Лев Евгеньевич Остроумов

Макар-Следопыт

Часть первая

Кто такой был Макарка Жук

По холмистому берегу широкой реки Днепра раскинулось село Заборы. Большое было село, на три версты тянулось оно по реке; холмы полукольцом охватывали заливные луга — плавни, — где много было болот и степных озер, заросших осокой и камышами; любила в этих плавнях водиться всякая птица залетная, — и красногрудые тяжелые утки-кряквы, и быстрые на полете чирки, и бекасы, дупеля долгоносые; а между озерками и лужами, над травянистыми буграми стаями летали хохлатые чибисы, перезванивались, печальными степными голосами.

Заборами называлось село оттого, что там, где холмы обрывом подступали к самому Днепру, у крутого берега торчали гранитные камни, высились серыми глыбами у самих волн Днепра, заваливали его быстрое течений и забором — грядой тянулись до половины реки; бурлила между камнями запруженная ими река, пенилась, кружилась водоворотами и мчалась дальше, вертя по дороге огромные лопасти водяных мельниц, стоявших гуськом от берега до половины Днепра. А на гору от самой воды взбегали друг за дружкой белые украинские хатки, плетеные, мазаные, крытые соломой.

Не по московскому обычаю, не для трескучих зимних холодов строят свои избы украинцы: там на юге России ни морозов, ни снегов больших не бывает; поэтому и строят они свои домики не из бревен, не из кирпича, — этого добра и достать подчас негде, — а из лозы, из тонких, гибких прутьев; берут дубовые столбы, врывают их в тех местах, где придутся углы избы, от столба к столбу прибивают слеги-обаполы, а потом залетают эти слеги лозой. Получается плетеная стенка, которую потом мужики промазывают глиной, смешанной с навозом, а когда просохнет, белят белой глиной. Сверху наводят соломенную крышу — и хата готова. Чисто в ней и тепло и уж так уютно, что век бы, кажется, прожил в таком мужицком дворце.

В этом селе Заборах, в одной из его белых хаток, жил-был парнишка невеликий, по прозванью Макарка Жук. Был он совсем сирота, ни отца не помнил, ни матери. Осталась у него только одна старшая сестра Ганка, да и та вышла замуж за парня дальней деревни Марьевки, и муж увез ее туда с собой. Макар же ехать в, чужую деревню не захотел и остался в Заборах: прижился возле деда-баштанника, который сторожил бахчи и мужицкие огороды. Лето Макар проводил в шалаше, по ночам ходил с ружьем и постреливал для острастки воришкам, охочим до даровых огурцов и арбузов, а зимой перебирался в деревню.

На бахче и пристрастился Макар к ружью да к охоте. Был он молодец-молодцом, — щеки крепкие, налитые, покрытые коричневым загаром от степного солнца и вольного ветра; волосы и брови черные, как смоль, глаза словно угольки. Сорванцом он рос отчаянным, первым коноводом деревенских мальчишек. Никто лучше его не смог бы разобрать зимой по первому снегу заячий след, никто ловчее его не отыскивал в камышах утиные выводки. Горячий был он охотник: бывало, мог прождать и час, и два по горло в воде, поджидая, пока не сплывутся утки в одну кучу, и тогда стрелял по ним крупной дробью из своего одноствольного ружья: штук по пяти убивал сразу, и верный его приятель, рыжий пес Дружок кидался тогда вплавь по болоту и одну за другой выносил убитых уток на берег.

Умел Макар, и читать и писать: недаром ходил зимой в школу. Долгими зимними вечерами, когда из шалаша переселялся Макар с дедом на село, любил он читать книжки про индейцев, про их удалые войны с белолицыми, а больше всего нравились ему рассказы о Следопыте, старом охотнике. Сам он не хуже Следопыта мог разобрать на земле след любого зверя и птицы, умел обхаживать и хитрых дроф, умел и к диким голубям подбираться, и рыжих лис выкуривать из норы. Так себя и прозвал Следопытом и мальчишкам велел себя этак кликать. Но мальчишки книжек не читали и знать не хотели этого прозвища; кликали Макарку Жуком! — за то, что больно черен и коренаст он был! Но, впрочем, за силу и хитрость очень его уважали и всегда выбирали своим вожаком.

Так на охоте и на бахче проводил время Макар, пока не началась революция; сперва мало что изменилось: по прежнему жили мужики, по прежнему хозяйничал в соседней усадьбе помещик Балдыбаев. Правда» с осени 1917 года, когда большевики одолели и установили в Москве советскую власть — стало помещику жить беспокойно.

Однако к лету он оправился: Украину заняли немцы и посадили в Киеве набольшим гетмана. Стал гетман хозяйничать на Украине, а помещики — у себя в имениях. Но хозяйство это кончилось скоро: сначала Петлюра поднял восстание и прогнал немцев и гетмана. Тут-то Макарка Жук и отведал войны в первый раз: никто ловчее его не умел подползти к помещичьим скирдам и чиркнуть в них спичкой или ночью подобраться к самому балдыбаевскому дому и поднять стрельбу, пугая хозяина и его стражников. Всегда на такие дела подсылали Макара, — он-де мал и смекалист и на ноги прыток, — не попадется! А Макарке-головорезу это и любо: воевал с помещиками, словно с индейцами!

Понятно, Балдыбаев страсти такой не вытерпел, скорее в город подался. А к святкам, глядишь, и Красная армия из Москвы подоспела, прогнала петлюровские банды; учредили на Украине советскую власть. Земля отошла мужикам, а в усадьбе исполком поселил деда с Макаром: велел им сторожить постройки и фруктовый сад, урожай с которого хотели осенью делить всей деревней. И вышло, что Макарка стал сторожить общественное добро. Хоть куда оказался сторож: ночью, как кошка, видит, а если поймает воришку — так уж спуску не даст, шалишь!

Усадьба Балдыбаева стояла на самом берегу Днепра. Был в ней каменный дом о восьми комнатах, были амбары и конюшня кирпичная. Сад большой и тенистый тянулся от дома до самой деревни и был от нее отгорожен деревянным забором. Забор этот мужики на дрова растаскали, и сторожить стало совсем не легко. Однако дед с Макаром себя не жалели, отстаивая от порубок фруктовые деревья. И своей должностью Макарка страх как гордился.

Но недолго тянулось такое житье для Макара. Настало лето 1919 года. Опять загремели над степью пушки, засвистели пули, загикали по полям казаки, побежало от них красное войско — пришли на Украину белые. Шли они с далекой Кубани, и вел их генерал Деникин. А за офицерскими полками в золотых погонах, за удалыми и злыми казацкими сотнями опять показались старые хозяева хлебородных земель — помещики.

Приезжали они недельку спустя после того, как приходили войска, приезжали, качали головами, видя разрушенные гнезда свои, разбитые амбары, порубленные сады, — садились, пригорюнившись, на крылечке и, скрывая свое озлобление против мужиков, звали их к себе поговорить-погуторить о делах хозяйских: несмотря на казацкие нагайки, побаивались еще мужиков и всячески старались поладить с ними миром, по-хорошему.

Приуныли тогда и мужики, тоже головами покачивали. Однако делать нечего, плетью обуха не перешибешь; деникинская сила верх взяла, и, стало быть, волей-неволею надо с господами ладить.

Приходили они на барские дворы и заводили с хозяевами долгие-предолгие разговоры, а сами про себя втихомолку думали: «а скоро ли мы вас, любезные, опять в шею прогоним?»

Вот с этого-то времени, когда на Украину пришли деникинцы, и начинаются удивительные приключения Макарки Жука, о которых я расскажу в этой книге.

О том, как Макар поссорился с помещиком и что из этого вышло

Стоял золотой, пламенный июльский день. Зноем дышала земля; зноем веяло от светло-желтых полей пшеницы. По синему небу бежали белые барашки, чуть темные снизу. Деревья стояли совсем тихо, не шевеля листьями, будто спали в ленивой жаре.

Дед сидел в саду, возле шалаша под яблонькой, и чинил свой старый-престарый картуз. Возле него, раскинув ноги и хвост, брюхом вверх, нежился на солнышке рыжий Дружок: хорошо было псу греться под знойными лучами, одна только допекала досада; муха-жигалка жалила люто. И время от времени щелкая на них зубами, Дружок недовольно ворчал и умоляюще посматривал на деда; прогони-мол, дедушка, этих злых негодяек! Макар сидел по другую сторону шалаша и чистил свое заржавленное ружьишко: подходила охотничья пора, а в степи в кукурузном поле он заприметил недавно выводок куропаток. Макар собирался завтра с утра отправиться туда и настрелять с полдюжины на обед. Правда, не легко бить куропаток: на земле их никак не заприметишь, приходится стрелять на лету. Подымаются они с земли целой тучей, крыльями засвистят и захлопают так, что инда сердце у охотника оборвется. Однако, если удачно выстрелить, можно сразу две-три штуки убить: летят они густо, друг возле дружки держатся. Надо только не волноваться и не спешить.

Ну, да Дружок поможет, он пес умный, хорошо дичь ищет. Как учует выводок, сейчас же весь вытянется, словно струнка, морду повернет туда, где притаилась дичь, хвост напружинит так, что тот даже дрожит, и лапку переднюю подымет: делает стойку. Это значит — взводи, Макарка, курок и будь на чеку: сейчас взлетят куропатки.

И впрямь, пройдешь еще шагов пять, — вдруг ф-р-р! — словно буря, срывается с земли выводок, — не вырони ружье с перепугу! Бах! И падает на землю быстрая птица, а Дружок кидается на нее, хватает в зубы и приносит хозяину… Эх, хорошо охотиться!

Вдруг макаркины думы прервал какой-то треск и гудение. Что такое? Мальчик поднял голову. Вот так так! Это что еще за невидаль?

Во двор, блестя на солнце стальными спицами колес и темно-синими полированными стенками, влетел большой автомобиль. Гудя мотором и завывая сиреной, он подкатил к пустому помещичьему дому, стоявшему с разбитыми окнами и выломанными дверями, и сразу остановился.

— Дед, дед! — закричал Макар, — глянь-ка, самокат прикатил!

Дед приставил ладонь к глазам и пристально всмотрелся в автомобиль.

— Батюшки мои, — сказал он. — Да это ни как хозяин приехал! Ну, Макарка, пропали наши головушки! Что мы теперь делать будем?

— Какой такой хозяин? — ответил Макар.

— Теперь земля мужицкая, и никаких хозяев тут нету других.

— Молчи ты, дураковая голова! — замахал на него дед руками. — Вот он услышит такие слова, достанется тебе крапивой по тем местам, откуда ноги растут.

— Так я и дался! Страсть, какая, подумаешь! — пробурчал Макарка, однако струхнул и спрятался за шалаш. Тем временем из автомобиля грузно вылез толстый, высокий человек с обвисшими усами и седыми сердитыми бровями, в высоких сапогах и парусиновой куртке, с большущей палкой в руках. За ним выпрыгнул совсем молоденький офицер с двумя звездочками на погонах — подпоручик; на его красивом лице едва пробивались усики. Это были помещик Балдыбаев и его сын. Последней из автомобиля выпорхнула девочка лет пятнадцати: в ней Макар узнал Любочку, дочь Балдыбаева, вместе с которой три года назад не раз лавливал рыбу на Днепре.

— Здорово, дед! — закричал Балдыбаев, оглянувшись и завидев издали старика. — Вот и я приехал посмотреть, что у меня тут делается.

— Милости просим, батюшка! Добро пожаловать! — отвечал дед, низко кланяясь.

— Да, — продолжал Балдыбаев, подходя ближе. — Похозяйничали вы здесь, мужички, да и будет. Пора и честь знать. Довольно, побаловались.

— Кормилец! — сказал дед. — Да я тебе твой сад сторожил с этим вот парнишкой. Какое же баловство? Нешто мы тебе обиду, какую сделали?

— Там разберем! — буркнул помещик. — А теперь кликни-ка мне мужиков сюда, живо! Хочу погуторить с ними.

Дед опрометью побежал на село. А помещик со своими детьми пошел осматривать сад и двор. Макар следил за ними из-за шалаша во все глаза.

Балдыбаев остановился против разрушенного амбара и начал ругаться, грозя кулаком по направлению к деревне. Его сын офицер сердито помахивал хлыстиком и чуть не со слезами глядел на разрушенные постройки. А Любочка — та совсем расплакалась: она вытирала слезы платком и топала ножкой так, что даже подпрыгивала золотая коса на спине.

— Гадкие, гадкие мужики! — кричала она. — Зачем они разрушили наш дом? Боже мой! Везде бурьян, и все розы погибли.

— Ишь, — подумал Макар, — розы жалеет! А как же мужики — не то, что без роз, а и без хлеба живут? Подумаешь, важность — твои розы!

Он выполз из-за шалаша, цыкнул на Дружка, который издали, лаял на автомобиль, подкрался к Любочке и дернул ее за юбку. Девочка оглянулась.

— Здравствуй, Люба, — сказал Макар, — улыбаясь. — Ты чего, рыбу ловить приехала?

Любочка нахмурила брови и взвизгнула:

— Отстань! Ты противный большевик и бандит. Ты всегда у нас яблоки воровал, а теперь весь сад захватил.

— Смотри-ка — ответил Макар, — фу-ты, ну ты, какая барыня стала! А я думал, ты не забыла, как мы с тобой ершей ловили…

— Тогда ты был хороший, а теперь революция… Папа, — закричала она, — что он ко мне пристает! Я его помню… Это самый ужасный разбойник.

— Пошел вон! — зыкнул на Макарку Балдыбаев.

Макару стало очень обидно: он надулся и отошел, показав Любочке язык. Офицер пригрозил ему хлыстом.

Тем временем во двор стали собираться мужики. Вернулся и дед. Мужики были озабочены и хмуры. Подходя, они торопливо снимали шапки и кланялись Балдыбаеву чересчур поспешно и низко, искоса поглядывая на сидевшего в автомобиле солдата с ружьем.

Все это сильно не нравилось Макару. Он уже отвык бояться бар и помещиков. Невесело стало у него на душе при виде робких мужиков, которые шопотом переговаривались между собой, сбившись в кучу около крыльца.

Балдыбаев сел на крылечке, рядом с ним Любочка, а сын стал повыше, играя хлыстиком, а другую руку положил, словно невзначай на револьвер, висевший у него на поясе. Солдат в автомобиле начал рассматривать свою винтовку как бы от нечего делать.

Макар заметил, что помещики трусят, и еще пуще осерчал: кто же кого здесь боится?

— Ну, мужички, — сказал Балдыбаев, — приехал я с вами поговорить. Слышали, небось, что генерал Деникин землю помещикам возвратил?

— Как не слыхать? Слыхали! — ответили мужики.

— Так вот, значит, и выходит, что вы ее беззаконно захватили, — продолжал помещик. — Я ее засеял, а вы теперь урожай собираете. Значит, вам придется за нее аренду мне платить, если вы не хотите называться бандитами.

— Придется платить! — сказал уныло Федот, рыжий мужик, у которого было девять душ детей.

— Так вот, стало быть, собирайте деньги и приносите их мне в город. Поняли?

— Поняли.

— А за разваленные амбары тоже платить придется. И за испорченный сад — тоже…

— Мы твоего сада не портили! — закричал вдруг Макар. — А амбары твои пушками разворотило, когда намедни здесь бой был! Мы здесь с дедом сторожили, и кабы не мы, так совсем бы ничего не осталось!

— Цыц ты! — зашипел на него дед. — Уйди, Макарка, не до тебя тут!

— Ах, щенок! Какой языкатый! — усмехнулся подпоручик.

— Я-то щенок, а ты — пес мордатый! — сердито ответил Жук. — Откуда тебя принесло?

— Мы к себе домой приехали! — объявила с крыльца Любочка.

— Домой? Жирно больно! — продолжал буянить Макар. — Вишь, трое их тут прикатило, а рты поразевали на тысячу десятин!

— Замолчи, ирод! — крикнул дед, сделав страшные глаза. — Вот еще бандит отыскался!

— Не замолчу! Мужиков — целая деревня, а земли — кот наплакал! Чья должна быть земля в таком разе?

— Взять его! — заревел Балдыбаев, взмахнув палкой.

— Да, возьми-ка! Вон у Акима тринадцать едоков в хате на голодный надел!..

— Цыц!

— Сам цыц, толсторожий! Хватит с тебя и двадцати десятин!

Балдыбаев весь так и побагровел и застучал палкой по крыльцу.

— А, да ты большевик! Выпорю! Взять его! От горшка два вершка, а туда же в чужой карман кулак запускает! Взять его!

Офицер спрыгнул с крыльца и хотел схватить Макара за шиворот. Но тот изловчился, ударил головой подпоручика в живот, потом ужом проскользнул у него между ног и, по дороге запустив в Балдыбаева камнем, кинулся наутек. Камень попал в Любочку, та завизжала, солдат выскочил из автомобиля и побежал за Жуком. Но тот был уже далеко. До него долго доносились крик и брань, и шумные возгласы мужиков. Он бежал, пока солдат, махнув рукой, не отстал от него и не вернулся к Балдыбаеву. Тогда Макар сел на кучу перепревшего навоза за скотным двором и призадумался.

Дело было ясное: оставаться тут ему уже нельзя, барин теперь ему спуску не даст. Надо удирать. Макар стал думать — куда? И вдруг вспомнил о сестре Ганне. Деревня Марьевка лежала верст за 50 от Заборов. Ну, что ж! Макарка пройдет их в три дня! Не больно далеко!

Он вложил два пальца в рот и пронзительно свистнул. Откуда ни возьмись, с радостным лаем примчался Дружок и начал прыгать вокруг него. Пес думал, что хозяин зовет его на охоту.

— Ну, Дружок, айда в путь-дорогу! — сказал Макар рыжему приятелю. — Не житье нам больше тут. Хозяева прикатили! Идем в Марьевку. Авось, и на нашей улице будет праздник, — тогда мы еще здесь побываем. Понял?

Дружок поставил парусом левое ухо, посмотрел на Макарку внимательно и сделал вид, что понял. Макар затянул пояс потуже, нащупал за пазухой краюху хлеба, которую припрятал туда с утра, и, не оглядываясь, большими шагами пошел по пыльной дороге, убегавшей в степь.

Макар попадает между двух огней

Солнце лило на землю дремный покой. Под июльским горячим ветром широкими волнами зыбились золотые поля пшеницы. Макар весело шагал, напевая песенку, а Дружок рыскал в высоких хлебах, вспугивая оттуда жаворонков и жирных перепелок.

Так прошло часа два, и мальчик уже начал уставать, когда вдруг за его спиной затарахтела телега. Он оглянулся: ехал мужик, вез грабли и косы.

— Откуда, дядька? — спросил Макар мужика.

— Из города, — ответил тот. — А ты?

— Я из Заборов. От пана-помещика убежал.

— А куда идешь?

— В Марьевку.

Мужик свистнул.

— Э, малый, ты не дойдешь: да Марьевки верст сорок с гаком.

— А в гаке сколько?

— Еще полстолька!.. Да ты, я вижу, шутник!

— А то, как же!.. Подвезешь?

— Садись, верст двадцать подвезу.

Макар уселся в телегу и похлопал себя рукой по коленке: Дружок сразу смекнул и прыгнул к нему.

— Эге! — заметил мужик. — Да у тебя собака такая же умная, как и ты.

— Мы, дядько, охотники: промаху не дадим!

Мужик помолчал, а потом спросил:

— Как же ты пройдешь в Марьевку? Там ведь красные, а здесь белые: не проберешься через фронт.

— Я-то не проберусь? Посмотрим!

— А чем тебя пан-помещик обидел?

— Выпороть хотел за то, что я за мужиков заступился. Деньги с них требует. Мужик покрутил головой.

— Да, это, брат, плохо. А в Марьевке у тебя кто?

— Сестра.

— А, это хорошо. Не пропадешь. Ты поживи у меня в Диевке, пока война дальше не уйдет, а тогда и пустишься в Марьевку.

— Спасибо. А что, как думаешь, дядько, — надолго к нам белые?

Мужик подумал, оглянулся по сторонам и таинственно прошептал:

— Нет, не надолго.

— Почему?

— Силы за ними нет: господская власть — не народная. Тот победит, за кого народ стоит.

— А за кого народ?

— А кто его знает! — пожал плечами мужик. — Разве я спрашивал?

— Стало быть, красные победят?

Мужик косо посмотрел на Макара и помолчал.

— Да ты не большевик ли? — спросил он немного погодя. — Если большевик, так слезай с телеги: ну, тебя, еще попадешь с тобой в беду.

Макарка захохотал.

— И как же вы все труса празднуете! Вон борода, какая, а баба!

Мужик замолчал и отвернулся. Макар вытащил из-за пазухи хлеб и принялся закусывать. Дружок умильно смотрел ему в рот: пес тоже очень проголодался. Мальчик поделился с ним коркой и долго жевал, глядя в синие дали, подернутые знойным дымком. Вдруг он вздрогнул: откуда-то из-за дальних курганов ветер донес до него тяжелый отрывистый грохот.

— Это что? — спросил он мужика.

— Пушки палят, — отвечал тот. — Вон за теми курганами есть балочка; — по эту сторону белые, а по ту сторону красные. От нашей деревни Диевки всего пять верст.

— Как же вы там живете?

— Страшновато. Иной раз приходится в степь уходить, по коноплям прятаться… Вот ты говоришь, — мы труса празднуем. А побывал бы в нашей шкуре, сам сплоховал бы. Дня два назад заходит ко мне в хату такой же хлопчик, как ты — «Доброго здоровья, говорит, дайте воды напиться». Дали мы ему молока. Он молочка-то выпил, да и ну к нам подъезжать. — «А что, дядько, скоро наши придут?» — Какие такие наши? — «Да те, что за народ!» У меня бабушка старая, разумом слабенька, не смекнула, что он за гусь, возьми да и бухни: «Ох, хоть бы уж поскорей! А то и от красных, и от белых — одно разоренье!» Тут хлопчик кулаком ка-ак стукнет, да как крикнет: «Бандиты! Махновцы! Я вас!» Выскочил во двор, заверезжал в свистульку. Мы — в окно, да за сарай, глядь, двое казаков тут как тут, к хлопчику: «Что такое? С какой стати тревога?» А он им: «В этой, говорит, хате махновцы живут». Тут уж мы дожидаться не стали, давай бог ноги, — до ночи в огородах прятались. Ночью вернулись в хату, а там все вверх дном стоит, и свиньи из свинарника — поминай, как звали! Вот тут и верь прохожему, когда не знаешь, что за человек с тобой говорит. Каждый каждому волком стал, и никому верить нельзя, — вот дело-то, какое, братец!

Макар с любопытством глядел в ту сторону, откуда грохотали пушки: это было для него ново. Правда, через Заборы проходили и красные и белые войска. Но большого боя там не было: только бронированный пароход пустил несколько снарядов и разбил амбар помещику Балдыбаеву. Макар и дед опомниться не успели, как пароход уж проехал дальше. Солдаты же прошли не задерживаясь.

Но там, за синими курганами, дело обстояло иначе: видно, и красные и белые там укрепились, и идут долгие сраженья. Вот будет интересно побывать там и понюхать пороху!

Солнце начинало уже клониться к западу. Далекие курганы становились все виднее и виднее, — a телега ехала прямо к ним. Не доезжая до них верст пяти, мужик свернул с большой дороги, обогнул лесок, и Макар увидел деревню, растянувшуюся вдоль балки. Белые хатки сбегали по откосам к пруду и смотрелись в него своими высокими крышами.

— Вот и наша Диевка, — сказал мужик. — Я тебя завезу к себе: поужинаешь с нами, а то одной краюхой сыт не будешь. И собаке помои найдутся.

— Спасибо! — ответил Макар, жмурясь от радости: перед глазами у него проплыли вкусные вареники в сметане и густой горячий борщ.

Телега въехала во двор и остановилась возле покосившейся хатки. Оттуда выскочила им навстречу молодая баба и кинулась к мужику.

— Данило! — закричала она. — Ой, как же я рада, что ты вернулся! Говорят, белые отступать будут сегодня, в деревне будут стрелять, придется нам в степь уходить.

Данила почесал в затылке и махнул рукой.

— Эх, будь ты проклято! — сказал он. — Погибели на них нет! Хоть бы уж или те, или другие! А то вот уже неделю ни тпру, ни ну, — чуть не каждую ночь в степи ночуем!

— А это кто с тобой? — спросила баба.

— Хлопчик. Макаркой зовут, в Марьевку ему надо.

— Тю, дурак! — сказала баба. — Да разве ты туда попадешь?

— Там видно будет, — перебил ее Данила. — А теперь дай-ка нам поужинать.

Он начал распрягать лошадей, а Макар тем временем перетаскал косы и грабли в сарай. Потом они вдвоем закатили туда же телегу и вошли затем в хату.

Там было очень чисто и уютно: белые стены глядели светло и весело; на них висели картинки и вышитые полотенца; на глиняном полу лежали ковровые дорожки; высокая деревянная кровать, расписанная красными и зелеными цветами, была накрыта двумя рядами подушек, а в углу стояла синяя скрыня — большой деревянный сундук на колесах, где украинцы хранят белье и платье. На деревянном чисто выструганном столе уже стояла дымящаяся миска с борщом.

Старая старушка-бабушка сидела на печи, пытливо вглядываясь в вошедших. Едва завидев Макара, она закричала и замахала руками:

— Чужой! Чужой! Прогони его, Данило! Он опять солдат приведет, а они нам всю хату разграбят!

— Замолчи, бабка, — ответил Данила. — Это хлопчик хороший, я его знаю.

— Все они хорошие, пока не налопаются, — заворчала старуха. — Тот тоже хороший был…

Но Данила засмеялся и усадил Макара за стол. Молодая баба налила им борщу в глубокую тарелку и дала по куску поляницы — серого пшеничного хлеба из муки простого помола. Макар начал хлебать, обжигаясь: давно не видывал он такого вкусного борща; они с дедом больше картошку варили да черным хлебом перебивались, — немудрено, что теперь он уплетал за обе щеки.

Дружок, оставшийся в сенях, жалобно скулил и просился в комнату.

— Марийка! — сказал Данила жене. — Дай собаке поесть: она умная и хорошая собака и хлопчику нашему еще пригодится.

Марийка плеснула борща в черепок и отнесла его в сени. Но не успели они еще покончить с ужином, как на улице поднялся какой-то крик и шум; кто-то бежал, вопя во весь голос, проскакали какие-то верховые. Дружок яростно залаял в сенях.

Данила сорвался с места и выбежал за дверь. Через минуту он вернулся весь бледный.

— Ну, жинка, — сказал он, — беда пришла! Сейчас в деревне начнется бой, белые отступают. Надо удирать, пока не поздно.

Бабы завыли дикими голосами. Старуха скатилась с печи и кинулась бежать. Молодая торопливо открыла скрыню и, захватив оттуда в охапку все, что могла захватить, выскочила вслед за старухой. Данила уже опять запрягал лошадей в телегу. Пока он возился, бабы два раза успели сбегать в хату и вынести оттуда все, что оставалось еще ценного.

В соседних дворах шла та же суета. Не прошло и пяти минут, как Данилова телега, нагруженная вещами и бабами, выехала со двора. По улице уже неслась целая река подвод, верховых казаков, пушек, отступающих солдат в погонах и с кокардами на фуражках. Попадались раненые офицеры, шедшие понуро, с окровавленными лицами, с руками на перевязи.

Где-то совсем близко затрещали частые ружейные выстрелы. Потом гулко бабахнула пушка за деревней. С резким протяжным воем пронесся над головой снаряд и вспыхнул над курганом белым облачком дыма. По улице все понеслось вскачь и бегом.

Макар не поехал с Данилой. Он решил, что отступление ему очень на руку: надо получше спрятаться и дождаться, когда в деревню войдут красные; тогда путь в Марьевку будет свободен. Однако едва он выскочил на улицу, общий ужас захватил и его: повозки неслись вскачь, бледные мужики и солдаты, сидевшие в них, из всех сил нахлестывали испуганных лошадей, те брыкались, становились на дыбы, топтали кого-то ногами, опрокидывали телеги. Бабы, не успевшие уехать, с визгом метались по улицам, ища своих ребятишек; ребятишки, ревя благим матом, неслись оравой вслед за повозками. Под ногами с визгом толклись свиньи, скакали, задрав хвосты, телята, взлетали с кудахтаньем куры, остервенело, лаяли собаки.

Все это, вместе пушечными выстрелами и воем снарядов, ошеломило Макара. Растерявшись, он забился под первый попавшийся навес и широко раскрывши глазами, смотрел на несущийся мимо него поток людей и животных. Дружок прижался к нему, жалобно скулил и дрожал всем телом.

Однако это было только начало. Потом стало еще страшнее: улица внезапно опустела, будто вымерла, — одни только куры взволнованно бегали, скликая своих цыплят. Вдруг у околицы деревни часто-часто затараторил пулемет; еще через минуту появилась кучка солдат и офицеров в погонах: они быстро перебегали от хаты к хате, припадали к земле и стреляли; двое бегом протащили пулемет и остановились с ним под тем же навесом, где притаился Макар.

Пулемет затрещал так неистово, что мальчик от страха шлепнулся на землю. Дружок горестно завыл. Подняв голову, Макар увидел, что офицеры уже далеко; пулемет, потрещав, сорвался с места и покатился за ними. Пули свистели теперь мимо Жука — и с той, и с другой стороны. От околицы уже слышались выстрелы красных.

Вдруг над головой Макара с оглушительным грохотом разорвалась шрапнель, и целый град осколков и пуль посыпался на навес и вокруг него. Тяжелый снаряд упал на хату напротив, раскидав крышу и стены; хата с треском рухнула, и столб черного дыма поднялся оттуда; через минуту груда обломков запылала ярким костром. Еще и еще грянули снаряды и шрапнели. Макар понял, что он попал между двух огней.

В ужасе, едва сознавая, что делает, бросился он бежать через двор. В глаза ему кинулась открытая дверь погреба.

«Под землей не так страшно!» — подумал он и кубарем скатился вниз по лестнице в сырой, непроницаемый мрак. Последнее, что он успел заметить, был огненный сноп, вспыхнувший на том месте, где он только что стоял: снаряд попал в навес и зажег сарай.

Макар встречается с бандуристом

Макар ввалился в погреб, налетел на бочку с солеными огурцами, опрокинул ее, перекатился через бочку и ткнулся головой прямо в брюхо какому-то человеку, сидевшему в темноте за бочкой.

— А, чтоб тебе треснуть! — сказал с досадой человек слабым старческим голосом. — Откуда ты взялся, сатана этакая?

Дружок с оглушительным лаем кинулся защищать хозяина. В темноте началась отчаянная возня. Макар сам был недалек от мысли, что угодил в лапы сатане: кто-то давил его и мял ему бока, отбиваясь другой рукой от освирепевшего Дружка.

Макар завизжал диким голосом и, схватив валявшуюся на полу тыкву, из всех сил треснул этой тыквой незнакомца по голове. Тот охнул и выпустил Макарку.

Мальчик уцепил Дружка за шиворот и, оттащив его в угол за бочку, притаился там. Он слышал, как незнакомец ворчал, отплевывался и наконец, спросил:

— Кто ты такой, что ввалился сюда? Солдат?

— Поди, ты к чорту! — сердито ответил Макар. — Какой солдат будет прятаться в погреб? Тоже, сказал!

— Ишь ты! Ты, видно, не робкого десятка, если так говоришь, — сказал незнакомец, — по голосу слыхать, что ты не больно стар. Дай-ка засвечу спичку.

— А по твоему голосу слышно, что ты старый хрыч, болван и леший, — ответил Макар. — Ты меня чуть не задушил.

— А я испугался. Думал, ты солдат и меня приколешь.

— Будь у меня штык, я бы и приколол этакого дурня!

— Ну-ну, не серчай!

Вспыхнула спичка, и Макар увидел неподалеку от себя сгорбленного седенького старичка с длинной бородой; старичок был одет в долгополую серую свитку, на голове у него была барашковая шапка, а через плечо висело что-то круглое, чего не успел как следует разглядеть Макар за то время, пока горела спичка.

— Э, да ты совсем маленький, — сказал старичок успокоенным голосом.

— А ты совсем старенький! — дерзко ответил Макар. — Вот постой, я тебя сейчас вздую за то, что ты меня душил. Хорошо, что тыква под руку подвернулась.

— Да, брат, тыква твоя увесистая. Вон, какая шишка у меня вскочила. Так что мы с тобой квиты.

— А квиты, так и не ворчи, — сказал Макар. Он храбрился, но ему было страшновато. — Ты кто такой будешь?

Старик помолчал минутку, и мальчику показалось, что он хихикнул. Ему стало совсем страшно. Бабьи сказки про домовых и чертей сразу вспомнились бедняге. Да и было от чего струхнуть: наверху продолжала бушевать буря снарядов и пуль; взрывы гранат потрясали землю; в открытую дверь погреба проникали отблески пожара, заменившие сумерки летнего вечера. А здесь, в сырой темноте незнакомого погреба, — какой-то седой старичок, с виду похожий на самого заправского домового, да еще с какой-то диковинной штукой на спине! Мурашки побежали по спине у Макарки, и ему пришлось вспомнить все самые удалые рассказы про индейцев и про храброго Следопыта, чтобы взять себя в руки и побороть свой страх.

— Кто я такой? — переспросил старичок и снова хихикнул. — А ты как думаешь? Думаешь, не чорт ли я? Да?

— Ну тебя, дурак! — ответил Макар сердито, но сам еще теснее прижался к Дружку и невольно застучал зубами. — Перестань говорить к ночи такие слова!

— Да неужто ты еще веришь в чорта? — удивился старичок.

— Отвяжись ты! — крикнул Макар.

— А как тебя звать? — не унимался тот.

— Зовут зовуткой, а величают уткой! — огрызнулся мальчик.

— А на самом деле?

— Отстань, говорю… Макаркой меня зовут.

— Ага! Так вот, Макарка, я не чорт, да чертей и не водится, запомни это хорошенько. А я только бандурист.

Тьфу ты, бандурист! И как только Макар это сам не смекнул! Не раз ему приходилось видать и раньше украинских бандуристов: ходят этакие старички старенькие по большим дорогам, по деревням и селам, поют древние былины и духовные стихи — о гетмане Сагайдачном, о богатом и Лазаре, о Сечи Запорожской, поют и подыгрывают себе на заунывной бандуре: вроде большой мандолины инструмент этот, шесть длинных струн и шесть подструнков, — и красно звенят-говорят эти струны, когда старик-слепец начнет перебирать по ним пальцами.

Совсем не страшно стало Макарке: понятное дело, — забился в погреб старик с перепугу, а когда Макарка с Дружком на него обрушились, то и совсем обезголовел от страха! Смешно стало нашему удальцу.

— Как же ты, дедка, сюда попал? — спросил он, смеясь.

— Да вот так и попал: хотел заночевать здесь, — в город я пробираюсь, — а тут пошла стрельба, я и застрял.

— Эх ты! Да ведь я тебя и убить мог тыквой своей. В чем у тебя только душа держится!

— Душа? — странным голосом переспросил в темноте бандурист. — Ну, брат, убить меня не так-то легко!

И опять Макарке стало как-то не по себе: чудной этот бандурист какой-то, особенный. И говорит он как-то по-нездешнему.

— Отчего тебя нелегко убить? — не своим голосом спросил мальчик.

— Стар я стал, жиловат, — засмеялся старичок в темноте, — не ухватишься!.. А впрочем, малый, что нам о таких страстях говорить? Садись-ка поближе, давай огурцами закусывать.

— Ну тебя! Ты чудной! — сказал Макар. — Может ты только прикинулся бандуристом…

— А на самом деле чорт? — хохотал старичок. — Э, брось, Макарий. Вот гляди на меня.

И он опять зажег спичку. Макар увидел доброе старческое лицо, пушистую седую бороду, ласковые глаза, лукаво смотревшие на него.

И впрямь страшного нет ничего! Он перебрался к старику и сразу вспомнил, что не докончил свой ужин. Взяв соленый огурец из опрокинутой кадки, он сочно захрустел им и протянул деду остаток своего каравая.

— На, дедушка, закуси.

— Спасибо, милый, — ответил тот. — Рассказывай теперь ты мне, кто ты такой и как сюда попал.

— Я, дедушка, нездешний. В Марьевку пробираюсь.

— И я нездешний. Вот мы с тобой и попутчики.

— Нет, мне надо на красную сторону, а тебе — в город.

— А, на красную! Ну, брат, это тебе погодить, придется.

— Почему?

— Да, ведь, здесь белые.

— А красные их погнали. Надо думать, через час здесь уже красные будут.

— Нет, не будут.

— Ты почем знаешь?

— Да уже знаю. Белые на время отступили, а красным резону нет дальше лезть. Пожди часок, опять красные отступят. Это у них короткая атака.

— Вот ты какой ученый!

— А знаю я это потому, что сам с красной стороны пришел, ихние разговоры слышал.

— Как же ты пробрался?

— Да так потихоньку и прошел: кому нужен старый человек, перехожий?

— И то правда. Зачем ты здесь остался, коли знал, что будет атака?

— Поди ж ты! Не успел выбраться! Ну да скоро мы это дело поправим: слышишь, уже реже стреляют. Обратно пошли большевики.

Мальчик прислушался. Действительно, наверху взрывов уже не стало слыхать, доносилась только трескотня винтовок со стороны красных.

— Ну, пронесло, — радостно вздохнул Макарка.

— А что, брат, страшно?

— То-то и дело, что страшно! Мне ведь это впервой.

— А ты не робей, Макарий-воин: чай, еще повоевать и тебе придется.

— А что ж! Я не прочь!

— Ух ты какой храбрый! А кто давеча кубарем в погреб ввалился?

— Да ежели крякнула бомба! А разве я тебя не огрел?

— Тыквой-то? Огрел, огрел, что уж тут! Одно слово — герой! Ну, давай вылезать.

Старик подполз и потихоньку стал выбираться вверх по крутой лестнице. Макар последовал за ним. Они вышли во двор. Пусто было на улице. Неподалеку догорала хата, освещая все трепетным красным пламенем.

Бандурист и Макарка прошли в ближайшую избу. Старик сел там на лавочке. Макар пошарил на печке и нашел огарок свечи. Бандурист засветил, и они осмотрелись.

Хата была пуста, и все стояло в ней вверх дном, будто Мамай войной прошел. Впрочем тюфяк на кровати уцелел и манил Макарку своим уютом: после такого беспокойного дня ужасно хотелось спать, ломило и руки, и ноги. Макар невольно зевнул и потянулся.

— Э, брат! — сказал старичок. — Даты, вижу, совсем раскис. Ложись-ка спать теперь, я за тобой. А завтра чуть свет подымимся — и айда.

— Куда ж пойдем?

— Ты в Марьевку все равно не попадешь. А мне, старику, надобно поскорее в город, к родичу. Мы бы тебя вот как поблагодарили, если бы ты меня проводил, чтобы мне по незнакомым дорогам не мыкаться.

— В город? — удивился Макар, — а что дашь за это?

— Кошку драную да щенка куцого, — отшутился старик. — Ты, Макарий-воин, не загадывай и за хабарой не гоняйся. Сделаешь для старого человека доброе дело, так он тебя не забудет.

Макарка глядел на ласкового старичка и ему казалось смешным, как это он его раньше принял за чорта. И впрямь никаких чертей не бывает! Все это бабьи россказни! Хороший старик, надо ему помочь. Ладно!

— А ты мне на бандуре сыграешь за это? — спросил мальчик.

Старик засмеялся.

— Милый! Понятно, сыграю! Дай только нам на вольное место выбраться.

— Стало быть, чуть свет идем в город!

— Вот и спасибо, голубчик. А теперь — спать!

Макарка засыпал и видел во сне бой: валились большие бомбы величиной с дом, зажигали землю и небо. Потом из бомбы выскочила Любочка, завизжала, погрозила пальчиком и сказала:

— Ты самый ужасный разбойник, Макарка! Макарка вспомнил, что попал в нее камнем, и ему стало жаль Любочку — все-таки вместе рыбу лавливали.

— Эх ты, девчонка! — сказал он, — я в твоего пузатого папашку камнем запустил, а не в тебя, ты в другой раз не подвертывайся.

Любочка широко разинула рот. Макарка прыгнул туда и потом в темноте уже больше ничего не видел: он спал как убитый.

О том, какая была у бандуриста борода и что она значила

Однако чуть свет проснуться Макару не удалось: очень уж он намаялся накануне и потому спал, не продирая глаз, до той поры, пока солнце не поднялось высоко над степями.

Старик его не будил: не хотелось ему, видно, уходить из деревни, пока там не успокоится. А возня продолжалась долго: уже и Макарка проснулся, а по улице все еще взад и вперед носились казаки, громыхали двуколки и проходили пешие офицерские части. Только часам к девяти утра белые укрепились как следует, и на улице стали появляться робкие и озабоченные мужики, которые возвращались к своим полуразрушенным домам. Позавтракав хлебом и солеными огурцами, найденными в погребе, бандурист и Макар двинулись в путь. При свете мальчик лучше рассмотрел своего друга и ничего ни чудного ни страшного в нем не нашел: самый обыкновенный старик, каких на Украине сотни; и ходит сгорбившись, и голос слабый, дряхлый. Одна только борода замечательная: длинная, чуть не до пояса, и такая шелковистая, что невольно хочется ее рукой потеребить.

Вышли они за околицу деревни и пошли проселками. Здесь Макар очень хорошо знал все дороги, не раз хаживал сюда с неразлучным Дружком на охоту и зимой, и летом. Солнце сильно пекло, далеко на краю неба громоздились свинцовые тучи; духота была страшная, надвигалась гроза. Они прошли уже версты две, когда случилось происшествие, от которого все ночные страхи вернулись к Макарке. Да и было отчего!

Мальчик шел впереди старика, следя глазами за Дружком: тот бегал по полям гречихи, пригнув морду к земле, вынюхивая дичь. Вдруг Дружок остановился, замер; хвост его вытянулся, как перо, ухо встало парусом, — сделал стойку замечательный пес. Макар вскрикнул от восторга и обернулся к бандуристу, чтоб показать ему на собаку, — обернулся, да так и застыл, раскрыв рот от удивления и испуга. Даже волосы сами собой зашевелились на голове у бедняги.

— Чорт, чорт! — взвизгнул Макар и кинулся со всех ног бежать от старика.

Тот с удивлением глядел ему вслед.

— Чего ты? Аль очумел? — крикнул он, когда мальчик был уже далеко.

Макар остановился посреди картофельного поля и не сводил с лица бандуриста широко раскрытых глаз.

— Борода! Борода лезет! — только и смог он произнести.

Старик испуганно охнул и схватился за бороду. Да, борода у него и впрямь вылезла: она держалась теперь только на левой щеке, а вся правая была голая, словно выбритая. Когда же бандурист дернул себя за бороду, она осталась у него в кулаке, и на Макара глянуло совсем молодое красногубое лицо.

— Чорт, чорт! — повторял Макар, готовый удирать дальше в степь.

— Ну, счастье наше, что борода моя отвалилась здесь в поле, — молодым и сильным голосом сказал бандурист. — Не бойся, дурачок, вернись, я вовсе не чорт, хоть борода у меня и приклеенная.

— Приклеенная? — переспросил, подходя, Макар. — Как у чучелы? Батюшки!

— Ну да, как у чучелы, — захохотал бандурист, снял шапку и вдруг, дернув себя за волосы, отодрал и их от головы, и остался весь стриженный-бритый, и с виду — парень лет двадцати. — Видишь теперь, что я за чучело?

— Кто ж ты такой? — едва веря своим глазам, спросил Макар.

— Ну, что ж, брат, видно придется мне сознаваться, кто я такой. Только помни, друг, если проболтаешься, — тебе первая пуля из этого вот револьвера.

Бандурист встряхнул бандуру, и из нее выпал маленький револьвер. Все больше и больше дивился Макар и уж совсем не знал, что и думать. Одно только ему было совершенно ясно: новый его знакомец никак не мог быть чортом, потому что чертям револьверы не нужны. Ну, а если не чорт, так уж и совсем нестрашно!

Макар подошел ближе и во все глаза стал разглядывать парня: теперь он ясно увидел, что морщины на его лице были нарисованы. Тот хохотал во все горло, видя удивление мальчика.

— Что, брат Макарий-воин, удивил я тебя? Никогда ты еще таких чудес не видал?

— Но кто ж ты такой?

— Я? Ну, садись, я тебе расскажу. А тем временем опять бороду свою прилажу. А то, гляди, встретится нам какой-нибудь белый, — тогда поминай как звали и тебя, и меня.

Он напялил на голову волосы и принялся расправлять бороду, сев на краю дороги.

— Вишь, проклятая жара, вспотел я очень, вот клей и распустился: тоже и клей дрянной, — говорил бандурист, намазывая себе щеки клеем из какой-то бутылочки. — Что ж, Макарка, аль сам не догадался еще? Я ведь большевик.

— Большевик? — переспросил Макар. — Я видел большевиков, да только у них борода своя, не чужая. А чаще они и совсем без бороды.

— Да, без бороды, когда надо. А мне, вишь, надо было перебраться через фронт. Разве в своем виде мог я это сделать? Меня бы сейчас поймали белые: кто ты, да куда идешь? А к старому калеке кто придерется? Вот я и решил в таком виде пропутешествовать. Как отойдем верст на пять от фронта, сниму эту канитель и стану опять молодым человеком.

Он, смеясь, приклеивал бороду посматривал на Макара лукавыми глазами. Наш удалец совсем развеселился. Вот это славно! Это не хуже, чем в рассказах про индейцев: там тоже приходилось этак надувать врагов.

— Дяденька! — сказал Макар. — Ей-богу, я тоже большевик: меня помещик выпороть грозился! Пойдем, я тебе помогать буду.

— Ну, этого мало, что тебя выпороть хотели, — ответил, улыбаясь, тот. — Много, брат, каши надо съесть, чтобы стать большевиком. А впрочем, ты парень хороший и меня не выдашь.

— Что ты, что ты! — закричал Макар. — Да пусть меня белые застрелят, чем тебя выдать!

— А куда ты идешь?

— Иду я в город к своим… Хочешь, чтобы красные победили, так помогай мне.

— Понятно, хочу.

— А знаешь ты, за что борется Красная армия?

— За то, чтобы Балдыбаева из Заборов прогнать.

— Какого такого Балдыбаева?

— А помещика нашего.

— Ну, брат, этого мало. Не на одном Балдыбаеве свет клином сошелся. Есть дела и поважнее. Перво-наперво, Красная армия борется за советскую власть. Знаешь ты что такое советская власть?

— Знаю. Это когда рабочие и крестьяне заместо губернатора правят. У нас в деревне тоже совет был.

— Ну вот. Красная армия борется за то, чтобы земля принадлежала трудящимся: мужикам и рабочему народу стало-быть.

— Ага! Так я и говорил Балдыбаеву!

— Ну и что же? Не понравилось ему это?

— Ни-ни. Такой крик поднял, что чуть жив я убег.

— А еще боремся мы за то, чтоб не было богатых и бедных, а все люди одинаково работали и трудились, а капиталов не наживали. Нехорошо, когда один ничего не делает, а другой из кожи лезет: первому жареные куропатки сами в рот летят, а другой весь век за свою работу ничего, кроме сухой корки, не видит.

— Да ведь я и сам этак думал! Бандурист засмеялся.

— Вот и вышло, что ты большевик!

— Я ж тебе это и говорил.

— Ну, брат, до большевика тебе еще далеко, больно мал ты еще, молоко на губах не обсохло.

— Как далеко? Да ты меня возьми в разведчики: я такой следопыт, что где хочешь проберусь, все разнюхаю, — где сколько войска стоит, или пушек, или еще чего надо, — все разузнаю.

— В разведчики? А ведь это ты дело сказал, — задумчиво произнес бандурист. Он уже приклеил бороду и шел теперь согнувшись, старенький и дряхлый.

— Понятно, дело! — солидно возразил Макар. — Я пустого никогда не болтаю. Мы с Дружком в Красной армии вот как пригодимся!

Бандурист похлопал его по плечу.

— А не боишься?

— Я-то?

— Ты-то.

— Ты вот поговори у меня, так я тебе опять тыквой так засвечу, что еще шишек двадцать пять вскочит на макушке! — сердито сказал Макар. Ему уж было стыдно за свой ночной страх в погребе.

— А от бомбы кто давеча в погреб прятался?

— Ты!

Бандурист весело захохотал.

— Ай да малый! За словом в карман не полезет! Твоя правда, я тоже в погребе прятался. Да ведь мне надо было не драться, а пробраться в город.

— И мне надо было не драться, а пройти в Марьевку. А надо будет драться, так вот увидишь, струшу ли.

— Молодчина ты! — закричал бандурист и хлопнул его по спине.

Вдруг за поворотом показалось несколько человек солдат, сидевших в кружок за курганом. Один из них играл на гармонике, двое плясало.

— Тш! — сказал бандурист. — Теперь тихо. Видишь, вон позади солдат стоят пушки; это, брат, белая батарея. Нам надо поскорее пройти мимо, не стряслось бы какой беды! Если опознают меня, что я не старик, — на месте расстреляют, да и тебя вместе со мной!

Макар вздрогнул. В первый раз он попал в серьезное и опасное дело. Ну, кривая, вывози!

Они потихоньку шли мимо солдат. Макар ступал бережно, неся на плече руку бандуриста, который ковылял за ним, как слепой за поводырем. Дружок, высунув язык на аршин, бежал, впереди. Солнце светило ослепительно. И Макар боялся, как бы от жары опять не отстала борода его спутника.

О том, как порой бывает опасно петь песни и как полезно уметь стрелять из пушки

Солдаты заметили их и повернули к ним головы.

— Эй! — закричал один. — Кто там шляется? Не видишь, — здесь батарея.

— Не вижу, служивый, не вижу! — ответил старческим голосом бандурист. — Я плохо видеть стал, глаза, вишь ты, ослабли.

— Носит вас тут нелегкая! Откуда ты?

— Из Диевки, батюшка, из Диевки! Да ты не серчай, мы сейчас пройдем своей дорогой.

— А ведь это песенник, — заметил другой солдат. — Иди к нам, старик, споешь нам что-нибудь, а мы тебя чаркой самогона попотчуем.

— Да ты рехнулся! — перебил третий. — Разве можно чужого человека на батарею пускать?

— Он старик, все равно ничего не видит.

— Знаем мы этих стариков! Все они мошенники, шпионят тут.

Бандурист крепко сжал плечо Макара и заметил — Иди, скорей, Макар, иди!

Однако солдаты не унимались. Один встал и подошел к ним. Рожа у него была веселая, блестела на солнце, как самовар. Изо рта так и несло самогоном: видно, на радостях, по случаю победы, они выпили и были теперь в веселом расположении духа.

— Старик, — сказал солдат. — Иди к нам, споешь нам песенку, выпьешь. Нам гармонь надоела.

— Не проси, служивый, не вводи в грех. Офицер увидит, — достанется и тебе, и нам.

— Офицер поехал на деревню, только через час назад будет. Покамест я командую батареей. До завтра, надо думать, бой не начнется. Идем!

Он ухватил большевика за руку и потащил к другим солдатам. Один из них ворчал:

— И чего ты, Иванов, выдумал? Достанется нам на орехи!

— Пустяки! Пой, старик, не робей.

Он усадил бандуриста, солдаты сгрудились подле. Макар с отчаяньем озирался: вот так попались! Ведь, если теперь солдаты догадаются, что у бандуриста фальшивая борода, — так живым не уйти… Как быть?

Он заметил, что неподалеку, за кустом терновника была устроена коновязь, а там стояли лошади. В случае чего, — бежать к ним, вскочить верхом и удирать. Да, но как это сделать? Солдат — десять человек, у всех винтовки. Возле лошадей тоже спят люди, под пушками тоже. Ой, не уйти, если попадешься! Да умеет ли еще большевик петь песни? Что, если не умеет? Тогда обман раскроется сразу.

Макар стал усиленно соображать. Надо вывертываться из беды. Так сидеть, сложа руки, делу не поможешь! Бандурист начал потихоньку настраивать свою бандуру. Солдаты шутили и смеялись вокруг. Макар, видя, что на него внимания не обращают, отошел поближе к пушкам и начал их разглядывать.

Пушки были небольшие, трехдюймовые. Стояли они за курганом, четыре в ряд, дулами глядели куда-то в небо. Солдат, лежавший на брюхе возле одной из них, лениво повернул голову к мальчику.

— Чего ты?

— Я посмотреть, дяденька. От роду этакой страсти не видывал.

— Брысь, пошел вон!

— Дяденька, а как она стреляет? — спросил Макар вкрадчиво.

— А тебе что?

— Интересно.

— То-то интересно. Много будешь знать, скоро состаришься.

— Дяденька, покажи.

Солдат внимательно посмотрел на него. Рожа Макара, по-видимому, понравилась ему. Он усмехнулся и перевернулся на спину.

— Носит вас здесь! Вот подстрелят, тогда узнаете, как шляться по фронту.

— Мы, дяденька, издалека идем, не знали, что здесь воюют.

Тем временем бандурист запел. Пел он тихо, слабым старческим голосом. Макар обрадовался. Вот молодец! Умеет петь! Ну, значит, удастся выйти сухим из воды!

Но на всякий случай он продолжал приставать к солдату.

— Так как же стрельнуть из нее? Покажь, дяденька!

— Да ты что? И вправду стрелять думаешь? — удивленно спросил солдат.

— Ну вот, что ты! Спаси бог от такой страсти! А просто так, любопытно!

Солдат лениво поднял руку и указал на небольшой рычажок на заднем конце пушки.

— Вот за эту штуку дернешь, она и выпалит.

— Ишь ты, — удивился Макар. — Вот немудреное дело!

Он походил вокруг пушки, покачивая головой. Бандурист продолжал петь. Солдаты молча слушали. Макар начал уж успокаиваться и направился было к бандуристу, как вдруг его так и кинуло в жар.

Случилась беда: пел бандурист, пел жалобным стариковским голосом и вдруг сорвался. Пылинка ли ему в рот залетела, или не совладал со своим горлом, — но только он вдруг поперхнулся, загудел, как труба, молодым звонким басом, а потом раскашлялся; на один только миг прозвучал этот бас, но солдатам было довольно и этого мига. Они вздрогнули и все так и вонзились глазами в лицо старику.

— Эге, — сказал старший. — Да ты, старик, видно голосист.

— Да, голосок и молодому под стать! — подхватил другой.

Третий ударил бандуриста по шее и рявкнул.

— А ну, собачий сын, пой как следует! Ты нам голову не морочь.

— Да это не старик, братцы! — закричал старшой. — Смотри, кожа на щеках какая крепкая! Это шпион!

— А ну, поймай его за бороду! — сказал кто-то, и старший дернул старика за бороду. Борода осталась у него в руках. Бандурист кинулся на него, выхватив из бандуры револьвер. Все вскочили. В общей свалке замелькали кулаки, и все слилось в один ревущий клубок. Дружок, рыча, бросился на солдат и вцепился одному из них в ногу. Крик, ругань, тумаки, лай, — все смешалось в один протяжный вой.

Вдруг страшный пушечный выстрел потряс воздух. Это Макар дернул спуск. Солдаты кинулись к пушкам, на минуту забыв про бандуриста.

— Где, где неприятель? — кричали они, хватаясь за затворы пушек и за зарядные ящики.

— Кто стрелял?!

Но тот, кто стрелял, был уже далеко; он во всю прыть лупил к терновнику, за которым стояли лошади. Бандурист, бросив бандуру и потеряв свою бороду, бежал за ним. Навстречу им выскочили двое солдат. Бандурист выстрелил из револьвера, один солдат закричал и кинулся бежать, раненый. Другой шарахнулся в сторону. Макар добежал до лошадей. Одним взмахом вскочил в седло и оглянулся. Бандурист уже сидел на другой лошади. Солдаты со всех ног неслись к ним. Гикнув, они пустили своих коней во весь дух. Дружок мчался за ними что было мочи. Взглянув через плечо назад, Макар увидел, как солдаты вскакивали на лошадей и мчались за ними.

Началась бешеная погоня. Сзади хлопали выстрелы, пули свистели вокруг. Но беглецы выгадали сажен сто и неслись, не убавляя ходу. Двое из преследователей отстали.

— Погоняй, погоняй, Макарка! — кричал бандурист, оглядываясь, — им нельзя далеко уезжать от батареи. Мы спасемся!

Макар хлопал каблуками под брюхо лошади, отчего она пускалась вперед еще шибче. Так проскакали они верст десять, не переводя духу. Впереди уже показались плавни, тянувшиеся до самых родных Макаровых Заборов. Он радовался, видя, что двое из преследовавших их солдат отстают.

Вдруг, откуда ни возьмись, наперерез им выскочил казачий разъезд. Казаки издали заприметили погоню и неслись с гиканьем, совсем припав к шеям своих лошадок. Они на скаку стреляли, но их пули не могли причинить беглецам вреда за дальностью расстояния.

— В плавни! В плавни! — отчаянно крикнул Макарка и повернул свою лошадь вправо. Бандурист хотел сделать то же, но его конь споткнулся, и он полетел через голову и шлепнулся наземь. Макар успел подскочить к нему и затянул повод; лошадь остановилась, но бандурист лежал на земле, как мертвый.

Мальчик соскочил на землю. Казаки были уже недалеко. В отчаянии он начал тормошить бандуриста. Тот застонал, встал, шатаясь, на ноги. Макар, подсадив его на лошадь, сам вскочил сзади, и снова началась безумная скачка. Но бандурист, видно, расшибся сильно: он совсем лежал на шее у лошади и тяжело бился всем телом при каждом скачке. Лошади было трудно скакать, и казаки явно их настигали.

Но вот и плавни! Густые камыши неслись им навстречу. Еще, еще несколько минут! Макарка весь так и впился в расслабленное тело своего товарища, не давая ему свалиться, сам вцепившись ногами в круп лошади. Пули свистели мимо ушей. Лошадь задыхалась.

Макар направил ее прямо в камыши. Ворвавшись туда, она сразу завязла. Оба грузно шлепнулись на мягкую влажную землю и быстро-быстро поползли в камыши.

По счастью, вода оказалась совсем близко. Макар быстро сломил две камышинки, сунул одну в рот своему злосчастному приятелю, другую взял в зубы сам. Оба пошли в воду и нырнули, держа во рту камыши, высунув кончики над водой.

Эту хитрость Макар знал давно: не раз, подстерегая уток, он проводил так в воде целые часы, положив ружье на пенек над водой. Найти беглецов не представлялось ни малейшей возможности. Макар боялся только одного: как бы их не выдал Дружок. Но бедный пес, по-видимому, так далеко отстал, что даже сбился со следа. Сидя под водой, Макар смутно слышал крики преследователей; те отыскали завязшую лошадь, но не могли найти беглецов в необозримом море камыша. Не меньше часа шарили они вокруг да около, пока, наконец, не разразилась гроза с проливным дождем. Тогда, потеряв надежду найти Макара и бандуриста, казаки вышли из камышей. Голоса их замолкли. Переждав еще с четверть часа, Макар высунул из воды полголовы: дождь лил, как из ведра. Пустыня была кругом, только гудели под ветром камыши. Тогда он дернул за рукав своего товарища, который немножко отлежался в воде, оба выползли на берег и, сидя в камыше, стали думать, что предпринять им дальше.

О том, на что может пригодиться поповская ряса и как важно иногда быть девчонкой

Еле отдышался измученный бандурист. — Ну, спасибо тебе, Макар! Выручил! Я этой услуги ввек не забуду. Как это ты меня не бросил, когда я свалился с лошади? Ведь казаки могли нас поймать.

— Разве можно бросать друга в беде? — важно ответил Макар. — Индейцы так не делают. А я ведь Следопыт-Орлиный Глаз.

— Хороший ты парень, как я погляжу. Ну, вот что, Орлиный Глаз. Как мы теперь отсюда выберемся? Я ничего не понимаю: где мы и куда нам итти.

— Я зато очень хорошо понимаю. Мы с Дружком не раз здесь за утками лазили. Вот только дождь проклятый, — до костей мы промокли. Ну, да я привычный!

Оба помолчали. Макар о чем-то долго размышлял, потом спросил:

— Дяденька, а дяденька! А как тебя звать? Ведь я этого не знаю до сей поры.

— Зови меня Мартыном, с тебя хватит.

— Ладно, Мартын, так Мартын! Вот что, Мартын, пойдем камышами в Заборы. Там у меня есть свои ребята, они нам помогут.

— А далеко итти?

— Верст пятнадцать. К вечеру будем. Оно хорошо, что дождь идет, — никого не встретим. Эх, жалко вот, что Дружок пропал! Уж не убили ли его казаки?

— Ну, авось! Пойдем!

Они начали пробираться густыми зарослями. Дождь лил в три ручья. Оба озябли, зуб на зуб у них не попадал.

Прошло около часа. Вдруг порыв ветра донес до них жалобный вой. Макар прислушался и радостно подпрыгнул:

— Слышишь, а ведь это воет Дружок! Пойдем на голос.

— Как же итти? А если его казаки поймали? Тогда они и нас подцепят.

Макар укоризненно посмотрел на Мартына.

— Эх ты, Мартын с балалайкой! Я ведь тебе говорил, что индейцы в беде друзей не бросают. Если Дружок попался, надо его выручать.

Мартын усмехнулся.

— Ну, ладно, что с тобой делать! Идем. Они повернули в ту сторону, откуда доносился лай.

Макар спешил, лицо его было до крайности озабочено.

— Чудное дело! — сказал он. — Воет, словно на цепи! Что бы это значило?

Камыши скоро кончились. Они вышли на пригорок и увидали шалаш, стоявший на самом берегу Днепра. Возле шалаша на привязи сидел Дружок и жалобно выл. Никого больше по близости не было.

— Э! — воскликнул мальчик, — да ведь здесь живет Федька-рыбак! Так это он Дружка привязал! Ну, бояться нечего.

Он смело подошел к шалашу и заглянул внутрь. Там кто-то спал, накрывшись рядном.

— Федька! — крикнул Макар.

Из-под рядна высунулась чья-то курчавая голова и сонно поглядела на подошедших. Потом лежавший зевнул, потянулся и сказал:

— Ага, Макарка, пришел! Я так и подумал, что ты близко, когда Дружка увидал. Уж очень он скулил, — надоел мне! Я понял, что он от тебя отбился, и привязал его.

Дружок, увидав Макара, начал так рваться на своей привязи, что чуть не повалил весь шалаш. Мальчик отвязал его, и пес кинулся к нему на грудь, радостно визжа.

— А это что за человек? — спросил Федор, указывая на Мартына.

— Это человек прохожий, его надобно в город доставить. Тут, брат, дело тайное.

Федор задумчиво пожевал губами и сделал серьезное лицо.

— Тайное? А что такое?

Жук присел к нему в шалаш и зашептал, кивая головой на Мартына, глядевшего на них с тихой усмешкой.

— Это, брат, человек важный: из Красной армии. Надо его выручить: если его казаки поймают — живым ему не остаться!

— Вот что! — протянул Федор.

— Первым делом, его надо переодеть.

— Понятно!

— А вторым делом — достать лошадей и увезти в город.

Федор подумал с минуту и покачал головой.

— Эх, досада! Притти бы вам часом раньше: папанька мой нынче в город поехал. Ну да постой: если мы сейчас пойдем в Заборы, так мы его там еще захватим. Ему надо еще лошадь подковать. Только он красного не повезет — побоится.

— А мы его попросим!

— Пустое дело! Тут надо что-то придумать.

— Дорогой придумаем. Идем! — сказал Макар решительно и поднялся на ноги. Мартын вопросительно взглянул на него.

— Ну что, Орлиный Глаз? Есть что-нибудь новенькое?

— А вот увидишь! Теперь айда в Заборы!

Все трое поспешно зашагали по мокрым тропинкам. Дождь уже перестал. Из-за разорванных туч выглянуло солнце, стоявшее еще высоко.

Итти им предстояло часа три, причем они выбирали самые глухие и самые короткие тропки, а кое-где лезли прямо сквозь заросли и камыши. Дорогой Федор расспрашивал Макара об его приключениях, и тот ему охотно рассказал обо всем.

— А далеко отсюда фронт? — спросил Федор, когда они подходили к Заборам.

— Верст тридцать. А что?

— Вчера под вечер самокат тут проезжал. Машина у него сломалась, так Балдыбаев страсть, как трусил, боялся, что в город не поспеет. Говорили, будто белые отступают. Дочка так ревмя и ревела. А он ей: «Говорил я тебе — сиди в городе, так нет — захотелось в имение прокатиться! Теперь уж терпи, коли такая храбрая!»

— Что ж, починили машину?

— Нет, пешком в Заборы вернулись, у попа ночевали. А за самокатом лошадей прислали, оттянули его обратно.

— У попа? — переспросил Макар и широко раскрыл глаза: ему в голову пришла блестящая мысль.

— Ну, Федька, вот что: дело в шляпе! Ты иди к своему тятьке, скажи ему, что повстречал батюшку из дальней деревни: в город-мол поп пробирается и просит его подвезти, он заплатит. А я тем временем все соображу.

— Поп из дальней деревни? — разинул рот Федор.

— Ну, да ты голову не ломай, там увидишь. Мартын, слышавший этот разговор, сразу смекнул, что затеял Макар, и засмеялся:

— Я вижу, ты уже придумал кое-что? Я да не придумаю! Не на таковского напал!

— Посмотрим! Посмотрим!

Они подошли к первым хатам Заборов, когда солнце уже начало клониться к закату. Федор побежал в кузницу, где его отец должен был ковать лошадь, а Макар, посадив Мартына в коноплю и велев ему ждать, побежал во всю прыть к поповскому двору.

Первое, что он там увидел, был синий автомобиль Балдыбаева. Солдат и подпоручик лежали под ним на спине и ковырялись в машине. Рядом стоял долговязый Игнашка, попов работник, пяля глаза на самокат. Он-то и был нужен Макару.

— Игнашка! — крикнул Жук, сам прячась за плетнем.

Тот оглянулся, увидел рожу приятеля, торчавшую из-за плетня, и не спеша подошел к нему.

— Ты откуда, Макарка?

— Слушай, друг. С тобой говорит сейчас не Макарка Жук, а Следопыт-Орлиный Глаз. Понял?

Игнат понял: это значило, что речь пойдет о совсем необыкновенном деле, о чем-то важном и головоломном. Он кивнул головой и разинул рот от усердия.

— Ты должен мне достать старую поповскую рясу. Надо человека переодеть. Да и для меня одежонку сообрази, чтобы меня не узнать было.

— А что?

— Потом расскажу, теперь некогда. Тащи скорее.

— Ладно!

Игнашка побежал к дому, а Макар глубже влез в бурьян под плетнем. Прошло минут пять. Игнат не появлялся. Наш Следопыт уже начал терять терпенье и сердиться, когда вдруг над его головой раздался тихий свист, а в траву упал какой-то узел. Макар вскочил на ноги.

За плетнем стоял Игнат и улыбался во весь рот, сверкая белыми конскими зубами.

— Достал! — шепнул он, — сам Балдыбаев не узнает тебя в такой одеже!

Жуку некогда было объясняться с ним. Схватив узелок, он со всех ног побежал к околице, где в коноплях оставил Мартына. Разыскав его там, он с торжеством показал ему узелок, оба торопливо развернули его и нашли поповскую рясу, юбку, кофту и платочек.

Мартын сбросил с себя свитку и поверх рубашки и шаровар напялил рясу. Поп вышел хоть куда: плоховата была барашковая шапка, но что делать. Пришлось мириться на ней. Хуже обстояло дело с бородой: безбородые попы на редкость. К счастью Мартына в кармане нашелся клок волос от прежней бороды. Когда он приклеил этот клок к подбородку, — получилась реденькая козлиная бородка. Но дело шло к ночи, а ночью все кошки серы.

Макар же сверх штанов надел юбку, влез в бабью кофту и повязался платочком: девчонкой он оказался замечательной, даже солдат с белой батареи не признал бы в ней давешнего удальца, стрельнувшего из пушки. Переодевшись таким образом, оба направились к середине села, где стояла кузница.

Навстречу показался казачий разъезд. У Макара ёкнуло сердце: уж не те ли это самые казаки, которые сегодня гнались за ними? Поравнявшись с ними, казаки остановились. У мальчика даже коленки задрожали.

— Добрый вечер, батюшка! — сказал сотник, приложившись к козырьку. — Вам по дороге не попадался малый в свитке и барашковой шапке, похожей на вашу? С ним и мальчишка, ростом с вашу девочку.

— Нет, господа казаки, не видали такого, — отвечал поп Мартын. — Мы со своей дочкой дождь пережидали вон там под стогами и только недавно вылезли из сена. Может, кто и проходил мимо, да мы не заметили.

— Очень жаль, — ответил сотник. — Мы ищем красного шпиона: далеко он уйти не мог, где-нибудь здесь в деревне спрятался. Честь имею кланяться.

Когда казаки отъехали, Макарка обернулся и сделал им длинный нос. Мартын сердито схватил его за руку.

— Не озорничай! — крикнул он. — Недаром они заговорили с нами; у них на нас подозрение: шапка проклятая выдала! Боюсь я, что с ними мы еще увидимся.

Они подошли к кузнице. Там стояла запряженная подвода, на ней сидел мужик и нетерпеливо поглядывал по сторонам.

— А, вот и батюшка! — воскликнул Федор, стоявший в дверях кузницы. — Как вы долго, тятька чуть не уехал без вас.

— Садитесь, батюшка, — сказал мужик на подводе. — Приходится спешить, до города сорок верст, а мне надо быть к рассвету. Дорога тяжелая. Ночью будем часа два отдыхать.

Мартын с Макаром уселись сзади мужика. Дружок, крайне удивленный костюмом своего хозяина, прыгнул за ними в телегу. Мужик стегнул лошадь, и они тронулись в путь.

О том, как драка приводит к дружбе

Дорога в город шла сперва через село, потом взбегала на гору и тянулась степью. Все трое долго ехали молча. Вечерело. Солнце стало большим красным шаром и быстро садилось за сизые тучи, похожие на бегущие по небу армии краснокожих индейцев с развевающимися перьями на головах; целое сраженье шло наверху, в пурпурном зареве заката.

Макар невольно замечтался, задрав голову: хорошо бы сейчас туда, в это красное пламя! Вероятно, там летают стрелы индейцев, сверкают топоры-томогавки, идет жаркая битва. Он дернул Мартына за рукав.

— Видишь? — спросил он, — эвона какая драка на небе!

— Не жарче, чем на земле, — усмехнулся Мартын. — А скажи, дядько, — обратился он к вознице, — ты, ведь, рыбак?

— Рыбак, — отвечал мужик.

— Много у вас тут берегом войска проходило?

— О, сила! Два парохода по Днепру каталось, что было пальбы! Казаков сотни две прошло, да офицеров три полка.

Мартын подмигнул Макарке и шепнул:

— Учись собирать сведенья в тылу у неприятеля.

— А пушек много? — продолжал он расспрашивать рыбака.

— Две батареи проехало, все в английских шинелях офицеры… А то еще корабль посуху шел — беда!

— Какой корабль?

— Железный. Гудит, тарахтит, ползет, словно жаба на брюхе, а в брюхе солдаты понапиханы. Плетень на дороге, — свалит и плетень, канава, — через канаву прет. Смотреть и то страшно.

— Так это танк! Ну что ж, дядько, стало быть, возьмем Москву?

— Как не взять? Возьмем: на то и генералы! — отвечал мужик, но поглядел косо и сразу замолчал. Мартын опять лукаво подмигнул Жуку:

— Ишь, не нравятся ему танки: из наших он стало быть, — шепнул он. — Все же надо помалкивать: ведь, мы теперь поповского племени!

Солнце уже закатилось, ночь быстро спускалась на землю. Они ехали лесом, тянувшимся по берегу Днепра.

Вдруг за их спиной раздался топот скачущих лошадей. Макар оглянулся и в сумерках увидел, что их догоняют два казака из тех, которые повстречались с ним в Заборах.

Он испуганно схватил Мартына за руку.

— Смотри, смотри — казаки!

Тот взглянул назад и выругался сквозь зубы.

— Так я и знал! Так и знал! Ну, Макар, теперь держись, — прошептал он и, обняв мальчика, крепко прижал к себе. — Смотри не проговорись, помни, что ты сейчас девочка!

— Небось! — кивнул головой Следопыт. Мужик, везший их, тоже оглянулся.

— Ишь ты, — сказал он. — Куда это так торопятся казаки? Можно подумать, нас догоняют.

— Зачем мы им? — усмехнулся Мартын. — Они ведь с попами не воюют!

— Стой! — закричали в это время казаки, подлетая на всем скаку к подводе. Мужик побледнел, затянул вожжи и побелевшими губами сказал:

— Тпру!

Телега остановилась. Макар невольно задрожал всем телом: попались! Теперь уж не спасешься. Сейчас казаки начнут их обыскивать и узнают, — что Макар — переодетый мальчик, а Мартын красноармеец, а не поп! Бежать некуда, да и не успеешь. Смерть пришла!

— Батюшка, — обратился один из казаков к попу, — вы нас простите, но мы обязаны осмотреть ваши документы: мы ищем кое-кого, а вы и ваша дочка уж очень похожи на тех, кого мы ищем.

— Кого же вы ищете? — спросил Мартын, чтобы оттянуть время.

— Ваши документы! — строго перебил его другой казак и протянул руку. Мартын растерянно сунул руку в карман.

— Какие ж у меня документы? Я здешний священник, еду в город, паспорта не захватил. Меня тут все знают!

— Коли паспорта нет, мы обязаны вас обыскать. Ваша фамилия?

— Вознесенский, — сказал Макар, знавший фамилию своего сельского попа. В это время Мартын торопливо вытащил из кармана рясы какую-то книжонку.

— Ничего из документов не захватил, кроме вот этого, — сказал он и сунул казакам книжку, даже не взглянув на нее. Макар чувствовал, как дрожит его рука, обнимавшая мальчика. — «Пропали!» — пронеслось в голове у бедняги.

Казаки схватили книжку, один из них чиркнул спичкой; оба наклонились над книгой, перегнувшись с седел, и долго ее разглядывали.

— Часослов! — по складам прочел один.

— Вот тут фамилия обозначена, — сказал другой.

— Иоанн Вознесенский, — прочел первый и оба помолчали. — Стало-быть, эта книжка его.

Мартын кашлянул и строго подтвердил:

— Да, братцы, это мой часослов.

Казаки переглянулись. Один сказал другому вполголоса:

— Что ж, кабы этот человек был красный, неужто поп ему свой часослов подарил бы? Ну, рясу он мог припасти, а на кой большевику часослов?

— Так-то так! — ответил другой и почесал в затылке. — А для верности все ж бы лучше обыскать.

— Ну, казачки, не задерживайте нас, время позднее, — внушительно сказал Мартын. — Или обыскивайте — или уж отпустите.

— Просим прощения, батюшка, — ответил казак, возвращая ему книжку. — Обознались. Поезжайте с миром. Простите.

— Бог простит! — серьезнейшим тоном ответил Мартын и подмигнул Макару. Тот чуть-чуть не расхохотался. Казаки повернули лошадей и исчезли в темноте.

— Вот ироды! — сказал возница, трогая лошадь. — Уж не знают, к кому и прицепиться. Духовное лицо и то не уважают.

Мартын не вытерпел и фыркнул:

— Да, брат, вот и часослов за паспорт сошел! Ах, дурачье, дурачье.

— Сущие дурни! — подтвердил мужик. — Но-о! Трогай! — закричал он на лошадь, и телега, выехав из лесу, быстро покатилась по подсохшей степной дороге.

Макарка крепче прижался к своему другу; тот заботливо укрыл его полой широкой рясы, приговаривая:

— Усни, дочка, усни, милая: намаялась за день, бедняжечка!

Низко наклонившись к мальчику, он лукаво шепнул ему на ухо:

— И как это попа угораздило забыть в кармане свой молитвенник! Везет нам, брат, не унывай!

И крепко пожал ему руку под рясой.

Отдохнув от своего испуга и пригревшись, Макар заснул: он не слышал, как они приехали в большое село Милорадовку, как остановились во дворе корчмы, как Мартын с возницей уходили закусывать и греться самогоном. Не слышал и того, как уехали из Милорадовки. Проснулся он только на восходе солнца, когда телега затарахтела по мостовой губернского города.

Открыв глаза, он с удивлением осмотрелся: сразу не мог сообразить, где он и что с ним.

И только, когда увидел наклонившееся к нему лицо Мартына, вспомнил приключения прошлого дня и весь так и загорелся радостью.

— Ну, дочка, приехали! — сказал Мартын, остановив возницу на углу улицы. Они спрыгнули наземь, Мартын расплатился с мужиком, и тот поехал дальше. Выждав, пока он не исчез из глаз, Макаркин приятель повернул в переулок, прошел несколько домов и вошел во двор, в глубине которого виднелся маленький деревянный домишко.

— Теперь, дорогой мой, — сказал Мартын, подойдя к двери домика, — теперь подожди меня здесь, во дворе. Когда надо будет, я тебя кликну.

Он постучал. Через минуту за дверью послышался голос:

— Кто там?

— Курочка-потапурочка, уточка-водомуточка, петух-рокотух! — непонятно ответил Мартын.

— Да неужто! — вскричал голос за дверью. Она распахнулась, и на пороге появился рабочий в черной блузе. Крепко тряхнув руку Мартыну, он втащил его в дом, и дверь снова захлопнулась.

Макар был этим удивлен, но особенно головы не ломал: он уже привык к необыкновенным происшествиям. Позевывая со сна, он принялся бродить по двору.

Вдруг на куче мусора он заметил великолепную рогатку, с крепкой новенькой резинкой. Он сейчас же поднял ее и выстрелил камнем: рогатка действовала превосходно. Обрадованный такой неожиданной находкой, Макар уже думал припрятать ее за пояс, как вдруг над его ухом раздался крик:

— Отдай мою рогатку, дрянь девчонка!

Он оглянулся: сзади него стоял худенький белобрысый мальчишка и, сжав кулаки, смотрел на Макара злыми глазами.

— Я ее здесь вчера вечером обронил. Отдай! — продолжал мальчишка.

— Кто найти сумел, тот и съел! — отвечал, скорчив ему рожу, Макар.

— Отдай! Вздую!

— Попробуй!

— Ах ты, мокроносая! — крикнул белобрысый и бросился тузить Макарку. Тот дал ему сдачи, и оба покатились на землю, осыпая друг друга тумаками. Макар очень скоро подмял под себя своего врага и, придавив его коленкой, заорал:

— Проси пардону!

— Ишь ведь! — пропищал тот, силясь стряхнуть его с себя. — Девчонка, а какая сильная!

Он неожиданно рванулся, и Макар опрокинулся вверх тормашками. Он ожидал нового нападенья, но неприятель дал ему время вскочить на ноги; мальчишка казался совсем пораженным и во все глаза уставился на Макара, разинув рот.

— Ты чего бельма выпучил? — спросил Жук.

— Да у тебя под юбкой штаны! — ответил тот.

— Штаны?.. Ну да, штаны!.. Чтоб теплее было! — соврал, смутившись, Макарка.

— Врешь, ты мальчишка!

— А если и мальчишка, так что?

Белобрысый сделал таинственное лицо и спросил:

— Ты из наших?

— Из каких таких ваших?

— Мы тут все — за революцию! — прошептал тот. Макар так и подпрыгнул. Вот что! Улыбнувшись во весь рот, он ответил:

— Понятно, из ваших! На, вот тебе твоя рогатка, коли так. А как тебя звать?

— Егоркой Сморчком. Мой тятька — рабочий, механик, шофером в Красной армии служит.

— Ну, коли так, то я с тобой вожусь, — весело отозвался Жук и хлопнул его по плечу. — А я — Следопыт-Орлиный Глаз, Красной армии разведчик!

— Значит, мы с тобой… — начал было Егор, но в это время распахнулась дверь дома и появился рабочий, впустивший давеча Мартына в дом. Увидев Макара, он весело крикнул:

— Эй, красавица! Иди-ка сюда!

— Что такое? — спросил Жук, подойдя.

Рабочий положил ему руки на плечи и, вглядываясь ему в лицо смеющимися глазами, продолжал вполголоса:

— Так это ты — Макарка-Орлиный Глаз, молодчинище? Иди же сюда, лихая твоя головушка!

Крепко хлопнув его по плечу, он схватил мальчика в охапку, поднял на воздух и, стискивая его в своих железных руках, прошептал:

— Спасибо тебе, товарищ, за нашего Мартына! Ввек мы тебя, разбойника, не забудем!

И, не давая изумленному Следопыту опомниться, потащил его в дом. Дружок с лаем кинулся за ними.

Опасное поручение

Рабочий втащил Макара-девчонку в просторную горницу, где за столом сидело человек восемь блузников, а среди них — Мартын, уже сбросивший поповскую рясу. Все они были рабочие с металлургического завода, крепкие люди с лицами, обожженными жаром доменных печей, в которых переплавляют руду в железо; мелкий уголь так въелся в кожу их лиц, что отмыть его уже не представлялось возможности. Но, несмотря на то, что лица их от этого казались темными и суровыми, и, несмотря на то, что они говорили как заговорщики, поминутно оглядываясь на окна, — Макар сразу почувствовал к ним горячее расположенье, потому что добродушное веселье так и вспыхнуло в их глазах, когда он ввалился в комнату.

Они встретили Следопыта негромким смехом и шутками:

— Доброго здоровья, атаман в, юбке! Садись, брат, чай пить, да кофту свою поскорей скидавай! Такому молодцу бабьи тряпки не пристали к лицу!

Макар, улыбаясь, стащил с себя платок, сбросил кофту и юбку и опять превратился в статного паренька. Видя обращенное на себя вниманье, он важно уселся за стол и сказал, как говорят индейцы:

— Привет вам, чернолицые братья! Орлиный Глаз предлагает вам свою дружбу.

Эти слова вызвали бурный хохот.

— Мартын, да твой приятель — просто клад! И где ты его выкопал?

— В погребе. Вот спросите-ка его самого. Макар покраснел, вспомнив, как он познакомился с Мартыном.

— Ладно! — ответил он сердито. — Тыкву-то еще не забыл?

— Помню, помню! — смеялся Мартын. — Здоров он драться, товарищи! Красноармеец выйдет хоть куда!

— Правда ли, Макар, что ты хочешь в разведчики поступить? — спросил один из рабочих.

— Понятно хочу. Вот отдохну и опять через фронт на красную сторону подамся.

Рабочие переглянулись и помолчали. Мартын сказал:

— Хвалю молодца за ухватку. Только ведь тебя в Красную армию не возьмут.

— Отчего?

— Мал уж очень, да и не знают тебя там.

Макарка с досады обжегся горячим чаем.

— Мал? А что бы ты делал сейчас без малого, если б тебя солдаты на батарее изловили или казаки догнали, когда ты с лошади шлепнулся?

— Так-то оно так, да ведь об этом в Красной армии и слыхом не слыхали.

Макар нахмурился и призадумался. Рабочие, улыбаясь, смотрели на него: он кусал себе губы, чтобы не расплакаться от огорченья.

Наконец, Мартын сжалился над ним:

— Ну, не тужи! — сказал он весело. — Мы для тебя придумали кое-что. Слушай.

Макар навострил уши.

— Мы хотим дать тебе порученье, — продолжал Мартын. — У нас есть кой-какие интересные новости для Красной армии: сведенья о количестве войск на этом участке фронта, о том, кто ими командует, сильна ли артиллерия и так далее. Все эти сведенья, а также и некоторые другие, секретные, надо доставить в штаб N-й армии. Вот мы и хотим послать тебя. Согласен?

Следопыт так и подпрыгнул на табурете:

— Согласен ли!? Конечно, согласен!

— Смотри, брат, дело это нелегкое: если попадешься белым, они тебя в один миг расстреляют или повесят, как шпиона. Не трусишь?

— Эвона! Припомни вчерашний день.

— Так-то так, но ведь вчера мы были вдвоем: все не так страшно. А тут уж никто не поможет.

— Одному легче. Меня не изловят, я ужом проскользну всюду.

— Хорошо. Кроме того, мы напишем письмо в Красную армию о тебе: кто ты и что ты, и будем просить взять тебя в разведчики.

Макарка завизжал от восторга и чуть не пошел вприсядку. Рабочие ласково ухмылялись, видя такое усердие со стороны нашего удальца.

— Ну, Мартын, пиши! — сказали рабочие, когда мальчик поуспокоился. Принесли чернил и кусок чистого коленкора; Мартын взял чернильный карандаш, смочил тряпочку водой и написал на ней записку. Потом он прочел вслух написанное:

«Дорогой товарищ, — я не знаю, кто вы, потому что не знаю, в какую часть Красной армии попадет податель этого письма, мальчик из села Заборов, Макар Жук. Обращаюсь к вам, как к красному командиру, с просьбой выслушать этого мальчика и зачислить его в команду разведчиков вашей части: парень этот — сорви голова, храбрец и ловкач; он два раза спас мне жизнь, пока я пробирался на сторону Красной армии. Думаю, что он будет очень полезен делу революции. Обо мне вам может дать справку командир N-й армии, которому прошу переслать прилагаемый пакет с донесеньями. Этот пакет вам передаст Макар.

Мартын Граев».

— Это письмо, — добавил Мартын, кончив чтение, — ты передашь командиру того полка, в какой попадешь, перейдя фронт. Вот пакет: командир перешлет его, куда надо. Для того, чтобы ты по дороге не попался, мы зашьем все эти документы в шапку. Все они написаны на тряпках и шуршать не будут, если даже кто-нибудь вздумает пощупать эту шапку.

С этими словами он поднял лежавшую на столе шапку, распорол подкладку и вложил под нее оба письма. Взяв из рук рабочего, сидевшего рядом с ним, иголку с ниткой, он снова зашил подкладку, затем, мазнув пальцем о дно закопченого чайника, старательно затер шов сажей и только после этого примерил шапку Макару на голову.

— Так! Как раз впору!.. А теперь, Макарушка, поди, погуляй во дворе, нам надо поговорить еще о делах. Когда кончим, Михайло отвезет тебя в Милорадовку, а оттуда ты отправишься дальше один.

Он опять снял шапку с Макара и весело хлопнул его по спине. Тот радостно побежал во двор, лаская своего неразлучного Дружка. — Дружок! — сказал Следопыт, очутившись опять во дворе. — Вот мы и на службе! Теперь, брат, гляди в оба!

Схватив Дружка за передние лапы, он начал кружится, и плясать с ним, будучи не в силах сдержать своего восторга. Егор Сморчок, увидев его в таком возбужденьи, подбежал, спрашивая в чем дело.

— Да вот задачу мне задали, — отвечал Макар. — Через фронт пробраться и письмо отнести.

— Возьми и меня с собой! — воскликнул Егор. — Я к тятьке проберусь. Вдвоем веселее, да и не так страшно.

— Взять? А ты не сробеешь? Вон, какой ты щуплый, словно и впрямь сморчок.

— Ты на это не гляди. Зато я много умею.

— Будто бы?

— А то нет? Автомобилем умею править.

— Ну-у? Врешь?

— Лопни мои глаза, — умею: тятька научил… На мотоцикле кататься могу.

— Ишь ты!

— Проводить полевой телефон умею.

— Это что такое?

— Машинка такая: с одной стороны ящичек, и с другой стороны ящичек, а от одного до другого проволока по земле тянется. Ежели в один ящичек говоришь, так в другом голос слышен будет. К примеру, ежели один ящичек стоит здесь, в городе, а другой — в Милорадовке, так из города туда говорить можно по проволоке.

— Ай, чудеса!

— Тоже и паровоз в ход могу пустить: езжал и на паровозе, руду возил. Я, брат, дотошный, всюду лазил. Смотри, пригожусь!

— А ведь и впрямь пригодишься! Ну что ж, Егорка, идем вместе!

— По рукам!

Оба присели в тени дома и принялись рассказывать друг другу свои похождения.

Часа через полтора из дому вышел Мартын и молодой рабочий.

— Пора отправляться, Орлиный Глаз! — крикнул Мартын. — Вот, пойдешь с Михайлой на постоялый двор, там он лошадь достанет и отвезет тебя в Милорадовку. Дальше ему ехать опасно. Ты очень себя не утруждай, переночуй в Милорадовке, завтра пойдешь дальше. Через фронт постарайся перейти в ночь на послезавтра.

— Ладно, — ответил Макар. — А ты позволишь Егорке со мной итти?

— С тобой? Об этом надо его дядьку спросить. Петр, а Петр! — крикнул он в дом. Оттуда вышел рабочий, впустивший давеча Мартына.

— Егор твой с Макаром просится, отпустить что ли? — сказал Мартын.

— Куда тебя несет? — удивился Петр.

— К тятьке, дяденька. Я его там отыщу!

— А если не отыщешь?

— С Макаркой служить буду.

— Ну что ж! — подумав, сказал Петр. — Дело хорошее. Я согласен.

Егор подпрыгнул от радости. Петр усмехнулся, похлопал мальчика по спине и сказал Михаиле, передавая ему узелок:

— Лошадь пойдет в Милорадовку после обеда. Вот здесь харчи, это ребятам оставишь. А сейчас накорми их горячим на постоялом.

— Ладно.

— Ну, Макар, прощай, — сказал Мартын, крепко встряхнув мальчику руку и надевая ему драгоценную шапку с бумагами. — Береги эту шапку, как зеницу ока. Спасибо тебе великое за то, что помог. Я тебя никогда не забуду. Командир N-й армии известит меня о том, в какую часть ты поступишь служить. Я постараюсь тебя найти, когда вернусь на красную сторону. Прощай, мальчуган!

Они еще раз пожали друг другу руки на прощанье, а затем Егор, Макар и Михайло пошли к воротам. Выходя на улицу, Жук обернулся: Мартын и Петр стояли у дверей дома и, ласково улыбаясь, глядели им вслед. Макар помахал им рукой.

Мог ли он тогда угадать, при каких необыкновенных и удивительных обстоятельствах повстречается снова со своим другом Мартыном!

Не всякий ночлег бывает удачен

И вот опять едет Макар той же дорогой, но теперь он едет уж назад, в сторону родных Заборов, и рядом с ним сидит новый друг — механик и мудрец Егорка Сморчок.

Выехали они из города после полудня. Далеко вокруг мрели под горячим солнцем золотистые поля, на которых уже начиналась жатва. Макар лежал в телеге, посматривая по сторонам, и не раз хотелось ему спрыгнуть на землю, побежать в широкую степь — на помощь мужикам, косившим рослую рожь. Так и зудели руки, хотелось им вволю размахнуться косой и резать под корень золотые, зыбкие стены хлебов.

Вдруг Макар разинул рот от удивления: это что еще за штуковина такая?

Едет промеж хлебов машина, бойко трещит, спицами на солнце сверкает; а за ней снопы готовые, веревкой связанные, так и ложатся, так и ложатся. Кто же их вяжет? Ни баб, ни мужиков не видать вокруг, один только парень на козлах сидит, тройку лошадей кнутиком подгоняет.

— Стой, стой! — заорал Макар, спрыгивая с телеги. — Что за диковина? Надо посмотреть.

Михайло, смеясь, остановил лошадей.

— Да неужто ты не видал сноповязалки? — спросил он. — Это немец-колонист рожь косит. Видишь, машина все сама делает: и жнет, и снопы вяжет.

Мальчики подошли ближе и, дивясь, глядели на невиданную машину. Макар вспомнил, как жали хлеб мужики у них в деревне: кто косой машет с утра до поздней ночи, кто с серпом гнется до земли, бабы бегают с ворохами ржи в руках, вяжут ее в снопы соломенными жгутами. Жара, пыль, спину ломит, руки болят, глаза от натуги на лоб лезут, — вспомнить, и то жалко мужиков становится!

А тут — просто не верится: один-одинешенек парень со всем делом управляется, катается на машине да посвистывает. Как пила, грызет хлеба под корень зубчатая коса, каждую минуту падает наземь сноп. Вот благодать!

— Эх, — сказал Макар, почесав с досадой в затылке, — такую бы машину нашим мужикам, — сразу бы они разжирели.

Михайло засмеялся.

— Верно, брат! Да ты не тужи, скоро и у нас эти диковины заведутся. За это ведь и война у нас идет, — чтобы не одним только богачам жить по-человечески. Скоро у каждого мужика и сеялка, и сноповязалка, и паровая молотилка будет… Ну, едем дальше, а то к вечеру не поспеем в Милорадовку.

Ребята уселись в телегу. Макар развалился на соломе и невольно начал мечтать о том, как будет хорошо, когда все мужики станут богатыми и заведут себе такие машины. Он и не заметил, как задремал, и, когда проснулся, солнце уже клонилось к закату. Егор тоже мирно всхрапывал, лежа рядом на соломе. Лошади мерно стукали копытами, и под их перебой Михаил затянул заунывную песню.

В Милорадовку приехали уже вечером, и Михайло подкатил прямо к кормче. Навстречу им вышел старый еврей в длинном лапсердаке.

— Здравствуй, Герш! — сказал Михайло. — Привез тебе постояльцев: эти ребята у тебя переночуют, ты с них ничего не бери: они едут по нашему делу.

— Ага! — ответил Герш. — Понимаю! Как же можно брать со своих!

Он отвел ребят в корчму. Михайло простился с ними во дворе и сейчас же, даже не покормив лошадей, двинулся в обратный путь: старик сказал ему, что в корчме остановились трое офицеров, которые едут на фронт, Михаиле это не понравилось.

— Ну их, еще попадешься! — сказал он. — У белых контрразведка зоркая. Вас, ребята, они не заметят, а мне опасно.

Когда ребята вошли в небольшую комнату со столами и лавками посередине, там было шумно, тесно и накурено: человек десять мужиков ужинали за одним столом, а за другим расположились офицеры и пили чай, время-от-времени покрикивая на Ципу, жену Герша. Старый еврей проводил ребят за прилавок, усадил их там и начал угощать чаем и бубликами.

— Что ж, Егорка, — сказал Макар. — Вот поужинаем, да и спать завалимся: завтра надо быть на ногах чуть свет.

— Да, до позиций далеко, — заметил тот. — Хорошо, если найдем попутчика с лошадьми, а то весь день придется шагать.

— Авось найдем, — ответил Жук и хотел что-то еще прибавить, как вдруг знакомое гуденье поразило его. Вскочив на ноги, он выглянул в окошко: так и есть! Во двор корчмы медленно въехал автомобиль Балдыбаева и остановился у двери. Через минуту вошли сам Балдыбаев, его сын и Любочка.

— Ба, да здесь свои люди! — вскричал Балдыбаев, увидев офицеров. — Здорово, господа офицеры! Очень приятно познакомиться! Представьте себе, какое несчастье: автомобиль все время ломается, придется ночевать в этой дыре.

Они уселись за стол. Макар давно уже спрятался за прилавок: вот беда! Ведь если Балдыбаев узнает его — все пропало. Уж он его сцапает, выпорет да еще, чего доброго, в город увезет!

— Как быть?

— С чего это ты сробел? — шопотом спросил Егор.

— Помещик наш здесь! Беда! — ответил Жук. — Скажи Гершу — проси, чтобы он меня спрятал.

Егор кивнул головой; он сразу смекнул всю опасность положения. Пробравшись к еврею, который хлопотал около гостей, он шепнул ему:

— Выручай, дедка! Надо Макарку от помещика спрятать.

Еврей побледнел и быстро ответил:

— За прилавком — подполье, пусть слезет туда.

Егор вернулся к Жуку и передал ему слова Герша. Оглядевшись, мальчики увидали неподалеку от себя опускную дверь подполья. Егор поднял ее и Макарка соскользнул вниз в сырое и темное пространство.

Брр, как там было гадко! В темноте Макар нащупал какие-то ящики и бочонки и долго возился, стараясь примоститься поудобнее. Однако, только что он разлегся на каком-то ящике, от которого шел запах гнилья, — большущая крыса вдруг шмыгнула по его груди, мазнув его хвостом по носу. Он взвизгнул и вскочил: он не боялся крыс, но здесь, в темноте, они показались ему страсть какими противными.

— Эх, жаль, спичек нет, — подумал он и решил выпросить у Герша коробок спичек. Но теперь делать было нечего: приходилось мириться с непрошенными жильцами подполья.

Макар поудобнее разлегся на своем ящике, плотно укрылся с головой случайно подвернувшимся мешком и решил заснуть во что бы то ни стало. Он надеялся, что при первой же возможности Егор разбудит его, и они удерут из проклятой корчмы, где они нашли такой неприятный ночлег.

Однако, дело приняло вдруг совсем неожиданный оборот.

О том, как вредна слишком нежная дружба

Егорка, пользуясь тем, что помещик не знает его в лицо и не подозревает об его дружбе с разбойником-Макаркой, решил остаться в корчме и ждать удобного случая, чтобы выпустить друга из подполья и задать вместе с ним стрекача. Он подсел ближе к Балдыбаевым и стал прислушиваться к тем разговорам, какие они вели с офицерами. Егору очень не понравился сам Балдыбаев, но его сын-подпоручик вовсе не показался ему злым и страшным: его красивое лицо все время улыбалось, и улыбка эта была добрая и веселая. Дочка Любочка тоже приглянулась мальчику: она была худенькая, светловолосая, с быстрыми и смелыми глазками и говорила много такого, на что отец ее очень сердился, а Егор дивился про себя.

— Вы себе представить не можете, как избаловались мужики, — говорил Балдыбаев. — Они за прошлую зиму привыкли разбойничать и стали себя считать полными хозяевами нашей земли. Так на нас волками и смотрят.

— Пороть их надо, — сказал один из офицеров, красный от выпитой водки.

— Не очень-то они дадутся, — вставила Любочка.

— Молчи, не твое дело! — отмахнулся от нее отец. — Да, надо пороть, но представьте себе, когда я был в деревне, вышел такой случай. Есть там в селе маленький прохвост, хулиган, по прозванию Макарка-Жук. Этот негодяй заявил, что мы не имеем права владеть землей, запустил в меня камнем, а потом удрал!

— И он был совершенно прав, — опять заметила Любочка — ты, папа, хотел его выпороть.

— За такие слова и надо драть!

— А что же он особенного сказал? То, что у нас слишком много земли, а у мужиков ее не хватает? Так это всякий дурак знает!

— Замолчи, ты, большевичка! — крикнул отец.

— Нет, Люба отчасти права, — вставил молчавший до тех пор сын Балдыбаева. — Нам не следовало приезжать в именье. Землю вернули помещикам преждевременно, и ссориться теперь с мужиками — значит озлоблять их против добровольческой армии.

— Ну, ты тоже дурачок, Юрий, — махнул на него рукой Балдыбаев. — Чем больше с ними церемониться, тем больше они обнаглеют. Попадись мне этот Макар, я б ему всыпал!

Егорка невольно сжимал кулаки: так бы и отдубасил он этого толстого пана!

Вдруг спор помещиков прервал страшный визг и лай в сенях: Дружок, оставленный Макаром во дворе, соскучился и просился теперь в корчму.

Не успел Егор сообразить как следует, чем может грозить внезапное появление Дружка, как пес уже ворвался в комнату вслед за вошедшей Ципой. Стремглав промчавшись через комнату, он остановился за прилавком, под опускной дверью в подполье и, царапаясь в нее лапами, принялся неистово выть: он почуял спрятанного Макара и решил, что хозяин его в опасности.

В комнате поднялся страшный переполох: все повскакали с мест и окружили собаку. Бедный Герш так перепугался, что выронил из рук чайник с кипятком, тот упал Ципе на ноги и обварил ее. Ципа завизжала и бросилась на Дружка с веником; тот зарычал и чуть было не укусил ее. Офицеры хохотали, очень довольные, а Любочка закричала:

— Папа, а папа, а я ведь видела где-то эту собаку!

Юрий посмотрел на собаку и заметил:

— Если не ошибаюсь, этот пес лаял на нас в именьи.

— Да, да! — подтвердил сам Балдыбаев. — Это собака Макарки-Жука. Но что она здесь ищет?

— Ой, пане, не подходите к проклятой собаке! — взвизгнул Герш, боясь, что Балдыбаев сообразит, в чем дело, и отыщет спрятанного Макара. — Разве вы не видите, что она бешеная!..

— Бешеная? Ну нет, бешеные собаки так себя не ведут, любезный! — отвечал Балдыбаев, зорко всматриваясь в его испуганное лицо. — Тут что-то неладно!

— Да, бешеные собаки бегают опустив голову и поджав хвост, а изо рта у них течет пена, — сказал кто-то из офицеров. — А этот пес почему-то царапается в пол за прилавком.

Юрий оттолкнул Дружка ногой и заметил дверь в подполье.

— Да ведь тут подвал! — сказал он.

— Ой, паночки, там вовсе не подвал, там только маленькое подполье с крысами! — голосил Герш, хватая Балдыбаева за полы, но его никто больше не слушал: отогнав Дружка, офицеры мигом подняли дверь в подполье, и один из них спрыгнул туда. Он зажег там спичку, и до стоявших в комнате донесся его возглас:

— Ба, что ты здесь делаешь, приятель?

Крайнее любопытство выразилось на всех лицах; все столпились около подполья. Через миг оттуда появился офицер, таща за собой барахтавшегося и отбивающегося Макара.

— Что я и говорил! — с торжеством воскликнул Балдыбаев. — Именно это и есть Макарка Жук! Странно, странно, зачем ты попал сюда!

Макара поставили посреди комнаты и начали допрашивать. Егор, видя, что теперь делу ничем не поможешь, проклиная глупого Дружка, выдавшего Макара своей чересчур нежной дружбой, потихоньку выскользнул в сени и притаился там, прислушиваясь к голосам в корчме.

— Говори, зачем в подполье забрался? — грозно гремел Балдыбаев.

— Очень тебя испугался, дяденька! — отвечал Макар.

— А почему ты здесь, в корчме? — А, проклятый жид, ты большевиков прячешь! — закричал Балдыбаев на Герша.

Тот повалился ему в ноги.

— Ой, пане, я тут не при чем! Ой, он сам сюда забрался, воришка нехороший!

— Папа, какой он большевик? Еще что выдумаешь! — вступилась Любочка.

— Не суйся не в свое дело!.. Отвечай, бандит, зачем ты здесь?

— В город пробираюсь, — храбро соврал Макарка.

— В город? Зачем?

— К сестре.

— Врешь. Ты большевик, подстрекал мужиков к бунту и запустил в меня камнем. Мы тебя доставим куда следует.

— Да, это все очень подозрительно, — вмешался один из офицеров. — Надо обыскать корчму.

Ципа завизжала неистовым голосом и также повалилась в ноги Балдыбаеву. Но офицеры уже гнали прочь ужинавших мужиков. Выставив их во двор, они спустились со свечами в подполье и принялись его обыскивать. Макара же заперли в маленький чуланчик возле кухни. Сидя там, наш бедный Следопыт слышал, как воет и лает во дворе Дружок. Сердце Жука разрывалось от горя и отчаянья, но ничего не мог он придумать для своего спасения.

Обыск привел к неожиданным и крайне зловещим открытиям: в подполье у Герша нашли целый ящик с патронами, а в дальнем углу под фундаментом оказался зарытым пулемет. Макар узнал об этом из злобных выкриков разъяренных офицеров.

Герш и Ципа голосили не своим голосом, но все их оправдания и слезы не привели ни к чему. Их решали везти в город вместе с Жуком и передать контрразведке. Сжимая в руках свою шапку, Макар мучительно думал, не распороть ли ему подкладку и не разорвать ли в клочки драгоценные записки, чтобы они не достались в руки белым.

Однако, ему не хотелось торопиться: «разорвать еще успею», — думал он, все еще не желая терять надежды на спасение — он успел заметить, что Егорки в корчме не было, и ждал, что тот как-нибудь выручит попавшего в беду Следопыта. Так мучаясь, переходя от надежды к отчаянью, Макар сидел в темном чулане до тех пор, пока волнение, вызванное обыском, не улеглось. Часа через два голоса затихли: офицеры и Балдыбаев легли спать, заперев связанных евреев в отдельную комнату.

Макар понял, что если спасение не придет теперь, то оно не придет никогда!

Нечаянный переполох. Дружок искупает свою вину

Прошло более часа. Царила полная тишина. До Макара не доносилось ни единого звука: казалось, весь мир забыл его. Он уже начал впадать в полное уныние, когда вдруг легкий шелест за дверью заставил его напрячь слух.

Он расслышал, как кто-то тихонько подкрадывался к чулану, вот скрипнула половица, вот стукнула задетая в темноте скамейка.

— Егорка, ты? — вполголоса окликнул Жук.

Никто не отвечал. Только тихое шуршанье и прерывистое дыхание показывало, что за дверью стоит кто-то. У Макара зашевелились волосы на голове: вспомнились сказки о привидениях и ведьмах. Что если это привиденье ходит по темной корчме? Бедняга чуть было не завопил во весь голос, и только страх разбудить своих врагов заставил его собраться с последним мужеством и овладеть собой.

Но мужество и присутствие духа совсем покинули его, когда он услышал, что кто-то пытается отодвинуть задвижку чулана; вот звякнула щеколда, дверь тихо-тихо приотворилась, и какая-то белая фигура в саване, как показалось Макарке, появилась на пороге. Он слабо охнул и отскочил в угол, стуча зубами от страха.

Однако привиденье не предпринимало никаких враждебных действий: оно стояло неподвижно на пороге, вглядываясь в темноту чулана. Потом чуть слышный шопот спросил:

— Макар, ты жив?

Что такое? Женский голос? Жаром обдало Жука!

— Любочка, ты?

— Я. Тише. Где ты?

Макар на цыпочках подошел к ней и схватил ее за руку. Она вздрогнула.

— Слушай, Макар, ты ужасный разбойник и большевик. Скажи, это ты спрятал в подполье пулемет и патроны?

— Нет, не я. Я и не знал о них.

— Почему же ты там очутился? Ведь тебя теперь расстреляют!

— Я пробирался к сестре Ганке и зашел переночевать в корчму. А тут приехали вы. Я испугался и залез в подполье. Вот и все.

— Ну, ладно!.. Знаешь, я весь день тогда думала Ты молодец, Макарка! А с мужиками драться совсем глупо… и Юрий зря с вами воюет… Совсем это ни к чему… А тебя мне жалко… мы, ведь, с тобой рыбу ловили… И вообще все это чепуха!

Эти слова она прошептала быстро-быстро, прижавшись всем телом к Макару, обдавая его лицо своим взволнованным горячим дыханием. Сердце его вдруг согрелось какой-то нежданной лаской. Крепко стиснув ее слабенькую, непривычную к работе ручку, он шепнул:

— Ты хорошая, Любик. Я знаю, ты будешь за нас, мужиков.

— Буду, Макар. И теперь пришла освободить тебя. Беги, пока они не проснулись.

— Но ведь тебе достанется?

— Ну, так что же! Пусть! Ведь не расстреляют же меня, как тебя!

— Спасибо! — прошептал Макар, чувствуя, как слезы защекотали ему горло. — Выпусти и Герша! — попросил он.

— Не могу: их заперли на замок… Иди! Я уже открыла окно в кухне, — продолжала Любочка, увлекая его в темноту. — Выскакивай, только смотри не попадись: там часовой на крыльце, около автомобиля.

Оба на цыпочках перебежали кухню. Вот и окно. Смутно белеет оно звездным светом в черно-бархатном небе. Макар вскочил на подоконник и огляделся. Неясной громадой темнел неподалеку автомобиль. Часовой на крылечке сидел, держа в руках винтовку, спиной к Макару. Одним прыжком мальчик перемахнул в крапиву, буйно росшую под окном, и на миг притаился там. Он видел, как тихо закрылось окно над ним. Спасибо тебе, милая девочка! Никогда, никогда не забудет Следопыт твоей помощи!

Как индеец, проползающий в лагерь бледнолицых, пополз Макар сквозь густую крапиву. Он не замечал, как жгла она ему руки и лицо, — до такой степени он был погружен в разрешение задачи: где сейчас Егорка? Дружок уже не выл, и это заставляло Макара думать, что успокоил собаку Егор.

Но где теперь оба друга и как их найти?

Он уже отполз шагов на двадцать от дома и приближался к плетню, как вдруг мягкий топот собачьих лап раздался над ним, и ошалевший от радости Дружок с тихим визгом лизнул его в лицо. Он издали учуял хозяина и примчался к нему.

— Тш! Цыц! Дружок, убью! — сердито зашипел на него Макар.

Дружок сконфуженно присмирел.

— Где Егорка, Дружок? — спросил Жук. Дружок поставил ухо парусом, внимательно посмотрел на хозяина и понял, что ему надо. Он сорвался с места и исчез в темноте…

Егор, выскочив из корчмы, все время сидел, прячась у ворот, и думал, как бы выручить друга. Однако отчаяние охватывало его. Как помочь? Корчма полна офицеров, а он даже не знает, в какой комнате сидит Жук. Да если бы и знал — что толку!

Только он полезет в окно, как мигом его изловят и посадят под замок вместе с Макаром. Ничего не выйдет!

Часа два; ломал он себе голову. Вдруг Дружок, рыскавший все время вокруг корчмы, подбежал к нему. Прыгая и повизгивая, он потянул Егорку за рукав, будто звал его за собой. Что случилось? Мальчик бегом кинулся за собакой.

Пробежав шагов тридцать, он наткнулся на чье-то темное тело, лежавшее в траве. Дружок кинулся к этому телу и начал теребить его в буйной радости.

— Макар, ты? — не веря глазам, спросил Егор.

— Я! — донесся тихий шопот. — Удрал!

— Как?

— Потом расскажу. Теперь ноги уносить надо. Егор присел около него на траву и заговорил торопливо:

— Слушай, брат, я придумал. Я бы давно удрал, кабы ты был здесь. Аида на самокат, — и уедем!

— Вот раз!

— Ну да! Я ведь умею пускать его в ход и править. Чорта с два нас догонят!

Макар тихонько свистнул. Аи да Егор! Вот это так дружище!

Он раздумывал только одну минуту: потом вскочил на ноги и оба, не говоря больше ни слова, бегом кинулись к автомобилю.

Они подобрались к нему, припадая к земле, прячась за его кузовом от часового, сидевшего на крыльце. Как блоха прыгнул Макар на самокат. Егор уже подскочил к ручке впереди машины и одним резким движением пустил в ход мотор. Мотор взвыл и затарахтел, а Егор пулей взлетел на него, сел за руль, нажал педаль и дернул рычаг скорости. Машина рванулась, будто кто-то швырнул ее в мрак. Это произошло с такой быстротой, что задремавший часовой не успел и опомниться. Когда он вскочил на ноги, автомобиля и след простыл. Обалдев от испуга и злобы, солдат выстрелил в темное пятно, исчезавшее в воротах.

Все это — рев машины, вскрик и выстрел часового, неистовый лай Дружка, успевшего на ходу вскочить в автомобиль, — произвело страшный переполох в корчме. Офицеры повскакали со скамеек и бросились во двор, стреляя из револьверов. Герш и Ципа дружно взвыли в своей тюрьме, а Балдыбаев принялся во весь голос браниться, с перепугу не попадая в свои сапоги. Одна только Любочка не испугалась, уверенная, что это Макар набедокурил; но и ей оставалось непонятным, как это Жук ухитрился уехать на автомобиле!

А наши лихие ребята во всю мочь лупили по улице села, пугая сонных мужиков гудками и отчаянным гудением мотора. Они едва различали дорогу, одни только звезды светили им. Но недаром Следопыт носил кличку «Орлиный Глаз». Глядя вперед, он предупреждал Егора о всех рытвинах и камнях на дороге, и тот ловко объезжал их. Дружок, прижавшись всем телом к своему хозяину, дрожал и жалобно скулил: он не привык ездить с такой бешеной скоростью.

Раза два Макар оглянулся: сзади продолжали яростно палить им вдогонку. Но пули пролетали так далеко от них, что за шумом мотора они даже не слышали их визга. Пока офицеры добежали до своих лошадей, автомобиль был уже далеко, и все кончилось бы благополучно для наших удальцов, если бы не случайный казак, скакавший им навстречу с донесением в город.

Казак этот, услышав стрельбу и поняв, что стреляют по автомобилю, тоже приложился и выстрелил из винтовки, когда машина проносилась мимо него. Макар почувствовал удар, будто кулаком, по шапке, — и шапка, эта бесценная шапка, слетела с его головы и шлепнулась на дорогу. Что было делать? Остановиться — попасть в лапы казаку, ехать дальше — потерять все записки и, быть может, оставить секретные сведения в руках врагов! Макар ахнул, в отчаяньи схватился за голову.

Приходилось мчаться дальше. И ребята понеслись, не убавляя скорости, пока выстрелы и крики за их спиной не умолкли совсем. Так мчались они около часа. Темные степи летели им навстречу с ужасающей быстротой. Автомобиль кидало и швыряло во все стороны.

Вдруг Егор оглянулся и сказал изменившимся голосом:

— Машина не слушается руля. Пропали!

— Тормози! — крикнул Макар.

— Тормоз не действует! — ответил тот — и все потемнело, закружилось вокруг них: автомобиль с размаху врезался в хлеба, попал колесом в борозду и перевернулся. Оба вылетели, как пробки из бутылки, и шлепнулись наземь шагах в двадцати от машины. Раздался громкий взрыв, обломки посыпались вокруг них, а потом все стихло.

— Ты жив? — спросил Макар, придя в себя.

— Ой, чуть жив! — слабо простонал в ответ Егор.

— Н-да! Здорово шлепнулись! — продолжал Жук. — Вот-те и покатались!

— Недаром машина эта все время ломалась, — глубокомысленно заключил Сморчок.

— То-то недаром. Куда итти теперь? Где мы?

— А кто его знает! Макар помолчал с минуту.

— Эх, плохо! Жаль мне шапки, — сказал он. — Будем сидеть здесь до утра, а там видно будет, куда итти.

— Не здесь! Сюда погоня может притти. Отойдем дальше, там отсидимся.

Оба пошли к леску, темневшему саженях в двухстах в стороне. Дружок бежал, поджав хвост, ужасно расстроенный этим происшествием. Дойдя до леса, они остановились, и Макар вдруг сказал Дружку:

— Ну, Дружок, во всей нашей беде ты виноват. Стало быть поправляй теперь дело.

Он показал на свою голову, на шапку Егора и продолжал:

— Апорт мою шапку! Шапку! Понял? Принеси шапку! Апорт!

Дружок посмотрел ему в глаза, подумал, и вдруг кинулся со всех ног назад, в Милорадовку: умный пес понял, чего требует от него хозяин. Скоро он исчез в темноте.

— Неужто отыщет? — изумленно спросил Егор.

— Кто его знает? Отчего не попытаться? — лениво ответил Жук.

В это время тяжелый грохот пронесся над лесом. Оба переглянулись.

— Эге! — сказал Макар. — Да отсюда, видно, фронт недалеко! Слышишь, пушка бабахнула!

Страшная ночь

Однако близость фронта не очень смутила ребят. Пользуясь тем, что погони не было слышно, они улеглись в кустарнике и безмятежно проспали до самого утра, когда взошедшее солнце теплым лучом заглянуло в их чащу. Тогда, закусив харчами, которые предусмотрительно сберег за пазухой Егор, мальчики вылезли на опушку леса и стали осматриваться.

Прямо против них, верстах в двух от перелеска, протекал Днепр. От самой реки далеко в степь тянулись по небу белые круглые облачка — разрывы шрапнелей в воздухе: шла артиллерийская перестрелка. Выстрелы доносились хоть и отчетливо, но глухо; до ближайших орудий было не меньше пяти верст. Вдали на краю степи виднелись ветряные мельницы.

— Видишь ветрянки спросил Макар. — Нам на них надо путь держать: прямо на красную сторону и придем.

— Дождемся вечера. Тем временем и Дружок прибежит.

— Да, Дружка надо дождаться… Я думал, он за ночь сумеет обернуться. Видно не так-то просто отыскать мою шапку.

Ребята уселись под дубком и, любуясь дальней картиной перестрелки, принялись болтать.

— Скажи, Егор, — спросил Жук. — Ты знаешь, отчего автомобиль едет?

— Знаю, — важно ответил наш механик. — Мне тятька все как есть рассказал.

— Какая же сила тащит его так быстро?

— Бензиновый мотор.

— Это что за штука?

— Машина такая. Перво-наперво, есть в автомобиле бак с бензином; бензин течет по трубке, попадает в цилиндр: цилиндр — это такая штука в роде круглой чугунной банки; по ней взад-вперед ходит поршень. Вот смотри, я тебе нарисую. — И Егорка, взяв сучок, начертил на земле рисунок. — Если бы взять этот цилиндр, круглую банку, да разрезать его сверху донизу пополам, можно было бы увидать все, что внутри него делается. Видишь — поршень: это круг, он плотно прилегает к стенкам цилиндра; к этому кругу приделана палка — шатун; она тянется к валу, на который надеты колеса. Видишь, бензин по трубке каплет в цилиндр. Как только он туда попадет, электрическая машинка высечет искру, от искры бензин вспыхнет и будет взрыв в цилиндре; взрыв ударит в поршень, поршень подвинется вправо и повернет вал. Потом еще взрыв, еще и еще. Так бегает поршень взад — вперед, взад — вперед по цилиндру и вертит вал, а вал крутит колеса автомобиля — и автомобиль едет. Просто?

— Совсем просто. А я думал — нивесть какая в нем сила сидит. Стало быть и трещит автомобиль оттого, что в нем внутри взрывается бензин?

— Понятное дело, оттого и трещит. Иной раз, когда глушитель испортится, словно из ружья выпалит…

В таких разговорах незаметно подошел полдень, потом день начал клониться к вечеру. Дружок все еще не возвращался, и Макар не на шутку стал беспокоиться о его судьбе.

— Эх, изловили видно собаку! — вздохнул он. — И шапка пропала, и пес: зря я его послал!

Соскучившись сидеть на месте, ребята прошли к Днепру и искупались. Они долго брызгались и шалили в воде, пока солнце не закатилось, и от реки повеяло не вечерней свежестью. Тогда они вылезли и принялись обсуждать план дальнейшего путешествия.

— Ждать Дружка больше нечего, — говорил грустно Макар. — Он бы давно вернулся. Время тоже пропускать нельзя. Пойдем, хоть на словах расскажем красным, что Мартын благополучно добрался в город. Поверят нам или нет, возьмут нас в разведчики, или нет, — там видно будет.

— Нам надо разделиться, — сказал Егор. — Одного поймают — другой доберется. Хорошо бы вплавь по Днепру пуститься.

— Ну, что же! Ты плыви, а я пешком пойду: мне надо след на земле оставить, чтобы Дружок смог меня сыскать.

— Дело! Давай спихнем в воду это бревно: я уцеплюсь за него, да и поплыву по течению.

Мальчики столкнули в воду большое бревно, прибитое к берегу волнами. Когда стемнело, Егор разделся, привязал к бревну свою одежонку, взял в руки длинный сук и приготовился к отплытию.

— Прощай, Жук, — сказал он. — Если кто из нас доберется в Красную армию живым, пусть вспомнит друга.

— Оба доберемся! — весело отозвался Макар. — Помни, брат, встретимся в первой деревне на берегу, по ту сторону фронта. Завтра утром будь возле второй хаты.

— Ладно! Счастливой дороги!

— И тебе также!

Егор отпихнулся от дерева и медленно поплыл по течению, уцепившись руками за ствол. Над водой виднелась только его голова, и, глядя издали, можно было подумать, что по Днепру плывет только дерево, упавшее в воду с подмытого волнами берега.

Когда бревно исчезло в тумане, поднимавшемся от вечерних вод, Макару еще больше взгрустнулось. Не стало подле него и второго друга, и кто знает, увидятся ли они вновь?

Неужели на этом и кончится их недолгое, но такое теплое знакомство?

Следопыт глубоко вздохнул и пошел прочь от Днепра в степь. Он шел по дороге, пока не стали попадаться навстречу верховые, скакавшие сломя голову, автомобили, переполненные офицерами, двуколки, санитарные повозки. Тогда, не желая привлекать к себе внимание, Макар свернул с проселка и стал пробираться напрямик — хлебами и картофельными полями.

Так шел он довольно долго и начал уже терять представление о том, где он находится, когда пушечный выстрел, раздавшийся у него за спиной, показал ему, что белые батареи остались позади него. Пройдя еще немного, он услышал впереди себя тихие голоса. Припав к земле, он пополз на животе и скоро различил в темноте ряд белевших фигур, — они лежали на откосе, выставив винтовки над его гребнем.

Это была цепь белых, залегшая на обочине шоссе.

Макар повернул вправо и пополз вдоль цепи, выискивая место, где бы солдаты лежали не так часто. Он скоро нашел такое место: цепь прерывалась курганом; на вершине его сидели человек пять, но на скатах не виднелось никого: там лежать было неудобно.

Макар вполз до середины кургана, извиваясь, как уж, в густом ковыле. Он уже поравнялся с цепью, когда снизу, от подошвы кургана, его окликнули.

— Эй, кто там?

У Макара, что называется, душа ушла в пятки. Он так и замер, распластавшись на земле.

— Заяц, должно быть, — сказал другой голос — Здесь человеку не пробраться.

— Наверное, заяц, — послушав, подтвердил первый.

Потом все затихло. Макар перевел дух и пополз дальше. При каждом шелесте сердце у него так и замирало.

Самое страшное оказалось впереди: спустившись с кургана, он очутился возле шоссе; перед ним сажен на двадцать в ширину тянулась светлая гладкая лента дороги; за ней белые, конечно, следят во все глаза, переползти ее нечего и думать; обойти — некуда; назад возвращаться — невозможно!

Макар притаился в узенькой канавке под самым шоссе и мучительно соображал, как поступить? Собравшись с духом, он вскочил на ноги и, что было сил, кинулся бежать через шоссе.

Батюшки, что тут поднялось! Мальчику показалось, что позади него с треском разорвали большущий холст, а потом, как горох, защелкали отдельные выстрелы. Одна пуля ожгла ему тело, проскользнув близко-близко, она пробила ему штаны. Но он лупил во всю мочь, не переводя духа, пока не перебежал шоссе и не упал в канаву по другую сторону дороги.

Тут он сообразил всю опасность своего положения: в ответ на залп белых с другой стороны, шагах в двухстах, раздалась трескотня выстрелов: отвечала красная цепь. Макар понял, что если он поползет дальше, красные примут его за белого разведчика и подстрелят; если же поползет назад — убьют белые, как лазутчика красных. Что делать? Он не прочь был провалиться сквозь землю или взлететь жаворонком под облака, лишь бы уйти с этой проклятой полосы, над которой свистели и пели пули с двух сторон.

Полежав немного, он поднял голову и осмотрелся. Взошла луна. Прямо против него, шагах в пятидесяти, темнела ветряная мельница, одна из замеченных мальчиком утром. Макар обрадовался этой мельнице, как другу: надо бежать туда и дождаться, пока не кончится вызванная им перестрелка. А потом видно будет, что делать.

Он торопливо пополз к мельнице и добрался до нее без всяких препятствий; вскарабкавшись но крутой лесенке внутрь, он очутился в полной темноте и притаился под мельничным поставом, радуясь своей удаче.

Но радость эта оказалась непродолжительной. Не прождал Макар и пяти минут, как услышал наверху чей-то голос, говоривший отчетливо и громко:

— За церковью налево — колонна красных. Прицел 120.

Голос умолк. Минуты через три раздался протяжный писк: пи-и-пи-пи-и!

— Алло! — сказал голос и, помолчав, добавил — Да, да! Колонна численностью до ста штыков. Сто двадцать. Залп.

Снова прошло минуты две полной тишины, а потом с белой стороны грянул залп четырехорудийной батареи. Снаряды с воем пронеслись над мельницей и разорвались вдалеке.

— Недолет, — тотчас сказал голос наверху.

— Колонна рассеялась. Отвечает батарея за двумя скирдами. Перенести огонь на нее. Сто сорок.

Снова после минутного затишья грянул залп.

— Прекрасно! Скирды загорелись. Две пушки отступают. Сто шестьдесят.

Когда снова рявкнули пушки, Макар понял: здесь, на мельнице сидел белый офицер-наблюдатель, по телефону сообщая батарее, куда ей стрелять. Опять помог Егор. Не объясни он Макару, что такое телефон, — тот во веки не догадался бы, с кем говорит голос на мельнице.

— Ах, негодяй! — подумал Макар. — Как бы его убрать отсюда! Ведь он этак весь красный фронт разгромит.

В первый раз в жизни Следопыт пожалел о том, что у него в руках нет ни винтовки, ни револьвера, чтобы ссадить наблюдателя с его позиции. Но красные, по-видимому, тоже сообразили, что кто-то указывает белым, куда стрелять, и, зная повадку наблюдателей прятаться на высоких местах, начали обстреливать мельницу.

Грох! Рявкнул тяжелый снаряд, шагах в двадцати от Макарова приюта. Грох! Грох! Грянуло еще два, и осколки со свистом пробили тесовые стены мельницы.

Тра-ра-рах! Ударило где-то совсем рядом, и огненный вихрь ослепил мальчугана, опрокинув его навзничь. Как сквозь сон он расслышал грохот падающих досок, а когда очнулся, над ним виднелось зеленоватое лунное небо: снаряд снес крышу мельницы, и голос наверху затих навеки.

Весь дрожа от потрясенья, Макар с ужасом ожидал еще снаряда, который прикончит и его. Но красные, полуразрушив мельницу, успокоились. Тогда Следопыту захотелось поближе взглянуть на своего замолкшего врага. Он поднялся наверх, на жернова, и увидел убитого офицера, лежавшего в луже крови. В руках он еще сжимал какой-то черный кружок, который неистово пищал: пи-и-пи-пи-и!

Макар понял, что это и есть телефон, и телефон этот не испорчен. Он приложил кружок к уху, а сам сказал в ящичек, белевший на стене:

— Алло!

— Вы живы? — спросил голос из кружка.

— Жив, — отвечал Макар важно. — Немного только оглушило.

— Откуда они стреляют? — спросил голос.

— Сейчас скажу! — Макар высунулся из обвалившейся стенки и поглядел вокруг; неподалеку белелась под луной церковь, озаряемая снизу как бы молниями. После молний раздавались четыре выстрела, выли снаряды и разрывались где-то далеко позади, у белых. Это стреляла красная батарея. Макар понял, что ему надо делать.

— Батарея стоит возле помещичьего дома, — сказал он в телефон.

— Прицел сто пятьдесят? — спросил голос.

— Ну, конечно! — важно сказал Макар и с удовольствием увидел, как четыре взрыва блеснули далеко в стороне от красной батареи, которая продолжала усиленно палить…

Всю ночь сидел Макар у телефона, мороча голову белым; по его приказу летели стаи шрапнелей, бухались гранаты, — и все время совсем не туда, где были красные.

Наконец, к рассвету красные ободрились от такой глупой стрельбы неприятеля. Целые тучи снарядов полетели в белых. Никогда в жизни Макару не снилось такой страсти: гранаты выли над его головой, как буря; от грохота дрожала земля. Он не вытерпел и спустился вниз. И вовремя! Минут через пять мельница рухнула, засыпав его обломками досок.

Но когда Макар, совсем потеряв голову от страха, вскочил на ноги, чтобы бежать куда глаза глядят, он внезапно совсем близко перед собою увидел целое море серых шинелей с красными звездами на шапках. Они с ревом бежали в сторону белых, и не успел он опомниться, как чьи-то дюжие руки схватили его за шиворот:

— А ты кто такой, почтеннейший?..

Вот каким образом попал Следопыт в Красную армию. Не он пришел к ней, но она к нему, подбодренная бестолковым артиллерийским огнем белых, — бестолковым, благодаря Макару Следопыту-Орлиному Глазу!

Красные войска шли в атаку.

Лучше поздно, чем никогда

Макар очутился в просторной избе, где помещался штаб полка. Перед ним за столом сидел большой усатый человек в папахе с красной звездой и с револьвером на поясе — командир полка. Вокруг теснились красноармейцы, с удивлением разглядывая мальчугана, храбро стоявшего среди них и посматривавшего на всех блестящими от удальства и вызова глазами.

— Итак, ты говоришь, что тебя послал к нам товарищ Мартын? — продолжал допрос командир полка. — Товарищи, кто знает Мартына Граева?

Все молчали.

— Его знает командир N-й армии, — заявил Макар. — Спросите у него.

— О, брат, да ты важная птица! — воскликнул командир полка. — Стану я из-за твоих россказней беспокоить командарма! Вот выдумал!

— Но я нес ему пакет! Если бы казак пулей не сшиб с меня шапку, я бы вам передал эти документы.

— Ври больше! Никогда не поверю, чтоб казак сшиб с тебя шапку, не повредив головы, — сказал командир сердито. — Мне и так кажется, что голова у тебя дырявая.

— Скотина ты этакая! — обозлился Макар. — Я всю ночь вам помогал, по телефону врал, а вы надо мною смеяться!..

— Да врать-то ты, я вижу, не только по телефону горазд, — не унимался командир.

Макар даже побледнел от обиды.

— Я шел сюда, чтобы поступить к вам в разведчики, — сказал он дрожащим голосом, — а вы меня хуже белых встречаете.

— В разведчики? Хо-хо-хе! — захохотали вокруг. — Белого лазутчика к себе на службу взять?..

— Дурачье! — закричал Макар, сжимая кулаки. — Я Следопыт-Орлиный Глаз!..

— А ну, поставьте-ка к стенке этого сопляка! — нетерпеливо гаркнул командир. — У нас бой идет, а мы тут со шпионами возимся! Он по телефону с мельницы направлял стрельбу белых, захвачен с поличным… Много тут этой шантрапы шляется!

— Я — белый?! Я?! — взвизгнул Макар, но сильные руки уже схватили его и выкинули за дверь. Брякнувшись оземь, Макар разрыдался от обиды и отчаянья.

О, если б с ним была его шапка, его драгоценная шапка! Он бы показал эти дуракам, как ему не верить! А теперь — чем докажешь, что он красный, что он — гонец товарища Мартына? Чем, чем поправить это непоправимое?!. Уж лучше бы казак вместо шапки прострелил Макару голову!

— Вставай, вставай! — кричали над ним солдаты. — Умел воровать, умей и ответ держать!

— Эх, товарищи! — воскликнул вдруг молчавший до сих пор краснорожий парень. — Как бы нам греха не наделать! Ведь, — он такой же крестьянский сын, как и мы! Как же его расстрелять?

— Хорош крестьянский сын, с нами воевал! — орали другие. — Знаем мы этих продажных чертенков! К стенке, к стенке шпиона!

Вдруг среди общего крика и перебранки раздался громкий, спокойный голос:

— В чем дело, товарищи?

Макар поднял голову: над ним наклонился рослый человек во френче и пристально его разглядывал. Внимательные и ласковые глаза этого человека ободрили мальчика: он вскочил на ноги и торопливо, путаясь в словах, начал объяснять ему, что случилось.

— Дяденька, милый! — лепетал Макар, хватая его за рукав. — Они меня за белого приняли… а я на мельнице сидел, им же помогал… там до сей поры убитый офицер лежит, можешь сам посмотреть… Меня Мартын послал, а у меня шапку сбили с головы, Дружок еще не вернулся…

— Какой еще Дружок? — усмехнулся человек во френче. — Расскажите толком, товарищи! — обратился он к солдатам.

Те, перебивая друг друга, объяснили ему все.

— Товарищ военком! — кричал краснорожий парень. — Как бы у нас ошибки не вышло! Ох, парень не врет, посмотри на его рожу.

Военком взглянул на Макарку, и, видно, тот ему понравился, потому что он положил ему руку на плечо и сказал:

— Ну, малый, не бойся! Командир погорячился; бой ведь еще не кончился, он и волнуется, — дело понятное. Мы всю эту историю разберем потом и мельницу осмотрим. А пока отправляйся в обоз под арест… Пойдешь с ним, — обратился он к краснорожему парню, — и будешь его караулить, пока я не кликну. Понял?

— Понял, товарищ военком! — отвечал парень, ухмыляясь во весь рот. — Идем! — сказал он Макару, — я тебя еще и щами накормлю, пока суд да дело.

Раздвинув толпу все еще споривших между собою солдат, парень вывел мальчика из их круга и повел на другой конец деревни, где дымились походные кухни. Там, посадив его под двуколкой, он достал веревку и связал Макару ноги.

— Так, брат, мне спокойнее будет, — объяснил он мальчику. — Ты парень шустрый, неровен час, удерешь, а мне за тебя головой отвечать придется. А ты на командира не серчай; дело военное, — кто тебя знает, кто ты такой? На войне, брат, осторожность надобна.

Макар не отвечал: связанный, понурый, сидел он под двуколкой, даже не глядя на щи, принесенные его караульщиком. Отчаянье и горькое негодованье терзали его.

Он мрачно глядел вдоль улицы, где суетились красноармейцы-обозники; вдали бой все еще продолжался; где-то рядом бухали пушки, отдаленная трескотня пулеметов и винтовок доносилась до Макара. Парень, стороживший его, беспокойно поглядывал в сторону выстрелов.

Время шло. В сторону фронта проскакал отряд кавалерии. Батарея снялась с того места, откуда палила все утро, и передвинулась дальше к фронту. Казалось, это было хорошим признаком, белые, должно быть, отступали; но сраженье не затихало, и никто не мог предсказать, чем оно окончится.

Вдруг в конце улицы Макар заметил странное желтое пятно, быстро приближавшееся к нему. Рванувшись, он хотел вскочить на ноги, но упал.

— Чего ты? — удивленно спросил солдат.

Но мальчик молчал, не сводя широко раскрытых глаз с таинственного пятна; оно все приближалось и приближалось: вот уже ясно видно, что это рыжая собака, которая несется во весь дух по деревне, откинув на спину уши, широко загребая лапами…

— Дружок! — не своим голосом закричал Макар. Да, это был верный Дружок. Он мчался во весь опор, высоко задрав голову, издали еще учуяв хозяина. А в зубах у него, в зубах…

— Шапка! — взвизгнул Макар, снова порываясь навстречу верному псу. Тот уже подбежал и с размаху кинулся мальчику на грудь. Обняв его за шею, не помня себя, Макар принялся целовать желтую лохматую голову верного друга. Пес радостно заскулил и выронил из пасти бесценную шапку. Макар подхватил ее. Да, да, это была она — чудная, ничем незаменимая шапка Следопыта! И в ней спасительные для него документы — тряпочки.

— Дружок, пес ты мой расчудесный, спасибо, спасибо тебе! — повторял Макар, захлебываясь от восторга. Дружок прыгал вокруг него и лаял на веревки. Солдат смотрел на собаку, вытаращив глаза.

— Ну, теперь развязывай! — крикнул ему Жук. — Не видишь разве — документы пришли! Я должен передать их командиру полка!

Солдат, наконец, уразумел, в чем дело, и, хлопнув себя по ляжкам, торопливо принялся распутывать веревку. Через минуту Макар уже бежал во всю мочь к штабу полка; перед ним с лаем прыгал Дружок. Красноармейцы останавливались и с изумленьем глядели им вслед.

— Посмотрим, поверит ли мне теперь командир! — бросил Макар кучке солдат, толпившихся у дверей штаба. Растолкав их, он подскочил к столу, за которым, наклонившись над картой и о чем-то споря, сидели командир полка и военком, — и с размаху плюхнул шапку перед ними на стол.

— Ну, разрезай! Что ты мне теперь скажешь? — крикнул он командиру полка.

Все столпились вокруг стола. До крайности изумленный командир торопливо разрезал ножом подкладку и вытащил из шапки исписанные чернильным карандашом тряпочки; одна из них, сшитая вдвое, оказалась пакетом на имя командира N-й армии, а другая — письмом.

— Читай письмо! — скомандовал Макар. Командир внимательно прочел его, перечел еще раз и передал военкому. Военком, пробежав его глазами, усмехнулся и, подумав, сообщил конец письма во всеуслышание: «…обращаюсь к вам, как к красному командиру, с просьбой выслушать этого мальчика и зачислить его в команду разведчиков вашей части: парень этот — сорви-голова, храбрец и ловкач: он два раза спас мне жизнь, пока я пробирался в тыл Добрармии. Думаю, что он будет очень полезен делу революции». Кругом послышались возгласы изумленья и восхищенья.

— Что! Что я говорил! — восторженно заорал краснорожий парень, карауливший Макара. — Понятно, он наш!

— А ведь шапка и взаправду прострелена! — заметил один из красноармейцев. — Стало быть, мальчишка не врал.

— Уж и собака замечательная! — подхватил другой.

Военком тем временем пристально разглядывал Макара.

— Так вот ты про какого Мартына говорил! Я знаю Мартына Граева, — сказал он. — Поздравляю тебя, Макар: ты большому человеку жизнь спас.

— Кто же он? — торопливо спросил командир.

— Этого я сейчас вам сказать не могу, — сухо ответил военком и, обратившись опять к Макару, добавил с улыбкой: — Может быть, ты когда-нибудь это узнаешь.

Макар вытаращил на него глаза и раскрыл было рот, чтобы засыпать военкома расспросами, но тот уже снова нахмурился.

— Товарищ командир, — сказал он строго, — эта история показывает, как нехорошо торопиться и решать дело, не расследовав его тщательно. Я думаю, вы исполните просьбу товарища Мартына.

При общем шуме и криках солдат командир встал и подошел к Макару.

— Ну, молодчинище, — сказал он, хлопнув мальчика по плечу, — теперь ты знаешь что такое война и, можно сказать, понюхал пороху. Назначаю тебя в команду конных разведчиков нашего полка. Об этом рапортом донесу командарму. И собаку можешь при себе держать: такая собака много пользы нам принесет. Товарищи, накормите их до отвала и уложите спать!

Всей гурьбой, с шутками и прибаутками повели солдаты Макара и Дружка к походным кухням, которые дымились на краю села. Дорогой Жук вспомнил об Егорке, начал расспрашивать, не встречался ли тот кому-нибудь. Но никто и слыхом не слыхал о пропавшем приятеле Макара.

— Неужели попался белым? — думал с горечью наш Следопыт…

Весь день прождал Макар своего друга, но тот так и не явился до самого вечера. Измученный и похудевший Дружок спал, как убитый, да если бы и не спал, то уж, конечно, не смог бы ничего рассказать о том, как и где, отыскал драгоценную шапку и какие приключения пережил при этом. А между тем, маленькая собака за время своего отсутствия натворила много больших дел, о которых читатель узнает во второй части этой повести.

Здесь же мы закончим историю о том, как Макар-Следопыт, по прозванью Орлиный Глаз, поступил в разведчики Красной армии.

Часть вторая

Нашего полка поговорка

Когда Макар Жук прямо из деревни попал в команду конных разведчиков, он в простоте сердечной думал, что дело пойдет очень просто: ему сейчас же дадут прекрасного коня с кавалерийским седлом, в руки сунут винтовку, на пояс нацепят шашку — и готово: деревенский парнишка обратился в красноармейца!

Но не тут-то было! Увидав начальника конных разведчиков, крепкого, ловкого красноармейца, Макар понял, какая разница между этим молодцеватым наездником и им, деревенским сорви-головой. Командир посмотрел на мальчика строго, прищурив глаза, и пробурчал сквозь зубы:

— Вот еще не было печали! На что мне сдался этакий клоп? У меня здесь не колония для беспризорных ребят!

Макар очень обиделся на эти слова, но промолчал: ведь он уже поступил на военную службу, а на военной службе самое главное — дисциплина.

Он только вздохнул в ответ и так сверкнул глазами, что командир невольно усмехнулся.

— Э, да ты, я вижу, малый зубастый! Ну что ж, люблю таких: у нас в команде слюнтяев не водится… Из винтовки умеешь стрелять?

— Из ружья дробью стрелял! — бойко отвечал Макар.

— Тэк-с!.. Верхом ездишь?

— Без седла, дяденька.

— Я тебе не дяденька, а товарищ командир.

— Понял?

— Понял.

— То-то же… Это хорошо, что ты без седла умеешь ездить: с лошади значит не свалишься, репку не посадишь. А только придется тебе, товарищ клоп, подучиться в седле сидеть.

— Я тебе не товарищ клоп, товарищ командир! — снова сверкнул глазами Жук.

— Не товарищ клоп? Ишь ты! — засмеялся тот. — Кто ж ты такой в таком разе?

— Я — Следопыт-Орлиный глаз!

— Следопыт? — протянул тот, нимало не удивившись. — Стало быть, ты умеешь на зверя охотиться и всякий след на земле разбирать?

— Это вот я умею.

— Хорошо, совсем хорошо. Коли так, то ты нам пригодишься. А теперь марш к Гаврюкову — вон в ту хату. Скажешь ему, чтоб выучил тебя стрелковому бою. Кру-гом!

Макар повернулся, как пришлось, и опять услышал за спиной обидный смех командира:

— Да ты и ступить толком не умеешь! Вертится, как рак в котелке! Скажешь, чтоб и выправке тебя подучил.

Мальчик что было духу кинулся в хату напротив: ему было и досадно, и стыдно. Что ж! Командир прав: уж если хочешь быть красноармейцем, так скинь с себя деревенщину! Дело оказывалось не так просто: Следопыт и шагу ступить не умел по-военному.

Он вбежал в хату и остановился удивленный: напротив двери на лавке сидел седой суровый старик; одна его нога была обута, другая — без сапога; вытянув голую ногу вдоль лавки, он обматывал ее белой тряпицей, на которой, как показалось Макару, были вышиты красные петухи.

— Чего тебе? — спросил старик медленно, морщась, словно от боли.

— Гаврюков — ты будешь, дед? — спросил Жук.

— Я. А что?

— Меня командир прислал, чтоб ты меня стрелять научил… и ходить по-военному.

— Ты из партизанов, что ли?

— Нет, дедушка, я из деревенских, — не поняв, ответил мальчик.

Дед усмехнулся и продолжал молча обматывать ногу.

— Зачем это ты ногу заворачиваешь? — спросил Жук.

— Раненая. На перевязочном пункте не до меня, и без того делов много, так я ее, сердешную, сам. Прошило ее мне нынче пулей.

Только теперь Макар разглядел, что на тряпке были не красные петухи, а кровавые пятна. Он подскочил к старику и принялся ловко помогать ему.

— Да ты, внучок, прыткий, — заметил старик, когда мальчик перевязал ему ногу, словно заправский фельдшер. — Из тебя солдат выйдет добрый… Стало быть, начальник тебя ко мне прислал? Ну, что ж, дело хорошее: пока моя нога заживет, я из тебя сделаю стрелка хоть куда.

С этого дня началась для Макара военная учоба. Гаврюков целыми днями возился с ним, ходил в степь, и там, лежа под дикой грушей, учил его разбирать и собирать затвор винтовки, вкладывать обойму в ее магазин, правильно прицеливаться и спускать курок, — сперва без патрона.

— Цель мне в глаз! — командовал он, и Макар наводил незаряженную винтовку прямо в старческий слезящийся зрачок. — Да смотри хорошенько, чтобы мушка как раз в разрез приходилась и вровень с краями. Так! Опусти дуло, куда задрал нос, бестолковый! Цель не в бровь, а в глаз! — ворчал он, когда мальчик целил слишком высоко.

— Да курок не рви к себе, а нажимай медленно, ровно, чтобы винтовку с места не сдвинуть.

Потом они начали учиться стрелять в цель. Макар оказался на редкость смышленым новобранцем: в нем сразу сказался охотник, и уже десятую пулю он всадил без промаха в деревянный улей, стоявший на расстоянии двухсот шагов от них. Гаврюков удивлялся и не мог нарадоваться таким быстрым успехам.

Не хуже пошло дело с верховой ездой и со строевой выправкой: Макару, привыкшему скакать по степям на неоседланных лошадях, не стоило большого труда понять, что такое кавалерийская посадка, как ловчей держаться в седле, поворачиваться же и становиться во фронт он научился в один день. Коротко говоря, уже через неделю из него получился красноармеец, — правда, неопытный еще в перестроениях, но уже знакомый с рассыпным строем и умевший выступать по-военному.

— Мал золотник, да дорог! — посмеивался, глядя на него Гаврюков. Ему весело было на старости лет вспомнить молодые годы, когда он обучал новобранцев турецкой войны; давно уже вышел он в отставку, и только революция снова зажгла в нем кровь и заставила поступить добровольцем в Красную армию.

Каждый день, если только конные разведчики не уходили на разведку, Макар являлся к начальнику и докладывал о своих успехах; он уверял, что стал уже настоящим красноармейцем, и упрашивал командира взять его с собой в разведку. Но командир только усмехался и прогонял его прочь, говоря, что если мальчишку подстрелят, как бесхвостого воробья, то на его командирской совести будет грех. Следопыт уходил с ворчаньем: он рвался в разведку, не теряя надежды отыскать своего пропавшего друга Егорку. Между тем время шло, и после двухнедельного стоянья на месте Красной армии приходилось отступать, так как к белым прибыли свежие подкрепления.

Узнав о предстоящем отступлении, Макар в последний раз побежал к начальнику и рассказал ему об Егорке, о том, как мальчики расстались по ту сторону фронта, у белых, как они уговорились встретиться в первой деревне на стороне красных, как Егор ухватился за плавучее дерево и пустился вниз по течению Днепра и как с тех пор о нем не было ни слуху, ни духу. Следопыт так горячо упрашивал начальника отпустить его в ночную разведку по берегу реки, что тот, наконец, сжалился и сказал, махнув рукой:

— Ну, отправляйся, что с тобой делать! Только, чур, не пеняй на меня, если из тебя потроха выпустят, как из паршивого гусенка.

Макар пулей выскочил от него и, прибежав к Гаврюкову, кинулся старику на шею.

— Дед, дед! — кричал он. — Нынче в первый раз иду в разведку!

Дед внимательно посмотрел на него и тихо улыбнулся.

— Эх ты, милый, — помолчав, ответил он. — Помнится, и я когда-то точь в точь таким же головорезом был… Поезжай, внучок, да помни: коли сел на конь, ставь свою голову на кон! Это нашего полка поговорка. В турецкую войну я ведь в кавалерии служил.

Поздним вечером команда вышла на разведку. Она разделилась на два отряда: один углубился в степь, другой же, к которому примкнул Макар, направился вдоль Днепра, держась в полуверсте от берега. Предстояло забраться подальше в расположенье белых войск и разнюхать, если возможно, как велики подошедшие к ним подкрепленья.

Разведчики пробирались дубовым лесом, там и сям прорезанным озерками и болотцами. Густые камыши над ними стояли черной, притаившейся толпой, будто прислушиваясь к тихому постукиванью копыт о затверделую землю. Порой в озерах суматошно всплескивались стайки диких уток, встревоженные макаркиным Дружком, увязавшимся за разведчиками. Где-то далеко, в невидимой деревне, заливалась, хохоча на разные голоса, зловещая птица — сыч. У Макара тяжело билось сердце: с непривычки он не мог побороть своего волнения, и не выходили из головы слова Гаврюкова: коли сел на конь, ставь свою голову на кон. Так! Пришло время и Макару поставить на кон свою судьбу, — и от этой мысли дух захватывало в груди.

Разведчики ехали не больше двадцати минут. По их расчетам, они скоро должны были вступить в полосу полевых караулов «неприятеля. Здесь, в лесу, не существовало непрерывной линии фронта; обе стороны поставили лишь сторожевые охранения, за которыми расположились более или менее крупные колонны кавалерии. Команда продвигалась осторожно, боясь напороться в темноте на секрет.

Вдруг, неожиданно для всех, шагах в пяти-десяти от них, из-за кустов мигнул огонек. Они остановились и начали шопотом совещаться.

— Что за оказия? Если бы это был полевой караул, они бы света не зажгли, — сказал начальник отряда.

— Чудно что-то, — отозвались другие. — Уж не эскадрон ли там остановился?

— Откуда здесь быть главным силам? Неужто мы проехали караулы?

Все недоумевали, не решаясь приблизиться к огоньку. Тогда Макар, будто его толкнула чья-то рука, тронул своего коня и подъехал к начальнику.

— Товарищ командир, разрешите отправиться и разузнать, что там такое, — сказал он ему дрожащим от волнения голосом.

— Не боишься? — удивленно спросил тот.

— Никак нет. Коли сел на конь, ставь свою голову на кон! Нашего полка поговорка! — ответил, улыбаясь, Следопыт. Кругом послышался одобрительный смешок.

— Парнишка-то перец! — сказал кто-то.

— Прежде отца в петлю лезть готов!

— Аи да мы!

— Ступай! — коротко приказал командир. Макар не дождался повторения этого приказа и быстро скрылся в непроницаемой тьме.

Он шагом подобрался к огоньку, насколько было возможно; затем спрыгнул с лошади, закинул повод за сучок ближайшего дерева, а сам, пригнувшись к земле, пошел дальше. Очень скоро он различил одинокую хижину лесника; огонек светился из ее окна. По фырканью и постукиванью копыт Макар догадался, что около хижины стоит несколько лошадей, и вскоре заметил неподалеку красную точку — огонь цыгарки; вероятно курил часовой. Тогда Следопыт обогнул хижину и подполз к заднему ее окошку. Тихо привстав, он заглянул внутрь.

В хате сидело и лежало человек двадцать офицеров. Трое из них стояли, наклонившись над столом, на котором виднелась карта. Что-то знакомое в одном из них поразило Макара. Он начал припоминать, где встречал раньше эти светло-русые, гладко причесанные волосы; вдруг офицер поднял голову и быстро взглянул на окно: должно быть он почувствовал взгляд Макара. И в ту же минуту мальчик узнал в нем Юрия Балдыбаева, помещикова сына. Здорово, старый знакомый! Давно ли опять на фронте? А где-то теперь Любочка, с которой так нежно расстался в корчме Следопыт?… Но к делу!

Макар торопливо начал подсчитывать, сколько офицеров в комнате, как вдруг неожиданный выстрел где-то рядом заставил его шлепнуться на землю. В темноте, как буря, промчалось несколько всадников. Быстрые молнии выстрелов замелькали и там, где притаились разведчики. Из хижины с криком выбежали офицеры. Грохнули винтовки и здесь.

Макар лежал неподвижно, прильнув беем телом к земле. «Попался! Конец!» — вихрем пронеслось у него в голове. — «Какая неудача! На первой же разведке попасться в плен!» Бедный Следопыт весь дрожал от досады и негодованья.

Но то, что, казалось бы, должно было стать для него гибельным, явилось его спасеньем: белые заметили команду, но прозевали мальчика под самым своим носом. Перестрелка, все удаляясь, замерла в отдаленье; Макар понял, что и враги, и друзья ускакали, а он остался один-одинешенек в непроглядно-темном лесу, полном неприятельских дозоров и караулов.

О том, как хороша уха из ерша

Переждав минут десять и видя, что все кругом успокоилось, Макар тихонько приподнялся и опять взглянул в окно. Теперь хата была пуста, только в беспорядке валялись опрокинутые лавки, да две-три брошенные бутылки. Убедившись в своей безопасности, Следопыт смело пошел назад, к тому дереву, где оставил свою лошадь.

Дружок тихо плелся за ним. За две недели своей учобы Макар обратил внимание и на своего рыжего приятеля: под вечер он занимался его воспитаньем, помня о том, как подвел его пес своей недисциплинированностью. Он выучил Дружка ложиться на землю по первому свисту и лежать неподвижно, пока ему снова не свистнут. Махнув рукой по-особенному, заставлял собаку медленно итти за собой по пятам, приучил не лаять и не скулить, когда это запрещено, — одним словом — вышколил своего пса на диво.

Макар подошел к дубу и с радостью заметил, что лошадь его на месте: старый кавалерийский конь привык не волноваться при перестрелке и спокойно ждал своего хозяина. Офицеры же, увлекшись преследованием разведчиков, по-видимому, не заметили в темноте, стоявшей за деревом лошади. Жук вспрыгнул в седло и медленно направился наугад через лес.

Он скоро потерял всякое представление о том, где находится, в какой стороне неприятель, где свои; лес кругом стоял черной стеной. Мальчик безнадежно блуждал среди озер и дубков, пока вдруг не услышал, как тихонько зарычал бежавший впереди него Дружок.

Осторожно взведя курок винтовки, Макар шагом подъехал к собаке. Дружок стоял между кустами лозы и ворчал, поминутно оглядываясь на хозяина. Сквозь ветви Макар увидел красноватое пламя костра, торопливо спрыгнул на землю и, привязав лошадь, пополз сквозь лозу.

Он очутился на обрывистом берегу Днепра. Таинственно белела река своими отмелями и струями, в которых колыхались отражения крупных звезд. На косе, острым языком врезавшейся в реку, пылал яркий костер, широким столбом отражаясь в воде. Вокруг огня сидело человек пять мужиков, а за их спинами Следопыт разглядел очертания большой лодки, рыбацкого «дуба». Ясно, то была ночная стоянка рыбаков.

Ветерок тянул в сторону Макара, и запах дыма, смешанный с вкусным ароматом ухи, защекотал нос нашему разведчику. Положив винтовку в кусты, он вскочил на ноги, и смело направился к костру; ведь там сидели свои рыбаки, и у них Следопыт надеялся получить сведения о том, куда ему направить теперь свой путь, а также, быть может, и о проходивших поблизости белых частях.

Кудлатая шавка, гревшаяся у огня, кинулась ему навстречу с пронзительным лаем. Но Дружок поставил хвост серпом, удивленно вздернул уши, сморщил лоб и тотчас завязал с ней самые дружественные отношения. Пожилой рыбак, заслонившись рукой от огня, тревожно всматривался в подходившего, но, разглядев мальчика, тоже успокоился и опять наклонился над своим котелком.

— Бог в помочь! — сказал, по обычаю, Следопыт.

— Спасибо, — вразброд отозвались сидевшие у костра.

— Откуда будешь, хлопчик? — спросил пожилой, размешивая ложкой густую уху. — Садись, гостем будешь!

— Я дальний, — отвечал Макар, опускаясь на песок рядом с ним. — Из Заборов.

— Из Заборов? Знаю Заборы: и там приходилось нам рыбачить. Но ведь это по ту сторону фронта. Зачем же ты так далеко забрался? И как тебе удалось сюда попасть?

Рыбаки как-то странно переглянулись. Макар сообразил, что дал промах: теперь ему приходилось что-то придумывать в объяснение своего появления. Между тем пожилой продолжал:

— Садись ближе к чугуну: уха хороша, из отборного ерша. Куда же ты идешь?

Тут в голову Макара пришла блестящая мысль сказать правду.

— Товарища ищу. Шли мы недавно из города, начали купаться, он на середину реки подался, да ну тонуть. Спасибо, дерево мимо плыло: он за него ухватился, его и понесло неведомо куда. Теперь ищу по берегу, не наткнусь ли где на него.

Рыбак задумчиво посмотрел сначала на Макара, потом на своих хлопцев и перестал мешать уху.

— Недели две назад это было?

— Да, недели две.

— Так мы знаем, где твой приятель. Мы его видели.

Следопыт даже подпрыгнул. Аи да уха! Недаром она так защекотала ему нос и потянула к себе! Отыскался след Егоркин! Он так и вцепился рыбаку в рукав.

— Ну-ну, говори, дядька! Где он?

— Ишь, какой прыткий, так тебе и скажи сразу! Довольно с тебя того, что мы его видели.

— Не иначе, как его, — подтвердили другие рыбаки.

— Где же вы его видели?

— А вот слушай. Дело было под вечер, тянули мы невод в верстах пяти отсюда, около Койдаковки. Вдруг видим пароход вниз по реке сыплет. А, будь тебе неладно! Не иначе, как бронированный, с пушками да пулеметами. Удирай, хлопцы! Вытащили мы невод на «дуб» и давай грести во всю мочь к берегу. Там заводь есть, вся очеретом заросла, туда мы и смекнули спрятаться. Въехали в камыши и сидим, как воды в рот набрали. Когда хвать! — пароход остановился середь реки, якорь бросил, а с парохода спустилась лодка, на ней молодцы с винтовками. Пошла лодка берегом, — шарит, да высматривает. Ну, думаем, беда! Как поймают нас — тогда рассказывай им, что мы рыбалки! «Брешете, скажут, все вы бандиты, собачьи дети, а то и Красная армия!» Как тут быть? Опять-таки и дуб с неводом бросить жалко. Думали-думали, уже собирались в воду прыгать. Вдруг лодка остановилась, повернулась, да во весь дух от берега! Видим — дерево плывет, а на том дереве словно бы голова чья-то виднеется, — так, чуть заметно, уже дюже темно становилось. Только лодка к берегу, а голова как закричит, как застонет: «тону, голубчики, помогите!» — да бульк в воду — только круги пошли! Те в лодке руками замахали, — «лови, лови его»! — кричат. А голова, глядь, вынырнула от нас шагах в тридцати, фыркнула, оглянулась, — да опять в воду. Однако те ее заприметили, и ну грести к нам! И пошла потеха! Хлопчик словно утенок нырял, — мы его хорошо разглядели, когда он совсем близко возле нас вынырнул, — то там, то здесь покажется, белобрысый такой…

— Егорка! — не вытерпев, крикнул Макар.

— Может, и Егорка, — согласился рыбак. — Крутились они, крутились, ругались, ругались, наконец все же сцапали хлопчика; видно из сил он выбился. Вынырнул шагах в десяти от лодки, да руками забарахтался, как цуцик[1] в лоханке. Тут они его за макушку цоп! — да в лодку!

— Ну… ну, а дальше! — едва дыша от волненья, теребил его Макар.

— Что ж дальше! Видим, сидит бедняга и трусится, словно мокрая мышь.

— «Кто такой?» — кричат. А он им: — «Ей-богу испугался вас, миленькие! Я купался, тонуть начал и за дерево ухватился!» — «Врешь, — говорят, — ты красный разведчик! Мы вот тебя обсушим в пароходной топке!» Страх, как ругались!

— И что же?

— Забрали его, да поехали на пароход, нас и не заприметили. А мы тем часом дальше в камыши, — да тягу!

— Кто же они были?

— Известно кто! Деникинцы, белые… Да что с тобой, хлопчик, аль ты недужный?

Макар побледнел, как песок, на котором сидел; широко раскрытые глаза его сразу наполнились слезами и, наконец, не выдержав, он разревелся, как маленький.

— Чего ты, малый? Ну-ну, не горюй! Неужто они его вправду в пароходной топке зажарили? Поглядят, да отпустят. Ведь он, чай, не красный!

— Да, не красный! — вырвалось у Макара. — Пропал мой Егорка, братцы!

Рыбак замолчал и пристально посмотрел на него. Все переглянулись. Парень с большим шрамом на лице принялся усердно снимать котелок с огня. Макар тихо всхлипывал и вытирал глаза кулаком.

— Вижу я, брат, недаром ты этак горюешь, — заметил пожилой, зачерпнув ложкой ухи и дуя на нее. — Аль и впрямь у приятеля твоего было рыльце в пуху?

— А если б и так? — с вызовом ответил Жук, задетый за живое тоном рыбака. — Да вы что здесь, — никак господские слуги собрались?

— Мы? — усмехнулся рыбак и опять переглянулся с другими.

Макару стало не по себе: его вдруг ожгла мысль о том, как страшен этот костер на берегу реки: ведь здесь прифронтовая полоса белых, — как же они могли разрешить рыбакам разжечь костер? Да и откуда взялись такие смелые рыбаки, что не боятся навлечь на себя гнев казачьих разъездов своим огнем?

Следопыт всем нутром почувствовал, что здесь что-то неладно, и невольно вскочил на ноги. В ту же минуту вскочил и рыбак: он прыгнул на мальчика, стараясь схватить его за шиворот. Но не тут-то было! Макар извернулся, отскочил, а Дружок в ту же минуту с злобным рычаньем кинулся на рыбака. Жук успел заметить, как бросились на помощь к рыбаку другие; двое из них подбежали к «дубу», и в неверном свете костра Макар увидел в их руках блеснувшие красноватым отблеском стволы винтовок.

— Это белый секрет! — пронеслось в голове мальчика. Одним прыжком он перемахнул косу и начал карабкаться на крутой берег. Вспыхнули выстрелы у костра и пули мягко шмякнулись в песок неподалеку; визг Дружка сливался с бранью рыбаков.

Добравшись до лозы, Макар схватил свою винтовку и выпустил под ряд все пять зарядов по бежавшим за ним людям. Он заметил, как один из них взмахнул руками и шлепнулся на песок. Но думать долго не приходилось. Вспрыгнув в седло, мальчик пригнулся к шее лошади и пустил ее вскачь, стараясь держаться вдоль берега. Теперь он знал, в какой стороне находятся красные войска, и боялся только одного, — как бы ему наперерез не выскочил неприятель. Оглянувшись, он смутно различил на земле светлое пятно: это Дружок во всю прыть спешил за ним.

После получасовой скачки в полной темноте, между черными деревьями, под бившими мальчика по лицу ветвями, он услышал вдруг громкий вскрик — «кто едет»? — и перед его лошадью выросла темная фигура. Макар судорожно затянул поводья и схватился за винтовку, но тотчас радостно вскрикнул: при бледном свете звезд он различил знакомую седую бороду Гаврюкова. Макар наткнулся на свой дозор.

Спрыгнув с седла прямо на руки старику, Жук с жаром принялся рассказывать ему о своих приключениях. Гаврюков внимательно выслушал его и сказал, покачав головой:

— В сорочке ты родился, Макар! Понятно, эти рыбаки — белый дозор, и костер тот был не простой, а сигнальный: уж что-нибудь да затевает неприятель! Будешь ты теперь знать, как хороша уха из ерша!

— Эх, дедка, — грустно ответил Макар. — Так я ее и не отведал! А больно вкусно она пахла… А ведь Егорку, надо быть, эти самые молодцы изловили! Неужто я его так никогда больше и не увижу?

Приехав в деревню, Следопыт узнал, что команда давно уже вернулась, потеряв двух человек убитыми. Потери неприятеля остались невыясненными.

Так кончилась первая разведка Макара.

О том, как выгодно иной раз быть мертвецом

Тяжелое время началось для Красной армии.

Гаврюков не ошибся: костер рыбаков был сигнальным костром. В ту же ночь, задолго до рассвета, белые войска перешли в наступление. К ним прибыли подкрепления численностью до двух дивизий, с танками и английскими батареями. Правда, красных было все-таки значительно больше. Но дух красного войска пал, и небывалая паника распространилась по его полкам. Случалось нередко, что какая-нибудь сотня свирепых казаков из дивизии генерала Шкуро гнала перед собой несколько полков. Казаки эти были страшны на вид: огромные, дикие, почти всегда пьяные, с волчьими хвостами на седлах, они так и назывались «волками»; несясь по степям за отступающими, они одним ударом шашки сносили красноармейцам головы, рубили и крошили «неприятеля», как капусту.

Невиданные доселе танки вносили в ряды революционной армии сумятицу. На первых порах казалось, что им ничто не может сопротивляться; танки перли через рвы и плетни, врезались в самую гущу бегущих толпами солдат и клали горы трупов, стреляя из пулеметов. Стали носиться темные и глупые слухи о каких-то «фиолетовых лучах», которые, будто бы, ослепляют целые деревни; говорили, что ими управляют французы, решившие захватить всю Украину. В войсках начались бесконечные митинги; вместо того, чтобы сражаться и отстаивать свою независимость и волю, солдаты спорили о том, за кого сражаться: за советскую власть или за бандита «батьку» Махно. «Батька» же Махно, провозгласив лозунг «да здравствует власть безвластия», открыто выражал неповиновение, чем вносил в армию беспорядок и немало играл на руку власти контрреволюционной. Впрочем, отступив далеко от Днепра в степь, он укрепился под городом Елисаветградом и продолжал сражаться на стороне красных.

Главные бои развернулись вдоль по Днепру в сторону Киева, а также на север, к Харькову, Курску и Орлу. Генерал Деникин объявил поход на Москву, уделив мало внимания западному участку своего фронта и направив главные силы на север. В этом, как мы увидим дальше, таилась огромная опасность для всей белой армии, так как именно с запада, от Елисаветграда, хлынула ей в тыл волна повстанцев, затопившая в октябре месяце всю Украину.

Полк, в котором служил Макар Жук, отступал в северном направлении. Трудно пришлось команде конных разведчиков: она несла теперь не только разведочную службу, но часто заменяла собой настоящие кавалерийские части, которых не хватало; ей приходилось прикрывать собою беспорядочно отступавшую пехоту, отбиваться от казачьих отрядов, наседавших на Красную армию и часто сшибаться с ними в кавалерийских схватках.

В этих боях Макар принимал самое деятельное участие. Его первая разведка, во время которой он выказал столько сметки и храбрости, очень понравилась командиру полка, и он разрешил Следопыту нести службу наряду с заправскими красноармейцами. Мальчик целыми днями носился по степям на своем вороном коне, всюду поспевая, там отбивая атаку пехоты, здесь сшибаясь в рукопашную с лихими казачьими сотнями.

Его ловкость и увертливость выручала его не раз; он ни разу не был даже ранен. Товарищи по полку нахвалиться не могли его службой; скоро Макар-Следопыт стал любимцем всего полка, и частенько взрослые красноармейцы, рискуя собой вытаскивали его из свалки, не давая «лезть на рожон». Тогда Макар сердился на них и говорил, что они трусы, но те только смеялись в ответ и отвечали, что храбрость заключается вовсе не в том, чтобы очертя голову лезть напролом, а в том, чтобы вовремя замечать опасность и уметь ее преодолеть? Побеждает не тот, кто валяет дурака, с целью покрасоваться своей смелостью, но тот, кто хорошо понимает, откуда грозит беда, и не стыдится отступить, когда надо, чтобы в нужную минуту ударить на врага с новой силой.

С течением времени у Макара выработалась эта столь необходимая каждому солдату выдержка. Он научился разбирать, когда следует рискнуть головой, а когда лучше наплевать и увильнуть от не под силу могучего врага. Скоро ему представился блестящий случай выдвинуться и доказать свою смышленость и удаль.

Однажды, в ясное осеннее утро, команда получила приказ занять станцию железной дороги и прилегающую к ней линию для того, чтобы дать возможность полку отступить без помехи через железнодорожный мост. Как и предполагал командир полка, в самую опасную минуту на насыпи показался бронепоезд белых. Он медленно подвигался к станции, осыпая полк, градом шрапнели, сея в рядах панику и стараясь отрезать отступление.

Красной артиллерии поблизости не имелось. Отбиваться одними винтовками от бронепоезда с его пушками казалось делом безнадежным. Положение становилось очень опасным, и полку грозила гибель.

— Товарищ командир, — обратился тогда Макар к начальнику конных разведчиков, — разрешите взять бронепоезд.

Тот вытаращил на него глаза.

— Хотел бы я знать, как это сделать! Что дурака валяешь!

— Никак нет, это совсем просто. Надо взорвать путь позади него, потом спереди, под самым паровозом, а потом ударить в атаку.

— Идиот! — обругался командир. — Пока мои люди доскачут до поезда, он их всех расстреляет из пулеметов.

— Так точно. Стало быть, всем скакать не приходится, а только одному. Разрешите попытаться.

— Да ведь тебя наверняка убьют!

— Что за беда? А если не попытаться, так наверняка весь полк перебьют.

— Ступай! — коротко приказал командир и отвернулся, чтобы скрыть свое волнение, так растрогал его удалой мальчишка.

Макар же, ни на минуту не теряя своего спокойствия, взял две пироксилиновые шашки, вскочил на своего коня, который стоял за прикрытием станции, и сказал:

— Как услышите взрыв, кричите «ура» и посылайте прямо в лоб поезду пяток охотников, а других тем временем потихоньку в обход, за насыпью, белые начнут шмалить по первым, а второй отряд тем часом им в спину ударит. Чорта с два они усидят: поезду-то уж не удрать!

— Ну и молодчина, — пробурчал кто-то, глядя вслед удалявшемуся Макару. — Неужто после этого у нас не найдется пятерых охотников?

Нашлось не пять, а целый десяток, и командиру пришлось даже умерять их пыл. Все с напряженным вниманием следили за скачущим навстречу бронепоезду вороным конем.

— Вот что придумал! — в один голос воскликнули все, когда увидели, как Макар перевернулся на лошади, упал и повис на стременах; в бинокль можно было ясно различить, что мальчик жив и даже не ранен: спрятавшись от белых за круп лошади, он продолжал управлять ею. Белые же, решив, что подстрелили его, и что его тело продолжает тащить в степь взбесившаяся лошадь, перестали обращать на него внимание и опять сосредоточили весь огонь на станции и на железнодорожном мосту.

Затаив дыхание, следили товарищи Макара, как он, обскакав поезд, шлепнулся на рельсы, будто убитый. Лошадь остановилась над ним, обнюхивая его тело. Издали казалось, что Следопыт бездыханен, и беспокойство пронеслось по цепи красных. Но вот лошадь вскинула голову, повернула назад и поскакала обратно вдоль поезда; тело Макара волочилось по земле на виду у белых.

— Да ведь он взаправду убит! — крикнул один из команды. Но командир, не отрывавший от глаз бинокля, только нетерпеливо махнул рукой. И впрямь, посвященным в Макаров план сейчас же стало ясно, что мальчик живехонек: лошадь опять остановилась, уже перед самым паровозом бронепоезда. Постояв один миг, она снова взметнулась и поскакала прямо к станции. Макар висел на стремени, уцепившись за него одной рукой и одной ногой.

Поезд медленно продвигался вперед, непрестанно паля из пушек и пулеметов. Начальник конных разведчиков не отводил от него бинокля.

— На конь! — скомандовал он вдруг пятерым охотникам. Не успели еще те вскочить в седло, как раздался громкий взрыв пироксилиновой шашки: предохранительная платформа, прицепленная спереди к паровозу бронепоезда, разлетелась в щепки вместе с обломками рельс и комьями земли из железнодорожной насыпи.

С криком «ура» охотники помчались на бронепоезд. Остальные разведчики, объехав станцию, неслись к нему под прикрытием насыпи. Макар на всем скаку махнул в седло и, повернув коня, присоединился к пятерым охотникам, летевшим, казалось, на верную смерть.

Но взрыв ошеломил белых. Они оторопели от неожиданности; машинист дал задний ход. Не прошло и минуты, как раздался второй взрыв — и в воздух взлетел задний вагон. Пальба оборвалась.

В этот миг из-за насыпи с яростным криком и стрельбой вырвались разведчики и окружили беспомощный, сошедший с рельс поезд. Паника охватила белых; они соскакивали и бежали в степь куда глаза глядят. Трещал еще только один пулемет. Но пулеметчик, очевидно, тоже растерялся так как его пули, срезав лишь одного охотника, не настигли других.

Еще минута — и бронепоезд очутился в руках красных. Оставив пятерых человек охранять его, разведчики пустились догонять белых, удиравших к своей пехоте, которая рассыпалась цепью вдалеке.

Тем временем полк Макара беспрепятственно перешел реку, и команда разведчиков, испортив на бронепоезде замки пушек и захватив с собой пулеметы, отступила в полном порядке через мост и присоединилась к своим.

С тех пор за Макаром-Следопытом раз навсегда установилась кличка — «хват!»

О том, как вороной конь встретился с гнедым и со стальным конем

Отход на север продолжался. Макар целыми днями не слезал с лошади.

Он так привык к седлу, что, казалось, прирос к нему. Повсюду, в разведке и в стычках, он по-прежнему был первым; пули и сабли щадили его, и за месяц отступления он получил только раз легкую контузию осколком шрапнели. К концу сентября он сильно вырос и окреп, а вечная опасность, постоянное кипение в котле битвы сделали его закаленным и осторожным солдатом. В бою ему приходилось не раз сталкиваться с Юрием Балдыбаевым: тот со своей кавалерийской частью преследовал по пятам полк Макара. Последняя же встреча с офицером чуть не оказалась для Следопыта гибельной.

Армия, к которой принадлежал полк Макара, давно уже ушла с Украины и сражалась к северо-западу от Курска. Стоял погожий сентябрьский день. Желтые листья лесов трепетали под теплым солнышком, медленно срывались и уносили куда-то вдаль. Вслед за ними летели и думы Макара: мальчик вспоминал прошедшее лето и своего потерянного друга Егорку.

Команда тихо проезжала лесной дорогой, разыскивая неприятеля: второй уже день полк потерял с ним соприкосновение и отдыхал теперь от многотрудного перехода по сырым от осенних дождей дорогам.

Выехав на опушку леса, команда остановилась: в полуверсте от разведчиков раскинулась деревенька. Ни вокруг нее, ни на ее улице не было видно ни души; казалось, будто деревня вымерла. Осмотревшись, команда смело тронулась вперед; но едва только первые всадники поравнялись с околицей, страшные крики, шум и брань донеслись до их слуха. Гаврюков, Макар и еще один из разведчиков отделились от остальных и поскакали к тому двору, откуда слышался этот гам. Там они увидали такую картину: два дюжих казака нагайками лупили валявшегося у них в ногах мужика; двое других бегали по двору, расставляя руки, ловили теленка, который отчаянно метался по двору, выгнув хвост горбом; у дверей избы стояла молодуха и во весь дух голосила: «ой спасите, добрые люди! ой, грабят, грабят!» Еще один казак выводил из сараюшки мужицкую конягу, заезженную и тощую; ей за хвост судорожно уцепился мальчишка ростом с Макарку, пытаясь отнять ее у казака. Мальчишка тоже вопил благим матом.

Сердце так и перевернулось в Следопыте.

— Ах, мерзавцы, волчьи души! Мужиков грабить? — заорал он не своим голосом и, пришпорив коня, поскакало двор. Нежданно обрушившись на казаков, он с налета рубнул одного из них шашкой но, направленная слабой и неумелой рукой Макара, она только завязла в толстой шинели.

Казаки схватились за винтовки. На помощь Жуку подскакал Гаврюков и другой красноармеец. Захлопали выстрелы. Макар увидел, как, старик Гаврюков опрокинулся на круп лошади и тяжело шмякнулся оземь. По улице деревни с одной стороны скакала команда, с другой неслись всадники в золотых, ярко горевших на солнце погонах. Оба отряда сшиблись, смешались в облаках пыли. Перед Макаром вдруг появилась оскаленная гнедая голова, лошади а над ней Жук неожиданно различил красивое лицо Юрия Балдыбаева, замахнувшегося на него своей шашкой.

— Здорово, паныч! — крикнул Макар, весь так и вспыхнув в порыве внезапной ярости. — Давно я хотел тебе всыпать гороху!

Глаза офицера широко раскрылись от изумления, и занесенная над мальчиком рука невольно опустилась.

— Макар! — воскликнул он. — Где Любочка?

Пришел черед изумляться Макару. Пушечный выстрел ошеломил бы его меньше, чем эти два слова. Гнев его мгновенно погас. Но едва он сообразил как следует, насколько странен этот вопрос, заданный в пылу боя, среди свиста шашек и трескотни винтовок, едва раскрыл рот, чтобы переспросить офицера, — на него сзади обрушился страшный удар, и он свалился на шею своей лошади. Исчезло куда-то лицо Юрия, замелькали, как во сне, лошадиные головы, крупы, хвосты, машущие руки, сверкающие шашки, а потом все провалилось куда-то, и перед глазами Следопыта раскинулся огромный радужный веер.

— Ранен! — смутно подумал он, стискивая шею лошади и напрягая последние силы, чтобы не свалиться. Он сознавал, что его вороной конь мчится, как бешеный, но куда мчится, — того не ведал…

Он пришел в себя только тогда, когда конь сразу остановился. С трудом приподняв голову, Макар огляделся: вокруг беспокойно теснились красноармейцы-однополчане; умная лошадь вынесла его из боя и домчала в лагерь.

— Ой, товарищи, плохо! — только и смог сказать Следопыт. — Поймали нас врасплох! Надо быть, всех, перекрошили!

— В ружье! — закричали ротные и взводные командиры, и солдаты бросились к своим винтовкам. В мгновение ока спокойная стоянка приняла боевой вид; солдаты рассыпались в цепь, выслав вперед, в чащу, усиленные дозоры.

Макар тяжело дышал, сгорбившись на лошади, плохо понимая, что с ним и где он. К нему быстрыми шагами подошел командир полка.

— Что, малыш? — ласково спросил он. — Досталось тебе?

— Немного царапнули, товарищ командир, — силясь улыбнуться, ответил Жук.

— С лошади не упадешь, если послать тебя в штаб дивизии? Заменить тебя некем: мне каждая винтовка дорога.

Эти слова придали сил Следопыту. Он выпрямился и, стиснув зубы, ответил:

— Что прикажете?

— Лети во весь дух, проси прислать кавалерии: пропадем мы без разведки в этом лесу.

— Слушаю, товарищ командир!

Пришпорив лошадь он вскачь понесся по лесной дороге. Однако, проехав с версту, он почувствовал, что снова теряет силы. Ухватившись за гриву коня, мальчик тяжело бился всем телом в седле; холодный пот выступал на лбу, а левая нога невыносимо болела.

Дорога пошла полями. Макар с тоской смотрел вдаль: не покажется ли где свой кавалерист, кому бы он мог передать приказание. Но даль была пуста. В глазах время от времени темнело, и бедняга думал, что конец его близок.

Вдруг навстречу из-за кустарника вылетел серый трескучий мотоцикл. Маленькая фигурка сидела на нем, скорчившись в три погибели, совсем припав к рулю. Вороной конь Макара, никогда еще не видавший так близко мотоциклов, храпнул и кинулся в сторону. Следопыт потерял равновесие и грохнулся на землю, прямо под колеса стального коня.

— А, чтоб тебе лопнуть, дырявый мешок с трухой! — раздался над ним тоненький, но сердитый голосок. — Ты ездить верхом не умеешь, куриная вошь, а тоже на седло взобрался!

Стальной конь сердито ржал над головой Макара. Сидевший на нем соскочил и подошел к мальчику.

— Да ты весь в крови! Никак раненый?! — уже с жалостью воскликнул он и, став на колени, тихонько приподнял с земли голову Макара. Жук открыл глаза, мутным взором уставился на мотоциклиста. Вдруг слабый румянец вспыхнул на его побледневшем лице, глаза загорелись, и в воздухе одновременно пронеслось два вскрика:

— Макар!

— Егорка!

О том, кто лучше: конь вороной или конь стальной

Однако, сил не хватило у Макара на дальнейший разговор. Он едва успел шепнуть своему другу:

— Пулей лети в штаб дивизии… выручай полк: пусть пришлют кавалерии! — и тотчас потерял сознание.

Егорка мигом снял с него брюки и осмотрел рану: левая нога Макара была рассечена шашкой, и кость повреждена. Промыв рану водой из фляжки, Егорка достал «индивидуальный пакет», в котором заключалась марля, вата и бинт, и наскоро сделал другу перевязку. Затем, посадив его на дорожник своего мотоцикла и крепко привязав ремнями к раме, поймал вороного коня и, ведя его в поводу, сел на свою машину. Мотор затрещал, вороной испугался, но скоро привык к шуму и покорно побежал за Егоркой.

Мальчик пустил машину во весь дух; штаб дивизии был не больше, чем в двух верстах. Через четверть часа Егор уже стоял перед начальником дивизии и рапортовал ему о случившемся. Начальник дивизии сейчас же отдал приказ отправить в помощь полку отряд конницы, а затем спросил мальчика:

— Ты откуда взялся?

— Я несу службу связи, — отвечал Егорка. — Я мотоциклетчик. Намедни отпросился на сутки в отпуск повидать друга, а он, глядь, мне навстречу скачет. Прикажите его в лазарет положить: шибко ранен.

Над Макаром уже возились сестра милосердия и фельдшер. Бедный Следопыт все еще находился в глубоком обмороке. Его положили на носилки и отнесли в дивизионный лазарет.

— Какой молодец, — заметил начальник дивизии. — С этакой раной верхом скакал! Как его зовут?

— Макарка Жук! — отвечал Егорка, весь так и просияв от похвалы его другу.

— Как? Это Макар Следопыт?.. Иванов! — обратился начдив к одному из стоявших неподалеку красноармейцев. — Сбегай в лазарет, скажи там, чтобы за этим мальчиком уход был как можно лучше.

Егорка с удивлением выслушал эти слова. «Ого! — подумал он. — Макар-то мой важной шишкой стал: о нем даже в дивизии знают!» — Я много слышал о Макаре, — сказал начдив — и даже получил личное приказание командарма следить за его службой: он когда-то оказал нам очень серьезную помощь. А теперь он получил почетное ранение; об этом и обо всех его подвигах за время отступления я сообщу командарму. Можешь передать это своему приятелю.

Егорка вышел с сияющим лицом и сейчас же побежал в лазарет. Там, на койке, на чистом белье, лежал Макар. Он уже пришел в себя, и радостная улыбка показалась на его губах при виде Сморчка.

— Егорка! — слабо сказал он. — Откуда тебя принесло? Я уж думал поминки по тебе справлять! Тебя ведь белые изловили.

— А вот сейчас расскажу тебе все по порядку, — весело отозвался Егорка, садясь на табурет возле койки друга. — И впрямь, белые меня изловили. Когда я поплыл по Днепру на дереве, подошел пароход; с него спустили шлюпку с разведчиками, и те меня скоро заприметили; я, было, нырнул, да уж поздно!..

— Знаю, знаю! — перебил его Макар. — Это мне рассказывали рыбаки: один такой толстый, черноватый, пожилой; потом другой, с разрубленной мордой…

— Рыбаки? — в свою очередь перебил его Егорка. — Вот так рыбаки! Что-то они уж больно похожи на тех офицеров, что меня изловили!

— Ага! Верно, значит! Эти рыбаки были переодетые офицеры! А я-то с ними разговоры вел!

— Как так?

Макар рассказал ему свое приключение с ухой из ерша. Егорка расхохотался.

— Значит, ты таки подстрелил одного из них? Ловко! Пусть не ловит в другой раз ершей в реке: они ведь колючие!.. Понятное дело, им очень захотелось тебя поймать, как узнали, что ты мой приятель. Когда они меня сцапали и привезли на пароход, то первым делом стали допрашивать, — не красный ли я разведчик? Врал я им, врал, — развел целые турусы на колесах. Посадили меня в пароходный трюм на хлеб — на воду, и каждый день грозили расстрелять. А я только хныкал да приговаривал: «За что, дяденьки?» Повозились со мной, повозились с недельку, да и высадили на берег.

— Били?

— Раза два тумака дали. Да видно, я их славно за нос водил: ничего не дознались. Однако подозрение на меня было. Вот, небось, озлились, когда ты по ним палить начал: поняли, голубчики, что и я был из красных.

— А потом?

— Потом я снова начал пробираться на красную сторону. А по дороге опять нарвался, и знаешь на кого? На тех же иродов, Балдыбаевых! Только теперь уже они не на автомобиле катались. Что-то у них чудное случилось, даже не поймешь. Шел я через деревню Ежаковку. Вдруг навстречу человек пятнадцать верховых, все одеты кто во что, без погон, один только молодой Балдыбыев впереди в офицерском. А рядом с ним, вижу, скачет и сам папаша. Я притулился за плетнем. Слышу, остановили мужика, опрашивают его: не видал ли мол, девочку лет пятнадцати, белобрысую, худую, — словом смекаю, про Любочку речь идет. Мужик ответил, что видом не видал, слыхом не слыхал. Они — дальше, только пыль закурилась. Что бы это значило?

— Невдомек и мне! — отвечал Макар. — Нынче я с Юрием рубился: он меня опознал и, знаешь, о чем спросил среди драки? «Где, — кричит, — Любочка?» Вот оно дело, какое! Стало быть, пропала она у них.

— Не иначе, как пропала! Я так тогда и подумал. И до сих пор, видно, не отыскалась. Но почему ж он тебя спросил? Откуда тебе знать?

— А чорт их ведает! — слабо махнул рукой Следопыт. — Ты о себе рассказывай дальше.

— Дальше мне было плохо: животом разболелся, с неделю промаялся. Думал, пропаду. Ну, да отошел. А там — новая беда: наши отступать начали. Понятно, я тебя уж найти сразу не смог. Когда я все ж перебрался на красную сторону, я первым делом подался в полк, где мой батька шофером служит. Тот меня живо пристроил на службу в мотоциклетчики. Служба связи, сам знаешь, служба строгая: туда-сюда мотаешься и день, и ночь, особливо в отступлении. Недосуг было даже в штаб армии наведаться, узнать, не слышно ли там о тебе: доставил ты письмо Мартына Граева или нет, где служишь, и как тебя разыскать. Только теперь удалось урвать денек. В штабе армии про тебя тоже слыхали, — от Мартына, надо думать, — сказали, что ты служишь в таком-то полку, письмо доставил. Я в тот же час махнул к тебе, а по дороге наскочил на тебя самого.

— Как раз вовремя поспел! — усмехнулся Макар. — А как у тебя служба? Веселая?

— Чего там веселая! Хуже твоей. Только и знай развози туда-сюда донесения! Зато много легче: я ведь щуплый, не то, что ты, силач! Тоже вот и машину свою я очень люблю: быстрей ветра летит, куда перед ней твой конь!

— Ну, это ты уж оставь! — так и загорелся Макар. — Ни на какую машину коня не променяю; много бы мне нынче помогла твоя машина! А конячка, как мать родная из боя вынесла… Тоже и ночью: твой то мотор только знай тарахтит без толку, разве на нем подберешься тишком к неприятелю? А разве на этих колесиках сшибешься с ним в рукопашную?

— Зато не пои, не корми, а несется бурей!

— Зато во всякой луже споткнется, на всяком гвозде шина лопнет.

— А конь раскуется!..

— А мотор испортится!..

— Дурак ты, Макарка, деревня, неуч!

— А ты — Сморчок сопливый, фабричная свистулька!

— Даешь мотор!! — Даешь коня!!

Оба покраснели и сверкали друг на друга глазами. Сестра милосердия, улыбаясь, подошла к ним.

— Э-э, что это вы, как петухи, расфуфырились! Макару волноваться вредно, не зли его. Оба вы дураки!

— А ты-то много понимаешь: не о бабьих делах говорим, — заворчал Макар.

— Тш! Не шебарши! Хорош конь, хорош и мотор: всему свое место. На мотоциклетках, Егор, не дерутся и редко в разведку ходят, зато на них, Макар, вдвое скорей донесение доставишь, куда следует. И спорить тут не о чем! Не то, смотри, совсем прогоню Егорку прочь.

— Нет, нет, не гони! — взмолились оба и сразу успокоились. Егор начал рассказывать другу приключения своей походной жизни, и оба не заметили, как пробежал целый час. Явился доктор и начал осматривать раненых. Сморчку пришлось уйти.

— Там собака какая-то у двери воет, — заметил доктор сестре. — Откуда она?

— Собака? Рыжая? — встрепенулся Макар. — Да.

— Так это Дружок! Он ко мне из полка прибежал! — радостно объявил Макар. — Пустите его ко мне!

— Что ты! Разве можно собак в лазарет пускать! — возразил доктор. Однако после долгих упрашиваний со стороны Следопыта, после отчаянного получасового воя Дружка, собаке позволили на минутку подойти к хозяину, завернув ее предварительно в белый халат. Затем Дружка поселили в избе фельдшера.

О том, как Следопыт оседлал бурю

Целый месяц пришлось Макару проваляться в лазарете. Отступление продолжалось. Его возили в санитарной повозке сначала по сырым, вязким, а потом по промерзлым, кочковатым дорогам. На рытвинах повозка подпрыгивала, и в раненую ногу ударяла острая боль. Но мальчик не жаловался; он только крепко стискивал зубы и щипал себе руку, чтобы одной болью успокоить другую. Он тосковал по полку, по удалой боевой жизни, и не мог дождаться, когда же его, наконец, выпустят на волю. Егорка, занятый службой, смог за все это время навестить его только три раза. Уж и радовался Макар его появлению! Как только нога Следопыта немного зажила, приятель-механик сейчас же научил его ездить на мотоцикле и, несмотря на горячую любовь Макара к своей лошади, ему в конце-концов очень понравился трескучий стальной конь.

Однажды к нему зашел сам начальник дивизии. Подойдя к койке, он ласково усмехнулся Следопыту.

— Как дела, молодец? Поправляешься?

— Товарищ командир велите меня поскорей выписать! — взмолился тот.

— Куда ж тебя выписывать? Ведь ты и на лошадь не сядешь! А сядешь, — так через день опять сляжешь: рана может открыться.

— Уж больно скучно без дела.

— Ну, потерпи, потерпи!

— Ох, не терпится!

Начдив подумал с минуту, а потом спросил доктора:

— А что, доктор, на мотоцикле он сможет сидеть?

— Пожалуй! — ответил тот. — Если только не будет мчаться, сломя голову.

— А сама по себе рана не разболится?

— Нет! Теперь уж не должна.

— Так знаешь что? — обратился начдив к Макару. — Назначаю тебя на службу связи при штабе дивизии. Завтра поедешь с донесением.

— Куда прикажете? — живо спросил Следопыт. — В полк?

— Нет, не в полк, — таинственно усмехнулся начдив.

— В штаб корпуса? — еще живей воскликнул мальчик.

— Нет, и не туда.

— Куда же?

Тот помолчал, а потом серьезно ответил:

— В штаб армии.

Макар так и подпрыгнул на койке: Ого! Ай да мы! Прямо к командиру!

В чем же дело? Почему Макару такая честь? Ох, уж наверняка все это из-за Мартына! Но кто ж он такой и, где он теперь?

Как ни хотелось ему расспросить об этом начальника дивизии, он не решился и покорно стал ждать дальнейшего.

На следующее утро Следопыт проснулся чуть свет. Он нетерпеливо ворочался и возился на койке, не в силах дождаться обхода врача. Сердце у него так и билось от волнения: наконец-то он узнает секрет таинственного бандуриста, с которым так нежданно и удивительно столкнула его судьба!

Доктор пришел и, осмотрев мальчика, объявил, что сегодня он может встать с постели совсем, а не только на коротенькую прогулку. Макар стремглав соскочил с опостылевшей койки и дрожащими руками стал напяливать свою солдатскую одежонку. Какой удобной, славной она ему показалась! Торопливо одевшись, он отправился к начальнику дивизии.

Тот сидел в избе, служившей помещением его штаба, и что-то усиленно соображал, склонившись над каким-то донесением. Увидев Макара, он кивнул ему головой и взял со стола приготовленный заранее пакет.

— Вот — сказал он. — Передай этот пакет командарму. Можешь отправляться, только помни, не лети во всю прыть, а то ноге станет хуже. Донесение неспешное. Желаю тебе удачи, паренек, и помни мой совет: никогда не робей, как не робел до сих пор.

— Не сробею, товарищ командир!

— То-то!.. Ну, марш!

Макар не дожидался повторения приказания и одним махом очутился во дворе. Там уже стояла приготовленная для него мотоциклетка — старенькая, потрепанная, но такая прекрасная в глазах Следопыта! С замирающим от волнения сердцем сел он в седло и пустил в ход мотор. Еще миг — и он уже мчался по улице деревни, подпрыгивая на промерзлых колеях и обгоняя холодный осенний ветер, дувший ему в спину. Все предостережения доктора полетели к чорту: Макар сразу развил предельную скорость, едва успевая объезжать рытвины и камни совсем негодного для мотоциклеток проселка. Дух захватывало от скорости, и глаза резала холодная струя воздуха, бившая в лицо. Но мальчик думал только о том, как бы попасть скорей к командарму.

Но не даром говорится: «тише едешь, дальше будешь». Случилось то, чему и следовало случиться при такой необузданной гонке: машина нежданно хлопнула, вздрогнула и перестала работать. По инерции Следопыт проехал еще саженей пятьдесят, а потом остановился.

Вот горе! Соскочив с седла, он полез разглядывать мотор. Но его познаний оказалось слишком мало: механик Егорка выучил его управлять машиной, накачивать воздух в шины, даже заклеивать их, если лопнут, но устройство мотора объяснить ему не успел. Макар беспомощно стоял среди поля, а перед ним грузно торчал проклятый стальной конь, в самую нужную минуту отказавшийся бежать. Мальчик яростно сжимал кулаки и пинал ногами надутые безжизненные шины, — но все напрасно: мотоциклет только вздрагивал, упрямо откинув назад длинные, как ослиные уши, рукоятки руля.

Буря крепчала, и холодные порывы ветра пронизывали мальчика насквозь. Как быть? Итти далеко, да и долго проковыляет он на больной ноге; ехать на мотоцикле, как на велосипеде совсем невозможно: он так тяжел, что недавно зажившая рана от усиленной работы откроется опять! Макар с отчаянием посмотрел по сторонам: ах, если б возле него был его вороной конь! Давно бы уже он прискакал в штаб армии! А теперь с ним только мертвая машина да буря, — а ведь бури не оседлаешь!

Не оседлаешь… А почему бы и нет? Блестящая мысль пришла ему в голову: ветер-то ведь попутный! Он и домчит Следопыта, куда надо! Мигом кинулся Макар в недалекий лесок и выломал там две длинных хворостины. Вернувшись к машине, он торопливо скинул шинель, гимнастерку и сорочку, снова надел шинель на голое тело, а сорочку и гимнастерку связал рукавами и привязал их концами к хворостинам. Потом притянул хворостины к раме мотоцикла, поставив их торчком над седлом так, что получился парус на славу. Порывистый ветер сразу надул этот парус и, как только Макар уселся в седло и растормозил машину, стальной конь рванулся вперед и понесся на крыльях бури.

Холодно было в одной шинелишке, — но что за беда! Макар весь горел нетерпением и желанием поскорей домчаться до разгадки всего. Мимо него неслись темно-желтые обледенелые пашни, голые леса, унылые серые избы. Мужики и ребята выскакивали из домов и, дивясь, глядели, как мчался Макар на мотоцикле под парусом. А он ехал и посмеивался про себя:

— Дивитесь, ребята, дивитесь! Коли в голове не навоз, так сумеем оседлать не только бурю, а и самого чорта!

Что сказал Макару командарм

Штаб армии помещался в уездном городишке, в здании бывшей земской управы. Макар промчался по улицам, возбуждая всеобщее изумление: детишки с базара гурьбой понеслись за ним, собаки лаяли и прыгали вокруг мотоцикла, осаждая Дружка; тот деловито огрызался и кубарем катился вслед за хозяином, всей своей мордой как бы говоря надоедливым псам:

— Ну, чего пристали? Не видите разве, мы по важному делу спешим!

Возле дверей штаба стояло несколько оседланных лошадей, а в сенях толпились вестовые. Спрыгнув с мотоцикла, Макар взбежал на крыльцо. Дружок, конечно, ринулся за ним.

— Куда, товарищ? — преградил дорогу мальчику вестовой.

— Лично к командарму с секретным донесением, — важно ответил Следопыт, нетерпеливо отстраняя красноармейца.

— А собака-то зачем? — удивился тот.

— Это Дружок. Его задерживать нельзя, — невозмутимо возразил Макар, продолжая подниматься по лестнице. Вестовые удивленно переглянулись и пропустили Дружка.

У закрытой двери стояло несколько человек из комсостава. Макар сказал им:

— Товарищи, доложите командарму: прибыл Макар-Следопыт с секретным донесением.

— Кто? Кто? — послышались недоумевающие голоса.

— Макар-Следопыт. Командарм уж сам знает, — нимало не смутившись объявил Макар.

— Да откуда ты?

— Из штаба N-го полка. Прошу доложить.

Те переглянулись и пожали плечами. Наконец, один из них, молодой комбриг, оглядев мальчика с ног до головы, исчез за дверью. Через минуту она снова распахнулась, и на пороге появился тот же комбриг с лицом крайне изумленным и даже растерянным.

— Командарм приказал тебе войти немедленно, — обратился он к Макару. — Ничего не понимаю! — добавил он вполголоса другим.

— А что? А что? — посыпались нетерпеливые расспросы. Но Следопыт, уже не вслушиваясь в дальнейший разговор, направился в кабинет командарма.

Он переступил порог с невольным замиранием сердца: что-то будет? Что его ждет? Неужели же он узнает, наконец, кто был тот таинственный бандурист, чьи глаза, незаметно для самого Макара, наблюдали за ним в течение нескольких месяцев, тот, благодаря которому Следопыт стал так известен, сам того не подозревая, и в дивизии, и в штабе корпуса, и даже, наконец, в штабе армии.

Навстречу мальчику, из-за стола, заваленного картами и пакетами, поднялся человек высокого роста, могучий и рослый, с твердым загорелым лицом и черными усами. Он сделал шаг к мальчику, усмехнулся, развел руками и быстро сказал стоявшим возле стола военным:

— Вот он, каков этот гусь! Хорош, хорош, нечего оказать! Ты бы еще без порток ко мне явился!

Макар так и обомлел и даже ахнул от неожиданности и ужаса: второпях он забыл снять с мотоцикла свой парус и ввалился к командарму в одной распахнутой шинелишке, из-под которой виднелась голая грудь. Бедняга растерялся и покраснел до слез: вот так осрамился! Вот так образцовый красноармеец!

Стоявшие вокруг стола рассмеялись. Но командарм, видя смущение Следопыта, ободряюще хлопнул его по спине и, взяв за шиворот, подтащил к своему стулу. Затем он сел, поставив мальчика между колен, положил ему руки на плечи и долгим, пристальным взором заглянул в глаза. От этого обращения, оттого, что руки командарма были сильны и тверды, но лежали на плечах Макара как-то удивительно мягко и тепло, — Следопыт сразу повеселел. Он вскинул на командарма свои черные глаза и так же пристально и смело взглянул на него.

— Хват! — коротко бросил командарм и опять сверкнул белыми, большими как у лошади, зубами. — Вижу, Мартын не врал. Люблю.

Присутствовавшие многозначительно переглянулись и, посмеиваясь, опять уставились на Макара. Командарм продолжал:

— Ранен в ногу? Сядь. Зря не трудись… А вы, товарищи, оставьте-ка нас на минутку вдвоем. Потом позову.

Он усадил Следопыта на стул, стоявший напротив него, дождался, пока все не вышли из комнаты, и потом, по-прежнему, не сводя внимательного взгляда с лица мальчика, сказал ему:

— Так-то брат-дружище, давно хотелось мне увидать тебя. Но у меня первое правило: никаких протекций. Хотел служить — служи, покажи себя. Потому-то до этих пор мы с тобой и не познакомились. Зато из тебя теперь вышел настоящий вояка. А убили бы, что за беда? Правда?

— Правда, — твердо ответил Макар, блеснув глазами.

— То-то. Службой твоей мы довольны. А ты доволен?

— Очень.

— Я знаю. Почему ко мне голый приехал?

— Машина поломалась, так я сделал из гимнастерки парус.

— Ловкач! Не всякому в голову придет! — захохотал командарм. — А теперь вот что, друг: Мартына помнишь?

— Как не помнить! — воскликнул Макар, только и ждавший, когда же, наконец, тот заговорит о Мартыне.

— Коли помнишь, так я тебе прочту, что пишет этот самый Мартын. Только неделю назад получил письмо, почему тебя сюда и вызвал.

— Так это вы меня вызвали! — подпрыгнул на стуле Макар. — А я думал, начдив меня послал.

— Хорошо, что ты много думаешь! — усмехнулся тот, доставая из кармана письмо. — Вот что он пишет.

Он пробежал глазами первую страницу письма и начал читать вслух со второй страницы:

«Сообщи мне, как подвигается служба Макара-Следопыта. Задержавшись на Украине из-за организации восстания в тылу белых, я не раз вспоминал о нем. Уж и заварил он кашу, сам того не ведая! Михаил о, отвозивший обоих ребят в Милорадовку, задержался там и видел все чудеса, какие натворил его замечательный пес Дружок после того, как мальчишки удрали на автомобиле…»

— Что такое? — вскрикнул Макар, вскакивая со стула.

— Не знаю и сам, — отвечал с улыбкой командарм. — Слушай дальше.

«Описывать все это подробно нет ни места, ни времени. Скажу только, что из-за Макара и Дружка у их врага, помещика Балдыбаева, пропала неизвестно куда дочь. Балдыбаев превратился в настоящего тигра: собрал отряд партизан из крупных кулаков и каких-то башибузуков, носится по Украине, разыскивает дочь и наводит на всех ужас. Мне пришлось с ним сталкиваться, и из-за него я был принужден отправить пока в Азию вместо себя моего друга Артамона. Будь здесь Макар, он немало помог бы мне в охоте на этого тигра и в организации восстания. Если он жив и здоров, не пришлешь ли ты его ко мне в Донбасс?» Дальше для тебя неинтересно.

Макар во все глаза смотрел на командарма. Батюшки! Что же это еще за новости? Мартын собирался ехать в Азию! Зачем?! Кто же он такой, наконец?

— Товарищ командарм! — не выдержал он. — Скажите мне, в конце концов, кто такой Мартын Граев? Какой леший тащит его в Азию?

— Сказать тебе это я не имею права, — отвечал командарм к превеликой досаде мальчика. — Впрочем, ты это скоро узнаешь от самого Мартына, если захочешь поехать к нему в Донбасс. Мой совет — поезжай. Рана еще с месяц помешает тебе садиться в седло. А, кроме того, мы теперь убедились на деле, какой ты хват, и посылать тебя в сражение нерасчетливо: ты пригодишься на дело похитрее.

— Как? Значит, мне придется уйти из Красной армии? — огорченно спросил Следопыт.

— На время ты с ней расстанешься, но будешь по-прежнему числиться на службе, не горюй. Я тебя посылаю в глубокую разведку в тылу неприятеля. Ты украинец, украинскую мову[2] знаешь хорошо, и будет сейчас полезнее Мартыну, чем мне.

Макар задумался. С одной стороны, ему было ужасно жалко покидать полк, товарищей, с которыми сдружился и свыкся; с другой — он уже достаточно навоевался, разведки и стычки стали для него делом привычным; а там, в тылу белых, — кто знает, какие приключения его ждут? Кроме того, очень хотелось повидать Мартына: чем чорт не шутит, — вдруг он захватит Следопыта с собой в Азию! То-то чудес наглядимся… Макар вскинул голову:

— Слушаюсь, товарищ командарм! Я поеду в Донбасс. Только разрешите мне одно.

— Что?

— Разрешите взять с собой Егорку Сморчка. Он механик, вдвоем нам способнее.

— Слышал я и об Егорке, — усмехнулся командарм. — Что ж, бери. Зайди ко мне через час, получишь предписание для себя и для него, харчи и деньги на дорогу. Мой адъютант тебе все это передаст и объяснит, как тебе лучше проехать к Мартыну. А теперь прощай, дружище. Желаю тебе воевать во всю и заработать орден Красного знамени.

Он крепко встряхнул руку Макару, погладил его по голове и, щелкнув по носу, добавил:

— В цейхгаузе переоденешься в деревенское, в солдатском тебе будет опаснее. Марш. Кланяйся Мартыну. Письмо ему приготовлю, зашьем в поясок штанов.

Следопыт вышел, сияя от счастья. В коридоре возле дверей стояли те же военные. Они с любопытством окружили мальчика, засыпая его расспросами. Но Макар молча оглядел их и проворчал коротко.

— Ничего не могу сказать, товарищи. Спросите командарма. А мое дело маленькое: молчать повелено.

С этими словами он сбежал по лестнице и, подойдя к мотоциклу, стал отвязывать от него свой парус, не обращая больше ни малейшего внимания на теснившихся вокруг него красноармейцев и детишек.

Следопыт отправляется охотиться на «тигра»

Не прошло и двух часов после описанного разговора Макара с командармом, как мальчик, сытый и тепло одетый в деревенское платье, уж катил на починенном мотоцикле в ту часть, где служил Егорка Сморчок.

Голые обледенелые поля с чахлыми озимями неслись мимо него, и, глядя на них, Макар вспоминал родную Украину, где и земля чернее, и хлеба на ней тучнее и гуще. Только теперь он почувствовал, как соскучился по своей родине, по ее приветливым хаткам, смотрящим так весело из-под нахлобученной шапки соломенных крыш. Серые бревенчатые избы, глинистые поля, казались ему чужими и враждебными, и он радовался непредвиденной возможности вернуться в далекие степи.

Дружок деловито бежал за мотоциклом и, оглядываясь на него, Макар размышлял о странном письме Мартына Граева. Что же наделал Дружок в Милорадовке? И что он мог наделать, — маленький рыжий пес, посланный за шапкой? Почему исчезла Любочка, и куда она делась? Чем виноват в ее исчезновении Макар? Все это были такие загадки, разрешить которые мальчик был еще не в состоянии, и горячее нетерпение разузнать поскорее все заставляло его прибавлять ходу своей машине. Как далеко еще ехать! И сколько опасностей может встретиться на этом пути до Донбасса, где ждет Макара его таинственный друг Мартын!

Короткий осенний день уже начинал смеркаться, когда Следопыт прикатил в деревню, где помещался штаб дивизии, при котором служил Егорка. По счастью, последний только что вернулся из поездки и теперь отдыхал, хлебая ложкой из котелка густые солдатские щи. Увидев приятеля, Сморчок страшно удивился и кинулся ему навстречу, чуть не опрокинув свой котелок.

— Макар! Какими судьбами? Да ты никак в отставку вышел! Почему ты не в солдатской одеже?

Следопыт, таинственно усмехаясь, подсел к нему и, ни слова не говоря, показал предписание, в котором значилось, что Егор Сморчок отчисляется из команды связи и направляется в тыл неприятеля для организации восстания. Сморчок даже ложку выронил от изумления и дико уставился на друга вытаращенными глазами.

— Еще что придумал?! — только и нашелся он воскликнуть. Тогда Макар рассказал ему подробно о письме Мартына и о том поручении, какое дал обоим мальчикам командарм. Все это привело Егорку в неописуемый восторг, и оба сейчас же помчались к начальнику команды связи, чтобы рассказать ему в чем дело и просить завтра же отправить их на Украину.

Начальник, молодой красноармеец со смышленым и хитрым лицом, сначала было ругнулся, что у него отнимают лучшего служаку, но прекословить не решился и объявил, пожав плечами:

— Что ж! Командарму виднее, кого куда направить! Завтра чуть свет собирайтесь в путь. До Барыбина я вас доставлю на двуколке, а дальше пробирайтесь пешком.

Барыбино было большое село, занятое красными войсками. От него тянулся дремучий лес, где бродили только дозоры, а за лесом начиналось уже расположение белых. Мальчикам предстояло перейти лес, добраться до станции железной дороги и сесть там в первый поезд, отходивший на юг. Самое трудное заключалось в том, чтобы проскользнуть мимо белых караулов и не быть ими задержанными.

Весь вечер прошел в сборах и в длинных разговорах о предстоящем путешествии. Сослуживцы Егорки, узнав, об его командировке, диву давались и расспрашивали ребят об их былых похождениях на Украине. Особенное любопытство вызывал Дружок: все ломали голову, каким образом пес умудрился наделать таких дел, разлучить помещика с его дочерью, превратить Балдыбаева в «тигра», как назвал его Мартын, и даже задержать, в конце концов, и самого Мартына на Украине, несмотря на его желание ехать зачем-то в Азию. Егорка не раз хватал Дружка за уши и, притягивая его к себе, спрашивал:

— Ну, расскажи же ты нам, рыжая морда, что ты натворил в Милорадовке?

Но Дружок только сладко жмурился и простодушно вилял хвостом, будто уверяя, что он тут не при чем.

Плохо спалось ребятам в эту ночь. Чуть свет оба уже были на ногах. Вся команда высыпала провожать их. Оба уселись в двуколку, взяли туда Дружка и тронулись в путь, сопровождаемые горячими пожеланиями счастливого пути:

— Ни пера вам, ни пуха! — кричали красноармейцы, махая шапками. — Поймайте, ребята, тигра да привозите его к нам: мы из него тут чучелу набьем!

До Барыбина езды было не больше часа. Распрощавшись со своим провожатым, ребята не стали задерживаться и тотчас углубились в лес, тянувшийся от самой околицы темной стеной молчаливых сосен и елей. Они нарочно выбирали места поглуше, шли без дороги, находя нужное направление по карте и компасу; итти предстояло верст десять, и первую половину пути они уже миновали, когда неожиданная встреча чуть не прекратила их охоту в самом начале.

Дружок, сам того не подозревая, едва не подвел ребят под беду. Они шли, углубленные в беседу, давно успокоенные безлюдьем леса, шли беспечно и не оглядываясь по сторонам. Пес рыскал в ельнике, вынюхивая заячьи следы. Ребята в пол-уха прислушивались к треску сухого валежника, сквозь который пробирался их рыжий приятель. Вдруг треск прекратился, раздалось грозное и вместе с тем жалобное рычанье, потом визгливый лай: казалось, Дружок накидывался на кого-то с лютым ожесточением.

В первую минуту ребята решили, что Дружок напоролся на неприятельский секрет. Но вскоре им пришлось оставить эту мысль: неприятель уж, конечно, ответил бы чем-нибудь на яростное нападение Дружка и, во всяком случае, принялся бы доискиваться, кому принадлежит собака. Теперь же ничто не нарушало спокойствия леса, только визг и необычайный лай Дружка бился под темными сводами елей.

— Чудно что-то! — решил Макар. — Я Дружка знаю: отродясь он так еще не лаял. Надо итти на выручку.

Они полезли в густой можжевельник, стараясь разглядеть что-либо среди сплетенных ветвей. Вдруг глухой, придушенный рев поразил их рев этот, казалось, выходил из-под земли, и от его ужасных раскатов мурашки бежали по спине.

Ребята остановились, побледнев, как снег, лежавший на ветвях.

— Что такое? — одними губами прошептал Егорка, вцепившись в плечо другу. Следопыт весь так и вытянулся вперед, прислушиваясь и вглядываясь в глубину чащи. Страшный треск ветвей заставил их вздрогнуть. Рев стал слышнее. Преодолев свой испуг, мальчики рванулись вперед, и перед их глазами открылась маленькая лужайка, посреди которой стоял Дружок, ощетинившись, дрожа всем телом, с поджатым хвостом; теперь пес уже выл от ужаса, высоко задрав морду.

Взглянув по направлению этой испуганной собачьей морды, ребята увидели у корней насупленной ели кучу хвороста, под которой чернелась круглая дыра. Из этой дыры глядела на них страшная черная морда с маленькими, сверкавшими яростью глазами. Мальчики не успели еще сообразить, что это за рожа, как из дыры показались могучие лапы и громадное бурое тело, покрытое свалявшейся шерстью.

— Медведь! — крикнул Егорка отчаянным голосом и кинулся было наутек. Но Следопыт схватил его за руку и удержал на месте.

— Куда бежать? Он нас все равно догонит, — пробормотал он. — Валяй на дерево, только выбирай потоньше!

Медведь еще не успел вылезти из берлоги, как Егорка уже качался на верхушке тоненькой елки, с дрожью поглядывая на своего приятеля. Следопыт же, смекнув, что Дружку может прийтись очень плохо, схватил собаку под мышку и принялся карабкаться с ним на то же деревцо. Егорка сверху ухватил Дружка за шиворот, и через минуту все трое были в безопасности.

Медведь казался очень рассерженным. По-видимому, он только что забрался в берлогу на зимнюю спячку, а неугомонный Дружок нарушил его покой. Зверь сердито фыркал, ревел, подымался на задние лапы и пытался влезть на елку к ребятам. По счастью дерево было слишком тонко, и глупый Мишка срывался на землю. Порой он, охватив передними лапами ствол, раскачивал его туда и сюда, и ребятам приходилось напрягать все свои силы, чтобы не ссыпаться вниз, как сыплются груши. Дружок, дрожа всем телом, не переставал визгливо лаять.

Оправившись от первого испуга, ребята начали размышлять, как им поступить дальше. Ясно: медведь не отпустит их скоро. Сидеть на дереве было и неудобно, и холодно, да и хотелось бы засветло выйти из леса. Однако, оружия у них не было, и оба терялись в догадках, как им избавиться от неприятного соседа.

— Вот оказия! — смеялся Макар. — Пошли на тигра охотиться, а сами угодили медведю в лапы! Что ж, брат, видно он нас тут и слопает.

Но не бывать бы счастью, — несчастье помогло! Грозный рев медведя и отчаянный лай Дружка привлекли к себе внимание белых дозоров. Не прошло и получаса, как невдалеке послышались голоса, и ребята увидели со своей вышки трех офицеров, шедших к ним с винтовками наготове.

— Что за история? — сказал один из них. — Где лает собака?

— Похоже, будто она лает на небесах, — заметил другой.

— Стойте! Стойте! Медведь — крикнул третий. Медведь тоже заметил их. Оторвавшись от елки, он вскинулся на дыбы и с диким ревом пошел на офицеров. Вмиг поднялись винтовки, и три хлестких выстрела ударили по лесу. Медведь взвыл еще ужаснее и мягко рухнул на бок, судорожно загребая лапами хвою.

Офицеры подбежали к зверю и с любопытством рассматривали его, переворачивая с боку на бок.

— Хорошая штучка! — усмехнулся один из них. — Жалко, нельзя с собой шкуру захватить.

— Э, да вон где собака! — воскликнул другой, случайно подняв голову и заметив сидевших на елке мальчишек. — Откуда вы, ребята?

Делать нечего, попались наши лазутчики! Оба кубарем скатились на землю, решив врать напропалую.

— Как вы сюда попали? — продолжал допрос офицер постарше.

— Мы из Кузьмина, ходили в Барыбино в кусочки: дома хлеба не стало, так мы туда подались.

— В Барыбино? Да ведь там красные!

— Ну-и что ж такого? Разве нас кто тронет?

Офицеры с усмешкой осмотрели их.

— Надо обыскать, — заметил старший. Двое других лениво пошарили в карманах у ребят, осмотрели шапки и велели снять сапоги. Макар смеялся про себя: карту и компас он успел хорошо припрятать в ветвях елки, а две крупных кредитки, данных ему командиром, держал во рту за щекой. Видя, что ничего подозрительного на мальчиках не находится, старший дал Макару подзатыльник и сказал шутливо.

— То-то, головорезы! Другой раз не шляйтесь по району военных действий. Уж задрал бы вас медведь, кабы не мы!

— Спасибо, дяденьки! — весело отозвались ребята и, свистнув Дружку, торопливо зашагали в чащу, подальше от своих опасных спасителей.

Только отойдя с версту от убитого медведя и офицеров, Макар перевел дух и сказал Егорке:

— Эх, брат, уж и в сорочке же мы с тобой родились: даже враги, и те нам помогают! Мы с тобой в огне не сгорим, на воде не потонем!

В которой, наконец, рассказывается, как маленькая собака натворила больших дел

Была уже глухая ночь, когда мальчики добрались до полустанка далеко в тылу белых, откуда ходили поезда на юг. Ребятам предстояло проехать верст сто в телятнике, а затем на узловой станции пересесть на другой поезд, идущий прямо до Ростова через Донбасс.

Оба наши охотника ног под собою не чуяли от усталости. Едва добравшись до товарного вагона, сплошь заваленного спящими мужиками в тулупах и полушубках, грузными мешками и узлами, они растянулись вдоль стенки и заснули, как убитые. Из-за Дружка им пришлось выдержать целое сражение с бабами, которые не хотели пускать собаку в вагон. Однако, после долгой перебранки бабы уступили, и пес расположился на ночлег между мальчиками.

Их разбудил поутру громкий говор и суматоха: поезд пришел на узловую станцию, и народ выгружался. Ребята протерли глаза, подтянули отощавшие животы и спрыгнули на платформу. На другом пути уже стоял пассажирский поезд, готовый к отправлению, и Макар из расспросов узнал, что поезд этот отправляется на Ростов.

— В этот нам, стало быть, и садиться, — решил Следопыт и уже приготовился было прыгать на площадку, когда его остановил Егор.

— А билеты?

— Какие такие билеты?

— Эх, деревня! — укоризненно сказал Сморчок. — Ведь за проезд надо деньги платить; если мы с тобой даром зайцами сядем, так нас живо высадят, и никуда мы не доедем.

— Ну что ж! — воскликнул Макар. — У меня деньги есть, командарм дал на этот случай. Идем.

Они сбегали в кассу и купили билет до города Харцызска, где, по словам командарма, жил теперь Мартын. Расположившись в вагоне третьего класса на верхней полке, Макар громко дивился:

— Ишь ты, словно целый дом на колесах! Тут тебе и кровать, тут тебе и стол! Никогда этаким барином ездить не приходилось!

— А мне не впервой, — отозвался Егорка. — Я сколько раз катался, когда тятька в машинистах служил… А теперь давай-ка, брат, закусывать: животики подвело.

Ребята достали свои незамысловатые харчи — черный хлеб, сало, сушеную воблу и принялись завтракать. Вокруг них шли оживленные разговоры, и когда Макар прислушался, он несколько раз уловил слово «Махно», носившееся из одного конца вагона в другой.

— Этот мерзавец, этот бандит добровольцам всю музыку испортит! — горячился сидевший напротив ребят свиномордый купец. — Подумать только, в тылу армии вспыхивает такое восстание! Железные дороги не работают, склады снарядов взлетают на воздух, бандитами взят Екатеринослав. Подумайте — целый губернский город!

— Справимся, почтенный, не скулите, извините за выражение! — лукаво подмигнул ему писарек из белой армии.

— Да, справьтесь-ка! — возопил дьякон из соседнего отделения. — Когда Махно двинулся от Елисаветграда к Днепру, у него была шайка в десять тысяч бандитов. А теперь — теперь вся Украина до самого Таганрога взялась за ружье, и повстанцев насчитывается до сотни тысяч.

— Что они стоят против регулярной армии! — пренебрежительно пожал плечами человек в полушубке, похожий с виду на помещика средней руки.

— Хороша регулярная армия! — Сами такие же бандиты! — взъелась на него сварливая старушка в облезлом бурнусе. — У меня лисью шубу казаки украли.

— Э, что уж тут толковать! — пробурчал пивший за столиком чай помещик с молоденькой женой и двумя ребятами.

— Коли все мужики опять за пулеметы взялись, так разговор короткий: что до меня, так я еду в Новороссийск, там сяду на пароход — и до свиданья! Через две недели будем за границей шампанское распивать.

— Понимаешь, в чем дело? — шепнул Макар Егорке. — Пока мы на севере воевали, здесь, видать, началось восстание: уж не то ли самое, над каким хлопотал Мартын?

— А вот завтра узнаем, — отвечал Сморчок, — и от самого Мартына. Только я думаю, что коли вся Украина за дело взялась, то белым теперь крышку!

Они еще долго прислушивались к разговорам, из которых поняли, что Махно, прорвав добровольческий фронт, захватил город Екатеринослав и продвинулся до самого Таганрога, ставки верховного главнокомандующего, генерала Деникина. Сердце Макара радостно билось: так, так, не выдали родные мужички! Не стерпели возвращения панов и взялись за дреколье! Ах, как жалко, что из-за проклятой раны на ноге Макар провалялся целый месяц в лазарете! Ну, да это дело поправимое: завтра он встретится с Мартыном и примкнет, наконец, к восстанию.

Однако завтрашний день вышел совсем не таким, каким ждали его ребята. Не в силах совладать со своим нетерпением, они без сна проворочались всю ночь, несмотря на укачивающее колыхание вагона. Рано поутру, думая получить новые сведения о «батьке» Махно и о ходе восстания, они соскочили с поезда на маленькой станции в Донецком бассейне, верстах в 70 от Харцызска. По платформе ходило несколько шахтеров, угрюмых, озлобленных людей, которые не хотели или боялись говорить с мальчиками о Махно. Не добившись от них ничего, ребята решили сбегать ближайшую лавочку за вокзалом, пользуясь пятнадцатиминутной остановкой поезда.

— Лавочники все знают, — объяснил Егорка, направляясь к небольшому ларьку, из-за которого виднелась горбоносая еврейская физиономия. — Кстати и хлеба-соли купим на завтрак.

Они спокойно подошли к прилавку, и Макар, разглядывая колбасы, уже раскрыл, было рот, чтобы задать несколько вопросов торговцу, как вдруг Егорка ахнул и присел от изумления; ответный крик раздался из ларька. Макар вскинул глаза, да так и обмер: перед ним стоял сам Герш, тот самый, с которым они расстались в Милорадовке, Герш, пойманный и запертый под замок рассвирепевшим Балдыбаевым. Макар протер глаза и ущипнул себя за нос: подлинно, так ли это? Уж не снится ли ему Герш? Как мог он сюда попасть?

Но нет, это был не сон. Старый еврей, оправившись от первого изумления, протянул к ним руки и воскликнул со слезами в голосе:

— Макар! Егорушка! Да убейте меня сухим горохом, если это не вы! Боже ж мой, боже ж мой, какая мне радость!

— Герш! Неужто это ты? — воскликнул Макар.

— Я, я, — старый и глупый Герш, родненькие мои деточки!

— Но как же ты сюда попал?

— Э, как я сюда попал? — подмигнул Герш. — Бот она, эта самая замечательная собака, через которую я сюда попал!

— Дружок?! — в один голос вскрикнули ребята.

— Он самый. Эта вот самая рыжая мордочка, нехай ей и на том свете быть такой же толстой и веселой! А еще…

Герш таинственно оглянулся по сторонам и, наклонившись к мальчикам, произнес вполголоса:

— А еще Любочка помогла!

— Любочка! — опять ахнули те.

— Любочка! Панская дочка! Ой, что это за барышня, золотенькие мои! Если б вы знали, что это за драгоценная барышня!..

— Но где, же она? — перебил его Макар.

— Она? — Герш снова сделал таинственное лицо. — Она здесь. На Черной горе.

— На Черной горе? — разинул рот Следопыт.

— Ой, ну да, ну да, на ней самой. Вместе со мной живет. А я, старый еврей, умею только салом-колбасой торговать, я тут лавочку открыл.

— А она?

— Она? О! Барышня, что только делает!

Да вы, родненькие, погодите: все сами увидите и узнаете. Ой, как хорошо ж, что вы сюда приехали! И как только вы узнали, что мы здесь?

— Да мы этого и не знали, — сказал Егорка. — Слушай, Макар, там уже ударили второй звонок нашему поезду.

— Э, к чорту! — воскликнул Макар. — До Харцызска семьдесят верст, успеем туда и завтра доехать. Разве можно уехать, не повидав Любочку?

— А вы в Харцызск? — переспросил Герш. — А зачем же вы туда едете?

— По делам! — важно ответил Следопыт. — Слушай, Герш: мы так-таки ничего и не поняли, как тебя освободил наш Дружок, почему Любочка с тобой. Знаешь ли ты, что Балдыбаев собрал целую шайку и разыскивает ее?

— Как? — вздрогнул еврей.

— Так! Этого ты не знал? Ну, так мы расскажем. Только раньше сам изволь рассказать нам все, что с вами случилось после того, как мы задали тягу на самокате.

Герш встревожился не на шутку вестями о Балдыбаеве. Он покрутил головой и тяжело вздохнул:

— Ох-ох! Нет нигде покоя старому Гершу… Ну, видно, мне нынче надо лавочку закрыть! Пойдемте. Дорогой расскажу все.

Он запер свою лавочку на замок, и все трое направились в рабочий поселок, видневшийся верстах в двух от станции. Отойдя шагов пятьдесят и осмотревшись, Герш начал свое повествование:

— Когда у нас в подпольи в Милорадовке нашли пулеметы и всякие такие страшные вещи, Балдыбаев и господа офицеры, — чтоб им икнулось, как паршивому цуцику, — заперли меня с Ципой в нашу спальню и ключ в замке повернули два раза — брынь, брынь! Тогда я сказал Ципе: «ой, Ципа, ой, старуха моя, теперь уж наша смерть за нами пришла, и загадывать больше не о чем». Ципа тут заплакала, плакал и я от ужасного страху. Потом вдруг слышим, — поднялся в корчме гевалт, из винтовок палят, ругаются, как пьяные цыганы на ярмарке, стук и гром аж до самого внутреннего жира. Тогда Ципа сказала мне: «слушай, Герш, а ведь у них что-то стряслось! Уже ж без происшествия не стали бы шуметь господа офицеры». Потом — пах! Все успокоилось. Под самое утро опять переполох. Я думал-подумал, — за нами контрразведка пришла, только хотел сказать про то старухе, — вдруг, брынь брынь! — дверь как распахнется! А на пороге — глядь! — не контрразведка, а барышня, та самая Любочка, убей меня сухим горохом, если выбрехиваю! — «Герш, — говорит, — вечером я Макарку выпустила, он на автомобиле тягу задал; а теперь Дружок тут показался, убегай скорее!» — А сама плачет-заливается. У меня аж коленки подогнулись: «барышня, родненькая, так что ж вам будет теперь за это?!» — «Ох, говорит, уж и сама, Герш, не знаю: папенька меня очень за косу подергал, когда узнал, что я Макара выпустила. Знаешь что: бежим вместе!» — Тут я совсем затрусился, и ну ее просить, чтоб и себя, и меня не подводила под петлю. Куда тут! Пах! — и слышать ничего не хочет. Вытащила нас с Ципой из корчмы, пробрались мы к соседу Янкелю, а он нас на своих лошадях тот же час на станцию: пока нас в Милорадовке искали, мы — в поезд, да пах-пах — прочь! Только на этой вот станции слезли, с тех пор здесь и живем.

— Значит, Любочка сама отца бросила? — переспросил Макар. — При чем же тут я и Дружок?

— Сама. А Дружок вот что наделал. Когда вы на автомобиле укатили, казак с кого-то из вас сшиб пулей шапку.

— С меня, — подтвердил Следопыт.

— Так, так! Этот казак поднял ту шапку и принес в корчму. Там шум в то время стоял, Балдыбаев дочку за тебя, Макар, поясом хлопал…

— Мерзавец! — выругался Макар, сжав кулаки.

— Положил казак твою шапку на стол, хвастался-хвастался, брехал-брехал, а потом сел ужинать. Все другие поголосили, покричали, да опять спать полегли: видят, что не догнать вас без другой машины. Решили разыскивать на утро. Сидит казак, ужинает, вдруг — гоп! В окно прыгнул Дружок, да шапку зубами — цоп! Казак хотел его за хвост поймать, — да не туды! Пес опять в окно — пах! Казак за ним. Господа офицеры повскакали — за казаком. Балдыбаев — за офицерами. Ой-ой-ой, лишенько! Вздумали, что вы в деревне спрятались и ну все дома под ряд обыскивать. А тем временем Любочка меня и выпустила. Ай-ай, как ей обидно было от отца пошлепки терпеть! Пах! — гордая барышня, а сердечко золотое. Так со мной, старым евреем, и живет теперь, а уж что делает, что делает, того Макар, я тебе не скажу, ой нет, нет, не скажу, она осерчает!

Так вот в чем дело! Вот каким образом Дружок разыскал шапку Следопыта, выручил из беды старого Герша, заставил Любочку бросить отца, а его самого превратил в лютого «тигра»! Дело оказывалось совсем просто! Ребята со смехом смотрели, как Герш, расчувствовавшись от воспоминаний, кинулся ласкать их рыжего приятеля и как в порыве благодарности поцеловал его в самую морду.

Да, вправду, маленькая собака натворила больших дел! Но в кого же превратила эта удивительная собака Любочку?

Яблочко от яблони далеко откатилось

Тем временем все трое подошли к рабочему поселку. Здесь жили шахтеры ближней каменноугольной копи, которая носила название «Черной горы». Эта Черная гора высилась в полуверсте от поселка, зияя темными отверстиями своих штолен, откуда в былые времена поминутно выезжали вагонетки с углем, выходили черные, покрытые пылью шахтеры и измученные непосильным подземным трудом подростки — их сыновья. Теперь гора была молчалива и безлюдна: во время гражданской войны копи затопило водой, и добыча угля стала невозможна. Шахтеры сидели без работы, мрачно слонялись по улице поселка да время от времени ожесточенно глушили самогон в ожидании лучших времен, когда в копях снова закипит работа и даст им возможность заниматься своим делом, а не пухнуть с голода и праздности.

Герш и ребята миновали первые домишки поселка, и подошли к маленькой, покосившейся набок хижине с подслеповатыми окнами. Герш с трудом отворил севшую на петлях дверь и, выйдя в сени, крикнул:

— Ципа, Любочка! Посмотрите-ка сюда, каких я вам гостей привел!

Из дверей, ведущих во внутреннюю комнату, показалась Ципа. Она еще больше постарела, совсем поседела и на лице хранила все время выражение растерянности и страха. Увидев ребят, она всплеснула руками и тотчас кинулась назад в комнату, крича:

— Ой, боже ж мой миленький! Барышня, барышня, ой посмотрите-ка, кто к нам с неба свалился!

Макар и Егорка не без волнения перешагнули через порог убогой лачуги и столкнулись с Любочкой, которая спешила к ним навстречу. Макар не сразу узнал её в простом деревенском платьице, с головой обвязанной ситцевым платком, она совсем не походила на прежнюю холеную помещичью дочь; за эти месяцы она выросла и похудела, глаза стали серьезнее и все лицо — строже. Она ласково улыбнулась мальчикам и, как будто вовсе не удивившись их внезапному появлению, сказала:

— Вот умники, что вовремя подоспели: вас-то мне как раз и надо. Я часто вспоминала о вас и жалела, что вы куда-то запропастились. Рассказывайте, где пропадали.

Герш засмеялся и покрутил головой.

— Ой-ой, барышня, какая вы прыткая. Дайте хлопчикам в себя прийти. Они, надо полагать, еще и чаю не пили сегодня. Садитесь, садитесь, гражданчики, Ципа вас угостит, как следует.

— Аи, да Любик! — заметил Макар, садясь за хромоногий стол и не отрывая глаз от девочки. — Как же это ты своего батьку бросила? Это вот позанятнее нашего житья-бытья: рассказывай ты сначала.

— Что ж тут рассказывать? — мотнула головой Любочка. — Захотела от него уехать, вот и уехала.

— И не жалко? — вставил Егорка.

— Вот еще, чего жалеть! Он меня так отдубасил за тебя, Макарка, что я и через десять лет не забуду! Я тебе жизнь спасла, а он меня за это побил: какая же дура после этого с ним, останется?

— Так! — засмеялся Следопыт. — Да ведь я — неприятель, я — красный — чего ж ты от него ждала?

— Глупости это все! — упрямо топнула ножкой Любочка. — Какой там красный, синий, серо-буро-малиновый! Ты для меня — Макарка Жук, и с тобой мы вместе сено косили, — помнишь, в Буйволовом? — и пискарей ловили на Днепре. Вот и все.

— А как же, мы ведь оба в Красной армии служили.

— А мне все равно: разве Красная армия не из наших же мужиков?

— Вот это — девчонка! — с восхищением сказал Егорка. — Понятное дело, армия нашенская, не турецкая. А только ты, видать, про главное не слыхала: твой батька тебя разыскивает, по всей Украине верхом таскается, да и контрразведку всю, должно быть, на ноги поставил.

— Ищет? — переспросила Любочка и слегка побледнела. — Откуда вы это знаете?

— Знакомый большевик писал, — важно ответил Макар, принимаясь за принесенное Ципой кислое молоко, — а еще видел я Юрия, брата твоего, он меня во время драки спросил, куда ты делась, — да я тогда не знал.

— Юрий? Он жив?

— Надо полагать, жив. Я его не больше месяца назад повстречал.

— Ну, найти им меня теперь не удастся. Теперь на Украине везде восстание, вы это знаете?

— Слышали. В чем дело?

— Махно все Приднепровье зажег. Если папа ищет меня там, то ему плохо придется: все деревни бунтуют, везде банды, отряды, избивают белых, помещиков и офицеров…

— Да он сам не будь дурак — тоже шайку составил, — перебил Макар.

— Глупости! Мужиков в миллион раз больше! — махнула рукой Любочка. — Лишь бы он не пронюхал, что мы с Гершем живем здесь, в Донбассе.

— Ишь, яблочко от яблони далеко откатилось, — засмеялся Егорка. — Поди, ж ты, — барышня, а какая бедовая! Родного батьку не жалко!

— А чего ж его жалеть, коли он тигром стал? — возразил Макар. — Чем скорей эта канитель кончится, тем лучше. Вот и мы, Любочка, приехали на Украину из красной армии помогать повстанцам.

— А вы слышали? — спросила Любочка. — Красная армия перешла в наступление. Кое-где белые бегут. Орел уже отдали.

— Вот так славно! Стало быть, мы их с двух боков сожмем!

— Сожмем. Вы куда ехали?

— В Харцызск. Нужного человека увидать.

— Можете задержаться дня на два?

— Понятно, можем. А что такое?

— Я тут тоже времени даром не теряю. Вечером свожу вас кой-куда, тогда сами увидите. Вы мне очень, очень нужны. Надо действовать скорее, а то, не дай бог, отец нагрянет.

— Что еще придумала? — засмеялся Макар, весело сощурив глаза.

— Ничего не скажу, ничего! — замотала головой Любочка. — Поживешь — увидишь. Рассказывайте теперь о своих делах.

Так ребята ничего и не смогли добиться от упрямой девчонки. Ципа подала на стол самовар, и все уселись пить чай с душистым черным хлебом и превкусной малороссийской колбасой. За чаем, Егорка и Макар наперебой рассказывали Любочке свои похождений, И она слушала их с горящими любопытством глазами. Когда же девочка узнала о том, что Макар лично знаком с командармом и состоит у него на особом счету, она в восторге захлопала в ладоши и принялась прыгать по комнате.

— Молодец! Молодец! — кричала она, закружа Следопыта по комнате. — Ты, Макарка, всегда был ужасным разбойником, а теперь перещеголял самого себя! Ну, брат, уж и натворим мы с тобою дел, дай только срок!

Когда ребята напились, наелись и обогрелись, Любочка объявила им:

— А теперь идем смотреть мое заколдованное царство. Вы ведь его еще не видели.

— Это еще что за царство? — удивился Макар.

— А вот увидите. Одевайтесь.

Понятно, ребята после такого приглашения не заставили себя упрашивать. Мигом, натянув полушубки, они выбежали на улицу вслед за Любочкой.

Пустынен и хмур был поселок с почерневшими от каменноугольной пыли лачугами. Пройдя его, Любочка повернула на тропинку, и Макар сразу смекнул, что она ведет их к Черной горе. Минут через десять они уже стояли у края вертикальной шахты, над которой висела бадья.

— Здесь начинается мое царство, — сказала Любочка, указывая в шахту. — Там вы отбываете сегодня вечером. А сейчас пройдем в боковую штольню.

Завернув за выступ горы, они увидели черную дыру штольни, ведшей внутрь горы. За большим камнем у входа лежала маленькая рудничная лампочка-коптилка. Любочка зажгла ее, и все трое углубились в сырой и темный коридор.

Макар с любопытством осматривал это подземное царство; тесно сдвинутые стены, из которых там и сям торчали блестящие глыбы каменного угля, серые, уже подгнившие столбы и перекладины деревянной крепи, подпиравшей черные своды, узкие выемки по бокам, откуда добывался уголь, таинственное журчание скрытых ручейков, — все было для него невиданно и ново. Огромная тяжесть горы, казалось, лежала на нем тысячепудовым грузом, голос звучал глуше, в голове носились такие же смутные обрывки мыслей, как черные тени, плясавшие на каменных громадах.

— Подумать только, здесь люди работают! — вздохнул Егорка. — Нам мимоходом итти, так и то страшновато, а шахтеры весь свой век коротают в этой норе.

— И какая еще работа! — подхватила Любочка. — Я со многими здешними рабочими говорила: подумать страшно, какой это труд! Вот в этих выемках, где ни стать, ни сесть нельзя, рудокоп целый день лежит на спине и киркой отбивает вокруг себя куски угля. Сладко?

— Уж по мне, косой махать да снопы вязать куда веселее, — отозвался Макар. — Там хоть солнышко над головой светит, ветер вольный в лицо.

— А вот лежит волокуша, — показала Любочка на валявшийся на дороге деревянный ящик, похожий на санки. — В эту волокушу насыпают уголь, и рабочие тащат ее волоком, на четвереньках, в роде запряженной скотины…

— Да разве мыслимо! — в один голос воскликнули ребята.

— Все мыслимо, коли жрать нечего, — ответила девочка. — Ах, Макар, как я пожила два месяца здесь, как наслушалась об этой каторге, так сама себя узнавать перестала: чудно мне, как я могла раньше жить, ничего не зная, ничего не делая, одна на тысяче десятин. Нет, нет, мне старой жизни не жалко, да и жалеть нечего… и никогда я не вернусь ни к отцу, ни к Юрию.

— Где это вода течет? — спросил Егорка, прислушиваясь.

— В нижних шахтах, под нами. С тех пор, как бросили работу и перестали откачивать воду насосами, она залила все копи. Теперь и не подсчитаешь, сколько труда надо положить, чтобы опять осушить их и начать добычу угля.

— Пропади они пропадом! — вскричал Макар, топнув ногой. — По мне, уж никаких и копей не надо, коли в них народ так мучается.

— Что ты, Макар, — вступился Егорка. — Ведь отсюда уголь, а без угля ни одного завода не пустишь в ход: закрыть копи, так не будет у нас ни железной дороги, ни плугов, ни ружей, ни стальных мостов, — ни чорта!

— Да ведь здесь люди гибнут! Разве можно так жить!

— А какой ужас творится здесь, когда случится взрыв газов! — подхватила Любочка. — Под землей, в пещерах и выемках, часто собирается гремучий газ. Одна искра — и он взрывается. Скалы рушатся, деревянные стойки и уголь горят, люди задыхаются, гибнут в пламени, или умирают от голода и жажды в глубине шахт, отрезанные от выхода наверх.

— К чорту, к чорту эти шахты! — продолжал кричать Макар. Любочка покачала головой.

— Нет, Макар, этим дела не поправишь, — сказала она. — Людям нужны и заводы, и железные дороги, и даже пушки, — чтобы завоевать себе лучшую жизнь. Копи и рудники уничтожить нельзя. Но надо сделать так, чтобы в них стало легко работать, а это сделать вовсе не так трудно: нужно только провести электричество в шахты, сделать хорошую вентиляцию, поставить новые машины. Все это есть на земле; где-нибудь в Англии работать гораздо легче, чем у нас. Но и там еще тяжело, — слишком долог рабочий день, слишком мала плата за этот каторжный труд. Но это только пока. Подожди, Макар, мы поживем и добьемся, что всем станет хорошо жить на земле!

— Добьемся, Любик! — воскликнул Макар.

— Да и копи и рудники — все это тоже только пока, — заявил Егорка. — Мне вон тятька про радий рассказывал: поживем еще малость, и никакой нам каменный уголь не будет нужен, — все сделает радий: и аэроплан в воздух поднимет, и машину в ход пустит, и сапоги сошьет, и щи да кашу сварит.

— Ух, как легко будет тогда жить! Какая тяжесть свалится с плеч! — воскликнула Любочка.

— А коли так, — да здравствует радий! — заорал Макар, и все трое весело расхохотались.

Гора ответила им глухим, угрюмым отголоском.

Заговор Черной горы

Макар и Егорка с нетерпением ждали вечера; им не терпелось узнать, какими такими таинственными делами занимается Любочка в подземном своем царстве. Несколько раз они приступали к ней с расспросами, но девочка только упрямо мотала головой и отмахивалась от их приставаний.

День прошел в хождении по шахтерским хижинам, в разговорах с рабочими о батьке Махно, о начавшемся отступлении белых армий, о безработице и плохом житье-бытье. Макар с удовольствием заметил, что почти все шахтеры были на стороне красных и горели желаньем примкнуть к восстанию.

Однако, сделать это было совсем нелегко. В Донбассе, именно в виду большого скопления рабочих, были сосредоточены порядочные силы белых, а в связи с восстанием туда перекинули еще несколько кавалерийских частей с севера. Поэтому приходилось выжидать приближения красных войск, оставаясь наружно спокойными.

Наконец, долгожданный вечер настал. Едва стемнело на улице, Любочка надела ватную кацавейку и сделала мальчикам знак следовать за ней. Быстро пройдя темный поселок с редкими огоньками в лачугах, они приблизились к Черной горе и остановились у виденной, утром вертикальной шахты.

Черная тень маячила неподалеку. Заметив ребят, тень шевельнулась и, подойдя ближе, оказалась подростком лет пятнадцати, худым и болезненным хлопчиком.

— Это ты, Митя? — окликнула его Любочка.

— Я, — отозвался тот.

— Наши собрались?

— Почти все. Два раза бадью спускал.

— Спускай и нас… Садитесь, братцы! — обратилась она к Макару и Егорке.

Те не заставили долго ждать и торопливо прыгнули в бадью. За ними туда влезла и Любочка; заскрипел ворот, и ребята стали быстро опускаться вниз, в сырую темноту. Любочка зажгла лампу. Через минуту бадья остановилась, и все трое выскочили на землю.

Они очутились в большой и просторной шахте, освещенной десятком лампочек-коптилок. Небольшая кучка ребят и подростков толпилась невдалеке от входа в эту шахту. Здесь были и мальчики, и девочки лет двенадцати — пятнадцати, большие и поменьше, худые и потолще, — но у всех у них была одна отличительная метка: черная лента на руке, а на ленте восковая печать с двумя переплетающимися буквами Л. Б. Все они приветствовали вновь прибывших громкими криками и шутками:

— Батюшки! Любочка наша сам-третей пожаловала! Откуда к нам эта деревенщина привалила?

Макар покраснел и хотел было огрызнуться, но Любочка, не давая ему раскрыть рта, закричала:

— Нет, братцы, это не деревенщина! Это самые настоящие красноармейцы с севера!

Если бы в шахте ударил гром или провалилась земля, это изумило бы почтенное собрание меньше, чем ее простые слова. Все окружили Макара и Егорку, тормошили их, засыпали расспросами, глядели, выпучив глаза и вообще совсем обалдели от неожиданности. Красноармейцы же наши сами глазам своим не верили и озирались вокруг с крайним любопытством: они ожидали встретить здесь под землей все, что угодно, но только не такое удивительное сборище, да еще с такими загадочными лентами на плечах.

— Кто они такие? — спросил Макар вполголоса.

— А вот сейчас узнаешь, — отвечала Любочка и, вскочив на старую опрокинутую вагонетку, звонко закричала: — к порядку, товарищи! Дайте объяснить все, время не терпит!

Все умолкли и полукольцом окружили вагонетку. Любочка продолжала:

— Эти молодцы — Макар-Следопыт и Егорка Сморчок. Я с ними знакома очень давно и хорошо их знаю: они ребята настоящие, своих не выдадут, а в нашем деле должны помочь. Их прислал в Донбасс командир N-й армии красных войск, как раз для организации восстания. Оба они на военной службе и знают именно то, что нам нужно.

Кругом раздались крики одобрения. Любочка обернулась к Макару.

— Мы — заговорщики Черной горы, — сказала она. — Здесь собрались самые надежные из шахтерских ребят. Посмотри, у них на руках ленты с моей печатью, — печатка эта завалялась у меня в кармане и, как видишь, теперь пригодилась. Без этой печати сюда никого не пустит Митя, наш часовой наверху. Если кто ненадежен, мы отнимаем у него печать и исключаем из нашей компании.

— Чего же хочет ваша компания? — спросил Егорка.

— Мы хотим прекратить гражданскую войну. Мы не хотим никого убивать. Вот самое главное, чего мы хотим.

— Мудреное дело, — заметил Макар. — Хотите кончить войну, никого не убивая: как же это мыслимо?

— Очень просто: мы будем уничтожать везде склады снарядов, воинские поезда без людей, запасы провианта, орудия, — все, что попадется на дороге. Мы уже осмотрели местность на двадцать пять верст вокруг Черной горы и наметили два больших склада снарядов, которые взорвем в первую голову.

— Это не плохо! — объявил Макар. — В этом я вам могу помочь. А насчет прекращения войны, это уж уволь: девчонкины разговоры! Война вещь серьезная, и без нее нам твоего батьку на цепь не посадить.

— Коли ему не с чем будет воевать, так мы его живьем возьмем, — отозвалась Любочка. — Тебе, Макар, все равно, а для меня Юрий — брат, а твой «тигр» — родной отец. Как же мне хотеть их смерти? Я хочу у них только когти вырвать. Я должна любить всех — и вас, и этих «тигров»… А потому — бейте вдребезги пушки, снаряды, патроны!..

— На это я согласен. Только когти когтями, а я его все-таки изловлю.

— К делу, к делу! — перебила его Любочка. — Сергун, — обратилась она к одному из мальчиков с восковой печатью, — ты был в Крандиевке?

— Был, только нынче вернулся. Работать можно.

— Склад осмотрел?

— Осмотрел. Есть там тяжелые гранаты, а шрапнелей трехдюймовых — до чорта!

— И патроны есть?

— Хватит.

— Как же ты пролез на склад?

— Я не пролезал. Я с часовым разговорился.

— Неужто с офицером?

— Не-е. Офицер не станет болтать. Там стоял солдатик такой, из петлюровцев. Он мне все разболтал.

— Хорошо, Сергун. А как ловчей действовать?

— Это я разнюхал. Снаряды сложены в пустом депо. Вокруг часовые стоят, подобраться трудно. Только в одном месте канавка водосточная под стену идет. Ежели по ней подползти, да заложить динамиту, так вся музыка к чорту полетит.

— Значит, решено. А ты, Васюк, что разнюхал?

Васюк, медленный круглый пузан, передвинул шапку с левого уха на правое, переступил с ноги на ногу и, солидно кашлянув, сказал:

— На станции Ольховатой поезд с патронами стоит. Будет стоять до завтрашнего вечера.

— Значит, сегодня ночью надо с ним покончить. Это, верно, дело простое?

— Совсем плевое: давай мне трех ребят, я его по ветру пущу.

— Так же, как в Ясиноватой?.. Он у меня мастер взрывать поезда, — обратилась она к Макару, — три дня тому назад на Ясиноватой тридцать вагонов со снарядами под откос пустил.

— Ловко! — отозвался Следопыт. — Вы, я вижу, здесь времени даром не теряете. Ужотко доложу командарму.

Рожи ребят так и расцвели от удовольствия. Но Любочка, деловито нахмурив брови, продолжала:

— Значит, сейчас ты, Васюк, отправишься в Ольховатую. Кто с ним?

— Я! я! я! — послышалось со всех сторон.

— Отбери троих. А за Крандиевский склад я сама возьмусь с Макаром и Егоркой. Нам нужно еще двоих, кто место хорошо знает. Пойдешь ты, Сергун, а еще…

— Я там не раз бывал, знаю дело, — высунулся из кучки долговязый малый.

— Ну, что ж, ты так ты! А теперь, Яшка! Где Яшка?

К вагонетке подошел плутоватый паренек лет пятнадцати.

— У батьки Махно побывал? — спросила его Любочка.

— До самого не добрался, — отвечал тот. — Он сейчас в Екатеринославе сидит, за Днепром. А по эту сторону добровольцев сила, никак через реку не переплывешь.

— Значит, батьку окружили?

— Некому окружать. Белые по сю сторону только отстреливаются, железную дорогу Харьков — Севастополь оберегают. А по ту сторону Днепра только верстах в тридцати от города, у станции Запорожье, белый бронепоезд стоит, войск никаких нет чуть ли не до самого Киева.

— А по ту сторону повстанцы есть?

— Сколько угодно! Только они все мелкими бандами держатся, не могут сбиться в кучу. Сильно их порознь крошат белые.

Макар слушал во все уши, сам разглядывая тем временем окружавших их ребят, черные своды, уходящие в глубь земли штольни. Вдруг он вздрогнул всем телом: там, у входа в поперечный коридор, за большим обломком угля, он увидел странную серую фигуру, припавшую к земле. Дрожащий свет коптилок едва озарял ее, но своими орлиными глазами Следопыт все, же разглядел диковинную, словно рогатую голову, густо заросшую волосами рожу и темные-темные глазные впадины. Казалось, фигура эта жадно вслушивалась в беседу ребят, вытянув тощую шею и выставив ухо из-за камня.

— Сущий чорт! — подумал Макар и, дернув за рукав Егорку, указал ему глазами на фигуру. Егорка тоже заметил ее. Тогда Макар шепнул о ней и Любочке. Та вгляделась в полутьму, побледнела и произнесла вполголоса:

— Правда, он смахивает на чорта. Боюсь только, что он страшнее чорта!

Следопыт, услыша эти слова, спрыгнул с вагонетки и бросился к незнакомцу. Но тот мгновенно исчез, и когда мальчик очутился у входа в поперечную штольню, там уже никого не было.

Только издали, из глубокой тьмы, доносился смутный шум шагов и порой легкий стук сорвавшегося камешка. Охваченный сильной тревогой Макар вернулся к остальным.

— Не будь я красноармеец, — сказал он Любочке, — я бы побожился, что это — сатана, который заходил к нам в гости из преисподней.

— Хуже, — повторила Любочка. — Боюсь, что это — контрразведчик.

Сердце у Макара екнуло. Егорка побледнел. Любочка задала еще два-три быстрых вопроса Яшке и поспешила распустить собрание.

— Делать нечего, — сказала она Макару, подымаясь в бадье наверх, — откладывать нельзя: если это была контрразведка, нас все равно переловят всех. Так уж лучше будем действовать!

О динамите, о чорте, о длинных волосах и о ковре-самолете

Все следующее утро прошло в приготовлениях к ночному делу. Прежде всего Любочка и Сергун отправились добывать динамит. Достать его было нетрудно, так как в погребах рудника сохранились еще патроны, которые употреблялись для взрыва горных пород при работе в шахтах. Сергун, сын рудокопа, прекрасно знал все входы и выходы, знал также, что погреба никем не охраняются и что там можно найти кое-что их интересующее.

Рано утром он отправился на добычу и часа через два вернулся очень довольный и веселый: ему удалось отыскать два забытых патрона, которых хватило бы и на несколько пороховых складов: снаряды при взрыве и сами взрываются от сотрясения воздуха; поэтому достаточно небольшого количества динамита или пироксилина, чтобы на воздух взлетели огромные пороховые погреба.

Принесенные Сергуном патроны были тщательно завернуты в несколько тряпиц и положены в корзиночку, которую Любочка, во избежание неожиданных и опасных толчков, не выпускала уж больше из рук. Затем Егорка, достав стальную палочку и напильник, соорудил боёк, который должен был разбить капсюль патрона. По мысли ребят, патрон надо было положить около стены склада, наставить боёк, а сверху подвесить на бечевке гирю; от бечевки провести длинную зажигательную нитку. Горящая нитка должна была пережечь бечевку, гиря — упасть на боёк, боёк — ударить в капсюль и взорвать патрон.

Сделав боёк, раздобыв гирю и захватив большой моток зажигательной нитки, пятеро ребят отправились на станцию. Дорогой они внимательно озирались, пристально вглядываясь в каждого встречного, боясь, что за ними следит вчерашний подземный чорт. Но навстречу попадались только знакомые рабочие и шахтеры, и, дойдя до станции, ребята успокоились и забыли свои вчерашние страхи.

— Уж не померещился ли нам этот чертяка? — смеясь, спрашивал Макар Любочку. — Тоже и то надо смекнуть: откуда он мог забраться в эту шахту? Ведь другого хода, кроме бадьи, туда нет.

— В том-то и беда, что есть и другой ход, — отвечала Любочка. — Только этот ход был весь залит водой. Может быть, вода теперь отхлынула, и этому негодяю удалось пробраться к нам. Но как он нас выследил? Никто, кроме самих «черногорцев», не знает о наших собраниях. Неужели среди нас есть предатель?

— Я боюсь другого, — сказал, подумав, Егорка. — Я боюсь, что это — присланный контрразведчик. Ведь Балдыбаев поднял на ноги всю контрразведку, а уж по линиям железных дорог шпики так и рыщут, разыскивают Любочку. Мне чудно, как тебя раньше не нашли.

— Да, у папы большие связи, — задумчиво произнесла Любочка. — Он даже с самим Деникиным знаком. Возможно, что ищут именно меня… Ну, да что тревожиться заране, поживем — увидим.

Поезда пришлось ждать довольно долго, и ребята приехали в Крандиевку уже поздним вечером. Ехали они поодиночке, в разных вагонах, чтобы не привлечь к себе внимания. Только Макар не пожелал расставаться с Любочкой и забрался в одну теплушку вместе с ней и своим неразлучным Дружком. О собаке шли большие споры: Любочка утверждала, что Дружок может им только помешать в их ночном деле. Но Макар, боясь разлучиться со своим верным другом, и слышать ничего не хотел о том, чтобы оставить собаку на попечение Герша. Как мы увидим дальше, он оказался правым в своих опасениях, а Дружок сослужил Любочке немалую службу.

Приехав в Крандиевку, заговорщики спрыгнули один за другим с поезда и разными путями прошли в заранее назначенное место сбора — на постоялый двор, расположенный неподалеку от депо, где хранились снаряды. Здесь, не узнавая друг друга, они принялись — кто за чаепитие, кто за ужин, а хладнокровный Сергун даже лег вздремнуть. Макару с Любочкой было не до сна: предстоящее опасное приключение волновало их, а страшная корзиночка с динамитом приковывала к себе все их внимание: один неосторожный толчок — и все могло разлететься вдребезги: и Любочка, и Макар, и постоялый двор, и соседние дома.

Кроме того, Следопыт украдкой оглядывал посетителей трактира, — не следит ли кто за «черногорцами». Но все казалось не внушающим никаких подозрений: люди входили и выходили, — мужики, рабочие, ломовые извозчики, разносчики. И к полуночи Макар почти убедился в том, что вчерашний незнакомец был только тенью от камня, принявшей причудливую форму не то человека, не то дьявола.

Ровно в полночь Сергун потянулся, зевнул и вышел на двор. За ним отправился Егорка; немного погодя — Ванюшка, второй из заговорщиков; последними вышли Любочка и Макар. Все они собрались на улице и, переговорив шопотом, двинулись по направлению к депо.

То было старое железнодорожное депо, в котором давно уже не производилось работ. Целая толпа ржавых поломанных паровозов, похожих на полуистлевшие скелеты, стояла на запасных путях возле него. Большие ворота были наглухо заперты, и возле них торчал часовой; три других часовых охраняли депо со всех сторон; подобраться к нему было бы немыслимо, если бы не водосточная канавка, о которой говорил Сергун: она начиналась шагах в пятидесяти от стены и уходила внутрь депо; под стеной, впрочем, она была засыпана шлаком и щебнем.

Макар, как испытанный и опытный разведчик, пополз по канавке первым: в его задачу входило заложить патрон под стену: тем временем Егорка, который полз вслед за ним, должен был привесить гирю, наставить боёк и привязать к бечевке зажигательную нитку. Сергун поместился в будке старого паровоза и должен был завыть, как собака, в случае какой-либо опасности для обоих пластунов со стороны часовых. Ванюшка забрался на поломанный товарный вагон и наблюдал всю местность возле депо, поскольку это позволяла делать осенняя темь. Любочка же обошла депо с другой стороны и караулила там, эти двое должны были тоже выть собаками в случае опасности издалека.

Со сладко замирающим сердцем пополз Макар по узкой, мелкой канавке, сжимая в кулаке грозный динамитный патрон: о, это знакомое, прекрасное чувство, когда жизнь висит на волоске, когда надо преодолеть и победить опасность! Одно неосторожное движение, один толчок — и поминай, как звали! А если заметит часовой? Хорошо, что кругом залегла такая непроглядная осенняя ночь, а на часах стояли солдаты, а не офицеры! Затаив дыхание, Следопыт медленно передвигал колени, тихо-тихо приближаясь к заветной стене депо.

Вот, наконец, и она! Холодеющими от волнения пальцами Макар раздвинул куски шлака и тихонько вставил между ними патрон, всем телом прижимаясь к стенке канавы, чтобы дать место Егорке. Егорка ощупью захлестнул бечевку от гири вокруг захваченной с собой палки, палку положил поперек канавы так, чтобы гиря висела как раз над патроном, и, наконец, осторожно наставил боёк, Макар уже полз обратно.

Егорка зацепил зажигательную нитку за бечевку и, разматывая нитку, пустился в обратный путь вслед за приятелем.

Вдруг с паровоза раздался негромкий собачий вой. Мальчиков в жар кинуло: попасться теперь, когда уже больше половины сделано, когда остается только доползти до конца канавы, отбежать подальше и зажечь нитку! Оба так и прильнули животами к земле. Где-то близко-близко раздались тяжелые, мерные шаги часового. Не доходя до канавы двух шагов, он остановился, постоял, а потом медленно пошел назад. Вой на паровозе умолк. Ребята перевели дух: не заметил! спасены!

Отпустив часового шагов на двадцать, они еще поспешнее поползли назад. Вот и конец канавы! Макар, не вставая на ноги, нырнул под разбитые товарные вагоны, Егорка за ним, все еще разматывая зажигательную нитку.

И вдруг… вдруг сразу одновременно завыли три собаки: выл Сергун на паровозе, выл Ванюша на вагоне, выла Любочка по ту сторону депо. Опасность отовсюду! Что случилось? Скоро к этому вою присоединились громкие крики, брань, топот бегущих людей, яростный лай Дружка, остававшегося с Любочкой. Макар со всех ног кинулся к ней.

— Зажигай нитку! За мной! — только и успел он крикнуть Егорке и пронзительно свистнул, давая этим знать своим, что сейчас будет взрыв.

Егорка торопливо чиркнул спичкой, и тотчас юркий огонек нырнул под вагоны и скользнул в канаву. Мальчик во всю прыть побежал за Следопытом, но через несколько шагов оба упали ничком наземь, ожидая взрыва. Крики вокруг депо, продолжались. Вой на паровозе и вагоне прекратился, — вероятно Сергун и Ванюша, услышав свист, тоже кинулись наутек. Любочкин голос звал откуда-то издалека:

— Дружок! Дружок! Сюда!

И в этот миг все потонуло в грохочущем, расколовшем землю до самой преисподней, взрыве. Все задрожало. Вагоны, срываясь с рельс, взлетали в воздух и разваливались на сотни обломков. Паровозы рушились с оглушительным железным грохотом. Огненное море всколыхнулось в черноте ночи; казалось, пушки палят наперебой из этого моря: то рвались снаряды; хлопанье рвущихся патронов походило на стук крупного града о стеклянные окна; осколки проносились, как остро-визжащие осы.

Кто-то отчаянно кричал в наступившей после взрыва могильной тьме. Потрясенный Егорка, шатаясь, встал на ноги и побрел наугад. Впереди раздался пронзительный трехкратный свист: это Макар звал на помощь.

Егорка в темноте побежал на свист. Скоро он наткнулся на Дружка, жалобно скулившего возле какой-то странной, темной, копошившейся кучи. Приглядевшись, Егорка увидел Макара и Любочку, и сразу никак не мог понять, что они делают: казалось, оба они ожесточенно боролись с кем-то.

— Что такое? — оторопело спросил Егорка. — Э, скверно, запуталась, — отрывисто бросил Макар. Только теперь Сморчок разглядел, что Любочка застряла в густой колючей проволоке, которой были огорожены депо и пути с этой стороны: колючки вцепились ей в волосы, в длинные, пышные волосы, и Макар делал огромные усилия, чтобы распутать эти золотые пряди, обвившиеся вокруг проволоки.

— Вот беда! — ругался сквозь зубы Макар. — Хорошо, их оглушило: а то бы мы так все и попались.

— Кого оглушило? — переспросил Егорка.

— Контрразведку. Понятное дело, нас выследили. Только маленько опоздали, наше счастье. Обрежь ей волосы ножом.

— Брось, брось! — тихо стонала Любочка. — Макар, уходи, вас поймают.

— Что ж, им отдать, что ли, тебя? — перебил Макар.

— Конечно, брось! Макар, ты еще пригодишься нашему делу. Это я тебя увлекла в заговор. Ты бы сейчас был у Мартына. Я во всем виновата, пусть одна я и попадусь.

— Болтай глупости! — заворчал Макар, ножом срезая волосы бедняжки. — Ну разве можно с этаким волосом на войну ходить? Эх, волос долог, да ум короток! — кряхтел он, возясь над любочкиными косами.

Вдруг прямо перед ними вспыхнул ослепительный луч прожектора, залив все вокруг ледяным белым светом. Ребята разом вскрикнули: шагах в десяти от них стоял тот же самый рогатый, заросший волосами человек-дьявол, виденный ими в шахте. Заметив ребят, он кинулся к ним.

Отовсюду бежали еще люди.

Егорка не вытерпел. Как! Отдаться живьем в руки этих гадов? Никогда! Он схватил за руку Макара и бросился бежать, увлекая друга. Оглянувшись, он успел заметить, как со всех сторон на Любочку налетели темные фигуры с винтовками в руках.

— Неужто убьют? — с тоской подумал он, и холодок пробежал по его спине.

Прожектор погас так же внезапно, как и вспыхнул. Ребята нырнули под паровоз, затем под какие-то вагоны и очутились на ровном, открытом месте. Снова скользнул белый луч прожектора: он метался взад и вперед, шарил тут и там, — видно, искал ребят. И в этом ярком луче, шагах в тридцати от них, неожиданно обрисовались контуры двух ширококрылых аэропланов.

— Спасены! — мелькнуло в голове у Егорки.

Дождавшись, когда луч прожектора перекинулся на другое место, мальчики подбежали к самолету.

— Эх, ковер-самолет! И откуда ты на наше счастье тут взялся! — шепнул Егорка. — Сказка, а не жизнь у нас с тобой, Макарка! Лезь на него!

— Неужто ты и летать умеешь? — пролепетал Следопыт, карабкаясь на машину.

— Даром я, что ли, в армии служил? — ответил вопросом Сморчок, подбрасывая вслед за хозяином и Дружка. Затем он подбежал к пропеллеру и пустил его в ход. Мотор затрещал. В один миг Егорка очутился на аэроплане, у руля. Холодный луч снова облил их ледяным светом, привлеченный, вероятно, гуденьем машины. Через поле бежали к ним люди с винтовками наперевес…

Но стальная птица, плавно взмыв над землей, описала над полем полукруг, как бы издеваясь над этими вояками, над их прожектором, над огромными развалинами горящего депо, — описала полукруг, взмыла еще выше и исчезла в бездонной глубине черного неба, не обращая ни малейшего внимания на беспомощные выстрелы, хлопавшие внизу.

О том, как ребята нашли голого человека и кем оказался этот человек

Наверху царила ледяная ночь. Холодный вихрь, вздымаемый пропеллером, бил ребятам в лицо, спирал им дыхание. Руки Егорки, лежавшие на руле, коченели и болели неимоверно. Мотор давал перебои. Сам летчик правил прескверно. Все это вместе взятое скоро заставило наших авиаторов опуститься на землю.

Впрочем, далеко лететь не было нужды: их преследователи очень хорошо поняли, что поймать аэроплан среди глубокой ночи не представляется возможным; поэтому, пустив ему вдогонку десятка два пуль, белые все свое внимание обратили на Любочку, выпростали ее из колючей проволоки и потащили на допрос.

Аэроплан опустился на занесенное снегом поле. Ребята выскочили и принялись прыгать вокруг машины, как индейцы, стараясь согреться. Тускло белела вокруг них снежная равнина, а в полуверсте темнели соломенные крыши села.

— Здесь будем утра дожидаться или в село пойдем? — спросил Макар.

— В село опасно, — отвечал Егорка. — Здесь, в случае беды, опять сядем на машину, да улетим. А там могут сцапать.

— Эх, холодно, зуб на зуб не попадает, — проворчал Следопыт. — А знаешь что, Сморчок: ведь нам надо Любочку выручать. Плохой я буду Следопыт, если ее в беде брошу и отыскать не сумею. Индейцы так не поступают.

— А что же мы поделаем? — спросил Егорка, сморщив Лоб. — Хоть убей, ничего не придумаю: нас двое, без всякого оружия, а она у контрразведки в лапах. Плетью обуха не перешибешь!

— Так-то оно так, да все же надо что-нибудь придумать.

— Не лучше ли сперва отыскать Мартына? Быть может, он как-нибудь поможет.

— Мартын надоумит, это верно. Значит надо разыскать железную дорогу и ехать в Харцызск… а тем временем потеряем Любочкин след.

— Да, и этак не ладно, — согласился Сморчок. — Вот уж стряслось, так стряслось! Скажи спасибо, что эта птица нам подвернулась, а то бы и мы сидели сейчас в каталажке.

Макар погрузился в глубокое молчание. Участь Любочки печалила его: он рассчитывал отвезти ее с собою к Мартыну и в дальнейшем работать с ней вместе: девчонка нравилась ему своей смелостью, решительностью и уменьем организовать заговор; она могла бы очень пригодиться Мартыну. Кроме того, как забыть, что она когда-то спасла Макара! Долг ведь платежом красен, и Следопыт считал себя обязанным выручить Любочку хотя бы даже ценой собственной жизни.

Прошло часа два, и небо начало тихо светлеть. Приближалось утро, а мальчики все еще не пришли ни к какому решению. Вдруг неподалеку от них грянула пушка. Что такое? Неужто и здесь, в Донбассе, вспыхнуло восстание? Они переглянулись и, не говоря ни слова, кинулись оба на аэроплан. Дружок прыгнул вслед за ними. Снова затрещал пропеллер, и птица тяжело взмыла вверх.

Ребята понеслись по тому направлению, откуда донесся пушечный выстрел. Немного погодя орудие грянуло вновь и вновь. Макар, перегнувшись вниз, различил в серых сумерках рассвета кучку людей, возившихся возле пушки, направленной в сторону села; поодаль стояло штук двадцать лошадей. Люди же, как скоро понял Следопыт, стреляли гранатами по селу: там взвивались столбы черного дыма, вспыхивали соломенные крыши, и не успели ребята облететь село вокруг, как оно уже полыхало со всех концов. Крошечные фигурки мужиков, баб и детишек бежали врассыпную из села в степь.

— Мерзавцы! Палачи! — ругался Макар, скрипя зубами от негодования. — Это белые расстреливают деревню! Давай опустимся и расспросим мужиков, в чем дело.

Егорка снизил аэроплан в версте от деревни, на противоположной от белых стороне. Бежавшие из села мужики испуганно шарахнулись от машины, приняв ребят за белых летчиков. Пришлось бросить аэроплан и бегом догонять мужиков.

Скоро ребятам удалось настичь какого-то старика. Он шел, прихрамывая, опираясь на палку, а за ним с громким ревом семенили его внучата — две девочки и мальчишка. Макар пошел рядом со стариком и участливо спросил:

— Что, дедушка, белые расстреливают?

— Убей их бог, этих разбойников! — отвечал старик. — Все село по миру пустили!

— За что?

— Говорят, была у них стычка с повстанцами, а повстанцы эти спрятались у нас в селе. Тогда белые объявили нас всех бандитами и сожгли село.

— А, подлецы! — сжимал кулаки Макар, чуть не плача от своего бессилия. — Подожди дед, не плачь: скоро наши из Москвы придут, они уж всыплют гороху этой сволочи!

С громким плачем, куда глаза глядят, бежали бабы. Ребятишки в одних рубашонках топтались на снегу посиневшими голыми ногами. Мужики люто ругались, бессильно суча кулаками. Скоро на бугре собралась вся деревня, за исключением, конечно, убитых снарядами и умирающих в горящих хатах от ран.

Погуторив, мужики решили итти в соседнее село и там просить приюта. Наши ребята, расспросив их, отделились от толпы и направились прямиком через степь разыскивать железную дорогу: ни помочь погорельцам, ни спасти Любочку они не могли, и потому оставалось одно: соединиться поскорей с Мартыном и действовать сообща.

После получасовой ходьбы они набрели на одинокий хутор, стоявший за перелеском, на краю балочки. Странные крики и выстрелы, доносившиеся из хаты, заставили ребят свернуть с дороги и подойти к ее окнам. Макар заглянул внутрь, и от того, что он там увидел, кровь похолодела у него в жилах.

Посреди комнаты толпилось человек десять свирепых молодцов в шинелях, бурках, полушубках; они поочередно вскидывали винтовки и стреляли в одну из стен, возле которой, привязанный за руки к перекладине кровати и к стойке от перегородки, стоял, как распятый, совершенно голый человек с упавшей на грудь головой и подогнувшимися коленями. Стрелявшие всаживали пули не в него, но в стену, вокруг него, на расстоянии четверти аршина от его тела и головы. В этом-то и заключалась вся жестокость пытки: расстреливаемый не знал, попадет ли в него следующая пуля, или опять вопьется в стену возле него.

Кто были эти злодеи? Ни Макар, ни Егорка не могли сообразить этого. На их плечах погон не было, но это еще ничего не доказывало: судя по тому, что какая-то белая шайка подожгла село, можно было думать, что эти люди принадлежали к ней. Вскипев гневом и негодованием, Макар не рассуждал дальше: в хате возле двери он заметил несколько сложенных на пол ручных гранат, и в голове у него Мгновенно созрел план действий.

Он смело вошел в сени, быстро распахнул дверь в комнату и, не давая бандитам опомниться, схватил первую попавшуюся ручную гранату. Его появление произвело ошеломляющее впечатление: некоторые из негодяев кинулись к окнам и, высадив рамы, в мгновенье ока выскочили наружу. Другие заметались по комнате. Двое или трое вскинули винтовки. Макар, видя, что ему не сдобровать, размахнулся и кинул гранату им под ноги, стараясь не задеть голого человека. Грянул взрыв, дым наполнил комнату.

Когда все успокоилось, Следопыт увидел большую пробоину в стене. Два убитых бандита валялись на полу, один раненый уползал в пробоину. Остальные удирали со всех ног по полю. Макар подскочил к оглушенному голому человеку, торопливо перерезал веревки и опустил его на пол.

Егорка притащил пригоршню снега, и оба мальчика принялись оттирать бесчувственного незнакомца. Макар положил его на спину, повернул лицом к свету — и внезапно вскрикнул от изумления.

Перед ним лежал мертвенно-бледный, окровавленный Юрий Балдыбаев, брат Любочки. Этого меньше всего могли ожидать ребята. Каким образом очутился Юрий здесь, на заброшенном степном хуторе, голый, в руках истязателей? И кто же были в таком случае эти бандиты?

Мальчики начали приводить офицера в чувство, горя нетерпением узнать разгадку этой неожиданной встречи. Макару было досадно: бросить бомбу, убить двух человек только затем, чтобы спасти врага, белого подпоручика, помещичьего сына! Вот чепуха! С другой стороны, он вовсе не мог думать, что эти палачи и мучители — его союзники. Следопыта просто возмутила бесчеловечная пытка, которая не становилась ничуть не лучше оттого, что пытали офицера: коли враг, так убивай в честном бою, а не мучь человека, как индеец из кровожадного племени апахов!

Наконец, Юрий открыл глаза. Он повел вокруг себя мутным взглядом и остановил его на Макаре. Сперва он, очевидно, не мог ничего уяснить себе; затем на его лице выразилось безграничное изумление.

— Макар? Ты?! — прошептал он срывающимся голосом. И, помолчав с минуту, добавил, чуть дыша:

— А где Любочка?

— Вот это мне и самому хотелось бы знать, — ответил Макар. — Да ты лежи, не тормошись. Отдышишься, так наговоримся еще.

Оглядевшись вокруг, ребята заметили возле печки брошенную одежду Юрия. Тут было и белье, и брюки, и френч, и шинель с погонами. Перевязав офицеру раненую руку, ребята одели его и, подложив ему под голову шинель убитого бандита, терпеливо стали дожидаться, когда он придет в себя.

В голове Следопыта уже начал складываться план спасения Любочки. Встреча с Юрием сулила много удачи.

Долг платежом красен

Прошло не меньше часа, пока, наконец, Юрий не оправился настолько, что смог связно разговаривать. Ребята поделились с ним хлебом и колбасой, застрявшими у них в карманах еще со вчерашнего вечера, и, закусив, он порозовел и успокоился.

— Какая нелегкая тебя сюда понесла? — спросил его Макар.

— Это длинная история, — отвечал Юрий. — Спасибо тебе, разбойник, что спас меня. Но сам-то ты как здесь очутился? Ведь ты, помнится, служил в Красной армии?

— Служил, — хитро усмехнулся Макар. — Стало быть, мы с тобой — враги, и выручать тебя мне совсем не пристало.

— Что ж, убей — и дело с концом, — пожал плечами Юрий. — Все равно, теперь все наше дело провалилось.

— Да, вам теперь крышка, — подтвердил Следопыт. — Вперед наука, — не воевали бы с мужиками. А убить тебя я не убью: когда мы рубились, так оба были при шашках и винтовках, а теперь ты уж не офицер, а просто голый дурак. Да и я не бандит: лежачего не бьют.

— Ты хороший парень, — слабо улыбнулся Юрий. — Я очень рад, что ты остался жив тогда, в схватке… А только ты сам, дурачок, ничего не смыслишь: не хотели мы вовсе с вами воевать, хотели только большевиков прогнать.

— Кабы вы только этого хотели, так не стали бы землю у мужиков обратно отбирать, — возразил Макар, — не стали бы походя рабочих вешать. Полно врать, не до того!

— Нет, Макар, ты главного не понимаешь: мы думали Россию спасти, надеялись, что она опять станет сильной, единой, великой.

— Затем и англичан с танками звали? Что ж, Россия наша — из одних помещиков, что ль? Эх, брось, слушать тебя досадно! Расскажи-ка лучше, как сюда попал.

— Сперва, как ты уж знаешь, я служил на северном фронте. Я был в отпуску, когда мы с тобой встретились в нашей деревне, в первый раз. Ты, конечно, помнишь Милорадовку? Любочка выпустила из корчмы сначала тебя, а потом Герша и убежала от нас, мы ее долго искали, но не могли найти. Потом мне пришлось опять уехать в армию, но я знал, что отец продолжает ее разыскивать. Когда началось наше отступление от Орла, а на Украине вспыхнуло восстание, я выпросил себе перевод в партизанский отряд отца, чтобы руководить его действиями и поскорей отыскать сестру…

— Это шайка-то из кулаков и помещиков?

— Называй, как хочешь… Совершенно случайно мы узнали, что Герша видели в Донбассе, и сейчас же отправились сюда. Здесь на нас вчера вечером напала банда батьки Долбни, бандита и мерзавца, который грабит одинаково и мужиков, и помещиков, и рабочих, и мещан. Я попался к ним в плен, и они начали меня пытать. Вот и всё.

— Так не ваша ли шайка нынче село подожгла? — спросил Макар, сердито блеснув глазами. — Мужики говорили, будто белые разыскивали каких-то бандитов, не могли найти — и со зла расстреляли деревню.

Юрий побледнел.

— Да, это наверное отец разыскивал меня и хотел отомстить за мою смерть, — прошептал он. — Зачем это? Какое дикое безумие!

— Все вы тигры, — крикнул Егорка, сжимая кулаки, — и самое лучшее — всех вас перестрелять поскорей, а не спасать.

— Похоже, что мы превратились в тигров. Мы хотели добра России, и сами избиваем ее, — глухо сказал Юрий. — Что ж, опять говорю: я готов умереть!

— Оставим этот разговор, — перебил его Макар. — Убьем мы тебя — твой отец набедокурит. Его поймаем — тысяча других найдется. Мы со всеми бандитами иным манером справимся, на то у нас и армия. Ты лучше поразмысли, как нам Любочку выручить. Она мне когда-то помогла убежать, а долг платежом красен, как говорится. Контрразведка ее зацапала.

И Следопыт рассказал Юрию, как они взорвали снаряды и как попалась Любочка, запутавшись волосами в колючей проволоке.

— Значит, она вам передалась? — задумчиво сказал Юрий. — Ну, что ж, может быть она и права… Конечно, надо спасать сестренку: ее за это повесят.

— За то, что она хочет прекратить войну? — спросил Макар.

— Да, за это самое.

— Вот видите, какие вы добрые! — усмехнулся мальчик. — А она-то хлопотала — говорила, что должна всех любить.

Юрий махнул рукой и молча встал с пола. Накинув на плечи шинель, он сказал: — Времени терять нельзя. Идем скорее в Крандиевку. Я думаю, мне, как офицеру, удастся пробраться в контрразведку и помочь ей убежать. Сами они ее, конечно, не выпустят. Отцу об этом тоже нельзя говорить, он своими руками может убить ее за эти дела.

Все трое, запасшись на всякий случай ручными гранатами и винтовкой, оставшимися от бандитов, вышли из хаты и торопливо направились через степь. Теперь ребятам бояться было нечего: они шли вместе с белым офицером в золотых погонах, и кому бы в голову могло прийти, что это шагают рядом, мирно беседуя, смертельные враги, солдаты двух враждующих армий, бойцы разных станов, — помещик-белогвардеец, крестьянский сын — сорви-голова и революционер-пролетарий? Но что ж! Никакого чуда здесь не было: просто, на минуту их объединила одна общая любовь к золотоволосой девочке, которая хотела любить всех и потому взрывала на воздух убийственные пороховые погреба.

Часа через два быстрой ходьбы они завидели вдали железнодорожные постройки Крандиевки и направились прямо к развалинам депо.

— Как узнать, куда увели Любочку? — задумчиво произнес Юрий.

— Я об этом уж думал, — откликнулся Макар. — Это самое плевое дело: ведь у нас есть Дружок, он нас живо по следу приведет, куда надо.

— А ведь правда! — воскликнул Юрий. — Я и забыл совсем, что твоя собака — чудо-пес! Она нам скорей всего найдет Любочку.

Все трое подошли к еще дымящимся развалинам, вокруг которых копошились серые фигуры в шинелях: начальство осматривало место взрыва. К Юрию и ребятам тотчас приблизился рослый капитан с багровым от стужи лицом.

— В чем дело? — спросил он, удивленно посматривая на офицера, подошедшего в сопровождении двух деревенских мальчишек.

— Я слышал о здешнем взрыве и полюбопытствовал взглянуть. Эти ребятишки — мои провожатые.

— А вы откуда, поручик?

— Я из партизанского отряда Балдыбаева, инструктор.

— Не его, ли сынок? — живо перебил капитан.

— Так точно, его сын.

— Очень приятно! — сказал капитан осклабившись и приложив руку к козырьку. — Рад познакомиться: капитан Свириденко… Скажите, удалось ему найти свою дочь?

— Нет, к сожалению.

— Представьте себе, сегодня ночью мы поймали девчонку. Она, очевидно, помогала этим мерзавцам-взрывателям. Я — начальник местного отдела контрразведки и сам ее допрашивал: эта девочка не из простых, и я бы не удивился, если бы она оказалась той, кого ищет ваш папаша.

— То есть моей сестрой? — переспросил Юрий.

— Увы, да! Мне бы очень хотелось показать вам ее для опознания.

— С удовольствием. Но так как я уверен в том, что это не моя сестра, разрешите раньше осмотреть поближе место взрыва: быть может, это поможет также нам установить, в чем выразилось ее участие в преступлении. Где вы ее поймали? Я посмотрю и вернусь к вам.

— Вон там, за развалинами, возле колючей проволоки, — указал капитан.

— Благодарю вас, — ответил Юрий и торопливо зашагал к указанному месту. Мальчики побежали за ним.

Возле проволоки на снегу виднелось много следов, и среди них Следопыт без труда различил отпечаток маленькой девичьей ножки.

— Пускай своего Дружка, — сказал Юрий. — Нам надо надуть начальника контрразведки: ведь если я приду к Любочке вместе с ним, мне придется или опознать ее и тогда рассказать все отцу, или не узнавать вовсе и оставить в лапах контрразведки. Ни того, ни другого мне делать не хочется. Я устрою ей побег, и мы уедем вместе.

— Ишь ты! — возразил Макар. — Так она с тобой и поехала! Она наша — и к белым не пойдет!

— Что об этом говорить! Раньше надо освободить ее, а там видно будет. Пускай Дружка.

Макар подумал и решил, что лучше уж отдать Любочку брату, чем обрекать на верную смерть. Он взял Дружка за шиворот, ткнул его несколько раз носом в Любочкин след и строго приказал:

— Ищи, Дружок! Понял? Ищи!

Дружок, привычный к таким делам, сразу смекнул, чего от него хотят, и, вильнув хвостом, пустился по следу. Все трое едва поспевали за ним.

Добежав до конца проволочного заграждения, Дружок обогнул его и стрелой пустился к двухэтажному зданию, стоявшему на краю большого поселка, в полутора верстах от станции и депо.

— Надо думать, там она и сидит, — показал Макар на этот дом. — Теперь нам надо смекнуть, как ловчей натянуть нос этим голубчикам.

— Поступим мы так, — отвечал Юрий, подумав. — Мы с тобой, Макар, войдем прямо в помещение контрразведки. Егор останется с Дружком на улице и будет ждать наших распоряжений. Остальное увидим на месте. Может быть, мне удастся открыто увезти Любочку, будто по распоряжению генерала Деникина.

— Эх, славно! — воскликнул Макар. — Думал ли я этаким гоголем войти в контрразведку! Уж куда-куда, а туда-то мне пристало попасть под стражей, да с петлей на шее.

— Так ты и под стражей! — усмехнулся Юрий. — Чего лучше: под почетным офицерским караулом! Всякое, брат, на свете случается: в другой раз, конечно, уж я бы тебя сам своими руками посадил в эту каталажку: не бунтуй, слушайся старших!

— Близок локоть, да не укусишь! — шутливо огрызнулся Следопыт. — Ты сам мне вперед не попадайся, второй раз не спущу: не дерись, люби своих мужиков!

О том, как Следопыт играл в шашки с чортом и кто из них выиграл

У дверей контрразведки им преградил дорогу часовой. Но Юрий строго нахмурил брови и сказал:

— Я от капитана Свириденко. Сам он сейчас придет.

Тогда часовой посторонился и пропустил офицера и Макара. Егорка, как уговорились, остался на улице и, посвистывая, принялся прогуливаться взад и вперед перед домом.

Юрий и Макар вошли в низкую комнату, грязную, ободранную, где сидело человек пять солдат, куря махорку и громко переругиваясь. Облака сизого вонючего дыма плавали под потолком, и Следопыт, войдя со свежего воздуха, сразу раскашлялся. Ох, какое проклятое место! Холодок пробежал у него по спине при взгляде на свирепые рожи солдат и при мысли о том, что бы они с ним сделали, если бы узнали, кто он такой. Бедная Любочка! Немало пришлось ей, должно быть, вынести за эту ночь!

Солдаты обернулись к вошедшим, и один из них встал и подошел к Юрию.

— Что угодно? — спросил он.

— Я от капитана Свириденко, — отвечал Юрий. — Мне надо увидеть девочку, пойманную на взрыве, и допросить ее.

— Вы кто такой будете?

— А это уж не твое дело.

— Удостоверение имеете?

— Капитан минут через десять сам сюда придет.

Солдат пожал плечами и обернулся к человеку, сидевшему до тех пор неподвижно, спиной ко входу, склонив голову над столом.

— Чертяка, — сказал он. — Как думаешь, можно пропустить?

Человек обернулся, и Макар чуть не ахнул от изумления: это был тот самый заросший волосами рогатый чорт, которого Следопыт видел в шахте, а потом возле депо, в луче прожектора. Теперь мальчик смог его разглядеть, как следует: то, что казалось рогами, было на самом деле вихрами сальных, свалявшихся волос, торчавших из-под маленькой круглой шапки-ермолки. Густая борода, росшая от самых глаз и ушей, довершала сходство этого человека с сатаной; недаром даже солдаты контрразведчики кликали его «Чертякой». Вот новая беда! Что если он узнает Макара! Первым движением мальчика было бежать. Но теперь уж поздно! Бежать значит выдать себя… Эх, будь, что будет!

«Чертяка» пронзительно оглядел Юрия с ног до головы и опять склонился к столу. Только теперь Макар разглядел, что перед «Чертякой» стояла доска, и он был занят решением шашечной задачи.

— Ну, что же! — нетерпеливо крикнул Юрий. — Долго мне ждать?

«Чертяка» опять молча оглядел офицера и, пожевав губами, глухо произнес:

— Пропустить не могу.

— Это еще что! — вскипел Юрий. — Да как, ты смеешь! Знаешь ты, с кем говоришь?

— Позвольте пропуск или удостоверение, — уже почтительнее ответил «Чертяка».

— Вот я его напишу на твоей морде, тогда увидишь! — совсем озлился Юрий и даже сделал шаг к «Чертяке». — Говорят тебе, я от Свириденко, и сам он сейчас будет здесь.

«Чертяку» видимо смутил повелительный тон офицера. Он махнул рукой и сказал солдату:

— Проводи его.

— Постарайся занять этого чорта разговором, — шепнул Юрий Макару. — Если я не вернусь через десять минут, значит, мы решили бежать в окно. Тогда выходи потихоньку к Егорке.

С этими словами он исчез за дверью, ведущей во внутренние комнаты.

Макар послонялся взад и вперед и, наконец, подошел к столу, за которым сидел «Чертяка», опять погрузившись в свои шашки.

Тот искоса взглянул на Следопыта и проворчал:

— Шляются тут… А ты кто такой?

— Я при его благородии состою, — отвечал Макар.

— Тоже из наших, из разведки?

— Так точно, из разведки! — усмехнулся Следопыт, а сам про себя подумал: «знал бы ты, негодяй, из какой я разведки, — шкуру бы с меня спустил!»

— Кто твой начальник?

— А этого, дяденька, я не скажу, коли он сам говорить не пожелал: у нас дисциплина.

— Фу ты, ну ты, ножки гнуты! Да вы, я вижу фокусники.

— Так точно, дяденька, фокусники! — не сморгнув отвечал Следопыт.

«Чертяка» подумал и пожевал губами.

— А ведь я тебя где-то видел, — медленно, с расстановкой произнес он, пронзительно глядя в глаза мальчику. У того сердце так и захолонуло: «узнал! все пропало!»

— Лопни мои глаза, если не ты был в шахте на Черной горе, — продолжал «Чертяка». — Уж не из черногорцев ли ты, парень?

— Из черногорцев! — также невозмутимо брякнул Макар. Блестящая мысль осенила его. Дерзко глядя в дрогнувшие от удивления глаза «Чертяки», он смело продолжал:

— Кабы меня не было тогда в шахте, девчонка бы сейчас здесь не сидела, а взрывала бы склады, может, в самом Ростове. Вот вы здесь подлинно старые вороны: опоздали и позволили им натворить этаких дел. Отвечать будете! Я вовремя доложил, куда следовало, а вы прозевали. Мокрой калошей вас надо всех по шапке отсюда! Тоже и ты дурак: ничего толком не разузнал, — не то что я, — я в одной с ними компании состоял!

Эти слова произвели ошеломляющее впечатление на «Чертяку». Макар даже не ожидал, что тот так перетрусит. Негодяй сразу вскочил и заюлил перед мальчиком.

— Да я чем виноват? — бормотал он, бегая глазами. — Я ловко выследил этих оборванцев, никому и в голову не приходило искать их в шахте! Разве я знал, что вы, молодой человек, прикомандированы к ним за провокатора? Я доложил капитану, он наряд послал… мы и сами не поймем, как мы опоздали: кругом охрана стояла с вечера!

— Все вы мошенники, революционерам продались, — едко ответил Макар, развалясь на стуле и продолжая разыгрывать из себя белого шпика. — Давно вас перевешать надо. По этому делу мы уже начали расследование, как видишь.

Беспокойство «Чертяки» перешло все границы. Он растерянно заметался по комнате, заискивающе бормоча:

— Хоть кого угодно спросите: я-то уж тут совсем не виноват. Ей-богу не виноват! Как капитан приказал, так мы и делали! Я вовремя доложил!

Солдаты тоже притихли и, перешептываясь, робко поглядывали на Следопыта. Тот наслаждался этим переполохом. Однако, чтобы не пересаливать и суметь вовремя отступить, когда придет капитан Свириденко, он придвинул к себе шашечницу и сказал взволнованному «Чертяке»:

— Ну, брось! Я тебе говорю, как дело обстоит. Мне на все это наплевать, пусть начальство решает, кто из вас виноват. Давай-ка лучше в шашки сыграем.

«Чертяка» просиял и с готовностью уселся за доску. Макар не спеша расставил шашки, и оба погрузились в игру. Делая ходы, Следопыт напряженно прислушивался: но из внутренних комнат не доносилось ни единого звука. Солдат, ушедший с Юрием, вернулся и объявил, что подпоручик велел ему уйти, а сам остался допрашивать девчонку.

Трудно сказать, кто из обоих игроков играл хуже: «Чертяка» беспокоился и нарочно, желая угодить Макару, поддавал свои шашки; но Макар не замечал ошибок противника, весь погруженный в мысли об Юрии и о Любочке: удастся ли им удрать? Или Юрий решит увезти ее открыто? Мальчик мысленно отсчитывал минуты, стараясь не упустить времени, когда уходить самому: ведь если они удерут через окно, а он не успеет уйти, то ему несдобровать!

— Позвольте скушать вашу шашечку! — вкрадчиво сказал «Чертяка», беря с доски Макарову шашку.

— Кушайте на, здоровье! — отвечал Следопыт — Я за это скушаю ваших две и пройду в дамки.

— Ах, какое несчастье! — с притворным огорчением вскричал «Чертяка». — Видно, вы меня объегорите!

— Не знаю, удастся ли, — отвечал невозмутимо Следопыт. — А объегорить мне вас очень даже желательно.

Солдаты сгрудились вокруг стола и наблюдали за игрой. Макар торопился докончить партию: по его расчету, прошло уже минут десять с ухода Юрия; вероятно, последний удрал с Любочкой в окно, — пора спасаться и Следопыту. Он торопливо брал «чертякины» шашки и уже готовился выиграть партию, когда совершенно неожиданное событие перевернуло вверх дном все его расчеты.

Громкие голоса послышались снаружи, входная дверь распахнулась и в комнату ввалилось несколько человек самого воинственного вида. Впереди шел плотный капитан Свириденко, размахивая руками и стараясь перекричать своего соседа, в котором Макар к своему неописуемому ужасу узнал самого папашу Балдыбаева. Балдыбаев тоже орал во всю глотку, размахивая кулаками. За этими двумя шло трое или четверо людей в бурках, с нагайками в руках. Все они вперлись в комнату и разом заполнили тесное помещение. Солдаты прижались к стенкам, «Чертяка», бросив игру, рассыпался мелким бесом перед капитаном, а бедный Следопыт, струхнув не на шутку, забился за шкаф и ждал минуты, чтоб улизнуть по добру — по здорову.

— Все вы врете — гремел Балдыбаев на капитана Свириденко. — Дочь помещика Балдыбаева не могла участвовать во взрыве склада! Вздор! Клевета! Если она и оказалась поблизости, то это — чистая случайность! Девочку украли жиды, чтобы выпустить из нее кровь для своей мацы! Счастье, что она успела удрать от них!

— Но она захвачена на месте преступления! — возражал капитан.

— Вздор! Ахинея! Ваши сыщики ни чорта не стоят! Как может глупая девчонка взорвать артиллерийский склад? Рассказывайте бабулькины сказки кому-нибудь другому, а не мне! Подать мне сюда девчонку!

— Сейчас ее приведут. Но до окончания следствия мы ее выпустить не можем! — горячился Свириденко.

— Не можете?! А с генералом Деникиным поговорить не желаете?! Да я ваше гнездо вдребезги разнесу!!

— Успокойтесь, ради бога! — Никифоров! — обратился капитан к одному из солдат. — Приведи девочку.

— Разрешите доложить: ее господин поручик допрашивает.

— Какой еще поручик?

— От вашего имени.

— Что, что?! — Свириденко побагровел еще пуще. «Чертяка», поняв, что здесь дело неладно, совсем растерялся и заюлил по комнате. Но в эту минуту из дверей во внутренние комнаты показался Юрий, ведя за руку Любочку. Не разглядев Балдыбаева, он крикнул капитану:

— По приказу генерала Деникина я должен представить эту девочку в его личное распоряжение. Потрудитесь оказать содействие на основании вот этой бумажки!

С этими словами он взмахнул каким-то удостоверением. Но Балдыбаев, увидев его, с ревом распростер объятия и бросился к нему на шею.

— Юрий! — кричал он. — Ты жив? Любочка! Наконец-то я тебя нашел! Я думал, жиды уж испекли из тебя мацу!

Любочка, бледная, как стенка, смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых блестели слезы. Ее личико не выражало ни малейшей радости. Да и Юрий вовсе не казался довольным. Он отошел к сторонке и стоял, потупившись. Балдыбаев же продолжал шуметь:

— Теперь вы видите, господин капитан, какого вы маху дали? Потрудитесь немедленно выпустить девочку. Я беру ее на свою ответственность и сейчас же увожу ее отсюда! По приказу Деникина!

— Если по приказу его превосходительства, то я должен повиноваться, сказал, поклонившись, оторопевший Свириейко. — Ваша дочь свободна!

— То-то! — рявкнул Балдыбаев. — Ну, Любочка, Юрий, мигом из этой дыры! Юрий поднял голову и заметил Макара, сделав ему быстрый знак, он вышел в сени. Следопыт скользнул за ним.

— Прощай, Макар, — торопливо сказал ему Юрий. — Спасибо тебе, милый, и за себя, и за сестру. Удирай, пока тебя не заметили. Бог даст, нам с тобой не придется больше встретиться врагами.

— А Любочка?

— Что ж Любочка! Разве ее отнимешь сейчас у отца? Да и нужно ли это? Видишь, он готов ей простить все. Прощай!

— Прощай! — ответил Макар, пожимая ему руку. — Только помни: Любочку мы вам не отдадим и за нее поборемся! Нынче в шашки я не доиграл, но мы еще сыграем с вами игорку!

С этими словами он выскочил на улицу, так как сзади уже послышался топот выходящих в сени партизан Балдыбаева. Егорка стоял возле самых дверей, сгорая от нетерпения и любопытства. Макар сделал ему знак и оба спрятались за углом ближайшего дома.

Кто же такой Мартын Граев?

— Ну, брат, проворонили мы нашу Любочку, — сказал Следопыт Егорке. — Делать нечего, ее увозит с собой отец. Но этого дела так оставить нельзя.

— Понятно, нельзя, — согласился Сморчок. — Она теперь наша и удерет от него при первом случае. Куда же она без нас денется?

— Стало быть, надо ее не упускать из виду. Как быть? Мне надо еще отыскать Мартына, он нам может очень даже помочь.

— Поезжай в Харцызск, а я отправлюсь вслед за Балдыбаевым, — предложил Егорка.

— Ладно, — решил Макар. — Только справишься ли ты один?

— Да, помощника не мешало бы. Но откуда его взять?

Макар призадумался. Конечно, выход оставался только один: послать Егорку вслед за Балдыбаевым, а самому увидаться с Мартыном и тотчас вместе с ним попробовать вырвать Любочку из лап «тигра», а при случае, быть может, изловить и его самого. Приходилось положиться во всем на ловкость и сметку Сморчка.

Внезапно внимание Следопыта привлек мальчуган в зипуне и мохнатой шапке, стоявший неподалеку от них, за углом соседнего дома. Мальчуган этот давно посматривал на них и теперь, решительно направился к нашим ребятам.

— Здорово, — сказал он, подойдя. — А я ведь вас знаю.

— Может быть и знаешь, — недружелюбно ответил Макар, совсем недовольный этим знакомством. — «Уж не из контрразведки ли он?» — мелькнула мысль у него в голове.

Мальчуган словно угадал эту мысль.

— Я знаю, вы мне не поверите, — сказал он, — а потому я вам кое-что покажу.

Он отвернул полу зипуна и вытащил из кармана черную ленту с восковой печатью «Л. Б.», одну из тех лент, какие носили на руке заговорщики Черной горы.

— Этого с вас хватит? — спросил он с лукавой усмешкой.

— Ты черногорец! — воскликнул Макар.

— То-то и оно — черногорец, — важно ответил мальчуган. — Меня послали наши следить, что они сделают с Любочкой. Мы хотим ее выручить.

— Ай, молодцы! — обрадовался Следопыт. — Вот, что я тебе скажу: Любочку берет к себе ее отец, помещик Балдыбаев. Я посылаю Егорку за ними. Хочешь ему помогать?

— Знамо дело хочу.

— Значит, решено. Денег на дорогу я вам дам… А вот и они!

Из дверей контрразведки вышли Балдыбаев с Любочкой, Юрий и партизаны. Они торопливо пошли к станции, на ходу обсуждая план действий. Мальчики пустились да ними вдогонку.

— Значит, ты, Юрий, примешь командование моим отрядом, а мы с Любочкой отправляемся в путь, — говорил Балдыбаев.

— Принять командование — я приму, — отвечал Юрий, — но только затем, чтобы как можно скорей распустить эту шайку. У нас есть регулярная армия, и совсем не пристало нам изображать из себя бандитов.

— Делай, как знаешь! — махнул рукой Балдыбаев. — Я своего добился, Любочку отыскал, с меня довольно: надоела мне вся эта музыка!

Они еще долго говорили, но резкий ветер относил их слова в степь, и ребята ничего не могли расслышать. Придя на станцию, Балдыбаев пошел брать билеты, Егорка побежал за ним, а Макар с новым приятелем, Пронькой, спрятались подальше от глаз помещика и его друзей. Пронька встретился с другим черногорцем и сообщил ему, что отправляется со Сморчком вслед за Любочкой. Тот очень обрадовался и обещал рассказать об этом остальным заговорщикам. Тут же он передал несколько печальных известий: кое-кого из ребят арестовали, Герш с Ципой успели бежать, но лачугу их разгромили…

Немного погодя, подошел поезд. Ребята видели, как Балдыбаев распрощался с Юрием, как влез в вагон вместе с плачущей Любочкой, и только после этого сели в поезд и сами.

— У него билет до Таганрога, — сообщил Егорка. — Я себе и Проньке взял туда же, а тебе до Харцызска.

— До Таганрога? — протянул Макар. — Уж не к самому ли Деникину он ее везет? Экая досада, что мне нельзя сейчас ехать с вами!

В продолжение короткой дороги до Харцызска Следопыт условился со своими приятелями о том, какие знаки они будут оставлять ему по пути своего следования. Ребята решили, что Егорка будет оставлять краткие донесения на всех больших вокзалах, записывая их на стенке в отхожем месте, направо от входной двери.

— Там надписей всегда много! — смеялся Макар. — Стало быть и твою никто не заметит. А чтобы я ее не спутал с другими, ставь спереди буквы Л. Б., как на любочкиной печати.

— Ладно. Первую надпись ищи в Таганроге. А там уж видно будет, куда их понесет дальше. Поскорее переговори с Мартыном и валяй нам вдогонку.

— А если что-нибудь случится, дадим в Таганрог телеграмму, — продолжал Макар. — Ты вообще во всяком большом городе захаживай на почту. Будем писать до востребования.

Скоро пришла пора расставаться. Поезд остановился у небольшой серой станции, на которой виднелась вывеска «Харцызск». У Следопыта сжалось сердце от волнения: с одной стороны, не хотелось бросать друзей и такое интересное дело, как преследование Балдыбаева; с другой стороны, не терпелось увидать Мартына. Наконец-то Следопыт встретится со своим таинственным другом, рука которого все время незаметно помогала ему!

Распрощавшись с Егоркой и Пронькой, Макар соскочил с поезда и бодро зашагал в город. Ноги сами так и несли его, а в голове вертелся заученный наизусть адрес Мартына.

После недолгих поисков он добрался, наконец, до нужной улицы на окраине города. С замирающим сердцем постучался в дверь небольшого деревянного домика, выкрашенного в небесно-голубой цвет. На стук вышла сморщенная старушка и подозрительно оглядела мальчика.

— Чего тебе нужно, хлопчик? — спросила она недоверчиво.

— Здесь живет Мартын? — ответил вопросом Следопыт.

У старушки испуганно дрогнуло лицо.

— Какой такой Мартын? Никакого Мартына я знать не знаю!

— Э, бабушка, — сказал Макар, укоризненно покачав головой. — Если бы ты его не знала, ты бы так не испугалась. Сама себя выдала!.. А только меня бояться нечего, я старый знакомый Мартына.

— Подожди, милый! — усмехнулась старушка успокоенно. — Что-то я ничего не пойму. Я тебе сына пришлю, он потолковее меня будет.

Она исчезла в доме, и через минуту оттуда вышел пожилой рабочий. Оглядев Макара, он спросил:

— К Мартыну?

— Да. Моя курка — потапурка, моя утя — водомутя, мой петух — рокотух! — пропел Следопыт пароль Мартына. Рабочий весело улыбнулся.

— Э, да ты, видно, из петухов! — воскликнул он. — Откуда прислан?

— С севера.

— Да ну?.. Эх, брат, опоздал: Мартын только вчера уехал!

— Куда?! — отчаянно вскрикнул Макар.

— Далеко брат, отсюда не видать! Сказать не могу.

— Мне все можно, я лучший друг Мартына, Макар-Следопыт.

Рабочий ахнул и широко раскрыл глаза. Затем, схватив мальчика за руку, втащил его в комнату и там усадил за стол.

— Так вот ты кто! Что же ты мне раньше не сказал! Ах, какая досада, какая досада! Мартын часто вспоминал тебя, жалел, что ты не здесь. Что бы тебе вчера утром приехать!

— Чорт возьми! — топнул ногой Макар — Я задержался из-за заговора Черной горы! Если б я только знал!

— Черная гора?! Ты — черногорец?! — вскричал рабочий.

— Да. А вы о ней слышали?

— Как же не слыхать! Эти молодцы-детишки нам здорово помогают. Говорят, вы вчера взорвали артиллерийский склад.

— Собственноручно! — гордо усмехнулся Следопыт. — Да самая наша главная попалась, вот горе. Хотел просить Мартына выручить ее.

— Попалась? Что ты говоришь! — всплеснул руками рабочий. — Ай-ай-ай, Мартына тебе уж не догнать!

— Так куда же он уехал?

— В Азию!

— В Азию?! — вскричал Следопыт, вскочив со стула. — Кто ж он такой?

— Ох, брат, и сам не знаю. Дисциплина! Ничего не поделаешь: лишнего болтать не приходится. Мартын только и сказал мне: «если кто из наших приедет и будет меня спрашивать, отвечай, что уехал в Азию».

Бедный Следопыт грустно опустил голову: вот так не повезло! Не в Азию же бежать за Мартыном! Эх!

Но сейчас же блеснула другая мысль: раз Мартына нет, то ничто уж не может привязывать Макара к Харцызску и Украине: теперь он не только в праве, но даже должен все свои силы положить на то, чтобы изловить Балдыбаева и отобрать у него Любочку. Вперед же! Нечего медлить!

Он поднялся с табуретки и протянул руку рабочему.

— До свиданья, товарищ! Делать нечего, опоздал. Поеду выручать нашу черногорку, Мартына ты увидишь когда-нибудь?

— Не знаю. Может быть.

— Если увидишь, скажи ему, что Макар-Следопыт его помнит и надеется с ним когда-нибудь встретиться.

— Скажу, скажу, дорогой.

— А теперь — прощай! Пойдем, Дружок!

Макар вышел из домика и зашагал обратно к станции. Грустно было у него на душе: лишиться лучшего друга, оторваться от командарма и своих, расстаться с Егоркой и, кто знает, может быть никогда не догнать его и не разыскать! Следопыт почувствовал себя бесконечно одиноким. Присев на лавочку на станции, он привлек к себе Дружка и, погладив его по голове, сказал;

— Ну, Дружок, одни мы с тобой остались, неразлучные! Что-то нам готовит впереди наша судьба?

Следующий поезд в Таганрог отправлялся из Харцызска только в три часа ночи. И с этим поездом Следопыт должен был пуститься наудачу в темное, неизвестное, сулящее много бурь и волнений — будущее.

Часть третья

О том, что гласила первая надпись и какое решение принял Следопыт

К платформе таганрогского вокзала медленно подкатил пассажирский поезд, битком набитый военными, ранеными и просто заблаговременно удирающими перед бурным натиском Красной армии беженцами с грудой домашнего скарба и усталыми, испуганными детьми; все эти люди были озабочены, растерянно суетились, расспрашивали о поездах, уходящих на юг, и казались совсем сбитыми с толку. Они привезли с собой вести с севера о том, что Красная армия уже отобрала у белых Курск и быстро продвигается к Харькову; слухи эти увеличивали общий страх и нервное беспокойство.

Среди всеобщей суматохи спокойным казался только один пассажир, — крепкий, ладно скроенный паренек, который не спеша вышел из вагона и озираясь пробирался сквозь толпу. Это был Макар Следопыт. Насмешливыми и озорными глазами оглядывал он бестолковую сутолоку, рас-…

[…]

Любочку за границу? Ведь его тогда ввек не поймать! Правда, верные друзья Сморчок и Пронька следуют за ним по пятам, но ведь и они не решатся уехать из России. Да и Кавказ велик: в какую область, в какой город направился Балдыбаев и как его теперь догнать? Ехать в Ростов наудачу и там искать новой надписи? Но Балдыбаев уж наверное взял билет в Таганроге прямо до конца своего пути, и вряд ли Сморчку удастся узнать, где предполагается этот конец. Нельзя ли разведать как-нибудь иначе, куда держит путь проклятущий «тигр»?

Макар стал припоминать прошлое, стараясь найти хоть какую-нибудь путеводную нить. Вспомнил он, как встретился с Любочкой на «Черной горе», вспомнил заговор ребят — «черногорцев» и ту ночь, когда они с Любочкой взорвали склад снарядов, и бедная девчонка попалась в лапы контрразведки; дальше он вспомнил встречу с офицером Юрием Балдыбаевым, братом Любочки, и то, как они вместе выручали ее из тюрьмы. Юрий… ведь он мог бы, конечно, рассказать, куда собирался ехать Балдыбаев: когда помещик так неожиданно нагрянул и отобрал у них Любочку, он долго беседовал с Юрием и уж конечно оставил ему свой адрес, уезжая в Таганрог.

Макар даже вскочил на ноги: ехать, ехать обратно в Крандиевку, разыскать Юрия и расспросить его! Но через минуту он опомнился: где же теперь найти офицера? Он собирался принять командование партизанским отрядом белых и наверное давно уехал из Крандиевки; да и сколько времени потратишь на обратный путь! Пока разыщешь Юрия, Балдыбаев доберется до Новороссийска, до Батума, — и поминай, как звали! Нет, нет, надо спешить вслед за ним и отобрать у этого «тигра» его добычу!

Не знает ли кто-нибудь в Таганроге его адрес? Тут Следопыта ожгла внезапная мысль, от которой, он даже вздрогнул: ведь Сморчок написал на стенке: «Балдыбаев был у Деникина». Значит, Деникин должен знать, куда он уехал. Раз Балдыбаев увозит Любочку, значит Деникин простил ей взрыв артиллерийского склада и отпустил ее с отцом. Вот бы с кем поговорить! С самим генералом Деникиным, верховным главнокомандующим Добровольческой армии! Макар даже расхохотался: придет же в голову такое! Как до него добраться? Да и станет он разговаривать с ободранным деревенским мальчишкой! Как же! У генерала, небось, фанаберии выше головы!.. Макар махнул рукой.

А все-таки сердце так и прыгало в Следопыте: вот это была бы штука! Макар, красный разведчик, говорил с самим Деникиным! Да ведь если об этом узнает командарм и товарищи красноармейцы — они просто ушам не поверят! Прославится Макар на всю армию!.. Да и посмотреть охота на Деникина: какой он такой старый хрыч, что Россию воевать вздумал? Надо-быть, страшилище изрядное… Э, да вон его портрет!

Макар заметил на стене агитплакат Освага[3], на котором красовались физиономии нескольких генералов: тут были Кутепов, Алексеев, Лукомский и другие предводители белых. Среди них виднелось суровое лицо с седоватой бородкой и насупленными бровями.

«Вот он какой, Деникин! — думал Макар, разглядывая грозного генерала. — С этаким начнешь говорить, да со страху и язык проглотишь… Ну, да не на таковского напал! До сей поры никого не боялся, не испугаюсь и его… Только вот как к нему попасть в этакой одежонке? Барин важный!»

Озорная мысль заставила его вдруг рассмеяться. Коли в одеже дело, так это пустое: одежу на толкучке купить можно! Чтоб — если нарядиться барчонком, чистеньким панычем, да пожаловать в гости к его превосходительству? То-то диву дастся: я-де мол, ваше вашество, помещик, сродни Балдыбаеву, его старшей племянницы третий сынок, отбился от него по дороге, знал, что он у вас будет, да и заехал узнать, куда его нелегкая понесла? Не пропадать же мне в этакое время одному да без денег да когда красные вот-вот на хвост нам наступят!

Знамо дело, генерал расскажет все да еще что-нибудь прибавит о Любочке, и ничего трудного нет! Как всегда, стоит только мозгами раскинуть, глядишь — и дело в шляпе!.. Где только поймать генерала? Этот зверь покрупней «тигра» — целый слон, такой же и головастый, как в книжках рисуют… Надо разнюхать получше, на каком водопое его удобнее выследить и сцапать. Ну, Следопыт, за дело!

О том, как полезна морская вода и что узнал Следопыт в бане

Если Макару приходил в голову какой-нибудь удалой план, то отказаться от него у мальчика уже не хватало сил: что называется — загорелось! Так и теперь: загорелось ему поговорить с Деникиным, сердце так и прыгало в груди, голова с лихорадочной быстротой обдумывала, с чего начать. Свистнув Дружку, он торопливо пошел в город разыскивать рынок. Расспросив двух-трех встречных, мальчик скоро отыскал то, что ему было нужно.

Много всякого люда толпилось на базарной площади: тут были и беженцы, суетливо распродававшие лишний хлам, были и разбогатевшие на войне казаки, скупавшие для своих баб вещи поценнее, и приезжие из Крыма татары, и армяне, и грузины. В первый раз в жизни Макару довелось увидеть крупноносые черные восточные лица, услышать непонятную речь. Он глазел направо и налево, удивлялся, покачивал головой и проходил с добрый час по базару, пока не решил, наконец, приняться за покупки.

Он без труда нашел одежду под стать: в уголке рынка стояла старая дама из беженок, грустная, с заплаканными глазами; она продавала детское пальтишко, штанишки и курточку; просила за них очень мало, видно было, что ей очень нужны были деньги. Рядом с ней стояла маленькая голубоглазая девочка, испуганно посматривая на огромную чужую толпу вокруг.

Макар подошел и приценился к вещам. Дама обрадовалась: никто не спрашивал детского платья, подходили только перекупщики, которые предлагали полцены, и, грубо обругавшись, отходили прочь.

— Бери, бери, мальчик, — сказала дама. — Штанишки прочные, недавно сшитые, и тебе будут впору. Я уступлю. Сама шила, для внучонка. Да, видишь, простудился он в дороге и умер, вчера схоронила…

Дама всхлипнула, и слезы быстро закапали у нее из глаз на пальтишко.

— А вы из каких будете? — спросил Макар участливо.

— Сына моего в белую армию призвали, он доктор. Я сама из Александрова. Как пришли к нам махновцы, так всех нас утопить в Днепре хотели…

— За что? — удивился Макар.

— За то, что сын в белой армии.

— Да ведь он же не своей волей… да еще и доктор, стало быть не воюет.

— Разве они разбирают? Махновцы, внучок, звери лютые и бандиты…

— Да чем же ребята малые виноваты?

— А вот поди ж ты! Буржуйское, говорят, отродье. А мой сын, когда большевики у нас были, сколько красноармейцев вылечил! — у них служил. Сыпной тиф в госпитале подхватил, заразился, чуть не умер. Пока в больнице лежал, пришли белые и забрали… Мы от махновцев ночью пешком ушли… Внучок хворенький — и не выдержал…

Она опять расплакалась. Нехорошо стало на сердце у Макара: вот она, война лютая! Кто кому друг, кто враг, — разве разберешь! Вот человек лечил мужиков-красноармейцев, а их же братья мальца его загубили! — Эх, неладно!

Он сгреб в охапку всю одежонку и, достав из кармана денег вдвое больше, чем просила старушка, торопливо сунул их ей в руку.

— На тебе, бабушка, для твоей внучки, — шепнул он. — Это от тех красноармейцев, каких твой сын вылечил… Только смотри — молчок!

Старушка растерянно ахнула, но не успела и рот раскрыть, как Макар уже исчез, смешавшись с толпой. Долго стояла она, качая седой дрожащей головой и озираясь по сторонам.

— От красноармейцев! — шептала она, и деньги прыгали у ней на ладони. — Ведь скажет же такое! Неужто и здесь есть красноармейцы!..

А Макар тем временем торопливо шагал в боковую улицу. «Теперь надо отыскать баню, — думал он, — волосы подстричь и рожу отмыть, чтобы как есть выйти панычиком… И где у них тут вымыться, можно?»

Улица внезапно повернула влево, и, зайдя за угол, Следопыт остановился, как вкопанный, разинув рот и широко раскрыв глаза: совершенно неожиданно перед ним вдруг вольно раскинулось безбрежное, спокойное, сверкающее море, которое ему пришлось увидеть впервые; конца-краю не было ослепительно светлой воде, далеко-далеко уходящей в небо, лежавшей под серыми тучами, словно огромное серебряное блюдо с приклеенными к нему ореховыми скорлупками — крошечными пароходиками и корабликами.

— Батюшки! Воды-то здесь какая сила! — всплеснул руками Следопыт. — Берега даже не видно: вот страсть!.. Ну, стало быть, вымыться места хватит! Начинаются чудеса: вот тебе, Макарка, чистая степь и вся из одной воды! Что-то еще на своем веку увидим?

Он начал спускаться к берегу, и скоро ему кинулось в глаза серое здание, на котором красовалась вывеска: «Ванны из морской воды». Хоть слова «ванны» он от роду не слыхивал, однако сразу смекнул, что в этом доме баня, так как оттуда выходили люди со свертками под мышкой и с мокрыми волосами. Оставив Дружка на улице, он вошел в подъезд.

В бане Макара приняли сначала неласково. Малый у двери оглядел его пренебрежительно и буркнул:

— Чего лезешь в господские бани? Здесь не для черного народа.

— Нахал! — отвечал Следопыт, стараясь припомнить, какими словами ругаются господа. — Неотесанный мужик! Я затем-то в баню и пришел, чтобы свой всамделишный вид принять. Ванну мне, живо!

Малый решил, что Макар — дитя господское, и сейчас же скроил сладко сконфуженную улыбку.

— Извините, молодой человек! — пробормотал он, любезно извиваясь: — обознался. Думал вы из простых; вот время какое, — и хорошим господам в мужицком платьице разгуливать приходится!

Он провел мальчика в чистый номер с белой шикарной ванной. Макар внимательно осмотрел эту невидаль, затем сбросил полушубок и шапку, посмотрел в зеркало и сказал, покачав головой:

— Ну-ну, и оброс же я, словно настоящий бандит. Нет ли здесь парикмахера, почтенный?

— Какже-с, как же-с, есть. Пожалуйте за мною. Через минуту Макар сидел в белом балахоне, и над его сальными, всклокоченными волосами тщательно трудился надушенный щеголь, яростно щелкая ножницами.

— Вероятно, у махновцев долгое время жили? — осведомился он вежливо. — Ишь ведь, даже вошек набрались!

— А вот мы их кипяточком сейчас выпарим! — не смутясь ни мало, отозвался Следопыт. — Да, голубчик, пришлось мне порядком вытерпеть: я ведь помещик, а им теперь здорово достается.

— В какой губернии землицу имеете?

— В Херсонской. Да что, пустяки и земли-то: всего две с половиной тысячи десятин.

Парикмахер стал еще проворнее, и ножницы его, казалось, превратились в серебряные — так нежно и ласково они зазвенели над Макаровым черным от грязи ухом.

— За границу пробираетесь? — проворковал парикмахер.

— Н-да, подумываю, — важно протянул Макар. — Надо наперед только кое-с кем повидаться… из знакомых генералов.

— Вот как-с? С кем же изволите быть знакомы?

— Да так… с Лукомским, с Деникиным, еще кое-с кем…

У парикмахера даже руки дрогнули от волнения.

— Спрыснуть прикажете? — кинулся он к флакону с одеколоном.

— Не стоит, голубчик, — солидно возражал Макар. — Все равно в ванну лезть. Потом зайду… А кстати… того… Где бы их лучше застать, генералов-то? Я человек приезжий, города не знаю…

— Помилуйте-с, всякий укажет! Верней всего вы их превосходительство в штабе застанете. Как пойдете направо по нашей улице, повернете во вторую улицу налево, — через два квартала и штаб.

— Ну, найти немудрено. Спасибо, любезный! — невозмутимо отвечал Макар, подымаясь и направляясь к двери. Парикмахер кинулся сломя голову к двери и распахнул ее перед мальчиком.

Следопыт долго блаженно фыркал в теплой ванне; два раза пришлось переменить воду, — так грязен был наш разведчик. Вокруг суетился банщик, которому парикмахер уже успел шепнуть, что Макар — шишка важная. Он с ужасом глядел на черное бельишко мальчика.

— Ваше вашество! Да неужто у вас и чистого белья не имеется? — воскликнул он.

— Э, брат, не до белья мне было, — ответил Макар, внутренне ругнув себя за такую забывчивость. — Уж очень я торопился в баню. Вот что, милейший: нельзя ли кого послать да купить мне смену?

— Понятно можно; только прикажите! Мгновенно кто-то помчался в магазин за бельем, и через час Макар, чистенький, подстриженный, расчесанный на пробор и припомаженный, в суконной курточке и штанишках, в городском пальтишке вышел из бани, как заправский барчонок. Банщики провожали его с низкими поклонами, радуясь щедрым чаевым. А наш мужичок шел себе с важным видом и посмеивался:

— Эх вы, недотепы! Обманул я дурачка за четыре пятачка! Если бы мне так же и с генералом повезло!.. И скоро ли мы из вас, граждане банщики, холопский ваш страх повыбьем?! Жаль, не удалось мне с вами потолковать по-своему: живо бы из всех вас красноармейцев сделал!

О том, как Следопыт беседовал с генералом Деникиным

Макар не спеша шел к штабу верховного главнокомандующего вооруженными силами Юга России и подробно обдумывал, как себя вести при встрече с генералом и о чем с ним говорить; не смотря на всю свою смелость, мальчик побаивался выдать себя каким-нибудь неосторожным словом или поступком. Тогда прощай и жизнь, и Красная армия, и Любочка! Как бы не опростоволоситься и не угодить на виселицу!

Он тащил под мышкой заботливо увязанное банщиком деревенское платье и полушубок: вещи эти могли ему еще пригодиться. Правда, не совсем удобно являться с ними на глаза генерала, но куда их девать? Авось, они не покажутся подозрительными, и опасного в них ничего нет…

Как нет?! Его даже в жар кинуло. А письмо командарма к Мартыну Граеву, зашитое в брюки? Батюшки! Следопыт чуть-чуть не забыл о таком важном документе! Быть может, так какие-нибудь важные сведения о Красной армии или инструкции для Мартына, этого подпольного работника в тылу белых! Скорей, скорей уничтожить его: ведь Мартын теперь далеко, где-то в неведомой Азии!

Следопыт присел на первую попавшуюся лавочку у ворот и развернул брюки. Распоров пояс, он нашел под подкладкой зашитую тряпочку, на которой было написано: «Распечатай в случае крайней необходимости». «Что такое? Значит, и сам Макар может распечатать? Он мигом распорол нитки и увидал под тряпкой какую-то сложенную бумажку; развернув ее, он убедился, что это временное свидетельство, выданное белой полицией, так называемой государственной стражей, на имя дворянина Ивана Петровича Перёпечко, 15 лет, жительствующего в Полтаве. Кроме этого документа, в тряпочке оказалось несколько крупных кредитных билетов — и больше ничего.

Тогда Макар понял: паспорт предназначался для него, в случае, если бы он попал в беду и белые заподозрили бы в нем врага. А деньги… Ах, как кстати они пригодились: превращение Следопыта в барчонка стоило ему довольно дорого, да и Сморчку он отдал порядочно и начинал уже беспокоиться, что отсутствие средств сильно повредит ему в погоне за Балдыбаевым. Но теперь? Теперь ему хватит денег даже до Грузии или до заграницы. Ах, милый командарм, как он предусмотрителен!

Итак, теперь Макарка Жук не кто иной, как дворянский сынок Иван Перёпечко! Отлично, так и будем говорить: хороший мол знакомый Балдыбаева и его сосед по имению. Вперед же! Теперь ничего не страшно.

Свернув свои пожитки, мальчик бодро двинулся дальше. Дружок, задрав хвост, бежал перед ним. Минут через пять они подошли к большому дому, возле которого виднелись часовые. Только Макар подумал о том, кого бы расспросить — не штаб ли это, как к подъезду дома подкатил большой бесшумный автомобиль, в котором сидело двое военных. С места рядом с шофером-офицером соскочил блестящий, шикарный белогвардеец и откинул дверцу автомобиля. На тротуар грузно вылез сначала тучный краснощекий генерал с залихватскими усами, а за ним медленно сошел коренастый старик с угрюмо-сдвинутыми бровями, с узкой бородкой на суровом, упрямом лице.

Макар так и вскрикнул от радости и внезапного бурного волненья; это был Деникин! Он сразу узнал его, вспомнил портрет на станции. Сердце мальчика сжалось в тугой комок, что-то перехватило горло, задрожали коленки: вот он, матерой страшный волк, двинувший на Москву свои стаи!

О, если бы встретиться с ним в чистом поле, один на один, на добром коне и с верной шашкой в руках! Посмотрел бы Следопыт, кто из них вышел бы победителем: старый или малый, суровый и закаленный жизнью генерал или маленький, юный сорви-голова и Красной армии лихой разведчик?…

Главнокомандующий медленно ступил на тротуар. Казалось, он был чем-то удручен и озабочен: глаза его, побелевшие и холодные, как зимний день, мрачно смотрели в землю; голова заметно вздрагивала, будто воротник душил его. Отрывистым, сухим голосом бросил он какое-то слово почтительно козырявшему белогвардейцу-адъютанту и быстро, словно его дернул кто за веревочку, сделал шаг к дверям штаба, обгоняя толстого генерала.

И здесь, неожиданно для всех, к нему прыгнул, как дикий котенок, Макар-Следопыт. Мальчик едва помнил себя от волненья; проскочив мимо ахнувшего адъютанта, он уцепился за широкий, жесткий рукав генеральской шинели и хрипло, отчаянно выкрикнул:

— Ваше превосходительство! Выручи меня Христа ради!

Генерал вздрогнул и остановился, как вкопанный. Голова его мотнулась вбок и глаза еще больше побелели.

— Что такое? — отрывисто сказал он. — Откуда этот мальчик?

Сзади Макара уже ухватил за шиворот адъютант. Грузный генерал смотрел на Следопыта, выпучив бельма. Но мальчик, не выпуская из рук генеральской шинели, продолжал лепетать так же сбивчиво и несвязно:

— Простите, ваше превосходительство… я Балдыбаева сосед… вместе ехали… по дороге за кипятком побежал, на поезд опоздал… отбился… Он ведь к вам собирался.

Суровое лицо генерала медленно прояснилось, и что-то похожее на усмешку дернуло его усы.

— Вот дурачок! — буркнул он. — Подождите! — кинул он через голову мальчика адъютанту, и тот выпустил из рук макаркин ворот. — Балдыбаева? Степана Ильича? Ну да, он у меня был вчера. В чем дело, говори толком?

Эге, дело-то в шляпе! Макар перевел дух и слегка опомнился. Освободив, наконец, рукав генерала, он вскинул на него глаза: тот глядел удивленно и слегка нетерпеливо, но не сердито. Следопыт совсем расхрабрился.

— Ехали мы с ним вместе в поезде, — начал он уже более связно и вразумительно, — и Любочка с нами. Побежал я на станцию кипяточку взять в чайник; глядь — поезд и ушел. Я нынче сюда добрался, не знаю уж где его и искать… Я сродни ему, мой отец в армии служит, просил Степана Ильича меня с собой захватить, как уезжать будет…

— Степан Ильич отправился на Черноморское побережье, — быстро ответил генерал. — В Туапсе, в свое имение Голубино, пятьдесят верст от города. Понял?

— Понял! — отвечал Макар, загораясь радостью.

— Странно, что он мне о тебе ничего не сказал… Как тебя зовут?

— Мак… — поперхнулся Следопыт, и даже со страху по́том облился. — Иван Перёпечко! — поправился он. — Из полтавских дворян.

— Ага!.. Так вот, мальчик, поезжай туда. Деньги есть?

— Есть, есть!.. А Любочка с ним?

— Любочка? — генерал вдруг нахмурился. — Да, с ним, — сказал он резко и сделал шаг к дверям. Адъютант ступил за ним, отстраняя Макара. Но тот опять прыгнул за генералом, почуяв в тоне Деникина что-то грозное.

— Ваше превосходительство! А контрразведка ее больше не тронет?

— Ступай, ступай, мальчик! — нетерпеливо сказал адъютант. — Узнал, что надо, и отправляйся!

Но Деникин сразу остановился, и жесткие щеки его чуть порозовели. Глаза сверкнули так сердито, что Макар даже язык прикусил.

— Не тронет! — крикнул генерал. — Девочка попала в лапы каким-то мерзавцам и бандитам, которые ее сбили с толку: хватит с нее и березовой каши!

Кровь горячо ударила Следопыту в голову. Как?! Черногорцы — мерзавцы и бандиты? Как? Выпороть Любочку?.. И как только у этого генерала язык повернулся!

— Та-ак! — ответил он, сверкнув глазами не хуже Деникина. — Дворянскую дочку — да выпороть! Одно только вам и дело — всех пороть! Работяги какие, подумаешь!.. За что?!

Адъютант изумленно пискнул и сильно встряхнул его. Зрачки генерала медленно расширились, впились в лицо мальчику. С минуту Макару казалось, что все кончено, его узнали. Но Деникин опустил свои холодные глаза и глухо отрубил, пожав плечами:

— Она помогала большевикам.

— Большевикам, большевикам! — еще больше вскипая, передразнил Следопыт. — Только того и хотела, чтобы войну кончить. Ишь вы сколько добра разорили, сколько мужичья поваляли… а что толку?

Грузный генерал крякнул, усмехнулся и развел руками. Деникин порывисто взялся за ручку двери.

— Мне некогда слушать твой вздор, Перёпечко, — нетерпеливо буркнул он. — Мы боремся за великую Россию и за Учредительное собрание и будем биться до последней капли крови. Если нас разобьют здесь, мы уйдем в Польшу и в Крым…

— В Польшу? Стало быть, колотить русских? — резко перебил Следопыт, уже почти не владея собой. — Спасибо вам, ваше превосходительство, на добром слове! — низко поклонился он Деникину. Губы его дрожали, глаза наполнились жгучими слезами, сердце бешено колотилось. Казалось, еще минута — и он бросит в лицо главнокомандующему всю горечь, всю обиду, накопившуюся в его немудреном мужицком сердце. Бросит и выдаст, погубит себя.

Генералы изумленно переглянулись. Напряженное молчание повисло в воздухе. С автомобиля, перегнувшись, во все глаза глядел шофер-офицер. Адъютант так и прилип к Макару, и его белая, холеная рука с отточенными ногтями больно впилась в его плечо. Дружок, ощетинившись, сердито рычал на адъютанта. Две темные личности в штатском метнулись к ним и острыми, как буравчики, глазами издали сверлили Следопыта. На миг все замерли, будто ожидая взрыва…

— Вот полюбуйтесь: такой же фрукт, как и его родственница, — вдруг махнув рукой, скороговоркой сказал Деникин толстому генералу и резко распахнул дверь в штаб; пухлые пальцы его так и прыгали по заиндевевшей медной ручке. — Оставьте этого дурака в покое! — с досадой бросил он адъютанту, заметив, что тот трясет мальчика. — Прощай, Перёпечко! — обратился он к Макару. — Подрастешь — поумнеешь. Поезжай в Туапсе и передай от меня поклон Степану Ильичу… да еще попроси хорошенько выдрать тебя за уши, чтобы вперед не опаздывал на поезд!

И мотнув суровым насупленным лицом, он исчез за дверью. Грузный генерал, усмехаясь и хитро поглядывая на Следопыта, двинулся вслед за ним.

— Идиот! — зашипел на Макара адъютант. — Не будь ты сродни Балдыбаеву, уж и всыпал бы я тебе перцу! Дерзкий мальчишка!

— Руки коротки! — огрызнулся Следопыт, подбирая свой узел и поворачивая блестящему белогвардейцу спину. — Будьте здоровы, господин капитан!.. А этим молодцам, — кивнул он на шпиков, — прикажите убираться по добру, по здорову… некого им здесь ловить. Пойдем, Дружок!

Адъютант, злобно цыкнув на него, кинулся вслед за Деникиным. А Макар, словно подхваченный огромными крыльями, помчался на вокзал. Он шел, и бурная радость распирала ему грудь. Не опростоволосился! Не попался! И узнал все, что надо было узнать!..

А ведь и впрямь — смелость города берет… да еще и какие!

Потерянный след

По дороге Макар раза два оглянулся и сразу заметил, что, несмотря на благополучный исход разговора с генералом, шпики следят за ним. Они шли по пятам до самого вокзала, терлись возле кассы, когда Следопыт брал себе билет, — нарочно погромче сказав кассиру «в Туапсе!» — и долго торчали на платформе перед самым окном Макарова вагона.

После второго звонка, когда они, наконец, исчезли, мальчик вздохнул было свободно и уселся поглубже в уголок; но вдруг в вагон вошло двое солдат с фельдфебельскими нашивками на погонах, в сопровождении одного из шпиков, и направились прямо к Следопыту.

— Молодой человек, ваши документы! — обратился к нему один из жандармов.

— Почему это ты только у меня документы спрашиваешь? — вздернув носом, огрызнулся Макар.

— Стало быть, надо. Не имеется? — спросил тот, злорадно усмехаясь.

— Иметься-то имеется, да вот как бы тебе не влетело за эти приставанья? — крикнул Макар, вставая с места. — Идем к коменданту, он вам пропишет… Не тебя ли я в штабе видел? — обратился он к шпику.

— Меня, меня! — кивнул тот. — Ваши документы!

Макар понял, что ему не отвертеться. Он достал паспорт на имя Перёпечко и протянул его жандарму. Тот посмотрел документ, и все трое переглянулись.

— В порядке, — сказал один из них вполголоса.

— Да-с, в порядке, — подхватил Макар. — Не угодно ли, братцы, пройтись к коменданту? Ты ведь, нахальная морда, слышал приказ его превосходительства?

Но шпик уже исчез за дверью. Жандармы торопились за ним, бормоча:

— Мы что ж! Наше дело — как прикажут. Да вы не беспокойтесь, вот уж и третий звонок!

— Ловко подгадали! — крикнул им вслед мальчик, видя, что поезд трогается, и в глубине души очень этим довольный. — Крючки! — заметил он соседу, почтенному старику в енотовой шубе. — Так и цепляются!

— Мерзавцы порядочные, — подтвердил тот равнодушно. — Взятку сорвать хотелось: испугать норовят.

— Не всякого испугаешь! — ухмыльнулся Макар и опять поглубже уселся на свое место. Дружок забился под лавку и затих там.

Во весь недолгий путь до Ростова мысли Следопыта кружились возле генерала Деникина. «Так вот он какой! Дедушка не из приятных! Говорит, словно рубит, и таким голосом, будто все знает и все понимает: вот уж подлинно на рубль амбиции, на грош амуниции!.. А Любочка, видно, солоно ему пришлась, крепко серчает. Ну, да Балдыбаеву дочку не так-то легко ухватить — пришлось-таки выпустить. А любопытно знать, понимает генерал или нет, каких он бед натворил, сколько напрасной обиды потерпели мужики от его войска? Не может ведь того быть, чтоб не знал: а коли знает, так неужто его совесть не зазрит, и невдомек генералу, каким он бандитом вышел? Упрям старик: уж и в море его гонят, а все сдаваться не хочет: Польша у меня, говорит, есть. Ну, и гости в своей Польше, коли тебе так нравится: а мы тут при чем? нас-то за что колотить?»

Так размышлял Макар и, по мере того как поезд удалялся от Таганрога, все больше и больше полнился радостью: в самом деле, разве плохо? Едет куда-то в неведомые страны выручать Любочку, с полным карманом, со спокойной душой, что никто его не тронет и не остановит. Какое счастье, что Балдыбаев не за границу уехал: найти его не станет большого труда, а там, глядишь, и Красная армия подоспеет, и Следопыт вернется к товарищам. Эх, вот только Мартына упустил — какая досада! Что бы ему на денек задержаться в Харцызске… Ну, да ведь гора с горой не сходятся, а человеку с человеком как не сойтись!

В Ростов поезд пришел к вечеру. Здесь на вокзале Макар застал ту же картину, что и в Таганроге, только в больших размерах: те же оголтелые беженцы, те же бегущие с фронта военные… Ему надо было пересесть на другой поезд, отходивший ночью. Первым делом он сбегал в условное место и там, справа от двери, опять нашел надпись Егорки Сморчка; надпись эта гласила: «Едем на Кавказ, куда — не знаю. Говорил с Любочкой, она рада, что мы близко. Балдыбаев ей не говорит, куда везет».

Макар усмехнулся про себя: «вон даже Любочка не знает, а он, Следопыт, все разнюхал! То-то дивиться будут ребята! Молодчина ты, брат Орлиный Глаз».

На вокзале, однако, ему едва не пришлось худо: он попал в облаву на дезертиров. Офицеры загнали всех мужчин в одну залу и давай просматривать документы. Многих отправляли под конвоем неведомо куда. У Макара и документа не спросили, хотели прямо забирать, — больно обозлились на Дружка, показавшего им зубы. Да Следопыт и тут не растерялся: так раскричался и так сердито требовал свести себя к коменданту, что пришлось солдатам уступить. У коменданта он показал свой спасительный документ и долго шумел, по какому такому праву хватают людей без разбора?

Видал он тут дела и похуже: в буфете стояли накрытые столы, за которые никому не велено было садиться. Пришел офицер раненый, голодный и злой, взял тарелку борща и сел за стол. Мигом подскочил к нему лакей.

— Нельзя тут собираться! Ступайте отсюда!

— Почему нельзя?

— Это для штаба стол приготовлен.

— А где же сидеть тем, что на фронте ранены? — озлился офицер.

— Где хотите. На полу можно-с!

— Как собаке? А! Мерзавцы, холуи проклятые! — заорал офицер.

— Не извольте кричать. Выведу!

Офицер, желтый, как мертвец, с забинтованной головой, долго кричал и ругался, но так за стол и не сел. Подошли другие и увели его.

«Ну-ну, — думал Макар, покачивая головой. — И врагу не пожелаю в белой армии служить! Аи да порядки! Немудрено, что у них все прахом пошло».

И Макар вспомнил свою армию, крепко спаянную духом товарищества и уважения к воинскому званию без различия чинов, и впервые здесь пожалел своего голодного, измученного, искалеченного врага офицера.

Ночью всех выгнали на мороз, на платформу. Маленькие дети зябли и плакали, взрослые громко ругались; начальство подало паровоз, провело от него длинную кишку в вокзал и принялось паром ошпаривать полы и стены.

— Это они, идолы, болезни уничтожают! — пояснила Макару женщина с тремя детьми. — А детей моих на мороз выгнали: как им не заболеть?

Диву давался Следопыт. Когда подали его поезд, его чуть не раздавили: сотни дезертиров-казаков, удиравших домой на Кубань, кидались на вагоны, занимали их, прикладами и каблуками выгоняли оттуда женщин и детей, выкидывали их вещи, душили в давке друг друга. Стон стоял над платформой. Следопыту удалось проскользнуть в вагон только благодаря своей быстроте и ловкости.

Наконец, поезд отошел от проклятого Ростова. Всю ночь в вагоне кричали и бранились казаки, зверски ругая и Деникина, и белую армию, и большевиков, и комиссаров. Глядя на них, Следопыт думал: «какого рожна нужно этим чертям?» Он был рад-радехонек, когда к утру приехал в Армавир и вылез из этого хлева.

Поезд на Туапсе шел только вечером, и весь день Макар прослонялся по незнакомому, скучному городку.

На вокзале в уборной он опять нашел надпись Егорки: «Ура! Едем в Туапсе. Не знаю, найдешь ли нас». Следопыт был очень доволен: все шло как по маслу. Вечером он сел в поезд уже сравнительно свободно и сразу заснул крепким сном.

Утром удивительная картина предстала его глазам: вокруг поезда теснились горы, горы высокие, никогда невиданные горы, как щетиной покрытые густым бурым лесом. Глубокие ущелья прорезывали их, и по этим ущельям, кипя и извиваясь, змеились быстрые горные реки, одетые белой пеной; через речки, от скалы к скале, висели узенькие бревенчатые мостики, по обрывам бродили козы, легко перепрыгивая с камня на камень.

«Вот он, Кавказ!» — думал Макар, загоревшимися глазами разглядывая невиданную картину.

Поезд быстро мчался и, наконец, выскочил из ущелья в широкую долину, которую пересекала мутно-зеленая речка, Городок лепился по холмам, а за ним неожиданно широко раскинулось море, — уже не бледное и серебряное, как Азовское море в Таганроге, но светло-зеленое, бурное, с косматыми гривами на волнах, могучее и всегда беспокойное Черное море!

Наш путешественник вышел на платформу маленького вокзала и первым делом направился, как обычно, искать Егоркину надпись. Он нашел ее без труда и, прочтя очень обрадовался. Егорка писал:

«Нанял лошадей, едет в свое имение Голубино. Нам удалось наняться к нему за носильщиков и рабочих, Любочка помогла. Поедем по шоссе в горы, на каждом перекрестке будем бросать стеклянные бутылочные черепки».

Следопыт совсем успокоился: коли дело так, то девочка из их рук не уйдет. Теперь догнать их не стоит большого труда. Он отправился на базар обедать и, кстати, посмотреть городок.

Туапсе понравилось ему: кривые улицы бежали вверх и вниз с холма на холм, подходили к самому морю и там переходили в набережную и мол. Большой пароход дымился у мола, люди грузили пеньку; неподалеку, правее, виднелся другой каменный мол, с двух сторон отгораживавший большой кусок моря, где покачивались шхуны — небольшие парусные кораблики; сюда заезжали также военные суда, и Макар долго глазел на подводную лодку, причалившую к молу; ее длинное рыбье тело до половины сидело в воде, мостик и обшивка сверкали чистотой; она была похожа на мирно уснувшее морское чудовище. Ужасно захотелось Следопыту проехаться на ней, нырнуть на самое дно морское. Но об этом нечего было и думать: возле лодки стоял часовой из бывалых матросов и никого даже близко к ней не допускал, не то — что внутрь.

Осмотревши порт, разведчик наш пошел закусывать. Посреди базарной площади тянулся большой навес на столбах, и под ним помещалось много ларьков и лавок: это был крытый рынок. Черноволосые греки и армяне тут же устроили закусочные, где можно было получить жареную рыбку-султанку, борщ, шашлык или чебуреки.

Макар решил попробовать шашлык и очень удивился, когда ему подали на оловянной тарелке длинную железную палочку, на которую были нанизаны жирные куски баранины с луком. Баба, сидевшая рядом с ним, объяснила ему, что палочка называется вертелом, и шашлык жарится прямо над огнем, без сковородки: в сковородку собирают только сок, который с него каплет.

«Век живи, век учись, — думал Макар. — И ест-то всякий по-своему: у нас на Украине шашлыка не найдешь. А жаль! Вкусная штука! Зато и у них вареников что-то не видать».

За обедом Макар обдумывал дальнейший план действий. Прежде всего предстояло решить, в каком виде отправляться дальше: в господском или в своем настоящем — мужицком платье. Если в господском, то надо нанимать лошадей до Голубина. А дальше что? Не лучше ли опять превратиться в крестьянского хлопчика и итти пешком? Это уж тем удобнее, что по дороге и сам не будешь стесняться, и встречные охотнее будут рассказывать про свое житье-бытье. Пятьдесят верст не штука: в два дня можно на месте быть; да и способнее как-то в своем привычном обличье.

Макар принялся расспрашивать о Голубине. Но, к его удивлению, никто и слыхом не слыхал об этом имении; называли ему разные деревни с чудными названьями: Псезуапсё, Ашё, Лазаревку и многие другие, но балдыбаевского жилья никто не знал.

— Так, видно, дачка какая-нибудь пустяковая, — сказал один старичок из местных старожилов. — Никто тебе здесь дороги не покажет. Отправляйся по шоссе, куда глаза глядят; может — встречный какой поможет.

Даже извозчики пожимали плечами, услыхав названье «Голубино». Тогда Макар, скрепя сердце, решил последовать совету старожила и пойти наудачу по шоссе, убегавшему в горы.

Таких дорог было несколько. Следопыт надеялся, не оставили ли ему его приятели какого-нибудь знака. Выбрав шоссе, показавшееся ему наиболее интересным, так как оно от города поворачивало прямо в глубь страны, мальчик бодро зашагал по влажной от постоянного дождя дороге.

Какова же была его радость, когда у первого же проселка, отходившего от шоссе, он увидел осколок разбитой бутылки; другой, такого же цвета, лежал шагах в тридцати дальше по шоссе.

«Егоркин след», — решил Макар. — Они здесь ехали. Надо итти прямо.

Казалось, он не ошибся: возле второго и третьего проселка лежали черепки. Следопыт совсем повеселел: он прошел уже верст десять, когда завечерело. Сизые сумерки выползали из темных ущелий и медленно обволакивали горы. Из лесов близ шоссе начали раздаваться странные, то протяжные, то прерывистые звуки, похожие на плач ребенка. Раза два какие-то большие собаки, поджав хвост, перебегали дорогу, а в кустах там и сям загорались на миг чьи-то зеленоватые глаза. Дружок слезливо повизгивал, рычал и, весь ощетинившись, жался к ногам хозяина.

Макару стало не по себе. Никогда в жизни не слыхивал он в лесу такого жалобного, хватающего за душу воя.

«Что такое? — думал он. — Волки так не воют. Какие-такие звери? Не будь я красноармеец, право подумал бы: не леший ли там, в лесу, хохочет?»

Навстречу не попадалось ни души. Ночь становилась все темней, и мальчик уже с тоской начинал подумывать о ночлеге: знай он, что впереди такие глухие места, он бы ни за что не вышел из города перед вечером. Попался еще проселок, пересекавший шоссе, и Макар едва различил стеклянный осколок, лежавший уже не на шоссе, а шагах в пяти от него, на проселке.

«Свернули», — решил он и пошел по проселку. Но едва он прошел шагов двести, как дорога раздвоилась, и сколько ни искал Следопыт, ни единого стеклышка ни на одном, ни на другом проселке он не нашел: быть может, у ребят не осталось больше черепков, а может быть, они вовсе и не ехали здесь. Как бы то ни было, след был потерян!

Огорченный до слез Макар остановился в нерешительности и прислушался. Какие-то глухие звуки, будто нестройный далекий хор нескольких голосов, донеслись до него с правой дороги. Он двинулся туда. С каждой минутой крики становились ясней. И вдруг за поворотом дороги показался низкий каменный домик, в окнах которого мигал красноватый свет. В глубоком, таинственном молчаньи горной ночи неожиданно ухарски вспыхнула громкая песня, грянувшая за этими красноватыми окнами, и Следопыт явственно расслышал удалые слова, сразу всколыхнувшие ему сердце:

Алла-верды, готовься к бою;

Алла-верды, уж пробил час.

Кипит военного грозою

Войной взволнованный Кавказ!

Тайна духана «Алла-Верды»

Звуки боевой песни, сначала обрадовавшие Следопыта, уже через минуту заставили его призадуматься: что — если это белые? Надо быть осторожным! Он спрятал в кусты свой узелок и тихонько подкрался к окну домишка.

Внутри, в низкой и прокуренной комнате, вокруг деревянного стола сидело несколько человек самого странного вида: по одежде они походили на бродячих торговцев или мелких лавочников, тут же в комнате валялись их тюки с мануфактурой и пестрыми платками. Но во всей их повадке, в лицах, обветренных, загорелых и грубых, во всклокоченных волосах и в песне, которую они выкрикивали во все горло, стуча кулаками по столу, — не было ничего напоминающего мирных коробейников. За стойкой в глубине комнаты стоял большезубый красивый черкес в папахе и с кинжалом на грязной, проношенной черкеске. Он старательно цедил вино из бочонка в стакан огромному дядьке со свислыми седоватыми усами и крючковатым носом. Все были изрядно пьяны; табачный дым сизой пеленой висел над пирушкой.

Макар успокоился: на белых люди эти были совсем не похожи. Значит, можно смело заходить в корчму и заночевать с ними.

Он обогнул домик и увидел с другой стороны галлерейку и вход. Над дверью висела вывеска, и, зажегши спичку, мальчик различил буквы: «Духан Алла-Верды». Без колебания он отворил дверь и вошел в дом.

Сидевшие разом оглянулись на него. Большой дядька у стойки уставился круглыми свинцовыми глазами на Следопыта и поманил его пальцем. Макар нерешительно приблизился к нему.

— Что оно за отродье? — спросил дядька, указывая пальцем на мальчишку.

— А тебе что за дело, дядька? — огрызнулся тот.

— Куда идешь?

— В Голубино.

— В Голубино?!

— Ну, да.

— Что за Голубино? Никогда такого не слыхивал. Брешешь ты, малый.

— Собака брешет, не я.

— А откуда ж тебя несет?

— Из Туапсе.

— Кто такой?

— Рабочий человек. К сродственникам иду… А вы кто такие?

— Купцы, — усмехнулся дядька и подмигнул черкесу. Тот осклабился всеми своими зубищами и сказал на ломаном русском языке:

— Бродячы чиловэк, малчышка. Пускай сыдыт, брынзу ест.

— Пускай сидит, — согласился дядька. — Нам не помешает. Раку пьешь, малый?

— Какую еще раку? — удивился Следопыт.

— Рака, водка такая, самогон грушевый. Давай налью, гостем будешь.

Макар хоть водки не много пивал на своем веку, а головой кивнул: как компании не поддержать? Трезвый для пьяных — чужой человек, а коли выпьешь с прохожим — сразу с ним другом сердечным станешь.

Дядька тотчас же налил чарочку, а черкес поставил перед мальчиком тарелку с большим куском белого крепкого сыра и несколькими головками зеленого лука.

— Кушай, дюша, кунак будышь! — приветливо буркнул он Следопыту.

— Что за слово: кунак? — спросил Макар, беря чарку.

— Да, ты видно, дальний, — заметил дядька. — Кунак есть друг закадышный, на ихнем, черкесском, наречии. Жри брынзу, — указал он на сыр.

— А она из чего делается?

— Это овечий сыр, голова твоя садовая! Откуда ты взялся здесь?

— Я с Украины, — пояснил Макар.

— Эге! Вон оно что! Земляки, значит! Давно ли оттуда?

— С неделю.

— Что там делается, друг? А ну, расскажи.

Макар лихо опрокинул чарку в горло и закусил не спеша брынзой. Ее соленый острый вкус ему понравился. Затем он, снова подвинув чарку к бочонку черкеса, солидно и со смаком начал рассказывать о событиях на Украине, о восстании батьки Махно, об отступлении белых и тревоге в Таганроге и Ростове.

— Ого! А ну, хлопцы, идите сюда, слушайте, что он говорит! — крикнул дядька остальным пирующим, и мало-по-малу вокруг Следопыта образовался целый кружок слушателей. Они дивились, покачивали головами, переглядывались, — и по выражению их лиц зоркий и внимательный глаз нашего разведчика сразу подметил, что вести эти пришлись им по душе. Странно! Почему бы стали купцы радоваться крушению белых? Ох, не купцы они вовсе, — здесь дело темное! Так и зудило Макара разузнать, что это за компания. Он начал задавать им тонкие вопросы, в надежде, что они проговорятся; но «купцы» ловко отвиливали, отшучивались, или вовсе не отвечали на вопрос. Когда же Следопыт уж слишком стал докучать им, дядька хлопнул кулаком по стойке и рявкнул:

— Какого чорта пристал? Ты свои разговоры брось, не по нас они! Наше дело торговое, вот тебе и край! Не цепляйся!

Макар смекнул, что прямым путем решительно ничего не добьется, и решил действовать окольным. Минут через пять он начал притворяться страшно усталым и пьяным — и завалился спать в уголке, на полу. Его оставили в покое и скоро за попойкой забыли о нем. Следопыт чутко прислушивался к их разговорам: но, к сожалению, они ему мало что объяснили; речь больше шла о каких-то товарах, потом об охоте на диких коз, потом компания снова запела «Алла-верды, готовься к бою».

Макар уж и в самом деле начал задремывать, когда вдруг он заметил, как дядька поднялся с табуретки и выскользнул за дверь, сделав знак черкесу; тот вышел вслед за ним и оставил дверь полуоткрытой. Этого только и надо было Следопыту: он змеей выполз в дверь и притаился на галлерее.

Сперва, со свету, он ничего не мог различить: ночь была черна, как сажа. Мало-по-малу, однако, мальчик привык и скоро заметил две темные фигуры, стоявшие в конце галлерей и тихо беседовавшие друг с другом. Скользнуть вниз на землю и подползти к ним — было для Следопыта делом одной минуты. Он спрятался за столбиком и начал напряженно вслушиваться.

Говорили черкес и дядька. Голоса их, пониженные и глухие, звучали таинственно и серьезно.

— В каждом тюке пятьдесят патронов, — говорил черкес, — итого четыре сотни. Мануфактуры хватит на весь отряд. Штаны есть, гимнастерки есть: большой джигит Машко Дзусов!

— Ты, Дзусов, вправду молодец, — отвечал дядька. — Если бы ты нам еще и винтовочек десятка два раздобыл: нехватка у нас.

— Вынтовка? Трудно дело вынтовка. Поверчу — покручу, что будыт — не знаю… Смотры, твои джигиты громка песня пел: кордонный казак послышит.

— Мы сейчас уйдем, Машко. Дай передохнуть: уж очень обрыдло нам в горах, душу отвести нечем.

— Атвыдешь душу в тюрьме. Будыт тогда одна неприятность.

— Ну, ладно, не серчай. Пойду подымать ребят. Спасибо… А я тебя вот зачем сюда вызвал, чтоб никто не слыхал: ты Голубино знаешь?

— Боышься, не шпион ли мальчишка?

— Знамо дело, боюсь.

— Не бойся: есть Голубыно. Далеко отсюда. Пустое дело, ныкто там не живет.

— Взять нечего?

— Если б хозяин был, много можно: богатый князь.

— А так итти незачем?

— Не, брось! Даром.

— Ну-ну. Плохо, — деньгами больно обнищали!

Они прошли мимо Макара и скрылись в духане. Следопыт встал на ноги; он призадумался; этот разговор, несмотря на свою загадочность, сказал многоопытному разведчику; ясное дело, — это партизанский отряд, и дядька, верно, атаман. Черкес доставляет им патроны и одежду… Значит, свои, повстанцы. Не лучше ли открыться им? Да не повести ли их в Голубино, благо хозяин теперь приехал: сразу его захватим и освободим Любочку! А ну, Следопыт, пользуйся таким случаем! Бандиты они, правда, ищут, где бы пограбить, — ну да что! Дай только Красной армии на Кавказ притти, тогда уж быть им красноармейцами. Ладно!

Он решительно распахнул дверь и остановился на пороге. «Купцы» уже собирали свой «товар», нагружали друг другу на плечи, кряхтели, ругались и наскоро допивали «раку». Когда Макар появился в комнате, дядька взглянул на него — и лицо его сразу переменилось.

— Где был?! — рявкнул он Макару, багровея. — Э, хлопче, у тебя никак уши слишком великие? Мы этого не любим.

Все замолкли и обернулись к Следопыту. Но тот спокойно прошел сквозь кучку «купцов» и, усмехнувшись, ответил дядьке:

— Уши у меня хоть и не великие, а здорово слышат: как и полагается Макару-Следопыту, разведчику Красной армии.

Если б бомба разорвалась посреди комнаты, это произвело бы меньшее впечатление, чем простые слова Макара. Все остолбенели, разинув рты и выпучив на него глаза. Первый опомнился дядька. Он подскочил к мальчику и, ухватив его за плечи, начал трясти, как грушу.

— Смотри, брат, как бы мы из тебя кишек не выпустили! Как сюда может попасть разведчик Красной армии? Брешешь ты, щеня! — ты белый шпион и провокатор.

— Заткни глотку! — сверкнул на него глазами Следопыт. — Разуй уши и слушай, что я тебе скажу. Да ручищи-то свои убери подальше.

Дядька словно испугался этого окрика и, сейчас же сняв руки с плеч мальчика, тупо уставился ему в рот круглыми, грозными глазами. Следопыт уселся на стол и, с улыбкой оглядывая теснившихся к нему «купцов», начал свою речь:

— Вижу я, братва, что вы не из наших врагов, не из офицерья или казаков. Чорт вас разберет, кто вы такие, батьки Махна у вас не имеется, но, может быть, этот дядька за батьку и сойдет. Одно понятно, что у вас в этих тюках четыре сотни патронов и обмундировки на целую роту. Да еще здорово горланить умеете боевые песни. Стало быть, вы — народ военный и Красной армии пригодиться сможете. Верно я говорю?

Все промолчали. Из кучки выдвинулся молодой парень.

— Верно, — сказал он. — Только того и ждем.

— Ты чего выскочил? — закричали другие. — Кто его знает, этого мальца, — чего ты язык развязал? Никакой нам армии не надо, мы сами по себе!

— Бандиты-разбойнички? — усмехнулся Следопыт. — Ну это, братцы, до поры, до времени: не век же вам по лесам прятаться… Стало быть, говорю вам, вы Красной армии на пользу пойдете. Теперь слушайте да решайте, — не пригожусь ли я вам чем?

— А ну, а ну! — заголосили кругом.

— Черкес ваш говорит, будто в Голубине хозяин не живет и там нечего взять. Верно говорит черкес: четыре дня тому назад там было пусто. А позавчера туда приехал хозяин, сам своей персоной, Степан Ильич Балдыбаев. К нему-то я и пробираюсь, и вы мне очень даже можете в моем деле помочь.

— Какое ж твое дело? — спросил дядька с любопытством.

— Дело у меня самое, замечательное: надо мне у него его дочку отнять.

— Дочку? — вскрикнули все хором.

— Да. Она — наша, да попалась к нему в лапы, он ее сюда и увез. Трое нас за ней отправились, двое уж там, в Голубине, а я маленько по другим делам задержался. Так вот, ребята, коли вы нам поможете Любочку выручить, так все, что вы там найдете — ваше будет. Согласны?

— Понятно согласны! Ай, да парень! — закричали одни.

— Врет он все, ловушка! — заспорили другие.

— А чем ты докажешь, что ты не белый шпион? — спросил дядька, пошептавшись с черкесом.

— Тем вот и докажу: когда увидите Балдыбаева, он вам сам про меня расскажет.

— Ишь, ловкач какой! А если в Голубине засада?

— Так ведь не я вас туда поведу, а вы меня: я и дороги туда не знаю. Вышлите вперед себя разведку; коли она донесет, что я вас в западню привел, пристрелите меня на месте. Впрочем, не знаю, может быть, помещик и взял себе с десяток казаков для конвоя.

— Десяток — пустяки, — пробурчал дядька и задумался. Другие перешептывались и спорили между собой. Наконец, дядька поднял голову.

— Ладно! — сказал он. — Я тебе верю. Только сначала мы поведем тебя в горы, походишь с нами туда сюда; мы хорошенько разглядим, кто ты такой. А там видно будет, что с тобой делать.

— Согласен и на это! — отвечал, смеясь, Макар. Все равно больше трех дней не проходим. Ведите, куда хотите, только напоследок проводите в Голубино… А теперь говорите толком — кто вы такие. Мне ваша песня понравилась.

— Мы — зеленые, — объявил дядька.

— Зеленые? — удивился Следопыт. — На вид словно бы люди, как люди… С какого же это боку вы зеленые?

— Ни с какого! — засмеялся тот. — В лесах мы прячемся, оттого нас зелеными и прозвали.

— Ишь ты ведь! А я думал и в самом деле брюхо у вас зеленое… Ну, так что ж?

— Это вот дело! — крикнул кто-то. — Эй, Машко! Давай еще по чарке!

Все загудели и заволновались. Черкес кинулся к своему бочонку. А дядька хлопнул Макара по плечу:

— Э, вижу я, ты парень не дурак! Выпьем на дружбу, коли так!

Зазвенели кружки и стаканы, и снова грянула удалая песня:

Ходили все мы к схваткам часто,

Не соблюдая череды!

Хвала погибшим, а здоровым —

Алла-верды! Алла-верды!

Через четверть часа духан опустел. Зеленые братья поодиночке вышли на дорогу и, пересекши ее, направились гуськом в темный заповедный лес по звериным тропам, известным только им одним.

О зеленых братьях, о ночном налете и о загадочном знаке

Под огромными ветвистыми каштанами весело трещали костры. Человек пятьдесят расположились на просторной лужайке у подножия нависших скал, в которых чернели узкие отверстия пещер. Веселый гомон, хохот, песни плыли в темное небо вслед за трескучими искрами костров. Зеленые братья вот уже десятый день праздновали удачное возвращение своего атамана, принесшего им запас патронов и обмундировку. В тюках знакомых нам «купцов» притаилось также немало бочонков «раки», и каждый вечер все пили за здоровье джигита Машко Дзусова, чей убогий духан служил таким прекрасным передаточным пунктом.

Возле самого большого атаманского костра лежали дядька и Следопыт, окруженные любимцами дядьки, его гвардией. За десять дней, какие прошли с первого знакомства Макара с лесными братьями, он успел приглядеться к ним и со многими уже подружился. Особенно понравился ему дядька с виду такой страшный, но на деле большой весельчак и умная голова. Звали его «Большой Остап» и слушались беспрекословно. К своим ребятам он относился как добрый дедушка-баловник. Правда, про него говорили, что в бою он свиреп, и не дай бог тогда не исполнить его приказания: всякого на месте пристрелит, как собаку. В мирной же обстановке он казался совсем нестрашным и лентяй был порядочный.

Вторым другом Макара скоро оказался Петрусь, паренек, первый в духане подавший голос за союз с Красной армией. Был он бывший матрос, бежавший из белого флота, и очень понравился Следопыту своей быстрой сметкой, умом и склонностью к дисциплине. Он почти никогда не пил, всегда зорко следил за безопасностью отряда и затем, чтобы между его людьми не выходило ссор. Частенько он заменял собою любившего выпить «Большого Остапа», и, когда тот храпел, накачавшись самогона, не хуже его самого справлялся с атаманскими обязанностями.

В отряде было много разного люда: здесь можно было встретить и дезертира — солдата белой армии, и бывшего матроса, и крестьянина-иногородца» с Кубани, и даже беглого каторжника; попадались казаки, черкесы, грузины. Вся это компания была твердо спаяна одним общим интересом: не служить никаким властям, не сражаться ни в какой армии. Когда Макар заговаривал о Красной армии, перечисляя ее достоинства и выгоду службы в такой могучей организации, — многие перебивали его криками:

— Брось! Долой! Ни генералам, ни комиссарам не желаем служить! Наше дело вольное! Сами себе хозяева!

— Вот дураки! — горячился Макар, — Вы не комиссарам в армии служите, а всему рабоче-крестьянскому народу. Неужто и с ней драться будете, когда повстречаетесь?

— Мы за свободу! — объявили зеленые. — Никакой власти над собой не потерпим.

— До той поры, пока вас белые не вздуют!.. Ну, да ладно, — поживете, сами увидите, где лучше: здесь ли чекалками бродить или служить у нас.

Чекалками назывались шакалы, те лесные звери, которые пугали Макара в первый раз на дороге своим жалобным детским криком. Они походили на волков, но были гораздо трусливее их и одиноко бродили в горах; было в них что-то похожее на «зеленых братьев», которые так, же мыкались по чащам и дубравам, убегая от человека и распевая по ночам заунывные песни.

Один только Петрусь был ревностным сторонником сближения с Красной армией и усиленно проповедывал об этом среди прочей братии. «Большой Остап» чаще отмалчивался, но и он раз сказал Следопыту:

— Ты, брат, зря не старайся: нашу публику словами не убедишь. Вот когда животы подведет да прослышат, что у вас в армии лафа, так их, и руками не удержишь; сами туда побегут. Ну, а пока нам здесь лучше.

В будничную «рабочую» пору занимались зеленые налетами на богатые имения, на казенные учреждения, на проезжих купцов. Иногда доходили и до крупных сел и местечек, но там грабили только кулаков повиднее, — середняков и голытьбы не обижали. Порой нарывались на кордон или отряд казаков, высланный против них, завязывали перестрелку, но в упорный бой не ввязывались и уходили в горы при первой возможности. Питались награбленными продуктами, и тогда наступала праздничная пора; а когда провизия приходила к концу, устраивали охоту на диких коз или кабанов. Все это рассказали Следопыту его новые приятели, убеждая его вступить окончательно в их банду.

Но Следопыт только посмеивался: его вовсе не прельщала эта полузвериная жизнь. Он лелеял в душе план выручить Любочку и вместе с ней махнуть обратно в полк. Надежда увести с собой хоть два десятка этих головорезов не покидала его: вот бы славно вернуться к командарму во главе целого отряда! То-то удивил бы товарищей по полку!

О Голубине никто не заикался. «Большой Остап» на все приставанья Макара, скоро ли они туда пойдут, отмалчивался и только раз сказал:

— Говорю тебе, пойдем. А когда что, — уж позволь мне знать.

Жили зеленые на неприступной высоте, куда можно было пробраться только им известными тропинками. В дождь и стужу прятались по пещерам. Пещерная жизнь особенно не нравилась Следопыту: темна и тесно было в этих ямах, вшивели очень уж люто, — и грязь стояла непролазная. Однако, делать было нечего: по зимнему времени дожди лили беспрестанно, и волей-неволей приходилось уходить под землю.

Но когда дождь проходил, вокруг костров было тепло и сухо. Согретые огнем и самогоном лесные братья шутили или распевали хором удалые разбойничьи песни.

Из-под дуба, дуба зеленого, —

начинал вдруг выводить горластый украинец Омелько, и вся ватага дружно подхватывала:

из ракиты, из куста

вылетала ранняя пташка,

ни велика, ни мала,

выводила свою армиечку —

из-под белого царя.

Ой, немного этой армиечки —

сорок тысяч из полка.

Здоров, здоров ты, новый трактирщик,

и шинкарка молода!

Налей меду, меду, браги

и зеленого вина,

ой, чтоб наша славна армия,

вся веселая была!

«Большой Остап» лежал на брюхе и глядел в огонь, подпевая густым басом. И вот вечером десятого дня, когда песня кончилась, он сказал Петрусю:

— Хорошо хлопцы поют!.. А знаешь что: завтра нам надо на охоту пойти: харчей мало.

— Можно, — отозвался Петрусь. Макар воспользовался этим и возразил:

— Охота пуще неволи: не лучше ли в Голубино махнуть? Наверное, там теперь Харчей немало найдете.

Остап внимательно посмотрел на него.

— Это ты верно сказал. А только если ни чорта, не найдем — тогда что?

— Тогда и поохотимся.

Остап задумался.

— Как, Петрусь? — спросил он немного погодя.

— А почему и не пойти? — ответил тот.

— Ладно! — решил атаман. — Объяви хлопцам: завтра с утра пойдем в дело: пусть винтовки почистят и возьмут патронов по пяти обойм на стрелка.

Следопыт так и подпрыгнул от радости: наконец-то Большой Остап раскачался!

Теперь дело двинется с места, и не позже завтрашнего дня Макар увидится с Любочкой и со своими друзьями.

Петрусь сейчас же встал и пошел обходить костры. Его заявление повсюду вызывало гул одобрения: хлопцы сейчас же хватались за винтовки — и через пять минут весь лагерь был занят чисткой и осмотром затворов. Всем надоело сидеть в лесу, хотелось разгуляться, и, в ожидании добычи, зеленые радовались предстоящему налету на имение.

Макар глаз не сомкнул в эту ночь: лежа у костра рядом с Петрусем, он рассказывал матросу свои похождения, начиная с того дня, как первый раз поссорился с Балдыбаевым, и кончая посещением генерала Деникина. Этому Петрусь долго дивился, расспрашивал, каков из себя генерал, и очень одобрял поведение Макара.

— Правильно ты с ним говорил, — хвалил он, — чего их бояться, иродов? Его и не так отделать надо было: ты ведь ему своим представлялся, а своему человеку многое прощается.

Заговор «черногорцев» привел Петруся в восторг.

— Аи да ребята! — восклицал он. — Да и мы не отказались бы от таких пособников! Ишь, девчонка какая озорная! Как ее не выручить! Жив не буду, а отыму ее у Балдыбаева.

Чуть свет все были готовы. Атаман сделал перекличку, и банда двинулась в лес, поблескивая в белесоватом рассвете мокрыми стволами винтовок. Вперед выслали двух дозорных и подвигались не спеша по запутанным, заросшим лесным дорожкам. Не раз им приходилось проходить по самому краю бездонных пропастей, в угрюмой глубине которых бурлили чуть видные речки; не раз приходилось переходить в брод эти речки, прыгая по скользким камням: течение здесь бывало такое сильное, что валило с ног даже дюжих мужиков; Следопыта не раз подхватывал водоворот и уносил в своих косматых волнах, больно колотя о камни. Только проворство и присутствие духа спасали мальчика в такие минуты. Однако, после двух купаний, Макар стал привязывать себя веревкой к Петрусю, чтобы тот мог легко вытащить мальчика из омута.

Лагерь зеленых отстоял от Голубина на расстоянии двух дневных переходов. Только к вечеру следующего дня дозорные донесли, что до Голубина осталось версты две: стоит только спуститься в котловинку. По словам дозорных, имение казалось пустым и заброшенным: ни рабочих ни солдат они там не заметили.

— Что за оказия? — подумал Следопыт. — Уж не вышло ли здесь какой ошибки? Неужто Балдыбаев не доехал до Голубина?

Разбившись на отряды, зеленые пошли в обход котловины, чтобы окружить имение со всех сторон. Макар шел с первым отрядом, где был сам «Большой Остап»; этот отряд направился прямо по шоссейной дороге. Из-за кустов поворота вдруг выглянул белый дом, окруженный высокой оградой; несколько хозяйственных построек из дикого камня теснилось вокруг него. У Следопыта сердце так и запрыгало: вот он, желанный конец дороги!

Уже смеркалось, когда банда вплотную обложила дачу. Действительно, никаких признаков жизни ни во дворе, ни в доме не было заметно. Только в одном из флигелей засветилась керосиновая лампа. «Большой Остап», дождавшись, когда все отряды подтянулись к ограде, дал выстрел в воздух: по этому знаку зеленые братья кинулись штурмовать двор.

Ко всеобщему удивлению, навстречу им выскочили только с десяток огромных косматых овчарок, которые с лютым лаем прыгали людям на грудь и старались вцепиться зубами в глотку. Этих свирепых псов пришлось застрелить, так как они чуть не загрызли на смерть певуна Омельку. Вслед за собаками из флигеля вышел хромой старик и, остановившись на крыльце, долго вглядывался в буйных гостей. Зеленые шумным потоком разлились по двору. Одни выломали двери амбаров и шарили там, другие разгромили хлев, некоторые ринулись прямо на дом: в числе последних был и Следопыт.

На двери дома висел большой замок. Ставни были забиты! Ясно, в доме не жил никто. Однако, зеленые сорвали дверь с петель и ворвались в комнаты: ничего, кроме мебели, там они не нашли. Убедившись, что хозяина нет, Макар поспешил выйти на крыльцо: его вовсе не привлекал мелкий грабеж, начавшийся в доме.

С отчаяньем смотрел мальчик на этот обманувший его надежды дом. Куда делся «тигр»? Где Любочка, где верные друзья? Опять не повезло Следопыту! Уж кажется, он все сделал, что только мог, даже целую армию собрал! И все ни к чему!

Взор его рассеянно блуждал по выломанной двери, зиявшей черной пустотой. Вдруг над ней он заметил что-то странное: казалось, над входом вниз головой висела какая-то рыба. Она шевелилась от ветерка и в неверном отблеске пожара, — зеленые подожгли овин, — казалась живой. Макар мигом подставил выброшенный зелеными из дома ящик, валявшийся неподалеку, встал на него и потянулся к удивительной рыбе. Каково же было его изумление и радость, когда он различил наконец, что на грозде над дверью висела знакомая черная повязка с буквами Л. Б., а к ней снизу была привязана селедочная голова.

Он снял повязку с гвоздя и с недоумением ее рассматривал: да, это была она, одна из повязок «черногорцев». Совершенно ясно, что повесили ее здесь ребята для Макара, чтобы подать ему знак о себе. Но что означает селедочная голова? И где теперь сами ребята?

Он беспомощно оглянулся по сторонам и тут заметил на крыльце флигеля старика, о котором совсем позабыл в суматохе. Старик спокойно беседовал с «Большим Остапом», который не принимал участия в грабеже и невозмутимо наблюдал за погромом, посасывая «козью ножку». Следопыт направился к ним.

— Здорово, старый! Ты кто такой будешь?

— Я здешний сторож… Да разве от таких чертей убережешь что?

— А хозяин где?

— Тю-тю хозяин! — усмехнулся «Большой Остап». — Не повезло тебе, малый: уехали они все отсюда.

— Куда?! — вскрикнул Макар.

— А этого уж я и не знаю, — развел руками сторож. — Балдыбаев депешу получил из Новороссийска, в тот же день собрался и уехал.

— С дочкой?

— С дочкой. Видно, чего-то испугались… Тут о вас немало слухов ходило.

— А это что такое, ты не знаешь? — спросил Следопыт, показывая ему повязку с селедочной головой.

— Это? — засмеялся старик. — Это барышня, уезжая, над дверью повесила. Приказала мне не снимать, сказала: «если кто-нибудь сюда приедет, так будет знать, куда мы уехали»… Мне что! Пусть себе висит!

— Кого же она ждала? — спросил Макар, чувствуя, что Любочка ждала именно его.

— Не знаю. А как по этой штуковине узнать, куда они поехали, — тоже не пойму. Брось ты ее: так, барские причуды!

Макар покачал головой и грустно отошел. Говорил он «Большому Остапу», что надо спешить с налетом на Голубино! Вот зверя и упустили! Мальчик чуть не плакал с отчаяния: что может означать рыбья голова, как не то, что Балдыбаевы уехали по морю? Ясное дело, — помещик подался за границу, а Егорка Сморчок и Пронька решили, вероятно, пробираться на родину. Значит, дело проиграно, «тигр» скрылся и Любочка утрачена навсегда!

Следопыт одиноко присел на камень ворот. Горькие слезы текли по его лицу. Все его планы рушились: отбился от Красной армии, потерял Мартына, упустил Любочку и друзей. Что делать?

Кругом продолжали бушевать зеленые; все же они нашли здесь немало поживы: в доме было чего награбить, а в хлеву оказалось стадо овец. Поход был сделан не понапрасну, и харчами лесные братья запаслись вдосталь. Они буянили, выбивая дно из бочонков с вином, и веселые песни раздавались в усадьбе всю ночь.

Одного только Следопыта грызла тоска.

О том, как Следопыт стал Зверобоем

Двое суток провели зеленые в заброшенной усадьбе, пользуясь тем, что никто не мог их потревожить в этом захолустье. Они отдыхали после своей полузвериной жизни в пещерах, валялись на мягких диванах и постелях, если вдосталь баранину и запивали хозяйским вином.

Такое времяпрепровождение совсем не нравилось Макару: ему не сиделось на месте, и вкуса в балдыбаевских баранах он не находил. Раньше перед ним стояла определенная цель, к которой он стремился и на достижение которой клал все свои силы. Теперь жизнь стала пуста и бессмысленна.

Сначала он хотел распрощаться с зелеными и пуститься в обратный путь. Но Петрусь удержал его, уговаривая пожить с ним еще хоть месяц. «Большой Остап» тоже полюбил мальчика и слышать не хотел о расставаньи.

— Скоро к нам придут красные, — говорил он, — тогда и уйдешь. А теперь куда ты денешься? Живи здесь, будем охотиться.

На третий день своего бражничанья зеленые стали побаиваться кордонных казаков, так как по округе пошел слух о налете на Голубино. Не желая вступать в бесполезную драку после такой удачи, они снялись с места и углубились в горы.

Отряд шел со смехом и песнями, гоня перед собой захваченных овец. Но Макар не принимал участия в общем весельи: хмурый и печальный, плелся он позади всех, ни на минуту не переставая думать о том, как бы ему пробраться в Красную армию. К нему подошел Петрусь.

— Что, голубок, грустишь? — спросил он, хлопнув мальчика по плечу.

— Эх, Петрусь, — отвечал тот, — скучно мне без своих. Ничего-то я не добился, только растерял всех. Подамся-ка я в армию.

— Да как же ты через фронт проберешься?

— Эвона, сказал тоже! Разве мне это впервой?

— Что ж ты только о себе думаешь? Лучше давай сделаем вот что: оставайся с нами, пока красные не подойдут к горам. А тогда мы двинемся все им навстречу. Подумай, какой тебе будет почет, если ты приведешь наш отряд в Красную армию.

— А почему бы не сделать этого сейчас? — спросил Макар, оживляясь.

— Сейчас трудно: как только мы выйдем из леса в кубанские степи, нас переловят, как зайцев. Зачем лезть на рожон? Теперь ждать уж недолго.

— А как ты думаешь, пойдут ребята за мной?

— Тогда пойдут. Теперь же ты их ничем не заманишь: почем знать, вдруг англичане белым дадут подмогу, и они останутся на Кубани? Тогда мы через фронт не прорвемся.

Они шли медленно, далеко отстав от отряда и, чтобы догнать его, свернули на тропинку, сокращавшую путь. Тропинка вилась густыми зарослями, то исчезая, то снова появляясь, и только опытный лесной житель мог бы не сбиться с нее. Немудрено, что через пять минут они потеряли дорогу и остановились в нерешительности — куда итти? Голоса зеленых замолкли в отдалении, и ничто не нарушало тишины девственного леса.

— Вот так штука! Заблудились! — сказал Петрусь, осматриваясь.

— Придется поднять стрельбу, чтобы наши услышали и остановились, а то совсем отобьемся от них — отвечал Макар.

Он вскинул ружье к плечу и начал рассеянно искать глазами, во что бы ему выстрелить. Вдруг он увидел перед собой на дереве два больших круглых глаза, два остреньких уха с кисточками на концах и розовую разинутую пасть с пилой острых зубов. Морда эта появилась над головой Макара так неожиданно, что он на минуту обомлел: батюшки мои! — кошка величиной с доброго барана! И кошка эта, ощетинившись, готовилась прыгнуть прямо ему на спину: все ее гибкое большое тело сжалось, припало к толстому суку… Еще миг, — и выпрямившись, как пружина, она ринется на Следопыта.

Но Макар недаром звался Орлиным Глазом. Кошке нужен был миг, — ему хватило полсекунды на соображение. Он сразу понял, что перед ним невиданный зверь, зверь свирепый и хитрый: точка прицела для его винтовки явилась сама собой. Не дрогнув сердцем, он всадил пулю кошке между глаз, когда она уже отделялась от дерева.

Вялым, мягким мешком шлепнулась она к ногам охотника и судорожно забилась, выпуская огромные острые когти и в предсмертных конвульсиях царапая ими землю. Дружок ожесточенно лаял на нее.

— Рысь! — вскрикнул Петрусь, всплеснув руками.

Все это произошло так быстро, что он и сообразить как следует не успел, какой опасности они избежали благодаря способности Следопыта не терять присутствия духа при самых роковых неожиданностях.

Действительно, это была рысь — большая красивая кошка, дичь для Макара совсем еще невиданная. Сердце мальчика вспыхнуло яркой радостью счастливого охотника. Схватив Дружка за передние лапы, он принялся отплясывать над своей добычей пляску индейцев, до слез рассмешив Петруся.

Зеленые, услышав одинокий выстрел из глубины леса, заметили отсутствие товарищей и тоже ответили выстрелом. Петрусь выпалил два раза подряд и чуть погодя еще раз: это служило сигналом, что стреляющий просит помощи. «Большой Остап» встревожился не на шутку и отрядил десяток молодцов на розыски пропавших. Скоро Макар и Петрусь услышали далекое ауканье, а еще через четверть часа они уже хвастались перед разыскавшими их товарищами своей прекрасной добычей.

С той поры в Макаре проснулось дремавшее дотоле охотничье чувство. В пылу войны он забыл мирные радости своих родных степей, когда с ружьишком в руках он таскался от зари до зари, разыскивая табуны дрохв, куропаток и диких уток. Возможность поохотиться теперь на крупного зверя еще теснее связала его с зелеными братьями. Лишь только они вернулись на свою стоянку возле пещер, он начал тормошить их и собирать компанию охотников на диких свиней.

Однако, ему целую неделю не удавалось расшевелить ребят: зеленым давно надоели и кабаны и дикие козы, которых они стреляли чуть не ежедневно. Они были рады отдохнуть подольше, тем паче, что ежеминутно могла приключиться боевая схватка с белыми частями.

Как-то раз к ним в лагерь пришел старый приятель Машко Дзусов и принес весть, что белое начальство решило покончить с бандой после того, как она совершила дерзкое нападение на Голубино.

«Большой Остап» нимало не смутился этим известием. Он усмехнулся в свои нависшие усы и махнул рукой:

— Э, Машко, нам не привыкать к таким угрозам, однако до сей поры мы живы и здоровы. Пусть сунутся, пусть отведают твоих пуль.

Однако, известие все же всколыхнуло зеленых. Почти месяц они бездельничали, отдохнули, наелись вдосталь, и от угрозы белых у них закипела кровь. Так как лезть в драку самим казалось глупым, они решили, в ожидании нападения на них, поразмяться и проверить на кабанах свое уменье стрелять.

Кабаны водились во множестве неподалеку от их стоянки, в камышах небольшого горного озера. Туда зеленые хаживали нередко, но выбить всех зверей не могли за отсутствием гончих собак: кабаны уходили в густые заросли, откуда выгнать их было нелегко. Теперь же, когда в распоряжении охотников был Дружок, дело круто менялось, и Петрусь надеялся добыть с помощью рыжего пса самых хитрых и матерых свиней.

Макар старательно чистил винтовку возле костра, а Петрусь, лежа рядом, рассказывал мальчику о том, как охотятся на Кавказе.

— Здешний народ — мусульманин, — говорил Петрусь. — Он свинью считает нечистым зверем, им ихний пророк Магомет запретил ее есть. А стрелять кабанов они страсть как любят, да и как не любить? Это, брат, дичь завидная и опасная. Дикая свинья — она поджарая и клыкастая, так и ломится сквозь кусты, кидается охотнику под ноги, того и гляди кишки ему выпустит. Здешние охотники дворняжек приучают заместо гончих: самая простая Жучка лихо отыскивает кабанов, гонит их на охотника и даже иной раз останавливает.

— А не боятся собаки кабанов? — спросил Макар.

— Куда там! Охотнее всего на них идут. Если часто с одной собакой охотиться, так она перестанет совсем другого зверя гонять. Оно и понятно: свиньи ходят табунами, близко под собаками, а запах от них крепкий, собака хорошо чует. Оттого, что кабан защищаться мастер, собака еще больше лютеет: кобель, раненый кабаном, не только не бросит гонять, а станет еще злее.

Макар слушал его с замиранием сердца и не мог заснуть всю ночь в предвкушении охоты. На утро зеленые подошли к озеру, оцепили его со всех сторон, а нескольких человек вместе с Дружком послали в камыши. День вставал погожий, ярко сверкало солнышко, и весь лес был пропитан одуряющим запахом талого снега. Макар замер под деревом, сжав в руках винтовку, и весь дрожал от нетерпения.

Не прошло и десяти минут напряженного ожидания, как раздался яростный и вместе с тем изумленный лай Дружка: пес в первый раз в жизни поднял кабана, и его удивление при виде этой новой дичи ясно сказывалось в звуке его голоса. Макару перехватило дух. Вдруг страшный треск сучьев — и из камыша бурей вырвалась большая стая кабанов, штук в тридцать. Тяжелые мордастые звери смешно подкидывали задом и быстро неслись мимо охотников. У Макара потемнело в глазах. Почти не целясь, он выпустил в стадо все пять зарядов своей винтовки. Он успел заметить, как один кабан споткнулся и упал, мордой взрыв снег. Макар кинулся к нему. Но зверь поднялся, сел на зад и, весь ощетинившись, лязгал зубами на мальчика.

— Стой, стой! — кричал Петрусь, подбегая к ним. — Он сейчас кинется на тебя.

Макар остановился и стал лихорадочно перезаряжать винтовку. Кругом трещали выстрелы. Вдруг кабан вскочил и, видя бегущего к нему Петруся, опять пошел в ход. Петрусь выстрелил и промазал. Макар пулей в догонку срезал кабана, испустил восторженный крик команча и, не в силах сдержать своей бурной радости, упал на бездыханную тушу своего врага, теребя и лаская его жесткую щетину…

Так Макар убил своего первого кабана.

О том, как Макар поссорился с зелеными, а Дружок совершил свой последний подвиг

С той поры Следопыт окончательно превратился в Зверобоя.

Мы не станем шаг за шагом описывать его охотничьи подвиги: это оказалось бы бесконечным повторением одних и тех же похвал его меткому глазу, неустрашимости и предприимчивости. Скажем только, что он сразу подобрал себе с десяток таких же удалых охотников и целыми днями скитался с ними по лесам, то выпугивая кабанов из их зарослей, то выслеживая зайцев, то устраивая облаву на медведя.

А какое наслаждение было охотиться на диких коз, подкарауливать их у водопоя, гнаться за ними по обрывистым кручам, прыгать со скалы на скалу и, перерезав им путь, меткой пулей срезать круторогого козла! Как вкусно пахло поджаренное над костром мясо! Как блаженно засыпал Макар под вечер долгого охотничьего дня, вдосталь набегавшись по дремучим крутизнам Кавказа! Поистине время это казалось ему самым лучшим во всей его жизни: куда-то вдаль отошла война с ее кровавыми ужасами, с вероломством и предательством, с жестокостью и несправедливостью. Век бы так жить на раздолье вдалеке от всех людей с их ссорами и злобой.

Но люди не оставляли его в покое: Машко Дзусов недаром предупреждал зеленых о грозившей им опасности. Белые части, состоявшие преимущественно из солдат пограничной стражи и казаков, двинулись разыскивать шайку. Они поступали хитро и искусно. Незаметно зеленые очутились в железном кольце, и куда бы они ни высылали своих разведчиков, те доносили, что повсюду неприятель.

«Большой Остап» ходил озабоченный и злой: он недоумевал, каким образом белые разнюхали местонахождение его лагеря. Вероятно, дело не обошлось без предательства, и атаман ломал голову, придумывая, кто бы это из ребят мог указать белым дорогу в зеленый лагерь.

Однажды он созвал военный совет, на котором присутствовали, конечно, Макар и Петрусь. «Большой Остап» впервые высказал свое беспокойство по поводу наступления казаков.

— А ну, братва, решайте сами, — говорил он. — Податься нам некуда, со всех сторон обложили нас белые. Сдаваться нам на их милость, или попробовать прорваться и уйти дальше к Новороссийску?

— Сдаваться?! — воскликнул Петрусь. — Но ведь они нас пошлют тогда в свою армию сражаться против наших братьев красноармейцев. Никогда!

— Лучше умереть в бою, — подтвердил Макар.

— В таком разе, братушки, готовьтесь ко всему: бой будет великий, — возразил Остап.

— Будем биться! — закричали вокруг, и вопрос был решен.

Всю ночь кипели приготовления: зеленые чистили затворы винтовок, делили патроны, распределяли людей — кому драться в цепи, кому быть «обозником» — нести на себя запасы и находиться в резерве, пока крайняя необходимость не заставит побросать все и взяться за оружие всем поголовно.

На рассвете они выступили, держа путь на большое селение, расположенное в горной котловине. Белые меньше всего могли ожидать нападения отсюда, так как селение было самым укрепленным местом бело-зеленого фронта. Но «Большой Остап» правильно рассчитал, что беспечность казаков сослужит зеленым немалую службу: в лесу, в горных ущельях, где казаки ежеминутно могли ждать нападения, он, конечно, был начеку; здесь же, в большой и людной деревне, они чувствовали себя как дома: неоседланные лошади жевали сено, сами казаки лениво шутили с крестьянами, пили вино или плясали под гармошку.

Зеленые подкрались к самой деревне и ударили на них врасплох. «Большой Остап» по своему обыкновению разделил банду на три части, окружил село и ворвался в него сразу со всех сторон. Трудно описать панику, какая воцарилась там. Казаки не успели оседлать лошадей, а половина их уже полегла под меткими выстрелами нападающих. Оставшиеся вскочили в седло и бросились на утек. Меньше, чем в полчаса, деревня была очищена от белых и путь на север открыт. «Большой Остап» ликовал: банде удалось захватить нескольких лошадей, в чем ужасно нуждались зеленые.

Но на радостях дело повернулось плохо: победители, разгоряченные легким успехом, обратили остаток своего боевого пыла на мирное население. Какой-то грек из местных жителей обругал зеленых бандитами. Те обиделись, назвали его кулаком и в пять минут ограбили дочиста его лачугу. Грек с жалким воплем побежал по улице, скликая народ. Отовсюду выскочили жители с дрекольем в руках и полезли в схватку. Зеленые распалились еще пуще и, в миг одолев плохо вооруженную толпу, принялись грабить дома позажиточнее.

Макар и Петрусь выходили из себя. Как? Их люди, которых они мысленно уже видели в Красной армии, грабят мирное трудовое население! Оба надрывались, стараясь образумить зеленых, но те знать ничего не хотели. «Большой Остап» ходил по деревне и ругательски ругался, созывая своих разбойников: казаки уже оправились и ежеминутно могли начать наступление на деревню. С большим трудом ему удалось отрезвить зеленых, и они наконец бросили свое занятие, успев опустошить до десятка домов. Макар стоял рядом с Петрусем и бранился.

— Это не Красная армия, это бандиты! — говорил он, сверкая глазами. — Мне, право, жаль, что казаки не успели задать им перцу. Они совсем обалдели. Грабить своих!.. Нет, Петрусь, брошу я вас и подамся через фронт: ничего мы не поделаем с этой бандой.

— Погоди, — урезонивал его Петрусь. — Хлопцы распалились в драке. Теперь мы уйдем в горы и будем понемногу продвигать их к северу, к Новороссийску, навстречу красным. Слышал, что говорят мужики? Белые уже отдали Ростов и отступают дальше. Наши ребята опомниться не успеют, как мы их приведем в Красную армию.

— Ага! — воскликнул Макар. — Это — дело! Стало быть, идем на соединение с нашими?

— Ну да. Ты только об этом помалкивай, зачем болтать? Мы все равно не можем вернуться на прежнюю стоянку: так и дойдем до Новороссийска.

— По рукам! — отвечал Следопыт. — Но если они откажутся итти на север, даю тебе слово, я брошу этих бандитов и уйду к своим один, без них. Право, командарм меня не поблагодарит за такое подкрепление.

Тем временем зеленые собрались и, не дожидаясь возвращения казаков, выступили из села. Макар не удержался от того, чтобы не осыпать их горькими упреками.

— Эх вы, воришки — негодовал он. — Неужели вам не стыдно уносить добро своих же братьев мужиков?

— Все они кулаки, — отвечали зеленые. — Они страх как не любят нас.

— А за что же любить, коли вы — бандиты? Нет, братцы, я вам в этих делах не товарищ и в ваших налетах участвовать не буду.

И он сдержал свое слово: с той поры он совсем отдался охоте, не принимая участия в общей жизни шайки. С десяток верных товарищей, в том числе и Петрусь, примкнули к нему, и скоро эти удальцы одни кормили своей охотничьей добычей всю банду.

Не меньше Следопыта увлекался охотой и его верный Дружок. За все время странствия рыжему псу нечего было делать, и он порядкам скучал от праздности. Зато теперь, попав в девственные леса Кавказа, он развернулся вовсю. Очень скоро он понял, что в охоте на зверя от собаки требуется иная повадка, чем в охоте на птицу: из легавой он быстро превратился в гончую. Зеленые надивиться не могли, как ловко Дружок отыскивает; зверя по следу, как ловко гонит его, стараясь повернуть прямо на охотника.

— Золото, а не собачка, — говорили они. — Так прямо охотнику и подает на тарелочке зверя. Чудо-пес!

Как-то раз Дружок поднял черного длинномордого кавказского медведя, и этот случай чуть не стоил жизни Петрусю. Когда медведь, рассвирепев, вскинулся на дыбы и пошел на охотников, ружье Петруся дало осечку. Другие охотники не успели еще выстрелить, как свирепый зверь вырвал винтовку из рук матроса и переломил ее, будто соломинку. Петрусь успел выхватить кинжал и всадить его по рукоятку медведю в брюхо, но тот уже сидел на нем. Дружок остервенело вгрызся зверю в загривок, четыре пули одновременно пронзили его тушу. Но медведь был так силен и свиреп, что, издыхая, успел на нести Петрусю глубокие раны, от которых тот едва не изошел кровью и лечился больше месяца.

Но в конце концов блаженное время охоты омрачилось для Макара новым ужасным горем, и он надолго потерял вкус ко всякой охоте. Случилось это во время облавы на кабанов. Зеленые наткнулись на болотистое место с большими зарослями камышей и послали туда Дружка. Очень скоро из зарослей послышался ожесточенный лай, фырканье, хрюканье, — и вот оттуда высыпало целое стадо диких свиней; впереди бежала большая сильная матка, за ней — восьмеро подсвинков; все они ломились прямо сквозь кусты на охотников. Началась яростная пальба. Второпях все стреляли плохо и быстро расстреляли патроны. Макар свалил двух подсвинков, три раза «промазал» и только собирался снова зарядить винтовку, когда вдруг ему под ноги метнулась свинья, опрокинула его и ринулась обратно в камыш. Не успел мальчик вскочить на ноги, как оттуда из-под Дружка выскочил наконец сам папаша-кабан, огромный, клыкастый, с налитыми кровью глазами; щетина дыбом стояла на его узкой спине.

У всех охотников патроны были уже расстреляны. Один единственный выстрел грянул по кабану, но пуля, только слегка ранив его, привела зверя в еще большее бешенство. Он остервенело ринулся на Следопыта. Еще миг, — и мальчик был бы убит его страшными клыками. Но тут Дружок, шедший по следу кабана кинулся на него и схватился с ним в бешеной грызне, грудью заслонив собою хозяина. Это была страшная картина! Бедный рыжий пес впился кабану в его жесткое горло и повис на нем мертвой хваткой. Но что могли сделать слабые собачьи зубы против могучих клыков лесного зверя? Кабан изогнулся и хватил Дружка в бок. Не успели охотники вложить обоймы в магазины винтовок, как несчастный пес, обливаясь кровью, покатился на траву. Из его распоротого брюха вывалились кишки, и страшно торчали переломленные ребра. Когда затрещали винтовки, и добрый десяток пуль пригвоздил кабана к земле, собака уже издыхала.

Следопыт, потеряв голову от злобы, жалости и отчаяния, неистово колотил мертвого уже кабана прикладом по голове. Его с трудом привел в себя Петрусь. Тогда мальчик, швырнув винтовку, кинулся на землю рядом с изувеченным телом своего издыхающего друга, и, осыпая поцелуями бедную рыжую голову с огромными страдальческими глазами, завыл сам каким-то жутким, предсмертным воем.

Зеленые столпились кругом. Они давно успели полюбить Дружка, и из рассказов Макара знали, как дорог был ему пес, сколько неоценимых услуг оказал он Следопыту. «Большой Остап» даже прослезился, глядя на эту картину. А Дружок, лизнув несколько раз лицо хозяина холодеющим языком, судорожно вытянулся и умер. Две больших ясных слезы выкатились из его желтых широко раскрытых глаз, последняя дрожь пробежала по белому окровавленному брюху — и не стало лучшего и вернейшего Макарова друга, в последнем подвиге отдавшего за него свою преданную собачью жизнь!

Целый день просидел над ним в тоске Следопыт, вспоминая, сколько добра видел он от своего рыжего друга. Зеленые не мешали ему горевать, только под вечер, когда пришло время итти на ночлег, Петрусь прервал томительное забытье Макара. Вдвоем они вырыли яму под большой нависшей скалой и опустили туда растерзанное тело Дружка. Затем Петрусь засыпал его землей, а Макар тем временем высек на скале слова: «Здесь лежит Дружок-Следопыт, друг Орлиного Глаза, сложивший за него свою голову». Потом оба присоединились к отряду, и Макар никогда не возвращался больше на это ужасное для него место.

Казалось, мальчик обезумел от горя. Целую неделю он бегал от людей, прятался в ущельях и там горько рыдал над своими тяжкими неудачами, над своим безвыходным одиночеством и уже совершенно нечем было ему наполнить свою жизнь, так как охота сразу опостылела.

Песня о яблочке

Итак, в бандитских налетах зеленых Макар не принимал никакого участия: ему вовсе не нравилось грабить и жечь мирных обывателей. Только когда дело шло о нападении на кордон или на воинскую часть белых, случайно оказавшуюся поблизости, Следопыт всегда был первым. Полузабытое ощущение боя, свист пуль, наполняли его сердце удалью и восторгом, и в эти часы он уже готов был забыть даже смерть Дружка, охоту, Кавказ, — на крыльях помчаться к товарищам, сражавшимся где-то далеко на севере.

Впрочем, они были не так-то далеко: с каждой неделей приходили все новые и новые вести о победах Красной армии. Давно уже отдан был Ростов, уже белые бежали по Кубани… Волнение охватывало мало-по-малу зеленых братьев, и все чаще и чаще вокруг костра загорались жаркие споры о том, как быть: присоединяться ли к Красной армии, когда она придет на северный Кавказ, или по-прежнему прятаться в горах и силой вещей оказывать сопротивление и ей.

Следопыт неукоснительно проводил в жизнь свой заговор с Петрусем; об этом заговоре догадывался и «Большой Остап», но делал вид, что ничего не замечает: Макар с Петрусем незаметно, но неуклонно продвигали банду лесных братьев все дальше на север, к Новороссийску, — с тем, чтобы таким образом все время приближаться к наступающей Красной армии, С течением времени число ее сторонников в банде все возрастал, и новая идея охватила Макара с той силой, с какой им всегда овладевали желания: загорелось ему во что бы то ни стало привести этот отряд в Красную армию! Он предвкушал, как явится к командарму во главе сотни таких молодцов, словно настоящий военком: то-то похвалят его красноармейцы!

Весна, ранняя южная весна, расцветала с каждым днем. Уже начинали зеленеть каштаны, уже множество ярких невиданных птиц появилось в лесах. Уже счастливцы, имевшие дробовые охотничьи ружья, били по кустам фазанов, по болотистым местам — гусей, лебедей и уток.

Прекратились леденящие бури, улегся жестокий норд-ост — северо-восточный ветер, — дувший иногда с такой силой, что нельзя было устоять на ногах. Наступал март месяц.

Однажды зеленые услышали словно бы отдаленные раскаты грома. Прислушавшись, «Большой Остап» объявил:

— Не иначе, как орудия гремят. Подошла война и к нам!

Сейчас же зеленые отправили на разведку нескольких человек. В их числе отправился, конечно, и Макар. Пройдя верст десять лесными тропами, разведка вышла на гору, откуда открывался широкий вид. Внизу у морского залива лежал большой город. В порту усиленно дымили пароходы, рядом с портом, на вокзале, тесно сгрудились длинные цепи поездов. По шоссейным дорогам, сбегавшим отовсюду с гор, двигались огромные толпы, бесконечные вереницы обозов, артиллерии, конницы. Вся прилегавшая к заливу часть города была тоже запружена чернеющими толпами.

— Новороссийск! — сказал Петрусь, указывая рукой на город. — Белая армия на пароходы садится: к морю ее приперли!

Действительно, со стороны гор непрерывно грохотала канонада. Деникинцы отходили отстреливаясь. Сердце загорелось в Макаре от этого могучего глухого рокота.

— Что ж, братва! — сказал он. — Теперь нам грешно сложа руки сидеть: надо помочь своим. Ударим-ка по отступающим.

Петрусь, прищурив глаза, смотрел на город. Наконец, он шумно вздохнул и воскликнул:

— Понятное дело, дураки мы будем, если в это дело не ввяжемся!

Он тотчас отправил обратно человека с донесением «Большому Остапу», который, как они условились, неспеша, шел за разведкой. Часа через три главные силы зеленых соединились с разведчиками. Был устроен военный совет, на котором решили спуститься с гор и ударить белым в тыл. После недолгого привала банда тронулась в путь.

Спуск с гор занял весь день и следующее утро. Подойдя к шоссейным дорогам, зеленые разбились на два отряда. Один, во главе с «Большим Остапом», занял высоты на шоссе, другой отправился вдоль дороги, ища отсталые неприятельские части. Этим отрядом командовали Петрусь и Макар.

Очень скоро они наткнулись на обоз. Ряд двуколок и повозок тянулся по шоссе. В них, на всяком скарбе, на харчах и патронных ящиках, вперемежку с солдатами-обозниками ехало много женщин и детей.

— Офицерские жены, — пояснил Петрусь. — Так всем домом и воюют!

Зеленые открыли огонь по конвою. Страшная паника поднялась в обозе: лошади опрокидывали повозки, становились на дыбы, дети плакали, женщины отчаянно кричали. Конвой залег за камни и отвечал выстрелами.

Не могло быть ни малейшего сомнения, что зеленые одолеют его сопротивление и отобьют обоз. Но внезапно за их спинами раздалось зверское гиканье, и неведомо откуда бурей налетела сотня казаков.

Дело закончилось очень скоро: слабый отряд зеленых, вооруженный только заржавленными винтовками, был мгновенно рассеян. Казаки изрубили несколько человек, кое-кто успел исчезнуть в чаще. Петрусь пал одним из первых, Макар же спасся только благодаря своему малому росту: он заполз в узенькое ущелье между камнями и притаился там.

Казаки и обозники долго приводили обоз в порядок. Тем временем подошли еще белые пехотные части. Мальчик пролежал в своей засаде несколько часов. Уже стемнело, когда войска ушли, наконец, в город. Тогда Следопыт вылез из щели и направился за ними.

Другого выхода ему не оставалось: итти в горы одному, ночью, без оружия — значило бы обречь себя на верную гибель. Остатки зеленых, конечно, уж далеко отсюда. Красные войска, судя по разговорам белых, вовсе не так близко, и пройдет несколько дней, прежде чем они явятся сюда. Ясно, стало быть, надо итти в Новороссийск и там ждать прихода своей армии. Опять не повезло Следопыту! Так и не удалось явиться к ней во главе партизанского отряда!

Чем ближе подходил он к Новороссийску, тем больше войска попадалось по дороге. Угрюмое, озлобленное было это войско; брели офицерские полки, похожие на беспорядочные банды; громыхали колесами орудия; тощие лошади едва тащили их, часто падая и тусклыми замученными глазами глядя на своих истязателей, которые нещадно хлестали этих упавших коняк. Лихо ругаясь, скакали казаки, врезывались в пехотные части и нагайками расчищали себе путь. Обозы в два ряда загромождали шоссе, повозки цеплялись друг за друга, лошади бились в постромках; сидевшие на них женщины с тупым отчаянием глядели вдаль, на море; страх и нетерпение отражались на их лицах.

Макар скоро понял причину этого страха. Когда, он, наконец, попал в город, он прямо обалдел от того, что делалось там: тысячные армии грузились на пароходы; толпы местных жителей, решивших бежать от большевиков, рвались на пристань; мол, набережные, все прилегавшие к порту улицы были запружены народом; на площади возле порта столпилась конница. Лошади стояли так густо друг подле друга, что ни автомобилям, ни орудиям невозможно было продвинуться. Каждая часть рвалась на пароход, оттирала и оттесняла другую, кавалерия лезла через артиллерию, артиллерия давила пехоту. Возле порта солдаты и офицеры громили склады; длинные пачки спичек, ящики с мылом, мешки с мукой, бочонки с керосином летели из окон прямо в толпу. Многие офицеры вытаскивали товары целыми охапками и распродавали их обывателям позастенчивее, которые не решались просто грабить.

— Продаю за серебро! Продаю за николаевские деньги! Берите, господа, вам эти деньги не нужны будут, а нам они в Константинополе пригодятся! Берите товары: как придут сюда большевики, ничего этого уже не достанете.

Толпа на части разрывала товары; выла, хватала, грабила вовсю; со складов погром перекидывался и на частные, в особенности еврейские магазины. Кое-где вспыхивали пожары. Впрочем, их быстро тушили более дисциплинированные офицерские части. Тысячи беженцев, осаждавшие пароходы, оставались без места. Не хватало его даже для воинских частей. А с востока, с севера все подходили и подходили новые разрозненные, усталые и озлобленные полки. И ни частные люди, ни солдаты, ни офицеры не обращали внимания на вывешенные начальством грозные плакаты, вопившие огромными буквами: — «К позорному столбу тех, кто бежит с родины за границу!!»

Потолкавшись у порта и поглазев на громадные транспорты, тихо отплывавшие в море, на английские серые крейсеры, выжидавшие неподалеку от берега, на гигантские портовые сооружения, — Макар отправился на вокзал посмотреть, что делается там. Все пути были забиты эшелонами, в здании вокзала протолкаться было нельзя. Везде слышались взволнованные речи о наседавших красных, о шайках зеленых, нападавших на железнодорожный путь и несколько раз уже перерезавших отступление. Ругали на чем свет стоит начальство, Деникина, англичан за их нераспорядительность и нежелание помочь.

— Слышали, господа? Деникина три раза с английского крейсера снимали офицеры: он первый удрать норовит! — кричал кто-то.

— Вранье! — отвечали другие. — Деникин держится молодцом. Это провокация!

— «Молодцом!» Небось он уже по морю плывет, пока мы здесь подыхаем! — перебивали третьи. — Сколько народу под расстрел подвел!

Споры и шум не прекращались. Следопыт, потолкавшись в толпе, на всякий случай зашел в уборную. Конечно, он не ждал найти там условленную надпись: он привык уже к мысли о том, что потерял своих друзей безвозвратно.

Каков же был его восторг, когда направо от двери он тотчас заметил буквы Л. Б. и коротенькую надпись. Слезы волнения застлали ему глаза, и он едва различил следующее сообщение:

«Л. Б. Едем в Керчь кушать селедку. 13 января 1920 г.».

— Ах, я дурак! — вскрикнул Макар, хватаясь за голову. — И как я только мог не понять такой простой штуки! Конечно, в Керчь! Вот что значила селедочная голова! Как я забыл про керченские селедки, про знаменитые селедки! Едут туда, где много сельдей! Дурак, дурак, опростоволосился!

Совсем расстроенный и убитый вышел он из уборной, ругая на чем свет стоит свою несообразительность.

— В Керчь, в Керчь! — повторял он про себя. — Но кого же я там найду теперь? Два месяца уже прошло!.. Но неужто же бросить дело, когда след опять найден? Эх, была — не была, поеду в Керчь. Если там не найду, тогда айда в Красную армию!

Он переночевал возле вокзала и на рассвете отправился в порт. Эвакуация шла полным ходом; последние корабли уплывали, и огромная толпа не попавших на них металась в панике по берегу. Происходили ужасные сцены: раненый офицер с женой не могли попасть на пароход; долго они безнадежно пробивались сквозь толпу, но пароход отчалил. Тогда в отчаянии офицер выхватил револьвер и застрелился. Сердце Макара содрогнулось.

— Неужто легче помереть, чем красным в руки попасть? — спросил он молодого солдата, хмуро глядевшего на мертвого и на жену, бившуюся в рыданиях подле мужа.

— Как кому, — уклончиво ответил тот. — Стало быть, боялся, нагрешил супротив товарищей. Э, брат, что тут толковать: год назад здесь распевали «Яблочко»:

Пароходы идут с самоварами,

Будем рыбу кормить комиссарами.

А нынче уж песня не та, нынче на другой голос поется:

Пароходы идут с колокольцами,

Будем рыбку кормить добровольцами.

Стало быть, Рассея не дозволила, к себе нас не допустила: отчаливай — мол!

— С какими колокольцами? — спросил Макар.

— С деньгами ихними: на них царь-колокол напечатан. Бумаги этой — хоть пароход грузи, а какая ей цена?

— А то еще поется, — вставил другой солдат:

Пароходы плывут с минералами,

Будем рыбку кормить генералами

— Ну, этим мясом ее не накормишь, — проворчал первый отходя, — они в первую голову наутек пошли.

Однако, это было не совсем верно: очень скоро Макар столкнулся с одним своим старым знакомым; на автомобиле медленно пробирался сквозь толпу плотный старик с каменно-спокойным, упрямым лицом. Следопыт издали узнал его: это был сам главнокомандующий, генерал Деникин. Макар подивился выдержке генерала: в эти минуты он казался равнодушным, будто все происходившее вокруг вовсе его не касалось. Автомобиль утонул в толпе, но мальчику крепко врезался в память этот угрюмый седоватый человек, на голову которого сыпалось сейчас столько проклятий.

Но не одних только проклятий: все ближе и ближе грохотала канонада, и скоро на взволнованный, смятенный город стали падать тяжелые бризантные снаряды красных, увеличивая панику. Приближался конец.

Решив ехать в Керчь, Макар стал пробираться на транспорт, который, по слухам, направлялся туда. Задача оказалась далеко нелегкой. Давили так, что кости трещали и дух спирало в груди. Однако, мальчику удалось вмешаться в полк солдат, и их поток внес его прямо на большой пароход, уже переполненный свыше всякой меры. Это был один из последних транспортов.

Макар видел с борта, как отчаявшиеся уехать конные части отправлялись в горы, ругаясь и проклиная на чем свет стоит, как артиллеристы кидали в море пулеметы и орудия, чтобы не оставлять их неприятелю, а сами лезли на пароходы. Видел брошенных на произвол судьбы лошадей, которые недоумело бродили по улицам, обнюхивая покинутые двуколки и тщетно ища воды. Слышал грохот падающих снарядов, разноголосый звериный вой толпы, рвущейся к морю, — и мурашки пробегали у него по спине.

Наконец, транспорт отвалил от мола. Город с его страшной картиной человеческой растерянности и ужаса стал медленно удаляться, будто погружаться в морские волны.

Макар стоял на палубе и, оглядывая невеселые, усталые лица своих врагов, думал с усмешкой:

«…Эх, яблочко, куда котишься? За моря попадешь — не воротишься!..»

О том, куда привела селедка

Каких только рассказов не наслушался Следопыт на транспорте «Екатеринодар», куда его завлекла прихотливая судьба и его упорство в достижении своей цели!

Он не возбуждал ничьего подозрения: на огромном пароходе толклось много всякого люда, и бедно одетый крестьянский мальчик не привлекал к себе внимания. Солдаты при нем не стеснялись выражать свое негодование, возмущение и злобу на белых командиров. Офицеры просто не замечали его, когда он сидел неподалеку от них, прижавшись к мотку каната, и жадно слушал их болтовню.

Всех занимал вопрос, куда их везут. Пароход шел в Керчь, но никто верить не хотел, что война продолжается и Деникин намерен укрепиться в Крыму.

— Подумаешь, крепость какая! — говорили офицеры. — Посмотреть на карту, так смешно становится: одна губерния против всей России! Не пора ли прекратить эту возню?

— Да и в Крыму неспокойно, — подхватывали другие. — Еще месяц назад там капитан Орлов поднял восстание.

— Против кого?

— Против деникинцев. Орловцам надоело быть пушечным мясом для англичан и французов. Чтоб они лопнули, эти союзнички!

— Да, кроме гнилого белья мы от них ничего не получили.

— Да еще френчи ты забыл…

— А башмаки в полпуда весом?

— Но ведь они нам и танки присылали!

— Да, эти танки теперь все покраснели, нашего брата давят.

— Вольно ж было их большевикам отдавать!

— А как воевать при такой дурацкой политике? За дурной головой и спине достается!

Спорам положил конец щеголеватый офицер, пришедший откуда-то из кают парохода. Все окружили его.

— Ну, что? Куда едем?

— Едем мы в Крым. Генерал Врангель принимает командование армией. Война продолжается.

Наступило подавленное молчание. Офицеры хмурились и перешептывались, пожимая плечами.

— Антанта обещала нам поддержку, — продолжал офицер. — Крымский фронт неприступен. Польша переходит в наступление на Северную Россию. Не надо падать духом. Мы еще повоюем!

«Повоюете вы! — думал про себя Макар. — Нет, братцы, с этаким воинским духом вам нашего брата не одолеть: раздавит он все в яичницу!»

Пароход шел всю ночь, а на утро показался Керченский пролив: крымский и кубанский берег близко сошлись в этом месте, Тамань и Керчь глядели друг на друга из-за воды. С парохода хорошо видны были оба берега.

«Да тут ничего не стоит и в лодке переплыть, — думал Макар. — Вот и ладно: не найду своих, — айда через пролив: Тамань чай, уже красная!»

Транспорт причалил, и началась выгрузка войск. Здесь порядок до известной степени поддерживался, и Макару с большим трудом удалось втиснуться в ряды. Мальчика гнали, он едва упросил солдат взять его с собой:

— Тятьку потеряю, — врал Макар, — коли от вас отобьюсь.

— Тятьку? Ну, чорт с тобой, иди! — махнул рукой офицер.

С беженцами Следопыту смешиваться не хотелось: в своем рваном платьишке он мог бы показаться подозрительным контрразведке. С солдатами же он проскользнул за милую душу.

Сойдя на мол, он остановился, созерцая картину высадки: длинной лентой тянулась по сходням пехота, казачьи части сводили лошадей в поводу.

За армией двинулись частные лица; их на транспорт набилось порядочно. Сейчас же к ним слетелись со всех сторон какие-то босяки, татары, греки с предложением донести вещи. Макару кинулся в глаза мальчишка, ухвативший большой чемодан: что-то знакомое показалось ему в этом мальчишке. Подойдя ближе, он так и вскрикнул от радости: это был Пронька, верный «черногорец», выслеживавший Любочку.

— Пронька! — крикнул Следопыт, кидаясь к нему. Тот оглянулся, и дикое изумление отразилось на его лице.

— Макар! Ты?! — едва смог он произнести.

— Я, я! Остальные здесь?

Пронька нахмурился и махнул рукой. Сердце Следопыта сжалось.

— Э, какое! Разве этого прыгуна поймаешь! Дальше поехали.

— Давно ли?

— С месяц. Как прошел слух, что Крым защищать будут.

— Куда?

— В Севастополь. Сморчок с ними.

— А ты?

— А мне надоело. Ну их!.. Отсюда к дому ближе. Я и отстал, работаю здесь носильщиком. Как случай будет, в Тамань подамся.

— Изменил, брат! — укоризненно покачал головой Следопыт.

— Ничего не изменил, а только Балдыбаев за границу собирался. Туда все равно не поедешь.

— Да, это верно. Надоело мне у белых. Скорей бы на нашу сторону.

— Я тоже не прочь. Да только теперь уж поеду в Севастополь. Ну, рассказывай по порядку, как вы ездили.

Ребята отошли в сторону и сели за какими-то ящиками. Пронька долго рассматривал своего приятеля.

— А похудел ты, брат.

— Ну, еще бы: почитай три месяца в горах с зелеными прогулял.

— Вон что! Хорошо?

— Недурно. Только тяжеловато… Да я потом расскажу, сперва ты…

— Что ж тут рассказывать? Привез Балдыбаев Любочку в Таганрог и прямо к Деникину отправился. О чем они там говорили — не знаю, но только вышел он от него веселый и в тот же вечер уехал на Кавказ. Как мы уши ни вострили, так подслушать и не удалось, до какой станции он билет взял. Ты нас искал?

— Как же! Я тогда же узнал, куда вы уехали.

— Как так? Кто тебе мог это сказать?

— Тот, кто знал. Угадай.

Пронька пожал плечами.

— Нешто угадаешь? Знали только у Деникина.

— Вот-вот. Он сам мне и сказал.

Пронька выпучил на него глаза.

— Полно врать, — сказал он.

— Зачем врать. Слушай! — и Следопыт рассказал историю своего знакомства с генералом. «Черногорец» пришел в полный восторг и долго хлопал себя по ляжкам, приговаривая:

— Ну и ловкач! Ну и пострел! Ай да Следопыт!

Макару с большим трудом удалось заставить его продолжать свой рассказ.

— Приехали мы в Туапсе, — начал, наконец, Пронька. — Видим: Балдыбаев лошадей нанимает — сам отошел, Любочку с вещами оставил. Мы сейчас же шасть к ней. Свету она не взвидела от радости, думала, что уж все навек кончено. «Вот что, — говорит, — папа ищет себе подручных в имение, нанимайтесь к нему; скажете — земляки-мол, беженцы, от родителей отбились и пропадаем одни в чужом городе. Он вас возьмет». Так мы и сделали. Клюнуло, — взял он нас к себе вещи таскать да по имению работать.

Так мы и поехали в Голубино. По дороге черепки бросали, да скоро не хватило… Приехали мы в имение, стали тебя ждать. А тебя все нет да нет! Приуныла совсем Любочка. Мы ей предлог делали бежать с нами, — да куда сунешься: всюду горы, медведи да чекалки! А тут вдруг — бах! — депеша Балдыбаеву, — дела, мол, у белых плохи, надо удирать. Он так пулей оттуда и вылетел. Хотели мы тебе письмо написать, да как передать? Себя только выдашь. Да и, некогда было, в последнюю минуту узнала Любочка, что он в Керчь собирается. Вот она и придумала селедочную голову. Ты ее видел?

— Как же, видел.

— Понял?

— То-то и дело, что не совсем: решил, что вы за море подались и два месяца прослонялся с зелеными.

— Если б ты сразу сюда приехал, застал бы нас здесь всех.

— Как же Любочка согласилась уезжать заграницу?

— Что ж будешь делать? Нас он прогнал еще в Новороссийске. За все это время ни разу к ней близко подойти не удалось. Она наверное думает, бросили меня пощады!

— Плохо! — поморщился Следопыт. — Ну, что ж, поеду за ней в Севастополь. Будь, что будет. А теперь черед за мной.

И он в подробностях рассказал Проньке свою жизнь за последние месяцы. Тот удивлялся, восхищался, завидовал, и все ругал себя за то, что не догадался из Голубина уйти к зеленым.

— И дела не сделал, и такой жизни не видел! Жалко! Что толку в этой Керчи? Селедок, правда, до чорта; есть всякие диковинки древние, а в общем — скучно.

— Какие ж диковинки?

— О, брат, это тебе посмотреть надо: есть тут катакомбы — пещеры такие в земле, — там когда-то, давным-давно, лет за тысячу восемьсот до нас, христиане от язычников прятались. Три гроба старых стоят. Подумать только — сколько годов прошло!

— На что мне старые гробы? — пожал плечами Макар. — Какой из них толк? Нет ли здесь чего и для живых?

— Есть-то — есть, да руки не доходят: железная руда здесь богатеющая! До сорока миллиардов пудов залежи. Егорка Сморчок просто обохался, как послышал: какое богатство в земле лежит, и никто его не сумеет поднять.

— Да, Сморчок — механик, этих дел любитель, — усмехнулся Макар. — Соскучился я по нем. Завтра же в путь-дорогу.

— Поезжай, — ответил Пронька. — То-то обрадуется! Он на вокзале обещал записать, где его найти.

И долго еще сидели ребята на набережной, слушая по весеннему шумливое море и рассказывая друг другу подробности своих скитаний.

Анастас Попандопуло, владелец шхуны «Черный Баклан»

На следующий день Макар распрощался с приятелем и сел на поезд, предварительно снабдив Проньку деньгами, чтобы облегчить мальчугану возвращение на родину.

Не станем описывать подробно путешествие Следопыта. В нем не было ничего особенного; Макар ехал на открытой платформе, взгромоздившись на кучу бревен. Когда платформу отцепили на станции Бахчисарай, мальчик перелез на цистерну с нефтью. Так добрался он до Севастополя.

Макар приехал в Севастополь днем и имел возможность увидать и туннели неподалеку от города и удивительный древний монастырь, высеченный в скале. Поезд проскакивал сквозь горы, словно нырял в них, и в вагоне становилось на несколько минут темно. Наконец, голубым светом блеснула знаменитая Севастопольская бухта, и немного погодя поезд подкатил к платформе вокзала.

Разумеется, Следопыт сразу же кинулся искать надпись друга. Он ее тотчас нашел.

«Л. Б. Работаю в адмиралтействе, в мастерских», — писал Сморчок.

Макар удивился: «Вот те на! Неужто Егорка и в морском деле что-нибудь смыслит?»

Никаких пояснений больше не имелось, и Следопыт решил сейчас же отправиться в адмиралтейство. Расспросив о дороге, он скоро пришел в Корабельную бухту, где виднелись грандиозные сооружения сухих доков.

Попасть в мастерские, однако, нечего было и думать. Вход посторонним лицам был строжайше воспрещен. Поэтому Макар, узнав, когда кончаются работы, пошел осматривать город, чтобы убить время.

Севастополь, старая крепость, поразил его. Огромные каменные твердыни тяжко громоздились над длинной-длинной темно-синей бухтой. Бесчисленное множество военных судов сурово столпились в ней: здесь собрался весь флот, оставшийся в распоряжении генерала Врангеля. Узкие, строгие английские миноноски резали воду прямыми носами. Гидропланы взлетали, как тяжелые гуси, и плавно опускались вновь на спокойную поверхность воды. За бухтой далеко-далеко виднелась не то гора, не то башня, и когда Макар спросил прохожего, что это такое, тот объяснил:

— Братская могила убитых в Севастопольскую кампанию.

«Вот что!» — подумал Макар и вспомнил рассказы деда, с которым год назад сторожил сад в Заборах: дед не раз рассказывал про Севастопольскую кампанию, которую хоть смутно, но все же еще помнил. Говорил он о геройской обороне города, о затопленных кораблях, которые защитники его погрузили на дно бухты, чтобы преградить этим доступ в нее вражескому англо-французскому флоту; Макар вспомнил о бесчисленных штурмах Малахова кургана, о нечеловеческой стойкости и геройстве отрезанного от остальной России гарнизона.

«Крепок русский человек драться!» — думал мальчик с гордостью. — «А этой англичанской братии видно во все времена охота была под наши кулаки морду совать. Только теперь их дело сорвалось, шалишь!»

К окончанию работ он вернулся в Корабельную бухту и среди выходивших из ворот рабочих сразу признал своего худенького белобрысого приятеля Егорку. Тот шел, не глядя по сторонам, горячо толкуя о чем-то с пожилым мастером. Когда он поравнялся, Макар негромко окликнул его. Сморчок вскинул свои него глаза, с минуту стоял, как остолбенелый, а потом с визгом кинулся к другу.

— Откуда?! Да впрямь ли это ты? — захлебываясь, кричал он и теребил Следопыта обеими руками. — Я думал — навек расстались с тобой! Ну, говори же, как меня отыскал?

— Постой! — отмахнулся Следопыт. — Скажи раньше, где Любочка?

— Любочка? — лицо Егорки затуманилось. — Эх, брат, не достать нам нашей Любочки: ее отец в Константинополь увез.

— В Константинополь! — вскрикнул Макар, бессильно опускаясь на камень.

— Да, да. Понятно, туда уж мне за ней не ехать! Мыкался я, мыкался здесь без копейки денег, ждал — вот-вот наши придут, а хвать, — говорят, Врангель решил оборонять Крым. Удалось в мастерские наняться, а то хоть пропадай… Да теперь подумываю, как бы махнуть через фронт, в армию. Хоть ребята здесь хорошие, все наши, белых страсть не любят, да уж очень соскучился в белом стане жить. Там вольготнее. Ты как решил?

— Как же тут решать? — сказал Следопыт с досадой. — Сорвалось и это дело! Лучше бы я в полку сидел и не совался на Украину! Лучше бы я не ездил за Балдыбаевым! Зря только время от службы урвал! Если б еще мне удалось или зеленых красными сделать, или «тигра» поймать, — это так! А то впустую проработал!.. Эх, Мартын, Мартын! Что бы тебе на денек задержаться в Харцызске!

— Так ты Мартына так и не видел?

— Нет. Он в Азию уехал.

— Эк его носит! Кто ж он такой, твой бандурист?

— Этого я до сих пор не знаю. Пропал след Мартынов!

— Жаль! Он большевик крупный, много бы нам с тобой помог… Но теперь рассказывай о себе, — скомандовал Егорка. — Да что мы тут стоим? Мне, брат, жрать охота: пойдем-ка в шашлычную, есть тут одна неподалеку: наш брат-рабочий всегда там толчется. Грек ее содержит, Анастас Попандопуло, — хороший малый; шхуна у него есть, торговлю ведет с Константинополем. Они прошли два квартала и остановились подле маленькой шашлычной на берегу бухты. Солнце уже клонилось к закату, пароходы и парусные суда черными силуэтами вырисовывались на золотом небе.

— Съедим парочку чебуреков, — сказал Сморчок, входя в шашлычную. — А тем временем расскажешь о своих мыканьях.

В шашлычной сидело много рабочих и татар, было душно, но весело. Раздавались звуки зурны, татарского музыкального инструмента, и заунывный напев игравшего на ней старика. За двумя столиками греки резались в кости.

— Лентяи, — мотнул на них головой Егорка. — Весь день готовы играть.

Им дали чебуреков, очень похожих на запеченные вареники, только с бараниной вместо творога. За едой Следопыт рассказывал, а Егорка уставив на него горящие любопытством глаза, только изредка вскрикивал в самых интересных местах.

Они сидели уж около часа, когда вдруг дверь распахнулась и на пороге появился рослый человек с обветренным, красным лицом и большой трубкой в зубах. Оглядев присутствующих, он спросил громовым голосом:

— Анастас дома?

— Дома! — откликнулся прислуживавший татарин. — Никак капитан?

— Он самый! Только сейчас с моря! Зови сюда Анастаса.

— Это что за дядя? — спросил Макар у Егорки.

— Это капитан Анастасовой шхуны «Черный Баклан». Он ездил в Константинополь и, видать, только что вернулся… Доброго здоровья! Давно ль из Турции?

— Только причалил… Э, да вот и хозяин!

Из двери в задние комнаты дома вышел крепкий человек со смуглым, решительным лицом. Окинув взглядом всех, он остановил глаза на капитане и с радостным возгласом шагнул ему навстречу.

— Егорка! Кто это?! — хрипло и странно вскрикнул Следопыт, впиваясь приятелю в руку. Тот удивленно вскинул на него глаза: Макар сидел весь бледный, остановившимся взором глядя на вошедшего.

— Это — хозяин шхуны и шашлычной, Анастас Попандопуло! Только и всего!

— Ты это наверное знаешь?

— Ну да. Кому же быть иначе!

— Постой, — шопотом продолжал Следопыт, поднимаясь со стула. — Я сейчас это проверю!

Анастас Попандопуло, стоя возле стойки, весело расспрашивал капитана о ценах, о погоде на море, об успехах торговли в Турции. Тот, попыхивая трубкой, отвечал оглушительным морским басом. Макар тихо подошел к стойке и остановился неподалеку от них. Дождавшись удобной минуты, он окликнул:

— Хозяин!

Анастас повернул к нему голову. С минуту смотрел на мальчика недоумело, — вдруг вздрогнул, весь густо покраснел, и отступил на шаг.

— Что? — спросил он дрогнувшим голосом.

— Нельзя ли мне с тобой об одном дельце поговорить: колечко мне с камешком поручено продать, не купишь ли?

Егорка сидел, вытаращив глаза. Что за история? Отчего изменился в лице Анастас? Каково же было его удивление, когда грек торопливо кивнул головой Макару, и оба исчезли за дверью. Капитан проводил их изумленным взглядом и уселся за стол.

А в следующей комнате за затворенной дверью разыгралась поразительная сцена: едва Анастас и Макар остались одни, как Следопыт кинулся греку на шею, задыхаясь от восторга:

— Мартын! Мартын! — шептал он. — Ну, думал ли я когда тебя встретить! Да еще в Севастополе, да в шашлычной, да под видом грека Анастаса Попандопуло!

— Ах ты, дорогой мой! — отвечал Анастас-Мартын, смеясь. — А думал ли я встретить такого знаменитого красноармейца здесь, в самом сердце врангелевской армии! Какой чорт тебя сюда принес?

— Ты!

— Я?!

— Ну да: если б ты хоть на день задержался на Украине, меня бы здесь уж конечно не было… А ты почему не в Азии?

— О, это длинная история! — смеялся Мартын. — Как видишь, я — буржуй, шашлычник, купец и грек: запомни это хорошенько и, смотри, не ошибись на людях.

— Боже сохрани! — отвечал Следопыт. — Уж на что я взволновался сейчас, а и то никто ничего не заметил.

— Все такой же молодец! — хлопнул его по плечу Мартын и вдруг задумался. — А знаешь что, Следопыт, — сказал он серьезно. — Ты мне очень и очень пригодишься. И как ты это угадал приехать в самую нужную минуту!

О том, как Макар превратился в попугая

— Я ничего не понимаю! — сказал Следопыт, немного успокоившись и придя в себя. — Как же Егорка тебя не узнал? Он ведь каждый день околачивается в твоей шашлычной.

— Какой Егорка? — слегка удивился Мартын.

— Как, ты Егорку Сморчка не знаешь?! Того малого, что со мной от тебя уехал в Милорадовку.

— Помню! — хлопнул себя по лбу Мартын. — Не мудрено мне было его не узнать: я ведь его тогда только минут пять видел, да и в голову не могло притти, что он может попасть сюда.

— Оба мы здесь. Одного только Дружка нет.

— Нет Дружка? Где же он?

— Кабан его запорол на Кавказе.

— Ты и там побывал?.. Бедный, бедный пес! Хороший был друг!

— Второго такого не найдешь, — грустно подтвердил Следопыт.

— Но расскажи же мне, зачем ты здесь?

— За «тигром» охотился, за Балдыбаевым.

И он вкратце описал Мартыну свои приключения. Тот смотрел на него, улыбаясь, иногда одобрительно крякал, а когда мальчик кончил, заявил.

— Да, брат, такого второго молодца, как ты, тоже, кажется, не сыщешь. Золотой ты парень! Не горюй, что тигра» своего не поймал: может быть, я тебе и в этом деле подсоблю.

— Как так?! — глаза Макара радостно вспыхнули.

— А вот узнаешь, погоди. Теперь же иди в общую комнату, сиди там спокойно: мы уж долго говорим, как бы кто чего не заподозрил. Мне надо сейчас переговорить секретно с моим капитаном. Вы с Егором лучше уходите немного погодя и ночуйте вместе. А завтра утром приходи, только не сюда, а к лодочной пристани. Возьмем лодку, и на море, где нет чужих людей, я расскажу тебе много интересного.

— А Сморчка захватить с собой можно?

— Приходи один. То, что я тебе скажу — дело огромной важности, и чем меньше народу о нем знает, тем лучше.

Макар вышел, страшно заинтересованный: что еще придумал Мартын, этот завзятый подпольный работник? Уж наверное какое-нибудь новое головоломное приключение! Ему ужасно хотелось посвятить в дело Егорку, но, памятуя последние слова Анастаса Попандопуло, он сообщил своему другу только то, что Анастас на самом деле — сам неуловимый Мартын Граев, об отсутствии которого они еще сегодня сокрушались. Сморчок опомниться не мог от этой неожиданности и долго ругал себя дураком и простофилей за то, что не узнал Мартына раньше:

— Впрочем, дело понятное, — сказал он наконец. — Ведь когда я с тобой в Красную армию увязался, я и не знал, кто такой Мартын: понятно, и лица его не запомнил.

Друзья посидели еще минут десять в шашлычной, а потом отправились побродить по городу. Они прошли в самую шикарную часть Севастополя, к Графской пристани и на Приморский бульвар.

— Чудные, брат, здесь нравы пошли, — говорил Егорка, указывая другу на разношерстную толпу, переполнявшую кафе. — Это спекулянты. День денской покупают — продают все, что хошь: и брильянты, и шерсть, и табак, и иностранные деньги. Часто у них и товара-то нет, так, одна только накладная: и вот эту накладную они друг дружке и норовят продать, да каждый норовит барыш на ней взять, так что когда настоящий, последний покупатель получит товар, то по какой цене он его должен продать, чтобы убытку не потерпеть? Вот цены на все и растут. Народ победнее волком воет и, чтоб выкрутиться, тоже давай спекулянить. Словом, набилось этих коммерсантов здесь, как клопов в хорошем клоповнике. Весь Крым ими кишит, будто помешались люди: только о брильянтах да о валюте и говорят.

— А кто ж Россию спасает? — усмехнулся Следопыт.

— Понятно, Врангель и офицеры.

— Охота им была вот эту мразь своей шкурой спасать! — указал Макар на кафе. — Неужто Россия тут сидит?

— Ну, вот поди ж ты! Россия и знать их не хочет, а они знай себе убиваются!

До позднего вечера бродили ребята по Севастополю, пока наконец, усталость не одолела их. Тогда Егорка привел друга к себе в рабочие казармы, и Макар впервые за много-много дней улегся спать на койке.

Спозаранок, как только Сморчок ушел на работу, Следопыт помчался на лодочную пристань. Не прождал он и четверти часа, как Анастас Попандопуло был тут как тут. Как будто не замечая Макара, он подошел к одной из лодок и отомкнул ее; затем, взяв весла из будки сторожа, прыгнул в лодку и огляделся.

— Эй, мальчик! — крикнул он Следопыту. — Не возьмешься ли погрести?

Макар смекнул, что об их знакомстве виду подавать не следует, и ответил:

— А далеко ли едешь?

— На рыбачью пристань.

Макар не знал, как это далеко, но на всякий случай покачал головой.

— Порядочно! Много ли дашь?

— Садись, не обижу. Аль ты об Анастасе Попандопуло не слыхал?

Уличный мальчик, слышавший этот разговор, толкнул Макара под ребро.

— Садись, наймайся! Анастас — грек богатеющий и не скупится!

Макар полез в лодку, усмехаясь про себя. Анастас сел к рулю, Следопыт взялся за весла, и легкая шлюпка птицей понеслась по голубой зеркальной поверхности бухты.

Только когда они отъехали от берега настолько, что не стало слышно человеческого голоса, Анастас весело улыбнулся Макару и превратился в старого друга Мартына.

— Ну, теперь поговорим, как следует. Греби потихоньку. Видишь, каким осторожным приходится быть в этом городе. Да и немудрено: ведь это — главная база белых, их столица. Контрразведка действует вовсю. Я удивляюсь, как меня до сих пор не сцапали.

— Кому ж в голову придет, что такой богатый грек — большевик! — засмеялся Макар. — Ловко ты это придумал! Но почему ты здесь, а не в Азии?

— Видишь ли, когда я выехал из Москвы летом прошлого года, я думал немедленно пробраться в Малую Азию; там Кемаль-паша, турецкий революционер, подготовлял восстание против султана. Дело в том, что сам я — тоже турок, но в начале русской революции мне пришлось бежать в Россию, так как на родине мне, как крупному революционеру, грозила смертная казнь…

— Ого! — сказал Макар. — Так вот я какую важную персону в свое время попом нарядил! Кто бы мог подумать!

Мартын усмехнулся.

— Итак, я отправился в путь, — продолжал он. — Мне надоело быть эмигрантом, тянуло в Турцию, где снова начиналось движение. Но, к сожалению, успехи Деникинской армии превзошли все ожидания, и у меня не хватило духу уехать из России в такую тяжелую минуту. Я решил заняться подготовкой восстания на Украине; я — старый подпольщик и опытный организатор, мое отсутствие могло принести много вреда. И я остался, а к Кемаль-паше послал своего товарища известить о том, что я жив и здоров и скоро надеюсь быть в рядах кемалистов. Только в начале декабря, когда обнаружился крах деникинцев, я получил возможность отправиться в Азию. Ближайший путь в Турцию лежал через Крым, но для меня он оказался дальнейшим: сначала меня свалил с ног сыпной тиф, а потом стало слышно, что Крым станет белой крепостью. Положение сильно менялось. Русские революционеры стали просить меня остаться в Крыму для связи тыла белой армии с Москвой и для подпольной работы. Дело мое — страшно опасное, трудное и ответственное, а я как раз для него годился: я хорошо знаю население Крыма, татарский язык и обычаи. К счастью, я был настолько предусмотрителен, что заранее заготовил себе документы на имя Анастаса Попандопуло и тотчас завел шхуну и открыл шашлычную в рабочем районе. Таким образом я наладил сношения с родиной и в любую минуту могу уехать туда.

— Ловко! — воскликнул Следопыт. — Чем же я могу тебе пригодиться?

— Мне нужно экстренно отправить секретные сведения агенту Кемаль-паши в Константинополь: дело идет о доверенных мне когда-то партией деньгах, которые я принужден был спрятать, уезжая из Турции: никто не знает их местонахождение, кроме меня; ни писать, ни посвящать в тайну посыльного я не хочу. Ехать самому невозможно, мало ли какие важные события могут потребовать моего присутствия здесь. Вот я и думаю послать в Константинополь тебя и, кстати, дать тебе случай разыскать свою Любочку.

Макар так подпрыгнул, что чуть не перевернул лодку. Мог ли он думать!

Новое, да еще какое почетное поручение! Быть курьером к Кемаль-паше! Увидать Константинополь!

— Сам понимаешь, насколько серьезно и ответственно такое поручение. Я уверен, что ты его выполнишь лучше, чем взрослый, за которыми следят во все глаза; да и на кого можно положиться без опасений? Если ты вернешься благополучно, то я сейчас же отправлю тебя с письмом в Москву: мне вовсе не хочется, чтобы такой молодец, как ты, зря попался в Крыму. Ты нам еще пригодишься на многое. По дороге, если будет случай, заедешь с рапортом о своей службе к командиру N-й армии, а затем отправишься к Ильичу.

— К кому? — сразу не понял Следопыт.

— К Ленину, Владимиру Ильичу: будет случай отвезти ему письмо из Крыма. В Москве уж тебя определят куда захочешь: в армию или учиться.

Макар просто обалдел от восторга. Вот так история! Горящими от волнения глазами глядел он на Мартына и долго не мог выговорить ни слова. Когда же он в несвязных словах начал благодарить своего друга, тот сделал повелительный знак рукой и, сразу изменив выражение лица, сказал:

— Брось, некогда. Вон уж мой шхуна. Возьми вот этот лист бумаги, здесь шифром записано все, что надо передать агенту Кемаль-паши. Заучи наизусть. Завтра приходи опять на то же место, я проверю, хорошо ли ты заучил, и завтра же отправишься в путь. Вечером в Константинополь отходит испанский пароход. Я достану тебе одежду, паспорта и все что надо. Скажи Сморчку, чтоб после работ зашел ко мне в шашлычную. Сам не являйся… А теперь прощай, — Мартын исчез, то есть Анастас Попандопуло.

Через минуту лодка причалила к шхуне «Черный Баклан». Это было небольшое парусное суденышко, доверху загруженное какими-то ящиками. Анастаса встретил его капитан, и оба тотчас направились в каюту. Уходя, Мартын кинул Макару равнодушно:

— Ты меня, мальчик, не жди, отправляйся с богом. На вот тебе за труды!

И он бросил Следопыту кредитку. Тот подхватил ее и, посвистывая, сошел на берег. Поразмыслив немного, он отправился за город и там, найдя пустынное местечко, развернул таинственную бумагу. Ряд непонятных, бессмысленных слов стоял на ней и, хоть написаны они были русскими буквами, значение их оставалось тайной для Следопыта. Оставалось только вызубрить наизусть это загадочное послание, выучить, как учатся попугаи говорить целые фразы, не понимая их смысла.

Что ж делать! Пришлось Следопыту и в попугая превратиться! Но такое превращение нисколько не обижало его, но, напротив, полнило его сердце гордостью и горячей благодарностью к своему «таинственному бандуристу».

Опасная корзина

В тот же вечер Егорка Сморчок сообщил Следопыту, что видел Анастаса, и тот велел передать Макару следующее: багаж мальчика будет состоять из корзины, которую Следопыт получит завтра вечером на вокзале, в камере хранения ручного багажа; туда ее доставит товарищ Анастаса, а квитанцию на багаж передаст Егорке в мастерские через надежного рабочего. В корзине будет несколько смен белья, курточки штанишки, прибор для умывания и чистки зубов, — одним словом все вещи, необходимые для чистенького богатого мальчика.

Разговаривать долго ребята побоялись, чтобы кто-нибудь не подслушал, и потому скоро завалились спать. Впрочем, им было не до сна.

Макар всю ночь проворочался с боку на бок, мечтая о путешествии в Турцию и в сотый раз повторяя про себя заученное наизусть письмо Мартына. Он ужасно боялся провалиться завтра на экзамене.

Чуть взошло солнце, он уже был на ногах и мчался к лодочной пристани. Анастас Попандопуло долго не являлся, и мальчик сгорал от нетерпения, бродя по набережной. Наконец, знакомая крепкая фигура появилась вдали. Следопыту пришлось сделать над собой огромное усилие, чтоб не кинуться ей навстречу и принять равнодушный вид уличного бездельника.

— А, приятель, ты опять здесь? — крикнул ему Анастас, садясь в лодку. — Довезешь меня, как вчера?

— Отчего не довезти, — лениво протянул Макар. — Только уж ты прибавь, хозяин.

— Ладно, прибавлю. Греби только шибче, не ленись!

Макар прыгнул в лодку и они отчалили. Выехав на середину бухты, Мартын улыбнулся спросил:

— Выучил?

— Выучил.

— Ну, говори.

Следопыт быстро-быстро начал лопотать непонятные, чудные слова. Мартын с усмешкой остановил его.

— Постой, постой, не сыпь, как из пулемета. Я и сам ничего не пойму.

Макар начал снова и говорил на тарабарском языке минуты три. Раза два Мартын поправлял его, а когда мальчик кончил, спросил:

— Бумагу уничтожил?

— Да.

— Хорошо. Можешь ехать. Смотри, повторяй несколько раз в день про себя, чтобы не забыть.

— Что ты, что ты, разве можно забыть!

— Да, память-то у тебя хорошая, черноземная. Так вот что, брат. Как привезешь меня на шхуну, отправляйся в баню. Из бани ты выйдешь уже совсем другим человеком. Ты будешь Александр Борисович Михальчук. Вот тебе паспорт с визой на Константинополь. Едешь ты к родным в Италию, в город Неаполь. Родом ты дворянин, помещик Киевской губернии. Отбился ты в махновщину от отца-матери и теперь их разыскиваешь. Вот тебе письмо из Неаполя от твоего папаши, где он тебя зовет к себе и высылает деньги на дорогу. Вещи найдешь на вокзале, квитанцию получишь от Сморчка. Приготовить корзину я поручил одному из наших подпольных работников. Когда приедешь в Константинополь, поедешь в Стамбул, отыщешь там улицу Нури-Османие и дом купца Селима Ямисси. Когда увидишь этого купца, скажи ему три слова: хороз, юлдыз, ярымай. Это пароль, и значит по-татарски: петух, звезда, полумесяц. Он ответит тебе: эль, туфек, мылтых, — рука, ружье, пуля. Дальше, увидишь сам, что делать. Понял? Повтори адрес и пароль.

Макар повторил.

— А теперь прощай, милый друг, желаю тебе удачи и счастья в твоей охоте на «тигра». Смотри, только не попадись в лапы англичанам или туркам: расправятся с тобой беспощадно. Помни, что ты теперь — чрезвычайный курьер. Возьми извозчика и вообще побольше важничай и сори деньгами. Только не пересоли, веди себя так, как вел бы себя богатый помещик, который, однако, побаивается, хватит ли у него денег до Италии.

Мартын прибавил еще несколько мелких наставлений, передал мальчику пачку турецких денег и билет на пароход, крепко-крепко пожал ему руку и похлопал по плечу. Потом повернул к берегу. Лодка причалила к шхуне. Опять, как вчера, Анастас Попандопуло кинул мальчику кредитку, — и они расстались.

Подойдя к бане, указанной ему Мартыном, Макар был крайне удивлен, заметив у ее дверей своего приятеля-механика с узелком под мышкой.

— Ты почему здесь?

— А вот, принес тебе чистое белье и пиджачный костюм. Так уж у нас было с Анастасом условлено.

— Даже этого он не забыл! — воскликнул Макар. — А я и не подумал, как это в гостиницу в своей одежде приду.

— Давай простимся, — сказал Егорка, передавая ему сверток и квитанцию на багаж. — Через час ты уж станешь барчонком… Счастливого тебе пути, привози Любочку.

Они распрощались, и Следопыт вошел в баню. Он живо вспомнил свое превращение в Таганроге и ждал отпора со стороны банщиков. Но здесь, по-видимому, все уже привыкли к ужасной одежде беженцев и потому нимало не удивились, когда через час из номера вышел чистенький и аккуратный пай-мальчик.

— Пожалуйте, ваше сиятельство! — только и молвил швейцар, распахивая перед ним выходную дверь. «Его сиятельство», важно кивнув головой, сунул ему в руку «на чаишко».

Весь день Макар посвятил хождению по бульвару, сиденью в кафе и ресторанах. Он приглядывался к манерам богатой публики, стараясь ей подражать, чтобы не выдать себя каким-нибудь неловким словом или поступком. Премудрость эту он постиг скоро, и к вечеру даже опытный глаз не узнал бы деревенского сорванца в этом приличном и тихоньком панычке.

Подходил вечер, и Следопыт стал ощущать некоторое волнение: пора ехать на вокзал, брать корзинку и отправляться с ней на пароход. Предстоящее путешествие манило и слегка пугало его: в первый раз в жизни он пускался в плавание по морю, да еще в чужеземную страну. Сердце слегка замирало, и обычное спокойствие заменилось легким возбуждением, как перед боем или опасной разведкой.

Он пришел на вокзал и отыскал камеру хранения ручного багажа. Возле нее мало было народу.

Макар предъявил квитанцию и ожидал тотчас же получить корзину. Но служащий, выдававший багаж, что-то замешкался, и до Макара донеслись его слова, брошенные вполголоса какому-то человечку в темном пиджачке, стоявшему возле него:

— Та самая корзина!

Не будь мальчик так поглощен предстоящей поездкой и не будь он так далек от мысли о какой-нибудь опасности, он, конечно, обратил бы внимание на эти странные слова. Почему «та самая» корзина? И какая «та самая»?.. Но слова эти только скользнули по его сознанию, и он без всякого подозрения взял небольшую белую корзину из рук служащего и направился к выходу.

Однако, несмотря на свою рассеянность, он все же заметил, что человечек в пиджаке тотчас вышел из камеры и пошел за ним. На крыльце Макар оглянулся: человечек стоял в дверях и исподлобья остро глядел ему в спину. Смутное подозрение шевельнулось в сердце Следопыта.

— Ой, не шпик ли? — подумал он, но тут, же отогнал эту мысль: с чего бы быть шпику? Ведь Макара решительно никто не знает в Севастополе. Он сошел на площадь и начал нанимать извозчика.

Человечек продолжал стоять на крыльце, издали следя за ним глазами. Беспокойство Следопыта усилилось и готовые уже сорваться слова «на пристань» застыли на его губах.

— Нахимовский проспект, — сказал он извозчику, решив, что осторожность не мешает, и лучше на всякий случай не говорить сразу, куда он едет. Сторговавшись, он уложил корзину, уселся сам и поехал в город.

Оглянувшись на повороте, он заметил, как человечек вскочил в другую пролетку и поехал за ним. Мороз пробежал по коже Макара: сомнения не оставалось, за ним следят! И тут сразу всплыли в его мозгу странные слова: «та самая корзина». Он даже зубами скрипнул от негодования и злобы на самого себя: дурак, дурак, опростоволосился! Как же он сразу не догадался, что тут дело неладно. Наверное, служащий нарочно громко сказал эти слова, чтобы дать знать ему об опасности: шпиков ведь никто не любит. Нужно было сейчас же удирать. Ясно, шпик следил за корзиной и ждал, кто ее получит. Но почему же он мог за ней следить? Вероятно, потому, что следил за тем подпольщиком, который принес ее на вокзал… Ну, все пропало! Значит все они попались, весь хитрый план Мартына провалился, Макара сейчас сцапают, а за ним и Анастаса Попандопуло и еще многих, многих. Макар чуть не стонал от горя и лихорадочно соображал, как быть дальше.

Ясно, на пристань — нельзя: его сейчас же арестуют на пароходе; к Анастасу — тем паче: если за Мартыном еще не следят, то после этого сразу начнут следить; к Егорке? — совсем уж глупо: ведь Макар теперь буржуй, в казармы ему ездить не пристало; сразу всех выдаст. Что же делать? Удирать? Но как?! Но куда?!

Вдруг ему вспомнилось кафе, в котором он был днем, оно обратило на себя его внимание тем, что имело два выхода: один на улицу, другой в сад; а из сада была тоже калитка… Что, если попытаться? Другого спасения нет: куда бы Макар ни поехал, проклятый шпик не выпустит его из своих лап. Да, но корзину придется бросить; как же без нее уедешь? В Константинополь без багажа, — это и неудобно, и подозрительно!.. Ах, чорт возьми, какого дурака свалял Макар! Вот те и Следопыт: сам превратился в зайца, который никак не может запутать след.

Беда! Беда! И как предупредить Мартына? Как известить его об этой нежданной опасности? Уж конечно он не знал, что за его товарищем следят, иначе не поручил бы ему этой проклятой корзины. Пропади она пропадом, надо спасать Мартына и себя самого! Кафе именно на Нахимовском проспекте, оттого-то и назвал Макар извозчику эту улицу, что весь день прослонялся по ней. Решено!

Оглянувшись по дороге раза два, он заметил, что шпик упорно едет за ним. Вот и проспект; фонари зажигаются на улицах, скоро и пароход отчалит! Пропало все: никуда не попадет Макар, дай бог из петли выкрутиться!.. А вот и кафе горит огнями.

— Стой здесь! — крикнул мальчик извозчику. Тот остановился.

— Я сейчас вышлю лакея за корзиной, — продолжал Макар, торопливо спрыгнув на землю. — Подожди минутку.

И он вбежал в кафе. Там было, как всегда, людно и тесно. Следопыт перешел комнату, вышел в сад, юркнул к калитке и остановился, выглядывая на улицу.

Шпик уже подъехал к кафе и опрометью кинулся в дверь. Как только он вошел, Макар выскочил на улицу и чуть не бегом бросился к пристани. На его счастье, по тротуару слонялось много гуляющих, и мальчик быстро затерялся в толпе.

Перейдя площадь, он подошел к пристани. Что же дальше? Сесть на пароход без вещей, или удирать куда глаза глядят, постараться пробраться к Мартыну и рассказать ему все?

Он растерянно толкался в суетливой толпе, со страхом поглядывая на проходивших мимо чинов контрразведки: ему все казалось, что за ним следят со всех сторон. Горло перехватывало от волнения, коленки дрожали. В каждом подходившем к пристани ему мерещился проклятый шпик. Надо было на что-нибудь решаться, так как без толку торчать здесь казалось опаснее всего.

Он уже решил махнуть рукой и вернуться в город, как вдруг заметил возле самых дверей худое сероглазое лицо Егорки: верный друг не вытерпел и пришел поглядеть, как Следопыт отправится в путешествие.

Какое счастье! Макар готов был кинуться ему на шею. Но усиленная осторожность была необходима. Поэтому он, постаравшись принять на себя беспечный вид, не торопясь прошел мимо друга и только бросил ему вполголоса:

— Я засыпался. За корзиной следят шпики. Бросил ее к чорту. Удрал. Спроси Анастаса, что делать?

И, напевая песенку, вышел на площадь. Сморчок побледнел, соображал одну минуту, а затем, сорвавшись с места, вихрем умчался в город.

Следопыт расположился в густой тени акаций неподалеку от фруктовой лавочки, стараясь не терять из виду подъезжавших к пристани, готовясь удирать во все лопатки при появлении своего шпика. Но тот не показывался: очевидно, он потерял Макаров след и решил ждать возле корзины, а быть может забрать ее. Так прошло около часа. Уже загудел пароход басистым протяжным гудком; еще пуще заволновалась публика на пристани. Макар совсем решил, что путешествие его провалилось, ругал себя на чем свет стоит — и дураком, и олухом, и молокососом; теперь он замарался, за ним будет слежка; и прощай все блестящие планы: придется просто-напросто удирать отсюда подальше.

До отхода парохода оставалось не более двадцати минут, когда показался торопливый извозчик, подгонявший из всех сил свою лошаденку. В пролетке сидел Егорка с чемоданчиком и тревожно озирался, высматривая своего друга. Макар тотчас пошел к входу на пристань и, как только Сморчок отпустил извозчика, приблизился к приятелю. Тот страшно обрадовался.

— Я уж думал, не сцапали ли тебя! — шепнул он торопливо и добавил громко: — привез ваши вещи, сударь. Барин велели кланяться, желают счастливой дороги. Пожалуйте на пароход, я донесу.

— Значит, еду! — загорелся радостно Макар, но тотчас же опять нахмурился: надо еще сесть на пароход да отчалить: неровен час, в самую последнюю минуту задержат!

Они смешались с толпой, всходившей на сходни. Здесь Егорка успел еще шепнуть на ухо Следопыту:

— Анастас собрал все, что под руку попалось. Если тебя сцапают, стой на своем, ни в чем не сознавайся.

Макар кивнул головой: его ли этому учить! Уж, конечно, не выложит же он шпикам всей правды-матки! Ну, держись, брат-Следопыт, до желанного парохода осталась еще одна преграда, — цепь контрразведчиков и контролеров у конца сходен.

Егорка отдал ему чемоданчик и затерялся в публике. Макар с тяжело бьющимся сердцем подошел к последнему порогу: а что, если шпик дал знать сюда? Он сделал самое беспечное и веселое лицо, какое только мог сделать, протянул контролеру свой паспорт и билет. Три пары внимательных, недружелюбных глаз впились в него; старший из контрразведчиков медленно-медленно перелистал паспорт и пристально взглянул в лицо мальчику, словно стараясь его запомнить. Потом сухо сказал:

— Проходите.

Ноги сами внесли Макара на пароход. Уф, отделался! Вот-так была переделка! Обессиленный, он прислонился на палубе к перилам и перевел дух. Сердце часто-часто билось, коленки противно дрожали… Скорей бы уж отчалить!

Страна звезды и полумесяца

Мало-по-малу он пришел в себя: никто не обращал на него ни малейшего внимания. Огромный трехэтажный пароход под желто-красным полосатым флагом уютно сверкал огнями своих иллюминаторов. На певучем, непонятном языке перекликались черноволосые испанские матросы. Все было невиданно и чудесно.

Следопыт с изумлением глядел на блестящую чистоту и роскошь этого пловучего дома. На палубе толпилось много народу, — все беженцы из России. Эти оторванные от родины, заброшенные сюда, люди горько плакали, расставаясь с последним клочком своей земли; многим из них не суждено было вернуться сюда, — для них страшна и ненавистна была революция. Макар не жалел их, но понимал, как им должно быть тяжело. Когда пароход в последний раз загудел низкой, могучей сиреной и ловкие матросы начали отдавать концы, даже у него екнуло сердце; жутко уезжать в неведомую, чужую страну.

Медленно поплыл мимо усыпанный огоньками ночной город. Впереди вспыхнула яркая звезда — Херсонесский маяк. Потом огоньки начали все тускнеть и уменьшаться и, наконец, утонули в темной пучине воды и неба. Одни звезды, огромные, лучистые южные звезды, глядели на пароход с бархатного неба.

Ровный смутный шум пароходного винта, тихое покачивание, свежий, соленый морской ветер скоро сморили Следопыта. Он сошел в каюту и завалился спать, бережно сняв и сложив свой костюмчик. После бессонной ночи он заснул, как убитый.

Яркое солнце, ударившее ему в глаза, заставило его проснуться. Пассажиры кругом подымались. Умывшись в белоснежно-чистой фарфоровой уборной, Макар поднялся на палубу.

Пароход шел в открытом море. Куда ни взглянешь, — одни только синие-синие волны с белыми барашками да с алмазными отблесками солнца на гребнях. Жаркое небо шатром опрокинулось над этой водяной пустыней, где пароход казался затерянным и маленьким, как скорлупка. На палубе, на длинных креслах-лонгшезах дремали пассажиры. В столовой пили кофе. Следопыт зашел туда, заказал себе завтрак и не без удовольствия ел незнакомые ему вкусные кушанья.

День прошел однообразно. Мальчик из осторожности не заговаривал с пассажирами, они же им не интересовались вовсе. Один только раз пожилая дама, взглянув на него, спросила с участием:

— Беженец? Куда ж ты один, такой маленький?

— Что делать, сударыня, — отвечал Следопыт. — К родителям еду.

Он рассказал свою выдуманную историю, барыня поахала, пособолезновала, и на том разговор кончился. Незаметно подкрался вечер, и Макар опять улегся спозаранку. Ночью немножко качало: казалось, пароход ехал с горы на гору; когда он опускался, сердце слегка сжималось. У многих пассажиров началась морская болезнь: их тошнило, бедняги очень мучились. Следопыта же качка не брала, и он храпел во всю мочь.

Так благополучно протекал путь, и вот наконец показался берег. Сперва далеко на краю неба появилась тонкая черная полоска. Она начала расти и шириться, стала серо-зеленой, и мало-по-малу вырисовывались холмы и скалы, заросшие лесами, а между ними — узенький проход. Это был Босфорский пролив. Скоро пароход шел уже будто по широкой реке с крутыми зеленеющими берегами; они то сходились, то расходились, и вот мало-по-малу на них стали появляться роскошные белые здания, тонущие в зелени дворцы, виллы. Картина ежеминутно менялась; вся публика высыпала на палубу любоваться красивыми берегами. Навстречу проходили пароходы, парусные суда, лодки сновали с берега на берег; ярко трепались разнообразные флаги на них, но чаще всего попадался ярко-красный, со звездой и полумесяцем, флаг Турции. По правую сторону лежала Европа, по левую — Азия.

— А вот Ильдиз-киоск! — сказал один из пассажиров, указывая на красивый дворец, высившийся среди зелени. — Здесь живет султан.

Все оживленнее и оживленнее становились берега и воды пролива, и вот, наконец, огромный город раскинулся перед путешественниками. Он занимал обе стороны Босфора, пестрея своими крышами, белея прямыми, как свечи, минаретами.

Левая, азиатская, сторона города носила название Скутари, а правая делилась в свою очередь на две части длинным узким заливом-бухтой, так называемым Золотым Рогом. Через этот Золотой Рог висели мосты; ялики и фелюги шныряли с одного берега на другой. Множество шлюпок окружило пароход; в них сидели черномазые турки в красных фесках с черными кисточками на головах, в пестрых одеждах; они на перебой лопотали, ссорились друг с другом, кричали что-то пассажирам.

— Что это они? — спросил кто-то с недоумением.

— Они думают, что пароход остановится на рейде, и предлагают перевозить нас на берег, — пояснил какой-то бывалый путешественник.

— А вон Айя-София! — указал третий на большую красивую мечеть с круглым куполом. Макар долго смотрел на нее. — Вот она, знаменитая «Святая София», выручать которую из-под власти турок ходил его дед-баштанник! Вот он — драгоценный город, мозолящий глаза всей Европе, благодаря своему удивительно удобному положению при входе в Черное море и на скрещении великих торговых путей из Европы в Азию. Теперь, как говорили кругом пассажиры, он весь был во власти Антанты, турецкое правительство оставалось только для виду, как верный слуга французов и англичан.

Макар сразу убедился, что русские здесь не в почете. Когда пароход остановился, не подходя к пристани, к нему подошел катер; оттуда на палубу поднялись представители власти — турецкой и англо-французской — и объявили путешественникам, что тот, кто желает сойти на берег, должен предварительно пройти карантин. Это вызвало общую панику.

— Вы знаете, что такое турецкий карантин? — кричал старик, видавший виды. — Вас погонят, как баранов, в грязную, поганую баню, а ваши вещи отправят в дезинфекционную камеру, где часть их истлеет, а другая часть станет негодной для употребления. Потом на три недели вас посадят на хлеб на воду в грязные казармы, как зачумленных, и будут обращаться, словно с пленными в концентрационном лагере!

Такая будущность никого не прельстила. К счастью, большинство ехало дальше, — в Афины, в Салоники, в Александрию, — и с парохода сходить не было особой нужды. В Константинополь, кроме Макара, ехало только трое: старый седой генерал с супругой, да какой-то князь, — персоны внушительные и умеющие постоять за себя. Они принялись так неистово браниться с французами, что те, увидав их важные документы и физиономии, решили сделать поблажку и спустить их на берег. Следопыту удалось примазаться к ним: генералу мальчик почему-то понравился, его жене стало жаль сиротинушку, и они приняли Макара под свое покровительство. Власти просмотрели его бумаги, и все четверо спустились на казенный катер.

Сотни крикливых носильщиков, нищих, разносчиков окружили их на берегу, вырывая вещи, хватая за одежду и за руки. Макар с удивлением смотрел на эту пеструю толпу, которая готова была в клочья растерзать его и его спутников. Генерал с генеральшей тотчас наняли извозчика и пригласили мальчика ехать с ними, на что тот охотно согласился, ошалев от иноземного рева вокруг него.

Через полчаса он уже сидел в номере гостиницы, в европейской части города, носящей название «Пера»; он просматривал листок, данный ему Мартыном, там русскими буквами было написано несколько самых необходимых турецких фраз. Выучив их наизусть, Следопыт отправился разыскивать агента Кемаль-паши, таинственного купца Селима Ямисси.

О том, как Следопыт беседовал с турком и как он напал на след «тигра»

Выйдя из гостиницы, Макар направился в старую часть города «Стамбул». Он прошел ряд богатых улиц, мало чем отличавшихся от улиц других виденных им городов, например, Новороссийска или Севастополя; затем спустился к Золотому Рогу, в кварталы, носящие название «Галата». Здесь было очень шумно и людно, в особенности на набережной. Попадалось множество русских, имевших по большей части растерянный и даже униженный вид. Макару стало не по себе, когда он заметил, с каким пренебрежением относились к его соотечественникам англичане и французы.

Шикарные лейтенанты, встречаясь с русскими, не только не сторонились из вежливости, но, наоборот, шире расставляли локти, норовя задеть. Русские воробышками отскакивали от них, бормоча извинения, но один какой-то нерасторопный старик не успел увернуться от растопыренных локтей лейтенанта, за что получил гневный окрик и удар хлыстом по плечу. Следопыт остановился в негодовании.

— Как вы стерпели это? — спросил он старика. Тот испуганно взглянул на него и отмахнулся:

— Слава богу, что так благополучно пронесло. А то бы кликнул турецкую полицию, тогда беда: тюрьмы у них страшные, у турков, заживо люди гниют.

— В тюрьму за толчок на улице? — воскликнул, мальчик.

— Вы, молодой человек, видно, только что приехали, — усмехнулся старик угрюмо. — Толчок доказывает непочтительное отношение к представителю англо-французской армии, а такую непочтительность проявляют только большевики: значит, я — большевик, и меня не то, что в тюрьме сгноить, а заживо четвертовать надо!

Макар внутренне содрогнулся и поспешил направиться дальше по своему делу: не дай бог попасться раньше его завершения! Он торопливо прошел мост, базар и углубился в кривые улицы «Стамбула».

Здесь обстановка сразу изменилась: пошли низенькие старые домишки, выходившие на улицу глухими стенами; если и попадались окна, то они были заколочены густой деревянной решеткой.

Множество собак валялись на солнце, бродили взад и вперед, рыскали по закоулкам. Часто встречались продавцы простой питьевой воды, которой в Константинополе маловато. В кофейнях, уставленных низкими ковровыми диванами, задумчивые турки курили кальян, пропуская дым сквозь розовую воду. Затем стали попадаться большие пустыри, следы давних пожарищ. У фонтанов на улицах турчанки в белых чадрах, закрывавших им лица, наполняли глиняные кувшины. Все казалось Макару каким-то диковинным сном.

Он шел, задавая встречным один и тот же вопрос по-турецки: «как пройти на улицу Нури-Османие»? Те сначала лопотали что-то в ответ, но потом, видя, что мальчик ничего не понимает, указывали руками. Так он добрался, наконец, до искомой улицы и здесь начал расспрашивать о купце Селиме. Купца знали все, и через пять минут Следопыт уже сидел в полутемной низенькой комнатке, устланной коврами, куда его ввел молодой турок, сушивший во дворе табак. После минуты ожидания Макар увидел перед собой рослого, горбоносого человека, пытливо и подозрительно уставившегося на мальчика; человек этот вышел из внутренних комнат, опустив за собой ковровый занавес на двери.

— Купец Селим Ямисси? — спросил Макар. Тот кивнул головой.

— Мне надо поговорить с тобой наедине, — прочел Следопыт по Мартыновой бумажке. Турок сказал молодому несколько слов, и тот вышел во двор.

— Хороз, юлдыз, ярымай! — сказал тогда Макар купцу. Тот ахнул и быстро ответил:

— Эль, туфек, мылтык!.. Ты из Крыма? — добавил он по-русски.

— Из Крыма, — обрадовался Следопыт: он боялся, что Селим не говорит на этом языке.

— От Мартына?

— Да.

— Что же велел передать Мартын?

— А вот слушай.

И Следопыт внятно, раздельно произнес длинное послание, заученное им наизусть.

По мере того, как он говорил, лицо турка все прояснялось и к концу стало совсем веселым.

— Знаешь ли ты, что говоришь? — спросил он мальчика, когда тот кончил.

— Нет.

— Очень, очень хорошие вести. Я не имею права; открыть их тебе, раз пославший тебя не посвятил тебя в тайну. Но я рад передать в ответ сообщение о наших успехах в Ангоре… Но скажи… в конце он говорит о каком-то твоем личном деле, в котором я должен тебе помочь. Об этом тоже не знаешь?

— Об этом-то я знаю! — воскликнул Макар с радостью.

— Что же это такое?

— А вот что. — Макар вкратце рассказал турку о Любочке и Балдыбаеве. Турок слушал его с усмешкой и спросил:

— Значит, ты хочешь, чтобы я помог тебе найти этого мурзу и отнять у него дочь?

— А потом?

— Потом посадить нас на пароход в Севастополь.

— Так. Это нетрудно сделать, — сказал турок, подумав. — Но разве тебе, мальчик, не жаль ее отца? Ведь ты отнимешь у него единственную дочь.

— Она наша, Селим. А он увез ее сюда, от России, от дела и от своих. Она сама убежала от него.

Селим покачал головой.

— Каждому зверю дорого его детище… А может ей будет с ним лучше? Ведь она еще очень молода.

— Лучше? Посмотри-ка, как здесь обращаются с русскими. Не думаю, чтобы ей было лучше на чужбине чем дома.

— Хорошо, я помогу тебе разыскать их. A там увидим, что делать, — сказал Селим. — Теперь позволь угостить тебя.

Он хлопнул в ладоши, и тотчас в дверях показался молодой турок. Селим сказал ему несколько слов, и тот исчез. Через несколько минут он снова вернулся, неся на подносе ароматный черный кофе в чашечках и целую гору рахат лукума и других восточных сластей.

После долгой беседы о Турции, о России хождениях Следопыта, после знатного угощения Макар наконец расстался с радушным «купцами, условившись встретиться с ним завтра к вечеру у мечети Айя-София. Макар вышел и направился в свою гостиницу, гордый своими успехами: Мартыново поручение было выполнено блестяще. В чем заключалось письмо, Селим так и не объяснил, сказал только, что деньги будут переданы в распоряжение Кемаль-паши, согласно указанию Мартына.

Но Следопыт не подозревал, какую неожиданность готовила ему судьба. Когда, он поднялся из Галаты в Перу с ее бесчисленными кофейнями и ресторанами, он почувствовал нестерпимую жажду после селимовых сластей. Войдя в первое попавшееся кафе, он сел у окна и заказал какой-то мудреный напиток. Сидя за столиком и потягивая сквозь соломинку прохладительное питье, он оглядывал публику. Вдруг его внимание привлекла золотистоволосая девочка, подававшая кофе компании каких-то англичан.

— Как похожа на Любочку, — подумал он. В ту же минуту девочка обернулась, — и Следопыт остолбенел: это была именно Любочка!

Едва переводя дух от волнения, Макар постукал ложечкой о край стакана. Девочка вскинула на него глаза, быстро подошла и спросила его не по-русски.

— Любочка! — сказал Макар вполголоса.

— Что ль не узнаешь? Ведь это я, Макар, отыскал, наконец, тебя. Только тише, не выдай меня.

Девочка тихо вскрикнула, побледнела, как передник, надетый на ней, и глядела на Следопыта остановившимися глазами, словно на привидение. Но уже через минуту она овладела собой и быстро шепнула. — Через час, у фонтана… Сейчас принесу тебе пирожок.

Макар кивнул головой. Милая! Пирожок, чтобы объяснить, зачем он подозвал ее! Сердце бешено колотилось в его груди. Вот удача! Надо же было сюда зайти! Впрочем все равно Селим разыскал бы ее… Но почему она здесь, да еще служанкой? Э-э, видно времена-то меняются!

Бедная Любочка! С ее-то норовом прислуживать этим барбосам!..

Любочка вернулась с обещанным пирожком и, ставя его на стол, благодарно и весело улыбнулась мальчику. Тот так и вспыхнул гордостью. Едва владея собою, делая неимоверные усилия, чтобы казаться спокойным, он наскоро проглотил любочкин пирожок, допил лимонад и вышел на улицу. С полчаса он бегал по улицам вне себя от радости. Наконец, немного успокоившись, направился к условленному фонтану.

Девочка не заставила себя долго ждать. Она чуть не бегом прибежала. Схватив Следопыта за руки, она крепко сжимала их в своих ручка и влажными от слез глазами глядела на него.

— Как ты сумел, как ты сумел? — повторяла она прерывисто.

— Это я еще успею рассказать, — отвечал Макар.

— Лучше» ты говори, почему в кофейню попала?

— Ах, это очень просто: папа разорен вдребезги.

Все наше состояние было в земле, инвентаре и процентных бумагах. Бумаги пропали еще в начале революции, земля и инвентарь отошли вам, мужикам, и осталось у нас только немного драгоценностей, которые папа рассчитывал пустить здесь в оборот. Но по дороге нас ограбили отобрали саквояж с этими вещами, — и мы остались совсем нищими.

— Так! — протянул Следопыт. — Кончилось для него, стало быть, буржуйское житье… Что же он теперь делает?

— Маклерует, ищет товары, сводит продавцов с покупателем. Но здесь столько маклеров и…

[…]

— Знаю. Маклерует.

— Откуда знаешь?

— Я уж успел Любочку повидать.

Турок взглянул на него с удивлением.

— Да ты, я вижу, парень не промах! Что же ты решил делать?

— Еще ничего не решил. Тебя ждал.

— По прежнему хочешь ее увезти?

— Сейчас даже еще больше, чем раньше: совсем ее жизнь незавидная!

— Ты прав, — сказал турок, подумав. — Но мне хочется, чтобы это случилось с ведома ее отца: нельзя убивать человека окончательно.

— Но ведь он ее ни за что не отпустит!

— Посмотрим, что он нам скажет. Я думаю, лучше повидаться с ним.

— Он нас тогда выдаст полиции.

— Не выдаст, — усмехнулся турок. — Я сумею сделать так, что он не будет знать ни места, ни времени, где встретится с нами. Не увидит он также меня. А ты — ты будешь уже далеко, когда он получит возможность что-либо предпринять.

— Что же ты придумал?

— Я подошлю к нему своего агента с предложением купить овечью шерсть по недорогой цене. Он, конечно, обрадуется и пойдет смотреть товар; в одном из предместий на них нападут грабители. Они усыпят Балдыбаева и принесут его в потаенное место, известное только нам. Ты встреться с девочкой и приходи ко мне на улицу Нури-Османие.

— Проще было бы прямо сесть нам с ней на пароход и удрать по добру — по здорову.

— Ну, я на это не согласен. Если ты не хочешь поступать по моему совету, я не стану тебе помогать.

Делать нечего, пришлось Следопыту уступить. Все же, дело обещало успех. Он распрощался с Селимом и направился к заветному фонтану. Любочка уже ждала его, сгорая от нетерпения.

— Ну, что? Как дела? — кинулась она ему навстречу.

Макар рассказал ей план Селима. Она подумала и сказала:

— Селим прав. Бросать отца нехорошо, он может не пережить такого горя. Правда, мне будет очень тяжело говорить с ним. Но я думаю — так будет лучше.

— Когда вы условились с турком? Следопыт объяснил ей, что дело назначено на завтрашний вечер.

— Хорошо, тем временем я слегка подготовлю его, буду плакать и говорить, что соскучилась по России, что не желаю служить в поганой кофейне и тому подобное. Мне кажется, мы добьемся своего.

Они провели вместе больше часа, строя планы на будущее. Макар сообщил девочке о намерении Мартына отправить его в Москву и выражал уверенность, что Любочка сможет поехать вместе с ним.

— Это получше, чем быть служанкой в кофейне и подавать еду англичанам, — говорил Макар. — Уж, конечно, в Москве нам найдется работа.

Любочка прыгала от восторга. Расставаясь, они условились встретиться на следующий день возле Золотого Рога и вместе итти к Селиму.

Целые сутки Следопыт изнывал от нетерпения, бродя по улицам Константинополя. Кипучая незнакомая жизнь города помогала ему скоротать время. Задолго до назначенного часа он уже был на мосту, и как только прибежала его «черногорка», оба быстро пошли на улицу Нури-Османие.

Селим поджидал ребят у ворот и тотчас проводил их в дом. Там, усадив их за угощение, он начал выведывать у Любочки, любит ли она своего отца.

— Люблю, — отвечала девочка. — Но я думаю, что он сделал ошибку, уехав из России: неужели так приятно быть нищим в чужой стране и раболепствовать перед иностранцами? Работу он мог бы найти и дома.

— Но ведь на родине ему грозит расстрел, — возразил Селим. — Он контрреволюционер и воевал со своим народом.

— Ему и незачем соваться туда сейчас, — заявил Макар.

— Когда наша власть окрепнет, ей перестанут быть опасными разные Балдыбаевы. Я думаю, он сумеет выхлопотать себе помилование и вернуться к Любочке.

— Поговорим с ним, — решил Селим и взглянул на часы. — Если не произошло никакой задержки, он идет сейчас с моим человеком. Через десять минут его схватят. Нам пора отправляться в путь.

Все трое вышли из домика и пошли по направлению к окраине города. Короткие южные сумерки кончались, ночь густела с каждой минутой. Скоро потянулись какие-то зловещие пустыри, заброшенные лачуги, свалки.

Турок уверенно пробирался между развалинами и кучами мусора.

После получасовой ходьбы ребята потеряли всякое представление о том, где они.

— Да, Селим, — заявил Макар. — На что уж я опытный разведчик, а и то во второй раз не разыскал бы этой трущобы.

— Приходится соблюдать большую осторожность, — пояснил турок. — Мы рискуем не только умереть, но еще и вынести ужасные мучения перед смертью. Султан жесток и мстителен.

Наконец они пришли в какую-то полуразвалившуюся хижину, темную, с выбитыми окнами. Осторожно войдя внутрь, Селим поднял люк в полу, предварительно сдвинув с него старые ящики, и опустился в подземелье.

Макар последовал за ним, ведя за собой Лю-…

[…]

— Этого только мы от вас и хотим, — отвечал Селим, снимая веревки.

Балдыбаев сел и, разминая затекшие руки, с отчаянием смотрел на дочь.

— Папа, — начала та, присаживаясь, к нему. — Пойми, ничего худого мы не замышляем. Я говорила тебе давно, что не в силах продолжать эту жизнь, без родины, без настоящего дела, среди противных, враждебных людей, Я хочу домой, хочу жить полной жизнью, а не трепаться по кофейням.

— Ты забыла, что у нас нет дома! — перебил отец. — Они отняли его! — ткнул он пальцем сторону Макара.

— Надо понять одно, папа, — порывисто сказала Любочка. — Каждому овощу свое время: было время, когда были в России помещики и крепостные; потом стало другое время, когда крепостных не стало, но помещики еще доживали свой срок, а теперь пришло то время, когда срок помещикам кончился. И это не Макар сделал и даже не большевики, — это сделали жизнь и история. Разве ты несколько лет назад не говорил о том, что хозяйничать стало не под силу, что условия изменились, и теперь земля не дает и не может дать помещикам такого дохода, как прежде? Помещики умирали давно, но не хотели отдать землю добровольно. Тогда вот они, те, у кого земли не хватало, но кто своими руками обрабатывали ее, те взяли ее силой. Вот и все.

— Но они и избивают нас, — возразил Балдыбаев, — и уж конечно меня обратно не пустят.

— И за дело, — вставил Макар. — Не рыскал бы с бандой по Украине, не жег бы деревни и села, как сущий тигр!

— Тигр?! — рявкнул помещик, багровея. — Так вот что я тебе, мальчик, скажу: у каждого зверя есть свое логово, и это логово он привык защищать. Мало того, что вы разорили это логово, вы отняли у меня и моего детеныша, — вот ее, Любочку! — вы полсердца у меня вырвали, а когда я озлился и начал ее разыскивать, вы, меня обзываете тигром! Что бы стали делать вы на моем месте?

— В логове-то все и дело, — усмехнулся Макар. — А как же вон другие живут без логова? Чай, тоже люди! Больше скажу: немало и вашего брата, помещика, осталось у нас. Что ж, работают, как другие, и никому не вредят: можно, стало быть, и без большого да мягкого логова прожить. То-то и дело!.. А дочки твоей и пальцем никто не тронул, хорошая она и нам зла не сделала. Ты вот ее мыкаешь без пользы по разным кабакам.

— Я разбогатею, и она будет счастлива.

— Ах, папа, зачем мне это? Что толку мне в заграничных деньгах! Я истосковалась по милым степям, по родным сенокосам, по спокойному Днепру!.. Как хочешь, а я уеду с Макаром.

— Чтобы они испортили тебя, развратили, сделали большевичкой! — снова вскипятился отец.

— Ты меня здесь скорее испортишь, папа.

— Отпустить на нищету, на погибель! Нет, нет!

— На какую такую погибель? — возмутился Макар. — Отсюда мы поедем в Крым, а из Крыма в Москву, к Ленину.

— К Ленину?.. — изумился Балдыбаев. — Да кто ж ты такой?

— Сказано тебе: красноармеец и чрезвычайный курьер. Хорошо будет твоей Любочке, нечего тут долго и разговаривать.

— Я подтверждаю все, что говорит этот мальчик, — вмешался молчавший до тех пор Селим. — Вообще, пора кончать нашу беседу. Они хотели уехать от вас тайно, но я настоял на этом свидании, жалея вас. Мой совет, человека постороннего и вовсе не большевика, как вы воображаете, — мой совет: отпустите дочь с ним. Он внушает всяческое доверие, он честный и преданный своему государству солдат, и перед ним большая будущность. Ваша дочь будет на родине счастлива, тем более, что она сама рвется туда. Пройдет несколько времени — и вы сможете вернуться к ней.

— Но как же я их найду? — спросил Балдыбаев, видимо поколебленный.

— Очень просто, — заявил Макар. — Приехав в Москву, она вам напишет.

— Конечно, напишу! — воскликнула Любочка.

— И отца не забудешь?

— Нет, нет, никогда!

Балдыбаев задумался, горько нахмурив лоб.

— Я тебя не отпускаю, — сказал он, наконец, тихо. — Я не могу отдать свою дочь добровольно… Но разве я могу удержать тебя? Спасибо на том, что сказала мне и не убила меня на месте своим бегством.

— Мне тебя очень, очень жалко, папочка, — сказала Любочка, заливаясь слезами и целуя его руку. — Но, право, так будет лучше для нас обоих. Ты не хочешь и не можешь понять нас, а я молода и не хочу пропадать на чужих задворках… Но я знаю, знаю, — мы скоро увидимся опять — в России.

Селим встал.

— Пора, пора! — торопил он. — Не беспокойтесь за дочь, я сделаю все, чтоб обеспечить им благополучное возвращение, — обратился он к Балдыбаеву. — Не обессудьте, вам придется провести здесь, дней пять, пока они не будут в безопасности от турецких властей. Мы обставим вас со всеми удобствами, а затем выпустим на свободу. К сожалению, я не могу сделать это сейчас, так как вовсе не уверен, что вы не предпримете против нас преследования.

После короткого, но жаркого прощанья, Любочка рассталась с отцом. Тот казался глубоко потрясенным и опечаленным, но в последнюю минуту сказал:

— Будь счастлива. Об одном молю бога, чтобы мальчик этот говорил правду!

— Я никогда не лгу! — с достоинством ответил Следопыт. — Даю честное слово красноармейца — Любочка не пропадет.

Выйдя из хижины, Селим сказал ребятам:

— Вот видите, так вышло гораздо лучше. Завтра я вам достану паспорта и билеты до Севастополя. Встретимся возле Айя-Софии. И да будет над вами Аллах, удалые ребята!..

Через день, ясным солнечным утром, огромный пароход под бело-голубые греческим флагом тихо вышел из Золотого Рога и повернул в Босфор. На носу его стояли радостные, сияющие счастьем Макар и Любочка и жадными глазам глядели вперед, где за голубыми волнами лежала милая, вечно ими любимая родная земля.

Заключение

В песчаную отмель морского берега к северу от Перекопа врезалась остроносая шлюпка. Старый рыбак, сидевший в ней, спустил парус, и на землю выпрыгнуло трое ребятишек.

— Прощай, дед! — крикнул один из них. — Счастливого возвращения!

— А вам счастливой дороги! — отозвался дед. — Добирайтесь скорей до родной Украины, съешьте там вареников с вишнями за мое здоровье!

Ребята, весело смеясь и болтая, бодро тронулись в путь. То были, как читатель уже догадался, Макар, Любочка и Егорка Сморчок.

Старый рыбак, к которому направил их Мартын из Севастополя, перевез ребят из Крыма морем, минуя перекопские укрепления белых. По дороге их не раз останавливали дозорные суда, но, убедившись, что это — мирные рыбаки, отпускал! Теперь ребята направлялись в тыл красных войск чтобы там сесть на поезд и ехать в Москву.

Они прошли уже довольно большое расстояние, когда наступил вечер, заставивший…

[…]

Примечания

1

Цуцик — щенок.

2

Мова — речь, язык.

3

Освободительное агентство белой армии

Content

Лев Евгеньевич Остроумов
Макар-Следопыт

Часть первая

Кто такой был Макарка Жук

О том, как Макар поссорился с помещиком и что из этого вышло

Макар попадает между двух огней

Макар встречается с бандуристом

О том, какая была у бандуриста борода и что она значила

О том, как порой бывает опасно петь песни и как полезно уметь стрелять из пушки

О том, на что может пригодиться поповская ряса и как важно иногда быть девчонкой

О том, как драка приводит к дружбе

Опасное поручение

Не всякий ночлег бывает удачен

О том, как вредна слишком нежная дружба

Нечаянный переполох. Дружок искупает свою вину

Страшная ночь

Лучше поздно, чем никогда

Часть вторая

Нашего полка поговорка

О том, как хороша уха из ерша

О том, как выгодно иной раз быть мертвецом

О том, как вороной конь встретился с гнедым и со стальным конем

О том, кто лучше: конь вороной или конь стальной

О том, как Следопыт оседлал бурю

Что сказал Макару командарм

Следопыт отправляется охотиться на «тигра»

В которой, наконец, рассказывается, как маленькая собака натворила больших дел

Яблочко от яблони далеко откатилось

Заговор Черной горы

О динамите, о чорте, о длинных волосах и о ковре-самолете

О том, как ребята нашли голого человека и кем оказался этот человек

Долг платежом красен

О том, как Следопыт играл в шашки с чортом и кто из них выиграл

Кто же такой Мартын Граев?

Часть третья

О том, что гласила первая надпись и какое решение принял Следопыт

О том, как полезна морская вода и что узнал Следопыт в бане

О том, как Следопыт беседовал с генералом Деникиным

Потерянный след

Тайна духана «Алла-Верды»

О зеленых братьях, о ночном налете и о загадочном знаке

О том, как Следопыт стал Зверобоем

О том, как Макар поссорился с зелеными, а Дружок совершил свой последний подвиг

Песня о яблочке

О том, куда привела селедка

Анастас Попандопуло, владелец шхуны «Черный Баклан»

О том, как Макар превратился в попугая

Опасная корзина

Страна звезды и полумесяца

О том, как Следопыт беседовал с турком и как он напал на след «тигра»

Заключение

Примечания