Божаткин Михаил

Семар Геннадий

Шахмагонов Федор

Зотов Евгений

Наумов Сергей

Василевский Лев

Иванов Александр

Петросян Гавриил

Курчавов Иван

Безуглов Анатолий

Пронин Виктор

Чванов Владимир

Приключения 1977

ПРИКЛЮЧЕНИЯ 1977

ПОВЕСТИ

Михаил Божаткин

ФЛАГ НА ГАФЕЛЕ[1]

ЮГРОСТА (Российское телеграфное агентство Юга) сообщает: «В последние дни у берегов Очакова курсировали добровольческие военные суда, которые имели своей задачей проникнуть в Днепровско-Бугский лиман. Действия добровольческих судов явились результатом категорического приказа Врангеля. Этот замысел…»

ИСЧЕЗНОВЕНИЕ КНЯЖНЫ ЛОБАНОВОЙ-РОСТОВСКОЙ

Прогрохотали под колесами автомобиля доски наплавного моста, и широкий разлив Буга остался позади. Город, словно опускаясь вниз, постепенно заслонялся высоким берегом реки и вскоре скрылся совсем. Еще некоторое время виднелись верхушки заводских труб, но наконец они тоже исчезли, и машина осталась одна в необъятном степном просторе.

Сладков и Воин Петрович Римский-Корсаков, все еще возбужденные только что окончившимся совещанием в губревкоме, говорили и о наступлении Врангеля в Северной Таврии, и о вооружении буксиров и барж на николаевских заводах, и об установке орудий в Очаковской крепости… А Федор Бакай слышал все это и не слышал, в голове его неотвязно вертелась, тревожила назойливая мысль: «Ну как же так?! Можно сказать, от верной смерти спасли. Вылечили, на работу устроили, приняли как родную — и сбежать… А может, несчастный случай?..»

— Так что, она в самом деле княжной была? — нарушил раздумье Федора Сладков.

Федор недоуменно пожал плечами.

— Не знаю…

А про себя подумал: «Уж не подсмеивается ли?»

Да нет, в голосе командира крепости не было ни насмешки, ни иронии.

— Она мне ничего не говорила, — добавил Бакай.

— Что-то потянуло наших военморов на голубую кровь, — не без намека проронил Римский-Корсаков.

И Сладков и Бакай поняли намек: в штабе Коморсиюгзап — командующего морскими и речными силами Юго-Западного фронта — служит княжна Гедеванова. Впрочем, бывшая княжна; сейчас она жена военмора и обычная совработница. Стучит целыми днями на «ремингтоне», перековывается, так сказать.

— Но если ей удастся добраться до своих, сколько сведений передаст! Почти все через ее руки проходило… — продолжал Римский-Корсаков.

— Обычная переписка, — по обыкновению негромко покашливая, заметил Сладков. — Но все равно, кажется, прав был Стенька Разин, раз княжна — за борт…

— Но ведь Гедеванова работает! — возразил Римский-Корсаков.

— Работает! Возвратись сейчас царский строй, увидишь, что с ней станет…

— Ну, почему вы к ней с таким недоверием? — с обидой спросил Римский-Корсаков.

— Кто заслужил, тому доверяем. Вы, к примеру, не сможете пожаловаться на недоверие. Впрочем, вы и не князь…

— Дворянин. С шестисотлетним, а может, и большим стажем…

— Вас ценят, вам доверяют, но все равно вы белая ворона. Сколько Римских-Корсаковых во флоте служило? Если мне память не изменяет, только на Балтике пятеро. Да на Тихом океане были. А с народом пошли? Вы один…

Воин Петрович ничего не ответил, но в душе не мог не признать справедливости слов Сладкова. В самом деле получается — он что-то вроде белой вороны… И бывший старший лейтенант Российского военно-морского флота Воин Петрович Римский-Корсаков-Пятый тяжело вздохнул.

— Не каждому дано понять, что Родина, Россия — это не царь, не бог, а ее просторы и богатства, ее история и культура, наконец, ее народ, — негромко, словно думая вслух, продолжал Сладков. — Но уж если кто понял это, неминуемо должен поддерживать большевиков. Такова логика. Ну ладно об этом, другое меня беспокоит. Что-то уж больно много кораблей в Тендровском заливе собралось, и еще подходят. Не берегами же они любоваться пришли… Как бы не попытались прорваться в лиман.

— Да-а. Вон даже дредноут «Воля» пожаловал, — заметил Сладков.

— Будто бы на нем башни неисправны.

— Говорили, что у него машины не на ходу, а оказывается, ходит! У белых, Воин Петрович, немало отличных специалистов, это вам не хуже меня известно, да и тылы у них хоть и за морем, но крепкие — Антанта ни в чем не отказывает…

Причин для беспокойства у командира крепости было больше чем достаточно. После освобождения Очакова от белых здесь не осталось никаких средств обороны. Батареи оказались разрушенными, склады боеприпасов взорванными. В мае французская канонерская лодка «Ла Скарп» даже пыталась мимо крепости прорваться в лиманы, да получила в борт снаряд с плавучей батареи «Защитник трудящихся». Убралась восвояси и больше не показывается… После этого наступило затишье, ни белогвардейские, ни иностранные суда на очаковском рейде не показывались. Но как только войска генерала Врангеля, смяв немногочисленные заслоны 13-й армии, вырвались на степные просторы Таврии, на горизонте показался миноносец «Жаркий». За ним появился крейсер «Кагул» и сразу же начал обстрел Очаковской крепости.

И командир крепости Иван Давыдович Сладков, вместе с флагманским артиллеристом Воином Петровичем Римским-Корсаковым сразу же выехали в Николаев, в штаб морских сил, поторопить доставку вооружения в крепость, ускорить работы по оборудованию новых плавучих батарей. Вряд ли белогвардейцы оставили надежду прорваться в лиман, значит, нужно быть готовым к этому.

Напросился поехать с ними и Бакай. Ему, как секретарю партячейки батареи, позарез нужно было в политотдел, но мечтал Федор и с Верой встретиться. Хоть на минутку. Эх, Вера, Вера… Надо же так, чтобы пересеклись пути — твой и Федора Ивановича Бакая. И закрутило моряка…

«Кто ты, откуда ты взялась на мою голову?» — не раз думал Федор и ничего не мог поделать сам с собой. И где бы он ни был, о чем бы ни думал, стоят перед ним ее глубокие синие с зеленцой глаза, в которых таится какая-то загадка, видится ее строгое лицо.

…Студеный январский вечер, заснеженная степь, жгучий мороз, белые ручейки поземки. И город на горизонте, город, в котором Федор родился и прожил больше половины своей не так-то уж длинной жизни. Короткая схватка у моста через Ингул — и уличные бои.

Помкомвзвода Федор Бакай — впереди; ему тут каждая улица — да что там улица! — каждый камень знаком. Ведет кратчайшим путем к мосту через Буг, чтобы отрезать белым путь на Одессу. Неожиданная стычка с кавалерийским отрядом на Спасском спуске… Взрыв снаряда… Скрывшиеся за углом всадники… Снег, забрызганный черными комьями земли. И продолговатый тюк на этом черно-белом снегу.

— Ишь ты, и добришко бросили, — заметил кто-то.

— До него ли тут! Дай бог ноги унести…

— Небось не жалко… Все равно награбленное.

— Интересно, что там? — И один из красноармейцев начал распутывать сверток.

— Братцы, да тут баба! Сгрудились все, смотрят недоуменно.

И Федор полюбопытствовал. Черная бурка, какой-то мех, одеяла. Закутанная в них, лежит пышущая тифозным жаром женщина.

— Ха, даже крали им не нужны стали!..

— А, видать, знатная штучка, ишь сколько всего на ней накручено. Что же с ней теперь делать?

— Раз им ни к чему, а нам на что? Пусть лежит…

— Человек же! — возразил Федор. — Отправьте в госпиталь, потом разберемся.

Так и забылось бы это; за плечами столько осталось виденного и пережитого — на столетия вспоминать хватит. Но передали из госпиталя, что какая-то женщина хочет его видеть…

При первой же возможности Бакай отправился в Николаев. Хотелось по городу побродить, но времени в обрез. Направился прямо в госпиталь. Вышла к нему женщина, впрочем, какая там женщина — девчонка. Худенькая, сквозь марлевую косынку торчит темная щетина отрастающих волос, ростом Федору по плечо, но смотрит на него огромными, словно блюдечки, глазами. И, даже не поздоровавшись, огорошила вопросом:

— Это вы меня спасли?

И, увидев недоумевающее лицо Федора, напомнила:

— Во время отступления белых из города я каким-то образом осталась… А вы направили меня в госпиталь…

Было такое. Может, и она, что мог тогда рассмотреть Федор. И он только плечами пожал вместо ответа.

Женщина неуловимым движением вытащила из-за ворота халата колечко, на котором остро сверкнул какой-то камушек.

— Вот… Осталась память о матери… Возьмите!

— Ну что вы, что вы! — И Федор даже попятился.

— Оно с бриллиантом. Стоит очень дорого. Вы можете…

— Нет, нет… Сдайте его лучше в фонд республики!..

И уже от двери, не из озорства, а просто так, выпалил блоковское:

И очи синие, бездонные

Цветут на дальнем берегу…

— Вы!.. Постойте! — неестественным голосом крикнула женщина и даже руки вперед протянула.

— Некогда сейчас! Я вас потом навещу…

И навестил. Привез рыбы, еще кое-чего из съестного — пусть поправляется.

В прошлый приезд в госпитале ее уже не застал — выписалась. Работала в штабе, машинисткой. Направился туда. Открыл дверь и замер: стоит у окна. Темный силуэт на светлом фоне. Как отчеканенный. Голова с чуть отросшими вьющимися волосами откинута назад, словно ее оттягивает невидимый тяжелый узел волос, резко выделяется тонкий прямой нос, губы плотно сжаты; где-то он уже видел такой профиль. То ли на картине, то ли на старинной монете.

Оглянулась на скрип двери и, как показалось Федору, вздрогнула. Потом быстро пошла навстречу. Никого не стесняясь, положила руки на плечи, приподнялась на цыпочки, поцеловала в губы. Да еще и сказала:

— Как я по вас соскучилась!..

Ведь вот вроде и обняла, а тело чужое. И руки чужие. И поцелуй холодный, словно сквозь стекло. И в глубине огромных глаз затаился холодок отчуждения.

Сказала негромко, но так, что в комнате все слышали:

— Пойдемте немного погуляем…

Быстро, глядя под ноги, сошла по лестнице, не поднимая глаз, минула часового и только тогда заговорила:

— Ах, я здесь как в тюрьме. Да даже не в тюрьме… Эта расстрига…

— Кто, кто?

— Да так называемая княжна!..

Они пошли вниз по Пушкинской, прямо по булыжникам мостовой. Федор вышагивал рядом, стараясь попасть в ногу, и вспоминал. Не любил он бульвар. В детстве на него он мог попасть только днем, и то, если близко не было городового. Да и неприятно ощущать на себе все время презрительные взгляды нарядной, бесцельно фланирующей публики. И все же бульвар притягивал. Особенно по вечерам, когда он казался таким ярким и таким праздничным по сравнению с темными, пыльными улицами Слободки. А по праздникам здесь бывали концерты. Капельмейстер чех Матоушек, кроме оркестра, размещал группы музыкантов в зарослях Дикого сада, на Стрелке, на склонах берега, и казалось, что музыка волнами переливается над просторами рек Ингула и Буга, над городом… Но из этой волшебной сказки частенько вытаскивал городовой: брал за ухо, а потом гнал от решетки.

— Слушайте, — и Вера даже остановилась. — Скажите, кто вы?

— Ну как — кто? Скиталец морей, альбатрос, — ответил шутливо.

— О, это я знаю, — досадливо махнула рукой. — Военный моряк Федор Иванович… Фамилия что-то вылетела из головы… Читала ваше личное дело. Только не очень-то вы похожи на рядового военмора. Вдруг проявляете какую-то непонятную жалость к брошенной белыми женщине… Обождите!.. Отказываетесь от кольца… Да еще стихи Александра Блока… Гумилева — это же не Демьян Бедный, кто его здесь знает? А вы… Да и вид у вас… Правда, рост…

Федор вымахал в отца, потомственного кузнеца-судостроителя, и своего гвардейского роста даже немного стеснялся. Еще среди товарищей ничего, а вот с Верой… Он уже и горбился, и пытался как-то сжаться, но все равно рядом с ней он даже сам себе казался глыбищей.

— Да не в этом дело — внешний вид у вас не рядового матроса. В лице, в манере держать себя есть что-то интеллигентное…

«Что ж, может, и есть», — внутренне усмехнулся Федор. Только этим он обязан Александру Алексеевичу Бравлинскому. Почти на три года свела их вместе судьба, и сельский учитель, бывший народоволец, почти двадцать лет просидевший в одиночке Шлиссельбургской крепости, немало передал ссыльному пареньку Федору Бакаю из своих прямо-таки безграничных знаний. Приучил он его и следить за своей внешностью.

— Природа миллионы лет трудилась, чтобы превратить в человека организованный сгусток материи, а вы своим неряшеством снова низводите себя до уровня животного, — любил повторять Александр Алексеевич.

И Федор, раньше даже несколько бравировавший небрежностью в одежде, считая это своеобразным вызовом буржуям, стал следить за собой, одеваться чисто, опрятно. Со знаниями изменилась речь, он стал свободнее выражать свои мысли. Да и внешне Федор выглядел привлекательно: темные брови, некрупный прямой нос, ровный подбородок. Раньше он носил усы, но теперь брился. В общем, военмор, как и сказала Вера, имел вполне интеллигентный вид, только в темно-серых глазах его иногда вспыхивал диковатый огонек, оставшийся, наверное, у него от предков-запорожцев.

А Вера продолжала, пристально глядя на него:

— У меня иногда возникает такое ощущение, что вы не тот, за кого себя выдаете, что вы более или менее удачно маскируетесь под военмора. Так кто же вы? Не бойтесь, доверьтесь!..

— О нет, ошибаетесь вы, товарищ Лобанова. Я рядовой человек из племени моряков. Помните:

На полярных морях и на южных,

По изгибам зеленых зыбей,

Меж базальтовых скал и жемчужных

Шелестят паруса кораблей…

— Ну а это-то вы слыхали? — перебила его Вера и медленно, отделяя каждое слово, произнесла:

Вынем же меч-кладенец…

Федор отрицательно покачал головой.

— Вынем же меч-кладенец, — повторила Вера, и лицо ее стало каким-то неузнаваемым, близким, а в глазах засветилась нежность и мольба; от былого отчуждения и следа не осталось. Как видно, она чего-то ждала от Федора и нетерпеливо повторила: — Ну, что же дальше, что?

— Я не знаю…

Вера как-то сразу сникла, передернула плечами, словно ей вдруг стало зябко на этой сорокаградусной жаре, проговорила сдавленным голосом:

— Извините, мне пора… Нет, нет, провожать не надо…

Сбитый с толку, недоумевающий Федор поплелся следом. Странная, очень странная встреча. И эти стихи, и настойчивый вопрос: «Кто вы такой?», да и сам тон разговора…

Конечно, ей удивительно. Рядовой военмор — и стихи. Да не из брошюр на серой бумаге, а из маленьких беленьких книжечек, которые и в руки-то берешь с опаской. Она-то что, наверное, в гимназии или еще где училась, для нее это естественно, это ее жизнь. И откуда Федор, с его двухклассным-то образованием, знал бы такие стихи, если бы не семимесячное заключение в тюрьме?

Впрочем, со стихами-то подружился после, уже в ссылке. Чтобы не умереть с голоду, устроился истопником в земской школе. А учитель сильно поэзией увлекался. Свои стихи не давал, но книги из отлично подобранной библиотеки — пожалуйста. За три года Федор так стихами пропитался — детям и внукам читать хватит.

Как же у образованной девицы такое не вызовет удивления?! Потому и спрашивала, кто он такой. Да только… Только она сама как-то странно стихи читала. Так, словно за каждой фразой, каждым словом крылся другой, особый смысл. И особенно эта строчка: «Вынем же меч-кладенец…» Как заклинание или даже как пароль… Пароль? Постой, постой!.. Бакай уже хотел пойти посоветоваться с кем-нибудь, но тут на него, словно смерч, налетел комиссар оперативного отдела Иван Папанин.

— Где ты бродишь? — обрушился он на Федора. — Уже и литература подготовлена, и машина вот-вот должна уйти, а его нет и нет. Давай быстро!..

И закрутила жизнь. А Вера не забылась, и уже не мог Федор без того, чтобы не думать о ней, не мечтать о новой встрече. А как закроет глаза, так и встает ее профиль.

Дошло до того, что не постеснялся, попросил самого командира крепости взять сегодня в Николаев. Конечно же, по делу, но надеялся повидать Веру.

И не удалось. Исчезла Вера Лобанова. Еще вчера сидела вот на этом стуле, отстукивала на машинке штабные бумаги. А вечером исчезла: на квартире не ночевала, на работу утром не явилась.

Вывод один — сбежала. Но не сама же, несомненно, ей кто-то помог. Стали вспоминать, кто ее навещал. Почти никто, только Федор да еще как-то раз заявился разговорчивый и смешливый парнишка из госпиталя, надо было подписать какую-то накладную на выданное при выписке из госпиталя белье. И Вера почему-то даже проводила этого рассыльного.

Федора сразу же направили в особый отдел, к самому Фомину, чекисту, о подвигах которого ходили легенды. Высокий, худой, затянутый в ремни, с маузером в деревянной колодке, Фомин встретил Федора стоя.

— Ну, выкладывай все, что о ней знаешь.

Федор рассказал. И про рыбу, которую передавал в госпиталь, и про колечко, от которого отказался, и про стихи. Только о своих чувствах к Вере не стал говорить, постеснялся. Да это не укрылось от Фомина:

— Значит, втюрился? Что ж, бывает…

Прошелся по тесноватому кабинету.

— Стихи, говоришь, в ссылке выучил? Да, для нашего брата ссылки да тюрьмы настоящими университетами были, настоящими…

Снова зашагал по кабинету.

— А тебя вот и тюрьма не всему научила. Неужели наш человек стал бы кольцо предлагать только за то, что его направили в госпиталь? Так почему же не доложил? И стихи, что она читала… Ну о мече-кладенце… Тут и такому, — Фомин опустил руку к полу, — ясно: пароль. Недаром же она несколько раз эту строчку повторяла. Откуда это, не знаешь?

— Нет, не знаю…

— Ну что ж, иди… влюбленный антропос. Это у Чехова, кажется. Вот так-то… Мы, брат, в таком положении — всегда нужно быть начеку…

Легко отделался Федор, все подозрение пало на того разбитного рассыльного. Дело в том, что никто никогда к Вере Владимировне Лобановой из госпиталя никаких накладных не направлял и вообще по штату там рассыльные не положены…

А отношения между Федором и Верой не остались незамеченными, вон даже Сладков и Римский-Корсаков о них узнали. Наверное, кто-то в штабе рассказал. Впрочем, в этих отношениях и самому Федору все оставалось неясным. Их вроде и тянуло друг к другу, но в то же время Федор чувствовал: никакой связи между ними нет. Даже когда Вера была рядом, ощущение оставалось одно: чужая.

КОРАБЛИ НА ГОРИЗОНТЕ

В знойной фиолетовой дымке показались искаженные рефракцией домики Очакова. И вдруг там, прямо в центре города, огромными развесистыми деревьями взметнулись черные фонтаны. И тут же тяжело вздохнула земля, а через несколько секунд донесся грохот взрывов.

— Опять «Кагул» начал! — сжал кулаки Сладков,

— Нет, это… это не «Кагул», — возразил Бакай. — От шестидюймовых не такие взрывы…

— Он прав, — поддержал Федора Римский-Корсаков. — Вьет «Воля». Стало быть, отремонтировали ее…

— Ну что ж, товарищи, обстрел обстрелом, а дело делом. По местам! — распорядился Сладков.

…Тайна, как распространяются слухи, так, наверное, никогда и не будет раскрытой. Во всяком случае, не успел Федор ступить на борт своей плавбатареи «Защитник трудящихся», как сигнальщик Василий Потылица спросил с плохо скрываемой насмешкой:

— Ну что, проворонил свою княжну?

Федор сначала не знал, что и сказать, а потом огрызнулся:

— Проворонил, проворонил!.. Вон княжна стоит, любуйся, если хочешь, — кивнул он на дредноут.

— Это тебе надо любоваться, ты на нем больше служил, а я что? Я на «Воле» без году неделю побыл, а то все на «лаптях» плавал, чуть лучших, чем теперь!..

— Лаптях, лаптях… Гордость нужно иметь за свой корабль!

— Товарищ Бакай, а вы в самом деле служили на этом линкоре? — спросил оказавшийся поблизости комиссар батареи.

— Довелось немного.

— Расскажите товарищам о нем!

— Что ж тут рассказывать? Вон он сам за себя говорит: одним залпом может больше шестисот пудов металла выбросить!

Дредноут как раз окутался огнем и дымом, затем над головой проскрежетали снаряды, и почти сразу же в городе выросла черная стена.

— Вот гад! Вдарить бы по нему тоже! — воскликнул Потылица.

— Не достанем…

— Так хоть попугать!

— Снаряды небось не из Англии получаем, беречь их надо, — заметил комиссар.

И к Федору.

— Так расскажите о корабле, товарищ Бакай.

Федор и слова вымолвить не успел — неожиданно чудовищный взрыв потряс все окрест. Темная шапка закрыла город, обломки бетона, камней, глыбы земли разлетелись на сотни сажен.

— В минный склад угодило!.. — вздохнул кто-то.

И сразу же, еще не успели рассеяться пыль и дым, поступило сообщение: группа кораблей движется к Очакову.

— Идут на прорыв, — сказал командир батареи Яков Петрович Чернышев и распорядился: — Боевая тревога.

А из штаба уже поступило приказание: выйти на позицию и при входе кораблей в зону обстрела открыть огонь.

Позиция плавбатарей у Кинбурнской косы. Хотя коса и считается владением белых, но фактически это ничейная территория. Белые пытались установить здесь корректировочный пост, но огнем плавучей батареи он был просто сметен в море. Не отважились высаживаться на эту узкую песчаную насыпь и красные.

Когда плавбатарей приблизились к косе, вражеские корабли уже подходили к острову Березань. Каждый понимал: они намерены прорваться мимо крепости в лиман, к Николаеву и Херсону, высадить там десант, поднять кулацкие восстания, дезорганизовать оборону и облегчить наступление войск Врангеля в Северной Таврии и белополяков на западе. Бельмом на глазу — да еще каким! — сидит красный Очаков у белых.

— Впереди эсминец «Жаркий», — докладывает сигнальщик Потылица; он из старых, еще дореволюционных моряков, служил сигнальщиком на брандвахте и силуэты черноморских кораблей знает отлично. — За ним еще такой же. «Живой» или «Жуткий» — определить не могу… Вспомогательный крейсер «Георгий»… Два тральщика… Морской буксир… Моторная шхуна… У нее на буксире два дубка…

— Целая армада! — заключил комиссар.

А краском Чернышев уже дает вводную:

— По белогвардейскому эсминцу «Жаркий»… Прицел… Дистанция… Огонь!

Рявкнуло орудие. Пенистый столб воды поднялся перед носом корабля.

— Прицел… Дистанция… — дает поправки командир. — Огонь!

Федор, находясь у прицела, строго выполняет указание. Снова выстрел.

Открыла огонь и плавучая батарея № 2, потом заговорили гаубицы с берега. В гуще судов закипели пенистые столбы. Вот из кормы «Жаркого» повалил черный дым, и он сразу же лег на обратный курс. Потом крейсер «Георгий» начал описывать циркуляцию. По-видимому, близким взрывом у него заклинило руль. И армада повернула назад, к Тендре. Прорыв не удался и на этот раз.

ФЕДОР БАКАЙ ПРИНИМАЕТ РЕШЕНИЕ

Моряки плавбатарей молча смотрели, как белогвардейские корабли все дальше и дальше отходят от Очакова, под защиту орудий дредноута. Молчали, но у каждого в глазах радость, и еще бы — отбили атаку.

А потом все принялись наводить порядок на своих кораблях: драили палубу, чистили орудия. Боцман «Защитника трудящихся» даже вытащил баночку краски и подмалевывал облупившиеся места.

Уборка продолжалась до самого вечера, а когда уже совсем стемнело, когда ночь затушевала и низкую насыпь Кинбурнской косы, и настороженный Очаков, свободные от вахты матросы собрались на носу плавбатареи и негромко пели старинные матросские песни. Была тут и «Раскинулось море широко…», и о тяжелой матросской доле, но больше всего нравилась песня о гибели красного моряка, который

Гордо глядел на врагов озверелых,

Не дал глаза завязать.

Федор Бакай и Потылица участия в пении не принимали. Они сидели в стороне, и Потылица, этот вечный балагур и насмешник, с грустью говорил:

— Я, Федя, очень к людям душой прикипаю, только вот не везет мне в дружбе. Была у меня краля, дружили… А предпочла приказчика. У него усы, у него пробор, у него шляпа «матчиш» и туфли «джимми», а у меня, кроме песен да тальянки, ничего. Или вот Колька Уюк. И жили по соседству, и во флот вместе призвали, и в учебных классах рядом были. А когда в прошлом году наши подошли к Севастополю, отказался идти со мной. «Посмотрю, — говорит, — что дальше будет». Вот и посмотрел, ушел их дредноут в Турцию под английским флагом. А теперь англичане опять отдали его белым. И сейчас, возможно, он посылает снаряды в меня, Ваську Потылицу, с которым клялся дружить на вечные времена…

— Он что, на «Воле»?

— На «Воле»…

— Как, говоришь, фамилия-то его?

— Уюк, Николай Уюк…

— Что-то не помню такого. Да ведь много там народа, чуть ли не две тысячи человек, разве всех узнаешь!

— А ты когда оттуда ушел?

— В декабре семнадцатого.

— Тогда мог и не знать, его примерно в это же время перевели на линкор, а до этого он вместе со мной на брандвахте служил…

Замолчали. А с бака доносилась песня… Федор ее и слышал, и не слышал — думал о своем.

Еще днем в сильный командирский бинокль он долго рассматривал дредноут, и не только оптика, но и воображение настолько приблизили корабль, что он угадывал мельчайшие детали вооружения, надстроек — детали, так хорошо ему известные: ведь он почти год своими ногами топтал палубу этого гиганта.

«Только так!..» — И, словно убеждая сам себя, сказал вслух:

— Надо!

— Что? — спросил Потылица.

— Так, ничего…

Встал, пошел в кубрик. Но в эту ночь он почти не спал и сразу же после подъема обратился к Чернышеву:

— Товарищ краском, разрешите сойти на берег?

— Что, опять в Николаев?

— Нет, товарищ командир, одна мысль у меня появилась…

— Хорошая мысля обычно приходит опосля, — вставил Потылица.

В другое время Федор ответил бы как следует, а тут даже и внимания не обратил.

— Нужно мне командира крепости товарища Сладкова повидать.

Чернышев внимательно взглянул на Бакая.

— Что-то серьезное?

— Да.

Что ж, Бакай — один из лучших военморов на батарее, во всем примерный воин, слов на ветер не бросает. Стало быть, и сейчас что-то стоящее удумал. И разрешил.

…А в штабе работа идет своим чередом. В кабинет Сладкова то и дело заходят командиры, моряки, гражданские люди в полувоенной форме — члены Очаковского ревкома, как догадался Бакай.

Наконец дошла очередь и до него.

И только он переступил порог кабинета, как за окном огнем и дымом вздыбилась земля, окна захлестнула густая коричневая мгла, и тут же грохот, да даже не грохот, а какой-то воющий гул не только оглушил, но и как будто физически сдавил. И в этом гуле тоненько прозвучал звон разбитого стекла.

Потом все стихло. В наступившем безмолвии стало слышно, как потрескивает, оседая, крыша, падают с потолка кусочки штукатурки, а за окнами — камни и комья земли. И постепенно сухая муть заволокла комнату.

— Фу, черт! Совсем рядом… — выругался Сладков. — Еще и стекла повылетали. Где их сейчас возьмешь? Придется фанерой забивать. И пылища не продохнешь, — сетовал Иван Давыдович. Он начал было стряхивать пыль с бумаг, сдувать со стола, но вдруг закашлялся, тяжело, с надрывом.

А известковая пыль облаком плавала в кабинете, скрипела на зубах; от нее першило в горле, щипало в глазах.

— Здоровая ямина! — сказал Сладков, выглянув в окно.

Рядом с домом краснела вывороченной глиной такая огромная воронка, что в ней, пожалуй, могло бы поместиться все здание.

— Ну так что вы хотели?

— Я, товарищ комкреп, хочу пробраться туда, — кивнул головой Бакай на синеющее вдали, за крышами, море.

— Куда — туда?

— На ту сторону…

— Это что же, свою княжну разыскивать, что ли? — нахмурился командир крепости, и в серых глазах его вспыхнули недобрые огоньки.

— Да нет, что вы! Я думаю на «Волю»…

— На «Волю»?!

Сладков стремительно пересек кабинет, выглянул в коридор. Крикнул:

— Комиссар! Комиссар, зайди-ка сюда!..

Следом за Сладковым в кабинет вошел комиссар крепости Нефедьев, широкоплечий, коренастый моряк в обычном матросском костюме и в командирской фуражке.

— У вас тут все в порядке? — с порога спросил он, оглядывая кабинет.

— Какое! Стекла повылетали и вон, — показал Сладков на змеящиеся трещины на потолке и стенах. — Да ладно, об этом потом. Ты вот послушай, что он говорит, — кивнул Сладков на Бакая.

Нефедьев сдул со стула пыль, сел, вытащил трубку, набил ее самосадом, поднес зажженную спичку и только тогда спросил Сладкова:

— Можно?

— Кури, чего уж там!.. — махнул Сладков рукой и снова закашлялся.

Нефедьев закурил, в трубке затрещало, словно там началась перестрелка.

— Ну, что у вас?

— Хочу пробраться на «Волю», — повторил Федор.

— Хм!.. — Нефедьев так затянулся, что из трубки посыпались искры. — Зачем?

— Раз есть корабль, то должны быть на нем и моряки, а раз есть моряки, должны быть и революционеры. Нельзя же допустить, чтобы они по своим стреляли!

— Так!.. — И из трубки комиссара снова посыпались искры. — А известно тебе, что команда на дредноуте сплошь укомплектована морскими и сухопутными офицерами, а также воспитанниками белогвардейского морского училища и добровольцами-гимназистами?

Федор задумался, потом покачал головой.

— Нет, одним им с таким кораблем не справиться. Должны быть и моряки. Настоящие моряки…

— Допустим. Ну а как ты, думаешь туда перебраться? На шлюпке и «дяденька, возьмите»?

— Так не получится… Нужно в Севастополь сначала, а там… Там видно будет.

Нефедьев и Сладков переглянулись.

— Вообще-то, товарищ комиссар, мысль дельная, — сказал Сладков.

— Дельная-то дельная, но ты же знаешь… — И, не договорив, комиссар усиленно задымил трубкой.

— Расскажи-ка ты, брат, о себе поподробнее…

«Не доверяют», — мелькнула мысль у Бакая, и, словно угадав ее, Нефедьев добавил:

— Не для проверки, а чтобы знать, на что ты способен.

— Ничего такого в моей биографии нет… Родился в Николаеве. Отец был кузнецом на судостроительном, в одиннадцать лет и я туда же пошел. Нагревальщиком заклепок. В пятом-то году я еще несмышленышем был, однако и тогда мне доверяли листовки на заборах наклеивать. Ну а в двенадцатом меня арестовали.

— За что?

— Листовки распространял, в первомайской демонстрации участвовал. Семь месяцев в «мучилище» просидел — так в Николаеве каторжную тюрьму называли… Понимаете, здание-то строилось для морского училища, но а потом его в тюрьму переоборудовали. Вот старое название — училище — и переиначили…

— Здорово. Самая суть схвачена… Ну-ну?

— Семь месяцев просидел, а потом градоначальник вице-адмирал Мязговский позаботился о моем здоровье и в административном порядке выслал на три года в Архангельскую губернию наслаждаться природой. Вернулся уже во время войны, снова стал работать на заводе. В шестнадцатом мобилизовали…

— Так завод-то оборонный?

— Участвовал в антивоенной забастовке, ну и… Попал на линкор «Императрица Мария», а после на «Волю». В семнадцатом ходил с Драчуком[2] в Ростов, в восемнадцатом — с Федько в Николаев на немцев. После потопления флота в Новороссийске подался с братвой в Астрахань, оттуда попал под Царицын, в девятнадцатом был в Верхне-Донской флотилии, затем в сорок первой дивизии. И вот здесь…

— Милый мой, да ты и на палубу «Воли» ступить не успеешь, тебя сразу же шлепнут как большевистского агента, — сказал Сладков.

— Понимаете… Ну, в общем, там не знают, что я большевик… До революции я не успел в партию вступить, на «Воле» ж большевистской организации не было. Там я дружил с Володькой Шмаковым, который считал себя «диким» анархистом. Вот и я за такого же слыл… А большевиком я стал уже, в отряде Федько…

Сладков и Нефедьев переглянулись и без слов поняли друг друга — человек предлагает такое, над чем следует поразмыслить.

— Вот что, товарищ Бакай… Это просто так, с кондачка, решать нельзя. Иди обмозгуй все, как ты думаешь на корабль пробраться, а мы тоже… Покумекаем, посоветуемся…

— Ну как? — спросил Сладков, когда дверь за Федором закрылась.

— На верную смерть человек хочет идти, — выдохнул вместе с дымом Нефедьев.

— Смерти-то он не боится. Мне говорили, что он был на «Марии», когда этот дредноут взорвался, что в Ростове остался один с пулеметом прикрывать отступление отряда, а в Николаеве будто бы из-под расстрела убежал…

Помолчал.

— А прав он: где есть вымпел, там есть и моряки, а среди них всегда найдутся такие, которые остались верны делу революции. Надо только с особистами посоветоваться…

ТАЙНЫЕ ТРОПЫ

Вообще-то Федор даже немного обиделся. Думалось, выскажет он свое предложение и товарищ Сладков — или кто там? — скажет с радостью: «Ну что ж, Федор Бакай, жми, сокрушай флот Врангеля!..» А не получилось… Он уже и забыл, скольким людям пришлось рассказывать свою биографию. Ему казалось, что обо всем, им прожитом, можно поведать минут за пятнадцать, а беседовали часами. Выспрашивали такое, о чем Федор уже и забыл.

Запомнился разговор с начальником особого отдела Северо-Западного района Черного моря ВЧК Фоминым.

— Значит, хочешь туда?

— Да.

— Сбежавшую княжну искать? — И в глазах Фомина мелькнула веселая искорка.

— Ну что вы, Федор Тимофеевич…

— Ладно, шучу. А о таком слышал? — протянул он лист.

Бумага серая, рыхлая, отпечатанные на машинке буквы едва виднелись — видать, это был далеко не первый экземпляр.

«Из опроса перебежчиков установлено, — начал читать Бакай, — что жизнь на судах белогвардейского флота представляется в следующем виде: на судах личный состав очень часто меняется, состоит главным образом из офицеров, кондукторов флота, учащихся и небольшого числа матросов. Например, на миноносце «Беспокойном» следующий состав: всего команды 120 человек, из них только 7 старых матросов. 15 сухопутных офицеров на должностях матросов, чины — от прапорщика до капитана, остальная команда из учащихся, казаков и солдат…»[3]

— Говорили мне об этом, — сказал, возвращая лист, Федор. — Только…

— Что?

— Не справиться им с кораблем.

— Как?

— Корабль — сложная штука, это вы знаете. К механизмам кого попало не поставишь… Вот тут говорится о «Беспокойном», так ведь он ни разу в море не появлялся…

— Ну а флотские офицеры, унтер-офицеры?

— На кораблях — кондуктора; унтер-офицеры только в боцманской команде, — поправил Федор. — Много ли их осталось? Ну, укомплектовали «Кагул», «Живой», «Жаркий», еще некоторые корабли… Нет, без специалистов не обойтись, — убежденно твердил Федор. — Вот хотя бы «Воля». У нее дюжина двенадцатидюймовок, три десятка таких, как на наших плавбатареях, а стреляют одной башней…

— Допустим. Ну а о таком слыхал? — протянул новый листок.

«Южные ведомости» сообщают, — стал читать Бакай. — В военно-морском суде разбиралось дело матросов Яценко и Гусева, обвинявшихся в том, что в период стоянки в Варне они покушались на захват тральщика с целью передать его большевикам… Оба приговорены к смертной казни. Приговор утвержден и приведен в исполнение».

— А вот еще…

«Как стало известно, на канонерской лодке «Грозный» все было подготовлено к тому, чтобы перевести ее к красным. Восстание подготовлял унтер-офицер Иванов, организацию выдал фельдфебель Виноградов. Было арестовано 60 человек, которые отправлены в Севастополь, судьба их неизвестна. Почти вся команда и комсостав «Грозного» заменены…»

— Это я даю не для того, чтобы запугать и устрашить, а показать, что они не спят и работать умеют… У нас тут много подобных данных…

Да на Федора эти трагические документы произвели неожиданное действие:

— А что я говорил? Есть настоящие моряки на кораблях!

И, протянув бумаги Фомину, встал по стойке «смирно».

— Разрешите мне отправиться на ту сторону! Выполню любое задание, можете не сомневаться!..

— Ну что ж…

И вот Федор снова в Очакове, шагает по едва угадываемой в темноте тропинке. Позади него комендант крепости Баранов, еще какие-то два человека; раньше он их никогда не видел. Впрочем, последние дни он вообще ни с кем не встречался, ему даже не разрешили побывать на плавбатарее, проститься с дружками.

Тропинка стала круто спускаться вниз, к лиману. Потянуло свежестью и крепким запахом гниющих водорослей.

К берегу приткнулся черный, едва видный на черной воде небольшой катер — в нем Федор сразу узнал посыльное судно «Дельфин».

«Значит, туда, — обрадовался он, и в то же время сердце сжалось, — а как-то там получится, удастся ли выполнить все, что задумал?..»

— Подняться на катер! — прогудел комендант, тщетно пытаясь умерить силу своего голоса, и вступил на трап.

Посыльным судном «Дельфин» стал только благодаря случайному стечению обстоятельств, а так — обычный портовый буксиришко. Удобств на нем никаких, скорость хода — восемь миль за девять суток, как говорили острословы в крепости. Но зато его старенькая паровая машина работает совершенно бесшумно, и командир его то ли обладает кошачьим зрением, то ли каким-то особым чутьем, но в любую темень, при любой погоде приводит судно точно в установленное место. Потому-то его и использовали для тайных операций, проводимых особым отделом штаба морского командования.

И команда уже привыкла к тому, что иногда, обычно в темные безлунные ночи, на буксире появляются молчаливые люди, всегда одетые в гражданское, по виду — мастеровые средней руки или безработные моряки коммерческого флота. И сопровождает их или сотрудник особого отдела Лопатнев, или комендант крепости Баранов, или неизвестно откуда взявшийся человек, которого все называли: «Товарищ Лука».

Высаживаются они, как правило, на Кинбурнской косе у Покровских хуторов, и что они делают потом, куда дальше лежит их путь, никто из моряков «Дельфина» не знал. Только догадывались, что люди уходят на «ту сторону», в тыл к врангелевцам.

Привыкли военморы «Дельфина» и ничему не удивляются. Вот боцман Мореквас уж на что хорошо знал Федора, а тут только взглянул на него мельком и все, будто и не видел раньше никогда.

Федор укрылся за ходовой рубкой от встречного ветра; лето летом, но ночная сырость пронизывает до костей. Его спутники, как он успел разглядеть, невысокий пожилой человек и парень, разместились на корме.

«А ведь они, — взглянул Федор на корму, — тоже, наверное, в Крым направляются. Хорошо бы вместе, все-таки чье-то плечо рядом».

«Дельфин» замедлил ход, потом и совсем остановился.

— Буду через час! — сказал Баранов в рубку. И к остальным: — Пошли!

Пожалуй, первый раз в жизни Федор идет вот так, налегке, безо всяких вещей. Тревожит — что-то будет впереди, но эту тревогу он сознательно загоняет поглубже. Да и в самом деле, о чем кручиниться? То, что к белым в тыл направляется? Так не один же он! Вот еще двое с ним, да, видать, и раньше ходили люди, недаром же комендант Баранов так уверенно шагает по сыпучим пескам Кинбурнской косы.

Впереди показались небольшие темные пятна.

«Покровские хутора», — догадался Федор.

— Ну, счастливо вам! — пожал каждому руку Баранов. — Это, — положил он руку на плечо своему спутнику, — наш товарищ, надежный. Он доставит куда надо…

Комендант повернул обратно, к «Дельфину», а остальные двинулись за проводником, прямо на юг, как определил по звездам Бакай.

«В Покровку, — подумал он. — Только оттуда можно выйти в море…»

— Товарищи, быстрее, — поторопил проводник, — сегодня нам надо выйти…

И путь до Покровки неблизкий, верст с десяток наберется, да и дорога — сыпучий песок. В нем вязнут, разъезжаются ноги, и кажется, что топчешься на одном месте. И один из спутников — старичок — стал отставать. Федор подошел, взял его под руку, чтобы помочь, но тот решительно освободил ее и прибавил шагу.

И вдруг кнутом стеганул громкий шепот проводника:

— Ложись!

Растянулись темные пятна на белом песке, затаились: укрыться негде — ни деревца, ни кустика. Только кое-где торчит жесткая, похожая на осоку трава.

Послышался приглушенный песком цокот копыт — разъезд. Неожиданно совсем рядом вспыхнул огонек — кто-то чиркнул спичкой. И сразу же окрик;

— Прекратить!

— Что такое?

— Смерти захотел? Они, брат, всегда начеку, шарахнут из шестидюймовки, тогда будет, что такое…

Федор обрадовался: боятся, сволочи.

А тот, что чиркнул спичкой, не унимался!

— На отвоеванной земле…

— На отвоеванной… На днях здесь был оставлен корректировочный пост, так потом и места не нашли, где он находился…

Черные силуэты конников на фоне звездного неба проплыли совсем рядом, и, когда дни скрылись, проводник вскочил первым:

— Поторапливайтесь, товарищи, как бы не опоздать…

Опять старичок начал отставать.

— Давайте я вам помогу… Или хотя бы котомку понесу…

Старичок упрямо замотал головой. Впрочем, котомку он вскоре отдал своему спутнику.

Начал уставать и Федор; судя по звездам, уже за полночь, значит, часа два тащатся по песку. Но вот прохладой потянуло, даже плеск волн донесся.

— А где же село? — спросил Федор проводника.

— Мы правее вышли… Тут камыши, как-то спокойнее…

И действительно, показалась темная линия камышей, а за ней более светлое, чем земля, море. Увидел его Федор — и усталости словно не бывало.

А проводник отыскал тропинку, пошел вперед, раздвигая камыши. Все гуськом за ним. Старичок последним.

«Надежно спрятана лодка», — подумал Бакай.

Вот и она.

— Помогите-ка! — сказал рыбак, упираясь в борт.

Общими усилиями потащили дубок — так в этих местах называют большие парусные лодки — по мели, и было слышно, как шуршит песок под килем. Мель тянулась долго, но вот дубок закачался на глубокой воде.

— Садитесь! — предложил рыбак и сразу же начал устанавливать мачту.

— Помочь? — спросил Федор.

— Давай парус поднимем…

Начали тянуть за веревку, и поползло вверх латаное-перелатаное полотнище. Сначала оно висело неподвижно, потом захлопало, словно крылья вспугнутой птицы, и вот набрало ветер. Дубок накренился и ходко пошел вперед, оставляя за собой мерцающий холодным огнем след от потревоженных ночесветок.

— Отдыхайте, товарищи!

Федору сначала показалось, что он не хочет спать, но легкое поскрипывание мачты, дробный стук мелкой волны о борт сразу же стали навевать дрему, да и усталость брала свое, и вскоре он провалился в глубокий сон. А спутники его еще раньше заснули. И остался бодрствующим только рыбак на корме. Придерживая румпель руля, он вел дубок вперед только одному ему известным курсом, определяя его только одному ему известным способом.

К ЧУЖИМ БЕРЕГАМ

Под утро стало прохладнее. А так как путешественники порядком вымокли, вытаскивая дубок на мелкое место и укрывая его камышом, то у каждого было на уме одно — согреться бы. И когда улеглись на разостланный на песке парус, то невольно прижались друг к другу да еще кое-как укрылись оставшимися концами брезента.

Но вот над камышами поднялось солнце, высохла роса на парусе и на песке. Пригревшись, все невольно задремали.

Солнце поднималось все выше и выше и начало ощутимо припекать. Первым встал с паруса старичок, за ним Алеша, начали искать место попрохладнее.

— Товарищи, нам надо затаиться, берег тут недалеко, а на нем частенько разъезды бывают, — предупредил рыбак.

— А где мы?

— На острове Долгом.

«Недалеко ушли», — подумал Федор, и как-то так получилось, что парень со старичком уселись вдвоем, а Федор очутился рядом с рыбаком.

Сейчас он смог его хорошо разглядеть. Невысокий, кряжистый и, видать, обладает недюжинной силой: бугры мускулов так и ходят под домотканой рубашкой. И лицо, и шея, и открытая грудь рыбака до черноты пропечены солнцем и солеными ветрами, только в углах глаз остались светлые, незагоревшие лучики от постоянного прищура, да волосы в отличие от кожи сильно выгорели и стали словно льняные. Выгоревшими казались и светло-голубые глаза.

Хотя Федор и знал, что этого делать не следует, но спросил:

— Как вас хоть звать-то?

— Семеном…

— Местный сам?

— Откуда же мне взяться? Конечно, местный. Чужой-то здесь уж очень заметен будет…

И добавил, помолчав:

— Да и заблудиться можно среди этих кутов, мелей и островков…

— Вы вокруг Тендры ходите? — поинтересовался Федор и как-то машинально приподнялся, чтобы посмотреть, а что же делается в заливе. И хотя рыбак тут же дернул его за пиджак со словами: «Садитесь!», но Федор успел заметить, что пробраться вокруг Тендры не очень-то просто. У оконечности косы стоит дредноут «Воля», близ затопленного броненосца «Чесма» — крейсер «Кагул», рядом с ним канонерская лодка, а ближе к Очакову застыли на неподвижной воде два трехтрубных миноносца — старые знакомые «Живой» и «Жаркий». Да и еще видны какие-то буксиры, шхуны, катера.

А солнце пекло все сильнее и сильнее. Высокая стена камыша не пропускала ни дуновения ветерка, ни прохлады моря. На небольшой песчаной поляне стало душно, все тело покрылось испариной, в горле пересохло, язык, казалось, распух, заполнил весь рот и стал шершавым.

Федор знал, что в баркасе есть анкерок — небольшой бочонок с водой, но он не хотел идти к нему — не удобно было прикасаться к воде без разрешения рыбака. И потом, кто знает, что предстоит впереди, — нужно держаться.

Почти сутки не ели; ночью не до того было, а днем, в парной духоте мысль о еде даже и не возникала. Но теперь жара спала, потянуло прохладой, от ветра зашелестели жесткие, словно вырезанные из железа, листья камыша. И когда Семен разложил на куске парусины зеленые пупырчатые огурцы, налитые огненным соком помидоры, круто просоленное серой солью сало, пластованную, с янтарными каплями жира рыбу, да еще зеленый лук, чеснок, укроп, молодую, по-видимому, вчера сваренную картошку, у Федора слюнки потекли.

— Присаживайтесь!.. Вот только хлеба у нас маловато. — И он развернул чистую тряпицу, в которую была завернута черствая горбушка. — Свой на наших песках плохо родит, обычно мы его в Одессе или Очакове на рыбу вымениваем, а теперь ни туда, ни туда хода нет…

Все быстро уселись вокруг разложенной снеди, присоединили к ней и свои запасы — хлеб, консервы, воблу — все, чем могло снабдить уходящих во вражеский тыл командование крепости. Рыбак почему-то улыбнулся.

— Вы чего? — невольно спросил Федор.

— Да смотрю, только вот по этому, — кивнул он на провизию, — можно определить, кто вы такие… Хлеб — казенной выпечки, консервы… Хорошо, хоть одеты не одинаково… А то в прошлом году я переправил несколько человек. Все в одинаковых серых костюмах, одинаковой обуви, да еще, как потом говорили, и мандаты у всех были зашиты в одном и том же месте. Ну а беляки как-то узнали об этом и всех забрали в контрразведку…

«То-то перед отъездом Лопатнев так тщательно одежду осматривал», — мелькнула у Федора мысль.

— Ну ладно, что прошлое вспоминать, давайте завтракать, обедать и ужинать — все вместе. Консервы и воблу мы оставим, а остальное можно есть.

На несколько минут воцарилось молчание, только похрустывали огурцы на зубах да потрескивали рыбьи кости.

Поели, напились воды из лунки.

— А другой у вас нет? — спросил старичок, страдальчески сморщившись.

— Есть, но немного, и она нам еще может очень пригодиться, — сказал рыбак. — В прошлый раз мы шесть суток штормовали, а на борту еще и дети были. Так воду даже не пили, а только губы смачивали…

Затем он быстро убрал остатки ужина, объедки закопал в песок, так что и следа не осталось, посмотрел на солнце из-под руки, проговорил, ни к кому не обращаясь:

— Скоро в путь-дорогу…

И к старичку, то ли чувствуя в нем старшего, то ли из уважения к его возрасту:

— Мое дело, конечно, сторона — доставил вас на место, доложил и жди нового задания. Кто вы такие, зачем идете, меня не касается. Но все-таки надо кое о чем договориться. Понимаете, в чем дело: за ночь мы до крымских берегов не дойдем, пересидеть светлое время, как сегодня, негде. Придется идти днем… Не ровен час, и наскочить на кого-нибудь можем…

— Да, — согласился старичок, — у белых в Хорлах и в Скадовске стоят подводная лодка «Утка» и отряд катеров-истребителей.

— Истребители стоят и в Ак-Мечети, — добавил рыбак. — Есть у них и моторки… Так вот, в случае чего мы покровские рыбаки, вышли сандолить рыбу…

— Как это? — спросил парень.

— Потом расскажу… А раз так, то мы должны быть или знакомыми, или родственниками. Фамилию мы можем любую взять: Чумаченко, Бородины, Луценко… Больше всего у нас в селе Луценков, как говорится, Луценко на Луценке сидит и Луценком погоняет…

— Давайте остановимся на Луценко. Нейтральная фамилия, легко запоминается, — предложил старичок.

— Значит, так, меня зовут Семеном. Семен Васильевич Луценко. А вас…

— Игнат Фомич… Ну и Луценко же, — сказал старичок.

Бакай не счел нужным скрывать свое имя:

— Федор Иванович. И тоже, выходит, Луценко.

— Иванович, Иванович… Ну что ж, пусть будет Иванович. За двоюродного брата сойдете.

— Сойдет! — согласился Федор. — По внешнему виду мы вроде и похожи, — пошевелил он крутыми плечами.

— Ну а если я буду Алексеем Ивановичем Луценко? — спросил молодой парень.

Семен молча кивнул головой.

— Что ж, вроде бы и добре. Вот только вид… Ну Федор, — кивнул он на Бакая, — моряк, он сойдет и за рыбака.

Федор удивился проницательности Семена — ведь вот всего несколько часов побыли вместе, за это время и десятком слов не обмолвились, а определил, что моряк…

— А вот вы, Игнат Фомич, на рыбака… ну совсем не похожи…

Тот смущенно улыбнулся, потрогал свою бородку, пенсне.

— Да, рыбачить мне не приходилось, хотя, в общем-то, с рыбой я знаком, и не только в смысле кулинарии. Ну а если выдать меня за какого-нибудь писаря, приехавшего к родственникам, а?

Семен согласно кивнул головой, пусть, дескать, будет так. Да и что ему оставалось делать?

— А теперь я вам покажу, что такое сандоль…

Семен направился к шаланде и возвратился с металлической, вернее водопроводной, трубой сажени в полторы длиной. На одном конце ее было кольцо с привязанной к нему веревкой, на другом виднелась зазубрина.

— Вот этой штукой мы и сандолим белугу. Значит, шаланда идет по мелководью, кто-то забирается на мачту — обычно-мы для этого пацанов берем — и смотрит вперед, показывает, куда идти. Сандольщик, конечно, наготове, увидел рыбу — бьет ее. Вот эта штука, — он выдвинул из трубы, как лезвие складного ножа, зазубрину, — открывается, и уже белуга не сорвется. Тогда ее баграми под жабры и в лодку. Я буду сандольщиком, вы, Игнат Фомич, и ты, Федор, с баграми, а ты, Алеша, наблюдатель. Все ясно?

— Ясно!..

— Тогда будем готовиться.

Шаланда кренится то на правый, то на левый борт.

Рыбак наклонился вправо, скрипнул в гнездах перекладываемый руль, заполоскался парус — шаланда обходила невидимое препятствие. И когда дубок выпрямился и ванты загудели от ветра, продолжал:

— Мы рыбаки из сел, что на лимане… У нас в селах на кладбище мало крестов с мужскими именами, но не все ли равно где умирать — в кровати или в море?!

— Может, я подменю? — предложил Федор. — Отдохните.

— После… Вот выйдем в море… А то выскочим на мель, придется волыниться часа два-три, а нам каждая минута дорога, нужно затемно подальше от берегов уйти…

«К Ак-Мечети или даже чуть южнее выйдем», — подумал Федор, когда рыбак передал ему руль.

А Семен сразу же прилег на снасти на дне шаланды и заснул. Спали на носу и Игнат Фомич с Алешей, да и Федор находился в какой-то полудреме. Он чувствовал движение шаланды, дерганье руля, слышал похлопывание полотнища паруса, и поскрипывание снастей, и торопливо-взволнованный шепот волн за бортом и в то же время находился и в прошлом и в будущем одновременно: в его мозгу проносились картины пережитого, но тут же ему казалось, что он на дредноуте «Воля», нашел там своих товарищей и готовится вместе с ними к тому, чтобы захватить корабль, увести его в советский порт.

А ночь между тем уже надломилась, на востоке появилась серая полоска, померкли звезды. Полоса стала наливаться желтизной, розоветь, заливать красным светом и небо и море. А потом из-за горизонта неторопливо выползло какое-то незнакомое красно-фиолетовое сплюснутое солнце. И, словно приветствуя его восход, все стихло: прекратился ветер, повис парус. Тут же проснулся Семен, подменил Бакая.

«Спокойное море, спокойный ветер, — думал Федор, укладываясь на снастях и подложив под голову кусок просмоленного паруса. — А белые? Стерегут, наверное, свое море, боятся…» — И он стал вспоминать, какие же силы врангелевского флота стоят в портах Каркинитского залива, расположенного между Крымом и степной Таврией. Да так и не вспомнил — сморил сон моряка.

И снилось ему что-то хорошее, давнее, из детских лет, да вот в картины сна ворвался тревожный стук. Пулемета? Нет, не похоже… Да мотора же, мотора!..

— Мотор стучит! — воскликнул он, мгновенно пробуждаясь.

Прислушались, а рыбак даже прижал ухо к борту шаланды — по воде звук распространяется куда лучше.

— Да, мотор работает…

Рокот двигателя становился все слышнее, и вот на грани моря и неба показалась темная точка. Как видно, с неизвестного судна заметили парус, и мотор заработал торопливее, точка стала приближаться.

— Истребитель? — спросил Алеша, и в голосе его послышалась тревога; оно и понятно — для несведущего человека в самом этом слове кроется зловещий смысл, хотя для безоружной парусной шаланды, едва ползущей под слабым ветром по глади моря, одинаково опасен любой корабль.

А катер приближался. Вот уже стали видны его обводы, пенистые волны, отбрасываемые носом, бело-синий андреевский флаг — царский флаг — за кормой.

— Да-а… — протянул Игнат Фомич и что-то поправил под мышкой.

«Пистолет», — догадался Федор.

А катер уже совсем близко. С него начали семафорить флажками.

— 3-а-с-т-о-п-о-р-и-т-ь х-о-д, — прочитал вслух Федор.

— Будем считать, что мы не понимаем, — сказал рыбак, продолжая держать шаланду прежним курсом.

Запели пули над головой, прозвучала пулеметная очередь, и рыбак опустил шкоты; парус заполоскался по ветру, и шаланда замедлила ход.

Катер подошел к борту. Давно Федор не видел такого: у штурвала стоял мичман во всем великолепии блестящей флотской формы старого времени — белоснежный китель, золотом обливающие пуговицы, погоны с двумя золотыми звездочками, с шиком, чуть набок надетая фуражка с коротким нахимовским козырьком. Рядом с мичманом, тоже по всей форме и даже с шевронами сверхсрочника на рукаве, — кондуктор, на корме — моторист.

— Куда путь держите, как вас лучше назвать — господа или товарищи? — с нескрываемой иронией спросил мичман.

— Рыбаки мы… Сандольщики… Вот вышли на промысел, — нарочно растерянно заговорил рыбак. — У нас и разрешение есть… Куда же эта бумажка-то задевалась? — шарил он в карманах брезентовых штанов и, верно, вытащил потертую бумажку с яркой фиолетовой печатью какого-то несуществующего земства с двуглавым орлом уже не существующего строя.

— Значит, из Покровских хуторов? — прочитал мичман бумажку.

— Так точно. Тут, за косой они.

— Луценко?

— Луценко Семен Васильевич.

— А это кто?

— Мой двоюродный брат, — показал рыбак на Федора. — А это дядя. Он раньше в Херсоне писарем работал, а теперь вот с нами. А это…

— А у этого не все дома, — перебил рыбака Игнат Фомич.

Федор взглянул на Алешу и поразился — сидит на носу форменный идиот: ничего не выражающее лицо, бессмысленный взгляд и даже струйка слюны течет изо рта.

«Артист», — с восхищением подумал он.

— А там что? — показал мичман на снасти.

— Сети. Харчишки вот в узелке. В анкерке вода, а там, — показал рыбак на бочонок, — просол. Еще засандолим белугу или нет, а есть надо.

— Мельниченко, проверь…

Кондуктор вскочил в шаланду, заглянул под сети, поболтал воду в анкерке, наклонил бочонок.

— Вот еще самогону немного есть, — достал Федор бутылку. — На случай непогоды, чтобы не простудиться…

— Мельниченко, самогон забрать, — распорядился мичман. — Нас тоже может застигнуть непогода. Рыбу тоже…

Федор заметил, как Игнат Фомич побледнел — ведь под рыбу он сунул торбочку со своими вещичками.

— Ваше благородие, с голоду же пропадем, — взмолился рыбак. — Хоть немного оставьте. И так чуть не весь улов интендантству сдаем…

— Ладно, оставь им там…

Кондуктор перешел на катер, и мичман уже протянул бумажку, как видно собираясь отпустить шаланду, но в это время моторист окликнул его.

— Ваше благородие, ваше благородие, — и что-то зашептал на ухо.

Взглянул Федор на моториста и обмер: Гришка Шелапухин, моторист с корабельного катера, ворюга и доносчик, не раз битый матросами. Хотели его даже под килем корабля на конце продернуть и, кажется, зря этого не сделали. И надо же ему уцелеть во всех передрягах войны да еще и очутиться на этом катере!

А мичман уже нацелился острым взглядом на Федора.

— Значит, и твоя фамилия Луценко?

— Так точно, ваше благородие! Бывший гальванер минной дивизии, уволен по чистой после ранения и контузии при постановке мин у Босфора.

— Так кто он? — повернулся мичман к мотористу.

— Комендор с линкора «Император Александр III», ваше благородие, Федор Бакай. Дружок того большевика Гордиенко и сам такой же. Я его хорошо знаю.

— Что ты на это скажешь?

— Врет он, ваше благородие, путает меня с кем-то. Я, ваше благородие, — напуская на себя простецкий вид, заговорил Федор, — в минной дивизии служил. От их превосходительства князя Трубецкого не раз благодарности получал, и каждый раз с матюками…

Мичман невольно улыбнулся: начальник минной дивизии князь Трубецкой был известным во флоте матерщинником, из трех слов, сказанных им, два — непечатных.

— Вы же знаете, когда он матроса матюкает, значит, доволен. Это у него вроде медали. А Сашу Гордиенко я знал. Большевик он или нет, мне неизвестно, но на Зеленую горку к девчатам вместе ходили… Обожди, обожди, — Федор пристально посмотрел на моториста, — это не тебе ли мы у Саввишны таску дали? Была, ваше благородие, на Зеленой горке одна веселая вдова, самогоночкой подторговывала. Вот однажды этот тип напился на дармовщинку да еще в драку полез. Ну и… А теперь, вишь, он счеты сводить вздумал!..

Федор импровизировал так убедительно, что лицо мичмана смягчилось, на нем появилась невольная улыбка. Казалось, вышло хорошо, но моторист не выдержал:

— Да врет все он!.. Тогда на митинге…

— А теперь я белобилетник, — не обращая внимания, говорил Федор. — Еще линкор и построен не был, как я у Босфора вот эту отметину получил. — И, подняв рубаху, он показал широкий, тянущийся через живот и грудь шрам. — Четырех ребер нет, по чистой демобилизован. Рыбачу с тех пор, сандольщик. Вот и сандоль со мной. — И он поднял со дна шаланды тяжеленный двухсаженный гарпун. И в голову его мгновенно пришло решение.

— Вот смотрите! — И он силой метнул сандоль, целясь мичману чуть ниже и левее третьей сверху пуговицы кителя. Мичман рухнул, даже не охнув. Стоявший рядом с ним кондуктор рванулся было к пулемету, но Игнат Фомич опередил его, и звук выстрела в этом всеобщем напряжении прозвучал совсем негромко.

А моторист побелел, ухватился за борта обеими руками и лепетал:

— Я ничего… Я ни при чем… Служба такая…

— Что с ним делать? — спросил рыбак. — За борт?

— Будем судить. Учитывая чрезвычайные обстоятельства, я беру на себя обязанности председателя Военного революционного трибунала, а вас назначаю членами, — сказал Игнат Фомич. Говорил он как будто спокойно, негромко, обычным тоном, но в его голосе слышались повелительные нотки. — Перед судом ревтрибунала предстоит служащий врангелевского флота… Как фамилия?

— Ше… Ше…

— Григорий Шелапухин, — сказал за него Федор.

— …Обвиняемый в предательстве интересов трудящихся. По совокупности преступления Григорий Шелапухин приговаривается к смертной казни через расстреляние. Каково мнение членов ревтриба?

— Утвердить!..

— Вам, — повернулся Игнат Фомич к Алексею, — по прибытии в расположение Красной Армии составить протокол по всей форме и представить командованию. Приговор привести в исполнение немедленно!

— Разрешите ему задать один вопрос? — попросил Федор. — Ты тут говорил о Гордиенко. Где он, что с ним?

— Б-бежал с корабля… Подговаривал людей, чтобы корабль захватить и увести к красным. Узнали об этом… Гордиенко успел исчезнуть…

Бакай не выдержал:

— Предал кто-то. Наверное, такой же гад, как и ты… Нет у меня больше вопросов.

— Встать! — скомандовал Игнат Фомич. — Именем революции!..

Хлопнул выстрел, тело Шелапухина упало за борт и медленно сползло в море. Потом освободили сандоль, к телам мичмана и кондуктора привязали части от мотора, в катере пробили дно, и он быстро погрузился в море. Через несколько минут не осталось и следа от только что разыгравшейся здесь трагедии.

— Вот так-то… — сказал Игнат Фомич и долго-долго мыл за бортом руки, хотя сам он ни к окровавленной сандоли, ни к трупам не прикасался.

— А кем вам этот Гордиенко доводится? — спросил Федора Игнат Фомич.

— Дружок. Служили вместе. Настоящим он человеком был. Настоящим.

— Ну что ж, Федор Бакай, если что узнаю о нем, постараюсь вам сообщить.

Затем все вместе привели в порядок снасти, парус набрал ветер, и шаланда продолжала путь на юго-восток, к берегам Крыма.

СЕВАСТОПОЛЬ

У Игната Фомича оказался такой документ, каких раньше Федору не приходилось видеть. На плотном листе бумаги с отпечатанными типографским способом словами «Российская академия наук» было сказано, что профессор Игнат Фомич Леднев командирован в Крым для изучения флоры и фауны полуострова, и это удостоверялось множеством подписей и печатей.

Они наняли в Сары-Булате повозку и благополучно добрались до Бахчисарая.

— Ну, тут наши пути расходятся, — сказал Игнат Фомич Федору и посоветовал ему купить пару корзин яблок.

— С ними легче будет добраться до Севастополя…

И действительно, ему удалось устроиться на первый же поезд, хотя корзины после этого стали заметно легче.

И вот Севастополь. Куда пойти с такими корзинами? Конечно, на базар. На счастье, сразу же подскочили перекупщики, и Федор сбыл им все яблоки вместе с корзинами. Он думал, что по баснословно дорогой цене, а перекупщики радовались — необычайно дешево.

«Теперь можно и по улицам побродить, вдруг кто из знакомых попадется», — решил Федор. Да только вышел на Екатерининскую и сразу поспешил свернуть в сторону, на берег Южной бухты, — на улице было такое, что и при царе не приходилось видеть: разряженные женщины, какие-то вертлявые субъекты в галстуках бабочкой, и офицеры, офицеры, офицеры.

«Кто же тогда у них воюет?» — невольно подумал Бакай.

А вышел к бухте, и даже душа заболела: стоят один к одному линейные корабли: «Борец за свободу» — бывший «Потемкин», «Иоанн Златоуст», «Евстафий», «Три святителя», «Синоп», «Ростислав»; ближе к Павловскому мыску темнеют крейсеры «Память Меркурия» и «Алмаз». Не корабли — трупы. Рассказывали моряки, побывавшие в Севастополе, что механизмы и орудия на этих кораблях были подорваны англичанами в апреле девятнадцатого, перед сдачей города частям Красной Армии, и Федор никогда не думал, что так больно будет смотреть на полуразрушенные, заржавелые, безлюдные махины.

В Северной бухте пустынно. Вероятно, все корабли в море, и кто знает, может быть, сейчас, когда военмор Федор Бакай шагает по берегу, дредноут «Воля» и крейсер «Кагул» обстреливают Очаков, а эсминцы готовятся прорваться в лиман.

Замедлил шаги, выбирая удобный момент, чтобы пересечь площадь, как вдруг:

— Федор! Товарищ Федор!

Здесь, в Севастополе, — и такое обращение! У Федора похолодело под сердцем, и в первое мгновение он даже чуть не бросился вниз, к бухте, да мелькнула мысль: куда он убежит, если город просто набит офицерьем? Затравят, растерзают. Сделав над собой усилие, неторопливо обернулся — и не мог сдержать возгласа удивления: княжна Вера! Вот как, ни одежда, ни отпущенные усы не обманули ее — узнала с первого взгляда. Впрочем, ведь она с Федором не просто знакома, не раз смотрели глаза в глаза.

И Федор, будто ничего необычного нет в этой встрече, сказал спокойно:

— Здравствуйте, Вера!

— Здравствуйте, Федор… Вот фамилию-то… Как вы сюда попали?

— Да так же, как и вы…

— Ну, я-то, положим, понятно. Бежала домой, вернее к своим.

И, отрезая путь к прошлому, к их бывшим отношениям, добавила:

— Между прочим, здесь вы меня можете называть «ваше сиятельство», я княжна Лобанова-Ростовская.

— Это мне известно.

— Откуда?

— Земля слухами полнится. Говорили там, после вашего исчезновения…

— Наверное, эта… Гедеванова?

— И она… А чего вы о ней так презрительно отзываетесь? Ведь тоже голубая кровь, княжна.

— Княжна! — процедила сквозь зубы Лобанова-Ростовская. — Дворняжка, а не княжна. Поманили — и побежала.

— Ну зачем так! Не одна она осталась у н-н… у красных.

— Знаю. Наши хорошие друзья и родственники князья Мещерские стали обыкновенными гражданами Мещерскими и работают в советских учреждениях. Князь Мещерский при расставании говорил моему отцу: «Большевики мне чужды, но идти против них, значит, идти против своего народа, против России. Нет, я этого не смогу». Согласиться с ним трудно, этак выходит, что народ России — это только рабочие, крестьяне и даже иудеи, но только не мы: пусть он заблуждается, но у него есть убеждения, и он достоин уважения. А эта… Нашла себе здорового мужика, имеет кусок хлеба, вот и служит душой и телом. Впрочем, душой вряд ли, такие готовы родную мать продать и предать.

Вера даже задохнулась от такой гневной тирады, но сразу же взяла себя в руки:

— Так как же вы сюда попали? Ведь вы…

— Что я? Скиталец морей, альбатрос…

— Если мне память не изменяет, вы там числились на хорошем счету. В большевиках, кажется, ходили… И вполне логично предположить, что вы сюда прибыли с определенными целями. Вы вон даже внешность изменили.

— Это просто погоня за модой, барышням больше нравятся усатые… — пошутил Федор и, вздохнув, продолжал: — Эх, ваше сиятельство, ваше сиятельство!..

— Да зовите уж просто Вера. Можно — Владимировна. А то, вижу, это «сиятельство» вам даже язык крутит….

«Ничего не скажешь, догадлива», — отметил про себя Федор и продолжал:

— Как говорится в романсе: «Судьба играет человеком…» Вот так и со мной. Был я анархистом, это значит — против всякой власти. «Дух разрушающий, в то же время созидающий» — как говорили наши учителя. Когда царя — высшую власть — того, это нас устраивало. Ну а потом началась война, чтобы, значит, опять кого-то на престол. Мы против, большевики тоже. Значит, я с большевиками. Вроде все нормально, да только… Я вам, кажется, говорил: мать моя при немецкой оккупации погибла, отца деникинцы повесили. А недавно с братишкой несчастье приключилось. Служил он на береговом посту, и как раз на этом месте группа белых высадилась, прорвалась в тыл…

Как хорошо, что Фомин рассказал все о его семье! Ну, то, что мать погибла во время обстрела города немцами, об этом Федор уже слыхал. И подтвердилось. Соседи похоронили ее вместе со всеми погибшими в братской могиле. Об отце пока ничего не известно, говорили, что вроде его, как участника восстания, германские власти приговорили к смертной казни, но среди повешенных его не оказалось. А вот брат Тимошка нашелся. Правда, Фомин сообщил, что его будто бы за участие в кулацком восстании отдали под суд революционного трибунала, но тут же добавил:

— Обвинение не подтвердилось. Оказывается, он выполнял задание наших товарищей из Одессы и помог раскрыть подготовку к этому восстанию, — и затем рассказал все, что знал о Тимофее, в том числе и о службе на береговом посту.

Что ж, теперь это пригодилось, как ни говори, а преступление брата и на него тень кладет.

— Все прорвались? — взволнованно воскликнула Вера, но тут же придала лицу спокойный, даже безразличный вид. А Федор продолжал:

— В перестрелке братишка был ранен, но все равно виноват. В госпитале лежал в арестантской палате, а вместе с ним — два офицера. Так вот, офицеры убежали.

Вера даже вздрогнула, подняла глаза, но тут же опустила их, чтобы Федор не заметил торжествующего взгляда. А Федор сделал вид, что не заметил.

— Ну, вы сами понимаете… В общем, трибунал. А тут вы исчезли. Все знали, какие у нас с вами были отношения… Я имею в виду, что многие подразумевали большее, чем было на самом деле. Особенно после того, как тогда, в штабе, вы подошли ко мне, поцеловали… И каждый мог подумать: если так относятся друг к другу прилюдно, то что же может быть наедине?

Федор взглянул на Веру, но лицо ее ничего не выражало, было как каменное.

— И получилось: вы белогвардейская лазутчица…

— Ну, какая я лазутчица!

— Неважно, были вы ею или нет, а объективно…

— К секретной переписке меня не допускали, ее вела ваша красная княжна.

— Да и из обычной деловой переписки немало можно узнать.

— Так вы, считая, что я была разведчицей у вас, решили прибыть, так сказать, с ответным визитом?

— Ваша проницательность мне льстит, но… Все гораздо проще и… страшней.

— Даже?

— Да. Волей-неволей я оказался вашим пособником. Такое даром не проходит. В общем, мной заинтересовалось ЧК. Да нашлись друзья, предупредили… Что оставалось делать? Я моряк по роду и призванию, Севастополь для меня дом родной. И вот я здесь.

— Чем же вы намереваетесь заняться?

— Вообще-то у меня специальность комендор. Служил на «Воле»…

— На кораблях, кажется, люди очень нужны, особенно специалисты.

«Если бы туда попасть!» — мелькнула мысль, но, чтобы не допустить какую-нибудь оплошность, сказал, стараясь придать своему голосу искренность:

— Откровенно говоря, снова на дредноут мне не хочется. Вот если бы на коммерческое судно или, на худой конец, на портовый буксир.

— А в армию, на фронт?

— Навоевался я. Почти пять лет… Да и не знаю за что. Пусть все установится, тогда видно будет… Была у меня мечта стать штурманом, но за войнами, революциями… В общем, пока хочу быть с морем…

— Ну а на что живете?

— Продал на базаре кожаную куртку, — на ходу придумал Федор. — Хорошая, английская. На несколько дней хватит…

— Я понимаю, я вам обязана. Вы меня спасли, поддержали… Но деньгами я вам помочь не могу. Не могу… А вот попытаться устроить… Есть у меня один знакомый… В общем, знаете что, приходите в это кафе, — она взглянула на крошечные часики на руке, — сейчас два… Ну, часов в шесть. Сядьте вот у этого окна, я приду с одним человеком… Договорились?

Федор согласно кивнул головой.

— Тогда до вечера. — И Вера быстро направилась к площади, потом свернула на Нахимовскую, а Федор отошел в сторонку, задумался.

Конечно, вряд ли она поверила тому, что он говорил. А если поверила, что из того? Несколько месяцев была машинисткой при штабе, находилась в курсе всех дел. Пусть не секретных, но что может быть не секретным в прифронтовом городе, в штабе, ведающем обороной огромного участка морского побережья? Знала же, что Федор коммунист, секретарь ячейки плавучей батареи, хотя он ей об этом и не говорил. Так почему же назначила встречу в кафе, хотя сама сказала, что деньгами не богата, и прекрасно понимала — у Федора тоже денег нет. Почему? Почему не просто на улице? Кафе — такое место, откуда невозможно ускользнуть.

Чем больше сопоставлял Федор факты, тем увереннее приходил к выводу — в кафе ему идти не стоит. Но и просто так уходить нельзя, надо же узнать, что решила сделать княжна Лобанова-Ростовская. В самом деле помочь или…

Заглянул в кафе. Просторная полукруглая веранда, уставленная столиками. В глубине, уже в здании, кабинеты. Конечно, в кабинете можно укрыться, но что он будет оттуда видеть и слышать? Да и стоит кабинет, наверное, столько, что и не расплатишься. А на веранде спрятаться негде. И в случае чего уйти оттуда некуда. Только на улицу, а она и днем заполнена офицерами, а вечером…

«Нет, нужно найти другой путь, чтобы узнать, что же их сиятельство замыслило», — думал Бакай. Отошел в сторону, стал внимательно осматривать кафе. Ба, да с левой стороны, под самым окном, растут густые кусты сирени. Ну, чем не укрытие? И как раз с той стороны, где Вера назначила свидание. Из куста он все сможет видеть. В конце концов, если не будет ничего подозрительного, он может к Вере подойти и потом, на улице.

…В условленное время Федор направился к своему наблюдательному пункту, спрятался в зарослях, затаился.

А кафе начало наполняться народом. Вот, оживленно разговаривая, вошла группа офицеров с дамами. Сдвинули столики, что-то начали заказывать, и вскоре на столе появилось множество бутылок с разноцветными этикетками. Потом появились две дамы, сели неподалеку от входа, заказали что-то легкое: ясно — ждут «клиентов». Со скучающим видом через зал прошествовал офицер. Званье-то вроде у него и невелико, кажется, штабс-капитан, но, видать, важная персона: официант сразу же подскочил к нему, и даже шумная компания на время приумолкла.

«Не иначе этот субчик из контрразведки! — догадался Федор, — Случайно зашел или его моя княжна пригласила?..»

Тут и Вера вошла. Одета — залюбуешься: черное платье с короткими рукавами, белые перчатки почти по локоть, глубокий вырез на груди, а на шее на едва заметной цепочке — медальон. На пальце остро блеснуло колечко, может, то самое, что предлагала Федору?

Окинула взглядом веранду, по-видимому разыскивая Федора. Потом прошла в глубь кафе. Снова появилась, встретилась взглядом с контрразведчиком и едва заметно пожала плечами.

«Все ясно», — отметил про себя Федор.

Что ж, делать ему здесь больше нечего. Федор осторожно выбрался из зарослей сирени и направился к бухте.

«Ну, вот, только добрался до города и уже провалился, — с горечью подумал он. — Как предупреждал Фомин: «Будь осторожен, каждый неверный шаг может привести к гибели…»

Да ведь и сам знал, что это так, а пошел разгуливать по центральным улицам города, казнил сам себя Федор… И еще хорошо, что встретил княжну, а если бы кого-то из знакомых офицеров? Тот и свидание не стал бы назначать, а прямо в контрразведку… Добро, хоть хватило ума не зайти в кафе…

А теперь что делать? И Федор решил пойти на Корабельную сторону. Там матросское царство, там жили кое-кто из его знакомых, может, и сейчас удастся их найти. Помогут, посоветуют.

«Надо было сразу туда…» — с запозданием решил он, спускаясь к Минной пристани, от которой начинался мост через бухту.

И на причале и на мосту бойко шла торговля, в основном съестным: пирожками, лепешками, рыбой, тыквенными и подсолнечниковыми семечками. Как только увидел это Бакай, сразу же полный рот слюны набежало — ведь целый день ничего не ел. Хотел прицениться к чему-нибудь, да услышал непонятное:

— Одна камса — один чурек! — кричал торговец. Подошел, присмотрелся. Подходили люди, подавали коричневую пятисотрублевую бумажку врангелевского выпуска, получали взамен лепешку.

«Значит, пятисотку камсой зовут… Здорово!» — догадался Федор и решил проверить.

Подошел.

— А за две камсы три чурека? — спросил.

— Проваливай, браток! Завтра будешь платить по три камсы за два чурека.

Делать нечего, взял лепешку за пятьсот рублей.

«С моими капиталами не разгуляешься, — подумал. — Хорошо, хоть яблоки продал…»

По мосту пошел медленно, приглядываясь к рыбакам. Выбрал одного, по виду старого матроса. Остановился, стал наблюдать за ловом. Рыбаку явно везло: одну за другой вытаскивал он небольших барабулек.

— Ловко у вас получается! — не скрывая восхищения, сказал Федор.

— Да только сейчас начало брать. Знать, ты, парень, счастливый.

— Это с какой стороны посмотреть…

Сказал Федор и подумал: а ведь верно, везет все-таки ему, — в каких только переделках не был, а вот еще ходит под солнцем.

Стоял Федор, молчал, не зная, что сказать дальше, и, чувствуя, что молчание затягивается, буркнул:

— А что такое, вот я выписался из госпиталя, хожу по городу и никого из знакомых не вижу.

— А это смотря кому какие знакомые нужны, — философски отвечал рыбак, поплевав на червяка, хотя плевать-то совсем было ни к чему — ловил он не на дождевого, а на морского. — Одни с красными ушли, другие — с белыми. А то в леса подались, в «зеленые». А вообще-то долгонько ты в госпитале провалялся.

— Почему вы так думаете?

— Так если бы при Врангеле был ранен, то о знакомых не спрашивал бы. А красных уже больше года здесь нет…

— Я белобилетчик… После госпиталя механиком на мельнице работал, да она сгорела,

— Что ж, все может быть, — согласился рыбак, снимая с крючка горбатую светло-розовую барабульку. — Только ты, брат, не очень-то эти сказки рассказывай, а не то враз на «Кагуле» очутишься. А оттуда путь один. — И он показал, пальцем на воду.

— Это почему же?

— Морда-то у тебя, извиняюсь, — надул рыбак щеки. — Таких можно смело в двухкорпусный плуг запрягать. Я серьезно, — добавил рыбак, как видно заметив изумление на лице Федора. — Я не знаю, кто ты и откуда взялся, может, и с мельницы, но похоже, что с неба свалился. Так вот, здесь сейчас ружье не носит только тот, кто вообще ходить не может. Так-то…

Рыбак закинул удочку и так сосредоточенно стал глядеть на поплавок, что Федор понял — больше от него ничего не добьешься. Но спросил на всякий случай:

— Переночевать где-то надо… Не посоветуете?

— Переночевать?.. — переспросил рыбак. Замолчал, вытащил удочку, поправил червяка, снова забросил. И вдруг испуганно:

— Будет тебе сегодня ночлег!..

И, увидев недоумевающее лицо Федора, пояснил;

— Облава…

Добавил от души:

— Дай бог, чтобы все хорошо обошлось…

Теперь и Федор увидел, как на обеих сторонах моста появились патрули. Хотя он и считал, что у него документы надежные, но сердце невольно сжалось — черт его знает как получится.

Но делать нечего, пошел к Экипажской пристани. Командир патруля пехотный поручик и документы смотреть не стал, только кивнул головой. И Федор очутился в труппе уже взятых под стражу людей.

«Ну, так еще жить можно, не один…» — с удовлетворением подумал он.

А потом все стали подниматься наверх, по извилистой лестнице. Когда-то Федор ходил по ней; сразу же после мобилизации водили их, тогда молодых матросов, в баню, находящуюся около самой воды. Даже вспомнил, что тут сто восемьдесят семь ступенек, но проверять не стал — не до того…

Вот и Лазаревские казармы. Всех задержанных провели во двор, и с лязгом захлопнулись позади тяжелые ворота.

Федор уже бывал здесь, во флотском экипаже. Отсюда он был направлен на «Императрицу Марию», а потом и на «Волю». Отсюда отправлялся и отряд в Ростов против Каледина. Но сейчас Федор так устал, что ни думать, ни вспоминать ни о чем не хотелось. Он лег на теплые камни плаца и сразу же заснул. Да ненадолго: начавшийся шум разбудил его — привели еще одну группу людей.

И так продолжалось всю ночь.

А утром на плацу появились какие-то армейские чины, начали сортировку. Как видно, среди них были и контрразведчики, потому что вот одного отвели в сторону, затем другого.

Уж на что казались Федору надежными его документы, но сейчас, после встречи с княжной, ему своей фамилии приходилось опасаться. И он осторожно стал продвигаться к столу, за которым проходила проверка документов, хотелось узнать, что там и как. И неожиданно — даже глазам не поверил — увидел старого знакомого: кондуктора Шоплю, боцмана о дредноута «Воля». Боцман за это время так раздобрел, что, оглядывая скученных людей, шеей не двигал, а поворачивался всем корпусом. И все на нем было такое блестящее — погоны, шевроны на рукавах, медали на груди, словно он ради этого случая специально экипировался,

Вот Шопля неторопливо двинулся по плацу, а за ним, шаг в шаг, двинулась громоздкая фигура, не иначе, как телохранителя, потому что он прямо-таки не спускал с боцмана глаз, Странный вид имел этот человек огромного роста — чуть ли не на голову выше боцмана: торс и плечи геркулесовские, а головка маленькая, лобик закрывают зачесанные на глаза рыжеватые волосы. На лице выделяются только большой треугольный нос да маленький подбородок. Где-то этого человека Федор уже видел, но где, где? Напрягал память и никак не мог вспомнить. В экипаже, на корабле? В отряде Драчука, Мокроусова или Федько? В Донской флотилии, в госпитале или в 41-й армии? Нет, нет и нет, а видел. Причем хорошо помнит, что встреча-с этим человеком у него тогда вызывала чувство какого-то страха и гадливости.

Эти же чувства возникли у него и сейчас, Но на ленточке сдвинутой на затылок бескозырки этого человека он прочитал надпись: «Ген. Алексеев» — так назвали белые линкор «Воля», бывший «Император Александр III», тот линкор, на который нужно попасть

Федору.

«Эх, была не была!» — решил он и, сразу вспомнив имя и отчество Шопли, окликнул:

— Федот Гаврилович! Господин боцман!

Шопля остановился, нахмурился, вглядываясь, кто же это такой осмелился его потревожить, а у его телохранителя глазки стали совсем как щелочки, и у Федора, пробиравшегося к ним, создалось такое ощущение, словно зрачки-точечки этого человека прокалывают его насквозь.

Подошел ближе Федор, не обращая внимания ни на хмурый вид Шопли, ни на свирепый взгляд его телохранителя, весело поприветствовал.

— Здравствуйте, господин боцман! Не узнаете?

— Щось знакомая рожа, — хрипло процедил Шопля, расправляя согнутым указательным пальцем щетинистые усы. И вдруг ткнул этим пальцем в грудь Федора: — Вспомнил! Комендор с нашего линкора?

— Так точно, первый номер кормовой башни матрос первой статьи Бакай.

— Наш? — наклонился к уху боцмана телохранитель.

— А черт его знает! Тогда болтался, как дерьмо в проруби, то к нам, то к большевикам. А я думал, ты там, у краснопузых.

— Что мне у них делать? Ребер у меня много, а вот потерял четыре, — Федор поднял рубашку, показал шрам на животе и груди, — и то жалко. А ведь голова-то одна. Что я ее буду подставлять?

— Ишь ты, не дурак!.. Где же это тебя так?

— В Ростове.

— Вот я же говорю, что тебя к краснопузым тянет, пошел же тогда!

— Так, господин боцман, разве я один! Все тогда шли, и даже вы, помню, собирались, да только вас не пустили, потому что какой же корабль без боцмана?

Фраза, сказанная Федором просто так, только потому, что нужно же было что-то говорить, неожиданно достигла цели: боцман Шопля считал себя незаменимым человеком на корабле, если не более нужным, чем командир, то в крайнем случае вторым, и ему просто польстило, что такое же мнение и у бывшего комендора.

— Гм! — самодовольно крякнул он и снова расправил пальцем усы. — А где же ты все это время околачивался?

— Нашел теплое местечко в немецкой колонии — мотористом на паровой мельнице.

— Та-ак, а чего же здесь очутился?

— Мельница недавно сгорела, ну и куда было податься? Ведь не только в песнях для моряка Севастополь — дом родной. Добрался, да вот попал… Вижу, хоть и белобилетчик я, да отсюда путь один: ружье за плечи — и шагом марш. А увидел вас и думаю — все же на корабль-то мне сподручнее было бы… Может, возьмете, ведь это от вас зависит. — На этот раз Федор польстил боцману уже сознательно.

— Хм!.. С одной стороны, конечно, настоящие моряки нам нужны. Потому с разных гимназистов какой прок. Ты ему говоришь — направо, а он на берег смотрит. С другой стороны…

— Документы у меня в полном порядке! — поспешил заверить Федор.

— Ну то-то же! А то сам понимаешь, проверить у нас там есть кому!..

— Конечно! — согласился Бакай.

— И чуть чего, на кормовой срез, и… Это он умеет! — кивнул Шопля на своего телохранителя.

Тот растянул губы в улыбке.

— Понимаю! — кивнул головой Федор.

— Понимать мало — учитывать надо!

— Учитываю!

— Ну, смотри! Ведь если я тебя беру, то, значит, я за тебя в ответе…

ДРЕДНОУТ «ВОЛЯ»

У Павловского мыска мотался на мелкой волне катер с дредноута — широкобортный развалистый баркас с высокой медной трубой, за что и прозван «самоваром». Катер все тот же и не тот: в былое время в трубу хоть глядись, каждая медяшка — словно осколок солнца. А сейчас медные части не надраены, борта в ржавых потеках, да и весь катер словно потускнел.

Какие-то юнцы, и на матросов совсем не похожие, неумело козырнули боцману, один начал шуровать в топке. Повалил дым, зашипел пар, и катер тронулся.

— Ты в какой сейчас партии? — спросил Шопля негромко, так, чтобы не услышал его телохранитель.

— Ни в какой. После выздоровления сразу же на мельницу пошел, а там нас всего двое работало, третий — хозяин, какая уж тут партия. Да и не тянет меня ни к кому.

— Раньше ты вроде говорил другое.

— Так раньше думалось, что все по-другому пойдет…

— Напрасно, напрасно… Умный человек для себя в любой партии выгоду найдет. А я, — еще больше понизил голос Шопля, — так и считаю себя анархистом. Вот так-то…

Федор промолчал.

Вот и корабль. Просторная, как площадь, палуба, подпирающие небо мачты, массивные трубы, серые громады башен. Все как прежде, и все другое. Раньше Шопля считал палубу чистой, когда проведет по вымытому настилу носовым платком, а на нем и пятнышка не появится. Сейчас светло-кремовые доски палубного настила похожи на городской тротуар — серые, даже черные полоски смолы в пазах как будто посерели. И борта и надстройки давно не крашены, на второй кормовой башне орудия торчат вразброд, как пальцы парализованной руки: одно смотрит чуть ли не в зенит, другое лежит горизонтально, а третье почти касается палубы. Ясно, башня не в строю.

«Хорошо, — невольно подумал Федор, — все-таки на три снаряда меньше…»

— Ну что ж, как тебя, товарищем или гражданином назвать, матросом-то пока еще не стал, — начал Шопля, и в голосе его послышались уже не дружеские, а начальнические нотки, — пойдем в чистилище, там тебя проверят, кто ты и что ты есть. Не бойся, не бойся, там всего лишь уполномоченный контрразведки…

Резко откинув занавеску, с постели поднялся высокий лысеющий человек в армейской форме, с треугольным трехцветным шевроном и скрещенными костями под черепом на левом рукаве — корниловец, сразу же определил Федор и подумал:

«Даже к их услугам, флот прибегает… Ну-ну…»

Офицер одернул френч, провел ладонью по волосам. и сразу обозначился безукоризненный пробор с левой стороны; пристально взглянул на. Федора белесыми с черными точечками зрачков глазами.

— В чем дело?

— Вот, — ответил Шопля. — Новый человек. Комендор по специальности. Очень нужен.

— Откуда?

— Попал по облаве.

— Где раньше служил?

— В семнадцатом у нас, а потом… Он вам сам расскажет.

— Вы его знаете?

Офицер говорил с боцманом, а точечки зрачков неотрывно смотрели на Федора, и так пристально, что моряку даже стало неловко. Но уж одно хорошо, что этого долговязого офицера с узким, точно сдавленным, лицом он раньше никогда не видел — это точно.

— Да как сказать? Служили вместе.

— Можете поручиться?

Шопля помолчал.

— Сейчас за родного отца трудно поручиться, такое время. Вы уж сами разберитесь…

Другого ответа Федор от боцмана и не ожидал, но хорошо, хоть не сказал, что Бакай всегда тянулся к большевикам, ходил с отрядом Драчука против Каледина.

— Хорошо, разберусь.

— Мне разрешите идти?

— Идите!

Хлопнула дверь, и Федор остался один на один с корниловцем.

— Ну-с, краса и гордость революции, садитесь.

Федор хотел было отпарировать: «Слушаюсь, опора и надежда трона.!», да решил, что ни к чему сразу обострять отношения, молча опустился на стул.

— Что ж, будем знакомы. Я — штабс-капитан Эрнст Карлович Циглер фон Шаффгаузен-Шенберг-Эк-Шауфус. Советую запомнить, повторять не люблю, когда искажают мою фамилию, не переношу.

— Запомню, господин штабс-капитан, — ответил Федор, а про себя улыбнулся: в Николаеве был немчура с такой же фамилией, на железной дороге работал. Его сыну Эньке ребятишки просто проходу не давали, даже специальные дразнилки придумали:

Энька-бенька Шауфус,

Средь мальчишек просто трус,

Циглер-Шенберг колбаса

Слопал крысу без хвоста…

Дальше Федор дразнилку забыл, но фамилию помнил.

«А может, это тот самый Энька и есть? — мелькнула мысль. — Ведь его, наверное, Эрнстом звали… Да нет, тот был полный, как колобок, а этот вон какая жердина, и нос длиннющий, словно хобот…»

— А как же вас прикажете величать?

— Бакай. Федор Иванович Бакай.

— Бакай, Бакай… Что-то фамилия такая…

— Какая?

— Не ясная. Ведь у вас все больше Ивановы, Петровы, Брюквины, Капустины.

— Очень даже ясная. Когда татары захватили южные степи, то не всех истребили. Кое-кто остался жить в Диком поле, прятались от кочевников в камышах по протокам рек. Эти протоки назывались бакаями, и вот тех, кто жил там, стали звать Бакаями…

— Ишь ты, как князь или граф, сотнями лет свою родословную исчисляешь!

— Все мы от Адама происходим, — уклончиво ответил Федор.

— Ну что ж, Бакай так Бакай… Рассказывай о себе. Обманывать не советую. Сказать почему?

— Слушаю, господин Циглер фон Шаффгаузен-Шенберг-Эк-Шауфус, — без запинки произнес Федор.

— Вы что, где-то встречались со мной?

— Никак нет, не встречался.

— Странно. Мою фамилию редко сразу запоминают.

— Я с детства хорошей памятью обладаю, господин штабс-капитан.

— Ну-ну… Так вот, в морской контрразведке заведена картотека на всех красных моряков. Понимаешь? — и он положил на стол внушительную записную книжку с алфавитом.

— Так точно, понимаю.

— А данные мы берем из газет. Как они называются?

— Не могу знать, господин штабс-капитан.

— Ну и кроме того, у вас… — Штабс-капитан пристально взглянул на Федора, тот спокойно выдержал его взгляд. — Там у вас есть наши люди…

— Разрешите доложить, нас на мельнице было всего двое…

— На мельнице?..

— Так точно! После ранения работал там машинистом. Сгорела — сюда подался. Да вот…

— Чего же перерегистрацию не прошел? — постучал штабс-капитан пальцем по воинскому предписанию.

— Не успел…

— Ну что ж, посмотрим. — И штабс-капитан взял в руки записную книжку. — Только: «Это не обо мне, случайное совпадение…» — такое у нас не пройдет. И хорошо, если на кормовой срез пойдешь, а то на «Корнилов»… Так!.. Балануца… Бревнов… Близнюк… Ну и фамилии!..

Штабс-капитан читал, а Федор мучительно думал, писали о нем что-нибудь или нет. Вроде бы нет, а вдруг? Ведь он часто и на собраниях и на митингах выступал…

— Значит, Бакай!

— Бакай, — внешне спокойно повторил Федор, а сам уже решил: как только штабс-капитан назовет плавбатарею «Защитник трудящихся» — сразу бросится на него и за горло…

— Есть Бакай!..

Федор старался ничем не выдать своего волнения, но мускулы его напряглись.

— Т. И. Бакай… Т. И… кто это?

У Федора даже в ушах зашумело, и он с неподдельной радостью воскликнул:

— Брат мой, Тимка! Тимофей Иванович. Младший…

— Обрадовался, что у красных? — подозрительно взглянул на Федора штабс-капитан.

— Да нет! Жив он, оказывается! Ведь три года, с сентября семнадцатого, о нем вестей не имею!

— Так, так… Батальон пограничной стражи… Пост «Старик»… Подчасок… Так вот, можешь не радоваться. — И штабс-капитан торжественным тоном, словно на богослужении, начал читать: «Предстал перед судом Военного трибунала по обвинению в потере политической бдительности, в измене делу рабочего класса, выражающейся в том, что, будучи на посту в дозоре, допустил высадку белогвардейского десанта, а находясь в госпитале, способствовал побегу арестованных офицеров, а затем и сам переметнулся к бандитам…» В общем считай, что его нет, Чека и за меньшее на тот свет отправляет.

Федор опустил голову. Хоть и утешали его в Очакове, что с братом ничего не случилось, да кто знает, уж очень серьезные обвинения. Может, просто успокаивали? Да, но действительно разведка поставлена неплохо, ведь вот, давно ли об этом в газетах было напечатано, а уже здесь известно. И чтобы не молчать, проговорил со вздохом:

— Жаль… Ему и девятнадцати нет… Способный был парнишка, мечтал на инженера выучиться…

— Ну вот, большевики выучили… Да и зачем им инженеры? Для того чтобы разрушать, инженеры не нужны…

Федор молчал. Отвергать слова штабс-капитана ни к чему, подтверждать не стоит, А молчать — самое удобное, горюет о брате, и все…

Все это было так естественно, что даже Эрнст Карлович, по-видимому, перестал сомневаться.

— …Ладно, что было, то было, как говорится в романсе, прошлого не вернешь. Но вот еще один вопросик: какие планы на будущее у Федора Бакая, бывшего забастовщика, потом матроса, склонного к большевизму, а сейчас почти добровольно пришедшего служить на корабли флота их превосходительства барона Петра Николаевича Врангеля?

Над ответом Федор даже не задумался:

— Это, конечно, правильно, и бастовал, и на Дон ходил — нельзя же одному против всех. А думал и думаю я о том, чтобы стать мастером по строительству кораблей, как мой отец. Ему вон император часы подарил.

Федор заметил, как на ничего не выражающем, каменном лице штабс-капитана от удивления дрогнули брови.

— Что ж, служи, покончим с большевиками…

«Дай бог нашему теляти волка съесть», — мысленно прокомментировал Федор слова Эрнста Карловича.

— Доложи артиллерийскому офицеру, что был у меня. — И штабс-капитан встал, давая понять, что разговор окончен. И хотя он говорил вроде бы и благожелательно, но глаза смотрели недобро, и Федор понял, что каждый его шаг будет под контролем.

Штабс-капитан после ухода Бакая с минуту стоял неподвижно, все еще думая, что же собой представляет этот моряк. Он сам никогда не был искренним и даже не представлял, что кто-то может быть до конца откровенным. Сын крупного железнодорожного чиновника, он, по настоянию матери, решил избрать военную карьеру. И теперь считал, что не прогадал: родители его уехали за границу, в свой фатерланд — Германию и теперь вряд ли у них что осталось от былого богатства; брат остался у большевиков, что с ним, трудно сказать. А сам Эрнст Карлович с румынского фронта с офицерским отрядом полковника Дроздовского попал на Дон, потом — в Добровольческую армию. Там устроился в контрразведку и в какие передряги только не попадал. Тысячи, сотни тысяч людей погибло, а он жив, здоров. И не только: под френчем и под нижним бельем прямо на голое тело надет специально сшитый жилет, в бесчисленных карманчиках которого есть и дензнаки всех правительств от закавказских бон до петлюровских карбованцев, и валюта в фунтах и долларах, и непреходящие ценности — бриллианты, золото. Немного, но есть, на первый случай хватит. И вот устроился на дредноуте; на суше всякое может быть, даже в глубоком тылу партизаны и «зеленые» действуют. А на корабле… У большевиков нет такой силы, которая могла бы нанести какие-то повреждения этому гиганту. Правда, с той стороны доносят, что в Николаеве начали сборку подводных лодок, но Эрнст фон Шаффгаузен точно знает, что лодки эти будут готовы не скоро, да и торпед у красных нет. Так что все в порядке, нужно только здесь службу как следует нести, чтобы большевистская зараза ни под каким видом не проникла на корабль.

А эту заразу штабс-капитан видел в каждом кадровом моряке, исключая разве боцмана Шоплю. И будь его воля, он и на пушечный выстрел не подпустил бы их к дредноуту, но что же сделаешь, если эти недоучившиеся студенты, и гимназисты при малейшем волнении моря начинают кататься в собственной блевотине?!

Новый моряк, таким образом, принес и новые заботы.

«Ничего, он у нас будет всегда на глазах», — подумал штабс-капитан и вызвал вестового.

— Кондуктора Жежору ко мне! — приказал он.

Буквально через минуту в каюте штабс-капитана появился кондуктор. Странное это было сооружение — иначе фигуру Жежоры трудно определить. Природа, видать, долго думала, прежде чем создать Жежору из усеченных конусов. Верхний усеченный конус — голова. Узенький лоб, затылок словно стесан, а книзу все это расширялось, и могучий подбородок, и мясистые щеки прямо ложились на плечи. Маленькие глазки и тонкая щель рта не нарушали гармонии конуса, уши были приплюснуты и полузакрыты седеющими волосами, а нос тоже похож на конус. Второй конус, непомерно расширявшийся к бедрам, представлял собой туловище, а два конуса книзу, оканчивающиеся матросскими ботинками, — ноги.

Вообще-то Георгий Григорьевич Жежора и в детстве и в юности был в меру худощавым, но после поступления в полицию предался чревоугодию. Почти ведерная макитра вареников и две-три бутылки красного вина — это для Жежоры был даже не обед, а просто перекус. И не только сослуживцы, но и все в городе стали звать его просто Жора Обжора.

— Ты ведь из Николаева? — спросил штабс-капитан Жежору.

— Так точно, ваше благородие! Служил в заводской полиции.

— Скажи-ка, голубчик, а тебе незнакома такая фамилия — Бакай?

— Так точно, известна. О каком Бакае изволите спрашивать?

— Федор Иванович!

— Так точно, знаю! И Федьку, и отца его Ивана Гордеевича, и младшего сына…

— Да ты, братец, не кричи, мы не на митинге. Рассказывай поподробнее…

— Сам-то Иван кузнецом был. Хороший кузнец, ему его императорское высочество при спуске дредноута «Императрица Екатерина Великая» часы подарил.

В восемнадцатом его немцы то ли повесили, то ли расстреляли. Федор смолоду с большевиками схлестнулся, в ссылке побывал.

— Это точно?

— Совершенно точно, ваше благородие, сам на него донес по начальству, а потом и сопровождал до арестантского вагона. У меня с ним старые счеты…

Да, у Жоры Обжоры к Федору Бакаю были свои счеты. Рабочие судостроительного завода «Наваль» не любили всех полицейских, но пристава Кошару и его помощника Жежору просто ненавидели. И однажды, когда Жежора сходил со строящегося эсминца, трап под ним почему-то перевернулся, и Георгий Григорьевич плюхнулся в воду.

Плавать он умел в далеком детстве, с тех пор это умение прочно забылось, и, кроме того, тяжелая шашка, наган да и вся амуниция тянули ко дну. И Жежора вынырнул только один раз, чтобы глотнуть воды с мазутом. Тут бы ему и конец, да уж мутнеющими глазами увидел Жежора упавшую к его лицу веревку. Вцепился в нее мертвой хваткой, и потянули мокрого Жору Обжору на веревке вдоль борта корабля, потом мимо многочисленных причалов, на которых все больше и больше собиралось народу. И только в Малом ковше под свист и улюлюканье толпы Жежору вытащили на причал. Человек, бросивший веревку, был Федор Бакай. Разве может такое забыть Жежора? Спасти — спас, но зачем же на посмешище было выставлять?!

— А младший, Тимошка, тот вообще поросенок!..

На Тимофея у Жежоры, пожалуй, самая сильная обида. Было это в октябре одиннадцатого. На «Навале» с помпезной пышностью готовились к закладке дредноута «Императрица Мария». На торжество прибыли сам самодержец всероссийский Николай II с наследником цесаревичем Алексеем, морской министр их высокопревосходительство генерал-адъютант свиты его императорского величества Иван Константинович Григорович, сонм всяких сановников. Для охраны выделили самых внушительных, самых преданных полицейских, попал туда и Жежора. Принарядился, все, что могло блестеть, начистил, в том числе и две медали. Пост — один из самых ответственных, у деревянного помоста, по которому царь со свитой должен идти к стапелю. Все шло отлично, правда, немного беспокоила изжога — переложил вареников на завтрак, и вдруг из-за угла цеха:

— Жора Обжора! Жора Обжора!

Жежора аж дернулся от неожиданности. И снова:

— Жора Обжора! Жора Обжора!

Только оглянулся, а тут ком грязи. Все заляпал: и лицо, и мундир, даже медали. Эх, рванулся за пацаном, да где там — разве поймаешь: скрылся между старыми котлами и трубами, сваленными у кузнечного цеха. И Жежора готов дать голову на отсечение, что это был Тимка, Ивана Бакая сын, хотя потом сам Иван божился, что сынишка во время церемонии стоял с ним неотлучно.

Надо же такое и в такой день! Все полицейские получили по медали, по часам, да еще по золотой десятке на водку, а Жежора — внушение за то, что оставил пост. А как бы могло хорошо получиться: помощник пристава, потом пристав, а там — чем черт не шутит — мог бы и до полицмейстера дотянуть: царская милость служебную дорожку хорошо стелет. Злоба за все это до сих пор не прошла, и он повторил в сердцах:

— Скотина Тимошка! И вся семья у них такая.

— Так вот, Федор Бакай прибыл служить на корабль. Посмотри, чем он тут будет заниматься…

— Будьте уверены, ваше благородие, без моего глазу шагу не ступит! — с готовностью отозвался Жежора.

КОМЕНДОРЫ

У артиллерийского офицера было две заботы: чтобы стреляли орудия и чтобы было достаточно спирта для протирки механизмов. Ну, спирт доставать удавалось. Пусть не по полной норме и не добротный российский, а какой-то вонючий из-за границы, но спирт был. И артиллерийский бог свято придерживался правила, введенного еще с царских времен: пусть отсохнут руки у того, кто израсходует спирт на протирку механизмов. Сия жидкость должна идти исключительно для внутреннего употребления.

Он прекрасно знал, что все эти двадцать три тысячи тонн первоклассной стали и других металлов, двадцать котлов, турбины общей мощностью в двадцать шесть с половиной тысяч лошадиных сил, обеспечивающие скорость хода до двадцати одного узла, все эти башни, мачты, надстройки — вся эта громадина длиною 168 и шириною более 26 метров и на восемь с половиною метров ушедшая в воду, весь этот корабль, называемый дредноутом «Генерал Алексеев», стоимостью в полсотни миллионов золотых рублей создан для того, чтобы обрушить на врага мощь огня из дюжины двенадцатидюймовых орудий и тридцати двух орудий меньшего калибра.

А орудия не стреляли. Не все, но большинство. Даже главного калибра. Третья башня вообще неисправна, в первой, носовой, одно орудие негодно, а на вторую комендоров не хватает. Да и остальные башни укомплектованы людьми едва наполовину, и то только для счета. Поэтому он принял Федора с распростертыми объятиями, а когда узнал, что тот и раньше служил на этом корабле, прямо-таки растрогался и даже обнял, обдав запахом перегара.

— В какой был башне?

— В кормовой.

— Дуй туда же. Об остальном я позабочусь.

И вот после трех лет отсутствия комендор матрос первой статьи Федор Бакай, нагнувшись, пролез в броневую дверь четвертой — кормовой башни. Все как и было: срезы броневых щитов, огромные, казалось, занимающие все пространство башни, казенные части орудий с надписями на медных ободках: «Обуховский орудийный завод, 1912 год», площадки, рельсы зарядника, жгуты кабелей, десятки приборов — все это масляно поблескивало в электрическом свете. И, только приглядевшись, Федор заметил двух матросов: один читал книжку, другой протирал какую-то деталь.

— Здравствуйте…

«Граждане? Товарищи? Господа?» — мгновенно пронеслось в мозгу, и сказал нейтральное:

— …братцы.

— Здоров, здоров, коли не шутишь, — пробасил огромный матрос, неторопливо поворачиваясь. — О! — удивленно воскликнул он. — Ты как сюда попал?

Федор тоже узнал моряка — Савва Хрен, заряжающий.

— А ты?

— Что я? Я все время здесь. Пойдем-ка перекурим.

Вышли из башни, направились на ют к обрезу.[4] Савва протянул папиросу.

— Богато живете! — прокомментировал Федор.

— Флот! Бери…

— Да я так и не научился курить.

— Ничего, бери, хотя бы для маскировки. Так как ты сюда попал?

— Да вот так. — И Федор рассказал кратко свою легенду, в которую уже и сам начинал верить.

— А не хотелось?

— Да как сказать… Куда-то ж надо человеку податься…

Раньше Федор не то чтобы дружил, но был в хороших отношениях с Саввой Хреном. Спокойный, рассудительный, всегда готовый помочь товарищу, Савва в вопросах политики был крайне инертным человеком. С одинаковым вниманием он выслушивал речи и большевиков, и меньшевиков, и эсеров, и анархистов и молчал, думая только одному ему известные думы.

Пытался как-то Федор вызвать Савву на откровенность — не получилось, да, собственно, в те суматошные дни как-то и не нашлось времени для серьезного разговора.

Вот и теперь стоит рядом, все такой же молчаливый, спокойный увалень, тянет папиросу. Как с ним себя вести? В глазах доброжелательность, но можно ли идти на полную откровенность?

А Савва словно прочитал мысли Бакая, сказал тихо:

— Я понимаю, столько лет прошло… Я все время здесь оставался… Трудно доверять… Но я же тебя знаю, если ты и попал сюда случайно, то вряд ли спокойно будешь служить…

Помолчал, словно ожидая, что скажет Бакай.

— Смотри делай, как сам считаешь нужным. Но только с тем, — Савва кивнул на башню, — осторожнее. На языке-то он ловок, да только… мерзость мирового масштаба.

Бросил окурок в обрез, направился было к башне.

— Подожди, — остановил его Федор.

— Да долго стоим вместе, как бы подозрение не вызвать.

— Ничего, еще полминутки… Много старых на корабле осталось?

— Есть… Вон боцман Шопля со своим ангелом-хранителем.

— Ну этого ангела я знаю, старым его никак не назовешь, да и к морякам трудно причислить. Так только ты да Шопля?

— Нет, почему же. Кондуктора Олейникова из строевой команды тоже, наверное, помнишь?

— Ну как же! Цепная собака…

— И он на корабле.

— Живучий!

— Так он на берегу почти не показывается, а здесь…

— Ясно. Так что, только такие остались?

— Почему? Еще есть.

— Негусто.

— Дело не в количестве… Настоящих моряков и с сотню не наберешь. Ну, пошли!

— Пошли… Ну а в случае чего, с кем ты?

— Как и раньше, сам по себе. — И Савва направился к башне.

…Бакая определили первым наводчиком. Сел Федор за приборы, а думы о другом. Ну вот, того, к чему стремился, достиг, попал на дредноут. А что дальше? Если старых моряков на корабле осталась десятая часть, да из них половина, а то и больше, явные шкуры вроде кондуктора Олейникова, которого матросы хотели еще в семнадцатом за борт выбросить, то нужна осторожность, осторожность и еще раз осторожность. Да, ну а как же тогда найти соратников? Нет, следует-таки с Саввой поговорить откровенно. Трудно сказать, поможет ли он, но уж не продаст, не из того теста. Во всяком случае, верных людей укажет.

Такой случай представился перед обедом. Второй наводчик, все время нетерпеливо поглядывавший на дверь, вдруг бросил ветошь и вышел, что-то пробормотав под нос.

— Ишь, лиса, пошел вынюхивать, — прокомментировал Савва.

Федор, не обратив на это восклицание внимания, подошел к Савве.

— Слушай, надо нам поговорить откровенно…

— Что ж, давай поговорим.

Но тут в двери появилось что-то громоздкое, Федор взглянул и глазам своим не поверил: в башню влезла нелепейшая конструкция из усеченных конусов в лице бывшего заводского помощника полицейского пристава, а сейчас кондуктора Жежоры.

«И этот здесь, — невольно вздохнул Бакай. — Ну и букет собрался!..»

— Господин Жежора, вы ли это? — невольно вырвалось у него.

— Я, дорогой мой, я. А я тебя еще на верхней палубе заметил. Иду в свою баталерку, смотрю — земляк беседует с господином Хреном. Дай, думаю, зайду, навещу… Знакомство-то у нас, можно сказать, давнее…

И к Савве:

— Выдь на минутку, с земляком с глазу на глаз поговорить надоть…

— Есть! — отчеканил Савва и шагнул через комингс.

— Значит, узнал? — не то спросил, не то удостоверился Жежора, усаживаясь на полку элеватора.

— Конечно, узнал! — воскликнул Федор, стараясь придать своему голосу бодрость. — Значит, вот где довелось свидеться, Георгий… Вот отчество-то я ваше запамятовал. И вы знаете, форма военного моряка вам к лицу, вы выглядите в ней очень мужественно.

— К лицу, к лицу… Мне и та форма ничего… Тоже мужественность придавала… А забывать-то не следовало бы, тем более и отчество-то у меня не такое уж трудное — Григорьевич. Я вот всех помню: и отца твоего Ивана Гордеевича помню, и тебя, Федор, и брата твоего Тимошку, царство ему небесное.

— Обождите, обождите, почему царство небесное?

— Да вот ходит такой слух, доигрался, шлепнули его большевики. За милую душу.

— Да что вы говорите! Господи, за что же?

— Думаешь, не за что? А то, что ваш родитель его императорским высочеством облагодетельствован был, этого, думаешь, мало?

Федор в притворной печали склонил голову.

— Ну, да я к тебе не за тем пришел, чтобы соболезнование выражать. Тут такое дело… В общем, я у тебя вроде бы в долгу. Хоть ты и потаскал меня на веревочке на потеху всему заводу вдоль причалов, но от гибели спас. Это точно, и я этого не забыл…

«Кажется, не следовало бы тогда этого делать», — подумал Федор, а вслух сказал:

— Ну что вы, Георгий Григорьевич, вы ведь и сами плаваете, наверное, хорошо, да растерялись. Ну я и помог вам…

— Ну ладно, ладно об этом. Говорю — в долгу, значит, в долгу, Вот и пришел расквитаться… Знаю я тебя с таких, — он протянул руку на аршин от палубы, — и образ мыслей твоих знаю. Потому что все, о чем ты говорил с друзьями на заводе, мне становилось известно в тот же день. Знай, и здесь так же будет, потому что ты на подозрении. Веди себя соответственно. Все, я пошел. Считаю, что я с тобой расквитался, предупредил, значит. Ты меня — от утопления, я тебя — от необдуманных поступков. Квиты, выходит. — И Жежора встал.

Дружелюбие и приветливость с него как рукой сняло, он стал таким же, каким был на заводе, — тупым и в то же время хитрым и безжалостным.

Трудно сказать, чем руководствовался Жежора, затевая этот разговор. Может быть, в нем и в самом деле заговорила совесть, и он решил предупредить Федора, но, вероятнее всего, тут был свой расчет, хитрый и ехидный: показать Федору, что за ним следят, вселить в него беспокойство, неуверенность, страх и тоже как бы подцепить его на веревочку и таскать на ней Бакая все время, пока тот будет на корабле. Это было похоже на месть, тонкую, расчетливую, иезуитскую. Впрочем, Федора, и так готового ко всему, это предупреждение только насторожило, заставило действовать осмотрительно.

— Ну, о чем вы с земляком побалакали? — спросил Савва.

— Да так, бывший полицейский признавался в любви… с веревочкой в кармане… Так что, поговорим?

— Поговорим.

Савва выглянул наружу, затем вытащил толстые, засаленные, как оладьи на масленице, карты, сел на станок, начал сдавать.

— Ну?

— Карты-то зачем?

— Удобнее за ними, да и безопаснее.

— А во что?

— В «носы» — во что же еще… Ну, крой! — И он шлепнул картой.

— Так что же ты все-таки думаешь, Савва?

— А я уже говорил…

— Отсидеться, значит, решил?

— Думай как хочешь, а я решил подождать, что дальше будет…

— Ведь ты, насколько я знаю, не из богачей?

— Какое уж там богатство? Если и был хлеб, так его часом с квасом, а порою и с водою.

— А мы хотим, чтобы буржуев не было, чтобы все были равны.

— Деникин тоже златые горы обещал… А почитай Врангеля! В рай ведет нас верховный главнокомандующий, да и только…

— А что они дали!

— А вы что дали? Принимай!

— Ну нет, эту я еще шлепну! Если и у нас, чудило, голодно — так всем голодно, если холодно — так всем холодно!

— Ну, начальство-то небось и одевается потеплее, и ест пожирнее…

Об этом Федор как-то и не задумывался: до того ли, когда решаются судьбы стран и народов, судьбы мира. Но, наверное, есть и такие жуки, которые стараются урвать для себя побольше. Говорили же, что начальник особого отдела военмор Рацибержанский оставлял у себя в кабинете что повкуснее да получше из реквизированного у буржуев. Так ведь и нет его уже, арестован и отправлен в Харьков по распоряжению самого Дзержинского. И только хотел было сказать об этом, да Савва опередил:

— Почитай-ка, что в газетах пишут и про Ленина и про других…

— То, что Ленин живет в двенадцати дворцах и ест на золотых да серебряных блюдах, это, что ли? Так уж давай дальше, и то, что мы в городах устанавливаем гильотины, которые отрубают по пятьсот голов в час, что детям мы имена не даем, а нумеруем их…

— Ну, это явная ложь!

— Ленин живет в крохотной квартирке, и ест он то же. что и все советские служащие. Можешь поверить, мне это рассказывал верный человек, который своими глазами все видел… Да за такие слова тебе такое показать надо!

— Что ты мне покажешь! Я кое-что и сам видел. Мой дед подпустил красного петуха помещику, так его за это к тачке приковали, так и умер в рудниках. Отец решил хозяином стать, двадцать лет батрачил, недоедал, недопивал, каждую копейку откладывал. Наконец скопил «капитал», купил две десятины земли. Да, на беду, эта земля приглянулась помещику. Он и обмен предлагал, и деньги давал, да отец на своем стоял: моя земля, я ее и обрабатывать буду. Кончилось тем, что управляющий загнал на поле табун, и лошади всю пшеницу под корень выбили. Решил отец тогда найти управу, дошел до губернатора, и дело расследовать поручили… помещику. В общем, розги. После этого отец подстерег управляющего, хотел проучить, да не рассчитал удар, а был он поздоровее меня… Повесили отца, между прочим, у вас, в Николаеве.

— Но ведь…

— Обожди! А нам, детишкам, каково пришлось после этого… Думаешь, хорошо, когда за тебя вступиться некому, когда тебя каждый может каторжным отродьем назвать, а то и батогом… Так вот, я не хочу, чтобы моего сына так.

— Не хочешь? Так бороться надо! Принимай карты!..

— И приму!

— Принимай еще! — шлепал картами рассвирепевший Федор. — Принимай, принимай!

С минуту слышалось только шлепанье карт.

— Ага, давай нос! — И Федор даже сложил карты ложечкой, чтобы не сгибались — тогда больней получается. — Это тебе за то, что дедову каторгу забыл! — И он наотмашь да еще с оттяжечкой хлестнул Савву картами по носу.

— Да тише ты!

— За такое не так еще надо! А это за то, что отцову виселицу запамятовал! — И опять удар. — А это за то, что Врангелю веришь, а это — что хочешь в сторонке стоять. А за Ленина, за то, что белогвардейских писак слушаешь, я тебя в следующий раз не так отхлещу. Бери карты.

— Ну, по носу бить — это не доказательство…

— Хорошо, давай серьезно поговорим. Вот ты сам, ну хотя бы про себя думаешь о чем-нибудь?

— Да думаю ж…

— Что ж, царя хочешь?

— На кой он мне нужен!

— Значит, помещиков без царя, что-то вроде Центральной рады?

— Да нет, такая рада мне тоже ни к чему…

— О правителе типа батьки Махно мечтаешь?

— Если вникнуть в то, о чем батько говорит, то кое-что у него вроде и неплохо. Да только на словах. А на деле… Крови много. А где кровь, там и несправедливость. А власть должна быть справедливой. Для всех справедливой. И хорошей для всех.

— Ну, тебе тогда надо в рай дорогу разыскивать. Там, говорят, всем хорошо…

— Зачем в рай? Эти выдумки не для меня. А вот я как-то читал, жило в Америке племя такое, забыл, как его называют. Ины… Нины… Ах да, инки. Так вот, у них обязательный труд для всех, даже для правителей, кто не трудится — смертная казнь. Хлеб бесплатно. Золото там, драгоценности у них никакой цены не имели, их для разных нужд употребляли. Ну инки-то чужой народ. Но ведь и у запорожцев так было! Сам я из казачьего рода, слышал кое-что от бабушек — и у казаков были мироеды.

— Да неужели?!

— Ну, обманывать мне тебя нет никакого расчета. Да что тебе говорить: вот и генерал Краснов — казак, и Буденный — казак. А один стоит за царя да помещиков, а другой — за Советскую власть. А как и почему — это ты уж сам мозгами раскинь. Мы с тобой казаки только по происхождению, да и то по преданиям. Ты стал потомственным батраком, я — потомственным пролетарием. Но и у тебя, и у меня, да и у настоящих казаков, у таких, как Буденный и его товарищи, одна власть, Советская, рабоче-крестьянская. Вот так-то… Ну, чего задумался, бери!

Взял Савва карты, сходил.

— Что за шум, а драки нету? — В проеме двери показался новый для Федора человек.

— Да так, урок начальной политграмоты, — криво улыбнулся Савва, потирая распухший нос, — Садись и ты! Это наш электрик Коля Уюк.

Уюк! Федор сразу же вспомнил Потылицу, но промолчал. Начали снова раздавать карты.

— Коля, поговори ты с ним, — негромко сказал Савва.

— О чем?

— Мне кажется, у вас найдется о чем…

— Вот они где, заговорщики, — раздался вдруг голос, и в дверном проеме опять показалась объемистая фигура Жежоры. — Даже на молитву не явились…

ДРУЗЬЯ НАХОДЯТСЯ

Похоже было на то, что Жора Обжора решил в буквальном смысле слова выполнить указание Эрнста Карловича Циглера фон Шаффгаузена-Шенберга-Эк-Шауфуса — он прямо-таки ни на шаг не отходил от Федора. Куда бы тот ни направился, всегда то ли рядом, то ли чуть в стороне видел нелепую фигуру бывшего полицейского. Но все же после ужина ему удалось ускользнуть. А внизу, в бесчисленных отсеках, можно было не опасаться — трюмы корабля знали только самые опытные кондукторы нижней команды.

— Так что ты хотел? — спросил Николай, появляясь из-за лебедки зарядника.

— Поговорить…

— О чем?

— Там узнаешь.

— Смотри, как таинственно! Ну что ж, ныряй…

Спустились в какой-то люк, немного прошли пригнувшись, потом поднялись, снова сошли вниз. Федор даже и направление потерял, так как идти пришлось в полной темноте, но, когда они остановились, он по легкой округлости стенки, по шершавости ее догадался, что они находятся где-то между барабаном башни и броневым барбетом.

— Ну, слушаю, — сказал Николай. — Не стесняйся, тут не то что говорить — можно «Интернационал» в полный голос петь.

И Федор решил не стесняться.

— Вот что, Коля, я понимаю, что если буду осторожничать, то и через полгода не найду нужных мне людей. Поэтому я тебе расскажу все, как есть.

— Слушаю.

— У тебя есть хорошие друзья?

— Есть, конечно.

— Ты такого хлопца — Василия Потылицу знал?

— Знал! Господи, да мы с ним вместе росли, вместе потом бедовали каталями на брянском заводе, вместе и во флот попали. Могу с уверенностью сказать — были мы с ним друзьями и, если снова встретимся, будем друзьями.

— А хорошо помнишь, как вы с ним расстались?

— А чего же? Помню…

Уюк сказал это таким тоном, что не будь здесь так темно, Федор наверняка увидел бы, как тот взглянул на него подозрительно:

— Было это в апреле девятнадцатого…

— Точно.

— Сначала вы договорились, чтобы оставаться на корабле до последнего, пока будет возможность…

— Было такое, — снова согласился Уюк.

— Остались, когда дредноут ушел из Новороссийска и вслед ему «Керчь» выкинула сигнал: «Позор предателям России!..»

Ничего не ответил Николай, тяжело ему было вспоминать это. Чуть ли не весь Черноморский флот оставался в Новороссийске, и все знали, что судьба их предрешена — моряки решили выполнить приказ Ленина, затопить корабли в Цемесской бухте, чтобы они не достались врагам революции. А дредноут «Воля» и с ним шесть эсминцев взяли курс на запад, в Севастополь, занятый немцами. Уходили, чтобы бесславно спустить флаг перед врагами революции, и каждый видел трепетавшие на мачте эскадренного миноносца «Керчь» флаги, и все, даже не заглядывая в сигнальные книги, поняли их смысл: «Позор предателям России!..» Воспоминание об этом и сейчас жжет душу Николая.

— Оставались вы на корабле и когда на нем был поднят германский флаг, а у всех люков и в проходах встали немецкие часовые…

— Да ладно уж, кончай быстрее! Чего душу бередишь…

— Кончаю. А вот когда пришли англичане и подняли на «Воле» свой флаг, Потылица не выдержал. «Хватит, — сказал он. — Пошли к своим». Было так?

— Да было же…

— А ты говорил! «Нет, еще посмотрю, что дальше будет». Верно?

— Да, верно…

— А вот недавно стоял Потылица на сигнальном мостике, смотрел на дредноут и с такой горечью промолвил: «А может, на нем и сейчас мой дружок Коля Уюк служит и ведет сейчас по мне огонь…» Где сейчас Васька?

— Тебе не приходилось французскую канонерку «Ла Скарп» видеть?

— Ну как же! Все время вертелась тут. Только за последнее время что-то ее не видно.

— В мае она хотела мимо Очаковской крепости к Николаеву прорваться, да получила шестидюймовый снаряд в борт с плавучей батареи «Защитник трудящихся». А сигнальщиком на этой батарее был, да, наверное, и сейчас там находится, красный военмор Василий Потылица.

— Очаковская крепость… «Защитник трудящихся»… Красный военмор… Обожди, обожди… Ты кто?

— Ну да, с той стороны.

— Не может быть!

— Это почему же?

— Так ведь с той стороны идти сюда — это верная смерть!

— Как видишь, пока еще жив. Хотя, конечно, опасность есть. Да вот достаточно тебе сейчас доложить о нашем разговоре кондуктору Жежоре, боцману Шопле или самому штабс-капитану Циглеру фон Шаффгаузену-Шенбергу-Эк-Шауфусу, как меня сразу же отправят на крейсер «Корнилов», а то и здесь шлепнут.

— Ну, меня можешь не опасаться. Но обожди, обожди, как же так? Ты что, всем рассказал, что ли, что сюда идешь?

— Нет, только кому положено.

— А как же Васька об этом узнал? — в голосе Уюка снова послышалось недоверие.

— А он и не знал.

— Но ты же сам сказал, что он обо мне говорил.

— Говорил, что ты хороший дружок, а вот остался на корабле. А я тоже имел счастье быть с Василием в дружеских отношениях, так почему же мне тот разговор не запомнить? А фамилия Уюк не часто встречается…

— Это точно…

— Ну вот видишь!..

— Так… прибыл врагам революции служить?

— Нет, чтобы помешать обстрелу Очакова.

— Да… Как же там ребята?

— Держатся.

— Трудно?

— А ты как думаешь?

— Думаю, трудно. Ведь у вас таких орудий нет.

— Вот я и хочу сделать, чтобы и ваши не стреляли.

— Нелегко это… Нелегко. Может, у тебя план есть?

— Ну, прежде надо найти хороших, верных товарищей.

— Люди-то найдутся. А дальше?

— Испортить башенные механизмы.

— Не пойдет народ на это. В третьей башне в обмотку электромоторов позабивали гвозди, так из команды каждого пятого расстреляли, а остальных — на передовую. Они, брат, шутить не любят.

— Другое можно придумать. Только ты меня сведи с надежными людьми, а там видно будет…

— Хорошо, посмотрю… Но ты пока ни во что не вмешивайся, служи как положено. Человек ты новый, за тобой наверняка следить будут, и здесь есть кому это делать. Я пока сам всем займусь, а потом скажу тебе, что к чему… Ну, пошли наверх, а то как бы разыскивать не стали.

И действительно, только Бакай появился на палубе, навстречу ему из-за кормового командного пункта выплыл Жежора.

— Где это ты, земляк, пропадал?

«Черт тебе в аду земляк, а не я», — подумал Федор, но ответил:

— Понимаете, Георгий Григорьевич, корабль давно не ремонтировался, башня осела, ну и начали бимсы за пиллерсы цепляться, абгалдырь чуть ли не совсем стерся, а абуконь того и гляди рассыплется.[5] Это же при стрельбе знаете, что может быть? Вот ходил в подбашенное отделение, приводил в порядок. Пришлось бензель[6] в ход пустить…

— А-а! — глубокомысленно протянул Жежора. — Ну, это надо…

Федор хотел еще чего-нибудь нагородить Жежоре из морской чепухи, да побоялся, как бы не переиграть, а только добавил:

— Устал я, аж плечи болят. Пойду отдыхать…

А в кубрике сказал Савве:

— Ну вот, и у меня телохранитель завелся. Ни на шаг Жежора не отходит…

И спросил:

— А что это Шопля все время со спутником?

— Боится… Есть за ним грешок. Когда англичане возвратили белым корабль, ему вспомнили увлечение анархизмом. Ну и чтобы доказать свою благонадежность, пожертовал двумя своими друзьями. Один попал на «Корнилов», а оттуда сам знаешь. А о другом так ничего и не известно. Телохранителя он себе выбрал по вкусу: помесь слона с куропаткой…

— Как?

— Ум куропатки, сила слоновья. И где он такого выкопал?

— Ты, между прочим, можешь с ним познакомиться. Он в николаевской каторжной тюрьме палачом был. Возможно, это он на шею твоему отцу петлю накинул…

— Как?! — и Савва даже привстал с постели.

— А вот так…

— Нет, это ты точно?

— Своими глазами его там видел. Когда твоего отца?

— В тринадцатом.

— Тогда он.

Савва откинулся навзничь и почти всю ночь не сомкнул глаз, и трудно сказать, о чем он думал. Все время над семьей Хренов висело какое-то несчастье. Детство его было омрачено непомерной нуждой, стремлением отца выбиться в «хозяева» да еще воспоминаниями о гибели деда, осужденного на пожизненную каторгу. В юности — гибель отца. Да и самому пришлось немало горя хлебнуть. В общем, жизнь его так мыкала, что он просто перестал сопротивляться судьбе, плыл по течению и только в самой глубине души ожидал — вот-вот с ним случится что-то хорошее.

Но чем дальше, тем шло хуже. Искали и находили свое место в жизни его бывшие друзья, а вокруг него смыкался круг людей, которых он при всем желании не уважал, да и не мог уважать. Ну, Николай Уюк не в счет, он на корабле остался не потому, что ему тут нравится, у него свое дело, о котором Савва лишь догадывался. Но этот слизняк Растрепин, готовый лизать что хочешь и без мыла влезть куда хочешь, лишь бы начальство им было довольно. Бывший полицейский Жора Обжора, боцман Шопля, предавший своих друзей ради собственного благополучия, контрразведчик с длиннейшей немецкой фамилией, которую Савва никак не может запомнить, о котором поговаривают, что он свою невесту отправил на тот свет, лишь бы заполучить ее драгоценности. И наконец, палач Полозюк, самый настоящий палач, который, наверное, и его отца повесил… Букет!

…Утром Савва, с покрасневшими от бессонной ночи глазами, подошел к Федору.

— В общем так… Можете на меня рассчитывать… Во всем… — сказал он.

ОПАСНОСТЬ

Федор никогда не жаловался на аппетит, ел все, что под руку попадет, и в шутку говорил: «Даже жареные гвозди мой желудок переварит». Но тут его накормили такой бурдой, что невольно у него вырвалось:

— Забыли господа офицеры о «Потемкине»… А тоже с плохой пищи началось…

И тут второй наводчик Растрепин начал громко выражать неудовольствие и порядками на корабле, и действиями артиллерийского офицера, да и вообще всем на свете.

Савва, не обращая внимания, смазывал подшипник, Федор возился около панорамы прицела, а Уюк не выдержал:

— Заткнись! А то схлопочешь между глаз… Крутишься как береста на огне.

Растрепин умолк и вскоре куда-то исчез.

— И надо тебе!.. — с укором сказал Уюк Федору. — Да при этой мрази… На-ка вот лучше почитай, — протянул ему лист бумаги.

Федор с удивлением увидел отпечатанное воззвание советских моряков к морякам врангелевского флота. Это воззвание принималось, еще когда он был в Очакове, а на обороте было отпечатано личное письмо военмора Ивана Камбулова.

«Товарищи моряки! За многие годы борьбы сколько из нашего славного племени титанов морей погибло за правое дело трудящихся масс! Нас вешали, расстреливали, издевалась над нами черная свора помещиков, капиталистов и их прислужников. Вспомните, сколько погибло нас в 1905, 1910, 1912 и 1917 годах — за право народа!

Дорогие товарищи! Когда в настоящее время Красное Знамя Труда воспламеняется все далее и далее, призываю вас всех сплотиться в единую семью и не дать капиталистам и помещикам осквернить славное имя красного моряка.

Мы, красные моряки, есть передовой авангард Революции, который с первых дней бьется с черной силой буржуазии. Призываю вас, товарищи, твердо стоять за право трудящихся масс, сплотиться в единую непоколебимую семью, которая не даст опозорить Красное Знамя Свободы и имя красного моряка.

Да здравствует передовой авангард революции — красные моряки!

Красный Военный Моряк Иван Камбулов».

Не очень складно писал этот Иван Камбулов, неизвестно, к кому он обращался, но чувствовалось — от души. И когда Федор дочитывал воззвание, в башне снова появился Растрепин, но только на минуту, и опять исчез.

— Чего он вынюхивает? — не выдержал Савва.

— Он найдет то, что хочет найти, — сказал Уюк.

И все взялись за свое дело.

Федор чувствовал себя неважно. А тут еще жара. Броня раскалилась — дышать нечем, пот глаза заливает. Не выдержал Бакай, вышел из башни, ну и, конечно, неподалеку, около борта, увидел Жежору. Что оставалось делать — направился к нему.

— Я говорю, Георгий Григорьевич, в такую погоду не здесь жариться, а попивать пивко где-нибудь в «Китае» или у того грека, что на углу Большой Морской и Московской, как его?

Жежора к пиву относился презрительно — напрасная трата времени. Пьешь-пьешь, а толку ни на грош, пропускаешь воду через желудок, да и только. Так он и ответил поморщившись:

— Ну водочку. Холодненькую, прямо со льда, так, чтобы стаканчики запотели. А к ней икорку, балычок, севрюжинку отварную…

Жежора даже крякнул и проглотил слюну, но добавил:

— Холодец куриный хорошо. Люблю я куриный холодец.

— Можно и холодец. А жареные гусиные потрошки, а?! Чтоб они подрумянились и в жиру чтобы плавали…

Жежора буквально истекал слюной, не успевая глотать ее, и все же не мог не сказать о своем любимом:

— И вареники…

— Ну, конечно же, и вареники. И с сыром, и с мясом, и с картошкой…

— И с вишнями, — простонал Жежора и даже глаза закрыл.

А Федор, раздразнив аппетит Жоры Обжоры, на другое перешел:

— Я вот вам что скажу, Георгий Григорьевич, вас люди уважали…

Снова потекли воспоминания, другие, но не менее приятные: вот он стоит на посту у проходной или где в другом месте, и почти всякий, кто мимо пройдет, поклонится. Пожалуй, и в самом деле уважали, а как же иначе? И он расправил плечи, крутнул ус, рявкнул:

— А что ж!..

— Строгий вы были, но справедливый, — продолжал Федор опутывать лестью душу старого полицейского.

— Иначе в нашем деле нельзя, — согласился Жежора и в душе подумал, что и в самом деле он был справедлив. — Ну, бывало, двинешь кого по шее, так не зря же!..

— Мой батя часто говорил, если бы, говорил, вместо Кошары приставом Георгия Григорьевича — куда порядка больше было бы!..

В самую точку попал Федор: быть приставом — это голубая мечта Жежоры: и наяву и во сне он только и думал об этом. Да, оказывается, не один, вон и Иван Гордеевич Бакай, этот могучий, неулыбчивый кузнец, ни перед кем не сгибавший головы, такого же был мнения.

— Что Кошара! Лебезить перед начальством умел, а у рабочих своей въедливостью только неудовольствие вызывал. Отсюда и беспорядки.

Сейчас Георгию Григорьевичу и в самом деле казалось, что причиной всех беспорядков на заводе был Кошара. Действительно, не любили люди пристава, уж больно он досаждал всем своими придирками. А к чему это? Русский человек — он понимает, что к чему. Виноват — получи по шее, нет — будь здоров, иди работай.

«А этот Федор, смотри какой молодец!.. — Жежора искоса взглянул на своего соседа. — С понятием парень. А я его за бунтовщика считал. Оказывается, образумился…»

И чтобы отплатить и за добрые слова, и за разбуженные этими словами сладкие воспоминания, и за то, что, по сути, дважды спас его, Жежора решил предупредить Федора. По-хорошему.

— Да… Так вот что я тебе хочу сказать… Ты… Это самое… поосторожнее… О потемкинцах и прочее… Листовки там разные… А то тут группа начинает образовываться… Следим мы за ней… Как бы тебя не втянули…

И, словно поняв, что сболтнул лишнее, добавил:

— Может, и нет ничего, так, только разговоры… А тебе я как земляку. И Ивана Гордеевича я очень уважал. — И пошел вдоль борта.

А Федор в башню. Огляделся — Уюк один.

— Беда, брат!..

— Что такое!

— Да вот… — пересказал только что услышанное от Жежоры.

— Значит, провокатор завелся. А потемкинцев-то чего он вспомнил?

— Да утром же я сказал…

— Обожди, обожди… Так ведь нас в башне всего четверо было. Савва? Быть не может. Значит, Растрепин. Больше ни с кем об этом не говорил?

— Ну что ты! Разве я не понимаю, что за такие слова может быть!

— Тогда он. Я ведь тоже при нем как-то завел разговор, что, мол, пора бы кончать в своих товарищей стрелять. Просто чтобы его испытать.

— А он?

— А что можно, говорит, одним сделать?

— «А если не одни?» — говорю. Задумался. Потом спрашивает: «А много наберется?» — «Да есть», — говорю. Вот весь разговор.

— Так почему же тебя не взяли?

Уюк задумался.

— Возьмут, допустим. А я отопрусь, значит, со мной и концы в воду. Вот и оставили…

Помолчал.

— А ведь представь себе, достаточно узнать, с кем я встречаюсь, и многое понять можно.

Сел на люк элеватора, снова задумался.

— А знаешь, он все это время с меня просто глаз не спускал. Где я, там и он… — Значит, надо убирать, — сказал Федор.

— Кажется, уже опоздали. Раз Жежора говорит о группе… Но все равно надо. Только посоветуюсь. Человек же!

Посоветовались. И начали о Растрепине недоброе вспоминать: то слишком уж к матросским разговорам на баке и в гальюнах прислушивался, то о чем-то долго с боцманом Шоплей шептался, а то видели, как он из каюты «немецкого журавля» — так матросы прозвали уполномоченного контрразведки штабс-капитана Эрнста Карловича Циглера фон Шаффгаузена-Шенберга-Эк-Шауфуса — выходил. Сопоставили все факты — он, больше некому. А раз так, то и двух мнений не было.

— Вам, товарищи, это нужно выполнить. Всегда с ним вместе, легче подстеречь.

Федор и Уюк молча взглянули друг на друга. Николай вытащил две спички, у одной отломал кончик, зажал их между пальцами:

— Тяни! Короткая…

Федор вытащил короткую.

— Когда?

— Как только представится возможность… Но ждать нельзя, тут уж действительно промедление смерти подобно…

А события развивались стремительно. В обед кондуктор строевой команды Олейников со своими подчиненными провел обыск в кубрике кочегаров. У Николая Уюка пропала листовка, засунутая за прибор, да и сам он чувствовал, что все время находится под наблюдением. И в довершение ко всему минер сообщил, что он, проходя по коридору мимо каюты «немецкого журавля», видел там в приоткрывшуюся дверь Жежору и Растрепина и что будто бы «журавль» спросил наводчика: «А с кем он еще встречается?» Ответ услышать не удалось, потому что дверь захлопнулась.

Тут уж все поняли, что вокруг Николая кольцо сжимается.

— Бежать тебе надо с корабля, — сказал Савва.

— Это чтобы моряк да показал, что он кого-то испугался?!

— Балда! — кратко бросил Савва.

— Самая настоящая, — подтвердил Федор. — Не страшно погибнуть, если своей гибелью пользу мировой революции принесешь. А что толку бесцельно жизнь отдать?

— А может, мы сами себя пугаем?

— Савва, выглянь-ка!

Тот подошел к двери.

— Стоят. Жежора, а рядом Олейников. В караульной форме, с наганом.

— Да…

— И не тяни, сегодня же ночью.

— А как?

— Обычно: с борта — по якорь-цепи, а там вплавь до берега. За ночь доберешься до Микензевых гор, потом по Бельбеку в горы. Сейчас в горах не пропадешь, кругом фруктов много, да и на партизан обязательно наткнешься.

— Что ж, если ничего другого… Но пока я с этой гнидой… Федя, беру его на себя, только ты отвлеки.

— Сделаю.

— А связь с людьми — через кочегара Костю Лысенко.

— Не знаю такого.

— Савва покажет.

Савва согласно кивнул головой и тут же предупредил:

— Идет наш!..

Уюк сделал вид, что ремонтирует приборы, Федор присел и взялся за живот, а Савва остался у двери. Растрепин шагнул в башню, быстро оглядел всех и, ничего особенного не заметив, воскликнул с деланным весельем:

— Что вы, хлопцы, приуныли?

— Да черт его знает, отравился, что ли, чем, — сделал страдальческое лицо Федор. — Как толченое стекло в животе…

— Все пройдет, перемелется!..

— Все ли? — спросил Уюк, но Федор так взглянул на него, что тот сразу же замолчал.

— А что, братцы, может, в карты сыграем, а? — предложил Бакай. — Хоть отвлечемся от грустных мыслей.

— Мне надо вот эту цепь проверить, где-то утечка есть, — отказался Уюк и включил мотор, открывающий люк подающего элеватора.

— А ты? — повернулся к Савве.

— А ну тебя! Со вчерашнего нос болит…

— Так, может, с тобой?

— Вы же вроде меня избегаете. Носом, что ли, не вышел? — ответил Растрепин.

— Ну, это тебе показалось! Савва, дай карты… Садись!

И даже пошутил:

— К такому носу карты так и просятся!..

Федор начал сдавать, Савва в нарушение всех правил сел на комингс двери, а Уюк встал позади играющих, за спиной Растрепина.

Играли молча. Растрепин вообще-то играл неважно, да еще, по-видимому, от какого-то неприятного предчувствия волновался и проиграл быстро, причем на руках у него осталось порядочно карт.

— А ну давай нос!

— Ты хоть не со всей силы…

— Пощады просишь, щенок! — не вытерпел Уюк.

— Обожди! — остановил его Федор. — Зачем кричать? Надо по-хорошему… Вот что, дорогой мой, мне сказали, что ты доложил штабс-капитану о том, что я вспомнил потемкинцев. Доложил также, что я читал листовку, хотя читал я инструкцию. Украл листовку вон из-за того прибора и отдал ее господину Циглеру. Это мы знаем. Теперь скажи, о чем ты еще докладывал?

— Да что вы в самом деле! В чем меня подозреваете? Да я… — И Растрепин шагнул к двери.

— Обожди! — остановил его Федор. — Савва, посмотри там!

И к Растрепину:

— Тебя штабс-капитан спросил: «С кем еще он встречался?» Что ты ответил? И не финти, мы все знаем, только хотим проверить, какая твоя совесть.

— Братцы, да я… — и Растрепин упал на колени. — Я только… Господин штабс-капитан только приказал… чтобы я говорил, с кем ты и Уюк встречаются… А то, дескать, на «Корнилов» отправят… И вы… А остальное вел господин кондуктор Жежора…

— И только? — спокойно спросил Федор, давая знак Николаю. — Это пустяк…

— Журавль появился! — предупредил Савва.

— А ну давай нос! — взмахнул картами Федор.

Растрепин прищурил глаза, в этот момент Уюк закрыл ему ладонью лицо и толкнул к люку… Воющий крик донесся уже откуда-то из глубины шахты.

— Лезь и ты туда же, до вечера пересидишь в трюмах.

— Прощай! Может, не встретимся! — И Уюк исчез в люке.

«Что же делать? Ведь Жежора и Олейник знают, что нас тут было четверо, — думал Федор, и вдруг ему в голову пришла спасительная мысль: — Николая внизу до вечера не найдут, а там…» — И он выскочил на палубу.

А там уже творилось невообразимое: Савва Хрен стоял навытяжку перед штабс-капитаном и что-то силился сказать, но изо рта его только вылетало:

— Господин Циг… Шаф… Шен…

То ли нарочно, то ли в самом деле он никак не мог произнести длиннейшую фамилию «журавля». А тот даже позеленел от злости и кричал, уже не владея собой:

— Сгною! На «Корнилова» отправлю, швайнегунде!..

И Федор решил сразу же выполнить свой план да заодно и другому помочь…

— Господин Циглер фон Шаффгаузен-Шенберг-Эк-Шауфус, несчастье случилось!.. — доложил он.

— Что такое?

— Матросы Растрепин и Уюк о чем-то поспорили, потом схватились драться, и оба рухнули в люк!

— Как! Куда же вы смотрели?

— Я орудие протирал, не успел их разнять, — четко, как на смотру, докладывал Бакай и каждый раз без запинки чеканил фамилию штабс-капитана.

Началось следствие. На дне шахты нашли только разбившегося в лепешку Растрепина, а Уюк исчез. Савву Хрена и Бакая сначала взяли под стражу, но через день освободили: первый вообще в этот момент, как видели все, в том числе и сам штабс-капитан, не был в башне, а Федор стоял на своем — заспорили, потом сцепились. О чем спор, не знает, разнять не успел… Впрочем, некоторую роль в их таком скором освобождении сыграл и артиллерийский офицер — не мог же он допустить, чтобы и кормовая башня бездействовала из-за отсутствия личного состава. Доложил обо всем командиру, и тот, не желая навлекать неприятность на себя и бросать тень на корабль, распорядился считать происшествие несчастным случаем. Это было на руку и штабс-капитану. Тем более список людей, с кем встречался Уюк, у него остался, и он установил за всеми строжайшее наблюдение, а Жора Обжора вообще ни на минуту не отходил от Бакая. И тогда моряки приняли самое разумное в данном случае решение — прекратить пока всякие встречи.

Уже потом, когда все немного успокоились, Савва поинтересовался у Федора:

— Как это ты такую многоэтажную фамилию ухитрился запомнить?

— Да мы с его родственниками, считай, в одном доме жили, только мы в подвале, а они наверху. Ну и пацанов — его двоюродных братьев или племянников, уж и не знаю, кем они ему доводились, — изводили дразнилками.

— А я второй раз на него нарываюсь. И что ни делал, не могу запомнить. Даже на стенке гальюна написал. Сижу, зубрю, вроде укладывается в мозгах, а встану — все эти экки-шухи-шаухи из головы высыпаются. Прямо хоть из гальюна не выходи. Ну, ничего, попадешься ты мне где-нибудь в укромном местечке. — И Савва Хрен погрозил кулаком. — Да, а как он меня обругал? Как-то по-своему.

— Швайнегунде? Свинья собачья…

ПОХОД

После смерти Растрепина и исчезновения Уюка в башню пришло пополнение. Командиром ее был назначен пехотный капитан-артиллерист, командовавший когда-то гаубичной батареей в дивизии генерала Бредова. Но гаубицы еще в феврале были брошены под Одессой, когда дивизия попала под удар конников бригады Котовского, а остатки дивизии вместе с самим Бредовым бежали за Днестр, в занятую Румынией Бессарабию.

Румыны не захотели держать у себя нахлебников, переправили их в Венгрию, оттуда они попали в Чехословакию и в конце концов были интернированы в Польше и осели за колючей проволокой в специальных лагерях.

Но в дело вмешались заправилы Антанты, бредовцев железнодорожными эшелонами доставили в Констанцу, а там французскими и английскими судами перевезли в Крым. И капитан, изведавший все прелести жизни в лагерях, готов был пойти хоть к черту на рога, не только на дредноут. Он быстро подружился с артиллерийским офицером, и уже казенный спирт они стали распивать вдвоем.

Матросов он, как видно, искренне ненавидел и столь же искренне боялся, так как в каждом, даже в боцмане Шопле, видел большевика. Но так как удалить их с корабля не в его силах, то он каждое утро заглядывал в башню, хмуро справлялся о состоянии материальной части и отправлялся в каюту к артиллерийскому офицеру.

С капитаном прибыли два артиллериста из Кубанской дивизии генерала Абрамова. Они упорно называли себя батарейцами, чувствовали себя неуютно в тесной башне и предпочитали больше находиться на палубе. Таким образом, в башне почти все время были только Савва, Федор и… Жежора. В свободное время они играли в карты, причем, чтобы не обозлить Жору Обжору, Савва и Бакай иногда поддавались ему и покорно подставляли свои носы. А когда нужно было что-то делать, то Георгий Григорьевич садился в сторонке и вслух предавался воспоминаниям о райском житье в бытность его помощником полицейского пристава. В конце концов Жежора даже как-то своеобразно привязался к своим подопечным и иногда им приносил то банку английских консервов, то пачку французских галет. Вначале моряки отказывались от этих подачек, а потом решили: «С паршивой овцы хоть шерсти клок». Тем более что питание на корабле продолжало оставаться, мягко говоря, неважным.

Как-то куда-то отлучившийся на несколько минут Савва зашел в башню и недоуменно спросил:

— А где же Жора Обжора?

— Черт возьми, ты смотри!

Оба так привыкли к тому, что он все время торчит около, и вот даже минутное отсутствие показалось удивительным.

— А вообще-то сегодня все офицеры не в себе, злющие — страсть. Лучше на глаза не попадаться.

— Что случилось?

— А ты не слышал? Говорят, Улагай-то тю-тю, смылся с Кубани.

— Да ну! Вот это новость!..

…Белогвардейские газеты Крыма взахлеб расписывали, как крестьяне Северной Таврии встречали войска «освободителя от большевистской неволи» барона Врангеля с распростертыми объятиями. Однако эти объятия выглядели весьма своеобразно: продовольствие и лошадей удавалось получить только путем насильственных реквизиций; люди, призванные в армию по мобилизации, дезертировали, разбегались. А решающих побед над красными все не было, бои шли с переменным успехом. Даже хорошо подготовленное июльское наступление не решило поставленной задачи — в Донбасс врангелевцы не прорвались. Против врангелевцев выступили части 9-й армии Кавказского фронта, Морской экспедиционной дивизии, корабли Азовской флотилии и белогвардейские десанты были разгромлены. Потерпела поражение и «армия возрождения России» генерала Фостикова.

— Вот это действительно новость, — повторил Федор. — А знаешь, — после недолгого раздумья продолжал он, — мы наверняка скоро в море выйдем.

— Почему? — поинтересовался Савва.

— Лобовым ударом наши части Врангелю не сбить, сколько бы он ни бросал сил. Вот даже с Каховкой ничего сделать не могут. На Дону и на Кубани авантюры провалились. Значит, снова попробуют прорваться мимо Очакова в лиманы, чтобы с тыла ударить.

— А ты, кажется, прав; наш святой отец готовится к большому богослужению, а это он всегда делает перед тем, как сойти на берег.

И на самом деле на корабле началась деятельная подготовка к походу: подошли баржа с нефтью и буксир-водолей, баркасы один за другим стали подвозить продовольствие. И вечером корабль вышел из бухты.

Ночью Федор осторожно спустился вниз, нашел кочегара Костю Лысенко, уединились под броневой палубой. Говорили без намеков, понимали друг друга с полуслова.

— Самый удобный момент, — сказал Федор.

— Да, тянуть дальше некуда, — согласился Лысенко. — Когда лучше?

— Во время ведения огня. Тогда на палубе никого.

— Правильно. Задраить все люки, а в машинных отсеках — броневые двери. Захватить ходовой мостик — и в Одессу.

— Сколько наших?

— Восемьдесят шесть человек.

— Удержимся?

— До Одессы часа два ходу?

— Не больше.

— Удержимся…

— Сигнал начала?

— Первый залп по Очакову.

— Согласен. Значит, так… — И они начали разрабатывать детально план операции: кто какие люки и двери задраивает, кто захватывает ходовой мостик, перерезает кабели связи с главными боевыми постами.

— Тебе нужно задраить кормовые люки, — сказал Лысенко.

— От меня ни на минуту не отходит этот утюг Жежора.

— Оглуши, убей, наконец, но развяжи себе руки. Носовые люки закроет комендор первой башни, а внизу мы все сами сделаем. Затем группа машинистов захватывает винтовки и проникает в боевую рубку.

— Нужно красный флаг поднять.

— Предупрежу сигнальщика Панкова, он с нами.

— Ну все?

— Все. Счастливо. На всякий случай. — И Федор ощутил в руке металлический предмет, похожий на свайку. — В старину такие вещи стилетом называли.

— Спасибо, — ответил Федор, пряча стилет в карман брюк.

— Если что случится — сообщу.

Разошлись, и по кубрикам, в трюмах, на боевых постах среди своих от одного к другому передавался приказ:

— С первым залпом главного калибра… Делать то-то…

Федор не стал посвящать Савву во все детали, сказал только:

— После первого залпа сразу же закроешь броневую дверь и задержишь этих… батарейцев…

А когда минули мыс Тарханкут, в башню зашел командир, все еще не сменивший пехотное обмундирование на флотское. Был он уже навеселе, но на ногах держался прочно.

— Ну, как вы там себя называете — орлы или альбатросы — как дела? — спросил он.

— Все в порядке, — доложил Савва. — Матчасть к бою готова!

Он подошел к казенной части орудия, похлопал по ободу.

— Внушительная штука!.. А можете показать, как она заряжается?

— Конечно! Соизвольте подать приказания в погреба, чтобы подали снаряды и заряды.

— Это можно!

Капитан занял свой пункт, сообщил по телефону вниз все, что надо. И вот загудели моторы элеватора, и на рельсы выкатился огромный тупорылый снаряд. Подъемник подал его к казенной части, досылатель столкнул снаряд в канал орудия.

— Ловко! — не смог скрыть своего восхищения капитан.

А тем временем из элеватора выпал первый полузаряд в шелковом картузе, за ним второй, затем воспламенитель. Лязгнул поршневой замок.

— Орудие к бою готово! — доложил Савва, из-за нехватки людей исполняющий обязанности не только заряжающего, но и замкового.

— Что дальше?

— Вставить вот в это отверстие запальный патрон, нажать спуск, и все, выстрел.

— Ясно. Ну что ж, хорошо!

— Прикажете разрядить?

— Зачем? Все равно скоро по красной сволочи откроем огонь…

ФЛАГ НА ГАФЕЛЕ

Трудно сказать почему, но боцман Шопля явно благоволил к комендору Савве Хрену. Вообще-то он принадлежал к породе людей, которые прямо-таки стелются перед теми, кто хоть на йоту стоит выше, и неприступно-величественные с теми, кто ниже их. А вот поди ж ты, отличал — всегда здоровался, и не кивком головы, а за руку. Иногда даже соблаговолил шутить.

Как-то Шопля, встретив на палубе Савву и по обыкновению поздоровавшись, спросил:

— Ну, как там мой крестник?

— Кто?

— Да этот… Ну, Бакай же! Ведь ты с ним в одной башне?

— Так точно!

— Ну, что он? О чем говорит?

— Он-то. Молчит все больше, ну и я, как вы знаете, не особенно балакучий.

— По своим большевикам, что ли, тоскует?

— Не знаю. Вряд ли. Да ведь у него тут дружок, земляк нашелся.

— Кто же?

Савва чуть было не сказал: «Жора Обжора», но вовремя поправился:

— Господин кондуктор Жежора…

— А! — понимающе улыбнулся Шопля: он-то знал, что за поручение получил от штабс-капитана старший баталер.

Савва слушал Шоплю, разговаривал с ним, но никак не мог подавить чувства гадливости. Боцмана никто никогда не любил на корабле. Офицеры его презирали за чрезмерную угодливость, матросы ненавидели за высокомерие и придирчивость, за желание выслужиться перед начальством. Ко всему этому у Саввы присоединялось и свое: однажды, еще в семнадцатом, он увидел, как Шопля и его дружки, возвратясь из города с патрулирования, делили какие-то драгоценности. Вот после этого и появилось у него чувство отвращения к боцману.

И вот у всеми презираемого боцмана появился друг, не отходивший от него ни на шаг и не спускающий с него преданных глаз. Действительно, палач? И решился:

— Позвольте вас спросить, господин старший боцман?

— Ну, к чему такие церемонии? Говори, что ты хочешь.

— А правда, что ваш друг… Ну, тот, что с вами всегда ходит, раньше палачом был?

— Говорят. Да и какое это имеет значение? Ведь тех, кого к смерти приговаривали, не он, так другие на тот свет отправили бы.

— Он в николаевской тюрьме был?

— Там.

— И долго?

— Лет шесть. До самой революции.

«С одиннадцатого или с двенадцатого года, — прикинул в уме Савва. — Значит, смерть отца — его рук дело».

— А вообще-то он парень с головой. Ты знаешь, что он мне однажды предложил? — И Шопля понизил голос до шепота: — Пробраться на ту, — кивнул на север, — сторону, собрать хорошую группу, ну и пожить в свое удовольствие.

— Это бандитами, что ли, стать?

— Зачем такие громкие слова? — возразил Шопля. — Будем экспроприировать излишки у состоятельных людей, и все. К чему я тебе все это говорю? Нравишься ты мне. К разным компаниям не льнешь, болтать напрасно не любишь, а главное — парень ты честный. Я тебя казначеем сделал бы, знаю, с казной не удерешь.

Шопля говорил, а Савва слушал и не слушал его, одна мысль сверлила его мозг: ведь вот, рядом с ним, на одном корабле ходит палач, который повесил его отца… Ходит убийца его отца…

— Так что, если случай представится, пойдешь с нами? — продолжал Шопля. — Будем вольными гражданами, потрясем немного Советы, а скопим деньги — и за границу. А там с деньгой — сват королю и брат министру.

— Что об этом говорить, когда море вокруг.

— Да и вообще-то я все это в шутку… Только смотри! — сжал кулаки Шопля.

— Понимаю…

Пошел Савва к башне, а мысль сверлит, сверлит… Будь его воля, несмотря ни на что, уничтожил бы сейчас палача. Своими руками, и ему казалось, что такое решение и отец — будь он жив — одобрил бы.

А дредноут, как видно, прибыл в заданную точку. Стих мощный рокот турбин, прекратилась дрожь корпуса, и след за кормой из пенистого стал прозрачно-зеленым — кончили винты шинковать воду, и она перемешивалась только от движения корабля по инерции. Потом загрохотал якорь-цепь, дредноут остановился, ветром и течением его стало разворачивать.

Савва огляделся. Неподалеку, на юго-востоке, белела башня маяка и едва поднималась над морем песчаная Тендровская коса. На севере, в сизой дымке, угадывались берега, а белые домики Очакова виднелись отчетливо.

«Наверное, и там наблюдают за нами, ждут, когда мы обстрел начнем», — невольно подумал Савва.

— Савва, иди-ка сюда! — окликнул из башни Федор. — Серьезное дело есть!..

Савва только занес ногу, чтобы переступить комингс, как Федор начал громким шепотом:

— Ну вот что, Савва, решили мы…

— Здесь он! — раздался вдруг грубый голос; в дверном проеме стоял Жежора, за ним Олейников в караульной форме и с наганом у пояса.

— Ну что ж, Федор Бакай, просим, так сказать, следовать за нами.

— Куда?

— К господину Циглеру фон Шафф… — дальше Жежориных знаний не хватало, и он запнулся.

— Ага, ясно! Ну что ж, если господину Циглеру фон Шаффгаузену-Шенбергу-Эк-Шауфусу угодно меня видеть, я готов, — бодро ответил Федор, но в голосе его Савва не мог не уловить ноток тревоги.

Тревога охватила и Савву. Все на корабле знали, что раз за кем-то приходит кондуктор Олейников, не к добру. С человеком или случится несчастье, или он вообще исчезнет с корабля, а зачастую и с белого света.

Зашел в башню Савва, стал по привычке проверять механизмы, а в душе тревога за Федора и ненависть к убийце отца — палачу, телохранителю боцмана Шопли. Как-то случайно он заглянул в визир и увидел на корме две знакомые фигуры — Шопли и палача Полозюка. Савва даже выглянул из башни — не ошибся ли? Нет, они.

Решение пришло мгновенно: орудия направлены в ту сторону, одно из них заряжено, и если… Больше не раздумывая, Савва включил рубильник и нажал спуск…

…Федор шел, стараясь быть спокойным, но чувствовал, как начинает сильнее биться сердце, дыхание становится прерывистым и острая тревога захлестывает сознание. Особенно настораживало присутствие вооруженного кондуктора Олейникова. Если бы один Жежора — куда ни шло, но Олейников!..

Но делать нечего, шагал по бесконечным коридорам, балагурил, чтобы скрыть свое волнение. Жежора что-то бормотал, а Олейников молчал. За весь путь до каюты не проронил ни слова.

— Ну-с, краса и гордость революции, садитесь, — теми же словами, как и в первый раз, встретил Бакая штабс-капитан.

Федор тоже, как и тогда, промолчал и остался стоять.

— Как служится?

— Вам лучше знать, ведь, наверное, по вашему заданию он, — кивнул на Жежору, — меня опекает, даже в гальюн ходит, когда ему не хочется, лишь бы меня из виду не упустить.

— Верно, грубо работает. Что ж поделаешь, бывший полицейский. Таких, как он, обвести вокруг пальца — раз плюнуть.

Федор молчал.

— Помнишь, как здесь, при первой встрече, я не советовал тебе меня обманывать?

— Я вам еще тогда сказал, что у меня память хорошая, — напомнил Федор.

— А что ты на это скажешь? — подал Циглер листок.

«Радиограмма», — бросилась в глаза четкая надпись на бланке. Начал читать текст, сразу же словно мурашки поползли по телу, а в грудь будто кто-то бросил кусочек льда: «По вполне достоверным сведениям в Севастополь прибыл большевистский шпион и проник на один из кораблей тчк. Настоящее его имя Федор зпт фамилию установить не удалось тчк Роста он выше среднего зпт крепкого телосложения зпт волос темно-русый зпт глаза серые зпт носил небольшие усы зпт одет как мастеровой тчк По обнаружению немедленно усиленным конвоем доставить крейсер Корнилов».

Ясно, речь шла о нем, Федоре Бакае, и все сведения получены от княжны Лобановой-Ростовской.

«Хорошо, хоть фамилию не вспомнила», — мелькнула у него мысль, и, собрав всю свою волю, он протянул радиограмму штабс-капитану.

— Право, не знаю, чем вам смогу помочь. Из башни я почти никуда не выхожу, вон и Георгий Григорьевич может это подтвердить, на других кораблях не бываю…

— Не бываю, не бываю! — вдруг вскипел Циглер. — Что ты мне дурака валяешь! О тебе эта радиограмма!..

«Тянуть время, тянуть… Ну пусть через час, пусть через два начнется обстрел Очакова, и тогда…» — думал Федор и все так же спокойно отвечал:

— Вообще-то похожи… И рост, и волосы, и глаза… Только мне кажется, во флоте половина, если не больше, сероглазых темно-русых людей, а заморышей здесь вообще не бывает…

— Смотрите, он мне еще философию разводит. А ну, позвать сюда боцмана! Сейчас узнаем, в каком ты виде сюда прибыл…

«Все…» — подумалось Федору. Лобанова-Ростовская хоть и не вспомнила фамилию, но дала такой четкий словесный портрет, что боцман Шопля, видевший его именно в таком виде — с усиками и в одежде мастерового, — сразу же узнает в неизвестном Федоре его, Федора Бакая.

Но тут корабль вздрогнул, и в каюту докатился гул выстрела.

«Вот он! — мысленно воскликнул Федор. — А как же люки?..»

Молниеносно он двинул ногой в живот штабс-капитана, ударил головой Жежору… Но Олейников оказался опытным в таких делах, обхватил со спины рукой за шею, начал давить. Резко откинув голову назад, Федор ударил кондуктора, но тут подскочил Жежора, навалился тучным, пахнущим застарелым потом телом. Федор, уже почти задыхаясь, ухитрился вытащить стилет, хотел воткнуть его Жежоре между ребер, но на руке повис Олейников, и удар пришелся пониже спины. Эх, и взревел Жежора! И в ту же секунду отдышавшийся штабс-капитан ударил рукояткой нагана Федора по голове…

…Хотя Савва прекрасно знал, что выстрел даже из одного орудия главного калибра сметает с палубы все, что не принайтовано намертво, однако для верности выглянул из башни. На корме было пусто. Знал он также, что любой человек, оглушенный мощной воздушной волной, даже если остается жив, не скоро придет в себя, а в воде ему прямой путь на дно, — все же направился к борту, но был остановлен требовательным сигналом вызова телефона.

Снял трубку:

— Слушает матрос первой статьи Хрен!

— Какой там еще хрен? — раздалось в трубке.

— Матрос первой статьи по фамилии Хрен, — уточнил Савва.

— Говорит дежурный по кораблю капитан второго ранга Болдырев. Кто стрелял?

— Нечаянный выстрел произведен мной.

— Как?

— По приказанию командира башни среднее орудие было заряжено. Я этого не знал и при проверке…

Неожиданно на другом конце провода раздался звук брошенной трубки, и разговор прервался.

А тут с палубы в башню донеслись топот ног, какие-то непонятные крики, револьверные выстрелы. Выскочил Савва и удивился: на мачте развевался красный флаг, на палубе шла форменная потасовка, лежали убитые и раненые. А затем с носа, от боевой рубки показалось несколько десятков мичманов и юнкеров в полном вооружении, следом за ними выскочил Олейников со своими молодцами, набранными из недоучившихся гимназистов, — все они с винтовками в руках с примкнутыми штыками. Матросов, вооруженных лишь ножами и молотками — только у одного Савва заметил револьвер и то, по-видимому, без патронов — постепенно окружили, оттеснили к правому борту около третьей башни, а потом пополз вниз и красный флаг; кто-то скомкал его, выбросил за борт.

И тогда Савва понял все: как видно, матросы попытались поднять восстание, захватить корабль. Он понимал, догадывался, что идет подготовка к этому, что именно за этим прибыл сюда Федор Бакай, но не знал, что эта попытка произойдет так быстро и вот так кончится.

И тут он увидел Федора. Руки связаны назад, глаз заплыл, на шее багровые пятна, а от виска к скуле протянулась темная полоска уже засохшей крови. Его вели согнувшийся дугой штабс-капитан Циглер и Жежора, который сильно прихрамывал и страдальчески морщился.

И Савва, не сознавая, что он делает, машинально пошел навстречу Федору, к матросам, окруженным плотным строем вооруженных офицеров.

— А тебя куда несет? — зыкнул на него штабс-капитан. — Тебя не за что…

— Сейчас будет за что! — выкрикнул Савва и, вложив все свои невзгоды, огорчения, всю свою злость, жажду мести за отца и деда, с такой силой ударил штабс-капитана Эрнста Карловича Циглера фон Шаффгаузена-Шенберга-Эк-Шауфуса, что тот перелетел через ограждающие леера и плюхнулся в море. Кто-то бросился к борту, кто-то кинул спасательный круг, но черное пятно стремительно уходило в глубину; если бы даже из штабс-капитана такой удар и не вышиб дух, все равно вряд ли он удержался бы на поверхности. Груз золота, серебра, драгоценных камней, которыми были набиты карманы специально сделанного жилета, потянул его в пучину моря.

И Савву тоже втолкнули в общую кучу, он очутился рядом с Федором.

— Зачем ты это? — тихонько спросил Федор.

— Пусть вместе с Шоплей раков кормит.

— С Шоплей?

— Да, и с Шоплей и с палачом.

У Федора появилось такое удивление на лице и в глазах, что Савва поспешил объяснить:

— Они на корме… А среднее орудие, помнишь небось, заряжено… Ну и я… Смел их выстрелом…

Федор опустил голову.

— Эх, Савва, Савва, что же ты наделал…

Савва непонимающе взглянул на своего товарища.

— С этим, — кивнул он на борт, — трех мерзавцев уничтожил…

— А цена, цена-то какая…

И, видя все еще ничего не понимающее лицо друга, объяснил:

— Ведь мы готовились по первому залпу, когда все будут на боевых постах, задраить люки и двери, захватить корабль — и в Одессу. А ты…

И Савва понял, что он натворил своим выстрелом. Ведь это он дал преждевременный сигнал, — Прости, брат, — прошептал он.

И еще тише:

— Простите, братцы…

— Это я виноват, не успел вовремя предупредить, сцапали меня, — вздохнул Федор.

…А в эфире уже неслись радиограммы: в Севастополь — о событиях на дредноуте, и ответная Врангеля — немедленно расстрелять всех арестованных. Командир, получив ее, удивленно хмыкнул и только приказал:

— Не на палубе, а вон там, на Кинбурнской косе… Пусть красные видят, как с их дружками…

ВОЗВРАЩЕНИЕ ВОЕНМОРА БАКАЯ

Обыкновенная плоскодонная самоходная баржа, называемая по типу одноцилиндрового мотора просто «болиндером», вооруженная шестидюймовым орудием и возведенная в ранг канонерских лодок, имела низкие борта. Не очень-то далеко с нее увидишь, и сигнальщик Потылица сначала стал забираться на крышу рубки, а потом вообще оборудовал себе местечко на рее сигнальной мачты.

— Отсюда обзор что надо. Весь Тендровский залив как на ладони. Будь бинокль посильнее, я и на Тендре беляков разглядел бы, — говорил он.

Это, конечно, было преувеличением. Если бы даже у Потылицы вместо шестикратного бинокль был бы вдвое сильнее, вряд ли он смог бы что увидеть: все-таки от Кинбурнской косы до Тендры двенадцать миль, чуть ли не предел видимости.

Зато не только большие корабли, но и катера, обычно жавшиеся к бортам затопленного броненосца «Чесма», он видел преотлично и докладывал о передвижении их таким зычным голосом, словно в штормовую погоду командовал постановкой парусов на клипере и хотел перекричать рев волн и ветра.

О появлении дредноута он доложил, когда еще за Тендровской косой появились его хорошо знакомые мачты и трубы. А потом доклады поступали один за другим:

— Обогнул косу!

— Вошел в залив!

— Развернулся кормой к нам!

— Отдал якорь!

— Ну, теперь жди обстрела, — прокомментировали моряки сообщение своего сигнальщика.

И верно.

— Выстрел из одного орудия кормовой башни! — воскликнул Потылица.

И тут же:

— Смотрите, снаряд пошел рикошетом по воде! Зарылся в песок на косе!

— Да что они, с ума сошли, что ли? — сказал один военмор.

— Ну, это нам не хуже… — добавил другой.

И вдруг всех всполошил восторженный крик Потылицы:

— Братцы, на «Воле» красный флаг!

— Да неужели?

— Привиделось человеку!..

— Ей-богу, красный!

— А ну, дай бинокль!

Да у Потылицы и в обычное время бинокль не выпросишь, а тут такое. Моряки достали командирский, разглядывают по очереди. На таком расстоянии трудно определить цвет флага, но то, что не андреевский, это ясно.

«Что-то там серьезное происходит», — решил командир батареи Яков Петрович Чернышев и приказал:

— Усилить наблюдение, докладывать обо всем увиденном!

Да Потылица и так вглядывался до боли в глазах.

— На правом борту какая-то масса… Похоже, что люди, — несколько неуверенно говорит он.

Несколько минут длилось тягостное молчание.

— Ну, что там? — спросил Чернышев.

— Никаких изменений, на гафеле андреевский флаг, у правого борта какая-то темная масса… Люди это, больше некому… Митинг, что ли, они там устроили? — не то докладывал, не то рассуждал Потылица и уже совсем не по инструкции добавил: — Да вы не беспокойтесь, я сей же момент сообщу!..

И «сей момент» не заставил себя долго ждать.

— От дредноута отошел катер… У него на буксире три баркаса… Все с людьми… Курс сюда, к Кинбурнской косе… — говорил Потылица.

Обо всем сразу было доложено в штаб. В крепости объявили тревогу. Трудно сказать, с какой целью катер и три баркаса направлялись к косе, предположили самое худшее — высадка десанта. Канонерская лодка «Защитник трудящихся» получила задание встать в диспозицию у самой косы и почапала туда своим двухузловым ходом. А от Очакова вскоре отвалил буксир «Дельфин» с отрядом моряков и, дымя как целая эскадра, тоже направился к косе…

…Прикладами сгоняли матросов по крутому трапу в баркасы. Каждый знал, куда и зачем их сейчас повезут, а что можно сделать? Руки связаны, охрана из самых преданных людей — юнкеров военного Алексеевского училища; у них даже эмблема корниловского полка — череп и скрещенные кости под трехцветным шевроном. И только один моряк с криком: «Чем от бандитской пули!..» — сумел прорваться сквозь вооруженный строй и броситься в море.

Савва сел в баркасе рядом с Федором. Он опустил голову, боясь взглянуть в лица товарищам, — все уже знали, как и почему произошел выстрел. А они понимали его и не осуждали — каждый, наверное, сделал бы так же. Разве он думал, что его выстрел приведет к такому?

А Савва винил во всем себя и только себя. И тут, в последние минуты жизни, когда все чувства и мысли напряжены до предела, он вдруг понял, как глупо все время вел себя, пытаясь отгородиться от товарищей, найти какой-то свой путь.

Казнил себя и Федор. И прежде всего за то, что раньше не нашел ключа к душе Саввы, отложил разговор с ним на последний момент. Ведь свой же человек, значит, должен был бы понять, если бы… Если бы Федор сумел убедить. А убедить — не только еще один человек был бы с ними, но и не получилось бы вот такого.

Одно утешало Бакая — среди арестованных нет кочегара Лысенко. И вообще никого, кто должен был действовать внизу. А список… Список там же, где и радиограмма, вместе со штабс-капитаном с его шестиэтажной фамилией.

А как хочется жить, как тянет этот искрящийся простор! Но и на носу, и на корме каждого баркаса алексеевцы с винтовками на взводе. Да не только они, есть и добровольцы — Жежора, Олейников, еще какие-то люди, которых Федор за свое короткое пребывание на корабле видел мельком. Знать, душа Ставраки[7] в каждом холуе гнездится.

Ткнулись баркасы носом в песок. Каждый понимал, что вот это мгновение — последнее, что уже больше никогда не видеть ни солнца, ни белесого, словно выцветшего от зноя, неба, ни блеска моря, ни тающего в далекой мгле горизонта, никогда не слышать больше плеска волн, пронзительного крика чаек… И чтобы отвлечься от этих дум, от мысли о смерти, кто-то затянул песню об отряде коммунаров, который сражался под частым разрывом гремучих гранат. И песню подхватили сразу же все.

— В воду! — прозвучала команда.

Матросы побрели по воде, а пели про землю, и не только потому, что как бы ни был привязан моряк к морю, но всегда его тянет к какому-то уголочку земли, как к пристани, но и потому, что еще не сложили песню вот о такой казни:

…Мы сами копали могилу себе,

Готова глубокая яма, —

Пред нею стоим мы на самом краю —

Стреляйте вернее и прямо, —

торжественно и грустно лилась песня над морем и над песчаной косой.

И вдруг крик Федора:

— Жора Обжора!

Жежора даже вздрогнул от неожиданности.

— Вернешься — приготовь потолще веревку, чтобы не оборвалась, когда твою тушу будут вешать!

Не выдержал такого Жежора, нажал на спусковой крючок. За этим выстрелом последовали другие, и вместо стройного залпа раздался беспорядочный треск.

И падали сраженные матросы в ласковые и теплые волны родного Черного моря.

— Проверить надо, не остался ли кто в живых, они, черти, такие, — начал было Жежора, но его прервал истошный крик:

— Корабли красных подходят!

У страха глаза велики, а тут «Дельфин» столько дыму напустил — Очакова не видно. Попробуй догадайся, что идет суденышко с одной пушчонкой и с одним пулеметом! Да еще канлодка из-за Первомайского острова показалась. И тогда раздалась команда:

— По баркасам!

…Потылица и на ходу плавбатареи находился на мачте, и время от времени оттуда доносился его голос:

— Подходят к косе!

— Высаживаются!

— Часть людей зашла в воду.

И вдруг истошный крик:

— Расстреливают! Матросов расстреливают!..

— Верно! Не зря, значит, там красный флаг был поднят… — сквозь стиснутые зубы процедил краснокомбат Чернышев. — Ну ладно, пусть они в баркасы сядут!..

И скомандовал:

— Стоп, мотор! Отдать якорь!

Как и тогда, в мае, когда французская канонерская лодка «Ла Скарп», не снижая скорости, пыталась прорваться мимо Очакова, командир батареи сам встал к прицелу. Вот он подправил визир и махнул рукой. Дернулось орудие, вылетел сноп пламени, и фонтан воды, выброшенный взрывом снаряда, закрыл передний катер. Когда столб опал, катера на поверхности моря не было»

После пятого выстрела от баркасов остались только обломки да плавали в бурлящей воде несколько офицерских фуражек.

— Жалко снарядов, — пробормотал Чернышев, — но что же сделаешь…

И расстрел матросов, и взрывы снарядов среди баркасов видели и с «Дельфина», но, как ни шуровали в топках, как ни держали пар на пределе, к косе буксир приткнулся, когда все уже было кончено. И у берега, и чуть дальше среди волн плавали тела расстрелянных.

— За что же их все-таки? — спросил кто-то.

— Узнаем!.. — пообещал уполномоченный особого отдела Лопатнев. — Во всяком случае, не за то, что верно служили Врангелю…

Тут же на песке вырыли братскую могилу. Один к одному складывали трупы матросов.

— Товарищи, да он еще дышит! — воскликнул кто-то.

Сразу сбежались люди.

— Да это… Это же комендор с плавбатареи!

Торопливо, со свистом вбирая, воздух остатками легких, подошел Лопатнев. И он узнал Федора Бакая.

— Трудное, брат, у тебя возвращение получилось, трудное… — прошептал он и приказал: — На «Дельфин» и немедленно в госпиталь!

* * *

ЮГРОСТА (Российское телеграфное агентство Юга) сообщает:

«В последние дни у берегов Очакова курсировали белогвардейские военные суда, которые имели своей задачей проникнуть в Днепровско-Бугский лиман. Действия белогвардейских судов явились результатом категорического приказа Врангеля. Этот замысел не удался по следующим причинам. На одном крупном судне — дредноуте «Воля» — матросы подняли восстание. В результате было расстреляно 100 моряков, и суда ушли обратно в море. В настоящее время в Очакове совершенно спокойно. Неприятельских судов не видно.

Одесса, август, 1920 года».

Геннадий Семар

СНЕЖКА — РЕЧКА ЧИСТАЯ

I

Утреннее заседание закончилось, но участники конференции не спешили на обед. Еще было время, чтобы поговорить, обсудить доклады и размять ставшие непослушными суставы.

Народ на конференции биологов был в основном пожилой, все больше доктора, кандидаты, преподаватели вузов. Одни группками стояли в просторном фойе, другие неторопливо прогуливались по блестящему лаковому паркету, склонив головы и заложив руки за спины.

У большого вазона-кадушки, из которого тянулись вверх стебли плюща, стоял высокий худой человек. В правой руке он сжимал красную кожаную папку, левая, одетая в черную перчатку, была словно пришита к бедру, как у старых кадровых военных, привыкших придерживать личное оружие — шашку. Строгое напряженное лицо, легкое покачивание на носках выдавало его волнение, говорило о том, что человек нетерпеливо ждет, может быть, переживает, решая, уйти или подождать еще…

Вскоре к нему подошел полный, начинающий лысеть мужчина, его движения были широкими и уверенными. Они поздоровались, чуть дольше, чем положено просто знакомым, задержали рукопожатие, глянув в глаза друг другу.

— …Если бы не рука, не узнал бы тебя, Гуров, — сказал полный мужчина. — Что, так и висит как плеть? И видать, погоду предсказывает отменно, а?

— Есть такое дело, Родион Иванович, — сдержанно ответил Гуров.

— Ну, голубчик, рассказывай: где, как, когда, почему и откуда? — Родион Иванович дотронулся до локтя Гурова и легонько подтолкнул его к выходу из зала.

— Вот ведь как получается… Раньше в отряде я бы вас так спросил. А нынче вы командуете.

— Все течет, все изменяется, дорогой мой… Впрочем, разве в отряде не я командовал, хоть и врачом был, а? Вспомни, не я ли подсказывал тебе, кого на задание можно посылать, а кого нельзя. И так далее… И потом, голубчик, я к вам попал в звании и в возрасте повыше!

— Верно. А теперь тем более: пост у вас союзного значения…

— Ты брось, Гуров, по голенищу хлопать. Ты ведь не такой?.. Или изменился? Пойдем, садись в машину, я тебя в одно местечко отвезу, пообедаем… Так как же ты биологом заделался, ты железнодорожник, секретарь горкома, командир партизанского отряда! И на тебе — биолог, доцент!

— Всего лишь преподаватель, — сказал Гуров, утопая в мягком сиденье просторной легковой машины.

— Это, голубчик, частность, которая в любую минуту может измениться. А ты уточни по существу.

— Все проще пареной репы… К травкам я еще в отряде присматривался: лес-то нас кормил, защищал, укрывал, лечил. После войны какой из меня работник с одной рукой? Пошел в школу, потом в институт. Двинул по ученой дорожке, хотя до сих пор не уверен, правильно ли сделал.

— Почему же не вернулся домой, на старую работу?

— После госпиталя остался в Сибири… Сейчас работаю со студентами. Вот привез доклад об их работах по декальцинированию костей рыб.

— …Разрушаете хребет, а хвосты растут как у контрольных, так и у опытных, — хохотнул Родион Иванович.

— Не совсем. Есть новые данные…

— Ладно, Гуров, прости, перебил. Почему же ты в Снеженск не вернулся? Ведь, если не ошибаюсь, ты там и родился?

— Как одна старушка говорила, пути господни неисповедимы.

— Ну, во-первых, не всегда эти пути неисповедимы, и во-вторых, ты что-то темнишь… Вот и приехали. Каково, а?! Какую харчевню на лоне природы отгрохали! — Родион Иванович вытер большим носовым платком лицо и шею, а потом уверенно, как у себя дома, направился к рубленой избе, стоящей прямо в лесу. Резные, свежеструганые «полотенца» свисали с двускатной крыши, занавесками украшали окна и высокое крыльцо, переходящее в террасу. Справа от избы вытянул шею колодезный журавль, слева, прямо на залитой солнцем лужайке, белыми скатертями, как ромашки, цвели накрытые столики. На все это солнце глядело сквозь сосновые ресницы, бросая теневые кружева на избу, отчего та стояла нарядная, словно молодица, ожидающая гостей.

Родион Иванович шагнул на крыльцо, прошел на террасу и пригласил Гурова сесть за столик.

— Это тебе не партизанская землянка «в два наката»… Так, значит, в Снеженске и не был?

— С войны.

— Неужели не тянет в родные края?

— Нет… — как-то неуверенно ответил Гуров.

— А я, грешным делом, и то два раза проездом был. — Родион Иванович довольно жмурился, когда солнечный зайчик, проглядывая сквозь зеленую стенку из цветной фасоли, затянувшей террасу, попадал ему в глаза. — Поезжай, Гуров, посмотри, не пожалеешь. Представь, шел я по нашему лесу, глядел на сосны и думал, что в них до сих пор осколки сидят, и пули, которые для нас фашистами предназначались… Так все живо себе вообразил, что даже косые надрезы на стволах — для сбора живицы — и те мне показались какими-то условными военными знаками! И Снежка течет. Чистая-чистая. Только обмелела малость. А деревеньки… Калиновка, Липки, Щегловка, Березовка. Музыка! Любовался я, хотя у меня на Рязанщине места не хуже… А ты пошто это хмуришься? Девушка-голубушка, принеси нам квасу, а потом все остальное…

Стройная девчушка в платьице с короткими рукавчиками-фонариками, в белом крахмальном передничке и кружевном кокошнике, улыбаясь и морща веснушчатый носик, быстро вернулась с деревенской крынкой кваса. Неровные глиняные бока крынки тут же запотели, капельки медленно сползали со стенок на поднос. Родион Иванович не спеша разлил золотистый квас в глиняные стопки, выпил, снова налил.

— А наша центральная усадьба цела? — спросил Гуров.

— В лучшем виде. Такой мемориал отгрохали, хоть снова селись! И землянки восстановили, и коптилки из гильз — все, как при нас. Областное начальство мне говорило, что и лесной аэродромчик оборудуют, По-2 поставят. Значит, так, — без перехода начал он перечислять блюда подошедшей официантке. — Две окрошки. Так, Гуров? Ты корректируй, ежели что не так. Голубцы. Сбитень и…

— Я давно не пью, — спокойно сказал Гуров.

— …И по стопочке для начала, — закончил Родион Иванович. — Такое дело. У самого… — И он дотронулся рукой до груди. — Сегодня сам бог велел… Хмурый ты какой-то, Гуров. Может, неприятности? Дети?

— Двое. Уже на своих хлебах.

— А может, тебе не нравится, что я войну вспоминаю? Кое-кто, слышал я, начал поговаривать, что, дескать, надоело. А я помру, тогда забуду! Мне порой и коробка сигарет обоймой с патронами кажется.

— Зачем так, Родион Иванович. У меня тоже бывает.

— Газеты читаешь? — тем же тоном продолжал Родион Иванович. — На Западе сотни книг о Гитлере издают, фильмы снимают об этой сволочи. Ну ладно, давай со свиданьицем. Сполоснем…

Они выпили, похрустели редиской и луком, пощурились на солнце, потом принялись за рыбное ассорти. Гуров ел неторопливо, без аппетита. Родион Иванович, точно пытаясь его раззадорить, мычал и чмокал, покачивал головой, отдавая должное приготовленному блюду.

— А на обелиске много наших из отряда? — чуть погодя спросил Гуров.

— Все честь по чести!

— А Нефедов там есть?

— Ты что, Гуров? С каких это пор предателей на мемориальную доску заносят?

II

Эсэсовский эмиссар округа Вальтер Кнох прибыл в Снеженск в полдень. Он примчался в бронированном вездеходе под охраной десятка мотоциклистов-автоматчиков. Дело предстояло интересное и выгодное во всех отношениях.

Два дня назад специальное подразделение — зондеркоманда — устроило засаду на подступах к городу, в прибрежном ивняке, возле одной из переправ через Снежку. На вторую же ночь пробиравшиеся в город партизаны во главе с комиссаром отряда были «чисто», без единого выстрела, схвачены. Предварительный допрос выявил, что партизаны направлялись в город для захвата одного из немецких складов.

О взятии группы немедленно было доложено по инстанции: такой «улов» был редкостью! Вальтер Кнох получил разрешение высшего командования лично поработать с пленными партизанами. И если командиру зондеркоманды Кнох уже привез Железный крест и приказ о краткосрочном отпуске, то для себя он рассчитывал в недалеком будущем вместе с крестом получить повышение по службе. Лишь бы удался его прием, не раз так блестяще использовавшийся во Франции.

Кноху не терпелось сразу же приступить к делу, но он прибыл к обеду и, верный железному распорядку дня, вместе с командиром зондеркоманды и гарнизонным начальством сел за стол, объявив, что вечером в торжественной обстановке он по поручению командования воздаст по заслугам солдатам фюрера.

Заканчивая обед, Кнох спросил, кто из пленных партизан рассказал о задании группы. Ему назвали фамилию: Секач, — и Кнох приказал привести его.

Из подвала старого кирпичного дома, где разместился штаб гарнизона Снеженска, привели мужика в добротных яловых сапогах, в ватнике, в кепке, блином лежавшей на голове. Мужик был узколиц и безбров. Конвоир с порога пнул его в спину, тот споткнулся, так что кепка-блин слетела с головы, обнажив плешь. Поднимать ее он не стал, а, опешив, уставился на стол, перебирая глазами банки и оловянные тарелки с остатками еды. Он икнул от испуга, увидев смотрящего на него офицера в черной эсэсовской форме.

— Секач? — спросил, словно выстрелил, офицер.

Мужик боднул головой.

— Ты оказал большую помощь фюреру: сообщил о задании вашей бандитской группы, — на чистом русском языке сказал Кнох. — Для начала я награждаю тебя банкой консервов. — Кнох взял со стола тускло блестевшую банку и бросил ее Секачу. Тот поймал банку обеими руками.

— Покорно благодарим! Благодарствуем, значится… — сказал мужик простуженным голосом, перекатывая банку с руки на руку, точно она была горячая.

— Секач, мы тебя отпустим домой, если ты ответишь на наши вопросы.

— Яволь, герр офицер, — снова боднул головой мужик и выкатил глаза.

Кнох вытер бумажной салфеткой тонкие губы, кончики длинных холеных пальцев, потом по-немецки передал всем сидящим за столом разговор с мужиком.

— Шнапс, — кивнул конвоиру Кнох. Тот быстро наполнил граненый стакан и сунул мужику. Задрав заросший кадык и громко глотая, Секач осушил стакан, охнул и вытер рукавом мокрый рот.

— Итак, — резко сказал Кнох, — отвечай: где расположен ваш отряд? Быстро назови деревни!

— Да, поди, верст двадцать отселе будет. В болотах.

— Посмотри на карту. — Кнох выбросил руку к стене, указывая на карту-схему. Секач тупо уставился на белый лист, усеянный какими-то значками.

— Не разумею я… Не образован… Там недалече Липки, Калиновка, Щегловка будет. Болота. Танки ваши не пройдут, слышал я. — Мужик хмелел, глаза его заблестели.

— Стоп! Это мы и без тебя знаем… Сколько человек в отряде?

— Ить… Голов двести будет, точно знаю.

— Гут! Ты откуда родом?

— Здешний я… С вокзального поселку, кажный скажет.

Глаза мужика стекленели.

— Как фамилия командира отряда?

— Гуров. Сосед мой. С поселка. А дружок его — Нефедов — комиссар. Вляпался, тута… Нас привел. Вона, в подвале.

— Что скажешь о комиссаре?

— Дружки они с командиром, — бубнил Секач. — Водой не разольешь.

— Где их семьи?

— Иде? Дык, вакуированные!

— Пароль в отряд знаешь?

— Ить… откудова мне знать?

— Врешь, бандит!

Глаза у мужика стали совсем круглыми, на губах появилась пена. Он хотел что-то сказать, но только раскрывал рот и беззвучно шевелил языком.

— Ауф! — приказал Кнох. Конвоир толкнул мужика, тот трясущимися руками спрятал банку под ватник. — Комиссара ко мне!

Один из офицеров, сидевших за столом, рванулся вслед за конвоиром. Кнох брезгливо потянул носом воздух, открыл окно, достал из кармана надушенный носовой платок.

Перешагнув порог, перед ним вырос широкоплечий парень, руки его были сзади связаны. Рубаха висела клочьями, на виске возле глаза запеклась кровь. Длинные и прямые русые волосы не могли прикрыть распухшее синее ухо. На Кноха спокойно и вопросительно глядели голубые с зеленцой глаза. «Лет двадцать шесть — двадцать восемь», — определил Кнох и выдохнул:

— Развязать!

Парень тер свои большие руки, на которых отпечатались красные шрамы от провода, затем не без удовольствия поскреб крепкий подбородок, обрамленный негустой рыжеватой бородкой.

— Фамилия? — спросил Кнох.

— Иванов.

— Шутить изволите, Нефедов? — прищурился Кнох.

— А какого… спрашиваешь? Ты кто такой?

Голос Нефедова звучал густо, ровно, с вызовом. От бранных слов, от неожиданной наглости, от этого мощного голоса, похожего на паровозный гудок, Кнох опешил и минуту молчал, уставившись на Нефедова. Потом взял себя в руки.

— Комиссар… и такие ругательства?

— Это еще цветочки, — не глядя на Кноха, сказал Иван.

— О! Впереди будут ягодки? Так? — Кнох трескуче захохотал. Затем вдруг стал серьезным и, сузив и без того маленькие глазки, спокойно, с расстановкой сказал: — Я тебя, сталинский выкормыш, могу расстрелять сейчас же. Могу сделать тебя инвалидом на всю жизнь. Но я сделаю другое…

Кнох заговорил спокойнее:

— Ты, комиссар, молодой человек. Думаю, что ты еще не все понимаешь…

Теперь Кнох, откинув голову, рассматривал Ивана, любовался крепким парнем, говорил и одновременно жалел, что такой… экземпляр работника не может быть полезен великой Германии!

— Вот листовка. В ней сказано все. Возьми ее. Даю пять дней. Если ваша банда не сложит оружие… Все будете уничтожены.

Иван не взял протянутую листовку.

— Можешь передать в устной форме, — уже совсем спокойно сказал Кнох.

Нефедова привели на базарную площадь, куда согнали женщин, стариков и детей, всех, кто еще оставался в городке. Под треск мотоциклов к кирпичной стене старинных купеческих складов поставили девять партизан, среди которых был и Секач. Он пошатывался, оловянные глаза его отупело бегали, под носом размазалась и запеклась кровь. Нефедов в окружении солдат стоял поодаль, Кнох — возле броневика. Неожиданно воздух прошила длинная автоматная очередь, и все стихло. Кнох сделал шаг вперед и заговорил, обращаясь к народу:

— Приказ есть приказ. Он гласит: партизан расстреливать на месте без суда и следствия. Поэтому, — Кнох сделал паузу, — поэтому мы расстреляем этих бандитов… — Он ткнул перчаткой в сторону кирпичной стены. — Они выступили против фюрера и его солдат с оружием в руках! А комиссара я отпускаю. — Кнох снова сделал паузу, давая время осмыслить сказанное им. — Он наш идейный противник. Но мы, немцы, гуманный народ, мы умеем уважать идейных противников. Пусть он живет и пусть увидит, как идеи фюрера завоюют мир… Я даю пять дней сроку партизанам, чтобы они могли покинуть лес и сложить оружие. В противном случае смерть им и их семьям!

Кнох махнул перчаткой солдатам. Тут же от стены отделилась тень. Секач поднял руки и хрипло крикнул:

— Герр! Я же…

Коротко и четко прогремел залп. Партизаны один за другим падали на белый от дождей булыжник… Из-под телогрейки Секача выскользнула и покатилась консервная банка, а сам он медленно, сначала на колени, а потом лицом вперед свалился к ногам солдат, раскинув руки, как бы пытаясь схватить банку.

В толпе заголосили бабы, прижимая детей к животам. Старики пятились, не сводя глаз с убитых. Вновь раздался треск мотоциклов, короткие команды солдат, расталкивающих людей. А Нефедов одиноко стоял, точно спал с открытыми глазами, бессознательно глядел, как бросали на грузовик трупы, как мальчишка хотел было подобрать ничейную теперь банку консервов, но мать так дернула его за руку, что оторвала рукав рубахи… Никто не подошел к Нефедову, никто не сказал ему ни слова.

III

Из города Нефедов уходить не спешил. Бредя по Сенной улице, он думал о том, что затеяли немцы… Может быть, с его «помощью» открыть явки в городе? Но смешно предполагать, что он пойдет туда… Проследить дорогу в отряд? Но ее мог указать хотя бы тот же Секач… Кстати, почему его все же расстреляли? А какие ребята погибли! Неожиданно для себя Иван громко застонал. Но его никто не услышал.

Мысли Нефедова рвались, путались, он с трудом узнавал улицу, по которой сотни раз проходил до войны. Сейчас ветер кружил в подворотнях белую пыль. Иван никак не мог понять, почему пыль вдруг стала белой, но потом вспомнил, что такую же «пыль» он много раз видел у городской пекарни, это была не пыль, а мука…

Нефедов вышел на берег Снежки, которая опоясывала северную окраину городка. Здесь, у невысокого обрыва, кончались огороды. Иван умылся, прополоскал в Снежке несколько морковок и съел их. Только сейчас он почувствовал, как саднит рана на виске, а вместе с этой болью где-то внутри просыпается тревога, необъяснимая и острая. Он вновь и вновь оглядывался на пристанционный поселок, пытаясь обнаружить слежку, но вокруг было непривычно пустынно и тихо. Мысли, как на испорченной грампластинке, кружились на одном месте, рождая в сознании одни и те же вопросы… Что затеял враг? Как узнали фашисты, по какой тропе пойдет группа? Почему их не обнаружил дозор, высланный вперед? К этим вопросам, мучившим его еще в подвале, присоединились новые, еще более непонятные, тревожные… Почему вторично допрашивали Секача и почему его расстреляли? Наконец, почему он, Иван, на свободе?

Нефедов вспомнил «речь» эсэсовца перед расстрелом партизан. Получалось так, будто гитлеровец отпустил его, видя в нем не смертельного врага, а всего лишь… идейного противника, как бы из другой партии. Зачем, мол, его уничтожать, он и сам увидит провал своих идей и победу нацизма! С каких это пор, думал Нефедов, фашисты перестали преследовать инакомыслящих? Что-то не слышал он, чтобы они отпускали партизан, да еще комиссаров…

Ничего не мог понять Иван. Единственное он знал наверняка: нельзя привести за собой врага в отряд, хотя фашистам и был известен район партизанского базирования. Гуров и весь штаб понимали, что, пока немецкая армия идет вперед, ей не до партизан, но рано или поздно… И вот уже устраивают засады, сбрасывают листовки, наконец, придумали что-то, отпустив комиссара!

Нефедов лег в траву у обрыва и стал смотреть, как бегут воды Снежки, как на том берегу тревожно шумят деревья, быстро-быстро перебирая листочками, касаясь друг друга ветками. Они что-то знали, эти деревья, рассказывали последние новости, негромко судачили, волновались… Иван подумал, что даже Снежка, знакомая с детства Снежка, стала какой-то другой, холодной, чужой, и белый песок ее берегов стал грязным, каким он бывал только поздней осенью, когда дожди приносили из леса ржавые листья, почерневшую кору, голые ветки, сорванные ветрами. Тревожно стало Ивану, непонятно, непривычно, как будто только сегодня, сейчас он понял всю глубину горя, постигшего его страну, его самого, его друзей, эту вот землю, вот эту траву… Вдруг сознание Ивана обожгли новые вопросы: а как воспримут его появление в отряде? Как он объяснит всем смерть партизан и свое благополучное возвращение?

Успокаивающие мысли приходили неохотно, лениво. Оправдываться Нефедов не умел, потому что прежде ему не приходилось этого делать. Разве он виноват? Он делал все правильно, операция была тщательно разработана, продумана. Уж Гуров-то знает его…

Ветер донес до Ивана с детства знакомый запах нагретых солнцем шпал и мазута. Железнодорожная насыпь была метрах в ста от него. Снежка бежала под насыпь, под сводчатую красно-кирпичную арку, а там дальше, в поле, прячась в густом ивняке. Под этой аркой Иван не раз проходил мальчишкой «на спор», подвернув штаны, рискуя оступиться на скользких камнях. Зимой, когда лед сковывал берега Снежки, именно под аркой лед был самый тонкий. Иван раз или два проваливался, упуская под лед драгоценную лыжу. Здесь, под этим сводчатым руслом, можно было послушать голос Снежки, мощный и радостный весной, звонкий, говорливый летом, суровый и приглушенный зимой и осенью.

Именно здесь, на этом участке железной дороги, в конце лета прошлого сорок первого года произошел случай, о котором вплоть до прихода фашистов говорил весь город… Тогда Гуров работал в горкоме партии и приехал на станцию, чтобы уточнить с Нефедовым план транспортировки продуктов и оружия в лес, в скрытые склады, которые потом будут использованы партизанами. Не сговариваясь, они неторопливо пошли вдоль путей к Снежке, чтобы спокойно, без свидетелей обсудить поручение горкома. У речки остановились, закурили, молча поглядывая на тяжелый товарняк, подходящий к границе станции. Состав шел в сторону линии фронта, значит, груз был определенный: оружие, боеприпасы, продовольствие, это было ясно Гурову и тем более Нефедову, в то время уже секретарю парторганизации железнодорожного узла.

Состав как бы нехотя, с пронзительным визгом стал тормозить у закрытого семафора. Паровоз, окутываясь дымом, загудел, точно просясь пропустить его на станцию. И тут же, как по команде, несколько паровозов, находящихся на станционных путях, подхватили сигнал, возвещая о воздушной тревоге. С тормозных площадок тяжелых вагонов стали прыгать молоденькие красноармейцы из охраны поезда. Они растерянно крутили головами, не зная, что делать — оставаться на посту или прятаться. Загрохотали зенитки, заглушая гудки паровозов. Гуров и Нефедов одновременно увидели самолеты, приближающиеся к станции с запада. Белые облачка разрывов зенитных снарядов появились на синем холодном небе. Вдруг часть самолетов, замыкающих строй, отделилась и пошла вниз, к станции. Где-то по ту сторону ее, за депо, ударили первые бомбы, содрогая воздух и землю…

Из паровозной будки выскочили двое — машинист и его помощник. Пригибаясь, две черные фигурки бросились под откос к сводчатой красно-кирпичной арке. Часть красноармейцев ринулась за ними, другие упали между шпал.

— Вы что?! — задохнулся Гуров. — Назад!

Нефедов и Гуров побежали к паровозу. Иван мельком взглянул в небо и увидел два черных креста, стремительно приближающихся к составу… Гуров первый влетел в паровозную будку, рванул реверс. Тут же клубы пара вырвались из-под колес, они бешено закрутились, и состав дернулся назад, от станции. Самолеты заходили слева. Иван увидел, как две темные точки отделились от них и полетели вниз. Воздух ударил Ивану в грудь. Перед паровозом взметнулся столб дыма, потом другой… Состав, набирая скорость, двигался назад, к лесу. Два креста снова стали разворачиваться, тогда Гуров резко затормозил. Одна бомба легла возле насыпи, другая точно на полотно позади состава. Товарняк оказался в ловушке: впереди и сзади, словно металлические стружки, торчали над воронками покореженные рельсы. Теперь самолеты могли спокойно разбомбить неподвижную цель. Смертоносный груз в вагонах уничтожил бы станцию и все вокруг на много километров…

Но кресты, зайдя в третий раз, лишь обстреляли вагоны из пулеметов. Песчаные фонтанчики ударили между, шпал, и самолеты ушли, видимо израсходовав бомбовый запас.

…Сейчас Иван вспомнил о бомбежке равнодушно, а тогда он чуть не задушил Гурова в объятиях. И очень удивился, когда Гурова наградили орденом «Знак Почета», этим, как казалось Ивану, не боевым орденом. Но Гуров сказал ему: «Вдумайся, Иван, — Знак Почета!»

Нефедову сейчас представлялось, что все это было давным-давно. Тяжелые мысли заволакивали душу, придавливали к земле. Ему вдруг захотелось спать, и он был готов прижаться к земле и уснуть, вдыхая полынный дух примятой травы.

Перед тем как идти дальше, Иван огляделся, скользнув глазами по пустынной насыпи, по верхушкам деревьев, к которым уже клонилось солнце.

Берегом дошел он до бревенчатого моста через Снежку, быстро перешел его, свернув с дороги, и затаился в кустах, решив еще раз подождать и убедиться, что за ним никто не идет. Сейчас ему захотелось, чтобы появился «глаз», он даже обрадовался бы ему. Но время шло, а мост, который хорошо просматривался из-за кустов, был пуст.

Чем яснее ощущал Нефедов свою свободу, тем тревожнее становилось ему. Это была тревога, смешанная с болью за погибших товарищей, она вселилась в него там, на базарной площади, и совсем не похожа была на ту, которая терзала его в подвале гарнизонного штаба. Там было ясно: побег или смерть. Именно там он особенно отчетливо понял, что значит быть командиром… На тебя, только на тебя, смотрят бойцы, их взгляды спрашивают: как все случилось, кто виноват в том, что они попали в фашистский застенок? И даже побег не для него, он не может уйти, если хоть один партизан останется у врага.

И вот свобода…

Недалеко отсюда, в осиннике, к Снежке спускался большой овраг. Две недели назад здесь удачно завершилась одна из операций партизан… В городе работал свой человек — ветеринар Архипов. Пока у партизан были еда и медикаменты, о нем не вспоминали. Настал и его черед. Архипов пошел на хитрость: он объявил немецкому командованию, что десяток овец, предназначенных для питания солдат гарнизона, заболел сибирской язвой. Уловка удалась. Последовал приказ: овец убить и закопать за городом, облив раствором извести. Так и было сделано. Ветеринар с солдатами отвез овец в этот овраг, а той же ночью партизанская группа под руководством Нефедова отнесла добычу на базу…

Архипов! Вот с кем бы сейчас хотел поговорить Иван. Возможно, он получил бы ответы хоть на некоторые свои вопросы. Но Нефедов понимал, что вернуться в город не может и тем более не может встретиться с Архиповым.

Иван поднялся из своего укрытия и пошел на запад, вслед за солнцем.

IV

На базу Нефедов пришел под утро. Он не знал пароля на сегодняшнюю ночь, поэтому часовой хоть и признал комиссара, по всем правилам отконвоировал его к штабной землянке, велел обождать и лишь потом разрешил войти. Иван очень устал, и ему в эти минуты было все равно, что думает о нем часовой. Он точно во сне перешагнул порог землянки и попал в объятия пахнувшего овчиной Гурова.

Нефедов рухнул на скамью и уронил голову на дощатый стол, колыхнув широкое пламя коптилки. Гуров взял лучину, присмолил ее от светильника и зажег чурки под маленьким таганцом, стоящим в нише. Этот «камин» сделал не так давно Иван. Долго возился он с хитрым дымоходом, чтобы тот рассеивал дым… Гуров поставил на таганец закопченный чайник, достал краюху хлеба, кусок сала, поставил на стол кружку, потом, шумно сопя, вышел из землянки. Постоял, глядя, как растекается между деревьями утренний туман, глубоко вздохнул и вновь вернулся в сырую теплоту землянки.

Он заставил Ивана немного поесть, а затем приказал ему спать. И лег сам, но заснуть не мог, глядел в темноту, где уже слабо светилось маленькое оконце. Он думал об Иване, о том, что с ним приключилось; радость брала верх, так как Иван был жив и здоров, а погибших партизан не вернуть. В последнее время его многое тревожило, какая-то полоса неудач потянулась за отрядом, точно шлейф дыма за подбитым самолетом. Если не считать операции с подрывом склада боеприпасов в Дубравинске, то все остальное было из рук вон плохо: барахлила рация, так что отряд еле прослушивали на Большой земле; попытки достать батареи и новые усилительные лампы были пока безуспешными. Нагрянул тиф, и, несмотря на все принятые меры, уже умерло несколько бойцов. В Снеженске появилась зондеркоманда, очевидно, для охоты за партизанами, и уже дважды гитлеровцы сбрасывали листовки. Выследили отряд с воздуха, конечно, еще осенью, когда листья с деревьев опали и проступили тропки. А может быть, и зимой, когда на снегу так хорошо видны сверху следы… Или запеленговали рацию? Впрочем, это уже не имело особого значения. В ближайшее время отряд уйдет на запасную базу… У Гурова создалось такое впечатление, что немцы нащупывают возможности, как бы поудобнее взяться за отряд. Вот и еще одно доказательство пристального внимания к ним: засада и гибель девяти партизан.

И все-таки, почему они отпустили Ивана? Уверенно себя чувствуют? Пропагандистский жест? Гуров вдруг вспомнил разговор с первым секретарем горкома, когда рекомендовал Нефедова комиссаром отряда… «Мне непонятно, Гуров, — вскинул мохнатые дуги бровей секретарь, — мне непонятно, почему ты его так двигаешь? То с пеной у рта доказывал, что Нефедов будет хорошим партсекретарем железнодорожного узла, теперь — комиссаром большого партизанского отряда? Что за любовь такая?» — «Это не только любовь, товарищ секретарь, — ответил он тогда, — это еще и вера в человека. Иногда говорят, дескать, друзья — вот и в кресло посадил… А как же иначе? Я знаю человека, верю в него, в его способности, ручаюсь, что не подведет. Зачем же мне брать человека, которого я не знаю…»

На этом спор и кончился.

Гуров всю жизнь боялся слова «люблю». Он приравнивал его к таким словам, как Родина, Земля, Мать, Честь… Для него это были особо высокие слова. Может быть, и женился он поздно из-за того, что не мог вымолвить этого слова, считая себя недостойным его высокого смысла. А Ивана он любил. Любил как младшего брата. Отчетливо, со всей силой он понял это два дня назад, когда пришла весть, что группа Нефедова захвачена немцами. Какие только мысли не бродили в его голове, и самая первая была: отбить! Бросить весь отряд на город и… А имеет ли он право рисковать отрядом? Забывшись, Гуров приподнялся, чтобы лечь на бок и все-таки попытаться заснуть, и крепко, так что искры посыпались из глаз, ударился о бревенчатый скат землянки…

— Так тебе, — беззлобно сказал он и тут же услышал, что Иван ответил ему. Гуров затаил дыхание, прислушался и понял, что Иван хорошо, по-доброму разговаривает во сне.

Ивану действительно снился добрый сон. Серебристый локомотив стремительно летел перед глазами. А он вместе с Аринкой стоял и махал рукой проносящемуся поезду. Струи воздуха скользили между пальцами, они были то обжигающе холодны, то прохладны и приятны, мягки и ласковы, словно волосы дочери. Он гладил их, пропуская между пальцами волосы-струи и что-то рассказывая девочке… Потом дочка сидела на его могучих коленях и просила рассказать сказку про деда Силогона, который был самый сильный. И Иван рассказывал, изображая деда: «…Шел я по дубинке, нес дорогу на плечах. Зашел в лес, гляжу, в дупле скворцы жареные пищат! Ну, думаю, наемся! Полез в дупло, наелся, а оттуда никак не вылезу… Сбегал я домой за топором, прорубил дыру пошире и вылез…»

Хохочет Аринка, заливается, хлопает в ладошки, просит еще рассказать… «Жил старик с мужем, — начинает Иван. — У них было много детей, а третий был глупый дурак. Задумал он строить костяной дворец. Собирал по дворам кости, много набрал и положил их в пруд мочить…»

Замолчал Иван. Ждет.

«Ну, пап, построил он дворец?»

«Нет. Ждет, покуда кости вымокнут…»

«А долго ждать?» — слышит Иван голос.

— Сегодня ночью еще двое богу душу отдали. Пить просят — сил нет слушать! А пить при тифе нельзя. Я им тавотом губы смазываю. Вот и вся моя врачебная помощь.

Иван проснулся и узнал голос Родиона Ивановича Боброва, бывшего главврача санитарного поезда, разбомбленного под Дубравинском. «Значит, в отряде все-таки тиф», — думает Нефедов, не открывая глаз. Он услышал, как вошел Морин, начштаба отряда, бывший до войны начальником местного аэроклуба. Иван, отдавая должное энергии и изобретательности Морина, несколько недолюбливал его, услышав дважды, как он, театрально вздыхая, говорил: «…а летал я как художник!» Деталь, малость, но для Нефедова мелочей не существовало. Морин, в свою очередь, не жаловал Ивана, считая его еще «зеленым» для ответственной должности комиссара…

— Что будем делать? — спокойно спросил Морин у Гурова.

— Соберемся, послушаем, — ответил Гуров. — А там видно будет. Давай сюда Бычкова. Впрочем, погоди: выйдем вместе.

Бычко — Гуров упорно называл его «Бычков» — был в мирное время начальником милиции Дубравинска, соседнего со Снеженском городка. Сейчас он исполнял обязанности начальника разведки. Его люди составляли костяк отряда. Бычко был человеком хмурым, «не восторженным», как он говорил сам о себе; на вид медлительным и малоразговорчивым. В последнем он был сродни Ивану. В отряде Бычко обучал партизан владеть оружием, знакомил с неизвестными видами немецкого вооружения, практически весь арсенал был под его контролем. Связь с округой поддерживалась четко, и он в любой момент дня и ночи мог точно сказать, где и чем сейчас занимаются немецкие подразделения. Он был крайне озадачен, когда связные рассказали о том, что группа Нефедова попала в капкан, поставленный зондеркомандой…

— Выспался, Иван? — спросил Гуров, увидев, как Нефедов поднялся с топчана. — Вставай, поешь и… в ружье!

Так Гуров всегда говорил, когда был взволнован.

— Здорово, Нефедов, — сказал Морин. — Как же ты вляпался, дорогой? Не наследил ли?

— Ладно, ладно, Морин… Дай человеку проснуться, — миролюбиво сказал Гуров и подтолкнул Морина к выходу из землянки.

Дощатая дверь распахнулась, впустив сноп света и густой лесной дух, а на земляном пороге появилась Степанида, пожилая женщина, одетая в мужской пиджак.

— Вовремя ты, Степанида, — сказал Гуров. — Покорми комиссара.

— Здравствуй, Степанида, — впервые за несколько дней улыбнулся Нефедов.

— Здравствуй, коль не шутишь, — бодро ответила женщина. — С того свету вернулся?

— Выходит, так.

Степанида взяла из угла полынный веник и принялась плавными, округлыми движениями мести земляной пол.

— Ты, Иван, пойди умойся, а я щас поесть принесу… У нас нынче картошка в пиджаке. Рассыпчатая.

Нефедов нашел свое вафельное полотенце и пошел к Снежке, ручейком журчащей возле базы. Исток ее был в полутора километрах отсюда, а дальше речка ширилась, вбирая в себя воды всей округи. Иван думал о Степаниде, которая своим появлением что-то вернула ему, вдруг потерянное им в течение последних дней. Степаниду многие в отряде звали «мать». Она была стражем порядка и хозяйства в отряде, находила в себе душевные силы и теплоту, чтобы раздавать ее своим сыновьям-партизанам. Нет, Степанида была не из тех матерей, которые кудахчут над детьми, прячут их под юбку, как только почуют опасность… Настоящая материнская любовь сурова. До войны Степанида работала уборщицей в горкоме партии. Единственный сын ее Петр шоферил на горкомовской «эмке» и в первые же дни войны ушел на фронт. То ли за неимением другой одежды, а скорее всего в память о сыне Степанида не снимала с плеч сыновьего пиджака. Помогала ли она в готовке пищи, стирала ли, хлопотала ли в госпитале, бродила ли по лесу в поисках грибов и ягод или косила сено — всюду была в пиджаке сына, и без него ее невозможно было представить. Лишь уходя на связь в Снеженск или Дубравинск, она переодевалась в старую стеганку. Уходила всегда ночью, а приходила поздним вечером или ранним утром, так что в другой одежде, кроме штабистов да часовых, ее никто не видел.

Степанида знала в отряде всех и все, даже больше, чем ей следовало, такая уж у нее была «планида». В то же время она знала высокую цену слова, поэтому никогда не говорила лишнего, а когда говорила, то речи ее были весомыми, тяжелыми, точно мать сыра-земля. Иван был благодарен Степаниде за то, что она сразу не стала расспрашивать его о погибших партизанах, о том, как ему самому удалось вырваться из лап гитлеровцев…

Причесанный — опять же впервые за эти дни — Иван сидел за столом и своими железными ногтями, в которые на веки вечные въелась угольная пыль, сдобренная всякими паровозными смазками, чистил теплую крупную картошку. Две или три картофелины лопнули и крошились. «…Факт, Степанида мне покрупнее подложила», — подумал Иван, с удовольствием дуя на картошку. Потом он обмакнул ее в жестянку с крупной солью и, глотая слюну, ел, жмурясь на яркое оконце.

V

Черные смоляные глаза Морина открыто и дерзко смотрели на Нефедова. Они все знали, эти глаза, их нельзя было обмануть, и они, казалось, не верили ни единому слову Нефедова.

Бычко сидел внешне спокойный, уперев взгляд в дощатый, отскобленный добела стол. Он внимательно слушал, наклонив вперед свою большую, давно не стриженную голову.

Гуров что-то чертил на клочке бумаги огрызком карандаша, чертил по давней привычке аппаратного работника. За кончиком карандаша следил отрядный врач Родион Иванович. Он время от времени тер красные от недосыпания глаза… А Нефедов вспоминал все новые и новые подробности провалившейся операции. Он припомнил банку консервов, которая выпала из ватника Секача; карту, висевшую на стене в штабе, на которой был обведен район базирования их отряда. Несколько раз Иван пересказал «речь» эсэсовца перед расстрелом партизан. Потом Нефедов начал как бы рассуждать вслух. Он честно взвешивал все «за» и «против» своего благополучного возвращения, но в конце концов сказал, что ему трудно объективно разобраться во всем.

Иван замолчал, точно ответил заданный урок, поднял глаза на светлое оконце в скате землянки. Сноп солнечного света беспрепятственно падал на утоптанный земляной пол. Глаза у Ивана сделались совсем голубыми, ясными, лицо спокойным, и он мгновенно забыл все, о чем говорил. Но вот снова опустил глаза, посмотрел на сидящих за столом, и взгляд его сделался тяжелым, глаза — темными.

— Значит, пять дней сроку нам? — переспросил Морин и сам себе ответил: — Точнее, остается четыре дня. Как считаешь, Гуров, может быть, они нас просто хотят спугнуть, стронуть с места, а по дороге уничтожить? Или того проще: прогнать нас в другой район, чтобы мы на их «довольствии» не висели?

— Может, и так, — неопределенно ответил Гуров, продолжая водить почти совсем тупым карандашом по бумаге. — Надо крепко подумать, получить информацию, посоветоваться с командованием. Но в любом случае надо форсировать подготовку запасной базы. Это ясно как день. База за тобой, Морин. Второе… надо срочно все узнать о Секаче и получить информацию о планах гитлеровцев — это за тобой, Бычков. Сегодня же надо решить, как рассчитаться с гостями за смерть товарищей.

Все поднялись, тяжело, покачиваясь от долгого сиденья, стали выходить из штабной землянки.

— Ты, Иван, отдохни пока, осмотрись, а вечером поговорим, — сказал Гуров. Он вышел из землянки, предварительно закрыв в маленький зеленый сейф разрисованную им бумагу. Иван вспомнил, что на этом сейфе, служившем подсобным столиком, когда-то стоял фикус, принесенный из дома Степанидой. Потом она перенесла цветок в отрядный госпиталь, сочтя, что там он нужнее…

Нефедов вышел из землянки и побрел на север от лагеря, туда, где бил родниковый ключик и начиналась Снежка. Иван часто приходил сюда, и когда шел дождь, и когда светило солнце. Здесь почему-то легко думалось, легко вспоминалось. Укрытое ивняком чистое блюдечко родника напоминало ему ту пору, когда он с бабушкой еще мальчишкой ходил по грибы. Тот лес, за много километров отсюда, так и назывался — Ключики: там было множество родников, растекающихся в разные стороны и неожиданно исчезающих в лесной глухомани. Каждый раз, перед тем как напиться, бабушка крестилась и что-то шептала про богородицу.

Однажды вот здесь, у снежкиного ключика, Иван встретил Степаниду. Женщина стояла на коленях спиной к нему и молча кланялась озерцу, прижав руки к груди. Иван подождал, пока она поднялась, и спросил:

— О чем молилась, Степанида?

Женщина подняла на него глаза, обведенные желтыми кругами, поправила платок и ответила тихо и спокойно:

— За победу, сынок… За родную землю. За сыночка своего.

Иван взял ведра, и они тихонько пошли на базу.

— Я вот все смекаю, Иван… О чем думал-то Гитлер, когда, войну с нами затевал? Как же это он жить бы смог на чужой земле? Рази мы скоты бессловесные, без роду-племени… Да в любом дому, в любой хате все наше, советское, — продолжала Степанида. — Попробуй вырви, вытрави, победи это… Глядь, и патефон, и открытка какая, и песня на ум придет — все ведь наше, русское, советское… Ведь земля-то наша у него под ногами гореть будет!

— Верно говоришь, мать, — ответил ей Иван. — Слишком корни у нас длинные. Не сковырнуть ему нас.

…Потом воду стали брать чуть ниже истока, ближе к базе, чтоб тропка к роднику заросла, лишь один Иван нет-нет да и наведывался сюда, сидел на бережку и глядел, как поднимаются из темной глубинки светлые чистые пузырьки. Это дышала земля, его земля.

Стоял один из последних жарких дней лета. Но в нагретом густом со смолистым сосновым запахом воздухе уже сквозили струйки осенней прохлады. Этот холодок Иван почувствовал еще вчера там, на берегу Снежки. Он еще подумал, что и в его душу проник вот такой холодок и остудил ее. Он подумал о холодке и тогда, когда часовой не пустил его в штабную землянку и когда чувствовал взгляд Морина. Под этим взглядом Иван рассказывал обо всем случившемся не как всегда, приходя с задания, пусть даже и неудачного. Сегодня он ощущал какую-то особую вину и никак не мог отделаться от непривычного для него чувства. Его рассказ почему-то выглядел оправданием. Холодок! Он проник в душу и теперь мешал жить, мешал светить солнцу и бить этому родничку.

Постояв немного, Иван пошел вниз по ручью, петляющему в белопесчаных бережках между соснами. Перешагнул играющий блестками ручеек, сел, прислонив спину к могучему сосновому корню, торчащему из земли, разулся и погрузил ноги в теплый песок. Солнце грело лицо и открытую шею, он закрыл глаза и словно провалился во времени.

…В школу Иван ходил тремя дорогами. Самый длинный, зато самый интересный путь был по шпалам мимо станции, мимо угольного склада, мимо дежурки. Но последний год он ходил самой короткой дорогой — через пристанционную площадь, которую образовали магазин, железнодорожная поликлиника и клуб. Тогда на этой площади стояли извозчики, поджидая московские поезда, потом они по булыжной мостовой везли своих пассажиров в город.

Можно было еще пройти задами: мимо огородов и стадиона. Как ни крути, а ежедневно три километра в оба конца приходилось делать. А если к этому добавить километр за водой и еще километр за хлебом, то за день он «наматывал» добрый десяток, не считая походов в лес за вениками комолой козе, которая водилась у них с бабушкой в те времена. Березовые и осиновые веники он вешал под крышей сарая, они высыхали и зимой становились лакомым блюдом для Зорьки…

По дороге в школу почти ежедневно случались истории и всякие приключения. То Иван найдет документы и сдаст их в милицию, то буквально из-под колес паровоза выдернет соседскую козу, разгуливающую по путям с обрывком веревки на шее. А то на него нападут свирепые псы со дворов частников. Особенно злой кобель был у Секача. Ивану стоило огромных усилий спокойно, стараясь не обращать внимания, проходить мимо его палисадника, за которым металась осатанелая зверюга, затмевая своей громогласностью даже гудки паровозов.

По утрам Иван часто просыпался от грохота товарняка, проносившегося мимо окон. Лежа на сундуке, он без труда узнавал паровоз, который тянул состав. В то время локомотивов было не так уж много, в основном «овечки», маленькие маневровые паровозики. Иван не раз лазил по ним, разумеется, с разрешения знакомых машинистов. Он довольно быстро понял назначение ручек и рукояток, приборов-манометров. Он мог бы запросто смазать паровоз или, к примеру, почистить его, если был бы в силах поднять длинный железный скребок — кочергу с лопаточкой на конце… Ну а воду он заливал в паровоз как заправский водолив. Точно подгонял паровоз к Г-образной колонке, командуя срывающимся баском: «Чуть вперед! Чуть назад!»

Так было всегда, когда Иван приходил за углем. Один из машинистов обычно отсутствовал: пока паровоз заправлялся и чистился, он бегал в магазин или домой обедать. Другому было нелегко управиться: смазать ходовые части, выгрести сажу и почистить сифон, подмести в будке, а то и вычистить топку. И машинисты были благодарны Ивану, который брал на себя заботу о заливке воды в тендер… Силушка, которую бог дал Ивану, здесь ему была кстати — ее хватало, чтобы завести колонку к тендеру. Дальше — проще пареной репы: вставить «хобот» в одну из горловин тендера, спуститься вниз и открутить колесо, подняв водозаслонку. Потом, стоя на тендере, с интересом смотреть, как мощный зеленый поток воды гулко падает в ненасытное чрево паровоза… Поначалу Иван увлекался и упускал момент, когда нужно было закрыть заслонку, и вода обрушивалась с тендера на пути… Но так было всего раза два, ну три, не больше. Когда же тендер наполнялся, приходил машинист и лил в горловину каустик, чтобы не очень-то осаждалась накипь в паровом котле. Он улыбался Ивану и сбрасывал с тендера кусок, а то и два блестящего антрацита. Потом паровоз чистился, если надо, шел заправляться углем, сухим песком для торможения и, лишь проделав все это, был готов в путь.

Чем взрослее становился Иван, тем чаще он думал о паровозах, тем сильнее укреплялась в нем уверенность в своем призвании стать машинистом. Он любил паровозы, они казались ему одухотворенными существами, каждый со своим характером, своей внешностью, своим голосом, Иван узнавал по голосу все паровозы депо Снеженска. А когда какой-нибудь паровоз ставили в депо на ремонт и гасла его топка, ему становилось жаль беднягу, попавшего в больницу. Это железное существо, думалось мальцу, может и умереть… Было же так: паровоз ставили в тупик, заколачивали будку машиниста досками, а трубу накрывали куском железа. Спустя какое-то время паровоз исчезал, говорили, что он шел на переплавку…

А как радовался он, когда видел оживший локомотив, сверкающий свежей краской; с кокетливой каемочкой на будке и на тендере, он бодро выходил из огромных ворот депо, раздувая белые усы паров и обдавая Ивана теплым и влажным туманом.

Когда паровоз мыли из брандспойта, Иван и впрямь начинал верить, что перед ним живое существо. К примеру, на слона был похож тяжелый, мощный ФД, которого все звали «Федя», а по-настоящему «Феликс Дзержинский». Самым красивым Иван считал Су, который возил пассажирские составы. У него были большие быстрые колеса на тонких «спицах», как у велосипеда, а вообще Су скорее походил на гончую собаку — такой же поджарый, стремительный…

Позже, когда Иван уже работал помощником машиниста, его долго не покидало детское восприятие паровозов. Об этом он рассказывал своей невесте, а потом — жене, Клаве, когда они, гуляя, обязательно оказывались на станции. Клава была из города и многого не знала о паровозах. Она с удивлением и восторгом слушала Ивана, когда он рассказывал о небольшом паровозике серии «Ку», прозванном «кукушкой», ежедневно возившем пригородные рабочие составчики. Они любовались стремительными скорыми поездами, впереди которых сверкал обтекаемыми формами мощный ИС — «Иосиф Сталин» — с большой никелированной звездой впереди, в которую был вделан прожектор. Клава охала от сказочной красоты локомотива, а Ивана охватывало облако гордости, он втайне повторял про себя, что придет время, он закончит паровозный техникум и будет водить такой вот локомотив-красавец.

Но не суждено было сбыться его мечте.

С Гуровым Иван подружился давно. Они жили недалеко друг от друга на одной-единственной поселковой улице, часто встречались. Гуров был старше Ивана, но разговаривал с пареньком как с ровней, и именно это привязало Ивана к сдержанному, молчаливому Гурову. Они часто ходили вместе на рыбалку, ранними туманными рассветами вытаскивали из Снежки вертлявых подлещиков, пойманных на распаренную пшеницу… Гуров, в то время уже покинувший паровоз, начал работать в горкоме партии. Это он надоумил Ивана сдать экзамены на помощника машиниста и поступить в техникум. Перед самой войной Иван вернулся из армии с тремя сержантскими треугольничками в петлицах, и вскоре Гуров рекомендовал его партийным секретарем узла. Уходя в партизанский отряд, Гуров взял с собой Нефедова.

VI

Морин распахнул дверь штабной землянки и решительно переступил порог. За столом сидели Гуров и Бобров.

— Виноват… — резко сказал Морин. Он подошел к столу, оперся на него руками и вопросительно взглянул на Гурова. — Где он?

— Кто он и что случилось? — на вопрос вопросом ответил Гуров.

— Где Нефедов?

— Что случилось, объясни! — повысил голос Гуров.

Морин молча отдал ему кусок бересты, где карандашом было нацарапано всего два слова: «Взяли ветеринара». Гуров, казалось, с трудом оторвал взгляд от записки и посмотрел на Морина:

— А при чем здесь Нефедов?

— Разве не ясно? — ледяным тоном спросил Морин.

Родион Иванович взял кусок бересты и принялся внимательно его разглядывать. Воспаленные глаза его вдруг заслезились. По небритой щеке спустилась вниз капля, так что Морин недоуменно уставился на врача.

— Ничего не понимаю, — пробормотал Бобров, рукавом гимнастерки вытирая глаза и щеку.

— Зато всему отряду ясно, — сказал Морин, повернувшись к Гурову. — Шумок идет. Надо объяснить бойцам, как погибли товарищи и как… остался жив Нефедов. Предлагаю срочно собрать штаб.

— Хорошо. Но прежде найдите Нефедова, — согласился Гуров, — ищите у родника.

…Иван открыл глаза и увидел, что солнце уже коснулось верхушек сосен. Минуту или две он следил за тем, как светило быстро опускается, и подумал, отчего это: днем солнце двигается незаметно, медленно, а к вечеру — быстро, за минуту может скрыться за горизонтом? Он поднялся и пошел в сторону базы, бережно обходя кружевные паруса папоротников, желтеющие листья ландыша, белые крепкие молоканки, которые еще сгодятся на солку. На подходе к базе Иван решил зайти послушать радио, если удастся — Москву. Ему вдруг жгуче захотелось услышать ровный и красивый голос диктора, хоть на секунду вернуться в мирное время, когда всего два слова вселяли в него энергию и уверенность. Да и не только в него… Вот и сейчас захотелось услышать: «Говорит Москва!» Ухом прикоснуться к Большой земле, узнать, что она существует, живет.

Нефедов раньше практиковал всеобщее прослушивание радио. Вечерами он собирал отряд и давал радисту команду включить динамик. Но теперь, когда сели батареи, о подключении даже обыкновенного репродуктора не могло быть и речи.

— Здравствуй, Холодцов, — поздоровался Нефедов с часовым у радиоземлянки.

— Здорово, комиссар! — глухо ответил часовой, пожилой человек, стоящий в обнимку с длиннющей трехлинейкой.

— Радист у себя? — спросил Нефедов.

— На месте, — откликнулся Холодцов. — Только пускать вас не велено, товарищ комиссар…

Нефедов почувствовал, как нервная струнка напряглась в груди, потом зазвенела, звук расплылся, туманя сознание.

Иван сдержанно спросил:

— Кто приказал?

— Морин, — последовал ответ. — И вообще, тебя давно ищут…

«Ищут»! И снова нервная струнка напряглась, зазвенела и стихла. Иван повернулся и пошел к штабной землянке. Не доходя десятка шагов, он услышал из-за кустов голоса Гурова и Морина.

— …Арестовать! Ты поостынь, Морин, поостынь, — напряженно звучал голос Гурова. — В таких делах надо семь раз отмерить!

— Пока мерить будешь, без головы останешься… Его три часа ищут, как в землю провалился! Сам понимаешь, Секач не мог знать о ветеринаре, а Нефедов знал.

— Ты бы потише…

— Я не понимаю тебя, Гуров, — уже тише заговорил Морин. — Ты теряешь бдительность. За это можно поплатиться. Ты думаешь, после войны с тебя не спросят за этих девятерых? И с меня спросят!

Иван вышел из-за кустов в тот момент, когда к спорящим подошел Бычко. Все трое молча уставились на Ивана, возникшего точно призрак из предвечернего сизого воздуха. Потом, как по команде, опустили глаза, и Гуров прервал молчание, пригласив всех в землянку. Вскоре туда пришел Родион Иванович и еще один член штаба — Самсонов, помощник Бычко, только что вернувшийся с бойцами с запасной базы, где они работали несколько дней.

— Штаб в сборе, — отчеканил Морин, голосом давая понять, что дело серьезное, не терпящее отлагательства.

Гуров кивнул.

— Мы собрались сегодня вторично, — начал Морин, поблескивая своими антрацитовыми глазами. — Вопрос тот же… Правда, с некоторыми добавлениями. Вкратце повторяю: группа, возглавляемая коммунистом Нефедовым, должна была проникнуть на вражеский склад боеприпасов, захватить взрывчатку и подорвать железнодорожный мост. Однако задание не было выполнено. Группа захвачена немцами. Целиком, без единого выстрела. Спустя два дня девятерых партизан расстреляли, а Нефедова отпустили, как говорится, целым и невредимым. В тот же день арестовывают ветеринара, о связи которого с нами знали лишь члены штаба… По возвращении Нефедова на базу поползли среди партизан слухи. Мне лично было задано несколько прямых вопросов: как погибли партизаны и как удалось вернуться Нефедову? Кроме того, немецкое командование передало через Нефедова ультиматум: наш отряд — если я правильно понял — или должен сложить оружие, или уйти из этих краев. Нам отведен срок пять суток, то есть теперь уже четверо суток. Прежде чем делать какие-нибудь выводы, думаю, надо все обсудить. Надеюсь, члены штаба понимают, что от их решения зависит не только судьба Нефедова, но и судьба отряда… Я правильно изложил, товарищ Гуров?

Гуров кивнул и взял у Самсонова дымящуюся «козью ножку», которая источала крепчайший махорочный дух. Он затянулся, так что и без того впалые его щеки вогнулись, обозначив бугристые скулы.

— Мне кажется, — продолжал Морин, — что из всех стоящих перед нами вопросов самый загадочный — арест ветеринара… Если предположить, что засада была случайной, а отпуск Нефедова — высокомерной бравадой нацистов, дескать, мы все равно победим, то арест нашего законспирированного человека — это уже пахнет предательством. На базе никто не знает о провале ветеринара, но и без этого обстановка накалена. Думаю, что командир должен объясниться с личным составом. У меня пока все. Кто хочет высказаться?

«Вот оно», — подумал Иван и тут же вспомнил берег Снежки, где первый раз кольнула в сердце мысль о том, как он оправдает свое возвращение? Сейчас Иван похолодел от другой мысли: как случилось, что он забыл о судьбе всего отряда, по сути, взятого фашистами «на мушку»?! И сразу, мгновенно, еще одна глыба придавила его душу. «Мне не доверяют» — эта мысль, окончательно сформировавшаяся у радиоземлянки, сейчас прозвучала разрывом бомбы.

Все сидели неподвижно. Лишь Морин спокойно и деловито достал зажигалку, сделанную из винтовочной гильзы, крутнул колесико и поджег широкий фитиль коптилки.

— Кто хочет высказаться? — повторил Морин.

— Дело сложное, — нарушил молчание Бобров. — Необходимо во всем разобраться. Сейчас я, пожалуй, убежден в одном: трогаться с места по намеченному плану нельзя. И раньше отправлять подсобные службы тоже нельзя. Их могут засечь по дороге и уничтожить. Далее… Извините, я путано говорю… Язык заплетается… Кто знает, может быть, немцы осведомлены и о нашей новой базе и только ждут, чтобы мы тронулись. Здесь же, кроме авиации, нас ничто взять не может… Простите еще раз, мысли путаются. Не дай бог заболеть!

В это время открылась дверь и в землянку заглянула Степанида.

— Батюшка, Родион Иванович, больные там шумят…

Гуров кивнул в ответ на взгляд врача. Тот поспешно вышел.

Все снова посмотрели на командира. В свете коптилки его худое лицо, вытянутое и желтое, было точно со старой иконы. Гуров шумно вздохнул, как-то подтянулся, видимо собирая силы, и заговорил неторопливо, упрямо:

— Все по порядку… Я знаю Нефедова много лет. На моих глазах он вырос. Я рекомендовал его комиссаром отряда. Готов положить голову на плаху: он не испугался и не заплатил за свою жизнь головой Архипова. Но я понимаю, что мою веру в душу каждого не вложишь. Согласен, что все случившееся надо объяснить людям. Сделать это трудно, так как мы не располагаем фактически ничем… Засада скорее всего случайность, а вот освобождение Нефедова, думаю, не что иное, как тонко задуманная провокация…

Гуров замолчал, как бы подыскивая слова, чтобы точно сказать о самом главном.

— Отпуская Нефедова на глазах людей, они сразу же поставили, его в исключительное положение…

При этих словах Иван неожиданно вспомнил фразу эсэсовца, на которую он тогда не обратил внимания, считая, что она была сказана вгорячах в ответ на Иванову ругань… «Я тебя, сталинский выкормыш, могу расстрелять сейчас же. Я могу сделать тебя инвалидом на всю жизнь. Но я сделаю другое…» Вот оно что! Иван вдруг ощутил в себе бесконечно глубокую злость, но не такую, как в детстве, когда на тебя нападают трое против одного… Это новое острое чувство имело свое название — ненависть! Не слушая дальше Гурова, Иван отчетливо понял всю подлость задуманного фашистом, но тут же осознал и другое: выхода нет!

— Фашисты рассчитывают, что вернувшемуся комиссару не будет доверия, — продолжал Гуров, — что в отряде начнется брожение… Так и выходит. — Гуров помолчал. — С этим все ясно. Необходимо срочно узнать: как провалился Архипов. Слышишь, Бычков!

Большая голова Бычко качнулась.

— Я так мыслю — утро вечера мудренее, — сказал он. — Может, к утру прояснится что. Люди мои в городе.

Морин заерзал на скамье, что-то, видно, хотел сказать, но передумал.

Гуров положил тяжелую руку на стол.

— Так и порешим. Дождемся утра. Все свободны.

VII

Кнох решил задержаться в Снеженске, строго приказав докладывать лично ему обо всем, что происходит вокруг. Он был доволен собой. Еще бы! Сегодня он уничтожил девять партизан и подложил партизанам, как говорят русские, свинью. Он подумал, что неплохо бы так и назвать эту операцию: «Руссише швайн» — он даже хохотнул, — но нет, это неблагозвучно для аристократических ушей его начальства, кроме того, слишком прямо… Пожалуй, лучше всего: «Мина замедленного действия»! Да! Это звучит! Или, например, «Кислота»! Тоже неплохо! Его метод осечки еще не давал, действовал безотказно. Но он хотел убедиться сам, что кислота, пущенная им, начала разъедать сосуд… Однако сидеть и просто так ждать в этом обиженном богом захолустье не под силу Кноху. Он был деятельным солдатом фюрера! Он сразу же решил заняться знакомым ему делом, привычным и интересным: проверкой контактов оккупационных властей и местного населения. Немало любопытного приносила эта проверка и во Франции, и в Италии, где он был, правда, короткое время, и в Польше… И вот этот крест первой степени — Кнох потрогал его рукой — что-то да значит!

Он вышел из отведенной ему комнаты, расположенной на втором этаже здания комендатуры, и направился в кабинет начальника гарнизона. Конопатый, с огненным чубом обер-лейтенант вскочил, когда в дверях появился Кнох. Эсэсовец миролюбиво махнул рукой и опустился в старое кожаное кресло рядом с письменным столом коменданта. Кнох не успел запомнить фамилию коменданта, поэтому заговорил, придав своему голосу доверительный тон:

— Может быть, у тебя остался коньяк, дружище? Мы сегодня еще на шаг, пусть маленький, приблизили нашу победу. За это стоит выпить!

Обер-лейтенант сорвался с места и достал из шкафа начатую бутылку коньяка и две рюмки. Потом, как бы поняв, что спешить ему незачем, медленно, с достоинством, точно заправский кельнер, плеснул в рюмки и одну подал Кноху. Тот опрокинул в свой тонкогубый рот аристократическую дозу и откинулся к спинке кресла. Обер-лейтенант пододвинул к краю стола сигареты. После Кноха взял сам, услужливо чиркнул зажигалкой.

— Мартель… — вместе с дымом выдохнул Кнох и мечтательно поднял глаза к потолку. — Кстати, дружище, как у вас со снабжением? Используете местные ресурсы?

Обер-лейтенант неторопливо и подробно стал излагать, как происходит снабжение его солдат. Упомянул он и недавний случай с овцами, заболевшими сибирской язвой.

— И представьте себе, — светским тоном говорил конопатый, — выручил русский, ветеринар, который служит у нас.

— О! Расскажите поподробнее, — попросил Кнох. А в его черепной коробке уже тонко запищал зуммер, предупреждая хозяина о внимании. Опыт! Великое дело — опыт! Ведь именно через снабженцев Кноху в божественной Франции удалось напасть на след одной из организаций Сопротивления.

Когда комендант кончил, Кнох сказал:

— Я бы хотел поговорить с… этим русским ветеринаром.

Обер-лейтенант распахнул дверь и приказал найти Архипова. Потом вернулся и снова наполнил рюмки.

Не прошло и пяти минут, как дверь распахнулась и фельдфебель, растопыренные уши которого поддерживали мятую пилотку, пропустил в кабинет человека небольшого роста. Он сделал несколько шагов, и Кнох понял, что у ветеринара не сгибается левая нога. Фельдфебель пошел за ним, но Кнох подал знак рукой, и тот выскользнул за дверь.

— Господин Архипов? — спросил Кнох по-русски внешне спокойно и сдержанно. Но внутри него пружина уже напряглась до предела. «На ловца и зверь бежит», — неожиданно вспомнил Кнох русскую пословицу… — Немецкое командование выражает вам благодарность за проявленную бдительность… Я говорю об овцах, которые были заражены… этой язвой.

Хромой человек слегка поклонился. Ничем не примечательное лицо его осталось спокойным, но Кнох заметил, как, кланяясь, тот сделал глотательное движение.

— Расскажите мне, господин Архипов, как это случилось?

Человек стал негромко рассказывать. У Кноха тут же созрел план действий, и он, не слушая ветеринара, уже обдумывал его детали.

— А не могло ли это быть вредительством? — задал Кнох еще один вопрос.

— Не думаю, — ответил ветеринар. — Это довольно обычное заболевание овец, если они находятся в антисанитарных условиях. Ну, когда им не делают прививки и так далее…

— Так. А скажите, господин Архипов, где вы закопали трупы овец?

— Закапывал не я, а ваши солдаты… Где? В овраге, за речкой.

— Так. Очень хорошо! Обер-лейтенант! Машину!

Спустя пять минут по направлению к Снежке двинулась колонна: впереди пять мотоциклов с колясками, из которых торчали стволы легких пулеметов; за ними — открытый вездеход с комендантом, его адъютантом — фельдфебелем, Кнохом и Архиповым, а замыкал колонну грузовик с дежурным взводом солдат. Машины проплыли по пустынным улицам городка, переехали через деревянный мост, тот самый, который час назад перешел Нефедов, и остановились. Извилистым берегом группа направилась к оврагу. В зеленой цепи солдат выделялся черный мундир Кноха.

— Здесь, — указал фельдфебель, руководивший погребением овец.

Несколько солдат с лопатами начали быстро выбрасывать землю из оврага. Поодаль за их работой наблюдали Кнох, комендант и Архипов. Кобура Кноха, оттягивающая ремень, была расстегнута.

Из оврага летела рыхлая земля вперемежку с сухими ветками осинника, белесыми корнями кустарника и молодой травкой, успевшей прорасти в овраге, прорезавшем берег Снежки. Архипов спокойно смотрел на летевшую землю, в правой руке он сжимал старенькую кепку. Голова его была обнажена, и слабый ветерок шевелил темные, слегка вьющиеся волосы. Вся группа напоминала скорбную процессию, будто присутствовала на похоронах…

По знаку коменданта фельдфебель метнулся в овраг к солдатам, затем выскочил оттуда и, вытянувшись в струнку, доложил:

— Ничего не обнаружено!

— Так… — Кнох медленно повернулся к Архипову и достал пистолет. — Что скажете, господин Архипов?

Ветеринар слабо развел руки в знак того, что сам не понимает, куда могли деться овцы… Прогремел выстрел. Архипов вздрогнул.

— Партизан?! — крикнул Кнох. Он намеренно промахнулся, чтобы создать легкий психологический шок у ветеринара, хотя и не рассчитывал, что тот даст какие-то показания. Да они и не очень были нужны Кноху…

— Взять! — скомандовал эсэсовец.

Солдаты мигом скрутили бледного несопротивляющегося Архипова.

По дороге в город Кнох приказал коменданту оповестить население, что задержан пособник партизан. Кнох был доволен собой, доволен ходом событий, он, как припев, повторял про себя: «А на ловца и зверь бежит!»

— Потрясите как следует этого конского врача, — сказал Кнох, когда допивал с комендантом французский мартель в его кабинете. — А потом закопайте в том же овраге. Впрочем, завтра я с ним поговорю сам.

Кноху вдруг захотелось немедленно доложить своему командованию об успехах. Он решил завтра же написать донесение, а послезавтра лично отвезти его в штаб: нечего торчать в этой дыре неделю и ждать, когда его мина замедленного действия сработает… Он сказал об этом коменданту.

Когда начало темнеть, Кнох приказал собрать всех офицеров и вручил командиру зондеркоманды Железный крест.

VIII

Гуров и Нефедов остались в землянке. Они сидели друг против друга. Их разделял дощатый стол и гильза-коптилка, чадившая в потолок. Гуров смотрел на пламя, а Иван в стол, в одну точку.

— Встряхнись, Иван, — с хрипотцой от долгого молчания сказал Гуров. — Ты будто контуженный!

Иван поднял голову.

— Арестуй меня, Гуров, — безразлично сказал он. — И тебе и отряду будет спокойнее.

— Ты это брось, — Гуров встал. — Придумай что поумнее… — Он подошел к топчану и достал из-под матраца флягу. — Давай выпьем, Ваня, встряхнемся малость.

Самогон забулькал, заплескался о стенки кружек. Гуров энергично двинул своей кружкой о кружку Ивана.

— Чтоб голова не качалась!

Иван выпил небольшими глотками, не чувствуя огненной влаги. Глаза его тут же сузились, заблестели, и он решительно, в тон Гурову, сказал:

— Тогда вот что, пошли меня на задание!

— А! Пулю захотел? — подступился Гуров. Потом отвернулся. — Может, ты и прав… Только изменится ли что?

— Слушай, Гуров… Я приведу сюда того эсэсовца! Пусть гад расскажет все как было!

— Бред, Ваня. Сам говоришь, что он в броневике приехал и десяток автоматчиков его стерегут. Да еще гарнизон в триста солдат, вооруженных до зубов. И зондеркоманда… Ведь это ж надо так прикинуть? — Гуров распалялся, а Иван сначала не понял, о ком он говорит. — Дескать, пусть думают, что комиссар продался! Точный расчет, как в аптеке! Теперь поди докажи!

Гуров шагами мерял землянку от одного темного угла до другого. Он рассуждал вслух, дав волю чувствам и мыслям, скопившимся в нем. Он ходил и говорил обо всем сразу: об Иване, о запасном лагере, о подлом эсэсовце, об отсутствии связи, он сознательно запутывал все в клубок, а затем по ниточке распускал, пытаясь найти логику во всем этом. Наконец немного успокоился, сел, закурил.

— Вот что, Ваня… Пока мы тут кое-что выяснять будем, ты вместе с группой Самсонова пойдешь в засаду, на дорогу из Снеженска в Дубравинск. Надо этим сволочам ответить за ребят!.. На рассвете и отправляйтесь — все равно они по ночам не ездят. Надо взять «языка», оружие, ну и все остальное, что может пригодиться. Засаду устроите возле хутора, за Мокрой балкой, знаешь где? Так вот… Не забудь слева и справа поставить наблюдателей. Сейчас ложись поспи, а я с членами штаба сам обо всем договорюсь.

Иван долго не мог заснуть, ворочался с боку на бок, выходил на воздух, курил. Карусель мыслей в его голове не прекращалась. Было и горько и радостно, горько от собственного бессилия, от презрения к себе, которое он ощутил впервые в жизни. Горечь мешалась с торжеством и радостью оттого, что Гуров доверял ему и поступал мудро, стараясь вернуть Ивану веру в себя… Только почему он сказал: «А изменится ли что?» Он хотел сказать: а вернется ли прежнее доверие — так он хотел сказать? Разве не верно? Ведь любой предатель может вести себя в бою отважно, даже геройски, чтобы скрыть свою истинную личину… Предатель! Нефедов — предатель?!

Иван не был лишен воображения, еще молодого, буйного, неокрепшего воображения. Ему, спокойному в жизни человеку, честному и уравновешенному, иной раз приходили в голову такие невероятные мысли, которым мог бы позавидовать Жюль Верн… Он, взрослый человек, посмотрев кинофильм, мог решительно представить себя на лихом боевом коне, летящим вслед за Чапаевым. Или на месте Валерия Чкалова, ныряющего под мост на своем самолете… А наяву он писал рапорты и просился в Испанию, рвался на озеро Хасан. Еще будучи школяром, он прочитал книгу об Оводе, самоотверженном парне по имени Артур. Иван много дней ходил под впечатлением прочитанного. Он никак не хотел отдавать книгу в библиотеку: ведь Овод стал его другом и братом, а друг должен быть все время рядом… Иван почему-то вспомнил сейчас об этом и, как в далеком детстве, представил себе, что Артур здесь, в этой камере-землянке. Завтра на восходе солнца его вместе с Оводом подведут к увитой плющом стене, а напротив выстроятся шесть карабинеров… Вот он видит на глазах партизан-карабинеров слезы… Время военное, думает Иван, но у каждого в сердце боль сомнения в его вине. И слезы. Полковник Феррари, чем-то очень похожий на Морина, говорит, чтобы солдаты метко стреляли: «Готовьсь! Целься! Пли!» — «Плохо стреляете, друзья!» — скажет Иван, и его ясный, отчетливый голос эхом раздастся в лесу: «Попробуем еще раз! Я понимаю, нелегко стрелять в своего, каждый целится в сторону, в тайной надежде, что смертельная пуля будет пущена рукой соседа, а не его собственной… На левом фланге, держать винтовку выше! Это карабин, а не сковорода! Ну, теперь…» Медленно растает дым… Врач потрясет его за плечо, убедится в том, что он мертв…

— Вставай, Иван!

Нефедов открыл глаза и ничего не увидел. «Наверное, так темно в могиле», — подумал Иван и почувствовал рядом с собой Гурова.

— Пора, Ваня, — негромко сказал Гуров, точно боясь разбудить еще кого-то. — Хлебни кипяточку — и в ружье!

…В лесу стоял густой туман. В пяти шагах нельзя было различить дерево. Партизаны шли плотной цепочкой, радуясь, что их никто не видит и не слышит, так как любой звук тонул в густой вате тумана. Группу вел Самсонов, который лучше знал это направление, Иван замыкал цепь. Он шагал и думал о сне, где его расстреляли. Он злился на себя, на свое не в меру буйное воображение, на нервы, разбудившие это воображение… Так нельзя, нельзя думать только о себе… В двадцати километрах отсюда, в фашистском застенке сейчас, может быть, пытают Архипова. А может быть, его в эту минуту выводят на двор, где выстроились автоматчики… Через мгновение Ивану пришла мысль, от которой его покоробило, точно он наступил на гадюку; он подумал: а не мог Архипов рассказать о партизанских тропах, где можно устроить засаду? Не мог ли он?.. А его арест — фикция!.. Но в этом случае их ждали бы у оврага с овцами!

Нефедов выругался. Шедший впереди боец даже оглянулся, вопросительно посмотрев на Ивана… Так можно далеко уйти, если подозревать каждого, тяжело подумал он, так и Морина можно заподозрить в том, что он специально сгущает краски, пользуясь военным временем… Иван с досады плюнул, вспомнив, что в детстве к нему вдруг приходила мысль, будто спящая бабушка умерла, а он остался круглым сиротой. Он и тогда ругал себя и трижды плевал, чтобы это не сбылось… Старушка учила его повторять: «Святый боже, святый крепкий, святый бессмертный, помилуй нас…» Но Иван никогда не приговаривал, ему было неловко просить у бога помощи.

Уже совсем рассвело, когда группа подошла к намеченному пункту. Перед партизанами, метрах в пятнадцати, была ухабистая, разбитая дорога. Вот здесь и предстояло встретиться с врагом. Приподнятая, поросшая лесом, ближняя к партизанам сторона дороги давала хорошую возможность для наблюдения и ведения огня. Именно этот участок давно приметил Гуров и указал Ивану. Справа дорога уходила чуть вниз в поле, так что открывался хороший обзор местности в сторону Снеженска, слева шла прямо, невысоким редким лесом, где стоял старый заброшенный хутор.

Самсонов и Нефедов дотошно объяснили каждому партизану его задачу, выставили наблюдателей справа и слева, проверили, как замаскировался каждый, договорились, что группа откроет огонь только после того, как Нефедов бросит гранату. Партизаны молча слушали и лишь кивали, они устали от двадцатикилометрового перехода, от недосыпа, от сознания того, что в это солнечное утро вот здесь, перед их глазами, должна пролиться кровь, и, может быть, кто-то из них будет убит или ранен… И кто-то из них не будет больше собирать грибы в этом светлом от берез лесу, не напьется парного молока на близкой отсюда ферме, больше не увидит этой зеленой травы и этих листьев…

Нефедов был спокоен, но и его смущало это тихое ясное утро. Ему подумалось, что хоть и воюют они уже год, а опыта у всех маловато, несмотря на то, что группа Самсонова самая боевая и самая проверенная в отряде. Он вспомнил свою группу, расстрелянную на его глазах, и понял: не сможет больше жить, если и эти ребята погибнут.

Прошло около часа, а на этой разбитой булыжной дороге никто не показывался. Все начали понемногу уставать от напряжения, от ожидания боя. Иван пожалел о том, что не дал бойцам отдохнуть после перехода. Но ведь не хотелось терять время и упускать возможную добычу.

Еще с полчаса дорога была пустынна. Но вот со стороны Снеженска показался грузовик. Это был крытый фургон немецкого происхождения. Судя по тому, как он бойко подпрыгивал на ухабах, все поняли, что грузовик пустой. Иван посоветовался с Самсоновым, и фургон решили пропустить. Он пронесся мимо, развесив над дорогой сизый вонючий дым. В его кабине было трое солдат. По тому, как сосредоточенно они всматривались в дорогу, было ясно, что не очень-то они доверяют этому лесу и этому солнцу. Иван мысленно примерился, как бы ловчее он бросил гранату под передок грузовика, и успокоился, поняв, что сумеет добросить тяжелую противотанковую гранату.

Прошло еще немного времени, прежде чем опять-таки со стороны Снеженска показались клубы пыли и дыма. Наблюдатель легонько свистнул, подавая сигналы, но и без того все увидели, что по дороге движется колонна. Минуты через две уже можно было различить бронемашину, спереди и сзади которой двигались мотоциклы… У Ивана потемнело в глазах от ошеломляющей догадки. Он напряг глаза и окончательно убедился в том, что это был кортеж того самого эсэсовца, по приказу которого расстреляли партизан, а его самого отпустили… Иван с трудом убедил себя, что так может быть… Пять мотоциклов с колясками — два впереди и три сзади бронемашины. На двух колясках — легкие пулеметы… Он понял: судьба дарит ему случай, а с ним спасение! Не боясь, что его услышат враги, он громко скомандовал:

— Приготовиться! Группа слева от меня берет первые мотоциклы, группа справа — задние! — голос его звенел. — Тех, кто в бронемашине, взять живыми!

Нефедова на мгновение охватило какое-то ликование, и он четко осознал, отчего это… «Лишь бы его не убили, лишь бы с этим гадом ничего не случилось», — шептал Иван сухими губами, невольно поглаживая холодное тело гранаты.

Уже давно лес наполнился треском и ревом моторов, уже можно различить раскачивающийся прут антенны на бронемашине, серые от пыли лица солдат-мотоциклистов, старательно объезжающих канавы на дороге, их каски с маленькими рожками… А вот и белый крест на борту машины — тот самый крест, та самая машина… Иван поднялся во весь рост, размахнулся и бросил гранату, целясь под передок броневика. Он скорее почувствовал, чем увидел, что граната ложится точно. Из грохота взрыва, поднявшего «на дыбы» броневик, как бы вылились автоматные очереди. Иван увидел, как рванулся первый мотоцикл вперед, как от взрыва перевернулся второй мотоцикл, как загорелся капот бронемашины. Дым окутал ее, распахнулась и лязгнула о борт задняя дверца, и из нее, закрывая платком рот и нос, выскочил эсэсовец. Он тут же упал на дорогу рядом с машиной и не шевелился, пока стрельба не кончилась. А первый мотоцикл стремительно уходил, бешено прыгая по дороге.

Нефедов и Самсонов одновременно оказались возле распластавшегося в пыли Кноха, черный мундир которого успел превратиться в серый, совсем такой же, как у его раскинувшихся вокруг убитых солдат.

— Снять рацию! Взять оружие! Быстро! — командовал Самсонов.

Нефедов рывком поднял эсэсовца, вынул из кобуры вальтер и указал на лес. Потребовалось еще две-три минуты, чтобы партизаны оказались в чаще, оставив на дороге четыре искореженных мотоцикла, горящую бронемашину и трупы гитлеровцев и прихватив с собой рацию и оружие. Самсонов начал было выговаривать наблюдателю за то, что он упустил мотоцикл, но Иван отмахнулся.

— Потом, Самсонов, потом… — Руки у него предательски дрожали, выдавая большое волнение. И действительно, Нефедов до сих пор не мог понять, как пришла к нему эта удача? Пережитое вновь и вновь заставляло думать, что все происходящее сон, глубокий и беспокойный, длящийся вот уже много дней.

— Ну что, фюрер, влип? — злорадно спросил Иван у эсэсовца. — Вот тебе и ягодки!

Кнох исподлобья посмотрел на Ивана и сдвинул свои тонкие губы в кривой улыбке. Он ничего не сказал, но по его лицу можно было прочитать: мы еще посмотрим! Иван всем существом вдруг почувствовал, как ему хочется ударить этого фашиста, ударить тяжело, смертельно, и он точно знал, что этот удар снимет с него то страшное напряжение, которое адским грузом лежит на сердце. Но он не ударил, потому что само это физическое движение не было свойственно ему. Еще потому, что в его сознании сложился общий облик врага, называемый фашизмом, а не единичный враг в лице этого эсэсовца.

Самсонов заторопил, подбадривая разгоряченных боем партизан. Поправляя в движении ношу, они споро двинулись в глубь леса. В центре группы шагал Кнох, неуверенно ступая тонкими, комариными ногами по лесной траве. Через час группа была уже далеко от места боя.

IX

На допросе Кноха присутствовали все члены штаба. В землянке было дымно. В распахнутую дверь тянулся махорочный смрад. У землянки стоял часовой, в проем виднелись лишь его сапоги и облезлый приклад винтовки. Допрос вел Гуров, Морин писал. Бычко, сидя на сейфе, курил. Иван занял свой топчан, вцепившись руками в его края, не спуская глаз с Кноха, помятого, в испачканном глиной и зеленью мундире. Отвечал Кнох звонким от напряжения голосом…

— Цель приезда в Снеженск? — спросил его Гуров после обязательных вопросов об имени и других биографических данных.

— Борьба с партизанами.

— А подробнее?

— Я большой специалист по борьбе с группами сопротивления в тылу, — не без достоинства ответил Кнох.

— Откуда у вас такое хорошее знание русского языка? — неожиданно спросил Гуров.

— У меня отменные лингвистические способности и… некоторая практика.

— Где же пришлось практиковаться?

— Об этом я расскажу вашему высокому командованию. Я знаю очень много, но вам мои сведения не нужны, вы не можете их использовать.

Морин хмыкнул, а Родион Иванович, внимательно разглядывая Кноха, сказал:

— Ты давай, голубчик, выкладывай, а то вместо нашего высокого командования можешь попасть еще выше!

Кнох не удостоил его взглядом.

— Что на допросе у вас рассказал Секач? — снова спросил Гуров.

— Он ничего не знал, поэтому ничего не мог рассказать… Зато мне много рассказал ваш комиссар. — Кнох кивнул в сторону Нефедова и торжествующе оглядел всех, наслаждаясь произведенным эффектом.

Ответ эсэсовца прозвучал, как разрыв мины, одиночный, тревожный взрыв. Будто шел сапер и не заметил тоненькой проволочки, завитком притаившейся в зеленой, сочной траве… Он шел ее обезвреживать, а она оказалась хитрее, распустила свои усы, притаилась, и, когда сапер подумал, что, наверное, нет здесь мин, она взорвалась…

Все невольно повернулись к Ивану. А у него от напряжения побелели пальцы, крепко впившиеся в топчан.

Тем же ровным голосом Гуров спросил:

— Что же вам рассказал комиссар?

Кнох закинул ногу на ногу.

— Например, что вы друзья… Что жили на одной улице. Наконец, что с вами связан ветеринар и что он доставил вам овец.

Иван встал. Его левая рука потянулась вперед, готовая вцепиться в горло эсэсовцу.

— Нефедов! — крикнул Гуров.

Иван тяжело, мешком опустился на топчан. Было заметно, что ноги его подломились. Морин перестал писать; Самсонов, теребивший ветку, в напряженной тишине с сухим треском сломал ее.

— Согласитесь, — хладнокровно сказал Кнох. — Секач не мог знать о ветеринаре… Еще комиссар указал точное расположение вашей базы. Он много сказал. Он хотел жить. Он напрасно взял меня в плен… — Слова Кноха били автоматными очередями. — Теперь я скажу, что ваш отряд обречен на гибель. Он блокирован. До сих пор вас не трогали, так как вы не доставляли особого беспокойства, да…

— Врешь, все врешь, сволочь! — не выдержал Иван. Теперь уже Морин, сверкнув глазами, еле сдерживаясь, сказал:

— Не мешайте вести допрос, Нефедов… С вами разговор будет особый!

Кнох снова заговорил:

— Еще заявляю, что о нападении на меня я успел сообщить по рации. Кроме того, мои мотоциклисты также расскажут о случившемся. И если вы меня ликвидируете, вас также уничтожат.

— Прикажешь отпустить тебя! — зло спросил Бобров.

Это были последние слова, слышанные Нефедовым. Резкий гул ворвался в землянку, потом послышался визг, и тут же взрывы один за другим качнули землю, с потолка посыпался песок. Иван увидел, как Кнох рванулся из землянки, извиваясь телом, как ящерица, он выскользнул наверх, за ним ринулись все, но первым оказался Бычко…

Самолеты на небольшой высоте разворачивались, мелькая за деревьями, снова послышался гул, затем визг и разрывы. Первый пришелся в то место, куда скрылись Кнох и Бычко. Второго взрыва Иван не услышал. Он куда-то падал, вернее, летел. Потом стало тихо. Иван лежал навзничь, раскинув руки и широко раскрыв глаза. Он ничего не слышал, но отчетливо видел, как одна сосна точно плясала в небе: не успев упасть от первого взрыва, снова поднялась в воздух от другого. Это почему-то длилось долго, наверное, целую минуту. Прошла еще минута, и Иван стал различать какие-то звуки. «Жив», — спокойно подумал он. «А самолеты устроили карусель», — это была его следующая мысль.

Нефедов поднялся, неуверенно шагнул и увидел почти рядом окровавленного Гурова, а возле него Степаниду, беззвучно шевелящую губами. Иван поднял Гурова и понес в землянку. Степанида поддержала его, когда он начал было валиться. С ее помощью уложил Гурова на топчан и снова вышел, почти бессознательно шепча: «Врача»… Он с трудом переставлял непослушные ноги, не узнавая окружающую землянку местность. Вдруг перед собой Иван увидел свежую землю, пересыпанную светлым песком, переплетенные корни и корешки, а потом яму, большую дымящуюся яму, на краю которой лежало обугленное голенище хромового сапога… Он понял: это все, что осталось от Кноха.

На краю оврага, в котором размещался госпиталь партизан, Нефедов увидел военврача. Бобров как-то судорожно цеплялся за корни вывороченного дерева, пытаясь оттащить его, хотя спасать было уже некого. Маскировочный навес, перекинутый с одного края оврага на другой, обвалился, на месте бывшего госпиталя дымилась глубокая воронка. Иван молча взял врача за руку и повел к штабной землянке. Тот, точно маленький, шел боком, все время оборачиваясь и показывая рукой назад…

Час спустя в штабной землянке, где на топчане лежал Гуров, вновь собрались члены штаба. Не было только Бычко. Не было и Кноха. У Гурова белела повязка на плече, рядом с ним сидела Степанида, сжимая в руках кружку с водой. Простоволосая, в разодранном пиджаке, она неотрывно глядела в лицо Гурову, точно ждала, когда он проснется. И Гуров открыл глаза, тихо и раздельно сказал:

— Надо уходить. С наступлением темноты. Всем… Группами…

— Много раненых, командир. Да и тебе надо бы отлежаться, — сказал Морин. Казалось, он был среди всех единственным способным что-то делать. Все остальные, потрясенные неожиданной бомбежкой, гибелью Бычко и других партизан и, конечно, тем, что рассказал эсэсовец, напряженно молчали. Военврач ничего не видящими глазами смотрел в темноту землянки и изредка стонал, точно сам был ранен там, в овраге. Перед глазами Ивана то и дело вставали, меняясь как в калейдоскопе, картины бомбежки: пляшущая сосна, дымящаяся воронка и обгорелый сапог, овраг и возле него человек, хватающийся за корни вывороченного дерева…

На столе лежали желтые ровные кучки песка, они были похожи на маленькие курганы. Казалось, Самсонов рассматривает их. Лицо его было бесстрастным, бледным и осунувшимся.

— Я приказываю уходить, — сказал Гуров и вновь закрыл глаза.

Морин остался стоять посреди землянки, засунув руки в свои темно-синие галифе и поводя взглядом с потолка на пол. Он терпеливо ждал, когда Гуров снова соберется с силой и откроет глаза. Но не дождался.

— Гуров, прежде всего я думаю надо решить один вопрос…

— Какой вопрос? — спросил Гуров, не открывая глаз.

— Я настаиваю, чтобы Нефедов был предан трибуналу, как этого требует военная обстановка. — Голос Морина звучал почти торжественно. — По законам военного времени — мы все здесь коммунисты и хорошо знаем, что предатель должен быть расстрелян.

Гуров повернулся на правое здоровое плечо и начал медленно подниматься на топчане.

— Ты что это, батюшко… — зашептала Степанида, невольно помогая Гурову подняться. Тот оперся было на нее, потом выпрямился и поднялся с топчана. Перебинтованный, с искаженным от боли, ненависти и бессилия лицом, он был страшен в эту минуту…

— Тогда и меня стреляй, Морин! — скорее выдохнул, чем сказал, он.

Рядом с ним поднялась с топчана Степанида. Она поправила здоровую руку Гурова у себя на плече и выпрямилась.

— Обопрись на меня, сынок… Не бойсь, сдюжу. Ты не гляди, что я старая… А ты, Морин, заодно и в меня стреляй!

Они стояли рядом — партизан и партизанка, мать и сын. За их спинами была неровная бревенчатая стена, а Нефедову казалось, что там краснокирпичная стена старых купеческих складов, еще секунда, и повалятся уже мертвые Гуров и Степанида… В наступившей тишине все вдруг услышали, как потрескивает сосна, неторопливо догоравшая вблизи землянки. Ее колчаны время от времени вспыхивали и бросали красные отсветы на пол землянки, а от пола — на бревенчатую стену… В этих красноватых отсветах сгорали мосты надежд Ивана, а из их пепла родилось и зрело последнее решение коммуниста и комиссара Нефедова.

— Ну, стреляй! — крикнул Гуров и свалился на топчан.

…Морин хватился Нефедова тотчас же после выхода первой группы.

— Где Нефедов? — застонал он. — Ушел, гад?!

Ему никто не ответил: ни Гуров, забывшийся в беспамятстве на самодельных носилках; ни Степанида, шагавшая вслед за ними с большим узлом за спиной; ни военврач, сразу сгорбившийся и постаревший. Ему не ответили Бычко и другие партизаны, оставшиеся навечно лежать там, где бьют ключи и рождается чистая Снежка.

X

Нефедов шел ночным лесом: пока было сухо, шел споро, не останавливаясь… Тот, кому приходилось ходить ночью в лесу, знает, что на каждом шагу чудится тебе яма, колдобина, что деревья, точно живые, обступают тебя, стараются загородить дорогу, не пропустить, толкнуть в плечо, подставить под ногу корягу, хлестнуть по глазам веткой, а то и воткнуть в бок сухой сук… Но Иван уже привык, привык ходить по лесу в любое время дня и ночи, в любую погоду, почти каждый раз торя новую тропу. Этот сосновый лес он хорошо знал, ибо шел по нему только за последнюю неделю уже в пятый раз. Вот сейчас кончится он, пойдет осинник, потом топь… По этой дороге Иван неделю назад вел свою группу на задание. В конце пути, после того как они вброд перешли Снежку, всю группу захватили без единого выстрела. И с того часа злой рок по пятам идет за ним, хочет его смерти, хочет сломить его, смешать с грязью…

Под ногами стреляют сухие ветки, о спину стукается тяжелая граната — единственная вещь в его пустом мешке. А в душе несет Иван Нефедов нелегкую ношу событий последних дней, которых хватило бы другому человеку, может быть, на всю жизнь. Это самая тяжелая человеческая ноша, выдюжить которую не каждый в силах. Но скоро, очень скоро он избавится от нее, и эта близость освобождения придает ему силы. Свежий ночной воздух и влага, тянущаяся с поймы Снежки, освежают его, и, забыв на минуту, куда и зачем идет, Иван вспоминает, как возвращался из одного увольнения, когда служил в Красной Армии… Под Октябрьские праздники объявили увольнение на двое суток ему и другим красноармейцам — отличникам боевой и политической подготовки. Двое суток дома! Там ждут друзья, невеста… В день увольнения на утреннем построении Иван почувствовал, что заболел: тело горело, ноги подкашивались, дрожали руки. Тайком в каптерке старшины роты Иван померил температуру: серебристый столбик ртути приближался к тридцати девяти… Иван не хотел, просто не мог идти в санчасть. Тогда прощай отпуск и дом!

Он чистил пуговицы, а они двоились в его глазах, трафаретка выскальзывала из рук. В строю, когда старшина осматривал увольняющихся, перед Иваном поплыли облачка, голова закружилась, и лишь какими-то невероятными усилиями он устоял. Как во сне, вышел за проходную и лесом напрямик — к ближайшей железнодорожной станции. Он не помнил, как ехал в поезде, кому-то что-то отвечал, спрашивал, наконец, едва переступив порог дома и скинув буденовку, рухнул на скрипучую кровать и словно провалился куда-то…

Очнулся он лишь к вечеру другого дня. У постели сидела Клава… Иван шевельнул горячей рукой и почувствовал тугую и ласковую девичью косу… На другой день, ослабевший от болезни, он тем же лесом возвращался в часть…

Вот и сейчас Иван шел как в бреду, останавливался, прижимался горячим лбом к белым стволам берез, закрыв глаза, стоял, чувствуя твердую и нежную прохладу, слушая ночные звуки и вдыхая запахи лесных и болотных трав.

Цепкая молодая память хранила в нем множество запахов и звуков, которые всегда рождали воспоминания, всегда хорошие и добрые, чаще из детства, большого и просторного, где каждый год теперь казался вечностью. Еще с солдатской подушки вспоминался дом с бабушкой, малиновое варенье, этажерка из «черного» дерева, где стояли книжки с чертежами деталей паровозов, путевыми сигналами и всевозможными наставлениями и инструкциями… А ведь до дома отсюда рукой подать. Только нет уже дома. На его месте большая яма от полутонной бомбы, края которой успели прорасти лебедой и крапивой. Лишь каким-то чудом осталась на задах голубятня да тополиный частокол в конце огорода. Это еще пацаном Иван воткнул в землю тополиные палки, а они проросли, зазеленели по весне. Как молча радовался он каждый год, глядя на клейкие листочки, точно зеленые лоскутки, появляющиеся на топольках в мае. Его удивляло, что тополиные листья очень похожи на яблоневые: может, раньше какой-то чудак и привил яблоню к неприхотливому тополю?.. Когда же, точно первый снег, летел тополиный пух, Иван каждый раз смеялся, видя кошек и собак, у которых рыльца были в пуху…

Топь кончилась. Нефедов остановился. Неожиданно вне всякой связи он подумал, что выход из болот немцы могли заминировать, — сказалось, видно, в нем непрерывное чувство опасности, выработавшееся в сознании за этот нелегкий год войны. Иван осторожно свернул влево, провалился по колено, еще провалился, но в конце концов выбрался на сухое. Теперь до цели оставалось километра три-четыре. Он подумал о том, что осторожность не помешает, когда он подойдет к трубе-арке. Именно здесь, у семафора, сходятся к основной магистрали все станционные подъездные пути, и у стрелок немцы могли поставить часовых, особенно в ночное время.

Начало светать. Как и вчера, потянулся по-над землей остылый туман, обтекая стволы деревьев, прячась в кустах. Вот уже пахнуло знакомым запахом мазута, железом. Иван пошел медленнее, чувствуя справа притаившуюся Снежку. Вот еще дохнул ветерок, встрепенув верхушки деревьев. Перед ним была дорога, та самая, которая вела на мост и по которой он уходил в лес после расстрела партизан. Иван осмотрелся. Туман уже отступил далеко, дорога была пустынна. Он перешел ее. Дальше полоса кустарника, за ней железнодорожная насыпь.

Нефедов прошел кусты. Так и есть: правее от арки моста по шпалам неторопливо ходил часовой, похожий в тумане на огородное пугало. Пройти расстояние от кустов до насыпи незамеченным было невозможно. С этой и с той стороны насыпи подходы к арке-трубе были открыты. Ивана это не озадачило, он твердо знал, что удержать его не сможет никто, он выполнит задание, запоздало, но выполнит… Если надо, он пробежит эти пятьдесят метров и в то время, когда уже пойдет его состав. Но лучше подойти ближе, чтобы уж наверняка… Он ясно различил гул приближающегося состава. Поезд шел на Снеженск от фронта, колеса стучали звонко, легко. «Порожняк, — заключил Иван, — это не мой…» Он подумал, что под прикрытием этого порожняка можно достичь насыпи и спрятаться под аркой, только бы часовой остался по ту сторону состава. Так оно и должно быть, ведь пути на юг были ближними к Ивану, по ним и должен пройти порожняк с фронта.

Бойко, говорливо стучали колеса. Эта давным-давно знакомая «музыка» на минуту заставила Ивана забыть, что вокруг война. На мгновение мелькнула в сознании картинка вот такого же туманного утра на рыбалке, мелькнула и пропала. Иван прислушался к себе, хотел понять, каково его душе в эти минуты? Но ничего понять не мог: не было страха, не было и безудержного порыва. Была какая-то упрямая нацеленность, спокойное сознание необходимости совершить то, что приказывала совесть. И не захотелось больше Ивану прятаться: последние пятьдесят метров по своей земле он прошел открыто, во весь рост. Он шел, завороженно глядя на мелькающие кубики проносящихся мимо вагонов, слушая веселый перестук колес на стыках рельсов. Длинный состав еще тянулся, а Иван уже был на берегу Снежки в том месте, где она ныряет под насыпь в краснокирпичную гулкую трубу и выливается на простор полей по ту сторону откоса. Эти поля местные жители иногда называли долами. Ивану нравилось это название, как нравились и сами долы… Весной на них коричневыми «мазками» зацветал русский рябчик, затем сиреневато-красноватые фонарики развешивала медуница, следом за ней долы покрывались голубым ковром незабудок. До сенокоса можно было увидеть, как цветет красная герань, бело-желтая таволга и, наконец, серебристый ковыль. По всей Снежке дубравы соседствуют с зеленой топью болот и угрюмыми хвойными лесами, северные растения дружат с южными… И виною этому — Снежка, чистые воды которой разнесли по всему краю семена, смытые ее притоками. Иван не раз слышал от стариков, что в их краях граница природы, южной и северной…

Вдруг в траве Иван увидел завиток тонкой проволоки и спокойно подумал, что слишком близко от насыпи поставили немцы мины и что за это их надо наказать. Он был всего в полушаге от смерти, от глупой и бесполезной смерти. Когда до него дошло это, он удивился и разозлился, окончательно прорвался тот нарыв, который зрел в нем все эти дни…

— Это что получается? — сказал вслух Нефедов. — И помереть, как мне хочется, мешают! И жить не дают! И дышать не дают на моей земле!

Он снял с плеча вещмешок, вынул оттуда зеленую противотанковую гранату, покачал ее на руке, прочувствовал ее тяжесть, успокоился. Посмотрел наверх, прикинул и понял, что не ошибся в выборе позиции: здесь одной противотанковой гранатой можно подорвать состав и, разрушив арку, остановить движение поездов на много дней. А если состав будет с боеприпасами, то очень дорого обойдется завоевателям его жизнь…

— Но и этого им будет мало! — подумал он вслух.

Нефедов вновь почувствовал, что волнение в нем нарастает. Он уж не слышит рокота Снежки, не чувствует прелести тихого утра, в нем поднимается какая-то мелодия, какая-то музыка, ему хочется петь, как, бывало, пел он в армии, когда было трудно… Когда дневалил ночью, когда в холодной кухне чистил свою тонну картошки, когда засыпал на ходу в марш-броске по тревоге! Или когда долго не было писем от нее… Мелодия прояснилась, оркестром зазвучала в нем, оформилась в слова:

И все должны мы

Неудержимо

Идти в последний смертный бой!

Четкий ритм уже звучал не в нем, а там, наверху, со стороны станции. «Вот он, — отметил Иван, — мой…» Тяжелый состав уже грохотал над ним, мерно, в такт музыке. Иван отодвинул предохранитель гранаты…

Так пусть же Красная

Сжимает властно

Свой штык мозолистой рукой! —

запел Иван и, размахнувшись, швырнул гранату вверх, под колеса поезда, и тут же, подцепив носком сапога проволочный виток, с силой дернул его. Взрывы слились.

. . .

— Ну давай, Гуров, по второй… Как там у Шолохова: первая колом, вторая соколом! — Родион Иванович поднял рюмку. — Давай выпьем за то, чтобы все состарились, как говорится, на своей подушке! За мир, стало быть…

Они выпили. Родион Иванович стал есть медленнее, рассеяннее, о чем-то думал, мысленно рассуждал, чуть заметно поводя вилкой. Потом сказал, как бы продолжая свои рассуждения:

— История, мил человек, не забывается, она у нас вот где, — он левой рукой дотронулся до груди. — Мы ею созданы, носим ее в себе…

Гуров молчал. Он вдруг ощутил в себе какую-то давно забытую тревогу, разбуженную этой встречей и воспоминаниями. Заныла, заболела старая рана. Ощущение тревоги настойчиво перерастало в чувство вины. Глядя на старого военврача, на его изменившееся, помрачневшее лицо, он подумал, что и его, Родиона Ивановича, тревожит сейчас то же чувство и что, наверное, все бывшие бойцы нет-нет да и услышат в себе вот такое щемление, вот такую вину перед погибшими… Как же мог он, Гуров, забыть Ивана? Как это случилось… Он мысленно перелистал «страницы» этих мирных лет: Сибирь, госпиталь, рука. Приезд семьи. Победа. Он — школьный учитель, потом вуз. Дети. Студенты… Тогда, перед тем как самолет увез его, раненного, на Большую землю, Самсонов рассказал ему, что ветврача Архипова гитлеровцы расстреляли. Что кто-то взорвал эшелон с боеприпасами, шедший на фронт, и надолго вывел из строя железнодорожный узел… Подорван был именно тот мост, который должен быть уничтожен группой Нефедова. Сам Нефедов пропал, и он — Самсонов — уверен, что подорвал мост Иван Нефедов… Да, в то время, когда ежедневно, ежечасно гибли люди, уходили из жизни друзья, о Нефедове забыли. Но ведь есть его семья! А может быть, живы, черт возьми, те немцы, которые ловили его партизан и которые сыграли злую шутку с его другом!.. Да, хорошо сказано: история не забывается, мы ею созданы и носим ее в себе! Только он, Гуров, должен уточнить эту историю, выпрямить ее…

Теперь Гуров взял со стола графинчик и поманил девушку. Потом достал из кармана сигареты. Ловко действуя одной рукой, вынул спичку и, прижав коробок к груди, зажег ее.

Федор Шахмагонов, Евгений Зотов

ГОСТЬ

Для рассказа о судьбе своего героя мы избрали форму его исповеди. Это не случайно. Сам ход следствия подсказал нам эту форму: искреннее раскаяние человека, запутанного антисоветчиками из НТС, его горячее желание вновь обрести Родину. Небезынтересно будет знать читателю, что человек, который у нас в повести выступает под именем Сергея Плошкина, стал полноправным советским гражданином и работает на одном из советских промышленных предприятий.

Подполковник Е. А. ЗОТОВ

Не светит солнце на чужбине.

Т. Шевченко

I

Вот история моей жизни.

Я волен рассказать ее от начала и до конца. Перед самим собой я освобожден от всех обязательств, кроме одного: быть правдивым.

Скоро суд. Я предстану перед судом, судьи должны будут взвесить, как прожита моя жизнь. Для этого и веду свой рассказ.

Времени у меня достаточно. Четыре стены тюремной камеры, тишина, никто мне не мешает все вспомнить, обо всем подумать.

Тюрьма эта известная, о ней знают и мои наставники. Упаси бог, говорил мне один из них, попасть в Лефортовскую. Там все на месте: и следователь, и камера пыток, и суд. Оттуда на суд не возят!

Следователь здесь, это правда. О пытках не слыхивал, и на суд меня отсюда повезут…

Пожалуй, я не солгу, если скажу, что почувствовал облегчение, когда задвинулись за мной тюремные ворота…

Все произошло, значительно проще, чем я думал.

Я выехал в очередной рейс на тяжелогрузной машине. В Рязани загрузили в фургон несколько станков, я повез их в Брест. В Бресте мне должны были дать груз до Армавира. Командировка долгая. Ехал как на отдых. Только в командировках и был спокоен. Спокоен? Ой ли! В дороге бывали минуты, когда меня охватывал ужас: как бы меня не поймали!

От Рязани до Москвы участок дороги самый трудный — большое движение. Я выехал в ночь, чтобы проскочить по пустому шоссе.

Проехал километров сорок. Пост ГАИ. Инспектор посигналил мне светящимся жезлом. Ничего, казалось бы, особенного, не впервые меня здесь останавливают — обычная проверка документов. Но каждый раз обрывается сердце. А вдруг!

И на этот раз я подруливал к будке ГАИ с беспокойством и страхом, через силу.

Инспектор взял у меня путевой лист, водительское удостоверение и посветил на них фонариком, загораживаясь от колючего ветра. Сделал мне знак, чтобы следовал за ним в будку.

Размяться, когда сидишь за баранкой, всегда приятно. Я пошел за ним. В будке сидел за столом человек в штатском, еще двое стояли у двери.

— Кудеяров Владимир Петрович! — объявил инспектор и положил мои документы на стол.

Человек в штатском подвинул документы, внимательно прочел их и поднял на меня глаза. Темные глаза, наверное, карие. Было в них не любопытство, а скорее грусть.

— Кудеяров! — повторил он. — Владимир Петрович! Присаживайтесь, Владимир Петрович!

Я присел на свободный стул. Те двое, что стояли у двери, придвинулись ко мне.

То, чего я боялся, то, чего всячески старался избежать, свершилось. До этого, вольно или невольно, я частенько представлял себе, как это произойдет, рисовал картинки.

Заметил я у тех двоих, что по бокам встали, настороженность. Они решили, что я буду сопротивляться. В те дни, когда я сюда приехал, так все просто не обошлось бы… Но я уже давно не держал при себе оружия. Пистолет был запрятан в укромное место.

— Гражданин Кудеяров Владимир Петрович, — продолжал человек в штатском. — В мои обязанности входит предъявить вам постановление о вашем аресте…

Я улыбнулся.

— Сопротивляться я не собираюсь…

— Это хорошо, что вы обо всем догадались… Я возглавляю здесь оперативную группу Комитета госбезопасности…

Я достал из верхнего кармашка пиджака капсулу с ампулой и положил на стол.

— Приобщите к делу. И заметьте: я не пытался пустить ее в ход!

Так началось…

II

Вовсе я не Кудеяров и не Владимир Петрович. Настоящая фамилия моя куда проще. Плошкин Сергей. Отца звали Тимофеем.

Родился я в деревне Нижняя Вырка. Есть еще и Верхняя Вырка. Нижняя стоит на берегу Оки, Верхняя — в лесной глубинке, на берегу озера. И озеро зовется Вырка, и речка, что в Оку течет, Вырка. Речка не речка, а так себе, ручеек. Ниже плотины его везде можно перепрыгнуть с разбегу.

Ручеек, деревня, плотина. Жизнь моя, если бы не нужда о ней рассказывать, незначительная, а вот место, где я родился, знаменитое.

Лесную деревушку Верхнюю Вырку разрубает пополам высокая каменная плотина. Речушка собирается из родников по лесным оврагам. Вода в ней и зимой не замерзает. Речка сбегает к плотине, у плотины — озеро.

Мне рассказывали люди сведущие, что в петровские времена русский заводчик Демидов поставил здесь чугунолитейные заводы. Ставил на берегу Оки, чтобы вывозить чугун по воде на баржах и на подводах в Тулу.

Он соорудил две плотины, вырос поселок. «Чертовы провалы» — это ямы, в которых выжигали уголь из березовых дров. За сто лет заводики сожгли лес под корень. Не трогали только дуб: не годился на уголь. С той поры и возобладали на Вырке дубовые леса.

Между Верхней и Нижней Вырками — поле. У нас прозывалось оно засечным. Мы, мальчишки, находили в земле источенные ржавчиной сабли, рукоятки от кинжалов, секиры. Отрыли однажды даже пушку. В ее дуло свободно пролезал кулак. Оказалось, что на этом поле более трехсот лет назад сошлись войска крестьянского вождя Ивана Болотникова и боярина Шуйского. Восставшие были разбиты…

Жилось нам на Вырке весело. Нам — это моим сверстникам, всей ватажке. В школу бегали в соседнее село глухой лесной дорогой.

Пока дойдешь до школы, и белок перевидишь, и заяц дорогу перебежит, лисий след распутать удастся. А летом на свободе и того веселее. То на озеро за рыбой ударимся, то по ягоды, то по грибы в лес, а когда покос — сено подгребать. Отец у меня лесник.

Была в нашей компании одна девочка, Танюша Плошкина. Никакой родственной связи между нами не имелось. В деревнях часто встречаются однофамильцы. В иной деревне все однофамильцы.

У Танюши были длинные косы цвета спелой пшеницы и голубые глаза. До безумия нравилась мне эта девочка.

Из-за нее я однажды даже подрался с Валькой Трусовым, хотя не был драчлив. И драться-то не умел. Не то что Валька Трусов. Он был пониже меня ростом, широкоплечий, коренастый и очень настырный. На переменках всегда дрался. «Стыкался» — так тогда назывались эти состязания. Беззлобно, из спортивного интереса. «Стыкались» за школьным сараем, чтобы учителя из окна не увидели. «Стыкались» по своим неписаным правилам. В кулак ничего не полагалось закладывать, иначе виновный имел дело со всей ватагой.

Валька Трусов слыл у нас первейшим «стыкачом». Брал он нахрапом, это я приметил. Вид он имел самый вздорный и ни чуточку не страшный. Серые глаза чуть навыкате, белесые волосы и бровки, нос с горбинкой. Частенько по нему получал и всегда до крови.

Как только становились в «позицию», он сразу кидался вперед, убрав голову под левый локоть, и бил противника правой, да так, что сбивал с «позиции» и обращал в бегство. Настырность и быстрота. Не давал опомниться и раскачаться.

— Ты за Танькой бегаешь? — спросил он меня однажды.

— Вот еще! — ответил я ему небрежно.

— Гляди! Я за ней бегать буду! Ты не мешайся!

Меня любопытство разобрало.

— Как это ты за ней бегать будешь? Куда бегать-то?

— Я ее буду из школы один провожать! Только увяжись!

Показалось мне все это очень глупым, угрозы я не испугался v в тот же день пошел с, ними вместе. На полдороге в лесу Трусов остановился и сказал:

— Я тебя, Сережка, по-хорошему предупреждал! А теперь я тебя бить буду! Давай стыкнемся!

— Чегой-то вы, ребята? — спросила Таня.

— Я не велел ему к тебе приставать! — заявил Трусов.

— Ишь ты, не велел! А я с ним хочу дружить!

— А я не велю!

Трусов кинул в снег портфель и двинулся ко мне.

Ой как мне не хотелось драться! И робел я, зная, как Валька лихо дерется. Но куда же тут денешься! Я бросил портфель и скинул рукавицы.

Валька выставил вперед левую руку, нырнул под нее и собрался заехать мне правой. А я снизу ткнул ему под левый локоть и начал лупить с боков, снизу и сверху.

— Хватит! — выдавил он из себя и отступил. Из носа у него в два ручья текла кровь…

Таня, конечно, рассказала о моем подвиге, и некоторое время я ходил по школе героем: «Самого Вальку Трусова угостил!»

Был у меня соперник более опасный, чем Валька Трусов, — Гриша Степанов.

Он был старше нас года на два-три. Правда, учился всего лишь на один класс выше.

Рос он без отца. Где его отец и что с ним, мы не знали. Не помню я, чтобы взрослые толковали об этом. Были у него и двое младшеньких — брат и сестра. Мать в одиночку их тянула. Мы бегали все лето без оглядки, а Гриша помогал матери по хозяйству и в колхозе подрабатывал.

Ростом он не выдался, к земле тянула тяжелая работа, но в плечах раздался, грудь была как колокол. Драться с ним никому в голову не приходило, он любого мог поднять над собой и бросить. Как почти все сильные люди, был он очень добрым и недрачливым. С ним было нестрашно ходить в дальние леса, не боялись мы с ним купаться в Оке, где течение сносит тебя, как щепку. А однажды он даже попытался спуститься в «чертов провал». Взяли мы пеньковую веревку, какой возы сена связывают. Перекинули ее на вершину дуба, что поднялся почти вровень с кромкой «провала». Гриша забрался на молоденькую березку, ухватился руками за макушку, березка пригнулась и опустилась на макушку дуба. Веревку он привязал к стволу и начал спускаться вниз по дубу. А мы — я, Валька Трусов, Танечка и Тольман — замерли на кромке в ожидании, что там найдет внизу Гриша. Но до низа он не спустился. Выбрался вверх, по веревке перебрался на обрыв.

— Темно там и сыро…

Был он ровен с нами, никого не выделял, не замечал я, чтобы и Таня привлекала его внимание, но слышал я в деревне такие слова:

— Вот для Гриши какая славная невеста подрастает: Танюша Плошкина…

И последний в нашей ватаге — Тольман. Откуда взялось это окончание к его обычному имени, неизвестно. Вывернулось словечко и прилипло к мальчишке.

Он очень переживал свою незначительность, сочинял всяческие истории, как он побеждал разбойников, но за это прослыл лишь вралем…

III

В мае 1941 года призвали в армию моего отца и еще нескольких мужиков, которые в кадровых числились. Случалось, и раньше призывали на сборы, но на этот раз почуяли тревогу. Ждали, что будет. И грянуло.

Все, кто подлежал призыву, ушли, остались бабы да детишки. Но разве кто думал, что докатится война до наших мест? Больше того, к нам приезжали родственники из Москвы, на деревенские хлеба и от бомбежек подальше.

А потом на берегу Оки стали рыть окопы. Но боя у нашей деревни не случилось. Что-то сместилось на фронте, и в одну ночь наши войска оставили позиции. Несколько дней жили мы на ничейной земле, а затем переправились на наш берег на мотоциклах и автомашинах немцы. Разместились по избам на постой.

Гриша Степанов с матерью ушли, и Валька Трусов исчез. Куда его мать отправила, я не знаю. Я, Тольман и Танечка остались в деревне, мы прятались по домам, на улицу не выходили.

Осень кончилась, выпал ранний снег, ударили морозы. Снег лег сразу и густо на мерзлую землю. Загудели метели, деревню укрыли сугробы.

Как-то немецкий комендант вызвал нас с матерью в комендатуру в Верхнюю Вырку. Много и еще кого вызывали. Явились. Тут же, не дав даже домой за вещами сходить, погрузили нас в машину и отвезли в город. Там мы узнали, что всех, кого собрал комендант, везут на работы в Германию…

Везли медленно, в вагоне холод, есть нечего. Давали раз в день какую-то баланду.

Долго ли, коротко ли, дороге конец пришел. Привезли нас в лагерь, оцепленный с четырех сторон колючей проволокой, по углам вышки, на вышках пулеметы. Переночевали мы в тесном бараке, а наутро был объявлен «акцион». Так у нас произносили это непонятное слово. Теперь-то я знаю, что слово исковеркали, слово это аукцион.

В полдень зимнего слякотного дня вывели нас на плац перед бараком, построили.

Вдоль нашего строя прошел с офицерами господин в черной шубе с меховым воротником шалью. Господин тыкал тростью в стоящих, а солдат тут же выдвигал указанных на шаг вперед. Отбирал господин молоденьких женщин и парней постарше меня. Тех, что были с детьми, не трогали. Что это означало, никто не знал, но почему-то завидовали тем, кого взяли. Потом я узнал, что им завидовать не следовало. Отобрали их для химического завода.

Первую партию увели. Нагрянули менее важные лица. Брали по пять, по десять человек. А под конец выбирали по одному, по двое.

Нас с матерью купила пожилая немка.

Можно было считать, что нам повезло. Кивнул я Тане: подойти и попрощаться нельзя было, и мы пошли за нашей хозяйкой. Она ни слова по-русски, а мы ни слова по-немецки. Знала она только слово «карош» и твердила его беспрестанно. Хвалилась, должно быть, что она «хорошая», что нам у нее хорошо будет. Хуже, чем нам было в холодном вагоне под пломбой, трудно придумать…

Немка посадила нас в небольшой грузовичок, сама села за руль. Выехали на дорогу. Ехали быстро, не трясло, дорога асфальтом покрыта. Петляли, петляли, наконец приехали в какой-то хутор. Теперь мы поняли, что немка-фермерша купила нас для работы в своем хозяйстве. Ну а работа на земле матери моей была не внове, да и я разумел по крестьянству. А тут еще и наставник, русский батрак.

— Василий Васильевич, — представился он матери. — Из деревни Гнутки, где стоят собачьи будки… А вы откель?

Я сразу почувствовал, что он не понравился матери. Она поджала губы и, не глядя на него, мрачно ответила:

— И мы оттель!

Василий Васильевич — круглолицый, русый, нестарый человек, тогда ему было под тридцать. Отрастил козлиную рыжую бородку. Щеки пушком заволокло. Розовая, прозрачная была у него кожа, как у молочного поросеночка. Глаза спокойные.

— Мне есть резон темнить, а тебе, мать, темнить нечего… Ты не военнопленная, могла бы и объявиться, а мне понятнее станет, куда нынче немец достиг…

Повернулся ко мне.

— А ты, оголец, как сюда залетел? За мамкину юбку крепко держался? Чего же ты в лес не убег? К партизанам?

— Не успел! — ответил я сдержанно.

Но мать тут же поспешила исправить мою ошибку:

— У нас и не было никаких партизан… Под городом жили. Лес насквозь прозрачный.

— Под городом? — насторожился Василий Васильевич.

Мать вздохнула. Скрывать действительно было нечего.

— Из-под Калуги мы…

— Вон на! — протянул Василий Васильевич. — Совсем мы не земляки. От мужа получила похоронную?

— Похоронную? Нет, не получала!

— Стало быть, как и я, бедолага, числится в пропавших без вести…

— Это почему же числится? — взволновалась мать. — Ничего я от него не получала.

— Когда на фронт ушел?

— Его еще в мае призвали.

— Значит, в деле с первого дня, — определил Василий Васильевич. — А ежели с первого дня, то или убит, или в плену… Другого исхода нет… Но ты не горюй. Хозяйка у нас баба добрая, но строгая. Работу требует в аккурате. Ежели угодишь, хорошо будет.

— Василий Васильевич, что-то у вас не сходится! — остановила его мать. — Что же, все, что ли, в плен попали?

— Говорю, значит, знаю… Или убит, или в плену!

Мать не сдавалась:

— Проходили мимо нас войска… Спрашивала… Видела и таких, что от самой границы отступали… Дрались в отступлении…

Василий Васильевич сделал страшные глаза и приложил палец к губам.

— Передам я тебе, мать, сейчас первую науку. То, что ты сейчас мне сказала, выброси из головы и забудь. Беды я тебе не желаю, потому как ты здесь человек новый и не огляделась… Фюрер!.. — При слове «фюрер» голос у Василия Васильевича, мягкий и даже бархатистый, зазвенел железом. — Фюрер сказал, что Красная Армия разбита и больше не существует… Коли так сказал фюрер, так тому и быть… Это запомни…

— Ладно, запомнила… Дальше что?

— Из деревни? Крестьянскую работу знаешь?

— Знаю…

— Так вот, все, чему ты там научилась, наплевать и забыть! Здесь другая нужна работа, не колхозная!

— А ты сам-то работал в колхозе? Что-то непохоже, как я на твои руки погляжу.

Василий Васильевич недовольно передернулся.

— Чем тебе мои руки не приглянулись?

— Без мозолей. Никогда ты допрежь не держал ни вил, ни чапыг!

— Не держал! А я разве скрываю? Или в колхозники напрашивался? Я, милочка моя, к конторской, к чистой работе с малых лет способности приобрел! Счетное дело умею вести… Тут заново науку освоил! Вот и хочу тебя упредить! Здесь работа с зари и до зари…

— Зарей меня не пугай, мы на пуховиках не отлеживались…

— Ты меня не перебивай! Не со зла советую, для твоей же жизни! С зари и до зари, рабочих часов не считаем! Это раз! Чистота! К тебе небось в коровник надо было в сапогах лезть! Здесь в коровник хозяйка заходит в белом халате. И еще платочек у нее белый в кармане. Тронет ясли, проведет по загородке. Если на белом грязь, то держись. По щекам схлопочешь Она еще добрая, другая сразу в шахту сдаст! Подойники мыть с мылом и горячей водой. Полы скоблить… И тоже с мылом! Навоз выгрести — моя забота, а твоя — все подчистить.

— Слыхивала: немец на обушке хлеб молотит!

— Было! На обушке молотил, а теперь ему все державы покорились и земли невпроворот! Тебе и на обушке не достанется!

— А тебе?

Василий Васильевич ухмыльнулся.

— Обо мне другой разговор! Я для других дел предназначен! Я тут всю науку сквозь пройду, тогда и рукой не дотянешься. В управители имения сгожусь! Я люблю, чтобы порядок!

Долго еще поучал мать Василий Васильевич. Оказывается, он и с языком освоился.

Мать выкидывала вилами навоз из коровника и скребла полы в стойлах и в проходах, а потом мыла их. И так с утра и до вечера.

Василий Васильевич грузил навоз на грузовичок, хозяйка садилась за руль, и они вывозили навоз на поля, разбрасывая его по нарисованным на снегу квадратам.

Доили втроем: хозяйка, мать и Василий Васильевич. Первый раз доили до свету. Потом начиналась уборка, а хозяйка увозила молоко и занималась своей работой.

В полдень шли отмываться и переодеваться. Доили коров в чистых, хотя и не белых, халатах. После дневной дойки — обед.

Было в хозяйстве двадцать пять породистых коров. Для понимающих все ясно. Три работника на такое стадо да мальчишка — это только управиться. С весны начинались полевые работы.

Я назвал нашу хозяйку пожилой женщиной. Это не совсем так, хотя и была она немолода. Когда она нас покупала на «акционе», ей было немногим за сорок. Ее муж и сын воевали в России. Муж участвовал в польском походе, в походе во Францию, считался ветераном, имел награды и чин фельдфебеля.

Так же как и его супруга, он любил слово «разумный». Они его очень часто употребляли и пытались подчинить ему всю свою жизнь. Разумность и расчетливость для них были равнозначны.

Фельдфебель приезжал на побывку в апреле. Коровенкам своим порадовался без особого энтузиазма. Он был уверен, что скоро завоюет новые земли и там поставит крупное хозяйство. От него через Василия Васильевича, который взял на себя еще и обязанности денщика, мы узнали, что Красная Армия отодвинула немецкие войска от Москвы, что освобождена Калуга. Передавая в точности слова фельдфебеля, Василий прибавил, что Гитлер объявил отход войск стратегическим маневром, а весной последует окончательный разгром Советов.

Выходило, что мы с матерью могли пересидеть смутное время в лесу. Эта мысль отравила ей жизнь, заела ее. Начала она чахнуть, а в конце лета слегла и померла от разрыва сердца.

Хозяйка договорилась о месте на кладбище. Какой, правда, у нее при этом расчет был, я не знаю, но, наверное, все же пожалела человеческую душу. Василий могилу выкопал. Взгрустнул. Что-то и у него бодрости к тому времени поубавилось. Но поучений он своих не оставлял.

IV

— Ну как, оголец, хочешь или не хочешь услышать, в чем мудрость жизни? А? Молчишь! Ну это понятно! Не до разговоров тебе, когда мать померла… А вот запомни. Старики говорили: нашел — молчи, потерял — молчи! Великая мудрость! Если правильно это перетолковать и каждый раз вспоминать, от многих бед избавишься. Тебе что сейчас нужно? Ежели ты затоскуешь по матери да жалобиться начнешь, конец тебе! Фрау наша — расчетливая женщина… С ней жить можно, это не на шахте под землей, не в каменоломне и не на вредном для здоровья производстве… Ну, что ей будет за радость видеть такую кислую рожу! Спрячь горе в сердце, будь ровен, она тебя при хозяйстве оставит. А это сейчас для тебя самое главное. Здесь ты выживешь. Сколько наших русских бедолаг полегло, а мы с тобой хлебаем щи с мясом. Спрашиваю тебя: разумно это или нет?

Нелегко мне было разобраться во всей этой путанице. Что-то я успел прихватить в свой нравственный багаж из четырех классов сельской школы, от дорогой моему сердцу Евдокии Андреевны. Она по-другому жизнь понимала. Почему, если я нашел что-то хорошее, молчать? Почему молчать о потере, почему мне горе свое прятать? Но тут Василий был прав: нашей фрау ни к чему мои слезы.

Работы по хозяйству прибавилось, суетно было днем, к вечеру после последней дойки все затихало. Хозяйка засыпала рано.

Пока была жива мать, я жил с ней в каморке, а теперь хозяйка перевела меня к Василию Васильевичу. Как мы ни умаивались за день, засыпали не сразу. Василий любил поговорить.

— Я ить, оголец, хоть тебя и соплей перешибешь, знаю, о чем ты думаешь! Успели тебя в школе напичкать идеалами: надо любить Родину, надо за нее жизнь отдать…

Я помалкивал.

— Собирались сражаться со всем миром, а побежали от одной Германии… Это как понять?

Василий Васильевич ждал, что я скажу, а я смотрел пустыми глазами в потолок и молчал. Чувствовал, не прав он, а возразить как? Да и надо ли возражать? Сам же он поучал меня, что на чужбине лучше помалкивать. Никогда до того я не слыхал, что мы собирались воевать со всем миром. От него первый раз услышал.

— Когда война началась, — продолжал Василий Васильевич, — я сразу понял, что к чему. Пришли к нам воевать умные люди, умная нация… Ты гляди, как тут умеют землю доить! А? Земли с обушок, не более! Поглядел их фюрер на наши порядки и решил: а почему бы и не взять, что плохо лежит?

«Умная» и «глупая» нации. Очень для меня это были далекие и недоступные понятия. Но не мы немцев, а они нас продавали в рабство, как скотину. Ума я в этом не видел, а видел жестокость.

Любил он порассуждать о русских людях, укорял немецкими порядками. Повторяюсь: не для меня он пускался в такие далекие рассуждения! Себя утверждал.

Почему-то все убеждал меня, что в России воровство процветало, а я вспоминал Вырку. Никогда у нас в деревне не запирали дверей на замок. Уйдут в поле, припрут снаружи дверь колышком в знак, что хозяев нет дома. И не знал и не слыхал я, чтобы кого-нибудь обворовали.

Создавалось у меня впечатление, что клеветал Василий Васильевич на русский народ, чтобы оправдать свое дезертирство и предательство.

Мать мы похоронили в конце августа. В сентябре у нашей фрау собрались гости. Сыну вышла боевая награда. Был он танкистом, отличился на юге России. За это ему разрешили домой приехать. И отца отпустили отпраздновать такое событие.

Собралось все семейство, назвали родню и знакомых. На празднике я впервые увидел и невесту нашего хозяина — Марту.

Было ей девятнадцать лет, а нашему молодому танкисту двадцать два. По-немецки я тогда уже хорошо понимал. Понял я, что Марту моя хозяйка считает разумной девушкой. Дружат они с Генрихом с ранних лет и давно уже решили, что Марта станет его женой. Со всех сторон это разумно. Марта дочь таких же бауэров, у ее отца тоже молочная ферма. Его не взяли на фронт из-за больной ноги. Хозяйство его процветает. Его опыт да завоеванное фельдфебелем право на землю в России — вот и начало для нового большого хозяйства. Это уже не ферма, а экономия, а по-нашему — поместье.

Фельдфебель нахваливал земли по реке Дон. Тучные земли, просторные, тепло там, земля все родит, не только хлеб и кукурузу, но и виноград, арбузы.

Большой земле нужны рабочие руки.

Фрау говорила, а ее муж подтверждал:

— Ты вот, Василий, аккуратный, разумный человек… Если и дальше будешь разумным, мы тебя старшим над русскими поставим в нашем хозяйстве… Наберешь сам, чтобы работать умели и чтобы водку не пили… Чтобы не воровали… Тебе немцем родиться бы, Василий, а не русским!

Выше этой похвалы у фрау и быть не могло.

Генрих, сынок фрау, вид имел совсем не геройский. В отца мелкорослый, живой и подвижный, но без отцовского самодовольства и тучности. И совсем не белокурая бестия, а черняв, скорее похож на цыгана. Я заметил, что отец его более восторженно говорил о войне и победах. Генрих помалкивал, хотя и не было у него причин обижаться на войну. Судьба его пока миловала.

Марта была высокая, статная, широкой кости. Белокурая, волосы густые и пышные, голубые глаза. Не красавица, но очень мила. Василию под стать, а герою не пара.

Был приготовлен праздничный обед. Фельдфебель выставил замысловатые вина: французские, польские, венгерские и румынские — трофеи. Стояли бутылки с русской водкой; а рядом пиво из чешских подвалов.

У стола прислуживал Василий, а я мыл посуду.

Гости гуляли до вечера. Завели патефон. Всякие песни слышались. И немецкие и русские. Опять же трофеи! Навез хозяин пластинок из разных стран.

Фрау царила за столом на зависть соседкам.

Уехали воины. Фрау погрустнела, ее утешал Василий.

— Теперь уже скоро, — вещал он. — Сталинград — это незнамо где… Это, почитай, уже Азия… Там до Урала рукой подать… Волгу перервут, и Москве конец!

Фрау спрашивала:

— Это правда, что Сталинград такой важный город? Почему большевики его не отдают?

— Да нет! — радостно пояснял Василий. Доволен был, что его слушают. — Город большой, да какая в нем важность? И важнее города брали. Киев, Харьков, Минск, Одессу, Севастополь… Возьмут! Со всех сторон степь, его никак не защитит Красная Армия…

…Первой пришла похоронная на сына, на героического Генриха.

Фрау вынула из ящика почту и остановилась на крылечке, нацепив очки, прочитала и вдруг бегом кинулась наверх, в свою комнату.

Василий приложил палец к губам, дал знак, чтобы я притих и не шевелился. Я замер на пороге. Василий скинул с ног бахилы на деревянной подошве и босиком, неслышно ступая, поднялся на несколько ступенек. Прислушался. Но я и снизу слышал всхлипывания и стоны.

Василий сбежал вниз, мы ушли в коровник.

— Работай, работай, оголец! Фрау в большом расстройстве! Как бы и нам бедой не обернулось! И молчи! Совсем молчи!

Мы вычистили навоз, я отвез его на поле. Подготовили коров к дневной дойке. Без фрау не положено было доить. Но фрау не появлялась.

— Давай без нее, — приказал Василий. — Загорится молоко у коров.

Меня к дойке Василий не допустил: я помогал ему сливать молоко из подойников в бидоны, задал корм коровам. Двадцать пять коров выдоить — это, я скажу вам, работенка. Василий взмок, но уложился во времени.

Начали мы дневную чистку и мойку коровника. Я скоблил полы. Василий погрузил бидоны и уехал.

Распахнулась дверь. Услышал я шаркающие шаги. Поднял голову, около стоит фрау, стоит и смотрит на меня из-под очков.

Ни самодовольства, ни деловитости, а лишь растерянность на лице.

— Мальчик… — начала она. — Ты понимаешь меня, мальчик?

Я кивнул головой. Понимать уже многое понимал, но сказать по-немецки не очень-то умел.

— Это карош! Мальчик, я должна объявить… Мой Генрих убит! Вот!

И она протянула мне бумажку с извещением из воинской части.

А что мне было делать с этим извещением? И вообще что я мог ответить или сделать? Но и молчать, наверное, было нельзя.

Я подержал бумажку в руках.

Фрау обвела взглядом коровник. Достала из кармана халата белый платок, провела по загородке — платок остался чистым. Я следил за ней и видел, что она сделала это по привычке. Потом прошла к столу, на котором стояли подойники.

— Надо доить коров?

— Нихт! — набрался я храбрости ответить по-немецки. — И добавил по-русски: — Василий доил… Повез молоко…

Она одобрительно кивнула головой.

— Работать надо!

А вскоре обрушился на нашу хозяйку второй удар. В Сталинграде убили фельдфебеля. И об этом она получила извещение. Одно за другим: сначала сына, потом мужа. Опустел дом, пропал смысл всего разумного, чем жила фрау.

Утешил ее Василий.

— Молчи, парень! — наказал он мне. — Нашел — молчи, потерял — молчи! И вида не подавай.

Молчать-то я молчал, да только хозяйка нисколько не скрывала их отношений.

Работа шла по-прежнему все с той же деловитой размеренностью. Василия она перевела к себе на верхнюю половину.

А дни тянулись и тянулись, похожие один на другой. Коровник — поле, поле — коровник, вот и весь мир вокруг нас. И вдруг что-то случилось. На домах повисли траурные флаги. Ударило слово «Сталинград».

У нашей фрау свое несчастье, ей не до общих бед, она, по-моему, не сразу поняла, что случилось.

Прибежала к ней Марта. Я уже хорошо понимал, о чем они толкуют: под Сталинградом погибла немецкая армия, а Красная Армия перешла в наступление.

Марта дотошно расспрашивала Василия, где Сталинград, что это за город. Василий показал на карте Сталинград. Но ничего, конечно, объяснить не мог. Замолчал, замкнулся в себе, прекратились его поучения. Я его по-прежнему боялся и помалкивал, хотя очень хотелось спросить, что же случилось с «умной» нацией и как быть с заявлениями фюрера, что Красной Армии больше не существует. А тут к весне ближе приключилась с ним история.

Подъехала к нашему дому военная машина, и вышли из машины русские люди в какой-то странной форме. Хозяйка встретила их на крыльце.

Я стоял во дворе неподалеку. Они вежливо попросили вызвать Василия. Василий вышел, спустился к ним с крыльца.

— Так вот, Голубенко, — произнес офицер, — создана Русская освободительная армия под командованием генерала Власова. Бери в руки автомат и становись в строй!

— Э-э-э, — затянул Василий. — Я против всякого убийства!

Офицер нахмурился:

— Знаем таких навозных жуков, что толстовцами прикинулись. А если сюда придут большевики? И до тебя доберутся.

— А я вот сейчас в гестапо пойду и объявлю, какую вы тут пропаганду пущаете!

Офицеры уехали. Гестапо Василия не тронуло.

— За меня хозяйка горой встала! — объяснил он мне.

Тогда мне и такое объяснение годилось. Теперь-то я понимаю: толкался он среди русских рабочих, выявлял настроения и доносил в гестапо.

Минул еще год моей рабской жизни. Время наступило для немцев смутное. Все уже знали, что Красная Армия теснит гитлеровцев повсюду, что недалеко ей до границ Германии…

Перевалило мне на шестнадцатый год жизни, в доверии у хозяйки я был полном.

Стоп! Вот он, поворотный момент в моей жизни. Совсем просто все объяснить, только слегка, совсем слегка слукавить! Даже следователь, хотя и всю мою жизнь изучил, на этом моменте остановки не сделал. А мне надо сделать.

— Сколько вам было лет, когда окончилась война? — спросил меня следователь.

— Семнадцать.

— Почему же вы не явились к союзным войскам с просьбой отправить вас на Родину?

— Испугался…

— Могло быть… — согласился следователь. — Лагерь для перемещенных лиц не дом отдыха…

Но я совсем не этого испугался. Неустроенность меня отпугивала, а я тогда уже был при деле.

Красная Армия неудержимо накатывалась. С северо-запада надвигалась армия союзников. Василий от страха продолжал ругать большевиков, но прорывались иной раз у него и такие фразочки:

— Обнадежили понапрасну и скукожились! — Это он в минуту отчаяния так о германском фюрере выразился.

У фрау опустились руки, нарушился образцовый порядок. Василий еще как-то поддерживал хозяйство, деваться ему было некуда.

А у меня завязалась дружба с Мартой.

Она частенько приходила к нам, ко мне скорее. Сначала расспрашивала о России. Немного я мог ей рассказать. Россия утонула в дыму и тумане. Заморочил голову мне Василий, а о своих детских играх что же рассказывать.

Однажды Марта меня решительно спросила:

— Скоро сюда придут ваши или американцы… Тебя освободят, и ты можешь уехать в Россию. Ты уедешь?

Вопрос прямой и, казалось бы, тогда для меня ясный. Василий содрогался от ужаса перед таким исходом. Пугал он и меня:

— Ты, парень, вот что… Мы тут с тобой отсиделись, пережили непогоду… Ты не вздумай обратно возвращаться! Это прямая дорожка под пулю!

Я уже не был бессловесным. Спросил его с некоторым даже вызовом:

— А мне чего страшиться? В плен я не сдавался, присяги не нарушал… Меня мальчишкой посадили в вагон и увезли!

— А что ты здесь делал, парень? На кого ты работал, кому помогал? Врагу помогал! Ты врагов молоком да маслицем откармливал! Как на тебя там посмотрят? Так что и тебе возврата нет! Думай, куда податься! Да в России-то сейчас мрак, разруха… Не скоро она на ноги подымется!

Это меня не пугало. Что могло быть страшнее рабства, какой еще мрак после этого мог испугать?

Когда Марта прямо поставила вопрос: уеду ли я или останусь, прямо ей отвечать я опасался. Еще не окончательно рухнула власть гестапо, еще стоял Берлин, а в Берлине сидел фюрер. Но и лукавить с девушкой мне почему-то не хотелось.

— Боюсь… — ответил я. — Меня могут судить! Я на немцев работал!

— Это глупость! — перебила она. — Мальчишек не судят!

— Дом мой разорили… Некуда ехать! Отец, наверное, убит.

— У тебя две руки, и ты здоров! Ты не хитри со мной! Если очень скучаешь о России — скажи! Мне тогда ты не нужен! А если забыл Россию, то возьми меня в жены. Генрих-то убит! У нас теперь нет женихов.

Марта была старше меня, в расцвете женской красоты.

— Я девушка честная, — продолжала она. — Женой буду хорошей. Мне дети нужны. И начинать нам есть с чего… Хозяйство не развалилось… Молоко и масло в цене будут. Ваши сюда не успеют, американцы раньше придут… Никто тебя отсюда насильно не увезет! Я тебя прикрою!

Я молчал: научился сразу не выскакивать.

Насмотрелся я, что такое хозяин. А тут сам могу стать хозяином. Понравилось мне это.

— Не уеду! — сказал я Марте.

— Из-за меня?

— Из-за тебя!

— Вот и хорошо! — сказала она спокойно. — Я объявлю, что с завтрашнего дня ты ко мне переходишь. Поженимся, когда тебе восемнадцать лет исполнится…

Вскоре война кончилась.

Пересидел я войну в коровниках. Слышал взрыв бомб, когда американцы бомбили завод, что стоял неподалеку от хозяйства фрау.

Разыскивали пленных и угнанных в рабство. Сам я не объявился, никто на меня не указал. Минула и эта пора.

Отмечу еще одно событие. Фрау продала свою молочную ферму, и они вместе с Василием куда-то исчезли. Некому было интересоваться, куда они исчезли и почему.

Следователь спросил меня в этом месте:

— Итак, жизнь ваша устраивалась, вы сделались чем-то вроде фермера… Мелкий немецкий буржуа? Годится такое определение?

Я ответил, что такое определение подходит.

Мы поженились с Мартой.

Все развивалось по ее плану, она была женщиной волевой и умела настоять на своем.

Работа все та же, что и у фрау, но на себя.

Марта родила двоих сыновей. Все у нее сосредоточилось на наших мальчиках, все интересы только вокруг них.

Любила ли она меня? Любила! Это было разумно, это устраивало ее, я был отцом мальчиков.

Из поколения в поколение деды и отец Марты жили размеренной жизнью. Они довольствовались своим миром, не рвались к тому, чтобы раздвинуть его рамки, все делали на века.

Взять хотя бы мебель. Тяжелая, массивная, прочная, кувалдой не разобьешь. И некрасивая.

— Людям всегда нужно будет масло, молоко, мясо… Это фундамент. Мы стоим на прочном фундаменте, — передавала мне Марта мудрость своих предков.

Вокруг столпотворение. Разорялись богачи, возникали из ничего эфемерные богатства, кто-то играл на бирже, кто-то пускался в спекуляции, нас с Мартой это никак не касалось. Действительно, молоко, масло и мясо каждый день покупались, а цены на них росли с неуклонной закономерностью.

Но стены этой крепости по новым временам оказались не столь прочными. О них разбились все бури прошлого столетия, а тут стены дали трещину. Мне сделалось тесно в этой крепости. Характер? Нет. Истоки надо было искать в моей прежней жизни, в том, чему научила меня первая учительница, Евдокия Андреевна.

Была Евдокия Андреевна сухонькой старушкой, ходила в очках с сильными стеклами. На ней был неизменный черный жакет, белая блузка, под воротничком черный бантик. Такой она мне и запомнилась. Взрослые рассказывали, что Евдокия Андреевна приехала в наши края задолго до революции.

Помнил я и ее первый урок, первые слова, которые врезались в память навечно.

Евдокия Андреевна оглядела нас, расспросила, как кого зовут. Словом, познакомилась с нами. А потом подошла к доске и объявила:

— Сейчас, дети, мы начнем наш первый урок… Вообразите себе, что перед вами лестница. До самой верхней площадки этой лестницы не каждому дано дойти и за всю жизнь. Вот вы стоите на земле… Кто-нибудь из вас забирался на дерево?

По классу прошелестел смешок. Евдокия Андреевна подошла ко мне.

— Вот ты, Сережа, лазил на дерево?

Я вскочил и ответил с готовностью:

— На дуб, что на берегу…

— Теперь скажи мне, что ты видел с земли, когда стоял под дубом? Вспомни хорошенько.

Я зажмурил глаза и представил себя на секунду перед дубом. Дуб рос в низинке. Из низинки виден противоположный берег Оки, обрыв над берегом, далекий шпиль колокольни Спаса на Угре и село.

— Больше ты увидел с высоты, чем с земли, Сережа?

— Больше! — в один голос ответил весь класс.

— Вот вы стоите на земле… Оглянитесь, много ли вы увидите? Поднимемся на первую ступеньку нашей бесконечной лестницы. Вы увидите чуть больше, чуть дальше. Еще ступенька — еще дальше. Еще ступенька — еще дальше. Ну а если подняться по лестнице доверху? Весь мир тогда у вас будет как на ладони. Грамотность, знания — это и есть наша с вами бесконечная лестница. Вот теперь скажите мне: зачем вы забирались на деревья?

— Интересно посмотреть… — ответил кто-то.

— А скажите мне, дети, разве не интересно подняться на лестницу, с которой будет виден весь мир? Вот я сейчас нарисую на доске первую букву нашего алфавита… Буква А. Потом вы научитесь ее писать. И считайте с этой минуты, что вы все вместе поднялись на первую ступеньку… И так мы будем с вами подниматься выше и выше… Когда-то я оставлю вас, на другие, более высокие ступеньки вас поведут другие учителя, а настанет час, и каждый из вас будет подниматься по этой лестнице без проводников… И чем выше, тем дальше будет видно…

Красивая сказочка. В буднях школьных частенько она забывалась, а вот совсем не забылась. Затосковал я по этой лестнице. И чем благополучнее шли дела в хозяйстве, тем больше меня разбирала тоска. Не выразишь словами эту тоску, я чего-то жаждал, а от этого пропадало спокойствие. Чего я жаждал, я не мог сказать.

Коровник, ферма, дом и кухня, грузовик с бидонами молока — этим не мог я ограничить свою жизнь.

А тут разразилась эпидемия приобретательства…

Началось послевоенное возрождение промышленности. Особенно оно сделалось заметным в предметах широкого потребления. Промышленность выбросила на рынок множество заманчивых игрушек, в общем-то необходимых в быту.

Уже определились наборы вещей, которыми должны были владеть те или иные лица. По ним судили о вкусе человека, о его достатке и общественном положении.

В просторной столовой Марты стояли две семейные реликвии: буфет столетней давности, сработанный прочно и грубо, и дубовый обеденный стол, за который могли сесть два десятка гостей.

И буфет и стол безотказно служили нескольким поколениям. Служили и нам. И мы, по совести сказать, их просто не замечали. И вдруг они стали мешать. Марта, моя разумная и расчетливая Марта, вдруг сказала, что надо купить новую мебель, иначе перед людьми стыдно. Стол и буфет — это только начало. Одно цеплялось за другое. Привезли новую и модную столовую. Не было в ней прочности, а красота была временна и условна. Скажу наперед: мы трижды в своей не очень долгой совместной жизни меняли столовые, но так и не угнались за модой.

Потом оказалось, что надо поменять спальню, потом гостиную, потом надо завести в доме фарфор, а тут в наступление двинулись холодильники, стиральные машины, телевизоры, радиоприемники. И каждый год новые. И наконец оказалось, что мы не можем существовать без легкового автомобиля…

Мы решили, что, пока не разорилось наше хозяйство, я буду учиться. Марта мечтала, чтобы я стал коммерсантом и открыл бы собственное дело. Чистое дело! Не навоз и не ферма!

С чего начинать, мы не знали, посоветоваться было не с кем. И тут я узнал, что есть в Западной Германии люди, так же, как и я, не вернувшиеся в Россию. Их по-разному называли: невозвращенцы, перемещенные лица, эмигранты. Узнал я также, что они состоят в каких-то организациях, которые помогают им устроиться в жизни. Я решил, что с русским человеком я сумею посоветоваться, и начал искать…

Только ли посоветоваться о коммерческих делах хотелось мне? Я не тосковал по родине, но я все время о ней помнил, как бы ощущал мою Вырку — далекие леса, озера, весь край за своей спиной. Они снились мне, и я всегда досадовал, что сны быстротечны. Нет, не только посоветоваться шел я к русским, я хотел найти у них хотя бы осколок того мира, который остался у меня в снах, хотелось сблизиться с людьми, не чужими, своими… Не выразишь сразу, что я собрался искать у русских на чужбине…

Мне посоветовали поехать во Франкфурт-на-Майне.

К кому, в какую организацию еду, я не знал. Мне дали ее название — НТС, но три буквы эти ни о чем не говорили, а как расшифровываются они, я тут же забыл.

Машина моя, хотя и был это всего лишь «фольксваген», произвела впечатление. Швейцар с легким поклоном распахнул передо мной дверь. Меня достаточно любезно препроводили в кабинет к немолодому, довольно представительному господину. Высокий, стройный. Седые виски. Волосы уложены красивой волной, жесткие, черные. Продолговатое лицо холеное, значительное. Черный костюм, белая сорочка, черный галстук. С такими господами на немецкой земле мне встречаться до той поры не случалось.

— Чем обязан? — раздался вопрос на русском языке.

Дрогнуло у меня сердце. Каких я видел до той поры русских? Василия да работников на ферме.

— Здравствуйте! — ответил я. — Я русский…

— Это я понял! — ответил мне господин и чуть заметно, одними глазами улыбнулся. — Это я вижу, хотя вы и обратились к нашему привратнику на немецком языке…

Он не садился, поглядывая на меня сверху темными глазами. Я ощущал силу его взгляда, его придирчивость и недоверие…

— Итак, Сергей Тимофеевич Плошкин… Вам известно, куда вы прибыли?

— Я не знаю… — ответил я. — Мне сказали, что вы занимаетесь русскими эмигрантами… Я хотел бы узнать, чем вы можете мне помочь?

— Все правильно! — подтвердил господин. — Мы занимаемся русскими эмигрантами. Правда, в эти слова можно вложить любой смысл. Мы все здесь русские эмигранты. Точнее, мы не занимаемся эмигрантами, а мы создали союз русских эмигрантов, который защищает их интересы, ибо русскому человеку жить в Европе не так-то просто. И мы помогаем русским эмигрантам. Но вы, Сергей Тимофеевич Плошкин, не нуждаетесь в самой элементарной помощи. Вы имеете работу?

— О да! Я имею хозяйство. Не свое! — поспешил я поправиться. — Хозяйство моей жены, молочная ферма.

Господин засмеялся.

— Это! Это так понятно! Одной фразой вы очертили мне всю свою судьбу! Вас вывезли из России с матерью, когда вы были мальчиком. Скажем, в сорок первом году?

Я тогда не умел скрывать свои чувства. И господин легко заметил мое удивление.

— Ничего необъяснимого! — ответил он. — Вы очень хорошо говорите на немецком языке. Для того чтобы так говорить, надо прожить в Германии несколько лет. И лучше с детства, взрослый человек не избавляется с такой легкостью от акцента. Отсюда я и вывел, что угнали вашу мать, а с ней и вас. Я гляжу на ваши руки и вижу, где вы работали все это время… Вашу мать приобрела крестьянская семья. Это в Германии очень расчетливое сословие. Все, что они имеют, они имеют как результат огромного труда и напряжения. Они в меньшей степени были заражены расовыми предрассудками Гитлера, и поэтому, наверное, на семейном совете было решено взять вас в зятья. С женихами после войны в Германии не очень густо… Ваша жена, должно быть, старше вас?

Господин улыбнулся, отошел от меня и сел на стол. Щелкнул крышкой ящика, подвинул ко мне сигары.

Я поблагодарил и отказался.

— Завидую вам, Сергей Тимофеевич! Работа на ферме, чистый воздух. Не курите! Все у вас впереди… Позвольте поинтересоваться: как идет ферма?

— У нас двадцать коров. Летом мы нанимаем работников.

— О-о-о! Я правильно угадал. К нам вы пришли не за пищей телесной, а за пищей духовной! Не так ли?

Я кивнул. Мне очень хотелось понравиться. Теперь-то я понимаю, что и этот господин изо всех сил старался понравиться мне, что я был ему более нужен, чем он мне, хотя я пришел к нему, а не он ко мне.

— Итак, — продолжил он, — что же вас привело к нам? Тоска по родине, тоска по русским людям? Или вы хотели получить от нас какой-либо практический совет?

Он опять угадал, этот проницательный господин.

— Да! — ответил я. — Я хотел получить практический совет…

— Покончим в таком случае с Россией! — воскликнул он после непродолжительной паузы. И тут же улыбнулся уголками губ. — Право, с ней никак нельзя покончить! Я не так выразился! Я понял, что по родине вы не тоскуете! Вы счастливо акклиматизировались! Про себя я этого сказать не могу!

Он встал, сцепил пальцы рук.

— Я безумно тоскую по России! Это придет и к вам, Сергей Тимофеевич! Немецкая деловитость вашей супруги не убьет этой тоски. Она лишь ее приглушила! Вы имели возможность вернуться на родину… Почему вы не вернулись?

Я не был готов к ответу на этот вопрос, как не был готов и на следствии в Москве, как не готов по-настоящему и сейчас, когда обязан рассказать все без утайки о своей жизни.

Я задумался: как бы ответить этому господину?

— Женились! — ответил он за меня. — Сколько вам было лет?

— Восемнадцать!

— Ну конечно! Девица на выданье, даже перезрела.

— Еще я боялся… — добавил я.

— Вы боялись? Боялись вернуться в Россию? Чего вам бояться? Какие вы совершили преступления в период вашего несовершеннолетия? Помилуй бог! Кто вас запугал?

Так в нашей первой же беседе с этим господином возникло имя Василия. Я рассказал, как и чем он пугал меня.

Господин снисходительно усмехнулся.

— Он, ваш Василий Васильевич Голубенко, сам боялся. И он, я вам скажу, Сергей Тимофеевич, имел все основания бояться! Во-первых, он дезертир! Во-вторых, он струсил и добровольно сдался в плен. Добровольная сдача в плен во все времена считалась предательством. Ваш Голубенко вдвойне предатель. Не Россия шла завоевательной войной на Германию, а Германия вторглась в Россию! Он должен был защищать свою землю, землю своих отцов, своей матери! Где он сейчас, этот Голубенко?

Я рассказал, как он исчез. Господин прищурился, задумался.

— А вы знаете, Сергей Тимофеевич, какая у меня родилась мысль? Василий Васильевич Голубенко вернулся в Россию! Но он не хотел, чтобы вы вернулись туда как свидетель его нравственного падения! Поэтому он вас и пугал… Вам возвращение в Россию ничем не грозит! Мы готовы оказать вам в этом содействие! Вы желаете вернуться на родину?

— Нет! Я не собирался вас об этом

— Вас привязывает к этой земле супруга? Вы ее любите?

— А почему мне ее не любить? И потом мы с ней не нищие!

Господин подошел к окну и отдернул пошире штору.

— Да, — сказал он. — В России вы такого автомобиля иметь не будете! В России ваш заработок будет ниже, чем здесь… В России вы не будете сами себе хозяином! Самое большее, на что вы можете там претендовать, это на должность чернорабочего. Разумно. Правда, мне, моему сердцу русского оскорбительно и горько слышать, что вы отказываетесь уехать в Россию. Но об этом, возможно, мы еще поговорим с вами… В чем же смысл вашего визита?

— Я хотел бы учиться… А как это сделать, я не знаю!

Господин вернулся в свое кресло, откинулся на спинку и уставился на меня. Я испугался: не сболтнул ли я непомерную глупость?

— Сколько вам лет?

— Двадцать два года…

— Чему вы хотите учиться?

— Коммерческому делу!

— Коммерции не учатся! Коммерция — это талант! — обрезал он меня. — Учиться вам надо! Согласен! Когда вы немного образуетесь, тогда, быть может, и поймете, к чему вы пригодны.

V

Встречи с соотечественниками в ближайшем городке — там находилось отделение НТС — разочаровали меня. Я быстро их раскусил. Все это оказались люди житейски неустроенные. Один из них даже мне сказал грубо:

— А ты куда лезешь? Тебе-то чего не хватает? Я вот помыкался по белу свету… Строил аэродром для американцев, потом меня какой-то русский хмырь по фамилии Болдырев уговорил поехать в Марокко. В прекрасное солнечное Марокко! Едва выбрался… Виктор Михайлович помог. Спасибочко ему, благодетелю!

Я так и не понял, издевается он или искренне благодарит. Соотечественники мои искали через союз работы, и мне казалось, что союз занимается их трудоустройством.

Собирались мы когда раз, когда два в неделю. Читали брошюрки на русском языке о России, о войне. Мыслилось, что мы должны обсуждать прочитанное. Но обсуждений не получалось. Никто из нас не знал, что происходит в России. Однако некоторое время спустя ко мне прикрепили учителя русского языка и объявили, что уроки союз оплачивает.

Примерно через полгода подключился к занятиям со мной преподаватель немецкого языка.

Меня торжественно приняли в Народно-трудовой союз (в нашем городке полгода спустя после моего визита во Франкфурт-на-Майне). Я написал клятвенное обязательство «не щадя своей жизни проводить идеи Народно-трудового союза и выполнять всякую другую работу, которую от меня потребуют наши руководители». Правда, мне не совсем было ясно, какие я должен защищать идеи, какую работу мне могут поручить, но это не казалось мне важным. Ко всей церемонии я отнесся несколько скептически, почитая ее лишь ничего не значащей формальностью. Мое письменное обязательство было прочитано вслух, меня поздравили с вступлением в союз и тут же сожгли этот документ. Для конспирации.

Однажды было объявлено: наш союз собирает совещание под Мюнхеном. Я был послан на это совещание от нашего отделения.

На совещании выступил человек, которого нам представили как одного из руководителей союза. Опять же обошлось без фамилии. Держался он начальственно, но не был внешне так обворожителен, как мой первый наставник, был похож на военного человека. Он рассказывал об общем положении дел в мире, о политике, которую проводят США, Англия, Франция. Говорил интересно, я узнал много новых для себя вещей, но поразила меня заключительная часть его речи. Я даже записал ее.

«Наша борьба растет и ширится. Молодежь не должна обзаводиться уютными домиками и семьями, она должна быть на родине вместе со своим народом, готовить почву для народной революции».

— Революции в России? — спросила Марта, когда я ей рассказал об этом слете. — Зачем это нам с тобой? Что она нам даст?

Вскоре после этого нам позвонили по телефону и сказали, что в ближайшее воскресенье ко мне приедет гость из Франкфурта-на-Майне. Предупредили, что человек мне известен, и попросили держать в тайне предстоящий визит.

— Пусть приезжает! — заключила Марта. — Я у него сама спрошу, зачем тебе революция в России!

Однако к приезду гостя она приготовилась отменно. Был испечен праздничный яблочный пирог, приготовлен обильный обед; она выставила вино, которое привез еще ее не состоявшийся жених.

В полдень у нашего крыльца остановился черный «мерседес». Из машины вышел тот самый господин, который принимал меня во Франкфурте-на-Майне. Стояла промозглая февральская погода. Снег источал влагу, было сыро и холодно.

Я открыл дверь и помог гостю снять шубу. Он сказал, чтобы я его представил своей супруге как Виктора Михайловича.

Он поцеловал у Марты руку и, не опуская руки, сказал:

— Вы, Сергей Тимофеевич, были очень сдержанны в прошлый раз, рассказывая о своей супруге! Вы прячете красавицу! Ваша супруга — это мать! Это сильное тело может родить только здоровых детей! У вас есть дети? Они здоровы?

Марта расцвела в улыбке. Он приласкал мальчиков, достал из кармана подарки — два детских шоколадных набора.

Марта была им очарована, но разумная расчетливость не оставила ее. Надо сказать, если она что-либо наметила, то нелегко отказывалась от намеченного. Она спросила гостя: о какой революции говорили нам в Мюнхене? Можно было подумать, что гость ожидал этого вопроса.

— Мой друг способен обеспокоить общество! — воскликнул он. — А людей положительных, устойчивых в своих привычках и взглядах даже и взволновать! Это далекая задача! Но если я вам все объясню, вы ее не посмеете отвергнуть! Вы должны, Марта, — продолжал он, — понять мужа! Вам это трудно, мне легче. Я тоже с молодых лет живу в Европе, вдали от родины. Мне дорога оттуда каждая весточка, когда в ней содержится что-то хорошее, что-то радостное. Но, — гость развел руками и вздохнул, — радостного и веселого там мало. — Он приложил руку к сердцу: — И здесь от этого больно!

Виктор Михайлович встал, обошел стол и сел рядом с Мартой.

— Сергей Тимофеевич, это для вас! Но я рад, что меня услышит и Марта! А вы знаете, когда создавался наш союз, мы ни о какой революции не думали. Создавался он, когда я был так же молод, как и вы… Быть может, чуточку постарше! Меня тоже мальчишкой увезли из России. Родители увезли, они бежали от революции, от большевиков. Мой отец был офицером. Сражался на фронте в первую германскую войну! Он, вероятно, сражался против вашего отца или вашего деда, Марта?

— В ту войну был убит мой дед! — ответила Марта. — Но он был убит не в России, а во Франции.

— Франция была союзницей России… Отец мой и ваш дед, как видите, состояли во враждебных лагерях. Ваш дед был убит во Франции, мой отец — в Восточной Пруссии. Судьба должна была бы нас навеки развести, не оставив возможности для примирения. У нас в России была собственная земля. В семнадцатом году свершилась революция! Я был мальчиком, но кое-что понял. Я знал, что мои старшие братья, что моя мать сочувствуют нищему русскому народу! Я знал, что отец мой презрительно относился к бессильному и безвольному тогда царю Николаю Второму! Он ждал с великой надеждой революцию… Он был убит до революции. Но он не пережил бы разочарования! Большевики в дикой озлобленности прежде всего отняли у нас землю. А это означало отнять у нас средства к жизни. Нас не брали на службу, нам не давали учиться. У матери сохранились фамильные драгоценности, в двадцатом году она увезла нас в Германию…

Виктор Михайлович давно уже встал и мерил шагами столовую. Говорил возбужденно. Он остановился около меня и едва слышно произнес:

— Я очень сожалею, что Марта не поймет сейчас моих слов, а перевести я не могу… Это стихи Тютчева, дворянина! Его стихи о России:

Эти бедные селенья,

Эта скудная природа —

Край родной долготерпенья,

Край ты русского народа!

Не поймет и не заметит

Гордый взор иноплеменный,

Что сквозит и тайно светит

В наготе твоей смиренной.

Виктор Михайлович читал вполголоса, чуть склонившись надо мной. Он умел читать стихи. И я чувствовал, как раздвигаются стены нашего дома и передо мной возникают соломенные крыши Вырки, наш дом на пригорке, разбитая молнией ветла на краю деревни.

Он выпрямился, отступил от меня на шаг, в глазах у него застыли слезы. Он закончил:

Удрученный ношей крестной,

Всю тебя, земля родная,

В рабском виде царь небесный

Исходил благословляя.

Он медленно подошел к Марте, положил руку на спинку ее стула.

— Переведи ей, Сережа. — Он назвал вдруг меня по имени. — Ты уловил, в чем ужас России?

Тут он перешел на немецкий язык, не надеясь, что я переведу:

— «В рабском виде царь небесный»! Вот он, весь образ России! Никто так не обрисовал нашей отчизны, как дворянский поэт Тютчев! За что же нас предали проклятью и ненависти? Мы росли на чужой земле, мы росли в ужасе ненависти, наши отцы старели, от нас все дальше и дальше отдалялась родина… Но как бы ни была прекрасна Европа, родины нам она не могла заменить! И тебе, Сережа, никогда не заменит!

Виктор Михайлович перешел на русский язык:

— Мы жили как неприкаянные… Но мы, молодое поколение эмиграции, не были связаны кровной враждой с теми, от кого пришлось бежать нашим родителям! Они сошли, сами сошли со сцены, никто их даже не подталкивал. Это как сумасшествие! Одни играли в оловянных солдатиков. Это генералы, позорно побитые русскими мужиками, которым они отказывали во всем, кроме права быть пушечным мясом. Прикрывая не только от других, но и от самих себя свою неполноценность, они продолжали сражаться на картах. Они чертили на картах красные стрелы ударов по Красной Армии, создавали генеральные замыслы военных кампаний против Советской России. У нас в архиве можно найти такие две-три карты. Я мог бы вам их показать. Стрелы вычерчены с большой тщательностью, все рассчитано по срокам… Одного не было у генералов — вооруженных солдат, которые захотели бы пролить кровь за химеры. Виктор Михайлович подвинул к себе бутылку шампанского, сохраненную Мартой с сорок второго года. Я поспешил открыть ее. Пенистое вино полилось в бокалы. Подставила свой бокал и Марта.

— Вам не скучно? — спросил ее Виктор Михайлович. — Это так далеко от вашей жизни, ваших интересов, непонятно вам, должно быть?

Нет, нет, моей Марте было не скучно! Быть может, ее возбудило и вино, она редко пила, вино ее всегда оживляло, а меня угнетало. У нее блестели глазки, на щеках проступил румянец, признак особого волнения. У меня зашевелилось даже что-то похожее на ревность. Меня она никогда так не слушала, да я и не мог ничего подобного ей рассказать.

— Нет, нет! — запротестовала она. — Я никогда не слыхала о подобных вещах! Я не думаю, чтобы наши немецкие генералы занимались бы столь неразумными проектами…

— Вы ошибаетесь, Марта! — отпарировал Виктор Михайлович. — Напрасно вы думаете, что это чисто русская национальная черта… Это черта всех побитых генералов! И ваши генералы, гитлеровские генералы, сейчас заняты тем же самым. Они чертят стрелы на картах второй мировой войны и делают выкладки. Им кажется, что, измени они в сорок третьем году направление колонн, они выиграли бы войну… Мы, молодое поколение эмигрантов, не могли жить иллюзиями. Мы стояли перед двумя совершенно реальными положениями. Первое мы твердо знали: судьба русских эмигрантов в Европе бесперспективна, поле нашей деятельности ограничено, наши духовные запросы не включены в круг запросов Европы. А имея перед собой долгую жизнь без перспектив, жить невозможно. Второе положение: мы не могли возвратиться в Россию и получить обратно все, что у нас отняла революция. И там, в России, мы были чужими людьми. И мы создали чисто добровольный союз с задачей изучить Россию. Союз назвали «Национальный союз нового поколения»…

После того как был подан кофе, Виктор Михайлович как-то очень спокойно и по-домашнему спросил:

— Можно ли было осудить нас за стремление узнать свою родину? Человек на опыте тысячелетнего существования на земле пришел к трем вопросам в оценке состояния человеческого общества… К трем великим и вместе с тем проклятым вопросам человеческого бытия. Мы спрашивали: «Есть ли в России хлеб, чтобы каждый русский был прежде всего сыт?» И мы ответили: «В России хлеба не хватает». Вы, Сережа, могли бы опровергнуть этот наш вывод?

Виктор Михайлович молчал, ожидая моего ответа. Марта вопросительно смотрела на меня.

— Мы поставили второй вопрос: «Есть ли в России бог?» И мы вынуждены были ответить, что бога в России нет. Разрушена вера, разрушена и нравственность. И еще мы спросили: «Есть ли в России уважение к отцу и матери?» И мы ответили: «Нет!»

Марта медленно поднялась со стула. Она постояла, мгновение всматриваясь в Виктора Михайловича, покачала головой и вышла.

А я остался в растерянности, не зная, как истолковать ее уход и что отвечать моему гостю.

Виктор Михайлович неторопливо раскурил погасшую сигару, подвинул к себе кофейник, налил кофе и деловито стал расспрашивать меня, как идут занятия, посоветовал не бросать уроков и пообещал разведать, как можно было бы меня ввести в коммерческий мир…

— О России забудь! Эти твои друзья доведут тебя до беды! — сказала мне Марта, когда мы проводили гостя.

Но гость раздразнил мое воображение, у меня возникло множество вопросов, сам, без его помощи, я на эти вопросы ответа не мог найти.

И мне, наверное, до бесконечности предстояло бы метаться между запретом Марты и тягой к этим людям, но они сами пошли нам навстречу.

Не меня, а Марту пригласили участвовать в коммерческом деле. На первых шагах ей предложили выгодное помещение капитала. Мы расстались с фермой и переехали в город. Наш доход нисколько не уменьшился, но не было уже нужды в работе от зари и до зари. Ей было дано понять, что приглашение в дело последовало по рекомендации Виктора Михайловича. И она переменила свое мнение об этом союзе.

Минул еще год. Мой русский учитель объявил мне, что если я хочу действительно получить образование, то он сможет меня рекомендовать в Институт по изучению СССР.[8]

К тому времени у меня в руках уже побывала книжечка в зеленой обложке с символическим трезубцем. Теперь союз назывался несколько иначе, чем в молодые годы моего наставника и руководителя. Вместо слова «национальный» было поставлено слово «народный». «Народно-трудовой союз». Так называлась организация. Следовало еще уточнение в скобках — «Союз солидаристов».

Теперь, когда я готовился к поступлению в Институт по изучению СССР, в терминах уже не путался, знал их значение и в общих чертах понимал, что программа определяет задачи союза.

Мне нет нужды по пунктам перечислять здесь ее положения. Это довольно обширный документ, я только остановлюсь на том, что безусловно принял, делая все же скидку на то, что не все записанное в программах претворяется в жизнь. Прежде всего меня устраивало, что наш союз имеет надпартийную окраску.

Тогда мой слух ласкало слово «народный». Я еще не знал, как умеют спекулировать этим словом те, кто никогда не собирался защищать интересы народа.

Устраивало меня и провозглашение свободы коммерческой деятельности.

Эпидемия приобретательства разгоралась, пожирая в своем пламени все иные страсти и стремления. Она подхлестывала людей, с каждым годом рынок манил все большим и большим разнообразием товаров. И все они казались совершенно необходимыми для жизни.

На следствии мне был задан вопрос: «Когда вы были завербованы в НТС для антисоветской деятельности?»

На вопрос следователя я должен был ответить кратко и точно. И я ответил, что считаю себя завербованным для антисоветской деятельности с того дня, когда дал согласие учиться в Институте по изучению СССР в Бад-Гомбурге. Тогда я подписал более серьезные обязательства, чем при вступлении в НТС, и эти обязательства, как мне известно, не были уничтожены. Но я думаю, что это случилось много раньше, с той, наверное, поры, когда я, как и Марта, пали жертвой эпидемии приобретательства, когда мы захотели иметь больше, чем нужно для неизвращенных человеческих потребностей.

Состоялась третья встреча с обворожительным Виктором Михайловичем. На этот раз он передал меня под опеку того самого человека, который выступал на совещании членов нашего союза и говорил о близкой революции в России. Представили мне его как Сергея Сергеевича. Замечу, что у всех моих наставников по НТС было по нескольку фамилий и имен. Узнал, кто они такие, я позже, на следствии, когда мне предъявили фотографии для опознания.

Сергей Сергеевич был уже немолод. Под глазами нездоровые мешки, небрежен в одежде, его манера держаться резко отличалась от манеры моего первого наставника.

Разговор начал Виктор Михайлович. Он представил меня, рассказал, с какой увлеченностью я учился. Здесь он не преувеличивал. Я действительно занимался усердно и во многом успел.

Разговор происходил в служебном кабинете Виктора Михайловича во Франкфурте-на-Майне.

— У вас не пропала жажда коммерческой деятельности? — спросил Виктор Михайлович.

— Пока я не вижу чего-то равного по интересу, — ответил я.

— Вот видите! — воскликнул Виктор Михайлович. — Он изъясняется как интеллигентный человек. Усложнены обороты речи, безупречная дикция!

Сергей Сергеевич упорно смотрел на меня из-под мохнатых бровей.

— Хм! — промычал он неопределенно.

— Я говорил уже Плошкину, что коммерция — это почти искусство, она требует таланта! Но должен отметить, что сегодня он ближе к осуществлению своего желания, чем два года назад. Успехи налицо. Он русский, и, стало быть, знание советской действительности ему может помочь в его будущих занятиях коммерцией. Он изъявил желание учиться в Бад-Гомбурге…

Сергей Сергеевич продолжал бесцеремонно меня разглядывать.

— Я все знаю, — проговорил он наконец низким, прокуренным голосом. — Одного не знаю… За что Сергей Тимофеевич ненавидит большевиков? Советскую власть? Что она лично тебе худого сделала?

— А разве обязательно лично? — спросил я.

— Тогда нечем питаться ненависти! — отпарировал он. — Я не очень уверен, — сказал он, обращаясь к Виктору Михайловичу, — что нам следует Сергея Тимофеевича зачислять в наш институт! Он здесь хорошо устроен, а мы должны позаботиться прежде всего о тех, кто плохо устроен.

Сергей Сергеевич сделал рукой прощальный жест и вышел. Виктор Михайлович сокрушенно покачал головой.

— Видите, Сережа, как все непросто в нашей жизни. Не смею вам давать какие-либо рекомендации. Он прав, мой друг! Я человек академического склада, он практик… В тридцатых годах, когда Советская Россия была терра инкогнита для Запада, когда не было потока туристов ни туда, ни оттуда, он сумел нелегально перебраться через границу. Туда и обратно!

Виктор Михайлович зажмурился и сделал паузу.

— Его имя легендарно в нашем движении… Как теперь поправить дело, ума не приложу! Но вам очень хотелось бы у нас учиться?

Я кивнул.

Виктор Михайлович вышел из-за стола и сел в кресло напротив меня, в котором перед этим сидел Сергей Сергеевич.

— Понимаете ли, дорогой мой друг Сережа! Нельзя стать специалистом по Советской России, не побывав там, не пожив среди советских людей, не ощутив той действительности… Чтобы стать настоящим специалистом по Советской России, надо ехать в Россию и пожить там. А это стоит больших денег. И если мы тратим на наших людей деньги, то мы не должны забывать и о главной цели: о подготовке революции в России. Каждый наш человек там — это гнездо революции. Это молекула, которая перестраивает тело клетки, а организм общества, так же как и живой организм, состоит из клеток. И если мы перестроим клетки с помощью наших молекул, есть надежда переделать и весь организм. Быть может, безболезненным и тихим путем перерождения, без революционного взрыва. Ради этого мы и существуем… Готовы ли вы, Сережа, потратить несколько лет своей жизни на поездку в Советский Союз? О! Эти годы не пройдут даром! Работа будет оплачена значительно выше, чем любая ваша коммерческая деятельность. На счет вашей милой супруги или на ваш счет, как вы этого пожелаете, будут переводиться деньги за каждый день вашего пребывания там! Вы вернетесь, и перед вами широкое поле деятельности. Вы бесценный специалист для любой европейской торговой фирмы или даже государственного учреждения. Вы бесценный человек и для нас. Мы старики, нам нужна смена в союзе, вы молоды, вы способный и даровитый человек, вы имеете все шансы возглавить нашу организацию… Я не сравниваю вас с обычным нашим контингентом. Не буду скрывать: многие идут к нам из-за материальной нужды. Мы их принимаем, это наш долг, но, кроме долга, что-то должно быть в душе. Поэтому я к вам привязался… Вы не из-за бренного металла пришли к нам, в вас я чувствую идею, а идею я всегда ставлю превыше всего! Но решить вы это должны сейчас, Сережа, и Марта об этом знать ничего не должна… На подготовку уйдут годы, но конечный итог должен быть вам известен!

VI

Бад-Гомбург, улица Кайзер Фридрих Променаде, 57–59. Длинное кирпичное здание барачного типа в глубине двора. На воротах вывеска «Шелл-гараж». Это для конспирации. В этих больших американских бараках, сооруженных для рабочих, которые вели строительство военных объектов, размещен Институт изучения СССР. Никаких сомнений не было, я знал, что переступаю порог разведывательной школы. И меня это не пугало, я увидел возможность найти себя в этой жизни.

Подъем в семь утра. Зарядка, холодный душ. В десять начало занятий. Группы небольшие. Преподаватели, знающие свое дело. И так до двух часов дня. Затем спартанский обед. Рацион, продуманный врачом, час сна, и с четырех часов до семи вечера опять занятия в аудиториях. Вечером библиотека или кинозал, где демонстрируют фильмы со всего мира и учебные фильмы, нужные для нашей подготовки. В двадцать три часа — отбой. Спать, чтобы набраться сил на следующий день, столь же напряженный.

Обучение принимало иной раз и чисто индивидуальный характер. Так, например, узнав, что я родом из Нижней Вырки, мой учитель отыскал историю моей деревни, просветил меня относительно демидовских заводов, рассказал о восстании Болотникова.

— Надо быть интересным собеседником, чтобы перед тобой раскрывались люди… Ты должен узнать все от человека, с которым ты встретился. Но чтобы взять, надо и дать! А что дать? Надо так давать, чтобы он, по видимости, получил от тебя многое, а на самом деле лишь общие места. Но и общие места могут быть интересны, человек втянется в разговор и захочет взамен рассказать равноценное. Вот тут и он раскроется.

Изучали мы и новейшую историю СССР: нам читали курс по нэпу, по первым пятилеткам; мы изучали главные образцы достижений советской техники. Словом, мы должны были органично влиться в советское общество. Нас обучали водить автомашины советского и иностранного производства, мотоциклы, тракторы, учили езде верхом, стрельбе из советского оружия.

Когда было покончено с общим политическим курсом, начались чисто разведывательные дисциплины: конспирация, правила поведения на нелегальном положении, умение выбрать конспиративную квартиру, место встречи, разработка алиби. Все мы были скрыты под кличками, никто не знал биографии друг друга, не знал, кто где родился, как попал на чужую землю. Мы могли унести в памяти лишь портрет своего коллеги.

Потом началась «оперативка», то есть способы распространения пропагандистской нелегальной литературы, размножение ее на печатающих аппаратах, составление листовок, методы их распространения.

Если бы Марта вмешалась, отстаивая свои прежние разумные убеждения, она поколебала бы меня, но ее тоже вовлекли в дело, которое тешило ее тщеславие и рождало надежды разбогатеть.

В одном из морских портов наш союз открыл специальный магазинчик с широким ассортиментом товаров. Товары советским морякам продавали по заниженным ценам. Магазин был записан на имя Марты, и все доходы от торговли поступали на ее счет. А доходы могли быть только при дотации могущественного капитала. В этом магазинчике многие из наших «студентов» проходили практику по пропаганде среди советских людей. Магазин приманивал моряков своими ценами. Наши «студенты» пытались завести нужные знакомства, иногда даже пытались уговорить кого-либо из моряков не возвращаться на Родину. Марте это нравилось. Она считала, что сделалась заметной фигурой, а главное, вошла в большую коммерцию.

«Институт», а точнее, разведшколу, я закончил с отличием. Меня вызвал к себе Сергей Сергеевич.

— Не знаю, как с ненавистью, — начал он, по-прежнему, как и в первый раз, хмуро глядя на меня. — Успехи есть, а с ненавистью не знаю… Ладно. Оставим это до поры. Когда приедешь в Советский Союз, увидишь своими глазами, ненависть проснется! Ты готов к поездке?

Я коротко, почти по-военному ответил;

— Готов!

Сергей Сергеевич рассмеялся. Смеялся долго, у него на глазах проступили слезы.

— Готов! Какой ты быстрый! Зачем же мы на тебя время и деньги тратили? От какого-никакого, но от дела оторвали! Ты же на второй день попадешь в лапы КГБ. Даже милиция тебя живенько расшифрует! Вот теперь ты только готов к настоящей подготовке. И будет она длиться столько, сколько нужно. Ты поедешь учиться в настоящую разведывательную школу. В ней готовят не любителей разбрасывать листовки, готовят кадровых разведчиков…

Сергей Сергеевич испытующе взглянул на меня.

Как я понял, Сергея Сергеевича беспокоило, не восстану ли я против открытой службы разведке, потому он и вглядывался в меня, пытаясь прочесть мои мысли, потому, вероятно, и потянуло его на необычную откровенность.

— Ты молодец, что не косишь глазами. Реалистическое воспитание сказывается. В ненависть твою я сейчас не поверю. Реальным вещам надо смотреть в глаза. Содержать наш союз не на что. Не на мои и не на твои капиталы он существует. Кто платит, тот имеет право получать товар. Это тебе ясно?

— Догадывался, — ответил я.

— Вот, вот… Хорошо, что догадливый. Деньги нам дает Центральное разведывательное управление. Они дают нам деньги, а мы даем им кадры… Будешь работать на нас и на них. Цель единая.

Я ответил, что все это понимаю и постараюсь выполнить задачи, поставленные передо мной.

— Вот и хорошо! — одобрил Сергей Сергеевич.

Он встал, потеплел его взгляд, растаяло в глазах недоверие. Положил тяжелую руку мне на плечо и закончил наш разговор дружеским советом:

— Я, милый, не идеалист, а практик… Вовсе неважно, на кого работать! Важно, чтобы тебе было хорошо!

Так как же я должен был ответить на вопрос следователя, когда он спросил меня: на кого я работал? Я ответил:

— Да, я вполне сознательно связал две задачи: работать на ЦРУ и вести по заданию НТС на территории СССР пропагандистскую работу на разложение советского общества!

Но следователя мой ответ не удовлетворил.

— Давайте все же уточним, — поставил он вновь вопрос. — Кто вам платил деньги?

— В конечном счете американская разведка… — ответил я.

— Это правильно. Кто вас окончательно подготовил к работе на советской территории?

— Американская разведшкола…

— Кто осуществил ваш заброс в Советский Союз?

— Американские военные власти.

— Так на кого же вы работали?

А вот на последний вопрос мне и не хотелось отвечать, хотя ответ напрашивался сам собой. Но он уничтожал начисто целую полосу моей жизни, моих надежд, моей веры… Но вопрос поставлен. Мне ничего не оставалось, как признать, что работал я на американскую разведку.

VII

Меня привезли в американскую разведшколу. Здесь не оставалось места для лирики. И я сразу почувствовал, что там, в Бад-Гомбурге, занимались мы предварительной тренировкой, готовясь к тому, чтобы не сломал нас настоящий режим работы. Учителями у нас здесь были кадровые офицеры разведки. Нас обрядили в военную форму, в школе был введен военный порядок. Мы считались военнослужащими со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Программа была напряженной. Мы изучали радиодело, работу с радиопередатчиками, методику ухода от пеленга, радиокоды и шифровку, способы подделки различных документов, способы сбора разведывательной информации и ее передачи.

Группа, с которой готовили меня к забросу, состояла из трех человек.

Мы друг друга знали лишь по кличкам. Меня окрестили Владимиром, мои товарищи были Михаил и Сергей. Мое имя отдали другому.

Михаил был старше меня. В сорок втором году он был призван в армию, в первом же бою сдался в плен. Почему он не вернулся в сорок пятом году на родину, можно только догадываться.

Напарники мои не вызывали у меня ни симпатий, ни доверия. Их движущей силой был страх. Они боялись вернуться на родину, боялись отказаться от задания, бедствовали до поступления в разведшколу. Один работал чернорабочим в Марокко, другой приехал из Бразилии, где погибал в оловянных рудниках. Трусость была главной чертой и того и другого. Я понимал: если хотя бы один из них попадется в России, он выдаст меня, не раздумывая.

Итак, подготовка к забросу была наконец завершена.

Нас щедро снабдили всем необходимым. Выдали нам по шесть тысяч рублей в советских денежных знаках. Для особых нужд каждый из нас получил по шестьдесят золотых десятирублевок царской чеканки. Эти средства давались нам только для начала. Нам были вручены радиопередатчик, шифроблокноты и различные документы.

Мне был сделан паспорт на имя Владимира Петровича Кудеярова, уроженца деревни Нижняя Вырка Калужской области. Но меня предупредили, чтобы я на этот паспорт особо не полагался, а искал подлинный паспорт живого человека.

Под какими именами и фамилиями сбрасывали моих товарищей, я не знал, как и они не знали, что я превратился в Кудеярова. Для нашего общения остались клички.

Каждый получил по бесшумному пистолету и по ампуле с ядом.

И я заметался. Сомнений в правильности выбора у меня не было. Я был уверен, что смогу выполнить все задания, что найду нужных людей, завяжу связи и вернусь назад. Но я не хотел связывать свою судьбу со своими спутниками. Не верил я им!

Мы тщательно изучали район выброски по очень подробной карте. Кругом леса, болота. Далекий пеший путь. Стоит оторваться от спутников, и они меня никогда не найдут. А большего мне и не нужно. А когда я устроюсь, то и отказаться от встреч с ними не составит сложности. Увидят мою работу — смирятся. У каждого из нас были свои выходы на связь с центром.

Виктор Михайлович растрогался и прослезился при прощании.

— Я уверен, когда вернешься, ты у нас станешь живой легендой.

Мне было приятно услышать эту фразу.

Сергей Сергеевич был суров и сдержан.

— Не знаю, — говорил он. — Не знаю, как у тебя с ненавистью, Сергей Тимофеевич. И боюсь. Расслабишься — попадешь тут же им в руки. Но пощады от советского правосудия не жди. Там его нет. Большевики за все свои деяния давно заслужили атомный яд. Ты думаешь, они не заслужили такой кары?

Сначала самолет взял круто курс на юг. Под крылом возникло море. Сели на острове в Средиземном море, на военной базе. Из самолета не выходили.

Затем ночной перелет. Опять посадка. Заменили самолет. Таких самолетов мы не видели до той поры. В его конструкции были какие-то неожиданные особенности. Сопровождающий нас офицер объяснил на очень плохом немецком языке, что над границей мотор будет выключен и самолет полетит как планер. Потом опять будет включен, и мы проникнем в глубь советской территории.

Несколько дней ждали погоды. Но не летной, солнечной погоды, а дождя и тумана.

Но вот и настала последняя ночь нашей жизни в этом мире. Самолет разбежался по бетонной дорожке и оторвался от земли.

Сначала мы шли на огромной высоте. Заложило уши, голову сдавила нестерпимая боль. Потом стало легче. Сопровождающий офицер следил за полетом по карте.

Мой прыжок — последний.

Сначала Сергей, за ним Михаил и я. Прыжки с точно рассчитанными интервалами.

Замолк мотор. Началось планирование. Оно длилось бесконечно долго. Самый напряженный момент. Засекут радары или нет? От этого зависела наша судьба. Но узнать, замечен ли наш перелет, нам не дано. Наконец опять заработал мотор, самолет шел, не набирая высоты.

— Близко! — предупредил нас офицер.

Через несколько минут команда:

— Первый!

Сергей вошел в отсек для катапультирования. Толчок. В отсек вошел Михаил, я стоял за ним. Толчок. Офицер положил тяжелую руку мне на плечо. Моя очередь.

Я показал ему на часы. Офицер тоже показал мне на часы. Я начал втолковывать на немецком языке, что мое время не пришло. Офицер удивился, открыл планшет и посмотрел на расписание. Показал мне свою запись. Я начал его уверять, что мой прыжок должен быть через несколько минут. Офицер совал мне карту, но я ему показал свою карту с отметкой, которую я нанес сам перед полетом. Из кабины пилота вышел штурман.

Он по-английски спросил офицера, почему я не прыгаю. Я тут же начал объяснять штурману, что я не должен здесь прыгать, указал ему свою отметку на карте. Штурман схватил мою карту и побежал к пилоту. Самолет резко изменил курс. Я выиграл! Они растерялись, подумали, что в штабе произошла путаница, и поверили мне. Место я выбрал не менее глухое, чем то, которое было назначено в центре.

Вышел штурман, отдал мне карту.

Офицер погрозил мне пальцем и уставился на часы.

Пришло и мое время. На этот раз я спокойно вошел в отсек, сел на катапульту. Толчок. Несколько секунд сумасшедшего полета во тьме, и парашют раскрылся. Свершилось. Я медленно опускался на землю.

Забегу вперед, ибо ко всей этой истории с прыжком и со всем, что последовало за этим, возвращаться позже будет трудновато.

Отрывался я от своих спутников, как я уже говорил выше, по наитию. И только. Из недоверия к ним. О том, что произошло на самом деле, я и предположить не мог.

Сергей и Михаил были взяты на рассвете, через два часа после приземления.

Потом следователь спросит меня:

— А скажите, Сергей Тимофеевич, почему вы не явились на свидание в Смоленск? Оно было назначено на два часа дня возле кинотеатра.

— Да, такое свидание было назначено… — ответил я. — И еще одно было назначено.

За меня закончил следователь:

— Есть такой городок Таруса…

Я спросил:

— Откуда вам известно, гражданин следователь, об этих свиданиях? Они не состоялись…

— Мы ждали вас там с вашими товарищами. Как только их задержали, они тут же объявили, что есть и третий. Назвали вас Владимиром… Фамилии они вашей не знали. Мы обыскали все в округе, ждали вас в местах условленных свиданий. Вы не пришли. Они сообщили вашим, что вы исчезли, и даже высказали опасение, что вы провалились…

— Они держали связь со штабом?

Я уже начал все понимать. Я получил несколько распоряжений из штаба установить связь с Сергеем и Михаилом. Назначались новые места встреч. Но я и на эти встречи не пошел…

Итак, я благополучно приземлился. Ночь. Лес.

Когда рассвело, определил свое местонахождение по карте. Я опустился в смоленских лесах. Набрел на заросшее озерко, нашел камни, положил их в мешок с парашютом и все это закинул далеко в воду.

Теперь согласно инструкции я должен был выйти в эфир и сообщить по рации о благополучном приземлении. Но я решил нарушить инструкцию, опасаясь, что мою передачу запеленгуют.

Местом моего назначения было Подмосковье.

Но надо ли торопиться?

Я находился километрах в ста от своих спутников, стало быть, в относительной безопасности. Двое или трое суток я мог переждать, не появляясь в открытых местах.

Я решил взобраться на высокий разлапистый дуб, что стоял, раздвинув березы и клены. Я устроился в густой кроне, соорудил что-то похожее на помост и затаился. Мне видны были озеро, тропка к озеру и недалекая лесная дорога, примятая тележными колесами.

Часов в десять утра на дороге показались двое босоногих мальчишек в темных рубашках. Они подошли к озеру с противоположной стороны. Свистом выгнали из камышей селезня, который, возмущенно крякнув в воздухе, уселся на моей стороне в камышах. Из-под куста мальчишки достали самодельные удочки.

Ночь была дождливой, но на рассвете небо провянуло, а позже взошло солнце, пробиваясь сквозь разрывы редеющих облаков.

У мальчишек бойко клевало. Они то и дело выхватывали из воды карасей размером с мужскую ладонь. В нашей Вырке на большом озере далеко не всегда бывал у мальчишек столь удачный улов.

То, что с годами заплыло, растаяло, вдруг ожило, я смотрел на них и вспоминал наше озеро, нашу неширокую речушку.

Они наловили рыбы, насадили карасей на прутья и ушли.

В полдень я заметил дым. Поднялся выше по веткам, разглядел крыши деревни и дым над трубами.

Сверился с картой. И вот сюрприз. На карте, на которой должны были быть отмечены не только все деревни, но даже и отдельные домики, этой деревни не было. Я спустился вниз, улегся на помосте и решил ждать и наблюдать и задремал.

Проснулся сразу и никак не мог понять, что же меня испугало.

Под тяжелыми шагами хлюпала вода, ломались сухие ветки, шуршал камыш. Глаза привыкли к темноте, ко в тумане я не мог различить: зверь ломится сквозь камыш или человек. И тут раздалось покашливание. Человек! Я сжимал до онемения пальцев рукоятку пистолета. Опять шаги. Человек удалился, чавкая сапогами в прибрежной трясине. По звуку я определил, что он обошел озеро и остановился на другом берегу. Раздались удары топорка. Хруст заломленного дерева.

Так это охотник делает шалаш! Что же он так шумит?

Охотник затих. Я задремал. Проснулся от предрассветного холода. Туман поднялся к макушкам деревьев, открыв водную гладь.

Быстро редела тьма. Оглушительно захлопали в камышах крылья, и мой вчерашний знакомец, кряковый селезень, взвился над водой. Грянул выстрел. Я видел, как селезень подскочил свечой, уходя от смертельного заряда, и плавно, беззвучно спланировал к камышам. Но в камыши не опустился, а резко взмыл вверх и вильнул в лес между двумя березками.

Охотник не видел, как селезень дал свечку. Он вылез из шалаша и забрел в воду. Из камыша с треском поднимались одна за другой кряковые, снялся весь выводок. Охотник громко выругался и поплыл, раздвигая кувшинки.

Он плыл к моему берегу. Это уже опасно, где-то там мешок с парашютом. Если охотник встанет, он может нащупать мешок ногами.

Плыл он медленно, оглядываясь по сторонам, искал подбитого селезня. Я прицелился, провожая мушкой его голову.

Охотник приближался. Я решил, если он минует островок с лилиями, выстрелю.

Вот он сравнялся с краем белых лилий. Надо стрелять. Но он плыл. Пока он плыл, не страшно. Все ближе. Видно, не хочет ступать на дно, вязнуть в тине. И вот он вышел на берег в чем мать родила. Молодой парень лет двадцати двух. Окинул взглядом озеро и выругался, потом обошел озеро бережком, оделся в шалаше и вышел на открытое место. Сам себе охоту испортил, распугал дичь, дурак. Он остановился шагах в пятидесяти от меня.

Я не мог промахнуться. Спокойно подвел ему под левую, лопатку мушку. Выстрел, и я имел бы одежду охотника, да и паспорт без липовых печатей и подписей. Озеро надежно скрыло бы тело охотника, не скоро, наверное, и хватились бы.

— Почему же вы не стреляли? — спросил меня следователь. — Не хотели иметь за собой убийство?

— Охотника все-таки хватились бы! Нашли бы и мешок с парашютом. Из осторожности не выстрелил. Все равно по его паспорту жить не смог бы… Да и был ли у него паспорт на охоте?

В сумерках я спустился с дуба, зашел в чащу, зарыл под корнями осины рацию, золотые монеты, шифроблокноты, оставил при себе лишь средства тайнописи. Сделал затесы на дереве и пошел.

Пошел лесом по компасу, взяв направление к железной дороге.

Одежда моя была тщательно продумана моими наставниками. Все на мне, кроме пистолета и ампулы с ядом, было советского производства.

Простенький, поношенный пиджак, кепка не первой свежести и старые брюки. По документам я был шофер, командированный из Архангельской области в город Смоленск, — Кудеяров Владимир Петрович.

Имелся у меня еще паспорт на Сергея Тимофеевича Плошкина. Он был мне нужен только для поездки на Нижнюю Вырку.

Я шел всю ночь. К утру вышел к станции, взял билет до Москвы и сел в поезд Смоленск — Москва, в общий вагон.

Я приглядывался к пассажирам. И должен отметить, что наставники мои переусердствовали. Я был плохо одет. Бедновато! Мой костюм больше подходил для работы, чем для командировки. Мне было неловко за потертые брюки, потерявший форму пиджак и за излишне простенькую клетчатую рубашку.

Я решил, что в Москву в таком виде ехать нельзя. Сошел в Можайске, чтобы переодеться.

В одном магазинчике я купил чемодан и недорогой, советского пошива костюм. Рубашки купил в другом магазине. Хорошо, что обувь продавалась отдельно. Купил полуботинки и плащ. Отметил для себя, что пошива он был местного, стояла на нем марка Верейской швейной фабрики.

Свое старье выбросил на пустынной свалке.

От города до Минского шоссе несколько километров. Я пообедал в привокзальном ресторане и пошел к шоссе.

Итак, полдня на людях, и никаких недоразумений. Было отчего приободриться.

В небольшом кустарнике я расстелил карту и посмотрел, куда же мне ехать, какой назвать пункт под Москвой.

Нашел Лесной Городок. Вот и хорошо! Придорожный поселок не вызовет недоумений.

Вышел на шоссе и… похолодел! На перекрестке стоял мотоцикл и рядом милиционер. Почему он здесь стоит, кого высматривает? Не меня ли? Теперь-то я знаю, что на этом пересечении подвижной пост ГАИ. Но в ту минуту сердце у меня упало, а рука машинально поползла к тому месту, где на лямке должен был висеть пистолет. Вспомнил: сам же спрятал пистолет в чемодан. Я прошел километра три и остановился. Мчались пассажирские автобусы высшего класса. Автобусное сообщение между городами — так я это понял. Тянулись старенькие грузовые машины, изредка проносились мимо легковые.

Я несколько раз поднимал руку, но безуспешно. На взгорке возник силуэт большегрузной машины. Через секунду я разглядел, что это был тягач для фургонов фирмы «мерседес». Я даже руки не поднял. Решил, что это рейс из ФРГ. Но машина замедлила ход. Не доезжая до меня полсотни шагов, остановилась, подрулила к обочине.

Номера на машине советские.

Я подошел к машине. Шофер стоял в раздумье.

— Здравствуйте, — сказал я. — Не в Москву путь держите?

— Здравствуйте, — ответил шофер. — В Москву и за Москву… Да вот не приехал ли совсем!

Он был явно расстроен и, как мне показалось, не знал, к чему подступиться. В помощники я пока не напрашивался. Остановился рядом, поставил на землю чемоданчик.

— Если для вас незатруднительно, прихватите меня до Лесного Городка. Это на шоссе, не доезжая Москвы.

— Сам не знаю, поеду ли.

Пока он возился с мотором, я к нему внимательно приглядывался. Значилось в моих документах, что я шофер. И он шофер.

Это был человек лет тридцати пяти. Высокий и, пожалуй, тучноватый для своих лет, он был как бы отлит из чугуна. В каждом жесте его обнаруживалась недюжинная сила.

— Замучил меня этот «мерседес», — сказал он с досадой. — Отличный аппарат, да никто не знает мотора… И вот отказывает подкачка топлива…

Я уже догадался, в чем дело. Мерседесовские моторы мы достаточно подробно изучали. Знал я капризы компрессора.

Я скинул пиджак и засучил рукава белой нейлоновой рубашки.

— Погоди, браток! — остановил меня водитель.

Из-за сиденья он достал синий халат и подал мне.

Я надел халат и залез в мотор. Дело, в общем-то, пустяковое, но надо знать принцип регулировки. Я попросил нужный мне ключ. Водитель прогазовал пару раз — мотор заработал.

— А гляди-ка! Работает мотор ровно! Садись, поедем…

Мы тронулись в путь.

— Как тебя кличут? — спросил он меня.

— Владимир! — ответил я.

— Владимир. Тезки, выходит. Я тоже Владимир. А фамилия моя Соколов.

— Моя — Кудеяров!

— Хм! Разбойничек тебе, о каком в песнях поют, не сродни?

— Может быть, и сродни! Кто там в песнях-то родней считался!

Соколов засмеялся. Шутка моя ему понравилась.

— Чего же ты на шоссе оказался? — спросил он.

— Был у знакомого в Можайске, тут, неподалеку… Чего, думаю, на станцию идти… Здесь мне удобнее!

— А сейчас где баранку крутишь?

— На Севере! Надоело! Решил поближе к Москве перебраться, да вот не знаю как… Знакомый мой приглашал в Можайске работать. Потолковали, но пока не дотолковались…

— В Можайске нет больших автобаз… Или тебе все равно куда? На Севере на каких машинах работал?

— На лесовозах…

— И сколько вырабатывал?

— По-разному…

Иного не мог ответить. Мне сказали, что я могу назвать сто двадцать рублей. С этой суммы отмечены и взносы в моем профсоюзном билете, изготовленном на Тегерзее. А вдруг и здесь неувязка, вдруг и здесь ошибка, такая же, как с одеждой, как с картой, на которой оказалась необозначенной деревня!

— Ну не таись. На Север я не поеду, хлеб не перебью! Я на этих вот машинах иной раз до четырехсот рублей имею… Правда, одна беда! Сквозь командировки. Дома в редкий праздник бываю… Не веришь? Жена скоро откажется. Женат?

— Да нет, холост! — обрадовался я возможности перевести разговор с опасного для меня предмета.

Соколов взглянул на меня чуть с прищуром.

— Как это ты умудрился в наше время сохранить мужскую самостоятельность? Или в заключении был?

— В заключении не был, но на Севере давно…

— Завербовался?

Я почувствовал, как на лбу проступили у меня бисеринки пота. Простой разговор, обыденный, а какого он мне стоил напряжения! Что ни вопрос, скрытая неожиданность.

— Завербовался…

— Значит, с деньгами… — заметил Соколов. — Не спеши, оглядись! Можно хорошую работенку подобрать. Как у тебя с корешками?

Вот оно, началось. Меня предупреждали, что я могу наткнуться на жаргонные словечки, на словечки бытовые, которые никогда по прямому смыслу не разгадаешь, которые употребительны в среде людей одной профессии. «Корешки». Что могут означать «корешки» в переносном смысле? Это могло относиться к моим дружественным связям, а могло как-то обозначать мою биографию. Мне говорили, что в Советском Союзе при поступлении на работу заполняются анкеты, где нужно указывать, кто твои родители. А что, если под словом «корешки» скрывается упоминание о родителях? Я попытался уйти от ответа вопросом:

— Какие у вас в Рязани порядки?

Соколов мельком взглянул на меня, он следил за дорогой и переглядываться со мной не мог.

— Я и имею в виду Рязань. Если корешки чистые, то могут взять. Тем более что ты знаешь эти машины… Мы их теперь будем получать на базу… Как с жильем? Родных поблизости нет? Иначе с пропиской ерунда получится.

— На Севере у меня собственный дом… — сказал я. — Его можно продать и купить дом под Рязанью.

— Купить! Это выход… Но если под Рязанью, будут уговаривать работать в колхозе или в совхозе… Тоже работа, но у нас куда интереснее… Какой у тебя класс?

Водительское удостоверение на имя Кудеярова было изготовлено с указанием, что я водитель первого класса.

— Первый класс! — ответил я.

— Нарушений много?

— Нет!

— Покажи! — попросил Соколов.

Я передал ему водительское удостоверение. Соколов взял, выбрал удобную минуту, открыл удостоверение и тут же мне его вернул.

— Корешки у тебя чистые! На наших это подействует!

«Так вот что такое «корешки», — догадался я и вздохнул с облегчением. — Водительское удостоверение называют «корешками»!»

За разговором пробежало время. Возникла на обочине надпись «Лесной Городок». Соколов остановил машину. Я полез в карман за деньгами, но Соколов запротестовал:

— Что ты, браток! Мы со своих не берем. Ты мне помог! Запиши адрес в Рязани. Если надумаешь к нам, кое-что подскажу.

Адрес я записал. Мы простились. Я проводил глазами машину и тихо побрел на станцию.

Можно было и подвести итоги.

Благополучно совершил прыжок. Оторвался от своих спутников. Выбрался из леса, доехал до Можайска, переоделся, влился в общий поток и даже выдержал разговор с шофером.

VIII

Из Москвы я по двум адресам отправил в ФРГ открытки с условным текстом на немецком языке. Текст самый безобидный, как будто бы турист проездом сообщает о здоровье, но это означало, что я благополучно прибыл в Москву.

Радиопередатчиком я в ближайшее время пользоваться не собирался. Да и возвращаться в смоленские леса за ним пока не имел возможности. Радиопередачи, предназначенные для меня, я мог слушать по любому приемнику первого класса. Мне объяснили еще на Тегерзее, что такой приемник я могу купить в комиссионном магазине радиотоваров на Садовой, около Планетария. Магазин я нашел, удостоверился, что приемник купить можно.

Надо было где-то ночевать. В гостиницы нам не рекомендовали обращаться, особенно предостерегали против московских гостиниц. Там волей-неволей придется предъявить паспорт и командировочное удостоверение.

Я решил первые дни обойтись поездами. Взял билет до Ленинграда. Ночь провел в поезде, в мягком вагоне. Побрился, помылся. В Ленинграде пополнил свой чемодан необходимыми вещами.

Посмотрел город, прислушивался к говору, вылавливая незнакомые мне словечки, а их немало нашлось! Ночь опять провел в поезде.

А как дальше жить?

Еще задолго до заброски на моем горизонте возник Василий Васильевич Голубенко. Его личностью заинтересовался Виктор Михайлович, своими каналами они установили его местонахождение. Меня он уговаривал не возвращаться на родину, пугал, а сам вернулся через лагерь для перемещенных лиц. Я знал год его рождения, имя и место рождения. Адрес его получил через адресный стол. Поселился он неподалеку от Москвы в Тульской области. Заведовал молочным пунктом. Был женат.

Мне добыли очень любопытные документы: фотокопию его обязательства сотрудничать с гестапо, несколько его доносов на советских людей, находившихся в плену.

— Он наверняка скрыл от советских властей эту сторону своей деятельности, — говорил мне Сергей Сергеевич. — Если покажешь гестаповскую расписку, он твой. И приютит, и на работу устроит…

Мог я поехать к Василию, но решил остеречься. Не хотел попадать в зависимость от него.

Была и еще одна рекомендация. Поехать на Вырку и поискать, не остался ли там кто из моих бывших сверстников. На Вырке таились свои опасности. Я должен тогда пустить в ход документы на Плошкина, а если кто проверил бы, когда и как я вернулся?

Третий вариант был от начала и до конца моим: дорожное знакомство с Владимиром Соколовым.

Но прежде хотелось мне проверить: годен ли мой паспорт для предъявления официальным лицам?

Я решил рискнуть и предъявил паспорт в рязанской гостинице. Администратор посмотрел его, взял деньги за двое суток вперед, паспорт тут же вернул.

Два дня я изучал Рязань, на третий пошел к Владимиру Соколову.

Второй этаж нового дома, дверь аккуратно обита дерматином. Звонок. Я нажал кнопку. Тоже своеобразный рубеж. Я переступал порог квартиры советского человека. Открыла дочка Соколова. Вылитый отец. Те же голубые глаза, светлые волосенки. Девочке лет семь. Соколов встретил меня в спортивных брюках, в бумазейной рубашке в клетку.

У Соколова оказалась милая, приветливая жена. Мне она понравилась.

Я больше молчал и старался подметить даже малейшие детали быта.

Квартира из двух комнат. Нарядная полированная мебель. Телевизор с большим экраном. Не из плохих аппарат и по западным стандартам. Стены оклеены простенькими обоями.

Я уловил, что хозяева очень довольны своей квартирой. Обратил я внимание на книжный шкаф. Он был до отказа наполнен книгами. Книг у Соколовых было куда больше, чем у нас с Мартой.

После ужина мы вышли на лестничную площадку покурить.

— Ну что? — спросил Соколов. — Решил ко мне?

— Мне все едино: Рязань, Калуга или Можайск. В Москве не устроишься с пропиской. Деньги у меня есть. Думаю, что куплю дом. Мне говорили, что за городом можно купить недорого…

— Если близко к городу, дешево не купишь. А зачем тебе близко, холостому! Почитай, в месяц три-четыре дня будешь ночевать дома… А там все время в поездках! Мы сейчас ходим в дальние рейсы. В Брест, на финскую границу, а то и на Кавказ. Туда груз — оттуда груз. И не в Рязань, а опять же на другой конец света. Жизнь на колесах, но заработок хороший…

— Мне-то годится, — согласился я, — но твоя жена, наверное, в обиде?

— Я оставил бы эту работу, но, когда втянешься, на месте крутиться скучно… Ну что по городу за езда? А тут вольготно, просторно. И на дорогах уважение: встречные к обочине жмутся. Дальний рейс. Страну поглядишь, не нужно туристских путевок. Жена два раза отпуск со мной в поездках проводила… Как мы будем? Сначала дом присмотришь или сразу на базу?

— Наверное, надо дом купить…

— Ну, это мы мигом найдем! Ты у меня остановишься?

— У меня номер в гостинице! — ответил я как о деле, совсем для меня обычном.

— Перебирайся! Чего деньги на ветер бросать!

Я перебрался к Соколовым. Чтобы не быть в тягость хозяевам, предложил деньги Владимиру. Но тот обиделся:

— Это что же, у вас так на Севере принято? Друг в гости, а с него деньги?

Через два дня подъехал к дому «Москвич». Олег Иванович, так звали друга Соколова, поехал с нами. Они где-то раздобыли адрес дома, который срочно продавался.

Дом как дом, километрах в двадцати от города. С Рязанью автобусное сообщение. Сорок минут — и в городе. Сговорились с хозяйкой, тут же и оформили покупку в сельсовете. А для меня еще один рубеж. Я второй раз предъявил официальным лицам свой паспорт: председателю сельсовета и секретарю. Очень я опасался этой минуты. Отдал паспорт, а сам осторожно переместился к двери, чтобы иметь возможность выскочить и бежать.

Теперь нужно было идти на базу и устраиваться на работу, а потом прописываться в милицию. Неуклонно приближались два самых ответственных момента: предъявление трудовой книжки в отделе кадров базы и паспорта в милиции.

И тут мне нежданно-негаданно повезло, да так, что и ни в сказке сказать, ни пером описать. Повезло, а вместе с тем и надолго отсрочило мое понимание жизни на русской земле.

Соколов сказал мне:

— Механику я тебя рекомендую! Хороший человек, он любит тех, кто знает машину! Он тебе сразу «мерседес» даст… Но вот кадровик наш…

Соколов замялся. Поглядел на Олега Ивановича. Олег Иванович старше нас лет на пятнадцать. Седой, худощавый и молчаливый.

Он пожал плечами в ответ на взгляд Соколова.

— Кадровика нашего, Игоря Ивановича Кондалакова, — продолжал Соколов, — не всегда поймешь… Иные думают, что он капризный, иные и по-другому говорят… Я устроился с ходу. Но слушок идет: на деньги падок!

— А сколько ему дать денег? — спросил я, понимая, что речь идет о взятке.

— Говорят, что берет за устройство триста рублей! Не проверял — не знаю.

— Говорят так! — подтвердил Олег Иванович.

Решили, что я сам зайду к кадровику. Представился по всей форме, внимательно рассмотрел собеседника. Он невысок ростом, кругленький, как шарик. Черные смоляные глазки, косматые брови топорщатся над дужками очков.

— Откуда? — спросил он меня. — Кто рекомендует?

— Родился в Калужской области… — начал я свою легенду. — На Вырке…

— Что это — Вырка?

— Озеро Вырка, и деревня на озере тоже Вырка! Места знаменитые… Там еще при Петре Первом русский заводчик Демидов свои заводы построил…

— А ты что, тому заводчику сын или племянник? Работал где, я спрашиваю?

Я объяснил, что работал на Севере, подал ему трудовую книжку и водительское удостоверение.

— Ничего… — протянул он. — Первый класс… Большие машины водил? Так вот, — заключил он, — запросим на тебя характеристику. Анкету заполняй, а мы подумаем!

И его глазки-буравчики уставились на меня.

— Я, Игорь Иванович, человек понимающий! С Севера иду сюда не заработок искать, надоело жить в лесу с медведями… Вы мне помогите, а я вам!

— А чем ты мне поможешь? — спросил Кондалаков. — Что у тебя за власть в руках? Или ты скрытый принц? Оклад мне повысишь своей властью?

Надо же, сам об окладе заговорил… Я уже заранее приготовил тысячу рублей крупными купюрами, в конверт их уложил, конверт запечатал.

Я вынул конверт из кармана и положил на стол.

— Говорю вам, Игорь Иванович, я человек понимающий…

— Тю, сдурел! — воскликнул он. — Кто же это так делает!

Но конверт кинул в ящик стола.

— Иди! Завтра зайдешь! Тогда и поговорим… Я ушел.

Пойдет на меня доносить? Завтра? Нет, ни сегодня, ни завтра не пойдет! Если бы захотел в милицию обращаться, то самое время, когда у него в кабинете был, а конверт лежал на столе.

Утром он мне передал анкету. Я ее заполнил. Он прочитал ее внимательно и спросил полушепотом:

— Как с пропиской? Оформил?

— Надо сначала устроиться с работой!

— Ладно! Прописку я устрою, у меня есть друзья где надо! Кто-нибудь из наших знает тебя как водителя?

— Соколов…

— А-а-а… Понятно! Характеристику можешь не просить. Сами тебя здесь узнаем. Иди к механику, договаривайся о рейсе. В первый рейс пойдешь напарником с Соколовым…

Паспорт и трудовая книжка остались у Кондалакова. Последние волнения, последний мой рубеж. Ночью в доме не ночевал. При доме небольшой садик, в садике сарай. В сарае я оборудовал засаду. Постелил сено, там и сторожил, засыпал только к утру. Ждал, что вот-вот подъедет на машине милиция и постучит в дверь.

Трое суток не спадало напряжение.

Наконец решился, позвонил Кондалакову. Разговаривал он со мной ласково:

— Молодец, милый, что с утра позвонил! Готовься завтра в рейс. Зачислен с сегодняшнего дня… Иди к механику.

Но я не переставал опасаться. Под пиджаком пришил лямку, на ней пистолет. Выхватить и пустить в ход секундное дело. Вошел в кабинет к Кондалакову, он молча протянул мне приказ о зачислении шофером автобазы и паспорт с отметкой милиции. Проскочил в игольное ушко!

Мне помог невероятный, редчайший случай. Я благополучно проскочил сквозь первый разговор с Соколовым. Надо же, чтобы он сидел за рулем тягача именно этой фирмы, чтобы я его повстречал на дороге, когда разрегулировался компрессор, чтобы он проникся ко мне уважением, чтобы он по натуре был добрым и отзывчивым человеком.

Надо было случиться, чтобы кадровик Игорь Иванович Кондалаков оказался взяточником, а механик автобазы — человеком, беспредельно доверяющим Соколову.

На этом пункте, на фигуре Кондалакова, вспыхнул наш первый спор со следователем.

— Как вы считаете, Сергей Тимофеевич, — спросил меня следователь, — устроились бы вы на работу, если бы не попался на вашем пути Кондалаков?

— Не знаю… — ответил я без особой уверенности. — Быть может, и не устроился бы… Но если бы не Кондалаков, наверное, нашел другого такого же.

— Это как сказать! — отпарировал следователь. — Такие люди, точнее сказать, отбросы общества, могут быть в любом мире…

— А может быть, потому, что они безнаказанны… Если бы вы не нашли меня, вы не нашли бы и Кондалакова!

— Такого рода преступления не входят в круг наших забот… Его давно нашла милиция, но по нашей просьбе некоторое время его не трогали! Из-за вас не трогали… А вы очень старались, чтобы мы вас никак не нашли. Вы даже шли на обман своих руководителей, лишь бы не попасть в поле нашего зрения… Вернемся к приказам встретиться с вашими спутниками, которые вы получили уже после установления связи с вашим штабом…

— Вы хотели меня поймать с помощью своих коллег?

— С их помощью мы удостоверились, что вы в нашей стране… Теперь мы знаем, что вы им не доверяли, поэтому и не являлись на свидания. Тогда нам многое было непонятно! Милиция напала на след взяточника. Начали пересматривать его дела и натолкнулись на вас. В милиции сразу установили, что ваша трудовая книжка фальшивка… Еще легче оказалось установить, что фальшивка и ваше водительское удостоверение… Милиция передала нам фотографию из личного дела. Ваши коллеги опознали вас. Все просто, Сергей Тимофеевич! Но мы не торопились с арестом, нам надо было приглядеться к вам, к вашей работе, к вашим знакомым, поэтому был отсрочен и арест Кондалакова…

IX

Город еще спал, когда мы с Володей Соколовым тронулись в путь.

Дорога из Рязани в Москву скучноватая. Поля да поля, придорожные деревни.

Наконец вот и кольцо вокруг Москвы. Инспектор ГАИ дал знак остановиться.

Я запустил руку за борт пиджака и положил ее на рукоятку пистолета. И пока Соколов объяснялся с милиционером, меня бросало то в жар, то в холод. Мы не нарушили правил движения: почему он нас остановил?

Милиционер проверил путевой лист, водительское удостоверение, заглянул и в фургон и махнул жезлом, разрешая движение.

— Здесь всегда проверка! — объяснил мне Соколов. — Если идешь порожняком, могут дать попутный груз…

Пообедать мы остановились на восемьдесят четвертом километре от Москвы, в придорожной столовой.

Соколов подошел к буфетчице как к старой знакомой. Он передал ей какой-то сверток, она расплылась в улыбке и горячо его поблагодарила.

Он подозвал меня и познакомил с буфетчицей.

— Просила меня, — объяснял он, — достать лекарство. Его трудно здесь достать, а в Риге всегда есть. Будут тебя просить, тезка, постарайся за меня.

Пообедали, вышли на площадку, где стояла наша машина. С площадки был виден памятник. В дороге Соколов несколько раз упомянул, что мы будем обедать «у Зои». Как я должен был истолковать его слова? «У Зои» — стало быть, у какой-то знакомой Соколова. Вопросы задавать не стал. Когда он знакомил меня с буфетчицей, он не назвал ее, я мог предположить, что она и есть Зоя.

По площадке двигалась толпа пионеров. У вожатого через плечо был перекинут на ремне магнитофон, в руке он держал микрофон для записи. Вожатый вдруг направился к нам, пионеры мгновенно окружили нас.

Вожатый поздоровался и объявил:

— У нас, товарищи, экскурсия по местам боевой славы. Пионерский отряд имени Зои Космодемьянской. Мы решили опросить здесь случайных прохожих, что они думают о подвиге Зои. Скажите, вот вы, — он обратился к Соколову и ко мне, — вы здешний или проездом? Я ответил, предчувствуя опасность, но еще не догадываясь, с какой стороны она грянет.

— Из Рязани? — переспросил вожатый. — Очень интересно! Скажите, Владимир Петрович, что вы думаете о подвиге Зои Космодемьянской?

С автоплощадки был очень хорошо виден памятник. В полный рост девушка в телогрейке, с винтовкой за плечом. До меня вдруг дошло, что «обедать у Зои» означало обедать в столовой возле памятника Зои Космодемьянской. Но это была лишь догадка. У меня не было уверенности, что это ей памятник. А тем более я не знал, в чем заключается ее подвиг. Я не мог сказать, что я ничего о ней не знаю, — это сразу вызовет недоумение не только у пионеров, но и у Соколова, а это мне грозит полным и немедленным разоблачением.

Микрофон смотрел мне в рот.

— Подвиг… — медленно выговорил я, изобразив на лице раздумье.

— Одну минутку! — перебил меня вожатый. — Мы уточним вопрос. Что вы знаете о ее подвиге?

Холодный пот простегнул змейкой мне спину, острая боль пронизала мне сердце. Но я не смел, не смел вдаваться в панику. А что делать? Ключи от зажигания в кармане у Соколова. Выстрелить в него, выхватить ключи и, пользуясь замешательством, в машину — и ходу до ближайшего леса. А лес недалеко!

С трудом я выдавливал из себя ничего не значащие слова, которые были для меня хотя бы короткой отсрочкой гибели.

— Подвиг — удел избранных… — мямлил я, — не умею я говорить.

Спасло меня вмешательство Соколова.

— По-моему, — включился он неожиданно, — это было в декабре сорок первого года, перед Новым годом! Партизанский отряд перешел линию фронта, чтобы уничтожить военные объекты перед нашим наступлением… Я так говорю?

Микрофон мгновенно отодвинулся от меня, теперь был нацелен на Соколова.

— Все так. Дальше?

— Здесь неподалеку деревня Петрищево, — продолжал Соколов. — В Петрищеве Зоя подожгла конюшню и склад с оружием, но ее схватил немецкий часовой… Ее зверски пытали, она не дала никаких показаний, и ее повесили в Петрищеве… Было ей восемнадцать лет…

Я отступил, замешался в толпе и скрылся за машиной.

Вот когда я по-настоящему испугался. Испугался я не провала. Передо мной впервые разверзлась пропасть, разделявшая меня и вот этих пионеров. Я приехал сюда делать революцию, мои наставники убеждали меня, что мы работаем на будущее, на них, вот на этих пионеров. Что же мы противопоставляем их идеалам, идеалам этой девочки в телогрейке с винтовкой за плечами, которая сложила голову за будущее, за свободу?..

— Когда вы усомнились в справедливости ваших намерений? — спросил меня следователь.

Я, не задумываясь, сразу ответил:

— У памятника Зое…

Да, там я по-настоящему испугался и задумался. Мои наставники ничего не сообщили мне о Зое Космодемьянской. Упущение в подготовке к работе в Советском Союзе? Упущение. А как они могли исправить это упущение? Воспитывая меня в ненависти ко всему советскому, разве они могли рассказать мне правду о советских героях? Это вынужденное упущение.

Передо мной стояла задача: обучиться у Соколова совершать дальние рейсы, осмотреться, чтобы можно было одному предпринимать такие поездки. И я, отбросив раздумья о далеком, обратился к близкому.

К вечеру где-то на подъезде к Смоленску, возле тихого хуторка, Соколов остановил машину, сказал:

— Мне здесь надо занести посылочку!

Крайний дом — невзрачная избенка, крытая соломой. Изломанный старый вяз у крылечка. Пустые грачиные гнезда в его разлапистых ветвях. Камень вместо ступеньки.

Нам долго не открывали. Наконец послышались шаркающие, очень медленные шаги.

Соколов крикнул:

— Бабушка Матрена! Это я! Володя! Откройте!

Рука шарила в поисках засова. Что-то это вдруг мне напомнило? Далекое-далекое детство. Я никогда этого и не вспоминал. А тут вот выплыло. Бабушка моя. Она умерла, когда я был совсем маленьким. Бабушка ходила, так же шаркая ногами, не в силах оторвать их от пола. Полуслепая, она брала все на ощупь, опиралась руками о стены, о стол, о печку, о деревянные косяки. Дохнуло на меня прошлым, теплым детством моим…

Открылась дверь. На пороге согбенная фигура в черном. Вечерело уже, не очень различимы были черты лица, но в глаза бросились глубокие морщины, сжатые губы, потухший взгляд.

— Слышу, Володюшка! Спаси бог!

Соколов протянул ей сверток.

Матрена приложила ладошку к глазам, ее взгляд остановился на мне. Я кивнул головой ей, здороваясь. Но она никак не ответила на мое движение. Она или чувствовала мое присутствие, или различала мои смутные очертания.

— Володюшка! — Она коснулась руки Соколова. — Ты один, или мне кажется?

— Со мной мой товарищ! Тоже Володя! Кудеяров Володя! Я ему накажу, чтобы он всегда к тебе, бабушка, заезжал!

— Ты подойди, сынок! — позвала она меня.

Я подошел. Бабка провела по моему лицу рукой.

— Живой человек! — утвердилась она. — А они, Володюшка, опять ко мне приходили. Только вот перед тем, как тебе приехать! Я под вязом стояла на закате солнца. Когда солнце светит, я его свет на небе различаю. Гаснуть оно начало. Повернулась я к дому, а они у крылечка стоят. Старшенький ногу на камень поставил, вроде на порог собрался ступить. И слышу, промеж собой шепотком разговаривают. Прислушалась, голоса различаю. У каждого свой голосочек, а вот что говорят, никак не пойму. Не слышу, и только! Замерла я и не шевелюсь. Знаю, не раз так было, только пошевелюсь или слово молвлю, они сразу и уходят. Колыхнутся и растают в воздухе. Я стою тихо, они у порожка шепчутся. А тут солнце присело, и окошко у меня светом вспыхнуло. Загорелось, как на пожаре, окошко, а на них свет упал. Каждого в отдельности вижу.

По морщинам побежали слезы.

— Ушли, как тебе приехать! Спаси тебя Христос, Володюшка, старую не забываешь.

Сгустились сумерки, но еще были различимы и лес на взгорке, и домики в деревне, блестела лента Днепра.

Соколов от волнения не мог говорить; когда мы подходили к машине, пояснил:

— Было у нее четверо сыновей и муж. Все ушли на войну. — Он с трудом подбирал слова. — Все ушли, и хоть бы один вернулся…

X

Октябрь.

По земле прошлись первые заморозки. Зарделись, набрали красноту ягоды боярышника, шиповника и рябины.

Клен покраснел, березки пожелтели, ели и сосны про-стегнули это осеннее буйство огня стежками неумирающей зелени.

Я шел с Бреста на Минск, с Минска на Смоленск. Колеса, не уставая, наматывали ленту асфальта; бесконечная дорога, бесконечные мысли. Выпадали минуты, когда я забывал о своей жизни на чужбине, забывал обо всем, что меня связывало с тем миром, мной владели сегодняшние немудреные заботы. По дороге из Бреста заехать к бабке Матрене. Это и для меня стало обычным. В Смоленске я купил мягких батонов, пакет сахарного песку и пачку какао. Конфет она не употребляла, любила к чаю варенье. Нашел я банку варенья из черноплодной рябины.

Поворот, дорога на изволок — и под горку! Ба! Да к бабке гости съехались. Я сразу признал машину Володи Соколова, ленинградскую машину Тараканова, и еще стоят чьи-то три машины.

В первое мгновение я обрадовался этой встрече. Один, всю дорогу один, в дорожных встречах я был скуп на разговоры, а тут вот они… Я чуть было не сказал — друзья. Я не имею права употреблять этих слов. Короче говоря, люди, которые обогрели меня своей добротой, к которым я уже искренне тянулся, но которых я и боялся. Не только боялся. Мне перед ними было стыдно, если бы раскрылось мое подлинное лицо!

Я обрадовался, но тут же и испугался. К этому привыкнуть было просто немыслимо, каждая случайность казалась мне не случайною. Съехались. Все сразу и в один час? Совпадение? А что стоит за этим совпадением? Но возвращаться поздно, меня увидели и ждали.

Я подрулил к заднему фургону.

У крыльца наши ребята и здешние старушки. Я положил в сумку гостинцы и бодренько направился к крыльцу.

Соколов почему-то очень сдержанно кивнул мне головой. Да и другие поздоровались так же скупо. Я остановился в растерянности. Соколов взглянул на сумку, на меня и покачал головой.

— Ты ничего не знаешь? — спросил он меня.

Я отступил чуть в сторону, чтобы свободнее было в случае чего бежать.

— Умерла бабка Матрена! — объявил Соколов. — Нас позвали.

Отлегло от сердца, а другое сейчас же привалило. И бабку Матрену нестерпимо жаль, хоть и неродной она человек, и за себя обидно.

Да что же это за мука такая, ждать каждую минуту беды и катастрофы, прятать свои чувства!

Неродная мне она, казалось бы, чужой человек, и не жалость меня к ней привязала. Воистину говорят, что любим мы тех, кому добро делаем. Какое уж особое добро, несколько раз завез гостинцы, а привязался к ней.

Внезапным получился перепад из одного состояния в другое, от испуга к горестному удару. Поэтому, наверное, на глазах у меня навернулись слезы. Соколов заметил и отвернулся, чтобы не смущать меня.

Мы подняли гроб. Недалекий путь, на горке кладбище — островок замшелых елей.

Опустили гроб и забросали его землей. Кто-то из соседок бабки Матрены воткнул в изголовье деревянный крест, сбитый из березовых брусков.

А у меня в горле комок. Вспомнилось, как хоронили мою мать на чужой земле.

Мы молча побрели с кладбища.

Я отстал. Тяжко было на душе. Устал я от постоянного страха, от опасений. Нет, опасность не щекотала мне нервы, как я это представлял себе в разведшколе. Быть может, я не годился в современные супермены? Не тот характер? А быть может, супермены жили только в экранном мире, в воображении режиссеров гангстерских и шпионских фильмов. В жизни все это выглядело не только страшнее, но и унизительнее.

Из тайника неподалеку от Бреста я извлек пачку листовок НТС. Я имел указание распространить их в месте массового скопления народа. Чемодан с листовками лежал у меня в машине, под сиденьем. А что, если бы сейчас обнаружили эти листовки, именно сейчас, на глазах вот этих людей, с которыми я проводил в последний путь бабку Матрену? Какое бы это вызвало у них ко мне презрение, подумал я. Это было бы куда страшнее, чем предстать перед следователем КГБ!

…Заурчали моторы. Одна за другой, развернувшись в последний раз возле домика бабки Матрены, машины двинулись в дальние рейсы. Я тронулся последним…

Утром — Калуга.

Я поставил машину на окраине Калуги под разгрузку и пошел в город. Никого не расспрашивая, словно никогда и не уезжал отсюда на долгие годы, я вышел к рыночной площади, а оттуда рукой подать и до моста через Оку. Я его помнил деревянным, наброшенным на баркас с берега на берег.

С горы открылась иная картина. Широкий асфальтированный проспект плавно переходил в высокую дугу моста, дорога круто уходила вверх сквозь Ромоданово.

Тогда мы в город ходили пешком, лесной дорогой по берегу Оки.

Теперь я видел на рыночной площади автобус с надписью «Калуга — Керакозово». Этот автобус должен проходить где-то вблизи от наших мест. Но я пешком той же дорогой, что и в детстве, через Ромоданово, через Рождествено, а дальше лесом на Верхнюю Вырку.

Сегодня я не Владимир Кудеяров, а Сережа Плошкин, Сергей Тимофеевич Плошкин. С чем я иду, что несу моим родным полям и перелескам, товарищам моих детских игр: Танюше, Грише Степанову, Вальке Трусову, Тольману? Что я несу всем тем людям, с которыми прожили здесь жизнь мои мать и отец?

Когда дохнули на меня родные леса, когда я оглянулся с ромодановской горки на город, на купола его церквей, на сверкающие на солнце окна домов, выстроившихся над берегом, на силуэт неожиданной для меня здесь космической ракеты, я почувствовал, что не туда завела меня жизнь, что моя родина здесь и никакая другая земля не заменит ее. За что же я должен навлечь на земляков моих уничтожающий атомный огонь, которым грозил Сергей Сергеевич, мой наставник и руководитель? Разве они мало страдали, мало выпало этой истерзанной земле испытаний?

Вот оттуда, из-за Спаса-на-Угре, вышли машины, груженные немецкими автоматчиками в железных касках, переправились на наш берег и въехали в деревню, и мою мать погнали в рабство.

Сергей Сергеевич каждый раз допытывался, есть ли у меня ненависть. Не случайно допытывался. У меня не было ненависти к родным полям и перелескам, к родному моему городу на Оке, у меня не проснулась и не могла проснуться ненависть к Володе Соколову, ко всем моим новым товарищам, и разве мог я занести руку на бабку Матрену, на ее свежую могилу?

…Вышел на дорогу и ускорил шаг. Да, все так же, все вспомнилось. Тот же длинный порядок изб, спускающихся к плотине, а вон и гладь озера. Но вот здесь, в стороне от изб, стояла просторная изба, в ней клуб. Мы, школьники, выступали на сцене, ставили какие-то сценки под руководством Евдокии Андреевны. Теперь тут появился какой-то памятник. Я подошел и прочитал надпись:

«Здесь покоится прах народной учительницы Евдокии Андреевны Посельской, зверски казненной фашистскими захватчиками 6 декабря 1941 года».

Я не надеялся ее встретить, была она старенькой уже в те годы, когда я учился, а с тех пор прошло немало лет. Она могла умереть своей смертью, но могла и дожить до наших дней. Но этого я не ожидал. Зверски казненная…

Рука невольно потянулась к фуражке. Я постоял перед могильным холмиком в молчании…

Плотину заново укрепили, сделали выше, соорудили бетонный спад для воды. Озеро разлилось, я его таким широким и полноводным не помнил. Дубовая роща отражалась в гладком зеркале воды, у плотины гремела вода, воздух от водяных брызг был влажный и пьяный.

Ниже плотины остались от прежних времен небольшие бочажки. Стояла в них непроточная вода. Мы сюда приходили ужей ловить: самое их гнездовье. Не вытерпел, свернул к бочажкам. И тут же, вот он, старый знакомец, выполз серой лентой на тропку погреться на солнышке. Он лениво заскользил в траву. Я ему дорогу из вежливости уступил. Пусть ползет!

Изменился лес. На полянке, где молодая поросль торчала, вытянулись белоствольные березки, вымахали: макушки разглядеть захочешь — шапка с головы свалится.

В лесу переговаривались дрозды, собрались в отлетные стайки. А вот и зимородок. Здесь вода близко, и зимородок объявился среди деревьев. Редкая, как говорил мне отец, птица.

Мостик через речку, прошумели под ногами не собранные скобами бревнышки, поворот, и вот деревня.

Я остановился. Слезы душили меня.

Там, где стоял наш дом, заросла бурьяном груда битого кирпича, одичали яблони, подобрались к ним молоденькие тонконогие березки.

Рядом дом, где жил когда-то Гришка Степанов. Дом новый. Строились на пепелище. И в ряду все новые дома, только каменный дом, где раньше была сельская лавка, остался прежним.

Трудно даже сообразить, в какой избе мне искать мою подружку Таню Плошкину, ежели она вернулась из тех краев, куда и меня угнали.

Пошел по улице под развесистыми ветлами. Но время рабочее, никого на улице нет. Постучался в дом, где раньше жил Тольман. Вышла ко мне незнакомая женщина. Спросил, где живут Лебедевы, не слыхала ли она про Толю Лебедева. Знает Лебедевых, как не знать, у них она дом купила. Старики уехали к сыну Анатолию Дмитриевичу, он давно в Москве живет, но каждый год летом приезжает на Вырку отдохнуть. И этим летом приезжал на собственной машине. На берегу Оки ставил палатку, в палатке и жил.

Тут мне нечего было опасаться, признался, что родился я в этой деревне, а после войны не случалось побывать. Разыскиваю, дескать, своих школьных приятелей.

Хозяйка улыбнулась.

— Мы тут люди новые. Загляните к соседям. Бабка Прасковья всех тут знает и помнит.

А чего же заглядывать? К нашему разговору бабка давно прислушивалась с крылечка.

— Никак Сережка Плошкин заявился! — воскликнула она и, прихрамывая, пошла мне навстречу.

Сейчас она бабка, а я помнил Прасковью Ивановну женщиной средних лет, была чуть старше моей матери. Гришка Степанов ей племянником приходился.

— Я тебя сразу признала, на мать схож. Где пропадали. Ждали мы тут вас…

— Мать в плену умерла, а я на Севере жил…

— Раскидала жизнь. На отца похоронная пришла в конце войны. А Танечка не вернулась… Сказывали, померла там от голодной жизни… А вот про тебя слыхом не слыхали. Гришка, мой племяш, генерал ноне. Командует где-то. Я тебе адресок дам. Он про Толика тебе опишет, они друзья…

Спросил я и про Вальку Трусова.

— Ну, этот… Этот поболе других учинил. На всю страну футболист известный! По радио часто поминали. Тоже где-то в Москве. Гришка все тебе опишет.

Обратно я решил идти нижней дорогой, краем леса, мимо «провалов» и берегом Оки через Гремучий колодец.

Тут своя легенда…

Сеча на горке, где рубились восставшие с царскими войсками, как сказывали, была жестокой и долгой. Кровь лилась рекой, кровь пропитала землю, земля не приняла кровь, кровь пробила в земле ручей, а ручей открыл подземный родник, который с той поры и бьет из-под бугра, что ниже сечного поля. Гром битвы — Гремучий колодец.

Родник был светлым, вода в нем прозрачной, но мы, мальчишки, знали, что если воды набрать в ведро и вскипятить, то вода станет красной.

Нижняя дорога бежит лесом, потом выбирается на пойму. День теплый, солнце со светлого неба пригревало.

На пойме я оробел. Так все изменилось, что я усомнился, найду ли я Гремучий колодец и родниковое озеро на опушке леса.

Здесь когда-то в пояс росла трава. Пойма распахана, пожелтела земля, усыпанная остатками кукурузных листьев, а чуть подальше торчали головки капусты. Там, где бежал ручей из Гремучего колодца, заложена металлическая труба. Вода стекает по трубе, от большой трубы целая система труб мелкого сечения — оросительная система. Заставили на себя работать Гремучий колодец. Но озеро сохранилось. Родник бил из глубины его. Мы пробовали достать дно шестами, но не хватало длины шестов. Воду здесь не пили. Не решился я и теперь зачерпнуть горсть, хотя во рту пересохло и пить хотелось.

Я остановился над родничком. Из глубины выбивались тугие жгуты водяных струй, играли буруны над горловиной родника. Внизу дымился ил, оседал темным облаком на крутой срез провала, доверху вода его не доносила, вверху струи были светлые и прозрачные. Бережок зарос осокой, вода колыхала ее корни.

Я присел на бережку отдохнуть и подумать, но тут же услышал машину — легковая машина шла по дороге из Нижней Вырки, — поправил лямку с пистолетом: настороженность приучила меня действовать почти автоматически. Хотя тут-то чего бояться? Объявился Плошкин, и все…

Из-за поворота выскочил «газик» и остановился шагах в пяти от меня. В «газике» за рулем сидела молодая женщина, почти моя ровесница. Она выскочила из машины и пошла прямо ко мне.

— Сережка! — воскликнула она. — Плошкин? Ты? Думала, уж и не догоню, в лес, боялась, ушел. Здравствуй!

Черненькая, волосы как смоль. Собраны в пучок на затылке, вьются, вырываются кудряшками. Ростом чуть пониже меня, подвижная, худенькая, легкое пальто облегает почти девичью фигуру.

Черные глаза пристально уставились мне в лицо. Я встал. Никак не мог угадать, кто же это.

— Не признал? Эх ты, Плошкин… Галку-грачонка забыл?

Забыл! Совсем забыл.

— Ты с Нижней, а я с Верхней Вырки… Ты четвертый класс кончил, а я второй! Да что же ты? Неужели совсем забыл? Мы в клубе выступали… Ты был зайцем, а я грачонком… Я еще клюв потеряла, а Евдокия Андреевна мне его прямо на сцене веревочкой привязала. Когда вас угонять собрались и к клубу пригнали, я за забором в лопухах пряталась… Я как услышала, что побывал ты у нас, так на машину — и за тобой… Что же ты сюда глаз не кажешь? Не к добру перед родными местами голову задирать! Откуда ты?

— Откуда? — переспросил я Галю. — С Дальнего Севера…

— Ты был в заключении там? Мне можешь сказать…

— Нет! Меня вернули в сорок пятом году… Учиться было поздно… Я кончил шоферские курсы и завербовался на Север…

— Почему не вернулся сюда?

— К кому? Мать умерла, я похоронил ее в чужой земле. Отец убит…

— Ох, Сережка, Сережка! Больно ты легко от родной земли отказался. Должно быть, неправду говоришь? Натворил что?

— Да нет! Ничего не натворил…

Галя покачала головой.

— Здесь ты не нашел бы выгодной работы. На Севере больше платят. А нам тут пришлось после немцев все поправлять… Господи, как я ждала тебя!

— Ты меня ждала?!

— Так, по детской глупости… Я тогда из всех мальчишек тебя выделяла. Постарел ты, выцвел малость, а вот сразу узнала! Я здесь в совхозе агроном… А у тебя какая наука?

— Говорю — шофер, первого класса шофер…

— Садись! — пригласила она меня в машину. — В Калугу?

Машина поехала полевой дорогой.

— Ты что там делал, в Германии?

— В крестьянском хозяйстве работал…

— Это ближе к хлебу. А Таня на фабрику попала… Там химия. С голоду да от отравления умерла. Написал ее родным один из тех, кто уцелел и вернулся. У него на руках девчонка и померла. Голодно было?

— Работа была тяжелая. Мать от сердца умерла…

— Схорониться бы вам в лесу… К Новому году их отсюда выбили. Последние дни лютовали, готовились деревню сжечь дотла… Грозились всех живьем сжечь. Евдокию Андреевну казнили. Расчистили около дуба площадку, с сука спустили веревочную петлю… Согнали всех на улицу… Фотографировали… А в это время на них нагрянул лыжный батальон. Солдат выбил ящик из-под ног Евдокии Андреевны, но никто из них отсюда не ушел.

— За что ее? — спросил я.

— Старая история… Евдокия Андреевна ненавидела мелких хозяйчиков и очень активно агитировала за колхоз. Была тут с одним у нее в те давние годы схватка. Был он противником колхозного хозяйства, его раскулачили…

— Я этого ничего не помню…

— А я разве помню, рассказывали мне… Он донес немцам, что Евдокия Андреевна встречается с советскими разведчиками.

Мы долго молчали, а потом Галя стала уговаривать меня перебираться с Севера к нам в совхоз. Обещала работу и мне, и жене моей. Гале я сказал, что женат, несколько изменив легенду. Я считал, что это последняя наша встреча.

Она дала мне московский телефон Анатолия Лебедева, советовала к нему заглянуть: дескать, он не раз вспоминал обо мне, горевал, что я погиб.

— Обрадуется! — уверяла меня она. — С ним посоветуйся. Нельзя замыкаться на длинном северном рубле…

Простились мы с ней в Ромоданове. Она поехала на центральную усадьбу, я пошел пешком в город к машине.

Уехал с твердым намерением больше на Вырку не приезжать. Здесь мне было невыносимо скрывать свое второе лицо.

Отъехал от города, остановился у леса, там, где припрятал чемодан с листовками.

Осторожность в этих делах не мешает. Я внимательно огляделся, подождал, потом пошел в лес, вытащил из кучи хвороста чемодан, отнес его в машину.

Какова бы, скажем, была реакция Соколова на такую листовку? Он даже не возмутился бы, ему это показалось бы смешным, и только. Содержание листовки не вызвало бы у него даже желания полемизировать.

На кого же рассчитаны эти листовки? Я подумал о Кондалакове. Взяточник, жулик. Как бы он отнесся к призывам в листовках? Под себя он греб, натаскал всякого имущества, был заражен болезнью предпринимательства, которая согнала нас с Мартой с насиженного места и толкнула на авантюру. Быть может, на таких, как Кондалаков, все это и рассчитано? Но что он мог? Взятку получить? А к серьезной коммерческой деятельности он не готов, да и не нужна она ему.

Так куда же мне деть эти листовки? Инструкция гласила, что разбрасывать их надо в местах большого скопления народа… Ну что же, сказал я себе, подождем подходящей минуты, там и решим…

В Москве я брал новый груз. Пока загружали машину, выдалось у меня несколько часов свободного времени. А почему бы, спросил я себя, мне не встретиться с Толей Лебедевым? Вечером я позвонил ему из автомата. Как это ни странно, но я узнал его по голосу.

— Здравствуй, Толя! — сказал я. — Говорит Сергей Плошкин…

Пауза. Не очень длинная, но пауза.

— Как, как? — переспросил он. — Плошкин? Сергей? Это какой же Сергей Плошкин? Неужели Сережка?

— Я.

— Откуда ты взялся?

— Побывал недавно на Вырке, про тебя наслышался…

— Вот что, Сережка, Сергей! Немедленно, сейчас же бери такси и мчись ко мне! Адрес знаешь?

— Как пишется адрес, знаю, а вот где твоя улица, как дом твой найти?

— Улица известная! Назовешь мой адрес шоферу такси — найдет. Я Гришке Степанову позвоню! Может, и он подскочит, если свободен, а не на заседаниях! Он теперь личность важная! Недавно ему присвоили звание генерал-майора! Жду!

Вышел я из автомата на площадь трех вокзалов и остановился на краю тротуара.

Куда я собрался? С ума, что ли, сошел?

Быть может, генерал-майор Гриша Степанов не придет на мое счастье! А что я буду плести Толе Лебедеву? Легенду о Севере?

Нет! Я не могу идти на эту встречу. Дороги к ним навсегда для меня закрыты…

Легла зима.

В морозные и снежные дни выпала мне поездка в южные края. Решил я навестить Василия Голубенко. Если для своих земляков я отверженный, то для него я в какой-то степени сотоварищ.

Поблизости от станции, где он жил, застала меня метель. Я поставил машину на шоссе возле крайнего дома, попросил хозяина присмотреть и пошел пешком к Василию. Надо было пройти километров пять.

Машину на шоссе оставил из осторожности, чтобы не подглядел ее номера мой «друг». Спрятал я форменную фуражку под сиденье, надел заячий треух. Устраивала меня и метель, в случае чего следы мои заметет. Воистину шел на «дружескую» встречу!

Открыл дверь Василий не спрашивая. Всмотрелся в меня, но в темноте не узнал.

— Здравствуйте, Василий Васильевич! — приветствовал я его с наигранной почтительностью.

Узнал он меня по голосу.

— Сережа?

— Я самый!

Дверь приоткрылась. Василий вышел на порог. Оглянулся. Ни зги не видно, густо крутила метель. Ветер рвал и гудел, вдали смутно белели пятна фонарей.

— Один? — спросил вполголоса Василий.

— Один!

Он поежился, ветер пронизывал его, он вышел в одной рубахе. Но в сени обратно не спешил.

— Чего пожаловал?

— Проездом случилось…

— Так и проезжай дальше! Поезжай, милый, поезжай! У меня тебе делать нечего, нам с тобой давно не по дороге!

Разозлился я не на шутку.

— Точно, что не по дороге! — бросил я ему с вызовом. — Я в гестапо не служил!

— Вон ты о чем! То дела старые, и за все я свое отбыл! И ничем ты не испугаешь!

— А если испугаю?

— Ах вон оно что? Пойдем вместе, там объяснишь, откуда тебе про те дела известно.

Хотел я ему показать его расписку, но остерегся, хотя чего же было остерегаться? Я уже все и так сказал, обнаружил свой след.

— Ну, бывай! — бросил я ему и отступил в метель.

Вот тогда-то следователь и сказал мне:

— С той поры мы и начали разыскивать Сергея Плошкина.

Я не знал, что Василий Васильевич Голубенко отбыл по закону строгое наказание за дезертирство, за сотрудничество с гестапо. Моей угрозы ему нечего было бояться, но по угрозе он понял, что неспроста я к нему прибыл. Так и заявил на другой день.

В ту метельную ночь я поспешил покончить с Сергеем Плошкиным. Я выбрал повыше сугроб, забрался в затишье от ветра и сжег паспорт Плошкина. Дождался, пока сгорели обложка и листы. Растер их рукавицами и пепел развеял по ветру.

Круг замкнулся.

Я Кудеяров, я один, и не с кем мне разделить ту миссию, которую на меня возложили.

Встреча с Василием была лишь эпизодом в моей жизни. Я втянулся в работу, находил в ней удовлетворение, подружился с Володей Соколовым, его друзья стали моими друзьями.

Я имел возможность не один раз оценить их дружбу. Завелись и у меня адреса, по которым я развозил посылочки с лекарствами и с разными гостинцами.

А тут еще одна история.

Водки я не пил, вообще не имел склонности к спиртному. Работал четко, машину знал и сам справлялся с мелким ремонтом. И вот перед отчетно-выборным профсоюзным собранием меня вызвали в партком и сказали, что собираются меня рекомендовать в профком, дескать, это общее мнение и мне оказывается высокое доверие. Это было просто немыслимо. Я уже не говорю о том, что в моем положении это грозило разоблачением, но, если бы даже и ничто мне не грозило, я не смел играть на доверии прекрасных людей. Пришлось всячески уходить от такой чести. Сослался на то, что еще не обосновался накрепко, не знаю, как сложится жизнь. Мне тут же сказали, что помогут обосноваться, что я могу как передовой производственник претендовать на квартиру в Рязани. Хоть беги от такого доверия и от благ, которые сам заработал. Кое-как утряслось. Приписали мой отказ скромности, но прицел определился. Втягивали меня в общественную жизнь. Правда, Соколов сказал мне, что очень удивились моему нежеланию поработать в профкоме…

Не один раз хотелось мне все бросить и перебраться обратно. А как? Мне говорили, что найдут способ перебросить меня через границу. Но это они найдут! А без них как перебраться? А если и переберусь? Как они меня там встретят?

После визита к Василию я не раз задумывался: не явиться ли мне с повинной к властям. Одно меня удерживало — Марта и дети. Я боялся за них, боялся, что на них выместят свою злобу мои бывшие наставники. Это они умели делать!

С меня требовали отчета о моих действиях. Я должен был сообщить, как и где я разбросал листовки. В тайнике я обнаружил новую партию листовок. От меня требовали поисков «молекул» для молекулярной революции, от меня требовали разведданных.

Тянуть было нельзя. Мои наставники из разведцентра могли заподозрить неладное. С листовками обойтись было проще всего. Я их просто сжег, а пепел развеял по ветру. В отчете указал, что распространил их на большом рынке в одном из южных городов.

История с «молекулами» была просто смешна. Ну кого я из моих сослуживцев мог завербовать для будущей революции в пользу кучки эмигрантов, отверженных родиной? Соколова? Его друзей? Галю-грачонка, совхозного агронома под Калугой, Анатолия Лебедева? Василий Голубенко и тот не пустил меня на порог!

Я все решил по-своему. В мой разведцентр пошла информация, что я подготовил для вербовки «молекулы», назвав вымышленные имена.

Я не решался идти с повинной, не решался порвать со своими наставниками, делая вид, что работаю на них, и каждый день, каждый час ожидал, что все оборвется…

Когда меня арестовали, я действительно почувствовал облегчение.

Следователь представился мне: Никита Алексеевич Дубровин. Он был немолод, сдержан и подчеркнуто вежлив. Когда мы выполнили первые формальности и перешли к делу, он спросил:

— Что вы имеете заявить следствию?

— Гражданин следователь, я ехал в Советский Союз с благородной миссией. Я верил в это. Я верил, что еду сюда делать революцию, ехал освободить русский народ!

Дубровин улыбнулся.

— Ну, ну!

— Я понял, что люди, которые меня забросили сюда, не знают России…

— А вот это неверно. Они знают, что такое Россия и что никто их тут не ждет с революцией. Я вам сейчас кое-что покажу…

Дубровин разложил на столе веером фотографии.

— Посмотрите, — предложил он. — Не найдете ли ваших знакомых? Тех, кто вас посылал…

Я сразу узнал Виктора Михайловича и Сергея Сергеевича.

Дубровин назвал мне совершенно другие имена. Наверное, я не мог скрыть недоумения.

— О да, вам они могли представиться иначе… У каждого из них по нескольку имен и кличек. Я назвал вам подлинные их имена. Этот, — Дубровин указал на Сергея Сергеевича, — в годы войны прославился своими зверствами в фашистской зондеркоманде. Он жег в Белоруссии деревни, кидал в колодцы детей, расстреливал женщин и стариков! Знание России у него отменное…

Вот откуда разговоры о ненависти…

— Другой, — продолжал Дубровин, — был некоторое время диктором гитлеровского радио и призывал советских солдат сдаваться в плен, обещал им в Германии райскую жизнь… Вам и самому известно, каков был там рай для советских людей. Потом сей господин устроился в военную разведку и готовил изменников к заброске на нашу землю… Сам он руки старался сохранить чистыми, но готовил убийц и диверсантов… Какая же может быть у них солидарность с русскими людьми? Я уже не говорю — с коммунистами…

У меня вырвалось: «Докажите…»

— С этого мы и начнем, — ответил Дубровин. — Я сначала покажу, кто вас сюда забросил, а потом разберемся, как и зачем!

Следователь предъявил мне документ, написанный знакомым мне почерком Сергея Сергеевича.

Пожелтевший листок бумаги. Служебный бланк.

С е к р е т н о!

1. Задание: деревня Борисовка должна быть уничтожена 9-й ротой, как пункт, изобилующий партизанами.

2. Силы: 2 взвода 9-й роты 15-го полицейского полка, 1 моторизованный жандармский взвод (16-го полка) и 1 взвод противотанковых орудий из Березы Картузской.

3. Ход операции: рота сконцентрировалась вечером 22.9.42 в Дывине. В ночь с 22 на 23.9.42 последовал марш из Дывина по направлению к Борисовке. До 04.00 утра 2 взвода, двигаясь с севера и юга, оцепили деревню. С рассветом староста Борисовки собрал все население. После проверки населения, проведенной при участии полиции безопасности Дывина, 5 семей были переселены в Дывин. Остальные были расстреляны особо выделенной командой и похоронены в 500 метрах северо-восточнее Борисовки. Всего было расстреляно 169 человек, из них 49 мужчин, 97 женщин и 23 ребенка. Исполнение приговора о расстреле из-за подготовки (рытье могил) затянулось до середины первого дня…

Под документом стояла подпись того человека, которого я знал как Сергея Сергеевича.

Так вот почему Сергею Сергеевичу нужен атомный огонь над Россией! Сжечь, уничтожить следы своих злодеяний, отомстить тем, кто выкинул его с русской земли…

Последняя моя просьба была — спасти от опасности Марту и моих детей! Не из легких просьба. Это все, что меня сегодня беспокоит… Но твердо верю в гуманизм Советской власти. И никогда не забуду, что именно Президиум Верховного Совета СССР удовлетворил мою просьбу — не применять ко мне санкцию за нарушение государственной границы, так как я добровольно отказался выполнить вражеское задание и помог следствию искренним признанием и раскаянием. Я живу надеждой на новое великодушное отношение к моей судьбе…

— Итак, Сергей Тимофеевич, — обратился ко мне Дубровин, — следствие по вашему делу закончено. Ознакомьтесь с данным постановлением.

ПОСТАНОВЛЕНИЕ

Начальник отдела Комитета государственной безопасности при Совете Министров СССР полковник Дубровин, рассмотрев уголовное дело по обвинению Плошкина Сергея Тимофеевича, 1930 года рождения, уроженца деревни Нижняя Вырка Калужской области, с начальным образованием, до ареста работавшего шофером автобазы, в преступлении, предусмотренном ст. 64 п. «а» УК РСФСР, установил: Плошкин С. Т., находясь на территории ФРГ, вошел в преступную связь с антисоветской белоэмигрантской организацией, именующей себя Народно-трудовой союз (НТС).

В этой организации он прошел специальный курс обучения для нелегальной подрывной работы против Советского Союза, затем руководителями НТС был направлен в американскую разведывательную школу, где получил шпионскую подготовку. По окончании шпионско-диверсионной подготовки Плошкин под вымышленной фамилией, снабженный фиктивными документами, радиопередатчиком, средствами тайнописи, оружием и другим шпионским снаряжением, нелегально был заброшен на территорию Советского Союза.

Он получил задание заниматься сбором шпионской информации и выявлением подходящих лиц для последующей антисоветской обработки и использования их по заданию НТС в активных враждебных акциях против СССР.

Плошкин после нелегальной переброски в СССР отказался от выполнения преступного задания и установления связи со своими сообщниками по шпионской работе, никаких практических действий, которые могли бы причинить ущерб Советскому государству, не совершил и на следствии чистосердечно рассказал о том, как стал агентом НТС, американским шпионом и с каким заданием прибыл в Советский Союз. Этим он оказал следствию существенную помощь в разоблачении подрывных акций НТС и иностранной разведки против СССР.

В соответствии с изложенным в силу п. «б» ст. 64 УК РСФСР и п. 2 ст. 5 и ст. 209 УПК РСФСР

п о с т а н о в и л

1. Уголовное дело дальнейшим производством прекратить за отсутствием в действиях Плошкина С. Т. состава преступления.

2. Меру пресечения в отношении Плошкина С. Т. — заключение под стражей — отменить, и Плошкина С. Т. из-под стражи освободить.

3. Вещественные доказательства по делу, изъятые у Плошкина, шпионское снаряжение передать на хранение в следственный аппарат КГБ при Совете Министров СССР.

4. Копию настоящего постановления направить прокурору.

Начальник отдела КГБ при Совете Министров СССР

полковник Д у б р о в и н

Настоящее постановление мне объявлено:

П л о ш к и н С. Т.

РАССКАЗЫ

Сергей Наумов

КРАСНАЯ РАКЕТА

Над болотом курился туман. Два человека шли по черной воде.

Высокий сильный мужчина в брезентовом плаще осторожно раздвигал по-осеннему хрусткие ветки. Иногда он нагибался и рассматривал встретившуюся кочку, словно искал что-то.

Следом за ним шел сухощавый угрюмый человек в ватнике. В правой вытянутой руке тускло поблескивал пистолет, левая держала длинный шест.

Шедший впереди вдруг остановился. Прислушался. Совсем близко кричала сойка.

— Проклятая птица, — пробормотал высокий.

— Что? — шепотом спросил спутник, не опуская руки с пистолетом.

— Уберите пистолет, Гуго, — спокойно сказал высокий. — Это всего лишь сойка.

— Мы прошли границу? — все так же шепотом спросил Гуго, опуская руку.

— Туман и вода — вот что нам надо, — пробормотал высокий. — И слава богу, что они есть.

Он взглянул на карту, вложенную в планшет. На его лице мелькнуло подобие улыбки.

— Граница? Вы стоите на ней, Гуго.

Черная вода блестела у кочек. Она тускло отсвечивала серебром.

— Теперь будьте внимательны, — предупредил высокий. — Держитесь ко мне ближе…

Он поднял шест и шагнул вперед. Ледяная вода заплескалась выше колен. Зашумели сбоку кусты, серые, пустые.

Двое спешили. Разбрызгивая темную болотную жижу, задыхаясь, они шли в самую топь. Космы тумана плыли низко над водой, будто облака упали с неба.

Высокий вонзил шест впереди себя и не достал дна. Он шагнул вправо и снова взмахнул палкой. Шест утонул по самую рукоятку.

— Оставайтесь на месте… — хриплым шепотом произнес проводник. — Я пойду вперед. Где-то здесь есть проход. Столько лет прошло…

И, тяжело прыгая по кочкам, пошел в сторону обугленных стволов, торчащих из воды, словно воздетые к небу руки.

Сгоревшие когда-то деревья встречали человека растопыренными корнями и мертвыми, облизанными огнем ветками. Кочки редели. Человек прыгал, опираясь на шест, как это делают спортсмены. Он промерял дно и прыгал дальше.

Однажды шест ушел в глубину, и человек рухнул в трясину.

Горелый лес был недалеко. Проводник сделал несколько шагов и провалился по пояс.

— Эй! — приглушенно крикнул высокий. И тотчас из тумана тихо откликнулось:

— О-эй!

Распластав руки, проводник с трудом держался на поверхности. Он напрягался всем телом, но трясина была сильнее. Тогда, закинув руки за спину, человек попытался отстегнуть лямки рюкзака. Это ему не удалось.

Узколицый Гуго вынырнул из белой мглы и, увидев перекошенное лицо проводника, отпрянул назад.

Проводник опустил правую руку в воду и снял с пояса топорик.

— Ближе… — прохрипел он и, размахнувшись, бросил спутнику топорик. Гуго отступил на шаг, и топорик упал в топь.

Проводник скрипнул зубами.

— Шест брось, шест, Гуго! — крикнул он зло.

Гуго бросил ему длинную суковатую палку. Проводник дотянулся до нее и, перехватив правой рукой, оперся на шест. Замер.

Гуго достал из кармана сложенную в жгут капроновую веревку и бросил ее проводнику.

Тот криво усмехнулся, увидев, как конец упал близко от кочки, на которой стоял Гуго.

— Возьмите себя в руки, черт возьми, — прохрипел проводник. — Вам одному отсюда не выбраться…

— Что я должен сделать? — спокойно и холодно спросил тот, которого называли Гуго.

— Мне бы снять сапоги, — пробормотал проводник. Он рванулся, пытаясь вытащить ноги из трясины, и провалился по грудь.

Гуго шагнул вперед. Его остановил крик проводника.

— Стой! — прохрипел тот. — Брось мне нож… Нож… — И он вскинул над хлюпающей жижей руку.

Гуго отстегнул от пояса финский нож в чехле.

Проводник поймал его на лету, тут же выдернул второй рукой из чехла и освободил одну лямку рюкзака.

Проводник повел плечами, и рюкзак, глухо булькнув, ушел на дно. Но вода по-прежнему доходила ему до груди.

Запрокинув голову, человек делал отчаянные усилия, словно вел борьбу с кем-то там, внизу, словно топтал кого-то. Проводник пытался вытащить ноги из резиновых сапог.

Космы тумана скрывали от него спутника. Слышалось только всхлипыванье шагов. Гуго уходил назад, к спасительным кочкам.

— Стой! Не уходи… Гуго!..

Хриплый крик раздался над топью. Поднятое кверху бледное потное лицо чем-то напоминало застывшую на воде медузу.

Внезапно из тумана выплыла фигура Гуго.

Он спрыгнул с кочки и провалился по пояс. Гуго толкал впереди себя полусгнивший ствол и шел прямо в зыбун.

* * *

Был на исходе третий час, как ефрейтор Роман Покора и рядовой Смолов затаились в болотистой ложбине.

Стемнело. Кусты в стороне уже трудно было отличить от воды. Низкое серое небо навалилось на землю. Впереди среди кочек лишь тусклыми пятнами выделялись болотные «окна».

Этот район границы местные жители метко прозвали «пойдешь — не вернешься». Случалось, в топях тонули даже лоси.

В первый же свой день на заставе Роман узнал, что болото на северо-востоке непроходимо. Но за два года службы узнал ефрейтор Покора и другое: наряд у Черных болот — такая же необходимость, как и дозорная служба у контрольно-следовой полосы.

Непроходимое болото разделяло два мира. И пусть со времени окончания войны граница в этом районе не знала ни одного нарушения, именно к невидимой тропе посылал в наряд начальник заставы капитан Стриженой своих лучших солдат.

У пограничников затекли ноги и поламывало в коленях. Прорезиненный костюм защищал их от воды, но он же и холодил, несмотря на грубые шерстяные свитеры, надетые на теплые фланелевые рубашки.

Над болотом плыли знакомые за долгие часы сидения звуки. Хоркало, шуршало, хлюпало, словно огромное пространство, заполненное черной непроточной водой, дышало тяжело и надсадно.

И вдруг закричала сойка. Покора насторожился. Эта птица кричит, когда видит людей. Он напряг слух и скоро различил тихий всплеск, отраженно пришедший по воде. Кто-то шел по болоту.

— Слышишь? — тихо спросил Покора.

Смолов кивнул.

— Может, лось? — задышал над самым ухом ефрейтора Смолов. — Бывает, ходят…

Роман прижал палец ко рту, приказывая молчать.

До боли в ушах вслушивался он в болотную тишину. Всплеск сместился куда-то правей и вскоре затих.

«Лось или не лось?» — думал ефрейтор… Его смущал крик сойки. Эту птицу не очень любят на границе. Она выдает дозоры и наряды. Лазутчики знают об этом, и крик сойки настораживает их так же, как и пограничников.

Покора решил осмотреть участок, где слышался всплеск. Даже здесь, на болоте, если прошли люди, должен остаться след.

Ефрейтор приказал Смолову внимательно следить за местностью и действовать по обстановке. Сигнал тревоги — две красные ракеты. Ответ — одна зеленая.

Чувство настороженности не покидало Романа, пока он медленно, чтобы не выдать своего движения, брел по топкой жиже болота, внимательно всматриваясь в пухлые, похожие на папахи кочки.

Он шел сквозь белесую завесу тумана, улавливая близкие и далекие звуки, пока наконец снова не услышал тихий всплеск.

Пограничник остановился и долго стоял неподвижно, ожидая новых звуков.

Взгляд его упал на ближайшую кочку. Ефрейтор вздрогнул. Кочка шевелилась, словно живая: на ней поднималась примятая чьей-то ногой трава. Первой мыслью было вернуться и предупредить Смолова, чтобы выбрался на сушу, подключился к розетке и вызвал тревожную группу. На возвращение ушло бы пятнадцать-двадцать минут и еще двадцать — путь до ближайшей розетки. За сорок минут нарушитель мог добраться до горелого леса и кануть в озерцах и болотах.

Роман резко свернул в сторону, делая крюк, отрезая нарушителю путь к лесу, тонувшему в непроглядном тумане. Туда вела единственная подводная тропа, и эту тропу преграждали они со Смоловым. Так говорила карта.

Нарушитель идет в самую топь. Значит, он или знает еще одну, никому не известную тропу, либо идет на верную гибель, не подозревая о трясине.

Теперь и Роману приходилось брести наугад, прощупывая ногами зыбкое илистое дно.

Он упал в ложбину между кочками — ему послышался слабый крик.

Роман замер, вдавив тело в темную жижу, и в следующее мгновение увидел две согнувшиеся в напряжении фигуры с длинными шестами.

Он встал перед ними, когда нарушители подошли к кочке совсем близко.

— Руки вверх, — негромко приказал пограничник.

Первый, высокий плотный мужчина, послушно вскинул руки, отбросив шест. Второй, узколицый гибкий человек, рухнул в топь, успев выбросить вперед руку с бесшумным пистолетом. Щелкнул выстрел. Пуля стеганула по прикладу автомата и рикошетом отлетела в горелый лес.

Роман короткой очередью, как ему показалось, достал узколицего, как вдруг высокий в брезентовом плаще, воспользовавшись секундной заминкой, метнулся за ближайшую кочку, и оттуда сухо треснул выстрел. Пограничник полоснул очередью по кочке, за которой затаился нарушитель, и, пригнувшись, упал в ложбину, которую облюбовал для засады.

Посвистывая, пули прошивали над головой холодный воздух, с причмокиванием входили в сырые кочки.

«Вот оно все как обернулось, — подумал Покора. — Волки-то матерые. Где же второй?»

По выстрелам Роман понял, что второй нарушитель жив и тоже ведет огонь. Но где он? В какой стороне?

Покора чуть приподнялся, чтобы по вспышке определить, где узколицый. И тут же начал оседать, ощущая, как горячее и липкое растекается под рубашкой у левого плеча. Потом пришла боль, острая, ломящая.

Роман стал отползать из-за кочки к единственному сухому островку, где рос кустарник и откуда простреливается почти весь участок невидимой тропы.

Позиция в ложбине за кочкой была уязвимая, ее можно было обойти, островок же надежно укрыл бы его в кустарнике.

Покора слышал глухой стук пуль, входящих в кочку — она все еще прикрывала его, — и полз медленно и тяжко, чувствуя, как немеет левая рука.

Покора досадовал на неудачу, на ранение.

«Граница любит умных», — вспомнил он слова капитана Стриженого. А он, ефрейтор Покора, не новичок и должен был предусмотреть все.

Как бы все было просто, если бы не заболела Вега, сильная широкогрудая овчарка. Роман обычно ходил с ней в наряд. Но Вега тяжело заболела, а замены ей не нашлось. Теперь вся надежда на Смолова. Он должен был слышать выстрелы.

Рука как-то странно мертвела от плеча к локтю. Роман уже не чувствовал и теплоты крови. Опираясь на здоровую руку, он отвоевывал сантиметры у пространства, отделяющего его от кустарника.

Нарушители прекратили стрельбу, может быть, думая, что пограничник убит, — ведь он не отвечал на выстрелы.

Лежа в укрытии, они не могли его видеть, но стоило одному из них встать, как распластанное в ложбине тело прочиталось бы четко на белом пружинистом мху. Нарушители медлили. Роман заполз в кустарник и дал себе отдохнуть. Пограничник изготовился для стрельбы, зорко всматриваясь в ставшие неясными кочки. Он вспомнил о времени и взглянул на часы. Смена прибудет не раньше, чем через два часа.

«Будут прорываться или пойдут обратно?» — думал Покора, вслушиваясь в тишину.

Всплеск выдал движение. Неясные сгорбленные тени качнулись над кочками.

Они приближались, вырастая в ясно видимые фигуры, и Роман догадался, что нарушители решили проверить, не убит ли он.

«Им очень нужно пройти, иначе бы они не решились на такое, — подумал пограничник. — Они рискуют, готовы прорываться даже с боем, значит, у них дело исключительной важности. И они теперь знают, что я один…»

Нарушители шли с двух сторон к кочке, по-звериному быстро и осторожно, готовые стрелять на шорох, на любой подозрительный звук. Тренированным слухом они старались уловить малейшее движение в ложбине, и Покора, наблюдая за нарушителями, понял, что принял единственно правильное решение — укрыться на островке.

Пограничник осторожно нащупал в подсумке ракетницу и две ракеты. Две красные ракеты. Выпущенные одна за другой, они скажут наблюдателю на вышке о нарушении границы. Но Роман боялся, что ракеты завязнут в клейком густом тумане, окутавшем болото. Нужно попытаться обезоружить обоих нарушителей. Значит, он должен стрелять первым, без предупреждения и окрика.

Резкое восклицание донеслось с места, где остановились нарушители.

Узколицый в ватнике взмахнул рукой с пистолетом, и в то же мгновение Роман нажал на спусковой крючок своего автомата. Он почти не целился — мушка расплывалась в сумрачном полусвете.

Ефрейтор увидел, как, выбитый короткой очередью, отлетел в сторону пистолет из руки узколицего, и тут же ощутил, как у самой щеки в землю вонзилось что-то горячее. Он буквально почувствовал щекой эту пулю.

И тогда пограничник послал длинную очередь во второго нарушителя, сошедшего с тропы и снова угодившего в топь.

Высокий упал, но тотчас поднялся и крикнул сдавленным голосом:

— Мы сдаемся!.. Не стреляй…

Он стоял с поднятыми руками, покачиваясь, как пьяный, и Роман понял, что нарушитель ранен. И все же ефрейтор медлил подниматься. Что-то в позе высокого настораживало пограничника.

— Брось гранату, — внезапно крикнул Роман, — или стреляю…

Он крикнул это наугад, подозревая хитрость со стороны нарушителя в плаще. И вдруг увидел, как из рукава высокого вылетел небольшой светлый предмет и глухо шлепнулся в болотную жижу.

— Повернуться спиной! — скомандовал Покора из кустов.

«Мне не связать их одной рукой даже по очереди», — мелькнула мысль.

Роман с трудом поднялся, преодолевая сильную слабость. Но голосом твердым и звонким приказал:

— Кругом… дистанция пять метров… вперед!

* * *

Белый мох пружинил под ногами, как сухая мочалка, шуршал и крошился. Белесая мгла клубилась над водой. Ноги все глубже уходили в топь.

Покора потерял тропу еще раньше, когда покинул спасительный островок. Туман скрыл от него ориентиры.

Теперь ефрейтор двигался по компасу строго на восток.

Они шли сквозь горелый лес, и мертвые деревья падали перед ними от одного прикосновения.

Перед глазами у Романа плыли радужные круги. Он смутно различал двигавшиеся впереди него фигуры нарушителей. Оба за все время не обернулись ни разу.

Узколицый шел мелким шагом, нагнув голову, придерживая здоровой рукой раненую кисть.

Проводник, покачиваясь, медленно и тяжело переставлял ноги. Слышно было, как он постанывает. Пограничник так и не смог определить, куда же ранен нарушитель.

Топь расступалась перед ними и смыкалась сзади темной, свинцовой, поблескивающей массой.

Роман все же надеялся до полной темноты выбраться из болота на сушь, откуда до заставы было недалеко. И Смолов должен был уже поднять тревогу.

Он выдерживал дистанцию, достаточную для того, чтобы переложить автомат с плеча в здоровую руку.

Густели сумерки. Роман с трудом различал спины задержанных.

И тогда он скомандовал:

— Стой! Нарушители остановились.

Покора разрешил им сесть на кочки поодаль друг от друга и сделать перевязку по очереди.

Сам же он лег прямо в воду, положив автомат на поваленный ствол дерева. Пограничник видел, как рвал зубами индивидуальный пакет узколицый, как ловко и быстро забинтовал он здоровой рукой задетую пулей кисть, как, наглея, достал из внутреннего кармана пачку сигарет, выдернул зубами одну и щелкнул зажигалкой.

«Пусть курит», — подумал Роман, чувствуя, как тело начинает сотрясать озноб.

Он стиснул зубы, чтобы унять дрожь. От усталости и потери крови он не мог непрерывно смотреть на задержанных и, давая себе передышку, закрывал глаза, чутко вслушиваясь в шуршанье одежды, в треск разрываемого бинта.

«Высокий, — механически отметило сознание. — Куда же он ранен?»

Роман разлепил веки и увидел, как нарушитель в плаще неумело бинтует шею.

Расслабившись после напряжения, ефрейтор опустил голову на приклад автомата, ощущая лбом его прохладную полированную поверхность, и тотчас услышал всплеск, тихий, вкрадчивый, едва различимый. И в следующую секунду Роман увидел узколицего, идущего бесшумным кошачьим шагом к дереву.

Выстрел заставил нарушителя присесть.

— Встать! — хриплым страшным голосом приказал Покора.

Они стояли перед ним с поднятыми вверх руками, ожидая короткой очереди из автомата. В голосе пограничника было столько сдержанной ярости и скрытой угрозы, что, может, впервые за время, прошедшее с момента первого окрика, они поняли — не так прост этот невысокий узкоплечий парень с лицом доверчивого ребенка.

До этой последней команды у них еще теплилась надежда обмануть бдительность пограничника, воспользоваться его плохо скрываемой усталостью и темнотой. Им казалось, что пройдет еще немного времени и они ускользнут от пограничника, сомнут его, сломленного и обессиленного.

Сквозь застилающий сознание туман Покора видел две фигуры с вскинутыми вверх руками, и в надвигающейся темноте они казались ему двумя деревьями из мертвого леса. Пограничник с трудом подавлял в себе желание выстрелить в нарушителей. Только мысль о двух красных ракетах удерживала его от этого желания.

Он знал: стоит ему потерять сознание хотя бы на минуту, эти двое уйдут, растворятся в заболоченных лесах. Возможно, их ждут в приграничной полосе, чтобы перебросить дальше в глубь нашей территории. И это знают только они — узколицый и высокий в брезентовом плаще.

Нужно держаться до последнего. А где она, эта грань последнего…

Покора окунул лицо в болотную жижу, до боли закусил губу, прогоняя вновь охвативший его озноб.

Проклятый туман. В нем, как в вате, глохнет все. И звуки, и свет, и сознание. Роман закрепил автомат между сучьями полусгнившего дерева, достал ракетницу, сунул ее за пазуху. Ему хотелось перевязать раненую руку, но в десяти шагах стояли двое с цепкими глазами волков. Им нельзя показывать, что ранен серьезно, что потерял много крови.

Покора не надеялся, что его выстрелы услышат соседние посты — в этом проклятом моросящем тумане звуки глохли сразу, едва родившись, но он изредка стрелял в воздух, подняв автомат над головой.

Каждый выстрел стряхивал с него жесткую дрему забытья и отбирал у нарушителей надежду на спасение.

Стало совсем темно, но и туман, освободившись от влаги, поредел, сник, припал к воде. Небо смутно вызвездилось, и тогда Роман осторожно достал из-за пазухи ракетницу. Он встал и поднял ее над головой во всю длину руки. Глухо хлопнул выстрел, и все вокруг озарилось багровым мгновенным светом. Ракета прочертила красную дугу и растворилась в темном небе.

Ефрейтор неловко, одной рукой зарядил ракетницу, и снова над топью глухо хлопнуло, и розоватый отблеск метнулся по черной воде, выхватив на мгновение застывших с поднятыми руками нарушителей, кочки, похожие в полутьме на гигантские пни, и дальний открывшийся теперь лесок — цель его пути.

Роман тяжело лег в болотную жижу, навалившись грудью на полузатонувшее дерево, чувствуя, как бухает от пережитого напряжения сердце и вязкий, слепящий туман заволакивает сознание.

«Сейчас они сделают последнюю попытку уйти», — мелькнула мысль.

Неимоверная слабость навалилась на пограничника, и вдруг он скорее почувствовал, чем увидел: неясный, расплывчатый полусвет коснулся воды, легкий блик пробежал по ее черной маслянистой поверхности и погас.

Покора догадался: полусвет этот рожден ответной ракетой.

Прежде чем потерять сознание, Роман последним усилием нажал на спусковой крючок, короткой очередью предупреждая нарушителей, что он жив и видит, как, подхлестнутые ответным сигналом, двигались они к нему, низко согнувшись, почти распластавшись над топью.

Пули стеганули воду перед узколицым Гуго, он словно споткнулся о невидимую преграду и рухнул лицом вниз, так и не успев сообразить, какая бешеная сила ударила его в переносицу, отбирая последнюю надежду на прорыв.

Прошумели осенние дожди. Покрылись инеем травы и мох на скалах. Ефрейтор Роман Покора возвращался на родную заставу старой грейдерной дорогой, привычно приглядываясь к следам на обочине, вслушиваясь в строгую тишину леса, искоса поглядывая на пустой рукав шинели, подоткнутый за ремень.

Ефрейтор прощался с границей.

Будет на заставе обед в его честь, крепкие объятия товарищей, подарки, обмен адресами и песня на дорогу.

Все это еще предстоит ему пережить и перечувствовать, но настоящее прощание — это сейчас, на пограничной тропе, которая ведет его к невысокому столбу с гербом Советского Союза.

Лев Василевский

ПО СЛЕДАМ СЛУЧАЙНОЙ ВСТРЕЧИ

ДОКУМЕНТАЛЬНЫЙ РАССКАЗ

Революционные события 1917 года не были для него неожиданными. Неудачный ход войны, огромные жертвы и ухудшающееся положение рабочих и крестьянства, несших все тяготы затеянной царским правительством войны, вызывали всевозраставшее революционное брожение в армии и на флоте. Брожение охватило не только солдат и матросов, но и значительную часть офицеров, особенно тех, кто был призван в армию после начала войны. Михаил Крыгин не принадлежал к их числу. Он был далек от понимания происходившего, от осознания причин, породивших неизбежность революции.

Девяти лет отдали его в Донской кадетский корпус императора Александра III. По примеру отца он не хотел служить в казачьих частях и перешел в морской кадетский корпус, стал гардемарином и с отличием окончил курс обучения. В 1913 году высочайшим указом был он произведен в мичманы. С тех пор началась его служба на императорском российском флоте. Служил Михаил Крыгин с рвением, не за страх, а за совесть и к концу 1917 года был уже капитаном второго ранга. Лихой получился из него летчик, настоящая военная косточка, одно слово — донской казак на самолете!

Он был уже командиром гидроавиационного отряда на Балтике, когда, тяжело переболев воспалением легких, проводил отпуск в родной станице Константиновской. Туда к нему и доходили смутные слухи, сильно искаженные и преувеличенные сведения о расправах солдат и матросов над офицерами, о событиях в Петрограде и Октябрьской революции. Он им не верил.

Возвращавшиеся с фронта казаки ожесточенно спорили на улицах между собой и с солдатами. Спор шел о войне, о мире, о том, какая должна быть власть. Но Михаил Андреевич Крыгин старался не принимать участия в этих спорах, больше отмалчивался. Происходившее было для него непонятным, разобраться в быстротечных событиях он не мог. Рушился привычный порядок, веками установленный уклад. Привилегированное положение офицера явно ставилось под угрозу, и все же оставался он нейтральным, чего-то выжидал, сам не знал чего. Голова разламывалась от мыслей.

Срок отпуска по болезни окончился, Крыгин не собирался возвращаться в свой гидроавиационный отряд. Наверное, отряд больше и не существует, думал он. Солдаты и матросы уходили с фронта, разъезжались по домам, с радостью воспринимая первые ленинские декреты о мире, о земле.

В свои двадцать восемь лет Крыгин все еще был холостым — война помешала обзавестись семьей. Теперь, в родной станице, он не был похож на блестящего флотского офицера. Как и все в станице, носил простые казачьи шаровары, только без красных лампасов, заправленные в толстые шерстяные чулки, а на ногах — чирики из сыромятной кожи. Подолгу валялся на кровати, уперев взор в беленый потолок.

К концу 1917 года на Дону генералы сколачивали уже белую армию, начав вооруженную борьбу против большевиков, поднимая на гражданскую войну русских против русских. Для Крыгина эта братоубийственная война была непостижимой, он не мог и не хотел участвовать в ней ни на какой стороне. Его категорическим императивом, символом нерушимой веры была данная им присяга, крепко вколоченная в его сознание еще со времен учебы в кадетском корпусе. Теперь он мучительно раздумывал над тем, чему он присягал. Не освобождали ли его отречение царя и события 1917 года от данной им присяги? Нужно ли оставаться верным тому, чего уже не было?

В один из погожих дней весны 1918 года явились к нему незваные гости — офицеры. Войсковой атаман предъявил ультиматум: «Или с нами, или офицерский суд чести, а за ним и военно-полевой суд за измену…»

Спустя восемнадцать лет, уже вдали от родины, встретившись с советскими людьми, Крыгин говорил: «Не от жажды жизни во что бы то ни стало, а от непонимания происходившего пошел я за ними…»

На рассвете следующего дня, облачившись во флотскую форму, с золотыми погонами на плечах, в надвинутой на самые глаза черной фуражке с белыми кантами, золоченым крабом, уехал он из станицы Константиновской. Ехал по высокому берегу Дона, катившему внизу свои тихие воды, смотрел, как плещется рыба в заводях и как глядятся в воду кусты ивняка, росшие по-над берегом… К концу гражданской войны Крыгин уже командовал у Врангеля морской авиацией. В последний день постыдной белой эпопеи на одном корабле с черным бароном бежал он из Крыма в Турцию — в Стамбул. Вместе с Михаилом Крыгиным на турецкий берег сошел его однокашник по морскому корпусу, также капитан второго ранга морской летчик Николай Рагозин.

Надо было начинать новую жизнь. В отсталой, разоренной войной стране непрошеных русских пришельцев приняли далеко не дружелюбно. Сказывалась не только исторически сложившаяся неприязнь к русским, с которыми турки трижды воевали на протяжении последних ста лет. В стране было много своих обездоленных и безработных.

Разношерстной была масса белой эмиграции, выплеснутая на турецкий берег. Представители крупной буржуазии, имевшие средства в заграничных банках, не задержались в Турции, они разъехались по многим странам света. Деньги, главным образом ценные вещи, были и у некоторой части офицерства, преимущественно у бывших контрразведчиков, без зазрения совести грабивших население при отступлении белой армии. Об этих людях с горечью писал в своей книге «1920 год» даже такой махровый реакционер, как Шульгин, рассказывая о гибели белого движения.

Большинство же белых эмигрантов ничего не имели. Привезенные вещи были быстро прожиты, острая нужда брала за горло, и каждый искал какого-либо выхода. Многие уезжали на Балканы.

В среде белой эмиграции ходили разные слухи, часто неправдоподобные, неизвестно откуда исходившие, но им верили, на них строили надежды. Так появился слух, что испанское правительство нанимает иностранных летчиков в свою военную авиацию. Оба капитана второго ранга — Михаил Крыгин и Николай Рагозин — решили испытать счастье, предложив Испании свои услуги.

Испанская армия переживала в то время критический период своей и без того бесславной истории. В июне 1921 года марокканские племена рифов и кабилов под водительством вождя национально-освободительного движения Абд-эль-Керима нанесли испанским войскам в Северной Африке, под Аннуалем, сокрушительный удар, окружив и уничтожив 14 тысяч солдат и офицеров. В руки Абд-эль-Керима попало огромное количество испанского оружия, в том числе артиллерии, много патронов и снарядов, что дало ему возможность хорошо вооружить свои повстанческие войска. Это поражение показало всю несостоятельность организации испанских вооруженных сил, их несоответствие характеру и масштабам затеянной войны.

Несовершенство летательных аппаратов того времени и отсутствие опыта боевого использования авиации до первой мировой войны не дало возможности испанскому командованию предугадать истинную роль авиации как эффективного рода оружия, хотя впервые испанцы использовали самолеты в целях разведки в 1913 году в Северной Африке. Впрочем, в 1914–1918 годах испанская авиация не раз сильно бомбила повстанцев. Но даже поражение под Аннуалем ничему не научило косное испанское командование.

Для организации в кратчайший срок достаточно многочисленных авиационных частей у Испании не было ни опыта, ни кадров, зато имелась богатая практика создания частей иностранного легиона из числа всевозможных наемников. Этим и следует объяснить набор в испанскую авиацию иностранных летчиков, начатый со второй половины 1921 года. Однако вербовка летчиков оказалась делом значительно более трудным, чем вербовка солдат иностранного легиона: летчиков было немного.

В то время в Турции не было испанского посольства. Поэтому Крыгину и Рагозину нужно было обратиться через какую-то другую страну. Ближайшая — Египет. И Крыгин с Рагозиным поехали туда, надеясь в ожидании ответа испанского правительства найти там какую-либо работу.

Перед отъездом в Египет Крыгин решил продать на стамбульском базаре свой короткоствольный морской наган. Теперь он уж был ему ни к чему. Оставались у Михаила еще массивные золотые часы с цепью, полученные в награду от царя. Их он отложил до Египта. Был у него еще золотой нагрудный значок, полученный за отличную учебу в морском корпусе. С ним он ни за что не расстанется и сохранит как память о счастливых днях ранней юности…

Копали чарши — крытый стамбульский базар-толкучка. Лабиринт узких проходов, освещенных призрачным светом витрин магазинов, магазинчиков, лавок. Толпы людей, шум, гомон и крики зазывал, расхваливающих свой товар. И среди этой разноплеменной толпы — унылые фигуры белоэмигрантов, пришедших продать последнее. За бесценок они отдавали обручальные кольца, часы, какую-нибудь брошку, столовое серебро и даже личное оружие.

Крыгин зашел в один из многочисленных магазинов рынка, где продавали и покупали самые различные вещи. Скрывая свою заинтересованность, владелец магазина небрежно вертел в руках наган, шаря глазами по фигуре эмигранта. Помахивая револьвером, который держал за ствол, он спросил, нет ли чего-либо более стоящего для продажи. Крыгин подал свои золотые часы с цепью, желая прицениться, сколько за них можно получить. Торговец назвал смехотворно низкую цену. Возмущенный Крыгин вырвал у него из рук свои вещи и, не говоря ни слова, вышел из магазина, сильно хлопнув дверью.

Гася в себе гнев и возмущение, он быстро шел, бессознательно сворачивая из одного полутемного прохода в другой. Так, плутая, он выбрался на освещенную солнцем площадку — базарную обжорку. Железные жаровни с горящим в них древесным углем стояли в ряд, сиреневый угарный дымок туманов висел над ними. Остро пахло жарившейся и варившейся дешевой едой, сильно сдобренной луком, чесноком и перцем.

Толстый приземистый грек в засаленном фартуке ворошил железными щипцами шашлыки, нанизанные на короткие палочки. Принимая медяки, грек заворачивал шашлыки в тонкий лаваш из темной муки и подавал покупателям. Запах съестного щекотал ноздри, и Крыгин почувствовал голод, приглушенный возмущением, с которым только теперь справился. Он купил порцию шашлыка и отошел в сторонку, чтобы тут же ее съесть, но у грязной стены заметил старика полковника, знакомого ему еще по Севастополю. Рядом с ним стояла его совсем еще молодая жена. Ее печальные глаза и скорбно сжатые губы говорили о ее горестном состоянии, о тяжелых переживаниях. Еще встречая эту чету в Севастополе, Крыгин каждый раз удивлялся неравенству брака. Что могло заставить женщину в двадцать пять лет связать свою жизнь со стариком, которому уже перевалило на шестой десяток? Эти мимолетные мысли улетучивались, как только Крыгин расставался с полковником и его женой после коротких встреч на севастопольских улицах. Теперь же горестный вид женщины, красноречиво говоривший о том, что она глубоко несчастная, сильно поразил его.

На дрожащей ладони полковник пересчитывал мелкие монеты, сбиваясь со счета, бросая печальные взгляды на свою молодую подругу. Все было ясно без слов. Полковничья чета находилась в бедственном положении. Поймав голодный взгляд женщины, Крыгин вернулся к греку и, купив у него две порции шашлыка, предложил их молодой женщине и полковнику. Проглотив подступивший к горлу комок, полковник тихо поблагодарил.

С базара они ушли вместе. Крыгин шел рядом с женщиной, а полковник, с трудом передвигая ноги, плелся за ними. Так добрались они до старой окраины Стамбула, до улочки, круто поднимавшейся по склону холма. Ни один экипаж никогда не проезжал по этой улице, на которой не было ни мостовой, ни тротуаров, а только щербатые каменные ступени между домами.

По зыбкой деревянной лестнице с прогнившими ступеньками они поднялись на застекленную веранду второго этажа ветхого дома. Большинство стекол было давно выбито. В двух дверных проемах вместо дверей висели грязные, выцветшие попоны. Одну из комнат без окон занимал полковник с женой, вторую — другая белоэмигрантская чета. Тут же, на веранде, стояла небольшая жаровня с тлеющими углями и помятым чайником на ней.

Крыгин сказал, что сходит в замеченную им на улице лавочку купить чего-нибудь к чаю. Но старик полковник засуетился и заявил, что пойдет сам. Зная, что у него нет денег, Крыгин дал ему несколько монет.

Молодая женщина некоторое время молчала, а затем, едва сдерживая слезы, заговорила. Пока отсутствовал муж, она спешила рассказать Крыгину всю свою жизнь. Теперь полковнику было шестьдесят два года, а ей двадцать пять… Она дочь провинциального чиновника, обремененного многочисленной семьей. В 1912 году умер ее отец, оставив жену с детьми без каких-либо средств. Оборотистая сваха нашла ей, старшей дочери, жениха, пятидесятипятилетнего полковника в отставке, помещика средней руки. Что было делать? Мать со слезами благословила дочь на неравный брак. И вот с 1913 года она замужем… Полковник оказался человеком добрым, относился к ней скорее по-отцовски, не донимал ревностью. Но от этого молодой женщине было ненамного легче. С начала войны 1914 года полковник был призван в армию. Домой, в имение, он вернулся весной 1918 года, когда у помещиков отбирали землю. В надежде на лучшее будущее полковник увез ее на юг, где бывшие царские генералы сколачивали белую армию. В Ростове-на-Дону полковник получил какую-то тыловую должность. Дальше… Что было дальше? Паническое бегство в общем потоке, и вот они очутились в эмиграции без всяких средств. Как жить дальше? Перейдя на шепот, уже давая волю слезам, молодая женщина рассказала о своих соседях по комнате. Это тоже офицерская чета. Муж пьянствует, жена торгует собой, выходя по вечерам на улицу. Когда она приводит «гостя», муж на время уходит из дому. «Это ужасно, когда я думаю, что обстоятельства будут толкать и меня на этот путь. Нет, лучше утоплюсь!»

Судя по всему, полковник умышленно задерживался. Крыгин смотрел на красивое лицо молодой женщины, на котором лежала печать безысходной тоски. После долгого молчания он предложил ей уехать с ним в Египет.

И без ее рассказа он не только знал, но и видел, как жены белых офицеров торговали собой на стамбульских улицах. Он хотел уберечь молодую женщину от трагической участи, от тягот белоэмигрантской жизни.

Михаил Крыгин не увел чужую жену тайно: они оба честно сказали о своем решении старику полковнику, когда тот возвратился из лавки. Тот выслушал их с облегчением. Потрясения последнего года и жизнь в эмиграции еще больше состарили его. Он чувствовал, что в жизни вышел на последнюю прямую, без каких-либо надежд, без средств. Со слезами на глазах простился он со своей молодой спутницей, по-отцовски перекрестил ее и поцеловал в лоб.

Крыгин взял узелок с вещами и повел ее к себе. Женщина пошла с ним. Вначале не было любви, любовь возникла позднее, настоящая, преданная, жертвенная. К сожалению, потом она сыграла роковую роль в жизни обоих, но шестнадцать лет они были счастливы.

На главной улице Стамбула, Истикляр Каддеси, находилось пышное здание российского посольства, выстроенное во времена императрицы Екатерины II на земле, символически привезенной на кораблях из России. Как прибывшие на одном судне с Врангелем Крыгин и Рагозин получили в здании посольства небольшой угол в некогда красивом зале с колоннами, теперь этот зал, так похожий на зал Дворянского собрания в Москве, в котором Крыгину довелось побывать на одном из новогодних балов, был заполнен эмигрантами и больше напоминал вокзал, переполненный пассажирами.

Спустя дней десять Крыгин с женой и Рагозин покинули Стамбул и после недолгого плавания на грязном греческом пароходе прибыли в Александрию, а оттуда вечером того же дня — в Каир.

Большой красивый город на величественной реке встретил их непривычной жарой. Тысячи иностранных туристов со всех концов света заполняли многочисленные отели. Их привлекали памятники древней египетской цивилизации: пирамиды, сфинксы, развалины грандиозных храмов и дворцов фараонов, в музеях удивительные по художественному мастерству изделия из золота и драгоценных камней. Но все это мало теперь интересовало обездоленных эмигрантов.

Не теряя ни дня, они послали в испанское посольство ходатайство с предложением своих услуг королевским военно-воздушным силам.

В ожидании ответа Крыгин и Рагозин взялись за первую попавшуюся работу. Недавно блестящие офицеры российского императорского флота нанялись в городской муниципалитет шоферами поливных машин. Унизительное занятие все же обеспечивало им питание на каждый день и жалкую лачугу на окраине. Работая по пятнадцать часов в день, они в полной мере испытывали бесправное положение пролетариев в капиталистической стране. Под палящим зноем африканского солнца с утра до вечера поливали они улицы богатых кварталов Каира.

Рагозина, потомственного дворянина, такая жизнь ничему не учила. Он только озлоблялся, свысока, презрительно отзывался о египтянах и вообще об иностранцах. Жизнь пролетария не проясняла его сознания. Крыгин же воспринимал жизнь по-иному, начинал задумываться. Хотя до полного осознания существующей в мире социальной несправедливости ему было еще далеко. Но первый толчок все же был дан. Так прошел год в ожидании ответа от испанского посольства.

Однажды, поливая фешенебельную улицу, где прямо на тротуарах были расставлены столики дорогих кафе и ресторанов, обалдевшие от жары и усталости Крыгин и Рагозин сильной струей воды облили сидевших в тени разодетых бездельников. Бокалы, бутылки, тарелки — все под напором воды полетело на землю. Вмешалась услужливая полиция, и оба неловких поливальщика были тут же уволены с работы.

Через несколько дней пришел ответ из испанского посольства. Командование испанской авиации соглашалось принять русских офицеров в морскую авиацию, но только в качестве нижних чинов. Крепко выругав испанцев, оба капитана второго ранга согласились на унизительные условия.

Начинался 1922 год.

Наступил день, когда Крыгин с молодой женой и Рагозин сошли с парохода на берег в испанском порту Картахена. Как только они предъявили свои документы, все трое сразу же были арестованы полицией. Не помогло и официальное уведомление, полученное ими от испанского посольства. Без объяснения причин их бросили в тюрьму. Они терялись в догадках, стараясь найти хоть какое-нибудь объяснение внезапному аресту.

Мрачная, полутемная камера старой тюрьмы, отгороженной высокой каменной стеной от внешнего мира. Угрюмые, молчаливые тюремщики. Где-то в другой камере или, быть может, в женской тюрьме томилась их спутница. Наверное, она жалеет, что пошла за ним, с тоской думал Крыгин… Положение брошенных в тюрьму белоэмигрантов было отчаянным: они — люди без гражданства, им не у кого было искать защиты, не к кому обратиться. Потеряны для всех…

Прошло полтора месяца. Когда они уже теряли надежду, полагая, что с их приглашением на службу в испанскую авиацию произошла какая-то ошибка, за ними явился офицер из штаба флота и увез их с собой. По дороге он объяснил, что арест русских офицеров являлся превентивной мерой. Дело, оказывается, в том, что испанский король Альфонс XIII выезжал куда-то с визитом и возвращался через Картахену, а поскольку на его «священную» особу совершалось уже не одно покушение, власти сочли за благо арестовать на всякий случай и заключить в тюрьму всех подозрительных лиц…

Опять все трое были вместе. Их везли в открытом автомобиле на юго-запад страны. Сотни блестевших лаком автомобилей богатых европейских туристов, всегда наводнявших Испанию, обгоняли их или попадались навстречу. От Картахены до небольшого городка Альхесираса, что лежит напротив Гибралтара, английской колонии на Европейском континенте, в самой южной части Пиренейского полуострова, пятьсот километров. Дважды они останавливались в приморских городах позавтракать и пообедать в ресторанах. Слева было ласковое Средиземное море, справа — невысокие горы со склонами, покрытыми апельсиновыми рощами и благоухающими садами, а вдоль шоссе — высокие африканские пальмы с пышными кронами. Сопровождавший их морской офицер был любезен, очевидно желая сгладить впечатление, остававшееся у трех русских от полуторамесячного пребывания в тюрьме. Окружавшая их обстановка южной страны, красивые виды внушали надежды на лучшее будущее. Пережитые невзгоды забывались. Так в этот яркий, солнечный день проехали они Агилас, Альмерию, Малагу, Эстепону, Сан Роке и много других небольших приморских городков и поздно вечером прибыли в Альхесирас. Ночь они провели в маленьком уютном отеле, а утром на пароходе-пароме, курсировавшем между Альхесирасом и Сеутой, переправились через Гибралтарский пролив. Так они оказались в Испанском Марокко. От Сеуты до Тетуана, конечного пункта их пути, оставалось проехать еще тридцать восемь километров.

Тетуан — небольшой городок и порт на реке Мартин в десяти километрах от берега моря. В нем находился передовой гарнизон испанской армии. Дальше начинались горы Атласа — обширная зона действия восставших против испанского владычества барберских племен рифов и кабилов.

Гарнизон Тетуана состоял в основном из нескольких бандер иностранного легиона, навербованного из уголовников, бежавших из разных стран мира. Вступление в иностранный легион давало этим людям возможность скрыться от правосудия своих стран, таким путем прикрыть совершенные ими там преступления и появиться в мире уже под новыми, вымышленными именами.

Условия, на которых Крыгин и Рагозин вступали в испанские вооруженные силы, были такими же, как и для всех поступавших в иностранный легион: давалась подписка на пять лет. После этого срока они становились полноправными подданными испанского короля, конечно, в том случае, если оставались живы.

Война в Марокко шла уже на протяжении почти десяти лет. Оказавшись в Тетуане, на базе гидроавиации, оба офицера бывшего российского флота превратились в обычных наемников, которым было безразлично, за что воевать и на чьей стороне. Тем не менее они попали в привычную им военную обстановку. Они знали себе цену, быстро ориентировались в окружающей среде и были уверены, что их богатый боевой опыт будет оценен по заслугам. За их плечами был шестилетний опыт войны, из них — три года против Германии, обладавшей сильной авиацией. Здесь же, у марокканских повстанцев, авиации вообще не было. В отношении своего авиационного и военного опыта Крыгин и Рагозин, наверное, были равны. Во всем же остальном, как и во внешности, значительно отличались друг от друга, короче говоря, были очень разными людьми.

Во внешности Михаила Крыгина не было ничего типичного для казака с Дона. Среднего роста, широкий в плечах, шатен, он, пожалуй, производил впечатление северянина. Большой чистый лоб, открытый взгляд серых, порой грустных глаз, слегка округлое лицо с небольшим носом и плотно сжатые губы решительного рта делали его лицо привлекательным. В общении с людьми Крыгин проявлял доброжелательность и терпение, умел выслушать собеседника, был немногословен. Военная служба, начатая в кадетских корпусах с детских лет, выработала в нем выправку, которую уж ничто не могло искоренить. В нем с первого взгляда угадывался военный человек.

Только по военной выправке Михаил Крыгин и Николай Рагозин имели сходство, в остальном — они были слишком разными людьми. Сухощавый Рагозин с первого взгляда производил впечатление высокомерного человека. Выше среднего роста, с гладко прилизанными русыми волосами, тонкими чертами лица, слегка орлиным носом с нервными, широкими ноздрями. Его темные, всегда немного прищуренные глаза и презрительно опущенные края рта придавали его лицу злое выражение, которое не стиралось даже улыбкой. Он был нетерпелив, но умел держать себя в определенных рамках: сказывалось воспитание. В общении с вышестоящими людьми и людьми своего круга был предельно вежлив, предупредителен, когда было выгодно — льстил. С нижестоящими и подчиненными, особенно с солдатами и матросами, держался сухо, во всем давая почувствовать им свое превосходство.

Пережитые вместе с Крыгиным невзгоды после бегства с родной земли сблизили их в какой-то степени, но все же в их взаимоотношениях было больше внешнего, чем внутренней духовной и идейной связи.

Испанское командование встретило русских настороженно. Вначале относилось к ним как ко всем нижним чинам. Однако вскоре настороженность сменилась уважением к их большому опыту боевых летчиков, летавших на всех типах самолетов, какие только имелись на вооружении в испанской авиации. Спустя полгода обоим присвоили звания унтер-офицеров.

Среди самолетов иностранного происхождения, находившихся на вооружении, были цельнометаллические летающие лодки «Дорнье-Валь», по тому времени самолеты с весьма высокими летно-тактическими данными. На них Крыгин и Рагозин начали свои боевые полеты на бомбежку марокканских селений. Первым их командиром эскадрильи был высокомерный испанский дворянин капитан Алехандро Мас де Габинда.

На своих летающих лодках «Дорнье-Валь» они совершали «стратегические» полеты, часто длившиеся по десять часов. Жалкие селения рифов и кабилов бомбили пятидесятикилограммовыми бомбами, а иногда и газовыми, начиненными ипритом, купленными в Германии, из остатков первой мировой войны. Так испанское командование мстило марокканцам за свое поражение под Аннуалем.

Два русских летчика летали над селениями с непривычными для русского слуха названиями: Сиди-Мессауд, Дар-Дрикус, Соко-де-Талата, Азиб-де-Мандар… Особо впечатляющей была бомбежка маленького островка-крепости Альусемас. С высокими берегами, отвесно уходящими в море, стоял он, как корабль на мертвых якорях, а на нем — сложенная из камня крепость с высокой башней, занимавшая всю площадь островка…

В 1927 году Испании в союзе с Францией наконец удалось сломить сопротивление марокканских племен, покорить их и закончить войну в Северной Африке.

Со времени вступления в испанскую авиацию прошло пять лет. Крыгин и Рагозин стали подданными испанского короля. Офицерские оклады обеспечивали безбедное существование. Незаурядные способности Михаила Крыгина были по достоинству оценены испанским командованием. Один из высокопоставленных генералов сделал его своим шеф-пилотом и облетал с ним почти все европейские страны. Затем ему была поручена приемка самолетов, закупаемых для испанской авиации в Италии, Франции и США.

Жизнь вроде опять потянула Крыгина вверх. Была семья, любимая женщина, было положение, имелись деньги… Но родины не было. Каждую ночь снилась Михаилу Крыгину родная Константиновская станица… Тихий Дон… Жить в эмиграции становилось все больше невмоготу. «Хоть в петлю!..»

После окончания войны в Северной Африке основная база морской авиации была переведена на самый большой из Балеарских островов — чудесный остров Мальорка. Приятный субтропический климат, богатая растительность, комфортабельные отели — все привлекало богатых туристов из Англии, Германии, Скандинавии провести на острове зимние месяцы в условиях вечной весны и нежаркого лета.

В мирное время служба не обременяла и жизнь была бы приятной, если бы не думы о родине. Вскоре Крыгину и Рагозину присвоили звания капитанов. И Крыгину по примеру Рагозина можно было удовлетвориться достигнутым, забыть прошлое. Ведь они заслужили уважение, ордена… Но не таким был Крыгин, ему было невмоготу на чужбине.

Наступил 1936 год. 18 июля захваченная мятежниками радиостанция Сеуты передала: «Над всей Испанией безоблачное небо!» Это был сигнал к повсеместному началу мятежа. В первые же часы авиабаза на острове Мальорка была захвачена мятежниками.

В тот же день директор Аэронавтики, как в Испании назывался командующий военно-воздушными силами, оставшийся верным законному республиканскому правительству, отдал по радио приказ всем летчикам на островах перелететь на аэродром Лос Алькасерос, находящийся на Пиренейском полуострове у обширной лагуны Map Менор. В день начала мятежа Михаил Крыгин со своей летающей лодкой находился в порту Польенса на северной оконечности острова. Командир его эскадрильи капитан Фернандо Венето Лопес и штурман капитан Симон Лафуэнте примкнули к мятежникам. Капитан Михаил Крыгин, или Мигель Киригин, как его называли испанцы, решил, что долг обязывает его оставаться на стороне законного правительства, избранного всем народом. Из всего офицерского состава эскадрильи у него нашелся только один единомышленник, лейтенант Рикардо Монедеро. Летающая лодка Крыгина была неисправна из-за аварии в моторе, случившейся накануне. Неисправными оказались и два других гидросамолета эскадрильи. Вместе с Монедеро они решили захватить какой-либо самолет на аэродроме Пальма-де-Мальорка и улететь на нем с мятежного острова.

Михаил Крыгин надеялся, что мятеж будет подавлен в несколько дней. Жене он послал письмо из Польенсы, коротко объяснил свое решение и выражал уверенность в скорой встрече с нею.

Ничего не заподозривший капитан Лопес разрешил Крыгину и Монедеро съездить на день в Пальма-де-Мальорка. Семьдесят пять километров они покрыли на автомобиле менее чем за час. На аэродроме в Пальма, на взлетной полосе стоял готовый к полету трехмоторный самолет «фоккер» летчика лейтенанта Теодосио Помбо. Его нужно было захватить во что бы то ни стало, сделать это без промедления, на виду у всего состава аэродрома. Лейтенант Помбо заявил Крыгину, что хотя ему известен приказ директора Аэронавтики, но он останется на острове и, как все офицеры базы, не подчиняется ему. Что оставалось предпринять? В распоряжении Крыгина и Монедеро имелось лишь несколько минут, пока фашист Помбо еще не додумался обратиться за помощью к другим офицерам базы. К счастью, стрелок-радист самолета «фоккер» Альварес Биэлса стал на сторону Крыгина и Монедеро. Угрожая оружием, все трое заставили Помбо, уже сидевшего в кабине своего самолета, взлететь и взять курс на Лос Алькасерос, до которого предстояло пролететь над морем триста пятьдесят километров. Командующий авиацией на Балеарских островах, младший брат генерала Франко, известный в Испании летчик Рамон Франко, послал вдогонку беглецам истребитель, но настичь «фоккер» не удалось, Крыгин с Монедеро и Биэлса благополучно достигли аэродрома у лагуны Map Менор.

Так не удалось подполковнику Рамону Франко потопить в море Михаила Крыгина. И не только в тот день не повезло младшему брату испанского каудильо. 28 октября 1938 года население Валенсии торжественно провожало бойцов интернациональных бригад. На главной площади города происходил многочисленный митинг. Шпионы, находившиеся на республиканской территории, сообщили об этом противнику. И вот Рамон Франко решил в тот день нанести сокрушительный бомбардировочный удар по городу. Один из гидросамолетов, вылетевших с острова Мальорка, вел он сам. Над морем, по пути к Валенсии, его самолеты были встречены республиканскими истребителями, советский летчик-доброволец сбил самолет Франко, который упал в море и затонул со всем своим экипажем…

Перейдя в республиканскую армию Испании, Михаил Крыгин сделал первый шаг по пути на родину. Во всяком случае, в этом он был уверен. На аэродроме Лос Алькасерос летчики-республиканцы, знавшие Крыгина как бывшего русского офицера — «русос бланкос» (русских белых), — считали его контрреволюционером, а поэтому встретили его с недоверием. У республиканцев, особенно тех из них, кто состоял в рядах Испанской коммунистической партии, были основания не доверять русским белоэмигрантам. На протяжении ряда лет непосредственно перед мятежом силами иностранного легиона, в рядах которого сражались бывшие русские белогвардейцы, под командованием все того же генерала Франко жестоко подавлялись выступления рабочих, шахтеров в Бискае, басков и трудящихся в Каталонии.

После мятежа события развивались с молниеносной быстротой, во многих городах и в самом Мадриде шли уже уличные бои. Большинство офицеров испанской армии были на стороне мятежных генералов-фашистов. В стране стихийно создавались различными политическими партиями, профсоюзами отряды народной милиции, вступавшие в бой с кадровыми частями мятежников. И все же в первые недели мятежники терпели поражение и могли быть разгромлены, если бы гитлеровская Германия и фашистская Италия не пришли на помощь Франко, ставшему во главе мятежа.

Михаил Крыгин чувствовал недоверие к себе, но он хотел в боевой обстановке доказать свою преданность делу революции. И ему повезло. В Лос Алькасеросе у бывшего капитана второго ранга российского императорского флота произошла знаменательная для него встреча с командующим республиканской авиацией, генералом Игнасио Идальго де Сиснеросом. Сиснерос был одной из примечательных и романтических фигур испанской революции, человеком необыкновенной судьбы. Выходец из старинного аристократического рода, Сиснерос, получив традиционное для своей среды военное образование, становится одним из первых военных летчиков Испании. На протяжении пятнадцати лет он участвует в колониальных войнах в Северной Африке, а затем командует воздушными силами Испании в Западной Сахаре, где встретился и подружился с известным французским писателем-летчиком Антуаном Сент-Экзюпери. Непосредственно перед фашистским мятежом Сиснерос занимает пост военно-воздушного атташе Испании в фашистской Италии и гитлеровской Германии. Перед Сиснеросом открывается блестящая военная карьера. Но, будучи истинным патриотом родины, любящим свой народ, он отказывается от привилегий своего класса, наследственных имений и переходит на сторону народа.

Назначенный командующим ВВС республиканской армии, он с первых дней национально-революционной войны испанского народа сражается в воздухе плечом к плечу с советскими летчиками-добровольцами, первая группа которых прибыла в Испанию уже в августе 1936 года. В самые трудные для испанской революции дни, когда войска мятежников и интервентов подошли к Мадриду, Сиснерос вступил в коммунистическую партию. Вскоре он становится членом ее Центрального Комитета и остается им до своей смерти в 1967 году.

В биографии бывшего капитана второго ранга русского царского флота и участника контрреволюционного мятежа русских генералов, развязавших гражданскую войну в России, было кое-что общее с биографией генерала Сиснероса. Как никто другой, Сиснерос мог понять Крыгина. Он поверил ему и этим положил конец всем подозрениям, прежде всего у советских летчиков-добровольцев, чьи отцы не так уж давно сражались в рядах Красной Армии против армий белых генералов. Да, повезло Михаилу Крыгину на встречу с Сиснеросом.

Сиснерос поручил ему подготовку новых летных кадров. Михаилу Крыгину было уже сорок шесть лет, и все же он продолжал летать. Однажды, вывозя на советском самолете молодого испанца, которого уже намеревался выпустить в самостоятельный полет, он на мгновение передоверился ему, отвлекся, чтобы поднять с пола кабины оброненную карту. Учлет усложнил взлет и, растерявшись, в конце разбега выключил двигатель, чтобы не налететь на границе аэродрома на препятствие. Пришлось Крыгину уже в безнадежном положении попытаться исправить допущенную учлетом ошибку. Он взял управление на себя, резко развернул самолет. Но шасси не выдержало бокового напряжения, подвернулось, и самолет полностью скапотировал. Крыгин сильно ударился головой о землю, подвернул шейные позвонки и как летчик выбыл из строя. После госпиталя Сиснерос назначает его начальником штаба истребительной группы, которой командовал советский летчик-доброволец Гусев.

Михаил Крыгин в первые же дни знакомства с Гусевым откровенно рассказывает ему о себе. Вот как Александр Гусев позднее описал свою беседу с Михаилом Андреевичем.

«Вечером Михаил Андреевич пригласил меня к себе. Минуты две-три мы сидели молча на веранде. Ее окружали кусты лавра, митра и апельсиновые деревья. Они сильно пахли на вечерней заре. Почти без привычных для нас, северян, сумерек пала ночь. В небо взмыла крошечная, но очень яркая луна.

Несколько смущенный молчанием Крыгина, я поднялся и прошелся по веранде. Мои шаги как бы прервали его молчание.

— Задумался… Извините, Александр Иванович.

— За что? Может, просто отложим разговор…

— Нет. Чего же откладывать…

Крыгин не спеша, как бы взвешивая каждое слово, принялся рассказывать о своей жизни.

Мы, люди, связанные с Родиной прочнейшими, хоть и невидимыми, нитями, даже когда находимся за ее пределами, с большим трудом можем понять человека, когда-то по своей воле оборвавшего связи с Отчизной и теперь глубоко страдающего».[9]

Во второй половине гражданской войны Сиснерос переводит Крыгина к себе в штаб ВВС. Неожиданно перед Крыгиным открывается редкая возможность поездки с Сиснеросом в Советский Союз в качестве его переводчика. Какое счастье хотя бы на несколько дней оказаться в Москве, на Родине, по которой он так истосковался! Но, подумав, Крыгин решил, что ему, бывшему белоэмигранту, ехать в Советский Союз под видом офицера испанской армии и в этом виде присутствовать при ответственных переговорах Сиснероса с высшими руководителями Советского государства не следует. Он хочет вернуться на Родину советским гражданином. Поэтому он отказывается от заманчивого предложения, откровенно все объясняя Сиснеросу. Генерал соглашается с ним.

Мысли об оставленной на острове Мальорка жене не дают Крыгину покоя. Но как ее вызволить с территории, захваченной мятежниками? С разрешения Сиснероса Михаил обращается в Барселоне к британскому консулу с просьбой посодействовать выезду жены в Англию или во Францию. Англичанин вежливо принял его, заявляя, что легко может выполнить просьбу Крыгина и не возьмет с него никаких денег, если Крыгин будет оказывать ему «некоторые услуги, легко выполнимые для штабного офицера». Возмущенный Крыгин с негодованием отвергает наглое предложение английского дипломата-разведчика, пожелавшего склонить его к измене, используя его любовь к жене и ее бедственное положение на территории мятежников. Не скрывая своего возмущения и ярости, он покинул британское консульство.

А как же повел себя 18 июля 1936 года в день мятежа капитан второго ранга бывшего российского императорского флота Николай Рагозин, с которым Михаил Крыгин вместе шагал по жизни со времен вступления в морской кадетский корпус? Они были разными людьми по своему нравственному настрою, хотя вышли из одного привилегированного класса царской России и принадлежали к замкнутой касте офицеров флота. Но если Крыгин вырос в станице, с детских лет общался с казачьей массой, где еще сохранялся демократический дух былой казачьей вольности, если для него слово «народ» было значимым, хотя он и не забывал своей принадлежности к верхушечным слоям, стоящим над простым народом и призванным руководить им, то Николай Рагозин происходил из потомственных дворян, поколениями служивших на высоких должностях царскому строю. Богатые помещики, они всегда жили на широкую ногу за счет жестоко эксплуатируемого крестьянства. С молоком матери впитал Николай Рагозин все преимущества своего высокого дворянского происхождения и богатства. Для него, убежденного монархиста и реакционера, простой народ, составлявший основную массу населения страны, после Октябрьской революции превратился в злейшего врага, против которого нужно было бороться.

Одним из первых декретов Советского правительства был Декрет о мире: Россия выходила из империалистической войны. Германия воспользовалась распадом старой русской армии, массовым уходом солдат с фронта. Ее войска оккупировали Украину, Крым и часть Северного Кавказа, создав смертельную угрозу для Советского государства. Но для таких людей, как Николай Рагозин, кайзеровская Германия перестала быть враждебной страной. В ней он увидел силу, способную подавить пролетарскую революцию в России.

Еще находясь в Крыму, временно оккупированном германскими войсками, Николай Рагозин устанавливает связь с немецкой военной разведкой, помогая ей в борьбе против большевиков. Однако надежды, возлагаемые им на немцев, не оправдались. Германия проиграла войну, капитулировала перед западными союзниками, кайзер Вильгельм II был свергнут, усиливалось революционное брожение среди немецких рабочих и солдат. Германские войска вынуждены были убраться восвояси. Но установленная связь с военной разведкой Германии оставалась и поддерживалась Рагозиным на протяжении всех последующих лет. Судя по всему, Рагозин, где бы он ни находился, продолжал оказывать немцам ценные услуги и пользовался полным доверием руководителей немецкой военной разведки.

Николай Рагозин активно сражался против Красной Армии в рядах армий Деникина, а затем и Врангеля. Для него не было чем-то ненормальным участие в войне против марокканских повстанцев.

Итак, 18 июля 1936 года, спустя четыре месяца после того, как испанские демократы победили на выборах в кортесы и к власти пришло правительство Народного фронта, в Испании начался мятеж, поднятый группой генералов, Николай Рагозин оказывается на стороне мятежников…

В то время генерал Франсиско Франко Баамондэ командовал войсками на отдаленных Канарских островах, куда он был назначен республиканским правительством, возглавляемым левым республиканцем Касаресом Кирога.

Первоначально на роль лидера испанской контрреволюции предназначался генерал Хосе Санхурхо, находившийся в эмиграции в Португалии. Однако этот план был сорван английской разведкой, организовавшей, как бывало не раз до этого, аварию самолета, на котором Санхурхо вылетел из Португалии, чтобы принять командование в Испании. При этом он погиб, сгорев в самолете. В возникшей в связи с его гибелью ситуации нужно было принять быстрое решение, и генерал Франко волею судьбы оказывается во главе мятежа.

Английская разведка, которой он также служил, 17 июля перебрасывает его с Канарских островов в Танжер, а на следующий день в Северную Африку — в Тетуан. В тот же день подполковник Рамон Франко, младший брат генерала Франко, командовавший, как указывалось выше, авиацией на Балеарских островах, отдает приказ Николаю Рагозину перелететь в Тетуан.

На аэродроме в Тетуане их встретил полковник Саенс де Бурага. Он доложил Франко, что накануне, будучи информирован о его приезде, после часового боя захватил аэродром. И теперь весь гарнизон, состоявший из нескольких бандер иностранного легиона, ожидает его боевых приказов.

Дальше Франко предстояло перелететь на Пиренейский полуостров, в Севилью. Хотя расстояние от Тетуана немногим превышало двести километров, но была опасность, что на этом пути может произойти встреча с летчиками, оставшимися верными республиканскому правительству, могущими перехватить самолет с генералом Франко. Для такого ответственного перелета требовался весьма опытный летчик, пользующийся полным доверием. Им оказался русский белоэмигрант, бывший капитан второго ранга российского флота Николай Рагозин.

Николай благополучно доставил Франко в Севилью 19 июля 1936 года, то есть на следующий день после того, как Михаил Крыгин перелетел на сторону республиканского правительства.

Спустя три месяца Николаю Рагозину довелось испытать силу республиканской авиации, хотя и благополучно для себя. 28 октября 1936 года со своим самолетом он, находясь на севильском аэродроме Таблада, попал под сильную бомбежку, осуществленную тремя бомбардировщиками СБ, пилотируемыми советскими летчиками-добровольцами во главе с Николаем Востряковым. Испанцы приняли их за американские «мартин бомбер», якобы полученные республиканцами. Когда же на аэродроме убирали остатки разбитых и сожженных самолетов, были обнаружены осколки бомб с непонятными обозначениями. Исследуя эти осколки, Николай Рагозин обнаружил буквы русского алфавита и дату изготовления бомб в СССР в июне 1936 года. Так с его помощью испанцы узнали о появлении в воздухе советских скоростных бомбардировщиков.

Чем же можно объяснить то, что перелет на республиканскую сторону одного белого русского — Михаила Крыгина, служившего на протяжении четырнадцати лет в испанской авиации, не насторожил Франко в отношении другого белого русского — Николая Рагозина, которому он доверил свою персону для столь ответственного перелета?

На этот вопрос дать достоверный ответ весьма трудно. Но сам факт, что среди летчиков-испанцев не нашлось такого, с которым генерал Франко отважился бы пуститься в рискованный перелет, со всей очевидностью говорит, что Рагозин был ему известен давно и пользовался его полным доверием. Это подтверждается и тем, что на протяжении многих лет до выхода в отставку, уже в чине полковника, Николай Рагозин оставался шеф-пилотом Франко и всегда возил диктатора на его самолете. Умер Николай Рагозин в Мадриде от заражения крови в 1957 году.

Остается рассказать о судьбе Михаила Крыгина. После поражения Испанской республики, в феврале 1939 года, он был интернирован французскими властями и заключен в один из концлагерей, созданных для солдат и офицеров испанской республиканской армии, перешедших во Францию.

Его жена все еще жила на острове Мальорка, не имея возможности перебраться в какую-либо другую страну. Сам же Крыгин мог уже вернуться на Родину. О нем было известно советскому консульству в Париже. Но Михаил продолжал оставаться во Франции, надеясь, что его жена после окончания войны приедет к нему. Уехать же одному в Советский Союз означало бы потерять ее. Этого он допустить не мог, продолжал ждать и надеяться.

В сентябре 1939 года вспыхнула вторая мировая война. Все значительно усложнилось. Прошло еще восемь месяцев. В начале июня 1940 года Франция потерпела поражение в войне. Реакционное правительство маршала Петэна капитулировало и заключило перемирие с Гитлером. Для испанских республиканских беженцев, особенно для бывших офицеров республиканской армии, возникла реальная угроза быть выданными французскими властями гитлеровцам или франкистам. Михаил Крыгин в числе других бежит из концлагеря и вступает в один из боевых отрядов французского Сопротивления. Дальше след его теряется. Остается лишь предположить, что он погиб в борьбе с гитлеровскими оккупантами, продолжая идти по пути, избранному 18 июля 1936 года. С тех пор прошло почти сорок лет, и Михаилу Андреевичу Крыгину сейчас бы шел восемьдесят седьмой год…

Александр Иванов

ПЕРВОЕ СЛЕДСТВИЕ

Каждый понедельник в 9 часов 00 минут секретарь райкома Иван Матвеевич Огородников собирал хозяйственников села у себя в кабинете. Это уже стало традицией. Здесь был и заведующий больницей, и председатель рыбкоопа, начальник коммунхоза и прокурор, директор школы и начальник милиции. Руководители организаций рассаживались вокруг длинного секретарского стола и по очереди отчитывались за проделанную работу, предъявляли претензии один другому, если таковые были, намечали план на будущую неделю. Огородников внимательно выслушивал их, делал пометки в блокноте, потом подводил итоги и распускал всех по своим службам. Иногда секретарь оставлял того или иного начальника, давал советы или «снимал стружку» за невыполненные мероприятия.

На этот раз Иван Матвеевич попросил остаться председателя рыбкоопа и начальника милиции. И тот и другой остались сидеть за столом, ждали, когда остальные покинут кабинет, и недоуменно переглядывались. Секретарь что-то записывал в свой блокнот и, казалось им, забыл про них. Но когда последний хозяйственник осторожно прикрыл за собой дверь, Огородников поднял голову, внимательно посмотрел на одного и другого.

— Вчера вечером мне звонил Дорофеев. У него третий день в колхозе пьянство. Пастухи пьяные. Одно стадо оленей разбежалось по тундре… — Иван Матвеевич встал из-за стола. Скулы на лице заострились. Помолчал. Потом еще раз окинул взглядом председателя рыбкоопа и майора. — Почему такое халатное отношение к своим обязанностям? Почему не выполняется решение исполкома о продаже алкогольных напитков? Для чего мы собираемся здесь, теряем время, принимаем решения? — Секретарь говорил негромко, но выразительно.

— Позвольте, Иван Матвеевич, — председатель рыбкоопа встал со стула, лицо бледное, — водку мы продаем только в предпраздничные дни. Решение исполкома не нарушаем.

Начальник милиции молчал.

— В предпраздничные дни… Председатель колхоза, по-твоему, мне голову зря морочит? Может, разыгрывает? — Огородников на минуту умолк. — Я вас оставил для того, чтобы разобраться в этом неприятном деле. Предлагаю тебе, Андрей Семенович, — обратился он к председателю, — направить своего ревизора. Пусть проверит, сколько завезли в магазин водки, сколько продали. А тебе, майор, надо своего откомандировать. Вот хотя бы Сергеева. Он у тебя новенький, но и ему надо включаться в дело… Распустить стадо…

Молодой следователь ОБХСС лейтенант Сергеев и ревизор рыбкоопа Пименов в понедельник попасть в колхоз не смогли. Они долго ходили за летчиками, уговаривали их лететь, но те только кивали на небо.

— Вот тучки разойдутся, тогда пожалуйста, — говорил командир, — мы всегда готовы.

А небо еще с утра было хмурым. На взлетной площадке вовсю бегали снежные ручейки. Снег крутился, поднимался кверху. А к обеду разыгралась уже настоящая пурга. О вылете не могло быть и речи.

— Идемте домой, — сказал равнодушно Пименов, — пурги у нас не редкость. Теперь неделю дома загорать придется.

— Неделю?! Да вы что! — горячился Сергеев, будто ревизор был виноват в том, что пурги здесь длятся неделями. — На собаках поедем.

— Идемте в село. Укажу жителей, имеющих собачьи упряжки. Но вряд ли кто в такую падеру осмелится поехать.

Пименов оказался прав, везти их на собачьей упряжке никто не согласился.

— Как же приказ? Что я скажу майору? — убивался молодой лейтенант.

— Майор и сам все видит. Теперь хорошо сидеть дома и чаи попивать. Вон даже и домов уже из-за снега не видно, — успокаивал Сергеева ревизор.

— Может, пешком пойдем?

— Да вы что? Девяносто километров в пургу! Не чудите, молодой человек.

Сергеев шел за Пименовым, и горькие мысли мучили его. Неужели нет никакого способа уехать? И это его первое поручение.

А тем временем короткий декабрьский день уже кончался. Село потонуло в снежной завесе. Даже рано зажженный свет в домах не пробивал эту густую снежную пелену. В десяти шагах уже ничего не было видно.

Особенно горько стало Сергееву, когда он зашел в кабинет майора, и тот, увидев его, тяжело вздохнул. Лейтенант опустил голову, смотрел на свои серые от снега валенки и молчал. Он готов был провалиться сквозь землю.

— Да… Плохо, что не улетели, — майор подошел к лейтенанту. — Только не терзайте себя так. Делу этим не поможешь. Как некстати эта пурга. Ох, некстати, — майор замолчал, прошел по скрипучим половицам к окну. Прислушался. За окном бушевала пурга, дребезжало плохо замазанное оконное стекло. — Звонил уже мне Дорофеев. — Начальник милиции снова прошелся по кабинету. Под его тяжелыми шагами половицы жалобно поскрипывали. — Слышимость отвратительная, треск сплошной. Взволнован был председатель колхоза. Почти ничего я у него не разобрал. Одно понял, что Авзелкут, зоотехник его, ездил к пастухам разбежавшегося стада. Сегодня нарта вернулась. Авзелкут мертв.

— Замерз или убили?

— Что с ним случилось, понять не мог. Одно знаю, зоотехник замерзнуть не мог. — Майор медленно ходил по кабинету. — Знал я Авзелкута. Молодой еще, один из первых национальных специалистов… Не мог он замерзнуть, не мог.

— Может, пьяный был?

— Нет. Плохо, что вы не улетели в колхоз. А пурга вон как расходилась, за неделю может не кончиться.

— Вы думаете… убийство?

— Не могу утверждать. Но в колхозе творится непонятное. Кто-то, видно, самогон варит.

— А может, продавец?

— Не верится мне, чтобы продавец нарушил постановление исполкома. За место он держится. Скорее всего кто-то из русских… Как некстати пурга.

Пурга кончилась на пятый день. Сергеев с Пименовым наконец-то смогли вылететь в колхоз. Они сидели на жестких стульях рядом, поочередно дули на замерзшее круглое окно, иногда перебрасывались словами.

— Вы откуда к нам? — спрашивал ревизор.

— Омское юридическое кончил. Я ведь сибиряк. Раньше в армии служил. А к вам, на Камчатку, за романтикой, как говорится, по собственному желанию.

— У нас-то неплохо. Только вот морозы, пурга… А люди у нас хорошие. Вот хотя бы коряки. Прямо взрослые дети. Очень уж они доверчивы. И гостеприимны… Поживете, сами увидите. Могут тебе все отдать, если посчитают тебя другом. Но бывают и упрямы.

— А вы сами-то здесь давно живете?

— Я старый житель, можно сказать, камчадал. Десять лет уже здесь.

Лейтенант Сергеев в первую очередь думал осмотреть труп Авзелкута. Потом проверить магазин. Возможно, им с Пименовым придется заменить завмага. Провести собрание, выявить виновных. «Надо будет построже, — думал Сергеев, — зло рвать с корнем».

— Сколько живу здесь и все удивляюсь корякам, — перебил размышления Сергеева ревизор. — Если вспомнить историю, то эта народность почти всегда была в зависимости. Раньше разоряли их купцы-промышленники, потом иностранцы. Казалось бы, у них должен выработаться иммунитет, так сказать, против всяких белых. Но у них этого нет.

— О чем вы говорите? Иммунитет… Какой иммунитет, когда Советская власть. Теперь их никто не притесняет. Наоборот, делается для них все: школы-интернаты, теплые дома и больницы. На юг, к морю отдыхать отправляют.

— Да, это верно. Вот что я хотел сказать. Есть кое у кого из них одна странность. Видно, с прошлых лет осталась. За сто граммов спирта они тебе могут отдать любого оленя, даже собаку. Чем это объяснить, не знаю. Видно, тяжелыми климатическими условиями. Этим-то раньше купцы пользовались, обманывали их. И теперь, если водки нет, иные заготовляют летом грибы-мухоморы, сушат их. А зимой «мухоморят».

— Как «мухоморят»? — спросил Сергеев.

— Едят мухомор и чумеют. Однажды сам видел. Один этакий алкоголик «намухоморился». Вначале я подумал, что заболел человек. Его корежит, ломает, изо рта пена идет. Страшно смотреть. Вызвал врача. Но ничего страшного, выздоровел мой «больной».

— Так вы думаете, кто-то, зная слабость таких мухомороедов, угощает их? — спросил лейтенант.

— Ничего не думаю. Нам с вами поручили разобраться. А такие случаи бывали и теперь встречаются.

— Нам с вами надо вместе держаться, — сказал Сергеев, — тут не только угощают, но и… — Лейтенант умолк: в последнюю минуту он раздумал говорить Пименову о смерти зоотехника.

Когда самолет приземлился, они направились в контору колхоза. Пименову нужно было найти хотя бы двух человек из общественности, чтобы сделать в магазине выборочную ревизию. Сергееву же надо было поговорить с Дорофеевым, осмотреть труп Авзелкута и решить на месте последующие действия. Конечно, лейтенант в этом сложного для себя ничего не видел. Во всяком случае, первое свое самостоятельное следствие он проведет по всем правилам.

Их встретил невысокого роста, сухощавый, лет сорока пяти мужчина. Он встал из-за стола и за руку поздоровался с Пименовым и Сергеевым.

— Заждался я вас, — говорил он, усаживая гостей. Это и был председатель колхоза Дорофеев. — Закуривайте, грейтесь. Пурга дьявольская, — Дорофеев протянул лейтенанту и ревизору пачку сигарет. — Не курите? Это очень хорошо, а я вот все бросаю. Но все равно брошу. Кашель окаянный уже стал мучить.

— Я в ваших местах новичок, — сказал Сергеев. Он отметил про себя, что председатель человек быстрый, энергичный и не прочь поговорить, решил приступить сразу к делу. — Хотелось бы мне заручиться вашей помощью. Во-первых, нам надо двух понятых из общественности — проверить магазин. Во-вторых, мне необходимо осмотреть труп зоотехника.

Успел отметить лейтенант: Дорофеев после его слов как-то сразу умолк, задумался, курил сигарету и согласно кивал головой. Будто совсем не слышал лейтенанта.

— Да… да… Но… в магазине водки нет. Мы уже проверили, первое отпадает.

— Вы нашли, кто гонит самогон? — перебил Дорофеева Сергеев.

— Вы нетерпеливы, молодой человек. У нас самогон не гонят, не умеют. Люди пьют спирт.

— Спирт?

— Да… и Авзелкута нам осматривать не придется.

— Вы установили причину его смерти?

— Вот тут-то не совсем ясно.

— Я хотел бы взглянуть на него.

— Авзелкута уже нет.

— Как нет? Схоронили? Можно могилу вскрыть. Ведь вечная мерзлота, так что…

— Знаете, у нас еще сильны национальные традиции. Молодежь уже не придерживается их, а вот старики…

— При чем здесь традиции? Можно вскрыть могилу ночью.

— Как у вас, молодых, все легко и просто.

— Но ведь неясна причина его смерти. Может, убили вашего зоотехника, — Сергееву непонятно было упрямство Дорофеева.

— Сожгли зоотехника… — Председатель положил затухшую сигарету в пепельницу и тут же закурил новую.

— Как сожгли?! Кто сжег? А вы где были?

— Сожгли так же, как сжигают трупы других, — Дорофеев начал рассказывать весь обряд сжигания, но лейтенант слушал его невнимательно. Он думал о том, что его первое поручение, пожалуй, не такое уж легкое. Одно-единственное вещественное доказательство преступления, а в этом лейтенант не сомневался, — труп зоотехника исчез. Без вещественных доказательств ни одна экспертиза не сможет доказать убийство.

— Покойника садят на нарту, дают ему в руки длинную палку-таях, чтобы ему «на том свете» было на чем ездить и чем погонять оленей, — рассказывал председатель. — Садят лицом на восток, навстречу восходящему солнцу. Потом обкладывают покойника сухим кедрачом и поджигают. Все в этом обряде предусмотрено, даже то, чтобы покойник ушел в иной мир без мук. А для этого ему ножом перерезают сухожилия на руках и ногах.

— К чему вы мне это рассказываете? — опять перебил Сергеев председателя. — Вы это видели и не могли пресечь. Это же варварство!

— Ну, знаете, лейтенант, не нами установлены свобода совести, вероисповедания и другие свободы. Мы только должны их блюсти и поддерживать. А говорю вам это хотя бы для того, чтобы вы знали. Сами сказали, что новичок в наших местах. И в конце концов, не могли же мы ждать, когда вы изволите прибыть. — Дорофеев встал из-за стола и сердито поглядел на Сергеева. Ему явно не понравился молодой следователь. Он знал, что Сергеев с Пименовым приехать раньше не могли, но не вытерпел и сказал лейтенанту последние обидные слова. Зачем этот «зеленый» милиционер обрывает его так, словно он, Дорофеев, проработавший уже пятнадцать лет председателем колхоза, виноват в том, что стадо оленей разбежалось, погиб лучший зоотехник. Мало ему разговора с Огородниковым. Иван Матвеевич на резкие слова не скупился, обвинил его в незнании своих людей. А он, Дорофеев, уже предпринял все, что только мог, уже многое узнал. А этот следователь — парнишка, шумит на него. Подавай ему труп. Да в том-то беда, что на теле Авзелкута ни одной царапины не было. Определи причину смерти. И так пролежал два дня в гараже. И тут без его, Дорофеева, ведома рано утром увезли покойника на берег губы и сожгли.

— Вы мне место, где сожгли зоотехника, можете показать? — требовательно спросил Сергеев.

— Это можно, — Дорофеев тяжело вздохнул.

Они ходили у огромного кострища на высоком берегу Пенжинской губы. Кострище уже занесло снегом. Сергеев палкой разгребал смешанный со снегом и застывший твердым пластом пепел. «В наше время — и такое, — думал лейтенант с тоской. — Что найти, за что зацепиться? Дорофеев, конечно, что-то знает. Но теперь из него ничего не вытянешь. Зря я ему не дал полностью высказаться. А ему хотелось поговорить».

Сергеев нашел несколько головней и обгоревшую кость. «Вот и все, что осталось от человека, — думал он, — работал, приносил людям пользу, и вот…» — невеселые размышления охватили следователя.

— Долго будете ковыряться здесь, лейтенант? — с подчеркнутой вежливостью спросил Дорофеев. — Мы вот с ревизором уже продрогли. Идемте лучше чай пить. Все равно, вы здесь уже ничего не откопаете, мертвое дело.

На высоком берегу, действительно, как на семи ветрах, холодно. Даже меховую одежду пробивало. Сергеев и сам уже изрядно продрог. Он вспомнил, что утром только «заморил червячка» — поел чуть-чуть, где-то неплохо бы пообедать.

— Моя старуха, видно, уже ждет, чай накипятила. А я вот с вами здесь мерзну, — говорил Дорофеев.

— Здесь, товарищ лейтенант, того кончика, что вы ищете, нет, — сказал ревизор. — Идемте лучше к председателю.

— За чаем-то лучше всем вместе искать тот кончик, — Дорофеев хитровато подмигнул Пименову и первым направился в село.

— Мы в столовую пойдем, — сказал Сергеев.

— Я так и знал, что вы именно это скажете, — улыбнулся Дорофеев и остановился. — Но от меня вам все равно не отвертеться. Столовая у нас зимой не работает. Посторонних в колхозе нет, а свои дома едят. А то, что вы не хотите идти ко мне, то это зря. Этим вы не скомпрометируете себя.

— Откуда вы взяли, что я боюсь себя скомпрометировать? — улыбнулся теперь Сергеев.

— Потому что знаю. Молодые ревизоры, следователи не будут вместе чаи распивать с тем, кого они считают преступником.

— Да, вы, пожалуй, правы. Так оно обычно и бывает. Но при чем же вы и преступник? Мы с удовольствием принимаем ваше предложение. — Сергеев первым направился в село.

«Конечно, Дорофеев что-то знает, — думал лейтенант. — Хитрый, видно, мужик. Точно отметил про молодых следователей. Словно на лице мои мысли прочитал. Надо быть с ним почтительней».

Дорофеев был резок и вспыльчив, но обиду долго не держал. При разговоре с молодым лейтенантом председателю не понравился тон Сергеева, которым тот обрывал его при разговоре. «Такому рьяному молодому службисту дай власть, он пересадит половину жителей села», — думал Дорофеев. Но потом постепенно пыл прошел и, видя задумчивый и умный взгляд лейтенанта, его настойчивость и упорство, и особенно последний их разговор с ним изменили его взгляд на следователя. Скоро они подошли к большому деревянному дому. Их встретила моложавая, высокого роста, довольно интересная женщина — жена председателя.

— Ну что, Шерлок Холмс, дождался смену? — улыбаясь, спросила она мужа. — А то он здесь такую бурную деятельность развел, что чуть сам в тундру не укатил искать преступника, — говорила она гостям.

— Знакомьтесь, Раиса Николаевна, — представил Дорофеев жену Сергееву и Пименову.

— Извелся совсем. У нас ведь даже милиционера нет, — продолжала Раиса Николаевна.

— Что-то нашли? — спросил лейтенант у председателя.

— Кое-что выяснил. А ты бы, Раиса, помолчала, не выдавала тайны, — с укоризной сказал Дорофеев жене.

— Так кто он?

— Вот разденемся, сядем за стол, тогда обо всем и поговорим.

Скоро на столе появились горячее парующее оленье мясо, жареная картошка, пирожки, чай.

— Он у меня уже сбегал на торговую базу, там чуть ли не ревизию сделал, — говорила хозяйка, подавая на стол. — Все вас ждал. А тут пурга еще.

— Вот смотрите, что я откопал на базе, — Дорофеев вытащил из нагрудного кармана огромную, как тетрадь, записную книжку, протянул Сергееву. — Два документа здесь, которые, я надеюсь, дадут вам тот кончик, который вы так упорно искали на пепелище. Кстати сказать, зря искали.

— Акты?

— Здесь целое художественное произведение, — говорил председатель.

Лейтенант взял записную книжку и, с трудом разбирая размашистый почерк Дорофеева, стал читать.

А к т

«Мы, нижеподписавшиеся экспедитор Антонов С. А. и старшина катера Снегирев А. Г., составили акт о нижеследующем:

17 июля 1962 года мы получили на Пенжинской торговой базе продукты. Кунгас загрузили, как говорится, под завязку. У нас были и ящики с печеньем, и мешки с сахаром, соль и мука. (Накладная прикладывается.) Среди продуктов мы получили три бочки спирта, по 200 литров в каждой.

С выездом задержались. Когда отплыли в Каменское, уже начался отлив. Стали подплывать к устью Пенжины, неожиданно сели на мель. Все попытки сняться с мели кончились неудачей. Пообедали и решили ждать прилива. Было тепло и солнечно. Незаметно уснули. (Лежали мы на дощатом настиле кунгаса.) Часа через два проснулись от грохота, нас подбросило вверх, чем-то ударило. Когда пришли в себя, выяснили: оказывается, наш кунгас носом застрял на песчаном берегу реки. Отлив еще продолжался, и скоро тяжелая корма кунгаса повисла в воздухе. Слабый песчаный берег обвалился, и наш кунгас встал на попа.

Свалилось в грязь два ящика с чаем (чай не пострадал), несколько ящиков с печеньем и одна бочки со спиртом. Нас, оказывается, ударило ящиками. Груз удалось спасти, за исключением бочки со спиртом (уплыла) и трех ящиков с печеньем.

Исходя из вышеописанного стихийного бедствия, просим правление рыбкоопа стоимость бочки со спиртом и трех ящиков печенья списать.

К сему: Антонов, Снегирев».

— Прочитали? — спросил Дорофеев, когда Сергеев поднял голову. — Вот эта бочка спирта и виновница всех бед колхоза.

— Я помню этот случай, — сказал Пименов. — Искали мы ее, но не нашли.

— А вот еще, — Дорофеев перелистнул страницу в записной книжке.

«Выписка из решения правления рыбкоопа, — начал читать Сергеев. — Заслушав акт о пропаже бочки со спиртом и трех ящиков печенья «Столовое», а также личные объяснения тт. Антонова С. А. и Снегирева А. Г., правление решило: стоимость трех ящиков печенья списать на издержки, а стоимость спирта в сумме 152 рубля поставить в начет тт. Антонову С. А. и Снегиреву А. Г. по 76 руб. каждому.

Секретарь Вахрамеева».

— Да… Это уже кое-что, — сказал лейтенант, кончив читать.

— Не кое-что, а это уже та нить, которую вы ищете. — Дорофеев встал и быстро заходил по комнате. Левую руку он держал в кармане, а правой размахивал.

— Они уплатили эту мизерную сумму. Бочку спрятали в тундре и стали ждать, когда все о ней забудут, — развивал свою мысль председатель. — И это время пришло. Они хорошо все продумали. Двести литров спирта! Если перевести на водку — тысяча бутылок. За каждую бутылку пять рублей. Это самая малая цена. Пять тысяч чистогану!

— Хороший заработок, — сказал лейтенант, глядя на Дорофеева. Конечно, председатель умел деньги считать.

— Старшина Снегирев почти сразу же уволился и уехал в город, — проговорил молчавший до этого Пименов. — Я даже сам видел, как он уезжал.

— А экспедитор? — спросил Сергеев. — Антонов где?

— Антонов тоже взял расчет и уехал месяц назад.

— Уехал в тундру, охотиться? — Дорофеев остановился и закурил.

— Не знаю куда, но в селе его нет. Вообще-то он всегда ружье с собой таскал, — Пименов удивленно поглядел на Дорофеева.

— Установить мне пока еще не удалось, Антонов ли это, или кто другой, — председатель снова быстро шагал по комнате, — но что «охотник» продает спирт, это точно. Сам он живет в палатке, часто переезжает с одного места на другое. Спирт в палатке не держит. Одним он говорит, что его зовут Игорь, другим, — Роман, третьим — Семен. Только это один и тот же человек. Потому, что пастухи говорят, у него «медвежья лапа».

— Верно, Антонов слегка хромает на левую ногу, — сказал Пименов.

— Вот видите, лейтенант, — Дорофеев улыбнулся. — Общими-то силами не только кончик, а и преступника нашли. Эта «медвежья лапа» не брезгует ничем, за спирт берет деньги, шкурки, у Долгана даже карабин взял. Остался охотник без оружия.

— Надо его срочно брать, — сказал Сергеев, — а то узнает о нашем приезде, уйдет дальше в тундру.

— Один, видно, тоже хотел его взять… — председатель умолк, тяжело вздохнул. — Жаль Авзелкута, хороший мужик был… Говорят, что этот «купец» очень осторожный и хитрый человек. Прежде чем продать спирт, он предупреждает каждого, грозит ему. Если, мол, проговорится кто, тому смерть. Говорят, что его дважды уже судили и теперь терять ему нечего. Одним словом, пастухи о нем говорят с неохотой.

— Знаете, я что-то вспоминаю, — вмешался Пименов, — с биографией у Антонова не все в порядке. Но на работу приняли, и за все лето он ничем себя с плохой стороны не показал.

Сергеев молчал.

«Надо немедленно ехать, брать его, — думал он. — Это, видно, матерый преступник. «С плохой стороны не показал»… Если он спирт распродаст, он тут же постарается скрыться».

— Такого голыми руками не возьмешь, — сказал Дорофеев. — Не иначе, как он виновен в смерти Авзелкута. А стадо оленей…

— Нарту и хорошего каюра вы сможете организовать? — спросил наконец Сергеев.

— Хоть пять, — сказал председатель. — Вот Долган вам все организует. За стакан спирта тот у него карабин взял. С утра и езжайте.

— Простите, вы меня имеете в виду? — Пименов мучительно улыбнулся, глядя на Дорофеева. — Я ведь не милиционер. Да и задание у меня другое. Ехать я не могу.

— А почему бы не поехать? Было бы мне тридцать, даже сорок, да я бы сам… — сказал председатель, удивленно глядя на Пименова. — «Задание»… Какое, к шутам, еще задание?

— Ревизию мне надо…

— Ведите меня к Долгану. Мы едем сегодня, сразу же, вдвоем, — сказал решительно Сергеев и стал быстро одеваться.

Долгану в тундру ехать не хотелось. И хотя он спорить с Дорофеевым не стал, но, как отметил лейтенант, уж очень медленно собирался в дорогу. Привязывая к потяге — длинному ремню, прицепленному к нарте и пристегнутому к собакам попарно, он долго ту или иную собаку, даже излишне долго ласкал, хлопал по бокам, шее. А зимний день очень короток, на землю уже опускались сумерки, на столбах и в окнах зажглись электрические лампочки.

Охотнику лет двадцать пять. Он низкого роста, но широкие плечи, толстые узловатые руки свидетельствовали, что молодого коряка природа силой не обидела.

— Смотри, Вася, — наказывал Дорофеев Долгану, — осторожней там. Береги следователя. А я, возможно, сам соображу, чем помочь вам.

Сергеев даже и представить не мог, что расстояние от поселка до оленьего стада здесь измеряется не километрами, а десятками или даже сотнями. Он думал, что через час-полтора они уже доедут до палатки Антонова. Но проехали уже три часа, а никаких признаков присутствия оленей или человеческого жилья не было.

Долган махал остолом — короткой палкой, покрикивал на собак, и они бойко бежали по заснеженной тундре. Ехали по распадку. Было холодно и тихо. Над головой светила полная луна. Сергееву иногда казалось, что к небосводу примерз круг мороженого молока — такие круги привозили зимой на базар крестьяне — большой, как тазик. На их пути часто вставали сугробы, засыпанные снегом кусты кедрового стланика. От сугробов, кустов на землю падали короткие тени. Сергеев кутался в кухлянку, длиннополую шубу мехом внутрь, и оглядывался вокруг. Он уже изрядно продрог.

— Долго еще? — наконец спросил у каюра. — Может, я пробегу, согреюсь?

— Давай, беги. А ехать еще много. — Долган остолом притормозил нарту.

«Этак с окостеневшими руками и пистолет не вытащишь, — думал лейтенант, спрыгивая в снег. — А каков Пименов? Сразу не поймешь. Философ». Сергеев бежал за нартой, утопал в рыхлом снегу, задыхался. Нарта теперь бешено мчалась вперед, и он никак не мог догнать ее. Тяжело бежать по глубокому рыхлому снегу. Он устал и вспотел.

— Стой! Не могу больше! — закричал Долгану.

— Устал? — усмехаясь, спросил тот, останавливая нарту.

— Как не устанешь, наверное, километра два за тобой гнался.

— Нарта была легче, собачки бежали шибче, — хитровато прищурив свои узкие глаза, сказал Долган.

— Как будем подъезжать к жилью Медвежьей лапы, километра за два мне скажешь, — сказал лейтенант, устраиваясь на нарте. — Я еще пробегу.

Луна скоро скрылась за высокой сопкой, стало темно. А они все ехали. Собаки заметно устали, часто переходили на шаг.

— Ты, начальник, мал-мал спи. Я тебя разбужу, — сказал Долган.

Но Сергеев держался, боясь заснуть. Хотя от свежего холодного воздуха, однообразного покачивания клонило ко сну. От неудобного положения устали спина и ноги. Сергеев часто ловил себя на том, что думает об Антонове. Не окажет ли он ему сопротивление? Поможет ли каюр, если туго придется? Дорофеев, наверное, позвонил майору, доложил Ивану Матвеевичу. Те, может, что-то придумают…

— Просыпайся, начальник, — вдруг толкнул его Долган, — до палатки Медвежьей лапы километра два осталось.

— Спасибо, не сплю я.

— Давай пробежим, а то собачки очень устали и погреемся, однако, — соскакивая с нарты, говорил каюр.

Теперь они, утопая в снегу, брели за нартой.

— Ты карабин мне вернешь? — спросил Долган. Он все это время думал о своем оружии, и теперь, как ему казалось, самое время напомнить лейтенанту о карабине.

— Все зависит от тебя. Поможешь мне взять преступника, выступишь на суде — и карабин опять у тебя будет… Хотя с оружием так не поступают.

— Медвежья лапа сам у меня его взял. Говорит, очень хорошо ружье.

— Мало ли что ему может понравиться. Ружья передавать нельзя.

Они еще долго шли по снегу. Наконец Долган остановил нарту.

— Вот за теми кустами его палатка, — шепотом сказал коряк. — Надо тихо пешком идти. Мои собачки могут разбудить его собачек, а собачки — Медвежью лапу. Теперь он спит крепко.

Было половина второго ночи. Они шли молча. Впереди — Сергеев, за ним каюр. Лейтенант проверил пистолет и положил его в карман брюк. Луна скрылась за тучку, было темно. В темноте островки кедрача походили на безмолвный поселок. Сергеев часто останавливался, поджидал Долгана, тихо спрашивал про палатку Антонова. Но каюр указывал рукой дальше. Было так тихо, что Сергееву думалось, что оглох в своей меховой шапке. Где-то рядом спят собаки Антонова, которые своим лаем могут разбудить хозяина. Сергеев напрягал слух и зрение, чтобы вовремя увидеть их.

— Вот здесь, за этим кустом, — зашептал Долган и показал на куст кедровника, похожий на огромный стог сена.

Сергеев взял в руку пистолет и, медленно, бесшумно ступая, стал обходить куст. И вдруг нога его не нашла опоры, и он кубарем полетел куда-то вниз. С четырех сторон над ним были высокие ровные стены снега. Вскочил на ноги. Под ногами была твердая площадка.

— Здесь стояла его палатка, — сказал Долган и прыгнул к Сергееву. — Одна яма осталась. Дня два как уехал, видишь, уже снегом подзасыпало.

— А может, он где-то здесь недалеко, — с надеждой спросил лейтенант.

— Убежал…

— Что будем делать?

— Однако, спать. Собачек кормить. Утром снова будем ехать. Очень собачки ноги намаяли.

— Ты знаешь, где его искать?

— Может, у Нельвида… У него, ух, дочка хороша. Медвежья лапа туда может поехать.

Решили переночевать в яме. Пока Долган ходил за нартой, Сергеев наломал веток кедрача, разжег костер. Каюр принес спальные мешки из оленьих шкур — кукули, хлеба, сушеную рыбу — юколу. Поставили на огонь чайник. Спали в кукулях на зеленых ветках кедровника.

Ночь на севере длинная. Проснулся Сергеев, а все темно. Долган давно вылез из своего кукуля и уже кормил собак. Его ласковый разговор с собаками слышался с бугра. Лейтенант полежал еще две минуты, потом быстро стащил с себя кукуль и запрыгал у разожженного Долганом костра. Размялся, умылся снегом, и усталость, сон словно рукой сняло. Тело налилось силой, бодростью, словно и не мотался столько часов по тундре на собачьей упряжке, не ночевал у костра.

— Однако, надо чай рулить да ехать, — сказал подошедший каюр, снимая чайник с палки. Он уже успел накормить собак, увязал нарту. — Убежит в тундру Медвежья лапа, трудно будет его найти. А убежит, если про тебя узнает.

А на востоке уже пылала заря, яркая и холодная. Напившись чаю, путники отправились в дорогу. Собаки, отдохнувшие за эти часы привала, рванули нарту галопом. Они повизгивали, словно радовались новому дню, дороге, снегу.

Сергеев оперся на полоз нарты ногой, навалился спиной на дугу и с интересом рассматривал кусты вечнозеленого стланика, кедрача, теперь покрытые инеем, и склоны сопок, заснеженные и пылающие красным пожаром от лучей восходящего солнца. Красота! Человек живет в суете, обыденности, не замечая всей красоты окружающего его мира. Обкрадывает себя. И он, Сергеев, раньше не обращал внимания на весь этот странно открытый им сегодня, удивительный мир с восходами солнца, с пылающим снегом, радужным инеем. «Смотри, Андрей, на всю эту красоту, запоминай», — говорил он себе.

Собаки по-прежнему мчались вперед, иногда огибали высокие сугробы, засыпанные снегом кусты кедрача. Долган сидел задумавшись. О чем он думает? Видит ли он это таинство нарождения нового дня?

— Долго ехать до стойбища Нельвида? — спросил Сергеев. — Может, зря едем, Медвежьей лапы там нет?

— Часа три, а то и чуть-чуть больше. Медвежья лапа там должен быть. У него знакомая там, дочка Нельвида. Ух, красива!

— Он что, женился на ней?

— Нет, ей еще четырнадцать лет. Говорит, пусть подрастет, а там женится.

Задумался Сергеев. Долго ехал молча. «Вот ведь как еще может быть. Один какой-то гад ездит по стойбищам, торгует спиртом, спаивает пастухов, совращает девушек. Он один может пошатнуть веру пастухов в работу красных яранг, лекторов, нанести вред колхозному хозяйству. Разгуливает на свободе… Срочно надо изолировать такого от общества».

Через три часа они подъехали к трем палаткам. Вокруг бродили олени. Они разгребали копытами рыхлый снег и доставали ягель. На шеях некоторых позвякивали медные колокольчики.

Приехавших встретила целая орава собак. Собаки с лаем набросились на путников. Пастухов не было. Долган разогнал остолом псов, которые скоро успокоились. Ездовые собаки, как успел заметить Сергеев, миролюбивее и доверчивее, чем обычные дворняжки его родной Сибири.

В палатке полумрак. Направо докрасна раскаленная железная печурка. Слева, в углу, на куче шкур две женщины и мальчишка лет шести. Посреди, навалившись на столб, сидел пьяный коряк. Он уставился невидящим взглядом на вошедших.

— Амто, Нельвид, — поздоровался Долган. — Приехали к тебе в гости. Встречай.

— Однако, я, Вася, немного пьян, — протягивая руку Долгану, говорил пастух. Он никак не мог подняться на ноги, падал. — Олешек мало-мало собирали, а потом приехал… — Нельвид подозрительно поглядел на Сергеева, — зять приехал, и мы с ним… — наконец он поднялся на ноги и, падая снова, обхватил шею Долгана. — Двадцать олешек не нашли, — рассказывал пастух.

— Где твой зять? — помогая Долгану усадить Нельвида, спросил Сергеев.

Пастух опустился на шкуру, уставился немигающими глазами на лейтенанта и молчал.

— Где Медвежья лапа? — в свою очередь, спросил Долган.

— Кто он? — Пастух боднул головой в сторону лейтенанта.

— Со мной, друг-тумгутум. — Долган сел рядом с пастухом. — Нам нужен твой зять, Медвежья лапа, сам понимаешь…

— Ты что-то, Вася, мне сегодня не-не нравишься. А Медвежья лапа уехал.

— Когда уехал? — У Сергеева от нетерпения задрожал голос. — В какую сторону уехал?

«Не так я с ним, не так, — думал он. — Можно все испортить».

— В тундру уехал… — Нельвид опустил голову на грудь. — Давно уехал.

— Я все скажу, все! — вдруг выкрикнула одна из женщин и вскочила со шкур.

Сергеев обернулся и внимательно поглядел на нее. Это была девочка невысокого роста, вокруг белого круглого лица ее свисали черные, как крыло ворона, длинные волосы. На девочке бордовое теплое платье. Она была крепкого телосложения и действительно красивая.

— Я все скажу, — повторила она.

— Ты забыла Авзелкута?! — закричал пастух. — Я тебе скажу!

— Он не мой жених! Он злой! Он убил Авзелкута!

— Как убил?!

— Оленью шкуру на рот клал, долго держал. Авзелкут задохся, — сказала девочка и зарыдала.

— Молчи, дочка, молчи! Он может вернуться, — стала упрашивать девочку молчавшая до этого мать.

— Когда и куда уехал Медвежья лапа? — Сергеев вплотную подошел к пастуху. — Говори, если не хочешь, чтобы я взял тебя как соучастника убийцы.

— Он все выглядывал, а когда увидел вас, поехал. Полчаса назад. Я покажу, вы его догоните. Возьмите его, он злой. Это очень плохой человек, страшный, — сквозь горькое рыдание говорила девочка.

И опять нарта Долгана мчится по тундре. Солнце уже повернуло за полдень, а они едут и едут. Видно, рано заметил их Антонов, да пока разговаривали с пастухом, время ушло. Впереди все бегут и бегут две широкие параллели — следы Антоновой нарты. Долган уже дважды щупал пальцами след, проверяя на давность. Мороз крепкий — след моментально твердеет.

«Хорошая дочка у пастуха, — думал Сергеев, — смелая».

— Однако, начальник, Медвежья лапа нас может легко подстрелить, — вдруг сказал Долган. — Карабин у меня бил ух как метко.

— Погоняй собак, — торопил каюра лейтенант. — Догоним.

Если вначале нарта Антонова шла на северо-восток, уходила дальше в тундру, то теперь она круто сворачивала на юг, в сторону села. «Молодец девчонка, — снова думал Сергеев, — если бы не она, сколько времени зря могли потерять, распутывая среди разбитого оленьими ногами снега следы Антонова. Старик бы не показал, а она молодец».

Мчатся собаки вперед, поскрипывает под полозьями прихваченный морозцем снег. Убегают назад заросли вечнозеленого кедровника.

— Скоро догоним? — спросил Сергеев каюра после очередного изучения следов нарты Антонова.

Долган минуту молчит, оглядывается вокруг, смотрит на след.

— Догоним… У него нарта очень тяжелая, видишь, как сильно режет снег. У нас легче, хоть нас и двое… Собачки у Медвежьей лапы хорошие, сильные, а наши мало-мало устали.

— Давай, чтобы до темноты догнать. Настанет ночь, да еще вдруг пурга начнется — уйдет, — с тревогой в голосе сказал Сергеев.

— Пурги вроде бы не должно.

Антонова они увидели неожиданно и очень близко. След петлял по зарослям кедровника, шел по широкой долине между двух невысоких сопок, потом свернул под большим углом влево. Выехали на равнину, и вот он в каких-то двухстах метрах. Видно, не ждал он погони. Мало ли чью нарту увидел у стойбища Нельвида. Возможно, за спиртом кто из коряков приехал. Но после смерти зоотехника бояться стал Антонов всякой приближающейся нарты, каждого человека подозревать начал. Он и помчался от стойбища Нельвида из осторожности, подальше от греха.

— Гони! — толкнул Сергеев каюра.

— Однако, спешить не надо. Поймет, стрелять будет.

— Гони! Он боится нас.

Но собаки сами, увидев впереди собратьев, залаяла, дернули сильнее нарту. Услышал лай Антонов, оглянулся и вдруг заорал на собак громким, гортанным голосом. Нарта его помчалась так быстро, что лейтенант сразу заметил, как стало увеличиваться расстояние между их нартами.

— Быстрее! — стал торопить снова Сергеев. — Стой! Стой, Антонов! — закричал лейтенант и выстрелил из пистолета вверх.

Антонов повернул голову на звук выстрела и, размахивая остолом на собак, сильнее погнал их.

— Гони!

— Нельзя гнать. Теперь он и так от нас не уйдет. Собачки скоро устанут от такой быстрой езды.

Но расстояние между нартами увеличивалось, а Долган даже, как заметил Сергеев, притормаживал свою нарту.

«Уйдет ведь, — волновался лейтенант и с тоской глядел на солнце. Оно уже висело совсем низко. — Наступят сумерки, ночь, а там…» Не хотелось думать, что будет дальше. Но еще больше забеспокоился Сергеев, когда увидел, что Антонов резко свернул направо и скоро скрылся за кедрачом.

«Этот расстреляет из-за кустов, как куропаток», — вдруг подумал лейтенант, критически глядя на свой ТТ. Пистолет что надо, но против карабина, что детский пугач против пушки. После выстрела Антонов, конечно, понял все, постарается во что бы то ни стало уйти. А страх за совершенное преступление и боязнь ответственности могут толкнуть на другое, более страшное преступление.

Тоскливо вдруг стало на душе лейтенанта. Впервые попал он в такую ситуацию. Что стоит Антонову соскочить с нарты, залечь с карабином за куст. Забеспокоился и каюр. Не доезжая поворота, он направил нарту прямо.

— Куда ты? Давай по следу!

— Молчи, начальник, охотник лучше место знает, — сказал Долган.

— Уйдет ведь.

— Этот путь короче. Все равно Медвежья лапа выедет в распадок, а мы там будем раньше. — Каюр сильнее замахал остолом на собак.

Теперь нарта неслась по редкому заснеженному кедрачу. Маленькие зеленые кустики, словно веточки елочек, торчали из снега. Здесь снегу много, слежался, твердый и жесткий, как наждак.

«А если Антонов специально повернул направо, хитрый ход? Увидит, что мы прямо поехали, вернется назад — и в тундру, а там его только Фомкой звали», — размышлял Сергеев.

Солнце висело совсем низко. Оно было огромное и оранжевое.

«Часа полтора, от силы два — и будет темно, — думал лейтенант. — Через сопку ехать Антонов едва ли решится. Сопка высокая и крутая».

Скоро лейтенант понял замысел Долгана и обрадовался. Два пути: один Антонова и другой их — сходились в одном распадке. Вдоль этого распадка стояли сопки, крутые и высокие. И действительно, каюр скоро уперся остолом в снег, нарта протянула немного вперед и остановилась. Следов выезда из распадка не было, значит, Антонов еще не проезжал.

— Надо его здесь ждать, — сказал Долган, соскочил с нарты и стал привязывать собак к кусту. — Как раз на нас выедет. Вот-вот появится. Из-за этого куста и жди его, — говорил он.

Сергеев забежал за соседний особенно большой куст и затаился. Он внимательно осматривал все впереди и ждал. Но там угрюмо стояли заснеженные кусты, а над ними справа и слева высокие склоны сопок.

Прошло несколько минут, а Антонов не появлялся.

«Обманул, видно, — снова засомневался лейтенант. — Я его здесь жду, а он, может, в обратную сторону махнул. А вдруг и он нас в засаде ждет…»

— Давай, Вася, поедем навстречу! — крикнул Долгану. — Так околеем тут, ночь застанет.

— Надо здесь ждать, — сказал неуверенно Долгам и стал разворачивать собак в распадок.

— Поедем, а то, может, он вернулся назад, — сказал Сергеев и вышел из-за куста.

И снова нарта мчится вперед, навстречу неизвестности. А солнце совсем низко. Оглядывается Сергеев, не видно Антонова.

«Вернулся… назад вернулся», — волнуется следователь.

И тут они снова увидели Антонова. Собаки его неслись прямо на нарту Долгана. Через минуту-две дюжины злых собак смешаются в один сплошной клубок и будут драть друг друга до тех пор, пока люди не растащат их в стороны. Долган уперся остолом в снег.

— Стой, Антонов! — крикнул Сергеев. — Тормози! Но Антонов и не думал тормозить. Нарта его неслась с бешеной скоростью.

— Тормози! — Лейтенант взмахнул пистолетом.

И вдруг грохнул выстрел, громкий и резкий. Эхо ударило в зеленые кусты, склоны сопок и заглохло. Сергеева словно оглушило. Он увидел, как из ствола карабина Антонова заструился легкий дымок. Собака взвыла, и лейтенант заметил, как одна из них в их упряжке упала. Другие — шарахнулись в сторону А эта, в застегнутых ремнях, начала волочиться, марать снег в ярко-красный цвет.

Нарта Антонова пронеслась мимо. Сергеев услышал, как тот щелкнул затвором карабина, в снег упала желтая гильза. Долган соскочил с нарты, ножом отрезал ремни убитой собаки, ногой оттолкнул в сторону и стал быстро разворачивать нарту.

Сергеев ясно все видел, слышал, но был словно в обмороке. Словно он не участник этих событий, а кто-то посторонний и все наблюдает со стороны.

— Что же ты не стрелял, начальник? — с укоризной спросил Долган.

И этот вопрос, и взгляд каюра, в котором ясно можно было прочитать слово «тюха», вернули Сергеева к действительности. Он спрятал пистолет в карман.

Скоро они миновали тот куст, где так удачно Долган выбрал место ему для засады. Теперь нарта Антонова мчалась метров на триста впереди. Сергеев видел, как Долган ленивей стал погонять собак, а они устали, часто зубами хватали снег и плелись еле-еле.

Сергеев проклинал себя за минутную растерянность. Не ожидал он от Антонова такого дерзкого поступка. А надо было все предусмотреть. Конечно, Антонов ждет темноты. Собаки у него крепкие, выносливые. Он сможет ехать и ночью. А у Долгана собаки хуже, к тому же у него меньше их в упряжке. Гнетуще на него действовала и приближающаяся ночь. Где-то надо будет переночевать, покормить собак, отдохнуть. А завтра снова начинать сначала. И долго ли так он сможет выдержать? Конечно, он выдержит, а вот Долган может отказаться. Главное — он, Сергеев, сам виноват в том, что увернулся от него Антонов. Надо было сидеть в кустах и ждать.

Лейтенант глядел на широкую спину Долгана и размышлял.

«Что, интересно, думает он обо мне? Смеется, наверное? «Почему не стрелял?» — спрашивает. Не мог же я, в самом деле, стрелять в Антонова. Не ожидал, что напролом пойдет? А что ему оставалось делать? Можно было раньше до этого додуматься».

— Что молчишь, Василий? — спросил у Долгана. — Скажи, куда мы хоть заехали? Далеко ли от поселка?

— Совсем недалеко. Километров шестьдесят.

— Шестьдесят? До колхоза шестьдесят километров?

— Может, меньше. Медвежья лапа хитрый. Он места эти знает. Сюда и ехал. Далеко отсюда тундру он не знает, потому боится ее.

— Что ты предлагаешь делать? — снова спросил Сергеев.

— Надо еще ехать, а там спать будем. Вон, видишь, Медвежья лапа направо поехал. Непонятно зачем. Там река, много торосов, очень дорога там плохая. Зачем он туда поехал? — говорил Долган, поворачивая собак по следу Антонова. — Тут совсем недалеко его бывшая стоянка.

— Это здесь мы вчера были?

— Совсем рядом.

Неожиданно Сергеев увидел далеко впереди на темнеющем горизонте одну нарту, другую, четвертую. Нарты мчались навстречу Антонову. — Гони быстрее! Видишь нарты? — Сергеев показал Долгану в сторону горизонта.

— Вижу. Потому, оказывается, Медвежья лапа на реку свернул. Он раньше нас их увидел.

— Давай быстрее! — снова заторопил лейтенант каюра. — Правее, правее держи!

Сергеев был приятно удивлен, когда увидел нарты. Кто ехал на них, он не знал, но был уверен, что это пришла ему помощь. И не зря, конечно, Антонов бросился сломя голову к реке, где, как сказал Долган, очень плохая дорога.

Это действительно была помощь. Как потом узнал лейтенант, председатель колхоза Дорофеев еще вчера вечером, когда нарта Долгана с Сергеевым выехала из села, позвонил секретарю. Он сообщил Ивану Матвеевичу свои соображения и просил того разрешить ему, Дорофееву, принять участие в задержании злостного преступника. Огородников возражать не стал, а, наоборот, велел принять все меры в оказании помощи молодому следователю

Дорофеев организовал четыре нарты, семь человек из пастухов и охотников. Выехали они рано утром, а на месте их ночевки были в обед. Занесенное снегом место палатки и уже развеянный пепел от костра Долгана и Сергеева — все говорило Дорофееву о том, что лейтенант с каюром, отдохнув, направились на поиски Антонова.

— Оглядеть все вокруг внимательно, — распорядился Дорофеев.

Скоро один из охотников наткнулся на тайник Антонова. Это был шалаш, сделанный из толстых веток кедровника. Теперь он был почти полностью занесен снегом. Сухие зеленые ветки и насторожили охотника.

В шалаше стояла железная бочка, в которой осталось литров десять спирта, мешок, набитый пыжиками. Здесь же было несколько новых кукулей, кухлянок, торбасов и целая кипа выделанных оленьих шкур.

— Меха собирал… Знает, что мех нынче в дефиците, — сказал председатель, рассматривая это богатство. Вначале он засомневался: забирать ли все или покараулить, взять вместе с хозяином. Но потом решил все погрузить на нарты, сделать привал, покормить собак, напиться чаю и ехать вслед Сергееву.

Когда выехали дальше, солнце стояло совсем низко. А через час увидели нарту Антонова, а потом и Долгана.

— Гони! Быстрее! — торопил Сергеев каюра.

— Теперь он никуда не убежит, — весело улыбаясь, говорил Долган. Сам председатель приехал. Вон окружают. Теперь Медвежьей лапе не уйти.

И тут до их слуха донесся короткий треск выстрела, потом более громкий и протяжный.

«Как плохо получается, — думал лейтенант, — перестреляют друг друга». Сомнений не было, стрелял Антонов и стреляли те, приехавшие.

— Давай быстрее! Ну пожалуйста, — просил Сергеев Долгана. — Его надо живым брать.

— Собачки совсем устали, не бегут, — говорил каюр.

Сергеев соскочил с нарты, но бежать в тяжелой меховой одежде трудно, много не пробежишь.

— Окружай! — донесся до лейтенанта голос Дорофеева.

«Молодец, — подумал Сергеев, — видно, старый фронтовик».

Лейтенант видел, как Антонов размахивал карабином, слышал его сердитый крик. На собак ли он кричал, или на преследователей, понять не мог. И тут нарта вдруг опрокинулась, Антонов свалился в снег.

«Круто повернул, — отметил про себя Сергеев. — Шустрый мужик». Лейтенант увидел, как Антонов вскочил на ноги, кинулся за нартой. Но собаки его, напуганные криком, выстрелами, мчались так стремительно, что даже тяжелая нарта, которая теперь волочилась боком, не могла остановить их.

«Теперь, братец, не уйдешь». — Лейтенант увидел, как расстояние между Антоновым и уехавшей нартой все увеличивается. Догнать нарту Антонов не может, а вокруг него уже соскакивали с нарт люди.

— Стой! Не подходи! Перестреляю! — прохрипел Антонов и остановился. Бежать он не мог и теперь с трудом переводил дыхание. Но пастухи подбегали все ближе. — Стреляю! — снова заорал Антонов, и гул выстрела коротким эхом отозвался в кустах, кедровника.

— Стойте! Не подходите! — Сергеев уже подбегал к пастухам.

Все остановились в десяти-пятнадцати шагах от Антонова, образовав неровный замкнутый круг. Посреди стоял с карабином у плеча Антонов. Сергеев теперь смотрел на этого уставшего, тяжело дышащего человека. На нем все меховое: кухлянка, брюки — канайты, торбаса — сапоги, на голове лисий треух. Из-под низко надвинутого на лоб треуха на Сергеева зорко глядели маленькие и злые глаза. Антонов высок и широк в плечах.

«Сильный и злой, — отметил про себя Сергеев. — Лет тридцать будет, не меньше. А вон и его медвежья лапа…» — Лейтенант отметил, что левая нога Антонова стоит носком внутрь.

Сергеев окинул взглядом пастухов и охотников. У двух из них были ружья (они, видно, стреляли. Стреляли вверх для того, чтобы нагнать страху), у одного в руках какой-то ремень (вязать, наверное), у других — только остолы. У Дорофеева не было ничего.

— Брось пистолет, а вы ружья, — сказал Антонов, глядя на лейтенанта. — Живьем я вам не дамся, а четырех решить могу, — задыхаясь, говорил он. — В магазине у меня еще четыре патрона. Мне терять нечего, все равно вышка.

— Антонов, советую глупостями не заниматься, положь карабин, — спокойно сказал Сергеев и шагнул вперед.

— Еще один шаг и… — Антонов навел карабин прямо в голову лейтенанту.

Сергеев остановился, неприятная дрожь пробежала по спине. Черное отверстие ствола глядело прямо в лоб. Нет, он не боялся преступника. Вокруг него такая помощь. Лейтенант лихорадочно думал, как выйти из этого положения: не погубить людей и взять этого негодяя живым. По всему видно, этот гад, не задумываясь, может пустить ему пулю в лоб.

— Твои предложения, — сказал Сергеев. «Десять шагов, я, пожалуй, не успею пробежать по рыхлому снегу. Первый выстрел мне, а второй Дорофееву. Охотников он думает запугать. Что придумать?»

Но дальше все произошло так стремительно, что последовательность своих действий Сергеев не помнит. Сначала он увидел, как взмахнул рукой один из пастухов, длинный ремень, будто змея, в один миг обвил шею Антонова. Лейтенант бросил свое тело в сторону. В то же мгновение ему в лицо полыхнул огонь, мочку его уха пронзила сильная боль, словно ее ужалила пчела. А на Антонова уже навалились пастухи. Они шумели, размахивали руками.

— Не бейте! Судить его будем! — Сергеев в один миг очутился у разгневанной толпы пастухов. — Бить нельзя! Вяжите!

— Не шуми, лейтенант, сейчас они его спеленают, — сказал Дорофеев, подходя к Сергееву. — Чуть он тебя…

— Спасибо вам за помощь. Вовремя подоспели, — сказал лейтенант.

— Не мне спасибо, людям.

Не успел Антонов глазом моргнуть, а на шее чаут накинут. Как хора заарканили.

Сергеев только улыбнулся.

Скоро вереница из шести нарт двигалась по тундре. Громко и, как казалось лейтенанту, радостно и оживленно каюры покрикивали на собак. Сергеев и председатель ехали на одной нарте.

Гавриил Петросян

РАССКАЗЫ О КАМО

ВСТУПЛЕНИЕ

Он был революционером. Простым солдатом революции. Он редко выступал с речами, не командовал армиями, не был выдающимся теоретиком. Но о нем знала вся Россия, его имя гремело по всей Европе. С чувством глубокого уважения о нем отзывались Карл Либкнехт и Роза Люксембург, Феликс Дзержинский и Максим Горький, Яков Свердлов и Надежда Крупская. Его горячо любил Ленин. Любил его и гордился им. Звали этого человека Симон Тер-Петросянц. Но известен он под именем Камо.

Симон Тер-Петросянц родился в 1882 году в городе Гори, в семье торговца. Мальчику было 13 лет, когда его исключили из школы как «опасную личность»: он не терпел лжи и несправедливостей.

В 1901 году Симон познакомился с ссыльными русскими революционерами, сблизился с социал-демократической молодежью. В том же году он стал членом Российской социал-демократической рабочей партии и получил партийный псевдоним Камо. (Сам Камо так объяснял происхождение своего партийного псевдонима: «Еще тогда, когда я учился в горийском городском училище, меня товарищи… называли Каму, за то, что я неудачно отвечал на вопрос учителя: вместо «чему» я сказал «каму».)

Камо выполнял самые трудные задания партии. Перевозил в Россию оружие и революционную литературу, занимался экспроприацией царских денег. В Париже он ухитрился приобрести секретное оружие, только-только поступившее на вооружение во французскую армию. В Германии ему также удалось достать образцы нового оружия. В Вене, Белграде, Софии и Варне находились организованные им перевалочные пункты по отправке закупленного оружия в Россию.

Но оружие стоило денег. Денег же было очень мало. Деньги были нужны, необходимы приближающейся революции… Деньги, награбленные царизмом, помещиками и капиталистами, было поручено экспроприировать Камо. 13 июня 1907 года он выполняет это почти невыполнимое поручение. Несмотря на тройную охрану казаками, полицией и жандармерией, транспорт с 250 тысячами рублей был задержан, а деньги отправлены большевистскому центру. О дерзкой экспроприации говорит вся Россия. В гневе сам царь. На ноги поставлена вся полиция Российской империи. О виновниках происшедшего пишут русские и зарубежные газеты. Царское правительство обращается за помощью к правительствам Англии, Франции, Соединенных Штатов Америки, Германии, Японии и Китая. А Камо спокойно переезжает из Парижа в Брюссель, из Брюсселя в Берлин, из Берлина в Вену… Только предательство помогает берлинской полиции задержать Камо: его выдает провокатор. Правящие круги России и Германии готовятся к шумному процессу. Дело Камо хотят использовать против всей партии, против большевиков. Для этого нужно изобразить Камо просто уголовником — это напугает буржуа и робких колеблющихся интеллигентов. Это, по мысли охранки, будет пятном на репутации партии. Так составлена полицейская программа. Учтено все. Кроме силы воли и мужества большевика. Камо симулирует сумасшествие. Не для того, чтобы спасти себя, — для того, чтобы сорвать замыслы врагов, пресечь провокацию полиции.

На защиту Камо поднимается европейский пролетариат. В Берлин идут телеграммы протеста. Защитой Камо по личному обращению Ленина занимается Карл Либкнехт.

Полиции нужно доказать, что Камо симулирует болезнь. За ним наблюдают виднейшие немецкие светила от медицины. Слишком долго симулировать сумасшествие не удавалось никому. Но месяц проходит за месяцем, и врачи разводят руками — история медицины такого еще не знала. Даже Карл Либкнехт уже считает, что Камо действительно сошел с ума. И тогда начинается последнее, самое страшнее испытание. При болезни, которую выбрал себе Камо, он не должен был чувствовать боли. Палачи в белых халатах проводят чудовищные эксперименты: Камо колют длинными иглами, прижигают каленым железом, втыкают под ногти булавки. Но Камо молчит. Более того, он сохраняет безмятежное выражение лица. Он не дрожит, когда видит подносимые к его телу раскаленные стержни. Он переносит невыносимую боль. Потому что дело не только в нем. Потому что это нужно для революции.

Психиатрическая больница сменяется тюрьмой: нарушая все международные принципы, Камо передают русским жандармам. Но не построена тюрьма, из которой не выходил бы Камо!..

Он погиб трагически. То была обидная, преждевременная смерть, результат несчастного случая. Велосипед, на котором ехал Камо, столкнулся с грузовой машиной. Камо было тогда всего 40 лет.

О Камо написано много книг. Подвигам этого легендарного человека посвящены очерки и повести, пьесы и кинофильмы. Но некоторые эпизоды из его жизни неизвестны широкой публике. Может быть, эти небольшие рассказы дополнят представление о Камо — большевике, герое, человеке.

ПЕРВЫЙ АРЕСТ И ПЕРВЫЙ ПОБЕГ

К перрону батумского вокзала медленно подходил поезд. Жандармы, столпившиеся, как обычно, на платформе, изнывали от усталости: это был уже пятый состав за сегодняшний день. Из Петербурга и Тифлиса все настойчивее требовали покончить с контрабандой, и жандармы буквально оккупировали морской порт и железнодорожный вокзал.

Из вагонов на перрон высыпала говорливая шумная толпа. По-кавказски нетерпеливые люди спешили к выстроившимся на мостовой фаэтонам.

— Чистим-блистим! — кричал хор примостившихся у вокзала чистильщиков обуви.

— Розовые персики, как шоки гурии, кушаешь-умираешь, — пел, закатывая глаза и сладко причмокивая, веселый уличный торговец-аджарец.

— Если хочешь пить вино, заходи скорей к Сандро! — приглашал дюжий зазывала у духана.

Оживленно переговариваясь и жестикулируя, приезжие двинулись в город.

…Унтер-офицер Илларион Евтушенко сегодня особенно внимательно разглядывал проходящих мимо него пассажиров. Он был явно не в духе. Настроение унтеру с самого утра испортил ротмистр Станов, начальник батумского отделения жандармского полицейского управления Закавказских железных дорог. За сущую безделицу Станов накричал на Евтушенко перед всеми и обозвал лопухом. Оскорбление не только уязвило унтер-офицера, оно вызвало у самолюбивого жандарма приступ бессильной злобы.

Унтер-офицер Евтушенко искал, на ком выместить раздражение. В пестрой толпе приезжих он приметил франтоватого молодого человека с парусиновым чемоданом и большой корзиной. Что-то в его облике еще более раздразнило жандарма. Пассажир вел себя слишком уж независимо и, как показалось Евтушенко, насмешливо разглядывал полицейских.

Пассажир было пробился сквозь окружавшую его толпу к фаэтону, когда в голове Евтушенко мелькнула злая мысль. Он решил проучить «выскочку-франта». «Задержу-ка я его на полчаса, — злорадно думал унтер, — переворошу вещи в чемодане, а потом скажу: «Пардон, ошибочка вышла, молодой человек!» — Ни одного фаэтона к тому времени уже не останется, и придется ему еще с полчасика простоять».

Настроение у Евтушенко сразу же поднялось. Сделав знак двум полицейским, он двинулся наперерез франтоватому пассажиру. «Прошу вас следовать за мной», — сказал унтер, останавливая его.

«Франт» спокойно опустил на тротуар чемодан и корзину, внимательно оглядел Евтушенко и полицейских, а затем, вытащив из кармана большой желтый платок, стал оглушительно сморкаться, к вящему удовольствию уличных зевак. Это продолжалось минуты две, и вокруг него и жандармов собралось десятка три праздношатающихся горожан, не желавших пропустить увлекательного представления.

— В чем дело? — наконец сказал «франт». — Чем вызван столь лестный для меня интерес к моей особе?

Говорил он почти без акцента, хотя был типичным кавказцем.

— Досмотр, — буркнул Евтушенко.

— Причина? — отрезал пассажир.

— Не рассуждать! — гаркнул унтер. — Следуйте за мной с вещами.

— Почему я должен нести вещи, — вдруг сварливо завопил высоким фальцетом «франт». На этот раз акцент был достаточно заметным. — Мне вещи нужно нести туда, — он указал в сторону стоянки фаэтонов, — вы же меня ведете в другую сторону. А раз так, то вещи мои несите сами, я их туда не понесу, хоть ноги мои целуйте! Правду я говорю, люди? — обратился он к толпе.

— Правильно! Правильно! — бодро отозвалась толпа.

К месту происшествия спешили все новые и новые зеваки.

Проклиная свою затею и наглого пассажира, Евтушенко велел полицейским нести багаж в отделение. Сгорбившись от тяжести, те двинулись вперед. Евтушенко с пассажиром замыкали шествие.

— Что это у вас в чемодане? — строго спрашивал унтер.

— Что в чемодане? — переспрашивал «франт» и скороговоркой причитал: — Может быть, золото, может быть, серебро, может быть, песок, может быть, камни, может быть, рыба, может быть, мясо. Откроем — посмотрим!

— Вам, я вижу, чрезвычайно весело? — повысил голос Евтушенко.

— Какой весело, дорогой. Разве это весело?! Ты посмотрел бы, какой я дома веселый!

— Прошу мне не тыкать! — возмутился унтер, с испугом думая в то же время о последствиях затеянной им операции: «Пожалуется ротмистру — беда тогда». Он уже сожалел, что связался с этим нагловатым типом, но деваться было некуда — до участка оставалось всего лишь несколько шагов.

Полицейские внесли вещи в большую, насквозь прокуренную комнату и замерли у стены.

— Откройте чемодан! — обратился Евтушенко к пассажиру.

— Вай! Как же я открою чемодан, когда у меня нет ключа, — удивленно ответил тот. — Без ключа замок не откроется.

— Где же ключ?

— Где ключ? У хозяина, конечно. Ключ от чемодана у хозяина чемодана.

— Брось валять дурака! — сразу насторожился Евтушенко. Нюх сыщика подсказывал ему, что дело принимает новый оборот.

Но «франт», в свою очередь, перешел в наступление. Он поднял такой крик, что на улице стали останавливаться прохожие.

— Не имеешь право тыкать! — кричал он, размахивая руками перед носом унтера. — Не имеешь право оскорблять. Извинись!

Оглушенный Евтушенко был вынужден принести извинения, и «франт» успокоился.

— Понимаешь, — говорил он, смотря на унтера ясными, преданными глазами, — попутчик мой мне сказал: «Кацо, ты понеси мой чемодан, а я вперед пойду, фаэтон займу, пока очереди нет». А тут вы меня задержали…

— Почему же ваш знакомый не пошел за нами?

Унтер старательно обращался к задержанному на «вы», не замечая, что тот не отвечает ему взаимностью.

— Какой знакомый? Попутчик! Наверное, испугался, — пожав плечами, ответил «франт» и, подмигнув опешившему жандарму, добавил: — Смотри, какой у тебя усы, даже мне страшно!

Чемодан вскрыли. Он был доверху набит листовками и прокламациями на русском, грузинском и армянском языках.

— Вот, оказывается, что ты за птица! — удовлетворенно сказал Евтушенко.

Но пассажир не отвечал. Его взгляд был устремлен да окно. Глаза вылезли из орбит. Дрожа от возбуждения, он указывал рукой на улицу, хрипло твердя: «Там… там… там…»

Полицейские и Евтушенко невольно повернулись к окну. В ту же секунду «франт» быстрым, неуловимым движением выхватил из-под верхней пачки прокламаций небольшой синий конверт, сложил его вдвое и положил в рот.

— Что за фокусы вы откалываете? — обернувшись, орал растерявшийся вконец Евтушенко. — Что вы там увидали?

Пассажир молчал. Вид у него был плачевный. Продолжая дрожать, он знаками просил дать ему воды.

— Красновский, дай ему напиться, — приказал Евтушенко.

Полицейский протянул пассажиру стакан. Захлебываясь и давясь, тот выпил и жестом попросил еще. Только после третьего стакана «франт» облегченно вздохнул и улыбнулся:

— Прошло, — выговорил он. — Вода помогла.

— Что вы там увидели? — повторил свой вопрос унтер.

— Не что, а кого, — ответил пассажир. — Это был тот самый попутчик, который оставил мне чемодан. — Глаза его смотрели на жандарма с такой невинной чистотой, что Евтушенко чуть не сплюнул. «Псих, — подумал он. — Настоящий псих».

Через час подозрительный пассажир был доставлен в жандармское управление. Выяснилась личность задержанного. Им оказался Симон Тер-Петросянц, внук священника из города Гори. Вскоре выяснилось и другое, что Тер-Петросянц и есть знаменитый революционер Камо, член социал-демократической партии, не раз вызывавший своими дерзкими действиями волнения в Тифлисе. Делом Камо заинтересовался министр внутренних дел Плеве, лично доложивший императору о его задержании. Инструкции из Петербурга были жесткие: применить к Тер-Петросянцу — опаснейшему государственному преступнику — самые суровые меры наказания.

А тем временем в батумской тюрьме шли допросы Камо. Местный следователь Егорычев, несмотря на свою представительность, был человеком недалеким. Сейчас он находился на грани помешательства. Камо с непостижимым искусством удавалось переводить допрос в нужное ему русло, и следователь, неожиданно очнувшись, с ужасом замечал, что двадцать минут азартно спорил с заключенным о достоинствах кахетинских и французских вин. Он пытался сосредоточиться, важно надувал щеки, изрекал избитые истины. Камо с готовностью кивал головой, рассказывал небылицы, а затем нес такую дичь, что следователь чуть не плакал от злости. На следующий день все повторялось сначала, с той лишь разницей, что вместо вин спор разгорался о достоинствах форели и осетрины на вертеле. Следователь хватался за голову, проклинал себя и свалившегося на его голову заключенного, но понять, как все это происходит, просто не мог. А из Тифлиса требовали протоколы допросов…

Именно в это время у Камо окончательно созрела мысль о побеге. Жалуясь на приступы малярии, он упросил тюремного врача разрешить ему дополнительную прогулку. Дальнейшее по своей внешней простоте напоминало детективный фильм. На одной из прогулок, воспользовавшись рассеянностью надзирателя, Камо отделился от группы узников, подбежал к тюремной стене, ухватился за решетчатое окно и, подтянувшись на руках, перебросил тело через стену. Чтобы совершить такое, требовалась по меньшей мере месячная тренировка. Стена была очень высокой, к тому же за ней мог оказаться часовой. Ни один из заключенных за всю историю батумской тюрьмы не рискнул совершить побег этим способом. Камо рискнул. Все произошло за считанные секунды. Надзиратель ничего не заметил. Впрочем, ему и в голову не могло прийти, что кто-нибудь способен на подобное безумство.

Камо тяжело упал на землю. Тело пронзила острая боль. Невыносимо болела нога. Собрав все силы, он заставил себя встать и прислушался. За стеной было тихо.

Стараясь не спешить, он вытащил из кармана маленькое зеркальце. На него смотрело бледное лицо узника. Камо потер щеки и, добившись румянца, медленно перешел улицу. У духана дремал на козлах фаэтона извозчик.

— Довезешь? — спросил Камо.

— Довезу! — радостно ответил тот. — Довезу, генацвале!

Чтобы не вызвать подозрений, Камо стал торговаться:

— Сколько возьмешь? — требовательно допытывался он.

— Сколько дашь, генацвале, столько возьму, — проникновенно отвечал фаэтонщик. — У тебя совесть есть, у меня совесть есть…

Наконец, договорившись о приемлемой цене, Камо уселся на заднее сиденье.

Через двадцать минут, отпустив фаэтон и убедившись, что совестливый фаэтонщик отъехал, Камо пересек улицу и проходными дворами добрался до небольшого особнячка, того самого, чей адрес был указан на проглоченном им в жандармском отделении синем конверте. Вскоре он был в кругу друзей.

Радость подпольщиков была безграничной. Но некоторые из них украдкой пощипывали себя за руку: хотелось убедиться, что все происходит в действительности, наяву. А Камо, забыв про острую боль в ноге, уже решал, куда удобнее перевести подпольную типографию, думал об организации новых явок и складов для хранения нелегальной литературы. Он не выносил бездействия и теперь мог вновь включиться в борьбу, сражаться за грядущую революцию.

В батумской тюрьме о его побеге узнали только на утренней поверке.

КНЯЗЬ ДЕВДАРИАНИ

Прокурор, прибывший из Тифлиса, был в совершеннейшем бешенстве. Нужно же случиться такому: опасный государственный преступник совершает побег именно в тот день, когда он приезжает, чтобы лично допросить его! Посланник Тифлиса, багровый от гнева, топал ногами, размахивал руками и кричал не переставая.

Съежившийся, присмиревший начальник батумской тюрьмы безропотно и покорно перенес словесную экзекуцию. Он был бы счастлив, если дело ограничилось только этим…

Наконец прокурор несколько успокоился. Оглядев выстроившихся перед ним тюремных чиновников, он в последний раз ударил ладонью по столу, так что подпрыгнули две толстые папки с материалами допросов бежавшего узника, и самоуверенно заявил:

— Тер-Петросянцу никуда не скрыться. Размножить фотографию! Раздайте ее нашим людям! Усилить наблюдение за портом и вокзалом! — лающим отрывистым голосом отдавал он распоряжения. — Через неделю этот проклятый большевик снова будет в своей клетке!

Но проходила неделя, вторая, а Камо задержать все не удавалось. Камо исчез бесследно. Расстроенный прокурор решил возвращаться в Тифлис.

В спальном вагоне он познакомился с двумя молодыми князьями, ехавшими поразвлечься. Завязался общий разговор, лилось рекой кахетинское, и дурное настроение прокурора стало постепенно рассеиваться. А перед самым отходом в вагон вошел еще один пассажир — симпатичный брюнет в богатой черкеске — князь Девдариани. Он сразу же очаровал компанию своей непосредственностью и неисчерпаемыми анекдотами.

— В вокзальном буфете, — рассказывал Девдариани, — сидит кинто.[10] К нему подбегает приятель. «Шалико! — кричит он. — Шалико! Твой поезд ушел, а ты здесь вино пьешь!» Кинто долго от души смеется, вытирая слезящиеся от смеха глаза, и наконец, хитро сощурившись, восклицает: «Как же поезд может уйти, кацо, когда билет у меня в кармане!»

Прокурор и князья стонали от хохота, а Девдариани рассказывал анекдот за анекдотом.

Веселье прервало появление жандармов. Началась проверка документов. Молодые князья были возмущены.

— Если и нас начинают проверять, значит, дело совсем плохо, — сказал один из них.

— Кто вам дал этот приказ? Имя его скажите! В Тифлис приедем, я на него жалобу подам! Мой дядя ему покажет!

— Это делается по моему приказанию, господа, — холодно объяснил прокурор. — Как вы знаете, из батумской тюрьмы бежал опасный преступник — некто Камо. Естественно, он попытается покинуть Батум при первой же возможности. У нас есть подозрения, что Камо едет в нашем поезде. Не обижайтесь, господа, согласитесь, что тщательная проверка в данном случае необходима.

— Неужели преступник будет ехать в спальном вагоне? — недоверчиво спросил князь Девдариани.

— Я этого не утверждаю, но проверить нужно все вагоны, — ответил прокурор.

Проверив документы, жандармы вышли. В купе наступила тишина. Все чувствовали себя неловко. Молчание нарушил Девдариани. Осушив бокал красного вина, он покачал головой и засмеялся.

— Не верится мне, ваше превосходительство, что они задержат беглеца, — сказал он, обращаясь к прокурору. — Неужели ваш Камо настолько глуп, что едет с паспортом на свое собственное имя?! Неужели он не догадается изменить свою внешность? Полиция действует очень примитивно. Такими методами многого не добьешься и далеко не уедешь.

— Что же вы предлагаете? — спросил заинтересованный прокурор.

— Для того чтобы бороться с революционерами, — отвечал Девдариани, — надо знать их тактику и намерения на каждом этапе. Революционеры — не обычные враги. А врагов полагается изучать. Здесь нельзя действовать наобум. Вы же пока, кроме проверки документов, ничего не изобрели, у вас все подчинено случаю.

— Вы правы, — вздохнув, ответил прокурор, доставая массивный серебряный портсигар и закуривая. — Приблизительно такой же точки зрения придерживается в Петербурге полковник Зубатов, но, на мой взгляд, он несколько преувеличивает возможности социал-демократов.

— И главное, — продолжал князь Девдариани, — нужны умные люди. Нужны способные исполнители. Хороший сыщик тем и отличается от собаки-ищейки, что умеет мыслить и анализировать. А плохой может сидеть рядом с тем же Камо и ничего не подозревать.

— К сожалению, вы опять правы, — сокрушенно кивая головой, согласился прокурор. — У нас еще достаточно глупцов. Но это дело поправимо. Ближайшее время убедит вас, князь. На днях мы ожидаем в Тифлис трех инструкторов, работавших непосредственно с полковником Пирамидовым. Под их руководством мы и проведем реорганизацию аппарата.

— С Пирамидовым работали? — явно заинтересовавшись, переспросил князь. — Это интересно, очень интересно. Только бы об этом не узнали господа социалисты.

— Не беспокойтесь, князь, — самодовольно усмехаясь, успокоил его прокурор. — Все держится в абсолютной тайне.

С каждым часом Девдариани все больше нравился прокурору. Они вместе пообедали в ресторане, и вечер прошел бы великолепно, если бы не жандармский офицер, подошедший к их столику и сообщивший, что Камо задержать не удалось и что, по всей вероятности, он уже скрылся.

Спать прокурор и Девдариани легли далеко за полночь…

Проснулись они от того, что поезд замедлил ход. Показался Тифлис. Прокурор и Девдариани обменялись визитными карточками, договорились о встрече. «Интересный собеседник, вполне светский человек», — думал прокурор, довольный полезным знакомством. Он еще раз пожал руку князя и направился к выходу.

В отличие от прокурора Девдариани не спешил. Остановив подвыпивших князей — своих попутчиков, он, смеясь, предложил пари: двести рублей, если кто-нибудь из них выйдет из вагона на перрон, играя на зурне, и пройдет так до самого конца перрона.

Предложение было с восторгом принято. За дудящим на зурне князем потянулась толпа. Люди смеялись. Даже из привокзального ресторана выходили обедающие, чтобы посмотреть на необычайное зрелище. Недоуменно провожали шествие полицейские и жандармы. Особенно удивленное выражение было на лице унтер-офицера Евтушенко, переведенного за хорошую службу из Батуми в Тифлис.

Тем временем князь Девдариани подошел к противоположной двери вагона, открыл ее и соскочил на землю. Он пошел на улицу через служебный выход. У ограды его ожидал красивый фаэтон.

— Вот и вы наконец, — улыбаясь, шепотом сказал кучер. — Со счастливым прибытием, товарищ Камо!

— Здравствуй, дорогой, здравствуй! — ответил «князь Девдариани». — Есть большие новости. Поезжай скорее!

КНЯЗЬ КОКИ РАТИАНИ

Светлейший князь Ратиани едва скрывал изумление. Предложение человека, сидящего напротив него, было слишком заманчивым. Две тысячи рублей только за то, чтобы он, Ратиани, не выезжал в течение месяца из деревни и передал бы на это же время документы, удостоверяющие его личность.

В былые времена Ратиани просто бы выставил этого человека. Но былые времена прошли. Кутежи, пиры, попойки осушили княжескую казну, и Ратиани уже давно и прочно сидел на мели. Две тысячи рублей, конечно, не были богатством, но это были деньги…

Наполнив серебряные кубки вином, Ратиани протянул один из них собеседнику.

— Пей до дна! У кого чистая совесть, тот не боится стать пьяным!

Молодой человек выпил одним духом, крякнул и вопросительно посмотрел на князя.

— Согласен, — ответил наконец Ратиани. — Согласен, по рукам!

Он вновь наполнил кубки.

— Скажи все-таки, зачем тебе мои документы? Правду только скажи!

— Понимаете, князь, я понял, что не в деньгах счастье. Деньги у меня есть, но что сделаешь с деньгами в Петербурге?! Я хочу посмотреть свет, высший свет, а кто меня туда введет? Другое дело — князь Ратиани! Для него все двери открыты, его все рады будут принять.

— Ну что же, поезжай погуляй, — благодушно улыбнулся Ратиани. — Только запомни: запятнаешь честь рода Ратиани — убью, зарежу! Чтобы не скупился! Чтобы бросал деньги, не считая! Чтобы жил так, как положено князю, иначе ты не только меня опозоришь, ты себя разоблачишь. Ратиани скупым быть не может!

— О чем разговор, ваше сиятельство, — развел руками молодой человек. — Так погуляю — сто лет помнить будут!

Спустя несколько дней после этого разговора в купе первого класса поезда Тифлис — Петербург вошел интересный молодой человек в белоснежной черкеске с флигель-адъютантскими погонами и сверкающим на поясе позолоченным кинжалом. Его появление не могло остаться незамеченным. Ни для мужчин, ни для женщин. Было ясно, что он принадлежал к высшему обществу, но никто из пассажиров первого класса его не знал.

Носильщики, следующие за ослепительным господином, внесли четыре великолепных английских чемодана. Молодой человек, не глядя, протянул им несколько кредиток и отпустил легким взмахом руки. По всей видимости, он не поскупился — носильщики радостно заулыбались и, перебивая друг друга, забросали его выражениями благодарности и красочных кавказских пожеланий: «Долгой жизни вам, ваше сиятельство!», «Покорнейше благодарим, ваше сиятельство!», «Пусть погибнут враги вашего сиятельства!», «Пусть ослепнет тот, кто скажет про вас плохое!»…

Вряд ли кому-нибудь из пассажиров могла прийти мысль, что носильщики, благодарившие щедрого клиента, были подпольщиками-революционерами. Еще более невероятным было бы подозревать в светлейшем князе Коки Ратиани, предводителе уездного дворянства, Симона Тер-Петросянца-Камо — революционера-боевика, приговоренного к смертной казни, человека, доставляющего столько хлопот и неприятностей царской жандармерии и охранке. Тем не менее это было именно так.

Камо спешил в Петербург. Необходимо было наладить переброску оружия из Финляндии на Кавказ, организовать перевалочные пункты. Одновременно он должен был встретиться с Леонидом Борисовичем Красиным, получить инструкции, изучить в подпольной лаборатории технологию изготовления новых бомб, изобретенных Красиным и профессором Тихвинским.

…Нужные знакомства Камо завел уже в поезде. Генерал Буняев испытывал чувства полного удовлетворения, пожимая руку князя Ратиани, о котором он столько слышал. Пустой напыщенный солдафон, наслаждающийся звуками своего трубного казарменного голоса, рассказал «князю» о своих сокровенных мечтах, связанных с повышением по службе. К концу путешествия генерал и «князь» стали неразлучными друзьями.

Не менее ценным было знакомство с женой известного столичного инженера. Камо принялся флиртовать. Познаний у него в этой области не было никаких, но даже его неловкость воспринималась благосклонно.

— Простите, — сказал Камо после первых незначительных фраз, — вы замужем?

Инженерша долго смеялась над «непосредственностью» «князя» и просила «милого Коки» не забывать ее в Петербурге. «В моем салоне собираются самые интересные люди. Позвольте мне вас представить им, князь?» «Князь», разумеется, не возражал.

Петербургские газеты в разделе светской хроники поместили сообщение о приезде в столицу князя Ратиани. Уже на другой день Коки произвел фурор в гостиной инженерши, пленив заодно ее подругу, фрейлину двора Ирину Алексеевну Васильеву. Эта дворцовая приживалка, не знавшая ничего, кроме сплетен и интриг, была счастлива вниманием, оказанным ей блистательным и богатым «князем». В свою очередь, она оказала Коки несколько весьма ценных услуг, даже не подозревая об этом. Одна из них заключалась в том, что Васильева познакомила его с петербургским полицмейстером, в доме которого он стал часто бывать. После столь удачного начала можно было приступать к работе, не опасаясь вызвать подозрений.

Днем «князь» наносил светские визиты, вечерами посещал театры, а ночью, возвращаясь в Европейскую гостиницу, где остановился, неожиданно отпускал извозчика. Он долго петлял по улицам, затем поднимался по крутым ступенькам и входил в техническую лабораторию военно-морского ведомства. В этой лаборатории, под самым носом царских ищеек, химики-большевики изготовляли ручные бомбы для предстоящих боев с царизмом.

Часто посещал «князь Ратиани» и окраины столицы. Здесь организовывался перевалочный пункт и склад для оружия. Необходимо было предусмотреть каждую мелочь, исключить всякую возможность провала.

…Прошел месяц со дня приезда светлейшего князя Коки Ратиани в Петербург. Пора было возвращаться назад, на Кавказ. Его с нетерпением ждали товарищи: обстановка накалялась — нужно было оружие. Проявлял нетерпение и подлинный Ратиани, страшно скучавший в деревне.

…Уложена в крепкий сундук первая партия маузеров и бомб. Коридорные с трудом погрузили его в подъехавший экипаж. Туда же уложили тяжелые английские чемоданы. «Князь Ратиани» медленно спускается по лестнице… У дверей гостиницы, вытянувшись, застыл полицейский. Мелькает остроумная мысль — подобные мысли нередко помогают Камо выйти из самых критических ситуаций.

Он подзывает полицейского. «Вот что, голубчик, — говорит «князь». — Мне надо успеть сделать еще один визит. Даме. Сдай, пожалуйста, этот багаж и проследи, чтобы все было в порядке. Квитанции отдашь мне на вокзале». Полицейский с готовностью соглашается и, пряча в карман кредитку, садится в экипаж.

На этот раз «князь Ратиани» предпочитает ко многому обязывающей черкеске с флигель-адъютантскими погонами простое гражданское платье. Едет он в вагоне третьего класса: дело сделано, и разбрасывать партийные деньги нельзя. Камо едет в Тифлис, а за ним, минуя пограничные шлагбаумы, таможенный досмотр и жандармов, движется из Финляндии первый транспорт с оружием. Его везут, рискуя свободой и жизнью, по пути, намеченному Камо, его товарищи из боевой группы. Это оружие для кавказского пролетариата, для рабочих Баку и Тифлиса, Батуми и Эривани, для приближающейся революции.

БУДНИЧНЫЕ ЭКСПРОМТЫ

…В эти дни полицейские участки Тифлиса напоминали потревоженные ульи. Полиции стало известно, что в городе находится известный большевик Камо, тот самый Камо, за которым столько времени безуспешно охотятся лучшие агенты охранки. Улицы Тифлиса были заполнены шпиками. Филеры рыскали по базарам, шныряли по духанам, устраивали засады на вокзале…

Камо действительно был в Тифлисе. Но ввиду создавшегося положения товарищи из партийного комитета строго-настрого запретили ему покидать конспиративную квартиру. Каждый агент знал его в лицо. В случае задержания смертный приговор был бы неминуем.

…Камо лежал на тахте, вскакивал, снова ложился. Безделье угнетало его. К пустому времяпрепровождению он не привык. По утрам приходил Гиго и рассказывал, что в городе только и разговоров о нем, о Камо, что вокзал находится под усиленным наблюдением жандармов и до отъезда в Баку еще придется скрываться неделю-другую. Камо опять вскакивал с тахты, доказывал, убеждал, а Гиго, не поднимая глаз, тихо его успокаивал.

…Прошло несколько дней. За это время Камо осунулся и передумал о многом. Вспоминал мать, старых товарищей, свои первые шаги в подполье, когда в Казенном театре, бросая прокламации, попал целой пачкой в помощника главнокомандующего Фрезе, вспоминал свою беседу с Лениным, улыбку Ильича…

Отводя занавеску, он иногда осторожно выглядывал на улицу. Медленно проезжали фаэтоны с важно восседавшими чиновниками и торговцами. По их лицам можно было видеть, что они вполне довольны жизнью, что у них есть все и ничего более им не нужно. «Ведь и я мог бы быть таким, как они», — с невольным испугом подумал Камо…

На шестой день Камо не выдержал.

— Сколько можно! — прервал он возражения Гиго. — Не всю же жизнь мне сидеть в четырех стенах. Для этого не стоило бежать из тюрьмы.

Напуганный Гиго был совершенно потрясен, когда Камо заявил, что пойдет вечером в театр, причем без всякого грима.

— От моего настоящего лица они отвыкли, — смеясь, успокаивал он друга.

Когда Камо появился на улице, его нельзя было отличить от обычного тифлисского чиновника. Камо умел создавать типаж, даже Гиго засомневался. Однако он еще раз попытался отговорить товарища.

— Не ходи в театр, — умолял он Камо, — тебя ведь обязательно узнают, ну что ты там потерял?

— Понимаешь, хочу эксперимент провести, — серьезно ответил ему Камо. — Сегодня вечером я буду не Камо, а буржуем, таким, каким хотел сделать меня отец. Стану смотреть на все, как они, пить сельтерскую, думать, говорить — все по-ихнему, а потом сравню, как лучше жить.

— Не шути, Камо, — тихо сказал Гиго, — я ведь тебя все равно не пущу.

Камо отстранил товарища.

— Извольте уступить дорогу, милостивый государь, — сказал он, имитируя голос знакомого им жандармского полковника, и, обернувшись, добавил: — Обещаю обязательно вернуться.

В театре он откровенно скучал, ничем не выделяясь среди посетителей. В антракте выпил бутылку сельтерской и неожиданно столкнулся со следователем, который допрашивал его за несколько дней до сенсационного побега. Только тут Камо вновь стал самим собой. Он ослепительно улыбнулся и широким дружеским жестом протянул следователю руку. Тот, опешив, вяло ответил на рукопожатие. Камо оживленно расспрашивал его о жизни, работе, здоровье… У следователя кружилась голова, он не понимал, что ему мешает задержать государственного преступника Камо Тер-Петросянца, заставляет вежливо отвечать на его вопросы. Он опомнился лишь тогда, когда Камо, прощаясь, слишком сильно сжал его ладонь своими железными тисками.

— Немедленно уходите отсюда, — зло прошипел следователь, — иначе я велю вас задержать.

— Как вам будет угодно, — едва скрывая насмешку, отозвался Камо, — всегда рад исполнить каждое ваше желание. — И не спеша двинулся к выходу.

— Ну как? — спросил его дома Гиго. И тогда Камо подвел итоги своих театральных наблюдений.

— Молись богу, Гиго, — сказал он, — что мы с тобой непохожи на них. Ты даже сам не знаешь, какое это счастье!

На другой день тайный агент доносил охранке, что на спектакле в театре Тифлисского грузинского дворянства был бежавший из тюрьмы бек[11] Камо. Донесение агента вынужден был подтвердить и следователь, весьма путано объяснивший свою непонятную пассивность яри встрече с революционером.

Оставаться в Тифлисе в сложившихся условиях было немыслимым. Гиго вручили два билета — для него и Камо. Утром Камо в костюме преуспевающего торговца появился на вокзале. Поезд отходил ровно через десять минут. Из окна вагона выглядывал Гиго. Все шло точно по плану. И именно в этот момент Камо сначала почувствовал, а затем и увидел приближающуюся опасность. По перрону шел полицейский с ищейкой. Опустив низко голову, собака бежала по следу. Конечно, это был его след, след Камо.

Как всегда, решение созрело молниеносно. Внезапность всегда была его главным оружием.

…Истошный крик кинто заставил обернуться многих. Размахивая руками, Камо бежал навстречу ищейке.

— Алабаш, — кричал он, — Алабаш, моя маленькая собачка! Где же ты пропадал, мой родной песик, моя радость, мое счастье!

Ошалело смотрел полицейский на чудаковатого торгаша. Да и сам пес ошалел от пламенных ласк и поцелуев незнакомца. Раза два он даже лизнул Камо, который со слезами на глазах, прерывающимся от волнения голосом объяснял любопытным, что «эту маленькую собачку у него украли трехмесячным щенком, что у нее два белых пятнышка на брюшке, что с этим псом у него связаны лучшие воспоминания жизни».

— Продай, слушай, продай! — кричал он полицейскому. — За мои деньги ты купишь десять собак, а моего Алабаша верни мне.

— Да что вы, в самом деле, — говорил совершенно растерявшийся полицейский. Он тщетно пытался уйти, но Камо цепко держал его за руку.

— Скажи хоть, где живешь, когда приеду назад, найду — озолочу, собаку только отдай.

Чтобы избавиться от полубезумного кинто, полицейский назвал первый попавшийся адрес.

— Обязательно зайду. Береги Алабаша! — кричал Камо, уже стоя на площадке отходящего вагона. На глазах у него все еще стояли слезы. А в тамбуре, несмотря на серьезность положения, корчился от приступа неудержимого хохота Гиго. Он хохотал так бурно и раскатисто, что в тамбур стали заглядывать пассажиры. При виде их у Гиго расширялись зрачки, и он смеялся еще сильнее, буквально захлебываясь от хохота. Лица пассажиров напоминали ему лицо одураченного полицейского. Гиго смеялся долго. Даже ночью из его купе вдруг неожиданно раздавались приглушенные вопли, на которые отзывался своим грохочущим хохотком и Камо. «Кавказский люди — очень веселый люди», — объяснял недовольным пассажирам тучный флегматичный проводник.

НЕОСУЩЕСТВЛЕННЫЙ ЗАМЫСЕЛ

В январе 1913 года Камо вновь арестовали. В ручных и ножных кандалах он был доставлен в метехскую тюрьму.

— Какой раз тебя уже арестовывают, бичо?[12] — спросил надзиратель.

— Извини, дорогой, не могу вспомнить, со счета сбился, — прикидываясь простачком, ответил Камо.

— Больше не собьешься. Это твой последний арест, — многозначительно сказал тюремщик.

— Все может быть, — равнодушно пожав плечами, отозвался Камо. — Возможно, последний, возможно, предпоследний.

— Последний, последний, — зло цедил сквозь зубы надзиратель.

Вдруг выражение лица Камо изменилось. Быстро оглянувшись по сторонам, он придвинулся к тюремщику.

— Слушай, — прошептал он, — ты Диогена знаешь?

— Диогена! Грека с Авчалки?[13] — сдерживая волнение, переспросил тот. — Знаю, знаю, говори, я ему передам…

— Так вот Диоген сказал, что надежда — это последнее, что умирает в человеке.

Тюремщик вытаращил глаза, а затем взорвался.

— Смейся, смейся, — кричал он, — скоро досмеешься! На виселице. Вот тогда и я посмеюсь…

Несмотря на ожидавший его смертный приговор, Камо спал сном праведника, был, как всегда, весел и бодр. С самого утра начинал рассказывать такие анекдоты, что смеялись даже узники из «коридора смерти». Однажды на шум пришел сам начальник тюрьмы. Вышел он со слезами на глазах, держась обеими руками за свой жирный колышущийся живот.

После обеда Камо пел деревенские песенки, подыгрывая себе на расческе, или же начинал придираться к тюремщику.

— Почему у него кандалы лучше, чем мои? — с притворным возмущением обращался он к надзирателю, показывая на арестанта из соседней камеры. — Что, он красивее меня?

Часами он сосредоточенно колдовал над своими кандалами, чистя их песком до ослепительного блеска. Тюремщики не знали, что и подумать.

«Издевается, — решил старший надзиратель. — Больше ничего ему не остается, знает, что скоро повесят».

Чтобы избавиться от постоянных насмешек, администрация перевела Камо в одиночку. Здесь арестант, разносивший по камерам обед, передал Камо записку от его товарища Котэ Цинцадзе. Тот предлагал организовать побег и просил срочного ответа.

«Со смертью я примирился, — ответил Камо. — Совершенно спокойно на моей могиле давно бы могла вырасти трава вышиной в три сажени. Нельзя же все время увиливать от смерти. Когда-нибудь да нужно умереть. Но все-таки попытка — не пытка. Может, еще раз посмеемся над врагами…»

Однако все произошло по-другому. В феврале 1913 года отмечалось 300-летие царствования дома Романовых. Смертный приговор Камо Тер-Петросянцу был заменен 20-летней каторгой. Товарищи радовались. Камо, напротив, был сильно раздосадован. Мысль о том, что он избежал смерти благодаря манифесту, выводила его из себя.

— Ничего, — говорил Камо товарищам. — Я отомщу им за это.

Камо разработал план, дерзкий и простой. Во время доставки его в харьковскую тюрьму товарищи должны были передать ему пирожки со снотворным и напильник. Остальную часть операции Камо брал на себя.

…До отхода поезда оставалось 20 минут. Вокзал усиленно охранялся. Власти боялись побега и приняли все возможные меры предосторожности. Вот появился Камо. Он шел к арестантскому вагону под конвоем, обритый, в сером халате каторжника. Конвоиры оттеснили публику, но сестре Камо Джаваир удалось пробиться к нему и передать сверток. В арестантском вагоне пакет был подвергнут тщательной проверке. Но ничего подозрительного в нем обнаружено не было. Пирожки, хлеб, зелень. «Бери», — великодушно сказал начальник охраны. И Камо взял.

Поезд тронулся. Даже сквозь стук колес из угла, где сидел узник, доносилось смачное чавканье. Камо ел с таким аппетитным похрустыванием, а пирожки издавали такой чудесный аромат, что все шестеро конвойных беспрерывно ерзали на скамейках и вскоре стали похожи на компанию изголодавшихся псов.

— Если не брезгуете арестантской пищей, то поешьте со мной. Может быть, больше мне ни с кем есть уже не придется, — жалостно попросил Камо.

— Не надо обижать человека, — поспешно сказал один из конвоиров старшему. Тот согласно кивнул.

Через час все шестеро крепко спали. Разломив каравай пополам, Камо вытащил маленькую английскую пилку. Еще через час Камо, перепилив кандалы на одной ноге, вышел в тамбур. Из соседнего тамбура на него с немым восхищением смотрел Бесо Геленидзе, старый товарищ Камо по боевой дружине. По заданию партии он ехал в качестве пассажира в соседнем вагоне. У него находились одежда, деньги и документы для Камо.

Операция приближалась к завершающему этапу. Камо сделал знак Бесо: «Все в порядке» и здесь же в тамбуре принялся за кандалы на другой ноге. Внезапно пилка разломилась. Другой у Камо не было.

…Камо долго смотрел на сломанную пилку. Чувство непоправимого несчастья сжимало сердце. Он стоял неподвижно, не в силах ни шевельнуться, ни заговорить. Все было кончено… Он поднял голову и встретился со взглядом друга. В глазах Бесо он прочел боль, отчаяние, растерянность… И именно это помогло Камо взять вновь себя в руки. Пока человек жив, еще ничего не потеряно…

Он заставил себя улыбнуться и махнул рукой Бесо: «Уходи!» Тот медлил, и он решительно повторил приказ: поезд приближался к станции — нужно было спешить.

…Когда жандармский ротмистр вошел в арестантский вагон, глаза у него полезли от изумления и испуга на лоб. На скамейке сидел арестант и пел армянскую колыбельную песню. У его ног, побросав винтовки, сладко храпели конвоиры.

Камо вновь был самим собой.

— Тише, пожалуйста, тише, дорогой, — вежливо сказал он опешившему ротмистру. — Люди устали, не надо будить…

…Камо освободила Февральская революция. Как раз тогда, когда он чуть было не осуществил свой очередной побег. «Не везет мне последнее время, — с досадой говорил он друзьям. — То Романовы освобождают, то Керенский, как будто их кто-то просит, как будто я уже сам себя освободить не могу».

«…А ОН, МЯТЕЖНЫЙ…»

Корабль подходил к Константинополю. Все отчетливее вырисовывались голубые минареты, все громче шумел порт… Камо в элегантном костюме спустился по трапу первым. Его уже ждал связной. Они быстро оформили документы и наняли амбалов[14] для переноски багажа — десяти больших, крепко сбитых ящиков.

— Кажется, все в порядке, — сказал связной.

Камо не успел ответить: к ним подходил таможенник.

Дело принимало скверный оборот. Турок настаивал на досмотре, требовал показать содержимое ящиков.

— Какой досмотр?! — яростно жестикулируя, кричал Камо по-турецки. — Я транзитный пассажир. Это нарушение международного права.

Но на таможенника это не производило никакого впечатления. Он флегматично сопел, хитро поблескивали его заплывшие жиром глаза.

— Хорошо, — сказал Камо. — Хорошо. Вы можете вскрыть ящики. Но я требую, чтобы это было сделано в Главном полицейском управлении.

Турок немного удивился, но кивнул головой.

Багаж доставили в полицию. Ящики вскрыли. В них лежали винтовки, гранаты, маузеры. Потрясенные турки молча переглядывались. Камо же спокойно расположился в кресле. Можно было подумать, что все происходящее не имеет к нему никакого отношения.

— Кто вы такой? — спросил шеф полиции. — Для кого везете оружие?

Камо медленно приподнялся, скользнул взглядом по присутствующим и ответил:

— Пусть нас оставят вдвоем.

Через час Камо был доставлен в роскошный константинопольский отель. Его постели мог позавидовать сам турецкий султан, блюда, которые приносили ему в номер, были мечтой самого утонченного гурмана. Дважды его навещал шеф полиции. Извиняющимся тоном он просил понять действия полиции, смущенно бормотал о конспирации и международной политике, уверял, что через неделю багаж будет доставлен по адресу.

Потом Камо принял для беседы министр внутренних дел Турции. Князь Иване Зоидзе — он же Камо — рассказывал министру о структуре влиятельной грузинской тайной организации, которая подготавливала восстание против Российской империи. Зоидзе несколько раз подчеркнул, что цель организации — отделение Грузии от России и ее дальнейшее существование под протекторатом Турции. Он намекнул, что грузинские федералисты в случае русско-турецкой войны могли бы оказать значительную помощь турецким войскам, и заключил, что будущая Грузия не мыслит жизни без поддержки своего великого южного соседа.

Министр еле сдерживал ликование. Он думал о фуроре, который произведет его сообщение на предстоящем заседании кабинета.

— Вы можете не сомневаться, князь, в дружеском расположении Турции, — сказал он Камо. — Поверьте, это не просто слова. Мы будем оказывать вам всю возможную помощь. Пока тайно, разумеется. Сообщайте нам о каждом вашем приезде и маршруте следования, чтобы не было недоразумений с багажом. Передайте мои поздравления вашим руководителям…

Вечером того же дня Камо ехал в Афины. Настроение у него было приподнятое. Он любил, когда удавались его импровизации. В такие моменты Камо гордился собой. В Греции, Македонии, Болгарии он скупал оружие якобы для снабжения им угнетенного христианского населения Турции. Местные власти не только не чинили ему препятствий, но иногда даже и помогали. В Турции же он выдал себя за одного из мифических руководителей не менее мифической организации — и турки, в свою очередь, клюнули на эту приманку…

Камо стало очень весело. Он представил, как будет рассказывать обо всем происшедшем Ленину, как Ильич с Надеждой Константиновной будут смеяться, слушая его рассказ. Не в состоянии более сдерживать обуревающие его чувства, Камо вышел в коридор. В окно виделся Босфор. Держась обеими руками за решетку окна, Камо громко читал по-русски строки из любимого лермонтовского стихотворения:

Под ним струя светлей лазури,

Над ним луч солнца золотой,

А он, мятежный, просит бури,

Как будто в бурях есть покой.

— Вам что-нибудь нужно? — спросил вошедший турок-проводник. — Вы что-то говорили.

— Это я про себя. Мне ничего не нужно, — ответил Камо.

Поезд шел к Афинам. И всю ночь Камо стоял у окна. Слишком хорошо было на душе — и потому не спалось.

МАТЬ

Весть о злодейском убийстве 26 бакинских комиссаров потрясла Камо до глубины души. Близкие, дружеские отношения связывали его со Степаном Шаумяном, с Алешей Джапаридзе, с Ваней Фиолетовым и многими другими. Камо выглядел в эти дни потерянным, мрачным.

И именно тогда товарищи поручили Камо сообщить о гибели Шаумяна его матери.

— Ты знаешь ее, ты знаешь всю семью, ты дружил со Степаном Георгиевичем… Это твой долг, Камо, — сказали они ему.

Камо не спорил. Он молча согласился, кивнул головой.

Он пришел к старушке. Он заставил себя улыбаться. Она радостно расцеловала его, усадила за стол.

— Садись, Сенько, — сказала она, — когда ты приходишься радуюсь тебе, как Степану.

Он смотрел на нее. Он улыбался. А к горлу подкрадывался комок. Дрожали руки. Но Камо пересилил себя. Он заставил себя говорить. Он рассказал матери о ее сыне. О том, что враги хотели убить его, но Степану удалось скрыться. Враги, однако, не знают этого, они убеждены, что уничтожили Степана. А он сейчас за границей. Правда, об этом никому нельзя говорить — враги могут напасть на его след. И он сам не имел права рассказывать ей эту тайну. Но он не мог не сказать…

— Спасибо, Сенько, спасибо, — говорила старушка. Она принесла бутылку старого вина, налила себе и Камо.

— Выпьем за Степана, — сказала она. — Пусть сбудутся его мечты, пусть он будет счастлив.

Мать Шаумяна любила Камо как сына. Она верила ему, каждому его слову. Только Сенько мог обмануть сердце матери, и он сделал это, потому что по-другому поступить не мог… Слезы радости лились из глаз старушки… Слезы невыносимого горя застыли в глазах Камо. Эта пытка была ужасней, чем истязания в тюрьмах…

А старушка все говорила… О сыне, о своей привязанности к Степану, о том, что вряд ли дождется его — ведь смерть уже не за горами. И благодарила Камо, что успокоил ее перед смертью, что теперь на сердце у нее легко и спокойно. Мать просила передать Степану, когда Сенько увидит его, что все ее мысли были днем, просила поцеловать за нее сына…

Он ушел поздно ночью. В тот день товарищи впервые видели слезы на лице Камо. Он плакал взахлеб, как ребенок.

— Знаешь, что такое мать, — сказал он Гиго, пытавшемуся его успокоить. И сам ответил: — Не знаешь! Откуда тебе знать? Это знает только тот, у кого не было матери…

И, махнув рукой, вышел из комнаты. Друзья прождали его напрасно…

ТАК БЫЛО…

В январе 1920 года Камо выехал из Москвы со своей боевой группой, с намерением взорвать штаб Деникина и произвести несколько диверсий в тылу у белогвардейцев. Товарищей из Москвы смущало то обстоятельство, что в диверсионном отряде Камо были девушки.

— Вы что думаете, я маленький мальчик! — возмущенно кричал Камо. — Я что, не знаю, что делаю!

После долгих споров и дискуссий проект операции утвердили. Утвердили и маршрут следования группы — на первый взгляд совершенно фантастический. Камо и его группа должны были добираться через Астрахань в Баку, где свирепствовали мусаватисты,[15] и оттуда пробираться через контрреволюционный Северный Кавказ в деникинские тылы.

Вначале все шло без особых происшествий. Отряд добрался до Астрахани. Отсюда, минуя деникинские морские заставы, на рыбачьей лодке перебрался в Баку. Из Баку, разделившись на группы, отряд направился в Грузию.

Камо ехал в спальном вагоне под видом сиятельного князя Цулукидзе, доводя железнодорожное начальство своими аристократическими придирками и капризами до полного отчаяния. Однако, как он ни гримировался, в Тифлисе его все же опознали: полиции он был известен еще по прежним временам.

Камо окружили на перроне, когда он собирался сесть в поезд, уходящий в Батум. Однако подойти к нему полицейские не решались.

— Не бойтесь, — подбадривал он их. — Подходите. Нет у меня бомб, а то бы давно уже бросил…

Вновь метехский тюремный замок. Появление Камо совпало с часом прогулки арестованных. Среди них старые знакомые — Миха Цхакая, Георгий Стуруа, Сергей Кавтарадзе, Филипп Махарадзе… Они тепло здороваются со старым товарищем. Со всех сторон раздаются приветствия, сыплются вопросы.

Тюремщики жмутся к стенам — энтузиазм большевиков их пугает. Но еще более страшит их сам Камо, о котором по всему Тифлису ходят легенды…

Камо быстро осваивается. С надзирателями разговаривает в высшей степени пренебрежительно. Устраивает им такие разносы, что ему может позавидовать сам князь Цулукидзе. Одновременно Камо готовится к побегу — подкапывает стену в своей камере. Однако в последний момент все же решает уйти из тюрьмы другим путем. «От кого мне бежать, — объяснял он товарищам, — от меньшевиков?! Вы не знаете этих трусов — они меня сами выпустят да еще попросят извинения!»

Товарищи все же сомневались, но Камо доказал свою правоту. Он написал письмо министру внутренних дел Грузии Ною Рамишвили, которого давно знал по Тифлису и который также знал Камо. Письмо было лаконичным и совершенно в духе Камо. Камо требовал немедленного освобождения. В противном случае обещал оставить тюрьму самостоятельно и взорвать при этом ни более ни менее — резиденцию министра, разумеется, с ним самим.

К удивлению тюремного начальства, министр Рамишвили немедленно примчался в метехскую тюрьму. Разговаривал он с Камо почтительно, просил Камо войти в его положение: не может же он прямо так выпустить столь известного большевика из тюрьмы. Через месяц-другой это еще, пожалуй, возможно, но сейчас…

Камо смотрел в сторону, всем своим видом показывая, что беседа его тяготит и что заботы Рамишвили его мало волнуют. Только иногда его глаза встречались с молящим взором меньшевистского министра. Камо, даже заключенный в крепость, даже в окружении целой своры полицейских, приводил Рамишвили в трепет.

— Хорошо, — вздохнув, сказал наконец Рамишвили и махнул рукой. — Хорошо! Мы отпустим вас, но с одним условием, вы никогда не должны больше возвращаться в Грузию. Дайте только обещание, и вы свободны. Мы знаем, — добавил он льстиво, — что вы никогда не нарушаете своих слов.

Но Камо по-прежнему молчал, изображая полное равнодушие.

— Разумеется, вы уедете со своими друзьями, — поспешно сказал Рамишвили, — только дайте слово. — Он наклонился к Камо и скорее попросил, чем спросил: — Согласны?

— Нет, — сказал Камо, — не согласен. В Грузию я обязательно вернусь, но тогда, когда она будет советской, а не меньшевистской.

— Хорошо, хорошо, — отмахнулся министр, — только уезжайте! Ради бога уезжайте!

…Из тюрьмы Камо вышел в солнечный весенний день. На тротуаре стояли полицейские. Они должны были сопровождать и посадить Камо и его людей на поезд в Баку. Камо был весел и оживлен. Он уже знал о сокрушительном поражении Деникина. Держа под руки двух девушек из своей группы, Анну и Арусю, он подошел к фаэтону.

— Ты свободен? — громко спросил он у задремавшего фаэтонщика.

— Свободный, свободный, — проснувшись, закивал тот.

— Да здравствует свобода! — закричал Камо.

— Да здравствует свобода! — поддержали Камо девушки и запели «Марсельезу». Песню подхватили и товарищи, находящиеся в тюрьме. Фаэтон тронулся. За ним двинулись полицейские пролетки. Процессия двигалась к вокзалу…

…До самой границы провожали шпики Камо. И только тогда их начальник Кедия, облегченно вздохнув, перекрестился. Его примеру последовали остальные. Но на душе у них все же было тревожно.

ГЕРОИ НЕ УМИРАЮТ

14 июля 1922 года, в одиннадцатом часу вечера Камо возвращался от своего давнего товарища Атарбекова. Он ехал на велосипеде, подаренном ему Яковом Михайловичем Свердловым, по улицам советского Тифлиса. Он радовался жизни, радовался людям, радовался всему…

Близкие друзья подшучивали над ним. «Камо, — говорили они, — ты не создан для мирной жизни. Разве можно сравнить твою прежнюю жизнь, полную приключений, с обычной работой в таможне!»

Камо знал, что товарищи шутят, но сердился искренне… «Даже малое дело, приносящее пользу социализму, я выполняю с радостью», — ответил он им.

Сейчас, проезжая по Верийскому спуску, он вспомнил об этом разговоре и улыбнулся. Хорошо, когда есть друзья, когда есть цель, когда отдаешь всего себя людям. Он подумал о Ленине, предстоящей встрече с Ильичей, о том, как разведет руками Ильич, когда услышит о его новых проектах, и тихо засмеялся…

…Над Тифлисом опустилась ночь. Было 14 июля, 11 часов вечера…

А утром следующего дня во все концы страны полетела весть о трагической смерти Камо, попавшего в дорожную катастрофу.

«Человек спасся в море, но утонул в капле воды» — эту грузинскую пословицу повторяли тысячи людей 18 июля. В этот день весь город вышел проводить в последний путь своего легендарного героя. В Тифлис шли скорбные телеграммы: от Фрунзе, Ворошилова, Кирова… На траурном митинге выступил Орджоникидзе.

Стойкий большевик, перенесший тюрьмы и ссылки, не мог говорить, голос его прерывался от сдерживаемых рыданий. И десятки тысяч тифлисцев, затаив дыхание, слушали идущие от сердца слова.

— Я был молод, — говорил Орджоникидзе. — Ты, дорогой Камо, разъяснил мне, как стать большевиком. Сегодня приходится расстаться с тобой. За эти восемнадцать лет мы не раз встречались. И не раз ты излагал свои планы… Порой эти планы казались несбыточной фантазией. Я помню, как говорил ты об этих планах с вождем революции товарищем Лениным, который любил тебя горячо… Когда я встречусь с Лениным, я не знаю, что я скажу…

Последние слова Серго произнес уже не своим, чужим голосом и, сгорбившись, сошел с трибуны. А на трибуну поднялся Аракел Окуашвили.

— Здравствуй, Камо, здравствуй, — слышится его взволнованный голос. — Здравствуй, вечно голодный борьбой, но вечно бодрый брат мой, здравствуй…

Плачет старый большевик, плачут тысячи тифлисцев… Гроб медленно опускают в могилу. На землю ложатся венки. Их десятки, их сотни. И среди множества венков — один самый дорогой для Камо — от самых дорогих и любимых. На венке надпись: «Незабвенному Камо — от Ленина и Крупской».

Гремит салют. И вместе с великой скорбью приходит вера: Камо не умер. Он навсегда с нами. Ведь герои, не умирают. Они неподвластны смерти.

Иван Курчавов

СОГЛЯДАТАЙ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

I

Дунай, шумный и торопливый, быстро несет свои воды к Черному морю, крутя бревна и щепки, диких уток и чаек, говорливо плескаясь у отлогого левого берега, при сильных порывах ветра гоняя небольших белесых барашков, а при затишье серебрясь рябью, как плотвичьей чешуей.

Не тот Дунай, каким он был еще три недели назад: не плывут по нему пароходы, не пробуют свое счастье рыбаки, намертво закрепили свои посудины лодочники. Правда, рыбаки нет-нет да и появятся с сетями, но, вспугнутые гулким ружейным выстрелом, не успевают расставить снасти и спешат к своему берегу. Впрочем, кто ведь знает, рыбаки это или турецкие шпионы, желающие узнать, кто окопался на левом берегу и что он намерен делать в самое ближайшее время.

А на левом берегу, за густым кустарником, лежат в пикете двое рядовых — Егор Неболюбов и Иван Шелонин; лежат и до боли в глазах всматриваются в правый берег. Видят они вздернутые серые скалы, городишко, словно прилепившийся к этим скалам, одинокие фигурки людей — штатских и военных, ослов, запряженных в небольшие телеги и с трудом передвигающих по грязи свои короткие и тонкие ноги. Они уже знают, что город этот называется Систовом,[16] что военные — это уже турки, а вот гражданских с такого расстояния не разберешь — болгары они или турки. Вряд ли их можно различить и с близкого расстояния: Ивану они кажутся похожими друг на друга и чернявой внешностью, и одеждой, и красными фесками, которые они носят на голове.

Позади у Ивана, Егора и их однополчан остался трудный путь. С того дня, как был зачитан в Кишиневе высочайший манифест, они не знали отдыха. Шли по двадцать часов в сутки, совершая небольшие привалы, чтобы легонько перекусить, выкурить цигарку да перемотать мокрые портянки. Дороги румынские оказались нисколько не лучше русских. Может, и есть у них лучшие дороги, но не пустили по ним румыны русскую армию, не пожелали, чтобы тысячи и тысячи усталых и грязных солдат заполонили улицы столицы, испортили внешний облик города Бухареста. Иван понимал, что он не у себя дома, только уж очень неприятно таскать ноги то из жидкого, то из густого месива; дыр в каждом сапоге наберется по полдюжины, и каждая пропускает этой отвратительной каши столько, сколько может уместиться между ногой, завернутой в гнилую, вонючую портянку, и кожей; если же грязь не умещается, она с хлюпаньем выплескивается через дыры наружу.

Все это, слава богу, позади.

А впереди — Систово со своими неприступными берегами. Чужими пока берегами. Турки, слышно, окопались так, что готовы встретить любую армию хоть с тысячей пушек. Зато болгары и болгарки ждут их с понятной нетерпеливостью: то помашут белым платком, то на виду у русских бросят шапку, поймают ее и приложат с поклоном к груди. Или поманят к себе рукой: мол, не задерживайтесь за Дунаем, наши дорогие спасители, заждались мы вас!

Ивану тоже надоело ждать, но ротный говорит, что еще не подоспело время, что одна рота и даже полк ничего сделать не могут; надо переправить огромное войско, чтобы сбить турок с насиженного места, то есть с их крепких позиций, и гнать к Константинополю, а потом и дальше. А чтобы переправить такое войско, да еще с пушками, снарядами, конями и всякими припасами, надо иметь в громадном количестве переправочные средства. Подвезут все это — и начнется переправа…

А пока можно поговорить о турках и турчанках, о турецком царе — султане и его странной, непостижимой жизни…

— Говорил я тебе, Ваня, как судили меня за то, что не по правилам живу со своей Аннушкой, обвинили меня в незаконном сожитии, — обращается к приятелю Егор Неболюбов, удобно располагаясь в густой и мягкой траве. — А Аннушка у меня любимая и единственная жена. Не моя вина, что ее спесивый папаша не дал согласья на венчание, а поп без этого согласья не обвенчал нас в церкви. А теперь возьми ты турецкого султана: триста жен у него, а законных не больше пяти…

Но и это удивляет Шелонина:

— Пять законных! Как же так?

— У них это положено кораном, евангелием ихним, — поясняет Егор, с треском ломая сухую камышинку, занесенную на берег вешними водами. — За пять у них и спроса нет, это по-ихнему даже очень хорошо: можешь прокормить и одеть — женись пять раз, и все тебе законно! А вот триста незаконных! Вот это…

— Как же он с ними живет! — прерывает Недолюбова Шелонин. — Одних имен сколько! И ведь всех запомнить надо! Как пить дать!

— А зачем ему запоминать? Для этого у него придворные есть! Вот и ходит он по женам, как у нас пастух: по очереди. И никто не обвиняет его в незаконном сожитии!

— Появись в нашей деревне мужик с тремя женами — ему бы глаза заплевали! — возмущается Шелонин.

— А он у них первый человек!

— Вот порядки, так порядки! — негодует Иван. — Я тут как-то встретил болгарина, — продолжает Неболюбов. — Порассказал он мне всякой всячины. По нескольку жен имеет чуть ли не каждый турок, и жены эти не злобятся и не возмущаются. И глаза не выцарапывают друг другу. Но не дай бог, если турчанка встретит в бане болгарку! Сию минуту голой на улицу выгонит!

— Почему? — изумляется Шелонин.

— Так у них заведено, Ваня, — задумчиво говорит Неболюбов, вглядываясь в синеватый отлив Дуная, который к вечеру успокоился и стал походить на большое зеркало. — Заведено так потому, что всех других они считают скотами и только себя людьми. Вот, скажем, идет турок по улице, а навстречу ему болгарин. Болгарин должен отскочить в сторону, даже в грязь, и низко склонить голову: пока турок не пройдет мимо.

— А турок-то, знать, богатый, какой-либо барин? — спрашивает Шелонин.

— Какой там барин! — сплюнул Неболюбов. — Турок может быть оборванцем, а честь ему обязан оказать даже богатый, уважаемый в народе болгарин. Прыгай в грязь, кланяйся до земли и выражай в глазах, что тебе очень приятно гнуться в три погибели. Не дай бог, если турок заметит в глазах болгарина неблагодарность! Тогда болгарин недосчитается сразу нескольких зубов!

— У нас такое и пьяный урядник не позволит! — на свою мерку измеряет положение в Болгарии рядовой Шелонин. — Как пить дать, не позволит.

— Верно, Ваня, верно, — соглашается с ним Неболюбов. — Говорил мне еще этот болгарин, что в других местах турки и похуже делают. Встретит турок христианина, садится на него верхом и приказывает нести до дома. Не можешь нести — становись на четвереньки и вези, как будто ты не человек, а осел или лошадь. Едет он на болгарине и потешается: мол, все вы не люди, а скоты и что род ваш христианский произошел от осла и ослицы.

— А они-то кто? — гневно повышает голос Шелонин.

— Тише, Иван! — грозит пальцем Неболюбов. — Не забывай: мы с тобой в секрете!.. Они считают себя самыми правоверными людьми, и им аллах, то есть бог ихний, разрешил делать все.

— Плохой у них бог! — бросил Иван.

— В прошлом году у болгар восстание было, — продолжал Неболюбов, — невмоготу им, вот и поднялись. А силенок — кот наплакал. Задушили их, как детишек невинных! Болгарин говорил, что реки от крови красными были, а запах крови заглушил все другие запахи, Стонала, говорит, вся Болгария, стонала и лицо свое в нашу, в российскую, сторону обращала: мол, только вы и можете спасти от неминуемой гибели.

— До земли до ихней один Дунай перейти, — сказал Шелонин.

— Один Дунай, это так, — согласился Неболюбов. — Да уж больно широк и быстр он. — Ухмыльнулся: — Во сколько же раз он шире и быстрее твоей Шелони?

— Шире раз в двадцать, — сказал Шелонин. — А крутит у нас так только весной, в полую воду.

Вечером, когда совсем стемнело и с реки потянуло сырым холодом, Шелонин и Неболюбов услышали тихий всплеск воды. Егор быстро пополз к кустам. Всплеск прекратился, но ненадолго: теперь он уже был слышнее.

— Кто-то плывет к нашему берегу, — прошептал Неболюбов оторопевшему Шелонину.

— Плывет. Вон, вон! — Иван показал на два бревна, плывущих не по течению, а вопреки ему: было очевидно, что ими кто-то управляет.

— Тише! — цыкнул Егор и стал еще зорче всматриваться в два странных бревна. — А вот и человек, — зашептал он. — Видишь? Лежит на бревнах и гребет к нам.

— Турок! Шпион! — догадался Шелонин. — Как пить дать шпион!

— Сейчас увидим, кто это, — сказал Неболюбов и потянулся за ружьем, которое он оставил позади себя.

— Ты его пристрелишь? — спросил Иван.

— Нет, его надо взять живым, — ответил Егор.

Бревна уткнулись в песчаную отмель, и человек, лежавший на них, тотчас прыгнул на берег. Не успел он ступить и трех шагов, как Неболюбов навел на него ружье и крикнул — не сильно, но властно:

— Стой, кто идет?

— Свой я, братушка, свой! — поспешно ответил незнакомец,

— Пропуск! — приказал Егор.

— Не знаю, болгарин я, иду из Болгарии.

— Врет он! — зашептал Шелонин. — Турок он! Как пить дать турок!

— Руки вверх! — распорядился Неболюбов. — Не вздумай бежать: вмиг пристрелю!

— Да куда же мне бежать? — сказал незнакомец, покорно поднимая руки.

Иван уже мог хорошо разглядеть подходившего к ним человека: длинные и темные усы его опускались вниз, и с них капала вода, волосы, тоже темные и мокрые, всклокочены, нос крупен и горбат. Этот-то нос и заставил Шелонина еще больше поверить в свое предположение.

— Турок! — яростно прошептал он. — Смотри, Егор, какой у него нос! У всех турок, говорят, такие носы!

— Молчи, Ваня! — попросил Егор.

— Молчу, — послушно ответил Шелонин.

— Иди обыщи его: он у меня на мушке!

Шелонин вплотную приблизился к подозрительному человеку. Тот был мокр с ног до головы и дышал трудно, хватая воздух открытым ртом. Видно, он очень устал: преодолеть такую реку — дело не шуточное! Но Ивану не жалко турка, который стоял не шевелясь, с поднятыми руками и терпеливо ждал, когда молодой русский солдат прощупает его одежду и вывернет все его карманы.

— Ничего у меня нет, братушки мои дорогие! — сказал он, радостно улыбаясь в свои мокрые, капающие усы; разреши такому — обнимать полезет!

Однако рядового Шелонина не проведешь.

— Помолчи! — сказал он, стараясь быть строгим, но тут же понял, что должной строгости у него не получилось: турок продолжал добродушно улыбаться. — Ничего у него, Егор, нет! — доложил он Неболюбову, старшему в секрете.

— Куда же вы следуете? — уже мягче спросил Неболюбов, переходя на «вы».

— К русским, — охотно ответил тот. — Мне нужно к вашим командирам!

— К командирам мы вас доставим, — пообещал Неболюбов. — Руки можно опустить… Шелонин, отведи-ка его к ротному, да смотри в оба! — распорядился Егор.

— Слушаюсь! — четко ответил Шелонин и взял ружье наизготовку. — Пошли. Бежать не сметь!

Пройдя с полверсты, Шелонин спросил:

— Как звать-то тебя, турок?

— Не турок я, — обиделся беглец. — Если я скажу: вам, что звать меня Йорданом, вы ведь все равно не поверите!

— Не поверю, — признался Шелонин.

— Тогда ведите поскорей! — попросил задержанный.

II

Йордан, или Данчо, как ласково называли его дома, в раннем возрасте выказал такие математические способности, что отец не без гордости решил: быть ему хорошим купцом. И стал возить его по всей Болгарии, понимая, что это и есть лучший способ научить сына умению вести торговлю. Но сыну нравилась не сама торговля, когда приходилось нахваливать людям явно плохой товар или стараться заполучить с них лишнее, а возможность путешествовать по стране, видеть разные города и всяких людей. Отец обещал ему большее: показать другие страны, и это радовало его. Вскоре отец определил его на ученье в Истанбул-Константинополь, и Данчо за короткий срок постиг турецкий язык. Когда отец наведался в турецкую столицу, он даже поразился, до чего же свободно говорил сын с турками, словно новый язык стал для него родным.

Но турецкий язык не стал и не мог стать родным для мыслящего и впечатлительного паренька Данчо. Он и раньше часто задумывался над тем, что в мире все устроено в высшей степени несправедливо. Бог создал людей по своему образу и подобию — тогда почему одни стали извергами, а другие послушными рабами? Правда, он знал, что послушных мало, что болгары ненавидят своих угнетателей, но выражать недовольство можно еще полтысячи лет, и от этого ничто не изменится. Он пока не знал, что может изменить судьбу народа, и строил всевозможные предположения. Главным из них было то, что он слышал от своей столетней прабабки, семидесятилетних дедушки и бабушки, от родителей и соседей: придет, обязательно придет из-за Дуная дядя Иван!

В Константинополе он еще больше понял, какая неодолимая пропасть разделяет турок и болгар. С утра и до вечера и с вечера до утра ему давали понять, что он осел и его место — в стойле с этими животными. В полночь его могли поднять пинком с пола и послать по делу, которое могло потерпеть до утра. На него натравливали собак, давили лошадьми, били по лицу, когда он не так быстро уступал туркам дорогу, и стегали плеткой, если он не становился перед ними на колени в жидкую и липкую грязь.

Из Константинополя он вернулся убежденным врагом турок.

Однажды он с отцом возвращался из дальней поездки по Сербии и Франции. Мать заметила их вдалеке и выбежала навстречу; За месяц она постарела на двадцать лет: волосы ее стали седыми, глаза запали, голова тряслась. Рыдая, она поведала грустную историю: после их отъезда она заболела и по делам отправила в соседнее село дочь Марийку, считавшуюся в округе первой красавицей. Словно предчувствуя что-то недоброе, Марийка стала возражать, но мать настояла на своем. Домой она не вернулась ни в тот, ни на другой день. Кто-то заметил, как группа турецких кавалеристов волокла ее в дальний лес. Там ее и нашли: обесчещенную, исполосованную нагайками, порубленную ятаганами. Хоронили Марийку соседи: они боялись, что мать не выдержит такого тяжкого испытания.

Йордан, вооружившись ятаганом, тайком ушел из дома. У него не было теперь иной цели, иного желания, как зарезать турка: налететь на него внезапно и рубануть ятаганом так, чтобы тот распрощался с белым светом. Намеревался Йордан сначала помучить захваченного врасплох турчанина, но потом решил, что он не зверь-турок, а православный болгарин и с него хватит того, что он просто прирежет одного из мучителей.

Охотился он за турками две ночи, а на третью встретился в глухом овраге с отцом. Тот укоризненно покачал головой и сказал: «Не дело ты задумал, Данчо! Ты убьешь турка, тут хитрости большой нет, смелости и ума тоже не надо, а что дальше? Завтра к нам ворвутся турки и перережут половину села. Ты можешь уцелеть, а невинные могут погибнуть». — «Марийка тоже была невинной, а что с ней сделали турки!» — попытался возразить Данчо. «Ты не турок, а болгарин!» — строго сказал отец и увел его домой. Он не сопротивлялся, понимая, что отец прав и что своей дерзкой выходкой он пользы не принесет.

Заниматься торговыми делами ему уже не хотелось. Напрасно убеждал его отец, что будущее сына навсегда обеспечено, что торговля позволит Данчо жить без нужды. «А другие? — спросил он у отца. — Пусть мучаются, терпят нужду, пусть их истязают и убивают, не так ли?» Отец не мог разубедить сына и вынужден был согласиться с тем, что из него никогда не получится настоящий торговец. Он не возражал, когда сын попросил отпустить его на учебу в Николаев; все четыре года старший Минчев не скупился на содержание и встретил Данчо с радостными слезами на глазах.

Йордан стал учителем в небольшом природопском городке Перуштица. Днем учил грамоте детей, а вечерами собирал взрослых, рассказывал им про Россию, про русских, желающих помочь своим братьям-болгарам. Но он всегда подчеркивал, что и сами болгары должны смело бороться с турками, что когда вспыхнет всеобщее народное восстание, жители Перуштицы обязаны к нему подготовиться. Иногда он уводил молодых парней в горы и учил их стрельбе — сам он обучился этому в Николаевском пансионе.

И все-таки ему казалось, что он делает очень мало, что в его силах и возможностях сделать куда больше. Он упросил отца взять его летом, когда нет занятий, в Константинополь, там, в русском посольстве, он встретил полковника Артамонова и предложил свои услуги: добывать нужные сведения про Турцию и ее армию. Не знал Йордан, что в России еще надеялись на мирный исход дела и верили, что Порта может и без войны освободить Болгарию от тяжкого ига. Тот человек, к которому обратился Йордан Минчев, не верил в мирное разрешение пятивекового конфликта, но он не имел права на активную разведку в Турции и, в душе похвалив болгарина, отделался общими замечаниями. Впрочем, в случае конфликта любые сведения будут нужны, может пригодиться и этот болгарин, решил полковник Артамонов и занес Минчева в свои особые списки.

Побывать в роли соглядатая ему не пришлось: началось апрельское восстание. На правах рядового бойца он сражался с турками, был ранен, но не опасно, в числе немногих спасся бегством из полыхающей Перуштицы, долго скрывался в Родопах, а потом перебрался в Систово. Там у отца была небольшая торговля, и Данчо по его поручению объездил многие города и селения, особенно по правобережью Дуная. Он торговал товарами и вел беседы; вечерами он сидел в корчме и слушал разговоры; мог начать их и сам, если появлялась такая возможность. Постепенно он составил себе довольно точную картину турецких сооружений по Дунаю.

…Русский солдат привел его к своему командиру, а тот быстро отправил к важному генералу с рыжими бакенбардами. Генерал угостил чаркой и поинтересовался общей картиной состояния турецкой армии. Зато начальник разведки русской армии полковник Артамонов расспрашивал чуть ли не двенадцать часов. Его интересовало все: количество и состояние войск на правом берегу Дуная и оборона турок в глубине, как защищены проходы на Балканах и кто из пашей является главным в том или ином городе, есть ли у турок иностранные советники и как одеты турецкие войска, подвозят ли турки зимнюю амуницию и как много у них больных. На все вопросы Минчев ответить не мог, да и не рассчитывал на это полковник Артамонов, понимая, что имеет дело со старательным, мужественным, но пока еще незрелым разведчиком. Что ж, эти вопросы пригодятся ему на будущее. Их Минчев не записывал, Артамонов не рекомендовал это делать, но запоминал, как лучшие стихотворения Ивана Вазова. Полковник заметил, что глазами соглядатая Минчева на турок будет смотреть вся русская армия, и Йордан понимал, что хотя начальник разведки явно преувеличивает роль своего агента, но доля истины в его словах есть: то, что первым увидит соглядатай, а завтра узнает начальник разведки и высшее командование русских, послезавтра с этим столкнется и вся русская армия. И от того, насколько будут точными его, Минчева, сведения, в какой-то мере будет зависеть успех большого или малого сражения…

А мимо Йордана проходили войска, которым он отныне будет служить верой и правдой, пока они не одолеют неприятеля. Они должны его одолеть!

Настроение у Минчева было приподнятым. Его радовали и новые задания, и бодрые солдаты, двигавшиеся к Дунаю, и майское солнце, светившее щедро и во всю силу, и птички, заполонившие сады большого румынского села и певшие задорно, весело и голосисто.

«Дня три отдохну, как советовал полковник, и тоже подамся к Дунаю, — думал Минчев. — Переберусь на ту сторону — и к Балканам. Разве не подтвердят люди, что я купец? Про то знают не только болгары: сколько раз побывал я в городах и турецких селениях! Надо торопиться, Данчо, — сказал он себе, — дома тебя ждут большие дела!»

ГЛАВА ВТОРАЯ

I

Мулы, ослы и лошади неслись во весь дух, подгоняемые беспощадными ездоками: били их и палками, и кнутами, и массивными железными цепями, лишь бы мчались они быстро, только бы поскорей увезли от этого страшного места. Мужчины часто оглядывались, женщины не отрывали взгляда от покидаемой стороны; они крепко прижимали к груди детей и что-то произносили со стоном, разобрать можно было лишь некоторые слова: русские, гяуры, райа. В эти слова вкладывались и страх, и ненависть, и полное отчаяние. За некоторыми повозками тянулись быки и коровы, они не желали переходить на быстрый, сумасшедший бег и кончали жизнь самым печальным образом: хозяева зарубали упрямую скотину и оставляли смердить на дороге; пусть она в таком непотребном виде достается гяурам — болгарам и русским.

Если сказать по-честному, Йордан Минчев не обладал такой важной христианской добродетелью, как всепрощение. Он радовался, когда видел мечущихся, перепуганных и затравленных страхом турок. Ему было даже по душе, когда турецкие паши и чиновники пустили слух о кровожадной жестокости русских: де, они будут поголовно вырезать все турецкое население, не щадя женщин, стариков и детей. Турки верили этим слухам: если они чинили подобное над болгарами, то почему это же самое не проделают русские над турками? «На месте русских, — рассуждал сам с собой Минчев, — я не стал бы опровергать эти нелепые слухи. Зачем? Пусть себе бегут! Им давно бы надо бежать, они и так задержались у нас на пять столетий!»

Он стоял на пригорке, прикрытый густым и запыленным кустарником. Скрип немазаных арб, ржанье лошадей, понуканье ездовых, резкие удары палкой, посвистывание ременных кнутов, звон цепей, плач детей и стоны женщин, молящих аллаха о спасении правоверных сынов своих и наказании неверных гяуров, — все слилось в отчаянный глухой рокот. Йордан Минчев спокойно стоял на своем затененном возвышении и внутренне торжествовал, находя, что эти звуки совсем неплохи, они нисколько не хуже веселой или торжественной музыки. Жалковато было ребятишек, перепуганных внезапным отъездом и этим паническим бегом с руганью и стонами, но разве может сравниться их участь с тяжкой долей болгарских сверстников? Вопреки слухам им ничто не угрожает: болгары казнить не станут, а русские, если и догонят, не тронут их даже пальцем. Не то, что делали с болгарами ваши отцы, деды и прадеды по десятое колено!

«А вообще-то вы бегите, бегите и не оглядывайтесь! — возбужденно шепчет Минчев. — Судя по всему, вам уже не придется возвращаться на эти земли в роли злых и беспощадных ага-хозяев!»

Густые и длинные усы его пропылены так, что из черных стали пепельно-серыми, потеряла свой первоначальный цвет и выгоревшая, припудренная пылью красная феска. С тех пор как он стал выполнять роль соглядатая, Минчев непрерывно бродит по дорогам Болгарии; с турками он говорит по-турецки, с болгарами — на родном языке. Турки считают его своим и охотно выбалтывают то, что надо держать за зубами. Одним он пожалуется на свою горькую судьбу: бежал от преследования русских в Румынии, пришлось бросить свое выгодное торговое дело, оставить на разграбление гяурам богатые лавки и склады. Перед другими он прихвастнет, похвалится стадами овец у Казанлыка, торговлей в Габрове, Тырнове и других болгарских городах, «невзначай» блеснет золотыми полуимпериалами, которыми туго набит его кошелек: спасибо полковнику Артамонову! Ходил по городам и весям, прислушивался, приглядывался. Недели две назад послал верного человека с донесением о состоянии берега у Галаца и Систова, о войсках и башибузуках, об артиллерии, что прикрывает берега в этих местах, и о земляных работах, усиленно проводимых турками почти по всему Дунаю.

Он обрадовался, когда узнал о переправе русских у Галаца, и немного взгрустнул, услышав от турок, что русские не стали развивать успех и закрепляются на захваченных рубежах. Переправа у Систова была настолько неожиданной, что сначала он даже не поверил: по его убеждению, здесь не предполагалось форсирования реки. Но турки, бегущие из Систова и его окрестностей, подтвердили, что город взят огромными силами русских, что они переправили на этот берег чуть ли не сто тысяч отборного войска. Понятно, у страха глаза велики, но доля правды есть: от малых сил турки не обратились бы в такое паническое бегство!

А пять дней назад Йордан Минчев послал еще одного связного и с ним исчерпывающий доклад: сколько им выведано и подсчитано турецких сил в Никополе и Оряхове, Тырнове и Севлиеве, насколько хороши дороги для артиллерии и обоза, где находятся турецкие склады со снарядами и запасают ли они зимнюю одежду. Сообщил он и о том, что болгары очень ждут русскую армию, что они готовы прокормить любое количество солдат и офицеров, кавалерийских и обозных лошадей.

Отправил связного — и тут же возникли новые задачи, которые нужно решить в ближайшие дни. Надо найти людей, хорошо знающих Балканы, согласных провести по ним русскую армию так, чтобы она свалилась на турок, как снегу в летнюю пору. Хорошо бы оставить все последние сведения у надежного человека, который и встретит русских, а самому отправиться на Шипку и вершину Святого Николая, чтобы разузнать, что за силы охраняют эти высоченные горы и будет ли способна армия сбить их с ходу или ей надо готовиться к ожесточенным и кровопролитным боям.

«Пойду-ка я к дяде Димитру, — решил он. — Дядя Димитр редко отлучается из Тырнова, и я наверняка застану его дома. Человек он честный, надежный, не откажет он в помощи».

Минчев спустился с высотки и зашагал по пыльной обочине. Теперь он был рядом с турками и потому нагнал на лицо унылое, совершенно убитое настроение. Думал, о чем-то спросят. Что ж, как и прежде, он расскажет о брошенных дорогих товарах, зло поругает гяуров-русских и мерзких болгар, колокольным звоном, цветами и криками восторга встретивших русские войска в Систове. Но турки ни о чем не расспрашивали, они видели перед собой лишь долгую и пыльную дорогу да уставших ослов и лошадей.

Так, с убегающим турецким обозом Йордан добрался до Тырнова. Старого Димитра он застал дома. Старик лежал на полу, подстелив под себя чергу, мягкий, изрядно потертый ковер. Седые усы его отвисли и показались жалкими, глаза потускнели и будто выцвели на ярком июньском солнце, щеки провалились, а беззубый рот что-то прошамкал в ответ на его приветствие. Давно не видел Минчев старика, но постарел он явно на большее число лет, чем те, которые отделяли его от их последней встречи.

— Болею, — сказал он. — Вот уже три месяца, как болею. А ты кто будешь?

— Йордан Минчев. Разве ты меня не узнал?

— А, Данчо! — оживился старик. — Богатым будешь: не узнал я тебя сразу.

— А что приболел-то, дядя Димитр? — спросил Минчев. — Сердце сдало или простудился?

— Сына Николу и невестку Веселину башибузуки зарезали, старуха моя с ума сошла и безумной по лесам ходит, их ищет. А я вот, Данчо, свалился и не знаю, когда поборю свою слабость.

— Плохи твои дела, дядя Димитр, — сказал Минчев. — Да ты не отчаивайся: русские вот-вот будут в Тырнове.

— Они скоро придут?! — еще больше оживился старик. — Так я, Данчо, и вино для них приготовил, и ракийка у меня есть. Угощу, все у меня есть для братушек!

Минчев смотрел на старика и прикидывал: справится ли он с его трудным поручением? Сказал Димитру, какие заботы привели его в Тырново, на какую помощь он хотел бы рассчитывать с его стороны. Высказал все, а старик молчит. Уставился в потолок — и ни слова.

— Видишь, каким я стал, — медленно проговорил он после долгого раздумья.

— Далеко тебе идти не придется, — успокоил его Минчев. — Здоровью своему ты не повредишь, дядя Димитр!

— Да разве я о здоровье своем беспокоюсь, Данчо? — уже с обидой произнес старик. — Будет жив дядя Димитр или помрет — невелика забота. А вот хватит ли у меня сил? Дойду ли я туда, куда тебе нужно?

— Ходить и не нужно, дядя Димитр: в своем Тырнове ты найдешь нужного человека! — обрадовался первому согласию старика Минчев. — Как только придут сюда русские, так сразу и найдешь. Спросишь или генерала Скобелева-младшего, или полковника Артамонова, любому из них и передашь. А их не окажется — тогда первому генералу или полковнику. Да попроси, чтобы не задержали, а спешно переправили тому, кому на бумаге написано.

— На все это у меня сил хватит, Данчо, — заверил старик.

— Спасибо, дядя Димитр.

— За что спасибо-то? — искренне удивился старик. — Пока я ничего не сделал, а коль и сделаю — общее это дело, болгарское, сынок. Поесть-то хочешь?

— Очень хочу, дядя Димитр, — сознался Минчев.

— Поди в подвал и отрежь кусок сала, какой только съесть можешь. — Старик улыбнулся, тронул отвисший ус. — Не все ешь, Данчо: там должно хватить и на братушек!

— Сколько же у тебя есть сала, дядя Димитр? i

— Да пуда три или четыре, сынок.

— Останется и братушкам! — понял шутку Иордан

— Полк, может, и не накормлю, — бодро продолжал старик, — а роты на две припас, пусть только появятся они в Тырнове! — и дядя Димитр потряс в воздухе костлявым, длинноноготным пальцем. — Когда же ты из нашего Тырнова тронешься… — спросил он, — в свою трудную дорогу?

— Сегодня. Мне медлить нельзя, дядя Димитр! Тебе что-нибудь приготовить?

— Поел я недавно, а вот водички дай… Она у меня в углу стоит…

II

На рассвете Йордан Минчев уже был в небольшом городке Дрянове, между Тырновом и Габровом. Всюду сновали напуганные турки, доносился плач детей и сердитое брюзжанье стариков, посылавших проклятия неверным. Йордан прислушался к разговорам и понял, что здешние турки тоже боятся русских и готовы бежать день и ночь, хоть месяц кряду, только бы не попасть в их руки. Красавица турчанка, нечаянно обнажившая лицо, заламывала руки и что-то шептала, поглядывая на дорогу, ведущую в Тырнова. Седобородый турок с лицом мудреца что-то шептал зло и исступленно. Молодая турчанка тащила за руки упирающихся, еще сонных детей и грозила, что их съедят эти шакалы русские, если они попадут им в руки. Мужчины смотрели на север с такой ненавистью, что, кажется, одним своим взглядом намеревались испепелить наступающие русские полки и дивизии.

«А если братушек постигнет неудача?! — невольно подумал Минчев и испугался собственной мысли. — Что же тогда будет с нами, с горемычными? Русские уйдут за Дунай, а мы? Потекут, зашумят по Болгарии реки крови. Если и до этого турки никого не щадили, то что же они сделают, когда ненавистью пропитались все, от подростка и женщины до этого мудрого старца, готового, наверное, сию же минуту резать уши и рубить головы всем гяурам!» Эту ужасную мысль Минчев попытался заглушить, вспомнив, сколько войск передвигалось к Дунаю и как эти войска были настроены: обязательно принести свободу народу-страдальцу. «Им надо помочь!» — твердо сказал себе Йордан, и тогда ему захотелось лично добраться до Шипки и вершины Святого Николая, до всех прочих высот и перевалов, чтобы про все разузнать и доставить нужные сведения русскому командованию, которое отныне он считал и своим начальством.

Ночью прошел небольшой дождик, принесший в горы свежесть и прохладу, но горячее июньское солнце, поднявшееся из-за гор, быстро высушило мелкие лужицы и сняло росу с травы. День обещал быть жарким и душным. Минчев расстегнул ситцевую безрукавку, пошитую на турецкий манер, снял с головы полинялую феску, поправил за поясом потускневший сопотский ятаган и пошел вперед, не убыстряя шаг, чтобы не навлечь подозрения турок. Но им до него мало интереса, они заняты своими, куда более насущными делами: спасали себя и свое имущество. Этот полунищий турок, не имеющий даже хромой клячи и идущий пешком, вызывал у них не жалость, а презрение. «Спасибо и на том! — довольно ухмылялся Минчев, — что признали меня за своего, так, бог даст, дойду и до Святого Николая!»

Где-то впереди послышался властный голос, а через несколько минут группа конных накатилась на бегущих мирных турок. Офицер требовал очистить дорогу, чтобы пропустить таборы; если не действовали уговоры (а они в такой обстановке помогали мало), в ход пускались плетки и грубые ругательства. Минчев решил, что будет лучше, если он перестанет мозолить глаза туркам и немного: передохнет, пока не пройдут спешащие войска. «А ведь я могу и тут извлечь пользу! — обрадовался Минчев. — Полковник Артамонов просил выяснить, какой процент ружей «пибоди»[17] имеется в пехоте. Почему бы не посчитать их в этот час?»

Узкая тропинка вилась в гору, и он, припадая, изображая очень усталого и хромого человека, стал подниматься вверх. Все были заняты своими делами. Турчанки тащили в кусты детишек, усталые старики плюхались на траве рядом с тропой, турки помоложе и посильней брали под уздцы лошадей и ослов и нетерпеливо ждали, когда же появятся войска.

Они появились скоро. Солдаты плелись устало и медленно — видно, путь их был долгим, а шаг быстрым. Они уныло посматривали по сторонам и проходили молча. Минчеву не хотелось обращать внимания на их лица и разбираться в их настроениях. Он видел фески, а за спиной солдат — оружие. Теперь он опасался одного: как бы не сбиться со счета, как бы ему не помешали. Турки шли по три человека в ряд — большее число не помещалось на суженной дороге. Он считал их ряды и их «пибоди», с его языка едва не слетало: десять, двадцать пять, сорок, семьдесят, сто, двести сорок. Первое число — ряды пехоты, второе — ружья «пибоди». В таборе он насчитал шестьсот человек и четыреста два ружья «пибоди». Значит, две трети. Много: уж очень хороши эти ружья, стрелять они могут до тысячи восьмисот шагов. И мало: слава богу, ими вооружены не все — другие турки несли ружья «снайдер», уступающие винтовке «пибоди».

Второй и третий таборы были точно такими же: и числом людей, и своей вооруженностью.

Вслед за пехотой двигались конные батареи — взмыленные лошади тащили четырех- и шестифунтовые орудия. Ходили слухи, что турки закупили новые пушки. Вероятно, это было правдой, туркам помогают и Англия, и Австро-Венгрия, и Америка. Но эти были старыми; хотя и нарезные, но первых образцов — такие Йордан видел несколько лет назад, когда путешествовал с отцом и его товарами по Турции. Не видно и дальнобойных крупповских орудий. Или они сосредоточены в других местах? Ждут, когда появятся русские, чтобы смести их сокрушительным огнем?

Снаряды везли на вьюках и обывательских подводах. По знакам на ящиках нетрудно определить, чем же собираются встретить турки противника: были тут ящики с одностенными гранатами, шрапнель с дистанционной трубкой, картечь; обоз растянулся версты на три, и Минчев с сожалением заключил, что турки скупиться на снаряды не будут.

Едва прошел военный обоз, как цивильные турки снова запрудили узкую дорогу.

Минчев спустился по тропке и пошел следом, глотая поднятую пыль.

III

— Господин учитель!..

Словно не голос, а листва прошелестела за спиной Минчева — приглушенно и едва уловимо. Он оглянулся. Позади плелся высокий, сухопарый мальчонка с непричесанной, лохматой головой и усталым лицом; на нем было жалкое рваное рубище, из босых разбитых ног парня сочилась кровь. Он чем-то напоминал затравленного волчонка, попавшего в западню.

— Господин учитель, вы не узнали меня? — спросил он тем же тихим испуганным голосом и тотчас огляделся.

— Нет, — сказал Минчев.

— Я Наско из Перуштицы.

— Наско?! — изумился Минчев. — Но ты!.. — он не договорил и схватил парня за руку. — Нам нельзя быть тут вместе, свернем на тропу!.. Ах, Наско, Наско, славный ты мой ученик! — продолжал он, не выпуская руку мальчонки. — А я слышал, что ты уже и не жив. Слава богу!

— Я был убит, господин учитель. Меня убил отец…

— Потом, потом, Наско, потом про все расскажешь!

Они поднимались в гору, и Минчев искал место, где можно будет схорониться со своим бывшим учеником. Минут через пять они уже сидели на траве за густым кустарником. Йордан готов был расцеловать мальчонку, первого ученика школы в Перуштице. Ему было лет двенадцать, но выглядел он на все шестнадцать. Сколько же он пережил за минувший год! Наско худ до крайности, в прорехах распоротой, полинялой, давно не стиранной рубашонки можно легко пересчитать тонкие ребра, обтянутые синеватой кожей, лицо его точно составлено из одних костей — заострившегося горбатого носа и острых, торчащих скул. Йордан снял из-за спины мешок, быстро развязал его, достал два черствых ломтя ржаного хлеба, несколько луковиц, завернутую в тряпочку соль и протянул их Наско.

— Ешь, сынок, — сказал он ласково.

Не прошло и трех минут, как руки Наско были пустыми. Йордан подумал: много давать нельзя, мальчик слишком голоден. Не удержался, дал еще один ломоть:

— Ешь, сынок!

И этот кусок был проглочен в одно мгновенье.

— А теперь рассказывай, — попросил Минчев.

— А что же рассказывать? — Наско по-взрослому покачал головой. — Мы думали, что в церкви нас нетронут. А они?.. Столько убили! В церкви река крови была… Мы сидели и плакали. Турки крикнули в окно, что всем нам они поотрубают головы… Но сначала помучают. Неделю мучить будут. Тогда отцы стали резать детей… Мой папа тоже. — Наско показал на груди глубокий шрам от раны. — Ударил он меня ножом, а дальше я ничего и не помнил. Очнулся, смотрю, по церкви турки ходят: кто жив — того ятаганом… Притворился я мертвым… — Наско большими дозами хватал воздух, ему было трудно говорить, и он все время делал паузы. — А ночью переполз в кусты… Подобрали меня уже в лесу, накормили… сменили одежду… Потом лекарь пришел. «Отец, — говорит, — промахнулся, не попал тебе в сердце». А сестру Марийку и брата Колчо зарезал. И себя с мамой… Их потом в церкви нашли…

— Где же ты жил весь этот год? — спросил Минчев, поглаживая пыльные, похожие на проволоку волосы парня.

— А везде. Один раз в турецкую деревню заблудился, так меня турок целую неделю у себя дома прятал.

— Встречаются и такие турки! — кивнул Минчев. — А куда же ты сейчас идешь, Наско?

— А русским навстречу, они уже Дунай переплыли! — приободрился Наско.

— Переплыли, — подтвердил Йордан.

Он понял всю опрометчивость в поведении паренька: идти навстречу русской армии — это пока что идти навстречу и разъяренным туркам; в такое время любой из них может пристрелить или пырнуть его ножом.

— Я с вами пойду, господин учитель, — сказал Наско.

— Нет, Наско, со мной нельзя. Потом я скажу почему — так нужно, сынок, ты не обижайся!

— Пропаду я! — вырвалось у Наско; он опустил голову, плечи его задрожали.

— Вот что, парень! — твердо произнес Минчев. — Ты всегда был мужчиной, будь им и дальше. Оставайся здесь, никуда не ходи. Заберись повыше в горы и жди.

— А потом? — Наско с недоумением посмотрел на учителя.

— Увидишь русских — тогда и спускайся. Ты их узнаешь по одежде — она не такая, как у турок: на головах кепи, на плечах вот такие погоны. — Иордан пальцем начертил в воздухе погоны. — Язык похож на наш, на болгарский. Спустишься с гор и сразу же иди в Тырново. Недалеко от церкви святых Константина и Елены отыщешь домик деда Димитра Николова — постучись к нему. Это очень добрый человек, и он встретит тебя как родного.

— А что я скажу ему? — с надеждой спросил Наско.

— Передашь от меня привет, расскажешь про свою беду. Он все поймет.

— Хорошо, господин учитель, — покорно произнес мальчонка. — Только я очень хочу есть. Я первый раз за четыре дня поел. А как же дальше?

— Я тебе оставлю все, что у меня есть!

— А вы? — не поверил такому счастью Наско.

— Я куплю, у меня есть деньги, сынок. Но сразу все не ешь: с голодухи заболеть можешь. Растяни на несколько дней, до прихода русских.

— Спасибо, господин учитель, — дрогнувшим голосом проронил Наско.

Минчев передал парню мешок, обнял его, по-мужски крепко пожал ему руку.

— Да храни тебя бог, мой мальчик! — сказал он и стал спускаться по тропинке на пыльную и шумную дорогу. Обернулся, помахал Наско рукой. Тот стоял уже с мешком за спиной. Он улыбнулся и тоже помахал рукой — устало и рассеянно.

IV

Верстах в трех от Габрова, на берегу шумливой и петляющей Янтры, Йордан встретил новую группу всадников. Впереди, на статном вороном коне, гарцевал немолодой, с гордой и надменной осанкой офицер; и бравый вид, и отглаженная невыгоревшая одежда, и новенькая красная феска позволяли причислить его к тем, кто еще не успел побывать в жаркой перепалке у Галаца или Систова. На груди офицера красовалась семиконечная звезда — орден Меджидие — отличие избранных. Приподнявшись на стременах, офицер в упор посмотрел на Минчева.

— Кто такой? — спросил он бархатистым, очень красивым голосом, лишенным даже малейшей турецкой гортанности.

— Купец, бегу от гяуров из Систова, ага, — с достоинством ответил Минчев и приложил руки к груди.

Турок зло сверкнул глазами.

— Гяур бежит от гяура! Может, вы еще и турок, ха-ха-ха!

— Я не гяур, ага, и мой отец, по воле аллаха, был турок, а мать моя была невольницей, но любимой женой моего отца, — быстро проговорил заученную фразу Минчев.

Он сразу же понял, что офицер не тот человек, который может поверить любому его слову. Но он прекрасно знал турецкие нравы и обычаи; знал, что у турок существуют три вида брака: по первому они высватывают жен и считают их законными, по второму они берут как бы по найму, а по третьему покупают, то есть приобретают невольниц, их они могут иметь столько, сколько позволяет карман, и изгоняют в любое время; самое же парадоксальное состояло в том, что дети, рожденные невольницами, считались свободными и даже имели право на наследство отца. Вероятно, тут сказывалось убеждение турок, что их кровь — самая сильная и она в состоянии перебороть любую другую, что достаточно неверной зачать ребенка от правоверного мусульманина, как он уже сам по себе является на свет не каким-то поганым гяуром, а воистину чистокровным турком. Вот об этом и думал Минчев, когда в двух словах сообщал свою родословную.

— Я вас видел в Систове, Рушуке и Тырнове, что вы там делали? — спросил офицер все с той же надменной строгостью.

— Торговые дела, ага, по воле аллаха я изъездил всю Болгарию, мне приходилось бывать всюду, — ответил Минчев, снова по-турецки прикладывая к груди руки.

— Вы утверждаете, что являетесь купцом? — Офицер смотрел на Минчева своими глубокими темными глазами и не мигал; взгляд его казался каким-то пронизывающим и колким, способным добраться до заветных тайников чужой души.

— По воле аллаха я был купцом, ага, но все мое добро находилось в Систове и Тырнове. Систово в руках гяуров, теперь они идут на Тырново. Если они возьмут и Тырново, как взяли Систово, я полный банкрот, ага!

— Не возьмут! — громко, но без прежней гордой надменности ответил офицер.

— Хвала аллаху! — почти пропел Минчев, подняв глаза к небу.

Офицер играл стеком. Ему явно хотелось пустить его в работу и исхлестать этого наглого и носастого человека, стоявшего перед ним без робости. Но, может, и взаправду он купец, наделенный правами вести торговлю по всей территории Порты? Сейчас время таково, что можно разукрасить кровавыми рубцами всякого, внушающего недоверие, тем более что каждого болгарина можно безошибочно посчитать русским шпионом. А если этот человек — не русский шпион, а турецкий? Может, он нарочно блуждает по дорогам и работает на благословенную аллахом Порту? Исхлестать плеткой и отрубить голову никогда не поздно!..

— Вы видели русских в Систове? — спросил офицер, опуская стек.

— Аллах избавил меня от такого наказания, ага!

— Вы успели бежать раньше их?

— Да, ага. Когда я услышал стрельбу у Текир-дере, я погрузил на повозку самое дорогое и бежал из Систова.

— Где же ваша повозка? — нахмурился офицер, почувствовав, что сейчас он может изобличить лгуна.

— Повозка осталась там! — Минчев тяжело вздохнул и показал рукой на север. — У многих осталось там добро, брошено все состояние. Наши повозки столкнули род обрыв черкесы. А черкесы расчищали путь войскам. А войска торопились на выручку систовскому гарнизону… Виноватых-то и нет, ага. Все они поступили правильно: что наше жалкое добро, когда над всей нашей благодатной страной нависла страшная угроза. Мы готовы пожертвовать всем, лишь бы Болгария оставалась в блистательной Порте и сверкала так, как сверкает лучший бриллиант в шкатулке султана!

Минчев говорил слишком спокойно и красиво, и он сам испугался своего тона и этих слов. Он покорно склонил голову, словно подставлял ее под заслуженный удар ятагана. Поверил ли офицер ему или у него созрело свое решение, как поступить с этим носастым путником, но турок не отхлестал его стеком и не обругал последними словами.

— Мои люди отведут вас в мой штаб, — сказал он. — Я буду иметь возможность проверить, тот ли вы человек, за которого сейчас себя выдаете. Знайте, что голову неверного я отрубаю одним ударом! — и он тронул начищенную и дорогую саблю на боку.

— Она в вашей власти, ага! — смиренно ответил Минчев.

Офицер распорядился, чтобы один из всадников отправился с задержанным, а сам поехал в сторону Тырнова, все так же горделиво и чопорно восседая на своем статном вороном коне. Минчев, покорно шествуя впереди турецкого солдата-всадника, думал о том, что это задержание помешает ему осуществить задуманное. Но он был уверен, что выкрутится из трудного положения: в его жизни случалось и не такое. «Сбегу! — твердо решил Минчев. — Как хорошо, что я не взял с собой Наско!»

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

I

Ручеек скользил с высоты такой прозрачно-хрустальной струйкой, что походил не на воду, а на что-то застывшее; будто сделали это мастера-стеклодувы и приставили к крутой горе — на удивление прохожих. И лишь тонкое, мелодичное журчанье убеждало путников, что это не хрусталь, а водица, что она может быть и холодной, и очень вкусной, особенно в такую жару, когда камни готовы потрескаться от зноя, когда стремительными потоками идет раскаленный воздух и все вокруг напоминает жарко натопленную баню, когда даже привычные ко всему птички упрятались в тень и только аист или цапля высоко висят в небе и подозрительно оглядывают землю. На небе — ни облачка, оно бледно-синее, словно выгоревшее на этом нестерпимом солнце, готовом иссушить не только травы, но и бредущих по дорогам людей.

А бредут их тысячи и тысячи; от Дуная передвигаются русские, от Тырнова и Габрова плетутся турки. Иногда, как жалкие изгнанники, тащатся болгары, тянутся они не по своей воле, а по прихоти пока еще повелителей-турок. Иордан Минчев тоже бредет в толпе и не знает, как от нее оторваться, чтобы поспешить навстречу русским. В тот раз, когда его задержали, обещали проверить и, если слова его правильны, отпустить. Но проверить не успели: на взмыленной лошади прискакал гонец и что-то шепотом доложил красивому офицеру с орденом Меджидие — знаком избранных. Офицер побледнел и куда-то ускакал. А двор заполнили рассерженные башибузуки и начали хлестать плетками всех задержанных. Несколько раз плетка прошлась и по спине Минчева. Башибузуки приказали выходить на улицу; они же объяснили, куда теперь погонят; старший показал плеткой на юг и для острастки ударил тех, кто оказался рядом.

Теперь, когда они отошли от постоялого двора добрый десяток верст, башибузуки почувствовали себя увереннее: там они опасались русских, особенно казаков или драгун, налетавших туда, где их не ожидали; башибузуки не любили встречаться в открытом бою с войсками и предпочитали иметь дело с беззащитным населением. Зато сюда русские не налетят: горы громадами высятся справа и слева, перепрыгнуть их не суждено никому, разве что святым или фокусникам. А святые, сам аллах, на стороне правоверных, не станет же он переносить полчища гяуров в неприступные места Балкан!

Минчев с плохо скрываемой ненавистью поглядывал на скачущих башибузуков, на их разношерстную одежду и всепородных лошадей, на их оружие — от выкованных в сельской кузнице ятаганов до украшенных золотом и драгоценными камнями сабель: видно, где-то и когда-то не повезло их настоящим владельцам… Скверно попасть в руки башибузуков! Порядочное государство не позовет для своей защиты разбойников с большой дороги, способных только на злые дела. Да и какое государство, заботящееся о своем престиже, может призвать весь этот сброд и сказать: вы — хозяева там, где появитесь; Порта не будет выплачивать вам жалованье и не станет снабжать вас оружием; она не будет и питать вас и ваших коней; зато все, что вы можете взять у болгар, — ваше: хлеб, мясо, скот, фураж, драгоценности — абсолютно все. Женщины тоже ваши, и вы вольны поступить с ними так, как заблагорассудится: хотите иметь невольниц — имейте, желаете подвергнуть бесчестью — насилуйте. И ничего, ради аллаха, не стесняйтесь: вы у себя дома и делайте все, что вам желательно. Пока все. Но что бы все это можно было делать не пока, а вечно — защищайте блистательную Порту.

Идущая впереди Минчева женщина с ребенком споткнулась и упала; ушибленный ребенок заплакал громко и обиженно. Башибузук очутился рядом. Плетка со свистом опустилась на женщину и ее ребенка. Болгарка уже давно поняла, что просить о пощаде нет смысла: этим только возмущаешь башибузуков. Она тихо поднялась и прикрыла рот мальчику, который ничего не понимал, кроме своей боли, и кричал все громче и громче,

— Заткни ему глотку! — рассвирепел башибузук. — Иначе я его вон туда! — и показал плеткой на глубокое и холодное ущелье.

— Он хочет пить, — попыталась объяснить болгарка; на турецком языке она говорила невнятно: вряд ли ее понял башибузук. А если бы и понял?

— Ребенок умирает от жажды, — пояснил Минчев, стараясь придать своему голосу полнейшую безучастность: чтобы в нем не признали болгарина, пекущегося о своих сородичах.

— Ей же будет легче идти! — сказал башибузук и захохотал на все ущелье.

Ему было лет под сорок; это был тучный турок, которого с трудом таскала на своей спине маленькая лошаденка. Но он старался держаться молодцевато и все время выпячивал грудь, демонстрируя потускневшую медаль. Глаза у него так черны, что не поймешь, как он настроен: зло или по-доброму? Вряд ли он бывает добрым… А у себя дома? Минчеву всегда казалось, что башибузуки не могут быть добрыми даже с собственными женами и детьми — на то они и башибузуки! Знают ли жены, что делают их мужья, как поступают они с болгарскими женщинами и детьми? Наверняка знают. Поверили проповедям в мечетях, считают, что все гяуры не от аллаха, а если так — поступать с ними должно, как со скотом. И поступают: давно ли турки ради издевки ездили на райах верхом?

— Ах ты, погомет![18] — закричал башибузук и опустил плетку на тощие плечи Минчева. — Райа! Фошкия![19]

— Я не райа! — возмутился Минчев. — Я такой же правоверный, как и ты! И не сметь меня трогать!

Башибузук — не офицер с орденом Меджидие, его можно и обмануть, решил Йордан. Башибузук взъярился еще пуще:

— Ешек![20] — в бешенстве выдавил он. — Кюлхане![21] Как ты смеешь называть себя правоверным, грязный гяур! — И плетка с силой опустилась на плечи, спину и голову Минчева.

Но Йордан оставался спокоен. Он набрался выдержки, чтобы поманить пальцем свирепого башибузука. Тот приподнялся на стременах и хотел еще раз отхлестать дерзкого райа, но что-то удержало его, и он, свесившись с седла, наклонился к Минчеву.

— Я послан ага Муради, — тихо произнес Йордан. — Мне поручено узнать, что думают эти скоты и нет ли среди них русских соглядатаев, — и он кивнул в сторону бредущей толпы.

— Ага Муради скоро будет здесь! — злорадно произнес башибузук и посмотрел на дорогу, словно ожидая этого господина. Но Минчев знал, что никакой ага Муради вскоре не появится, как не появится и вообще: он назвал первую пришедшую на ум фамилию. И все же на башибузука это подействовало отрезвляюще: он уже не грозился плеткой и не хватался за свой сверкающий позолотой ятаган. Зато к другим он был таким же злым и беспощадным.

«Как хорошо, что я оставил Наско в лесу! — в какой раз подумал Минчев. — Так еще можно выкрутиться и спастись, а с парнем? Погибли бы вдвоем! А для него все сложилось самым лучшим образом: Наско, слышно, добрался до Тырнова и живет у дяди Димитра, как родной и близкий человек…» Он вспомнил, каким был этот мальчонка. Грамоту постиг раньше других, стихи заучивал едва ли не с первого чтения и знал их множество. А как он рисовал! Свою любимую Перуштицу, недалекий Бачковский монастырь, суровые, но прекрасные Родопы, друзей по школе. Когда восставшим угрожала беда и требовалась срочная помощь, Минчев послал Наско с запиской в Филиппополь,[22] и парень сумел пробраться через многочисленные турецкие засады. В критическую минуту он взял ружье из рук убитого повстанца и вместе с другими сутки отбивался от наседавших турок. Сражался до конца, уйти не успел. В церкви пережил то, что можно пережить один раз за всю жизнь.

Плетка башибузука хлестала с прежним остервенелым свистом, и Йордану порой хотелось броситься на этого жестокого человека, чтобы вместе с ним скатиться в пропасть. Но победу одерживало благоразумие: а зачем? Надо их всех уронить в пропасть, а самому остаться в живых. И ему, и всем тем, кто бредет сейчас по дорогам Болгарии, — униженным, обездоленным и несчастным. Для этого надо любым путем оторваться от свирепого башибузука и его компании. А потом — навстречу своим освободителям.

Группа приближалась к памятному для Йордана камню: года три назад по просьбе заболевшего отца он доставлял товары из соседнего Казанлыка; темной ночью на него напали бандиты, вероятно, такие же башибузуки. Минчев оставил свою повозку с товарами и покатился в пропасть: авось сможет ухватиться за какой-либо кустик; есть хоть небольшая гарантия остаться в живых, а от бандитов живым не уйдешь. Он летел сажени две и опустился на узкую площадку. Бандиты его не преследовали: деньги и товары достались им, а гнаться за их владельцем, значит, рисковать и собственной жизнью. К чему? А будут ли рисковать эти башибузуки, если Йордан Минчев повторит свой опасный прыжок?

Когда толпа проходила мимо камня, Минчев, уже не раздумывая, подбежал к обрыву и заскользил вниз. К счастью, площадочка уцелела; рядом с ней, в крутом гранитном утесе, зияла небольшая овальная ниша. Камень, потревоженный Йорданом, с грохотом покатился в пропасть. Наверху послышались гортанные крики, потом грохнули ружейные выстрелы. Над головой Йордана просвистели пули. Но угомонилось все быстро. Правда, еще долго и исступленно кричал раздосадованный башибузук, но свою злость он уже срывал на других. «Покричи, полай, окаянный, теперь недолго осталось тебе злодействовать!» — успокоил себя Минчев.

II

Йордан сидел и прикидывал: надо спуститься на тропинку, наверху ему уже делать нечего — исхлестанного плеткой, побитого и исцарапанного, его задержит первый вооруженный турок. На казавшейся далекой и мрачной глубине булькал горный ручей, оттуда несло сыростью и прохладой. Вот бы наклониться к ручью и пить, пить, пить, пока не исчезнет жажда, мучившая больше суток: последний раз он прикладывался к воде, теплой и тухлой, во дворе, где томился со всеми задержанными. А как сползти до ручья?

Минчев посмотрел вниз еще пристальней. Уступ крутой, гранитный, саженей на пятнадцать. Кое-где росли кустики, невысокие и чахлые, чудом прижившиеся на этом сером граните. Йордан потрогал один такой кустик. Нажиму не поддался. Он ухватился за него посильнее. Куст стойко цеплялся за землю и не собирался от нее отрываться. Минчев, держась за куст обеими руками, пополз книзу, нащупал ногами другой такой же куст… Иного выхода не было… Он осторожно оторвался от первого и повис на втором. Бросил беглый взгляд в темную, холодную бездну. Расстояние пугало. Он не боялся расшибиться насмерть. Просто в такие дни ему не хотелось умирать: накануне долгожданного избавления родины от ига, так мало сделав для ее свободы.

Ноги нащупали очередной кустик, и снова он подполз вниз, царапая руки, колени, голый живот и грудь, радуясь каждому вершку, который виделся уже пройденным, и звону ручья, становившемуся все громче и ближе.

До этого звонкоголосого ручья оставалось несколько аршин, когда Минчев не сумел ухватиться за следующий кустик и, легко скользя, грохнулся на камни у самой воды. Сначала ему показалось, что он отшиб у себя все внутренности. Но встал легко, распрямил спину, осмотрел исцарапанный камнями живот и ссадины на груди и только тогда наклонился к воде. Резкая боль огнем полыхнула в груди, и ему почудилось, что он теряет сознание. Иордан снова выпрямился. Стало немного легче. И опять он пригнулся к воде и снова почувствовал полыхающую огнем боль. Он стал во весь рост. «Что бы это могло значить?» — обеспокоенно подумал он, рассматривая ссадины на груди. Но ссадины и царапины, хотя их и было много, не глубоки, вряд ли они могут причинить такое мучение. «А может, что-то с ребрами, может, я поломал их!» — ужаснулся Минчев и стал очень осторожно водить ладонью по ребрам. В одном месте боль была особенно чувствительной, и Йордан твердо решил, что он повредил одно или два ребра и что ему нужно как можно быстрее добраться до ближайшего села.

Он сделал попытку зачерпнуть воды своей пыльное красной феской, но и это ему не удалось. Минчев без надежно махнул рукой и, осмотрительно ступая по неровной тропинке, поплелся рядом с ручьем. Знал: поцарапанный, в кровоподтеках болгарин привлек бы внимание даже несмышленого турчонка. Значит, надо преодолевать боль в груди и думать только о том, что в ближайшем селе есть доктор, что он поможет, и тогда, вероятно, станет легче.

К небольшому селу, которое Минчев хорошо знал и где имел знакомого доктора, он приплелся под вечер. Ему часто приходилось прятаться в канавах или за чахлыми кустарниками: по дороге все еще пылили скрипучие арбы перепуганных турок, проносились башибузуки на взмыленных лошаденках, в сторону Тырнова и Габрова проходила регулярная конница. Когда на дорог: образовался просвет, Иордан заспешил к хижине доктора. Хозяин оказался дома. Он удивленными глазами посмотрел на посетителя и воскликнул:

— Ну и разукрасили же вас, господин Минчев!

— Постарались! — сквозь зубы процедил Иордан.

— Вы что же, по-прежнему с отцом по торговой части? — спросил лекарь, поглаживая огромные усы и потирая блестящую лысину.

— Торговля — не мое призвание, доктор, — сказал Йордан. — Год назад я был учителем в Перуштице.

— Батак, Перуштица, Панагюриште… — Доктор покачал головой. — Не дай бог это видеть!.. Ко мне за помощью?

— За помощью, господин доктор. Грудь я зашиб, нет ли перелома?

— Это мы сейчас посмотрим! — уже быстрее, словно обрадовавшись, проговорил лекарь.

Он нажал на ребра так сильно, что Йордан чуть было не вскрикнул от боли.

— Так и есть! — доктор нахмурился, почти соединив брови на переносице. — Перелом девятого ребра. Срастется недели через три, болеть будет месяца два или три. Нужен покой и покой.

— Покой мне не нужен, доктор! — отчаянно вскрикнул Минчев. — Я очень тороплюсь, доктор! Вы можете сделать так, чтобы я ушел от вас здоровым человеком и мог дойти туда, куда мне нужно?

— Чудес не делаю, я не бог! — рассердился лекарь.

— Я не так сказал, извините, доктор! — торопливо заговорил Йордан. — Помогите мне! Чтобы я идти мог! Хоть бы мне верст тридцать пройти! — вырвалось у него чуть ли не со стоном.

— Пройдете, если хватит сил и терпения, — смягчил тон лекарь.

— Мне очень надо, доктор. У меня такие важные дела! — умоляюще продолжал Минчев, опасаясь, как бы добросердечный лекарь не оставил его у себя и не уложил в постель.

Пока врач промывал ссадины и перебинтовывал грудь старым полотенцем, Минчев обдумывал, не спросить ли у него о проходах через Балканы. Не доводилось ли ему самому преодолевать их? Полковник Артамонов просил Йордана присмотреть опытного проводника в горы, но как начать разговор, чтобы не выдать себя первым же словом?

— Доктор, а Балканы в этих местах перейти можно? — осторожно начал он. — Ну, не один там человек, а много людей? И не пешком, а на конях, да еще с большим грузом?

— А почему бы и нет? — оживился доктор. — В двести пятидесятом году после рождества Христова семьдесят тысяч готтов прошли Шипкинским проходом, напали на римское войско у нашей Стара Загоры и изрядно его потрепали; римский император Деций так, кажется, и не собрал его потом.

— А позднее?

— И позднее переходили, — быстро ответил доктор. — Например, в 1190 году византийский император Исаак Ангел. Правда, его при переходе через Среднюю гору сильно побили наши предки — болгары. Многими годами позже, лет двести подряд, проход напоминал оживленную ярмарку: по нему везли товары в нашу Древнюю столицу Тырново.

— А еще позднее? — с нетерпением спросил Минчев, понявший, что доктор хорошо знает болгарскую историю и может привести не один десяток случаев, относящихся к древним и средним векам. А ему нужно знать о новом времени. И не по слухам, их ходило много в округе, от обыкновенных до фантастических; жаль, что сам Йордан не попытал счастья проникнуть на Балканы разными проходами, опасными и безопасными; привычными и объезженными он путешествовал, других остерегался — тогда не было надобности подвергать себя шальному риску.

— В 1810 году отряд князя Вяземского, преодолев горы, занял Габрово и Тырново, но, к нашей беде, ненадолго, — сказал доктор.

— А вам лично не доводилось перебираться на ту сторону Балкан? — с надеждой спросил Минчев.

— Мне лично не доводилось, но такие были, — ответил доктор.

— И вы их знаете? — вскочил с места Минчев.

Доктор положил ему на плечо руку и усадил в кресло.

— Если вы будете делать такие резкие движения, — сказал он, — ваше ребро никогда не срастется. — Внимательно посмотрел на своего пациента. Он, видно, стал догадываться, зачем это Минчеву понадобилось искать проходы для доставки больших грузов в такое неспокойное время, тон его стал деловым и сдержанным: — Запомните, это я слышал от болгар и от турок: лучшими проходами считаются Шипкинский и два Еленинских, через Твардицу и на Сливен; самыми трудными — на Яксыли и на Хаинкиой. Особенно труден последний. Турки, как вы знаете, верят в приметы. У них есть предание, что много столетий назад по Хаинкиойскому проходу двигалась огромная турецкая армия, что аллах по какой-то причине возгневался на правоверных и в этом походе загубил всех. Турки называют этот проход ущельем Хама и убеждены, что всякий, осмелившийся пройти этим ущельем, будет наказан аллахом и домой не возвратится.

— Но у нас другой бог, мы аллаху не подвластны! — усмехнулся Йордан, потирая худощавый, заросший жесткими волосами подбородок.

— Это верно, — согласился доктор, — но и болгары весьма нелестно отзываются об этом проходе. Лично я не слышал ни одного доброго слова про Хаинкиой.

— Выбирать проходы — не мое дело, — проговорил Минчев, не желавший делиться с доктором своими сокровенными планами. — Выберет кто-то другой. — Он уточнил. — И для меня. Чтобы легче перебраться на ту сторону.

— А вам-то зачем? — искренне удивился доктор. — Вы же не турок, чтобы спасаться от русских?

— Надо, доктор, надо, — промолвил Минчев, не подыскав другого ответа.

— Если надо, значит, надо, — сказал доктор, окончательно сообразивший, что за человек сидит сейчас перед ним. — Значит, вам нужен опытный и верный вожатый, который мог бы перейти Балканы и провести за собой тысячи? Пеших и конных? Так?

— Так, — ответил Минчев.

— На краю села, с правой стороны, живет такой человек: он на своей двухколесной арбе изъездил Балканы вдоль и поперек. Вот к нему и наведайтесь!

Доктор отказался от платы за оказанную помощь; он вывел Минчева на крылечко и показал, где живет болгарин-путешественник, знавший каждую тропу на Балканах. Йордан пришел к его дому и постучал в дверь. Встретил его сам хозяин: небритый, большеусый, сухопарый, с маленькими, настороженными глазками. Одет он по-домашнему в длинный и полинялый халат, на ногах рваные, запятнанные опанцы. С первой же минуты он показался Минчеву злым и нелюдимым. Сесть не предложил; посмотрел на него косо, буркнул себе под нос: «что угодно» и отвел глаза от незнакомца. Когда Минчев сообщил, что ему нужен человек, знающий все проходы через Балканы, он насторожился еще больше.

Минчев решил действовать в открытую. На это его подтолкнули старые литографии, висевшие в красном углу по соседству с иконами: эпизоды из Крымской войны и портреты русских генералов, отличившихся в тех жарких делах, — друг турок такое у себя не повесит!..

— Нужно срочно провести русскую армию! — решительно объявил он.

— А кто ты такой будешь, что за них хлопочешь? — низким голосом допрашивал крестьянин.

— Я ими послан, чтобы найти проводника в Балканы, — весомо и значительно изрек Минчев.

— Если ты ими послан и если я гожусь для такого дела, то я готов, — сказал хозяин дома.

— Проходы очень трудные? — деловито осведомился Йордан.

— Трудные. Но если надо — перейдем. Велишь закладывать арбу? Куда будем ехать: к Габрову или к Тырнову?

— Куда окажется легче.

Крестьянин покачал головой и отправился во двор, чтобы запрячь вола и этой же ночью двинуться навстречу наступающей русской армии.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

I

Йордан Минчев помогал русской армии изо всех сил. Не переоценивая свои заслуги, он полагал, что оказал помощь братушкам при форсировании Дуная, что найденный им проводник оказался очень сметлив и надежен и помог русским перейти Балканы в самом трудном месте. Шипкинские высоты оказались в руках русских. Тогда ему представлялось, что с этих вершин можно сделать бросок до самого Константинополя.

У Минчева было бодрое настроение, когда он прибыл в Эски-Загру.[23] Да и как не быть бодрым: задание выполнил, новые и важные сведения доставил. Был уверен, что в Эски-Загре его держать не станут и пошлют туда, где сосредоточиваются турки, чтобы иметь за ними постоянный глаз соглядатая — в Енчи-Загре или Хасиое, Филиппополе или Базарджике. Но начались ожесточенные бои, и Минчев не мог встретиться с нужными людьми. Тогда он решил на время задержаться в Эски-Загре; в тот момент он был убежден, что противник не прорвется к городу, что его остановят на дальних рубежах. Ни он, ни тысячи других не предполагали, что на город обрушилось непоправимое бедствие, что Сулейман-паша привел сюда многотысячное войско, превосходящее русских и болгар в восемь-десять раз.

Армия должна была отступать…

С грустью наблюдал Минчев за тем, как болгарские ополченцы и русские солдаты оставляли обреченный город, как кидались им навстречу убитые горем женщины и просили забрать их детей, которые могли стать жертвой башибузуков, как вооружались пиками, ятаганами и ружьями мужчины, готовые сражаться за каждый дом и за каждый камень, как сновали между взрослыми подростки, умоляя не прогонять их от себя и разрешить повоевать с турками.

Минчев сознавал, что чем меньше людей увидит его сейчас в городе, тем лучше это будет для него в будущем. Но жар сердца победил холодный рассудок: спрятав красную феску в карман и глубоко надвинув на лицо помятую, потерявшую форму шляпу, изрядно испачкав лицо золой и глиной, всем своим видом изображая неряшливого и бестолкового человека, Йордан пристроился к одной из групп и стал поджидать противника. Были здесь не только жители города, а и ополченцы, и русские солдаты-пехотинцы, и даже спешившиеся драгуны, которые не успели покинуть Эски-Загру. Когда показались первые турки, их встретил такой меткий и сильный огонь, что они не выдержали и отступили на другую улицу. Они предприняли несколько попыток атаковать, но всякий раз отступали, черня улицу новыми трупами своих солдат.

Частые и громкие выстрелы послышались справа и слева. Стало очевидно, что эта узкая и короткая улица превратилась в ловушку. Кто-то призвал бежать к церкви, чтобы укрыться за ее толстыми стенами. Минчев, сорвав с головы помятую шляпу, пополз к одинокому каменному дому, в котором раньше жил турок или помак:[24] на воротах жилища начертан характерный знак-символ — предупреждение для своих.

В доме было безлюдно: его обитатели куда-то сбежали. На полу валялась разбитая посуда и порванная одежда — это могли сделать только хозяева, не желавшие оставлять свое добро болгарам. «Выдам-ка я себя за помака, скажу, что приехал из Систова по торговым делам и не успел удрать из Эски-Загры; вот и вынужден был таиться от разъяренных болгар!»

По скрипучим ступенькам он поднялся на чердак и прилег у мешков, в которых хранился старый табак. Отсюда все хорошо видно: и церквушка, укрывшая последних защитников города, и ближайшие улицы, и небольшая полянка, отгороженная от улицы невысоким каменным забором. Постепенно весь город превращался в огромный и страшный факел; пройдет день-другой, и от него останутся обожженные кирпичи, трубы, зола да головешки. Из-за угла показались башибузуки, они осмотрелись и бросились в ближайшие дома. В этот дом пока никто не заглядывал: надпись делала свое дело. Настали сумерки, но пожары освещали город так, что плотная тьма отступила, не в силах соперничать с сотнями ярких пылающих костров.

Утром турки пошли на штурм церкви. Из окон ее повалил густой сизоватый дым. Минчев слышал душераздирающие крики женщин и испуганный плач детей, стоны добиваемых стариков и полные отчаяния мольбы старух. Йордану захотелось заткнуть уши и ничего не слышать, но он не посмел это сделать, считая такое едва ли не предательством: нет, слышать надо все, чтобы потом рассказать другим.

Когда отчаянный девичий вопль потряс всю округу, Минчев выглянул на улицу. Башибузуки гнали группу молоденьких девушек. Платья на них были порваны, обнаженные, исхлестанные плетками тела сочились кровью. Девушки умоляюще смотрели по сторонам и будто надеялись, что кто-то добрый и сильный придет к ним на помощь.

Минчев не сдержался и бросился к лестнице, прихватив с собой два увесистых кирпича. «Убью! — хрипел он. — Двух, но убью!» Одумался он на последней ступеньке: «А если убьют они, а не я? Они же меня заметят! Да и какой толк от того, что я изувечу одного или двух насильников: девочкам-то я все равно не помогу!» Он постоял на лестнице и стал медленно подниматься на чердак. На улицу он уже больше не смотрел: не хватало сил. Минчев замыслил этой же ночью уйти из истерзанного города. «В сторону Казанлыка не пойду, — заключил он, — еще подумают, что я догоняю русских. Я пойду на Филиппополь, скажу, что там у меня своя торговля, что в Систове и в Тырнове мои лавки разграблены русскими и болгарами и теперь все мои надежды на нетронутый Филиппополь».

Поздно вечером неподалеку от него гулко и пронзительно заскрипела лестница. Йордан решил, что ему лучше не прятаться, а пойти навстречу туркам и сообщить придуманную им легенду. Но на чердак никто не поднимался, и это его успокоило.

II

Все же он не решился испытывать дальше свою судьбу. Подняться на чердак турки могли в любой момент. Предупредительный знак на воротах не означал для них запрет, скорее он мог даже стать приглашением для своих: мол, вас, единоверных, всегда готовы встретить в этом доме. Станут искать хозяев и не найдут… Докажешь ли потом, что ты помак-мусульманин? А если примут за гяура-болгарина?..

Йордан осторожно спускался по ступенькам. Еще сверху он заметил приоткрытую дверь в комнату и затаившегося там турецкого солдата. Что он делает? Или за кем-то наблюдает? Минчев услышал храп с присвистом и ехидно улыбнулся: турок спал мертвецким сном. Йордан сжал кулаки: сейчас он ухлопает этого негодяя. На цыпочках он прошел до небольшого окошка и выглянул на улицу. Там, как и прежде, крутились башибузуки и черкесы, их было полным-полно. Он вернулся к прежней мысли: турка надо убить. А потом надеть его форму и влиться в общий поток суетящихся разбойников.

Турок откинулся к стенке и продолжал храпеть. Минчев взялся за ятаган, но тут же передумал: не лучше ли иметь одежду без дыр и кровавых пятен? Бесшумной походкой он приблизился к спящему. Горло сжал с такой силой, что будь турок богатырем, он не успел бы оказать серьезного сопротивления. Но этот турок богатырем не был; совладал с ним Минчев в один миг. Не раздумывая, Йордан схватил его под мышки и потащил в чулан. Минут через десять он уже был в турецкой амуниции, еще хранившей тепло своего хозяина. Минчев вдруг вспомнил, что в комнате, рядом с турком, находилась большая кожаная сумка. «Она мне пригодится, — подумал Минчев, — я уложу туда свою одежду. Где-то мне все равно нужно будет переодеться!» Сумка оказалась почтовой, там Йордан обнаружил сотни две писем. Сначала выбросил, потом положил их обратно: зачем раньше времени настораживать турок? Раздетый человек уже ничем не напоминает солдата регулярной турецкой армии. А пока доберутся до истины, Минчев будет далеко.

В сумку он засунул и свои вещи, прикрыв их письмами. Неторопливо вышел на улицу, огляделся. Было нестерпимо жарко и душно, от въедливого дыма заслезились глаза. Поднявшийся ветер гнал еще не остывший пепел и сорванные пожаром темные, обгоревшие листья. Несся и пух с выпотрошенных перин и подушек, в воздухе кружили клочки порванных газет и всяких бумаг. Откуда-то выскочил перепуганный, подпаленный в огне петух; шипя подобно разъяренной кошке, он скрылся за углом дома.

У столба Йордан увидел привязанную лошадь. Вероятно, почтальона. Усмехнулся: везет же тебе сегодня, Минчев! Привязал к седлу сумку, вскочил в седло сам, слегка ударил по бокам лошади,

Конь словно почувствовал, кого придется нести на спине: бока его вздрагивали, голову он опустил низко, будто испытывая неловкость за свое положение. Минчев догнал длинные обозы, тянувшиеся в сторону Казанлыка. Пехота, конница, артиллерия. Куда все это направляется? Только до Казанлыка или дальше? Если дальше — каков будет конечный пункт, намеченный турками для этого наступления?

Он не подгонял коня, и тот медленно плелся вслед за пехотой. Турки брели молча и не обращали внимания. Долговязый офицер хотел что-то спросить, но заметил туго набитую сумку войскового почтаря и махнул рукой. Минчев смотрел на всех устало и безразлично, как бы ища сочувствия к его нелегким, утомительным занятиям.

Вскоре показались кусты, и Йордан дернул за уздцы. Лошадь охотно послушалась. Тропа виляла меж кустарников и уводила все дальше и дальше от дороги. Это вполне устраивало соглядатая: ему не хотелось быть на виду у турок. А если кто-то из турецких начальников догадается спросить, из какого он полка или дивизии? Что он ответит?

Верст десять отъехал Минчев от большой дороги, Тропа стала круто подниматься на бугристую гору. Йордан слез с лошади и привязал ее к небольшому деревцу. Взвалив суму на плечи, он пошел в гору уже пешим порядком, прислушиваясь и приглядываясь ко всему тому, что его сейчас окружало. Вблизи было тихо. Ароматно пахло недавно скошенной травой. У Казанлыка глухо били орудия. Верстах в трех от горы жалко и испуганно кричали женщины — там приютилась небольшая болгарская деревня.

Он прилег на сумку, но сон не приходил в голову. Покоя не давала Эски-Загра, умирающая в огне и муках. Ему захотелось узнать, о чем же пишут родным палачи-истязатели, но было так темно, что даже адреса на конвертах не поддавались прочтению. «Обожду до утра, — решил он, — времени у меня достаточно».

Едва забрезжил рассвет, как Минчев взялся за письма. Все они были из действующей армии и написаны совсем недавно. Многие походили на победные реляции — хвастливые, напыщенные и никчемные. Вера в непобедимость Сулейман-паши была всеобщей. Всеобщим было и убеждение, что русским перед Сулейман-пашой не устоять, он их разгромит одним ударом.

Одно письмо все же заинтересовало Минчева. Турок, судя по почерку и грамотному изложению, — офицер, писал брату в Черногорию, что они совершили блестящий бросок и теперь преследуют русских по пятам. Сегодня взята Эски-Загра, завтра падет Казанлык, потом вершина Шипка, а дальше дорога пойдет вниз — на Габрово, Тырново, к Дунаю. «Жаль, что придется остановиться перед Дунаем: с таким войском и с таким настроением можно гнать русских и за Дунай!» — этими словами заканчивалось письмо.

«А знают ли братушки, кто наступает на этом участке? — встревожился Минчев. — Догадываются ли они, что Стара Загора и Казанлык вовсе не главная цель Сулейман-паши, что собирается он наголову разбить русских и снова утвердиться на правом берегу Дуная?» Он отобрал все письма, где говорилось о цели этого наступления (слава богу, болтуны еще не перевелись!), и отложил их в сторону. Остальные порвал на мелкие клочки и сунул в сумку. Увидел свою одежду, спохватился: «Мне надо срочно переодеться! Сейчас рискованно выдавать себя за почтальона. Если турки не опознали убитого, они могут искать дезертира, бежавшего из армии вместе с почтовой сумкой!»

Он быстро переоделся. Амуницию турка и почтовую сумку с порванными письмами упрятал в густых зарослях кустарника. «Теперь к братушкам, им наверняка будут интересны эти письма!»

Он спустился вниз и отвязал лошадь: пусть идет, куда глаза глядят! Отыскал другую тропу и взял вправо. Тропа, изрядно попетляв между камнями, вздымалась на крутую гору, заросшую буком и кустарником.

Поднимался он долго, пока не почувствовал усталость. По лицу обильно струился пот, рубашка стала такой мокрой, что ее можно выжимать. Тропа привела к обрывистому спуску, уткнувшемуся в широкую, заросшую травой дорогу. Он присел за густой зеленый куст и стал наблюдать. На дороге — ни души. Иордан собрался перебежать ее, но из-за поворота неожиданно вынырнула печальная колонна болгар, подгоняемых разъяренными башибузуками. Плетки свистели в воздухе непрерывно и с силой опускались на головы, плечи и спины невольников. В этот яростный свист вплеталась гортанная турецкая ругань, злая и жестокая.

Башибузукам никто не отвечал. Минчев припомнил себя точно в таком же строю. Подумал: а что ответишь? Разве самое доброе слово способно умилостивить беспощадных башибузуков?

И тогда ему захотелось как можно скорее пробраться к русским. «Они сумеют встретить турок на Шипке и в других местах! — яростно прошептал он. — Надо только вовремя их предупредить!»

ОТ АВТОРА

Соглядатай — тайный разведчик в стане противника. Сколько их, болгар-соглядатаев, пошли добровольцами в тыл врага, служили не за страх, а за совесть, самоотверженно помогая русской армии в трудные дни русско-турецкой войны 1877–1878 годов!

Таков и Йордан Минчев. Он и его друзья много сделали для русской армии, и помощь их была бесценной. Их риск, смелость и благородство помогали русской армии успешно переправиться через Дунай и отразить атаки турок на Шипке, уточнить систему обороны врага в Плевне и выяснить то роковое число, когда Осман-паша попытается прорвать блокаду Плевны и соединиться с остальной турецкой армией. Этого не случилось, и Осман-паша стал пленником вместе со своей прославленной армией.

Хороший разведчик — глаза и уши армии. Подтвердила все это и русско-турецкая война 1877–1878 годов, которую болгары называют Освободительной: русские братушки принесли им долгожданную свободу и избавили от пятивековой неволи.

ПЕРЕД ЛИЦОМ ЗАКОНА

Анатолий Безуглов

СТРАХ

ЗАПИСКИ ПРОКУРОРА

1

Все началось с того, что группа народного контроля нашего Зорянского керамического завода вскрыла злоупотребления в отделе сбыта. Замешана оказалась и бухгалтерия. Материалы передали в прокуратуру, и я поручил расследовать дело следователю милиции. Злоупотребления, судя по фактам, не бог весть какие, и я не счел нужным загружать и без того заваленных работой следователей прокуратуры. Будничное дело, которых я повидал немало за время прокурорской службы…

Вел его Константин Сергеевич Жаров. Едва ли до этого в своем производстве он имел больше трех дел.

Взялся Жаров энергично. И уже через несколько дней выяснилось, что в хищениях на заводе главными виновниками были три лица, в том числе бухгалтер Митенкова Валерия Кирилловна.

Помню то утро, когда следователь зашел ко мне с материалами дела и постановлением на обыск в ее квартире.

Он намеревался заехать за Митенковой на завод, а оттуда — в ее собственный домик, вернее полдома, на самой дальней окраине города, именуемой Восточным поселком. В будничный серый дождливый день…

Через час я услышал по телефону растерянный голос Жарова.

— Захар Петрович, вы не можете приехать на место происшествия?

— Что-нибудь серьезное?

— Очень. Нашли человека. Митенкова отравилась.

— Жива?

— Умерла.

— Сейчас буду.

Я положил трубку и с досадой подумал: не натворил ли молодой следователь что-нибудь по неопытности?

Благодарение богу, Слава, мой шофер, успел отремонтировать машину буквально вчера. Через несколько минут мы уже мчались по направлению к Восточному. И у меня все нарастало раздражение на самого себя: зачем поручил это дело Жарову? Дать подследственной наложить на себя руки при обыске… Подобного ЧП у нас не случалось давно. На окраине «газик» с трудом полз по брюхо в грязи по раскисшим улочкам. Шофер чертыхался, а я дал себе слово на ближайшем заседании исполкома райсовета снова поднять вопрос о благоустройстве поселка. Решение об этом было принято давно, но выполнение затягивалось.

«Нашли человека»… Я сразу не обратил внимания на эти слова Жарова и теперь размышлял, что бы они могли значить. Пожалел, что не расспросил подробнее. Так ошарашило самоубийство Митенковой.

Возле ее дома стояла машина милиции и «скорая». Несмотря на дождь, льнули к забору соседи.

Жаров встретил меня у калитки. Промокший, озабоченный и виноватый. С полей его шляпы капала Вода.

— Про какого человека вы говорили? — подал я ему руку, совершенно забыв, что мы уже виделись.

— Лежал в сундуке…

Два трупа в один день — многовато для нашего города.

— Понимаете, в сундуке, как мумия. Старик. — Мы поскорее забрались на крыльцо под навес. — Словно привидение. Ну и перепугал же он нас. Покойника так не испугаешься…

Я приостановился.

— Живой, что ли?

— Живой, Захар Петрович. В этом все и дело. И никаких документов о нем не нашли.

— Ничего не понимаю.

— Я сам, товарищ прокурор, ничего понять не могу. Молчит или плачет, плачет или молчит…

Митенкова лежала на деревянной кровати. В комнате пахло камфарой и еще чем-то неприятным. Хлопотали два санитара в мокрых от дождя халатах.

— Сюда мы ее уже потом перенесли, — пояснил следователь, указывая на покойницу. — Пытались откачать. А яд выпила она в чуланчике.

Я молча кивнул. Жаров был подавлен. В комнате горела лампочка. Но от ее жидкого желтого света было еще тягостней.

В глаза бросился большой деревянный сундук с откинутой крышкой. Я заглянул внутрь. Постель. Помятая простыня. Пикейное одеяло, сбитое в уголке. По стенке проделан ряд отверстий.

— Где этот самый? — спросил я у Жарова.

— В соседней комнате.

— А труп можно увезти?

— Если протокол осмотра места происшествия готов, пусть увозят.

Мы прошли в другую комнату. Она была поменьше.

— Здравствуйте, Захар Петрович, — приветствовала меня судмедэксперт Хлюстова и растерянно произнесла: — Нужен психиатр. Бьюсь уже полчаса…

На стуле сидел сгорбленный старик. Лет семидесяти. Лысый череп с морщинистым лбом. Лицо тоже все в морщинах и складках, желтого, пергаментного цвета, словно спущенный детский шарик. Провалившийся беззубый рот. Мутные бесцветные глаза, слезящиеся и печальные.

На старике была ночная полотняная рубашка с завязочками вместо пуговиц и кальсоны.

— Скажите, как вас зовут? — видимо, в сотый раз спрашивала врач. — Ну, не бойтесь…

Лицо неизвестного не изменилось. Только из уголка глаза выкатилась слеза и остановилась на середине щеки. Судмедэксперт, обернувшись ко мне, беспомощно развела руками. Мы вышли в комнату, где стоял сундук, оставив старика под присмотром милиционера. Санитары уже вынесли покойницу.

— Захар Петрович, тут нужен психиатр, — повторила Хлюстова.

— Вызвали Межерицкого? — спросил я следователя.

— Так точно.

— А теперь расскажите по порядку.

— Ну, приехали мы с Митенковой. Позвали понятых. Смотрю, начинает нервничать. «Я, — говорит, — все сама покажу. Тут, в кладовке». И направляется к двери. Я попросил Митенкову пропустить нас вперед. Она пропустила. Подошли мы к кладовочке… Пройдемте, Захар Петрович.

Из сеней в чулан вела низкая темная дверца. Жаров щелкнул выключателем. Небольшая глухая комнатка была заставлена банками с солениями, маринадами, огородным инвентарем и другой хозяйской утварью.

— Видите, здесь двум людям не поместиться, — как бы оправдывался следователь. — Она говорит: «Сейчас». Я вот здесь стоял, где вы, почти рядом. Она вошла, стала шарить на полках… Кто бы мог подумать?

— Мог бы, — сказал я, не удержавшись.

Жаров вздохнул.

— Да, ошибка, товарищ прокурор. Моя ошибка… — Он замолчал.

— Дальше.

— Она успела отхлебнуть из бутылочки.

— Где бутылка?

— Отправили на анализ. Сразу. Я повернулся к судмедэксперту.

— Мне кажется, тиофос, — как бы продолжила рассказ Хлюстова. — Очень сильный яд. От вредителей. Им многие пользуются на своих участках… А он правильно действовал, — кивнула она на Жарова. — Попытался прочистить желудок. Но в общем — бесполезная штука. Митенкова скончалась почти мгновенно. Я, конечно, ввела камфару, массаж сердца, искусственное дыхание.

— Да, — перебил следователь, — перед смертью Митенкова успела сказать: «Он не виноват. Я сама…»

— Вы занесли это в протокол?

— А как же, — обиделся Жаров.

Я подумал, что, может быть, зря так цепляюсь к нему. Тут мог проворонить и более опытный следователь.

— Продолжайте, — попросил я.

— Когда товарищ Хлюстова констатировала смерть Митенковой, что нам оставалось делать? Не сидеть же сложа руки? Продолжили обыск. Дошли, значит, до сундука. Открываю его и, поверите, аж отскочил в сторону. Лежит человек и смотрит на меня. Как с того света… Домовой какой-то.

С легкой руки Жарова старика, прятавшегося в сундуке, мы между собой стали называть Домовым.

— И что он?

— Да ничего. Смотрит— и все. Как ни пытались хоть слово из него вытянуть, молчит.

— Как вы думаете, — обратился я к судмедэксперту, — в чем дело?

— Возможно, шок. От испуга. Явно что-то с психикой. Борис Матвеевич приедет, сразу разберется.

Межерицкий был главным врачом психоневрологического диспансера, расположенного в поселке Литвинове километрах в двадцати от Зорянска.

— Увы, я бессильна, — развела руками Хлюстова.

— Понимаю, — кивнул я. — Так что можете ехать.

— Все-таки врач, — сказала она. — Дождусь Бориса Матвеевича. На всякий случай…

— Товарищ прокурор, — сказал Жаров, — я посылал на работу за соседом. Можно пригласить?

— Конечно.

Клепиков, хозяин другой половины дома, был напуган происходящим.

— Этого человека не видел отродясь и никогда о нем не слышал, — сказал он по поводу Домового. — А живу в этом доме скоро как седьмой год.

— Как он вам достался: купили или по наследству? — спросил я.

— Купил. Документы у меня имеются. Могу принесть.

— Потом, если понадобится… Вы часто заходили на половину Митенковой?

— Чтобы не соврать, раза два, может быть, заглянул. Но соседке это не понравилось.

— Давно это было? — поинтересовался я.

— Давно. Мы только въехали. Дай, думаю, поближе познакомлюсь. Жить-то ведь рядышком, через стенку. Хоть и предупреждал бывший хозяин, что Валерия Кирилловна ни с кем с нашей улицы не знается. И вправду. Дальше сеней не пустила. Я, впрочем, не обиделся.

— У вас слышно, что творится на этой половине?

— Не скажу. Поставили дом добро. Кирпич. Конечно, когда она ночью ходила по комнатам, немного слышно. Ночью вокруг тихо, — поправился Клепиков. — Мы все с женой дивились: как это человек себя не бережет? Днем на работе, а ночью даже в собственном доме отдыха не знает. Разве можно так жить? И ведь одна. Не скрою, удивлялись, когда же спит Валерия Кирилловна…

— А разговоров, других звуков не слышали? — снова спросил я.

— Такого не было, — признался сосед Митенковой. — Даже ни радио, ни телевизора. В этом смысле — отдыхай в любое время, не обеспокоят.

Скоро мы Клепикова отпустили.

— Что вы скажете, Константин Сергеевич? — спросил я.

— Странно, товарищ прокурор, — ответил Жаров. — Судя по комфорту, старик прожил здесь не один день. Сундучок добротный. Даже дырочки для воздуха предусмотрены. И пропилены не вчера…

Вот таким образом произошло знакомство со странным жильцом покойной бухгалтерши. Это дело доставило нам порядком хлопот.

2

На следующий день следователь приехал в прокуратуру с материалами обыска.

— Сначала поговорим о Митенковой, — попросил я.

— Возраст пятьдесят три года. В Зорянске проживает с тридцатого. Полдома досталось от отца, ушедшего на фронт в самом начале войны и вскоре погибшего. Мать ее в июне сорок первого гостила у родственников в Полоцке. Пропала без вести. Скорее всего угодила под бомбежку по дороге домой. Брат Митенковой тоже ушел на войну в первые дни войны. Картина насчет него неясная. Похоронки в бумагах покойной не обнаружено. И любых других справок. — Я, не прерывая следователя, сделал пометки на листке: «Отец, брат?» Жаров бросил короткий взгляд на бумагу и продолжал: — На керамическом заводе Митенкова работала со дня его основания, то есть с сорок девятого года. До этого была учетчицей на хлебозаводе. Всю войну, вплоть до поступления на последнюю работу.

— Она не эвакуировалась?

— Нет. Прожила при немцах в Зорянске. Любопытные листовки сохранились у нее со времен войны. Вернее, фашистские приказы…

Я раскрыл папку. Действительно, Митенкова сберегла для потомков интересные документы тех дней. Напечатанные крупным шрифтом, в черной рамке, на грубой, едва не оберточной бумаге. Поразительно, но без единой ошибки. Сразу видно, под руководством грамотного русского человека. Наверное, предателя. Мало ли их тогда объявилось!

Читал я приказы с любопытством. И не без волнения. Война — целая эпоха для людей моих лет.

Первый был лаконичный.

«П р и к а з

Все мужчины в возрасте от пятнадцати до шестидесяти лет обязаны явиться в жилуправление своего района, имея при себе удостоверение личности.

Штадткомендант Кугельгард.

Зорянск, август 1941 года».

Следующий приказ — целое послание к населению.

«П р и к а з

Каждый, кто непосредственно или косвенно поддержит или спрячет у себя членов банд, саботажников, пленных беглецов, жидов, партийных, советских работников и членов их семей или предоставит кому-нибудь из них пищу или иную помощь, будет покаран смертью.

Все имущество его конфискуется. Такое же наказание постигнет всех, кто, зная об их местонахождении, не сообщит немедленно об этом в ближайшее полицейское управление, военному командованию или немецкому руководству.

Кто своим сообщением поможет поймать членов любой банды, бродяг, жидов, партийных и советских работников или членов их семей, получит тысячу рублей вознаграждения либо право первенства в получении продовольственных продуктов.

Штадткомендант Кугельгард.

Зорянск, октябрь 1941 года».

Третий при всей своей трагичности заставил меня все-таки улыбнуться. Он гласил:

«Все имеющиеся у местного населения валяные сапоги, включая и детские валенки, подлежат немедленной реквизиции. Пользование валяными сапогами запрещается и будет караться так же, как и недозволенное пользование оружием.

Штадткомендант Бёме.

Зорянск, декабрь 1941 года».

Почему я улыбнулся? Декабрь сорок первого. Время нашего контрнаступления под Москвой. Мороз, русский батюшка-мороз, главнокомандующий от родной природы.

У Жарова тоже промелькнула на лице улыбка.

— Вот ведь, — сказал он, — и валенки немцам не помогли.

— Свои же валенки, родимые. Не предали, — кивнул я. — Больше листовок нет?

— Только три.

— Хорошо. Мы к документам еще вернемся. Вы были сегодня на керамическом заводе, с сослуживцами Митенковой говорили?

— Странная, говорят, была. В отпуск никуда не ездила, хотя и предлагали ей как ветерану предприятия путевки в дом отдыха, санатории. Все отговаривалась, что на огороде надо копаться. И еще характерная деталь: никого и никогда не приглашала к себе в гости. И сама не ходила. Короче, абсолютная нелюдимка.

— И это ни у кого не вызывало подозрений?

— Она ведь плохо слышала. Говорят, глухие люди сторонятся других. Так что подследственная…

— Это зависит от характера. И теперь она уже не подследственная.

— Для меня пока еще подследственная, — вздохнул Жаров. — Дело в отношении ее прекращено, но на допросах сегодня много о ней говорили.

— Валят небось всю вину?

— Изо всех сил стараются. Особенно начальник отдела сбыта.

— А вы как считаете?

— Через недельку доложу. Но сдается мне, всем заправлял он. Товар вывозился без накладных, пересортица и прочее.

— И все-таки Митенкова была замешана?

— Была.

— И самоубийство связано с этим?

— Простите, товарищ прокурор, пока неясно.

— Ладно, подождем. Так как же с Домовым? Из найденного при обыске хоть что-нибудь приоткрывает завесу над его личностью?

Жаров развел руками.

— Ни одной фамилии. Фотография, правда, имеется. В папке посмотрите.

На меня смотрел в витиеватом медальоне красавчик с безукоризненным пробором. Брови вразлет, полные губы и ослепительный ряд зубов. В вязь виньетки вплетены слова: «Люби меня, как я тебя». И подпись: «Фотоателье номер 4 города Зорянска».

— Мастерская закрылась в пятидесятом году, — пояснил следователь. — Никаких, конечно, следов от нее. Стояла на улице Коммунаров. Где теперь кинотеатр «Космос».

— Фотография старая. Но вы ее исследуйте.

— Разумеется, товарищ прокурор… Та-ак, — протянул Жаров и сказал; — Двенадцать папок с нотами…

— Какими нотами?

— Написанными от руки. Я их вам не привез, вот такая кипа. — Жаров показал рукой метра на полтора от пола. — На чердаке лежала. Всю ночь разбирал. Только названия и ноты. И опять же ни даты, ни подписи — ничего. Причем названия выполнены печатными буквами. Наверное, для понятности.

— Чьи это произведения?

В музыке я, прямо скажем, не силен. Разве что самые известные композиторы.

— Надо проиграть на аккордеоне, — уклончиво ответил Жаров.

— Вы играете? — Это была новость для меня.

— Немного, — смутился следователь. — В армии в самодеятельности. Собираюсь заняться, да нет времени.

— Что еще, помимо нот?

— Два письма. Без даты. Личного содержания. Судя по почерку — от двух разных людей.

Я ознакомился с ними.

«Лера! Хочу с тобой встретиться. Очень. Но как это сделать, не знаю. Могла бы ты опять приехать к нам? Все тебе рады, ты это знаешь. А обо мне и говорить нечего. Меня беспокоит тон твоего последнего письма. Вернее, твое настроение. С чего ты взяла, что мои чувства изменились? Этого никогда не будет. Более того, чем дольше я тебя не вижу, тем сильнее вспоминаю. Иной раз такая берет тоска, что готов пешком идти в Зорянск, лишь бы увидеть тебя. Пишу тебе чистую правду. А все твои сомнения, наверное, оттого, что мы редко встречаемся. Поверь, как только ты меня увидишь, поймешь: я по-прежнему, даже в тысячу раз больше, люблю тебя. Целую.

Пиши обязательно. Гена».

«Лерочка! Милая! Ты веришь в сны? Если нет, то обязательно верь. Верь! Мне приснился лес, и мы с тобой что-то собираем. Но мне почему-то все время попадаются грибы, а тебе земляника. Хочу найти хотя бы одну ягоду, а передо мной все время только боровики и подосиновики. Главное — ты идешь рядом и показываешь мне, какую большую сорвала ягоду. Потом мы попали в какую-то комнату, полную людей. И все незнакомые. Я потерял тебя. Вернее, знаю, что ты здесь, сейчас мы увидимся. Но мне мешает пройти лукошко. А кто-то говорит: «Смотрите, какая у него земляника!» Я смотрю, а у меня в лукошке не грибы, а земляника. Думаю, когда же мы поменялись кузовами? Но ведь я точно помню, что мы не менялись. С тем и проснулся. Пошел для смеха узнать у одной старушки, что сие обозначает. Она сказала, что земляника к добру, что, если твое лукошко оказалось в моих руках, это к нашему обоюдному счастью. А грибы — плохо, особенно белые, к войне. Ну насчет войны чушь, наверное. А земляника — правда. Я в это уверовал. Напиши, может быть, и тебе я снюсь? Как? Старушка — настоящая колдунья, разгадает.

С нетерпением жду ответа, крепко целую, люблю, твой Павел».

Я повертел в руках пожелтевшие от времени листы.

— Где обнаружили?

— В старой дамской сумочке. Там хранились документы. Паспорт, профсоюзный билет, извещение о смерти отца и несколько семейных фотографий.

— Ну вот, теперь у нас есть образцы почерков Геннадия и Павла.

— А с чем их сверять?

— С нотами, например. Может, другие какие бумаги.

— Больше ничего. И я же сказал вам, что названия произведений на нотах выполнены печатными буквами. Крупно. А с нотными знаками идентифицировать, по-моему, невозможно. Как почерк с рисунком.

— Надо поговорить с экспертами… А кто на семейных фотографиях, как вы думаете?

Он разложил на столе штук шесть фотоснимков. Тоже большой давности.

— Это, конечно, вся семья Митенковых, — комментировал Жаров. — Мать, отец, дочь. А тут брат и сестра… В общем, никого посторонних.

— Да, скорее всего это так.

— Симпатичная была Митенкова в молодости, — сказал следователь.

Я согласился с ним.

— Подождем, что сумеет сделать Межерицкий, — вздохнул Жаров. — Очень опытный врач. Если у него Домовой не заговорит, тогда…

Без громких титулов и званий Межерицкий был прекрасный клиницист. И человек. Я знаю, что в его больницу нередко везли пациентов издалека.

…Когда мы приехали к нему в Литвиново, Борис Матвеевич к Домовому нас не пустил. И разговаривали мы у него в кабинете.

— Спит пайщик, — сказал Межерицкий.

Психиатр называл своих подопечных пайщиками. Он усадил нас в удобные кресла, затянутые в чехлы

— Скажите откровенно, Борис Матвеевич: можно из старика что-нибудь выудить?

— Можно. Целый учебник по психиатрии. Амнезия, астения, атония, меланхолия… Неврастенический синдром. Психогенный или же на почве склероза мозга. Хочешь еще? — балагурил он в своей обычной манере.

— А в переводе на русский?

— Прекрасный экземпляр неврастеника — это поймешь без перевода. Выпадение памяти. Забыл, что с ним. Все забыл. Общая слабость, отсутствие тонуса, тоскливое, подавленное состояние…

— Плачет или молчит, — вспомнил я слова Жарова.

— И не спит. Я приучаю его к седуксену. Одно пока, Захар Петрович, неясно. Это из-за какой-нибудь психической травмы или от склероза, который, увы, вряд ли минет и нас…

— А ты что думаешь?

— Я пока еще действительно думаю. Кстати, по-моему, пайщику годков пятьдесят три.

— Он же глубокий старик! — воскликнул до сих пор молчавший следователь.

— В его положении он еще хорошо выглядит, — сказал Борис Матвеевич. — Мы с вами выглядели бы хуже. Ему мало было неврастении. Стенокардия…

Жаров рассмеялся. Межерицкий прямо-таки подавил его своим обаянием.

— Вы не так спешите, — сказал вдруг серьезно психиатр. — Мы поднакачаем пайщика витаминами, транквилизаторами, антидепрессантами. Думаю, еще увидите его огурчиком. — Межерицкий покачал головой. — Серьезно он болен, очень.

— Вот ищем, — кивнул я на Жарова.

— И долго он жил в своем особняке? — Врач очертил в воздухе форму ящика.

— Не знаем, — коротко ответил я. — Мы о нем ничего не знаем. И, честно сказать, надеялись на медицину.

— На бога надейся, а сам не плошай. — Межерицкий задумался. — Да, задачка не из легких. Психиатру, как никому из врачей, нужна предыстория. Конечно, хирургу или урологу тоже не сладко. Но нам знать прошлое просто необходимо. Как воздух. Так что уж прошу: любую деталь, любое малейшее сведение из его жизни от меня не скрывайте.

— Разумеется, — сказал я.

— Я ведь врач. И должен лечить. Кто пайщик для вас — не знаю. Для меня это прежде всего больной.

От Межерицкого я вышел, честно говоря, несколько разочарованный. То, что он сообщил, могло задержать выяснение личности Домового на долгое время. Тогда действительно надо было думать, чтобы не оплошать самим.

— Умный мужик, — сказал о враче Жаров, когда мы сели в «газик».

И мне было приятно, что мой приятель понравился следователю.

3

Следствие по делу о хищении на керамическом заводе Жаров закончил довольно быстро и квалифицированно. Попытки других обвиняемых свалить основную вину на покойного бухгалтера он разоблачил. Свою виновность начальник отдела сбыта признал полностью. Митенкова оказалась второстепенным лицом в преступлении. Дело было передано в суд…

Оставалось загадочным только лицо Домового. Кто он? Сколько времени и почему пребывал в сундуке? Имеет ли отношение к самоубийству Митенковой?

Что меня смущало, так это мог ли Домовой иметь отношение к хищению. Из материалов дела это не вытекало. Но кто знает? После некоторого колебания я все-таки утвердил обвинительное заключение. И Домовой остался сам по себе. Тайной, над которой Жаров бился упорно и, как мне показалось, увлекаясь все больше и больше. Особенно волновала следователя гора музыкальных рукописей. Приблизительно четверть произведений была записана на нотной бумаге фабричного производства. Она наиболее пожелтела. Остальное — на разлинованной от руки. Но и эта была порядком старая.

Наш город недостаточно значителен, чтобы позволить себе роскошь иметь консерваторию. Не было даже училища. Музыкальная школа. Одна. Возглавляла ее с незапамятных времен Асмик Вартановна Арзуманова.

Когда-то, в пору детства моих детей, каждая встреча с седенькой, щуплой директоршей приносила сплошные огорчения. Моей жене очень хотелось, чтобы дочь, а потом сын играли на пианино. Первое наше дитя едва дотянуло до пятого класса. Сын — до третьего.

Об Асмик Вартановне я вспомнил неспроста. Удивительный это был человек. Закончила Ленинградскую консерваторию и поехала в Зорянск простой учительницей музыки. Семейная традиция. Отец ее, обрусевший армянин, пошел в свое время в народ, учительствовал в земской школе.

Арзуманова до сих пор ездила в Ленинград на концерты симфонической музыки, выписывала новейшую нотную литературу, грампластинки. По моему совету Жаров обратился к ней за помощью.

Старушка через несколько дней после того, как следователь доставил ей рукописные произведения, найденные у Митенковой, пригласила нас к себе домой.

В темной шали, накинутой на плечи (отопительный сезон еще не начался назло холодной осени), Асмик Вартановна напоминала маленькую, но очень решительную птичку.

Она наугад взяла одну из папок и проиграла нам с листа на пианино небольшую пьеску. Мелодию и ритм я улавливал плохо. Но какой из меня знаток…

— Прелюд, — пояснила она. — А вот еще. Баркарола.

— Вариация на тему «казачка», — продолжала Асмик Вартановна. — Правда, неплохо?

— Угу, — кивнул следователь. Арзуманова взяла другую папку.

— «Симфония си-бемоль мажор. Опус двенадцатый. Посвящается моему учителю», — прочла она и повернулась ко мне. — Я просмотрела клавир. Серьезное произведение. — И, отложив симфонию, поставила перед собой лист из следующей стопки. — Мелодично, — прокомментировала Асмик Вартановна, играя произведение. Я тоже с удовольствием слушал нехитрую пьеску. Красиво и понятно. Как песня.

— Название? — спросил Жаров.

— «Песня», — ответила она, не прерываясь.

— Да? — удивился я своей интуиции и прикрыл глаза. Звуки, аккорды, переходы уводили меня к чему-то дорогому и далекому. К тому, что осталось в памяти за чертой, именуемой «до войны». Мелодия неуловимо, но осязаемо напоминала песню предвоенных лет. Сливаясь с образами смешных репродукторов-тарелок, девушек с короткими прическами и в беретах, с аншлагами газет про папанинцев, Чкалова, Гризодубову, Стаханова…

Я посмотрел на следователя. Песня его тронула, но не тем, чем меня. Он знает Папанина, Чкалова по фильмам и книгам. Я ощущаю то время по-другому. Это для меня воспоминания детства.

Асмик Вартановна повернулась к нам на вертящемся стуле.

— Еще что-нибудь сыграть?

— По-моему, достаточно, — сказал я. — Что вы скажете о музыке?

— Автора не знаете? — уточнил Жаров.

Старушка поплотнее укуталась в шаль. Армянского в ней — нос. И еще глаза. Черные, как сливы. — Ничего не могу сказать, — покачала она головой. — Что-то напоминает. Так писали до войны.

Асмик Вартановна вспорхнула со своего стульчика и вышла из комнаты. Видимо, за книгой по музыке.

— Значит, — сказал задумчиво следователь, — если все это насочинял Домовой, выходит, отстал товарищ от современной музыки на много лет. Одну из нотных тетрадей я, между прочим, послал на экспертизу. Определить, какой комбинат выпустил.

— Хорошо. Но почему обязательно это его рукописи?

Жаров заерзал в кресле.

— «Интуиция», — хотел отшутиться он.

— А вдруг он и прятался оттого, что украл эти творения?

— Это же не золото, не деньги…

— Продукт творческого труда, который можно продать. И очень дорого.

— Так можно что угодно придумать.

— Верно. Докажите мне, что автор этого, — я дотронулся до папки с нотами, — и укрывавшийся у Митенковой одно и то же лицо. Потом будем плясать дальше.

Жаров хотел мне что-то сказать, но вернулась хозяйка. С подносом. Кофейник, три чашечки, сахарница.

— Асмик Вартановна, зачем хлопоты, — сказал я.

— Полноте. Не люблю спрашивать у гостей, хотят они кофе или нет. Воспитанный гость скажет «нет». А невоспитанному я и сама не предложу.

— Мы не гости… — скромно заметил Жаров.

— Для меня вы прежде всего гости. Я Захара Петровича знаю бог весть сколько лет, детей его учила музыке, а он ни разу у меня не был.

— Не приглашали, — улыбнулся я. — Разве только в школу.

— Вам сколько сахара? — обратилась она к Жарову.

— Три. — И, воспользовавшись, что хозяйка обратилась к нему, осторожно сказал: — Вы бы меня, Асмик Вартановна, взяли в ученики. Хочу освоить аккордеон.

— К сожалению, у нас уехал педагог по классу аккордеона.

— А баян? Очень близко.

— Зайдите в школу, поговорим… Что-нибудь придумаем… Захар Петрович, простите, я не совсем понимаю свою миссию. — Она посмотрела на меня, потом на следователя.

— Нам бы хотелось установить автора, — сказал Жаров.

— Значит, он неизвестен?

— Имя его неизвестно, — уклончиво ответил следователь. — Вы опытный музыкант…

— Педагог, только педагог, молодой человек. Я никогда не стремилась к сцене.

— Вы хороший музыкант, — сказал я.

— Была, может быть, — засмеялась старушка. — Все мы в молодости самые талантливые, гениальные. Проходит жизнь, познаешь истинную цену вещам. Я не жалею, что прожила ее педагогом. Кажется, не совсем плохим. Один из моих учеников лауреат…

— А можно по произведению узнать композитора? — спросил Жаров.

— Конечно.

— Даже если никогда не слышали эту вещь? — уточнил я.

— Рахманинова я бы узнала с первых нот. Скрябина, Чайковского, Моцарта, Баха… Всех известных. Пушкина ведь узнаешь сразу.

— А эти произведения вам ничего не подсказывают? — Я указал на ноты, лежащие на пюпитре.

— Впервые встречаюсь с этим композитором. Я считаю, тут нужен музыковед…

4

Через несколько дней после посещения больницы Межерицкого Жаров снова пришел поговорить о деле Домового.

— Помня о том, — начал следователь, — что вы, знакомясь с материалами обыска у Митенковой, обратили внимание на отсутствие каких-либо документов о ее брате, я назначил экспертизу семейных фотографий и портрета Домового… Не сходятся. Не брат. И не отец. — Эксперты утверждают это категорически?

— Абсолютно. Как ни изменяется внешний облик, есть приметы, которые остаются совершенно такими же. Расстояние между зрачками, линия носа и прочее…

— А красавец «люби меня, как я тебя»?

— Чуть, понимаете, не оконфузился. Уже написал постановление. Думаю, дай еще раз выясню. У старого фотографа. Оказывается, такие снимки до войны были чуть ли не у каждой девушки в Зорянске. Какой-то иностранный киноартист. Вот и настряпали в том самом фотоателье № 4 их несколько тысяч. Бизнес… Раскупали, как сейчас Магомаева или Соломина.

Я рассмеялся.

— Выходит, девушки во все времена одинаковы.

— Наверное. — Жаров на эту тему распространяться не стал. Он женился год назад. Говорят, жена его была очень строгая, и он ее любил. — В общем, подпольный жилец Митенковой не является ни ее братом, ни отцом. Это доказано документально. Но у нас есть одна ниточка — ноты…

— Вы мне все-таки объясните, почему связываете их с неизвестным?

— Захар Петрович, — горячо воскликнул Жаров, — появление рукописей на чердаке Митенковой очень странно! Откуда у простой женщины эти произведения?

— В этом я с вами согласен. Но представьте себе, что рукописи все-таки не имеют отношения к Домовому.

— Кто же он тогда?

— Предположим, немец. — Жаров недоверчиво посмотрел на меня: шучу я или нет. — Нахождение Домового в сундуке много лет — из ряда вон. Тогда такое предположение вряд ли выглядит фантастично. Митенкова ведет замкнутый, я бы сказал, скрытый от всех образ жизни. Сосед Клепиков утверждает, что никогда не слышал за стеной разговора. Митенкова не имеет ни радио, ни телевизора. Более того, Домовой не реагирует на русские слова. Может быть, он и не знает русского языка. А выказать свой родной боится. Понятно, почему он и дома все время молчал. И радио ему не нужно…

— С одной стороны, конечно, — нерешительно произнес следователь. — Но…

— Я не навязываю вам свою точку зрения. Наглядная демонстрация того, что у вас нет фактов, чтобы развить свою версию.

— Пока нет, — согласился следователь.

— Он может быть кем угодно: дезертиром, рецидивистом, даже злостным неплательщиком алиментов… И для каждого случая можно найти аргументы. А у вас должны быть факты и улики только для одного. Понимаете, для одного и исключающего все другие.

— Понимаю, Захар Петрович, — кивнул Жаров. — Вот для этого я хочу сначала исчерпать версию, что Домовой — автор рукописей. — Он улыбнулся. — Будет и мне спокойнее, и всем.

— Спокойнее, беспокойнее… Истина безучастна к настроению. Или она есть, или ее нету. Ну ладно, у вас есть какие-то предложения?

— Есть. Я звонил даже Межерицкому. Проконсультировался. Что, если Домовому показать эти произведения? Может быть, посадить за пианино. Если он автор, если он их создал, вдруг вспомнит и прояснится у него здесь? — Жаров ткнул себя в лоб пальцем.

— Что сказал Борис Матвеевич?

— В принципе такой метод возможен. Всякие там ассоциации, воспоминания… Давайте попробуем, а? Надо же как-то действовать. Но Межерицкий, насколько я понял, не в восторге. Поговорите с Межерицким, прошу вас. Проведем эксперимент.

— Хорошо, хорошо. Раз вы так настаиваете. — Я набрал номер больницы.

— Борис Матвеевич, я.

— Слышу, Петрович. Мое почтение.

— Тут у меня следователь Жаров…

— А, этот великий психиатр-самоучка… Звонил он мне.

— Ну и как ты считаешь?

Межерицкий хмыкнул в трубку. Я ожидал, что он сейчас поднимет нас на смех. Но он сказал:

— Можно попробовать.

Я посмотрел на Жарова. Он напряженно глядел на меня, стараясь угадать ответ врача.

— А у вас пианино есть? — спросил я.

— У меня лишнего веника нет. Попробуй вышиби у начальства хоть одну дополнительную утку…

— Придется привезти.

— Утку?

— Нет, пианино, — рассмеялся я.

— Хорошо, что пайщик не моряк… — вздохнул Межерицкий.

— А что?

— Как бы я уместил в палате море и пароход?

Жаров очень обрадовался, что его идею поддержали. Чтобы не оставаться в стороне от общего дела, в которое брался вложить свой вклад и Межерицкий, вопрос о пианино я взял на себя. На следующий день в палату к Домовому поставили наш «Красный Октябрь». У нас он все равно стоял под чехлом.

Появление в палате инструмента — крышка его намеренно была открыта — на больного не подействовало. Он продолжал лежать на кровати, подолгу глядя то в потолок, то в окно.

Конечно, мы с Жаровым огорчились. С другой стороны, возможно, ноты, найденные у Митенковой, к нему действительно не имели отношения. Но они пока являлись единственной зацепкой.

Следователь провел несколько экспертиз. Карандашом, найденным при обыске, была записана одна из пьес. Карандаш — «кохинор», чехословацкого производства. Из партии, завезенной в страну в пятьдесят третьем году. Резинка для стирания записи — тоже «кохинор». Удалось установить, что в наших магазинах такие карандаши и ластики продавались приблизительно в то же время.

Подоспел ответ по поводу нотной тетради. Она была изготовлена на Ленинградском бумажном комбинате… в сороковом году. Правда, тетрадь могла пролежать без дела долгие годы, пока не попала в руки композитору.

Прошло несколько дней с начала нашего эксперимента. Неожиданно позвонила Арзуманова.

— Захар Петрович, я хочу к вам зайти. По делу.

— Ради бога, Асмик Вартановна, пожалуйста.

Вскоре она появилась в моем кабинете со свертком в руках. Я думал, у нее что-нибудь по школе, но оказалось, старушка хлопотала о том, ради чего мы посетили ее дома. Она развернула газету. Альбом с фотографиями в сафьяновом переплете.

Арзуманова перелистала его. Виньетка. Какие хранятся, наверное, у каждого. Школьный или институтский выпуск.

Сверху — каре руководителей Ленинградской консерватории в овальных рамочках, пониже — иерархия преподавателей. Дальше — молодые лица, выпускники.

Под одной из фотографий стояла подпись: «Арзуманова А. В.».

— Молодость… Как это уже само по себе очаровательно, — сказала старушка, но без печали. — Я вот что хотела сказать. — Она остановила свой сухой сильный пальчик на портрете в ряду педагогов. — Профессор Стогний Афанасий Прокофьевич. Читал курс композиции. У меня сохранилось несколько его этюдов. Напоминает чем-то то, что вы просили меня посмотреть. Я все время думала. Перелистала все ноты, просмотрела фотографии, письма. Возможно, я заблуждаюсь. И вас собью с толку. Может, это его работы или его воспитанника. Часто ученики подражают своему наставнику.

— Спасибо большое, Асмик Вартановна. Нам любая ниточка может пригодиться.

Я вгляделся в фотографию профессора. Бородка, усы, стоячий воротничок, галстук бабочкой. Пышные волосы.

— Он жив?

— Не думаю, Захар Петрович, — грустно ответила Арзуманова. — Я была слушательницей, а он уже мужчиной в самых лучших годах. Лет сорока. Удивительно обаятельный. Знал в совершенстве итальянский, немецкий… Мы все по нему с ума сходили. Когда это было! Да, вряд ли профессор Стогний жив. Впрочем, девяносто лет, как уверяют врачи, вполне реальный возраст для любого человека. Во всяком случае, теоретически. А практически?

Я был очень тронут приходом старушки. Какой-то свет исходил от нее. Человеческой порядочности, бескорыстия, деликатности и несуетливости.

По следам ее сообщения следователь Жаров решил выехать в Ленинград. Он вез с собой рукописи, найденные у Митенковой, и портрет Домового на предмет опознания. Произведения решено было показать музыковедам, композиторам, исполнителям и людям, знавшим Стогния.

Больного сфотографировали в разных ракурсах. Одетый в костюм, он, по-моему, мог сойти за старого деятеля художественного фронта. Печальные, уставшие глаза… Межерицкий сказал: «Обыкновенные глаза психопата. Но Ламброзо считал: все гении безумны…»

Жаров уехал. Отбыл из Зорянска и я. В область на совещание. Там, между прочим, поинтересовались, как идет расследование дела Домового. Начальник следственного отдела областной прокуратуры предлагал подключить более опытного следователя. Но я отстоял Жарова. Слишком много вкладывал он души в раскрытие этой загадки.

Когда я вернулся в Зорянск, Константин Сергеевич уже возвратился из командировки.

Доложился он мне буквально по пунктам. Профессор Стогний умер во время блокады. От истощения. Но супруга его проживала в той же самой квартире, где потеряла мужа. Это была глубокая старуха, прикованная к постели. Фотография неизвестного ничего ей не говорила. Насчет учеников ее покойного мужа разговор был и вовсе короткий: за долгую преподавательскую деятельность в консерватории Стогний вывел в музыкальную жизнь десятки способных молодых людей. Вдова профессора их уже и не упомнит. Тем более в распоряжении Жарова не было никаких примет, ни имени, ни фамилии.

По поводу произведений. Они не принадлежали Стогнию. По заключению музыковеда, доктора наук, они скорее всего написаны в двадцатые-тридцатые годы. Одним композитором (было у нас предположение, что это несколько авторов). Схожесть с произведениями Стогния музыковед ставил под сомнение. Жаров побывал и на радио, телевидении, в филармонии. Никто представленные произведения никогда не слышал и не видел.

Фотография осталась неопознанной. Но Жаров не огорчался.

— Надо будет, в Москву, в Киев, в Минск поеду… Хоть по всем консерваториям и филармониям страны. Но раскопаю.

— Ну-ну, — улыбнулся я. — Городов в Союзе много.

— Все-таки музыка — это вещь, — мечтательно сказал он, пропустив мимо ушей мою иронию. — Не вылазил с концертов. Мравинский — сила! А Темирканов!..

— В области интересуются, как продвигается расследование. Предлагали вам помощника, — сказал я, чтобы немного охладить его и вернуть к действительности.

— Будем сами искать, Захар Петрович. Может, он не в Ленинграде продвигался, — проговорил Жаров и замолчал. Мне показалось, настороженно.

— Возможно, — сказал я. — Но, думаю, вам одному все-таки не справиться с объемом работы. Надо подключить инспектора уголовного розыска.

Следователь вздохнул.

— Это верно. С ходу не вышло. Придется покрутиться.

Где уж там с ходу… Неизвестный оставался такой же загадкой, как и прежде…

Я неспроста завел с Жаровым разговор о том внимании, какое проявляли в областной прокуратуре к делу. Мне хотелось знать, правильно ли он оценивает собственные силы. Случай трудный. И очень специфичный.

Но, помимо чисто профессионального опыта, которым, несомненно, обогащала лейтенанта история Домового, в нем проснулась настоящая любовь к музыке. Он все-таки решился пойти в музыкальную школу к Арзумановой. Асмик Вартановна как-то устроила, и он брал уроки у педагога по баяну. Оставалось только желать, чтобы Жаров не охладел, как мои шалопаи-дети.

Но говорят, поздняя любовь — самая крепкая…

5

Время шло. Положение больного оставалось все таким же. Он до сих пор ничего не помнил и не говорил.

Через несколько дней после того, как в работу включился инспектор угрозыска Коршунов, я пригласил их вместе с Жаровым к себе.

Юрий Михайлович Коршунов. Говорит размеренно, не повышая голоса. Главное — мало говорит. Я вообще ценю в человеке молчаливость. Вернее, не болтливость. Коршунов — образец. И еще. На службе он отличается невероятной скрупулезностью и точностью. Зная эту черту, я и порекомендовал его в группу Жарова.

— Прежде всего, Захар Петрович, мы решили проверить, сколько лет неизвестный скрывался у Митенковой. Вернее, что достоверно можно определить, — начал Жаров.

— Так. Ну и что? — Я почувствовал почерк Коршунова.

— Первое. Восемнадцать лет он у нее был. Помните, около развилки, при въезде в Восточный поселок, есть табачная лавка? Продавец там работает восемнадцать лет. Митенкова покупала у него почти ежедневно, сколько он ее помнит, одну-две пачки сигарет «Прима» и один раз в две недели двадцать пачек «Беломора». Если «Беломора» не было, то столько же папирос «Лайнер». Курила Митенкова сигареты. Значит, «Беломор» «для Домового. Кстати, при обыске обнаружены три нераспечатанные пачки папирос «Беломор», одна наполовину пустая.

— До этого продавца кто торговал в лавке? — спросил я.

— К сожалению, прежний продавец уехал из города, и следы найти трудно, — сказал лейтенант.

— Жаль. Но восемнадцать лет — это точно. Уже хорошо. А карандаши «кохинор» продавались у нас в культтоварах двадцать лет назад…

— Графическая экспертиза утверждает, — сказал негромко Коршунов, — что запись всех нотных знаков сделана одной и той же рукой. В том числе и «кохинором».

— Еще раз обращаю ваше внимание, — сказал я, — карандаши были в продаже двадцать лет назад, а «Беломор» Митенкова покупала только восемнадцать лет. Расхождение в два года. Возможно, она и раньше покупала папиросы, но достоверно это неизвестно. А раз уж вы решили искать только точные факты…

Следователь развел руками:

— Отдельные звенья пока приходится допускать, Захар Петрович. Тем более что Юрий Михайлович произвел любопытный подсчет. Как вы считаете, может один человек, тем более пожилая женщина съедать за два дня килограмм мяса?

— Это уж зависит от индивидуальности, — сказал я и невольно задумался: сколько мяса мы съедаем с Дашей? Вот уж никогда не считал.

— Митенкова в основном отоваривалась в гастрономе около завода. В перерыв или сразу после работы. Ее там хорошо помнят… По двести — двести пятьдесят граммов на человека в сутки — не много. По полкило — многовато.

— И давно это приметили?

— Продавцы говорят, что давно.

— Точнее?

— Не помнят. — Жаров опять развел руками. — Но зато соседи с улицы уверяют, что всегда удивлялись, зачем это одинокая Митенкова таскает домой столько продуктов. Колбасы, к примеру, килограмм-полтора.

— У нас часто бывают перебои. Берут про запас, — возразил я.

— Ладно, пускай колбасу про запас. Но вот какая штука: в столовой она никогда не брала рыбные блюда. Если на второе была только рыба, говорила, что до вечера будет голодная. А как выбрасывали в магазине свежую рыбу, то могла выстоять в очереди целый час. Выходит, рыбку любил ее подпольный жилец. — Жаров замолчал, довольный.

— Свежая рыба — это вещь! — сказал я. — Тоже, между прочим, не люблю мороженую.

— Она и мороженую частенько покупала, — вставил Коршунов.

— Да, по поводу рыбы, — опять заговорил следователь. — Через два дома от Митенковой живет мужик. Так она, еще когда он был мальчишкой, покупала у него и у других пацанов рыбу. Ловили в нашей Зоре. Это сразу после войны.

— Тогда разбираться не приходилось. С продовольствием было туго, — заметил я.

— Моя мать, — сказал инспектор угрозыска, — будет хоть какая голодная, но в рот не возьмет ни почки, ни печенку, короче, ничего из потрохов: в детстве отравилась пирогами с ливером.

— Физиология, — поддакнул следователь. — Я с врачами консультировался. Привычки или там неприязнь организма к чему-нибудь устойчивы. Могут сохраниться на протяжении всей жизни.

— Значит, Константин Сергеевич, вы хотите сказать, факты подтверждают, что неизвестный начал скрываться в сундуке, по крайней мере, сразу после войны? — задал я вопрос следователю.

— Похоже, что так, — кивнул он.

— Доказательства, пожалуй, убедительные.

— И музыку сочинил он, — сказал Жаров. — Все записи идентичны. Карандашом мог пользоваться только Домовой. Не прятала же Митенкова еще кого…

— Листовки с немецкими приказами… — сказал Коршунов, и мы со следователем повернулись к нему. — Не зря принесла их в дом Митенкова. В одном говорится о явке в жилуправление мужчин, в другом — о наказании за сокрытие партизан, партийцев, советских работников и членов их семей…

— Так что не исключено: неизвестный находился в подполье еще раньше. С начала войны, — заключил следователь.

— Очень может быть, — согласился я. — Но тогда почему он не вышел, как говорите, из подполья, когда освободили Зорянск? Кстати, сколько времени продолжалась оккупация?

— Наши освободили его окончательно в январе сорок четвертого, — ответил Жаров.

— Понятно. Давайте теперь, порассуждаем. Допустим, неизвестный прячется с начала войны. И немецкие листовки Митенкова принесла домой не случайно, а чтобы, так сказать, информировать жильца. Если он прятался от немцев как окруженец, то ему сам бог велел выйти на свет божий с приходом советских войск. Более того, Советская власть — самая дорогая для него. Но он продолжает прятаться. Почему? Зачем? Непонятно.

— Мало ли, — возразил следователь. — Утерял документы, боялся, что сочтут за дезертира. А может, и впрямь дезертир.

— Что же тогда, по-вашему, означают предсмертные слова Митенковой, что виновата она? В чем виновата? Что прятала у себя человека столько лет? Во-первых, это не предмет, а взрослый человек, и без его согласия, даже желания, удержать взаперти невозможно. Но все-таки ее признание имело место, и за этим скрывается какой-то смысл. Во-вторых, выходит, какая-то вина лежит и на ней, покойнице.

— У страха, как говорится, глаза велики, — сказал Коршунов. — Известны случаи, когда люди просиживали в подвалах десятилетия. По трусости.

— Верно. И каждый раз это было связано с преступлением. Насколько мне помнится, больше всего — дезертирство. Но тогда при чем здесь Митенкова?

— Может быть, она не говорила Домовому, что война кончилась? — с улыбкой предположил Жаров. — Пригрела мужичка под крылышком, боялась остаться одна. Сколько на фронте парней поубивало? После войны трудно было замуж выйти. А потом и того труднее: годы не те. Так и тянула до последнего.

— И сейчас у нас мужчин меньше, чем женщин, — сказал Коршунов. — По последней переписи — на семнадцать миллионов.

— А музыку сочинял, потому что композитор. Чем же еще заниматься? — не унимался Жаров.

— Между прочим, у вас нет еще неопровержимых доказательств, что Домовой композитор, — заметил я. Следователь промолчал. — А теперь давайте перейдем к следующему. Письма. Что вы скажете о них?

— Оба письма, по данным экспертизы, выполнены на мелованной бумаге, изготовленной на Ленинградском бумажном комбинате. По технологии, которая существовала на нем до сорок первого года.

— Опять Ленинград, — сказал я. — И опять бог знает сколько времени назад… Значит, бумага совершенно одинаковая?

— Да, представленные образцы идентичны. Как будто из одной пачки. У меня возникла мысль: может быть, Геннадий и Павел знали друг друга? Во всяком случае, жили в одном городе.

— В нашей стране все масштабно, — сказал Коршунов. — Выпускается огромными партиями.

— Адрес-то один, — возразил Жаров. — Наводит на кое-какие размышления. Надо отметить, что в Митенкову были влюблены два парня. Ведь факт, что письма любовные.

— Одновременно влюблены? — спросил я.

— По-моему, так, — ответил Жаров. — Бумага одинаковая, время написания… Не позже сорок первого. О войне ни слова. Только какая-то бабка предсказывала… Митенковой тогда исполнилось восемнадцать лет. Вряд ли такие откровенные письма пишут девушке в более раннем возрасте… Скорее всего Геннадий и Павел любили ее одновременно.

— А кому, по-вашему, Митенкова отдавала предпочтение? — спросил я.

— По-моему, Геннадию. И вот почему. Геннадий отвечает Митенковой на ее письмо, где она, вероятно, высказала сомнение: любит он ее или нет. Больной это у нее вопрос. А уж если сама девушка откровенно спрашивает и ждет уверений… Ясно, товарищ прокурор.

Коршунов хмыкнул.

— Вы не разделяете эту точку зрения? — поинтересовался я.

— Да вы посмотрите, как уверенно говорит о любви этот самый Павел. О снах, о землянике, о совместном счастье… Без повода так не открываются. Повод, выходит, Митенкова дала ему основательный. И подпись какая: «Крепко целую, твой Павел»… Так, кажется? — Жаров кивнул и хотел что-то возразить, но Коршунов не дал: — Дальше. Возможно, что Митенкова в своем письме просто проверяла Геннадия… И вообще, любят девки иметь ухажера про запас.

Жаров готов был ринуться в спор, но я опередил его вопросом:

— А если допустить, что письма написаны с разницей в какое-то время?

Следователь некоторое время молчал, потом тряхнул головой.

— Значит, соперничества не было. Одного разлюбила, другого полюбила.

— Кого разлюбила, кого полюбила? — продолжал я.

— Это можно только гадать, — сказал Жаров. И признался: — Да, плаваем мы пока что…

6

Поговорить с Межерицким я поехал один, без Жарова. Следователь выехал в командировку за пределы района. Но настало уже время выяснить, как быть с больным.

Знакомый парк при диспансере. В опавших листьях. Расчищены только асфальтированные дорожки, по которым разгуливают больные, одетые весьма живописно: из-под пальто, курток, плащей выглядывали длинные халаты. На голове черт знает что. Некоторые мужчины даже в платках.

Зима запаздывала. И не прибранная снегом земля, серые домики, а главное — сознание, что это за лечебное заведение, производили тягостное впечатление.

Борис Матвеевич только что вернулся с обхода.

— Ты, конечно, по поводу вашего пайщика?

— Да, Борис, потолковать надо. — Наедине мы обходились с ним без отчества. — Скажу откровенно: у нас пока достижений мало. Хоть бы вытянуть из него какие-нибудь сведения.

— Понимаю, — вздохнул Межерицкий. — Мне самому еще не совсем ясно, какую применять терапию. Чтобы было понятно, я попробую объяснить популярно. Двигательные рефлексы у него более или менее в норме. Он двигает ручками, ножками и всем остальным, как мы с тобой. Выходит, у него расстройство мышления. В принципе, говорить он может. Но не говорит, потому что антероретроградная амнезия. Есть ретроградная амнезия, когда выпадают из памяти события, предшествующие расстройству сознания. Есть и антероградная, когда забыто, что произошло после. Антероретроградная — это он не помнит ни до, ни после. При этом еще амнестическая афазия. Он из-за потери памяти не может назвать предметы, ощущения и вообще ничего. Если заболевание пайщика в результате органического поражения головного мозга — дело наше с тобой дрянь. Во всяком случае, надолго. Но анализы туманны. Будем надеяться, что расстройство функционального порядка.

— Это можно лечить? — спросил я.

— Можно.

— Жаров предлагает проиграть ему произведения.

— Об этом мы еще поговорим. Сейчас скажу только: когда ты подарил нам такой прекрасный инструмент….

— Передал во временное пользование, — погрозил я шутливо пальцем.

— А я уже хотел зажилить… Так вот, он тогда не был готов к активному воздействию на психику. Понял?

— Продолжай. Ты говорил, что это может быть не от заболевания мозга. Тогда от чего?

— Вот! Ты, Петрович, зришь в самый корень. Может быть, испуг, сильное душевное волнение, потрясение. Отсюда и реакция. Представь себе, что он испытал, когда его обнаружили! И потом, он ведь все слышал: обыск, самоубийство… Об этом говорилось вслух?

— Конечно, — кивнул я.

— Сколько лет он жил, ожидая и опасаясь разоблачения! Но такое стечение обстоятельств потрясло его очень сильно… — Межерицкий некоторое время сидел молча, что-то обдумывал. — Вот еще какая загвоздка, — продолжил он, — мы не знаем этиологию его заболевания. Проявления в детском, юношеском возрасте. Какие перенес болезни, психические травмы. Возможно, он падал, ушибался. Может, пил?

— За время подполья нет. Это установлено.

— А наследственность? Может быть, у него в роду были душевнобольные. Это ведь в генах. Их не расшифровывают пока. Может быть, и доживем до тех времен, когда будут делать анализ хромосом. Сейчас мы ведь, в сущности, кустари. Распознаем болезнь тогда, когда она уже проявила себя… И чего греха таить, часто блуждаем в потемках, затрудняемся с диагнозами….

— А я-то думал…

Межерицкий грустно покачал головой:

— Ладно. Теперь давай о предположении Жарова. Что может возбудить в нем какие-то переживания, воспоминания, картины?

— Наверное, музыка…

— Вот именно. Но как это осуществить? Кого пригласить? Нужен хороший музыкант.

— Есть такой, — сказал я, имея в виду Асмик Вартановну. — Поговорю с одной.

— Арзумановой? Неудобно. И как ей оплатить?

— Другого ведь под рукой нет. Попробую. Да она денег и не возьмет. Не вздумай даже намекнуть.

— Что ж, попробуй.

— Да, Боря, меня все время мучает один вопрос: не симулирует наш Домовой?

— Исключено. Проверяли. Можно обмануть другого человека, но не свои рефлексы. В общем, давай договаривайся с Арзумановой. Но предупреждаю: и это может лопнуть.

…Эту деликатную миссию я никому не стал перепоручать. И на следующий же день заглянул после работы к Арзумановой домой.

Она тут же сварила кофе. Мы говорили о всякой всячине. Старушка хвалила Жарова за прилежность в учении. За месяц Константин Сергеевич успел столько, сколько иному не усвоить и за год. Мы говорили, а я все тянул с просьбой. Знал почти наверняка, что Асмик Вартановна не откажет, и от этого становилось еще более неловко.

— Я все хочу спросить у вас, Захар Петрович, простите мое любопытство, что слышно о тех произведениях, вернее, об авторе?

Я вкратце рассказал о Домовом.

— Это, наверное, ужасно, когда теряется память. Память — это все, особенно для музыканта. Есть, которые запоминают музыкальное произведение с первого раза. И навсегда.

— Неужели?

— Это обычно очень талантливые музыканты. Рахманинов, например. Но я слышала о живущем в наши дни. Хоть он не был, говорят, талантливым музыкантом, но память имел гениальную. Учился в нашей консерватории. Легенды ходили. Я часто бывала в своих пенатах. Не хотелось терять дружбу с преподавателями. Потом все потихонечку уходили. Война прибрала многих. Последний раз я была в консерватории в сорок девятом. Племя младое, незнакомое. И студенты и профессора…

— А этот феномен с гениальной памятью учился вместе с вами?

— Нет, значительно позже. Мне кажется, в конце тридцатых годов.

— Перед войной? — У меня загорелась искорка еще одной надежды.

— Точно сказать не могу. — Она задумалась. — Нет. — И печально улыбнулась. — И моя память в последнее время сдает.

— Вы фамилию не помните?

— Нет. Рада бы помочь, но не в моих силах.

— Кстати, насчет помощи. Как и начать…

— Ради бога, пожалуйста.

Я решился наконец изложить свою просьбу. Асмик Вартановна даже обиделась на мою нерешительность. И согласилась проиграть произведения, найденные у Митенковой, в палате Домового.

Она была очень добросовестным человеком. И попросила на несколько дней предоставить в ее распоряжение ноты, чтобы разучить.

Но произведения нужны были и Жарову. Он снова собирался выехать в Ленинград на поиски выпускника консерватории, обладающего феноменальной памятью. Так что потребовалось некоторое время на переписку нот. И когда работа была закончена при содействии все той же Арзумановой, следователь и инспектор угрозыска выехали в командировку. Асмик Вартановна приступила к эксперименту, задуманному нами совместное врачом-психиатром.

Межерицкий вел записи по дням. Мы потом детально изучили их вместе с Жаровым.

«11 ноября, 17 часов 30 минут. Арзуманова сыграла в палате больного три пьесы: Баркаролу, этюд номер 8 и «Воспоминание». Больной лежал на кровати. Происходящее его не занимало. 18 часов 10 минут. Арзуманова закончила играть. Пульс б-го 80, давление 120 на 84. Никакого беспокойства и любопытства б-ной не проявлял».

«12 ноября. 17 часов 25 минут. А-ва играла «Фантазию», этюды № 3 и № 6, «Дивертисмент». Б-ной лежал на кровати в своей обычной позе, на спине. Никакой реакции не наблюдалось. А-ва закончила играть в 18 часов 15 минут. Пульс б-ного 76, давление 120 на 80. Состояние обычное: отсутствие эмоций».

«13 ноября, 17 часов 25 минут. Время исполнения увеличено до 18 часов 30 минут. А-ва сыграла этюды № 1, № 2, № 7 и № 5, вариацию на тему «казачка», «Колыбельную», вальс. Б-ной никакой реакции не проявлял. Лежал на постели. Пульс 89 (несколько учащен), давление 120 на 80».

«14 ноября. 17 часов 30 минут. А-ва сыграла соль-минорную сонату, этюд № 5 для одной руки. Б-ной, лежавший на постели, сел. Заинтересован в происходящем. А-ва исполнила «Песню». Явная реакция. Б-ной слушал с вниманием. 18 часов 35 минут. Конец сеанса. Пульс б-ного 90 (учащен), давление 140 на 80 (верхнее несколько повышено от нормы). Заснул позже обычного».

«15 ноября. 17 часов 30 минут. Я попросил А-ву повторить то, что она исполняла вчера. Во время «Песни» б-ной встал с постели, подошел к пианино. Внимательно смотрел на ноты. Взволнован. Сеанс закончен в 18 часов 40 минут. Пульс 90 (учащен), давление 140 на 80 (верхнее повышено). Б-ной заснул только после дополнительной (0,5) таблетки седуксена».

«16 ноября. В 10 часов б-ной подошел к пианино. Попытался играть. Закрыл крышку. Сидел неподвижно на стуле. Неспокоен. Плохо ел в обед.

17 часов 20 минут. Приехала А-ва. При ее появлении в палате б-ной поднялся с кровати и сел. А-ва сыграла сонату № 2, «Дивертисмент», снова «Песню». Во время исполнения «Песни» б-ной волновался. Встал, ходил по палате. А-ва сыграла «Грезы». Когда А-ва кончила играть, б-ной сел за пианино. Пытался играть. Сбился. Пересел на койку, закрыл лицо руками. А-ва ушла в 18 часов 40 минут. По ее мнению, б-ной от длительного отсутствия практики утратил навык в игре. Б-ной после ее ухода снова пытался играть что-то. Расстроился. Пульс 95 (учащен), давление 145 на 85 (повышенное). Уснул после дополнительного приема седуксена».

На этом эксперимент кончился. Семнадцатого ноября, за час до того, как Асмик Вартановна должна была ехать в диспансер, — я присылал ей свою машину, — старушка на работе вдруг почувствовала себя плохо. Арзуманова вызвала к себе в кабинет заведующего учебной частью и завхоза.

— Милые вы мои, — сказала Асмик Вартановна, — никогда не думала я о смерти, вот и забыла распорядиться. Всю мою библиотеку, книги, ноты, периодику возьмите в школу. И пианино…

Это были последние слова Асмик Вартановны.

Слава, мой шофер, посланный в школу, вернулся с печальными известиями. Я не мог поверить, что Арзумановой больше нет…

В конце рабочего дня позвонил Межерицкий, спросил, почему не было Арзумановой.

— Она скончалась, Боря…

— Жаль, очень жаль… — после долгого молчания ответил Межерицкий. — Замечательный человек. — И опять помолчал. — Я понимаю, Захар, горе большое. Но дело есть дело. Как теперь быть с пайщиком? И надо же, когда, казалось, все тронулось с мертвой точки…

— Что-нибудь придумаем.

— Ох, боюсь, не было бы хуже. Слишком резко оборвать сеансы игры… По-моему, он уже привык к Асмик Вартановне.

— Давай поговорим при встрече.

— Идет. Какая-нибудь помощь нужна?

— Какая теперь помощь? Спасибо, дружище. Я сам позвоню в горисполком.

Похороны Арзумановой состоялись через три дня. Приехали родственники: младший брат, племянница. Детей у старушки не было. Провожать Асмик Вартановну собралось полгорода. Было множество цветов. Все, кто учился в Зорянске музыке, так или иначе прошли через ее заботливые руки.

Жаров на похороны не успел. Он глубокой искренне горевал. Арзуманова как бы благословила его на путь в прекрасный мир музыки.

Помимо чисто человеческой утраты, мы потеряли отличного, незаменимого помощника в расследовании дела Домового.

Жаров был настолько потрясен, что в первый день разговора у нас с ним не получилось. И только назавтра он доложил о работе, проделанной в Ленинграде.

— Встретились с бывшими учениками консерватории, что живут в Ленинграде, — рассказывал он. — Юрий Михайлович взял на себя преподавателей. Кое-кто еще работает и из пенсионеров. И вообще, мало кто из профессоров удаляется от дел. Преподают до последнего. Беда вот в чем: все это было очень давно. Ведь, по словам Асмик Вартановны, до войны еще! Такие события произошли. И сведений никаких. Только редкая способность запоминать. Мне говорили, что хороший музыкант должен знать наизусть все произведения, которые у него в репертуаре…

— Речь шла о том, чтобы запомнить с первого раза.

— Вот и мы искали такого. Не знаю, тот или нет.

Некто Яснев Аркадий Христофорович. В сорок первом году учился на четвертом курсе. Не закончил из-за войны.

— Он жив? Где теперь?

— Юрий Михайлович занимается этим вопросом.

7

Надежда на улучшение состояния больного рухнула. Более того, Межерицкий попросил приехать. И настроение, с которым он звонил, ничего хорошего не предвещало…

— Общее состояние очень ухудшилось. Резко подскочило давление, почти не спит. Боюсь, как бы не стало еще хуже. Склеротический тип. Чего доброго, хватит инсульт…

— Что, ты считаешь, на него повлияло?

— Не знаю. Была явная ремиссия.[25] Что-то в больном зашевелилось. Возможно, воспоминания, душевные волнения. И мы резко прервали нашу музыкотерапию.

— Давайте срочно продолжим! — взволнованно предложил Жаров.

— Где вы возьмете хорошего пианиста, чтобы он терпеливо изо дня в день приезжал сюда? У нас ведь не дом отдыха…

— Можно найти, например, в Ленинграде, — не отступал Жаров.

— Как вы это себе мыслите? — усмехнулся Межерицкий.

— У меня есть кое-какие знакомые. — Жаров посмотрел на меня, ища поддержки. — Захар Петрович, если обратиться в филармонию… Через наше руководство.

— Постойте, Константин Сергеевич, дело это деликатное. Привлекать музыканта… Нет, только в добровольном порядке. Хорошо, допустим, охотник найдется. Это в идеальном случае. Но вдруг это будет длиться не одну неделю? Кто на это согласится? И снова придется прерывать…

— Нет-нет, — запротестовал Межерицкий. — Дай бог опять вернуть пайщика в норму. Как врач еще добавлю: большое значение имела личность самой Асмик Вартановны… Вот это был человек! Мягкий, обаятельный. Как она входила в палату, с каким вниманием и теплотой здоровалась с больным… Это очень важно.

— Да, найти другую такую трудно, — вздохнул я.

— Невозможно, — подтвердил Жаров.

— Видите, вы сами это признаете, — сказал Борис Матвеевич.

— Но все-таки попробовать надо, — стоял на своем следователь. — Не останавливаться же на полпути.

Мне показалось, Межерицкий обиделся.

— Не думайте, Константин Сергеевич, что меня пугает ответственность. Хотя, пока больной находится в больнице, за его состояние отвечаю я. Я иду вам навстречу. Вы сами видите. Но снова подвергать больного испытанию я не имею права. Если бы я сам мог играть, уверяю вас, не посчитался бы со временем… Мне нужна гарантия, что лечение, или, как я называю, музыкотерапия, будет продолжаться сколько необходимо.

— Почему все-таки резкое ухудшение? — спросил я.

— Я не могу сказать определенно: обострение сердечной болезни от самих воспоминаний или от того, что перестала приходить Арзуманова и играть. Ведь это своего рода пробуждение. Но пробуждение может быть приятным и ужасным. Я не знаю, какие воспоминания, а значит, эмоции, возникли у больного в момент брезжущего сознания. Вы ничего не узнали? — вдруг неожиданно закончил Межерицкий.

— Нет, — сказал следователь.

— Очень жаль.

— И еще один вопрос, — спросил я. — Что больной ест охотнее всего?

— Ест он неважно. А так, пожалуй, рыбу. — Мы со следователем невольно переглянулись. Врач заметил. — Что из этого?

— Подтверждение одного факта, — уклончиво ответил Жаров.

— Мне кажется, договорились… — полушутливо погрозил пальцем Межерицкий.

— Верно, — согласился я. — С сорок шестого он прятался точно.

— Понятно. Вообще, я не шучу, дорогие товарищи. Мне надо знать о нем все…

Прошло несколько дней. И вдруг раздался звонок от Коршунова. Инспектор угрозыска находился в Свердловске, где нашел бывшего студента Ленинградской консерватории Яснева. Он работал заместителем директора областного Дома народного творчества. Следователь, прихватив с собой ноты, найденные у Митенковой, выехал для встречи с ним.

Жаров вернулся через неделю и прямо с поезда приехал в прокуратуру.

Едва поздоровавшись, он выпалил:

— Автора нот, кажется, узнал, но он… — Следователь развел руками, — убит перед самой войной.

— Погодите, Константин Сергеевич, давайте по порядку.

— Давайте. — Следователь расстегнул пальто.

— Да вы раздевайтесь. Разговор не минутный.

— Конечно. Если вы свободны.

Я вызвал Веронику Савельевну, секретаршу, и попросил, чтобы нас не беспокоили.

— Выкладывайте.

— Аркадий Христофорович Яснев именно тот человек, которого называла Асмик Вартановна. Очень доволен, что его помнят в Ленинграде. За необыкновенную память.

— Что он делает на административной должности?

— Сам признался, что пианист из него гениальный не вышел, зато руководитель…

— Замдиректор Дома народного творчества? — усмехнулся я.

— У Яснева несколько книжек, собранных им уральских народных песен.

— Понятно. Вот где, наверное, пригодился его дар.

— Именно так. Говорит, что запоминает мелодию с одного раза… Я рассказал ему, каким ветром меня занесло. Он взял ноты и через день звонит: приходите. «Песня» ему знакома. Сочинение студента Ленинградской консерватории Белоцерковца. Имя не помнит. Учился на курс ниже Яснева. Еще говорит, это произведение было опубликовано в сборнике лучших студенческих работ в сороковом году. Получила какой-то приз на конкурсе. Поэтому он ее и запомнил. Но, по мнению Яснева, автор ее переработал.

— А остальные произведения?

— Никогда не слышал. Однако по стилю и мелодике похоже на Белоцерковца. Но… Вы представляете, Захар Петрович, Яснев утверждает, что буквально перед самой войной Белоцерковец погиб. Трагически…

— Автомобильная авария?

— Нет. Кажется, в драке. Не то утонул.

— Как же тогда он мог продолжать творить еще столько лет? Помните, «кохинор»? Записи ведь и им сделаны?

— Черт его знает! С другой стороны, Яснев говорит, что отдельные произведения — полная чепуха. Музыкальный бред, как он выразился. Как раз те, что записаны карандашом.

— Что-то подобное заметила еще Асмик Вартановна.

— Точно. И в Ленинграде говорил музыковед.

— Час от часу не легче. Может, Домовой уже давно умалишенный?

— Все может быть, все.

— Конечно, — усмехнулся я, — если автор погиб, а музыка продолжала создаваться, ожидать можно всего. Вы проверили показания Яснева насчет гибели Белоцерковца?

— Коршунов поехал в Ленинград, я отправляюсь туда завтра.

— Да, все дороги ведут в Рим…

— Кстати, Белоцерковец действительно учился у профессора Стогния. Был любимым учеником. Профессор очень переживал смерть любимца. Считал его своим преемником…

На следующий день Жаров уехал в Ленинград. Я не преминул связаться с Межерицким. Врач должен знать все…

Выслушав меня, Межерицкий сказал:

— Неужели у него этот синдром давно? Это мне путает карты…

— Почему?

— Если болезнь развивается уже долго — одна картина, если же недавно… Но откуда ремиссия?

— Бредовую музыку он мог написать по причине потери профессиональных навыков. Разучился же он играть.

— Да нет. Это из другой оперы. Руки могут утратить гибкость, пальцы — скорость. Это чисто механическое. Но бред есть бред.

Действительно, история подпольного жильца Митенковой приносила сюрприз за сюрпризом. Сведения, собранные Коршуновым и Жаровым в Ленинграде, подтвердили показания Яснева.

Павел Павлович Белоцерковец. Жил в Ленинграде. Отец перед войной занимал пост зампредседателя райисполкома. Павел единственный сын. С детства отличался исключительными музыкальными способностями. Закончил музыкальную школу наряду с общеобразовательной. В тысяча девятьсот тридцать восьмом году поступил в консерваторию к профессору Стогнию. Одновременно с композицией посещал класс фортепиано. В 1940 году на конкурсе лирической песни, проведенном ленинградской организацией композиторов, занял третье место. По партитуре «Песня», найденная среди нот у Митенковой, несколько отличалась от той, что была представлена на конкурс. Это выяснилось при сравнении с напечатанной в сборнике лучших студенческих работ.

Дальше шло совсем непонятное. За неделю до начала войны, 15 июня сорок первого года, Павел Белоцерковец почему-то оказался в городе Лосиноглебске, что в двух часах от Ленинграда. Там жил его однокашник по консерватории Геннадий Комаров. Предположения следователя оказались справедливыми: авторы писем, найденных у Митенковой, действительно хорошо знали друг друга. Между ними произошла ссора, окончившаяся дракой. В ней не то умышленно, не то по неосторожности Геннадий Комаров смертельно ранил Белоцерковца. Подробности пока выяснить не удалось. Родителей Белоцерковца в живых не оказалось. Судьба убийцы неизвестна. Город Лосиноглебск сильно пострадал во время войны. Его захватили немцы в первый месяц вторжения на советскую землю.

— Как это все связать с Домовым? — спросил я Жарова.

— Что у нас имеется? Произведения Белоцерковца. Во всяком случае, «Песня».

— Переработанная. Или неправильно списанная, — уточнил я.

— Вот именно. Я решил идти от такого предположения. Домовой — Комаров. Эта версия может быть подтверждена следующими фактами. Павел Белоцерковец убит. Мы запросили архив поискать уголовное дело. Его ведь возбудили…

— Возбудить-то возбудили, но сохранилось ли оно? Война. Столько лет прошло.

— Будем ждать ответа. Дальше. Допустим, убийство имело место. Сейчас трудно сказать, по каким мотивам. Главное — оно произошло. О том, что Белоцерковец был талантливым человеком, говорит третье место на конкурсе. Яснев утверждает то же самое…

— Но что вы хотите этим сказать?

— Не присвоил ли Комаров произведения своего однокашника?

— Но ведь они продолжали создаваться и после убийства, после войны даже.

— А может, он, то есть Комаров, он же Домовой, просто-напросто переписал их своей рукой. А потом кое-что и присочинил в том же духе. Вернее, пытался. Но получилась чепуха, музыкальный бред…

— Погодите, Константин Сергеевич. Могло ли быть к моменту убийства у Белоцерковца уже столько сочинений? Ему ведь едва минуло двадцать лет. А тут — этюды, сонаты, даже симфония.

— Вполне, — авторитетно заявил следователь. — Моцарт свое первое произведение написал, будучи совсем ребенком. Рахманинов почти пацаном создавал зрелые работы. У него есть, например, «Юношеское трио». Это грандиозное сочинение. Не помню, где я читал, что музыка и шахматы — сродни. Дарование в этой области может проявиться очень рано. Не нужен жизненный опыт, как, предположим, в писательском деле. Если Белоцерковец талант, а почему бы и нет, то ничего удивительного, что он столько насочинял… Жаль, такой талант погиб.

— Все это очень интересно. И про Моцарта, и про Рахманинова, и про музыкальный талант. А вдруг завтра выяснится, что Комаров жив? Или получил срок и потом умер? Еще раз, не забывайте, была война… Если Домовой не Комаров? Может, другой какой знакомый Белоцерковца. Узнал, что Павел погиб. Война, блокада. Вот он, воспользовавшись заварухой, и присвоил себе его произведения, а? Сам-то композитор убит.

Жаров задумался. Потом сказал:

— Помните, я высказал предположение, когда мы спорили, кого любила Митенкова, что она отдавала предпочтение Геннадию. То есть Комарову. Убийство Павла. К кому он приползет прятаться? К любимой девушке. Мне кажется, другого мнения быть не может.

В его словах была логика. Я не стал возражать.

— Хорошо, Константин Сергеевич, давайте подождем, что привезет Юрий Михайлович.

Мне показалось, что Жаров очень уж ухватился за выдвинутую им версию. Не хотелось, чтобы он находился в этом состоянии. Оно сковывало фантазию…

8

Коршунову удалось разыскать в архиве дело об убийстве Павла Белоцерковца.

Это было неожиданно. Прямо фантастично. С тех пор минули десятилетия. Лосиноглебск почти всю войну находился в руках немцев…

Я перелистывал тоненькую папочку, и передо мною стояли картины последних предвоенных дней, начала войны.

Это была черта, которая разделила жизнь всех наших людей на две половины.

Трудно уйти от этих воспоминаний, очень трудно.

Итак, у меня в руках дело об убийстве студента Ленинградской консерватории Павла Павловича Белоцерковца. Оно было возбуждено в связи с поступлением в милицию заявления от 19 июня 1941 года родителей Белоцерковца о пропаже их сына. Из него вытекало, что Павел Белоцерковец 14 июня, в субботу, выехал из Ленинграда в Лосиноглебск в гости на день рождения к своему другу и однокурснику Геннадию Комарову. Домой Павел не вернулся, хотя Геннадий приехал в Ленинград 15 июня. На вопрос, где их сын, Геннадий Комаров ответил, что не знает.

30 июня, когда уже неделю шла война, Геннадий Александрович Комаров был взят под стражу в качестве подозреваемого в убийстве своего друга. Он был переведен в Лосиноглебскую тюрьму, где содержался в камере предварительного заключения.

Поводом для ареста Комарова служили показания свидетелей, а также косвенные улики.

Свидетель Башкирцев, слесарь ремонтных мастерских Лосиноглебского железнодорожного депо, рассказал следователю:

«По существу дела могу сообщить следующее. В воскресенье, 15 июня с. г., около трех часов дня, мы с женой Галиной пришли отдохнуть на городской пляж у реки. Народу было много, и мы долго искали место, где расположиться. Меньше всего оказалось людей у конца деревянного настила, недалеко от будки проката лодок. Когда мы с женой разложили принесенную с собой подстилку, к нам подошел парень лет двадцати, среднего роста, в купальных трусах и полосатой футболке. Я еще обратил внимание, что на руке у него новенькие часы, «Кировские». Он попросил спички и, прикурив, вернулся к двум девушкам, которые сидели от нас метрах в десяти. Мы с женой переоделись в раздевалке, искупались. Молодой человек снова подошел, извинился и просил прикурить. Я отсыпал ему несколько спичек и оторвал кусок от коробка, чтобы зажигать. Он еще раз поблагодарил и предложил закурить из его пачки «Беломора». Но я отказался, так как курил «Норд». Он опять вернулся к девушкам. Через некоторое время нас с женой привлек громкий разговор. Тот самый парень о чем-то спорил с другим молодым человеком в белых полотняных брюках и парусиновых туфлях. По характеру разговора и отдельным выражениям, которые нам удалось расслышать, между ними происходила ссора. Одна из девушек пыталась встать между ними, но подошедший ее отстранил. Потом первый парень надел брюки, и они, продолжая ругаться, пошли к деревянному настилу. Девушка, которая пыталась их разнять, хотела пойти за ними. Но парень в футболке сказал: «Тая, не волнуйся, нам надо, наконец, объясниться». Оба молодых человека направились к реке. За кустами их не было видно. Девушки оделись, подбежали к нам и попросили вмешаться. Я пошел к ребятам. Они продолжали громко спорить. Тот, что был одет в парусиновые туфли, держал в руках какой-то длинный блестящий металлический предмет. Кажется, велосипедный насос. Я сказал им: «Ребята, не балуйте». Первый, что подходил к нам за спичками, ответил: «Не беспокойтесь, ничего особенного тут не происходит. Это мой друг». Второй ответил ему: «С подлецами и негодяями у меня нет ничего общего». А мне крикнул: «Не лезь не в свое дело!» Тогда я припугнул их милицией. Тот, который грубо попросил меня не вмешиваться, опять зло произнес: «Уматывай отсюда!» Я попытался его урезонить и пристыдить, что со старшими так не разговаривают. Молодой человек в футболке сказал: «Гена, действительно, при чем здесь он? — И обратился ко мне: — Прошу вас, уйдите». Я вернулся к жене, спросил, где девушки. Она сказала, что они побежали искать милиционера. Одна из них плакала. Я рассказал о нашем разговоре с ребятами. Мне показалось, что ссора разгоралась между ними еще сильнее. Послышался крик. Я опять хотел пойти к ним, но жена не пустила, сказав, что сами разберутся. Вскоре мы оделись и ушли с пляжа…»

Свидетель Юшков, почтальон, показал: «В воскресенье, 15 июня, я сидел с удочкой напротив городского пляжа. Напротив будки, где за лодки платят. А будка — как раз где кончается деревянный настил. Там почти никто не купается, не пугает рыбу. Часика в два-три, точно не помню, смотрю: какие-то два парня подошли к реке. У одного в руках что-то сверкнуло. Ругались. Я еще подумал: орут на всю округу, обязательно спугнут окуней. Тут к ним из-за кустов третий подошел. Что-то говорили они, но я не слышал. Потом он ушел. Остались два первых. Вижу, не унимаются, а бранятся еще сильнее. Какая уж тут рыбалка. Смотал я свои удочки. Смотрю, драка. Я завозился со своим барахлом, слышу — крик. Обернулся. Никого нет. Только один из них убегает по берегу. Думаю, струсил, дал деру…»

Показания постового милиционера, младшего сержанта Товбы касались того же случая на городском пляже в Лосиноглебске. Приблизительно около трех часов 15 июня сорок первого года к нему обратились две взволнованные девушки лет восемнадцати с просьбой разнять поссорившихся дружков. Он поспешил к месту, на которое указывали и Юшков с Башкирцевым. Но ничего подозрительного не обнаружил. Ребят не оказалось. Младший сержант Товба прошел с девушками по пляжу и примыкающей к нему территории. Среди отдыхающих, по уверению девушек, их знакомых не было. Потом случилось действительно происшествие: утонул подвыпивший молодой рабочий, что доставило много хлопот постовому, и он потерял девушек из виду. Утонувшего достали из реки, но спасти его не удалось.

В результате обыска, произведенного в доме Комаровых, были изъяты наручные часы «Кировские» и никелированный насос от велосипеда ЗИФ с вмятиной на корпусе, оставшейся, по-видимому, от удара. Мать Геннадия, Зинаида Ивановна Комарова, показала: у ее сына часов не было и что такие часы она видела на руке гостившего у них Павла Белоцерковца. Велосипед ЗИФ и, естественно, насос к нему принадлежали Геннадию.

В деле имелась справка: часы «Кировские» под этим номером были приобретены конкурсной комиссией Ленинградской организации композиторов в качестве приза и вручены лауреату конкурса Белоцерковцу П. П.

Я вспомнил, какую жгучую зависть вызывали у меня сверстники, обладавшие велосипедом. Это сейчас велосипед — легкодоступная вещь. Тогда на счастливчика оборачивались и дети и взрослые. Часы тоже считались шиком. И если хотели особо подчеркнуть важность или состоятельность, о человеке говорили: при часах…

Немаловажную улику обнаружили ребятишки на следующий день после происшествия: окровавленную разорванную рубашку в полоску, скорее всего ту, что была на Белоцерковце в воскресенье на пляже. Она находилась в кустах, метрах в трехстах от того места, где произошла драка…

Допрос подследственного Комарова произведен 2 июля 1941 года.

«…Вопрос. Гражданин Комаров, признаете ли вы, что 15 июня сего года совершили убийство своего друга Белоцерковца Павла Павловича на городском пляже?

Ответ. Нет, не признаю.

Вопрос. С кем вы были на пляже 15 июня около трех часов дня?

Ответ. С моей сестрой, Таисией, с Лерой…

Вопрос. Прошу называть фамилии.

Ответ. С сестрой Таисией Комаровой, и с Валерией Митенковой, и с Павлом Белоцерковцем.

Вопрос. Кто такая Митенкова?

Ответ. Одна знакомая, из Зорянска.

Вопрос. Почему у вас в руках оказался велосипедный насос?

Ответ. Я взял его с собой…

Вопрос. Для чего?

Ответ. Не знаю.

Вопрос. Но зачем вам на пляже насос? Собирались играть в волейбол или кататься на надувной лодке?

Ответ. Нет.

Вопрос. Гражданин Комаров, вы дрались с Белоцерковцем 15 июня?

Ответ. Дрался.

Вопрос. Чем вы его били?

Ответ. Кулаком.

Вопрос. И насосом?

Ответ. Не помню.

Вопрос. Вспомните, пожалуйста.

Ответ. Может быть, со злости и хватил его насосом.

Вопрос. И что после этого?

Ответ. Он меня тоже ударил.

Вопрос. Чем?

Ответ. Кулаком.

Вопрос. А вы его опять насосом?

Ответ. Нет, больше не бил… Не успел.

Вопрос. Почему?

Ответ. Потому что упал в реку.

Вопрос. Белоцерковец?

Ответ. Нет, я.

Вопрос. А Белоцерковец что делал?

Ответ. Не знаю. Я его искал потом. Жаль, что не нашел.

Вопрос. Кто начал драку?

Ответ. Я.

Вопрос. Из-за чего?

Ответ. Потому что он скотина и сволочь!

Вопрос. Объясните, пожалуйста, какие у вас были основания считать его таковым?

Ответ. На моем месте каждый порядочный человек поступил бы так же.

Вопрос. Он нанес вам какую-нибудь обиду?

Ответ. А вот этого я вам не скажу.

Вопрос. Почему?

Ответ. Я отказываюсь отвечать на этот вопрос.

Вопрос. Ну хорошо, мы к этому еще вернемся. Скажите, Комаров, как у вас оказались часы Белоцерковца?

Ответ. Какие часы?

Вопрос. «Кировские», наручные, которые он получил в качестве приза на конкурсе.

Ответ. Он сам сунул их мне в карман.

Вопрос. Когда?

Ответ. Перед тем, как мы дрались.

Вопрос. В качестве подарка?

Ответ. Если хотите, в качестве подарка.

Вопрос. Не кажется ли вам, что это несколько неправдоподобно?

Ответ. Может, хотел откупиться.

Вопрос. За что?

Ответ. За подлость.

Вопрос. Вы не скажете, какую?

Ответ. Я вам уже сказал, что на этот вопрос отвечать не буду…»

По тону, с каким отвечал подследственный, видно, что держался он на допросе раздраженно и зло. Никакого контакта установить следователю с ним в первый день не удалось. Вероятно, следователь решил дать Комарову подумать, взвесить свое положение. Чтобы в следующий раз…

Но следующего раза не последовало. В ночь на 3 июля во время очередного налета фашистской авиации бомба попала в следственный изолятор, в котором содержался Геннадий Комаров.

Был он убит или нет, сейчас с полной очевидностью утверждать нельзя. Кое-кому из заключенных удалось бежать из разрушенного здания.

Непонятным оставалось еще одно обстоятельство: в деле не было постановления о прекращении его в связи со смертью подозреваемого Комарова. Словно война сама обрывала следствие…

Где теперь тот следователь? Где свидетели Юшков и Башкирцев? Где постовой Товба? Лосиноглебск сразу оказался в самом пекле…

9

Материалы были исследованы, и мы собрались на «большой совет» — Жаров, Коршунов и я.

— Кого-нибудь из родственников Белоцерковца и Комарова удалось найти? — обратился я к ним.

— Ищем, — ответил Жаров. — У Белоцерковца, как выяснилось, отец и мать погибли в блокаду. Ленинград… Сколько их на кладбище! На близких Комарова пока не вышли.

— Лосиноглебск тоже пострадал основательно, — добавил Коршунов — Железнодорожный узел. Говорят, после войны осталось процентов двадцать зданий.

— Быстрая речка?

— Да. Не очень широкая, но быстрая. И глубокая.

— Значит, свидетель почтальон Юшков мог хорошо разглядеть людей на другом берегу?

— Вполне. Я сам проверял.

— Следователь, который вел дело, жив? — поинтересовался я.

— Нет, — ответил Жаров. — Погиб на фронте.

— А младший сержант милиции Товба?

— Тоже погиб.

— Что ж, товарищи, наверное, уже есть кое-какие соображения?

— Есть, — откликнулся Жаров. — Итак, Домовой ни в коем случае не немец. То, что он писал произведения, находясь в подполье в доме Митенковой, не вызывает сомнений. У вас, Захар Петрович, теперь тоже?

— Почти не вызывает, — улыбнулся я. Жаров отлично помнил все наши споры.

— Остается только один вопрос, — продолжал следователь, — он Комаров или Белоцерковец? Почему все другие варианты можно спокойно отбросить: из всех произведений авторство бесспорно доказывает сочинение, за которое Белоцерковец получил приз на конкурсе, часы — это «Песня». Остальные творения, по авторским заключениям, принадлежат скорее всего одному автору. Они хуже «Песни». Более того, рукопись «Песни», найденная на чердаке Митенковой, отличается от той, что опубликована в сборнике при жизни автора. Что из этого вытекает: или автор ее несколько переработал, или она записана вновь по памяти другим человеком. Я обращаю внимание на это, потому что считаю: неизвестный, скрывающийся у Митенковой, не кто иной, как Комаров. — Следователь посмотрел на меня, на Коршунова. Я пока промолчал. Но Юрий Михайлович сделал едва уловимое движение плечами. — Комаров, — повторил Жаров. — Я, кажется, эту версию выдвигал и раньше. Но теперь есть более убедительные основания…

— В тюрьму попала бомба, — сказал инспектор угрозыска. — Разворотила так, что мало кто уцелел…

— Но ведь труп Комарова не найден?

— Чего там найдешь? Прямое попадание.

— Но ведь кое-кто из заключенных бежал, — сказал Жаров.

— Два-три человека. И те покалечены.

— И все-таки сам факт имеется… Дальше. Белоцерковец убит…

— И его труп не обнаружен, — спокойно произнес Коршунов.

— Это понятно. Убив приятеля, намеренно или нет, не буду вдаваться сейчас, Комаров обязательно сбросил тело в реку. Скрыл содеянное. Предварительно сняв часы…

— Комаров утверждает, что Белоцерковец сам перед дракой сунул часы ему в карман, — сказал Коршунов.

— Чушь! — воскликнул Жаров. — Такая, что смешно. Перед ним стоит соперник, враг, готовый его избить, убить, а Белоцерковец снимает с руки часы и сует ему в карман. Часы! Самая настоящая ложь…

— В том-то и дело, — задумчиво произнес Коршунов. — Для вранья слишком уж нагло… Продолжайте, Константин Сергеевич.

— Сбросил он, значит, тело в реку. Течение быстрое. За городом речка течет в безлюдных лесистых местах. Оно могло зацепиться за корягу, или его вынесло где-нибудь в глухом месте. Через неделю война. Лосиноглебск стали бомбить с самых первых дней: железнодорожный узел… Сколько убитых попало в реку…

— Было, — кивнул Коршунов. — Мне много понарассказывали.

— Видите, отсутствие показаний насчет трупа Белоцерковца ничего не говорит.

— Так же, как насчет тела Комарова, — сказал Коршунов. — Но вот какая штука, Константин Сергеевич, вспомните показания Товбы. В тот день на пляже утонул какой-то пьяный. Его-то заметили и вытащили из воды, пытались откачать…

— Тот пьяный был, наверное, в поле зрения своих товарищей, с кем выпивал, или его заметили другие купающиеся. Пьяные и дети у воды всегда привлекают повышенное внимание. Инстинктивно боишься за них. А Комаров и Белоцерковец подрались в сторонке, за кустами. Специально отошли от людских глаз. Свидетелей нет. Один только, на другом берегу. Да и тот занят удочками. В общем, убийство Белоцерковца совершено. Улики уничтожены. Вплоть до того, что он сорвал с него рубашку и бросил ее потом в кусты.

— А часы? — задал я вопрос. — Улика.

— Ошибка, — несколько подумав, сказал Жаров. — Не забывайте, что Комаров находился в возбуждении или, наоборот, — в подавленном состоянии, когда вернулся домой, и вскоре пошел на вокзал, чтобы уехать в тот же день в Ленинград… Я понимаю, Захар Петрович, кое-какие мелочи вызывают сомнение, но ведь нужно охватить самое главное, суть. Комаров приходит домой, оставляет часы и насос и едет в Ленинград. Так?

— Так, — кивнул я.

— Белоцерковца больше никто не видел. Комарова арестовывают, этапируют в Лосиноглебск. Во время бомбежки он исчезает. Не так ли?

— Так.

— Если он бежит из тюрьмы, то у него есть все основания прятаться у Митенковой. Во-первых, убийство, во-вторых, побег из тюрьмы… Пришли немцы или нет, не имеет значения. Он боится советского правосудия. Зорянск занимают фашисты. Их он тоже боится. Могут принять за окруженца или партизана. Неспроста принесла ему Митенкова немецкие приказы. Дальше. Смотрите, что получается. Комаров уже в Ленинграде знал, что автор произведений, то есть Белоцерковец больше никогда не вернется.

— Да, — кивнул я.

— Таким образом, заполучив их, — я сейчас не хочу касаться вопроса, каким образом он завладел ценностями, которые, как вы сказали, можно продать, — он решает до конца использовать факт гибели Белоцерковца. Раз уж так получилось, почему бы не извлечь из этого все, что можно. Мог же он снять часы с приятеля…

— Как он завладел рукописями Белоцерковца и как они могли очутиться с ними в «подполье»? Момент очень важный, — остановил его Коршунов. — Ведь Комарова арестовали в Ленинграде и доставили в Лосиноглебск.

Жаров упрямо мотнул головой.

— Если версия, которой я придерживаюсь, правильна, то Комаров имел встречу с Митенковой сразу после истории на пляже. Может быть, признался. Как это бывает: любимый человек просит помощи, защиты. Он, Комаров, не дурак, образованный человек. Понимает, что может наступить и возмездие. Ехать сразу к Митенковой — слишком большой риск. О такой возможности, наверное, и зашла у них речь. Но ведь могли его и не заподозрить. Он в голове держал такой шанс. И поэтому едет в Ленинград, договорившись с Митенковой, что в случае разоблачения спрячется у нее. Может быть, податься куда-нибудь вместе… Любовь на все толкнет… И, добыв музыкальные произведения Белоцерковца, на всякий случай отправляет их Митенковой в Зорянск. Почему я говорю — отсылает заранее? Несомненно, уже всполошились родители Белоцерковца, в консерватории неспокойно. Потом арест, заключение, бомбежка, побег. Куда? К Митенковой.

Снова заговорил Коршунов:

— Почему Комаров не вышел из «подполья» при немцах? Ведь он убил сына советского работника: отец Белоцерковца же был зампредом райисполкома в Ленинграде, который так ненавидел Гитлер. Сидел в заключении. Причем доказать это ничего не стоило: Лосиноглебск был в руках у немцев…

Жаров пожал плечами.

— Одно дело совершить убийство, может быть, в состоянии аффекта. Присвоение рукописей тоже можно объяснить. Но измена Родине… Это крайний порог, за это расстрел. Не распространяется даже закон о сроках давности.

— На убийства — тоже, — сказал я. — На какой почве, по вашему мнению, произошла драка?

— Об этом свидетельствуют письма: оба любили Митенкову. Ревность. Есть такая песенка «Третий должен уйти…». Но ведь никто не хочет быть этим третьим, никто не хочет уходить. Такое бывает только в песнях.

— С ними на пляже была сестра Комарова Таисия, — сказал Коршунов. — Подруга Митенковой.

— Ну и что? — спросил следователь.

— Почему Белоцерковец обязательно был влюблен в Митенкову?

— Юрий Михайлович, я прежде всего исхожу из фактов. У нас есть его письмо к Митенковой: «Крепко целую, твой Павел». Комментарии, как говорится, излишни.

— Еще вопрос, — вставил я. — Странно, в консерватории исчезают два студента, и это не вызвало тревоги.

— Да в то время многие исчезали, — сказал Коршунов. — Война, бомбежки…

— Конечно, конечно, — согласился я. — Да, Юрий Михайлович, у вас есть возражения Константину Сергеевичу? Я не ошибаюсь?

— Как вам сказать, Захар Петрович, по-моему, ясность нужна во всем. Получается так: Комаров, может быть, убит, а может, остался жив. И убийство Белоцерковца не доказано…

— Комаров взят под стражу в связи с убийством, — сказал Жаров.

— В качестве подозреваемого в убийстве, — поправил я.

— Именно. Более того, — продолжал инспектор угрозыска, — сам факт смерти Белоцерковца не был установлен.

— Он не вернулся в Ленинград. Это раз, — возразил Жаров. — Его никто больше не видел. Это два. Часы — три. Окровавленная рубашка — четыре, — перечислял следователь. — Ну, допустим, Белоцерковец не был убит на пляже 15 июня. Где же он?

— У Митенковой. Этот самый Домовой, — сказал Коршунов. — Музыку пишет? Пишет. И ведь, как говорят знающие люди, именно своим стилем. Из года в год хуже? А почему он должен сочинять лучше? Я в этих вопросах не разбираюсь, но как в его положении вообще можно было сочинять ее, музыку? Конечно, для него это единственная отдушина. Но добровольное заточение свое дело делает. Доходит человек. И душой и телом. Понятно, почему талант сошел на нет.

— Начнем с того: зачем ему прятаться у Митенковой?

— Напакостничал так, что испугался Комарова.

— Например? — Жаров был теперь в роли оппонента и наступал на Коршунова весьма напористо.

— Может, он стащил у Геннадия какую-нибудь идею, произведение. Плагиат называется. Бывает такое?

— Бывает, — милостиво согласился следователь.

— Вот он и говорит ему: «На тебе часы, они твои». Тогда это была большая ценность, не так ли, товарищ прокурор?

— Да-да. Часы имело меньше людей, чем сейчас имеют автомобили.

— Пускай не плагиат, а что-нибудь другое, — продолжал Коршунов. — Может, этот самый Белоцерковец заложил друга, выдал там что-нибудь. Иной раз предательство между друзьями паче любви к девушке разжигает вражду.

— Но почему это произошло именно в тот день? Они мирно провели 14 июня. Заметьте, Комаров пригласил Белоцерковца к себе домой, на день рождения.

— Об этом сказать не могу, — пожал плечами Коршунов. — Какая-то причина для драки была. Может, сестра? Гадать не хочу.

— Наверное, все-таки Митенкова, — подсказал Жаров.

— Может быть, и она, может быть. Во время драки Павел понял, что пощады от Комарова не будет. И бежал позорно к Митенковой. Хотя бы на время, пока улягутся страсти. Его побег приняли за убийство… А тут война. Пока Белоцерковец очухался, пришли немцы. Вот он и продолжал прятаться. Выйти нельзя: сын ответственного советского работника. Немцев прогнали — он теперь боится своих: дезертир. Так и просидел до наших дней…

— А Комаров? — спросил Жаров.

— Комаров, наверное, действительно погиб при бомбежке. — ответил Коршунов.

— Как это могла Митенкова спрятать в мирное время у себя парня, когда дома отец, брат? Девчонке-то еще восемнадцати не было… Соседи, слухи. Ведь Белоцерковец исчез до войны. Неувязочка, Юрий Михайлович. А Комаров к ней обратился в войну. Отец и брат на фронте, от матери нет известий. Совсем другое дело:

— А почему сразу к ней? Не обязательно. Он мог перебиться у кого-нибудь сначала. Смотрите, какое положение у того и этого. Павел — вольный казак, а не беглый арестант. Живи, где хочешь…

— И все-таки мотивы возможного приезда Белоцерковца к Митенковой и его страх, заставивший столько лет просидеть взаперти, для меня непонятны, — сказал следователь.

— Розыск Комарова был объявлен? — спросил я.

— Нет, — ответил Коршунов. — Семье объявили, что он погиб.

— А Белоцерковца разыскивали?

— Нет. — Инспектор угрозыска пожал плечами. — Его считали убитым 15 июня сорок первого года.

— Выходит, оба могли не только умереть, но и остаться в живых?

— Могли, — согласился следователь.

— Вполне, — подтвердил инспектор угрозыска.

10

Осень незаметно перешла в зиму. Последние недели года всегда пробегают быстро, второпях, рождая бумажную метель разных отчетов, справок, предложений и проектов на грядущий год. Кто-то сравнил январь в календаре с понедельником в неделе… Действительно, январь, как правило, всегда тянулся для меня долго и мучительно. Было очень много работы.

Под моим надзором находилось много дел. В том числе — которые расследовались органами милиции… Так что выделять Жарова особо я просто не имел времени. Хотя дело Домового числилось одним из самых трудных.

В начале февраля позвонил Межерицкий и весело произнес:

— Петрович, есть одна идея.

— Ну, дорогой товарищ, я тебя не пойму. То ты выступаешь против всяких отклонений от своей классической терапии, то тебя самого тянет на опыты.

— Диалектика, — сказал он шутливо. — Великая движущая сила любого мышления. Это Толстой сказал, что ненавидит людей, у которых раз и навсегда заведенный порядок в голове?

— Кажется.

— Я с ним согласен. Такой человек тусклый и вредный для себя и, главное, для окружающих. Он умер, и лишь тело продолжает жить. В общем, я еду в райцентр и могу обрадовать твою персону своей персоной.

— Заезжай, но в три у меня заседание исполкома.

— Ты успеешь…

Межерицкий, однако, задержался в больнице, и я из-за него опоздал в горисполком.

…С первых своих слов психиатр меня ошарашил:

— Захар, ты можешь достать путевку в Дом творчества? Хорошо бы на два срока…

— Вот это задача! Ну еще в местный дом отдыха — куда ни шло…

— Я бы тебя не просил, имея такие полномочия, как ты. Но если вы требуете от меня конкретных успехов, нужна путевка в Дом творчества, и обязательно композиторского. Мы теперь знаем прошлое больного. Ту пору, когда он еще учился в консерватории. Независимо от того, что вы предполагаете, — Комаров у нас или Белоцерковец. Самые сильные чувства, самые яркие воспоминания достаются нам из детства и юношества. Человек, например, с потерей памяти в старости может помнить именно эти ранние впечатления. Их он и может скорее всего вспомнить, если мы хотим попытаться заставить заработать память. Резюме. У нашего пайщика надо спровоцировать воспоминания детства или юности. Детство, наверное, невозможно. Юность — пожалуйста. Обстановку, в которой он варился в консерватории. Светлую, мажорную, еще не отягощенную свершенными деяниями. Такие воспоминания, которые доставили бы ему приятное. Творческие разговоры, дискуссии, споры о музыке, портреты великих композиторов, чьи-то экспромты на рояле или скрипке… Короче, дух творчества. И при этом — дом отдыха. Понимаешь?

— Даже очень. А не сбежит? — все еще не сдавался я.

— Куда? В Африку? — засмеялся Борис Матвеевич.

— Не знаю… В Зорянск, Лосиноглебск, Ленинград… Вдруг вспомнит все да такое натворит…

— Конечно, врача надо предупредить. Негласно, конечно. Даже при заштатном доме отдыха есть кто-нибудь из персонала. Я буду держать с ними связь.

…Устроить Домового в творческий санаторий Союза композиторов оказалось хлопотным делом.

С больным поехал сам Межерицкий. И все сошло с «внедрением» гладко. Более того, работники Дома творчества отнеслись к делу с таким пониманием, доброжелательностью и даже усердием, что мы поразились.

— Все-таки композитор… Свой брат… — сказал Борис Матвеевич, возвратившись из поездки.

— И возможно, преступник…

— Они этого не знают. Что ж, товарищ прокурор, остается только ждать, когда пайщик заговорит, то есть Комаров-Белоцерковец.

«Комаров-Белоцерковец» Межерицкий сказал не случайно. Когда речь зашла о выборе фамилии (она должна была фигурировать в письме в Союз композиторов и, естественно, в путевке), возник спор, какую из двух присвоить больному. Сошлись мы со следователем на двойной.

Так как у больного не было документов, пришлось снестись с местной прокуратурой, чтобы в этом вопросе не было загвоздки.

Мой прибалтийский коллега устроил все отлично. Помимо Комарова-Белоцерковца, в том Доме творчества поселился еще один «композитор». Начальство Жарова посчитало, что выпускать Домового на вольный простор без всякого присмотра нельзя. Неизвестно, что скрывается за его личиной… Вдруг опасный преступник.

Поместили нашего пациента в одноместной палате, в домике, где размещался медпункт. Директор Дома творчества предложил даже кормить больного в его палате отдельно от других и вообще заниматься им индивидуально. Но Межерицкий вежливо отказался от этой услуги. Главная цель — общение с отдыхающими.

Потянулись дни ожидания. Два-три раза в неделю Борис Матвеевич самолично звонил в Дом творчества и тут же, естественно, докладывал мне о новостях. Они были малоутешительными. Вернее, как врач Межерицкий мог оставаться удовлетворенным: больной, конечно, чувствовал себя лучше, чем в «психиатричке». Если принять во внимание, что до этого он еще тридцать лет не видел белого света, в буквальном смысле, потому что бодрствовал лишь ночью, и не знал свежего воздуха, улучшение мог предвидеть и не врач…

Погода в Прибалтике стояла на диво отменная: легкий морозец, снежок, Дом творчества — среди соснового леса, недалеко от моря.

А у нас в Зорянске лютовал февраль. Вьюжный, с трескучими холодами, стоявшими упорно и безо всякой надежды на ослабление.

Иногда Межерицкий говорил мне по телефону, что пациент стал дольше гулять, прибавил в весе, лучше спит, и становилось завидно: тут и носа не высунешь на улицу из-за мороза. Да еще дела, дела, которых все больше, сколько ни делай.

Думалось, ладно, пусть жиреет на композиторских харчах, лишь бы выздоровел. Но со стороны психики никаких изменений. Я уже стал отчаиваться в успехе…

И вдруг…

Однажды я задержался на работе, рассчитывая посидеть часок-другой над срочными бумагами. За дверью глухо стучала пишущая машинка секретарши. Она всегда задерживалась, когда оставался я.

Я разобрал наполовину недельный «завал», когда в приемной послышались голоса. Секретарь с кем-то разговаривала. И через минуту она заглянула в дверь.

— Захар Петрович, к вам женщина просится на прием. Я, конечно, объяснила, что рабочий день уже кончился, и попросила прийти завтра. Но она говорит, что дело срочное. Издалека ехала.

— Конечно, приму.

Если уж секретарша решилась просить об этом, — а глаз у нее верный, и постоять за мое время она может, — значит, принять надо.

Посетительнице было лет пятьдесят. Смуглое лицо. Мне показалось сначала — грузинка, но, приглядевшись, я убедился: тип лица совершенно русский. Глаза светлое-серые, крупноватый нос, рот. Таких женщин, привычных, примелькавшихся, встретишь сколько угодно в России. А когда она откинула платок, темно-русые волосы, уложенные узлом на затылке, дорисовали портрет моей соплеменницы. Она потирала закоченевшие на морозе пальцы. Я удивился, как она отваживается расхаживать по улице в легоньком пальтишке, когда стоят такие холода. Может быть, у нее нет хорошего теплого пальто, а это дорогое, красивое…

— Садитесь, пожалуйста, — предложил я, продолжая разглядывать ее.

Устроилась она на стуле как-то несмело,

— Моя фамилия Тришкина.

— Я вас слушаю.

— Товарищ прокурор, может, конечно, я не совсем к вам, вернее, о деле этом вы и не слышали, но, в общем… простите, если побеспокоила зря…

— Говорите, говорите. И успокойтесь.

— Фамилия моя Тришкина. Я специально приехала сюда из Чирчика. Это в Узбекистане… — Вот откуда ее смуглота. Южное солнце. — Прямо с поезда. Вещи в камере хранения. И сразу разыскала прокуратуру.

— Ничего, ничего, — сказал я успокаивающе. А ее нужно было успокоить. Она терялась. И от этого не находила нужных слов. — На вас легкое пальто.

— Да, у нас холодно. Я уж забыла.

«У нас»… Это меня заинтересовало.

— Вы здешняя? Зорянская?

— Нет, но здесь провела свое детство. — Она зачем-то достала из кармана помятый конверт. Но не вынула из него письмо, а положила перед собой. Как подтверждение важности и крайней нужности приезда в Зорянск. — Написали мне, будто брата моего отыскали… Может, это неправда?

— Какого брата?

— Геннадия Александровича Комарова…

Я сразу и не сообразил, какое отношение может иметь Тришкина к Комарову, Белоцерковцу и всей этой истории. А когда до меня дошло, я сам заразился ее волнением.

— Выходит, вы Таисия Александровна?

— Да, сестра, сестра… Вы, значит, и меня знаете? Значит, Гена, Гена…

Губы у нее затряслись. Я вскочил, подал женщине воды. Но успокоить ее мне удалось только с помощью секретарши.

Когда Таисия Александровна смогла говорить, я попросил объяснить, как она попала именно в Зорянск, ко мне.

— Получила письмо из Лосиноглебска. Вот оно. — Тришкина показала на лежащий перед ней конверт. — Один папин знакомый, старик уж, случайно узнал, что в Зорянске разыскивают кого-нибудь из Комаровых. Я одна из Комаровых осталась… Будто Гена объявился… Поверьте, товарищ прокурор, я почему-то всегда думала, что он не умер… Хоть нам и объявили тогда в милиции, что тюрьму разбомбили… Не со зла он все сделал, не со зла. Он так меня любил, больше, чем… больше, чем…

Она снова разрыдалась, я дал ей выплакаться. Действительно, Таисия Александровна потихоньку сама пришла в себя, успокоилась, и разговор пошел более ровный.

— Таисия Александровна, мы действительно разыскиваем родных Геннадия Александровича Комарова. Но я прошу выслушать меня спокойно. Жив он или нет, пока неизвестно.

Если больной действительно ее брат, я оставлял Тришкиной надежду. Если это Белоцерковец или кто другой, — подготовлял к разочарованию.

— Понимаете, к нам в руки попало дело, возбужденное против вашего брата перед самой войной. Очень хорошо, что вы обратились к нам сами. — Женщина слушала меня внимательно. И на ее лице я видел борьбу, ту самую борьбу, которую породили мои слова. Она хотела верить в чудеса, в жизнь брата. И в то же время готовила чувства и волю воспринять смерть надежды. — Еще раз вам говорю: мы не знаем, жив или нет Геннадий Александрович. Но вы можете помочь установить это. — В моем сейфе лежала фотография Домового. Но я опасался: старик, изображенный на ней, изможденный, лысый, с провалившимся ртом, с внешностью, может быть, до неузнаваемости перекореженной временем и обстоятельствами жизни, ничего не подскажет ее памяти. Пусть пока портрет полежит там. — Расскажите, пожалуйста, что и почему произошло 15 июня сорок первого года на пляже в Лосиноглебске.

Тришкина кивнула.

— Хорошо. Только я не знаю, с чего начать. И что именно вас интересует?

— Я буду задавать вопросы. Сколько вы жили в Зорянске и когда переехали в Лосиноглебск?

— Здесь училась с первого по пятый класс. Потом папу пригласили в Лосиноглебск главным бухгалтером на завод. Мама не хотела отрывать Гену от музыкальной школы. Учительница была очень хорошая, армянка…

Бог ты мой! Как тесен мир. Геннадий Комаров учился у Асмик Вартановны. Не уйди она из жизни, мы бы, наверное, узнали о Комарове раньше.

— Гена был очень способным. Готовился к консерватории. — Она замолчала.

— Продолжайте, продолжайте. О Валерии Митенковой…

— Лера… Да, о ней тоже нужно. — Тришкина вздохнула. — С Лерой мы учились в одном классе. Все пять лет сидели на одной парте. Закадычные подружки… С нашим отъездом мы, разумеется, переписывались, она приезжала к нам в Лосиноглебск. Как-то я гостила у них летом. Связь не теряли. Валерии нравился Гена. Они дружили…

— А как у них развивались отношения, когда вы переехали?

— Точно не знаю. Геннадий ничего мне не говорил. Старший брат, а я девчонка.

— Какая между вами разница?

— Два года… Они с Лерой переписывались. Когда он приезжал домой на каникулы, то и она заглядывала к нам на недельку-другую. Отсюда ведь близко, часа три на поезде…

— Теперь полтора.

— Конечно, сейчас все быстрее… Не знаю, мне кажется, у них была настоящая любовь.

— Геннадий приезжал на каникулы с Павлом…

При этом имени она вздрогнула. Провела рукой по лбу.

— С Павликом… Белоцерковцем.

— Они очень дружили?

— Наверное. Если Гена привез его к нам…

Мне показалось, что воспоминание о Белоцерковце ей особенно мучительно. Потом, слово «привез»…

— Когда привез в первый раз?

— В сороковом. В июле, шестого числа.

Помнит дату точно. Я чувствовал, что подходим к главному.

— Как долго гостил у вас Белоцерковец?

— Месяц. Валерия тоже приезжала на неделю. Ходили на пляж. В лес по грибы, ягоды… Молодые были, легкие на подъем.

— Таисия Александровна, определите поточнее, пожалуйста, отношения Геннадия и Павла. Вы сказали: «Наверное, дружили…»

— Я действительно не знаю, как они могли дружить. Уж больно разные. Геннадий попроще. Даже резкий. Не терпел, если кто лучше рядом. Павел — потомственный ленинградец. Как он говорил — питерский. Помягче был. Наверное, поумнее Гены. Мне казалось, брат завидовал Белоцерковцу. Особенно когда Павел завоевал на песенном конкурсе третье место. Геннадий тоже послал свое произведение, но никакого места не занял. Павлу подарили часы, так Гена все упрашивал родителей, чтобы ему купили такие же… И все же Гена к нему очень привязался, хотя до конца и не любил…

— Завидовал, говорите?

— Он не признавал, что Павел способнее, но я видела, что в душе осознавал это. Вообще, Геннадий хотел перейти с композиторского факультета на исполнительский. Кажется, из-за этого. С мамой советовался. Помню, Павел сказал: «Генка, признай меня первым композитором в консерватории, а я тебя за это провозглашу лучшим нашим пианистом». Брат разозлился. Не любил, когда Павел его унижал. — Тришкина вздохнула. — Зря, конечно, это же шутка.

— Расскажите теперь о вас с Белоцерковцем.

Она еще больше откинула на плечи платок.

— Надо сказать. Что мне теперь? Надо за всех ответ держать. Не хотел, не думал, поверьте мне. — Она прижала руки к груди. — Жизнь прожита, худо ли, хорошо ли, больше бед видела. Что теперь жалеть… Вы мне верьте. Не думал Геннадий его убивать. Брат очень меня любил. Всегда жалел, защищал, куклы мне делал сам… Я о родителях ничего дурного сказать не хочу, но что правда, то правда: старшего любили. Особенно мать. Надежда семьи. А Геннадий справедливый был. Он и любил меня за то, что ему самому больше ласки перепадало. И говорил всегда: «Кто тебя, Тайка, обидит, — убью».

— Чем вас обидел Павел?

— Не было обиды… Какая вина, если в любви всегда две стороны имеются? Сама я виновата, что не сдержалась. Все было бы по-другому: живи и Павел и Геннадий. А с другой стороны — война. Многие погибли. Правда, таких ребят, может быть, и сберегли бы…

— Геннадий знал о вашей любви? — прервал я молчание.

— Я скрывала. Павел тоже. Может быть, подозревал.

— Вы часто виделись с Белоцерковцем?

— После летних каникул сорокового года они приезжали с братом гостить на каждый праздник. Даже в День Конституции. У нас вся компания собиралась. Валерия наезжала. А в зимние каникулы мы с ней ездили к ребятам в Ленинград… Больше мешали: зимняя сессия. Потом приехали ребята на Первое мая. Последний праздник перед войной…

— И Митенкова?

— Нет, Валерия не смогла. Не помню уже, по какой причине. А Павел приехал… Четырнадцатого июня день рождения Геннадия. Суббота была. Мы все собрались опять… Я уже знала, что нахожусь в положении от Павла. Конечно, переживала, боялась очень. И родителей, и брата. И Павлу не знала, что сказать. Тянула до последнего. Глупая была, молодая. Скажи я ему — все, наверное, обернулось бы по-другому. По моей глупости и вышло. Я заготовила ему записку, хотела сунуть перед самым отъездом, пятнадцатого числа. Думала, пусть прочтет без меня и решает сам. Гордая была… Чтобы не получилось, что навязываюсь… Записку эту спрятала в книгу, когда мы пошли на пляж… А брат на нее нечаянно наткнулся. Все из-за этого…

— Пожалуйста, подробнее о ссоре между ребятами.

— Хорошо, попробую. Тяжело об этом вспоминать. До сих пор иногда снится. Только ни с кем не делюсь…

— Я понимаю ваши чувства. И прошу вас рассказать об этом потому, что надо. Для установления истины.

— Да, конечно. Я не отказываюсь. Сама ведь ехала для того. Скажите, товарищ прокурор, я смогу повидать брата, если, если… он жив?

— Я сейчас не могу объяснить вам подробности, но мы действительно не знаем, жив ли он. Поверьте, не хочу вводить вас в заблуждение или подавать какие-то определенные надежды. Прошло много лет, вы знаете обстоятельства, сложившиеся у него перед войной… Я искренне сочувствую вам… Конечно, если он живой, вы встретитесь.

— Спасибо вам на добром слове… Я попытаюсь припомнить все, как было… На пляж мы собирались с самого утра. От нашего дома это близко, минут десять ходу. Пошли на пляж часика на два. Хотели покупаться немного, потом вернуться к нам, перекусить, а вечером они уезжали. Брат с Павлом в Ленинград, а Валерия Митенкова в Зорянск… Пришли, разделись. Лера захотела покататься на лодке. А в залог принимали деньги или паспорт. Денег на залог не хватало: ребята потратились на обратные билеты, а паспорта ни у кого не было. У Павла — студенческий, а Валерия вообще приехала без документов. Геннадий побежал домой за деньгами. Я-то, дурочка, совсем забыла про записку. Папа с мамой ушли, оказывается, в магазин, тогда он стал искать мой паспорт. И наткнулся на записку к Павлу… Мы сидим, разговариваем, в купальниках, а Белоцерковец в купальных трусах Помню, он хотел закурить, а спички унес Геннадий. Какие-то люди рядом сидели, он пошел прикурить. Лера еще сказала, что без одежды неудобно. Павел надел только рубашку. И так в ней оставался до прихода брата. Это я хорошо помню. Возвращается Геннадий, подходит и спрашивает меня: «Скажи перед всеми нами, что ты написала правду в записке». Я так и обмерла. Слова не могу вымолвить. Брат был такой человек, что врать нельзя. Если скажу, что нет — мне влетит. Да и узнается ведь это обязательно. Сознаться — драка будет. Главное — у него в руках насос от велосипеда… Он говорит: «Раз молчишь, значит, правда». Тут Павел вмешался: «Какая тебя муха укусила?» Брат ему говорит: «Сдается мне, что ты последняя сволочь!» Вижу я, что Павел догадался, о чем речь. Но как себя вести? И срамить меня неудобно, и как-то поговорить надо. Стал он успокаивать брата. Предложил отойти, чтобы спокойно поговорить. А Лерка сидит и только глазами моргает, не знает ведь ничего. Павел оделся, отошли они в сторонку, за кусты. Геннадий сам не свой. У меня душа разрывается: боюсь за обоих. Мы с Лерой оделись. Какой-то мужчина пошел их разнимать. Геннадий обругал его. Я-то знаю, какой он бывает… Побежали мы за милиционером. Пока бегали, пока нашли… Возвращаемся на наше место — никого. Тихо. Даже спросить не у кого. Прошлись мы по пляжу. Нет ребят нигде. Милиционер ушел… Валерия все выспрашивает, в чем дело. Я несла какую-то чепуху. А сердце болит за Павла и Гену, сил нет. Лера говорит: ты, мол, иди домой, может, они уже там, а я еще тут их поищу и приду… Дома их не было. Я первым делом — записку искать. Понятно, не обнаружила. Тут мать с отцом вернулись. Спрашивают, где гости. Я уж не помню, что и говорила… Потом возвращается один Геннадий. Мокрый. Ничего не сказал, заперся в своей комнате. Я стучала, мать. Не открыл. Отец все выспрашивал: «Где Павлик и Лера? Перессорились вы, что ли?» Я кое-как отговорилась: боялась, как бы брат про записку не рассказал. Нет, промолчал. Вечером, перед отъездом вышел из дому, ни с кем даже не простившись. Я хотела проводить, он как зашипит на меня… Так и расстались. В последний раз… Но я тихонечко пошла за ним. Все хотела Павла повидать на вокзале. Билет у него был куплен еще со вчерашнего дня… Но Геннадий сел в поезд один… И Валерия так и не появилась. Потом написала из Зорянска, что искала, искала ребят, а там уж ей надо было на поезд… Больше я никого из них не видела. Не знаю, жива ли Валерия? После войны написала ей два письма. А ответа так и не получила. Можно водички? — вдруг спросила Тришкина. Когда она пила воду судорожными глотками, я понял, что сейчас разговор пойдет о самых страшных днях в ее жизни. О тех, которые перевернули все. — Через несколько дней к нам пришел человек из милиции. Меня дома не было. Когда мне мама сказала, что пропал Павел, я все поняла… Брат своих слов на ветер никогда не бросал. Про насос почему-то подумала. Вспомнила, как мальчишек из-за меня бил, как говорил, что убьет любого, кто меня обидит… А как я боялась, что родители узнают про мое положение… Даже не знаю, как я на себя руки не наложила! А ведь прежде всего подумала об этом. Когда я узнала про милицию, мне плохо стало. Мама как закричит: «Тая, доченька, что с тобой!» Это я помню… А потом меня везли в больницу, это я смутно помню. В общем, отходили меня врачи. А когда узнала, что Геннадий погиб в тюрьме при бомбежке, ругала бога, зачем он оставил меня в живых… Ничего меня не трогало: ни война, ни моя жизнь. А, что и вспоминать… — Таисия Александровна горько усмехнулась. — Говорят, быльем поросло… Нет, товарищ прокурор, все в нас. Только не думаешь об этом. Жизнь требует своего. Одно могу сказать: я была бы преступницей, наверное, если бы не дала Павлику жизнь…

— Простите, я вас не понял. Какому Павлику?

— Да, вы же не знаете… Сыну.

— Сколько ему сейчас?

В ее глазах проскользнула грусть.

— Да, отец его — Павел. Павел Павлович Белоцерковец.

— Расскажите о себе, — попросил я.

— Что вы… Неинтересно, наверное.

Я посмотрел на часы. Начало двенадцатого. Время пролетело совершенно незаметно.

— Где вы остановились, Таисия Александровна? Она растерялась от этого вопроса.

— Нигде… Да вы не беспокойтесь. Поищу кого-нибудь из старых знакомых. А нет, так на вокзале перебьюсь.

— Так я вас отпустить не могу.

Она протестовала, но я настоял на своем.

Позвонил в гостиницу. Там сказали, что, возможно, освободится один номер. Это выяснится скоро, и мне об этом сообщат.

— У нас есть еще немного времени, — сказал я Тришкиной. — Все равно ждать… Как вы попали в Чирчик?

— О, это целая история. Как в жизни бывает: не хотелось мне жить, а судьба решила иначе. Другие дрались, цеплялись за нее, а погибали… Папу эвакуировали с заводом. Мать с ним уехала, а я потерялась… Бомбили Лосиноглебск страшно. Несколько раз в день. Мы с мамой бежали на вокзал вместе. Вдруг — тревога. Она тянет в бомбоубежище, а я как полоумная бросилась бежать. Сама не знаю куда… Опомнилась, когда отбомбили. Искала ее, не нашла. Побежала на вокзал, и перед самым моим носом ушел состав. Потом уже, когда мы нашли друг друга, после войны, выяснилось: она решила, что я побежала на вокзал. Сама она успела вскочить в последний вагон… Вернулась я домой, а дома нет. Яма в земле. Что делать? Люди идут куда-то, я с ними. Сегодня одни, завтра другие. В окружение я не попала. Вот не поверите, думаю, пусть лучше убьют, такая усталость, безразличие. И знаете, когда в себя пришла? Когда Павлика по-настоящему под сердцем почувствовала. Сама голодная, оборванная, а думаю: ребенка грех убивать. Горелой пшеницей питалась: наши отходили, жгли, чтобы немцам не досталась… Так добралась до Ташкента. А там эвакуированных больше, чем ташкентцев. Я вот с таким животом, работать не могу… Что говорить, страшно вспоминать. Людям мы обязаны своим горем, людям же обязаны и жизнью и счастьем… Нашелся такой человек. Махбуба Ниязовна. Павлик называет ее Махбуба-биби. По-русски — бабушка Махбуба. Приютила она меня у себя, а когда сын родился, помогла устроиться в госпитале судомойкой… Специальности никакой да еще с ребенком на руках. В госпитале я и познакомилась с мужем… Его комиссовали. Хороший человек был. Павлика усыновил. Что дальше? После войны окончила сельскохозяйственный техникум, перебралась в Чирчик. Потом к нам приехали мои родители. Я их разыскала на Урале. Схоронила обоих совсем недавно. А муж мой, Тришкин, в пятьдесят шестом умер. Тихий такой был, добрый. Без почки и селезенки жил человек… Вот, собственно, и все.

— А Павлик?

— Павлик на Дальнем Востоке служит. В танковых частях. Уже капитан. Третья внучка родилась летом. Везет на дочерей. — Она улыбнулась. Это была ее первая улыбка…

Позвонили из гостиницы. Освободился номер. Гостиница буквально в двух шагах от прокуратуры, и я проводил Таисию Александровну до самого подъезда.

…На допросе у следователя Жарова Тришкина держалась спокойней. Самое тяжелое — первое свидание с прошлым — она пережила при нашем ночном разговоре.

Тришкина передала Жарову последнее письмо от Митенковой, Оно чудом сохранилось. Таисия Александровна пронесла его в узелке, вместе с документами, по дорогам беженцев — от Лосиноглебска до Ташкента… Последняя весточка из мира юности.

«Тайка, здравствуй, подружка! Не зашла я к вам перед отъездом потому, что искала Гену и Павлика не только на пляже, но и в сквере, и на пустыре возле консервного завода, где мы, помнишь, собирали ромашки. Честно говоря, время до отхода поезда было, но к вам не хотелось. Мне показалось, что ребята поругались очень серьезно, и видеть все это я не могла. Напиши мне, что они не поделили? Впрочем, сейчас это, наверное, несущественно… Нас бомбили два раза. Попали в железнодорожный клуб. Говорят, метили в станцию. Лешка наш ушел на второй день, папаню не хотели брать по состоянию здоровья, но он добился своего в военкомате и тоже ушел. Очень волнуюсь за маму. И надо же было ей уехать гостить. Из газет узнала, что Полоцк взяли немцы. Страшно за нее. Многие тут эвакуируются. Я решила дождаться маму. Да и дом не на кого оставить. Барабулины уехали, помнишь Верку Барабулину: она сидела с Полей Штейман на четвертой парте? Так их дом сразу заняли какие-то незнакомые люди. С нашей улицы ходили в райсовет жаловаться, но ничего не добились. Что я тебе пишу о нас? У вас, наверное, еще страшнее: вы к немцам ближе. Очень беспокоюсь за Павлика и Гену. Как они? Напиши обязательно. Большой привет Александру Тихоновичу и Зинаиде Ивановне. Пишу и не знаю, получишь ли ты мое письмо. Твоя Лера».

Тришкина получила письмо, когда вышла из больницы. Она ответила подруге, что Геннадий погиб. Ни об аресте, ни об исчезновении Белоцерковца не писала…

Личность Домового по фотографии Тришкина не опознала. Возникло предложение свести его с Тришкиной. Может быть, по каким-то едва уловимым жестам, черточкам она сможет определить, кто же это: Геннадий или Павел? Фотография — одно, а живой человек есть живой человек.

Жаров настаивал на этом. Но Межерицкий попросил повременить. Заметное улучшение общего состояния больного могло пойти насмарку.

11

Тришкина сидела в Зорянске, и наши деликатные уговоры ехать в Чирчик и дожидаться там ни к чему не привели.

В конце концов я спросил Межерицкого, когда можно будет организовать встречу ее с братом. Он обещал подумать. Попросил для этого несколько дней. И вдруг позвонил:

— Захар, ваша свидетельница из Узбекистана еще здесь?

— Не знаю. Надо позвонить Жарову.

— Позвони…

— А что? — спросил я, почуяв недоброе.

— Тут нянечка сказала мне, какая-то женщина интересовалась нашим пайщиком…

— Когда?

— Позавчера.

— Хорошо. Спасибо за информацию.

Я тут же позвонил следователю. Он сказал, что Тришкина не объявлялась уже несколько дней. Я попросил наведаться к старикам, у которых она жила.

Через полтора часа Жаров приехал сам. Растерянный и удрученный.

— Съехала, — сказал он. — Говорят, будто в Прибалтику.

— Ну хороши мы! Боялись, что беда случится в Доме творчества, а она случилась в нашем собственном доме. — Я был огорчен до того, что заговорил каламбурами.

Межерицкий тоже был удручен.

— Не хочу говорить о том, кто виноват в утечке информации… Главное теперь — смягчить удар, — прокомментировал он случившееся. — Если уж Тришкина с ним встретится, хорошо бы организовать так, чтобы особого урона не было ни той, ни другой стороне. Я заказал междугородную, жду с минуты на минуту.

— А если они уж? встретились? — задал я вопрос.

— Результат я тебе сообщу после разговора. Как тебе нравится эта спокойная, рассудительная, вежливая женщина?

— Я бы не хотел быть на ее месте…

Через четверть часа я снова услышал в трубке голос главврача.

— Вчера Тришкина пыталась с ним увидеться. Ей не разрешили. Конечно, вежливо, культурно, как это делается только в Прибалтике… Знаешь, я уже ругаю себя…

— За что?

— Пусть бы они уже встретились, но так, как бы этого хотелось нам.

— После драки… Да, она не сказала, где остановилась?

— Нет. Это не ваша фирма…

— Может быть, на всякий пожарный случай она и сообщила.

— Не сообщила. И деталь, по-вашему, факт: после отказа искала его в парке сама. Что будем делать?

— Подождем до завтра.

Мы дождались завтра. С утра все было спокойно. Мы даже вздохнули с некоторым облегчением. И напрасно. Около полудня позвонил Межерицкий.

— Захар, дело дрянь. Пайщик сбежал.

— Как?!

— Очень просто. К завтраку он не вышел. В комнате нет ни его, ни его вещей. Впрочем, какие вещи, маленький чемодан. Помнишь, с которым я обычно езжу на рыбалку… Зубная щетка, паста, моя старая электробритва, новые домашние туфли с баланса больницы… А позвонили так поздно, потому что связи не было.

— Как ты думаешь, куда он может податься?

— Не знаю. Слишком тщательное приготовление…

— Не замешана ли сестрица… То есть Тришкина.

— В каком-то смысле, по-моему, да.

— Он может быть буйным, агрессивным?

— Исключено.

— А что-нибудь с собой сделать?

— Вполне возможно.

— Вот дьявол, проворонили…

— Теперь, наверное, дело за вами.

— Да. Я сейчас же позвоню Жарову. А он ужинал вчера?

— Ужинал. Но это ничего не значит. Ужин у них рано.

— Значит, он мог уйти еще вчера…

— В этом вся соль.

— Денег у него немного, — рассуждал я вслух. — Не хватит на обратный билет.

— Если он догадается, а почему бы и нет, догадался же он уйти, то продаст меховую шапку. Мою, между прочим, Она не очень новая, но можно лететь на эти деньги хоть на юг… Попробуй купи такую в магазине. Ондатра…

— Его везли поездом… — думал я вслух.

— Проторенная дорожка?

— Да.

— Это хорошо для животных, а люди любят познать новое. И слава богу… И еще, Петрович, не хочу вмешиваться в ваши дела, но почему коллега Жарова проворонил нашего пайщика?

— Ничего пока сказать не могу.

…Жаров позвонил мне, прежде чем я набрал номер его телефона. Он сообщил мне то же, что и Межерицкий. Сведения были получены следователем от «композитора», внедренного в Дом творчества по линии МВД.

Надо же было случиться, что именно сегодня утром он впервые покинул на несколько часов подопечного из-за сильной зубной боли. В Доме творчества, естественно, стоматологического кабинета не было. Разумеется, вся местная милиция была уже поднята на ноги.

Жаров неотступно сидел у телефона, ожидая сообщений.

В три часа меня разыскала по телефону секретарша в суде и взволнованно спросила:

— Захар Петрович, вы не можете срочно приехать в прокуратуру?

— Что, звонил Жаров?

— Нет. Вас очень хочет видеть странный посетитель. Старичок… Говорит, что он убил двух людей.

— Он в своем уме?

— По-моему, да…

— Хорошо, еду. На всякий случай не спускайте с него глаз.

— Разумеется…

Когда я вошел в приемную, со стула поднялся… Белоцерковец-Комаров. Тут же в уголке стоял чемоданчик Межерицкого, на вешалке — его пальто и ондатровая шапка.

Это было как сон.

— Проходите, — механически предложил я и открыл дверь в свой кабинет. Он покорно вошел. Я разделся, все еще не веря своим глазам, сел за стол. — Присаживайтесь.

Он устало опустился на стул.

Я сразу подумал: надо сообщить в милицию и Межерицкому. Вызвал секретаршу и отдал записку: «Сообщите Жарову и Межерицкому, что ОН у меня».

А старик болезненно потер виски, провел по лысому черепу рукой, словно ему было трудно подыскать слово, однако четко, хоть и шепеляво, произнес:

— Гражданин прокурор, хочу сделать официальное заявление. Я, Белоцерковец Павел Павлович, совершил убийство своего друга Геннадия Александровича Комарова 15 июня 1941 года в городе Лосиноглебске. Я также виновен в доведении до самоубийства своей гражданской жены Митенковой Валерии Кирилловны. Дату ее смерти не знаю. Вы не поверите, я действительно не знал, какое тогда было число… Но это не все мои преступления. Я также виновен в совращении несовершеннолетней Комаровой Таисии Александровны… Простите, почему вы не записываете?

— Погодите, Павел Павлович. Как вы сюда добрались?

— Самолетом. Я прилетел еще утром… Но долго искал вас… Знаете, город незнакомый, хотя я прожил здесь безвыездно больше половины своей жизни. Вы не удивляетесь?

— Нет. Что вас заставило прийти ко мне?

Он совсем старческим, наверное, привычным для него жестом вытер мокрые глаза.

— Вы бы знали, как жутко жить только ночью… Не разговаривать ни с кем… Лерочка была почти глухая и боялась их… — Последние слова он сказал шепотом, показывая пальцем на боковую стенку. У меня возникло подозрение, что Белоцерковец все еще не в своем уме. Но он печально усмехнулся. — Это она так говорила, Валерия… Мне трудно передать все, что я хочу сказать. Я композитор. Всю жизнь там, — он снова показал пальцем куда-то, — писал музыку. Она звучала только здесь. — Павел Павлович приложил морщинистую руку к темени. — Потом я понял, что и музыка уходит от меня, потому что ушла надежда… Я пытался писать светло, легко, чтобы заглушить свое преступление, свою трусость, свое ничтожество… Но она не заглушала… Музыка ушла, и я остался один на один с двумя дорогими и страшными для меня людьми: с Геной и Таей. Но вы не подумайте, что я сумасшедший. Действительно, что-то со мной случилось недавно, когда Лерочка покончила с собой, а потом в Доме творчества я увидел женщину, которая мне очень напомнила Таю. Я гулял в парке, она подошла ко мне и долго смотрела… И заплакала… Это было удивительно: плачет незнакомая женщина, и ты не знаешь, чем ей помочь. Не помню, что я ей говорил… Я говорил, кажется, о себе. У меня возникло непреодолимое желание уехать оттуда… Женщина исчезла неожиданно… И откуда-то в моих руках деньги… Мысль о том, что я должен ехать сюда, именно к вам, оформилась позже, когда я остался один в своей комнате… Совсем один… Вот почему я здесь. Надо было прийти давным-давно…

Он сидел передо мной, жалкий, больной, наполовину сумасшедший, погубивший себя, своего друга, разбивший жизнь двум женщинам… И оставивший сиротой сына.

— Я понимаю, — тихо прошамкал Белоцерковец беззубым ртом, — мой приход не может считаться явкой с повинной… Вы меня нашли сами.

— Вас обнаружили у Митенковой случайно, — сказал я.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, в котором было смятение, недоверие, растерянность.

— Меня не искали? — спросил он. Я отрицательно покачал головой. — Вы не знаете, меня искали, чтобы отдать под суд.

— Я знаю почти все, — произнес я спокойно. — Вас никто не собирался судить.

— Ведь я же убийца, растлитель! Меня не могли не искать. Не может быть, чтоб не искали, не может быть!

Он схватился старческими перекореженными пальцами за дряблые щеки и, закрыв глаза, застонал…

* * *

Обо всем до конца я узнал из магнитофонной записи показаний Белоцерковца.

«…Когда Комаров вернулся на пляж, я не мог даже предположить, что он узнал о том, что произошло между мной и Таей. Я это понял, как только Геннадий обратился к своей сестре с вопросом: «Правда ли то, что написано в записке?» Никакой записки я от Таисии Комаровой не получал. Я пытался избежать скандала, хотел объясниться с Комаровым, в конце концов пообещать жениться на Тае. Мы отошли в сторонку, за кусты, к самой реке. Вы бы видели его лицо! В руке он сжимал велосипедный насос, не знаю зачем прихваченный из дома. Комаров спросил:

— У вас действительно было с Таей?.. Говори честно, сволочь, все равно узнаю, убью…

И схватил меня за рубашку. Она треснула. Я сказал: «Да». И пытался успокоить его, стал уверять, что женюсь на его сестре. Он сказал:

— Ей же нет еще восемнадцати! Что ты, гад, думал? Мне после всего этого противно, что я ел с тобой вместе один хлеб, что моя мать тебя, подлец, встречала и кормила как родного.

Наверное, я почувствовал несправедливость в его словах, потому что и мои родители встречали Геннадия как сына… И, чтобы не оставаться в долгу, я снял с руки часы и сунул ему в карман. Он крикнул: «Откупиться, гад, хочешь!» И ударил меня кулаком по лицу. Помню, у меня из носа потекла кровь. Он ударил еще несколько раз и при этом приговаривал: «Это тебе за Тайку, это тебе за Лерку…» Потом на мою голову обрушился сильный удар. Я инстинктивно ответил Комарову ударом и попал в висок. Помню, он покачнулся и упал в воду, а у меня у самого перед глазами красные круги. Я бросился бежать. Боялся, что он догонит и снова будет бить… Не знаю, сколько я бежал. Оглянулся, Геннадий меня не преследовал. Я умылся в реке, снял рубашку, вернее, то, что от нее осталось, бросил в кусты. Так и остался в одной майке. Куда идти, не знаю. Ощупал лицо. Нос распух, губа разбита, на голове шишка. В таком виде показываться на людях стыдно. Так и просидел до самого вечера. И все размышлял, что делать. К Комаровым идти, значит, во всем признаться. Тогда Геннадий прибьет окончательно. Если не прибьет, то уж в милицию донесет обязательно. Посадят: ведь Тая несовершеннолетняя… Положение отчаянное. Хотел даже в речку броситься. Стемнело. Часов у меня не было. В кармане — билет на ленинградский поезд… Ладно, думаю, посмотрю, как у Комаровых. Может, решусь зайти, если все тихо. Закоулками пробрался на их улицу. У них в доме свет. И смотрю, к их калитке приближается милиционер… Выходит, сообщили в милицию. Я двинулся к вокзалу. До отхода поезда оставалось еще минут двадцать. Я решил вскочить в последний вагон перед самым отходом. А пока спрятался между двумя киосками и стал высматривать кого-нибудь из нашей компании. Вдруг слышу, кто-то недалеко переговаривается. Рядом, около киоска, сидели несколько ребят. Курили, ругались матом. Шпана, подумал я. А что мне? Я сам походил на уголовника с разбитой физиономией. Невольно прислушался. Один из них говорит: «Гвоздь, о чем ты шептался с легавым?» Тот отвечает: «Закрой поддувало, фраер». И называет украинскую фамилию, не то Торба, не то Торда… «Торда, — говорит, — знакомый легавый. Утопленник-то на пляже не сам упал в воду. Ему здорово кто-то врезал…» О чем дальше шел у них разговор, помню смутно. Что мне запало в голову, Геннадий утонул по моей вине. Вот почему около их дома я встретил милиционера. Последние мои сомнения рассеялись, когда я увидел Таю. Она пряталась за столбом, кого-то высматривая среди пассажиров. В руке у нее был платочек, который она непрестанно подносила к глазам. Наверное, пришла тайком, чтобы все рассказать мне. Но я уже знал. И подойти к ней ни за что бы не решился. Потому что ничего не мог сказать в свое оправдание…

Переночевал я в овраге, где-то на окраине города. Говорят, утро вечера мудренее. Неправда. Это было страшное утро. Я не знал, что делать. В голове стучала одна мысль: «Посадят, посадят, посадят». Вдруг я увидел человека — это была женщина. И бросился бежать. Сначала пригнувшись, потом во весь рост. Добежал до леса. Железнодорожный билет я разорвал на мелкие клочки. У меня было немного денег и неполная пачка папирос. Спички я где-то потерял. Я побрел, куда глаза глядят, без цели, без определенного направления. Потом пришли голод и жажда. Скоро я набрел на родник, напился. Вышел на опушку, увидел деревеньку в несколько домов, но подойти близко не решился. К вечеру есть захотелось с такой силой, что я бы за черствую корку отдал полжизни. Мне удалось найти несколько сыроежек, которые я в момент проглотил…

…Так я шел несколько дней, сторонясь людского жилья, питаясь грибами, ночуя в прошлогодних листьях. С водой как-то обходился, а с пищей было очень плохо. Один раз нарвался на кислую травку, рвал ее руками, зубами, запихивал в рот, а через полчаса валялся на земле от нестерпимой боли в желудке.

И тогда я дошел до того, что стал воровать. Я прокрадывался в деревни днем. Днем редко кто оставался дома. Работали. Мне удалось стащить связку лука и кусок хлеба. Это был царский пир. Потом я научился узнавать, где посажена картошка. И по ночам выкапывал мелкие, с горох, клубни. В одной из деревенек я украл спички и пек картошку в костре. Чем я только не промышлял на огородах: лук, морковка, незрелый горох, свекольная ботва…

…Как-то среди ночи раздался страшный гул. Вдалеке заухали взрывы. Я выкарабкался из-под листьев, в которые зарылся с вечера, и не понимал, что происходит. Это был ад! Мне показалось, я схожу с ума. И так стало каждую ночь…

В Зорянск я попал случайно. Вышел к железной дороге. Мимо прошел поезд с табличкой на вагонах Ленинград — Зорянск. Я вспомнил о Лере Митенковой. Ее адрес знал наизусть.

У нас с Лерой были сложные взаимоотношения. Встретились мы, когда я первый раз приехал в гости к Комаровым. Она мне понравилась. Я ей, кажется, тоже. Стали переписываться. Я догадывался, что у них с Геннадием что-то было, но мне показалось — детская дружба. И она уже проходила. Лера написала мне как-то нежное письмо. А когда они приехали с Таей в Ленинград, то призналась, что любит меня. Просила не говорить Геннадию. Мне было жаль ее, потому что я уже тогда разрывался между ней и Таей. В Лосиноглебск Митенкова приезжала из-за меня. Я хотел признаться ей, что люблю все-таки Таю, а не ее, но так и не решился. Беда была еще в том, что она окончательно охладела к Геннадию. Как я себя ни ругал, но объясниться не нашел в себе силы…

Ее дом я нашел ночью. Почему решился к ней постучать? Поймите мое состояние: был полоумным от голода, от одиночества, от страха, который преследовал меня неотступно. Я хотел, наконец, узнать, что происходит на белом свете. Я предполагал, что это могла быть война. Но видел в небе только немецкие самолеты…

Лера сначала узнала меня с трудом, а узнав, обрадовалась. Она ничего не знала о трагедии на пляже. Я колебался: открыть ей правду или нет. Она была одна-одинешенька: отец и брат ушли на фронт, а мать в Полоцке, занятом немцами. От нее я узнал, что идет война и немцы прут и прут в глубь страны. Лера была в отчаянии: боялась эвакуироваться, боялась и остаться. И ждала мать.

Мы были два растерянных, запуганных человека. Она меня любила. И у меня к ней все-таки было какое-то чувство. Постепенно оно переросло в любовь. Наверное, от необходимости держаться вместе. Я рассказал ей про Геннадия. Про Таю — не решился. По моей просьбе она написала в Лосиноглебск письмо. Ищут ли меня… Ответа не получили… Вскоре пришли немцы.

Первое время я жил в подвале. Но там было сыро и холодно. Мы приспособили под мое убежище старый сундук. Я спал днем, а ночью бодрствовал. Лере удалось достать нотной бумаги, и я стал писать музыку, чтобы чем-то заняться. По памяти вновь записал свои прежние произведения. Сочинял новые. Иногда ночью выходил украдкой во двор и смотрел на звезды. Боже мой, как мне был дорог каждый миг, проведенный под открытым небом! Вскоре я перестал выходить. Лера приносила домой немецкие приказы. Если бы меня обнаружили, то тут же расстреляли. Как сына ответственного советского работника… Благо, немцы Восточный поселок не трогали. Обысков не было. Мы кое-как перебивались продуктами. Спасал огородик. Не будь его, я бы не сидел сейчас перед вами. Хоть Лера и работала на хлебозаводе, но то, что ей удавалось получать или приносить тайком, едва хватило бы одному человеку, чтобы не умереть с голоду…

…И вот пришли наши. Но я не радовался. Перед своими я оставался все тем же уголовником. К этому прибавилась еще одна вина: дезертир. Я окончательно понял, что не могу объявиться людям, когда Лера рассказала, что на главной площади города публично казнили предателей, служивших при немцах полицаями и погубивших немало советских людей. Я не был предателем, но имел тяжкую вину перед нашим законом. Закон этот очень строг…

Потянулись годы. К нашим мучениям прибавилось еще одно: мы постепенно теряли возможность общаться. Чтобы не иметь ребенка, Лера пила всякие лекарства. Хину, акрихин и еще что-то и от этого постепенно глохла. Если раньше мы как-то переговаривались шепотом, то теперь и эта возможность пропала. Это был самый страшный удар. Я мог смириться с тем, что у меня разрушались зубы, любая болезнь протекала мучительно и долго, так как я не имел права обратиться к врачу. Я терял зрение, но что это по сравнению с безмолвием, воцарившимся в доме…

Я хотел бы услышать свою музыку и не мог, я хотел видеть небо и боялся попасть в тюрьму. Я хотел иметь детей, хоть одного ребеночка — и это было мае заказано. Да мало ли чего я хотел!

Потом наступило отчаяние. Я начал умолять Леру, писал на бумаге, чтобы она разрешила мне пойти открыться. Потому что я чувствовал: от меня уходит последняя надежда. А без нее уйдет и жизнь.

Лера просила не делать этого. Она осталась бы совсем одинока. Без времени состарившаяся, глухая, положившая на меня всю свою жизнь. Она так и написала: «Если ты это сделаешь, я наложу на себя руки…» Я окончательно смирился. И уже не думал ни о чем, не писал музыки. Даже не вспоминал Геннадия и Таю. Я доживал отпущенное мне время есть, дышать, спать… А когда засыпать мне стало каждый раз все труднее, я просто существовал. Мое бытие превратилось в зыбкую однообразную дремоту без света, без звуков, без каких-либо желаний…

В один из моментов я услышал голоса людей. В дом пришло несколько человек. Сначала я не понял, в чем дело. Потом догадался: наконец-то пришли за мной. Я лежал в сундуке ни жив, ни мертв. И когда услышал слова: «Митенкова умерла», из всех уголков моего сознания поднялся годами накопленный страх. Его вспышка погасила мой разум…»

…Последним аккордом этой истории было письмо Таисии Александровны Тришкиной.

«Уважаемый Захар Петрович! Да, Павла я тогда в Доме творчества узнала сразу. Мне очень хочется поблагодарить вас за все, что вы сделали ради восстановления доброго имени моего брата Геннадия Александровича Комарова. Спасибо всем, кто занимался этим делом. Если даже люди и не помнят Геннадия, то я буду помнить его до последних моих дней.

Мне бы хотелось помочь материально Белоцерковцу П. П. Он, видимо, нуждается. Только чтобы все осталось в тайне. И мой сын никогда об этом не узнал. Он достойно носит имя своего отца — Николая Федоровича Тришкина…»

Размышляя о дальнейшей судьбе Белоцерковца, я и сам думал, на что он будет существовать.

Из всего созданного им только одна вещь — «Песня» может принести доход. Но можно ли прожить на эти деньги?

Виктор Пронин

ИСПЫТАНИЕ

ОЧЕРК

Лишь когда познакомишься с делом, в данном случае с уголовным делом, с многочисленными показаниями, свидетельствами, документами, с протоколом судебного заседания, которое полностью подтвердило результаты предварительного следствия, начинаешь верить: да, все это было на самом деле.

Событию предшествовали в общем-то довольно обычные вещи — поссорились на переменке ученица десятого класса Надя Черноок и ученик того же класса Володя Высевко. Произошло это невыдающееся событие в городе Минске, в десятой средней школе. Надя в тот день отвечала за порядок в классе и, когда увидела, что доска не подготовлена к следующему уроку, предложила Володе, дежурному в тот день, привести доску в порядок. Володя отказался. Может быть, потому, что указание исходило от девушки Нади, а может, по совсем другой причине, в конце концов это неважно. Важно то, что он не только отказался выполнять свои обязанности, но и вслух произнес обидное слово. Надя Черноок — девушка гордая, с чувством собственного достоинства. Она вполне справедливо решила, что лучшим ответом будет пощечина. И ответила пощечиной.

Дело дошло до директора школы. Уже по одному этому можно понять, что подобное происшествие было редкостью. Выяснить причину ссоры и принять соответствующие воспитательные меры поручили учителю математики Генриху Зиновьевичу Энгельсону, известному, впрочем, в школе под именем Геннадия Зиновьевича. Это щекотливое поручение было дано ему не случайно, не потому, что под руку подвернулся. Дело в том, что Геннадий Зиновьевич пользовался в школе авторитетом, многие полагали, что он знает свой предмет, умеет подать его, некоторые утверждали, что он даже любит свой предмет и получает радость от общения с детьми. Такой репутации способствовали и свободная, раскованная манера поведения, прекрасная внешность, несколько спортивных разрядов в прошлом, непреходящая уверенность в своих силах и способностях. Правда, коллег порой коробило постоянное стремление Геннадия Зиновьевича как можно выигрышнее подать самого себя, свои успехи, легким намеком дать понять, что другим на такие успехи рассчитывать, естественно, не стоит. Мол, не дано.

Обладал Геннадий Зиновьевич еще одним ценным качеством, о котором знали в школе, — умением поговорить с людьми, убедить их в собственной правоте, доказать, что его точка зрения единственно верная. Умел Геннадий Зиновьевич поговорить и с учениками, в том числе и с нарушителями школьной дисциплины. Это умение было замечено, я ему нередко приходилось разбираться во всевозможных конфликтах, возникающих из-за невыполнения домашних заданий, нетактичного поведения отдельных учеников, опаздывания на уроки, посторонних разговоров в классе и так далее. И Энгельсон охотно выяснял обстоятельства, проводил мини-следствия, собирал показания потерпевших, свидетелей, Нарушителей, выносил свои решения, свой «приговор» даже в тех классах, к которым не имел никакого отношения ни как учитель, ни как классный руководитель. Иногда, правда, трудно было найти правильное решение, не зная учеников, не зная взаимоотношений в классе, не зная всей подоплеки нарушения, но Геннадия Зиновьевича это обстоятельство нисколько не смущало, и подобными спецпоручениями он занимался, как уже говорилось, в охотку.

Так было и на этот раз. Хотя и Надю и Володю он видел впервые, тем не менее быстро установил, что виноват все-таки Володя. Он не выполнил своих обязанностей, обидел девушку, а это недопустимо в любом случае. Володе было предложено извиниться, что он и сделал перед всем классом. Надя его простила. Конечно, вполне возможно, что в глубине души у нее осталась обида, но она проявила великодушие и в присутствии одноклассников сказала, что прощает обидчика.

Казалось бы, ситуация исчерпана. Но Геннадий Зиновьевич решил, что кашу маслом не испортишь. Он велел Володе Высевко привести в школу родителей. Володя сказал «ладно». Но родителей на беседу с Энгельсоном не пригласил. И вообще ничего не сказал им о неприятности в школе. Отношения в семье были далеко не идеальными, и раздражать родителей своими школьными неурядицами ему попросту не хотелось. Трудно утверждать наверняка, но, возможно, он был прав. Володя, как и прежде, ходил на занятия, получал отметки, встречался с друзьями. Если что и изменилось в его поведении, так это то, что он стал старательно избегать Геннадия Зиновьевича — тот не забывал при встрече напоминать ему о том, что родителей в школу все-таки придется привести. Причем напоминал все более жестко и настойчиво. Начинала постепенно складываться странная ситуация — для обоих, для Высевко и Энгельсона, вопрос «придут ли родители?» приобретал особый характер. Ученик говорил, что родителей приводить уже вроде бы и ни к чему, а учитель настаивал — они должны прийти хотя бы потому, что этого требует он.

Конечно, глядя строгим взором с чисто педагогических позиций, здесь можно усмотреть дерзость ученика, его неповиновение и даже пренебрежение словами учителя. Но если взглянуть на эту ситуацию с тех же педагогических позиций не столь строгим взором, то можно понять и Володю. Ведь, в конце концов, Энгельсон не был его учителем, он был «чужаком», который никогда ничего в их классе не преподавал, которого он совершенно не знал. И его чисто внутреннее, психологическое неприятие настойчивости «чужака», или, скажем, его упрямства, даже навязчивости, можно считать вполне естественным. Мы должны согласиться с тем, что в самом этом требовании — «Родителей в школу!» — какие-то педагогические, воспитательные мотивы обнаружить трудно. Было стремление создать психологическое давление, вызвать состояние угнетенности, подавленности. Надо ли говорить, что прием этот как таковой не имеет ничего общего с настоящим воспитанием. «Без постоянного духовного общения учителя и ребенка, без взаимного проникновения в мир мыслей, чувств, переживаний друг друга немыслима эмоциональная культура как плоть и кровь культуры педагогической… Эмоциональные отношения немыслимы, если учитель встречается с учениками только на уроке, и дети чувствуют на себе влияние педагога только в классе». Эти слова В. А. Сухомлинского как нельзя лучше комментируют создавшуюся ситуацию.

Однако продолжим наш рассказ. Прошла неделя.

И наступил день, которым потом будут датированы первые документы, составляющие объемистый том уголовного дела, документы, позволяющие буквально по минутам воспроизвести всю картину происшествия.

Закончились спортивные занятия у учащихся десятого класса «Д». Учительница физвоспитания Нина Николаевна Гончарик делала последние записи в журнале, поторапливала замешкавшихся в раздевалке учеников. Последними переодевались четверо — Володя Высевко, Олег Галиновский, Олег Зеневич, Евгений Анищенко. Из спортивного зала на лестничную площадку они вышли почти одновременно. Следующий урок был на втором этаже, и они начали подниматься по лестнице. Олег Галиновский был уже на середине лестничного пролета, когда Высевко поднялся на третью ступеньку. Остальные были еще на площадке. В это время из вестибюля вышел Геннадий Зиновьевич Энгельсон. Увидев Высевко, он тут же окликнул его и опять потребовал, чтобы тот привел в школу родителей.

Уточним: учитель стоит на площадке, а ученик — на несколько ступенек выше. Учителю это кажется оскорбительным, он вынужден разговаривать с учеником, глядя на него снизу вверх. Следует очередной наказ привести родителей. «Ладно», — отвечает Высевко. Ответ показался учителю недостаточно учтивым. Его фраза: «Как ты стоишь передо мной?!» И тут же удар в плечо, от которого Высевко скатывается на площадку. Он удержался на ногах. Выпрямился. Оглянулся на ребят, которые остановились на лестнице. Повернулся к Энгельсону, готовый продолжать разговор. Но Геннадий Зиновьевич считает, что разговор окончен. И вообще, что время разговоров прошло. Он размахивается и с силой бьет Высевко в лицо. Тот отлетает на два метра, ударяется головой в дверь, ведущую в вестибюль и падает на цементный пол. Подняться Высевко не может. Изо рта у него показывается кровь, начинаются конвульсии.

— Ладно, хватит притворяться, вставай! — говорит Геннадий Зиновьевич и небрежно, одной рукой, поднимает Высевко. Но не удерживает его, и тот снова падает с метровой высоты, ударяясь головой о цементный пол. После этого Геннадий Зиновьевич уже двумя руками подхватывает Володю и через вестибюль тащит в медпункт. И… запирает за собой дверь.

Все произошло в течение минуты. На площадке и на лестнице все еще стоят пораженные товарищи Володи — Олег Галиновский, Олег Зеневич, Евгений Анищенко. Учительница физвоспитания Нина Николаевна Гончарик выходила из спортивного зала как раз в тот момент, когда Энгельсон размахнулся для удара. Она инстинктивно отшатнулась и прикрыла дверь, но тут же снова распахнула ее — Высевко уже лежал на полу. Энгельсон стоял над ним. Ребята — чуть в стороне. Учительница Пуховская, торопясь на урок, пробегала через вестибюль.

Пока Энгельсон тщетно пытается привести парня в чувство, пока он машет перед лицом Володи носовым платком, озираясь на запертую дверь, давайте зададимся вопросом: что должен делать учитель, который вдруг обнаруживает, что его действия привели вдруг к столь трагическим результатам? Что должен в таком случае учитель, который любит детей, школу, работу, для которого эта работа — главное в жизни?

Можно быть уверенным, что в каждом ответе будут слова о том, что необходимо прежде всего вызвать врача. Это очевидно. Выдающийся русский педагог К. Ушинский писал, что можно сильно любить человека, с которым мы постоянно живем, и не ощущать этой любви, пока какое-нибудь несчастье не покажет нам всю глубину нашей привязанности. Несчастье, случившееся в десятой школе, не вынудило Энгельсона обнаружить привязанность к детям, любовь к ним, не проявил он и более прозаических чувств — ответственности, порядочности. Все его действия в те минуты слишком уж напоминали действия человека, спешно заметающего следы.

Он затащил Высевко в медпункт, чтобы попытаться наедине, без свидетелей привести его в чувство. Это ему не удается. Когда через некоторое время в медпункт все-таки вошли завуч и медсестра, которым ребята уже рассказали о случившемся, они решают вызвать «скорую помощь». Энгельсон возражает. Он знает, что врачи обязательно спросят об обстоятельствах получения травмы. Он все еще надеется, что Высевко придет в себя и все обойдется. Он тянет время, не думая о том, что, может быть, в эти минуты решается вопрос жизни и смерти подростка.

Тем временем кто-то тряпкой затирает кровь на полу, ребята растерянно толкутся в вестибюле, не зная, что предпринять. Наконец, завуч Ольга Андреевна Дудникова решает вызвать «скорую помощь». Снова тянутся томительные минуты. Высевко не приходит в себя. Приезжает «скорая». Парня осторожно укладывают на носилки и выносят к машине.

У всех возникает вопрос: кому сопровождать пострадавшего? Директор болеет, ее нет в школе, учителя на уроках, завуч полагает, что она должна остаться. Ребятам не положено: сопровождать пострадавшего ученика должен учитель. Дудникова предлагает ехать Энгельсону. Он свободен. Он знает, что произошло. Он учитель. Но Геннадий Зиновьевич категорически отказывается. Он во что бы то ни стало хочет остаться в школе. Ему остро необходимо кое с кем поговорить, кое-кого убедить, настоять, рассказать, короче — создать свою версию происшедшего. Он понимает, что неплохо бы и в больницу съездить с Высевко, но разорваться невозможно.

Поехал Анищенко. Ученик, товарищ по классу, свидетель происшедшего. И в больнице, когда его спросили о причине травмы, он, не мудрствуя лукаво, подробно рассказал, как, при каких обстоятельствах получил черепно-мозговую травму доставленный больной. Его показания были настолько ошарашивающими, что врачи сочли своим долгом сообщить о них в милицию, а оттуда сведения попали в прокуратуру. Так было возбуждено уголовное дело по обвинению Геннадия Зиновьевича Энгельсона в умышленном нанесении тяжких телесных повреждений ученику десятой средней школы Владимиру Высевко. Как установила экспертиза, травма относилась к категории опасных для жизни — перелом костей свода черепа, сотрясение мозга, кровоизлияние. Не забыли эксперты упомянуть и еще одну маленькую, но весьма важную деталь — небольшую ссадину на внутренней стороне щеки, след удара рукой.

Почти неделю Высевко лежал в больнице, не приходя в себя, он не узнавал ребят, приходивших к нему, до сих пор не помнит, что с ним произошло. Его память обрывается на том моменте, когда закончились занятия в спортивном зале. Он долго не мог понять, как оказался в больнице.

Высевко увезли, толпа в вестибюле разошлась, все снова занялись своими делами. Энгельсон тоже. Первым делом он направляется к учительнице физвоспитания Нине Николаевне Гончарик. Она — единственный свидетель из взрослых, и ее слова, ее мнение, ее показания могут оказаться довольно важными.

— Нина Николаевна, — говорит он, — вы были в спортзале, когда все это произошло, верно?

— Да, — растерянно отвечает учительница, не поняв сразу сути вопроса.

— Значит, вы ничего не видели, да?

Потом Геннадий Зиновьевич вспомнил, что через вестибюль пробегала учительница Пуховская, как раз в момент происшествия. И он направляется прямо к ней, вызывает с урока:

— Вы что-нибудь видели? Ну, я имею в виду, как все там произошло, на площадке?

— Да нет… Я была в вестибюле… Я видела только, как Высевко упал в проем двери…

— Спасибо, — говорит Энгельсон.

Неуверенности Пуховской ему вполне достаточно для той версии, которую он начинал монтировать.

Оставался пустяк: потолковать с ребятами — невольными свидетелями его воспитательной «беседы» с Высевко. Как уже отмечалось, с учениками Геннадий Зиновьевич умел разговаривать. Он не сомневался в том, что ему удастся убедить ребят дать нужные показания. События поторапливали его. На три часа следующего дня было назначено заседание местного комитета, на который были приглашены Галиновский, Зеневич и Анищенко. В нарушение всех школьных правил, писаных и неписаных, Геннадий Зиновьевич вызывает их с урока и приглашает в свою лаборантскую, известную школе под названием «каморка Энгельсона».

Речь Энгельсона перед ребятами продолжалась довольно долго. Закончился урок, прошла переменка, начался следующий урок, а Энгельсон, заперев дверь «каморки», продолжал говорить. Тезисы его выступления были довольно просты. Подробно остановившись на том значении, которое имеет для всей школы сам факт того, что он, Энгельсон, преподает здесь, тщательно перечислив все заслуги, которые имел и на которые мог рассчитывать в обозримом будущем, Геннадий Зиновьевич перешел к главному — показания надо изменить. Потому что, настаивая на своих прежних показаниях, ребята осрамят школу и нанесут непоправимый ущерб народному образованию республики.

Чтобы не остаться голословным, приведем показания ребят, в которых они рассказывают об этом разговоре…

— Он у нас ничего не преподавал и долго рассказывал о том, какой он хороший учитель, как все его ценят, рассказал, что вся школа держится на нем и что беспокоится он не столько о себе, сколько о престиже всей школы, — говорил Галиновский. — Он сказал, что мы здорово подведем и школу, и своих товарищей, и директора, если скажем, что видели, как он ударил Высевко.

— Он предложил нам сказать, что мы ничего не видели, настаивал на том, что Высевко сам упал с лестницы, — заявил Зеневич. — Мол, если мы скажем, что нам показалось, что сомневаемся, то этого будет вполне достаточно. Что остальное, мол, нас не касается, остальное он берет на себя.

— Когда мы отказались принять его требования, он запер нас в лаборатории на несколько часов, чтобы мы посоветовались и подумали над его словами, — сказал Анищенко. — Мы подумали, посоветовались и решили, что лгать не будем. Когда Геннадий Зиновьевич открыл нас, мы сказали ему об этом. Похоже, он ожидал такое: когда мы разговаривали, за дверью все время слышались какие-то странные шорохи.

Ребята отказались вести дальнейшие переговоры с Геннадием Зиновьевичем. Но Энгельсон не терял надежды склонить их к лжесвидетельству и перед самым заседанием месткома назначил всем троим встречу в соседнем парке. Он не мог согласиться с поражением. Но ребята в парк не явились. Они отправились на местком и подробно рассказали обо всем, что видели в тот день.

Надо сказать, что Энгельсон, не сумев заставить ребят дать ложные показания, отправился к их родителям и снова рассказал, какой он хороший учитель и как они благородно поступят, если заставят своих детей солгать и тем самым спасти его и престиж школы, уберегут народное образование республики от непоправимого удара. Но родители оказались не менее стойкими, нежели их дети, и ответили Энгельсону в том же духе, что уж коли не учили своих детей лгать и приспосабливаться до сих пор, то тем более не намерены это делать сейчас, даже ради такого незаменимого педагога.

На заседании местного комитета школы Энгельсон впервые публично изложил свою версию. Она оказалась сумбурной и противоречивой. Суть происшедшего в изложении Геннадия Зиновьевича заключалась в том, что он схватил Высевко за рукав и, не рассчитав силы, резко дернул вниз, когда тот обгонял его на лестнице. Высевко потерял равновесие и рухнул на площадку. Но через несколько дней, собравшись с духом, Энгельсон в кабинете следователя скажет, что за руку Высевко он не дернул, а лишь слегка коснулся его одежды. На суде же Геннадий Зиновьевич вообще заявит, что он вовсе и не касался парня, что он только окликнул его, а тот возьми да и упади.

Размер лестничной площадки — примерно четыре на четыре метра. Следователь пришел к заключению, что сам пострадавший поскользнуться и опрокинуться с третьей ступеньки, чтобы, пролетев над всей площадкой, удариться головой в дверь на высоте немногим меньше метра, не мог. Законы физики не позволяют.

До дня суда, держась за эту версию, Геннадий Зиновьевич обвинял в сговоре против себя людей, с которыми не один год проработал бок о бок. По его словам выходило, что он невинная жертва, а все вокруг бесчестные завистники, сговорившиеся, чтобы погубить его. Ни одна профессия, как бы она ни ценилась в народе, какой бы уважаемой ни была, не дает человеку права вести себя так, как ему заблагорассудится, не предохраняет человека от хулиганских выходок, если его духовная культура низка, если его внутренний мир убог и куц.

Что же сказали о своем коллеге учителя школы?

О. Р. Пушкаревич. Энгельсон считался у нас неплохим учителем, но многих коробило его стремление всегда и везде подчеркнуть свое превосходство, подчеркнуть, что люди, которые работают рядом с ним, стоят ниже по своему духовному развитию, культуре; меньше знают, чем он, хуже преподают, не умеют воспитывать…

Н. И. Белякова. Он всегда старался быть на виду, во всяком деле ставил себя выше всех, ему говорили об этом, но результатов мы не замечали.

В. А. Капустинская. Энгельсон, казалось, был постоянно озабочен тем, чтобы в любой ситуации подчеркнуть свое превосходство, показать, что он больше знает, ему большее доступно. Даже рассказывая о своем опыте работы, он давал понять, что такие результаты могут быть только у него, что стараться использовать его опыт бесполезно. Одни старались этого не замечать, многие относились иронически, посмеивались, а некоторых это уязвляло.

А вот личные впечатления. Наш разговор с Геннадием Зиновьевичем начался несколько необычно. Он словно бы заранее попытался огородить вешками тот круг вопросов, который, по его мнению, мы должны затронуть.

— А вы знаете, — спросил он, — что у меня есть награды за отличную преподавательскую работу?

— Да, я слышал.

— А вы знаете, что я изобрел новую конструкцию классной доски и у меня даже есть на это изобретение авторское свидетельство.

— Да, знаю.

— Я представлялся еще на одну награду, но не получил ее только случайно, потому что…

— Да, и об этом я слышал.

— А вы знаете, кто моя теща?

Нет ничего страшного в том, что человек гордится своими успехами, рассказывает о своих родственниках. Одни это делать стесняются, не находят нужным, другие — наоборот.

Было ли происшествие на лестничной площадке случайностью в полном смысле этого слова?

В деле среди показаний Геннадия Зиновьевича есть очень настораживающая фраза: «Ученики в основном меня боялись… У меня были свои правила воспитания».

Что же это за правила? В чем они состоят? Не станем ехидствовать, может быть, человек разработал какую-то свою систему воспитания? Во время нашей довольно продолжительной беседы Геннадий Зиновьевич охотно пояснил свою мысль.

— Прежде всего, — сказал он, — у ученика должен быть страх перед учителем. Он должен бояться учителя. Потом, со временем, страх переходит в уважение, преклонение. И только на следующем этапе начинается перевоспитание, перековка.

Вот такие дела. Выходит, что учитель математики действовал по системе. Но система эта придумана не им, она осмеяна, забракована и запрещена как вредная, как система, подавляющая личность, создающая лживые, трусливые, угодливые характеры. Правда, она несколько облегчает работу педагога, поскольку раздавленные страхом ученики не озоруют, чинно стоят вдоль стен коридора на переменке, чинно заходят в класс после звонка. А кроме того, не надо добиваться какого-то там контакта с учениками, завоевывать какой-то авторитет. Сказал — и баста.

«С болью видишь, — писал В. А. Сухомлинский, — как даже у знающих свой предмет учителей воспитание иногда превращается в ожесточенную войну только потому, что никакие духовные нити не связывают педагога и учеников».

Судя по некоторым документам уголовного дела, Геннадий Зиновьевич начал внедрять свою систему еще пятнадцать лет назад, в самом начале педагогической деятельности. В деле подшита копия приказа, в котором Энгельсону объявлялся строгий выговор с занесением в личное дело за избиение ученика. Тогда тоже мальчишка после удара, пролетев несколько метров, распахнул своим телом дверь класса и вывалился в коридор.

Однажды на школьной сцене поставили интермедию такого примерно содержания. За партой сидел ученик, склонившись над тетрадью. Входит учитель.

— Убрать Квазимодо! — приказывает учитель и, подскочив к ученику, упершись коленкой в его лопатки, начинает выправлять осанку.

— Энгельсон! — обрадованно кричат в зале, узнавая знакомые повадки.

Конечно, интермедия — всего лишь интермедия, здесь допустимы преувеличения, гротеск. Но возникновение самой темы, ее воплощение, восприятие говорят о многом.

Известен в школе еще один педагогический прием Геннадия Зиновьевича. Когда вызванный к доске ученик не может ответить урок, то не исключено, учитель предложит ему спеть что-либо на потеху всему классу. А в заключение представления ставит многострадальцу тройку.

Необычно. Раскованно. Кое-кому нравится. В классе оживление, смешки, реплики. Некоторые смотрят на учителя чуть ли не с восторгом — это же надо, такое отмочить! А рассказов-то, рассказов сколько!

Но эффект неожиданности проходит, и возникает настороженность. Да, привнесение в преподавание математики эстрадных элементов — новое слово. Возможно, этот метод что-то дает. Во всяком случае, ученики не скучают. Но отыскать, увидеть здесь уважение к ученику, предмету, согласитесь, трудно. Как невозможно разглядеть в этом нововведении искреннюю заботу об успеваемости, озабоченность отстающим. Вот пренебрежение есть. И доля жестокости тоже есть — ведь над парнем смеется весь класс. Когда он оправится от этого удара, какие методы изберет, чтобы снова завоевать уважение одноклассников и одноклассниц? А может, и пытаться не будет? Замкнется, уйдет в себя? Останется в характере робость, неверие в себя, боязнь осрамиться… Геннадий Зиновьевич — натура творческая, энергичная, он на достигнутом не останавливается. В классе, где был классным руководителем, он назначит своим помощником самого крупного, самого сильного парня — Валерия. В школьной характеристике о Валерии говорится: «Мало читает, плохо успевает, ленив, грубит учителям, матери, товарищам, курит, в седьмой и восьмой классы переводился условно».

Такого вот помощника выбрал себе Энгельсон. Но зачем понадобился Геннадию Зиновьевичу помощник? Время от времени на пару с Валерой учитель затаскивал к себе в лаборантскую, ту самую «каморку Энгельсона», очередного нарушителя школьной дисциплины. Зачем? Здесь, наверное, лучше всего точно воспроизвести фразу из уголовного дела: «Энгельсон надевал длинные белые перчатки и демонстрировал готовность к избиению».

Нет. До избиения дело не доходило. Но надо учесть, что мальчишки тоже, очевидно, ходили на фильмы, где люди в белых перчатках «демонстрировали готовность к избиению». Были слезы, просьбы покаяния, заверения больше не курить, не бегать по коридору, не опаздывать на уроки. Это был показатель того, что ученик «созрел» для следующей стадии — ему предлагалось писать расписку такого примерно содержания: «В случае повторения нарушения я допускаю применение ко мне любых мер физического воздействия». Были и варианты расписок: «Допускаю применение антипедагогических мер воздействия». Поскольку расписки оставались у Энгельсона, подлинники их не сохранились.

Так Энгельсон осуществлял первую стадию разработанного им воспитательного процесса. На следующей стадии, по идее, должно было наступить преклонение перед ним, но здесь не все шло гладко. Как оказалось, страха добиться было гораздо легче, нежели уважения, а тем более преклонения. Надо заметить, что Геннадий Зиновьевич по этому поводу не больно убивался — не получается, и не надо. Ему вполне доставало и страха.

Следователь задал Виктору Тоболичу вопрос:

— Как ты понимал слова об антипедагогических мерах воздействия, когда писал расписку?

— Я понимал, что меня изобьют, — сказал ученик.

Давайте отвлечемся на минуту, чтобы вспомнить вашего школьного учителя, с которым вы расстались, к примеру, пять или двадцать пять лет назад. Вот, допустим, пригласил он вас к себе в кабинет, запер дверь, нахмурился, лицо нехорошее сделал и начал надевать белые перчатки, показывая пресловутую готовность «по Энгельсону». Ваша реакция? Уверен: можно удивиться, рассмеяться, выразить, так сказать, недоумение… Но плач, слезы, просьбы, клятвы, мольбы! Какая же должна быть среди учеников репутация у Геннадия Зиновьевича, чтобы эту очередную его интермедию с белыми перчатками из серии «черного юмора» воспринимать всерьез!

Валерий, первый помощник педагога, сказал на следствии:

— Я являюсь личным помощником Энгельсона. Он действительно берет расписки у ребят. Брал, например, у Панасенко, Тренина, Нечаева, Тоболича, Парфеновича… вместе со мной он заводил этих учеников в свою каморку, там у него были белые перчатки, которые он надевал и угрожал избиением. Говорил «врежу», если будете баловаться. Говорил, что Тоболича бить не стоит, «потому что он маленький, может «подохнуть», а вот Нечаева — надо бы.

Саша Нечаев сказал:

— Он надел белые перчатки и сказал, что Тоболича бить не будет, потому что тот сразу подохнет, вот мне он подкинет. Он говорил, что после первого удара я потеряю сознание, потом он меня откачает и нанесет второй удар…

Здесь надо пояснить, что далеко не всегда дело ограничивалось «демонстрацией силы». Многочисленные показания свидетелей и потерпевших не оставляют на этот счет никаких сомнений и неясностей. Свою постоянную готовность к избиению Геннадий Зиновьевич не один раз доказывал и на уроках, и в коридоре, и в школьном туалете. И происходил совершенно естественный процесс — постепенно Энгельсон терял грань допустимого, давать волю рукам становилось все легче, проще, это переставало быть чем-то чрезвычайным, входило в ежедневную практику обучения и воспитания, становилось будничным.

Анатолий Тренин показал на следствии:

— В связи с ремонтом мы жили по другому адресу, и Энгельсон ударил меня, когда я назвал один адрес вместо другого. А когда мы с Панасенко опоздали на французский язык, он увидел нас, зазвал в каморку и надел белые перчатки. Но мы запросились и написали расписки…

Игорь Шабанов признался:

— Когда он ударил Васильченко за курение, тот присел от удара, но через некоторое время пришел в себя.

Владимир Панасенко на следствии добавил:

— Энгельсон ударил меня на уроке несколько раз, когда понял, что первый удар у него не получился. А я просто хотел ногой подтянуть впереди стоящий стул.

Теперь, кажется, самое время задать вопрос: было ли происшествие на лестничной площадке случайным, необъяснимым и неуправляемым срывом Геннадия Зиновьевича? Конечно, он не мог предполагать, к какому результату приведет его удар, не мог желать этого результата. Но в то же время надо признать, что случившееся вполне закономерно. Да, Высевко мог и устоять на ногах, мог отделаться синяками и ссадинами, однако на этот раз случилось худшее. Но худшее могло случиться и в следующий раз, и в прошлый раз. Например, когда педагог, войдя в туалет на переменке, вдруг крикнул: «Руки вверх!» и, увидев в пальцах у ученика дымящуюся сигарету, не раздумывая, ткнул его кулаком под дых так, что тот некоторое время не мог разогнуться.

Учитель на скамье подсудимых — ситуация сама по себе уникальная Почти невероятная. Суд признал Геннадия Зиновьевича Энгельсона виновным по всем пунктам обвинения и вынес свой приговор.

А что же сам Геннадий Зиновьевич? Как он оценивает все случившееся, как ведет себя в столь неприятной и непривычной для себя роли обвиняемого, подсудимого, осужденного? Закусил удила. Наверное, эти слова лучше всего передают смысл всех его заявлений, протестов, жалоб, его логику, содержание ответов следователю, прокурору, судье. Какого-то раскаяния, сожаления о случившемся нет и близко. Все чистая случайность, а остальное — оговор. В этих словах вся его позиция, которой он придерживается по сей день.

— Уж если вы вину свою отрицаете, то чем в таком случае объясните показания свидетелей против вас? — спрашиваю Энгельсона.

— Они сговорились.

— Зачем? Почему?

— Хотел бы и я знать почему…

— Но ведь для себя вы как-то объясняете столь полное единодушие всех свидетелей?.

— Эти ребята — главные свидетели, между нами говоря, люди довольно невысокого пошиба. Высевко и не мог дружить с настоящими товарищами. Вы знаете, что у него дома творится?

— Давайте вернемся к свидетелям.

— А, эти ребята… Хулиганье, двоечники, выпивают…

— Позвольте! Но в школе о них говорят совершенно противоположное! Они все прекрасно учатся, Галиновский, кстати, староста класса. Все болеют за честь школы, занимаются спортом, Анищенко увлекается музыкой, театром, все начитанны…

— Они сговорились, чтобы оклеветать меня. Да, только так, они сговорились, чтобы оклеветать меня, — как заклинание повторил Геннадий Зиновьевич.

— Но они вас не знают. Вы никогда не преподавали у них ничего, не занимались с ними!

— Поэтому и меня удивляет их поведение.

— Хорошо, когда же в таком случае они сговорились? Через несколько минут все знала завуч, Ольга Андреевна Дудникова. Она же и вызвала «скорую помощь». Анищенко дал показания в больнице. Галиновский и Зеневич в тот же день все рассказали дома. Показания совпадают в малейших деталях. Сколько же это надо сговариваться, чтобы добиться такой согласованности, чтобы продумать все событие? Ведь не могли они знать заранее, что у них будет столь неожиданная встреча с вами на лестнице. И чем эта встреча кончится, они тоже не могли предполагать. И учительница Нина Николаевна Гончарик, которая вела занятия в спортивном зале, полностью подтверждает показания ребят. Чем вы это объясните?

— Она лжет. Она ничего не видела.

— А директор? Она говорит, что верит ребятам, верит учителям…

— У нас с ней давно нелады. Она подключилась в общую кампанию, чтобы свести со мной счеты. Вот завуч Дудникова выступила в мою защиту, и ее тут же выкинули из школы.

— Ничего подобного, Геннадий Зиновьевич. Завуч Дудникова подала заявление об уходе по собственному желанию на следующий день после случившегося. Вы слышите? На следующий день, когда еще не было заведено дела, когда и надобности не было защищать вас, она, чтобы уйти от ответственности за этот случай, подала заявление. Директор уговаривала ее остаться. Но Дудникова поняла это по-своему: она решила, что ее оставляют специально для того, чтобы было, на кого свалить вину.

— Нет, ее выкинули из школы, когда она вступилась за меня. Да, стоило ей стать на мою защиту, как ее тут же уволили. А кроме нее, выбросили из школы лучшего учителя физики Эдуарда Яковлевича. Его тоже удалили за принципиальность и порядочность.

Несколько слов о принципиальности и порядочности «лучшего учителя физики» Эдуарда Яковлевича Крупника. Узнав о том, что ребята дали показания, изобличающие его друга Энгельсона, как он его неизменно называет, Эдуард Яковлевич решает помочь коллеге. Эта затея не кажется ему слишком сложной, поскольку ребят он хорошо знает, преподает им физику. Задержав после урока под благовидным предлогом старосту класса Олега Галиновского, он говорит ему следующее:

— Вот что, Олег, тебе и твоим товарищам необходимо отказаться от своих показаний. Иначе я не могу относиться к вам хорошо. Ты меня понимаешь? Я сделаю все, чтобы вы не получили аттестатов зрелости. Если же вы откажетесь от показаний или измените их, я помогу вам с отметками и в вуз поступить помогу. Подумайте.

Так началось испытание на прочность совести ребят.

Ребята подумали, подумали и в целях самозащиты — вдруг в самом деле со зла двойки по физике влепит? — взяли на очередную беседу с Эдуардом Яковлевичем магнитофон. И записали откровения Эдуарда Яковлевича, его рассуждения о жизни, о моральных и нравственных ценностях, о принципах, которыми руководствуется он и к которым призывает своих учеников. Впоследствии сочный голос Эдуарда Яковлевича со всеми эмоциональными и смысловыми оттенками прозвучал в притихшем зале суда. Давайте послушаем, такие откровения услышишь не каждый день…

Крупник. Это скорее несчастный случай. Подумай, ведь речь идет о лучшем преподавателе города. Школа сколько потеряет! Подумай о престиже школы!

Галиновский. А если мы скажем правду?

Крупник. Я не знаю правды. Я знаю то, что сказал мне Геннадий Зиновьевич.

Галиновский. Но это же ложь на всю жизнь… Это же на всю жизнь!

Крупник. Да брось ты, «на всю жизнь»… Как будто ты всегда был кристально честен! Иногда бывает — ложь переходит в добро.

Галиновский. Но это — б о л ь ш о й с л у ч а й!

Крупник. Да ну! Какой случай! Рядовой, обычный случай, и все. Любой поймет ваши добрые побуждения… Если ты изменишь показания, школу спасешь. Потому что если он уйдет, то и я уйду. Человек достаточно понес наказание за то, что неосторожно его…

Галиновский. А вы не думаете, что у нас будет болеть совесть?

Крупник. Ваша совесть будет болеть больше, если вы посадите человека… Я не шантажирую, просто я не смогу забыть вам этого, понимаешь?

Галиновский. А как Высевко будет смотреть на нас… Глазами? Как коллектив будет смотреть? Как мы будем смотреть ребятам в глаза? Недавно с нами Тамара Трофимовна говорила, что важнее — правда или ложь?

Крупник. Не будем детские речи повторять. Тебе достаточно сказать: «мне показалось» или «я подошел, когда он лежал»… Я не люблю шантажировать и прочее, как ты выразился… Но если ты все сделаешь по-хорошему, я помогу тебе подготовиться в вуз, и все, что от меня зависит, я тебе сделаю положительно. И оценку повышу в аттестат. А если нет, я сделаю так, как сказал. Потому что я не смогу иначе.

Трудно сказать, чего в словах «лучшего учителя» Крупника больше — цинизма или наглости. Но нет в его словах ни честной заботы о друге, ни уважения к ребятам, ни признания тех идеалов и понятий, которые должна давать им школа, которые должен давать им он, учитель, Эдуард Яковлевич Крупник. А вместо этого он дал ребятам урок низкопробного торга по принципу — ты мне, а я тебе. А еще в словах Крупника можно довольно явственно уловить отголоски воспитательной системы Энгельсона, в которой на первом месте стоит страх. Запугать ребят, пригрозить, парализовать волю, показать свое всемогущество — вот ведь какова была «сверхзадача» этого урока.

Да, Эдуард Яковлевич Крупник знает физику лучше ребят. Он образованнее их — во всяком случае в объеме школьной программы. Но в нравственном отношении он полный невежда. Чего нельзя сказать о семнадцатилетних Галиновском, Зеневиче, Анищенко.

И надо сказать, что ребята с честью выдержали беспардонный шантаж. Что говорить, им еще нет семнадцати. Решение далось нелегко. Ведь на чашу весов были брошены такие слова, как честь школы, забота о ближнем, сострадание, великодушие, а эти понятия у нас привыкли уважать с детства. И тем важнее их решение, давшееся в борьбе с собственными сомнениями и колебаниями. Кто знает, может быть, этот «большой случай», как выразились ребята, станет в их жизни не менее значительной вехой, чем получение аттестата зрелости? Если бы перед получением его предстояла сдача экзамена на гражданское мужество, уменье оставаться честным и отстаивать свою точку зрения, то можно сказать, что этот экзамен они сдали досрочно.

Владимир Чванов

ПРИЕМ В ПОЛОВИНЕ ПЯТОГО

Старинные мозеровские настенные часы пробили четыре. До начала приема осталось тридцать минут. Люди сидят на новеньких деревянных диванах, расставленных вдоль стен коридора, толпятся у широкой, обитой коричневым дерматином двери со стеклянной табличкой «Начальник отделения милиции Данков Н. И.». Каждый пришел со своим. И это свое заставляет посетителей мысленно представить себя уже сейчас в кабинете начальника. Когда открывается дверь и кто-то из работников милиции выходит от начальника, стоящие рядом с дверью пытаются заглянуть в кабинет. Но, кроме открытого настежь окна да зеленой ковровой дорожки, не видно ничего.

В глубине кабинета, за широким столом, обтянутым зеленым сукном, сидит Данков.

Крепко сжав ладони, он задумчиво смотрит на массивный чернильный прибор с бронзовым медведем, который тянется мордой к бочке. В бочке не мед — чернила. Сегодня ему позвонили из управления и предложили новую должность — заместителя начальника райотдела.

Данков думал. Большой объем работы не пугал его. Но уходить из отделения не хотелось. Он привык к своим сотрудникам. Привык к сложной и беспокойной жизни нового микрорайона, который вобрал в-себя жителей из разных концов Москвы — из Черкизова, Таганки, Останкина, Марьиной Рощи… Наладились контакты с ЖЭКами, предприятиями, дружинниками, общественными организациями.

Новая должность несла с собой более высокую зарплату, звание. И чего греха таить — надежду на быстрое получение квартиры.

Данков встал из-за стола и подошел к окну. Над улицей яркое солнце. Лето в самом разгаре. В воздухе плывут белоснежные пушинки, слетевшие с тополей. Эти мощные деревья все еще стояли на строительных площадках, у опустевших деревянных, отживших свой век бараков. Вдали трубы ТЭЦ. Облака белого пара. По сторонам, насколько видно, растянулись новые пятиэтажные корпуса домов из белого кирпича и панелей.

Лавируя между автобусами и грузовиками, к отделению ловко подкатил патрульный мотоцикл. Рыжеватый милиционер с трудом вытащил из коляски пьяного.

— Ну что за народ! — Данков нахмурился. — Сколько раз говорил, чтобы пьяных не возили в милицию.

Он подошел к селектору и, нажав рычаг, соединился с дежурным.

— Болашев, почему опять пьяных принимаете?

— Виноват, товарищ начальник. Милиционерам показалось, что ограбили его. Ни часов, ни документов. Только мелочь, копеек шестьдесят.

— Что значит показалось?

— У кафетерия крутились около него двое. Был в куртке и галстуке, а подобрали без всего этого.

— Наряд на место верните немедленно. Пусть ищут этих двоих, очевидцев устанавливают, а пьяного — в медвытрезвитель. И чтобы акт составили подробнее. Когда в себя придет, опросите. Где пил, с кем пил.

— Понял, товарищ начальник. Все будет сделано.

Данков взглянул на часы и убрал в сейф папки с документами. Во время приема населения стол должен быть чистым. Он наскоро просмотрел доклад к завтрашнему совещанию в райотделе. Докладом он был доволен. Отчитываться было чем. Не понравился только последний раздел. «Коллектив отделения, понимая всю важность профилактики, — читал Данков, — в последнее время принимал определенные меры к улучшению этой работы… По месту работы правонарушителей направлено… писем для принятия мер общественного воздействия. Проведено бесед…»

Все это надо переделать, решил Данков. Уж не раз эти фразы слышаны, переслышаны. Профилактика — это прежде всего люди с их бедами, заботами, неурядицами. Мы все повторяем привычно: «Работа проводится, имеются серьезные недостатки». Сотрудников за этот неудавшийся раздел, с его коротенькими полуистинами, со штампами, скрывшими живое дело, винить нечего. Сам виноват! Наверно, в нем самом засела эта дурная манера с важным видом выдавать чужие мысли за свои. Получается, что не он, Данков, а инспектор оценивает всю работу отделения. Не дело это!

«Пойду к Антонову, — решил Данков, — попрошу подобрать дополнительный материал. Вечером поработаю над разделом о профилактике».

Еще в коридоре он услышал громкие голоса, доносившиеся из кабинета его заместителя по уголовному розыску. Перед Антоновым, закинув ногу на ногу, сидела женщина. В короткой замшевой юбке, с броско намазанными бровями, умело положенным кремом под летний загар на лице, она казалась молодой и была по-своему хороша.

Данков узнал в ней Верку Тараторку — карманную воровку со стажем. Судилась не раз, но в последние два года не попадалась. Говорили, попритихла.

Аккуратно вытирая слезы, стараясь не задеть окрашенные голубой тушью веки, она всхлипывала и громче, чем надо, отвечала на вопросы. Но и плача, она держалась задиристо.

Данков знал, что ее задержали еще вчера за кражу из квартиры зубного врача Белкина. Эта кража принесла много хлопот работникам уголовного розыска. За две недели Белкин успел написать четыре жалобы на бездействие отделения милиции. Жалобы были необоснованные, но все равно неприятно.

— Не в цвет говорите, товарищ Антонов, пустой номер тянете. Факты давайте.

Увидев Данкова, Верка заговорила еще напористее.

— Вы только посмотрите, Николай Иванович! Приезжает этот Шерлок Холмс с поплавком, с работы берет, сажает. А за что? За что?! Нету такого права, чтобы людей компрометировать. Набрали сотрудничков! Телефонами обставятся и думают, что на три аршина под землю видят. А я чиста! Хоть под рентген ставьте…

Тараторка говорила уверенно.

— Зачем же под рентген? — Данков удобно уселся на стареньком клеенчатом диване и, делая вид, что не спешит, закурил. — И так разберемся.

— Можно, я закурю?

Данков протянул ей сигареты.

Но Тараторка закурила свою, с длинным мундштуком. Лицо ее стало бесстрастным.

— Ну, успокоились? — обратился к ней Антонов. — Давайте, Вера, по душам.,

— Еще чего… — взорвалась она. — По душам захотел! Разжалобить? Зазря в обходительность играешь…

— Не хотите по душам, не надо, можно и по-формальному, — сдерживаясь, ответил Антонов. — А насчет хлопот, так мы не для своего кармана. Вы, Вера Евгеньевна, напрасно так. Ругаться — только себя позорить. Руганью ничего не докажешь.

— Не нас оскорбляете, — добавил Данков. — И ругань эта не от несправедливости. Инстинкт самосохранения, не больше.

Верка исподлобья посмотрела на Данкова.

— Доказательств у нас больше, чем надо. Туфли-платформы у вас отобрали еще вчера — это раз.

— Я их с рук в универмаге за полсотни купила, — отрезала она.

— У Насти Хлюстовой из мебельного гранатовые сережки изъяли — это два.

— Это у нее, а не у меня изъяли. — Тараторка глубоко затянулась. — Мало ли у кого какие сережки бывают! А если ворованные, с нее и спрос.

— Это легко проверяется. Хлюстова показала, что купила у вас, и свидетели есть.

— Ложь. Какие еще свидетели?

— Вот почитайте, — Антонов протянул ей протоколы допросов.

Тараторка на них даже не взглянула. Отвернулась.

— Дайте очную ставку. Очень хочу я посмотреть на эту Хлюстову и на свидетелей тоже. В их глаза бесстыжие…

— Ну а с Костей Слоном тоже дать очную ставку? — спросил Антонов.

— У него, Вера Евгеньевна, мы тоже кое-что изъяли, — добавил Данков. — Но это еще не все.

— Гада Настька! До Слона добрались. Я этой стерве гляделки набок сверну! — Она вскочила со стула. — Раскапывайте еще двадцать, тридцать, пусть сто доказательств — все равно кража не моя. — Она глядела на Данкова ясными, чистыми зелеными глазами. Они были уже не злы. Они были спокойны и лгали.

Данков не сердился на нее. Ему было даже по-своему жалко Веру. Он знал ее совсем другой. Не такой, какой она сейчас сидела перед ним. Вглядываясь в ее еще красивое лицо, он пытался разгадать причину ее падения. Ходить по чужим мужьям и их же обворовывать — это вроде бы не по ней. Видно, неудачно сложившаяся жизнь сломала своенравный ее характер.

— Как же так получилось? — обратился он к ней. — В который уж раз вы себя из-за легких денет не жалеете? Что муж и дочь теперь скажут?

— Что скажут, то и скажут, — рассеянно ответила она. — Дочь жалко. А муж… был, да сплыл. О нем мне думать нечего. А вы-то чего такую заботу проявляете? — уже со злобой в голосе спросила она.

— С мужем-то расписаны были?

— Была…

— Значит, теперь еще одна фамилия прибавилась!

— А какая разница? Не все ли равно, под какой фамилией на нарах валяться. Меня и без фамилии кому надо знают. Не перепутают.

Данков смотрел на нее и вспоминал, как еще на прошлой неделе зубной врач Белкин, полный сознания своего достоинства, величественно уселся в его кабинете. Привычным движением руки посетитель поправил зачес, слегка прикрывавший лысину, и протянул Данкову листки бумаги.

— Пока вы разыскиваете преступников, товарищ майор, — нагловато проговорил он, — я уточнил стоимость похищенного. Прошу вас приобщить это к делу.

Данков внимательно прочитал заявление, аккуратно отпечатанное на машинке. Указанная в нем сумма значительно превышала первоначальную.

— А я смотрю, вы энергичный человек, — сказал он, а про себя подумал: он и в таком деле выгоду нашел.

— Я понимаю вашу иронию. Она после моих заявлений в инстанции? — язвительно спросил тот. — Не обижайтесь. Как говорится, под лежачий камень вода не течет. — И, не скрывая усмешки, спросил: — Вы считаете, что жаловаться безнравственно? Или лучше не писать, потому что жалобы не тульские пряники и они кое-кому не приносят спокойного сна?

— Зачем же так? Вы неверно ставите вопрос. Заявления и жалобы, когда они справедливы, всегда полезны. Но ваши лишь отвлекали нас от работы. Розыск и без них ведется достаточно активно.

— Что же вас смущает?

— Меня ничего не смущает. Давайте поговорим о деле. Я думаю о том, что объективности ради есть смысл допросить вашу жену.

— Вы не имеете права обвинять меня в необъективности, — прервал его Белкин.

— Перебиваете и не дослушиваете до конца. Похищенное — в основном женские вещи и украшения. Ваша жена лучше знает цену и приметы каждой из них. Это во-первых. А во-вторых, допрос жены необходим и потому, что нам нужно установить всех лиц, которые имеют доступ в ваш дом. Ведь кража-то совершена без взлома дверей и подбора ключей к замкам. Это установлено экспертизой. Да и вы сами знаете это не хуже нас.

Толстое лицо Белкина вытянулось. Глаза смотрели ошалело.

— Вы не имеете права подозревать в преступлении моих друзей и близких! — почти прокричал он, придя в себя. — Эти люди вне подозрений. Я буду жаловаться…

— Я же не сказал, что мы подозреваем их. Но выяснить все обстоятельства не только наше право, но и обязанность.

— Кажется, вы убедили меня. Я не возражаю против допроса жены. Правда, она сейчас на отдыхе в Паланге. Гипертония. Сердце. Нервы. Сами понимаете — модные болезни времени, — он вдруг улыбнулся и почти просительно сказал: — Я заберу свое заявление?

— Раз принесли, пусть останется. Думаю, что пригодится для дела.

…Эту встречу с Белкиным и вспоминал сейчас Данков.

Он встал с дивана и прошелся по кабинету.

— Послушайте, Вера Евгеньевна, давайте только без сцен. Расскажите, как вы попали к Белкину?

Она медленно подняла голову и решительно взглянула на Данкова. В ее глазах уже не было злобы. Рука опять потянулась за сигаретой.

— Если рассказывать, то всей жизни не хватит, — губы у нее задрожали. — Подло все это. Расплачиваюсь теперь. Как попала… Я давно живу без предрассудков. Если в гости зовут — отказываться грех. В общем, по нашей воровской пословице: носим поношенное, любим брошенных… Ладно, Николай Иванович, оформляйте протокол.

— С протоколом успеется. Вы нам по-человечески расскажите.

— Когда приперли, я всегда по-человечески. Только Слон здесь ни при чем. Его не впутывайте. Вещи я дала ему. Для продажи. О деле он ничего не знает. Ну а о краже… Может быть, и не совершила бы я ее. Да разозлилась на этого вашего Белкина. Сам коньяк и вино французское, «бужелен» какой-то, пить начал, а мне все водку и рислингу дешевенького. Ну и завелась я, конечно. Сразу решила: так не уйду. Когда этот жлоб уснул, я ночью собрала побрякушки и спрятала их в лифте через люк, который в потолке кабины. Наверх положила.

— И он не заметил кражи?

— Вместе мы утром вышли. Чтоб не догадался, попросила подать мне в ванную губную помаду из сумочки и все такое прочее. Когда провожал — обнял. В общем, как говорится, все на виду. Видел и знал, что его вещей при мне не было.

Коротко и без особых подробностей она рассказывала о краже.

— Если бы не Настька, не созналась бы. Не было у меня в жизни счастья, — задрожавшим голосом тихо проговорила она. — Какое может быть счастье у воровки? Ворованное!.. — И заплакала.

Данков взглянул на часы, вздохнул:

— Мы еще поговорим, Вера, — и пошел к себе.

В кабинет первым вошел светловолосый, небольшого роста парень в синей клетчатой фланелевой рубашке.

— Я к вам по очень важному делу, товарищ начальник. Я Арбенин, вы уж, наверное, слышали обо мне.

— Фамилия мне известна с детства. Но о вас лично не слышал ничего.

Парень, явно волнуясь, неловко пристроился на стуле.

— Я понимаю, что вы шутите над моей фамилией. Но меня эти шутки до хорошего не доведут, — в тон ответил парень и улыбнулся. — Мне сказали, что материал на меня уже направили к вам в милицию.

— Какой материал, кто сказал?

— В медвытрезвителе. Я попал туда случайно. Это честно.

— В честности не сомневаюсь, но таких случайностей не бывает.

— Бывают, товарищ начальник. Я вот тут все написал, прочитайте, пожалуйста, — парень протянул сложенные вчетверо листки бумаги.

Данков читать не стал и отложил листки в сторону.

— Вы лучше расскажите, в чем ваша просьба. Всего на бумаге не изложишь. Так что давайте просто и неофициально.

— Как бы вам сказать. Здесь вроде бы все просто и непросто. В общем, в воскресенье я побывал в медицинском вытрезвителе. За сервис, — Арбенин горестно усмехнулся, — как полагается, рассчитался полностью. Сразу же, на следующий день. Теперь боюсь одного — говорят, на работу письмо писать будут. А это для всей нашей лаборатории позор. Василия Даниловича, шефа моего, жалко. Из-за меня, дурака, головомойку страшную устроят. У нас насчет этого пьянства в институте обстановка беспощадная.

— Скажите, Арбенин, вы что, только о своем шефе и о головомойке беспокоитесь? А о себе беспокойства нет?

— О себе нет. Что заслужил, то и получу.

— Я не об этой получке… Я о том, почему пьете до потери сознания.

— Какой из меня питок? У меня к водке отвращение. Перед ребятами неудобно было. На новоселье собрались. А тут еще и шампанского целый фужер. Ну и развезло, конечно.

— Развезло, говорите? Хороши друзья у вас, Арбенин. В таком состоянии из дома выставили…

— Да нет, товарищ майор, ребята у нас на работе отличные. На машинах по домам разъехались.

— А вас оставили?

— Тоже на машине ехал. Только приехал не туда, куда надо. Таксист стервец попался…

— Это как понимать? Сами пили без меры, а таксист виноват?

— В какой-то мере да! Когда подвез к дому, стал деньги требовать. За весь рейс от Черемушек до площади Восстания. Сукин сын! Он же с ребят получил полностью. За трояк опозорил. Я, конечно, платить во второй раз отказался. А он меня прямо в милицию. Ну а там выпивший всегда виноват. И слушать не хотели. Вот и попал в вытрезвитель.

— Ладно, Арбенин, мы разберемся с таксистом досконально. А сейчас идите домой. Но знайте, если на человека наговорили, уж, как говорят, не обессудьте.

Арбенин заулыбался, не в силах сдержать радость, и пошел к двери. На пороге обернулся и громко сказал, почти крикнул:

— Спасибо, товарищ майор!

В кабинет тут же вошли двое. Молодая еще женщина, не по годам располневшая, и рослый широкоплечий парень с коротко остриженными волосами. Строгое лицо женщины с неожиданно добрыми и доверчивыми серыми глазами, открыто смотревшими из-под припухших век, было необычно. Парень остановился у стола и, скрывая напряженность, оглядывал кабинет много повидавшими глазами.

Данков внимательно посмотрел на женщину, одетую в красную с высоким круглым воротом шерстяную кофту, с зеленым газовым платком вокруг шеи. Это была Доброхотова, та Галка Доброхотова — бывшая «авторитетная воровайка», «блатная пацанка», которая несколько лет назад часто гостила в милиции. Данков знал, что первая судимость образумила ее — живет тихо.

Он показал на стул. Спросил:

— С чем пожаловали?

Доброхотова переглянулась с парнем. Тот потупился.

«Пожалуй, из судимых», — подумал Данков, присматриваясь к загорелому лицу парня, к его большим огрубелым рукам.

— Николай Иванович, насчет прописки мы, — заговорила Доброхотова. — Поженились, а живем порознь. Вот решила мужика к себе взять.

— Муж-то откуда?

— Москвич я, — выдохнул парень.

— Не судились?

— Судился. За кражу, — он настороженно взглянул на Данкова.

— Чего ж к Галине перебираетесь? Жилплощадь своя не позволяет?

— Наш начальник милиции не позволяет. «Зачем, — говорит, — мне судимых на территорию к себе прописывать. Своих, — говорит, — хватает».

— Что ж это он вас так?

— Кто его знает. «Без вас, — говорит, — воздух чище». Сказал: «Иди к жене. Коли любит, пропишет. И тебе и нам спокойнее будет. От дружков отойдешь — тебе же на пользу». Вот мы и пришли.

— Пришли, говоришь? А я ведь тоже не из добреньких, и в районе своих хватает.

— Гражданин начальник, — забасил парень. — Вы в отношении меня можете быть спокойны. Все плохое я за забором колонии оставил. Надоело мне жизнь на нарах проводить.

Лицо его покрылось испариной, а руки теребили пуговицы на пиджаке.

Доброхотова попыталась вступить в разговор.

— Подожди, Галина, — остановил ее муж. — Я сам расскажу все. Гражданин начальник, когда я воровал, не думал, как на меня люди смотрят и что думают. А сейчас нет, не все равно. Вот уж год как на свободе, работаю, а каждый день стыд за прошлое. Перед каждым встречным стыд, хотя и рассчитался за все сполна… Объятий распростертых я не ожидал — не с войны героем прибыл, но ведь можно же человеку поверить? Не верят. Вот и вы сейчас выслушаете по долгу службы, посочувствуете и откажете. Людей сердобольных много, а помочь некому.

Данков промолчал и начал читать заявление Доброхотовой и ее мужа, к которому нитками были аккуратно подшиты необходимые для прописки справки, выписки, характеристики…

«Участвовал в общественной жизни… Когда начальник колонии вывел меня за ворота зоны и говорил мне напутственные слова, у меня комок под горло подкатывался… Помогите мне устроить мою жизнь, если вас это не затруднит…»

— Вы, Федулов, насчет сердоболия и сочувствия не давите, — оторвался Данков от бумаг, — все мы чувствительные. И закон чувствителен. Учитывает все. Жаль, что, когда на преступление человек идет, он про чувствительность забывает. Посмотрите, сколько в приговоре потерпевших указано, — послушали бы вы их мнение.

— Я понимаю, моя судимость не почетная грамота. Но жить-то надо. И насчет своего начальника я не в обиде. Может быть, он и прав. Не хочет, чтобы я опять со своими прежними дружками схлестнулся. А здесь меня никто не знает, да и Галина со своим прошлым завязала давно… Мне бы только работу здесь по специальности подобрать. Слесарем-сборщиком…

— Работа в районе найдется. Район промышленный. Не о том забота. За старое не взялся бы.

— Да что вы, товарищ начальник!

— А вот то, Федулов.

— К старому у меня дороги нет и не будет. Это уж точно.

Данков убористым почерком написал на заявлении:

«Прописку разрешаю».

Часы пробили половину шестого. Жарко. Мучает жажда. Данков выпил уже второй стакан воды. Чертовски хотелось курить, но у него было твердое правило: во время приема граждан — ни одной сигареты. Не всякий посетитель переносит табачный дым.

А посетителям, казалось, не будет конца.

Дверь медленно приоткрылась, и в кабинете появилась немолодая интеллигентного вида женщина. Данков узнал ее сразу — его бывшая учительница географии. Он встал из-за стола и пошел к ней навстречу.

— Здравствуйте, Клавдия Дмитриевна!

— Здравствуй, Коля! — и, взглянув на столик, уставленный телефонами, шутливо сказала: — Вот ты теперь какое важное лицо!

Данков смущенно улыбнулся, предложил ей сесть.

— Не скромничай. Факт на лице. Не научился душой кривить. Как на работе? Как дома?

— Спасибо, Клавдия Дмитриевна, вы-то как?

— Мое дело стареть. Годы летят. А на здоровье пока не жалуюсь. Но, видно, скоро буду. Не годы, так соседи заставят.

— Что у вас случилось, Клавдия Дмитриевна? Наступила долгая пауза.

— Понимаешь, Николай, — сказала она, вздохнув, — это может показаться пустяком. А для меня это серьезно… История совсем не занимательная. Монахова, соседка моя по лестничной площадке, ведет себя, мягко говоря, плохо. Давно на мою Альму ополчилась.

— Это на собаку вашу, что ли?

— Да! Словно кость поперек горла для нее моя собака.

— Альму вашу я знаю. А вот Монахову… В первый раз слышу о ней. Что она за человек, Клавдия Дмитриевна?

— Не люблю о людях плохо говорить, тебе это известно. Но о ней… Злой человек. Жестокий даже.

— Жестокий? С кем она живет?

— Дети есть. Двое. А мужа нет… Вчера ее ребята на пустыре набросились на Альму. Камни и палки в ход пустили. Собака старая, убежать не может. К земле прижалась, дрожит вся. Хорошо, что подоспела вовремя. Забили бы.

— Зрелище, конечно, отвратительное…

— А Монахова высунулась в окно, хохочет. Кричит на весь двор: «Ты, старый нафталин, лучше бы своих детей завела вовремя, а не с собакой возилась. А на моих не смей голос поднимать. Все равно собаку твою доколотим».

«Да, у каждого свои проблемы, — подумал Данков. — Для старого, одинокого человека это, может быть, и трагедия».

Ему стало жалко Клавдию Дмитриевну.

— Ну а в остальном-то она как? Нормальный человек?

— Пьяница.

— А что еще?

— А что ты хочешь узнать?

— Хочу понять, в чем дело. Вы рассказали, как она в окно высунулась и кричала. А я хочу знать, какая она дома, когда окна закрыты.

Клавдия Дмитриевна усмехнулась.

— Зачем тебе это?

Данкову стало неудобно, он заговорил с необычной горячностью:

— Да как же еще спасти вашу собаку, Клавдия Дмитриевна? Чтобы поговорить с Монаховой, надо понять ее, надо найти дорогу к ней.

— Я уже пыталась говорить. И по-доброму тоже. Но в ответ — отчужденность, неприязнь.

— Может, жизнь у нее была нелегкая? — сказал Данков и подумал о том, сколько еще людей сидит к нему на прием с большими, жизненно важными делами.

Учительница задумалась и ответила:

— Нелегкая, правда. Сначала проводником на железной дороге. Потом маляром. Без мужа о двоих ребятах думала. Но такая жестокость к животному?! Ведь какими ее ребята вырастут?

— И никто не помогал ей?

— Не знаю…

— Хорошо, приглашу я ее, побеседую… Может, это поможет.

— Очень прошу тебя, Николай, не перепоручай никому. Сам поговори. Не будешь наказывать ее?

— А разве вы нас наказывали, Клавдия Дмитриевна?

Учительница улыбнулась, сказала:

— Ну, извини, Николай, я, пожалуй, пойду.

— Вы меня извините, Клавдия Дмитриевна. Может, я что не так сказал.

— Нет, нет. Я тебя понимаю. Наверное, и с озлобленным человеком можно найти общий язык. И наказанием тут мало чего добьешься… Может, тебе и не стоит вызывать эту Монахову?

Учительница медленно пошла к двери.

— Я завтра же приду к вам, Клавдия Дмитриевна. Обязательно приду, — громко сказал Данков.

Но дверь уже закрылась. Чтобы скрыть от самого себя смущение, Данков стал аккуратно складывать в красную служебную папку бумаги и заявления, оставленные ему посетителями.

Когда он поднял наконец голову, перед его столом стояли мать с сыном. Мать — крупная, с ярким румянцем на щеках. Видно, с сердцем неважно и гипертонией страдает, почему-то решил Данков. Ее сын, белобрысый, с аккуратным пробором парень, почти на голову выше матери. Он смотрит на Данкова своими голубыми глазами серьезно, пожалуй, даже строго.

— Мы от инспектора детской комнаты Конкиной. Ее не застали, решили к вам. Так что уж извините.

— Слушаю вас.

Их рассказ был несложен. Парень вернулся из колонии. Комиссия по делам несовершеннолетних направила его в пятое автохозяйство города. Но там в приеме на работу отказали. Начальник отдела кадров сказал, что без среднего образования он парня в автослесари не возьмет.

Ну и бюрократ этот Добилов, подумал Данков. Знает, что творит беззаконие. Знает, но творит. Да, этот Добилов хорошо усвоил, что уровень его личной работы пока что оценивается не количеством добрых и нужных дел, исправленных человеческих судеб, а процентом нарушений трудовой дисциплины, увольняемости, текучести, сменяемости кадров.

Данков вспомнил, как Добилов на районной комсомольской конференции говорил о важности воспитания подрастающего поколения, о профилактике правонарушений среди подростков. Он критиковал тогда руководителей предприятий, учреждений, ЖЭКов, которые закрыли на замки пустующие помещения, залы, красные уголки, спортивные площадки. Досталось от него и директорам клубов, которые больше всего беспокоятся о выполнении финансовых планов.

Досталось и ему, Данкову, за то, что его работники не поддерживают должных контактов с руководителями и общественными организациями районных предприятий.

Данков тогда не оправдывался и полностью поддержал Добилова. Все, о чем он говорил, было правильно. Да вот сам-то он, видно, хорош.

Данков кашлянул в ладонь и смущенно посмотрел на мать и ее сына.

— Вы прежде времени не расстраивайтесь. Все будет хорошо.

Склонившись над столом, он на служебном блокноте размашисто написал свой номер телефона и протянул листок парню.

— Вот возьми. Завтра после двенадцати позвонишь. Я скажу, что делать и к кому пойти. Считай, что рабочее место автослесаря тебе обеспечено.

Проводив их, Данков уселся за стол и, забыв о своем правиле, закурил. Зимой этот Добилов не принял Мотылеву, которая судилась за подделку листков нетрудоспособности, а потом и Осипова, который отбыл наказание за драку по пьянке. Мотылевой, правда, отказал умело. Сказал, что оклад у машинисток в автохозяйстве небольшой. Посоветовал пойти на завод железобетонных конструкций — там платят больше. Даже позвонил туда. Заботливым человеком представился. В таких, как Добилов, не разберешься сразу и на чистую воду их не выведешь — научились говорить о важных вещах как надо и при ком надо.

В кабинет вошла худенькая розовощекая девушка.

— Вы начальник милиции? — деловито спросила она, удобно усевшись на стуле.

— Да! Разве вы на прием шли к другому?

Не смутилась.

— Тем лучше. Значит, попала к тому, к кому надо! Я так долго ждала… Не разрешите ли стакан воды? У вас в отделении даже напиться негде.

С любопытством смотрел Данков на эту уверенную в себе девушку, протягивая ей стакан.

— Благодарю, товарищ майор… Скажите, вы гуманный человек?

— Это вопрос не по существу.

— Почему вы так отвечаете?

— Вы же не за интервью пришли.

— Несомненно. Но от вашего ответа зависит многое. И я надеюсь…

— Может быть, вы причину своего прихода изложите?

— У меня личных просьб нет.

— Вы хотите просить о другом человеке?

— Разумеется, да!

— Почему разумеется?

— Потому что человек сам сделать этого не может.

— Почему же?

— Он болен. Практически недвижим.

— Чем мы можем помочь ему?

— Лично вы и ваши сотрудники ничем.

— А вы?

— Я думаю, что без меня ему будет трудно.

— Кому ему?

— Моей тетке.

— Пока не понимаю.

— Я разъясню. Тетке далеко за семьдесят. На улицу не выходит. У соседей ей одалживаться стало неприлично.

— И что же?

— Она живой человек. Рассудок ясный. Горда по-своему. Но кашу и чай ей варят чужие люди. Они же уборку делают.

— Вас это смущает?

— Нет. Скорее возмущает. Это не тот случай, когда несчастье облагораживает людей.

— Опять не понял.

— Зачем вы скромничаете, товарищ майор? Вы же мудрый человек…

— Давайте все же вернемся к делу. Данков ждал и не торопил ее.

— Я не хочу говорить о людях плохо, — после паузы продолжала девушка. — Но уверена — соседям нужна теткина комната, а не ее здоровье. Их забота — пустая видимость.

— Зачем же так?

— Они уже записались на мебельный гарнитур. И холодильник. В их комнату все это не поставишь.

— У тетки какая площадь?

— Двадцать и три десятых квадратных метра.

— А у них?

— Примерно столько же.

— И что же?

— Рассчитывают на ее комнату.

— Расчет — это еще не право на площадь.

— У них связи. А насчет права… Оно у них, по-моему, есть. Они научные работники, и им дополнительная площадь полагается. Я выяснила.

— Чем больна ваша тетка?

— Спондилез.

— А вы не предполагаете, что их помощь бескорыстна?

— В их положении это было бы наивно.

— Почему же?

— Их трое в одной комнате. А здесь возможность…

— Неубедительно. Они ведь взрослые люди и не могут не знать, как такие дела решаются. Вы-то сами что хотите?

— Ухаживать за теткой.

— Для этого не требуется разрешения милиции.

— Спасибо большое. Я знала, что милиция всегда поможет.

— Ну вот и хорошо.

— Скажите, я должна установить опеку?

— В данном случае необязательно.

— А как же я смогу ночевать у тетки? Соседи могут воспротивиться.

— У вас московская прописка?

— Конечно. У нас с мамой однокомнатная квартира.

— Тогда и беспокоиться нечего. Я дам указание участковому инспектору.

— А может быть, лучше прописаться?

— Зачем же? Внимание и забота такой формальности не требуют.

— Это далеко не формальность. Тем более что переезд к тетке — это не только мое присутствие. Мне там потребуются личные вещи, учебники, письменный стол. Раскладушка, наконец.

— Вещи и раскладушка прописки не требуют.

— А разве опека не дает права на прописку?

— Дает. Но вам она зачем? Тем более прописка — это еще не всегда право на площадь.

Последовала пауза. Данков с возрастающим любопытством смотрел на девушку.

— Об этом я не знала, — заспешила она. — Я подумаю и, наверное, приду к вам еще.

— Пожалуйста, но ответ будет тот же.

Он не без грустной усмешки смотрел вслед уходящей девушке.

Молодо-зелено, в обиду брать не велено, — наверное, в этой пословице тоже своя мудрость есть, и, задумавшись, он забарабанил пальцами по краю стола.

Прием окончился. Данков остался один. Он устал от напряжения и переживаний людей, покинувших его кабинет. Минуты две сидел с закрытыми глазами. Потом снова начал просматривать тезисы своего доклада. «Понимая требования жизни, мы сосредоточили внимание… Однако в профилактической деятельности у нас еще немало существенных недостатков… Все это помогло оказать положительное влияние…»

И вдруг подумал, что это, в сущности, точные, емкие формулы. Без них не обойдешься. Конечно, они кажутся скуповатыми в сопоставлении со всеми сложностями подлинной жизни. Но ведь его будут слушать люди, которым, как и ему, Данкову, и его сотрудникам приходится каждодневно участвовать в жизнеустройстве таких вот непохожих человеческих судеб. И его поймут.

Лишь выйдя на улицу, Данков вспомнил, что забыл позвонить в управление и сказать, что же он решил о своем переходе на новую должность.

СОДЕРЖАНИЕ:

ПОВЕСТИ

Михаил Божаткин. ФЛАГ НА ГАФЕЛЕ — 6.

Геннадий Семар. СНЕЖКА — РЕЧКА ЧИСТАЯ — 98.

Федор Шахмагонов, Евгений Зотов. ГОСТЬ — 147.

РАССКАЗЫ

Сергей Наумов. КРАСНАЯ РАКЕТА — 224.

Лев Василевский. ПО СЛЕДАМ СЛУЧАЙНОЙ ВСТРЕЧИ — 235.

Александр Иванов. ПЕРВОЕ СЛЕДСТВИЕ — 258.

Гавриил Петросян. РАССКАЗЫ О КАМО — 284.

Иван Курчавов. СОГЛЯДАТАЙ — 314.

ПЕРЕД ЛИЦОМ ЗАКОНА

Анатолий Безуглов. СТРАХ — 354.

Виктор Пронин. ИСПЫТАНИЕ — 428.

Владимир Чванов. ПРИЕМ В ПОЛОВИНЕ ПЯТОГО — 446.

Примечания

1

Повесть печатается с сокращениями.

2

В. Е. Драчук — матрос-большевик, руководитель отряда кораблей, вышедших из Севастополя в Ростов-на-Дону для подавления контрреволюционного выступления генерала Каледина,

3

Этот и приводимые далее документы — подлинные.

4

Ют — часть верхней палубы на корме корабля. Обрез — металлический овальный таз для стирки и мытья чего-либо; наполненный водой, ставится в местах курения.

5

В словах Федора Бакая нет никакого смысла: бимсы — поперечные балки на корабле, пиллерсы — вертикальные стойки, абгалдырь — крюк для укладки якорных цепей, абуконь — прибрежный камень.

6

Бензель — перевязка двух толстых канатов линем, в данном случае бессмыслица.

7

Ставраки Михаил — сослуживец и соученик П. П. Шмидта, добровольно вызвавшийся командовать его расстрелом.

8

Под этим громким названием была создана и действовала шпионская группа НТС, которая собирала информацию о СССР и обрабатывала ее в антисоветском духе. (Авторы.)

9

Герой Советского Союза, генерал-майор авиации А. И. Гусев. Гневное небо Испании, Воениздат, 1973, с. 29.

10

Кинто — уличный торговец (груз.).

11

Сокращенно — от слова «большевик».

12

Бичо — парень (груз.).

13

Авчалка — район старого Тифлиса.

14

Амбал — носильщик, грузчик.

15

Мусаватисты — члены контрреволюционной националистической партии в Азербайджане.

16

Ныне Свиштов.

17

«Пибоди» — «мартини», самая совершенная винтовка в турецкой армии, заряжаемая с казенной части; турки закупили ее в Америке и перед войной имели значительное количество.

18

Крыса — турецкое ругательство.

19

Конский навоз (турец.).

20

Осел (турец.).

21

Негодяй, каналья, ничтожный человек (турец.).

22

Ныне Пловдив.

23

Ныне Стара Загора,

24

Болгарин-магометанин.

25

Ремиссия — улучшение состояния здоровья.

Content

Божаткин Михаил и др Приключения 1977

ПРИКЛЮЧЕНИЯ 1977

ПОВЕСТИ

Михаил Божаткин ФЛАГ НА ГАФЕЛЕ

ИСЧЕЗНОВЕНИЕ КНЯЖНЫ ЛОБАНОВОЙ-РОСТОВСКОЙ

КОРАБЛИ НА ГОРИЗОНТЕ

ФЕДОР БАКАЙ ПРИНИМАЕТ РЕШЕНИЕ

ТАЙНЫЕ ТРОПЫ

К ЧУЖИМ БЕРЕГАМ

СЕВАСТОПОЛЬ

ДРЕДНОУТ «ВОЛЯ»

КОМЕНДОРЫ

ДРУЗЬЯ НАХОДЯТСЯ

ОПАСНОСТЬ

ПОХОД

ФЛАГ НА ГАФЕЛЕ

ВОЗВРАЩЕНИЕ ВОЕНМОРА БАКАЯ

Геннадий Семар СНЕЖКА — РЕЧКА ЧИСТАЯ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

Федор Шахмагонов, Евгений Зотов ГОСТЬ

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

IX

X

РАССКАЗЫ

Сергей Наумов КРАСНАЯ РАКЕТА

Лев Василевский ПО СЛЕДАМ СЛУЧАЙНОЙ ВСТРЕЧИ

Александр Иванов ПЕРВОЕ СЛЕДСТВИЕ

Гавриил Петросян РАССКАЗЫ О КАМО

ВСТУПЛЕНИЕ

ПЕРВЫЙ АРЕСТ И ПЕРВЫЙ ПОБЕГ

КНЯЗЬ ДЕВДАРИАНИ

КНЯЗЬ КОКИ РАТИАНИ

БУДНИЧНЫЕ ЭКСПРОМТЫ

НЕОСУЩЕСТВЛЕННЫЙ ЗАМЫСЕЛ

«…А ОН, МЯТЕЖНЫЙ…»

МАТЬ

ТАК БЫЛО…

ГЕРОИ НЕ УМИРАЮТ

Иван Курчавов СОГЛЯДАТАЙ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ОТ АВТОРА

ПЕРЕД ЛИЦОМ ЗАКОНА

Анатолий Безуглов СТРАХ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Виктор Пронин ИСПЫТАНИЕ

Владимир Чванов ПРИЕМ В ПОЛОВИНЕ ПЯТОГО

Примечания