последним изобретением профессора Таненберга. Наводчики поспешно навели прицелы своих орудий и торжественно отрапортовали командиру о своей готовности.

— Огонь! — скомандовал Цвишен, и тотчас два орудия выплюнули трёхдюймовые снаряды по узорчатым стенам английского парламента. Справа от «Лотхен» раздались два хлёстких орудийных выстрела, это «Аннхен» капитана Брандта поддержала почин своего командира.

Согласно хитрой инструкции полковника Берга, первые три выстрела оба дирижабля произвели обычными фугасно-осколочными снарядами, добиваясь возникновения паники в рядах противника, заставляя их поскорее покинуть обстреливаемое здание парламента. Затем делался двухминутный перерыв, после чего обстрел возобновлялся, но уже снарядами с химической начинкой «черный крест».

Расчёт оказался точным, едва только первые немецкие снаряды угодили в башенки и высокие створчатые окна дворца, как моментально возникли паника и хаос среди его обитателей. Твёрдо уверенные, что страшная война находится далеко за Английским каналом, они неожиданно столкнулись с ней воочию, разом услышав завывание падающих снарядов, почувствовав разрушение стен, понюхав пороха снарядных разрывов и увидев своими глазами кровь и смерть ближних.

Этот быстрый переход от тихой мирной жизни к боевым будням мгновенно лишил обитателей парламента разума, и кричащей толпой они устремились прочь от обреченного здания, спасая свои жизни. Пестрая гомонящая река, состоящая из живых людей, выплеснулась на набережную Темзы и Уайт-холл, где их взору предстали висящие в небе германские дирижабли.

Толпа на несколько секунд затихла, со страхом и трепетом созерцая новые творения человеческого разума, а затем с истошными криками:- Монстры, монстры! — бросилась бежать, попадая под разрывы химических снарядов.

Артиллеристы Цвишена и Брандта не утруждали себя точной наводкой на цель, проводя стрельбу исключительно по площадям. Как показали прежние тренировки, с открытой палубы дирижабля было очень трудно добиться точного попадания в цель из безоткатного орудия. Поэтому Берг и сделал основную ставку на газовую атаку, достигая сразу главной цели операции «Валькирия»: наведения паники в британской столице и массового уничтожение врага, пусть даже мирного.

Безоткатные орудия доктора Таненберга вели себя просто прекрасно: отдачи от выстрелов основного бича всей артиллерии не было совершенно. Надёжно закрепленные на металлических турелях, пушки одна за другой торопливо изрыгали из себя огонь, отбрасывая с тыльной части сильные струи пороховых газов. Эти выхлопы и холодный ветер были единственным неудобством для орудийных расчетов «Лотхен» и «Аннхен» с увлечением и азартом заряжавших свои орудия ужасной смертью.

Цвишен пунктуально выждал положенное время и, выкинув зеленый флаг для своего ведомого, отдал приказ об изменении положения корабля. Два воздушных гиганта медленно поплыли в северном направлении, имея новый четкий ориентир — колонну Нельсона на Трафальгарской площади. Теперь команды кораблей имели новые сектора обстрела, канониры «Лотхен» вели огонь по казармам конной гвардии и Адмиралтейству, тогда как на долю «Аннхен» выпал обстрел Даунинг-стрит с резиденцией премьера и прочими правительственными зданиями.

Выполняя вторую часть своего задания Цвишен и Брандт не жалели своих боезапасов, полностью очищая свой страшный арсенал. Герхард фон Цвишен с охотничьим восторгом наблюдал в морской бинокль, как один за другим падали на землю люди, угодившие под разбегавшуюся в разные стороны газовую волну, с каждым разрывом снаряда увеличивающую свою убийственную силу.

Созерцая радостную картину, капитан вместе с тем чётко следил за секундомером, прекрасно помня, что в любую минуту могут появиться английские самолеты, и это очень затруднит их вольготное пребывание над Лондоном. Когда стрелка добежала до очередного рубежа, Цвишен немедленно дал команду выбросить черный флаг, означавший начало третьего этапа операции: начать разворот в сторону Букингемского дворца — главной королевской резиденции, и Сент-Джеймского — резиденции принца Уэльского.

Утверждая план рейда, Вильгельм лично внёс пункт бомбежки дворца своего кузена, при этом строго запретив применять химические снаряды, настояв на осколочных снарядах. Берг полностью исполнил пожелание кайзера, вписав дворцы в обязательные цели первых полетов, отдав Букингемский дворец Цвишену, а Сент-Джеймский — Брандту.

Уже на подходе к Букингемскому дворцу наблюдатель с верхнего поста «Лотхен» засёк приближение к дирижаблю двух истребителей. Он немедленно сообщил об этом по телефону на центральный пост корабля, приготовившись к отражению атаки противника.

Прекрасно закрепленный крупнокалиберный пулемет радостно встретил британский истребитель, который попытался зайти с левого борта дирижабля. Захваченный в пулемётный прицел, он получил длинную очередь из «машинегана», которая с хрустом перебила хвост аэроплана, отчего тот сразу потерял высоту и стал падать.

Атаку второго истребителя встретил сам фон Цвишен, который занял кресло стрелка спаренного пулемета в носовой кабинке центрального поста. Капитан имел прекрасный боевой опыт в стрельбе из пулемёта по воздушным целям. Подпустив британца поближе, хорошо замаскированный Цвишен сбил противника, достав ничего не подозревающего летчика раскаленным свинцом.

Плавно покачиваясь в небе, «Лотхен» вышла точно на цель. Миновав лужайки Грин-парка, дирижабль уверенно приближался к дворцу с раскрытым бомболюком. Запас бомб был гораздо меньшим, чем то количество, что было загружено на «Берту» и «Гретхен», однако и он мог причинить большой вред противнику.

Зависнув над дворцом дирижабль, трижды сбросил свой смертоносный груз, в основном целясь в правое крыло дворца, где располагались личные апартаменты королевской семьи, столовая и личный кабинет короля Георга. Цвишен лично сфотографировал результаты своей работы, очень сожалея, что у него не было с собой зажигательных бомб.

Однако следовало уходить, наблюдатели доложили о приближении трех новых самолетов к дирижаблю. Не слишком веря в чудодейственные свойства защиты дирижабля, капитан посчитал за счастье поскорее убраться из разворошенной, подобно осиновому гнезду британской столицы.

Он не стал дожидаться Брандта, поскольку план Берга прямо предусматривал самостоятельное возвращение аппаратов, резонно полагая, что таким образом самолёты преследования будут рассредоточены. Оба дирижабля уходили на новое направление в сторону Дувра, поскольку на всём пути от Лондона и дельты Темзы их уже ждали жаждущие мщения английские летчики.

Подобно двум медведям яростно отбивающимся от своры охотничьих собак, «Лотхен» и «Аннхен» огрызались из носовых и кормовых пулеметных установок от британских истребителей. Это был самый опасный отрезок пути за всё время полета, и многим членам экипажей казалось, что наступает их последняя минута. Многим, но только не Герхарду фон Цвишену, который был подлинной душой обороны дирижабля.

Закрыв теперь уже ненужную нижнюю палубу, капитан перебросил всех свободных людей к пулемётам, в которых был главный залог их возвращения домой. Когда замолчал верхний кормовой пулемет «Лотхен», капитан лично вылез наружу и, цепляясь по пляшущей на ветру лестнице, устремился наверх. Застав в пулеметном гнезде убитого стрелка, Цвишен, не колеблясь, занял его место, одновременно руководя всей обороной по телефону.

В общей сложности было сбито и повреждено шесть самолетов противника, остальные были вынуждены некоторое время лететь рядом с дирижаблем, так и не решаясь на боевое столкновение. Атакуя «Лотхен», британские летчики исходили из своего прежнего опыта воздушных боев, который говорил об обязательной гибели воздушного гиганта, если его оболочка будет пробита пулемётной очередью. Наполнявший оболочку корабля водород немедленно устремлялся наружу и загорался от любой искры, которые в большом изобилии выбивали пули.

Презрев пулеметный огонь, летчики приближались к дирижаблю в твердой уверенности в своей скорой победе, однако, получали противоположный результат. Позволяя пробивать оболочку корабля, немецкие пулеметчики кинжальным огнем неизменно уничтожали слишком близко приблизившиеся самолеты противника

Вначале англичане в пылу боя не придавали значения этой странной неуязвимости, легко списывая это на неопытность несчастного пилота или особую везучесть дирижабля. Их отрезвила гибель знаменитого британского аса-истребителя сэра Хаксли, сбитого самим Цвишеном. На счету погибшего было двенадцать побед над врагом, и к неопытным летчикам он никак не относился. Понадобилась ещё одна смерть, чтобы британцы окончательно удостоверились в неуязвимости летающего монстра, своими пулеметами собирающего кровавый урожай.

Убедившись, что враг отстал и более не преследует «Лотхен», командир немедленно приступил к ремонту всех огромных внутренних газовых резиновых ёмкостей силами всех свободных членов экипажа. Аэронавты, подобно циркачам, балансируя по натянутым стропам огромной сети, окружающей внутренние баллоны, принялись энергично латать их простреленные бока, уменьшая утечку драгоценного гелия. Всезнающий Берг в период обучения уделял огромное значение умению любого члена экипажа быстро накладывать прорезиненные заплаты на газовые баллоны, отчего напрямую зависела жизнь всего экипажа.

Вскоре показались белые скалы Дувра, возле которых Цвишену и его команде предстояло выдержать последний бой с английской авиацией. Стараясь уменьшить число столкновений с врагом, капитан приказал набрать максимальную высоту, не считаясь с затратами топлива.

Это был полностью оправданный шаг, поскольку за проливом уже находилась своя территория. Кроме этого по радио была спешно затребована помощь со стороны германской авиации, чьи самолеты по приказу Людендорфа уже сутки находились в полной боевой готовности.

Когда «Лотхен» наконец смогла перебраться через воды пролива, на её счету был ещё один вражеский аэроплан, рухнувший в море. Вид сбитого самолета так сильно потряс англичан, что они в большей мере имитировали атаки на дирижабль, чем атаковали его. Израненный, но вполне боеспособный дирижабль, смог самостоятельно долететь до своей основной базы, без зазрения совести срезав угол, пролетев над нейтральной Голландией.

«Аннхен» повезло чуть меньше: на её долю досталось гораздо больше истребителей противника, основательно потрепавших шкуру германского монстра. Спасаясь от преследования врага, Брандт сразу направился в воздушное пространство голландцев и, тем самым, сбросил со своего хвоста преследователей.

Как не латали и не облегчали немцы свой падающий корабль, но «Аннхен» коснулась земли почти на самой германо-голландской границе, не долетев до своей территории менее километра. Не желая быть интернированными, капитан приказал всему экипажу немедленно высадиться и ухватившись за тросы тащить облегчённый аппарат на землю рейха.

Голландские пограничники попытались протестовать против незаконного пересечения границы, однако, пулеметы, наведенные Брандтом из кабины корабля, и его перекошенное от злобы лицо, оказались лучшими аргументами в пограничном споре.

Также успешно возвратились Берг и Крюгер, на чью долю выпала главная доля наград и славы. Вильгельм лично присутствовал на приземлении «Берты» и «Гретхен» благополучно пересёкших море, так и не встретив по дороге английские самолеты. Выслушав доклад полковника о результатах налёта, кайзер громогласно объявил Берга своим личным другом и немедленно прикрепил к его мундиру Железный крест первого класса.

Все остальные командиры боевых машин были награждены Железными крестами второго класса и личным дворянством, у кого его не было. Фон Цвишен, особенно понравившийся кайзеру своей удалью и храбростью, именным указом Вильгельма был произведен в оберст-лейтенанты.

Следуя уже сложившейся традиции, правитель рейха учредил особую медаль германским аэронавтом, которой были награждены все участники налета на Лондон. На ней был изображен грозный орел, мечущий из своих лап пучки молний.

Вся Германия ликовала от подвигов своих аэронавтов, тогда как Англия предавалась скорби. Сказать, что в стране царило горе и уныние, — значит не сказать ничего. Население всего королевства было потрясено до глубины души, столь дерзким по замыслу и чудовищным по исполнению, налетом на флот и столицу «монстров Вильгельма», как сразу окрестил народ дирижабли кайзера.

В Лондоне от артиллерийских и химических снарядов в первый день погибло и отравилось 197 человек, еще 23 человека скончалось от ранений на следующий день в военных и гражданских госпиталях. 534 человека было ранено, или отравлено ядовитыми парами в той, или иной степени тяжести. Кроме этого, не менее 31 человека пострадало в результате возникшей давки в стенах парламента, причем более половины со смертельным исходом.

Сами парламентарии по большей части не пострадали. В тот день не было заседания палаты Общин, и основное число потерь, в основном, коснулось чиновников и служащих парламента. Из числа погибших депутатов стоило отметить лорда Керзона, сэра Болтона и Джозефа Чемберлена, оказавшихся в тот день в стенах Вестминистра.

В казармах гвардии нашел свою смерть командир конных гвардейцев полковник сэр Артур Мюррей, а в стенах адмиралтейства погиб от удушья недавний командующий Гранд-Флита адмирал Джеллико, прибывший туда узнать о новом месте своей службы.

Во время обстрела Даунинг-стрит серьёзно пострадал сам премьер и члены его кабинета, собравшиеся в резиденции Ллойд-Джорджа на экстренное совещание. От немецких газов погибли лорд-казначей, военный министр, глава Скотланд-Ярда и, вновь назначенный морской министр. Сильно пострадали министр иностранных дел, лорд-канцлер и сам премьер-министр. Ллойд-Джордж получил сильное отравление газом и рухнул прямо на мостовую, сильно разбив себе лицо о камни. Кроме этого, лорд основательно повредил правый коленный сустав и правое запястье. Если бы не храбрость военного адъютанта премьера, капитана Майлса, успевшего вовремя надеть маску противогаза на распростёртое тело и среди всеобщей паники вынести премьера в безопасное место, то в тот день империя лишилась бы своего старого льва.

Едва лорд пришел в себя, он незамедлительно продиктовал королю послание с просьбой об отставке, но тут выяснилось, что вручать её некому. Сам король Георг находился между жизнью и смертью от осколочного ранения груди, полученного при обстреле Букингемского дворца. Стальной осколок на излете пробил грудную клетку Георга, вызвав сильное внутреннее кровотечение и небольшой пневмоторакс. При бомбежке погибла его жена, королева Мария и трое сыновей: Джон, Генри и Георг. Уцелели только дочь Мария и юный герцог Йоркский Георг.

Во время обстрела Сент-Джеймского дворца серьёзное ранение в спину получил принц Уэльский Эдвард, в результате которого у него отнялись ноги, и врачи сомневались, сможет ли он ходить вообще. Хаос и паралич, в одночасье охватившие Британию, грозили в самом скором времени, если не перерасти в анархию, то по крайней мере, нанести смертельный удар по международной репутации Англии, всегда славившейся своим умением хорошо держать любые удары врага.

И в этот трудный для страны момент появился человек, который стал тем непоколебимым ядром государственности, вокруг которого успешно сплотилось всё английское общество. Это был сэр Уинстон Черчилль, которого не было на том злосчастном заседании у премьера по причине его ранней отставки с поста морского министра. Не пострадав при воздушном налете, Черчилль прибыл к развалинам парламента, где лично помогал вытаскивать людей из под развалин, после чего прямиком отправился в госпиталь навестить премьера.

Сильно страдавший от болей и постоянной тошноты, Ллойд-Джордж то терял сознание, то приходил в себя, обводя мутным взглядом своих секретарей, столпившихся у его кровати с перекошенными от страха лицами. Старый британский лев страшно хотел только одного, — покоя, но давняя закалка слуги империи не давала ему впасть в забытье, не приведя государственные дела хоть в некоторое подобие порядка.

Именно в тот момент, бесцеремонно оттеснив в сторону врачей и сиделок, ворвался в палату Черчилль, весь измазанный кирпичной и цементной пылью, но с взглядом бойца готового биться до конца. Увидев его, раненый потянулся к незваному посетителю всем телом и задвигал губами, стараясь подобрать нужные слова. Шагнув к его изголовью, Черчилль твердо и решительно произнес:

— Вы, господин премьер-министр, желаете, чтобы я на время вашей болезни временно принял Ваш пост, пока Вы не подберёте более лучшую кандидатуру, чем я, или сами не выздоровеете. Что же, я согласен, учитывая столь значительные потери вашего кабинета.

Премьер несколько секунд мучительно переваривал слова Уинстона, а затем слабо кивнул.

— Арченсон, немедленно составьте соответствующий протокол о моём временном назначении, — рыкнул Черчилль одному из секретарей лорда, возвращая его к деловой жизни.

— Так как у господина премьер-министра ранена рука, и он не может писать, его слова своей подписью подтвердят доктор и сиделки. Гудвин, немедленно выясните, кто из членов кабинета не пострадал от налета врага, и соберите их на шесть часов вечера в Вестминистре. Туда же пригласите начальника полиции, мэра Лондона, архиепископа Кентерберийского и начальника городского гарнизона генерала Стоуна. За работу, господа, за работу. К восьми часам мне нужно быть у короля и наследного принца с известием о положении в городе.-

Только после этого, осознав, что власть находиться в надёжных руках, старый британский лев позволил себе потерять сознание.

Получив в свои руки бразды правления, Черчилль моментально развил бурную деятельность, и уже к вечеру следующего дня жители Лондона и остальные британцы узнали о первом заседании нового правительства, при этом, весть о создании нового кабинета, раньше жителей туманного Альбиона, узнали главы союзников и командующий экспедиционным корпусом на континенте.

Все вечерние газеты напечатали пламенную речь нового премьера, обещавшего продолжить борьбу до победного конца, несмотря на все подлые ухищрения коварного врага. Помещённая на первую полосу, она наглядно демонстрировала несгибаемый британский дух и уверенность нации в окончательной победе.

Упражняясь в ораторском искусстве, Черчилль прекрасно понимал, что эйфория от красивых слов скоро пройдет, и прагматичные англичане незамедлительно потребуют конкретных дел. Больше всего на свете премьер боялся скорого появление германского флота у берегов Темзы, благо все морские защитники столицы были уничтожены. Бомбардировка побережья с

последующей высадкой десанта на британскую столицу, — всё это было вполне реальной угрозой, по крайней мере, сам бы Черчилль, именно так и поступил бы, окажись он сейчас на месте кайзера Вильгельма. Поэтому новоиспеченному премьеру была просто необходима помощь русского флота на Балтике. Его боевая активность против германских портов обязательно отвлекла бы немцев от Англии и дала бы столь важную для британцев передышку во времени. Черчилль буквально забросал телеграммами Ставку Корнилова, моля о помощи со стороны доблестных союзников.

В ответ шли рассуждения о слабости русского флота, и, одновременно, на встрече с Черчиллем русский посол поинтересовался, готова ли Британия закрепить на бумаге своё ранее высказанное согласие о переходе черноморских проливов в полное подчинение России. Конечно, британское правительство никогда и не собиралось признавать права русских на захваченные ими Босфор и Дарданеллы, однако, смертельная угроза высадки в Англии немецкого десанта, под прикрытием флота и дирижаблей, сделала премьера более сговорчивым.

Скрипя сердцем, Черчилль подписал предложенный русским послом документ, сварливо выговорив особый пункт договора, по которому подпись премьера имеет силу, если военная помощь будет оказана Англии в течение 24 часов с момента его подписания. Календарь на столе посла показывал 29 июня 1918 года.

Поздно вечером того же дня из Гельсингфорса вышла русская эскадра, возглавляемая капитаном первого ранга Михаилом Беренсом. Он держал свой флаг на линкоре «Петропавловск», вместе с которым в поход отправились линкоры «Гангут» и «Севастополь». Позднее к ним присоединились вышедшие из Ревеля крейсера «Адмирал Макаров», «Баян» и «Рюрик», вместе с минным отрядом во главе с эсминцем «Новик» и четырьмя тральщиками. Кроме этого, эскадру сопровождал авиатранспорт «Республика» с двумя гидропланами на борту.

Основной целью похода была атака на порт Либавы, где по данным разведки, находился отряд немецких тральщиков в составе шести кораблей. Они постоянно проводили траление акватории Данцигского залива и Куршской косы, сводя на нет результат деятельности русских миноносцев, регулярно выставлявших мины перед Пиллау и Данцигом. Ранее, обсуждая с Корниловым планы Балтфлота на этот год, контр-адмирал Щастный, в числе первых боевых задач флота, видел уничтожение этих кораблей противника.

Не желая повторять ошибки предшественников, Щастный хотел самым активным образом задействовать свои корабли и, в первую очередь, линкоры и крейсера. Укомплектовав три линкора самыми лучшими кадрами с различных флотилий, адмирал вывел их на первое боевое крещение, назвав эту операцию «Походом Аргонавтов».

Требование англичан о проведении срочной операции на Балтике пришлось, как нельзя, кстати, сам Щастный предлагал Корнилову провести набег на Либаву через неделю от названного Черчиллем срока, при подписании меморандума о черноморских проливах.

Выход эскадры удалось сохранить в полной секретности и её утреннее появление у Либавы, стало полной неожиданностью для врага. Вначале вперед был выслан один из гидропланов с «Республики», который обнаружил отсутствие на рейде Либавы немецких тральщиков, ради которых вся операция, собственно говоря, и затевалась.

Лётчик немедленно сообщил о своем открытии Беренсу вначале с помощью белой ракеты, а затем сбросив на флагман вымпел с запиской.

Отсутствие искомых тральщиков в Либаве несколько озадачило командира эскадры, но, имея приказ Щастного «пошуметь», Беренс решил не трогать Либаву и поискать боевую славу у берегов Данцига куда, скорее всего, ушли корабли врага.

Приняв столь смелое решение, Беренс поднял на мачте сигнал об изменении курса эскадры, и, не прибегая к радио, разъяснил новую боевую задачу кораблям при помощи семафора. Возможность направления эскадры в сторону Данцига ранее рассматривалась Щастным и Беренсом, как запасной вариант этого похода, так как в нём была главная база подводных лодок, действующих на побережье Балтики.

Вновь развернув эскадру в походную колонну, Беренс приказал подняться в воздух второму самолету с «Республики», который представлял собой тяжелый бомбардировщик Сикорского типа «Илья Муромец», поставленный на поплавки.

Легко оторвавшись от воды самолет полетел впереди ордера эскадры, зорко высматривая немецкие подводные лодки-главную угрозу для линкоров. Однако по иронии судьбы, подводная угроза в лице субмарины U-24, патрулирующей подходы к Данцигскому заливу, была ликвидирована не воздушным разведчиком, а непосредственно «Гангутом», идущим головным в кильватерном строе линкоров. «Гангут» буквально протаранил корпус подлодки своим мощным носом, когда та всплывала из морских глубин.

Этот инцидент на некоторое время задержал русскую эскадру, потратившую время на осмотр носа и корпуса линкора после столь удивительного столкновения с врагом. Вскоре выяснилось, что линкор не пострадал, и Беренс отдал приказ о возобновлении похода.

К Данцигу русские корабли подошли после полудня, и первыми, кто нанес удар по врагу, были гидропланы. Медленно и неторопливо подлетели они к данцигскому порту со стороны моря, ввергнув немцев, совершенно не ожидавших появления в своем глубоком тылу русских самолетов, в состояние шока. Самолеты мирно прошлись над торговыми пароходами, заполнившими портовые причалы и уверенно вышли к военной гавани, где было пришвартовано одиннадцать подводных лодок. Первыми по врагу ударили пулеметы «Ильи Муромца», уверенно выкашивая причал от сновавших по нему матросов. Бомбардировщик по-хозяйски прошелся до самого конца бетонного причала и стал разворачиваться для повторного захода.

Следующий за ним гидроплан снизился до максимально безопасной высоты и перегнувшийся через борт второй летчик, стал метать гранаты по немецким подлодкам. Четыре из шести гранат удачно упали на вражеские субмарины, причинив их корпусам существенные повреждения. Конечно, русские гранаты не могли потопить «морских акул», как их прозвали моряки, но вывести из строя на время-это им вполне удалось.

Налёт русских самолетов вызвал сильную панику среди немцев. Спасаясь от пулемётных очередей грозного аэроплана, они дружно бросились врассыпную кто куда, в поисках укрытия. Возвратившись на второй заход на пришвартованные к пирсу подлодки, «Илья Муромец» произвел прицельное бомбометание. Его боевой запас был куда весомей гидроплана-разведчика, и поэтому сброс его проводился с большей высоты.

Восемь мощных взрывов потрясли акваторию причала, подняв высокие столбы огня, дыма и воды. У двух субмарин были основательно разворочены стальные корпуса, и вода мощными струями врывалась в их тёмные недра. Ещё одна подлодка лишилась своей боевой рубки, на её месте зияла огромная воронка, из которой вырывались яркие языки пламени. Прошло несколько минут, и корпус лодки стали сотрясать взрывы, это рвались снаряды трехдюймовой пушки, установленной на носу субмарины, и участь её была решена.

Последней лодкой, стоящей у пирса, была красавица U-45, только что спущенная на воду и ещё не успевшая совершить ни одного похода. От сильного гидравлического удара вылетели заклёпки и разошлись швы и, брошенная на произвол судьбы экипажам, подлодка медленно тонула, погружаясь в воду у швартовочной стенки.

Третий заход на цель русского богатыря отправил на дно ещё одну подлодку кайзера. Кроме этого, были серьезно повреждены рули у соседней субмарины, сорвано с креплений орудие и сильно разбит от удара о пирс корпус третьей.

Закончив разгром и израсходовав все бомбы, русский бомбардировщик ещё раз прошелся пулемётами по затаившимся морякам и величаво удалился, обстреляв по дороге одну из немецких береговых батарей.

Доблестные моряки рейха никак не могли перенести столь вопиющей наглости и, вскоре, из порта вышли четыре эсминца, вместе с лёгким крейсером «Дортмунд», получив приказ коменданта порта капитана цур зее Крафта: догнать и уничтожить русский авиатранспорт и все русские корабли сопровождения. Сразу после выхода в море перед их взором предстали три русских миноносца, поспешно уходящих от них в открытое море.

Командир крейсера, фрегаттен-капитан Шольц незамедлительно бросился в погоню за врагом, горя благородным гневом. Казалось, что все козыри были у него в руках, и ничто не могло удержать тевтонский меч правосудия от справедливой мести.

Каково же было изумление немецких капитанов, когда вместо лёгкой добычи они столкнулись с броненосными русскими крейсерами «Адмирал Макаров», «Баян» и «Рюрик», которые открыли по ним интенсивный огонь из своих тяжёлых орудий.

Итог этой встречи был печален для кригсмарин, получив 16 попаданий 8-дюймовых и 10-дюймовых снарядов, «Дортмунд» сначала загорелся, потерял ход и был добит торпедой, пущенной с русского миноносца, которые вместе с другими кораблями храбро прикрывали крейсера во время атаки на них германских эсминцев.

Огонь миноносцев поддержал крейсер «Баян», вовремя перенеся свой огонь с вражеского крейсера на приближающиеся эсминцы. Меткий выстрел из носового орудия крейсера буквально развалил нос одного из кораблей противника, и тот стал стремительно тонуть. Гибель флагмана и эсминца быстро охладили наступательный пыл немцев, и германские эсминцы стали быстро разворачиваться, в результате чего все три попали под накрытие. Используя свою быстроходность, они попытались скорее уйти из под русского огня и это им почти удалось. Но судьба, в виде мины, ранее выставленной русским миноносцем, вынесла свой суровый вердикт экипажу одного из оставшихся эсминцев. Мощный взрыв взметнул высоко в небо огромный столб воды вперемешку с кусками обшивки корабля.

Только два эсминца благополучно вернулись в порт под защиту береговых батарей, повергнув персонал базы в новый приступ страха и паники, который усилился повторным появлением над Данцигом самолетов противника. На этот раз они уже не бомбили причал подлодок, а обрушили свой смертоносный груз на сам порт.

«Илья Муромец» долго кружил над многочисленными портовыми сооружениями, выискивая достойную добычу, ремонтно-строительные доки. Сброшенные вниз фосфорные бомбы вперемешку с фугасными бомбами вызвали большой пожар, который с необычайной быстротой перекидывался на соседние здания.

Ему вторил другой гидроплан, появившейся в районе портовых складов, на которые он сбросил свой зажигательный груз. Весь порт был освещён яркими багровыми сполохами и черными клубами дыма, представляя собой жуткую картину на фоне заходящего солнца.

Наблюдавший за портом издали, капитан Беренс размышлял. Он мог за оставшееся время тральщиками расчистить в прибрежных водах безопасный фарватер для своей эскадры и, подавив береговые батареи огнем линкоров, затем полностью уничтожить порт со всеми портовыми заводами. Всё это Беренс смог бы спокойно сделать, имея некоторую временную фору перед немецкими линкорами Сушона, стоявшими сейчас в Киле.

За разрушение Данцига с его морскими заводами все были бы благодарны Беренсу и, в первую очередь, англичане, несущие огромные потери в море от действий кайзеровских подлодок. Однако командир эскадры решил удвоить ставки риска и попытаться сыграть по- крупному. Он ограничился лишь повторной бомбёжкой портовых сооружений, ещё больше усилив пожар и панику в порту.

Комендант порта усиленно бомбардировал отчаянными телеграммами Берлин и Штральзунд, взывая о помощи. Контр-адмирал Гопман, командир эскадры легких крейсеров в Штральзунде, первым откликнулся на просьбу соседа, отправив в Данциг все свои силы: крейсера «Кёльн», «Майнц» и «Кольберг».

Они покинули свою базу рано утром и, вскоре, столкнулись с тремя русскими крейсерами и группой миноносцев, медленно идущих строем между островом Борхольм и побережьем Померании. Такую медлительность Гопман объяснил малой скоростью авианесущего транспорта, который, по мнению адмирала, противник собирался применить против базы его крейсеров в Штральзунде. Помня трагическую судьбу «Дортмунда», флагман эскадры коммодор Бользен счёл за лучшее отвернуть от врага и разумно дождаться прибытия кораблей Сушона, которые должны были прибыть через час-полтора. И, хотя это были старые дредноуты, их десятидюймовый калибр мог сильно надрать задницу зарвавшимся русским свиньям.

Проведения этой операции от Сушона потребовал сам кайзер, едва только тревожные телеграммы из Данцига легли на его рабочий стол в Шарлотенбурге. Ещё пребывая в радужной эйфории от недавних побед над британцами, Вильгельм расценил вылазку русских кораблей, как личное оскорбление и желал немедленной сатисфакции.

Следуя приказу кайзера, вице-адмирал Сушон вывел в море почти всю свою эскадру, оставив в Киле только «Шлезнен», у которого были проблемы с машинами, и линкор находился на плановом ремонте. Гордым строем, рассекая ночные воды Балтики, шли на восток «Ганновер», «Гессен», «Шлезвиг-Гольштейн» и «Дойчланд», на котором держал свой флаг Сушон. У адмирала также были личные счеты с русскими, рискнувшими высунуться из своей норы и осмелившимися показать зубы. Он страстно желал отомстить им за своё трёхлетнее безрезультатное сидение на Босфоре и недавнюю неудачу при Моонзунде.

Получив радиограмму от Гопмана, Сушон приказал ему идти на сближение с собственной эскадрой, не вступая в контакт с противником. Не прошло и сорока минут, как противник обозначил свое присутствие появлением в небе самолета-разведчика. Гидроплан пролетел сбоку от немецкой эскадры, внимательно пересчитав число линкоров и эсминцев, сопровождающих главные силы адмирала, и, сделав разворот, быстро удалился восвояси.

Почти одновременно дозорные заметили в море дымы, за которыми показались крейсера Гопмана, идущие на сближение с Сушоном. Адмирал приказал им построиться в кильватерную колонну и следовать по правому борту от линкоров. Едва Гопман осуществил этот маневр, как дозорные заметили, дымы русских крейсеров, последние, предупреждённые гидропланом, уже заканчивали разворот на 180 градусов и поспешно уходили на восток. Противник был ещё вне зоны обстрела, но Сушон твёрдо знал, что обязательно догонит их.

— Собаки, — мрачно бросил Сушон, стоя на капитанском мостике и наблюдая в бинокль за убегающим противником, — на что они рассчитывали, напав на Данциг?-

— Видимо, не принимали в расчет мобильность Вашей эскадры, экселенц, — льстиво произнес кто-то из адмиральской свиты, толпившейся за его спиной.

— Глупцы, жалкие ничтожные глупцы. Теперь они полностью заплатят своими жалкими жизнями за это заблуждение.-

Увлёкшись преследованием, никто не обратил внимания, что, вновь зависший над германской эскадрой русский гидроплан, неожиданно стал покачивать своими крыльями, явно сигналя своим крейсерам. Результатом этих сигналов, стало изменение курса русской эскадры, которая неожиданно стала двигаться на северо-восток, словно пытаясь скрыться за Борнхольмом, чьи берега расположились слева по курсу Сушона.

Эти действия вызвали кривую усмешку на лице адмирала. Не отрывая взгляда от окуляра бинокля, он приказал:- Продолжить преследование врага.-

— Русские корабли в зоне поражения, — радостно доложил дальномерщик, и адмирал не замедлил ответить:- Открыть огонь по врагу!-

Прошло менее минуты, и стальные творения господина Крупа, приятно для адмиральского уха, ахнули в сторону русских крейсеров. Сушон и весь его штаб с радостью взирали, как немецкие комендоры всё ближе и ближе ложили свои снаряды к бортам кораблей противника. Русские пытались ответить, но что значили их кормовые шестидюймовки против мощи германских линкоров. Вся объединённая эскадра, словно свора собак, устремилась в погоню за русским зайцем, строго повторяя все его движения.

Сушон собирался вновь взглянуть в бинокль, как неожиданно, сильный удар сбил его с ног, и адмирал полетел вперед, при этом сильно ударившись телом об ограждение мостика.

— Что это? — испуганно успел спросить адмирал, распростёршись на полу, у офицеров своего штаба, суетившихся над ним. Никто не успел ничего сказать, как новый удар, вновь потрясший корпус «Дойчланда», перемешал человеческие тела в большую кучу, истошно кричавшую только одну фразу: — Русские мины! Русские мины!

Да, это действительно были русские мины, недавно выставленные миноносцами Беренса, и

на которые, используя сигналы с разведчика, крейсера своим отступлением заманили главные силы Сушона. При этом, завели не на край минного поля, куда первоначально шла германская эскадра, а в самую средину минной позиции с таким расчетом, чтобы в ловушку попало как можно больше вражеских кораблей, и их расчёт полностью оправдался.

Летевший впереди на всех парах флагман Сушона сначала угодил на один минный букет, а затем, уже двигаясь по инерции, наткнулся на второй. Два мощных взрыва основательно разворотили всю носовую часть корабля, проверив на прочность славные изделия мастеров кайзера. К огромному счастью для экипажа «Дойчланда», при взрыве не произошла детонация боезапаса корабля, что очень часто бывало на этой войне. Линкор только сильно осел на нос и накренился на правый борт.

Идущий вслед за флагманом «Гессен», заметив подрыв флагмана, стал экстренно маневрировать и, в свою очередь, тоже наскочил на рога мин, терпеливо поджидавших свою добычу. Взрыв прогремел под левой скулой корабля, его сильно тряхнуло, но особая конструкция немецких кораблей, обеспечивающая им живучесть при подводных пробоинах, не подвела, и на этот раз. «Гессен» только основательно осел на нос, дал слабый задний ход и стал осторожно выбираться из смертельной ловушки, боясь задеть винтом новую мину.

Замыкающие строй линкоры «Ганновер» и «Шлезвиг-Гольштейн» сумели вовремя распознать опасность, и дать задний ход, благодаря чему спасли свои днища от неприятных встреч.

В одну минуту ровный кильватерный строй германских линкоров сломался, и они сгрудились одной кучей вблизи подорвавшихся кораблей. Все непрерывно семафорили на флагман, запрашивая о его состоянии и ожидая дальнейших приказов. В поднявшейся суматохе все забыли о наблюдении за морем и за что жестоко поплатились.

Решившись на схватку с врагом, Беренс не ограничился одним лишь минным полем, выставленным на пути немецкой эскадры. В рукаве у капитана был ещё один козырь в виде английских подводных лодок, затаившихся вблизи западной оконечности Борнхольма. Уходя в поход, Беренс потребовал от союзников в свое подчинение части британских подлодок, базирующихся в Кронштадте. Всю первую часть похода англичане выполняли функции сторожевого охранения, прикрывая русскую эскадру с запада на случай внезапного появления противника, теперь же им отводилась роль засады, и союзники не подвели.

Пропустив линкоры Сушона мимо себя, субмарины спокойно подошли сзади и, словно на учениях, произвели залпы из носовых аппаратов. Главной жертвой нападения бриттов стал «Гессен», только что благополучно сошедший с минного поля. Две вражеские торпеды попали в кормовую часть линкора, вызвав опасный крен судна на левый борт. «Гессен» моментально просел, приняв в свой трюм большое количество морской воды, но экипаж быстро выровнял баланс судна. Однако, самое худшее для «Гессена» заключалось в повреждении его винта и рулей, превративших линкор в неподвижную мишень.

Два других корабля Сушона «Ганновер» и «Шлезвиг-Гольштейн» отделались одиночными попаданиями английских торпед, поразивших их стальные борта и не причинивших им серьёзных повреждений. На «Шлезвиге» была затоплена правая угольная яма, тогда как «Ганновер» стал зарываться носом, что существенно снизило его скорость.

Ринувшиеся на защиту своих кораблей эсминцы не позволили англичанам произвести повторные пуски без риска быть уничтоженными ответным огнем. Сделав своё черное дело, они поспешили уйти на дно, посчитав, что полностью выполнили перед русскими свой союзнический долг. Горя жаждой мести, немцы яростно палили по подлодкам из всех орудий, но без особого успеха.

Ещё не успели команды линкоров остыть после атаки с тыла, как в действие вступили главные силы русской эскадры, о чём громким голосом известил вперёдсмотрящий «Дойчланда».

— Новые дымы противника прямо по курсу!-

— Что, возвращаются русские крейсера? — прокричал Сушон, который из-за обильного кровотечения из разбитого лба и брови не мог самостоятельно смотреть на море.

— Нет, экселенц, это русские линкоры, — с дрожью в голосе произнес младший флаг-офицер.

— Не может быть! — гневно воскликнул адмирал, только сейчас отчетливо осознавший всю опасность своего нынешнего положения.

С большим трудом Сушон поднял своё избитое тело и, зажав ватным тампоном лоб, посмотрел на море. Словно подтверждая все его худшие опасения, приближающиеся линкоры противника дали дружный залп по столпившимся у края минного поля кораблям Сушона. Лес огромных водяных столбов вырос в опасной близости от бортов «Дойчланда», щедро окатив линкор брызгами.

Комендоры кригсмарин ответили нестройным залпом, из-за неразберихи произвольно выбрав свои боевые цели. Вся тяжесть их огня почему-то обрушилась на «Гангут», идущий вторым в кильватерном строе русских, тогда как по флагману «Петропавловск» было выпущено всего три снаряда.

Линкоры русской эскадры, вместе с тяжелым крейсером «Рюрик», вооруженным 10-дюймовыми орудиями, били, каждый по своей цели, выбранной им Беренсом. Флагман «Петропавловск» вёл огонь по «Дойчланду», «Гангут» наносил удары по «Ганноверу», «Севастополь» по «Шлезвигу», а «Рюрик» сражался с «Гессеном».

Звуки боя быстро вернули Сушона к жизни, пренебрежительно оттолкнув суетившегося вокруг него санитара, он приказал линкорам бить по ближайшему противнику, а крейсерам вместе с эсминцами обойти минное поле с юга и атаковать противника.

В этот момент к нему подбежал старший помощник капитана и доложил о бедственном положении линкора. Огромное количество забортной воды, проникшее внутрь корабля через огромные пробоины, превратили «Дойчланд» в плавучий бассейн, готовый пойти ко дну от любого нового попадания.

— Бой, мы принимаем бой! — громко покричал он офицерам своего штаба, высказавшим робкую идею перейти на другой, более безопасный корабль, — я остаюсь на своем флагмане и буду сражаться, до тех пор, пока на гафеле реет флаг рейха.

Столкнувшись со столь яростным сопротивлением адмирала, офицеры штаба были вынуждены подчиниться воле адмирала, но старший помощник линкора немедленно передал приказ одному из эсминцев сопровождения приблизиться к «Дойчланду» на случай эвакуации адмирала.

Тем временем бой разгорался с каждой минутой, комендоры обеих эскадр уже пристрелялись к своим целям, добиваясь первых попаданий в большой череде промахов. Большей частью ими грешили русские артиллеристы, заметно уступавшие своему противнику в выучке и умении, но капитан Беренс был твердо уверен в победе, поскольку имел ещё один козырь в запасе.

Вскоре снаряд с «Петропавловска» на деле доказал правоту слов старшего помощника капитана «Дойчланда»: он пробил корпус линкора ниже ватерлинии в районе второй кочегарки и, потеряв остойчивость, корабль стал неудержимо заваливаться на бок. Осознав неминуемую гибель судна, весь экипаж бросился к борту, возле которого стоял спасительный эсминец. Он немедленно подошел к тонущему линкору и, пользуясь низкой волной, стал экстренно эвакуировать людей. Первым покинул «Дойчланд» Сушон, который передумал умирать вместе с линкором, благоразумно решив продолжить свою борьбу с коварными русскими на борту другого линкора. Вслед за ним устремились члены штаба адмирала, раненные и все остальные члены экипажа линкора. Под огнем врага эсминец мужественно стоял до самой кончины «Дойчланда», принимая и принимая на борт людей.

— Хватит! — приказал Сушон, едва только линкор лёг на борт и камнем пошёл на дно, — пусть их подберут другие, а сейчас надо, как можно скорее, подойти к «Ганноверу», теперь он будет флагманом.

Эсминец уже разворачивался в направлении «Ганновера», как рядом с его правым бортом вырос столб воды, буквально столкнувший Сушона за борт.

— Адмирал за бортом! — крикнул один из офицеров корабля и, подхватив спасательный круг, отважно прыгнул в море, где на волнах плясала фуражка командира. Прошло несколько томительных минут, по истечении которых, намертво вцепившегося в круг двумя руками адмирала быстро подняли на борт эсминца

Мокрый, стучащий зубами от холода, адмирал кайзера представлял собой жалкое зрелище, и все присутствующие на палубе поспешили отвести взгляд. Злобно шипя и отпихивая протянувшиеся к нему руки, Сушон гордо стоял на капитанском мостике всё время пока эсминец не доставил его к трапу «Ганновера».

С гибелью «Дойчланда» началась новая фаза сражения при Борнхольме, теперь русские получили не только численный перевес в кораблях, но и в силе своей корабельной артиллерии. Уничтожив имеющий 15-дюймовые орудия флагман, линкоры Беренса теперь могли спокойно громить врага, находясь вне зоны поражения их орудий.

Отпустив «Рюрик» для борьбы с немецкими крейсерами и эсминцами, три линкора русских обрушились всей мощью своих калибров на «Гессен», сиротливо стоявший посреди моря. Все попытки эсминцев взять подбитый линкор на буксир под огнем врага не привели к нужному результату. Покачивая бронированными бортами «Гессен» не мог сдвинуться с места, представляя собой идеальную мишень для стрельбы.

Комендоры русских линкоров не преминули воспользоваться этим обстоятельством. Опустошая свои артиллерийские погреба, они всё чаще и чаще добивались попаданий во вражеский корабль, стреляя раздельными залпами, словно на учениях. Один из снарядов, выпушенный с «Петропавловска» начисто снёс боевую рубку одному из германских эсминцев, который, несмотря на огонь, упрямо пытался вытянуть линкор из-под обстрела.

С каждой минутой «Гессен» неотвратимо приближался к роковому концу, на его борту один за другим возникали пожары, рушились палубные надстройки, погибали люди. Были разбиты оба дальномера, капитанский мостик был попросту сметён 12-дюймовыми снарядами врага. Вскоре один из снарядов русских пробил бронированную плиту боевой рубки и уничтожил весь командный состав «Гессена». Эту трагическую весть сообщил чудом уцелевший сигнальщик Фогт. Зажимая рукой пробитый осколком бок, он добрался до лазарета, доложил о случившемся,

после чего рухнул в обморок от боли.

Видя столь откровенное избиение своего линкора, Сушон просто скрежетал зубами от бессилия, но достать своими пушками дерзкого врага не позволяла дистанция и обстановка. Ничуть не лучше было положение на правом фланге германской эскадры. Здесь столкнулись лёгкие крейсера отряда Гопмана с русскими миноносцами во главе с эсминцем «Новиком» и крейсерами «Баян» и «Адмирал Макаров». Несмотря на всю храбрость и прекрасную выучку, орудия легких крейсеров «Кёльна», «Майнца» и «Кольберга» ничего не могли сделать с бронёй русских тяжёлых крейсеров.

Итог боя был неутешителен: ущерб на крейсерах Беренса был минимален, тогда как каждое попадание русских снарядов создавало большую опасность для немецких кораблей. На «Кёльне» из строя вышла одна из машин, на «Кольберге» на батарейной палубе возник пожар, а бедняга «Майнц» получил две подводные пробоины, и все силы экипажа были направлены на их заделку и откачку воды.

Появление в русских рядах «Рюрика» с его 10-дюймовыми орудиями создало смертельную угрозу для эскадры Гопмана. Уже после третьего залпа, один из его снарядов угодил в «Майнц» в район правого полубака, прошел сквозь всё судно и разорвался в трюме, вызвав огромную пробоину. После этого судьба крейсера была предрешена и через 8 минут, он затонул.

Лишившись «Майнца», Гопман счёл лучшим не испытывать более судьбу, и подняв сигнал: «Следовать за мной», — поспешно начал отход с поля боя. Сушон вновь заскрипел зубами, но не решился вернуть побитые корабли под огонь русских крейсеров. Желая хоть как-то поквитаться с русскими, он решил ударить по «Баяну» и «Рюрику» орудиями своих линкоров, благо дальность позволяла вести огонь по ним. Однако, этот маневр был быстро пресечён Беренсом.

Едва только комендоры германских линкоров начали пристрелку к крейсерскому отряду, как «Севастополь» и «Петропавловск» моментально прекратили обстрел «Гессена» и перенесли свой огонь на «Ганновер» и «Шлезвиг».

Русские линкоры, продолжая оставаться вне зоны поражения германских калибров, сначала, сделали «вилку» вокруг кораблей противника, а затем добились и прямых попаданий. На «Ганновере» была повреждена носовая башня и сбит корабельный флаг, на «Шлезвиге» же начался пожар в кают-компании линкора, куда угодил русский гостинец.

Сушон начал маневрировать, продолжая упрямо обстреливать русские крейсера, добившись при этом одного попадания в «Рюрик». Конец этому противостоянию двух эскадр положила гибель «Гессена». Комендоры «Гангута», своим очередным попаданием, поразили пороховой погреб германского линкора, что привело к детонации боевого запаса «Гессена», и он взорвался.

Развязав себе руки, «Гангут» незамедлительно перенес свой огонь на «Ганновер», на котором в этот момент от очередного попадания вражеского снаряда начался пожар в правой угольной яме.

Это была последняя капля, пересилившая упрямство немецкого адмирала, и он, подобно Гопману, отдал приказ на отступление.

Узнав о результатах сражения, кайзер впал в страшную ярость. Его ужасно разгневала не столько гибель двух старых линкоров и одного крейсера, сколько сам факт, что один из погибших кораблей носил название «Дойчланд». В этом известии Вильгельм усмотрел дурное предзнаменование для себя и своего рейха.

По возвращению эскадры в Киль, он демонстративно не пожелал принять адмирала, внёсшего приличную ложку дегтя в бочку мёда побед кайзера. Сушон был понижен в звании до капитана первого ранга и с треском списан на берег, с милостивым сохранением пенсии за его прежние заслуги. На его место был назначен Гопман, на счету которого было уничтожение двух русских миноносцев, которые в рапорте контр-адмирала были представлены как эсминцы. Кроме этого, в счёт побед была записана одна из британских подлодок, которая была брошена экипажем из-за возникшей течи, которую моряки не смогли остановить.

Совсем иной прием был оказан Беренсу после его возвращения в Гельсингфорс. Щастный поспешил лично прибыть на «Петропавловск» и засвидетельствовать командиру своё восхищение результатами проведённой операции. Уничтожение двух линкоров противника, пусть даже старых, и одного крейсера было огромным успехом русского оружия на фоне постоянных неудач союзников.

Из числа линкоров, участвовавших в этом походе, больше всего пострадал «Гангут», лишившись двух орудий в носовой башне в результате прямого попадания. Остальные линкоры отделались пожарами и гибелью нескольких человек экипажа.

Правитель Корнилов лично поздравил Беренса со столь удачным выходом эскадры и наградил его орденом Владимира 2 степени с производством в контр-адмиралы. Щедрой рукой были осыпаны и другие участники похода, начиная от командиров кораблей и заканчивая комендорами. Особо были отмечены летчики морской авиации, внёсшие особый вклад в победу на море. На этот вид войск у диктатора были свои особые виды.

Оперативные документы.

Из секретной записки полковника фон Берга фельдмаршалу Людендорфу от 30 июня 1918 года.

Экселенц! С целью уменьшения времени полета дирижаблей серии V-300, задействованных в проекте «Возмездие», от нашей главной базы под Вильгельмсхафеном до обеих вражеских столиц и иных стратегических целей, необходимо создание двух временных баз на территории Бельгии, или Франции. В этом случае значительно сократится подлётное время, что позволит более часто использовать наше чудо-оружие против врага и увеличит шансы благополучного возвращения дирижаблей.

На новых базах должны быть сооружены причальные мачты особо прочной конструкции, позволяющие дирижаблям нового типа швартоваться в любых погодных условиях. Кроме того, на базах должны быть запасы горючего, боеприпасов, запасы гелия и водорода, а также ремонтные средства, с помощью которых можно будет провести любой текущий и аварийный ремонт. Согласно предварительным расчетам профессора Танендорфа, наиболее удобные места для будущих баз — район Льежа и Седана. Туда уже выехали две топографические партии для поиска мест возможного базирования.

Кроме этого, прошу Вас, экселенц, ускорить выделение лаборатории профессора Танендорфа ранее затребованных им химических веществ в полном объёме. Для сохранения режима полной секретности относительно работ, производимых им, прошу направлять все грузы с адресной пометкой «Доктору Тотенкопфу».

Полковник фон Берг.

Резолюция рукой Людендорфа:

Немедленно, в трёхдневный срок выдать ранее запрошенные полковником фон Бергом химические вещества в полном объёме. О выполнении доложить. Допуск к работам доктора Тотенкопфа отныне производиться только с личного разрешения кайзера, или моего. Никто другой в рейхе не имеет право требовать информацию по данному вопросу.

Из секретного меморандума временно исполняющего обязанности премьер-министра Соединенного королевства У. Черчилля от 29 июня 1918 года.

… Для предотвращения новых налётов германских дирижаблей на Лондон, или сведения к минимуму ущерба от воздушных нападений, необходимо создание трёх авиаотрядов, имеющих только одну цель: защита столицы, и ничего более. Все они должны быть укомплектованы летчиками, имеющими опыт воздушных боев, или, по крайней мере, большую лётную практику. Под места базирования им отводятся северные, восточные и южные пригороды столицы, что позволит им отражать нападение противника с любых направлений возможного появления дирижаблей врага.

Также необходимо, как можно скорее, стянуть в пригороды Лондона и районы мостов через Темзу все зенитные установки, расположенные на западном и северном побережье острова. Расставленные по столичному периметру с ориентацией на север, восток и юг они должны образовать мощный многослойный защитный пояс, который поможет самолетам в отражении новых воздушных налётов.

В помощь вновь созданным силам и, с целью раннего оповещения о приближении дирижаблей врага, на побережье должны быть организованны пункты постоянного воздушного наблюдения. Все они должны иметь прямую телефонную, телеграфную или курьерскую связь с Лондоном, куда должны быть немедленно посланы тревожные сообщения в случае появления врага. Создание всего вышеперечисленного является для Британии вопросом первостепенной важности.

Сэр Уинстон Черчилль.

Телеграмма в Ставку Верховного командующего Корнилова из Лондона от временно исполняющего обязанности премьер-министра Черчилля, от 1 июля 1918 года.

Дорогой сэр! От имени всего британского народа и себя лично спешу поздравить Вас с нашим общим военным успехом против германских кораблей в битве при Борнхольме. Благодаря дружным усилиям русских и британских моряков наш общий враг был разбит с существенными для него потерями. Очень надеюсь, что данная победа будет весомым залогом нашего боевого сотрудничества, впереди у которого ещё много славных дел.

Следуя Вашему примеру награждения экипажей британских подводных лодок Георгиевскими крестами, мой король Георг и я, имеем честь, наградить командиров русских линкоров крестами королевы Виктории, а контр-адмирала Беренса пожаловать знаком рыцаря ордена Звезды Индии.

Черчилль.

Секретная телеграмма от фельдмаршала Людендорфа полковнику фон Бергу от 2 июля 1918 года.

Секретно. Лично.

Срочно форсируйте приготовления к началу проведения второй части операции «Валькирия», санкционированной кайзером. Особое внимание следует уделить Франции, как основному ядру военных сил Антанты, капитуляция которой крайне необходима рейху для возможности победоносного завершения этой войны.

Необходима полная готовность Вашего соединения к 10 июля, последнему сроку нашего нового наступления на Париж. Также кайзер просит не ослаблять Ваш натиск на Лондон, где, согласно разведке, враг до сих пор деморализован первым налётом.

Все Ваши запросы и требования, необходимые для готовности отряда, сегодня же отправьте мне по телеграфу. Они будут незамедлительно выполнены.

Людендорф.

Из секретного донесения московского генерал-губернатора Алексеева Верховному правителю Корнилову от 1 июля 1918 года.

Секретно. Лично.

На Ваш запрос от 18 июня сообщаю. По моему мнению, которое полностью совпадает с мнением членов моего штаба и дипломатов, наиболее острый вопрос, который обязательно даст острые разногласия в послевоенном периоде между Россией и западом, будет вопрос о независимости Польши.

Впервые он возник в мае 1917 года по инициативе Англии, что являлось логическим продолжением её плана по расчленению целостности территории России. Используя слабость Керенского, британцы сумели навязать ему дискуссию по послевоенному будущему польских земель. В июле идею возрождения польской государственности поддержал президент Вильсон, высказавшийся за право наций на самоопределение в новом демократическом мире.

В настоящий момент, в связи с ухудшением положения на фронтах, этот вопрос не поднимается, но он будет обязательно поднят в ходе будущих переговоров, поскольку является прекрасным рычагом давления на Россию в послевоенном устройстве Европы.

По нашему общему мнению, решение польского вопроса необходимо провести в самое ближайшее время, используя трудности Запада и его временную сговорчивость по ряду вопросов.

Самой влиятельной фигурой среди поляков на данный момент, без сомнения, является Юзеф Пилсудский. Благодаря своему бунтарскому прошлому, он имеет в глазах многих поляков статус национального героя, за которым они с радостью пойдут бороться за свободу. Кроме этого, Пилсудский обладает незаурядными организаторскими способностями, что позволит ему, при поддержке Англии или Франции, создать первичное ядро будущей польской государственности.

Сам Пилсудский активно занят возрождением польской государственности с августа 1914 года, предложив вначале свои услуги австрийцам, а затем немцам. Именно с их помощью в 1915 и 1916 годах были созданы военные польские отряды под названием «Польский легион». Однако, в июне 1917 года Пилсудский был уличён немцами в несанкционированных контактах с представителями английских и американских спецслужб и посажен в берлинскую военную тюрьму Плетцензее. В связи с изменением положения на фронтах в марте этого года был вновь поднят вопрос об использовании польских соединений на восточном фронте, и немцы изменили Пилсудскому меру содержания на домашний арест в Бреслау.

Проживая в отдельном особняке под немецкой охраной, он имеет возможность свободно общаться с любыми нужными ему людьми. Кроме этого, Пилсудский совершает прогулки по городу под усиленной охраной.

Согласно данным разведки, польский маршал (так он себя именует) настроен крайне враждебно по отношению к России, что каждый раз непременно демонстрирует в речах или прокламациях, издаваемых им на немецкие деньги.

С таким амбициозным человеком невозможно договориться, и поэтому наиболее действенный план по отношению к Пилсудскому — это его похищение и тайный вывоз на русскую территорию. С этой целью в Германию направлен специальный агент Вальтер, который на месте должен сам принять окончательное решение.

Генерал Алексеев.

Секретная телеграмма из Ставки Верховного командующего генерала Корнилова в штаб Юго-Западного фронта от 2 июля 1918 года.

Секретно.

Генералам Деникину и Дроздовскому. Прошу доложить о вашей готовности начать наступление вашего фронта из расчета на 11–12 июля.

Духонин.

Секретная телеграмма из штаба Юго-Западного фронта в Ставку Верховного командующего генерала Корнилова от 4 июля 1918 года

Секретно.

Генералу Духонину. Войска нашего фронта полностью готовы к выполнению любого задания, которое поставит перед ним Ставка Верховного командования.

Деникин, Дроздовский

Глава X. Вальпургиева ночь Европы

Полковник Берг в очередной раз не подвёл своего кайзера Вильгельма. Всё, что тот хотел, расторопный оберст исполнил точно в срок. Четыре огромных дирижабля были полностью готовы для совершения нового подвига во имя кайзера и фатерлянда.

В отличие от прежнего состава, произошли небольшие изменения: вместо усиленно ремонтируемой «Аннхен» Берг выставил последний пятый дирижабль под командованием молодого обер-лейтенанта Лемке. Его дирижабль неофициально носил чудное имя «Лизхен», в честь невесты господина обер-лейтенанта Лизи Штауфен.

Готовясь к исполнению второй части операции «Валькирия», фон Берг превзошел самого себя в масштабности подготовки и сроках его исполнения. Лаборатория профессора Танендорфа превратилась в непрерывный конвейер, на котором работа шла безостановочно в течение 24 часов. Сам профессор энергично контролировал весь процесс производства и сборки своих дьявольских гостинцев для англичан, буквально поселившись в стенах лаборатории.

Полностью отдавшись служению кайзеру и рейху, герр профессор не забывал и об этической стороне дела, и поэтому, ради сохранения его инкогнито перед лицом научного мира, ему потребовался псевдоним, второе лицо, на которое можно было бы легко списать военные преступления. Так, с легкой руки и мрачного юмора майора фон Цвишена из небытия появился доктор Тотенкопф.

Стремясь угодить кайзеру любой ценой, Берг лично внёс изменения в первоначальный план нового вылета отряд дирижаблей, передвинув его на неделю раньше установленного срока. Этим и была обусловлена кипучая деятельность лаборатории профессора Танендорфа.

Базы подскока, которые так энергично требовал полковник, ещё не были готовы, и поэтому дирижабли стартовали со своей основной базы на берегах Эмса. Медленно и торжественно отрывались они от земли, подобно тёмным облакам, стремящимся поскорее вернуться на вечерний небосклон. Сегодня воздушные монстры уходили в поход с таким расчетом, чтобы оказаться над Британией в тёмное время суток.

Фон Берг прекрасно знал, что после его первого налета сотни британцев упорно смотрят в небо, стараясь как можно раньше заметить приближение крылатого врага. Поэтому он решил применить против англичан нестандартный ход, дающий ему кроме риска и значительное преимущество в осуществлении плана кайзера.

Полковник вновь лично возглавил операцию, хотя Людендорф и Вильгельм недвусмысленно намекали на желание видеть его на земле. Уходя в полет, фон Берг преследовал свои далеко идущие цели, о которых мало кто знал. Аппараты вновь были разбиты на пары, и ведомым Берга, как и в прошлый раз, был Крюгер. Цвишену на правах бывалого волка достался новичок Лемке, который азартно рвался в бой.

Была уже глубокая ночь, когда в лунном свете перед гондолами дирижаблей показался английский берег. Следуя новому плану, фон Берг сознательно отклонился от своего прежнего, самого короткого маршрута и взял севернее, вторгнувшись на английскую территорию южнее Ярлмута. Делая длинный крюк, полковник оставил вне игры многочисленных воздушных наблюдателей на берегах Темзы, усиленно рассматривавших тёмное небо в свои бинокли.

Прошло ещё некоторое время напряженного полета, и перед глазами воздухоплавателей появились огни британской столицы. Несмотря на военное положение и позднее время, Лондон призывно блистал своими ярко освещенными домами и улицами, противник ещё не приучил британцев к понятию светомаскировки.

Вступая в пределы английской столицы, дирижабли фон Берга разделились на пары, с этой минуты им предстояло самостоятельное выполнение боевого задания. «Берта» и «Гретхен» сбавили ход и зависли над северной частью Лондона, тогда как «Лотхен» и «Лизхен» торопливо поспешили перейти черту Темзы, чтобы поскорее очутиться в южной части города.

На этот раз на дирижаблях не было безоткатных орудий и химических снарядов. Вся их загрузка состояла из множества маленьких глиняных шариков, заботливо закрытых пробками и уложенных по отсекам. Наполненные бертолетовой солью и красным фосфором, глиняные бомбы были новым дьявольским изобретением доктора Тотенкопфа в этой войне. 30 тонн этой страшной начинки имел каждый из германских дирижаблей, прорвавшихся этой ночью к вражеской столице.

Точность была сегодня не нужна германским пилотам, массивность накрытия, — вот что было главной задачей этого налета. Берг азартно рассматривал в бинокль обречённые на уничтожение городские кварталы, в них ещё полным ключом била жизнь, но приговор им был уже вынесен.

Небесный монстр совершил последний маневр в ночном небе и застыл над Лондоном в заранее выбранной точке. Насладившись мгновением власти громовержца-разрушителя, Берг махнул рукой своим помощникам, и чрево воздушного гиганта с лязгом распахнулось.

Дирижабль неторопливо поплыл над британской столицей, а из него, методично словно из сеялки, посыпались глиняные бомбочки. Смертоносный град обрушился на крыши лондонских домов, вызывая после удара появление множества маленьких огненных очагов.

Утяжеленная глина, в большинстве случаев, пробивала черепичное покрытие домов, и горящая адская смесь проникала внутрь чердаков.

В считанные минуты в обреченном здании возникало сразу несколько очагов пожара, справиться с которыми было уже невозможно. Мирно спящие жители с ужасом просыпались от треска крыши над головой и удушливого дыма. Обнаружив языки пламени в своих домах, они со страхом выбегали наружу, успев прихватить лишь самое необходимое из вещей, а то и совсем налегке.

Один за другим загорались дома жителей Лондона, подобно кострам ведьм, слетевшихся на шабаш в Вальпургиеву ночь. С поразительной быстротой огонь охватывал целые городские кварталы, и, в свете этой мощной подсветки, лондонцы, наконец-то, разглядели своих поджигателей.

— Монстры, монстры прилетели!!! — нёсся с земли истошный людской крик отчаяния и гнева. Погорельцы в бессильной злобе потрясали кулаками в небеса, с которых на них падала огненная смерть.

Пожарные машины не успевали начать тушение огня в одном месте, как новый пожар возникал за их спинами, делая совершенно бесполезным их самоотверженный труд. Поэтому, прекратив борьбу с огнём, они взялись за эвакуацию обезумевших от страха и горя жильцов из горящих домов в относительно безопасные места, если их можно было назвать такими в этом разливающемся море огня.

Основной целью дирижаблей Берга и Крюгера была центральная часть города, начиная от Ковент-Гардена до Английского банка. Имея главным ориентиром Темзу, экипажи кораблей проворно очищали свои отсеки, сбрасывая на город всё новые и новые порции зажигательных снарядов. После пролёта дирижаблей широкой полосой горели богатые строения на Оксфорд и Флит стрит, всегда олицетворявшие в глазах жителей Лондона и завистливых иностранцев достаток и богатство империи. Жадные языки пламени за короткое время превращали в прах и пепел всё то, что нажили их владельцы за долгие годы своей жизни.

С грохотом рушились деревянные перекрытия объятых пламенем домов, погребая под собой весь людской скарб и зачастую самих хозяев, пытавшихся спасти хоть что-то из своего добра. Счастливцами были те, кто сумел вытащить хотя бы то, что находилось на нижних этажах, перед тем, как языки пламени добрались и до них.

Огромным костром занялось здание королевского суда. Старое строение с массой дерева внутри, оно вспыхнуло, подобно стогу сена, едва только зажигательные бомбы пробили его крышу. За считанные минуты огонь охватил эти древние стены правосудия, с чьих шпилей, в скором времени, на соседние строения щедрым градом посыпались искры и горящие головёшки.

Продвигаясь к Темзе, Крюгер специально сбросил большую порцию зажигательных бомб на собор святого Павла, чей шпиль гордо вознёсся высоко в небо. Осыпанная зажигалками, главная религиозная святыня англичан через некоторое время пылала подобно огромной рождественской свече на празднике языческих сил.

Мощным пламенем было охвачено здание Английского банка, символа финансовой мощи и непоколебимости страны, как бы предвещая скорый конец этой мощи. Множество языков пожарищ, устремленных в чёрное небо, ярко плясали рыжими отблесками на гранитных боках иглы Клеопатры и медном лике Нельсона, который с высоты своего постамента горестно взирал на чудовищное разорение своей столицы.

Если Берг и Крюгер бомбили исключительно зажиточные кварталы Лондона, то Цвишен и Лемке обрушили свой смертоносный груз на кварталы рабочих и бедноты, расположенные на южном берегу Темзы. Здесь огонь с большой скоростью распространялся по прилепленным друг

к другу домам, легко перекидываясь с одной крыши на другую.

С высоты птичьего полета по горящим огням можно было легко определить путь продвижения небесных монстров, сеющих смерть и ужас в мирно спящем от трудовых забот Лондоне. Подобно огненным кляксам, возникали в этих кварталах страшные пожары, которые быстро растекались вглубь и ширь, стремясь поскорее соединиться друг с другом.

Однако всевластному положению германских монстров в небе Британии скоро пришёл конец. Как только англичане разобрались в чём дело, и тёмные туловища дирижаблей стали отчётливо видны в пламени огня, немедленно заговорили трёхдюймовые пушки, специально установленные, согласно приказу Черчилля, на платформы, позволяющие орудиям вести огонь по воздушным целям.

С глухим урчанием пушки стали изрыгать из себя шрапнельные снаряды, едва только дирижабли противника оказывались в секторе их обстрела. Немедленно чёрное небо украсилось серыми облачками разрывов, создавая серьёзную угрозу для дирижаблей. При удачном выстреле стальные шарики легко пробивали не только наружную обшивку аппарата, но и проникали внутрь

кабин гондол, нанося увечья экипажу.

К огромной радости немецких пилотов, для которых появление заградительного огня было большим неприятным сюрпризом, английские зенитные орудия были установлены только вблизи здания парламента, Уайт-холла и Букингемского дворца, а также на Вестминстерском, Лондонском и Тауэрском мостах. Выполняя приказ Черчилля, комендант Лондона генерал Кровс поспешил прикрыть в первую очередь здания правительственного квартала, и создать огневой заслон вдоль русла Темзы, ориентируясь на маршрут предыдущего немецкого налета.

Кроме этого, британцы не имели в Лондоне никаких прожекторов, совершенно не помышляя о возможности ночного нападения врага. Поэтому артиллеристам приходилось вести огонь, лишь используя яркие зарева многочисленных пожаров, сопровождавших полет монстров доктора Тотенкопфа. Это обстоятельство было очень выгодно для экипажей дирижаблей, которые, попав под зенитный обстрел, спешили укрыться в ночной темноте от справедливого возмездия. От огня английских батарей, в основном, пострадали дирижабли Крюгера и Лемке, поскольку их маршрут проходил вблизи этих опасных точек.

От трёх близких разрывов «Гретхен» получила множественные повреждения корпуса, что привело к большой потере газа. Будь внутри дирижабля вместо гелия водород, он уже бы стремительно падал на землю, объятый пламенем. Когда техники и пилоты доложили об уменьшении давления в баллонах корабля и потере высоты, Крюгер моментально приказал сбросить остатки груза и поспешил раствориться в ночи до появления вражеских самолетов.

«Лизхен» оказалась менее счастливой. Обстрелянный между Лондонским и Тауэрским мостом дирижабль обер-лейтенанта Лемке получил два серьёзных попадания. Близким взрывом снаряда был выведен из строя один из четырех моторов дирижабля и повреждена кормовая обшивка гондолы. Кроме этого, проникшая внутрь шрапнель убила наповал наводчика Курта Вайсмана и механика Готлиба Шранке. Ранение получил один из пилотов дирижабля, радист и сам командир.

Зажав раненое плечо, Лемке сам произвел одномоментный сброс оставшихся зажигательных бомб и отдал приказ на возвращение. Одновременно два техника были посланы для устранения повреждений в кормовой части дирижабля. Только после этого он позволил перевязать себя штурману Венцелю Беку.

Дирижабль самого Берга тоже пострадал от огня британцев, хотя вблизи него взорвался только один вражеский снаряд. Заряд шрапнели пришелся, в основном, по нижней кабине «Берты», где в то время находился только сам Берг и один из механиков. Полковник стоял на колене, торопливо выбирая в прицел новую цель бомбежки, когда что-то пронзительно ухнуло, и стоявший рядом с ним механик Ганс Оберт буквально рухнул на него, сраженный зарядом шрапнели. Сам Берг отделался лёгким касательным ранением шеи, но это не помешало ему хладнокровно выползти из-под трупа и неторопливо навести прицел на здание королевского колледжа в районе моста Ватерлоо.

Сбросив вниз последнюю часть груза и определив в бинокль зенитные позиции у лондонских мостов, Берг приказал пилотам ложиться на обратный курс через Ярлмут, поднявшись при этом на максимальную высоту.

Самым счастливым оказался фон Цвишен, его дирижабль удачно избежал последствий заградительного огня, умело выполнив маневры уклонения и закончив метание зажигалок, он ещё некоторое время покружил над горящим Лондоном, сделав фотографические снимки по просьбе кайзера.

Отряду Берга очень повезло, что переброшенные на защиту столицы самолеты в это время суток оказались без экипажей, и в самые трагические минуты бомбёжки Лондона, никто из летчиков не поднялся с аэродромов для отражения ночного вторжения врага.

Когда поднятые по тревоге спящие авиаторы, наконец-то, смогли завести моторы своих аэропланов и взлетели, коварного врага уже след простыл.

Совершенно напрасно летчики долгое время кружили над горящим городом, немцы в очередной раз наказали британцев за недооценку своих способностей.

Также безрезультатно закончилась попытка перехватить отходящие дирижабли противника над Дувром и Па-де-Кале. Срочно поднятые по тревоге базирующиеся у Дувра самолеты не встретили никого. Хитрый фон Берг приказал всем экипажам совершить повторный крюк к побережью Ярлмута и, тем самым, сохранил все свои машины, продемонстрировав превосходство нешаблонного мышления над трафаретом.

Кайзер вновь был в полном восторге, когда утром 4 июля, ему сообщили об удачном возвращении всех дирижаблей. Рапорты героев и срочно проявленные снимки фон Цвишена полностью оправдали в глазах кайзера гибель нескольких членов экипажей и тот факт, что два аппарата нуждаются в серьёзном ремонте. Особенно надолго выбыл из игры экипаж Крюгера. Его «Гретхен» с большим трудом добралась до своей основной базы.

Экипаж дирижабля весь обратный путь только и делал, что искал новые дыры на его газовых ёмкостях и латал их. Позже, специальная комиссия, осмотревшая аппарат, назвала большим везением возвращение дирижабля домой, что в огромной мере было обусловлено чёткой и грамотной работой команды Крюгера.

Легко раненый в плечо Лемке получил от кайзера Железный крест, капитанские галуны на погоны и месячный отпуск на лечение к своей дорогой Лизи. Его место на дирижабле занял Брандт, очень довольный возможностью вновь вылететь на врага.

Сам фон Берг не был забыт Вильгельмом. Исполнилась его тайная мечта, обняв раненого героя рейха перед многочисленными фотографами, кайзер вручил ему новенькие генеральские погоны и приказал более не подниматься в воздух, предоставив право сражаться в небе молодым асам.

— Вы слишком ценны для Германии здесь на земле, дорогой Берг. И я не могу позволить английской шрапнели уничтожить Вашу гениальную голову. «Валькирию» завершат и без Вас, основной задел уже сделан.-

Польщенный Берг сначала для приличия отнекивался, но затем, играя роль послушного службиста, покорно щелкнул каблуками и склонил голову перед кайзером. Все остались довольны.

Последние военные успехи сильно вскружили голову Вильгельму, и в частых беседах с приближенными он вновь оседлал своего любимого конька по имени пангерманизм.

— Близиться скорая развязка эпохальной схватки германского народа с галлами и славянами. Ещё один напор, и наши заклятые враги французы будут сломлены и повторно капитулируют, как это уже было в 1870 году, после чего началось возрождение нашего Второго рейха. Бритты, после той основательной трёпки, что они получили от нас на море и на суше будут вынуждены заключить с нами почётный мир, особенно, если при этом мы предложим им произвести раздел французских колоний.

И тогда, развязав себе руки на западе, мы всей своей военной мощью обрушимся на русских, чтобы доделать то, что не успел сделать наш рейхсвер в 1915 году. Россия генерала Корнилова будет сломлена и раздавлена силой и напором германских армий и уже никогда не станет той страной, которой была прежде.

Она полностью лишится Прибалтики и Польши, Украины и Кавказа, а также района Саратова, где сейчас проживают этнические немцы. Западная граница Московии будет проходить по линии Нарва-Псков-Смоленск и не метром больше.

По совету Эрцбергера, ради умиротворения англичан, я отдам им земли русского Севера и пустыни Центральной Азии. Сибирь и Дальний Восток можно будет поделить между Америкой и японцами. Именно так закончится последнее сражение между германцами и славянами.

Мне стыдно говорить, однако, я ненавижу славян. Господи прости мне этот грех, но я не могу не ненавидеть их потому, что они являются неполноценной расой, вечно стоявшей на пути германского народа в его продвижении на восток. Очень скоро мы исправим все ошибки императоров Первого германского рейха и окончим их священное дело по расширению границ Германии.

В моём понимании, славяне — это те же африканские туземцы наших колоний, только белого цвета, и мы вправе по отношению к ним применять те же жестокие меры наведения порядка, как и против гереро. Каждый офицер, солдат и просто немец не должен испытывать ни капли угрызения совести в этом важном для германской нации деле. Надо только четко исполнять мои приказы, за которые только я в ответе перед богом и людьми.-

Так излагал свои мысли и сокровенные планы красный от возбуждения Вильгельм Гогенцоллерн перед офицерами Генерального штаба, специально собранными Людендорфом в Шарлотенбурге в канун нового наступления.

— Благодаря проведению и гению германской мысли, сейчас в наших руках мощное чудо- оружие, против которого враги рейха оказались бессильны. Вскоре последует ещё один мощный удар по столицам противника, после которого вам предстоит только добить измотанного противника и принести рейху долгожданную победу.

Немцы! Я полностью верю в вас и ваше мужество, и потому призываю положить на алтарь победы свою щедрую лепту, подобно авиации и флоту. Сегодня мы стоим гораздо ближе к победе, чем стояли в августе 1914 года. От вас требуется последнее усилие, которое окончательно сломает хребет французской армии, нашего главного противника на западе.

Она уже не та, что была четыре года назад. Её силы основательно подорваны нашим рейхсвером, под чьими ударами она, подобно снегу под солнцем, неудержимо тает, сокращая свою численность. Желая спасти страну от неминуемого поражения, Клемансо лихорадочно вербует в своих колониях марокканцев и алжирцев, щедро обещая этим дикарям в скором будущем французское гражданство и прочие блага цивилизации, после чего бросает их против нас. Кроме них, на помощь галлам прибыли американцы, занявшие наиболее спокойные участки фронта, и этим высвободили боеспособные части французов для переброски под Париж. И, конечно же, им помогают русские, прибывшие во Францию два года назад, но, слава богу, их осталось очень мало.

Скоро, очень скоро наступит день последнего наступления, в котором вы сможете исполнить свой долг перед родиной и рейхом, окончательно сломив нашего давнего врага, и завершить войну на западе. Да поможет вам бог!-

Стоявший в этот момент рядом с Вильгельмом Людендорф был полностью согласен с кайзером в его оценках положения на Западном фронте. Предстоящее наступление было действительно последним наступлением рейхсвера в этом году, независимо от результатов его завершения. У немцев уже не было сил организовать ещё одно наступление против врага, поскольку все человеческие ресурсы Германии в этом году были уже практически вычерпаны до дна.

Если французы капитулируют, то предстоит ещё долгий торг с британцами и Вильсоном, который не позволит быстро перебросить все силы рейха на Восточный фронт для разгрома Корнилова в этом году. В случае неудачи, рейхсвер мог вести только сугубо оборонительные действия, опираясь на Западном фронте на оборонительную «линию Гинзбурга», а на Восточном фронте, на «позиции Гофмана», раскинувшиеся от берегов Балтики до припятских болот.

Примерно такие же мысли были и у присутствующего здесь начальника военной разведки имперского Генерального штаба, полковника Николаи. По роду своей службы он был гораздо лучше информирован об истинном положении вещей, ежедневно читая агентурные донесения и свежие сводки с фронтов. Матерого разведчика очень настораживали военные успехи русских, которых Людендорф и Гофман продолжали упрямо считать отработанным материалом.

Фельдмаршал сам лично корректировал очередные донесения разведки, перед тем, как они ложились на стол кайзеру и Гинденбургу. Из-за этого у полковника Николаи с Людендорфом произошло несколько стычек, результатом которых стала задержка присвоения ему генеральского чина, на который он очень рассчитывал. Поэтому полковник вот уже целый месяц не торопился высказывать вслух свои мысли о военном потенциале русской армии, который, по его мнению, Людендорф явно занижал, идя при этом на явный риск, перебрасывая ряд частей с Восточного фронта на Западный.

Николаи был совершенно далёк от мысли, искать в действиях фельдмаршала злую волю. Всё однозначно говорило о широкомасштабной авантюре, которую Людендорф столь страстно претворял в жизнь. Обиженный разведчик от всей души желал, чтобы русские преподнесли зарвавшемуся «гению рейха» какой-либо сюрприз в виде неожиданного наступления, что, по мнению Николаи, моментально сбросило бы Людендорфа с его пьедестала непогрешимости и всезнания.

С этой целью, под видом дезинформации, полковник через нейтрального шведа, работавшего на русскую разведку, допустил утечку секретных сведений об истинном положении армий рейхсвера и австрийских войск на Восточном фронте, их проблемах и нуждах. По расчётам Николаи, русские вполне могли бы начать новое наступление в Галиции, что неминуемо привело бы к немедленной переброске германских войск на помощь австрийцам и разрушение всех планов Людендорфа.

Провоцируя врага к действию, полковник почти ничем не рисковал, поскольку также верил в неспособность русского медведя серьёзно переломить обстановку на фронте. Скорее это сделают французы, вместе с англичанами и янки, чем истерзанная внутренними раздорами Россия, однако, щелчок по носу для зарвавшегося фельдмаршала был бы очень кстати.

Спеша разыграть свою последнюю козырную карту, Людендорф при этом сохранял трезвую голову и холодный рассудок. В этот напряженный для него момент он сознательно отказался от обычного шаблона наступления на Париж, хотя тот по-прежнему оставался его главной целью.

Зная, что противник ожидает его последнего броска на французскую столицу, фельдмаршал подготовил полномасштабную отвлекающую операцию под Реймсом, цель которой состояла в создании у врага уверенности, что именно здесь начинается генеральное наступление, охватывающее Париж с правого фланга, и с последующим выходом на Орлеан.

Под Реймсом немцам противостояли американские части, полностью сменившие на этом участке фронта французские дивизии, снятые Фошем для спасения Парижа. Желая полностью ввести в заблуждение противника, Людендорф приказал перебросить сюда части, находящиеся под командованием кронпринца, который всегда был на острие всех германских наступлений на Западном фронте. Всё это было сделано в состоянии полной секретности, но, тем не менее, фельдмаршал рассчитывал, что противник непременно узнает о месте сосредоточения основных ударных частей рейхсвера. Это была рискованная тактическая игра, на чаше весов которой, был Париж. И перед началом нового штурма, его жители должны были быть полностью подавлены мощью германского оружия, вслед за жителями британской столицы.

Спешно созданные новые причальные мачты для дирижаблей под Льежем позволили германскому командованию бросить на врага свой последний воздушный козырь: два огромных дирижабля с объёмом 190 кубометров газа. Эти последние творения доктора Тотенкопфа обладали грузоподъемностью в 50 тонн полезной нагрузки, исключая экипаж, запасы горючего и прочего оборудования и вооружения. Оба дирижабля носили имена «Вильгельм» и «Карл», в честь кайзера и основателя первого рейха Карла Великого, что с благосклонностью было принято главой государства. Командирами этих летающих левиафанов были назначены два молодых капитана фон Шрек и Кранц, лично выбранные Вильгельмом из общего числа кандидатур предложенных Бергом. Кайзер принял офицеров в своей ставке в Шарлотенбурге и, после короткой беседы, объявил им свой боевой приказ: стереть французскую столицу с лица земли. Для этой цели на борт каждого из дирижаблей было загружено по 46тонн зажигательных бомб, — это всё, что смогли наскрести для исполнения воли кайзера Людендорф и Берг в арсеналах рейхсвера.

Вместе с дирижаблями, в качестве боевого прикрытия, с фронтовых аэродромов должны были вылететь 30 истребителей. Командиром этого специально созданного соединения был назначен молодой капитан Герман Геринг, который, по мнению самих летчиков, был достойным наследником и продолжателем воинской славы погибшего в этом году барона Манфреда фон Рихтгофена. Геринг лично возглавил одну из трёх эскадрилий, назначив командирами других Вильгельма Райнхарда и Лотара фон Рихтгофена, брата погибшего барона. Все они должны были сопровождать вылет дирижаблей, поскольку их налет на фронтовой Париж должен был состояться днём. Данное обстоятельство, по замыслу Берга, должно было наглядно продемонстрировать силу и мощь рейха и основательно подорвать веру врага в свои силы.

Вторник 9 июля стал чёрным днем для французской столицы. Ровно в 11:30 два немецких дирижабля без особых трудностей пересекли линию фронта и устремились к Парижу, который открылся перед ними через 18 минут полётного времени. Похожие на огромные серо-зелёные кляксы «Вильгельм» и «Карл» величаво и, почти бесшумно, проплыли над головами изумленных солдат Антанты, впервые в жизни видевших столь ужасные творения.

Патрулирующие воздушное пространство аэропланы союзников были моментально сметены германскими эскадрильями, которые, как голодные волки, устремились на добычу. Итогом этого воздушного боя стало уничтожение четырех британских самолетов и повреждение шести, при потере с немецкой стороны всего одного аэроплана.

Когда союзники, наконец-то, подняли в воздух все свои силы на данном участке фронта, германские дирижабли и их прикрытие уже находились над Парижем. Стремясь создать ударной группе максимально комфортные условия, Людендорф стянул к Марне почти половину всех аэропланов Западного фронта, сознательно оголив его многие участки.

Этот второй эшелон германских воздушных сил, вступив в бой с взлетевшими самолетами союзников, полностью нейтрализовал их воздушным боем, не позволив организовать преследование прорвавшихся дирижаблей.

Первыми под германские зажигательные бомбы попали многочисленные строения Менильмонтана, самого восточного из парижских округов, в основном, заселённого простым людом, и примыкающего к Венсенскому лесу. Оказавшись над городом, бомбардиры дирижаблей быстро освобождали секции своих грузовых отсеков, не особо утруждая себя прицеливанием. Сегодня этого не требовалось, сегодня была только одна задача — напугать французов.

Также, как в Лондоне, маленькие зажигательные бомбы легко пробивали черепичные крыши домов и вызывали многочисленные пожары. Напрасно парижане надеялись, что маскировочные сети и фальшивые декорации, в большом объеме приготовленные ими за всё время войны, собьют с толку немецких пилотов. Они прошли специальный курс тренировок по бомбежке французской столицы и твёрдо держались своего самого главного ориентира, русла Сены. Прошло всего шесть минут налёта, а уже ярким огнем горели дома Пер-Лашеза и Сен-Фаржо, Шарона и Бельвиля, над крышами которых пролегал путь германских дирижаблей. Их жители, подобно лондонцам, с ужасом выбегали из охваченных огнем жилищ и с выпученными от страха глазами пронзительно кричали: «Монстры, монстры прилетели!!!»

Геринг и его лётчики делали всё возможное, чтобы не подпустить к цеппелинам ни один вражеский самолёт, вылетевший на защиту французской столицы. Демонстрируя ошеломляющие элементы воздушной акробатики, немецкие лётчики за первые семь минут боя сбили трёх пилотов противника и заставили остальных защитников Парижа прекратить попытки атаковать пару монстров.

Чёрный шлейф дыма оставался за кормой дирижаблей, неотвратимо приближавшихся к центру города. Привыкшие к налётам одиночных бомбардировщиков врага, парижане полностью полагались на силу своих истребителей и теперь платили жестокую цену за свою самонадеянность. Сен-Лоран, самый густонаселенный округ Парижа, с его буквально прилепленными друг к другу домами, оказался на пути Кранца и фон Шрека, как нельзя, кстати, задуманная кайзером акция устрашения французского населения столицы вступала в свою завершающую фазу.

Возникнув в одном месте, огонь легко перебрасывался на соседние здания, охватывая всё новые площади. Команды дирижаблей с восторгом и упоением смотрели сквозь стекла иллюминаторов вниз, наблюдая, как горят жилые дома и лавки, склады и мастерские. Дым пожарищ неудержимо распространялся по кварталам Сент-Амбруаз, Сент-Маргорит, Маликур. Пылало буквально всё, включая парки и сады города. Творение доктора Тотенкопфа действовало безотказно. Выйдя к площади Бастилии, Кранц специально сделал над нею полукруг, тем самым, знаменуя своё приближение к центру города. С плывущего по небу дирижабля бортовые пулемёты дали щедрые очереди по мечущимся внизу горожанам, а штурман произвел одномоментный сброс почти двадцати тонн бомб на близлежащие строения. Фон Шрек не отстал от своего товарища, он методично забросал бомбами вокзал Бастилии и железнодорожные пакгаузы, которые моментально вспыхнули всепоглощающим рыжим пламенем.

Как и в Лондоне, действия пожарных частей города были полностью парализованы столь быстрыми и одномоментными множественными возгораниями, что сделало пожары полностью неуправляемыми. Все усилия огнеборцев сводились на нет новыми очагами огня, молниеносно возникающими за их спинами.

Главной целью германского налёта были кварталы вдоль правого берега Сены во главе со знаменитой парижской ратушей. Поэтому, облегчив свои арсеналы над Июльской колонной, дирижабли двинулись вдоль реки, методично забрасывая зажигалками проплывающую под ними территорию.

Причиной подобного коврового бомбометания немцев, был не только приказ Вильгельма устрашить парижан, но и та прекрасная маскировка, установленная вдоль берегов Сены за годы войны, которая не давала возможности проводить прицельное сбрасывание смертоносного груза на нужные цели. Поэтому немцы бомбили всё, до чего могли дотянуться в этот момент.

Первым загорелось здание парижской полиции, которое штурманы дирижаблей вычислили без особого труда. Затем бомбы обрушились на церковь Сен-Поля и прилегающие к нему угодья.

В этот момент на врага вновь обрушились французские пилоты, которые смогли подавить в себе панику первой схватки, и, вместе с прибывшим с ближайших аэродромов подкреплением, вновь пылали жаждой мести. Панорама пылающего Парижа заслонила все остальные желания и чувства в душе пилотов. Осталась только одна всепоглощающая ярость мести, и не было больше страха и инстинкта самосохранения. Пулемётные очереди, прорвавшихся сквозь заслон немецких истребителей французских пилотов, яростно застучали по обшивке гондол и стенам кабин, впрочем, не причиняя при этом особого вреда дирижаблям.

Умело, используя опыт первых вылетов, немцы бронировали наиболее важные участки кабин цеппелинов, а близкое расстояние до линии фронта, позволяло экипажам не беспокоиться за степень живучести своих воздушных кораблей.

Виртуозно маневрируя над Гревской площадью, немецкие пилоты смогли перегруппироваться и организованно атаковать самолеты противника. Геринг вновь проявил свои качества тактика и аса, сумев вовремя собрать своих пилотов в единый кулак, который рассеял новую волну французских истребителей. Ведущего французов ему удалось сбить в упорной лобовой атаке, едва не закончившейся столкновением. Немецкие пилоты снова показали, что в воздушном бою холодный расчет, мастерство и умелая организация сумеют подавить ярость, и даже бесстрашие, безрассудного противника.

Не отставали от них и воздушные стрелки огневых точек дирижаблей. Расчётливыми, прицельными очередями они встречали единичные вражеские аэропланы, прорвавшиеся сквозь строй асов Геринга. Сдвоенные турельные пулемётные установки стрелков успешно отражали яростные атаки прорвавшихся французов, не позволяя им вести эффективный огонь по дирижаблям.

Старинное здание парижской ратуши подверглось двойному массированному удару с воздуха, и всё её огромное здание запылало столь яростно, как не горело сорок с лишним лет назад прежнее здание, сильно пострадавшее во время боев парижских коммунаров с войсками версальцев.

Отель де Виль, как называли его парижане, был обречён, и установленные в нишах статуи великих французов с грохотом рушились вниз под воздействия мощного пламени пожара. Высокий шпиль здания пылал, подобно огромной свече, зажжённой в честь новой языческой Вальпургиевой ночи.

Горожане с ужасом в душе смотрели на то, как германские цеппелины приближались к Лувру. Многочисленные шедевры этого музея были давно вывезены из него в самом начале войны, но и само здание дворца представляло собой большую историческую ценность. Казалось, что жемчужина французских королей, должна была разделить ужасную участь ратуши и знаменитой тюрьмы Консьержки и превратиться в пылающую груду развалин, но судьба сулила ей иное.

Совершая поворот в сторону мостов через Сену, немецкие пилоты неправильный рассчитали траекторию, — и лишь ничтожно малая часть сброшенных зажигалок упала на крышу правого крыла дворцового комплекса, тогда, как основная часть их, обрушилась на лужайки парка Тюильри. Благодаря самоотверженности оказавшихся поблизости парижан, пожар во дворце был потушен в самом его зародыше, причинив Лувру минимальный ущерб. Это был прощальный подарок от дирижаблей кайзера, чей боезапас зажигательных зарядов полностью закончился, и боевые машины были вынуждены повернуть обратно.

Грозно и величаво удалялись восвояси эти ужасные монстры, хищно сверкая на солнце жирными чёрными тевтонским крестами, украшавшими их крепкие бока. С разорённой земли им вслед неслись горькие проклятья несчастных парижан, за один час налета понёсших ущерб в сотни раз больше, чем за все годы войны, вместе взятые.

Стремясь хоть как-то поквитаться с врагом, Фош приказал бросить вслед уходящей армаде все самолеты, имеющиеся в наличии у союзников на данный момент. Однако, словно услышав гневные слова французского маршала, оба дирижабля быстро набрали высоту, недосягаемую для истребителей союзников, и поэтому вся тяжесть союзнического удара досталась асам Геринга.

Их последняя схватка состоялась прямо над линией фронта, вблизи которой, бросившиеся в погоню французы настигли уходящего врага. Измотанные и уставшие от предыдущих схваток питомцы Геринга всё же приняли навязанный им бой, оказавшийся для них самым трудным из всех, что они провели этим днём.

В этой схватке немцы потеряли своего самого прославленного аса Вильгельма Райнхарда, по числу побед сравнявшегося с самим Рихтгофеном, и ещё двух пилотов. Возможно, потери соединения Геринга были бы больше, но их вновь поддержали другие лётные звенья, обеспечивавшие ранее безопасный проход дирижаблей.

Вовремя поднятые по сигналам наблюдателей, они быстро охладили воинственный пыл союзников, не позволив им испортить триумфальное возвращение героев рейха домой. Общие потери германской авиации в этот день составили 16 самолетов, из которых восемь были из соединения Геринга.

И вновь шквал наград обрушился на новоявленных героев Второго рейха. Все газеты пестрели их фотографиями и взахлеб расписывали деяния новых нибелунгов. Измученные военными тяготами жители империи страстно читали газетные передовицы и обретали надежду на появление долгожданного “света в конце тоннеля”.

Каждый новый успех чудо-оружия доктора Тотенкопфа вливал в сердца подданных Вильгельма огромный заряд оптимизма и уверенности, что дела в рейхе, наконец-то, пошли на лад и победа над супостатами уже не за горами. Нужно только ещё немного терпения.

В рядах союзников, и в первую очередь французов, царила напряжённость и неуверенность.

Их страна, больше всех из европейцев, (Россия не в счёт, там азиаты) несёт огромные потери в людях и деньгах, а исход этой ужасной войны до сих пор неясен. Фронт только и делает, что приближается к стенам Парижа, в то время, как другие столицы союзников надёжно укрыты от немецких бомб и снарядов огромным расстоянием.

Появление совершенно нового типа вражеских дирижаблей, обладающих огромной грузоподъемностью и развивающих скорость до 150 километров в час, малоуязвимых обычным вооружением самолетов, могло внести в ход войны совершенно новый стратегический перелом. При этом, все жертвы принесенные французами ради своей победы, сильно обесценивались, если не становились напрасными.

Конечно, тигр Клемансо в своем выступлении от 10 июля твёрдо обещал французам возместить сторицей все их потери после скорой победы, однако дымящиеся руины четырёх округов столицы были плохими свидетельствами для убеждения. Немедленно используя уже имеющийся опыт англичан, президент приказал стянуть для защиты столицы все аэропланы и зенитные средства, расположенные вблизи Парижа.

Черчилль немедленно выразил соболезнование своим боевым союзникам и призвал продолжить схватку с германским хищником, полностью потерявшим человеческий облик. Диктуя секретарю слова поддержки Клемансо, британский премьер в глубине душе был рад, что парижане разделили участь несчастных лондонцев. Известие о разрушение Парижа, было для него самым лучшим лекарством за последнее время, и он цинично подумал, что совместное горе ещё больше сплотит вечно соперничающие нации.

Не давая противнику время опомниться от психологического удара, 10 июля Людендорф отдал приказ о наступлении на американские части под Реймсом. Для усиления удара дивизий кронпринца фельдмаршал выделил в его распоряжение 45 танков отечественного производства. Этот ответ рейхсвера на вызов технической мысли англичан был вооружён 6-ю пулеметами и одной 57мм пушкой.

Танки двинулись в атаку на узком участке фронта после трёхчасовой артподготовки. Ещё германские канониры громили передние траншеи врага, а механические чудовища выползли на нейтральную полосу. В этом месте ранее были обширные поля, ныне из-за войны, заросшие густой сорной травой в рост человека. Выкрашенные в зеленый цвет германские танки прекрасно сливались с общим фоном, и это позволило им скрытно приблизиться к расположению американцев.

Когда они выползли из полосы бурьяна, до окопов противника оставалось чуть более двадцати метров. Преодолев с ходу проволочные заграждения, танкисты принялись лихо расстреливать из пулеметов американцев, которые, пересидев огневой налёт во второй линии траншей, спешили занять свои передовые позиции. Одновременно, носовые орудия танков уничтожали уцелевшие после артобстрела долговременные огневые точки, покончив с которыми,

броневой кулак прошёлся по позициям полевой артиллерии янки, полностью расчищая дорогу солдатам кронпринца, следующими за ними широкими цепями.

Храбрые, но совершенно не имевшие боевого опыта янки, не смогли грамотно отразить атаки врага и вскоре были вынуждены оставить свои позиции. Развивая успех, немцы только за три часа утреннего наступления продвинулись на 10 километров вглубь обороны противника, создав серьезную угрозу для тылов обороны Реймса.

На следующий день кронпринц продолжил наступление, уже к вечеру 11 июля, подошёл к Шалону на Марне и сходу взял его, несмотря на отчаянное сопротивление американских частей. Першинг был в ярости, и сам прибыл на поле битвы, желая личным примером воодушевить своих потрёпанных солдат. Фош спешно перебрасывал к прорыву все имеющиеся в его распоряжении резервы, стремясь не допустить полного развала фронта.

В противовес германскому бронированному кулаку, маршал двинул свои танки, которые втайне собирал, для прорыва немецких позиций под Эперне. Семьдесят пять французских танков были брошены против немцев, переправившихся через Марну 13 июля. Едва успев оправиться после марш-броска, рано утром, без огневой подготовки, французские исполины устремились в расположение врага, стремясь прорвать линию обороны на узком участке фронта.

Фош очень надеялся на успех этого контрудара, но его ждало жестокое разочарование: танки наткнулись на хорошо замаскированные немецкие артиллерийские позиции, где орудия были установлены на линии танковой атаки прямой наводкой.

Германские артиллеристы легко поражали, как сами танки, так и пехоту, двигавшуюся вслед за ними густыми цепями, так как все сектора обстрела были давно пристреляны за время обороны. Вкупе с многочисленными пулемётами они свели, на нет, все усилия союзников продвинуться вперёд. Отдав врагу свои передовые траншеи, немцы полностью уничтожили 34 танка и еще 15 машин получили серьёзные повреждения. 850 человек было убито и свыше 1700 ранено.

После такого разгрома, Фош не рискнул повторить атаку на следующий день, решив подтянуть свежие силы, благо немцы, почему-то, не наступали. Такое странное благодушие стало понятным 16 июля, когда Людендорф начал свое последнее наступление на Париж.

И снова главным козырем фельдмаршала стали воздушные монстры. Рано утром они появились над вражескими позициями, которые не покорились рейхсверу в июне. Остановивший их тогда Русский легион из-за больших потерь был отведён в тыл на переформирование, и его место занимали английские части.

Убеждённые, что дирижабли снова летят бомбить Париж, британцы не приняли каких-либо мер предосторожности, ограничившись лишь звонками во французскую столицу о воздушной опасности. Каково же было их удивление, когда оба дирижабля неожиданно застыли над их траншеями и на их головы начали опускаться облака ядовитого газа. То был почти весь запас новых отравляющих веществ, которые в бешеном темпе для нужд фронта изготовила немецкая химическая промышленность. Это был новый, модифицированный образец, раздражающий компонент которого хоть и не был столь токсичен, но зато проникал сквозь противогаз, вызывая сильное раздражение слизистых глаз и носоглотки.

Ветер вновь был на стороне Людендорфа. Он уверенно дул вглубь британских позиций неотвратимо наполняя их ядовитыми газами, выпущенными с зависших дирижаблей, и вскоре накрыл все линии обороны противника на данном участке.

Англичане, находившиеся в передовых траншеях, были опытными солдатами и по команде

«Газы!» дружно надели противогазы. Однако действие раздражающего компонента газа вынудило солдат срывать маски, ускоряя свою гибель. Вид огромных дирижаблей, выпускающих на землю густые волны ядовитого газа, кажущаяся неэффективность противогазов, вкупе со страшной картиной смерти солдат, срывающих маски, собранные воедино, породили тот безотчётный первобытный ужас, который в считанные секунды превращает разумных, дисциплинированных

людей в стадо обезумевших животных. Подобно ужасной разрушающей бацилле, паника молниеносно разливалась в глубь и ширь всей обороны, бросая оружие и оставляя позиции, толпа, ещё недавно бывшая солдатами и офицерами Его величества, пустились в бега, желая только одного, поскорее спасти свои жизни.

Никто уже не мог их остановить, поскольку своими криками и видом они сеяли панику и страх среди тех, кто попадался им на пути. И, действительно, это обезумевшее стадо наглядно свидетельствовало, что на позициях случилось нечто ужасное, и здоровые, сильные люди спешили присоединиться к бегущим, столь силен был их страх.

Развивая успех, Людендорф бросил в прорыв все свои резервы, специально переброшенные сюда за два дня, и уже к исходу 17 июля германские части вышли на линию старых фортов Парижа, с линии которых по городу был открыт огонь из всех имеющихся у немцев орудий.

Положение стало критическим. На вопрос Клемансо, сможет ли армия удержать столицу, Фош дал отрицательный ответ. Все резервы были брошены к Реймсу и, в лучшем случае, смогут только остановить врага за Парижем.

— Сейчас я могу бросить на спасение столицы только разрозненные части. Это отсрочит падение города на 24 часа, но полностью обескровит фронт и сделает его уязвимым для новых ударов врага. Выбирайте господин президент.-

Услышав это, Клемансо яростно вскинул свои густые брови и гневно спросил:

— Я хочу знать, когда, наконец, Вы будете наступать, Фош! Мне стыдно, что наша армия постоянно пятится перед врагом, беспардонно показывая бошам свой зад. Когда Вы исполните свое обещание и очистите нашу страну от захватчиков!-

Фош стоически выслушал в свой адрес град упреков и, когда Клемансо выдохся, заговорил спокойным ровным голосом:

— Людендорф постоянно опережает нас своими ударами, заставляя тратить на их отражения все наши стратегические резервы. Он играет ва-банк и ему пока везет. Нам нужен всего месяц, или на худой конец, три недели спокойствия на фронте, чтобы собрать все свои силы в один кулак и ударить по противнику под Верденом. Я полностью ручаюсь за успех, но мне нужно время.-

— Падение Парижа может расколоть страну, и тогда Ваше наступление может не состояться, Фош, Вы это понимаете?-

— Заняв Париж, немцы не смогут продвинуться в глубь страны к Орлеану или Гавру. Я ручаюсь вам за это.-

— А если с помощью своих монстров они перебросят полк, или даже дивизию в Ваш тыл и снова вскроют Вашу оборону, что тогда? Именно этот вопрос, насколько я знаю, рассматривался Вами сегодня на заседании штаба.-

— Самый лучший выход — это новое русское наступление, пусть даже против австрияков. Сегодня сообщили, что умер император Франц-Иосиф, это очень благоприятный момент для наступления в Галиции. Немцы обязательно снимут свои войска с нашего фронта, и мы получим передышку.-

— Знали бы Вы, какую цену они за это просят! — взорвался Клемансо, сверля маршала злобным взглядом.

— Вам решать, господин президент. Хочу только сказать, что у Парижа осталось около 36 часов.-

В пылу военных страстей этих дней, мало кто обратил внимание на происшествие, случившееся в немецком Бреслау 5 июля. В этот славный солнечный денек в особняке польского адвоката Ковальского разыгралась страшная драма. Основной её фигурой был постоялец пана адвоката господин Пилсудский, находившийся там под домашним арестом германской полиции.

Его арест носил чисто условный характер, поскольку в особняке находилось всего два представителя власти в лице агентов сыскной полиции, фиксировавших все перемещения своего подопечного по городу и его встречи.

В тот злополучный день один из агентов, спускаясь с крутой лестницы, подвернул ногу, и его товарищ поспешил отвезти больного к врачу, проживающему в двух кварталах ниже по улице. Именно поэтому, ворота поместья незваному гостю открыла личная охрана пана Юзефа в лице трёх дюжих поляков.

Они исподлобья рассмотрели седовласого кавказца в поношенном костюме, державшего под левой рукой средних размеров коробку, тщательно завёрнутую в пергаментную бумагу.

— Что надо? — недружелюбно буркнул старший из охранников, однако, гостя подобный тон ничуть не смутил.

— Пан Юзеф дома? — произнёс он на хорошем немецком языке и, не дожидаясь ответа, повелительно произнес, — доложи, что Камо пришел.-

То, с какой лёгкостью и обыденностью прибывший назвал имя вождя польских боевиков,

а так же столь известное в их среде имя, заставили спросившего охранника немедленно повиноваться, оставив гостя под присмотром двух других стражей спокойствия Пилсудского.

Не прошло и пяти минут, как охранник торопливо вернулся и с почтением пригласил Камо следовать в дом. Оказавшись в прихожей, кавказец изящным жестом повесил свое соломенное канотье на вешалку для шляп и ловко пристроил свою коробку на тумбочке для перчаток.

Окинув себя в зеркале и поправив костюм, гость неторопливо, с достоинством, поднялся на второй этаж, где располагалась приёмная и личные апартаменты главы польского легиона.

Здесь его попросили распахнуть пиджак, на что Камо только презрительно фыркнул, но подчинился. Охранники с полным знанием своего дела осмотрели гостя пана Юзефа, но ничего стреляющего и режущего у него не обнаружили.

— Ну, довольно, не заставляйте моего дорогого гостя стоять в гостиной, — пророкотал Пилсудский, выходя из дверей роскошного кабинета, временно превращённого в приёмную для посетителей, — для него в этом доме найдутся более достойные апартаменты.

Он театрально повел кустистой бровью, и охрана сейчас же отскочила в сторону, хотя всего пять минут назад старый бомбист лично приказал им обязательно проверить внезапно появившегося гостя.

— Прошу, — Пилсудский дружественным жестом пригласил Камо, и вслед за гостем прошел в богато обставленную комнату. Она наглядно демонстрировала, что глава польских легионеров ничуть не бедствует, и дела его идут хорошо. Появление в особняке Пилсудского столь известного в среде революционных боевиков гостя, как Камо, сильно заинтриговало хозяина.

Старый боевик прекрасно знал своего гостя по довоенному времени, когда он сам занимался экспроприацией царских банков в Польше. Громкие нападения Камо на банки Кавказа и его берлинская эпопея, по своей значимости ничуть не уступали славе самого пана Юзефа, если даже не превосходили её. Известие охраны о приходе Камо вызвали настороженность и ревность в душе командира легиона, но весь вид гостя наглядно показал, что тот переживает не лучшие свои времена, и поэтому Пилсудский моментально ощутил свое превосходство над своим собратом по бывшей профессии.

Соблюдая правила хорошего тона, хозяин дома вначале поинтересовался здоровьем Камо и его родных, затем стал говорить об общих знакомых и только после этого поинтересовался причиной приведшей к нему дорогого гостя.

Камо сначала сконфуженно помолчал, но вместе с тем, не утрачивая чувства собственного достоинства, сообщил, что бежал из России, и теперь вынужден искать для себя временное пристанище, чтобы переждать лихое военное время. Зная, что у пана Юзефа есть хорошие связи в Германии, он надеялся на его помощь в легализации. Сейчас так трудно получить хорошие документы.

Слушая слова просителя, Пилсудский внутренне ликовал. Помимо воли хозяина грудь выпятилась вперед, голова гордо приподнялась вверх, и польский вождь, принял позу патрона, который общается с человеком ниже его по положению. К Пилсудскому уже ранее являлись беглецы из России, для которых режим Корнилова был смертельной угрозой, поскольку все их прежние и нынешние деяния попадали под смертельную статью. Все они боялись напрямую связаться с германскими властями из-за опасения немедленного ареста и скорого суда военного времени. Поэтому пан Юзеф с его связями с германской полицией и разведкой, был очень и очень полезен этим русским неудачникам.

Наслаждаясь чувством хозяина положения, Пилсудский посетовал, что немцы стали очень привередливы и, помня прежние берлинские похождения Камо до войны, он ничего не может твёрдо гарантировать, но обязательно постарается помочь просителю. Пусть пан зайдет к нему через три дня, может быть, к этому сроку у Юзефа будут для него хорошие вести.

Собеседники поговорили ещё некоторое время, и гость решил откланяться. Находясь в прихожей, Камо взял ранее оставленную им коробку и, сняв обертку, извлек на свет конфетную коробку известной варшавской кондитерской фабрики, перевязанную цветной лентой.

— Прямо с Маршалковской! — с гордостью заявил Камо, торжественно протягивая свой подарок в руки Пилсудскому.

Что-то дрогнуло в лице старого боевика, и он с радостью принял из рук кавказца весточку из родной Варшавы. Охранники также с восторгом разглядывали столь необычный подарок, с почтением толпясь за спиной своего вождя.

— Рад буду снова видеть Вас через три дня, пан Камо, — с теплотой в голосе произнёс Пилсудский, — возможно, я смогу убедить полицию в Вашей нейтральности.

Гость с радостью склонил свою седовласую голову в знак признательности хозяину за его скорые хлопоты и поспешил удалиться в сопровождении младшего охранника.

Камо успел пройти чуть больше квартала от ворот особняка Ковальского, когда громкий взрыв и звон битого стекла с шумом потряс воздух мирного Бреслау. Адская машина, умело заложенная Камо в конфетную коробку, была приведена в действие в тот момент, когда Пилсудский снял верхнюю крышку, желая попробовать «настоящих варшавских конфет».

В результате взрыва польский вождь погиб на месте от множества ранений, несовместимых с жизнью. Также вместе с ним погибли два охранника, стоявшие на момент взрыва рядом с Пилсудским.

Сам виновник этой трагедии сумел благополучно скрыться с места взрыва, сев на велосипед, заботливо оставленный у привратника одного из доходных домов. Прошло всего тридцать восемь минут с момента взрыва, а Камо, сняв седовласый парик и поменяв дешёвый костюм эмигранта, на одеяние преуспевающего коммерсанта, уже садился в берлинский экспресс, на который он заранее купил билет.

Через сутки знаменитый налётчик спокойно пересел на поезд идущий в Росток, чтобы вновь поменять обличие на старой явочной эсдековской квартире и с новыми документами выехать на пароме, курсирующем по маршруту Росток — Копенгаген.

Оперативные документы.

Из обращения Черчилля к гражданам Соединённого Королевства от 4 июля 1918 года.

Сограждане! Подлый враг нашего народа в лице германского кайзера Вильгельма вновь показал свой ужасный лик, преступив черту дозволенности, которой ранее придерживались все цивилизованные нации, ведя войны между собой.

Последний налёт германских дирижаблей на Лондон, со всей очевидностью показал, что кайзер взял курс на целенаправленное уничтожение мирного населения нашей столицы и разрушение города. Всё это является недопустимым деянием не только с позиции христианской морали, но также неприемлемым поступком с точки зрения простого человеческого понимания.

Кровь наших соотечественников, пролитая подлым врагом в эти скорбные для всех нас дни, взывает продолжить борьбу против него до победного конца, не считаясь ни с какими жертвами. Мы будем сражаться в этой схватке до последней капли британской крови и до последнего дюйма нашей территории.

Боже, храни страну и короля!

Приписка Духонина: — Честнее сказать, до последней капли крови британских союзников.-

Из сообщения русского военного атташе в Лондоне полковника Калери в Ставку Верховного командующего генерала Корнилова от 6 июля 1918 года.

Секретно.

В английском парламенте и обществе зреет большое недовольство политикой Черчилля из-за его многочисленных неудач на фронте и в тылу. Вчера группа оппозиционных депутатов, представляющая точку зрения разных слоев британского истеблишмента, обратилась к королю с прошением об отставке кабинета нового премьер-министра, но получила отказ.

Георг V категорически отказался обсуждать этот вопрос, сославшись на критическое положение в стране, видя в Черчилле единственную политическую фигуру, способную сплотить нацию в столь трудную для страны минуту.

Положение в самом Лондоне после налёта немецких дирижаблей очень сложное. Общий ущерб, нанесённый столице, приблизительно от 53 до 60 тысяч строений, большинство из которых являются бараками и временными постройками. Число погибших и пострадавших от огня ещё не до конца подсчитано, однако, согласно секретному рапорту лондонских пожарных, составляет никак не меньше 35 тысяч человек.

Столичная полиция предпринимает все меры для предотвращения открытого мародёрства и стихийных выступлений погорельцев, которых власти стремятся поскорее удалить из Лондона в пригороды столицы или другие близлежащие города. Сами лондонцы относятся к этим действиям очень болезненно и зачастую происходят хаотические митинги. Все это создает опасную почву для большого бунта, и Черчилль временно задержал отправку во Францию двух канадских полков, прибывших в Британию неделю назад.

Кроме этого, премьер поспешно усиливает воздушную оборону столицы, справедливо полагая, что новый налёт немецких дирижаблей на британскую столицу вызовет стихийные волнения среди населения Лондона…

Полковник Калери.

Из сообщения от военного атташе в Париже генерал-майора Игнатьева в Ставку Верховного командующего генерала Корнилова от 5 июля 1918 года.

Секретно.

Для стабилизации положения на фронте во Францию прибывают африканские части, состоящие из алжирских, мавританских, сенегальских и конголезских новобранцев. Весь старший офицерский состав состоит из французов, младший и средний — из африканцев, ранее прошедших службу в колониальных частях. Боеготовность этих соединений оценивается, как весьма низкая, и весь упор французского командования делается на их численность и стойкость, беря за пример действия Марокканского корпуса.

Вместе с ними в Марселе ожидается скорое появление британских частей из Палестины, в основном австралийцев, новозеландцев, а также трёх полков сипаев из армии вице-короля Индии. По заверению союзников, в течение месяца через Суэц в Средиземное море должны прийти корабли из Танганьики и южноафриканских колоний.

Общая численность американской экспедиционной армии на данный момент составляет 100 тысяч человек и, по словам генерала Першинга, к концу августа их численность возрастет до 250 тысяч. Согласно конфиденциальной информации, на американских вербовочных пунктах уже наступает перелом, и Америка собирается выполнить свои прежние обещания.

Сам генерал настроен очень решительно, заявив в тесном кругу, что ему нужно всего два месяца, чтобы начать свое наступление против немцев.

Генерал-майор Игнатьев.

Из донесения представителя русской разведки в Копенгагене в Ставку Верховного командующего, генерал-майору Щукину от 15 июля 1918 года.

Секретно. Лично.

Вчера вышел на связь «Варбург», который согласно вашим инструкциям живет на явочной квартире. По прибытию он отправился к Парвусу и, придерживаясь своей прежней легенды, предложил свои услуги в обмен за деньги. При этом он отказался работать в России, объясняя это большой угрозой своей жизни.

Согласно записке Парвус очень обрадовался его появлению и обещал дать ответ вечером того же дня. На второй встрече, которая состоялась в доме Парвуса, он предложил агенту сотрудничество с германской разведкой и оплату выполнения задания в золотом эквиваленте. Агент дал уклончивый ответ, сводя всё к сумме своего гонорара, на что Парвус изъявил согласие выплатить часть гонорара немедленно, поскольку работа крайне срочная. Получив предварительное согласие, он объяснил «Варбургу», что задание связано с организацией в Мексике антиамериканского выступления.

В настоящий момент «Варбург» запрашивает дальнейшие инструкции для своих действий: разрешение на уничтожение Парвуса и изъятие немецких денег, либо согласие на предложение германской разведки. Прошу срочно сообщить Ваше решение.

Статский советник Скворцов.

Шифрограмма из Ставки Верховного командования в русское посольство Дании от генерал-майора Щукина Статскому советнику Скворцову 15 июля 1918 года.

Секретно. Лично.

Донесение «Варбурга» очень интересно. Немедленно передайте ему наше согласие на сотрудничество с Парвусом в полном объеме и на всех его условиях. Попросите по возможности более подробно проинформировать нас об особенностях его задания. О получении новых сообщений немедленно телеграфируйте.

Генерал-майор Щукин.

Шифрограмма из Копенгагена в Ставку Верховного командования, генерал-майору Щукину от 16 июля 1918 года

Секретно. Лично.

«Варбург» получил от Парвуса документы испанского подданного Гарсия Куэльи и полтора миллиона американских долларов для организации беспорядков на территории Америки. Кроме этого ему передан список немецких агентов влияния в Мексике с паролями и явками. «Варбург» покидает Копенгаген через сутки на пароходе «Глория», идущем в Нью-Йорк через Исландию. После этого он должен прибыть на Кубу, а затем в Мексику. Агент просит новых инструкций для правильного исполнения своей задачи.

Статский советник Скворцов

Шифрограмма из Ставки Верховного командования в Копенгаген Статскому советнику Скворцову от 16 июля 1918 года.

Секретно. Лично.

Не отходите от аппарата, все необходимые материалы для «Варбурга» будут высланы в течение нескольких часов.

Генерал-майор Щукин.

Шифрограмма из Ставки Верховного командования военному атташе во Франции генерал-майору Игнатьеву от 11 июля 1918 года.

Секретно. Лично.

Немедленно активизируйте все парижские связи Рафаловича среди журналистов, депутатов парламента и финансистов. Необходимо заставить Клемансо, в самое ближайшее время согласиться предоставить России заем на наших условиях, в обмен на немедленную военную помощь. Обстановка на фронте крайне благоприятна для этого. Разрешаю вам применить все имеющиеся у вас факторы давления. Действуйте решительно, нам нужен результат.

Генерал-майор Щукин.

Из телеграммы генерала Алексеева в Ставку Верховного правителя генерала Корнилова от 14 июля 1918 года.

Секретно. Лично.

…Довожу до Вашего сведения, что ранее затрагиваемый Вами вопрос о судьбе бывшей царской семьи, после долгих переговоров наших послов, получил положительное развитие. Из всех нейтральных государств бывшего монарха согласилось принять королевство Сиам, о чем наш посол был лично извещён местным правителем.

Помня Вашу просьбу о скорейшем выдворении бывшей царской семьи за пределы страны, мною уже отправлено распоряжение Яковлеву в Тобольск о начале подготовки отправки Николая и всей его семьи и свиты во Владивосток. Бывшему царю повторно передано послание об опасности его пребывания в России, поскольку ещё очень сильны революционные элементы в народной среде, и мы не можем гарантировать его спокойное пребывание в стране.

Схема маршрута, его сроки и порядок движения, будут сообщены мною дополнительно.

Генерал Алексеев.

Глава XI. Военные тайны: большие и маленькие

Острые концы циркуля осторожно вымеряли расстояние на крупномасштабной карте, разложенной на столе у генерала Корнилова. Ожидая прихода Духонина, Верховный командующий колдовал над театром будущих сражений, лично проигрывая действия русских войск. Прочитав последние оперативные донесения от Деникина и Дроздовского с Юго-Западного фронта, он плавно перешел к Западному фронту, куда почти месяц назад был отправлен генерал-лейтенант Марков.

Обсуждая стратегические планы летней компании, Корнилов твердо настаивал на обязательном проведении наступления силами Западного фронта, считая разгром немцев на этом направлении принципиальным вопросом. Поэтому для подготовки второго наступления и был направлен один из самых блестящих выдвиженцев Корнилова — Сергей Марков, чья звезда стремительно поднималась ввысь.

Получив под свое командование третью армию, он одновременно, как представитель Ставки развернул бурную деятельность по подготовке наступления всего фронта. Фактически полномочия Маркова, подкрепленные секретным предписанием Корнилова, были равны полномочиям комфронта Рузского, который досиживал свои последние дни на этой должности.

Сам Николай Владимирович был полностью в курсе дела и старательно помогал своему будущему приемнику. Конечно, в душе он очень сожалел, что выбор Корнилова пал не на него, но вместе с тем, генерал прекрасно понимал, что его слабое здоровье не позволит ему хорошо организовать и подготовить разгром германских армий.

Едва ознакомившись с офицерским составом 3 армии Марков, облачившись в кожаную тужурку, отправился знакомиться с положением на фронте. За один день он мог побывать в нескольких местах и, «пощупав землю своими руками», отбывал далее, дав те или иные указания, с обязательным сроком исполнения. Его верным спутником в этих поездках был начальник штаба фронта генерал от инфантерии Клембовский. Давний соратник Корнилова, поддержавший его во время августовских событий 17 года, он был введён Верховным правителем России в узкий круг лиц, посвященных в основные планы Ставки по стратегическому наступлению.

Не менее интенсивная работа по подготовке наступления велась и на Северном фронте, хотя по замыслу Ставки он занимал второстепенное значение, и его наступление лишь только поддерживало главный удар их соседей. Вся тяжесть этой подготовки была возложена на плечи генерал- лейтенанта Кутепова и начальника штаба фронта генерала Лукомского.

Маленькие настольные часы мелодично пробили два часа, напомнив Верховному правителю и командующему, что скоро должен явиться для доклада Духонин с последними фронтовыми сводками. И, действительно, не прошло и минуты, как звук знакомых шагов известил Корнилова о приходе своего помощника. Ручка двери мягко щелкнула, и на пороге появился Духонин с бланками телеграмм в руках.

— Положение Парижа критическое, Лавр Георгиевич, — со значением произнес он, — немцы ведут обстрел города и долго он не продержится. По самым последним данным они начали штурм линии фортов, за которыми ничего нет.-

— Что Рафаилович?-

— Вот уже два дня как на Клемансо оказывается давление со всех сторон под лозунгом спасения столицы. Пока тигр держится, но подождем вечера, возможно тогда, наступит перелом.-

— Что ж подождём, время пока работает на нас, господа союзники. Пора, ох пора вам отведать вашего же варева, мы неплохие ученики.-

Произнеся эти слова, Корнилов вновь склонился над картой Галиции и, как бы размышляя, обратился к Духонину:

— Значит все-таки два удара, Николай Николаевич?-

— Да, два, Лавр Георгиевич. Мы всё досконально просчитали и ручаемся за успех операции.-

— Рискованно, очень рискованно строить весь наш главный замысел на действии кавалерии, которую нынешняя позиционная война свела на уровень второстепенных войск. Насколько я помню, такого ещё не было за всё время ведения войны.-

— В том то вся и необычность нашего наступления. Разведка противника привычно ищет большие сосредоточения пехоты и артиллерии и почти не обращает внимания на кавалерию, которой и предстоит нанести главный удар. По своей численности корпуса Келлера и Мамонтова являются малыми конными армиями, значительно усиленными пулеметами и полевой артиллерией. После прорыва передней линии австрийской обороны они уйдут в глубокий тыл врага, обрекая его фронтовые части на окружение и уничтожение. Я глубоко убежден, что у такой кавалерии большое будущее, и она себя еще покажет.

Австрийцы, по-прежнему, считают нас слабыми и неспособными на активные действия. Согласно данным разведки, они значительно оголили свои позиции в Галиции начав переброску своих дивизий на итальянский фронт. Конрад Гётцендорф страстно желает добиться там победы и доказать новому императору Карлу ошибочность своего прежнего понижения.-

— Гладко выходит на бумаге, но весь наш расчет строится на поддержке кавалерии пехотой.

За солдат 8 армии генерала Дроздовского я полностью спокоен. Михаил Гордеевич умрет, но поддержит наступление корпуса Келлера, а вот 7 армия Каледина меня всё же несколько беспокоит. Помня предательство её солдат во время прошлогоднего наступления, я несколько опасаюсь за успех конницы Мамонтова.-

Злая тень пробежала по лицу Духонина при воспоминании о неудачном начале операции, которая могла ещё год назад принести России долгожданную победу. Тогда всё было готово для выведения из войны главной союзницы Германии Австро-Венгрии, но судьба определила иное. Разложенные революционной пропагандой войска Юго-Западного фронта отказались продолжить столь успешно начатое наступление.

Однако уже через секунду его лицо вновь наполнилось уверенностью:

— Вы зря волнуетесь, во время нашей последней поездки я видел радостные лица людей,

желающих намять врагу бока. У солдат хороший настрой, Лавр Георгиевич, кроме этого, генерал Романовский докладывает, что полевая жандармерия основательно почистила соединения 7 армии, удалив из неё все сомнительные элементы. Если хотите, я прикажу Антону Ивановичу подтянуть к тылам армии заградотряды на всякий непредвиденный случай.-

— Нет, это лишнее, — после секундного размышления произнес Корнилов, — я тоже прекрасно помню лица своих солдат и верю им. Будем надеяться, что русское воинство вновь не покроет своё оружие позором предательства. Все мои прежние встречи с солдатами убеждают меня, что они осознали свои заблуждения, навязанные им с той стороны фронта и полностью раскаялись в своих прежних деяниях.-

Корнилов оторвался от карты и, заглянув в свои пометки в блокноте, спросил Духонина:

— А что с паровозным парком? Наши бронепоезда смогут свободно передвигаться только до границы, далее узкоколейка.-

— Всё готово Лавр Георгиевич, — моментально ответил генерал, — все трофейные вагоны уже собраны в местах дислокации наших бронепоездов и нехватки в колесах не будет. Железнодорожники уверяют, что смогут переобуть состав за пять — шесть часов. Я уже отдал все необходимые указания и выслал в Дубно и Проскуров подполковников Лукина и Судзинского для оказания всей необходимой помощи в этом вопросе.-

Главковерх черкнул карандашом и перешел к новым картам:

— Теперь Западный фронт. И снова два удара, и снова конница. Не боитесь, что белорусские леса не дадут им того маневра, что степи Украины?-

— Риск, конечно, есть, но зато мы полностью не будем зависеть от погоды, как это было в шестнадцатом, — ответил Духонин, намекая на бездарное топтание Эверта, полностью сорвавшее удачно начинавшееся наступление русских войск под Нарочью, — кроме этого, конные клинья Крымова и Краснова поддержат бронепоезда. Здесь их не нужно переобувать, так и шагай до самой Варшавы.-

— Эко Вы куда хватили, мой дорогой. Нам бы вовремя дойти до Брест-Литовска и Гродно, не позволив немцам ударить во фланг Деникину.-

— Плох тот генерал, что не планирует немного больше, чем задумано, — парировал Духонин, — здесь я очень надеюсь на партизанские отряды Шкуро. У него богатый опыт рейдов по немецким тылам, и грех будет не использовать его «волчьи сотни». Сейчас они ищут проходы через болота Припяти для выхода в тыл противника. Мы собираемся перебросить около полутора тысяч всадников, которые должны парализовать тыловые подразделения противника и, в первую очередь, железные дороги.-

— В какую цену немцы оценили голову Андрея Григорьевича? — лукаво произнес Корнилов.

— В сто тысяч рублей золотом.-

— Мало, мало, за такого молодца я дал бы двести.-

Собеседники посмеялись, а затем вновь настроились на серьёзный лад. Корнилов закурил тонкую сигарету и, глядя сквозь табачный дым на стоящие в углу часы, сказал:

— Всё это прекрасно, но как отреагируют наши союзники, когда в полной мере оценят силу нашей армии. Вновь будут вставлять палки в колеса?-

— Вне всякого сомнения, Лавр Георгиевич. Сильная Россия, особенно сейчас, им, как кость в горле.-

— Не заключат ли они тогда сепаратный мир с немцами, это было бы самым сильным ударом в нашу спину.-

— В ближайшее время, однозначно, нет. Германия ещё слишком сильно охвачена угаром её непрерывных побед, что помешает ей немедленно сесть за стол переговоров с союзниками. К тому же. я полностью ручаюсь за Францию. Пока у Рафаиловича есть деньги и компромат, он всегда сможет поднять громкий скандал среди французов, которые сейчас очень злы на немцев. При таком раскладе событий Клемансо будет очень трудно, нет просто невозможно, оправдать такой мир в глазах простого народа, для которых мы верные союзники.-

Верховный ещё раз затянулся сигаретой и произнёс:

— С англичанами, конечно, гораздо труднее справиться.-

— В самой Англии мы, к сожалению, не имеем такого влияния, и поэтому не сможем влиять на политику кабинета любого британского премьера. Столетия вражды сделали своё дело, любое русофильское выступление будет немедленно расценено высокими кругами, как предательство интересов нации. Однако, после долгой работы над этим вопросом с генералом Щукиным у нас наметился некоторый прогресс. По крайней мере, у нас наметились некоторые скрытые рычаги давления на британскую империю. Их суть заключается в тайном создании нескольких очагов беспорядка в английских колониях и сферах их влияния, которые свяжут им руки и надолго уменьшат активность британцев.-

Духонин подошёл к маленькому глобусу, стоявшему на столе, и, повернув земной шар вокруг оси, остановил его на Индии:

— Вот оно, самое болезненное место у нашего «союзника». Ещё со времен начала индийского похода императора Павла, англичане панически боятся нашего посягательства на главный бриллиант британской короны.-

— Надеюсь, что Вы с генералом Щукиным не намерены воплотить в жизнь замысел покойного императора?-

— Конечно нет, Лавр Георгиевич. Прямой военный конфликт сейчас невозможен, но Михаил Алексеевич предложил очень дельный и смелый проект. Сейчас в Афганистане на трон взошёл молодой Аманулла-хан и, по нашему общему мнению, ему следует оказать тайную помощь деньгами и оружием с целью восстания против британского господства и провозглашения независимости своего королевства. Когда это случиться, следует немедленно признать независимость страны и заключить с Афганистаном дружественный договор. Подобный шаг полностью выведет Афганистан из сферы влияния англичан и посеет большую напряженность на афгано-индийской границе, которая, в большинстве своём, чисто номинальная, поскольку проходит по территории кочевых племен. Осуществить тайную переброску Аманулле-хану всего необходимого для поднятия восстания не предоставляет большой трудности. Ранее я телеграфировал полковнику Осипову в Бухару о начале зондажа переговоров с Амануллой-ханом и уже получил благосклонную реакцию эмира на наши предложения.-

Корнилов внимательно слушал своего боевого товарища:

— Довольно смелый план, но захочет ли Аманулла перейти под наше крыло? Горцы очень упрямые люди, что они доказали на примере англичан.-

— Захочет, Лавр Георгиевич. Мы предлагаем ему свободу и просим быть только честным другом. В Афганистане не будет наших войск, только помощь деньгами на первое время и прочные торговые отношения. У нас есть, чем заинтересовать Амануллу-хана.-

Верховный правитель согласно кивнул головой и что-то черкнул в своей записной книжке.

— Кроме этого есть реальная возможность поднять против британского господства саму Индию. На днях в Гималаи отправляется научная экспедиция Николая Рериха. Кроме самого Рериха в её состав входит и его сын Святослав, который прекрасно разбирается в религии и обычаях индусов, великолепно знает местные языки. Согласно утверждению Рериха, сейчас наступает то время по индийскому исчислению, когда должно состояться пришествие в страну великого бога Кришны, особо почитаемого в центре и на юге Индостана. Согласно утверждениям брахманов, бог явиться в обличие чужестранца с белой кожей и рыжей бородой. Святослав Рерих не только очень подходит под это описание, но и вполне подготовлен для этой роли. Если он окажется в Индии, и местное население признает его за инкарнацию живого бога, то поднять религиозные волнения будет не так уж трудно. Согласно последним донесениям из Дели, обстановка в стране очень неспокойная. Индусы открыто требуют предоставления им независимости и это движение уверенно набирает силы. По призыву Тагора и Ганди местное население бойкотирует английские товары и учреждения.-

Верховный помолчал, усваивая столь необычную для себя информацию, а затем спросил:

— Предполагается ли вместе с экспедицией тайный ввоз оружия в страну для снабжения будущих повстанцев?-

Духонин с пониманием улыбнулся:

— Нет, у членов экспедиции будет только личное оружие и ничего более. Британская пограничная стража очень внимательна и настороженна к любой русской экспедиции в Гималаи. Большое количество винтовок обязательно насторожит их и позволит отказать экспедиции во въезде на территорию королевства. Нам стоило больших трудов выбить у англичан разрешение на изучение Гималаев, указывая сугубо географо-этнологические цели экспедиции. В этом случае очень помогло имя Рериха и его мировая известность. Самым грозным оружием этой экспедиции являются сами её участники и их слова. По утверждению Святослава Рериха, сейчас достаточно одной сильной искры, чтобы разгорелось огромное пламя неповиновения.-

— Я ничего не имею против этого, Николай Николаевич. Возьмите снаряжение этой географической экспедиции под свой особый контроль. Какие ещё болевые точки Вы нашли у англичан?-

Генерал чуть качнул земное чрево, поменяв положение континента:

— Михаил Алексеевич рекомендует активизировать наши действия в Персии, в её южной части, находящейся сейчас в зоне британского влияния. Там у нас остались некоторые довоенные связи, в основном армяне, азербайджанцы и курды, которым при хорошем финансировании вполне по силам организовать беспорядки. В самом Тегеране царит полное безвластие. Нынешний правитель султан Ахмат-шах слишком молод и за него правит его окружение. Самой влиятельной силой в столице является персидская казачья бригада во главе с генералом Белецким. В случае волнений на юге возможно низложение Ахмат-шаха и возведение на трон полковника казачьей бригады Реза-Пехлеви. Он лояльно настроен к России, и в случае удачного переворота в качестве компенсации за оказанную помощь мы сможем рассчитывать получение базы на берегах Персидского залива, — Духонин сделал паузу, и чуткое ухо собеседника это четко уловило.-

— Продолжайте, Николай Николаевич, что ещё необычного предложил наш разработчик?-

— Есть неплохая возможность на время запереть британский флот в Средиземном море и создать дополнительный очаг напряженности для наших туманных друзей.-

Корнилов на секунду задумался, а затем быстро произнес:

— Гибралтар однозначно отпадает, это нереально. Остается Суэц, но насколько мне не изменяет память, Египет никогда не входил в зону наших интересов. Что у нас появились толковые специалисты в этой части света?-

— Вы правы, у нас нет, но вот у эсдеков есть.-

Духонин вновь повернул глобус и его палец упёрся точно в пятно ливийской пустыни:

— Щукин уже негласно консультировался с Дзержинским, и он рекомендовал для работы в этом регионе левого эсера Якова Блюмкина. Человек очень заносчив и амбициозен, но очень легко управляемый, если дело касается денег и славы. Дзержинский уже начал работу с ним и Блюмкин согласился. Он еврей и его появление в Александрии под видом торговца не вызовет большого подозрения. Сейчас в Египте мало английских войск и порядок, в основном, поддерживают арабские войска. Одним из их командиров является полковник Фарук, ненавидящий англичан и, под влиянием идей младотурков, мечтающий об установлении исламской республики. Мы думаем, что есть смысл поддержать его мечтания финансовой помощью, поднять восстание, как это сделал в прошлом веке Мухамед-Али паши и объявить о независимости. Учитывая, что у Англии большие планы по разделу Турции, с которыми совершенно не согласен Кемаль-паша, то можно смело говорить, что британцы не смогут быстро перебросить свои войска из Сирии и Палестины. В Александрии Блюмкин будет действовать только, как сугубо частное лицо, которое никак не связано с Россией.-

— Что мы можем выиграть кроме неприятностей у британцев?-

— Египет, или на худой конец Суэц, или Александрию, как базу нашего флота.-

— Очень заманчивое предложение. Его следует более детально проработать и поскорее претворять в жизнь. Время не ждет.-

Корнилов бросил в пепельницу давно погасший окурок и стал неторопливо вышагивать по кабинету:

— Американцы уже возобновили отправку войск на континент. Как сообщает Игнатьев, Першинг гордо заявил, что будет полностью готов полностью влиться в военные действия к сентябрю месяцу. Это как раз будет в нашу оперативную паузу. Что будем делать? Вновь поднимать газетчиков и сенаторов?-

Духонин хитро улыбнулся в свою черную бородку:

— Боюсь сглазить, но здесь у нас объявился очень солидный союзник, чьи интересы по этой проблеме полностью совпадают с нашими желаниями.-

— И кто этот добрый господин?-

— Небезызвестный нам товарищ «Варбург», за спиной которого постоянно маячит германская разведка. После устранения Пилсудского мы временно вывели его в Данию на Парвуса, и здесь нам сильно повезло. Немцы, так же как и мы, сильно заинтересованы в нейтрализации американцев. Их разведка подготовила план восстания мексиканцев в южных районах США, но из-за ротозейства своего чиновника фон Папена, у которого американцы выкрали все компрометирующие документы, немецкая задумка не удалась. Появление Камо дало Парвусу вдохнуть жизнь в мертвое дело. Немцы спешно выделили огромные деньги на реализацию плана и выдали Камо всю свою агентуру в Мексике. Если это дело сложится к концу августа началу сентября, у президента Вильсона будут горячие деньки.-

Корнилов даже крякнул от удовольствия, слушая неторопливые слова своего подчиненного, до того всё складывалось очень и очень удачно. Ещё бы, не затрачивая ни копейки, провернуть такое дело за чужой счет. И не просто чужими руками, а руками своего главного противника при этом полностью оставаясь в стороне.

— Да, воистину царский подарок в столь трудное для нас время, — изрёк Верховный, — постараемся с умом распорядиться им.-

Часы на столе Корнилова тихо продолжали свой отсчет времени, которого до начала больших событий оставалось все меньше и меньше.

Пока в тиши вагона Верховного командующего вершились дела мирового масштаба, подполковник Покровский шёл по улицам Могилева на встречу с господином Славинским, местным портным, а заодно и резидентом полковника Николаи.

Алексей двигался по улице неторопливым шагом и, подобно актеру, настраиваясь на встречу с врагом. Ему, боевому офицеру, четыре года проведшему в окопах, было очень трудно перевоплощаться в человека, ради собственной выгоды торгующего военными секретами. Во время каждой из таких встреч, Покровский испытывал страстное желание если не застрелить шпиона, то, по крайней мере, врезать по его гладкой физиономии.

Только фронтовая выдержка, офицерский долг и осознание того, как много жизней русских солдат он может спасти в этой войне, грамотно и правильно играя со Славинским по правилам, которые так долго методично разъяснял ему генерал Щукин, помогали ему до сих пор вести эту игру. Несмотря на заверения Щукина об увлекательности и азарте таких комбинаций, этот вид деятельности никак не ложился в рамки офицерской чести подполковника.

Медленно идя по Могилеву, Покровский неожиданно вспомнил свою первую встречу со своей женой, которая полностью перевернула всю его жизнь. Наташа была именно той девушкой, которая рывком за рукав шинели оттащила капитана Покровского от расстрельной стенки железнодорожного пакгауза и укрыла от разъяренной толпы солдат весной 17 года.

Прячась от посторонних глаз, они укрылись в заброшенной сторожке путевого обходчика и терпеливо ожидали проходящего поезда, который вывез бы Покровского из осиного гнезда разгулявшейся военной демократии и анархии. Усевшись друг против друга возле наполовину занесенного снегом маленького окна, беглецы с тревогой поглядывали наружу в ожидании появления спасительного для Алексея паровоза.

Дневной свет, с трудом проникающий в сторожку через запыленное стекло, ясно высвечивал только лица сидевших на табуретах людей, оставляя всё остальное в сером сумраке. Капитан видел только широко распахнутые серые глаза своей спасительницы, обрамленные густыми ресницами, темные, чётко очерченные брови и белый овал лица с темно- русым локоном выбившемся из под шапки.

Разговор между ними завязался сразу, плавно и незаметно перешёл в полнокровную беседу. Каждый из собеседников охотно и честно говорил о себе и с нескрываемым интересом слушал другого, ничуть не лукавя при этом. Подобно случайным железнодорожным попутчикам, по воле судьбы встретившимся в купе вагона, они открыто говорили о себе, зная, что один из них скоро должен сойти, и, скорее всего, они уже никогда не встретятся. И не было в их беседе тех небылиц и фантазий, которые так часто можно услышать из уст фронтовиков, не желающих рассказывать про реальную фронтовую жизнь, как и не было обычного кокетства хорошенькой попутчицы, не боящейся разоблачения в силу кратковременности знакомства. А была встреча двух очень близких людей, в силу каких-то причин надолго разлученных друг с другом.

Отвечая на вопросы спасительницы, Покровский заметил, как зябко сжимает она свои пальцы, посиневшие от холода, из за потери варежек во время бегства со станции. Чисто непроизвольно капитан накрыл пальцы девушки своими ладонями, и она не убрала их.

Горячая волна тепла перетекала из рук Алексея в замёрзшие пальцы Наташи, и это тепло отогрело и тела и души молодых людей, так внезапно ощутивших своё единство и потребность друг в друге. Капитан уже отогрел девичьи руки и, застенчиво улыбнувшись, она убрала их в карманы, румянец смущения пропал с девичьего лица, а глаза, ещё недавно испуганные и незнакомые, стали родными.

День быстро погас, и взошла рогатая луна, а разговор между двумя молодыми людьми им ничуть не наскучил и не потерял интерес для обоих. Каждый из собеседников с радостью открывал в другом что-то новое, но родное и знакомое для себя, то без чего оказывается они так долго жили и не знали, что можно жить иначе.

Когда наконец-то показался долгожданный паровоз, капитана и девушку вдруг охватило чувство досады и глубокой печали от скорого и неизбежного расставания. Алексею так много хотелось рассказать Наташе под стук колес приближающегося поезда, но единственное, что он мог себе позволить, это поцеловать руку девушке и произнести: — Я обязательно напишу Вам.-

Наскоро черканув в походной книжке адрес Наташи, он заскочил на подножку вагона и провожал её печальным взглядом, пока ночной сумрак не поглотил его возлюбленную.

Капитан сдержал слово и при любой возможности он аккуратным почерком писал письма своей очаровательной знакомой. Если его первые письма начинались со строк: «Здравствуйте дорогая, Наталья Николаевна…», то затем они трансформировались в «Милую, Наташу» и в каждом из них была маленькая частичка души автора, которую он дарил своей возлюбленной.

Однако ни одно из писем, написанных Покровским, не было отправлено далекому адресату, а аккуратно перевязанные конверты ложились на дно вещевого мешка. Поскольку капитан считал, что не имеет права беспокоить девушку своими чувствами в это опасное для Отчизны время.

Возможно, что так бы и остались лежать на дне мешка эти скрытые свидетельства любви, если бы не его величество случай. Во время июльского наступления Юго-Западного фронта, когда капитан вёл в атаку свой батальон, шальной австрийский снаряд разорвался рядом с ним. По счастливой случайности Покровский отделался контузией и лёгкой касательной раной головы. Небольшой осколок лишь рассёк волосы и кожу черепа, что вызвало обильное кровотечение.

В горячке наступления капитана посчитали убитым, и его окровавленная фуражка вместе с рапортом была доставлена в штаб полка. Подполковник Карамышев немедленно занёс Покровского в список потерь и приказал известить о гибели офицера его близких. Так лежавшие на дне вещмешка письма получили свободу и были отправлены адресату.

Об этом капитан узнал только через полторы недели, когда догнал свой наступающий полк. Узнав об отправке писем, Алексей попытался исправить эту оплошность, однако события на фронте и в стране не позволили ему это сделать. Только в конце октября, испросив у Корнилова отпуск на два дня, капитан отбыл к своей любимой для объяснений.

Встреча была бурной, он получил согласие и вскоре отбыл вместе с молодой женой к месту своей новой службы в Могилев. Благодаря хлопотам Духонина, Наталья получила место машинистки в штабном вагоне главковерха и семейная жизнь началась.

Тогда Покровский никак не предполагал, что по прошествию времени их втянут в шпионскую игру, за которую его позже представят к ордену, который он будет стесняться носить. За последние месяцы его отношение к своей роли в деле со Славинским ничуть не изменилось. Он по-прежнему с некоторой неприязнью относился ко всему происходящему, считая свою деятельность недостойной звания русского офицера, что бы ни говорили ему Щукин и Духонин. Однако, как офицер, был вынужден нести это бремя.

Сегодня идя к портному, он должен был передать сведения о скором наступлении Юго-Западного фронта. Хитрая комбинация была задумана Щукиным таким образом, чтобы у противника не было времени, что-либо предпринять и вместе с тем сохранилась вера в подполковника, как надёжный источник информации.

На появление Покровского в своей мастерской господин Славинский отреагировал, как и подобает коммерсанту средней руки при виде богатого заказчика.

— Здравствуйте, господин офицер, — радостно воскликнул портной, едва Покровский приблизился к стойке, — решили сделать новый заказ для жены? Правильно, правильно. Она у вас истинный ценитель всего прекрасного.-

— Да, господин Славинский, решил побаловать свою супругу новым платьем. Сюрприза, к сожалению, для неё не получиться, поскольку сам я отъезжаю, и платье заберет она сама. Фасон вы знаете, вот аванс, — и Покровский выложил на столешницу несколько купюр, которые портной тут же убрал в карман жилета.

— Когда вы отъезжаете, господин офицер? Может быть, наши портные смогут успеть сделать сюрприз госпоже Наталье?-

— Увы, господин Славинский, это невозможно. Мой поезд отходит сегодня вечером.-

— Жаль, жаль. Как мужчина, я вас очень понимаю, господин офицер, но служба превыше всего. Может ваша жена захочет посмотреть новые парижские фасоны? У меня есть новый журнал прямо из Парижа, — портной ловким движением извлек из недр прилавка журнал и с поклоном подал офицеру, — берите и пусть ваша жена получит маленькую радость в этой жизни.-

Не оставляя офицеру выбора, Славинский моментально запаковал журнал в пакет и услужливо протянул его заказчику.

— Вы окончательно разорите меня, господин портной, — горестно вздохнул Покровский, и взяв сверток в руки произнес, — всего доброго.-

— Всего доброго, господин офицер, всегда рады видеть вас снова.-

Так и закончилась короткая встреча двух людей: один, из которых получил банкноту с приклеенной к тыльной стороне медом запиской, а другой — пакет с деньгами за свою шпионскую деятельность.

В записке подполковник сообщал, что направлен под Проскуров, где в самое ближайшее время должно начаться наступление генерала Дроздовского на Тернополь с целью оказания помощи французам. Это сообщение очень взволновало Славинского, обычный способ передачи информации — эстафета, здесь не подходил, и потому шпион был вынужден прибегнуть к самому экстренному способу передачи информации, заботливо приберегаемому им на крайний случай.

Через час после визита Покровского, портной отправился к одному малоизвестному в Могилеве голубятнику, из голубятни которого вскоре вылетел почтовый голубь, взявший курс на Минск. Птица благополучно пролетела весь отрезок пути и по прошествию часа, уже другая птица несла на своей лапке кожаный кисетик в сторону Вильно.

Немцы начали обстрел Парижа ещё с вечера 17 июля едва только их пушки достигли черты старых фортов. Орудийная канонада длилась весь световой остаток дня и прекратилась поздним вечером, чтобы обязательно возобновиться следующим утром. Северо-восточные кварталы города уже во многих местах пылали в результате попадания термитных снарядов.

Клемансо угрюмо смотрел за реку из окон своей резиденции, где в тёмном небе отчетливо виднелись огненные сполохи пожаров. Столица едва оправилась от огненной бури, вызванной воздушными монстрами, и вот она снова горит, теперь от артиллерийского огня.

Личный секретарь президента тихо вошёл в зашторенный кабинет и, осторожно ступая, положил на стол Клемансо пачку вечерних газет. Прекрасно зная своего патрона, Жан-Клод с первого взгляда на сутулую спину, застывшую возле окна, точно определил его состояние и поспешил ретироваться.

Президент ещё некоторое время созерцал невесёлую картину фронтового города, а затем, резко задернув штору и подошёл к столу. Его взгляд зло пробежал по заголовкам вечерних изданий заботливо разложенных секретарем. Гневная гримаса исказила рот первого человека Франции.

— Грязные писаки, — думал Клемансо, — только и знают, что хаять в трудную минуту и восхвалять после победы. Сколько вреда они принесли стране своими статьями, будоража умы простых обывателей, сея в их душах сомнение и неуверенность в правильности принимаемых мною решений. Ах, как легко строчить на бумаге новую сенсацию или обличительную статью, требуя правды и справедливости сейчас немедленно. Попробовали бы они принимать одно правильное решение из множества других, без права на ошибку. Хотя зачем им это. Газетчики живут только одним днём и самое главное для них — это тираж их газеты и оплата за статью.-

Клемансо гневно швырнул на пол газеты и, обхватив голову руками, задумался. Его желтые тигриные глаза злобно блистали на усталом лице, выдавая сильное напряжение их владельца.

— Да, Фош прав, чёрт его побери! Париж не продержится более суток. Версальцам понадобилась неделя для покорения его сорок лет назад, а германцам хватит и 36 часов, чтобы превратить город в руины, особенно с помощью своих монстров. Когда подойдет помощь, и мы выбьем бошей из столицы, она будет лежать в развалинах. Французы мне этого не простят никогда. Значит нужно просить русских и платить им золотом. Господи, как было хорошо с Николаем, он всегда покупался на слова о союзном долге и, как верный рыцарь, спешил к нам на помощь, ничего не требуя взамен. И такого человека мы променяли на Керенского, а затем на Корнилова. Какая глупость эти поспешные действия, которые принимаешь, идя на поводу у англичан. А эти газетчики всегда требуют верного решения, попытались бы, сволочи, сами угадать.-

Клемансо попытался успокоиться и закрыл глаза, крепко сжав пальцы.

— Спокойней, спокойней, — говорил он сам себе, — сейчас нужно принять верное решение.-

В этот момент громко зазвонил телефон, напрямую соединяющий президента с Фошем.

— Да, Фош, что у Вас нового? — быстро спросил Клемансо и потому, как собеседник протянул с ответом, понял, что ничего хорошего тот сообщить ему не может:

— Говорите, Фош!-

— Мне, только что, сообщили данные воздушной разведки, господин президент. Наши лётчики засекли новые причальные мачты противника, возле одной из которых пришвартован монстр. Сейчас он только один, но, скорее всего завтра их будет больше.-

— Что с подкреплением? Вы сможете ускорить его переброску? Париж горит!-

— Я прекрасно вижу это, господин президент, но ничего не могу поделать. Четыре часа назад кронпринц возобновил свои контратаки под Реймсом, начался мощный артобстрел Вердена. Всё это связывает мне руки в оказании помощи столице. Если фронт рухнет, то потеря Парижа будет малым злом по сравнению с нашим отступлением к Сене.-

— Неужели нечего нельзя сделать, Фош?-

— Мною уже отдан приказ о конфискации всех частных грузовиков и такси для нужд фронта, но это мало к чему приведет. При хорошем положении дел часть войск смогут прибыть в Париж через 18 часов, но это только пехотные части и ими придется затыкать дыры под огнем врага.-

— Вы не обращались к русским, господин президент? — осторожно поинтересовался собеседник, — я спрашиваю это лишь потому, что сейчас самый последний момент просить у них помощи для спасения столицы. Завтра утром будет уже поздно, если учесть, что они смогут начать своё наступление через сутки. Это самый минимальный срок для подготовки операции такого масштаба.-

— Я Вас понял, маршал, — саркастически произнес Клемансо, — всего доброго.-

— До свиданья, господин президент, — квакнула трубка, и Фош разъединился.

Клемансо вновь попались на глаза заголовки газет, и он содрогнулся, представив какой грязью обольют его газетчики, если падёт столица. Как нормальный политик своего времени он научился не бояться этого, выработав за годы своего пребывания во власти стойкий иммунитет к душевным мукам. Холодный ум Клемансо прекрасно понимал, что падение Парижа резко ухудшит не только его положение, как президента, но и нанесёт огромный урон государственному престижу Франции, особенно при разделе победного пирога. Государство, потерявшее столицу не считают равноправным партнёром и всячески стремятся ущемить его права. Это волновало президента гораздо больше, чем всё остальное, вместе взятое, и поэтому, после непродолжительного размышления, Клемансо решился.

— Пусть проигравший платит за разбитую посуду, — с горькой иронией прошептал он и взялся за телефонную трубку. Вскоре его соединили с русским посольством:

— Господин посол, я хотел бы, что бы Вы сообщили генералу Корнилову, о готовности Франции взять на себя полное погашение займов, сделанных царским правительством перед войной. Полное погашение, — выдавил из себя Клемансо, — взамен мы требуем немедленного начала наступления на Восточном фронте не позднее 14 часов по полудню парижского времени.

В противном случае данное соглашение будет аннулировано. Вы хорошо поняли меня, господин посол?-

— Да, господин президент, всё ясно. У меня есть инструкция от Верховного правителя об обязательном подписании соответствующих протоколов. Если Вы не возражаете, я буду у Вас через сорок минут, — голос русского был почтительно холоден.

— Жду Вас, господин посол.-

Через полтора часа все необходимые документы были подписаны, скреплены печатями, прошнурованы и переданы на хранение. Сопровождавший русского посла генерал Игнатьев заверил, что наступление на Восточном фронте начнётся не позднее полудня 18 июля. Это подтвердил и начальник штаба Ставки генерал Духонин в специальной телеграмме, недавно полученной из Ставки Корнилова.

Клемансо слушал его с видом хозяина заведения, перед которым отчитывается его расторопный приказчик.

— Будем надеяться, мсье, Ваша помощь не опоздает, — сварливо буркнул президент на слова русского, — будем надеяться.-

Когда всё было закончено, и он остался один, Клемансо позволил себе немного расслабиться и закурить сигару. Вновь стоя у окна и созерцая ночное небо, правитель Франции с холодным равнодушием размышлял, на сколько тысяч человек уменьшиться армия этого строптивца Корнилова после завтрашнего наступления. Клемансо совершенно не было жаль русских душ, которые лягут в землю ради спасения его родины — прекрасной Франции. Чего стесняться, ведь за всё заплачено, пусть даже слишком дорогой ценой. Теперь очередь русских и немцев платить по счетам, а он, великий Клемансо, будет созерцать за происходящими событиями подобно древним Олимпийцам.

Оперативные документы.

Из срочной шифрограммы фельдмаршала Людендорфа Начальнику Штаба австрийской армии генералу фон Штрауссенбургу от 17 июля 1918 года.

Строго секретно. Лично.

Прошу Вас срочно принять меры для отражения нового русского наступления, которое по данным разведки должно состояться в течение ближайших трех-пяти дней в районе Проскурова. Эти сведения получены службой полковника Николаи из очень важного источника с большой степенью достоверности. Наступление русских будет носить локальный характер, подобно майскому наступлению в Румынии. Его основная задача заключается в отвлечение на себя наших сил с Западного фронта. Просим принять все меры для отражения атак противника и не допустить прорыва фронта. Сейчас, когда падение Парижа — вопрос времени, спокойствие на Восточном фронте важно, как никогда.

Фельдмаршал Людендорф.

Срочная шифрограмма фельдмаршалу Людендорфу от генерала Штрауссенбурга от 17 июля 1918 года.

Секретно. Лично.

Господин фельдмаршал, я благодарю Вас за предостережение, однако, согласно вчерашнему рапорту генерала Конрада на нашем фронте нет признаков подготовки русского наступления. Наземная и воздушная разведка не зафиксировала прибытия к линии фронта дополнительных сил пехоты и артиллерии врага. В районе Проскурова, где согласно Вашим данным готовится наступление, отмечено лишь прибытие конной группировки противника общей численностью 30–32 тысячи человек, расположенных во втором эшелоне войск фронта. Появления других свежих частей не замечено.

Возможно, по мнению генерала Конрада, в этом районе русские собираются провести отвлекающую демонстрацию своих действий, с целью ввести нас в заблуждение относительно истинного места нанесения удара. Кроме этого, нельзя полностью исключить дезинформацию, которую враг Вам осторожно предоставил.

Во всяком случае, ещё раз благодарю за внимание к нам и заверяю со всей ответственностью, что буду лично следить за указанным вами оперативным районом.

С уважением, генерал Штрауссенбург.

Из шифрограммы из Копенгагена в Ставку Верховного командования, генерал-майору Щукину от Статского советника Скворцова от 19 июля 1918 года.

Секретно. Лично.

Все ранее полученные от Вас материалы были переданы «Варбургу» через тайник в тот же день, согласно Вашему приказу. В ответной записке, оставленной «Варбургом» в тайнике, говорится, что Парвус снабдил его всем необходимым для выполнения миссии. Согласно инструкции Парвуса, он отплывает сначала в Нью-Йорк, затем в Гавану, откуда в мексиканский порт Веракрус. Сам Варбург покинул Копенгаген вечером 18 июля на пароходе «Глория Скот»

Статский советник Скворцов.

Срочная телеграмма маршала Фоша генералу Жоффру от 17 июля 1918 года.

Секретно. Лично.

Немедленно ускорьте отправку частей второго Марокканского корпуса, застрявшего под Лионом из-за нехватки железнодорожного транспорта. Все эшелоны, перевозящие эти части пускать под литером бис. Поезда должны идти в Версаль без остановок, всякая задержка в пути расценивается, как саботаж в пользу врага, и будет караться по законам военного времени. С целью быстрого отправки солдат легиона разрешаю привлечь пассажирские и дачные вагоны. Действуйте решительно и энергично, сейчас судьба столицы зависит от Вас.

Фош.

Срочная телеграмма от генерала Жоффра маршалу Фошу от 17 июля 1918 года.

Секретно. Лично.

Сообщаю Вам, что мною приняты все меры по проталкиванию частей второго Марокканского корпуса. Поверьте, что делается все возможное и невозможное, однако его первые соединения смогут прибыть в Версаль не раньше 19 числа.

Жоффр.

Глава XII. И залпы тысячи орудий слились в протяжный вой

Генерал Дроздовский внимательно слушал доклад командира Кексгольмского полка, в чьей полосе фронта планировалась одна из двух наступательных операций Юго-Западного фронта. Приказ на долгожданное наступление был получен в шесть часов утра, и с этого времени Дроздовский был в постоянном движении. С командного пункта полка вблизи станции Броды, генерал отдавал последние распоряжения и приказы частям и соединениям вверенной ему 8 армии, а также корпусу генерала Келлера.

— Михаил Гордеевич, — обратился к нему адъютант, — только что доложили, прибыли два бронепоезда, переобувка третьего закончится через двадцать минут.-

— Хорошо, известите об этом полковника Голованова и пригласите сюда всех командиров бронепоездов, — произнес Дроздовский и внутренне порадовался. Станция Броды ранее находилась на территории австрийской империи и имела сугубо европейскую колею. Готовя наступление, Корнилов сделал упор на использование на фронте бронепоездов, и для этого приходилось срочно переобувать русский состав на европейскую узкоколейку. В этом случае Броды были идеальным местом смены колес, поскольку всю работу железнодорожные бригады проводили в спокойной обстановке.

Совершено иное положение было под Проскуровым в районе наступления 7 армии генерала Каледина. Здесь железнодорожная линия проходила всего в восьмистах метрах от линии фронта, и не о какой-либо скрытной замене колес бронепоезда не приходилось и мечтать. Вся надежда была на опытных железнодорожных мастеров, которые обещали свести к минимуму вынужденный простой бронепоездов, которые были столь необходимы для наступающих войск.

Однако был важный фактор, который очень радовал душу командующих обеих армий, их артиллерийский запас позволял буквально завалить снарядами позиции врага, тогда как в прежних наступлениях артиллеристам приходилось экономить снаряды. Это здорово поднимало

настроение солдат и офицеров перед предстоящим наступлением.

Дроздовский с гордостью отметил, как сильно изменилась карта командира Кексгольмского полка полковника Терентьева за тот отрезок времени, что он командует армией. При первом знакомстве с Дроздовским, полковник мог показать лишь переднюю линию окопов со скудным обозначением пулеметных гнезд противника и предположительным расположением его батарей.

Теперь же, после длительного наблюдения за противником и рейдами разведчиков в неприятельский тыл, а так же почти ежедневной разведки с воздуха, карта Терентьева пестрела множеством пометок, которые раскрывали почти всю систему австрийской обороны, противостоящей полку. Терентьев подробно, как о своих собственных, докладывал о пулеметных точках и батареях противника, давая пояснение командарму на карте.

Благодаря усилиям разведки, на карте были подробно нанесены позиции и второй линии обороны и отмечены её огневые точки и предположительная численность войск. Следуя своей традиции, австрийцы отдавали предпочтение многослойной обороне с большим количеством пушек и пулеметов, а так же минными полями на подступах к ним.

Кроме разведки, Михаил Гордеевич уделял большое внимание согласованности и взаимодействию соседних подразделений в подготовке наступательной операции. Грамотно используя уроки прежних наступлений, генерал провел несколько штабных тренировок, отрабатывая взаимодействие вверенных ему частей и соединений. На тактическом уровне все подразделения отработали на местности приёмы штурма и прорыва полосы обороны противника. Были сформированы, по типу немецких, специальные штурмовые отряды, так хорошо зарекомендовавшие себя в Босфорской операции. Вооружённые автоматами Фёдорова, гранатами, подрывными зарядами, иногда газовыми гранатами, они представляли собой новые, самые боеспособные подразделения российской армии.

Артиллеристы получили от разведки координаты австрийской системы обороны и с радостным предвкушением изучали карты нанесения артиллерийских ударов. Тем более, что боекомплект подвезли вовремя. Дроздовский много встречался с солдатами и офицерами своих соединений и с радостью отмечал, что от былой вольницы и распущенности рядового состава не осталось и следа. Все как один рвались в бой, словно стремясь реабилитироваться за недавние беспорядки.

Зримые успехи русского оружия на Кавказе и Босфоре, были самой лучшей контрагитацией на призывы социалистов закончить войну. Многие солдаты Юго-Западного фронта ещё хорошо помнили свои прежние победы и горели желанием повторить их, а если выпадет случай, то и превзойти успехи генерала Юденича.

Генерал Келлер также рвался в бой, стремясь вернуть славу его столь любимой кавалерии, недостойно забытой в этой позиционной войне. Великолепно зная все трудности современного наступления, он по достоинству оценил нововведения для своего корпуса, предложенные генералом Духониным, в виде пулемётных тачанок и лёгких полевых орудий. Теперь вместо чистой кавалерии, конница Келлера превратилась в мобильное боевое соединение, способное дать отпор любому врагу.

Из-за позднего получения приказа Ставки телеграфом, наступление войск Дроздовский назначил на полдень, стремясь таким образом извлечь некоторую выгоду. Австрийцы привыкли, что русские обычно наступают рано утром и удар в обеденное время, должен был застать их врасплох.

Михаил Гордеевич уже закончил последний инструктаж командиров бронепоездов и теперь выслушивал по телефону капитана Арцеулова о последних данных воздушной разведки. Вылетевшие утром на задание пилоты не обнаружили ничего нового в расположении австрийских войск, численность солдат противника на переднем крае обороны не изменилась.

— Мои летчики были обстреляны двумя «Траубе», но не принимая боя, отошли, согласно вашему приказу, господин генерал, — обиженно говорил в трубку Арцеулов.

— Не расстраивайся, сегодня у твоих орлов будет очень много работы, — утешил Дроздовский своего собеседника, — уж сегодня они смогут проявить свое мастерство, так им и передай.-

Обещая летчикам жаркий день, генерал знал, что говорил. Вблизи Золочева был расположен крупный аэродром австрийских самолетов, которые обязательно попытаются сорвать наступление его войск. Он уже распорядился увеличить число зенитных установок над особо важными объектами, но на всех их все равно не хватало, и вся надежда была на авиацию.

Ровно в двенадцать часов загрохотала вся прифронтовая полоса 8 армии. Русская артиллерия била из всех своих калибров по заранее намеченным основным и запасным целям. Одна часть орудий разрушила проволочные заграждения, другие били по окопам, уничтожая живую силу противника и огневые точки. Третьи громили вражеские батареи, а тяжелые орудия обстреливали глубокий тыл противника, места скопления резервов и склады боеприпасов и амуниции.

Артобстрел на участке Кексгольмского полка длился два с половиной часа в отличие от других участков 8 армии, где артиллерийский огонь велся от 4 до 6 часов. Столь короткая артподготовка была обусловлена определённой спецификой данного наступления: если на всех других участках в атаку шла пехота, то здесь в бой вводился корпус генерала Келлера.

Плотность русского огня под Бродами была очень высока. Желая добиться успеха уже в первый день, Дроздовский пошел на сознательный риск, оголив второстепенные участки фронта своей армии. Артиллеристы, корректируемые воздушными наблюдателями с аэростатов, буквально сметали с лица земли всё, что могло бы задержать продвижение конников Келлера. Не огрызаясь на огонь опомнившегося противника, кавалерия устремилась в тыл австрийских войск, быстро давя все очаги сопротивления на своём пути.

На фоне продолжительной и непрекращающейся артподготовки пехотинцы 8 армии бросились в атаку четырьмя цепями. Первыми пошли штурмовые отряды, проделавшие проходы в системе пассивной обороны подрывными зарядами. Обозначив места проходов, они переключились на огневые точки, уцелевшие после артогня. Разрозненный винтовочный огонь не смог остановить атакующие цепи русской пехоты, которые быстро достигли первой линии траншей.

Едва только первая цепь солдат ринулась на штурм первой линии противника, артиллеристы немедленно перенесли огонь на вторую линию окопов, основу которой составляли опорные узлы со сплошными траншеями и дотами, где обычно укрывалась основная масса войск при артобстреле передней линии обороны. Здесь покрыли себя славой доблестные русские штурмовики, уничтожая доты и опорные узлы обороны австрийцев. Потеряв почти половину личного состава штурмовые отряды сохранили тысячи жизней наступающей пехоте.

Развивая достигнутый успех, пехота, не задержавшись на первой линии траншей, стремительно ворвалась во вторую линию траншей, уничтожая деморализованного противника, или принуждая к сдаче в плен. Здесь практически и наступил перелом, когда наступающие цепи подоспели на выручку истекающим кровью штурмовым отрядам, противник дрогнул и побежал.

А артиллеристы уже громили третью линию окопов первой полосы обороны. Им на помощь быстро подошли два бронепоезда, усиливших огненный вал русского наступления. Столь неожиданный ход ошеломил австрийцев, которые не смогли сразу отреагировать на успешные действия артиллерии сухопутного дредноута.

Приблизившись чуть ли не вплотную к расположенным вдоль железнодорожных путей позициям, русские бронепоезда своими пушками подавляли любую действующую огневую точку врага, а пулеметы не давали пехоте высунуться из окопов.

Пока австрийцы пытались бороться с бронепоездами, их атаковала пехота, которую не остановили ни волчьи ямы с засеками, ни рогатины, выстроенные в три ряда. Ведомые подполковником Тимановским, солдаты на одном дыхании преодолели эти препятствия, старательно возводимые австрийцами четыре месяца, и ворвались в окопы. Подполковник лично возглавил атаку своего батальона, несмотря на ранение в ногу. Опираясь на винтовку, как на палку, он не покинул поля боя до тех пор, пока первый рубеж обороны врага не был взят.

Как только белая ракета известила о взятии вражеских позиций, Дроздовский, находясь уже в первой линии австрийских окопов, приказал артиллеристам бить по флангам русского прорыва, чтобы создать огневую завесу и не дать противнику контратаковать.

Именно в этот момент в бой вступил корпус Келлера, который почти без потерь сумел преодолеть первый рубеж обороны, перегруппироваться и, сманеврировав, нанести фланговый удар по второй линии австрийской обороны. Она состояла из двух полос, каждая по две траншеи, и была защищена преимущественно пулеметами и небольшим количеством орудий.

Вторая линия обороны располагалась на расстоянии 5 километров от первой линии обороны и при прорыве последней, к ней, по замыслу австрийского командования, успевали подойти тыловые резервы, которые должны были остановить продвижение врага. Взяв первые три линии окопов, понеся потери и преодолев большое расстояние между позициями, пехота противника должна была потерять свой наступательный порыв и завязнуть во втором рубеже обороны.

Это 5- километровое расстояние позволило, пользуясь благоприятным рельефом местности, генералу Келлеру показать все лучшие качества своей любимой кавалерии. Перегруппировку и выход во фланг второго рубежа обороны австрийцев ведомый им корпус выполнил безупречно.

В первых рядах устремившегося в прорыв конного корпуса, состоявшего из трех дивизий, находилось соединение рессорных бричек с пулеметами, прозванных солдатами тачанками. Благодаря своему плавному ходу, тачанки быстро передвигались и могли вести меткий пулеметный огонь на ходу, чего было невозможно достичь на простой телеге. Легкие и проворные с экипажем из трёх человек они были грозной силой, способной быстро изменить положение на поле боя в свою пользу.

В качестве огневой поддержки, вслед за ними двигались конные упряжки с легкими полевыми орудиями, которые можно было быстро подготовить к стрельбе, поддержав огнём атакующий корпус. Дроздовский специально настоял на включение их в состав корпуса, несмотря на тихое недовольство Келлера.

Неожиданно для противника выйдя во фланг обороны, кавалеристы быстро преодолели разделяющее их расстояние и застали солдат противника врасплох. Почти одновременно ударила полевая артиллерия корпуса, подавляя артиллерию противника.

Не снижая своего хода, тачанки лихо развернулись вдоль окопов противника, выстраиваясь в неровную и ломаную линию. Минута и, на удивленных новым русским чудом австрийцев, обрушились пулеметные очереди, в первую очередь подавляя пулемёты врага, способные нанести серьёзный урон атакующей коннице Келлера.

Ожидающие подхода атакующих цепей русской пехоты с фронта, солдаты второго рубежа обороны, были просто ошеломлены видом атакующей с фланга кавалерии, вкупе с огнём тачанок и полевой артиллерии. Все имеющиеся в распоряжении противника артиллерийские средства были заняты контрбатарейной дуэлью и поэтому были полностью выключены из обороны позиций.

Прошёл какой-то миг, и вот исступленно орущая конная лава уже оказалась возле самых окопов, и не было в мире силы, способной сдержать их в этот момент. Нестройные залпы винтовок не смогли остановить скачущих коников Келлера, казалось, что потеря нескольких человек совершенно не волновала их. С ужасом наблюдали австрийские стрелки, как неотвратимо накатывается на них мощный конный вал, ярко сверкающий на летнем солнце острыми клинками.

Многие из них, поддавшись панике, обратились в бегство, безуспешно пытаясь скрыться от накатывающей конной лавы. Более опытные осознав бесполезность соревнования в беге с лошадью, быстро бросали оружие и падали на колени с поднятыми руками, потому что лошади не топтали преклонённых людей, а русские не рубили безоружного противника. Пройдясь вдоль обеих линий окопов, русская кавалерия буквально смела всё на своем пути, устилая землю грудами порубленных тел противника. И только фигуры пленных с поднятыми вверх руками маячили на поле сражения, как одинокие пешки в эндшпиле шахматной партии. И ничья воля не могла заставить австрийских солдат поднять оружие, видя, как один взмах острой казачьей шашки делит живого человека пополам.

Могучим вихрем прокатились кавалеристы по всей линии второго оборонительного рубежа, зачищая всё вокруг, уничтожая последние очаги сопротивления и даря жизнь бросившим оружие. Пока всадники делали свою работу, лихие тачанки уже выдвигались на новый рубеж, готовясь связать боем защитников последнего третьего рубежа вражеской обороны, которые никак не могли понять причину столь быстрой гибели своих товарищей.

К тому времени, как нельзя кстати, подоспели бронепоезда, которые высадили из своих недр свежие штурмовые батальоны, спешившие на освобождённые позиции.

Прошло менее получаса, как по австрийским окопам третьего, последнего рубежа ударили подвижные пулеметы и орудия корпуса Келлера, которым вторили пушки бронепоездов.

И вновь конная лава в считанные минуты преодолела простреливаемое пространство и с клинками наголо ворвалась на неприятельские позиции. На скорую руку, подавив огневые точки, кавалеристы ушли вперед, оставив всю славу победы пехотинцам, которые уже дружно накатывались на последние траншеи.

Изумленные и напуганные столь стремительным и мощным натиском противника, австрийцы уже не мыслили о сопротивлении и охотно поднимали руки, стремясь спасти свои жизни. А лихие конники уже продвигались вперед, чтобы обрушить всю свою силу на два пехотных полка, спешащих занять свои позиции согласно боевому расписанию.

Двигаясь тремя походными колоннами, кавалеристы одномоментно атаковали врага с фронта и флангов. Австрийцы никак не могли поверить, что их атакует русская кавалерия, да ещё в таком количестве. Подвергшись внезапному нападению, пехотинцы не сумели организовать достойного сопротивления. Передние части дрогнули и бросились бежать, опрокинув при этом движущиеся за ними подразделения. За несколько минут боевая часть превратилась в дезорганизованное человеческое стадо, ставшее лёгкой добычей для острых сабель.

Уже к вечеру Келлер докладывал Дроздовскому о прорыве обороны противника на целых тридцать километров, что было великолепным достижением для первого дня наступления. Теперь нужно было расширить зоны прорыва и не дать противнику контратаковать.

Как обещал Дроздовский, большая нагрузка легла на плечи русских лётчиков. Едва только стало ясно, что началось большое наступление, а не разведка боем, австрийцы одномоментно подняли в воздух всю свою авиацию, чтобы выяснить масштабы русского наступления и дезорганизовать колонны наступающих войск. Более тридцати самолетов противника обрушились сначала на пехоту Терентьева, а затем на конников Келлера. Неизвестно какие бы были окончательные результаты их марша, если бы не авиаторы Арцеулова.

Они позволили господствовать врагу в воздухе ровно семнадцать минут, после чего в небе развернулось полномасштабное сражение. С обеих сторон в яростной борьбе гибли машины и люди, но выполнить поставленную задачу австрийцы не смогли. Вернувшись на свой аэродром, они не предполагали, что это был их последний вылет. Зная расположение аэродрома, генерал Келлер выделил из своего корпуса специальный отряд, который совершил ночной марш-бросок и на рассвете атаковал его. Ворвавшись в расположение части, кавалеристы быстро опрокинули охрану аэродрома и полностью вырезали спящих пилотов, запалив при этом все аэропланы, склады с горючим и запасными частями. Этот ночной марш-бросок очень напугал австрийские тыловые части, чувствовавшие себя в относительной безопасности.

Развивая наметившийся успех на своем участке фронта, Дроздовский стремительно без всякой раскачки ввел в прорыв Владимирский, Полтавский и Казанский полки для нанесения фланговых ударов противнику, с целью расширения зоны прорыва и предотвращения возможных фланговых контрударов. Одновременно, бронепоезда при поддержке конницы генерала Келлера продолжали наступление на Золочев, крупный опорный пункт обороны противника, выходя в тыл основных сил 4 австрийской армии эрцгерцога Иосифа Фердинанда. Для особой эффективности действия конных частей Дроздовский приказал выделить три аэроплана, которые должны были проводить воздушную разведку на пути движения Келлера и сообщать о передвижениях врага.

Не так бурно развивались события на южном направлении в зоне 7 армии генерала Каледина, которая наступала под Проскуровым на Тернополь. Здесь австрийцы явно ждали русского наступления, поскольку при начале обстрела передовых позиций, моментально стали отводить свои войска на вторую линию обороны. Однако и русские, почему-то весь свой шестичасовой огонь вели большей частью по траншеям второй линии, попутно уничтожая огнём лёгкой артиллерии проволочные заграждения передних траншей.

Каледин не стал в тот день вводить в дело корпус Мамонтова, воюя исключительно пехотой и артиллерией. Основные бои развернулись за траншеи второй линии обороны, откуда сильный заградительный огонь русской артиллерии не позволил вовремя перебросить отступивших солдат в передовые окопы. Цепи русской пехоты одним броском преодолели расстояние до вражеских траншей и захватили их полупустыми. Артиллеристы вели огонь по второму рубежу до самого последнего момента, когда после красной ракеты пехотные цепи и штурмовые отряды уже почти достигли траншей противника. Солдаты Каргопольского полка первыми ворвались в окопы австрийцев, пехота которого только начала готовиться к отражению атаки, услышав крики русского «ура». Враг отчаянно пытался организовать оборону, но ворвавшиеся в траншеи каргопольцы уже успешно очищали окопы, а штурмовые отряды подрывали опорные узлы, доты и командные пункты.

Напрасно прибывшие по тревоге в гарнизоны третьей линии обороны тыловые резервы ждали продолжения наступления. Как только Каледину доложили об успехе, он приказал прекратить наступление и, закрепившись на захваченных позициях, начать перегруппировку сил для нанесения фланговых ударов.

В действиях генерала был свой резон: наступал вечер, а гнать солдат на ощетинившиеся позиции противника без нужной артподготовки не было никакого смысла, кроме ненужных потерь это ни к чему бы не привело. Своё временное топтание на третьей линии, Каледин с лихвой окупил утром, когда с рассветом по австрийским позициям ударила вся имевшаяся в его распоряжении артиллерия, затем в дело вступили переобутые бронепоезда, под прикрытием которых атаковали пехотинцы. Последним мазком столь богатой на события палитры боя, была атака Мамонтова, чьи кавалеристы за считанные минуты прорвали австрийские позиции, и вышли в тыл противника.

Разгром австрийцев стал очевидным, когда под удар конников Мамонтова попали соединения 7 армии, которые генерал Пфлянцер-Балтина спешно перебросил на помощь держащему оборону генералу Ботмеру. Это были лучшие мадьярские части, считавшиеся образцовыми во всей австрийской армии. Двигаясь в походном порядке, они попали под пулеметный огонь тачанок и шрапнели полевой артиллерии Мамонтова. Шрапнель и пулемётный огонь буквально сметали походные колонны венгров, солдаты умирали, даже не успев понять, что случилось и откуда бьёт противник. Разгром довершили казаки мощной и неожиданной атакой.

Уцелевшая от разгрома бригада шедшая в арьергарде, при виде стремительно накатывающей на них казачьей лавы, дружно побросала оружие и застыла вдоль дороги с поднятыми руками. Подскакавший к ним генерал Мамонтов, привстав на стременах, громким зычным голосом скомандовал: «Церимониялмарш! Нахт Проскуров!». Услышав эту команду, бравые венгры дружно повернулись и покорно зашагали в плен.

Разгром австрийских резервов позволил Каледину расширить свой прорыв до 80 км по фронту и 30 км в глубину. Ботмер поспешно старался закрепиться на новых позициях, но это ему не удалось. Временно разделённый на две части корпус Мамонтова энергично громил вражеские фланги, не позволяя соединениям противника организовать стабильную оборону. Привыкшие к медленному продвижению пехоты противника, австрийцы постоянно опаздывали с перегруппировкой, непременно попадая под удары мобильных Мамонтовских подразделений.

Соседняя с юга 9 армия под командованием генерала Зайончковского за два дня боев также смогла прорвать вражескую оборону и, сковывая силы Ботмера по всему фронту, вела активное наступление на Букач. Боясь оказаться в мешке, Ботмер отдал приказ на отступление,

одновременно забрасывая Ставку призывами о помощи.

Вместе со своими северными соседями Каледин начал наступление и по железной дороге силами всех своих бронепоездов, под прикрытием частей корпуса Мамонтова, главной целью которого был Тернополь. Сбивая жидкие вражеские заслоны, и не заботясь о своих тылах, этот ударный кулак достиг поставленной цели уже к вечеру 19 июля. В пылу атаки, не желая останавливаться, русские ночью атаковали город с трёх сторон и захватили Тернополь к утру следующего дня.

Чуть позже, ближе к полудню 20 июля, Золочев был отрезан с тыла обходным ударом корпуса Келлера и над войсками эрцгерцога, нависла угроза окружения.

Иосиф Фердинанд не сразу осознал всю опасность своего положения. Полную ясность внесло столкновение его тыловых частей с русскими кавкорпусами 21 июля. Попавшие под губительный огонь кавалеристов Келлера и Мамонтова, они были полностью рассеяны, и новые Канны приобрели чёткие очертания. Перед эрцгерцогом встал нелёгкий выбор: оказаться в мешке, или отступить и спасти армию. Фердинанд недолго колебался и уже вечером 21 июля отдал своим частям приказ об отступление к Бережанам. После чего он спешно свернул свой штаб и отправился в Бережаны в числе первых, стремясь успеть проскочить, пока эти страшные русские казаки не захлопнули последнюю калитку за спиной 4 армии.

Вместе с командиром, ночью успела проскочить и небольшая часть австрийских войск, а остальные были отброшены назад неожиданно мощными ударами русской кавалерии, которая к полудню 22 июля уже выставила крепкие огневые заслоны на всех главных направлениях отхода войск эрцгерцога. Получив свежие данные от авиаразведки, Дроздовский и Каледин быстро подтягивали пехотные соединения на помощь кавкорпусам, стремясь полностью замкнуть кольцо окружения. Это случилось к вечеру, следующего дня, когда дивизии Жлобина и Плеве встретились друг с другом.

Настроение окружённой 75-тысячной группировки противника резко ухудшилось, когда 24 июля началось всеобщее русское наступление. Непривыкшие драться в окружении и лишенные центрального командования, австрийцы после недолгого сопротивления стали сдаваться. Вначале эти были единичные случаи, но с каждым часом их становилось все больше и больше. Чехи, словаки, хорваты и даже мадьяры радостно бросали свое оружие, спеша поскорее сдаться в плен и тем самым покончить свои счеты с этой ужасной войной.

Послушно выстраиваясь в огромные колонны, пленные с охотой брели на восток под конвоем одного конного на сотню — другую пленных. Полностью ликвидация тернопольского котла завершилась 25 июля, что позволило Деникину перебросить освободившиеся войска на помощь кавкорпусам уже дравшимся с новым врагом.

Германские части, которые согласно плану прикрытия, генерал Эйхгорн должен был перебросить на помощь союзниками, не смогли прийти им на помощь, поскольку сами в это время были атакованы силами 11 и 3 армий, развернувших совместное наступление на Ковель.

Германские позиции были подвергнуты 19 июля основательному 6-часовому артиллерийскому обстрелу, после которого русские пехотинцы захватили первые три линии окопов и остановились на подступах к Ковелю, превращённому немцами в огромный укреплённый узел. Отдав приказ о наступлении, Антон Иванович Деникин не ставил перед генералами Мрачковским и Яковлевым вопрос о непременном взятии Ковеля. Действия этих малочисленных армий носили отвлекающий характер, с целью временно сковать резервы Эйхгорна.

Едва дождавшись прибытия своих пехотных полков в район Золочева и Тернополя днём 23 июля, корпуса Келлера и Мамонтова устремились в новый рейд, преследуя отступающего на Львов и Бережаны противника. Успешному продвижению на запад конных корпусов способствовала паника, вызванная столь быстрым разгромом самых элитных частей империи, а также отсутствие сплошного фронта, с созданием которого австрийское командование явно запаздывало.

Стремительное продвижение русских войск вглубь Галиции ставило под угрозу стабильность всего данного участка Восточного фронта. Все, имеющиеся в распоряжении Фолькензау резервы, были полностью задействованы без особой результативности. Все те соединения, что австрийский командующий бросал навстречу русской кавалерии, не успевали развернуться и были разгромлены ею по частям, задерживая продвижение врага только на короткое время боя. Единственно правильным решением в этой ситуации было отступление, в надежде, что растянутые коммуникации русских заставят их замедлить темпы своего продвижения вперед, как это бывало ранее. К этому времени подтянутся свежие силы с Итальянского, Балканского и Западных фронтов, которые остановят врага на новых, подготовленных позициях. Эти позиции генерал Штрауссенбург видел в горных карпатских перевалах, остановивших продвижение русских в 1914 году.

Таковы были планы Вены, а пока её Генштаб каждый день закидывали извещениями о стремительном продвижении русской кавалерии, имевшей в своем составе пулеметы и артиллерию. Обладая этими мощными средствами, конные корпуса уверенно громили пехотные части, пытавшиеся оказать им сопротивление. При этом русские использовали свою универсальную тактику, если им не удавалось захватить австрийцев в походном строю, они своими подвижными огневыми средствами сковывали залегшую пехоту с фронта, тогда как непосредственно сама кавалерия, ударяла с флангов, неизменно обращая солдат в бегство.

Кроме того, эффективность действий русских конных корпусов повышала приданная им воздушная разведка, постоянно информирующая с помощью вымпелов о локализации войск противника. Мобильность и хорошее знание оперативной обстановки, способствовали тому, что уже к 26 июля Бережаны и Львов были атакованы прорвавшейся русской кавалерией.

Если Бережаны не были подготовлены к обороне и были взяты лихим наскоком, то с Львовом вышла заминка. Келлер не решился штурмовать в лоб столь сильную крепость, в которой укрылись отступающие части 4 армии эрцгерцога. Избегая возможных больших потерь, генерал обошел город с флангов и перерезал все пути сообщения города с империей, выставив на дорогах и железнодорожных путях заслоны, усиленные артиллерией.

Одновременно с востока город блокировали бронепоезда, доставившие под стены столицы Галиции на своих платформах целый пехотный полк. Столь решительные меры Келлера, подкреплённые непрерывным обстрелом города с бронепоездов, вызвали в городе сильные панические настроения. Предпринятая на следующий день попытка прорвать кольцо блокады не увенчалась успехом.

Стремясь поскорее восстановить прерванное сообщение с окружающим миром, австрийцы двигались вдоль железнодорожного полотна, выбрав самый простой путь, за что жестоко поплатились. Шрапнель и пулеметы, грамотно расставленные кавалеристами Келлера, быстро пресекали все попытки австрийских солдат прорвать кольцо блокады, кроме того, у солдат империи не было огромного желания драться за императора Карла. Вслед за русскими, австрийцы тоже были заражены бациллами революционных идей, легко превращающих солдат любой из воюющих армии в пацифистски настроенный сброд.

Но самую большую лепту в разложение боевого настроя солдат империи Габсбургов, внесло известие о капитуляции окружённых частей под Тернополем, которое с молниеносной скоростью облетело весь Львов. Весь город гудел, как растревоженный улей, не предпринимая никаких попыток прорвать блокаду города. На беду у осажденных частей не было единого командира, который бы взял на себя руководство обороной города. Командиры многих отступивших в город частей были выше коменданта Львова по званию, хотя номинально должны были ему подчиняться. Все ждали официального назначения командующего гарнизоном, но никаких назначений из Ставки не поступало. Несогласованные, предпринятые отдельными частями попытки деблокады к успеху не привели. Устланная трупами австрийских солдат железнодорожная насыпь не вдохновляла солдат на чудеса героизма.

Конец метаниям окружённых положил подход дивизий Дроздовского с полевой артиллерией 29 июля. Видя, какие силы окружили город, австрийцы с радостью встретили парламентёров и уже к вечеру, Львов вновь стал русским городом. И снова потянулись в русский тыл вереницы пленных, радовавшихся окончанию своей войны.

Не желая повторить судьбу 4 армии, под давлением Зайончковского и Каледина, генерал Ботмер оставил Букач и поспешно отошёл к Днестру, надеясь закрепиться на его берегах. Однако все его планы сорвала 9 армия, перешедшая в наступление в районе Каменец- Подольска. Ещё с прошлого года в руках русской армии оставался плацдарм на западном берегу Днестра, с которого и был нанесен сильный фланговый удар по тылам Ботмера.

Австрийцы пытались контратаковать, и им удалось затормозить продвижение русских войск, однако известие о наступлении корпуса Мамонтова на Галич заставило Ботмера вновь отступить. Теперь новый рубеж австрийской обороны был намечен на берегах реки Прут, к которым спешно прибывали резервы, надёрганные Штрауссенбургом, где только можно.

Тем временем дела под Парижем развивались не менее бурно. 18 июля после яростной 6 часовой бомбардировки линии парижских фортов, германская пехота двинулась в атаку и в некоторых местах сумела прорвать оборону и выйти к предместьям города в районе Венсенского леса. Обе стороны дрались с яростью обреченных: французы не желали отступать из столицы, упорно цепляясь за каждое строение и каждый клочок земли. Немецкая пехота продвигалась вперед через руины, заполненные трупами их защитников. Стремясь поскорее ворваться в город, немцы торопливо обтекали узлы неподавленной обороны, непрерывно атакуя врага, ставя всё на продвижение вперёд любой ценой. Так Венсенский замок, превращенный защитниками в полноценный форт, был обойдён штурмовыми отрядами, которые к исходу дня полностью выбили обороняющихся французов из леса и уже подступили к городским кварталам Берси и Пеклю.

19 июля стал самым решающим днем в битве за Париж. Едва только расцвело, как германская артиллерия обрушила свой смертоносный груз, на город, стремясь полностью уничтожить все возможные очаги сопротивления. Немцы методично разрушали дома, стремясь ещё до атаки сломить волю защитников Парижа к сопротивлению.

Однако, когда отряды штурмовиков пошли в атаку, из всех окон и щелей разрушенных домов на них обрушился ответный огонь. Людендорф, предвидя подобное развитее событий, приказал отрядить легкие орудия в непосредственную поддержку наступающей пехоты. Поэтому едва только пехота залегала, германские канониры выкатывали свои пушки на прямую наводку и немедленно расстреливали все активные очаги сопротивления.

Действуя такими жесткими мерами, немцы смогли углубиться в город, но в это время их продвигающиеся вперёд соединения были контратакованы со стороны Венсенна. Это подошли части, спешно переброшенные Фошом для защиты столицы с других участков фронта. Как и предполагал маршал, эти разрозненные силы смогли только временно задержать продвижение врага, но не более. Всего три раза французы контратаковали противника и каждый раз откатывались назад, неся огромные потери, но эти, казалось бы безрезультатные попытки, сдержать врага, выигрывали драгоценное время, так необходимое Фошу и которого так мало оставалось у Людендорфа.

Благодаря этим отчаянным контратакам германская пехота не смогла продвинуться дальше 12 парижского округа, испытывая постоянное давления с фланга. И пусть в этот день немцы и смогли выйти севернее к Бельвилю, тем самым расширяя фронт своего соприкосновения с городскими кварталами, но 19 июля оказалось переломной датой во всей кампании 1918 года. Французы выстояли, несмотря ни на что. Рано утром во фланг немецкого штурмового клина со стороны полуразрушенного Венсенского замка ударили передовые части 2 Марокканского корпуса, успевшие пройти за ночь от Версаля до Венсенна. Алжирцы, марокканцы и мавританцы дрались столь отчаянно, что заставили немцев не только отойти от города, но даже оттеснили врага из Венсенского леса.

Соблазнённые богатыми посулами и громкими патриотическими словами, африканцы гибли сотнями под огнём немецких орудий и пулеметов, но смогли полностью выполнить поставленную перед ними задачу. Появление свежих сил у противника спутало все карты Людендорфа: вместо последнего и решительного штурма города ему предстояла новая борьба с дикарями, смело идущими на смерть, неизвестно ради каких целей. Фельдмаршал спешно выискивал подкрепления своим измотанным боями дивизиям, когда ему сообщили о прорыве русскими Восточного фронта.

Людендорф в бешенстве скрипел зубами, гневно проклинал своих союзников, чьи бездарные действия поставили под удар всю германскую стратегию на Западе. Больше всего его возмутило пренебрежение к его советам, ведь о направлении главного удара русских войск и сроках его нанесения Австрийский Генштаб был информирован им заранее. Плюнув на крики союзников о помощи, Людендорф приказал продолжить штурм Парижа всеми имевшимися силами. Однако, и новый день не принёс немцам долгожданного перелома, 2 Марокканский корпус стоял намертво, с каждым часом усиливаясь прибывающими подкреплениями.

Огонь германской артиллерии превратил в выжженную пустыню линию обороны марокканцев, но продвинуться вперёд пехота кайзера не смогла. В атакующих порядках немцев убыль личного состава дошла до 60–70 процентов, и вопрос о пополнении штурмовых отрядов встал перед Людендорфом, как никогда остро.

Неизвестно, чтобы смог предпринять прославленный гений Второго рейха, но 22 июля германские войска подверглись нападению там, где они совершенно этого не ожидали. Видя, что противник крепко завяз под Парижем, Фош решился нанести удар по врагу своим потрёпанным бронированным кулаком.

Местом своего наступления французский маршал выбрал Эперне, куда втайне от всех, он перевёл все свои танки. И здесь удача впервые за многие месяцы боев полностью отвернулась от немцев. Плотные слои утреннего тумана накрыли германские позиции, когда на них устремились французские «Сен-Шамоны». Без привычной для штурма огневой подготовки, машины Фоша атаковали укрепления врага и имели успех.

Заслышав гул вражеских моторов, немецкие артиллеристы вовремя открыли огонь, но из-за плохой видимости они били по площадям и не смогли остановить прорыв танков врага. 97 машин пересекли передовую линию германской обороны и, расстреливая пехоту, двинулись вглубь укреплённых позиций, никем не остановленные.

Под прикрытием тумана они смогли достигнуть артиллерийских позиций врага и уничтожили их орудия. Ободренные успехом, танкисты продолжили свою атаку, прорвав и вторую линию немецкой обороны, уверенно подавляя разрозненные попытки контратак дивизий резерва, храбро пытавшихся остановить продвижение врага. Казалось, воинская удача улыбнулось Фошу, но фортуна оказалась капризной дамой.

Продвинувшись на восемь километров вглубь немецких укреплений, «Сен-Шамоны» были остановлены на третьей линии обороны противника. Здесь бронированный кулак Фоша был подвергнут жестокому избиёнию огнём германской артиллерии, против которой вновь не устоял.

Без своего коварного союзника тумана бронированные машины прочно застряли на первых линиях пехотных траншей. Вооружённые цейссовской оптикой корректировщики уверенно отслеживали и передавали целеуказания на батареи. Немецкие канониры точно поражали неповоротливые машины противника, как с открытых, так и закрытых позиций.18 французских танков было полностью уничтожено в этом бою, и 34 были повреждены и оставлены экипажами. Французы были остановлены, но и немцы были вынуждены отступить, оставив Реймс и потеряв только пленными 16342 человека.

Людендорф не желал верить случившемуся, убеждая себя, что это только трагическая случайность, которая вполне поправима, нужно лишь провести перегруппировку войск, но последующие события показали, что он жестоко ошибся.

24 июля измотанные предыдущими боями войска кронпринца получили новый, довольно болезненный удар. Стремясь смыть прежний позор поражений, американские дивизии Першинга провели ночную атаку на немецкие позиции под Шалоном на Марне, которые ещё не были должным образом укреплены. И, вновь без всякой артиллерийской подготовки, союзники атаковали врага и добились успеха. Скрытно приблизившись к траншеям врага, американцы закидали гранатами пулеметные точки и ворвались в траншеи неприятеля. Понёсшие значительные потери и порядком уставшие от непрерывного наступления немцы не

смогли оказать достойного сопротивления и стали поспешно отступать. С ужасом для себя кронпринц обнаружил надломленность своих железных солдат и ничего не смог поделать.

За два дня боев немецкие части были отброшены на свои старые позиции, отойдя на которые они смогли остановить натиск американцев, слишком уверовавших в свою победу. Сильный заградительный огонь артиллерии и дотов, наглядно показал, что янки ещё не вполне готовы к штурму хорошо подготовленных оборонительных позиций.

Людендорф вновь был в ярости и, не желая признавать свое поражение, назначил новое наступление на Париж на 27 июля, однако, именно в этот день, он получил третий удар, который окончательно похоронил все его планы.

Упредив противника ровно на один час, Фош организовал своё новое наступление, теперь под Шато-Тьерри. Под прикрытием артогня он бросил в бой всё, чем располагал на данный момент- 124 танка. Маршал сильно рисковал, но на кону стояло слишком много. Немцы яростно сопротивлялись, будь в их распоряжении полнокровные дивизии рейхсвера, бронированный кулак Фоша был бы полностью уничтожен раз и навсегда. Но основательно прореженные потерями прежних непрерывных наступлений, они могли только героически стоять до последнего и гибнуть под пулями и снарядами французских «Рено» и «Сен-Шамонов», медленно надвигавшихся на позиции немецкой обороны.

Тем не менее, Фош оставил на поле боя две трети своих машин, но основная задача этого наступления была выполнена. Французские танки полностью прорвали все линии немецкой обороны и, подавив артиллерию, открыли французской пехоте проход в тылы наступающей на Париж группировке.

Людендорф ещё мог попытаться выправить положение, в его распоряжение уже прибывали подразделения, экстренно снятые им с относительно спокойных участков фронтов, из глубины страны подтягивались стратегические резервы, но поражение австрийцев в Галиции полностью связало ему руки. Приходящие с Восточного фронта телеграммы наглядно говорили, что там произошла катастрофа, иными словами это просто нельзя было выразить. Вена не просто просила, а истерично взывала о помощи, угрожая немедленно выйти из войны в случае, если русские казаки перейдут карпатские горы.

Локализовав прорыв Фоша встречными контрударами, Людендорф с болью в сердце отдал приказ на отступление. Подписывая этот документ, германский гений впервые стал ощущать, что звезда его воинского счастья пошла к закату. Совершив умелый манёвр отхода, германские войска отошли на линию Компьен, Суассон, Реймс, отдав врагу территорию, столь обильно политую кровью немецких солдат.

События же на Восточном фронте разворачивались с не меньшей силой и размахом. Привыкший, что русские генералы действуют по шаблону и зачастую не торопятся помогать более счастливому соседу- конкуренту, Главнокомандующий германскими войсками на Восточном фронте генерал-майор Макс Гофман твёрдо считал, что для остановки русского наступления в Галиции хватит нескольких германских дивизий.

Эта твёрдая убежденность подтверждалась его боевым опытом четырёх лет войны на Восточном фронте. Начиная с августа 1914 года, русские генералы именно так и поступали, несказанно облегчая германским генералам одерживать убедительные победы на Восточном фронте. Так было в 1915, когда под ударами рейхсвера русские отошли вглубь своей необъятной империи, так было в 1916, когда Эверт сознательно не поддержал наступление Брусилова, имея у себя вдвое больше сил, так было в 1917, когда блистательное наступление Корнилова обернулось поражением из-за предательства соседних армий.

Одним словом, Гофман совершенно не видел большой опасности в прорыве австрийского фронта в Галиции. Да, русские оказались несколько сильнее, чем предполагалось ранее, но дело поправимо. Русский медведь, выбравший для сражения самого слабого противника в лице австро-венгерской армии, прочно завяз под Ковелем, столкнувшись с непобедимой доблестью германского рейхсвера, и не прошел дальше передовой линии окопов.

Генерал спокойно доложил Гинденбургу и кайзеру, что принял самые действенные меры к наведению порядка, направив три немецкие дивизии для контрударов по русским кавалерийским корпусам, которые так напугали австрийских паникеров.

В определенной мере Гофман был прав, давая низкую оценку неповоротливым русским генералам, встретившим эту войну на командных должностях. Большинство из них опиралось на опыт войны с турками 1877 года, или, в лучшем случае, войны с японцами 1904 года. Однако, господин генерал не учел, что в русской армии произошла почти полная замена офицерских кадров. Вместо героически выбывших офицеров прежних довоенных лет, из тыла на смену им пришли другие люди, имевшие совершенно другие понятия о современной войне и достаточно хлебнувшие опыта горьких первых трёх лет войны. Не принадлежа к прежней офицерской касте, они учились воевать с чистого листа, ведя войну, как считали нужным её вести, достигая поставленных задач с наименьшими потерями, а не тупо выполнять приказы любой ценой.

Именно на них и сделал ставку генерал Корнилов в 1918 году, стремительно продвинув вверх фронтовых генералов и поставив им на замену эту «разночинскую» офицерскую массу, главный костяк своего нового войска. Подобно опричникам Ивана Грозного, они были готовы идти за Корниловым до конца.

Поэтому, сообщение о новом русском наступлении на Восточном фронте, начавшемся 26 июля в Белоруссии стало для генерала Гофмана огромным неприятным сюрпризом. Мощный артобстрел германских позиций русской артиллерией Гофман принял за отвлекающий манёвр и только. Подобное уже не раз практиковалось русской армией, и поэтому генерал не придал этому особого значения. Он только поморщился, когда ему доложили, что после 12- часовой артподготовки, русские, силами двух армий, предприняли наступление под Пинском и Барановичами, посчитав это продолжением прежнего манёвра командующего русским Западным фронтом генерала Рузского.

Узнав о прорыве противником передовых позиций германской обороны, Гофман не испугался, но на всякий случай приказал задержать отправку трех дивизий из армии Леопольда Баварского, срочно перебрасываемых им на помощь австрийцам и генералу Эйхгорну. Он посчитал, что этого вполне хватит для наведения порядка, но, как показало время, генерал ошибся.

За целый день методичного обстрела, русская артиллерия смела всё, что только было на немецкой передовой, и что смогла выявить воздушная разведка за эти два дня. Под прикрытием огня русские атаковали первые линии немецкой обороны, обходя с севера укрепления Пинска, предоставив возможность своей артиллерии продолжать их разрушение. В отличие от своих прежних наступательных операций, русские пушкари снарядов не жалели, щедро забрасывая ими укрепления врага.

Застигнутые врасплох, немцы не смогли удержать свои почти полностью разрушенные позиции и быстро отступили, надеясь остановить продвижение неприятеля на запасных позициях, но неожиданно попали под удар конницы Крымова. Как оказалось, для солдат рейхсвера, подобно своим австрийским товарищам по оружию, активные действия русской кавалерии также были в новинку, и они тоже, не смогли быстро найти против них противоядие. Опрокинув оборону врага, кавалеристы Крымова ушли в рейд по тылам противника, предоставив пехоте генерала Маркова добивать защитников последнего рубежа обороны.

За день боев немцы были отброшены на 10 километров, что подтвердило успешность выбранной тактики взаимодействия пехотных и кавалерийских частей. Наступающий севернее под Барановичами командующий 2 армией генерал-лейтенант Миллер не добился такого успеха. Там немецкие позиции имели большую эшелонированность и разветвлённость, и поэтому продвижение русских войск ограничилось тремя километрами. Зная о глубине вражеской обороны, Миллер не рискнул в первый день наступления бросать в прорыв конницу Краснова.

С чисто немецкой педантичностью и пунктуальностью Евгений Карлович решил вводить в дело кавалерию через расчищенное пехотой место.

Одновременно, командующий вел интенсивный поиск слабого места немецкой обороны, которое было обнаружено на второй день боев на месте стыка двух дивизий рейхсвера. Именно в эту точку и был нанесен 29 июля удар кавалерией Краснова, который полностью прорвал оборону противника и корпус вышел на оперативный простор.

Всё последующие два дня русские войска интенсивно расширяли прорыва, нанося германским войскам удары во фланги и вводя в сражение новые полки. Пинск и Барановичи ещё держались, но катившиеся по немецким тылам конные корпуса уверенно смыкали клинья окружения немецких дивизий в этом оперативном районе. К сожалению для немцев, прорвав фронт, русские очень удачно рассекли напополам армии Эйхгорна и фон Притвица, и угодившие в окружение немецкие дивизии не имели единого руководства. Каждая из окруженных частей была предоставлена сама себе и никакого централизованного командования восстановить не удалось.

Гофман быстро оценил всю остроту сложившегося положения, но не отдал приказ об отходе, решив перебросить по железной дороге оставшиеся под Варшавой части из резервной армии Леопольда Баварского и зажать прорвавшиеся русские войска в смертельные тиски. Вечером 31 июля войска погрузились в эшелоны, идущие на Пинск и Барановичи, а днем 1 августа случилась очередная трагедия.

Волчьи сотни генерала Шкуро, сумевшие скрытно пробраться через болота Припяти, терпеливо ждали своего часа в белорусских лесах, стараясь ничем не обнаружить своего присутствия в немецких тылах. Лишь только разведка и перехват связных между частями, да обрыв телефонных линий, — это всё, что они могли позволить себе в эти дни. Кроме того, они вели наблюдение за железной дорогой, выполняя свое самое главное задание этого периода.

Марков прекрасно помнил, как немцы быстро перебрасывали свои части по железной дороге в Пруссии, в августе 1914 года. Именно быстрое передвижение немецких дивизий позволило Людендорфу разгромить сначала армию Самсонова, а затем и Раненкампфа, численно уступая обоим противникам. Готовя наступление, Марков видел главную задачу партизан Шкуро в срыве переброски частей противника по железной дороге на помощь окружённым дивизиям. Как показало время, расчет Маркова был верен и Гофман поступил именно так, как и рассчитывал командующий 3 армией.

Казаки сотен Шкуро, прошедшие хорошую школу тайной войны в тылу противника справились с возложенной на них задачей блестяще. Выставив своих наблюдателей вдоль железнодорожного полотна, они были в постоянной боевой готовности к действовию.

Едва сидящий на верхушке сосны наблюдатель заметил тяжелогружёный воинский эшелон, ползущий в сторону Барановичей, он немедленно передал условным свистом известие двум казакам сидящим внизу у дерева. Сквозь мощные окуляры трофейного офицерского бинокля казак прекрасно видел распахнутые двери теплушек, которые были битком набиты германскими солдатами. Медленно ползущий эшелон неторопливо приближался к замаскированному наблюдателю, и до его ушей вперемешку со стуком колес состава, уже стали долетать бравурные немецкие песни, которыми славные сыны рейха подбадривали себя перед скорым сражением.

Наблюдатель уже прекрасно видел лица солдат, ничего не подозревающих о “сюрпризе”, подготовленном для них на пути. Они горланили свою старую песню «Вахт ам Райн» нагло и звонко, и эта чужая песня совершенно не гармонировала с окружающим дорогу мирным пейзажем.

— Ничего, певуны, скоро отпоётесь надолго, — весело прошептал он, дрожа от нетерпеливого возбуждения, звали его Константин Рокоссовский.

Место для атаки эшелона было выбрано замечательно. Шкуро сам выбрал местом подрыва небольшой мост, охрана которого составляла по десять человек с каждого конца. За время наблюдения казаки уже выяснили, где проходит телефонный кабель, и были в любой момент перерезать его.

Как только было получено долгожданное известие, всё моментально пришло в движение.

С помощью солнечного зайчика находившаяся на другом берегу речки группа была извещена о начале операции, после чего, замаскировавшиеся возле постов пластуны забросали ножами часовых и, перерезав телефонный кабель, ринулись в караульные помещения.

Схватка была скоротечной, и вскоре весь караул моста был полностью вырезан. На том берегу реки, казаки оперативно заложили взрывчатку под опору моста, и умело замаскировали все следы своей деятельности.

Едва только всё было закончено, как показался немецкий эшелон. Громко пыхтя, паровоз въехал на мост и медленно двинулся к лжечасовым, стоявшим на противоположном конце. Когда паровоз миновал средний пролет, к удивлению машиниста, солдаты разом бросились в стороны и попадали на землю. Встревоженный этими странными действиями, машинист стал притормаживать и даже успел дать гудок, как под паровозом, что-то громко рвануло, и весь состав стремительно рухнул вниз.

Река в этом месте была неглубокая, но для рухнувшего вниз эшелона это имело трагические последствия. Вместе с паровозом в реку сорвалось три вагона, и ещё шесть упали под откос. В один момент разом погибло свыше трехсот человек и более полутора тысяч, получили ранения.

Сразу же после крушения, уцелевшие теплушки попали под оружейно-пулеметный огонь, который велся со стороны леса, а так же с противоположного берега реки. Ошеломлённые и ничего не понимающие люди в панике метались вдоль состава и находили свою смерть под пулями врага. Бой длился всего двадцать две минуты, но за это время немцы лишились ещё сто двадцать человек убитыми и свыше ста семидесяти ранеными.

Захваченные врасплох немецкие солдаты в панике посчитали за лучшее скрыться в лесу, побросав на поле боя своих раненых товарищей. И только самые опытные из них залегли за насыпь и вступили в бой с коварным противником. Оправданием подобного поведения служило лишь то, что перевозимые части были ландштурмом, которым, из-за недостатка регулярных частей рейхсвера, Гофман замещал на Восточном фронте подразделения рейхсвера, переброшенные Людендорфом на Западный фронт.

Аналогичный подрыв был произведен и на пинской линии железной дороги, но только в чистом поле. В результате этого погибло свыше трехсот солдат, и около семисот было ранено. После этого сотни Шкуро перешли к активным нападениям на германские части, продолжая блокировать перевозки по железной дороге. Ночью разведчики выходили на железнодорожное полотно и раскручивали гайки на рельсовых креплениях. Внешне нормальные, под тяжестью составов рельсы расходились, и происходил сход эшелонов с рельс.

Все эти действия полностью парализовали работу железной дороги, которая оказалась полностью выключенной в самый важный момент сражения. В течение двух дней русские клещи полностью сомкнулись на горле восьми немецких дивизий.

Не получив приказ об отступлении, они мужественно продолжали удерживать свои позиции, но с каждым днем всё ближе и ближе сходились между собой, теснимые с тыла и флангов русскими полками.

Сдав свои позиции пехоте, корпуса Крымова и Краснова ринулись навстречу частям ландштурма, так и не успевшим прийти на помощь окружённым дивизиям. Не имевшие боевого опыта, двигавшиеся в походных колоннах, они не выдержали стремительного удара русской кавалерии, поддержанного пулемётным огнем и шрапнелью. Опрокинув части ландштурма, кавалеристы уничтожали тыловые части, нарушали связь и снабжение и сеяли панику и страх в сердцах немецких солдат образом страшного русского казака.

Во время этих событий сам Марков твёрдо дожимал гарнизоны Пинска и Барановичей фронтальным обстрелом оборонительных сооружений в сочетании с фланговым обходом, завершая окружение укреплённых городов. Первым не выдержал Пинск, его гарнизон, зажатый со всех сторон, капитулировал 1 августа, сдавшись на милость победителя. Гарнизон Барановичей продержался до 3 числа, оставив пылающий город и прорвав кольцо едва сомкнувшегося окружения. В тот же день было окончательно сломлено сопротивление немецких дивизий, окруженных между Пинском и Барановичами. Разбитые на несколько котлов, они либо сдавались, либо уничтожались русскими полками. Всего из 71 тысячи человек, попавших в окружение, было взято в плен свыше 59 тысяч, остальные были уничтожены.

В образовавшееся окно хлынули войска второго эшелона, развившие наступление на Брест-Литовск и Гродно. В помощь войскам 3 армии на юге активизировался корпус генерала Яковлева. Он неожиданной атакой полностью прорвал линию фронта и обошел Ковель с севера, тогда как Мрачковский уверенно обходил его с юга.

Вслед за ними в дело вступила 10 армия генерала Шейдемана, до этого лишь проводившая артобстрел немецких позиций, но не предпринимавшая активных действий. В результате трех- дневных боев, её части прорвали фронт врага на участке шириной в 30 километров и начали наступление на Гродно. Её действия поддержал Северный фронт генерала Кутепова, который медленно, но уверенно теснил врага под Митавой и Двинском. На Восточном фронте наступила весёлая пора…

Оперативные документы.

Из доклада фельдмаршала Людендорфа начальнику полевого Генерального штаба фельдмаршалу Гинденбургу на совещании в Ставке кайзера в Шарлотенбурге от 4 августа 1918 года.

…На данный момент нам необходимо набраться мужества и честно признать, что положение на Восточном фронте очень трудное, можно сказать катастрофическое. Я говорю эти слова с грустью в сердце, но это так. Сейчас не время искать правых и виноватых в случившейся катастрофе, сейчас необходимо действовать, действовать, также энергично и решительно, как мы действовали в августе 1914 года, когда положение рейха было гораздо серьёзнее и опаснее, чем нынешнее. В те тяжёлые времена враг угрожал Пруссии и Силезии, и до Берлина русскому паровому катку нужно было совершить всего два перехода, но мы выстояли. И не просто выстояли, но и отбросили врага далеко на его территорию.

Сейчас нам следует напрячь все силы и повторить наш подвиг трехлетней давности. На сегодняшний момент самый главный фронт, где решается вопрос нашей победы — это Восточный фронт. Необходимо на время свернуть всю активность на Западном фронте и перебросить все силы на восток. Только так мы сможем остановить напор русского медведя, который слишком увлёкся своим наступательном порывом.

Следует признать, что мы несколько недооценили нового русского правителя Корнилова. Этот азиат наглядно преподал нам урок своей хитрости и изворотливости, умело усыпив нашу бдительность своей мнимой слабостью. Теперь нам необходимо лишь одно: окончательно разгромить Россию, пока она ещё полностью не избавилась от революционной заразы, и заставить её подписать полную и безоговорочную капитуляцию. Только после этого, получив мир на востоке, мы сможем получить мир и на западе.

Я говорю об этом с полной уверенностью, поскольку только неудачи на Восточном фронте заставляют нас отступить от Парижа, хотя по сути, он был в наших руках. Всё ещё поправимо, господа! Нужно только собраться, как следует, потрудиться, и всё будет хорошо

Да поможет нам Бог!

Из распоряжений по Западному фронту начальника полевого Генерального штаба фельдмаршала Гинденбурга его Верховному Главнокомандующему кронпринцу Вильгельму от 5 августа 1918 года.

Согласно решению кайзера, принятому на совещании от 4 августа этого года, Вы назначаетесь Верховным Главнокомандующим всех сил рейха на Западном фронте. Из-за сложного положения в Галиции и Белоруссии все активные боевые действия на Западном фронте временно прекращаются. Необходимо отвести войска на оборонительную линию Зигфрида, за исключением правого крыла фронта в районе Амьена. Этот стратегический участок следует удерживать любой ценой. Командование нашим правым крылом Западного фронта возложено на принца Рупрехта Баварского, командование левым крылом — на принца Альбрехта Вюртембергского. Командование тыловым резервом — на генерала артиллерии фон Гальвица.

Генерал-фельдмаршал фон Гинденбург.

Из письма кайзера Вильгельма генерал-майору фон Бергу от 5 августа 1918 года.

Мой дорогой, герой! Сейчас вновь всё внимание германской нации приковано к Вам и Вашим славным питомцам. В эти дни, когда русские варвары подло украли все плоды нашего труда для долгожданной победы, необходимо, как никогда, доказать врагам временность наших трудностей. Я лично обращаюсь к Вам с просьбой, а не приказом, как можно скорее возобновить Ваши полеты на Лондон и Париж, дабы вселить страх и ужас в сердца и души наших врагов.

Ваш Вильгельм.

Шифрограмма от фельдмаршала Людендорфа командующему кригсмарин гросс-адмиралу Шееру от 4 августа 1918 года.

Секретно. Лично.

Для стабилизации положения на Восточном фронте необходимо, как можно скорее, приступить к началу проведения операции «Кримхильда», цель которой — прорыв главных сил нашего флота в Финский залив, полное уничтожение кораблей балтийского флота и, при благоприятных условиях, высадка десанта в Кронштадте и Петербурге. При нынешнем бедственном положение английского флота нет никаких опасений в его возможном противодействии операции «Кримхильда», подобно тому, как это было в 1917 году при проведении операции «Альбион».

Фельдмаршал Людендорф.

Из письма английского премьера Черчилля Командующему союзными силами маршалу Фошу от 3 августа 1918 года.

Секретно. Лично.

Дорогой сэр! Господь услышал наши молитвы, и теперь все взоры наших врагов вновь обращены на восток. Я прекрасно понимаю, что при разгроме врага под Парижем силы наши уменьшились, и потери велики, но я убедительно призываю Вас провести ещё одно наступление под Амьеном, где, согласно сведениям нашей разведки, немцы ещё не закрепились основательно, в отличие от других, захваченных ими территорий, где создана мощная оборонительная линия Зигфрида. Наступление под Амьеном имеет громадное значение, как с военной, так и политической точки зрения.

В случае успеха оно не только улучшит положение наших войск на севере Фландрии и поднимет дух наших солдат, но и наглядно продемонстрирует нашу силу перед русскими, у которых может сложиться ложное предубеждение в том, что это они главная сила в этой войне.

С уважением, Черчилль.

Телеграмма в Ставку Верховного главнокомандующего генерала Корнилова от английского премьера Черчилля от 3 августа 1918 года

Секретно. Лично.

Господин генерал! Всё Соединённое Королевство со слезами радости на глазах рукоплещет громадным успехам русских войск на полях Галиции и Белоруссии. Трудно переоценить славные героические действия Ваших войск, разбивших отборные войска наших противников и самым решительным образом спасших Париж от падения.

Спешу сообщить Вам, что согласно решению моего короля наши славные герои, командующие фронтами генералы Деникин и Рузский, награждаются орденами рыцаря королевского ордена Гвельфов, а генералы Дроздовский, Марков, Келлер, Мамонтов, Крымов и Краснов орденами кавалера ордена Бани.

Да укрепиться и далее наше боевое сотрудничество.

С уважением, Черчилль.

Шифрограмма от полковника Николаи шведскому резиденту германской разведки от 4 августа 1918 года.

Необходимо продолжить контакты с господином Эриксоном с целью создания канала для продвижения в русский Генеральный штаб стратегической дезинформации. Старайтесь закрепить его доверие правдивой информацией о положении наших войск в Галиции и Белоруссии. Тексты будут переданы вам в самое ближайшее время.

Николаи.

Из докладной записки генерала Алексеева в Ставку Верховного правителя России генерала Корнилова. 18 августа 1918 г.

Секретно.

….. …После трёх лет полигонных и войсковых испытаний Артиллерийский комитет утвердил, в качестве основных для Российской армии, следующие калибры стрелкового оружия, предложенные генералом Фёдоровым В.Г.: 6,5х50 Фёдорова образца 1913 года с безрантовой конической гильзой для средних и дальних дистанций и 7,62х25 Маузера для ближних дистанций. Эти боеприпасы обладают наилучшей настильностью и достаточной энергией для поражения живой силы врага на дистанциях 200-1500 м. и до 200 м. и наилучшим образом подходят для всех образцов настоящего и перспективного автоматического стрелкового оружия. Кроме того, переход на данные калибры позволит сэкономить, как цветные металлы, так и нитропорох, столь дефицитный в условиях военного времени.

В Коврове, кроме оружейного завода для производства автоматического оружия, начат монтаж оборудования, закупленного в Японии и Северо-Американских Штатах для производства патрона Фёдорова. Начата разработка и испытания более крупных перспективных калибров 12,7х108 мм и14,5х114 мм для поражения бронированных и воздушных целей.

Для ускорения преодоления бюрократических проволочек в создании и принятии на вооружение современных видов стрелкового оружия председателем секции стрелкового оружия Артиллерийского комитета мною назначен генерал-лейтенант В.Г.Фёдоров. Последним предоставлена и мною утверждена следующая перспективная структура стрелкового вооружения российской армии:

1. Единый самозарядный пистолет для строя под патрон Маузера по типу Браунинга(разработка Я.У. Рощепей, П.Н.Фролов, Ф.В. Токарев).

2. Автомат- самозарядная винтовка под патрон Фёдорова(автомат Фёдорова, производство в Коврове, разработка Ф.В.Токарев, Я.У.Рощепей).

3. Пистолет-пулемёт под патрон Маузера для армейских штурмовых отрядов и полиции по типу Бергмана, Шмайссера, Штейр-Солотурн(В.А. Дягтерёв, В.Г.Фёдоров).

4. Снайперская болтовая винтовка по типу Маузера под патроны Фёдорова, 12,7х108 и 14,5х114 (Разработка П.Н.Фролов, В.А.Дягтерёв).

5. Единый пулемёт под патрон Фёдорова(Разработка В.Г.Фёдоров, Я.У.Рощепей, В.А.Дягтерёв).

6. Крупнокалиберный пулемёт под патроны 12,7 и 14,5(Конкурс для всех конструкторов).

Испытания автоматов Фёдорова на Румынском фронте подтвердили правильность взглядов отечественных оружейников на применение стрелкового оружия в современной войне. Однако, применение патронов Арисака, вместо патронов Фёдорова, и не всегда грамотное тактическое применение автоматов личным составом не позволило полностью раскрыть боевые качества данного вида оружия. Боевое применение автоматов доказало, что любая атака противника может быть остановлена на первой линии обороны при наличии у обороняющихся достаточного количества автоматов и боеприпасов…

Генерал Алексеев.

Глава XIII. Час главных испытаний

Кайзер Вильгельм был в гневе. Его только что посетила небольшая делегация германских парламентариев, посмевших выразить свою озабоченность последними неудачами германской армии. Эти пачкуны во фраках предложили кайзеру начать мирные переговоры со странами Антанты, с целью выхода из войны с минимальными потерями для Германии. Вильгельм холодно выслушал слова этих предателей, с трудом сдерживая монарший гнев, клокотавший в его груди.

Однако кайзер не приказал немедленно арестовать гостей и бросить их в тюрьму, как сделал бы это месяц назад, приди эти господа к нему тогда. Как неприятно было ему осознавать, но в устах непрошенных гостей звучал голос трезвого расчета и опасения за судьбу страны, вот уже четвертый год воюющей без результата.

Да, были одержаны славные победы, навсегда прославившие силу и мощь Второго рейха, как на суше, так и на море, но в конечном итоге Германия не смогла воспользоваться плодами своих побед. Подобно сухому песку они просочились сквозь пальцы, и ушли в небытие, оставив свой след на скрижалях истории.

Именно это с чисто немецкой пунктуальностью и педантичностью преподнесли кайзеру его депутаты. Конечно, Вильгельму очень претил этот несправедливый, по его мнению, итог монаршей деятельности, но положение на Восточном фронте было уж очень щекотливым. Людендорф, увлёкшись своей идеей о слабости русских, пошёл на большой риск, заменяя регулярные части Восточного фронта, на ландвер второго призыва, а затем и на ландштурм.

Непрерывно наступая на западе, он оголил русский фронт сначала на четверть, потом на половину, а затем и на три четверти, — и вот результат. Фронт трещал, как пустой орех в железных тисках русских клиньев, перемоловших лучшие части рейхсвера в начальных боях.

Теперь русские конные армии раскатывали в пух и прах, тыловые части ландвера, заставляя немцев стремительно пятиться назад и отдавать все те земли, что они заняли в 1915 году. Только благодаря стратегической грамотности Гофмана, отступление не превратилось в паническое бегство, потому как любой солдат, в тыл которому прорывается противник численно его превосходящий, начинает думать об отступлении.

Вильгельм был полностью согласен с Людендорфом, разбить русский паровой каток могут только боевые элитные части Западного фронта, которые нужно быстро перебросить на восток, а пока следует отступать, избегая русских клещей и новых окружений подобно пинскому.

С гневом кайзер вспомнил о том позоре, который довелось испытать Германии, когда только что сдавшиеся части привезли в Москву и под конвоем провели через весь город, как наглядный трофей одержанной победы. Эффект от этого мероприятия превзошёл все ожидания, Германия погрузилась в траур, а русских ещё больше зауважали.

Новая сводка с Восточного фронта не улучшила настроение Вильгельма. Войска противника уверенно вышли на линию старых крепостей Ковно, Гродно, Брест и Холм. К этому ординару уверенно подтягивались силы Корнилова, наступающие в Галиции. Львов, Галич, Станислав и Калуш сдались на милость победителей.

Прибывший в Варшаву Людендорф докладывал, что первые эшелоны с запада уже прибыли, и из них формируется новый фронт, проходящий через Август, Осовец, Новогеоргиевск, Ивангород и Сандомир. Выдвигать войска далее фельдмаршал считал не целесообразным, поскольку это приводило бы к распылению сил, а не созданию крепкого заслона на пути врага.

Генерал-майор Гофман прилагал огромные усилия, чтобы отвод войск на новые позиции был планомерным, а не превратился бы в откровенное бегство, чему очень способствовали, как партизаны Шкуро, так и рейды конных корпусов, от которых невозможно было отбиться. Единственное, что спасало подвергшихся удару солдат, это наличие рядом сильной крепости, что, впрочем, не всегда помогало.

Судорога пробежала по руке кайзера, когда он вспомнил вчерашнее сообщение, в котором говорилось о взятии Гродно русским кавкорпусом генерала Краснова. Преследуя отступавшую пехоту, Краснов решил атаковать прекрасную крепость Гродно с фортами и многочисленными орудиями. Под прикрытием подвезённых полевых орудий, которые засыпали стены крепости снарядами, спешившиеся кавалеристы, ринулись на штурм крепости, и она пала из-за трусости командира гарнизона полковника Вольфа. Едва только корпус Краснова появился у стен крепости, как Вольф немедленно отбыл из неё за инструкциями по обороне Гродно. Весть о бегстве командира моментально разнеслась по гарнизону, который, не раздумывая, устремился вслед за ним. Кайзер уже объявил розыск труса и заочно приговорил его к смертной казни за столь постыдную сдачу крепости, но это дела не меняло. Из-за глупости одного человека положение германских войск в Литве очень осложнилось.

Единственной отрадой этих дней для Вильгельма была подготовка операции «Кримхильда» по уничтожению русского флота на Балтике и в первую очередь Кронштадта. Здесь, по мнению моряков и самого кайзера, успех Германии был полностью обеспечен и весь вопрос состоял в том, сколько нужно послать линкоров для одержания победы. Шеер со штабом стоял за двенадцать, кайзер был склонен ограничиться десятью, и так перевес над кораблями русских был в 2,5 раза.

Столь мощный удар, по мнению всех стратегов рейха, несомненно, должен приостановить русское наступление, вынудив противника перебросить часть своих сил на защиту Петербурга в тот самый момент, когда на полях сражений решается судьба всей войны.

Уверенность в успехе «Кримхильды» основывалась не только на численном перевесе над врагом и полном бездействии извечного соперника — англичан: в распоряжении главного морского штаба имелись схемы постановки центральных позиций русских минных полей в Финском заливе. Украденные немецкими агентами в Гельсингфорсе во время выступления матросов на линкорах в марте 1917 года, они покоились в недрах сейфов разведки в ожидании своего часа, и вот этот час наступил.

Вильгельм лично рассмотрел все маршруты движения своих кораблей, предложенные штабом Шеера, то и дело внося в них дополнения или изменения, совершенно не влияющие на ход операции. Вся операция сводилась к быстрому прорыву в Финский залив кораблей флота Открытой воды с помощью тральщиков под прикрытием пушек линкоров. После этого флот делился на две половины, одна из которых в составе линейных крейсеров и старых линкоров направлялась в Ревель для уничтожения отряда русских миноносцев и крейсеров, другой, самой мощной по составу и калибрам, предстоял разгром балтийских линкоров в Гельсингфорсе.

Последним аккордом «Кримхильды» должно стать разрушение Кронштадта и обстрел Петербурга, с возможной высадкой десанта при хороших обстоятельствах. Начало операции было назначено на 18 августа, и вся подготовка к броску в Финский залив держалась в строжайшей тайне. Вильгельм хотел преподать русским варварам урок тевтонской хитрости.

Стоит отдать должное германским кригсмарин, вся подготовка прошла столь хорошо, что до русской разведки дошли лишь смутные упоминания о возможном выходе в море флота Открытой воды. Кригсмарин полностью сменил свои шифры, и действия противника теперь не читались, подобно открытой книге, как это было раньше.

Однако все усилия Вильгельма и Шеера оказались напрасными, утечка информации всё же произошла и на самом высоком уровне. Главным виновником раскрытия секрета операции, оказался полковник Николаи. Он на свой страх и риск, без ведома высокого начальства, решил продолжить игру с русским агентом в Стокгольме. Стремясь закрепить доверие к себе в глазах русских, и вместе с тем считая, что русские ничего не смогут противопоставить мощи германских линкоров, полковник указал противнику час, место и приблизительный состав флота выделенного для проведения операции «Кримхильда».

Сообщение из Стокгольма не произвело эффекта разорвавшейся бомбы, Щастный и его штаб не исключали возможности такого хода со стороны противника, но знание места и времени вражеской операции было истинным божьим подарком. В распоряжении главкома Балтийского флота оставалось минимум времени, и его нужно было с толком использовать.

Когда Духонин доложил эту новость Корнилову на дневном докладе, хитрая улыбка появилась на лице Верховного:

— А что, Николай Николаевич, — спросил он Духонина, — не пора ли пускать в дело орлов подполковника Дрожинского? По-моему, самое время и расправить свои крылья, а заодно проверим изобретение господина Григорьева.-

— Может для большего успеха по отражению атаки стоить перебазировать часть сил под Гельсингфорс?-

— Нет, оставим всё, как есть, лучшее — враг хорошему. Боюсь, что летчики не успеют приготовиться к новым условиям базирования, я верю в наших орлов. Что собирается предпринять Щастный для отражения атаки германских линкоров? Выдержат ли укрепления Свеаборга их калибры?-

— Адмирал предполагает постановку новых минных полей на подходе к Ревелю и Свеаборгу, а так же задействовать все наши подводные силы. Немцы очень бояться субмарин, а в водах Финского залива им негде будет укрыться.-

Корнилов внимательно рассматривал карту будущего сражения:

— Будем надеяться, что Балтфлот с честью выдержит испытание. Как идут дела на Западном фронте, как противник?-

— Согласно утреннему донесению начштаба фронта, воздушной разведкой замечена большая концентрация войск противника под Белостоком. Гофман явно наращивает ударный кулак из перебрасываемых с запада дивизий против сил 2 армии. Учитывая потери, которые понесла армия Миллера при прорыве фронта и на марш- броске, встречный бой будет очень тяжелым. Однако мы можем существенно помочь ему, если пустим в дело отряд лётчиков Сафронова. Капитан давно просит разрешения на массовый налет его бомбардировщиков на позиции противника. Вооружение «Ильи Муромца» это вполне позволяет. Думаю, стоит рискнуть, Лавр Георгиевич. Ведь в случае успеха можно будет пускать в прорыв корпус Краснова с целью выхода на Осовец и последующей блокады города. Хотя крепость и сильно пострадала в 1915 году, она занимает важное место в системе обороны Польши.-

— Да, думаю, Вы правы, выгоды от этого риска большие. Кстати, Краснов знает о своём награждении за взятие Ковно Георгием третьей степени? Когда будете поздравлять, не забудьте объявить выговор за излишнюю храбрость. Его корпус не предназначен для штурма крепостей, это слишком дорогая вещь. Хотя по сути дела Петр Николаевич сделал всё правильно. Что еще?-

— Как мы и предполагали, едва передовые силы Сергея Леонидовича приблизились к Бресту и произвели его фланговый охват, а конница Каледина переправилась через Буг и вышла в тыл, противник начал спешный отвод частей из крепости. Кирзенхоф не понадеялся на крепость кирпичных сводов и предпочёл не рисковать.-

— Как наступают Дроздовский и Каледин?-

— Корпуса Келлера и Крымова успешно продвигаются вперёд, основательно перемалывая на своём пути войска противника. Правда потери корпусов возросли, но о приостановке их движения и выводе в тыл не может быть и речи. До карпатских перевалов рукой подать, а там и Венгрия.-

— Не увлекайтесь, Николай Николаевич. Противник уже отошел от первого удара и готовит ответный и, очевидно, под Перемышлем. Вспомните его осаду в 1914.

— Я её прекрасно помню, и её длительность была обусловлена нехваткой снарядов для осадных орудий. Думаю, на этот раз всё будет проще, артиллеристам Дроздовского не придется скучать. Да, Каледин прислал наградной лист на нашего Покровского. Алексей Михайлович не захотел отсиживаться в штабе и принял самое действенное участие во взятии Станислава. Вначале вместе с Каширским полком он первым ворвался в город и захватил железнодорожную станцию. В этом бою полк понёс ощутимые потери среди офицерского состава, в частности, был серьёзно ранен командир каширцев полковник Зубов, и Покровский был вынужден принять командование на себя. До подхода основных сил полк трижды отражал контратаки противника, но станцию удержал. Генерал Каледин представляет его к ордену Анны 2 степени, думаю, стоит поддержать его представление.-

— Да, не сидится нашему подполковнику в штабах, не сидится, — усмехнулся Верховный, — я согласен с генералом. И отзовите его назад, это просьба Щукина, он ему здесь очень нужен. А пока давайте займемся Балканами, как дела у Слащева?-

Перед решающим броском в Финский залив германская эскадра скрытно сосредотачивала свои ударные силы в Мемеле и Либаве. В Мемеле расположились корабли контр-адмирала Рейтера, в Либаве эскадра линкоров под командованием вице-адмирала Бенеке. Первому кайзер доверил командование отрядом линейных крейсеров в составе «Мольтке», «Гинденбург» и «Фон дер Тан», в помощь которым были выделены старые германские линкоры «Ганновер» и «Шлезвиг-Гольштейн». Этого, по мнению морского штаба вполне хватало для уничтожения всего русского минного отряда и крейсеров вместе со всеми портовыми сооружениями Ревеля.

В распоряжение Бенеке были выделены более солидные силы кригсмарин для уничтожения четырёх линкоров Балтфлота. В составе адмиральской эскадры находились линкоры:

«Кёниг Альберт», «Байерн», «Кайзерин», «Фридрих Великий», «Принц-регент» и, недавно вернувшиеся в строй «Маркграф» и «Кёниг», «Рейнланд», «Нассау» и «Тюринген».

Вместе с ними в поход выступил отряд эсминцев, миноносцев и тральщиков. Из-за тесноты вод Финского залива Вильгельм решил не отправлять подводные лодки, посчитав, что и этих сил вполне хватит для одержания победы. А она для рейха была очень необходима.

Прорыв центральных позиций русских минных полей был начат под покровом короткой балтийской ночи 18 августа. Едва стало светло, как германские тральщики принялись за работу. Прекрасно зная места постановок мин, они слаженно работали под прикрытием корабельной мощи линкоров, готовых уничтожить всякого, кто только рискнет помешать их работе.

Было 5:54, когда тральщики прошли сквозь минные поля, но прошло еще сорок минут, прежде чем был полностью расчищен проход для основных сил эскадры. Действуя, как хорошо отлаженный механизм, корабли быстро разделились на две походные колонны, которые разошлись в разные стороны. На месте порыва остались дежурить три миноносца, которые должны были известить Бенеке и Рейтера о любой непредвиденной опасности.

Линейные крейсера плавно рассекали морскую гладь просыпающегося моря, с каждой минутой сокращая расстояние до Ревеля, а русских всё ещё не было. Оперативные соединения кригсмарин развёртывались с точностью швейцарского хронометра, но у контр-адмирала Рейтера неприятно сосало под ложечкой, ему не нравилось столь безупречное начало такой серьёзной операции, как сегодняшняя. В отличие от кайзера, Шеера и Шмидта, Рейтер считал русских серьёзным противником и предпочитал держать с ними ухо востро.

— Усилить наблюдение за морем! — приказал он штаб-офицеру «Мольтке», и по прошествии двух минут распоряжение адмирала было передано на все корабли эскадры. Дозорные кораблей, и так внимательно следившие за морем, теперь с особым рвением разглядывали каждый морской бурун или точку на горизонте, желая выполнить приказ командующего. Однако всё было напрасно, горизонт оставался чистым, а за бурунами не скрывались перископы вражеских подлодок.

Следуя приказу адмирала, корабли двигались небольшим уступом в сторону берега. Ближайшими к берегу шли «Ганновер», «Шлезвиг» с отрядом эсминцев, а чуть впереди, двигались линейные крейсера. Флагман «Мольтке» шёл головным, за ним «Фон дер Танн» и «Гинзбург».

Первое появление врага в виде русского патрульного самолета состоялась на траверсе мыса Пакри в получасе хода от самого Ревеля. Идущий со стороны моря аппарат пересёк траверс движения эскадры и, распознав врага, спешно пошел на посадку. Один из младших офицеров «Мольтке» приветливо помахал аэроплану рукой и прокричал:

— Ты опоздал дорогой, мы все равно будем в Ревеле раньше!-

Эти слова вызвали хохот у всех рядом стоявших моряков. Действительно, пилот уже никак не мог предупредить русский миноносный отряд о приближающейся к ним угрозе, эскадра Рейтера успевала ранее. Этот инцидент сразу снял с людей напряжение и моментально улучшил настроение от осознания полного бессилия врага перед собой.

Незаметно мелькнул мыс Сауэ, и дорога к Ревелю была открыта. Не изменяя своего построения, германская эскадра стала приближаться к порту, полностью перекрывая выход из него кораблям минного отряда. Прекрасно зная расположение защитных заграждений, Рейтер приказал остановиться и начал подавление береговых батарей из своих 11-дюймовых орудий, одновременно выслав вперед отряд тральщиков для расчистки подхода к Ревелю.

Появление врагов было уже замечено и навстречу эскадре вышли три крейсера «Баян», «Рюрик» и «Адмирал Макаров». Огнём своих орудий они пытались остановить работу тральщиков, но сами немедленно попали под огонь двух линкоров. Воспользовавшись моментом, поскольку линейные крейсера противника были заняты дуэлью с береговыми батареями, русские крейсера решительно атаковали старые германские линкоры, которые по своей огневой мощи значительно их превосходили. Неизвестно, пели ли в отсеках кораблей перед выходом на неравную схватку гордого «Варяга», или нет, но русские крейсера с честью вышли умирать.

Вглядываясь в лица своей команды, уже одетой в свежую форму первого срока, командир носовой башни крейсера «Баян» молодой лейтенант Владимир Летицкий подбадривал своих комендоров такими словами:

— Не робейте, братцы, перед супостатами германскими. Сегодня обязательно будет День нашей победы, и даже если суждено нам сегодня погибнуть, так умрем со славой. Добрая память останется и нас переживёт!-

Матросы слушали своего командира и понимали, что сегодня действительно их День…

Людвиг фон Рейтер с азартом наблюдал, как разворачивается сражение. Находясь на грани зоны ответного огня, линейные крейсера энергично забрасывали русские батареи своими огромными снарядами, неся при этом минимальные потери. Адмирал прекрасно видел в бинокль как огромный столб дыма, взвился высоко в небо над одной из позиций противника.

Адмирал механически взглянул на часы, было 8:03.

— Прекрасный результат, скоро мы подавим все остальные огневые точки и спокойно займёмся крейсерами, думаю, старые банки продержатся ещё с полчаса, — радостно подытожил адмирал, — каковы наши потери?-

— Два попадания в «Фон дер Тан», одно в «Гинденбург», плюс два пожара на тральщиках, — бойко доложил флаг-штурман Боссе.

— Дайте им сигнал к отступлению, они свою роль уже сыграли.-

В пылу азарта уничтожения русских батарей, немецкие наблюдатели слишком поздно заметили появление новых действующих лиц в этом сражении. Со стороны моря к немецкой эскадре приближались четыре больших русских самолета. Немецкие наблюдатели ещё не встречались с подобными типами аэропланов, привыкнув в основном к лёгким, юрким истребителям.

В отличие от истребителей и разведчиков, они шли на предельно малой высоте, что было очень необычным для самолётов тех лет. Каждый из самолётов шел целенаправленно к одному из кораблей германской эскадры. До кораблей оставалось около 600 метров, когда наконец-то, была объявлена воздушная тревога и зенитные расчеты, приготовились к отражению атаки противника.

Вся прежняя тактика нападения самолетов на корабли сводилась к обстрелу из пулеметов и сбросу летчиками гранат или бомб на палубы судов. Судя по размерам аэропланов, это были русские бомбардировщики «Илья Муромец», хорошо зарекомендовавшие себя на сухопутных полях сражений. Видимо, недалеко у противника была воздушная база и заметивший эскадру патрульный самолет сел именно на их аэродром. Только так можно было объяснить ту расторопность, с которой вышли на эскадру русские самолеты.

Зенитные расчеты с нетерпением ожидали того момента, когда бомбардировщики врага начнут набирать высоту для сброса бомб на корабли, и поэтому не переводили стволы своих орудий и пулемётов в горизонтальное положение, боясь потерять время из-за малого расстояния. Однако, русские упрямо не желали подниматься вверх, продолжая приближаться. Оставалось 500, 400, 300 метров, а четырёхмоторные бипланы противника упрямо шли над кромкой моря.

В этот момент один из пулемётчиков с «Гинденбурга» не удержался и открыл огонь по приближающемуся самолету, и вслед за ним ударили пулемёты с других кораблей. Пули роем понеслись к аэропланам, и в это время из под фюзеляжа, что-то разом упало в море, и, вскоре, отмеченные пенным следом, две торпеды, устремились к бортам германского крейсера. Лишившись груза, биплан моментально ушёл на вираж с набором высоты, стремясь поскорее покинуть опасную для себя зону. Одна из пулеметных очередей с крейсера попала в левый крайний мотор, и в нём вспыхнуло яркое пламя. Бомбардировщик предательски качнулся на бок, но лётчик твердой рукой выровнял машину, продолжил свой манёвр. Опомнившиеся зенитчики корабля поспешили открыть торопливый огонь вдогонку улетающему самолету, но всё их внимание было приковано к стремительно несущейся смерти.

— Торпедная атака!!! — пронеслось над палубой беспечного крейсера, и сотни глаз с мольбой и страхом пытались оттолкнуть прочь белые буруны, но всё было напрасно. Два сильных взрыва потрясли корпус судна, но оно только чуть заметно накренилось на повреждённый борт,

немецкое качество постройки с честью выдержало опасное испытание. Было затоплено лишь машинное отделение, и в угольной яме левого борта начался пожар.

Примерно та же ситуация была на головном «Мольтке»: получив два попадания, крейсер остался на плаву, хотя и принял большое количество забортной воды и почти лишился хода. Это, впрочем, не помешало ему дать дружный залп из всех орудий в сторону береговых батареей противника. Однако, с двумя другими кораблями эскадры Рейтера дела обстояли, увы, не столь обнадёживающе.

Линкор «Шлезвиг-Гольштейн», сразу после попадания в него вражеских торпед, дал сильный крен на левый борт, который очень быстро увеличивался. Минуты, шли за минутами, но корабль упорно продолжал бороться за свою остойчивость. Уже показалось, что опасный крен сбалансирован, и худшее уже позади, как неожиданно внутри линкора прозвучал глухой гулкий взрыв, и корабль провалился в морскую пучину, заваливаясь на бок.

Не менее трагична была судьба и линейного крейсера «Фон дер Тан». Его атаковал ас русской морской авиации штабс-капитан Нагурский. Не обращая внимания на зенитный огонь, поврежденный правый крайний мотор и попадание в крыло, он довёл свой самолет до самой критической точки атаки и только тогда сбросил свои торпеды.

Творение военного изобретателя Григорьева: торпеды с кумулятивными зарядами стремительно рванули к красавцу германского флота «Фон дер Тану». Удачно направленная Нагурским, одна из торпед угодила прямо в район артиллерийских погребов. Огненный язык взрыва мгновенно прожег 150 миллиметров крупповской брони и вызвал страшный пожар внутри корабля. Огромный линейный крейсер буквально сложился пополам от мощного взрыва. Мгновение, и от «Фон дер Тана» осталась небольшая груда обломков на поверхности моря, все 1007 человек экипажа погибли.

Рейтер с ужасом взирал на поле боя, за считанные минуты положение германской эскадры резко изменилось. В трюме флагмана «Мольтке» начался пожар и команде корабля, с большим трудом удавалось сдерживать его распространение. Но адмирал недолго находился в прострации и на мачте флагмана взвился новый сигнал:

— Бить по крейсерам противника.-

Понеся потери, Рейтер решил добиться хотя бы минимального результата, уничтожив крейсера Ревельского отряда. Двенадцатидюймовые орудия позволяли обоим линейным крейсерам бить корабли врага, находясь вне зоны досягаемости огня их орудий. Для спасения своих душ русские суда могли только маневрировать, что они и делали, начав отход в сторону внутреннего рейда Ревеля, под прикрытие батарей. Но это только лишь оттягивало час расплаты, поскольку главные калибры «Гинденбурга» и «Мольтке» доставали их и там. Медленно, но уверенно ринулись в погоню за противником поврежденные корабли Рейтера, намериваясь довести своё дело до конца. Германские снаряды всё ближе и ближе ложились у бортов «Баяна», замыкающего строй крейсеров. Он уже поставил дымовую завесу, но она не смогла полностью скрыть корабль от глаз немецких дальномерщиков. Крейсер отчаянно маневрировал на предельной мощности своих старых, изношенных паровых машин, обе башни вели беглый огонь по кораблям кригсмарин, безжалостно опустошая свои артпогреба. Два попадания из носовой башни «Баяна» и два из кормовой буквально смели с палубы «Гинденбурга» носовую башню главного калибра. Однако силы были слишком неравными, два черных столба взрывов, один за другим выросли на крейсере, обрекая «Баян» на скорую гибель…

Но в этот момент, увлекшаяся погоней эскадра кригсмарин получила новый сюрприз. Уходящие крейсера сумели заманить своих преследователей на новые минные поля.

Их специально выставили этой ночью, в тех местах, которые были отмечены на прежних картах, как свободные. Головной «Мольтке» сразу налетел на целый букет русских мин, отчего стал быстро тонуть, морская вода с новой силой устремилась в истерзанные трюмы корабля, и ничего уже не могло спасти обречённое судно.

Идущий в кильватере «Гинденбург» наскочил только на одну мину, но и этого хватило, чтобы окончательно превратить некогда грозный крейсер в полного инвалида. С большим креном на нос, крейсер дал задний ход, а затем стал осторожно разворачиваться, боясь столкнуться с новой рогатой смертью.

Адмирал Рейтер был успешно снят с тонущего флагмана вместе со всем своим штабом эсминцем «Эмден», который находился ближе всех к «Мольтке». Не спустив своего флага, флагман германский линейных крейсеров ушёл, в холодные воды Балтики.

Едва только адмирал ступил на палубу, как отдал приказ срочно возвращаться в Либаву, этот этап операции кригсмарин бесславно закончился. С большим трудом «Гинденбург» дошел до курляндского порта, где встал на срочный ремонт, надолго выбыв из рядов кригсмарин. За всё время перехода крейсер ежеминутно рисковал потерять остойчивость из-за сильного волнения на море. Старый линкор «Ганновер» лишился орудий носовой башни, но более не пострадал.

С русской стороны в результате боя был потерян крейсер «Баян», который из-за пробоин затонул на мелководье вблизи берега. Кроме этого, самолет Нагурского был вынужден совершить вынужденную посадку на море у мыса Пакри. Сам герой, вместе со всем экипажем, был спасен проходившим мимо миноносцем и доставлен на берег.

В это время на противоположном берегу Финского залива разворачивалась другая битва. Направляясь к Свеаборгу, Бенеке выстроил все свои линкоры в две колоны. Головным первой линии шел «Кайзерин», затем флагманский «Байер», «Кёниг Альберт», «Принц-регент» и замыкал строй «Маркграф». Вторую колону возглавлял «Фридрих Гросс», на котором держал свой флаг контр-адмирал Краузе, затем двигался «Кёниг», «Тюринген», «Рейнланд» и «Нассау».

Русских кораблей не было видно и это только радовало Бенеке, предвкушавшего уничтожение всех русских балтийских линкоров в одном месте и разом. Все шло, как по писанному, корабли охранения зорко смотрели за горизонтом, но ничего подозрительного замечено не было.

Медленно и величественно рассекали балтийские просторы своими носами линкоры кригсмарин. Закованные в крупповскую броню и ощетинившиеся жерлами огромных пушек, они на деле олицетворяли силу и мощь нового рейха решившего с помощью железного кулака навести новый порядок в старой Европе. Гордо реяли на мачтах трехцветные флаги, украшенные черным тевтонским крестом, давно забытое прошлое народилось заново в более страшном и грозном обличие, чем было раньше. И сейчас, приближаясь к главной базе русских линкоров, красавцы кайзера шли с одним только заданием уничтожить всех во славу Вильгельма и рейха.

На подходе к Гельсингфорсу Бенеке начал проводить перестроение, посчитав, что на уничтожение бастионов Свеаборга вполне хватит и трёх линкоров с их мощными калибрами. Корабли ещё только начинали выполнять приказ флагмана, как шедший головным второй колоны «Фридрих Гросс» налетел на мину. Мощный взрыв потряс правую скулу линкора, раздался ужасающий треск обшивки, корабль сильно вильнул в сторону, но удержался на плаву, осев до якорных клюзов. Идущий следом «Кёниг» ринулся в сторону, и сам налетел на новый подводный букет русских мин, неизвестно откуда взявшийся на пути эскадры. Одновременно с ним прогремел взрыв под головным линкором первой колоны «Кайзерином».

К огромной радости немецких моряков, ни один боезапас подорвавшихся кораблей не сдетонировал от взрывов мин. Приняв большое количество воды, германские линкоры, благодаря своей конструкции, остались на плаву, хотя для выправления крена пришлось срочно затапливать противоположные местам взрывов отсеки. Обнаружение минных полей и подрыв трёх линкоров сильно спутали все боевые планы адмирала. Теперь предстояло терять драгоценное время и терпеливо ждать, пока тральщики не очистят акваторию от русских сюрпризов.

Убедившись, что повреждения пострадавших кораблей не столь значительны, Бенеке приказал всем трём судам заняться уничтожением Свеаборга, присоединив к ним «Нассау», а остальным линкорам оставил прежнюю задачу — уничтожение балтийской эскадры линкоров.

Было 8:56, когда первые немецкие снаряды со свистом понеслись в сторону морской крепости, и вскоре она покрылась столбами разрывов вражеских снарядов. В ответ раздался рык крепостных двенадцатидюймовых пушек, и их ответный залп лёг с небольшим недолетом перед носами германских линкоров. Так началась вторая бомбардировка Свеаборга за всю историю его существования. Расположенный на семи скалистых островах, он в течение двух с половиной веков постоянно строился и укреплялся ради защиты Гельсингфорса. Закованная в камень и бетон морская крепость была серьезным соперником для германских линкоров, которые, справедливо опасаясь русских пушек, маневрировали на самом краю зоны досягаемости ответного огня. Между сушей и морем завязалась смертельная схватка, в которой обе стороны старались нанести противнику максимальный урон.

Удачно связав пушки крепости огневой дуэлью с частью своих кораблей, Бенеке уже собирался безнаказанно проскочить к гавани Гельсингфорса, как на месте схватки появился новый персонаж. Корабли охранения вовремя заметили появление двенадцати русских бомбардировщиков, приближающихся к кораблям со стороны моря.

Услышав эту новость, адмирал только недовольно поморщился, но решил не изменять первоначальный план атаки, самолеты были не столь важным фактором, из-за которого следовало волноваться. Хотя на некоторых кораблях не было зенитных орудий, но зато вполне хватало пулеметов для отражения нападения врага с воздуха.

Моряки эскадры Бенеке полностью повторили ошибку, сделанную ранее матросами Рейтера, терпеливо дожидаясь момента, когда самолеты врага станут набирать высоту для проведения бомбометания. Русские самолеты упорно не хотели взлетать, создавая впечатление, что они собираются таранить собой немецкие суда.

Разгадка выяснилась слишком поздно, когда, сбросив свой смертоносный груз, аэропланы стали разворачиваться. Мощный ураган пуль с линкоров, понёсшийся вслед уходящим самолетам, был запоздалым ответом коварному врагу. Некоторые самолеты дымили подбитыми моторами, некоторые с креном, но все двенадцать машин благополучно вышли из зоны огня зенитных средств линкоров.

Последствия торпедной атаки были ужасными: два могучих корабля, обошедшихся кайзеру в миллионы марок золотом, мгновенно потонули от попадания торпед в район артиллерийских погребов. Бенеке с ужасом и отчаянием смотрел, как переломившись пополам, объятые огнём, тонули красавцы-линкоры, мощь и гордость Второго рейха, созданная для уничтожения врагов Германии.

За считанные минуты адмирал лишился «Кёниг Альберта» и «Принца- регента», серьёзно пострадал «Маркграф», на борту которого в двух местах возник сильный пожар, и для его устранения пришлось срочно затапливать несколько отсеков. Аналогичные пожары возникли на «Тюрингене» и «Рейнланде» в борта, которых попало только по одной торпеде. «Тюринген» сумел увернуться от встречи со второй гостьей, а атаковавшая «Рейнланд» вторая торпеда неожиданно остановилась и затонула.

Сам «Байер» получил серьёзное повреждение рулей и винтов, отчего флагман потерял возможность самостоятельного движения, моментально превратившись в неподвижную мишень. Также пострадали от торпедной атаки «Кайзерин» и «Фридрих Гросс». Получив новые пробоины, они с трудом сохраняли свою остойчивость, погрузившись в воду ниже ватерлинии.

Единственным неповреждённым кораблем эскадры оказался «Нассау», который прекратил обстрел крепости и поспешил, согласно приказу адмирала к флагману, чтобы взять его на буксир. Теперь картина боя резко изменилась, не о каком прорыве в Гельсингфорс не могло быть и речи, и Бенеке отдал приказ о немедленном отходе. Поврежденные линкоры медленно и осторожно стали выполнять маневр «все вдруг», и именно в тот момент в бой вступили все четыре русских линкора.

Дождавшись своего момента, они спешили атаковать уходящего противника, используя плачевное состояние вражеских кораблей. Командующий эскадрой контр-адмирал Беренс вывел все четыре своих линкора, несмотря на неполную готовность к бою «Гангута».

Головным, под адмиральским флагом Беренса, шёл «Петропавловск». Затем шли «Полтава» и «Севастополь», а замыкал строй «Гангут», с ещё не восстановленной носовой орудийной башней. Конечно, Беренс сильно рисковал, выводя в бой все корабли, но адмирал сознательно шёл на такой риск, желая нанести врагу максимальный урон, добив потерявших ход немцев.

Этот бой продлился всего сорок три минуты, именно столько времени понадобилось немецким морякам, чтобы вывести свой флагман из-под огня русских линкоров и отступить в море от пушек Свеаборга. Весь огонь русских линкоров пришелся на «Фридриха Великого», мужественно прикрывшего флагман своим корпусом и огнём.

Сам «Байер» получил 12 попаданий, из которых особо опасными были только три. Один двенадцатидюймовый русский снаряд пробил борт корабля и взорвался в машинном отделении правого борта, вызвав там сильный пожар, уничтожив при этом всю вахтенную смену. Другой двенадцатидюймовый гостинец пробил крышу кормовой башни и, вызвав взрыв в замкнутом помещении, полностью уничтожил орудийную команды башни. Благодаря мужеству команды, разгоревшийся от этого накрытия пожар был потушен. Третий снаряд пробил броневую защиту правого борта ниже ватерлинии, в результате чего линкор принял около 50 тонн забортной воды и осел.

На «Фридрихе Великом» дела обстояли несколько хуже: линкор получил 26 попаданий снарядов среднего калибра, в результате чего на его борту возникло множество пожаров. В процессе тушения огня, линкор принял слишком много забортной воды и начал опасно крениться, кроме того, были повреждены орудия обеих носовых башен, снесена грот мачта, а также прямым попаданием фугасного снаряда был уничтожен корабельный лазарет со всем персоналом и раненными.

Остальные корабли эскадры Бенеке не пострадали, и в свою очередь постарались достойно ответить врагу. По неизвестной причине, большинство немецких линкоров сосредоточило свой огонь на «Полтаве», идущей второй после флагмана «Петропавловска». Линкор получил 31 прямое попадание, из которых только пять, были опасны и разрушительны. «Полтава» получила три подводные пробоины и приняла 1200 тонн воды, что грозило кораблю потерей остойчивости и опрокидыванием в любой момент. Также были повреждены рули, и прямым попаданием была уничтожена боевая рубка. Получив столь сильные повреждения, «Полтава» поспешила выйти из боя, угрожающе рыская из стороны в сторону.

На других кораблях эскадры Беренса потерь было меньше. «Севастополь» потерял ход от разрыва снаряда в машинном отделении, и выбыло из строя одно из носовых орудий. На «Гангуте» была сбита труба, и возник пожар на орудийной палубе.

Лишь один флагман отделался незначительным ущербом, продолжая неутомимо обстреливать вражеские корабли. Заметив уход «Полтавы» и потерю хода «Севастополя», Беренс счёл лучшим прекратить бой, оставив немецкую эскадру на волю подводных лодок, уже успевших подтянуться к месту боя.

На этот раз Щастный настоял на участие в сражении только русских подлодок, полностью отказавшись от помощи союзников. Пока продолжалась артиллерийская дуэль линкоров, четыре подводных аппарата: «Тигр», «Пантера», «Рысь» и «Тур» скрытно приблизились к уходящим кораблям противника, низкая скорость эскадры которого была обусловлена буксировкой израненного флагмана. Нанеся торпедный удар с перископной глубины, субмарины быстро провалились в спасительную глубину, опасаясь огня кораблей сопровождения. Из восьми выпущенных торпед, только шесть попали в выбранные подводниками цели.

Крупповская броня «Кайзерин», «Маркграфа» и «Кенига» вновь подверглась торпедным испытаниям, в результате которых линкоры вновь счастливо избежали возможной детонации своих боезапасов, отделавшись лишь пробоинами, пожарами и новыми тоннами забортной воды.

Подобное испытание оказалось роковым для «Маркграфа», который через 32 минуты после торпедной атаки стал тонуть, и его командир был вынужден объявить срочную эвакуацию. Линкор затонул на траверзе острова Хиума, благополучно миновав позиции русских минных полей.

Все остальные корабли эскадры благополучно достигли Либавы, где Бенеке смог подвести итоги операции «Кримхильда». Они были просто ужасающи: за один день флот потерял четыре линкора, два линейных крейсера, два тральщика и один эсминец. К этому скорбному списку необходимо было приплюсовать линейный крейсер «Гинденбург» и два линкора «Фридрих Великий» и «Байер». Их повреждения были столь серьёзными, что они надолго выбыли из действующих рядов кригсмарин. Отныне им предстоял очень долгий ремонт в Либаве, поскольку дальнейший переход по Балтике мог стать для них последним. Всего же на эскадре погибло, 9519 человек и 3436 человек было ранено.

Потери противника при обороне Свеаборга составили 1872 человека погибшими и 1037 ранеными на суше и на море. Русский флот потерял крейсер «Баян», три эсминца и два самолета. На долгое время из строя выбыл линкор «Полтава», на ремонт в Балтийском заводе спешно встал «Севастополь», но всё это было очень слабым утешением для немцев. После такого поражения, они вновь потеряли стратегическую инициативу, с таким трудом добытую в кровопролитных сражениях.

Простояв в порту ровно сутки, сгрузив с кораблей на берег раненных и тела погибших, получив необходимую помощь, немецкая эскадра покинула Либаву, держа курс на Киль, где их ждал Шеер, Хиппер и сам кайзер Вильгельм.

Сказать, что германский император был удручен и опечален подобным исходом боя, это не сказать ничего. Вильгельм был просто раздавлен известием о гибели кораблей, что было для него огромным личным горем. Немедленно, 23 августа было объявлено Днём всенародного траура и по всей территории рейха, были вывешены многочисленные государственные флаги с чёрными креповыми лентами.

Бенеке немедленно подал в отставку, и кайзер принял её, ограничившись только ею, поскольку полагал, что сам несёт большую меру ответственности за случившуюся с флотом катастрофу. Шеер и Хиппер также подали рапорта об отставке, но Вильгельм отложил принятие окончательного решения на неопределённое время, приказав адмиралам пока временно продолжить исполнение своих обязанностей.

Поражение на море не было единственной бедой для Второго рейха за последние дни. Не успел Вильгельм пережить потерю любимых игрушек, как немедленно последовала другая напасть, теперь уже на суше.

Отбросив врага от стен Парижа, Фош решил продолжить спасать свою страну, активно наступая и вытесняя противника с оккупированных территорий. Пользуясь тем, что немецкая оборона в районе британского сектора под Амьеном не носила глубокоэшелонированный характер, на что неоднократно указывала, как французская, так и британская разведки, союзники решили предпринять здесь своё наступление, которое, как и ожидалось оказалось успешным. Полностью повторяя удачный оперативный прием Фоша под Шато-Тьерри, британцы решили, подобно французам, атаковать немецкие позиции большим количеством танков. Противостоящая войскам принца Рупрехта на этом участке фронта английская армия генерала Роулинсона была основательно пополнена подкреплениями, и на момент наступления имела в своем распоряжении 420 танков и более 2000 орудий. Кроме этого, Фош выделил союзникам солидную воздушную поддержку в виде 700 самолетов и 76 французских танков от генерала Дебенэ в качестве резерва.

Начавшаяся в ночь с 19 на 20 августа, операция «Маргарита» была подготовлена с соблюдением всех мер скрытности и предосторожности, в результате которых, немцы, слышавшие в тылу вражеских позиций шум моторов и наблюдавшие оживленное движение войск, восприняли это, как очередную смену войск.

Используя опыт маршала Фоша, англичане также отказались от проведения перед атакой длительной артподготовки и напали на расположение германских войск внезапно, едва только расцвело. При поддержке огневого вала 1616 орудий, британские машины разом двинулись на немецкие окопы. Германские солдаты совершенно не были готовы к подобным действиям, и не смогли организовать должный отпор, поэтому первую линию обороны англичане взяли без особого труда.

Однако дальнейшее продвижение танков было приостановлено сильным заградительным огнём немецких артиллерийских батарей второй линии обороны, а также наличием хорошо замаскированных противотанковых рвов, о которых ничего не было известно разведке британцев.

Огромные неповоротливые бронированные коробки англичан, вспыхивали одна за другой под прицельным огнем противника, и скоро потери британцев уже исчислялись не десятками, а сотнями машин. Из столь незавидного положения британских танкистов спасли артиллеристы, пользуясь огромным численным превосходством, они подавили огонь батарей германцев, кроме того, союзная авиация также нанесла массированный бомбовый удар по артиллерийским позициям врага. Таким образом, артиллерия противника была практически уничтожена, и это позволило английским танкистам обойти линию рвов и развить свой прорыв.

Оставив на переднем рубеже значительную часть своих бронированных чудовищ, британцы смогли продвинуться вперед на 10–12 километров, где были остановлены подошедшими силами резерва, срочно переброшенными кронпринцем для ликвидации вражеского прорыва. Немцы храбро сражались, но через сутки ожесточенных боев были вынуждены отойти, опрокинутые брошенной против них Фошем французской кавалерией. Срочно подтянутый из тыла корпус генерала Жюно ценой больших потерь сумел прорвать линию обороны противника и выйти в тыл пехотным дивизиям. Оставив минимальный заслон на относительно спокойных участках фронта, принц Рупрехт, смог вновь остановить продвижение врага, активно используя для обороны минометы и пулемётные засады.

Стремясь не дать врагу закрепиться для прочной обороны и расширяя зону прорыва, Фош бросил в бой азиатскую дивизию, состоящую из сикхов и пуштунов. Презирая смерть, эти гордые дети Индостана, смогли сделать то, что было не по силам их белым сагибам. Не взирая на убийственный огонь немецких пулеметов, они смогли прорвать оборону врага и принести генералу Роулинсу долгожданную победу.

После этого боя перед германским командованием встал непростой выбор, либо продолжить ожесточенное сопротивление наступающему врагу без явных шансов на успех, либо спасти свои резервные дивизии от перемалывания наступающим силам англичан и отойти на линию Зигфрида, где и дать им бой.

Кронпринц после недолгого колебания решил отступить, и как показали дальнейшие события, оказался прав. Умело, выставляя арьергардные заслоны, германские части сумели оторваться от преследователей и отойти на позиции, с которых начали наступление в марте месяце. Это была территория по линии Кале — Аррас, вдоль которой немцы успели возвести глубокоэшелонированный оборонительный рубеж. Все попытки британцев продвинуться дальше на плечах отступающих частей не увенчались успехом.

За три дня упорных боев они смогли продвинуться не далее первой линии немецких окопов, при этом полностью потеряв все свои танки. Германские артиллеристы успевали не только отбивать атаки на свои позиции, но и вести контрбатарейный огонь. Переброшенные на этот участок фронта воздушные силы рейхсвера свели на нет попытки союзной авиации вновь подавить огневые позиции германской артиллерии.

Окончательно охладили наступательный пыл союзников хлынувшие с небес проливные дожди, за четыре дня превратившие равнины Фландрии в одно большое непроходимое грязное болото. В вязкой грязи утопало все: грузовики, конные артиллерийские повозки, велосипеды связистов и промокшая пехота.

Войска союзников окончательно застыли на новых позициях фронта 2 сентября, не в силах продолжать начатое наступление. Общие потери союзников за время боев составили 53 тысячи человек, тогда, как убыль рейхсвера составила 46 тысяч человек, включая убитыми, ранеными и пленными. При отступлении немцы оставили врагу 370 орудий, уничтожив в свою очередь 250 пушек врага.

По мнению Людендорфа и Гинденбурга, единственным реальным ответом, способным укрепить моральный дух армии и народа, мог стать массированный налет на Лондон дирижаблей отряда Берга. Вильгельм повторно обратился к своим воздушным любимцам, и они не подвели своего кайзера.

Поздно вечером 27 августа четыре немецких дирижабля стартовали из-под Лилля, взяв курс, на Лондон, имея на борту очередной смертоносный груз. Доктор Тотенкопф продолжал фонтанировать убийственными идеями уничтожения врагов рейха. При острой нехватке в стране компонентов для производства отравляющих веществ и зажигательных снарядов, этот гений смерти сумел создать новое оружие: огромные 500 килограммовые фугасные бомбы, огромной разрушительной силы, способные стирать с лица города целые кварталы.

«Лизхен», «Аннхен», «Лотхен» и «Гретхен» скрытно, под покровом ночи, подкрадывались к британской столице. Пятый дирижабль «Берта» был срочно отравлен по приказу Людендорфа на Восточный фронт под Варшаву для нанесения ударов по русским тылам.

Новый командир отряда оберст-лейтенант Цвишен избрал новый путь для налета на Лондон. Планируя новый рейд, он самым тщательным образом изучил карту системы противовоздушной обороны противника, на создание и анализ которой он потратил большую часть времени предполётной подготовки, заставляя пилотов-разведчиков вновь и вновь рисковать жизнью для уточнения позиций той, или иной зенитной батареи или подразделения прожекторов. После многочисленных уточнений и бесед с летчиками, оберст-лейтенант всё же нашел уязвимое место в воздушной обороне Лондона. По всем выводам, англичане по-прежнему не ожидали нападения с юга, делая основной упор на северных и восточных направлениях. Так и возник дерзкий план нападения со стороны Портсмута. Старт с французской территории позволял германским дирижаблям сделать подобный крюк, не опасаясь нехватки горючего на обратный путь.

Всё вышло так, как и задумывал Цвишен. Укрывшись ночными августовскими туманами, крылатые монстры благополучно пересекли Ла-Манш и углубились на английскую территорию, никем не замеченные. В Лондоне уже господствовала ночь, когда дирижабли подобрались к своей цели. Пережив ночную атаку, жители столицы извлекли из неё для себя горький урок и сократили до минимума освещение своих улиц, но всё же до полной светомаскировки британцы ещё не дошли. Если улицы Лондона слабо прорисовывались в ночной мгле, то свет, бивший из окон жилых домов, явно подсказывал немецким бомбометателям расположение того, или иного квартала британской столицы.

Главной целью вылета вновь стал район Вестминстра: парламент, министерство обороны и Адмиралтейство. Этот сектор английской столицы очень хорошо охранялся и удар по нему сильно бил по престижу Англии и премьера Черчилля, много сделавшего для наведения порядка и спокойствия в стране в столь трудный для неё момент.

Дирижабли шли парами, первыми двигались «Лизхен» с Брандтом во главе и «Гретхен» под командованием Крюгера. Вторыми шли «Аннхен» и «Лотхен» с Гримом и Цвишеном. Сам Берг остался по земле, полностью доверив операцию своему молодому помощнику.

Экономя электричество из-за острой нехватки угля и газа, английская ПВО не включала свои прожектора постоянно, только изредка освещая небесную мглу своими лучами. Первая пара дирижаблей уже была на подходе к своим целям: Адмиралтейству и министерству обороны, когда один, случайно поднятый вверх луч прожектора, четко осветил бок «Лизхен» с черным крестом. Дирижабль уже завершал свои маневры для захода на цель, тщательно выискивая очертания Адмиралтейства.

Громко и протяжно завыли сирены, пробуждая ото сна только что заснувший город и вместе с ним остальные средства защиты от воздушного агрессора. Взметнувшиеся ввысь прожектора к ужасу проснувшихся людей высветили четыре цеппелина, сбрасывающих на город свой смертоносный груз.

Ужасный грохот взрывов и сильное сотрясение земли, подобно ударам огромной кувалды сказочного великана- людоеда, обрушились на Лондон. Огромные столбы земли вырастали на месте падения огромных бомб, которые уничтожали всё в радиусе ста двадцати метров. Дома рушились, как карточные домики, моментально складываясь пополам, или стремительно оседали вниз вместе со всеми находившимися в них людьми. Никто не успевал выскочить из обреченного здания, находя свою смерть под обломками и завалами домов.

Здание Адмиралтейства оказалось почти полностью разрушенным, ударная волна по случайности пощадила его левый угол. Так же рухнула половина здания министерства обороны, открыв постороннему взору всю свое внутреннее строение.

Новичок Грим с азартом бомбил комплекс, где было расположено здание кабинета правительства и всё, что прилегало к нему. Фасад старинного здания моментально рухнул вниз, едва только первая бомба, сброшенная с «Аннхен» угодила на проезжую часть неподалеку от него.

Сам же Цвишен освобождал недра своего дирижабля над английским парламентом. Вначале он подавил находившуюся вблизи зенитную батарею и прожекторную станцию, после чего принялся спокойно сбрасывать бомбы на город. Бомбы, аккуратно наведённые штурманом «Лотхен» быстро снесли цитадель всемирной демократии, обозначив её прежнее пребывание грудами пылающих обломков. От сильного взрыва снесло часть верхушки знаменитого Биг-Бена, обрушив на мостовую его знаменитый циферблат.

Демонстрируя мастерство бомбометания, остатками боезапаса Цвишен обрушил один из береговых пролетов Вестминстерского моста, после чего поспешил скрыться в спасительную тьму от британских мстителей, стремящихся с земли и воздуха уничтожить проклятого агрессора.

К большому сожалению англичан, почти все зенитные батареи прикрывали северное и восточное направления, и их расположение не позволяло британцам вести прицельный огонь по германским цеппелинам. Поэтому только королевские ВВС могли покарать врага, бесцеремонно вторгнувшегося в очередной раз. Однако британские истребители появились слишком поздно, враги уже покинули Лондон, и под покровом темноты каждый уходил своим путём.

Не имея точных ориентиров, королевские летчики летели вслепую, полагаясь только на везение. Поэтому у немецких дирижаблей оказалось разное количество преследователей. На долю Цвишена, первым покинувшего разворошенный осиный улей, досталось всего шесть самолетов противника. Верхние кормовые пулемётные гнезда прекрасно справились со своей работой. «Лотхен» получила минимум пробоин, записав на свой боевой счёт три сбитых английских истребителя.

За «Аннхен» увязалось сначала лишь три самолета, которые были либо сбиты, либо повреждены, это плохо было видно в ночном небе, но при проходе над Дувром на дирижабль напало сразу восемь самолетов, поспешно поднятых с земли. Экипаж Грима с честью выдержал свой боевой экзамен, повредив два и сбив один самолет противника, и, получив повреждение, продержался до середины пролива, где был встречен своими летчиками, которые сумели отогнать неприятеля.

Сложнее пришлось «Лизхен» и «Гретхен», которые позже остальных смогли покинуть воздушное пространство Лондона. Они торопливо уходили в сторону моря, уводя вслед за собой основную свору охотников. Кормовые пулеметчики работали без остановки, отгоняя от дирижабля вражеские самолеты, которые, подобно москитам, безжалостно жалили своими очередями. Брандту очень повезло, по ту сторону Па-де-Кале, английские летчики потеряли его из виду, и ушли в сторону, яростно гудя своими моторами. Сжигая драгоценное горючее, «Лизхен» благополучно добралась до бельгийского побережья и пришвартовалась в Лилле.

Неудачным этот рейд оказался для «Гретхен» и её экипажа во главе с Крюгером. «Гретхен» сильно пострадала не только от истребительной авиации Лондона, преследовавшей цеппелин даже над акваторией моря, но и от истребителей, поднятых с аэродрома под Ипсвичем. В общей сложности «Гретхен» пришлось выдержать бой с сорока семью вражескими машинами, и результат его был печален. Дирижабль потерял половину экипажа и лишился управления, воздушное течение стало медленно сносить быстро теряющего высоту огромного гиганта в сторону Голландии. Сам Крюгер был ранен в бою, но мужественно продолжал руководить полетом до самого своего конца. Видя неутешительный итог своего полета, Крюгер приказал связаться с любым германским судном с целью получения помощи. На их счастье эти сигналы были услышаны одной из подлодок, находившихся на боевом дежурстве в этой части Северного моря.

Моряки видели, как обессиленный дирижабль рухнул в море, и поспешили к нему на помощь. Они успели вытащить из воды барахтающихся в холодной воде семерых членов экипажа, остальные, либо погибли в бою с истребителями, либо, подобно командиру, погибли в момент столкновения с водой. Подводники не сумели найти тело майора Крюгера среди обломков аппарата, густо усеявших морскую гладь.

Так отряд фон Берга понес свои первые серьёзные боевые потери за короткое время своего существования. Вильгельм лично принёс свои соболезнования всем семьям погибших аэронавтов и взял их под свою опеку. Лётчики отряда Берга были ему ещё нужны.

Оперативные документы.

Срочная телеграмма из Лондона от русского военного атташе полковника Калери в Ставку Верховного командующего Корнилова от 31 августа 1918 года.

Секретно. Лично.

Спешу сообщить Вам, что вчера вечером в Лондоне произошли большие изменения. После того, как 28 августа скоропостижно скончался английский король Георг, согласно закону и традициям, королевская власть в стране перешла в руки молодого принца Уэльского Эдуарда.

И, хотя он сильно пострадал в результате немецкого налета на Лондон в июне этого года, принц получил серьезное ранение в спину и до сих пор не может ходить, он был признан дееспособным исполнять обязанности главы королевства.

После провозглашения нового британского правителя, под давлением парламентской оппозиции и многочисленных советников, король Эдуард 30 августа этого года отправил в отставку премьера Черчилля, с возвращением на этот пост господина Ллойд Джорджа. Данный шаг короля был очень необходим, поскольку только так можно было сбить накал бушующей лондонской толпы, пережившей ужас недавнего налёта на столицу.

В настоящий момент Черчилль отправился во Францию, в расположение армии генерала Роулинсона, в качестве военного советника.

Полковник Калери.

Телеграмма из Лондона от премьера Черчилля генералу Корнилову от 26 августа 1918 года.

Дорогой сэр!

Весь британский народ потрясен мужеством и храбростью русских моряков, одержавших столь блистательную победу над германским флотом под Ревелем и Свеаборгом. Этот блистательный пример русского героизма во имя общей победы навсегда останется в наших благодарных сердцах. В ознаменование столь успешного разгрома нашего общего врага король Георг награждает всех офицеров линкоров и крейсеров, участвовавших в этом великом бою орденом За выдающиеся заслуги, командиров кораблей кавалерским орденом Св. Михаила и Георгия. Вице-адмирала Щастного орденом Индийской короны, контр-адмирала Беренса рыцарским орденом Святого Патрика. Кроме этого, специальным указом короля, в знак особой признательности его заслуг перед Британской короной ему присвоено звание контр-адмирала британского флота.

С уважением, Уинстон Черчилль.

Шифрограмма из Ставки Верховного командующего в Петербург вице-адмиралу Щастному от 22 августа 1918 года.

Секретно. Лично.

Примите все меры к сохранению в полной секретности участие в отражении атаки германских кораблей под Ревелем и Свеаборгом бомбардировщиков- торпедоносцев, в особенности от союзников. Все Ваши наградные листы пойдут под грифом секретно и будут преданы гласности только после окончания войны.

Корнилов.

Из специального сообщения русского военного атташе в Лондоне полковника Калери от 29 августа 1918 года.

Секретно.

Согласно последним данным лондонской полиции и пожарных частей, в результате последнего налета на Лондон немецких дирижаблей пострадало 2872 человека, из которых убито 1178 человек. Полностью разрушено здание Парламента, Адмиралтейства и министерства обороны. Сильно пострадали прилегающие к ним дома, а также Вестминстерский мост.

Последний налёт вызвал бурю недовольства простых жителей, которые вышли к Букингемскому дворцу, где сейчас находиться король Георг, с манифестацией антиправительственного содержания. Полиция не произвела разгон демонстрантов, лишь препятствовала их проникновению во дворец для встречи с больным монархом.

Сам Черчилль полностью уверен в своей незаменимости, зная о поддержке его кандидатуры королем.

Полковник Калери.

Шифрограмма из Ставки Верховного командующего Корнилова в Париж маршалу Фошу от 25 августа 1918 года.

Господин Фош! От всего сердца спешу Вас поздравить с успешным началом наступления армии союзников под Амьеном и присвоении Вам звания генералиссимуса объединенных союзных сил. Надеюсь, что эти победы приблизят час нашей общей победы.

Генерал Корнилов.

Из срочного сообщения в полевой штаб германской армии фельдмаршалу Людендорфу от начальника австрийского Генерального штаба барона фон Штрауссенбурга от 26 августа 1918 года.

Секретно. Лично.

… Положение австрийских войск очень близко к критическому. Войска Восточного фронта под напором врага отходят на запад в полном беспорядке. Силам полевой жандармерии не удаётся справиться с потоком дезертиров и беглецов, самовольно покинувших свои части. Введение смертной казни в прифронтовой зоне не оказывает нужного действия. Войска бегут только от одного упоминания о приближении русских конных корпусов и их пулемётов на тачанках. Солдаты чешского, словацкого, хорватского и прочего южнославянского происхождения охотно сдаются в плен. Австрийские и венгерские части сильно деморализованы неудачами на фронте. Единственная надежда на наши сильные позиции на карпатских перевалах

Генерал от инфантерии Штрауссенбург.

Из секретного меморандума генералиссимуса Фоша президенту Франции Клемансо от 3 сентября 1918 года.

Лично.

…Исходя из числа наших потерь в результате наступления под Амьеном и того упорства и решимости драться, которую проявили немцы при отражении наших атак, можно со всей уверенностью заявить, что окончательная победа над врагом, возможно будет одержана в 1919 году, а, скорее всего, в 1920.

Такая дата окончания войны обусловлена нашими большими потерями за последние два года и нерегулярным поступлением подкреплений, как из Америки, так и из Африки и Азии. Чтобы полностью избавиться от нашей зависимости от русского парового катка, необходима длительная подготовка и накопление сил перед решающим наступлением на Западном фронте.

Я полностью согласен с мнением господина Черчилля, что главную ставку в наших наступлениях 1919 года необходимо сделать на танки, которых почти нет у немцев. Пользуясь своей властью генералиссимуса, я назначил господина Черчилля министром вооружения наших сил и поручил ему создание гигантского завода в Шатору, чтобы к июлю 1919 года союзная армия имела в своем распоряжении три с половиной тысячи танков, вместе со 100 тысячами солдат экипажей.

Мы очень надеемся, что к этому сроку Соединенные Штаты смогут довести численность своих экспедиционных сил до обещанного президентом Вильсоном 1 миллиона человек.

Генералиссимус Фош.

Глава XIV. Взвейтесь соколы орлами

События на Восточном фронте развивались не столь успешно, как на это рассчитывал Людендорф, отдавая приказ о переброске с Западного фронта элитных частей рейхсвера.

Конечно, многое можно было списать на ландвер, который совершенно не держал удар русских войск, в особенности конных корпусов.

Высокоманевренные и быстрые, они легко проламывали наспех организованную оборону германских армий и, выйдя на оперативный простор, громили их тылы. Русские корпуса совершенно не походили на своих предшественников 1914 года, которых Людендорф успешно бил в болотах восточной Пруссии.

Эти новые соединения могли достойно ответить пулеметным и орудийным огнем противнику любой численности. Кроме этого, в отличие от кавалеристов генерала Мартоса, они не были незрячими и не полагались только на удачу. Продвижение кавалеристов регулярно сопровождало несколько самолетов, которые по возможности обязательно предупреждали их о приближении германских частей.

Благодаря очередному прорыву конного корпуса генерала Краснова, имперские войска получили новый унизительный щелчок по своей репутации. Два полка ландвера, стоявших в крепости Осовец, позорно бежали перед русскими драгунами, внезапно атаковавшими их. Крепость, осадой которой в 1915 году занимались лучшие части рейхсвера, и, которую они не могли взять в течение восьми месяцев, пока русские части сами не покинули её, пала без особого сопротивления.

Другим неприятным сюрпризом последних дней для Людендорфа послужило известие о падении другой стратегической крепости Ковно, взятой русской кавалерией аналогичным образом.

На Северном фронте генерала Кутепова, по подобию конных корпусов Краснова и Келлера, было создано несколько конных соединений, во главе одной из которых стоял подполковник Роман Федорович Унгер фон Штернберг. Проводя партизанский рейд по тылам врага, он узнал от пленных о малочисленности гарнизона Ковно и, не теряя времени, совершил смелый рейд, приведший к захвату крепости. За этот подвиг Унгер получил Георгиевский крест 3 степени и чин полковника, поскольку с падением Ковно положение немецких войск в Прибалтике становилось угрожающим.

Узнав о случившемся несчастье, фельдмаршал приказал вернуть столь важные для обороны крепости и решил прибыть лично на этот участок фронта, но по дороге попал под воздушный налет русских бомбардировщиков и чудом остался жив, отделавшись легкой контузией.

Действие этого рода русских войск было для рейхсвера ничуть не меньшей головной болью, чем конные корпуса. Противник совершил большой прорыв в искусстве применения самолетов, считавшихся экзотикой в начале войны. Прекрасно изучив уроки своих прежних поражений, русские сосредоточили удары своей авиации на крупных железнодорожных узлах, куда непрерывно прибывали войска с Западного фронта.

Эскадрильи огромных бомбардировщиков «Илья Муромец», состоявших из 12 машин, под сильным прикрытием истребителей, буквально выкашивали вновь прибывшие части, От 30 до 50 истребителей всегда сопровождали вылеты бомбардировщиков на цель и полностью сводили на нет ответные действия германской авиации. Если войска успевали покинуть станции разгрузки, бомбардировщики настигали их на дорогах и обрушивали на головы идущих людей шквал огня и бомб, стремясь в первую очередь уничтожить артиллерию и штабные машины.

Все эти действия хорошо координировались самолетами воздушной разведки, которые по нескольку раз в день барражировали над станциями и дорогами, ведущими к фронту. О том, какое внимание уделяли русские авиации, говорил тот факт, что немецкие аэродромы стали основным объектом атак партизанских частей конников Шкуро, непрерывно терроризирующих немецкие тылы. Знаменитые волчьи сотни всегда неожиданно обрушивались на головы аэродромной охраны и, прорвавшись на летное поле, гранатами и специальными бутылками с горючей смесью поджигали деревянные самолеты и склады с горючим и боеприпасами.

Столь энергичные действия русской авиации фактически парализовали нормальную передислокацию войск, и перебрасываемые части были вынуждены, передвигаться исключительно ночью, либо по лесам, что катастрофически удлиняло время выхода на передовые позиции. Благодаря этому, противник беспрепятственно продвигался вперед, энергично тесня части ландвера и попутно перемалывая прибывшие подкрепления.

Почти каждый день фельдмаршалу докладывали о возникновения новых и новых угроз окружения, возникших в результате очередных прорывов русских дивизий Восточного фронта. Противник не желал давать Людендорфу ни единого шанса на успех, подобно тому, как он сам неоднократно это делал вначале войны. Везде он натыкался на хорошо продуманный расчёт, подкреплённый смекалкой и храбростью, вместо ставшего столь привычным для фельдмаршала русского авось.

Действия фронтов противника были хорошо отлаженными и скоординированными, и не позволяли ему произвести передислокацию войск, сняв их со спокойных участков фронта, и перебросить на наиболее опасный.

Все эти неудачи лучшего тевтонского ума позволили сказать страстно завидовавшему карьере Людендорфа генерал-майору Гофману, что тот велик только во времена побед и ничуть не лучше остальных генералов империи во времена поражений.

Чтобы хоть как-то исправить положение и остановить наступление русских, Людендорф в срочном порядке перебросил один из цеппелинов отряда фон Берга для уничтожения русского прифронтового аэродрома, на котором базировалась часть тяжёлых бомбардировщиков. Фон Берг, готовивший новый налет на Лондон, с большой неохотой согласился на требование фельдмаршала отправить на Восточный фронт «Берту», под командованием вернувшегося в строй капитана Лемке. С этой целью под Варшавой в сжатые сроки соорудили причальную мачту для дирижабля, который прибыл 20 августа. Менее суток ушло на инструктаж экипажа и заправку цеппелина топливом и бомбами. Прекрасно понимая, что появление огромного аппарата вскоре станет достоянием разведки противника, а также желая поскорее переломить положение на фронте, Людендорф очень спешил и настоял на вылете дирижабля 21 августа.

Обстановка на фронте продолжала ухудшаться из-за стремительного приближения русских к Варшаве и Ивангороду. В тот день русские взяли Холм и Замостье, оставляя великому полководцу всё меньше и меньше возможностей совершить «чудо на Висле», как сказал в кругу офицеров неугомонный Гофман.

«Берта» направилась к русскому аэродрому в Красной Рудне рано утром, когда солнце ещё только, только показалось из-за горизонта. Место базирования ненавистных самолетов, было определено с помощью разведки, обнаружившей его после недели энергичных поисков, стоивших германским военно-воздушным силам трёх сбитых аэропланов.

Как всегда весь расчет строился на внезапности в утренние часы. Лемке с огромным удовольствием забросал бы своими бомбами этот аэродром ночью, но экипаж ещё не мог хорошо ориентироваться на незнакомой местности, а Людендорф требовал оглушительного успеха, а не простой демонстрации действий.

Дирижабль сопровождало 15 «Фоккеров», которые должны были надежно прикрыть бока «Берты» от любых действий русских в этом вылете. Привыкший к хорошим ориентирам Европы экипаж дирижабля с большим трудом ориентировался на огромном пространстве российской империи, выйдя к переднему краю фронта с большой задержкой во времени.

Над аэродромом русских истребители сопровождения быстро разделились на две группы. Одна группа, набрав высоту стала барражировать над аэродромом, прикрыв цеппелин от возможных атак истребителей, другая группа продолжила прикрывать его с флангов во время бомбометания. Первой неожиданностью для немецких летчиков было наличие на аэродроме маскировки, которая серьёзно затруднила действия дирижабля. Рассчитав приблизительное расположение самолетов врага, Лемке вывел свою «Берту» на боевой курс. Лично встав у штурвала, он методично зависал над выбранными участками лётного поля, куда штурман немедленно высыпал содержимое гигантских бомбовых отсеков.

Прямые попадания сброшенных бомб на стоянки русских самолетов, подтвердило правильность курса, выбранного Лемке. Поднятые в воздух вместе с клубами взрывов останки уничтоженных самолетов были самой лучшей наградой для экипажа за всё время напряжённого полета.

Лемке с радостью отмечал, как растерянно забегали по лётному полю аэродрома жалкие человеческие фигурки. Командир «Берты» с усмешкой наблюдал за проснувшимися русскими пилотами, напрасно пытавшимися спасти свои машины, такой возможности Лемке им давать не собирался. Капитан уже понял принцип размещения вражеских самолетов и уверенно направлял свой дирижабль к новой цели.

Сброс, маленький черный клубок дыма, — и вот уже третий бомбардировщик, принесший столько мучений фельдмаршалу, разнесён в щепки. Однако, вместе с этой радостью, Лемке был вынужден отметить хорошую работу зенитчиков русского аэродрома. Вот уже несколько раз тугие пулеметные очереди хлестко ударили по бокам цеппелина, пробивая его обшивку.

От подобного звука лицо Лемке каждый раз перекашивало, но он уверенно продолжал бой.

— Что же, господа, пришла, и ваша пора вслед за вашими союзниками удивиться неуязвимости нашего дирижабля, — громко прокричал командир, сбрасывая новую порцию бомб.

— Есть! — радостно отреагировал Лемке, спустя несколько секунд, отчётливо различив в цейсовской оптике прицела, обломки очередного уничтоженного им самолёта.

— Курс 160,- приказал он второму пилоту, заметив, что лётное поле закончилось стеной леса и дирижаблю предстояло развернуться, чтобы продолжить свою результативную работу. По данным разведки на этом аэродроме базировалась эскадрилья тяжёлых бомбардировщиков численностью 10–12 машин, четыре из которых Лемке уже уничтожил, а также по две эскадрильи истребителей и разведчиков такой же численности.

Снова застучали пули зенитных пулемётов, но командира «Берты» это не сильно беспокоило, его кабина была защищена от пуль специальной броней, а гелия дирижаблю вполне хватит. Главное — выполнение задания, а через линию фронта он наверняка сумеет перелететь. Цеппелин уже неотвратимо выходил на недобитые им русские бомбардировщики, когда сквозь строй немецких бипланов и трипланов, охранявших «Берту», прорвался одиночный русский истребитель, сумевший, каким-то непостижимым образом, взлететь с дымящегося аэродрома. Проходя вдоль дирижабля, он выпустил длинную очередь из своего пулемета, что вызвало на губах Лемке саркастическую улыбку.

— Давай, давай, — снисходительно хмыкнул он, — многие до тебя это пробовали, а мы пока уничтожим ваше осиное гнездо.-

Пилоты дирижабля уже вывели его на новую цель, когда этот неугомонный русский вновь возник перед кабиной. К огромному разочарованию Лемке, его не сбили немецкие пулемётчики, расположенные на верхней палубе цеппелина, и не уничтожили самолеты прикрытия. Подобно мелкой, но больно кусающейся блохе, неизвестный русский пилот выходил для новой атаки на творение доктора Тотенкопфа.

Капитан даже оторвал взгляд от прицела, глядя как стремительно бросился в атаку этот русский идиот. Лемке отчётливо видел, как выпущенная сверху пулемётная очередь пробила сначала крыло самолета, а затем и его хвост. Аэроплан сильно качнуло, и капитан ещё успел злорадно подумать:- Ну, наконец-то, отлетался! — как электрическим током пробило всё его тело от осознания того, на что решился его противник.

Убедившись, что пули не причиняют особого вреда новейшему германскому дирижаблю, ради спасения своих товарищей на земле и в пылу боевого азарта русский пилот пошёл на таран огромной махины. Время мгновенно растянулось на огромное количество миллисекунд, за которые Лемке отчётливо успел разглядеть голову в чёрном лётном шлеме с выпуклыми очками на глазах, белый шёлковый шарф на шее и застывший в полу-усмешке, полу-улыбке рот летчика, презирающего смерть.

Руки командира «Берты» ещё успели сдвинуть сектор газа на отметку «полный назад» на панели управления, когда вражеский самолёт врезался в дирижабль, чуть выше его гондолы, и раздался оглушительный треск. От полученного удара «Берта», как бы наклонилась вбок, на несколько секунд зависла в задумчивости, а затем начала медленно падать, сложившись пополам и увеличивая скорость своего падения с каждым пройденным метром.

Огромная махина рухнула невдалеке от кромки леса, над которым несколько минут назад сделала разворот. Из всего экипажа корабля в живых остались только два пулемётчика, находившихся в верхних пулеметных гнездах, и при крушении отброшенных в сторону от дирижабля. Оба они получили сотрясения и переломы, но дотошные военные корреспонденты упросили генерала Маркова разрешить сфотографировать их на фоне поверженного небесного монстра. Поручику Наговицину, совершившему воздушный таран и ценою собственной жизни спасшему своих товарищей и технику, генерал Корнилов посмертно присвоил орден св. Георгия 3 степени.

Русские лётчики незамедлительно отметили уничтожение неуязвимого дирижабля кайзера массированным авианалётом, на следующий день 22 августа под огонь бомбардировщиков попала элитная 3 Баварская дивизия, чей эшелон направлялся из Варшавы под Белосток. Неожиданно появившиеся среди бела дня, 12 бомбардировщиков русских в сопровождении 24 истребителей, благополучно пересёкшие линию фронта, сначала повредили паровоз, после чего стали неторопливо уничтожать вагоны состава. В результате авианалёта, личный состав дивизии потерял 624 человека ранеными и 181 убитыми.

Вечером 23 августа неожиданным ударом русских бронепоездов был взят и сам Белосток. Уничтожив заслон на железнодорожных путях и погрузив на свои платформы максимальное количество пехоты, бронепоезда беспрепятственно приблизились к Белостоку и, высадив десант, взяли город штурмом под прикрытием своих пушек.

На этот раз части ландвера, усиленные прибывшим с запада пополнением, держались очень мужественно и ответным огнем даже смогли повредить один из русских бронепоездов, однако, прибытие ещё двух бронированных монстров переломило исход сражения. Прибывшие на них новые части Суздальского полка предприняли смелый обходной маневр и, пока обороняющиеся отражали атаку с фронта, смяли фланги и ворвались в город. Едва эта весть разнеслась по Белостоку, как моментально начался самовольный отход немецких войск в сторону Ломжи. От русских снарядов одинаково резво бежали, как и ландвер, так и прибывшие свежие части рейхсвера.

29 августа на южном фланге польского участка Восточного фронта был взят Люблин в результате мощного удара конного корпуса генерала Крымова. Вновь прорыв немецких позиций был осуществлен вдоль железнодорожных путей во взаимодействии с бронепоездами. Создав мощный огневой кулак, русские проломили немецкую оборону, которая из-за неразберихи в тылу, испытывала сильный артиллерийский голод. Бой на позициях длился около двух часов, немецкие части не выдержали атак противника и поспешно стали отходить в сторону Ивангорода. И здесь, впервые за все время войны, среди частей рейхсвера было зафиксирована массовая сдача солдат и офицеров в плен. За один день сдалась 21 тысяча человек, а через два дня их число достигло 34 тысяч.

Утомленные непрерывными боями немцы с облегчением складывали оружие, едва русские предлагали им сдаться. Конечно, большинство этих пленных составляли пожилые резервисты и молодые юнцы, призванные на фронт прямо со школьной скамьи, однако вместе с ними были и те, кто провел в окопах не один год, что наглядно говорило об усталости армии.

На следующий день, аналогичная ситуация сложилась и под Седлецом, важным стратегическим пунктом на пути к Варшаве. Русские едва только атаковали расположение имперских дивизий, как они незамедлительно начали отход на запад, совершенно не пытаясь остановить наступление противника, как это было год назад. Какая-то подавленность и обречённость сквозила в действиях некогда блистательных частей рейхсвера на фоне мощного наступления русских частей по всем фронтам.

Россия, в очередной раз, сумела удивить Европу своим воистину сказочным преображением смертельно больного человека в настоящего богатыря. Русская армия подавляла своего противника буквально во всём, начиная от огромного количества снарядов, пушек и пулеметов, появлением новых видов оружия, таких, как торпедоносцы, тяжёлые бомбардировщики, тачанки и бронепоезда и, наконец, грамотным тактическим применением всех этих сил и средств. Огромные людские ресурсы позволили русским армиям непрерывно наступать на всём огромном протяжении Восточного фронта, не боясь завязнуть в позиционной войне.

Падение Седлица окончательно убедило Людендорфа, что на данный момент он уже ничего не сможет сделать, и самым лучшим выходом для немецких войск является отступление к линии приграничных русских крепостей на Нареве и Висле, подобно тому, как это сделали австрийцы, отойдя к карпатским перевалам.

Эти выводы фельдмаршал выдал Гинденбургу и кайзеру 31 августа, в виде красиво

оформленного плана по стратегическому заманиванию врага вглубь Польши, с возможностью нанесения флангового удара со стороны Пруссии и Венгрии, подобно Свинцзянскому и Горлицкому ударам 1915 года. Когда именно состоятся эти удары во фланг, Людендорф скромно умолчал, туманно определив срок — «как скорое будущее».

Слушавшие его Вильгельм и Гинденбург также воздержались от уточнений, хорошо понимая всю зыбкость ближайших прогнозов. Оставшись один на один с Людендорфом, старый фельдмаршал хмуро подытожил нынешнее положение страны следующими словами:

— Если мы не можем выиграть эту войну, то мы должны достойно её проиграть. Вот только весь вопрос кому, и с какими потерями?-

Кроме ощутимых успехов русских на Западном фронте, в финале летнего наступления порадовали своими победами и соседние фронты. Перед командующим Северным фронтом генерал-майором Кутеповым стояла сложная задача. После взятия Ковно, его войска, плавно выжимая германские войска из Прибалтики, приближались к Либаве. Немцы оказывали вялое сопротивление, и было ясно, что падение этого порта на Балтике — дело времени. Кутепов ничуть не сомневался, что, опасаясь угрозы окружения, немцы уйдут из Курляндии в Восточную Пруссию, чтобы под защитой мазурских укреплений, нанести долгожданное поражение русской армии, подобно поражению 1914 года.

Весь вопрос заключался в находящихся на ремонте в Либаве германских кораблях: двух линкорах и крейсере. Получив серьёзные повреждения в сражении под Свеаборгом, корабли кайзера проходили срочный ремонт и, по данным разведки, собирались покинуть негостеприимный порт, как можно скорее, в связи с русским наступлением на Курляндию.

Со дня на день, должен был прийти морской конвой, под прикрытием которого повреждённые суда будут переведены в Данциг для продолжения ремонта. Упустить столь жирный кусок Ставка Верховного командующего никак не хотела, и поэтому экстренно разрабатывались различные варианты по уничтожению вражеских кораблей.

Балтийский флот, серьёзно пострадавший в предыдущем сражении, никак не мог выделить для атаки на Либаву сильный кулак в виде своих линкоров. Его командующий вице-адмирал Щастный только разводил руками, объясняя Корнилову невозможность выхода в море кораблей, и одновременно напирал на необходимость уничтожения столь легкой добычи, как серьезно

повреждённые суда противника.

Оригинальный выход из столь трудного положения предложил другой адмирал, недавний герой Балтики Михаил Беренс. Оценив по достоинству применение против вражеских кораблей кумулятивных торпед, он вначале предложил повторить воздушную атаку на корабли противника, однако его идея была отвергнута, как нереальная. Рейд Либавы был хорошо защищён от нападения с моря, а атака торпедами на маленьком участке акватории порта была действительно очень сложным и рискованным делом.

Получив отказ Корнилова, Беренс не успокоился и вскоре предложил другой вариант: атака кораблей со стороны суши. Адмирал вспомнил, что кроме торпед, конструктор Григорьев также предлагал флоту кумулятивные бомбы малого веса, что как раз подходило для выполнения данной задачи. Бомбардировщик «Илья Муромец» мог нести 4 тонны бомб и сбросить их на вражеские корабли. Главковерху эта идея очень понравилась, и он приказал Кутепову срочно подготовить план операции и приступить к его реализации.

Всё готовилось в страшной спешке, но 27 августа три бомбардировщика звена штабс-капитана Сафронова вылетели на задание. Желая избежать возможной встречи с летательными аппаратами противника, «Муромцы» вылетели ранним утром, прикрываясь сумерками и облаками. Нагруженные до предела кассетами с мелкими остроконечными бомбами нового образца, русские самолеты тяжело набирали высоту в черном небе Балтики. Лётчики морского отряда прекрасно знали силуэты своих предстоящих целей и с одного взгляда могли определить класс и тоннаж корабля, а соответственно и название увиденного ими сверху судна.

Беренс специально настоял на поручении этой операции именно морским авиаторам, что значительно повышало шансы успешного выполнения боевой задачи. Беренс ничуть не сомневался, что сухопутные собратья по крылу, ничуть не хуже его летчиков смогут долететь до цели и сбросить бомбы, но вся особенность заключалось в том, что бомбить лучше наиболее уязвимые места кораблей, а они лучше известны морским лётчикам.

Кумулятивные бомбы могли серьёзно повредить или уничтожить вражеские линкоры только при попадании в район носовых или кормовых артпогребов, или цистерн с топливом. Оба линкора имели паротурбинные силовые установки и использовали нефть в качестве топлива, что соответственно требовало наличия больших ёмкостей для её хранения

Солнце уже поднялось из-за горизонта, когда перед самолетами показалась Либава. Появление чужих самолётов в районе порта вызвало большой переполох, поскольку зенитных установок там не было. Гулко и протяжно завыли корабельные сирены, извещая экипажи о появлении врага.

«Байер» и «Фридрих Великий» стояли на внутреннем рейде, тогда как «Гинденбург» был пришвартован к пирсу, и на нём велись интенсивные ремонтные работы. Данные разведки полностью подтвердились, корабли готовились к выходу в море, и лётчики появились, как раз вовремя.

Каждый самолет имел заранее выбранную цель, и поэтому Сафронов сразу устремился к темной махине «Гинденбурга». Расчеты зенитных орудий уже шарили по небу своими прицелами, ожидая, когда русский бомбардировщик спуститься ниже, чтобы произвести прицельное бомбометание. Однако, русский лётчик неожиданным манёвром ошеломил немецких зенитчиков.

Высмотрев с высоты очертания погона сорванной в бою с «Баяном» носовой орудийной башни, Сафонов резко перевел свою машину в пике и с огромной скоростью устремился на цель. Немецкие моряки только ахнули от ужаса, посчитав, что сумасшедший русский пилот решился таранить корабль своим самолетом, и открыли беспорядочный заградительный огонь. Зенитчики безостановочно палили по самолету, но трассы их снарядов проносились в стороне от пикирующей машины.

Точно рассчитав высоту необходимую для вывода из пике, с особым шиком в нижней точке траектории пикирования Сафронов отдал команду штурману на сброс. Освободившись от части груза тяжёлая машина подпрыгнула, облегчая пилоту вывод из затяжного пике. С высоты около ста метров в открытый погон башни градом посыпались маленькие остроносые снаряды, с негромким хлопком вырывающиеся из них кумулятивные огненные струи легко прожигали тонкий металл переборок, врываясь глубоко внутрь. Часть бомб, высыпавшихся на палубу, словно раскалённым шилом легко изрешетила толстые броневые листы, вбрасывая внутрь горячие языки пламени.

Какое попадание оказалось удачным, трудно было определить, но уже с первого захода на цель Сафронов добился нужного результата. От попадания кумулятивных бомб внутри крейсера начался пожар, от которого взорвался весь боевой запас носовых башен. Огромный «Гинденбург» подбросило вверх, словно игрушечный кораблик, после чего он рухнул в воду и стал стремительно тонуть. Под сорванной носовой башней крейсера зияла огромная воронка, через которую внутрь ворвалось море, жадно поглощая свою добычу. За считанные минуты вода покрыла бак, капитанский мостик, заглотила шкафут и плавно переползла на корму. Вскоре только трубы крейсера выдавали его присутствие в этой акватории порта.

Действия двух других экипажей были менее удачным. Штурман поручика Бондарева не совсем точно произвел бомбометание по «Фридриху» и только часть бомб попала на крышу одной из носовых орудийных башен, вызвав небольшой пожар внутри неё. К счастью для корабля, как раз в этой башне не было боезапаса, и пожар не нанёс большого вреда кораблю. Бондарев вновь бросил свою машину в пикирование и сбросил бомбы на носовую часть линкора, но снова без особого результата. Пламя широким столбом вырывалась из-под носовой брони корабля, что-то горело в районе орудийной палубы, но нужного результата лётчик не достиг. Кроме того, зенитный снаряд с линкора повредил один из моторов «Ильи Муромца», и Бондарев был вынужден срочно уводить машину в сторону моря, подальше от зениток линкора.

Сосредоточившись на атаке машины Бондарева, немцы совершенно упустили из виду аэроплан Сафронова, который, отметив удачный результат своей работы, кружил над акваторией порта в поисках новой добычи. На борту его «Ильи Муромца» ещё оставался неизрасходованный запас бомб и, после короткого раздумья, пилот решил атаковать неуязвимый для русских бомб «Фридрих». Самолет снова вошел в крутое пике и с минимальной высоты произвел бомбометание. На этот раз Сафронов решил атаковать не снарядные погреба, а топливные танки корабля. Выходя из под атаки Бондарева, линкор уже развёл пары и тихо двигался в открытое море, намериваясь покинуть порт.

Сброшенные Сафроновым бомбы вновь удачно легли на цель, десятки маленьких языков пламени буквально пробуравили тело корабля, вгрызаясь в его внутренности. Пары нефти в полу- пустых танках мгновенно воспламенились, — и от мощного взрыва тяжелый линкор так сильно бросило на бок, что он потерял остойчивость, и, опрокинувшись на левый борт, перевернулся вверх килем. Всё это произошло столь стремительно, что из всей команды линкора на поверхность моря выплыли всего пять человек. Остальные 942 моряка полностью разделили участь своего корабля.

Линкору «Байер» повезло гораздо больше: экипаж поручика Самойлова дважды заходил на цель в стремительном пике, сбрасывая бомбы, но судьба хранила этот корабль. Всё, чего смог добиться Самойлов, — это сильнейший пожар в двух машинных отделениях корабля. Флагман Третьей эскадры имперских линкоров лишился хода и ярко пылал в течение трех с половиной часов, пока пожар не был с большим трудом потушен совместными усилиями экипажа линкора и подошедших к нему на помощь пожарными командами других кораблей. За время пожара, внутри «Байера» выгорело почти всё, что могло гореть, но боезапас и топливные танки остались в неприкосновенности, благодаря героическим усилиям экипажа, ценой собственных жизней остановивших распространение огня. Когда поздно вечером многострадальный линкор был доставлен в Данциг, чёрная, закопчённая посудина мало чем напоминала величественный германский флагман «Байер»- гордость кайзера Вильгельма.

Все русские самолеты благополучно вернулись на аэродром, и радостная весть об уничтожении двух крупных кораблей врага немедленно полетела в Могилёв. За проявленное мужество Сафронов был награжден Георгием 4 степени и досрочно повышен в звании капитан-лейтенанта. Бондарев и Самойлов были удостоены ордена Владимира 3 степени с мечами. Контр-адмиралу Беренсу Корнилов выразил личную благодарность за настойчивость в грамотном решении боевых задач флота.

Кайзер Вильгельм воспринял уничтожение двух своих кораблей, как личное оскорбление, и приказал считать капитан-лейтенанта Сафронова своим личным врагом, и, отныне при сдаче в плен, ему грозил немедленный расстрел. Ужасное настроение монарха даже не развеял спуск на воду нового линейного крейсера империи, получившего имя «Макензен». Кайзер прекрасно понимал, что это только хорошая мина при плохой игре. Его любимый флот попал в чёрную полосу.

В Галиции Антон Иванович Деникин также добился ощутимого успеха к концу лета.

31 августа был взят Перемышль, главная опора австрийцев в Галиции. С взятием этой крепости в историю русского оружия была вписана не совсем почётная страница, однако, стратегическая обстановка требовала этого.

Планируя остановить врага на подступах к Карпатам, Штрауссенбург решил повторить сидение австрийских войск в крепости, как это было в 1914 году. Тогда Перемышль надолго сковал наступательную инициативу противника, притянув к себе 11 русскую армию, не дав ей возможность перейти карпатские перевалы до выпадения снега в горах. Поэтому Штрауссенбург выделил для обороны крепости венгерские части, считавшиеся самыми лучшими из всего того, что осталось в распоряжении австрийцев.

В Перемышль вошли 110 тысяч человек, основу которых составляли чисто венгерские и хорватские части, выделенные австрийским полевым штабом, как наиболее боеспособные, среди всех остальных войск империи. Деникин прекрасно понимал, что осада такой крепости, как Перемышль может затянуться не на один месяц, что обязательно скажется на темпах продвижения сил фронта к карпатским перевалам. Сила натиска русских дивизий по вполне понятным причинам с каждым днём ослабевала, и Деникин не хотел, чтобы стены Перемышля стали тем порогом, на котором войска его фронта могли споткнуться, не взяв перевалы до наступления зимы. Потому после непродолжительных размышлений и совещания с генералом Дроздовским, он был вынужден обратиться к Корнилову с не совсем обычной просьбой, о применении против фортов Перемышля химического оружия, запасы которого ещё оставались в армейских арсеналах.

Замысел командующего Юго-Западным фронтом был полностью поддержан Духониным, который согласился разделить всю ответственность за содеянное перед лицом истории и потомками. Едва только разрешение главковерха было получено, как в тот же день из арсеналов Киева и Одессы началась отправка спецэшелонов с химическими снарядами.

Конечно, мера была очень жестокая и непопулярная, но как это бывает на войне целесообразная и необходимая. Поэтому рано утром 29 августа все русские осадные и полевые орудия обрушили свой смертоносный удар по восточным фортам осажденной крепости. На Западном фронте русская армия никогда не применяла химическое оружие, и появление его на поле боя, стало страшным сюрпризом для противника.

Два часа шёл непрерывный обстрел австрийских позиций, за время которого пострадало около двух тысяч осаждённых. Вначале были обстреляны только передовые линии обороны фортов, прикрывающие подходы к ним. Тяжёлый газ быстро заполнял все окопы, траншеи и блиндажи, отравляя всех людей находившихся там. Наглотавшись ядовитого газа, венгры с ужасом выбегали наружу в поисках спасения и разбегались куда попало, совершенно не отдавая отчёта в своих действиях. Множество солдат, с посиневшими от удушья лицами, катались по земле в страшных муках, но ничто не могло облегчить их страдания.

После того, как предполье было очищено от живой силы противника, артиллеристы перенесли огонь на два передовых форта Седлисского участка обороны Перемышля. Видя трагическую судьбу своих товарищей, многие из солдат, сидящих в укреплениях пытались соорудить маски для защиты своих дыхательных путей из подручных средств, но всё было напрасно. Ядовитый газ, густым облаком проникавший в потерны и казематы фортов, если и задерживался наскоро смоченными водой и мочой повязками, но свободно проникал внутрь человеческого организма через глаза и поры кожи открытых участков тела. С каждым разрывом снаряда ядовитый газ всё дальше и дальше проникал во все закоулки фортов, буквально выдавливая наружу его защитников.

Когда штурмовые отряды Псковского полка, одетые в противогазы, неожиданно атаковали форты, они не встретили никого сопротивления со стороны его защитников. Позабыв обо всем, венгры в страхе покинули свои укрепления, отойдя на другие форты Перемышля, спасая свои жизни от страшного оружия врага.

На другой день обстрел русскими Седлисских позиций был возобновлен и длился уже около трёх с половиной часов. Русские канониры усиленно бомбардировали химическими снарядами оставшиеся непокоренными три форта восточной обороны Перемышля. Едва артобстрел прекратился, как незамедлительно последовала новая атака русской пехоты. Успевшие раздобыть на складах противогазы и вовремя одеть их, австрийские солдаты, просто не услышали звуков приближающегося врага и были захвачены врасплох. Приблизившиеся к траншеям и амбразурам капониров фортовых укреплений, русские штурмовые отряды, сначала забросав гранатами сидевших в укрытиях венгров и хорватов, атаковали в штыки вместе с подоспевшими пехотными цепями. После короткого и очень яростного сражения форты пали, и участь крепости была решена, несмотря на то, что в руках австрийцев ещё оставались западные форты Перемышля. Потери среди его гарнизона, в тот день составили более тысячи погибших и более трёх с половиной тысяч отравившихся ядовитыми газами.

Вид умирающих и поражённых людей, в большом количестве скопившихся в госпиталях, а также два дня беспрерывных обстрелов химическими снарядами так деморализовал командование крепости, что, когда 31 августа к коменданту Перемышля генерал-лейтенанту Дьюлоши прибыли русские парламентеры с предложением о сдаче, он недолго размышлял. Для очистки совести Дьюлоши собрал офицерский совет и объявил о предложении противника, грозившего на следующий день забросать отравляющими снарядами всю крепость. К огромному удивлению генерала, подавляющее большинство офицеров гарнизона предпочло сдачу героической смерти во имя австрийского императора Карла. Это решение было быстро оформлено, и во второй половине дня из ворот Перемышля в русский тыл устремилась огромная колонна, дружно маршировавших в плен имперских солдат, уставших от войны.

Столь быстрое разрешение проблемы осады Перемышля, позволило Деникину сразу же перебросить к карпатским перевалам кавалеристов Келлера, которые на плечах отступавшего противника, смогли захватить очень важный Лупковский перевал, открывающий прямой путь на венгерскую равнину. Известие о захвате перевала русскими вызвало жуткую панику в Вене. Напуганные стремительным продвижением русской кавалерии, австрийцы стали поспешно укреплять Будапешт для отражения возможного прорыва врага к второй столице двуединой империи.

Пока шли ожесточённые бои с противником, не менее напряжённые сражения происходили между самими союзниками на дипломатическом фронте. Главной причиной для острых разногласий между странами Антанты оказалась Польша.

Едва только к власти в России пришел Керенский, как свободолюбивая Англия немедленно подняла вопрос о предоставлении после войны независимости полякам, чьи земли с середины 18 века были разделены между Россией, Австрией и Германией. Демократический болтун Керенский с лёгкостью согласился на эти требования, демонстрируя Западу новый стиль мышления русского руководства и полный отказ от прежней политики царского режима, чья основа была подкреплена штыками гвардии и нагайками казаков.

Подобные действия туманного Альбиона немедленно поддержала Франция, также опасающаяся усиления России в послевоенном мире, и США, чей президент намеревался играть свою особую роль в развитии европейской истории.

Придя к власти и спешно реформируя армию и страну, Верховный правитель дальновидно не стал поднимать этот вопрос, сосредоточив всё внимание союзников на победе над общим врагом, временно отодвинув вопрос о поляках в тень, как вполне второстепенный.

После проведения ряда успешных наступательных операций, когда фронты вплотную подошли к польским землям, Корнилов решил, что настал очень благоприятный момент для возвращения к этому вопросу. Теперь статус его страны резко изменился, и из послушного полудохлого медведя, Россия превратилась в полноправного партнера по союзу, на чьи широкие плечи легли основные тяготы войны.

В начале августа русский посол в Париже известил президента Франции о желании генерала Корнилова внести ясность в небольшое недоразумение, касающегося территориальной целостности российских границ. Если господин Клемансо считает незыблемыми довоенные европейские границы российской империи, то тогда следует считать признание польского правительства на территории Франции политическим курьезом и недоразумением. Если же нет, то тогда русское правительство не считает нужным заниматься освобождением польских земель от германских войск, поскольку Россия и так уже понесла огромные людские потери в этой войне, и генералу Корнилову дорог каждый его солдат. В этом случае Ставка Верховного командующего оставляет за собой право прекратить наступление в Польше и, создав крепкую оборону, перейти к сражению с Австрией за Галицию.

Лондон сознательно не был поставлен в известность перед этим фактом, поскольку непризнанное польское правительство находилось в Париже, и именно Париж, остро нуждался в помощи русского «парового катка». Кроме этого Корнилов сознательно исходил из принципа: «Сказанное одному — сказанное для всех» автоматически распространяя свой меморандум и на другого союзника по Антанте.

Получив столь недвусмысленный щелчок по носу, союзники вначале громко и чувственно возмущались, но затем, когда пар выдохся а страсти улеглись, было мудро решено подождать с ответом, который полностью зависел от успеха русского оружия. Если войска Корнилова завязнут в позиционной борьбе за «сторожку лесника», то вся эта русская наглость не стоит и минуты драгоценного времени союзников. А вот если армии Верховного правителя добьются успеха, то тогда стоит напрячь воображение для достойного ответа.

Одновременно с этим, Клемансо и Черчилль стали энергично форсировать решение вопроса о скорейшем увеличении численности американского экспедиционного корпуса в Европе, как реального противовеса русскому союзнику. Общая численность американских солдат на начало августа составляла 378 тысяч человек, и, в основном, они находились на второстепенных участках фронта.

Першинг заверил союзников, что в этот месяц на континент должно прибыть очередное подкрепление численностью в 70–80 тысяч американских пехотинцев вместе с четырьмя артиллерийскими бригадами. В последующем месяце планировалось увеличить численность прибывающих войск до 100–120 тысяч. Это было всё, что генерал мог твердо гарантировать европейцам от имени президента Вильсона на данный момент.

Союзники одобрительно кивали головой и выражали неподдельную радость от слов своего заокеанского союзника и борца за демократию, но когда Першинг ушел, особой радости на лицах европейцев не было, и на это были свои серьёзные причины. Они прекрасно помнили, как не далее, как в мае, американцы твёрдо гарантировали непрерывную поставку своих войск, и что из этого получилось. Как бы сладко не пел американский соловей, его собственные интересы всегда будут на первом месте.

Кроме этого, напуганные недавними непрерывными немецкими наступлениями, союзники впадали в стойкую нервозность при одной только мысли, что получив относительную свободу рук на востоке, немцы не повторят попытку вновь отыграться на западе.

Черчилль и Клемансо хорошо понимали, что Фош не может гарантировать неприступность союзной обороны перед новым немецким наступлением. В этом случае вновь придется обращаться за помощью к Корнилову и неизвестно, что потребует он на этот раз. Одним словом, союзники с огромным вниманием следили за успехами своего восточного соседа, который одновременно и оттягивал на себя рвущихся к Парижу немцев и создавал новые проблемы западным союзникам.

К огромному разочарованию Черчилля, Господь не услышал его молитв, и русские выполнили обещанное в рекордно короткие сроки и вместе с тем, они оказались отнюдь не обескровленными и обессиленными, как того хотелось британскому премьеру.

Союзники по своему великодушию тянули время, но у Корнилова была прекрасная память на всё, что касалось интересов России, и потому 22 августа представитель России в штабе Фоша генерал-майор Рябцев известил союзников о намерениях Ставки завершить наступление русских войск и переходу их к обороне. На все вопросы союзников генерал невинно отвечал, что русские и рады бы продолжить гнать германского супостата до самого ихнего Берлина и даже закончить проклятую войну в этом году, да вот всему этому мешает невесть откуда взявшийся, какой-то польский вопрос. Рябцев искренне негодовал вместе со своими союзными коллегами по поводу этой дипломатической глупости и нелепости, не позволяющей славным защитникам страны, получить в честь долгожданной победы вполне заслуженные новые награды, чины и почести и отправиться на мирный отдых. Генерал публично ставил сто к одному, что это происки треклятых дипломатов, сумевших втереться в доверие Верховного правителя и ведущих свои тайные игры.

А он же давно собирается на заслуженный отдых, но, только приказ главковерха держит его на службе, не забывая при этом простодушно извещать своих боевых товарищей союзников о возможной угрозе нового немецкого наступления на Париж.

Конечно, это, скорее всего, будет только бросок отчаяния истомленной войной Германии, и русские союзники всегда помогут своим камрадам одернуть германскую гидру. Да и какое может быть широкомасштабное наступление в условиях осени, одно самоубийство. Так говорил Рябцев, и чем искреннее он вещал, тем яростнее шевелились волосы на генеральских загривках в предчувствии скорой беды. Наученные горьким опытом жизни, и сами, неоднократно гадившие союзникам, они видели коварный подвох в любом слове и действии русского представителя.

Всё это закончилось тем, что Фош немедленно явился к президенту и, кипя от возмущения, поинтересовался, где находится эта страна Польша, из-за которой французский народ будет вынужден ещё целый год класть на полях сражения своих солдат. Не думает ли господин президент о тех последствиях, что могут возникнуть у Франции в связи с сокращением численности её народа.

Услышав подобные речи из уст военного, Клемансо закипел ничуть не меньше самого Фоша, ответив, что военным должно воевать, а решать за них будет он, президент и никто иной. В ответ генералиссимус встал во весь рост, позвякивая многочисленными орденами и гордо вскинув голову, с достоинством спросил, когда господин президент сможет принять его отставку.

Как ни кипел злостью Клемансо, но он сразу сбавил обороты своего гнева, великолепно понимая, что французские избиратели никогда не простят ему отставки национального героя, спасшего Париж от врага в столь трудный для страны момент. Прожжённый политикан Клемансо сразу представил, что скажет прессе Фош в ответ на вопрос о его уходе с поста командующего.

Поэтому, спрятав клыки и втянув тигриный хвост, Клемансо изобразил на своем лице размышление государственного масштаба и пообещал генералиссимусу решить этот злосчастный вопрос в самое ближайшее время.

Услышав эти обещания, Фош склонил свою голову в знак понимания трудностей господина президента и, водрузив кепи, отбыл к Рябцеву с тайной надеждой в душе с помощью русского парового катка закончить войну в этом году.

Идея скорого окончания войны также понравилась Клемансо и Черчиллю, которые после недолгого размышления пришли к выводу, что не стоит рисковать благосостоянием своих стран, изрядно потрепанным этой ужасной войной, ради каких-то поляков.

Об этом решении на следующий день было торжественно объявлено русскому послу, получившему клятвенные заверения, что союзники полностью и целиком признают единство и неделимость территории бывшей Российской империи.

Посол немедленно изъявил радость по поводу полного отсутствия разногласий между союзниками и ненавязчиво намекнул, что для полного подтверждения этого факта, лучше бы закрыть представительство независимого польского правительства в Париже, о чем он с радостью доложит генералу Корнилову сегодня же.

Союзники с пониманием закивали в ответ и попросили известить господина Верховного правителя, что польское представительство уже закрыто по личному распоряжению господина президента. Посол и другие официальные лица поспешили откланяться с улыбками на устах. Жизнь продолжалась.

Оперативные документы.

Срочная телеграмма в Ставку Верховного командующего генерала Корнилова в Могилёве из Бухары от полковника Осипова от 30 августа 1918 года.

Секретно.

Спешу доложить Вам, что наш последний специальный караван с оружием благополучно достиг Кабула и доставил Амануле-хану весь груз в целости и сохранности. Всего афганской стороне за полтора месяца было передано 2241 винтовка, 32 ручных и 8 станковых пулемётов, 45 тысяч патронов, 92 револьвера системы «Наган». Согласно секретному предписанию, всё вооружение, поставленное нами афганцам, было немецкого, австрийского или бельгийского производства. Сейчас рассматривается вопрос об отправке Амануле-хану запрошенных им во время последней встречи с капитаном Ворониным дополнительной помощи в виде пяти лёгких горных орудий и боеприпасов к ним.

В связи с этим прошу выслать мне дополнительные указания относительности принятия решения по вновь возникшим обстоятельствам.

Осипов.

Срочная телеграмма из Ставки Верховного командующего Корнилова в Бухару полковнику Осипову от генерала Духонина от 30 августа 1918 года.

Секретно. Лично.

Прошу сообщить Вашу оценку степени способности армии Аманулы-хана в обслуживании и использовании просимой им горной артиллерии. Если Ваш ответ положителен, то может стоит послать им инструктора артиллериста местного происхождения, прошедшего нашу подготовку?

Вопрос не столь срочен, но генерал Корнилов хотел бы иметь по нему всю исчерпывающую информацию.

Духонин.

Из шифрованного донесения в Ставку Верховного командования генералу Корнилову от поручика Вяземского А.С. со станции Актюбинск Оренбургско-Ташкентской железной дороги от 25 августа 1918 года.

Секретно.

Имею честь сообщить Вашему Превосходительству, что подготовка контролируемой нами экспедиции господина Рериха на Тибет полностью завершена. В настоящий момент члены экспедиции следуют по железной дороге в Ташкент, откуда по прибытию господин Рерих и его спутники проследуют в Ферганскую долину, где их уже ждёт доставленный ранее экспедиционный багаж, вместе с нанятыми нами местными проводниками, хорошо знающими караванные дороги в Китай. С их помощью экспедиция совершит горный переход до Кашгара, а затем и до самого Яркенда через пески пустыни. Далее, согласно предварительной договоренности с британским Форин офисом, экспедиция свободно пересечет китайско-тибетскую границу и направиться сначала в Лхасу, а затем в Сиким.

Господин Рерих повторно подтвердил британскому поверенному в Лхасе, что экспедиция имеет сугубо частный характер, и её главным спонсором является американская культурно-просветительская организация «Пылающие сердца», выделившая в качестве помощи 25 тысяч долларов.

Наша суточная задержка в Актюбинске обусловлена поломкой паровоза и ожиданием его замены из Оренбурга. Как только экспедиция прибудет в Ташкент, об этом Вам будет немедленно доложено.

Поручик Вяземский.

Из секретного доклада нового командующего Восточным фронтом фельдмаршала Людендорфа в Ставку кайзера в Шарлотенбурге от 28 августа 1918 года.

…Благодаря энергичным усилиям моего полевого штаба, положение на фронте полностью стабилизировалось. Безостановочное наступление врага остановлено в восточной Польше на линии Августов, Ломжа, Новогеоргиевск, Варшава, Ивангород, Сандомир, Перемышль. Наступательный порыв русских частей полностью выдохся, и они вынуждены перейти к долговременной обороне.

На северном участке фронта войска Кутепова выходят к Либаве и Митаве, а так же к нашим прусским пограничным укреплениям. Здесь противник также не проявляет особой активности, полностью сосредоточившись на занятии территории, оставляемой нами Курляндии.

Согласно рапорту фельдмаршала Макензена, на южном фланге Восточного фронта противник не предпринимает усилий для порыва румынского участка фронта, ограничившись боями местного значения и поисками разведчиков.

Наши общие потери за время наступления противника убитыми, ранеными, пропавшими без вести и пленными, составили 879 тысяч человек и 431 орудие. Потери русских разнятся в цифрах от 210 до 230 тысяч человек при потере не менее 200 орудий.

Необходимо срочно разработать новую стратегию борьбы с русскими конными корпусами, а также бронепоездами и выпустить массовым тиражом в виде наставления для наших пехотинцев.

Для усиления борьбы с бронепоездами противника, мною рекомендуется проводить материальные поощрения среди пехотинцев и артиллеристов, сумевших остановить или уничтожить русские бронепоезда.

Всю свою новую стратегию русские строят исключительно на этих двух новинках, полностью игнорируя введение в бой танков, которых согласно данным разведки, у них очень малое количество, большинство из которых, — британского производства.

Оценивая результаты августовских боев, можно с уверенностью сказать, что у противника нет сил и возможностей для продолжения своего наступления на территорию рейха. Возможны отвлекающие действия на второстепенных направлениях в Италии или Балканах, где у союзников есть некоторые успешные продвижения.

Фельдмаршал Людендорф.

Из письма командующего американскими экспедиционными силами в Европе генерала армии Першинга президенту США Вильсону от 29 августа 1918 года

Секретно. Лично.

Господин президент! С большой радостью сообщаю Вам, что наши американские дивизии с честью выдержали свой первый серьёзный экзамен в этой войне. Как я докладывал Вам, 25 августа, наши солдаты приняли участие в наступательной операции против германских войск под Сен-Миелем вместе с французскими дивизиями первого корпуса. Цель проводимой операции заключалась в ликвидации вражеского плацдарма южнее Вердена, из-за которого нарушилась эксплуатация железнодорожной линии Париж — Верден — Нанси.

С нашей стороны всего было задействовано 10 дивизий, семь из которых наступали на участке фронта Норуа-Ришкур, три на участке Во-Одимон, в центре наступали две французские дивизии при поддержке 273 танков и 400 самолетов.

При первых же ударах наших войск противник начал немедленно отступать, выставляя против нас арьергардные заслоны с целью избежать охвата с флангов. В течение двух дней мы проводили преследование врага, пока не вышли на линию немецкой обороны Норуа — Одимон, где дальнейшее наше продвижение было остановлено сильным заградительным артиллерийским огнем и ожесточённым сопротивлением противника.

Наши атаки в течение 28 августа не увенчались успехом: взятая утром первая линия окопов к вечеру была отбита контратакой врага с большими для них потерями. Поскольку главная задача нашего наступления была полностью выполнена, то я приказал прекратить повторные атаки, с согласия генералиссимуса Фоша.

Всего за время боев нами было пленено 8679 немецких солдат и захвачено 213 орудий врага. Это наши первые пленные в этой войне, и я особо горжусь этим фактом. Приглашённые по этому поводу американские корреспонденты уже засвидетельствовали факт пленения нашими солдатами такого количества врага и всё тщательно сфотографировано. Взятый в плен капитан Готлиб Шранке охотно рассказал о тяжёлом положении мирного населения Германии и обратился к кайзеру Вильгельму с предложением о скорейшем заключении мира.

Думаю, что эта славная победа американского оружия резко поднимет настроение у нашего народа и увеличит число желающих бороться за правое дело американской демократии.

С уважением, генерал Першинг.

Сообщение «Молния» от фельдмаршала Людендорфа кайзеру Вильгельму в Шарлотенбург от 1 сентября 1918 года.

Секретно. Лично.

Согласно сведениям, полученным полковником Николаи из Швеции, в Лондоне состоялась отставка с поста премьер- министра Черчилля, наиболее энергичного и непримиримого в отношении Германии, политика. Главная причина этой отставки: результаты последней бомбардировки столицы Англии дирижаблями отряда Берга. Это прекрасный пример возможности воздействия нашим чудо-оружием на население противника.

Необходимо в самое ближайшее время повести встречу с доктором Тотенкопфом, относительно увеличения мощности авиабомб и дальности полетов дирижаблей, с прицелом использования их как против России, так и против Америки.

Фельдмаршал Людендорф.

Шифрограмма премьер-министру Черчиллю от командующего британскими силами в Сирии генерала Саммерса от 21 августа 1918 года.

Секретно. Лично.

Дорогой сэр! На Ваш запрос о положении в Турции, могу сообщить Вам следующее: войска генерала Юденича полностью прекратили какую-либо военную активность и уже в течение месяца находятся на своих прежних позициях, что в значительной мере развязывает руки находящемуся в Анкаре самопровозглашенному правительству Кемаль-паши.

На мои неоднократные обращения о возобновлении наступления на остатки турецкой армии генерал Юденич отвечает, уклончиво, объясняя свою пассивность большими потерями русских войск в его прежних наступлениях. Кроме этого, генерал полностью блокирует наши попытки провести свои войска в Киликию по суше, отвечая, что у него нет приказа генерала Корнилова, сотрудничать с нами в этом вопросе.

Всё поведение Юденича хорошо соответствует тем агентурным данным, которые позволяют подозревать русских в тайной поддержке деятельности генерала Кемаль-паши, который взамен русского нейтралитета в делах раздела Турции, согласится с условиями мирного договора, подписанного адмиралом Колчаком в Стамбуле.

Прилагаемый план морского десантирования на побережье Киликии уже представлен на рассмотрение генералу Хейгу и требует поддержки нашего Средиземноморского флота.

С уважением, генерал Саммерс.

Глава XV. Забытый фронт

Генерал-лейтенант Яков Александрович Слащёв, это звание он получил от Корнилова вместе с назначением командующим Балканским фронтом, внимательно слушал допрос болгарского перебежчика, который проводил генерал от инфантерии Радко-Дмитриев. Несогласный с прогерманской политикой своей родины, генерал Радко-Дмитриев летом 1914 года поступил на русскую службу и верой и правдой служил своей второй родине всё это время.

Когда по велению судьбы Слащёв оказался на командной должности главы Балканского фронта, и, едва необходимость в срочном наступлении ради спасения Парижа отпала, он немедленно пригласил к себе в качестве помощника Радко-Дмитриева. Уже в первые дни своего пребывания на Салоникском фронте, у генерала зародилась авантюрная, но многообещающая, в случае успеха, идея, осуществить которую мог только русский болгарин.

Салоникский, или Балканский фронт с момента своего образования переживал одно несчастье за другим. Вначале был полный разгром сербской армии многократно превосходящими силами Австрийской империи и покорение Белграда. Затем последовал стремительный бег через Черногорию и Албанию на Корфу и отход сербских войск на греческую границу, где фронт, наконец-то, стабилизировался с помощью войск западных союзников и русской бригады.

Желая улучшить положение, Англия вынудила греческого короля примкнуть к Антанте и послать свою армию в помощь союзникам. Ободренные этим сомнительным подкреплением, союзники попытались атаковать в районе Монастыря, но были отброшены с большими потерями, после чего решили отложить освобождение Сербии до лучших времен, о чем со всей прямотой было сказано сербскому королю Александру.

Из-за критического положения на Западном фронте во время германского летнего наступления общее количество союзных войск на Салоникском фронте было значительно сокращено до необходимого минимума. Срочно были отправлены во Францию шесть французских и две английские дивизии, заменённые впоследствии тремя другими дивизиями, набранными из выходцев английских и французских колоний в Африке. Боеспособными войсками их можно было считать с большой натяжкой, и Слащёв, с согласия своего нового союзного заместителя французского генерала д’Эсперэ, перевел их на второстепенные участки фронта.

Основные ударные силы фронта составляли: 10 греческих, 1 итальянская, 5 сербских и 1 русская дивизии. Общая численность союзных войск составляла 390 тысяч человек, которым противостояли: 1 австрийский корпус и 6 болгарских армий, под командованием генерала Франка, и их количество равнялось 450 тысячам. Таким образом, здесь союзники не имели численного перевеса, и поэтому Балканскому фронту изначально отводилась второстепенная роль, в лучшем случае, своей активностью оттянуть на себя несколько вражеских дивизий. Потому и союзники так легко согласились на назначение Слащёва главнокомандующим Салоникским фронтом, предоставляя ему полную свободу действий.

Вступив в командование, Яков Александрович полностью объехал весь фронт, начиная от берегов Эгейского моря вблизи Струмы, и до албанского города Валлоны на Адриатическом море, проходя через озеро Дойран — Монастырь — Охриду. Проведя тщательную рекогносцировку на местности и изучив оперативные сводки, Слащёв пришёл к выводу, что наступление войск фронта на Монастырь, предлагаемое генералом д’Эсперэ, будет малоэффективным и, скорее всего, даже гибельным для атакующих войск союзников. Зная, что это направление очень удобно для наступления, Франк значительно укрепил это направление, и наступающим пришлось бы преодолевать хорошо организованную многоэшелонированную оборону и, что не менее важно, сражаться с наиболее боеспособным австрийским корпусом. На такой прорыв у Слащёва не было ни сил, ни средств.

Генерал также отверг предложение бригадного генерала Стронга, настаивающего на высадке морского десанта на албанское побережье в обход неприятельских позиций. Австрийский флот, полностью изолированный в Адриатическом море, выставленными минными полями в Отронском заливе, мог в любую минуту мог выйти из своей базы в Дурлессе и, если не сорвать высадку десанта, то нанести мощными орудиями линкоров ощутимые потери союзному десанту.

По мнению самого Слащёва, наиболее перспективным для прорыва неприятельских позиций было направление вдоль долины Вардара. Это был кратчайший путь, выводящий на тыловые австрийские коммуникации, и, в случае успеха, позволял прервать сухопутное сообщение Болгарии и Австрийской империи. Главным серьёзным препятствием для осуществления этого плана была труднопроходимая горная местность всего центрального участка Балканского фронта, а особенно, в районе намечаемого прорыва. Правда, в этом был и большой плюс, поскольку, надеясь на непроходимость местности для больших масс войск и техники, болгары держали здесь минимальное количество своих войск, более опасаясь удара противника со стороны Монастыря и озера Дойран.

Это Слащёв установил с большой долей достоверности, детально изучив долину Вардар с помощью авиа- и сухопутной разведок. Именно здесь, в районе Ветреник-Доброполе-Скол,

он планировал нанести главный удар сербскими и русскими частями, предоставив возможность франко-греческим войскам расширить зону прорыва фланговыми ударами и одновременно прикрыть наступающие части от возможных контрударов противника. Остальные англо-греческие войска должны будут нанести отвлекающий удар между озером Дойран и рекой Вардар.

Предлагаемый план был неординарным и рискованным, но Слащёв хотел гораздо большего, чем освобождение южной Сербии. Генерал мыслил гораздо шире и замахивался на стратегическое изменение положения всего Балканского театра военных действий, вплоть до полной капитуляции Болгарии, и открытия союзным силам всего южного фланга Центральных держав. Не имея численного преимущества перед противником, столь масштабные изменения могли произойти только лишь благодаря ранней капитуляции болгарской армии, ради чего и был приглашен Радко-Дмитриев.

Популярный национальный герой двух Балканских войн, завершивший полное освобождение болгарского народа от османского ига и объединивший две части Болгарии в одно единое государство, как никто лучше, соответствовал потаённым замыслам Слащёва. Вот уже второй месяц генерал вел тайные переговоры с офицерами болгарских частей с помощью ночных парламентёров с той стороны.

Все эти действия носили сугубо секретный характер и были тайной не только для противника, но и для западных союзников. Слащёв не хотел раньше времени раскрывать свои карты.

Этой ночью со стороны противника перебежал унтер-офицер болгарских войск Цветан Раков, и Слащёв хотел получить самые последние сведения из стана врага. Радко-Дмитриев быстро переводил слова унтер-офицера, но Слащёву и так был понятен общий смысл того, что торопливо говорил перебежчик.

— Каково настроение среди солдат твоего полка? Довольны ли они своей службой и верят ли в скорую победу?-

— Шутить изволите, господин генерал, о какой победе Вы говорите? Турков побили, немцев бьют, австрийцев бьют. Солдаты, чуть ли не открыто, проклинают царя Фердинанда за его союз с кайзером, заключенный против воли нашего народа. Вам ли это не знать, господин генерал, — льстиво молвил Раков Дмитриеву, но тот только нахмурил брови и унтер моментально подобрался, испугавшись возможного гнева генерала.

— Что же вы не выступите против царя, раз так он вам сильно не люб? Винтовки у вас есть, патроны тоже, так поверните штыки назад и вперед на Софию. Ну, что молчишь?-

Унтер испуганно облизал разом пересохшие губы и затравленно переводил испуганный взгляд с одного генерала на другого, не зная, что им ответить. Застигнутый врасплох подобным вопросом Дмитриева, унтер всем своим видом показывал, что в подобных дебрях высокой политики он никогда не хаживал.

— Много ли немцев в вашем полку? — перевел разговор Слащёв в более привычное для унтера русло общения.

— Мало, мало, господин генерал, — с радостью ответил тот, ощутив свою возможность быть полезным для столь высоких господ, — в начале года они были в каждом батальоне, роте и даже во взводах, а когда вы их летом даванули, всех как метёлкой вычистило. Осталось несколько офицеров в дивизиях, да в нашем полку майор Фогель задержался, только боюсь ненадолго.-

— Это почему?-

— Уж очень на него злые наши солдаты. Он приказал засечь до смерти двоих солдат за кражу продуктов с полкового склада. Фогель настоял на своем приказе, хотя полковник Богумилов был против этого.-

— А, так ли сильно голодает ваш полк, что солдаты вынуждены воровать себе еду?

— Что полк господин генерал, вся дивизия и армия недоедают. С июня месяца наши пайки урезали, чуть ли не вполовину, сказали сейчас лето, сами добывайте себе пропитание. Крестьяне, как только проведали про это дело, так начали срочно переселяться прочь отсюда.-

Радко и Слащёв понимающе переглянулись, перебежчик полностью подтверждал ранее полученные сведения о лишениях в рядах болгарского воинства.

— Значит, ты к нам перебежал ради тарелки супа? Хорош воин, что свою родину за похлёбку продает! — гневно бросил Дмитриев, буравя гневным взглядом лицо Ракова.

— Никак нет, господин генерал! — твердо ответил унтер и ретиво вскочил со стула, — надоело мне воевать за несправедливое дело и неправильного царя. Вот и решил отойти от него, не я один такой.-

Раков знал, что говорил. Не он один действительно являлся пред светлые очи героя Болгарии с первого момента его появлении на фронте. Весть о его прибытии моментально перелетела через линию фронта и надолго поселилась в умах простых солдат и офицеров.

— Расскажи, что пишут из дома, давно весточку получал? — более миролюбиво произнес Дмитриев взмахом руки, приказав собеседнику сесть обратно на табурет.

— Давно, господин генерал, ещё в мае. Пишут, что очень трудно жить, власти заставляют сдавать весь урожай в город, оставляя едва-едва на пропитание и для нового сева. А всё, что вывозят в город, немедленно отправляют эшелонами в Германию. Сестра сама видела, как людей от вагонов немецкая охрана штыками отгоняла, когда туда сахарную свеклу грузили, — с тоской в голосе говорил Раков.

— Значит, во всём виноват царь Фердинанд, говоришь? — спросил Дмитриев унтера, и тот вновь вскочил.

— Так точно, господин генерал, он немчура проклятый, через него все и наши беды.

— А сбросить его духу не хватает?-

— Так точно не хватает. Не нашего ума такое дело вершить.-

Дмитриев посмотрел на вытянувшегося перед ним в струнку унтера и с хитрецой спросил:

— Ну, а со мной ты и твои солдаты пойдут свергать царя?-

Унтер радостно осклабился и, не задумываясь ни секунды, чётко и ясно отрапортовал:

— Так точно, Ваше Высокопревосходительство, пойдем!-

Радко внимательно посмотрел в лицо допрашиваемого, а затем сказал:

— Ладно, иди, Раков, сейчас тебя накормят, но помни: слово — не воробей, вылетит, — не поймаешь! Когда унтера увели, Слащёв неторопливо подошел к карте, развёрнутой на столе, и сказал своему собеседнику:

— Значит, не любят братушки своего царя, ой не любят, если он их голодом морит.-

— Да за, что любить этого аспида, Яков Александрович, был бы ещё свой, да глупый, так ведь этого чужака из Берлина прислали на нашу голову, — с негодованием ответил Дмитриев, — и что в нём нашего, славянского? Ладно, Бог даст, выбросим обратно!-

Дмитриев помолчал некоторое время, а затем продолжил:

— Всё, что говорил Раков — полная правда. Немцев в дивизиях осталось очень мало, в основном, только помощники командиров дивизий. Тырновский полк, находящийся в резерве, полностью свободен от немцев, и его офицеры готовы поддержать нас, как только будет прорван фронт. Такое же положение дел и в Бургаском и Козолуповском полках. Их командиры не хотят воевать и готовы повернуть своё оружие против Фердинанда, если наш прорыв будет успешным.

— Да, если будет успех, — повторил Слащёв, — и не просто успех, а развал фронта. В этой ситуации наш основной противник — австрийский корпус Франка. Если мы свяжем его ударами с фронта и выйдем в тыл, то его можно будет исключить из дальнейшего расклада. Македонская армия фельдмаршала Кевессгази и Албанская генерала Пфлянцер-Балтина не успеют прийти им на помощь, если болгарские части сдержат своё слово.-

— Поддержат, обязательно поддержат! — горячо заверил Слащёва Дмитриев, — мои люди недавно вернулись с той стороны. Все готово.-

Собеседник кивнул головой, а затем осторожно спросил:

— А что будет потом, когда падет Фердинанд? Скорее всего, подобно нашему царю Николаю он отречется в пользу своего молодого сына Бориса. Ты готов поменять одного немца на другого, который вряд ли забудет свержение с престола своего отца.-

По задумчивому лицу Дмитриева было видно, что подобные мысли давно терзали его голову, но он не решался их высказать:

— Поддержит ли меня генерал Корнилов, если я предложу свою персону в Верховные правители Болгарии?-

— Думаю, обязательно поддержит, друже генерал.-

— Так ты выясни это поточнее.-

— Не волнуйся, обязательно уточню, сегодня же отправлю шифровку.-

Узнав всё, что ему было необходимо, Дмитриев склонился над картой и задумчиво произнес, озирая поля будущих сражений:

— Значит, нам с тобой, Яков Александрович, будет нужна только победа и ничто другое.-

Тщательно спланированное наступление началось 30 августа. В течение 8 часов артиллерия союзников, которая имела некоторое численное превосходство, обрабатывала передовой край вражеской обороны по всем участкам фронта, где предстояли активные действия, как наступательные, так и отвлекающие.

Англо-греческие войска на следующее утро первыми атаковали позиции австрийцев под Монастырем, но к исходу дня смогли занять лишь первую оборонительную полосу глубиной около 1 километра. Далее австрийцы Франка не пустили их о чем, командующий радостно доложил в Вену генералу Штрауссенбургу.

Совершенно по-другому проходило наступление в районе Ветреник — Скол. Русская бригада и сербы вначале вели вялую перестрелку, а затем после обеда неожиданно атаковали вражеские позиции. Это было столь неожиданно для болгар и их германских советников, которые полностью были уверены, что всё происходящее здесь носит, чисто демонстративный характер.

Несмотря на яростный огонь из неподавленных пулеметных точек, атакующие пехотные цепи всё же смогли достичь линии первых окопов и забросать противника гранатами и дымовыми шашками. После этого последовал решительный штурм позиций и быстрое продвижение вглубь вражеской территории.

Болгары оказывали вялое сопротивление, предпочитая либо отходить с позиций в тыл, либо сдаваться в плен. Преследуя отходящие силы противника, русские и сербы без особых помех заняли вторую линию оборонительных позиций, и вышли в глубокий тыл.

Продвижение, наступающих на флангах франко-итальянских дивизии, было не столь стремительным, это было обусловлено не столько сопротивлением болгар, сколько плохой подготовкой атакующих частей, большая часть которых была укомплектована неграми из французских колоний, которые плохо понимали отдаваемые французскими офицерами команды.

Рано утром 1 сентября, к огромной радости Слащёва и Дмитриева, к ним явились парламентеры двух болгарских полков объявившие об их готовности сложить оружие перед первым героем Болгарии. Обрадованный столь стремительным поворотом дела, Слащёв приказал Дмитриеву срочно принять командование полками, а сам силами двух сербских дивизий и русской бригады немедленно ударил в тыл австрийцам, продолжавшим отбивать лобовые атаки греков.

Появление русских войск было, как нельзя кстати, для атакующих Монастырские позиции в третий раз, войск генерала д’Эсперэ. Австрийцы не хотели покидать столь удобные для обороны позиции, прижимая атакующую пехоту противника плотным заградительным огнем из всех видов оружия. Франк умело организовал оборону, оперативно реагируя на все изменения обстановки и твердо надеясь на помощь болгарского резерва, которую так и не получил. Узнав о русском прорыве, болгары либо убивали своих германских советников и сторонников царя Фердинанда и спешили перейти на сторону Дмитриева, либо беспорядочно отходили вглубь Македонии к ставке фельдмаршала Кевессгаза.

Видя столь бедственное положение своих войск, австрийский генерал предпочёл организованно отступить, пока за его спиной, не сомкнулись русские клещи, а кроме этого, Франка очень обеспокоили факты участившейся сдачи в плен солдат его австрийского корпуса, подобно ненадёжным болгарам. При этом сдавались не только словенцы и боснийцы, но даже венгры, всегда находившиеся в привилегированном положении, подобно самим австрийцам.

К 3 сентября фронт окончательно рухнул, и войска Слащёва, нанося веерообразные удары, устремились в прорыв. В течение двенадцати дней шло упорное преследование противника, который стремительно отступал в центре, в результате чего образовался огромный треугольник по линии Струма — Куманово — Ускюб — Китчево — озеро Охрида.

Позабыв обо всем, Слащёв гнал и гнал вперед свой ударный русско-сербский корпус, не забывая при этом об опасности фланговых контрударов. Д’Эсперэ, постоянно напоминал ему о возможном ударе Албанской армии Пфланцер-Балтина, но Слащёв сознательно шёл на риск, считая, что австрийский генерал не решиться атаковать, напуганный столь широкомасштабным развалом фронта. Как показали дальнейшие события, Слащёв оказался полностью прав, Пфлянцер-Балтина сначала промедлил с нанесением флангового контрудара, а затем, по мере нарастания событий, не взял на себя риск самостоятельного контрудара, дожидаясь приказа из Вены. Генералу было приказано оставаться на месте и нанести удар во фланг Слащёву одновременно с наступлением Македонской армии Кевессгази, который должен был ударить в лоб наступающему противнику.

По своему замыслу план Штрауссенбурга был очень даже неплох, учитывая остающееся численное превосходство войск Центральных государств над силами союзников. Но весь его расчёт строился на пассивности Слащёва, с которой генерал после столь удачного прорыва начисто расстался. Наоборот, у Якова Александровича были далеко идущие планы, о наличии которых он, теперь, соизволил известить господ союзников.

Пока Пфланцер терпеливо дожидался приказа из Вены, Слащёв, совершив молниеносную перегруппировку, сам перешёл в наступление на австрийские части, расположенные под Ускюбом. Узнав от встречных македонцев месторасположение главных сил противника и взяв их в проводники, он вместе с передовыми частями совершил ночной марш-бросок и утром 16 сентября атаковал главные силы Македонской армии австрийцев.

Срочно перебрасываемые из тыла части армии Кевессгази не имели между собой налаженной связи и потому были вынуждены драться без взаимодействия друг с другом, надеясь только на свои силы. Македонские крестьяне точно указали солдатам Слащёва местонахождение главного штаба фельдмаршала, и атакующие вовремя вышли на главную цель.

Ещё не проснувшиеся австрийцы не смогли оказать нападавшим достойного сопротивления и в панике бежали, бросив на произвол судьбы своего командира. Разгоряченные боем сербы моментально уничтожили роту охранения фельдмаршала и ворвались в дом, где он квартировал. Австрийский фельдмаршал весьма отличился своими драконовскими мерами, предпринятыми по отношению к мирному сербскому населению при взятии Белграда, и поэтому, ему вряд ли стоило рассчитывать на милость ворвавшихся в расположение штаба сербов.

Когда в горнице ещё шла отчаянная борьба между сербами и офицерами штаба фельдмаршала, сам фельдмаршал Кевессгази в лучших традициях австрийской армии пустил себе пулю в висок, что, впрочем, не спасло его от мести разъярённых сербов. Едва им только стало ясно, что старый мучитель ускользнул от справедливого наказания, сербы выволокли ещё теплое тело на улицу и, подняв его на штыки высоко над своими головами, двинулись вдоль улицы. Кто-то из солдат заметил, что у покойного не застёгнуты в спешке надетые штаны и немедленно сдёрнул их с тела, чем вызвал громкий взрыв хохота и неприличных восклицаний. Чем дальше двигалась радостно гудящая толпа сербов, тем большим надругательствам подвергалось тело несчастного австрийского фельдмаршала.

Когда прибыл сам Слащёв, ликование сербов было в самом разгаре. Генерал очень жёстко прекратил издевательства над трупом поверженного противника и приказал похоронить его со всеми полагающимися по рангу почестями. Проштрафившиеся сербы были отправлены на остриё контратаки идущего на выручку австрийцам хорватского полка.

Лишённые общего руководства австрийские части Македонской армии стали беспорядочно отступать вглубь Сербии, превращаясь толпу вооруженных бандитов и дезертиров, мало чем напоминая доблестные регулярные войска императора Карла Австрийского. Всего под Ускюбом было взято в плен свыше 80 тысяч человек и около 20 тысяч дезертировало.

Едва только весть о разгроме Македонской армии со всеми ужасающими подробностями стала известна командующему Албанской армией генералу Пфланцер-Балтине, он решил не дожидаться наступления д’Эсперэ и стремительно отвёл свои войска сначала к Дурресу, а затем и вовсе увёл их из Албании, начав организацию обороны у черногорийской Цетиньи. Генерал очень опасался обвинения в трусости, но вместо этого получил благодарность самого императора за мудрое сохранение австрийской армии.

Между тем, события на Балканах продолжали стремительно развиваться, нарастая, как снежный ком. Будучи полностью отрезанным от войск Центральных держав, царь Фердинанд оказался один на один против энергично наступающего Слащёва, при полном развале его собственной армии.

Получив от Слащёва в качестве ударной поддержки русскую бригаду, Дмитриев безостановочно продвигался на Софию, по пути обрастая болгарскими частями, с радостью переходящими под его командование. Отдавая генералу русскую бригаду, Яков Александрович тем самым подводил черту под стратегической дилеммой, мучившей его последнее время. В его положении было очень заманчиво продолжить своё наступление на север и со временем перенести боевые действия в саму Австрию, используя явную слабость её войск в южном направлении. Направление было очень перспективным, и, будь у генерала в распоряжении побольше войск, он бы обязательно рискнул попытать свое воинское счастье. Но сейчас, располагая очень ограниченным контингентом войск, при всей своей любви к риску, Слащёв решил остановиться на реально выполнимой без всякого риска задаче, — выведении из войны Болгарии.

Приказав д’Эсперэ продолжать наступление силами всех французских дивизий на Албанию и Черногорию с выходом к Дурресу и Цетинье, командующий фронтом перебросил в помощь наступающему Дмитриеву ещё одну сербскую дивизию, не ослабляя при этом свое давление оставшимися силами на Пришвину, куда в спешке продолжали отходить остатки армии погибшего Кевессгази.

Приближение Дмитриева к болгарской столице можно было с полным правом сравнить с триумфальным возвращением Наполеона с Эльбы. Войска не оказывали ему никакого сопротивления, проявляя только бурную радость по поводу возвращения опального генерала, демонстративно перешедшего в 1914 году на русскую службу в знак несогласия с решением царя о присоединении к Центральным державам.

Фердинанд лихорадочно метался по Софии в поисках выхода из столь сложного положения, то взывая о помощи к своим союзникам, то начиная заигрывать с местной буржуазией, надеясь обрести хоть какого-то союзника в их лице. Все эти попытки продолжались более двух суток и не принесли никакого результата, Центральные державы сами переживали не лучшие дни и никак не могли помочь союзнику, а все политические силы внутри страны поспешили занять выжидательную позицию, с нетерпением ожидая прихода Дмитриева.

Оставшись в абсолютной изоляции, 24 сентября Фердинанд специальным манифестом известил весь мир о своем отречении от престола в пользу своего сына Бориса и выходе Болгарии из войны. Возможно, что в других условиях этого бы вполне хватило для начала мирных переговоров с союзниками, но при наличии такой фигуры, как Дмитриев за чьей спиной недвусмысленно маячила Россия, подобного исхода не могло быть и в принципе.

Едва только стало известно об отречении Фердинанда в пользу сына, как Дмитриев публично заявил, что не допустит передачи власти в славянской стране, чуждому по духу и крови человеку, и отказался признать Бориса на болгарском престоле. Армия вновь рукоплескала своему национальному герою, и самые дальновидные политики Софии моментально сориентировались в этой ситуации. Специальным манифестом от 26 сентября Болгария была провозглашена республикой, и её Верховным правителем на время переходного периода был назван генерал-фельдмаршал болгарской армии господин Радко-Дмитриев.

Его торжественный въезд в Софию состоялся 28 сентября при массовом стечении ликующего народа. Новоиспечённый Верховный правитель страны приказал всем болгарским солдатам немедленно вернуться на родину, которая с этого дня становилась союзницей Антанты и вместе с ней вступала в войну против общих врагов.

Подтверждая на деле приверженность союзническому долгу, генерал- фельдмаршал всячески способствовал быстрой переброске русско-сербских войск к румынской границе для совместного наступления на немецкие части оккупирующие Румынию.

Это было сделано очень своевременно, поскольку уже в течение двух дней основные силы Румынского фронта под командованием генерала Щербачева перешли в наступление, активно теснили противника. В этой обстановке германский фельдмаршал Макензен посчитал за лучшее срочно очистить румынскую территорию, организованно отойдя в Трансильванию, где и занял прочную оборону.

12 октября первой в Бухарест вступила русская бригада генерала Слащёва, правда без своего героя, он продолжал преследование австрийцев, непрерывно тесня их к стенам Белграда.

Родина, в лице Верховного правителя, по достоинству оценила деяния своего командующего фронтом. За успешно проведённую наступательную операцию, результатом которой стал выход Болгарии из стана противника, Слащёв удостоился звания генерала от инфантерии и ордена Георгия II степени. Кроме этого, за освобождение Сербии и взятие Бухареста, Корнилов удостоил его орденом Владимира I степени и почётного звания Слащёв Балканский.

Ответ Слащёва был скромен и лаконичен: «Благодарю за столь высокую оценку моей деятельности. Принимая эти награды, я хочу сказать, что всё содеянное мною, сделано не ради воинской славы, почестей и наград. Это лишь мой скромный вклад в дело служения Отчизне и защите народа».

Зачитав полученную с Балкан телеграмму Верховному, Духонин сказал:

— А ведь действительно прав Яков Александрович, в первую очередь наша армия защищает жизнь нашего народа от прямого уничтожения. Тут мне недавно, Лавр Георгиевич, сотрудники генерала Щукина принесли интересные документы, захваченные нашими войсками в штабе 6-го Саксонского корпуса под Белостоком. Господа тевтоны так поспешно отступали, что позабыли их уничтожить. Это директива кайзера Вильгельма, разосланная германским войскам в апреле 1915 года перед наступлением под Свинцзянами. В ней прямо говорится об уничтожении половины населения России в случае победы рейха. Вся Прибалтика, Белоруссия, Украина, Крым и южное Поволжье заселялись бы исключительно немцами или потомками от смешенных браков. Всё коренное население подлежало депортации с «исконно немецких территорий» или разрешалось остаться, только в качестве дешёвой рабочей силы с проживанием в специально созданных местах.

Кроме этого, как мне стало известно из других источников, кайзер собирался в течение 10 лет полностью заменить неполноценный славянский народ на новых восточных землях, путём его скрытого уничтожения. От методов, описанных в документах, кровь в жилах стынет. Страшно представить, что было бы с нашим народом и страной, одержи Вильгельм победу.-

— Да, Николай Николаевич, ужасные вещи Вы говорите. Если мне не изменяет память, подобных планов в отношении нашей страны не было ни у Наполеона, ни у королевы Виктории и даже японского микадо. Все они хотели или подчинить нашу страну своему влиянию, либо что-то оторвать из приграничных земель, но вот на почти полное уничтожение нашего народа, ещё никто не замахивался. Сохраните эти документы в целости и сохранности. Придёт время, и мы обязательно будем судить господина Гогенцоллерна по всей строгости закона в международном суде.-

А на Западном фронте полтора месяца назад, столь быстро разжалованный и выброшенный из премьерского кресла, сэр Уинстон Черчилль внимательно рассматривал в бинокль германские позиции во Фландрии. Верный своему слову, произнесённому в присутствии прессы три месяца назад, он не стал держаться за государственные должности в правительстве, а направился во Францию, чтобы продолжить борьбу с немцами в качестве простого военного.

Генералиссимус Фош по достоинству оценил бурную и энергичную натуру Черчилля, назначив его министром вооружений, одновременно предоставив ему пост военного советника в объединенном штабе союзников.

Стоя на ещё теплой сентябрьской земле Фландрии, британский бульдог по достоинству оценивал германскую «линию Зигфрида» о которую разбились волны союзного наступления.

— Представляете, Бригс, — обратился экс-премьер к своему секретарю, постоянно сопровождающему Черчилля все военные годы и ставшему его своеобразной тенью, с которой тот мог свободно поговорить, — это только передняя оборонительная линия, предназначенная для удержания наших войск. Далее возле Уазы есть вторая оборонительная «линия Гинденбурга», а на самой франко-бельгийской границе немцы построили третью, и назвали её в честь кайзера. А что нас ждет на Рейне одному богу известно. Вот это и есть ответ на Ваш вчерашний вопрос относительно того, когда кончится война. Могу со всей ответственностью сказать, что не ранее лета 1919 года.

— Так долго сэр?-

— А что, Вы хотели, Бригс? Чтобы преодолеть все эти укрепления, нужно иметь под рукой огромные людские ресурсы, которых на данный момент ни у нас, ни у французов просто нет. Американцы желают пролезть в наши европейские дела, — так дай, бог, им удачи!-

Черчилль флегматично пожевал сигару и, выпустив клубок дыма, продолжал свои рассуждения:

— Сейчас у нас 400 тысяч их солдат, к концу месяца будет 500 тысяч. Если нынешние темпы переправки войск сохранятся, то к концу осени в нашем распоряжении будет 700 тысяч, а к концу зимы — миллион. Миллион здоровых чужих парней, Бригс, готовых сражаться на пользу нашей родины. К маю месяцу их численность будет равна 1 миллион 200 тысяч, вот тогда мы сможем смело наступать на позиции врага, не опасаясь людских потерь. Тогда победа будет точно за нами.

Черчилль замолчал, и по его лицу было видно, как приятна ему сама мысль о победе над врагом.

— А русские, сэр? Их паровой каток, на который Вы делали ставку в начале войны? — пискнул Бригс, и тень разочарования легла на лик отставного премьера.

— Русские стали слишком дорого стоить нам, Бригс, — хмуро побурчал он, — мы явно недооценили аппетиты этих дикарей и серьезно поплатились за это. Притворяясь простачками, они выкрутили нам руки в вопросе о Стамбуле и проливах, добились списания своего громадного довоенного долга и полностью закрыли польский вопрос, за который наша страна боролась вот уже сто лет. Сейчас они говорят, что Европа и её земли им совершено, не нужны, но можно ли верить в дружелюбие дикого медведя, впервые за всю многолетнюю историю наших с ним отношений, вкусившего свою силу. Нет, нет и нет, Бригс, самый лучший способ общения с этим зверем — это общение через стальные прутья его клетки, или прицел охотничьего штуцера, проверенного.375H&H. Только так, и никак иначе, Вы уж мне поверьте.-

Раздосадованный столь неудачным вопросом своего секретаря, Черчилль бросил на землю недокуренную «гавану» и, повесив бинокль на шею, решительно направился в тыл британских позиций, заложив руки в карманы своего кожаного пальто.

Впереди у этого человека была долгая осень, которая принесла ему массу радостей и разочарований.

Оперативные документы.

Из срочной телеграммы британского посла в Тегеране сэра Джона Болдуина премьер министру Ллойд-Джорджу от 1 сентября 1918 года

. Секретно. Лично.

Дорогой сэр! Спешу сообщить Вам шокирующее известие. Вчера днём в столице Персии был совершен переворот при поддержке корпуса русских казаков. Полковник этого корпуса Реза Пехлеви объявил о низложении малолетнего Ахмат-шаха и возложении на себя титула правителя страны. Окруженный казачьими частями персидский меджлис единогласно поддержал кандидатуру Пехлеви на шахский престол.

По случаю восхождения на престол, Пехлеви объявил о прощении прошлых недоимок с крестьян, снижение некоторых видов налогов, особо непопулярных среди населения, и провозгласил амнистию за мелкие преступления. Эти действия нового шахиншаха, вызвавшие бурное одобрение и радость среди простого люда, несомненно являются частью глубоко продуманного плана, что однозначно указывает на русский след в этих событиях.

Сейчас в стране нет более боеспособной силы, чем русский казачий корпус, полностью преданный полковнику Пехлеви, что не позволяет нашим сторонникам предпринять ответные меры. Если Пехлеви сумеет удержаться на престоле, то с большой уверенностью можно сказать, что о прежнем негласном разделении Персии на две сферы влияния, британскую и русскую, можно будет забыть.

Русские, без сомнения, включат эту страну в зону своего влияния, активно помогая ей в экономическом развитии, как они сделали это в северной Персии до войны.

Сэр Джон Болдуин.

Из шифрограммы полковнику Николаи от резидента германской разведки в Стокгольме от 31 августа 1918 года.

Секретно. Лично.

Господин полковник, сегодня мною от господина Эриксона было получено сообщение очень важного содержания. Он сообщает, что в самое ближайшее время в Швецию прибудет специальный русский посланник, основной целью которого будет встреча с Вами в любом удобном для Вас месте. Что следует передать русским?

Посланник Бердхоф.

Из шифрограммы шведскому резиденту от полковника Николаи от 1 сентября 1918 года.

Секретно. Лично.

Ваше сообщение чрезвычайно важно и интересно для нашей страны. Передайте мое согласие на встречу с русским представителем в Копенгагене в отеле «Плаза» каждый вторник или четверг этого месяца. Немедленно сообщайте о любых новых инициативах русских.

Николаи.

Из спецпослания кайзеру Вильгельму от генерал-майора фон Берга, куратора программы доктора Тотенкопфа от 1 сентября 1918 года.

Секретно. Лично.

Мой кайзер, спешу сообщить прекрасные новости. После долгих трудов наш гений доктор Тотенкопф смог довести до конца свои работы по созданию сверхмощных бомб, как обычного, так и химического типов. Кроме этого, возможно внесение технических изменений в вариант дирижаблей типа V — 300, с помощью которых возможен вариант дальнего перелёта с бомбардировкой Москвы и Нью-Йорка. Для более полного изложения своего плана прошу назначить мне аудиенцию в удобное для Вас время.

Генерал-майор фон Берг.

Шифрограмма от генерал-губернатора Алексеева Верховному правителю Корнилову в Могилев от 2 сентября 1918 года.

Секретно. Лично.

Дорогой, Лавр Георгиевич, направляю Вам своего специального посланника господина Иванова (Сталина) для проведения специального доклада, над которым он работал в течение последнего месяца. Тема его, хотя напрямую и не связана с боевыми действиями, но по своей важности ничуть не менее важна и требует принятия безотлагательных мер.

Генерал Алексеев.

Шифрограмма из русского посольства Мехико в Ставку Верховного командующего Корнилова от 1 сентября 1918 года

Секретно.

На Ваши запросы относительно господина «Варбурга», сообщаем, что он благополучно прибыл в город Веракрус 29 августа этого года и немедленно отправился в северные штаты страны, имея рекомендательные письма для генерала революционных войск Мексики Панчи Вильи.

Посланник Стеблов.

КОНЕЦ ВТОРОЙ ЧАСТИ.

Content

Белогорский Евгений Во славу Отечества! Часть II

Евгений Белогорский Во славу Отечества! Часть вторая

Глава VII. ЛЕТО ДОЛГОЖДАНЫХ ПОБЕД

Глава VIII. Этот День флота Открытой воды

Глава IX. Смертельный полет Валькирии и поход Аргонавтов

Глава X. Вальпургиева ночь Европы

Глава XI. Военные тайны: большие и маленькие

Глава XII. И залпы тысячи орудий слились в протяжный вой

Глава XIII. Час главных испытаний

Глава XIV. Взвейтесь соколы орлами

Глава XV. Забытый фронт