Андрей Никонов

Управдом

Все имена и события в произведении вымышлены, любые совпадения с реальными людьми случайны.

© Андрей Никонов, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2022

Глава 1

Март 1927 года

Рогожский уезд, Московская губерния

– Пошла вон! – тощий невысокий мужчина, в расшитой косоворотке, с редкими жирными волосами и с изрытым оспой лицом, вскочил, ударил по столу так, что тарелки подскочили. – Приживалка! Ты что вздумала, бездельничать?!

Девочка восьми лет в поношенной одежде стояла возле лестницы на второй этаж, опустив голову и сложив руки на животе.

– Ты посмотри на нее, – брызгая слюной, орал хозяин дома, – пригрели змею на груди. Ты понимаешь, дура, что продуктов на семь рублей испортила? Соли она не пожалела! Сама будешь это жрать вместе с очистками. Вон, ступай к себе, и чтобы я тебя не видел, мерзавка!

Девочка покорно пошла наверх, в свою каморку на чердаке – рядом с печной трубой в огороженном закутке было тепло, хозяин дома любил уют и топил часто, не жалея дров. Она не плакала – к такому обращению за те два года, что жила в семье дальней родственницы, девочка привыкла.

Родственница проводила девочку равнодушным взглядом – сводного брата, от которого осталась сирота, она почти не знала. По мнению женщины, противная девчонка должна была быть благодарна ей по гроб жизни за то, что у нее была крыша над головой, ежедневные объедки со стола и кое-какая одежка. Другие дети вообще жили на улице и хорошо если раз в неделю ели досыта в коминтерновской столовой.

Еда была не то что сильно пересолена, просто у мужчины выдался сегодня непростой день. Зато следующий обещал быть куда лучше, полученные с последней продажи мануфактуры триста червонцев практически довели до нужной черты ту сумму, которую он держал в уме. Советская власть, отдавшая частным дельцам на прокорм собственные ресурсы, в последнее время закручивала гайки, дела вести было все труднее и опаснее. С одной стороны, к жирному куску подбирались урки и жиганы, с другой – фининспектор и прокурор, и неизвестно, кто больше откусит.

В дверь постучали.

– Это кто еще? – недовольно проворчала женщина. – Опять твои дружки?

– Сейчас посмотрю… – Мужчина встал, прошел в сени, отворил тяжелую, обитую с обратной стороны железом дверь. И пятясь назад, вернулся в комнату.

– Ну что, Ефим, я слышал, ты сегодня в банке был, – гость был не один, вместе с ним в столовую вошли еще двое. – Все забрал, подчистую, как метлой прошелся. Сбежать решил, думал, мы не узнаем?

– Нет, что вы, даже в мыслях не было, вот те крест, – хозяин дома размашисто перекрестился, – долю вашу приберег и хотел еще в новую мануфактуру вложиться, все для дела, разве ж я могу чего замыслить.

Тем временем двое гостей подошли к женщине, та поднялась, недовольно глядя, и презрительно фыркнула. Один из пришельцев, недолго думая, заехал ей кулаком в живот, второй подхватил падающую хозяйку, заткнул ей рот грязной тряпкой и бросил на стул. Первый достал из сумки ремни, споро привязал женщину к стулу, осклабился.

– Готово, барин.

– Баре все в Париже, – главный неодобрительно покачал головой. – Ну что, Ефим, с кого начнем, с тебя или с нее? Бабу тебе свою не жалко?

Первый бандит хрюкнул, рванул на женщине платье, обнажая слегка отвисшую грудь.

– Делайте что хотите, не виноват я, – Ефим грохнулся на колени, попытался пустить слезу, та никак не хотела появляться, сколько ни моргал, а вот трясучка от страха тут как тут, аж судорогой тело свело. – Все до копейки отдам, только не в доме деньги, идти надо. Захоронка в надежном месте, чтоб от татей подальше.

Главный усмехнулся, посмотрел на подельников.

– Врет, – уверенно заявил второй.

Он подскочил к стоящему на коленях хозяину, заломил тому руки назад, связал, заткнул рот. И, выхватив из кармана нож, полоснул по уху.

Ефим взвыл. Теплая кровь тонким ручейком потекла к шее, оттуда под ворот рубахи, обильно ее промачивая красным. Отрезанное ухо перед глазами подействовало куда лучше слов. Он раскололся за несколько минут, мало того, сам с сопровождающим сходил в подвал, подволакивая ногу с раздробленными пальцами, помог дрожащими руками отодвинуть камень, за которым лежала сумка с бумажными червонцами. И там же показал еще два схрона, с царским золотом и камушками.

– Все на месте, – доложил первый бандит, пересчитав деньги, – все тридцать тысяч.

– Кончай его, – распорядился главный. – Только без этих твоих шалостей.

– Девчонка тут еще была, – напомнил второй. – Сиротку к себе взяли. Если здесь, может заложить.

Первый достал топор, проверил лезвие на пальце. Хозяин дома пытался что-то сказать, вымолить, но только мычал и дергался, пока ему не раскроили череп.

– Я погляжу, – главный кивнул, направился к лестнице. – Сам разберусь.

– А с этой что? – первый подручный кивнул на женщину. – Вроде ничего еще, а? Позволь развлечься.

– Делайте что хотите, – равнодушно сказал главарь, ставя ногу на ступеньку. – Только чтобы без шума, не хватало нам тут незваных гостей.

Он прошелся по второму этажу, заглядывая в комнаты – там тоже было немало добра, потом его подельники пройдутся, осмотрят пристальнее, доберут. И подошел к узкой лестнице на чердак.

Девочка с чердака слышала неясный шум. Сначала говорили тихо, потом тетя закричала, коротко и пронзительно, и тут же затихла. Через некоторое время завыл хозяин, так страшно, что аж пробирало до печенок. Девочка забилась в свой закуток, закуталась в рваное, сшитое из лоскутов одеяло, зажмурила глаза. И услышала, как кто-то прошелся по чердаку, скрипя половицами и заглядывая в каждый угол.

– Вот ты где, – услышала она голос. Глаза открывать не стала, съежилась, крохотная слезинка покатилась по щеке. И вдруг почувствовала на голове руку, та погладила ее по волосам.

– Не бойся, я тебя не трону, – негромко сказал незваный гость. – Только сиди тихо, договорились? А вниз лучше не спускайся, тебе такое рано еще видеть, дождись, когда милиция появится.

И ушел.

Май 1927 года

Москва

К десяти часам вечера солнце уже практически не освещало московские улицы, а тусклые фонари, висящие на столбах, не давали достаточно света, так что автомобиль с погашенными фарами, подкативший к дому номер три в Большом Гнездниковском переулке, в котором располагалось Московское управление уголовного розыска, на фоне темного здания был практически незаметен. Чадящий дым, вылетающий из чихающего глушителя, заставил часового чихнуть, но быстро рассеялся – ветреная погода с дождями стояла уже второй день. Редкие прохожие на машину внимания почти не обращали, через десять лет после революции автомобилем москвичей удивить было трудно – по Москве вовсю уже катались четырехколесные экипажи, закупленные городом у французской компании «Рено», постепенно вытесняя извозчиков и распугивая их лошадей визгливыми звуками клаксонов.

Машина объехала здание и остановилась у неприметной двери, возле которой тоже стоял часовой. Со стороны водительского сиденья вылез молодой человек, высокий – если считать по декрету 1918 года в сантиметрах, рост его был 192 сантиметра, ну а если в старорежимных единицах – два аршина и одиннадцать с небольшим вершков, светловолосый, с серыми глазами и тяжелым подбородком. Крепкого телосложения, с широкими плечами, подтянутый, одетый в штатское, с охотничьим значком на лацкане кожаного пиджака, и в бриджи, заправленные в яловые сапоги. На шее висел шлем с большими очками, а на кожаном ремне – кобура с командирским наганом.

С заднего сиденья выпрыгнули еще двое, пониже ростом и без шикарных шлемов, тоже со значками, только уже комсомольскими, кое-как достали один деревянный ящик, поставили на землю, следом за ним появился второй, полегче.

Молодой человек отогнул лацкан, демонстрируя часовому треугольный значок с красной эмалевой окантовкой и личным номером, без натуги подхватил верхний ящик, двое его сопровождающих ухватили второй.

– Ты уж присмотри, товарищ, будь добрый, – водитель кивнул на авто. – Просто так не уволочь, но пригляд не помешает, машина казенная.

Часовой важно кивнул. Молодого человека он знал.

Троица зашли в дом, когда-то принадлежавший коллежскому советнику Еропкину, а следом за ним известному драматургу и инспектору Императорских театров Тарновскому, отметились на посту; двое сопровождающих вместе с ящиками прошли в небольшую комнату и там заперлись, а молодой человек со шлемом легко взбежал по мраморной лестнице, хранившей дореволюционное великолепие, на третий этаж и, пройдя через пустую в это время суток приемную, зашел в небольшой кабинет, значительную часть которого занимал массивный стол. В кабинете тут же стало тесновато.

– Товарищ начальник Московского управления угро, агент второго разряда Травин по вашему приказанию прибыл.

За столом сидел лысеющий человек средних лет, с небольшими усиками, в гимнастерке с тремя ромбами на петлицах и двумя орденами – Красного Знамени и Трудового Красного Знамени, двух высших наград РСФСР.

– Груз с собой? – устало спросил он.

Агент Травин кивнул.

– Ладно, что там у вас? – начальник МУУРа Василий Васильевич Емельянов вздохнул. – Из-за чего так Осипов переполошился?

– Банду Крапленого взяли наконец-то… – Сергей продолжал стоять, хотя рядом со столом стояли два стула для посетителей. – Ну ты помнишь, те самые налетчики, которые кассиров губернского банка расстреляли этой зимой, а на прошлой неделе магазин с мехами обнесли, который на Моховой. На малине их повязали, сволочей, всех шестерых, двоих, правда, утихомирить пришлось, зато четверо живы. У нас почти без потерь, одного из дружинников подстрелили, Кошевого, но выживет, ранение легкое.

– И что такого важного вы у Крапленого нашли, что Николай Филиппович вызвонил меня на ночь глядя?

– Так гляди, Василь Василич, – Травин покопался в наплечной сумке, выложил на стол револьвер с коротким стволом. – Американские, только в этом году начали производить. Называются – «кольт детектив спешиал», вроде как полицейские их носят незаметно. Откуда-то у этих мокрушников иностранное оружие появилось, причем новое, неотстрелянное. Значит, есть канал контрабанды, туда наверняка золотишко утекало, обратно – кнуты[1]. Кроме этого, там еще апельсинов[2] целый ящик, бельгийских. Тыльнер к ним на хазу поехал с бригадой, там у них главный схрон, а меня сразу к тебе отослали, Филиппыч сказал, что это дело политическое.

– Сколько таких револьверов нашли? – начальник взял один, повертел в руках. – Удобный, можно носить скрытно, и ствол не надо отпиливать. Нам бы такие.

– Почти четыре дюжины. И апельсинов, то есть гранат, штук пятьдесят.

– Однако. Значит, точно на продажу завозили. Себе сколько взял?

– Обижаете, товарищ начальник.

– Травин! Давай без этих твоих фокусов.

– Один, – Сергей вздохнул, полез в карман, достал такой же кольт, как тот, что уже лежал на столе, но отдавать не спешил. – Красивая вещица, не удержался.

– Гранату тоже как сувенир взял?

– На хрен она мне, пока размахнешься, сто раз подстрелят. То ли дело пистолет. Для дела же, Василь Василич, не для себя.

– Ладно, оставь, только не свети им пока, оформим тебе как служебное. Где задержанные?

– В отделении, под охраной сидят, сюда везти не стали пока. Там казематы еще царские, замки – рулеткой не открыть. А на малине засада, покупателя ждут, с минуты на минуту объявиться должен.

– Хорошо, – начальник снял телефонную трубку. – Науменко, соедини-ка меня с Артузовым, да поскорее.

– Артур Христианович, привет, Емельянов беспокоит из МУУРа. Узнал? Чего так поздно? А есть повод. Ребята мои банду взяли, так там вещички интересные, аккурат по твоей части, ты уж, будь добр, пришли кого-нибудь. Сам будешь? Да, только что вернулся, а тут такие события. Жду. Бандиты? В Сокольниках сидят, в райуправлении. Хорошо, сейчас распоряжусь.

Он кивнул Травину, не отрывая трубки от уха.

– Потапов? Охрану к грузу распорядись усиленную, который внизу, и чтобы смотрели в оба. А теперь обратно на коммутатор переведи. Дайка мне Осипова, он в Сокольниках сейчас.

– Николай Филиппыч, Крапленый не сбежал еще? Ладно-ладно, Травин вот здесь, доложился уже. Значит, слушай, через двадцать минут, а то и раньше, у тебя будут ребята из ОГПУ, сразу им бандитов не отдавай, оформи все как положено. Надоели уже? Ты уж потерпи, только смотри, не напортачь.

Емельянов положил трубку, посмотрел на Травина.

– Если и вправду канал контрабанды нащупали, начальник твой может дырку под знак крутить. Ну и тебе дадут какую-нибудь цацку.

Травин насупился и тяжело задышал. По его мнению, отдавать свежевыловленных бандитов другой службе было неправильно – Крапленого выслеживали почти три месяца, одного агента, который в банду внедрился, подвесили на дереве прямо в сквере напротив Курско-Нижегородского вокзала и еще живому выпустили кишки. Будь воля Сергея, бандиты бы сейчас не в Сокольниках прохлаждались, а лежали трупами там же, где их обнаружили.

– А ты что хотел? Раз живыми привезли, дальше все по законам республики. И да, хорошо, что ты приехал, а не кто-то другой, я уже сам собирался тебя вызвать под каким-нибудь предлогом, – начальник полез в ящик стола, достал оттуда лист бумаги, положил рядом с собой текстом вниз. – Ты сколько в угро служишь, год почти?

– Одиннадцать месяцев.

– Как тебе Тыльнер?

– Отличный парень. Грамотный, цепкий, под пули лезть не боится. Ты к чему это, Василь Василич?

– То, Сергей, что вы с ним одногодки. А ума у Георгия Федоровича в сто раз больше, он в сомнительные дела не влипает и где надо осторожность проявляет. Давай, читай, ты же у нас грамотный.

Сергей развернул сложенный вчетверо лист, исписанный четким ровным почерком.

– Начальнику МУУР Емельянову Василию Васильевичу, – начал он. – Это чего за писулька такая?

– Читай.

– Заявление. Довожу до Вашего сведения, что агент угро Травин Сергей Олегович есть недобитая контра, обманом проникшая в органы. Сволочь эта беляцкая происхождение имеет самое что ни на есть эксплуататорское. Отец его, купец первой гильдии Олег Травин, держал в Выборге завод и рабочих угнетал, а как социалистическая революция победила, драпанул в Америку подальше от народного гнева… Что, правда целый завод?

– Завод, завод, – кивнул Емельянов. – Читай дальше.

– В 1919 году этот Травин воевал на стороне белофиннов в нашей Советской Карелии и только из-за уничтожения документов смог избежать справедливого наказания. – Травин хлопнул по бумажке. – Василич, грамотный человек писал, смотри, как фразы строит. Косит под люмпена, но ведь прорывается же у него гниль интеллигентская!

– Ты читай, Сережа.

– После войны эта контрреволюционная гнида обманным путем проникла в ряды доблестной рабоче-крестьянской милиции и до сих пор скрывает свою гнилую сущность, маскируясь под честного агента московского угро. Прошу разобраться и вывести на чистую воду. Агент третьего разряда Иосиф Соломонович Беленький. Погоди, это же тот Йося Беленький, бывший делопроизводитель, который сейчас у нас сидит фотографом? Я-то чем ему навредил?

– Это я уж не знаю, с чего он на тебя взъелся. Может, жену ты у него увел или мотоцикл твой ему понравился, на котором ты везде раскатываешь. Но, скорее всего, не сам он это придумал, подсказал кто-то. Потому что ты, Сережа, пижон – на мотоциклетке по Москве рассекаешь, с сомнительными людьми дружбу водишь, по кино шастаешь, а в пивнушку не заглядываешь.

– Ты же знаешь, что все это неправда, – Травин перестал дурачиться, серьезно поглядел на начальника. – Василич, у меня к белофиннам свой счет, как я мог им помогать? Ты-то этому не веришь, так?

– Ты еще расскажи всем, друг мой, что и не купец вовсе. Если бы ты мальчонкой у нас в авиаотряде не околачивался всю империалистическую, стал бы я с тобой возиться, сам посуди. Я ж тебя с тринадцати лет как облупленного знаю. И остальное тоже помню, про происхождение твое и про то, как финны твою невесту в Выборге порешили, после чего ты на фронт мстить отправился. Так?

Травин насупился и не отвечал.

– Молчишь? Правильно, сказать-то нечего. Слушай, что умный человек тебе скажет, сложные времена наступают. Скоро реорганизация начнется, наш угрозыск выводят из ЦАУ и передадут в прямое подчинение в наркомат. Начнутся новые чистки, как в двадцать четвертом, и всех бывших, кого тогда в органах оставили, в этот раз уже не пропустят. А там и меня сместят, некому будет тебя прикрывать по вот таким вот ложным доносам. Может, и правда тебе лучше в ремонтных мастерских было оставаться и не переходить в угро, там, среди работяг, поспокойнее.

– Так и сместят?

– Отправят на хозяйственную работу, – кивнул Емельянов. – На ответственную должность. Вопрос уже решенный, может, до дня революции, но скорее всего – зимой. Новое начальство придет, будет все дела проверять, тогда и за тебя ухватятся, и Беленького этого вспомнят, и других – ты же выеживаешься, а таких у нас не любят. Вон как сейчас записку эту читал, гладенько, почти на бумагу не глядя, а не по складам, водя пальцем по строчкам. А в свободное время? Нет чтобы, как все нормальные люди, выпить, погулять, морду кому набить по пьяни, ведешь себя так, что прям белая кость торчит.

– Не берет меня водка, организм такой, – Травин покачал головой. – Чего ценный продукт переводить.

– Ты бумажку-то мне верни, ей еще ход давать. Сейчас недосуг, но через неделю будем разбираться, кто тут контра недобитая.

– Да чего уж там, – Сергей отдал донос. – А Беленького я прикончу. Эта падла на задержания иногда выезжает, хоть и трясется, как заяц. Правильно делает, против судьбы не попрешь, настигнет его случайная бандитская пуля.

– Не глупи, – строго сказал Емельянов. – Чтобы пальцем никого не трогал, а то дури в тебе полно, после ранения только прибавилось, если что случится – выгоню из органов в момент. И чтобы глаза здесь не мозолил, со следующей недели работаешь в Замоскворецком райотделе у Рудольфа Лациса, там тебя почти никто не знает – новых сотрудников понабрали из пролетарского резерва, он уже с неделю у меня какогонибудь опытного агента требует.

– Как же так, Василич, мы с ребятами сдружились, и вообще, карманников ловить – не мое это.

– Ты мне поговори еще. Куда скажет начальство, туда и пойдешь. Тыльнер на тебя вон тоже жалуется, говорит, руки распускаешь при задержании, две недели назад человека чуть до смерти не забил.

– Так то насильник был, мразь такая, малолеток зажимал. Пристрелить его по-хорошему было надо, я только и ударил-то два раза.

– Ему хватило, до сих пор не узнает никого, кормят с ложечки, доктора говорят – чисто овощ. Так что посидишь в отделении в секретном столе, ума понаберешься. Писульку эту я на контроль поставлю, но дело твое чистое, как-никак классово близкий революции элемент, потомственный крестьянин Сальмисского уезда Выборгской губернии, бывший красноармеец, герой Карельского фронта, под пули ходивший за революцию, только немного заблудившийся по причине ранений и тяжелой контузии, верно я говорю?

Травин кивнул.

– А Беленький этот – из семьи торгашей, такие только выгоду чуют, на наше дело им плевать. Да и родственничек за ним иногда присматривает, который самого Ленина охранял. Так что не связывайся, и сам цел будешь, и другим хлопот меньше.

– Все равно я его придушу.

– Травин, хоть одно замечание, и поганой метлой тебя из органов выгоню. Лично приказ подпишу. Все понял?

– Служу трудовому народу, – Травин выпрямился, щелкнул каблуками.

– А вот эти замашки отставь. Забудь, словно не было никогда. Прорвется что-то такое, и никто тебя не вытащит, свои же по подвалам затаскают. Возвращайся к Осипову, а я с Артузовым разговаривать буду, чую, ночка веселая предстоит.

Глава 2

Июль 1922 года

Москва, Первая психиатрическая больница

– Проснулся, касатик? – медсестра в холщовом белом фартуке положила ладонь на лоб лежащему молодому мужчине. Нет, температуры не было, но градусник все равно поставить придется – таков порядок. – Буянить не будешь сегодня?

Мужчина кивнул головой и сморщился.

– Вот и хорошо, доктор сейчас прибудут, обход только начался.

Больной закрыл глаза. Профессор Зайцев лечил его три месяца, применяя новейшие, как самому профессору казалось, методики. Александр Минович считался подающим надежды будущим светилом нарождающейся советской психиатрии, почти наравне с одним из бывших начальников клиники, Гиляровским. На месте директора Первой психиатрической больницы Зайцев очутился после того, как его предшественник, Алексей Лукич Любушин, продемонстрировал своим студентам в качестве учебного пособия бывшего сотрудника ВЧК и уехал в ссылку. Но от больных профессор отказываться не стал и каждую среду в семь часов утра производил обход в сопровождении ординаторов.

До больного Александр Минович добрался только к восьми – на его взгляд, случай был сложный, но себя уже исчерпавший.

– Сергей Олегович Травин, – прочитал на табличке один из ординаторов. – Тысяча восемьсот девяносто девятого года рождения, диссоциативное расстройство идентичности.

Зайцев задумчиво кивнул, по его мнению, этот пациент уже две недели только место чужое занимал.

– Ну что, голубчик, больше странные идеи в голову не лезут? – грассируя, спросил он у мужчины. – Видения всякие, фантазии?

Тот замотал головой.

– Так кто вы у нас?

– Сергей Олегович Травин, родился в Сальмисском уезде в тысяча восемьсот девяносто девятом году, закончил ремесленное училище в Выборге, сирота. Воевал на Карельском фронте, сюда попал в результате контузии.

– Вот! – Зайцев поднял указательный палец вверх. – Обратите внимание, больной ничего этого не знал, когда здесь оказался, но благодаря правильно выбранной тактике лечения почти все вспомнил – самостоятельно, заметьте, никто ему не подсказывал. Значит, первичная личность взяла верх и полностью растворила дуальную. Несколько месяцев медицина пыталась ему помочь, случай, казалось бы, сложнейший, но наука, коллеги, не стоит на месте, а движется семимильными шагами, и теперь мы его готовим к выписке, возвращаем, так сказать, обществу полноценного гражданина. Запомните, а лучше – запишите, да-да, барышня, я к вам обращаюсь, доставайте карандаш и пишите. Раздвоение личности, или дуализм, или множественная личность, как еще называют это диссоциативное нарушение, отлично лечится посредством воздействия электрического…

На пациента он уже не обращал внимания. Еще вчера вечером профессор Зайцев подписал документы, теперь этого молодого человека подержат пару дней и выпишут из лечебницы – полностью здорового.

Сам больной так не считал.

Наоборот, еще полгода назад он был уверен, что его зовут Евгением Должанским и что до того, как очутиться в психушке, он прожил совсем не ту жизнь, о которой сейчас рассказывал. И с автоматом пришлось побегать, и швейцаром в элитном доме для российских буржуев поработать, и даже в душном офисе посидеть, только потом удалось открыть собственную мастерскую, пусть маленькую, но для души. И это ему еще повезло, руки из нужного места росли, а вот одной ноги не было. Как именно он ее потерял и в какой жаркой стране, больной вспоминать не любил.

Он вообще не любил вспоминать – любая попытка вызвать картинки прошлой жизни тут же приводила к сильнейшему приступу головной боли, с рвотой и потерей сознания. Даже не так, прошлых жизней – теперь у него их было две. И здесь считалась настоящей как раз вторая, приобретенная, что бы там профессор ни говорил. Электрический ток, которым Зайцев его пытал, действительно помог, боль от разрядов помогала выныривать из беспамятства и крохами урывать то, что помнило это тело. Здоровое, с двумя ногами, мощными кулачищами и таким ростом, что он на кровати едва помещался.

Поначалу он еще пытался спорить, выяснять, где находится, но потом смирился. С тем, что здесь нет интернета, телевидения и сотовой связи, а первый спутник полетит в космос только через тридцать четыре года. И что для того, чтобы выяснить, где он и что происходит вокруг, недостаточно провести пальцем по экрану, нужно спрашивать. Или вспоминать то, что осталось ему в наследство от прежнего владельца тела, через тошноту, спазмы и обмороки.

За себя Евгений, он же Сергей, не беспокоился. Двадцать лет скинул, здоровье, если не считать приступов, присутствует, руки-ноги на месте, больная голова – тоже. Из того времени, где он оказался, помнились только революция и Великая Отечественная война, а вот что между ними происходило, больному было неведомо – в детском доме школьные занятия были не в чести. Но люди же жили как-то, значит, и он сможет, надо только найти занятие по душе.

Перед прежним Сергеем вины он не чувствовал – тот, даже со скудными познаниями нового Сергея в медицине, после взрыва гранаты и обрушения дома был не жилец. Хорошо хоть воспоминания остались, для адаптации полезные, хоть и не все, уж очень жизнь у этого Сергея Травина была пестрая и сложная. Больной вздохнул, кое-как поднялся с кровати, вышел в коридор и вернулся через несколько минут с газетой «Правда» – хоть давности и недельной, но здешней.

Август 1927 года

Город Рогожск Московской губернии

Конец августа десятого года от Октябрьской революции выдался жарким и сухим, дороги, даже самые никудышные и разбитые, подсохли после июльских ливней и при малейшем нарушении их спокойствия выдавали солидные клубы пыли, сопровождающие путешественников. От Москвы в Рогожск вел тракт, отсыпанный щебнем еще при царском режиме, в границах города он переходил в брусчатку, местами поросшую травой. Сообщение между уездным Рогожском, где располагались крупные мануфактуры, и губернской столицей было хоть и оживленным, но происходило в основном по железной дороге и реке, а по тракту тянулись в основном конные обозы мелких частников с продовольствием, изредка разбавляемые грузовиками, обгонявшими неспешную вереницу телег.

Здание Совета местных депутатов, где в промежутках между бурными собраниями тихо вел свою деятельность исполком, стояло на пересечении улиц Девятого Января и Советской, аккурат наискось от бывшей женской гимназии, а теперь школы второй ступени имени видного советского писателя, а до этого почетного академика Императорской академии наук В. Г. Короленко.

Травин появился возле здания Советов за час до полудня, распугав кур и прочую живность. Точнее говоря, переполошил их не сам Сергей, а чадящее бензиновым дымом чудовище, выдающее посредством двигателя внутреннего сгорания страшные звуки и одиннадцать лошадиных сил. Мотоциклов в Рогожске отродясь никто вживую не видел, так что стоило Травину слезть с двухколесного красного агрегата с золотой надписью «Indian» на бензобаке и выставить заднее колесо на трапеции, вокруг тотчас начали собираться редкие прохожие. Близко они не подходили, многие крестились по старой привычке. Проходящий мимо поп тоже перекрестился, плюнул и зашагал прочь от дьявольского изобретения, походя благословляя прихожан. Смелее всего вели себя дети, прибежавшие из сквера имени видного мыслителя революции Энгельса – они собрались кучкой возле мотоцикла, глядя на технику жадными глазами. Из разнородной, кое-как одетой детской толпы можно было выделить прогуливающих занятия учеников – по завязанным на шее красным галстукам.

Сергей, как смог, стряхнул дорожную пыль с одежды, подхватил под мышки ближайшего к нему мальчонку в рваной грязной рубахе, с черными босыми ногами, тот завизжал, но сразу перешел на восторженный писк, как только его поместили на коричневое кожаное сиденье.

– Как зовут? – строго спросил его Травин.

Мальчик молчал, вытаращив глаза.

– Емеля это, – подсказал кто-то из его друзей, что побойчее.

– Так, Емеля, назначаю тебя главным часовым. Смотри, это руль, клади ладони сюда. Не бойся, не укусит тебя этот железный зверь. И следи, чтобы никто не покусился на социалистическую собственность. Сделаешь?

Емеля от избытка чувств пискнул, гордо глядя сверху на товарищей. По его виду было понятно, что он скорее умрет, чем даст какому-нибудь злодею его оттуда стащить.

– Ну и молодец, – Травин еще и шлем с круглыми очками нацепил на мальца, отчего Емеля стал похож на чудище из народных сказок, и поднялся на крыльцо исполкома.

В приемной председателя исполкома совсем еще молоденькая машинистка, белобрысая, с конопатым лицом и комсомольским значком на едва выпирающей груди, ожесточенно стучала по клавишам машинки «Ремингтон и сыновья». При виде высокого широкоплечего посетителя она смутилась и покраснела, но тут же взяла себя в руки, напустила строгий вид и кивнула на стулья возле массивной дубовой двери, одной из двух, на которой было написано: «Заместитель председателя Карпенко И. И.». Вторая дверь – председательского кабинета – была широко распахнута, но внутри никого не было.

Травин ждать не любил. А когда приходилось, немного нервничал. Он постоял пару минут у окна, наблюдая, как Емеля с товарищами обороняют его железного коня от любопытных городских жителей, потом подошел к столу машинистки, положил руки на столешницу и оперся на них, нависнув над девушкой, которая все это время незаметно, как ей казалось, постреливала в его сторону глазками.

– Как звать, красавица?

Машинистка покраснела еще сильнее, потом выдавила из себя имя:

– Любовь Акимкина.

– Мне к председателю, Любушка, да побыстрей бы.

Машинистка срывающимся голосом сказала, что председателя Губкина нет и до завтрашнего дня не будет, а его заместитель занят, но потом кивнула.

Сергей улыбнулся ей, подмигнул и, легко распахнув тяжеленную дверь с доводчиком в виде гири на цепочке, проник в кабинет.

– Травин Сергей Олегович, – представился он, глядя сверху вниз на стоящего возле конторки толстого мужичка в потрепанном френче.

Тот молча уставился на значок «Честному воину Карельского фронта», привинченный над левым карманом гимнастерки аккурат напротив его глаз, сглотнул, откашлялся. Потом перевел взгляд на запыленные сапоги гостя и таращился на них еще несколько секунд.

– По какому делу, товарищ? – наконец разродился хозяин кабинета, вернув взгляд обратно, к значку. Выше он смотреть почему-то не решался.

– Прибыл по предписанию – на должность завхоза второй детской колонии имени Карла Маркса… – Травин протянул лист с печатью.

Зампред бережно взял бумагу, сел за стол – солидное изделие прошлого века, с завитушками, бронзовыми купидонами и ножками в форме львиных лап, прочитал ее два раза, шевеля губами, и наконец, поднял бесцветные глаза на посетителя. Посуровел кустистыми бровями.

– Так ведь нету, – сказал он.

– Чего нет?

– Колонии у нас нету.

– Куда же она девалась?

Толстяк еще раз изучил бумагу, насупился. Зачем-то снял трубку с черного телефонного аппарата, подул в нее и повесил обратно.

– Что вы мне голову морочите, товарищ. Вот же сами смотрите, у вас в предписании указана колония имени Карла Маркса, с адресом в Нижегородской губернии, но направлены вы почему-то к нам. Ошибка в документах.

– И что же мне делать? Ехать обратно? – Травин мысленно выругался. Сам он полученное рано утром предписание прочитал вскользь, но чуял, что без подлянки чьей-то не обошлось.

Хозяин кабинета снова уставился на бумагу с печатью, в нем боролись два чувства. С одной стороны, ну его, этого Травина, если послали в колонию, пусть туда и едет. А с другой – вот здесь уже человек, и потребности в людях у местных организаций имеются.

– Дык вот здесь, – наконец решившись, сказал толстяк, – написано, что если назначить на указанное место не удается, то мы вправе предложить вам а-на-ло-гич-но-е. Да, аналогичное, что значит – похожее. Вы, товарищ Травин, учились где-нибудь?

– Аккурат перед революцией реальное училище окончил. Хотел в университет поступать, но происхождением не вышел, буржуи не дали.

– Ну вот, образование имеется. А поскольку, товарищ, направлены вы все же к нам в уезд, о чем и пометка имеется соответствующая, а назначить мы вас в колонию эту не можем за неимением таковой, то, значит, готов предложить вам другую хозяйственную работу.

– Это какую же?

– В комхозотделе у нас недокомплект, начальство ихнее назначенцев требует, а старые кадры кто разбежался, кто в Москву или Ростов подался. Вы, я вижу, воевали?

– Да уж, довелось. Обе войны с финнами. На Карельском фронте подстрелили, когда от белофиннов нашу землю освобождал.

– Значит, огонь и воду прошел, – собеседник Травина хлопнул ладонью по столу. – А после фронта чем занимался, товарищ?

– Лечился после ранения долго, а как поправился – в гараже сначала механиком работал, а потом начсклада, – о своей недолгой сыскной карьере Сергей решил пока не распространяться, вот получат его дело, пусть сами тогда читают.

– Хорошо, стало быть, опыт хозяйственный имеется, и цифирей не боишься. Есть для тебя, товарищ Травин, должность инспектора, работа ответственная и, я бы даже сказал, опасная.

– Это который движение регулирует или билеты продает в трамвае? – Сергей, проезжая через город, успел заметить, что прямо по Владимирскому тракту проходит одноколейная линия, по которой ходит новенький трамвайный вагон немецкой марки «Сименс».

– В трамвае – это кондуктор, товарищ, – строго сказал зампредседателя. – А инспектор – он следит, чтобы нэпманы всякие и недобитки буржуйские, которым страна временно доверила свое имущество, его не разбазаривали абы как, а использовали по назначению. И вовремя за него плату вносили. Понятно?

– Нет, – честно сказал Травин. – Но я, если нужно, разберусь. А старый где инспектор? Ну тот, чье место освободилось?

– Пристрелили зимой, – погрустнел толстяк. – Сам, дурак, виноват, сунулся в одиночку в артельный склад, а там цех подпольный, контрабанду шьют, вот и кончили его эксплуататоры. Нет чтобы милицию позвать, решил, что сам справится. Но ты, товарищ Травин, будь поумнее, на рожон не лезь и, если что, сразу в органы сообщай. Ну как, согласен?

– Даже не знаю, в колонии как-то спокойнее будет, – Сергей сжал кулаки, бухнул на стол.

Зампредседателя чуть побледнел.

– Трое вас там, инспекторов, – торопливо сказал он, – участок тебе дадут какой полегче, оклад седьмому разряду приподняли, сто рубликов по новой тарифной сетке, а мы и с жильем поможем, койку обеспечим в общежитии, и талоны на усиленное питание в городскую кооперативную столовую выдадим, как герою революционной войны. И дрова на зиму за счет города.

– Десять червонцев, говоришь?

– Как есть десять, – закивал головой толстяк. – Соглашайся, товарищ. От Москвы близко, а еще в нашем городе трамвай ходит, небось, видел уже, и театр есть, и даже синематограф. От профсоюза контрамарки будут, если ты это дело любишь. И люди тут знаменитые бывают, артисты там, писатели, город у нас хороший и быстро развивается, не то что при царизме дыра дырой был.

Травин для приличия подумал, потом кивнул.

– Эх, ладно, – сказал он. – Только из любви к синематографу и уважения к тебе, товарищ Карпенко, как по имени-отчеству тебя?

И вопросительно посмотрел на начальника кабинета.

– Исидор Иванович, – представился тот.

– Из уважения к тебе, Исидор Иванович, соглашусь. Ну и дрова тоже не лишними будут.

Тут дело завертелось. Прибежала машинистка Люба, выслушала указания начальства, быстренько напечатала приказ, на который зампредседателя поставил широкий росчерк, приложила к приказу синюю печать с гербом, и Травин почти стал полноправным членом местной бюрократии.

– Это совсем рядом, – Люба вызвалась проводить Сергея до нового места работы. – Наш исполком на Советской улице стоит, а ваш, товарищ Травин, коммунхоз – тридцать четвертый по улице Третьего Интернационала. Так-то он к наркомату внутренних дел относится, но и к исполкому тоже, до сих пор не могут решить, кто за что отвечает. Там начальником товарищ Кац Лев Аверьянович, так он сейчас на месте, я уже узнала.

– Так не пойдет, – Травин решительно махнул рукой, чуть было не пропустив девушку вперед, по старой привычке, но вовремя спохватившись. – Что ты меня на «вы» называешь? Я что, старик какой? «Ты» и Сергей, запомнила?

Машинистка неуверенно кивнула. Они вышли на улицу.

– И чтоб мне без этих выканий буржуазных. На мотоцикле каталась?

– Это ваш, то есть твой? – пролепетала Люба, глядя на иноземное чудо широко раскрыв глаза.

– Да, – коротко ответил Травин. – Емеля, докладывай, были происшествия?

– Нет, товарищ командир, – пацан уже освоился, даже очки натянул на глаза.

– Тогда, Любань, постой здесь и никуда не уходи, я на секунду.

Сергей оседлал железного коня, завел, выпустив в немногочисленных зрителей клуб сизого дыма, прокатил Емелю на багажнике до вокзала и обратно. Потом ссадил пацана на землю – тот сразу как будто выше ростом стал и важно что-то начал объяснять приятелям. Травин улыбнулся, похлопал по сиденью рукой.

– Люба, прошу.

– Ой, – сказала машинистка, – может, я лучше пешком, тут два шага всего?

– Нет, никаких пешком. Не бойся, держись за меня крепче.

Девушка так и поступила, обняла кавалера руками, прижалась всем телом, якобы от страха, а потом и вправду от страха, когда мотоцикл тронулся и с ревом промчался шестьсот с небольшим метров до коммунхоза.

Напротив двухэтажного здания из красного кирпича, дореволюционной постройки, в котором раньше жил купец третьей гильдии Веселкин, сгинувший в годы пролетарской диктатуры вместе со всей своей семьей, а теперь занятого коммунхозотделом, располагалась артельная чайная, открытая, как определялось декретом местного Совета, с раннего утра и до десяти вечера, чтобы пролетарий мог и перед работой поесть, и после нее культурно отдохнуть. Днем в чайной посетителей было раз-два и обчелся, работный люд собирался под вечер, выпить и закусить, а те, кто тунеядствовал, в основном еще спали или похмелялись дома, без лишних завистливых глаз.

За пустым столиком, вытащенным прямо на улицу, сидели двое парней, оба в рубахах навыпуск, парусиновых штанах и сандалиях фабрики «Скороход» на босу ногу. Один – рыжий, худощавый, невысокого роста – с тонким неприятным лицом, курил папиросу, второй – рослый, полноватый, с короткими русыми волосами и носом картошкой – просто развалился на стуле, подставив лицо солнечным лучам.

– Что за фраерок залетный на лисапеде нарисовался? – спросил рыжий. – Пришлый какой?

– Не знаю, – русоволосый засопел. – Гляди-ка, с ним Любка Акимкина, сеструха Сеньки Рябого. Вот ведь стыда у шалавы нет, прижалась и держится. Никак новый хахаль ейный.

– Может, и хахаль, только навряд ли, уж больно скорое знакомство у них получается. А ну, Весло, метнись-ка, дождись, если выйдет одна, и разузнай у нее, что и как.

Весло тяжело поднялся, незаметно, как ему показалось, кинул недобрый взгляд на рыжего и потопал к коммунхозу.

В отличие от сонного исполкома, в отделе коммунального хозяйства кипела работа. Многочисленные сотрудники в пиджаках и без сновали из кабинета в кабинет с пачками бумаг. Один до такой степени был увлечен бюрократической ношей, что прямо головой врезался в Травина, удивился препятствию, кое-как обошел, пританцовывая на цыпочках, и тут же помчался дальше.

Строгая секретарша в большом зале, откуда вели в отдельные комнаты пять дверей, рассортировывала посетителей по одной ей понятной схеме. Мельком взглянув на подписанную бумажку, она тут же выхватила ее из рук Любы и скрылась за второй дверью слева, с солидной бронзовой табличкой. Через секунду выскочила, строго кивнула и тут же занялась другими делами.

В кабинете, где обитало руководство коммунхоза, было накурено. Сизые клубы дыма занимали практически весь объем помещения, плавая то сгущавшимися, то расходившимися облаками, они переливались в лучах солнца, бившего в окна, обволакивали посетителей и душили их в своих объятьях. Приятно душили, запах английского табака Травин вдохнул полной грудью, а вот исполкомовская машинистка расчихалась и попыталась руками отогнать от себя местную атмосферу.

Лев Аверьянович Кац, пожилой мужчина с грустным носом и курчавой седой шевелюрой, куривший трубку, нового сотрудника встретил равнодушно.

– По направлению товарищ пришел? – спросил он отчего-то не у самого Травина, а у Любы.

Та кивнула, Сергею показалось, что Каца она недолюбливала.

– Карпенко мне позвонил уже. Телефонную линию ему провели прошлой осенью, таки он никак не наиграется. Вы, товарищ, присаживайтесь, – начкоммунхозотдела кивнул на стул, повертел в руках приказ и бумагу из Мосгубисполкома, – а вы, гражданочка машинистка третьего разряда, свободны, дальше мы с товарищем Травиным сами как-нибудь, без посторонних.

Люба фыркнула и с гордо выпрямленной спиной вышла. Дверью хлопнула, распугав клубы дыма.

– Пропесочат меня на комсоставе, – грустно хмыкнул Кац. – Нарисуют опять бюрократом, на мещанское прошлое надавят, в партком нажалуются. Никак не дойдет до них, что работать – это не только собрания устраивать и строем под песни маршировать. Так что, товарищ Травин, Москва таки вам не по душе пришлась?

– Так получилось, – Сергей развел руками. – Послан в уезд укрепить хозяйственный актив.

– Ну да, ну да, дело мы ваше запросим в вышестоящей организации, но раз уж направление из губернского комитета есть, думаю, все будет в ажуре. Раньше с документами работали? Считать умеете?

Травин кивнул.

– Вот и превосходно. Инспекторов по имущественным объектам у нас временный недокомплект, у каждого свой фронт работы закреплен, и, если даже одного нет, у других нагрузка намного больше становится. Работа несложная, но требующая революционной внимательности и физической выносливости. Частник – он только и ждет, когда социалистический надзор ослабнет, чтобы схитрить, понимаешь, или выгоду свою поиметь. Финансовыми делами ведает фининспекция, мы в ее дела не лезем, если вдруг что серьезное – это сразу в отдел по хищениям местного сыска, то есть уголовного розыска, ну а первостепенная задача вашего подотдела – следить, чтобы на вверенной вам территории городские здания содержались в порядке, работы по уборке прилегающих территорий производились дворниками своевременно, заборы были в надлежащем состоянии, деревянные части покрашены, а арендаторы народной городской собственности вовремя вносили обременительный платеж, на что должна быть квитанция уездного банка. И чтобы в торговых помещениях производство не держали, склады не устраивали и имущество городское не портили.

– Не так уж мало делать придется, – осторожно сказал Сергей.

– Тут вам не столица, – веско ответил Кац. – Коммунальное хозяйство большое, но строения в большинстве или частные, или к другим ведомствам относятся. Так что клиенты наши в основном парикмахерские, чайные, похоронные бюро да магазины. Ну и жилые строения, которые городом сдаются внаем. Я бы вам другую работу предложил, например, транспортный подотдел нуждается или водоснабжения, но опыта у вас нет, тут образование специальное требуется. Так что начнете вы с резервного фонда, который простаивает, и потихоньку, может, недельки через две-три, будете уже и к нэпманам заглядывать.

– Это я справлюсь.

– Не сомневаюсь. Остальные инспекторы у нас давно работают, тонкости знают, и вы освоитесь. А пока начните с малого. Зайти во вверенное помещение, посмотреть, что и как, не обвалился ли потолок или не затопило ли подвал, не собираются ли элементы деклассированные, ордера не имеющие, тут любой сможет. В пинкертонов, молодой человек, играть не нужно, один вон таки поиграл, так теперь на погосте табличка с его именем нарисована. Так что вливайтесь в работу, товарищ, сегодня же дадим койку в фабричном общежитии, в исполком сходите – они вам талоны оформят на питание. В столовой, я вам по секрету доложу, готовят не очень, так что настоятельно советую продуктами взять. Сегодня отдыхайте, осмотритесь, что и как, и с завтрашнего дня в бой. Первую неделю с Афанасием Лазаревичем походите, а потом уже самостоятельно.

– Думаете, вникну за неделю? – Сергей улыбнулся.

– Молодой человек, – Кац вернул ему улыбку вместе с очередным клубом дыма, – революция прикажет, и мы справимся с чем угодно. Табачок нравится? У Ковальского в кооперативной лавке, по червонцу фунт. Дерет, зараза, в три шкуры, но товар того стоит.

– Да я больше папироски смолю, Фабрики имени товарища Урицкого.

– Трубочный табак и папиросный – две большие разницы, но как будет угодно. Встретимся завтра в восемь утра, товарищ, я вас Афанасию нарисую, и тогда уже с почином, – Кац поднялся, подошел к двери, приоткрыл ее: – Зинаида Ильинична!

Неожиданно громкий возглас Каца заставил Травина вздрогнуть. Второй раз он содрогнулся, когда в кабинет неторопливо вплыла дама шикарных объемов, казалось, еще чуть-чуть, и войдет она вместе с дверной коробкой. Мощная грудь и не менее мощный зад покоились на монументальных ногах, и талией по причине ее отсутствия не разделялись.

– Зинаида Ильинична, – Кац разве что слюну от вожделения не пустил, – вот товарищ из Москвы, Травин Сергей Олегович, будет у нас работать. Надо организовать ему жилье, направить в профком за талонами на питание и передать Афанасию Лазаревичу.

– Он завтра будет, – сквозь губу процедила женщина, снисходительно глядя на начальника. На Травина она взглянула мельком, но заинтересованно, отчего Сергей попытался вжаться в стул.

– Вот завтра и передадите, – Кац этот взгляд заметил, и он ему не понравился. Вытер платком лоб, протер очки. – До свидания, товарищ.

– И вам не болеть, – отчего-то сказал Сергей, бочком пробираясь мимо женщины. Та, оценив его потуги сбежать, только снисходительно усмехнулась.

Глава 3

1913 год

Офицерская воздухоплавательная школа,

Гатчина

На летном поле стояли два биплана Вегенера. Сам авиаконструктор, капитан Вегенер, сидел на низенькой табуреточке возле кучи железяк, аккуратно разложенных на белой простыне. Рядом с ним высокий белобрысый парнишка, на вид лет четырнадцати, пытался засунуть шестеренку в почти уже готовый узел.

– Ты поаккуратнее, – Вегенер сосредоточенно смотрел на запасные части, словно они силой его взгляда должны были сами собраться в какой-то очень нужный для биплана элемент. – Нежнее, это же техника, к ней как к барышне надо, с пониманием и лаской.

Парнишка покраснел, ему на самом деле было всего двенадцать, и о барышнях он имел довольно смутное представление.

– Ничего, подрастешь еще, узнаешь, что почем. Вон твой отец идет, сегодня очередной вылет у него?

– Да, на Меллере.

– Что-то сдал штабс-капитан, врачи что говорят?

– Только руками разводят, – парнишка сплюнул на землю, – коновалы. Порошками пичкают, клизмы ставят, а все без толку. Александр Николаевич, вот почему доктора сами не знают, что делают? Вот самолет, в небо летает, мы его можем собрать и разобрать, из двух один сделать, еще лучше, чем были, чудо ведь, а организм человеческий, он же проще гораздо, чего там, сердце да печень с почками?

– Потому что, Сергей, самолет люди построили, а человек – дитя Божье, а значит, не постичь нам нашей собственной сути никогда. Уяснил?

– Нет, не пойму я. Мы же как птицы теперь летать можем, считай, то, что Бог дал, мы превзошли.

– Подрастешь, поймешь. Сие не для таких недорослей, тут опыт жизненный нужен. Нет на этом свете ничего более сложного, чем человеческое существо. Ну а пока мы должны с этим регулятором закончить, так что не отвлекайся.

…Вспышка, приступ головной боли накатил ожидаемо, но от этого не менее сильно.

1927 год

Рогожск, Московская губерния

– Это что за здание?

Заколоченный досками большой одноэтажный дом в конце Рабочей улицы, кирпичный, с большим чердаком и пристроенным флигелем проходил по документам как жилое строение. Сергей посмотрел покрытый печатными знаками лист, там ничего конкретного не содержалось.

– Чего его не сдадут под квартиры? Место хорошее, от вокзала недалеко, почти центр города, считай.

Афанасий Лазаревич, невысокий, слегка полноватый немолодой уже человек, только усмехнулся.

– Чудак ты, Сережа, – сказал он. – Такое в бумагах не напишут. Нэпман тут жил, Абрикосов фамилия, ничего особенного, мелкий торгаш, товар покупал на ткацкой мануфактуре и перепродавал, так его вместе с женой тут и порешили. Я сам не видел, говорят, топорами их на части разрубили, кровищи было столько, что все половицы пропитала, и полы теперь перестилать нужно.

– Кто сделал, неизвестно?

– Кто ж знает, следствие два месяца продолжалось, никого не нашли. Небось, кому-то дорогу перешел, или деньги водились в доме, в городе у нас пока спокойно, а вот в остальном уезде шалят, за копейку убить могут. Пометь-ка у себя – забор покосился, в ненадлежащем состоянии. Видишь, штакетины оторваны, и столб один ушел вбок. Сгнил, наверное.

– Чинить надо?

– Нет, просто пометь. Кто ж этим заниматься будет, деньги и так скудно выделяются. Вот найдутся жильцы когда-нибудь, назначат управдома, он и займется.

– А чего не заселяется никто?

– Дурак, – Афанасий Лазаревич вздохнул. – Говорю ж тебе, убили тут семейку целую. С тех пор полгода прошло, никто и близко не подходит. Пробовали одного инженера заселить, так он в Баку сбежал через день, говорил – призраки тут живут, отрубленные головы по воздуху плавают.

– Так и плавают?

– Мне откуда знать, я туда даже заходить боюсь. Уж и попа звали, прости Господи, и что только ни делали, нехорошее это место.

Афанасий перекрестился, опасливо оглянулся, не видел ли кто. Травин только головой покачал. Сам он ни в призраков, ни в другие потусторонние силы не верил, хотя имел для этого больше оснований, чем остальные.

– Погоди, а вон флигелек – там вроде живет кто-то, – сказал он.

– Фельдшерица, – инспектор десятого разряда аж облизнулся. – Та еще штучка, из старорежимных. Красотка, доложу тебе, знатная. Она тут третий год обитает, значитца. Одинокая, без мужа живет, вроде как вдова, за ней местное начальство как только ни ухлестывало, не сдается ни в какую. В больнице местной работает, так они, как что заболело, к ней бегут, вроде как на осмотр, чтобы, значитца, пощупала. Тьху, стыдоба.

– Она-то чего не съехала? Не боится?

– Дык кто ж ее знает. Говорят, колдунья она, к ней наши бабы гадать ходят, и бают, что как скажет – так непременно сбывается.

– Так уж непременно?

– Бабье дело дурацкое. Скажут такой, что во вторник ее в кооперативном ларьке облапошат, так она сама все сделает, чтобы точь так и произошло. Я подробностей-то не знаю, сам в такие дела не верю, – Афанасий три раза сплюнул через плечо, – а другие поступают пусть как хотят. Так, Сергей, ты чего вылупился на дом? Пошли, у нас еще кооперативный магазин сегодня по плану. У Бергмана всегда продукты свежие, глядишь, сметанки накапает, или маслица отольет, или даже ветчинки отрежет.

– Погоди, – Сергей решительно направился к дому, поднялся на крыльцо, осмотрел дверь – толстая, такую пинком не открыть. И замок висит солидный, отмычкой с нахрапа не взять. – Афоня, а дорого такой дом снять? Он же пустой стоит?

– Ох и хитер бобер, – Афанасий тоже подошел поближе, но на крыльцо подниматься не решался. – Думаешь, один такой умный? Ладно, подскажу, если оно тебе надо. Есть один ход, с хорошими помещениями не сдюжится, а вот с такой ненужностью – может сработать. Только потом попомни мою доброту, как оказия случится. Доброго денечка, товарищ следователь.

Новое действующее лицо появилось, словно выпрыгнуло из тени. Высокий худощавый мужчина лет тридцати, в гимнастерке и брюках, заправленных в короткие сапоги, с цепкими карими глазами и коричневой кожаной папкой, стоял чуть поодаль и пристально смотрел на них.

– Дом осматриваем на случай незаконного вторжения, – торопливо объяснил Афанасий. – И с инспекцией технического состояния.

– Следователь уездного суда Мальцев Павел Евсеевич, – представился мужчина. – А вы у нас новичок?

– Да, – Сергей кивнул, – Травин Сергей Олегович, работаю инспектором в комхозотделе.

Мальцев оценивающе посмотрел на Травина. При довольно внушительном росте сам он все равно был сантиметров на десять ниже, да еще крыльцо придавало Сергею солидную фору.

– Прописку оформили?

– Оформляю, жду документы из Москвы, – Сергей как смог радушно улыбнулся. Следователь – не милиционер и не управдом, и не его дело, прописан тут Травин или нет, и коммунхозотдел к НКВД относится, а значит, с нахрапа его не взять, но ссориться с представителями органов без причины себе дороже. Это он по личному опыту знал, и по одному, и по другому, и по совместному.

– Это у вас мотоциклет американский? Наслышан. Продолжайте работу, – Мальцев хмыкнул, развернулся и ушел.

– Возле фельдшерицы вертится, – Афанасий дождался, пока следователь отойдет достаточно далеко, и не выдержал, насплетничал: – Настойчивый, она ни в какую, а он прям как сокол вьется. Ты с ним поосторожнее, говорят, человек злопамятный, год назад как сюда, в Рогожск, перевели.

Мальцев по дороге в суд зашел в административный отдел исполкома – начальника милиции на месте не было, зато нужный ему субинспектор угро сидел за столом и листал папку с бумагами.

– Привет, – поздоровался он.

– И тебе не хворать, – субинспектор Карецкий оторвался от исписанных листов. – Дактилоскопист еще работает, но, похоже, надо будет в Москву отправлять, нет тут таких пальчиков.

– Чую, те же самые сработали, – Мальцев пододвинул стул спинкой вперед, сел, облокотившись на него. – Третий налет с зимы только в нашем уезде, а по губернии как бы не десятый, широко развернулись. И нигде никаких следов, чисто стелют.

– Ну не скажи, в этот раз пальчики на ноже-то оставили, промашку дали.

– Чует мое сердце, и здесь промашка будет.

В уезде и так было неспокойно, нет чтобы домушники резвились или щипачи, так еще банды налетчиков активизировались, были такие, что только по зажиточным работали, и то и за кусок хлеба могли убить. Два месяца назад Карецкий и сотрудники секретного стола угро задержали троих, мужчину, женщину и подростка: те с зимы ходили по уезду, выбирали дом, какой побогаче, просились на ночлег, а утром уходили, связав хозяев и унося все ценное. Мальцев их колол почти месяц, потом передавал дело в суд, и вот только на прошлой неделе взрослым дали по пять лет, а мальчонку в колонию отправили. И то только потому по более суровой статье не пошли, что эта троица никого не убила, одна жертва, правда, задохнулась, но тут уж умысла не доказали.

Банда, о которой говорили следователь и субинспектор, свидетелей не оставляла, зато трупов – с избытком. Почерк налетчиков позволял считать, что действуют одни и те же люди, целью бандитов были семьи с достатком, убивали всех подряд, женщин, какие помоложе – насиловали перед смертью. Не оставляли в живых даже детей, тех, правда, без жестокости убивали, аккуратно перерезали горло ножом. Огнестрел банда не использовала, предпочитала топоры и ножи, работала чисто, без следов, и вот только на последнем налете прокололась – нашли сыскари ножичек с пальцами, которые никому из домашних не принадлежали.

В уезде банда объявилась прошлой осенью, начав с нэпмана Каракаева, пятеро членов семьи трупами дождались приезда милиции, потом кооператор Берг вместе со стариками-родителями, руководитель артели Савицкий – в тот раз без детей и стариков обошлось, артельщик с женой жили одиноко, а аккурат как снег сошел, их жертвой стала семейная пара Абрикосовых, живших в том доме, возле которого Мальцев встретил нового инспектора.

– Инспектора нового встретил, – сказал он Карецкому. – Прописки нет до сих пор, а уже почти неделя прошла. Непорядок.

– Управдомы не по моей части, это тебе к его начальству, в коммунхозотдел. Вот если он сворует что-нибудь, сразу займусь. А что за инспектор-то такой?

– Который из Москвы, на мотоцикле разъезжает американском.

– А, по направлению. Да, наслышан уже, – Карецкий устало потянулся, потер глаза, – всех девок переполошил, только и разговоры о нем. А всего-то надо вот такую штуку себе между ног засунуть и проехаться. Где ты его встретил?

– У дома Абрикосовых, ну этих нэпманов, которых весной порешили.

– Странно. И с чего он там ошивался?

– Да вроде как по работе, вместе с другим коммунхозовским.

– А, вот оно что. Думаешь, к зазнобе твоей подбирается? – Карецкий хотел хитро подмигнуть, но вместо этого широко зевнул, показав желтые от курева зубы. – Пал Евсеич, смотри, уведет девушку. Ох, сейчас бы поспать. Вроде тихий городок, мирный, а сколько швали развелось. Из Москвы их выставляют, так они сюда, по селам хоронятся, а в Рогожск приезжают фраеров пощипать. В трамвае опять карманник объявился, сегодня уже второе заявление принесли. А как я его найду? Базарный день на носу, народу тьма. Как лед на реке сошел, склады опять начали потрошить, уж засады ставим на дорогах, а они как-то просачиваются, сволочи. За лето уже одиннадцать случаев, ни одно не раскрыли. Слушай, бросай-ка ты свою кабинетную работу – и айда к нам, а то совсем там у себя в суде зачахнешь.

– Нет уж, лучше вы к нам, – Мальцев поднялся. – Со складами дела открыты, если до октября подвижек не будет, нам тут не поздоровится. Сторожа все одно твердят – появились четверо, лица замотаны, связали, товар увезли. Если недоработаем, песочить нас будут мама не горюй, считай, почти на триста тысяч добра пропало.

– Согласен, – субинспектор развел руками. – Делаем, что можем. Штат маленький, народу не хватает. И так без выходных вон пашем. Раскрыли дело профсоюзного председателя Жамкина, который заявление писал, что сейф у них в комнате взломали и похитили двести червонцев. Сейчас похититель у нас в каталажке сидит, уже признался.

– И кто он?

– Так сам Жамкин и есть. Потратил кассу на баб и водку, а потом испугался, что за растрату посадят, и решил взлом инсценировать. Нанял местного урку, тот ночью в комнату залез, стекло разбил, сейф сломал, только приятелям своим проговорился. Мы его, голубчика, повязали, а денег-то нет. Где, спрашиваем, профсоюзное добро? Он на Жамкина и показал, так тот сразу, дурак, признался. Так что забирай обоих хануриков, дело раскрыто. А с бандой пока не получается, нет зацепок, кроме этого ножика.

– Все мы в одном положении, – жестко сказал следователь. – По шапке вместе и будем получать. Ладно, как с пальчиками определитесь, сообщи, а то вы любите сначала сами дров наломать, а потом в суд это принести.

– Обещаю, – приложил субинспектор руку к груди.

План, предложенный Афанасием, был прост, но только на первый взгляд. Никто Травину дом бы просто так не отдал, а за деньги – не было у Сергея таких денег, чтобы целый дом арендовать, чай, не нэпман.

– Значит, решил допнагрузку на себя взять? – Кац прочитал заявление, бросил на стол. – Сам додумался, или подсказал кто?

– Афанасий Лазаревич, – признался Травин.

– Вот жучила, все ходы знает. Ну да ладно, с обычным домом у тебя бы это не прошло, ты же понимаешь? – начкомхозотдела откинулся на спинку кресла, набил трубку табаком, не спеша раскурил. – А так соглашусь, и ты с жильем будешь, и нам польза, для общего дела. На то, чтобы в порядок здание привести, тебе даю шесть месяцев.

– И надбавку.

– И надбавку, – согласился Кац. – Ставка управдома низшей категории – восемьдесят рублей, значит, доплата тебе на два разряда вверх. Тридцать целковых получишь, больше не дам, и на ремонт выделю строго по смете. Что вы там надумали с Афоней?

– Вот, – Травин развернул на столе план. – Смотрите, Лев Аверьяныч, в доме два этажа. Нэпман постарался, и к водопроводу подключился, и к электричеству, и даже яму выгребную снаружи сделал, а трубу из дома туда пустил. На первом этаже печь, от нее идет паровое отопление. Кое-что, конечно, растащили, но восстановить сможем. Внизу большое помещение, комната для прислуги, подсобка и прочее, это мы оставляем на потом, всегда разгородить можно. А наверху почти двести сорок квадратных аршин, или сто двадцать квадратных метров, их поделим на комнаты по пятнадцать метров, плюс коридор, получится шесть комнат. Шесть семей можно заселить. Или придержать для коммунхоза, будет гостиница для командированных, по четыре человека в комнате. Да, кроме двух этажей, еще чердак есть, и его можно на комнаты разделить, только утеплить надо будет или только в летнее время использовать. И подвал большой, можно под мастерские какие пустить или на склад.

– Надо обдумать, – начкомхоз выпустил большой клуб дыма. – Дом хорош, нечего ему без дела стоять. Приезжих и вправду расселяем кого куда, общежитие-то фабрике принадлежит, так что ты молодец, хорошо придумал. Осталось только привидения оттуда выселить и привести все в порядок. Кстати, дело твое обещали со дня на день прислать, само оно ушло аж в Нижний, оттуда не допросишься, но архивная копия осталась. Есть там что-то такое, из-за чего старому еврею стоит хвататься за сердце?

Новый клуб при ткацкой мануфактуре открылся недавно, рядом с ремесленным училищем, а точнее говоря – в одном из его зданий, и по вечерам там собиралась местная молодежь. Читали стихи, пели песни, а когда самодеятельность надоедала, смотрели кино.

Следующий день после того, как Сергей воодушевил своего начальника предстоящим изгнанием злых духов из пустующего здания, выпал на еженедельный выходной, по этому случаю в клубе крутили новый фильм Барнета «Мисс Менд» с Наталией Глан в главной роли. Показывали вторую часть, первая попала в Рогожск еще весной, и многие уже позабыли, что в ней происходило, но молодежь это не смущало. Из зала звучали комментарии, а музыкальное сопровождение прерывалось громким хохотом.

Травина в клуб притащила Люба, Сергей попытался купить ей билет, но девушка только фыркнула и достала две бумажные купюры по рублю.

– В нашей стране все равны, – строго сказала она. – Как тебе не стыдно предлагать такое комсомолке, где твоя пролетарская сознательность?

Сергей возмущаться не собирался, за свою жизнь всякое повидал, среди его знакомых женского пола встречались как те, кто считал, что мужчина должен оплачивать все, так и такие же современные девушки, не отягощенные предрассудками. И, если здраво рассудить, он предпочитал вторых, с ними и сложностей было гораздо меньше, и расставались они, когда приходило время, без особых эмоций.

Единственное, что его огорчало, так это то, что здесь членам профсоюза фабрики и комсомольцам те же самые билеты обходились по два рубля вместо трех. Денег у Травина почти не осталось, зарплата, даже с надбавкой, обещанной Кацем, светила только через десять дней, а брать подношения нэпманов он как-то брезговал, несмотря на то, что в коммунхозотделе этим промышляли многие.

Фильм он уже успел посмотреть в «Художественном», все три части, по контрамаркам от профсоюза. Картина ему и тогда не очень-то понравилась, во-первых, тем, что была чернобелой и немой, с картонными актерами и детскими спецэффектами, а во-вторых, с точки зрения сотрудника секретного стола, все эти дергания героев были пустым занятием. На месте ленинградской милиции он бы перестрелял злодеев, не успей они сойти с корабля, и закрыл тему с империалистами, но авторам картины удалось растянуть эту бессмыслицу на три часовых сеанса.

А вот Люба смотрела раскрыв рот, кричала, переживала, прижималась к Сергею невыдающейся грудью и хватала его за руку в самые острые моменты.

– Какая же она красавица, – заявила машинистка, когда картина закончилась, и они в числе последних посетителей вышли из клуба. – И молодец. Не побоялась пойти против проклятых буржуев, хоть и американка, но настоящая, по сути, советская женщина. Я бы тоже вот так поступила. Отличный фильм, правда?

– Сногсшибательный, – подтвердил Сергей. – Куда пойдем? К тебе или ко мне в общежитие?

– Сегодня не выйдет, у меня дела, надо готовиться к завтрашнему собранию. Будем голосовать за то, чтобы нашему городу дали имя настоящего революционного героя, вместо старорежимного названия. Пойдем с нами, заодно и поучаствуешь? – и она кивнула на компанию явно комсомольского вида. – Отличные ребята, из цеховой комсячейки.

Травину отличные ребята не понравились. В основном тем, что все они были в разной степени навеселе – водку в буфете клуба комсомольцам разливали за минусом трети цены, а пьяных Сергей не любил и в этой жизни, и в прошлой. Сам он после контузии если и выпивал изредка, то никакого удовольствия от этого не получал, и опьянения тоже, словно вода проскакивала через пищевод, только голова иногда болела от тридцативосьмиградусной продукции Наркомпищепрома. На семерых ребят в этой компании было всего две девчонки, включая Любу, а это значило, что дело непременно дойдет до драки. Начинать жизнь в городе с мордобоя Сергею не хотелось.

– Нет, сам дойду, – решил он.

– Ну, как знаешь, – Люба разочарованно тряхнула головой. – Увидимся завтра.

И убежала.

Редко, очень редко его здесь вот так оставляли без женского внимания – свободные нравы Республики Советов совершенно уничтожили буржуазную скромность и мораль. Мотоцикла, чтобы добраться до общежития, тоже под рукой не было, его Сергей оставил в гараже коммунхозотдела, на всякий случай – украсть не украдут, а вот колеса отвернут и приделают к какойнибудь телеге, и бензин сольют. Технику даже в гараже спасало только то, что в мототехнике в Республике Советов мало кто разбирался.

Молодежь кучками пробиралась по улице Советской Конституции через мост, горланя песни, и исчезала на той стороне реки; мероприятие закончилось засветло, только-только начинало вечереть, ясная погода, уходящее за горизонт солнце и растущая луна, уже вылезшая на небо, отлично освещали дорогу, и Травин самонадеянно решил, что дойдет до дома сам, в одиночку. Можно было отправиться вслед за остальными, а можно было вернуться чуть назад, на улицу, названную в честь эсера Егора Сазонова, убившего царского министра фон Плеве, дойти до другого моста и оказаться почти в центре города, возле Богоявленского собора, который в прошлом году, как выяснил Сергей, остался без колоколов, но все равно с попами. А там уже и до фабричного общежития, куда поселили Травина, было рукой подать. И путь был вроде как покороче, чем тот, который выбрало большинство.

Дорога шла мимо складов, забитых чуть ли не до крыш. Водная артерия, соединявшая Рогожск и Москву, позволяла вывозить отсюда грузы по реке, и с окрестных волостей на склады свозили и зерно, и мануфактуру, и прочие товары, которых в уезде выпускалось множество.

Сергей быстро понял свою ошибку, равно как и то, почему никто из зрителей не отправился по тому же маршруту. По улице Советской Конституции можно было дойти до трамвая, ходившего с утра и до самого вечера, и на нем доехать через весь город до нужного места – если ноги устанут. И замощена она была камнем, не в пример той, по которой он теперь шел, периодически спотыкаясь.

Когда Травин наступил первый раз во что-то липкое и дурно пахнущее, то просто выругался и постарался дальше обходить конские каштаны, но это не всегда получалось – улицу Сазонова никто не убирал, так что уже через две сотни метров он только и делал, что матерился. Сергей всерьез думал повернуть обратно, к цивилизации, и только врожденное упрямство тянуло его вперед.

Распахнутые ворота склада он увидел, только когда подошел практически вплотную. Длинное кирпичное здание стояло в сорока метрах от улицы, которая в этом месте поворачивала, и Сергей ошибся, принял отводок из утоптанного грунта за основной путь. Рядом с воротами стояла телега, заполненная едва ли на треть какими-то тюками; когда Травин подошел, здоровый бородатый мужик в ватной кофте поправлял подпругу. Лошадь фыркала и пыталась его укусить.

– Эй, – Сергей приблизился почти вплотную, прежде чем мужик его заметил, – не пойму, свернул, что ли, не туда? Это улица Сазонова?

– Улица дальше, – бородатый мотнул головой, – иди своей дорогой, мил человек, не мешай работать.

Он разогнулся, выгнув спину, рукава фуфайки были обрезаны, выставляя на обозрение мощные руки, заканчивающиеся толстыми пальцами. Грузчик был немного ниже Травина, зато в плечах как бы не раза в полтора шире. По тому, как он подхватил небрежно тяжеленный с виду тюк и легко забросил его на телегу, можно было представить, насколько этот мужик был силен. К тому же бородатый был не один, еще двое стаскивали тюки поближе к выходу, судя по тяжелому дыханию, груз действительно весил немало. Травин бы так и ушел, но увидал в неясном свете керосинового фонаря, освещавшего помещение, чьи-то ноги. В горизонтальном положении. То, что происходило на складе, его никаким образом не касалось, валяется человек на полу, может, устал и отдохнуть прилег. Житейская логика говорила, что нехорошие дела обычно обделывают ночью, когда никто не видит и все спят, а не вот так вот – практически среди бела дня. Но без малого год, проведенный в угро, подсказывал, что что-то тут нечисто.

– Может, помочь? Я бы за пару рублей тут перекидал вам груз-то, – предложил он бородатому, – а то на фильму потратился, гол как сокол. Вон смотри, какая тяжесть, сами не сдюжите.

На вид те двое, что таскали тюки, были не такие уж хилые. Ростом, может, поменьше Сергея на голову и пожиже того, что у телеги стоял, но телосложением крепкие. Бородатый обернулся, тихо свистнул. И из глубины склада показался еще один, невысокий и худой, со шрамом на подбородке.

– Вот, – мужик кивнул худому на Травина, – заработать хочет. Говорит, пожрать не на что купить.

– А ты? – худой покосился на Сергея.

– Я ему баю, мол, иди своей дорогой, барин.

– Гражданин, – поправил его худой, чуть картавя. – Бар нету теперь, извели под корень породу поганую. А все правильно вам мой друг объяснил, мы сами отлично справимся. Вы куда направляетесь, товарищ?

– К мосту.

– Так это вам в другую сторону, – худой радушно улыбался, держа руку в кармане. Двое его товарищей перестали таскать тюки и подошли поближе, обошли Травина стороной и встали чуть позади. – Направо надо, до фабрики, аккурат где новый клуб, а там по Конституции до трамвая. Здесь, сами видите, грязно и вечереет уже.

– Да уж сколько прошел, – Сергей развел руки в стороны, показывая – сколько. – Тут вроде недалеко, доберусь. Мне вот заработать бы чуток, билеты, зараза, дорогие, и за что только целковые дерут.

Худой внимательно и, как казалось Травину, с сочувствием его выслушал, чуть кивнул головой. Двое его подручных схватили Сергея за разведенные руки и потащили к воротам склада. А бородатый постарался ткнуть ему в челюсть своим громадным кулаком. Травин среагировал слишком поздно, постарался уйти вправо, и удар попал ему в левое плечо. Кулак ударил с такой силой, что Сергея развернуло вместе с подельниками бородатого. Те растерялись, но руки продолжали держать крепко.

Бородатый приготовился ударить ногой в живот, драться он не умел, но за счет массы и большой физической силы наверняка пробил бы Сергею брюшину, поэтому Травин откинулся назад и лягнул того, что был справа, сапогом в пах. Врезал ему изо всех сил. Каблук впечатался в промежность грузчику, тот взвыл, отпустил руку и упал на колени.

Второй грузчик попытался ударить Сергея в ухо, но промахнулся, и кулак только скользнул по волосам. Сергей перехватил руку, заломил ее и дернул вперед, заставляя грузчика потерять равновесие. Тот сделал шаг, припадая на колено, и тут же сапог Травина врезался ему в челюсть, чуть пониже виска. Раздался хруст, вскрик, и вторая рука освободилась.

Бородатый заревел, словно медведь, и кинулся на Сергея, пытаясь сбить с ног. Травин старался не упустить из виду худого, тот был неприятно спокоен и передвигался так, чтобы все время оказаться вне поля зрения, так что нападение это почти пропустил. Они с бородатым покатились по земле, собирая пыль, грязь и конский навоз, мужик попытался сжать его, переломать ребра, но понял, что Травин тоже не дрищ какой, и вцепился ему в горло.

Сергей в этот момент лежал на боку, чуть придавливая бородатого, для размаха места не было, поэтому он локтем врезал ему в бок. Толстая ватная фуфайка немного смягчила удар, но с таким же успехом Травин мог колотить по каменной стене, бородатый словно ничего не почувствовал. Перед глазами поплыли темные пятна – кислород практически перестал поступать в мозг. Сергей забросил руки назад, к шее, нащупал ладони мужика и сломал ему мизинцы, а потом безымянные пальцы. И средние. Раздался громкий треск, как будто ломали доски. Бородатый от боли неожиданно тонко запищал, отодвинулся, и тут уж Сергей двинул ему локтем в горло. Раздавленный хрящ хрустнул, прервав писк, бородатый закашлялся, нехорошо так, с одышкой, и обмяк.

Худой стоял, держа в руке револьвер.

– Переполошишь всех, – Травин вскочил на ноги, походя пнул одного из грузчиков – тот пытался подняться. Пелена от глаз быстро отступала. – Сбегутся на выстрел, не успеешь утечь.

– Согласен, – худой сунул револьвер обратно в карман, вытащил нож. – Сделаем это тихо. Прыткий ты, товарищ барин, где так драться научился?

Видимо, он ожидал, что Сергей ответит, и прыгнул вперед. Но Травин таких штучек навидался, заговорить зубы и зарезать, это у бандитов первое дело. Так что он чуть согнул ноги и качнулся в сторону. Нож пропорол рубаху, Сергей попытался перехватить руку, но худой был юрким и проворным. Он отпрыгнул, перекатился и полоснул Травина по ноге.

Сергей зашипел – рана была неглубокой, только штанину ему худой разрезал и чуть по мышце попал, но кровь теперь заливала сапог. Противник тем временем переместился поближе, и постарался ударить Травина в горло. Но разница в росте была слишком большой, расчет худого строился на том, что рука с ножом, распрямляясь, становится твердой, получая опору, и в то же время гибкой в кисти, от такого удара уйти трудно, лезвие входит снизу в подбородок с выкрутом и, пройдя через мягкие ткани, проникает в мозг.

Травин качнул головой в сторону, пропуская лезвие между шеей и подбородком, и попытался зажать ладонь, придавив голову вперед. Но худой ловко вывернулся, отскочил назад, а потом снова резко сократил расстояние, почти вплотную, перекинув нож в левую руку. Сергей почувствовал, как лезвие входит ему в бок, рассекая ткани тела. По всему он должен был отпрянуть, давая человеку со шрамом возможность ударить еще раз, но не сделал этого. А наоборот, практически прижался к противнику, обхватил его голову, засунул средние пальцы в уши, а большими надавил на глаза. Нажал что было силы, выдавливая глазные яблоки, правый глаз худого почти вывалился из орбиты. Тот захрипел, попытался вырвать ладонь, и тогда Сергей резко развел руки и ударил по ушам. Чувствуя, как немеет бок, двинул худого по колену, ломая сустав, и рухнул на него сверху. Бандит дернулся, по телу пошли судороги.

– Эй, – прохрипел Сергей, – ты не умирай, мы еще поговорить должны.

Но худой не отвечал. Он закатил оставшийся глаз и не дышал.

– Черт, – выругался Травин, сознание плыло, видимо, нож задел в организме что-то важное.

Тот грузчик, которому достался удар по детородным органам, полз на четвереньках к Сергею. Медленно, но все равно, шажочек за шажочком приближаясь. В руке у него был нож. Второй грузчик тоже все пытался приподняться, но каждый раз падал на землю, мотая головой. Изо рта у него шла пена. И если он был не очень опасен, то вот первый – вполне мог до Травина дотянуться.

И ведь дотянулся, схватил рукой за ногу, потянул на себя. Сергей попытался отпихнуть его второй ногой, только по пальцам попал, грузчик застонал, но ногу не выпустил. Наоборот, теперь он вытягивал руку с ножом вперед, пытаясь проткнуть Сергея. Один раз даже попал, но то ли сил у мужика было маловато, то ли нож туповат, только штанину и кожу проткнул слегка.

Травин нащупал в кармане худого револьвер, вытащил, выстрелил два раза в налегающего на нож грузчика, попал в голову – первая пуля вошла в лоб, чуть выше правого глаза, а вторая в щеку. Еще две пули выпустил во второго, вроде попал, тот дернулся и уже не пытался подняться.

И остаток – в воздух.

Глава 4

Очнулся Сергей в небольшом помещении, в котором стояли три кровати – каждая по своей стене. Все, кроме той, на которой он лежал – пустые, с аккуратно сложенными серыми одеялами поверх сероватых же простыней. Травин повертел головой, разминая затекшие мышцы шеи, в центре комнаты с деревянного потолка свисала лампочка накаливания на коротком проводе, стены были выкрашены светло-серой краской, под которой угадывались кирпичи, окна в комнате не было, зато была дверь, для разнообразия – темно-красная.

Вот только добраться до нее Травин не мог – кто-то его надежно привязал к койке. Кисти и щиколотки были зафиксированы матерчатыми лентами, обернутыми несколько раз, порвать их Сергей даже не пытался. Пальцы рук и ног затекли; приподняв голову и скосив глаза, Травин поймал взглядом правую кисть, пошевелил пальцами, те вроде были розовыми, значит, или привязывали недавно, или не затянули слишком сильно. Одет Сергей был в длинный халат с завязочками на спине – он ощущал каждый узелок.

– Эй, – закричал он, – есть кто живой, ссать хочу!

На самом деле Сергей хотел и в туалет, и есть, и еще много чего, кричать пришлось долго, он даже слегка охрип, зато подергавшись, обнаружил, что почти ничего не болит. Нож, который ему всадил в бок худой бандит, должен был пропороть печень, а с пробитой печенью человек, считай, не жилец, внутреннее кровотечение сделает его покойником за несколько минут. Значит, обошлось, в который раз уже. Если бы Травин верил в бога, то решил, что ему помогает ангел-хранитель, а так – списал все на везение.

Через пять минут криков дверь отворилась, и вошел низенький толстенький человечек в белом халате в сопровождении военного без знаков различия, вооруженного наганом.

– Раз кричит, значит, поправляется, – полуобернувшись к военному, сказал доктор. – Смотри-ка, прыткий какой. Идите, милейший, и сообщите начальству, что наш подопечный проснулся.

Военный что-то забубнил, но врач решительно выставил его за дверь.

– Райх Генрих Францевич, – представился он. – Что же вы, голубчик, хулиганите? Переполошили всех, а лежали бы тихо, и глядишь, все бы обошлось.

– Что обошлось? Где я? Какое число? – Травин заморгал. – Я хочу ссать. Что, прямо в койку напрудить?

– Нет уж, для таких нетерпеливых у нас есть утки, но не стоит зря беспокоить санитарок и Дарью Павловну, – врач протестующе замахал пухлыми руками, – потерпите, милейший, буквально пару минут. Товарищи из милиции проводят вас в отхожее место, прошу, дождитесь их.

– Я что, арестован?

– Именно так, хотя эти держиморды говорят, что только задержали до выяснения, – Генрих Францевич чуть было не прослезился от того, что его подопечный так сообразителен. – Вы, голубчик, только не волнуйтесь, раны едва зажили. Мы ведь, почитай, с того света вас вытащили, нож прямо по печеночной вене полоснул, надрезал слегка, чуть вправо, и сейчас бы апостолу Петру рассказывали о прошедшей жизни.

– Я атеист, – Травин осторожно попытался втянуть живот, напрягая мышцы, но боли не почувствовал. – Сколько уже так валяюсь?

– Восьмой день, – охотно ответил врач, сложив руки на животе и любуясь пациентом. – Вы уникальный случай, молодой человек. Первый раз вижу, чтобы на людях все так быстро заживало. Другие, считай, с месяц будут валяться, если их так же подрежут, а вы за неделю как огурчик, прямо загляденье. А вот и товарищи милиционеры пожаловали.

В комнату вошли двое мужчин в милицейской форме образца 1926 года, споро отвязали Травина от кровати и довели до отдельного помещения, где стояла фаянсовая чаша с деревянной грушей на цепочке, свисающей с чугунного бачка. Дверь не закрывали, внимательно следили, чтобы задержанный сделал все свои дела тщательно и без эксцессов. Сергея присутствие посторонних не волновало, он и не такое в своих жизнях пережил.

– Ну что, братушки, пошли обратно? – он натянул штаны, сжал несколько раз кулаки – силы ушли, но обещали вскоре вернуться.

Братушки кулаки оценили, и весь обратный путь Травин шел под прицелом наганов.

В кабинете начальника отделения рабоче-крестьянской милиции Гирина было накурено. Не так, чтобы топор висел, но наган вполне бултыхался бы в сизом от дыма воздухе, не падая на пол.

– Ну что скажешь, Иван Мироныч? – Мальцев листал бумаги, пока Карецкий сражался со старым окном, пытаясь его открыть.

Гирин, крупный мужчина сорока лет, со вчерашней щетиной и выбритой до блеска головой, сосредоточенно изучал отчет дактилоскописта. Начальником отделения РКМ он был назначен всего год назад, а до этого занимался партийной работой, и, будучи человеком хоть и необразованным, но неглупым, прислушивался к мнению более опытных коллег.

– Сомнения меня гложут, – поделился он. – Вот, Семченко пишет, что совпадают пальчики с тем ножом, что мы нашли. И сам ножик похож, прям брат-близнец. Только как-то это вышло неожиданно, легко, стало быть.

– Так чего ты жалуешься? – Мальцев потер глаза – дым уже до слез довел. – Это мне вон рыдать надо, три трупа и один-единственный свидетель, он же потерпевший, который ничего не помнит и все события без сознания провел. К этому суповому набору один обвиняемый, и тот в больнице валяется, доктор говорит, что если и очнется, то может дней через пять, не раньше, а пока только в утку гадит.

– Не обвиняемый, а подозреваемый в совершении, – поправил его Карецкий. Он наконец-то справился с окном, и свежий воздух кое-как разогнал клубы папиросного дыма. – И свидетель твой его не опознал.

– Да он вообще путается, этот сторож, то четверо грабителей было, то трое, хорошо хоть Панченко опознал уверенно, ну который с ножиком этим. Тот у него что-то спросил, а потом Сивухин и не помнит ничего. На голове шишка, в мозгах физический вакуум. Кто его, кроме Травина, мог так треснуть? Панченко ростом не вышел, а остальные двое, хоть и крепкие, но с такой силой и с такого угла не могли ударить, так судмедэксперт считает. Остается один подозреваемый.

– Не сходится, – Карецкий уселся на стул, закинул ногу на ногу, затянулся с удовольствием. – Травина этого, считай, половина комсактива видела, он в кинематограф Любку Акимкину из исполкома водил. Судмедэксперт говорит, что, скорее всего, именно он бандитов замочил, судя по характеру смертельных травм. Ты чего так на парня взъелся?

– Да от безысходности, – пожаловался Мальцев. – Понимаю, что на него особо ничего нет, но вдруг ниточка протянется. Он приезжий, на должность хлебную устроился, по домам шастает, того и гляди, с нэпманов дань собирать начнет. И пошел-то ведь не со всеми, а через дорогу эту, где только подводы и ездят. Спрашивается – зачем? Что ему не шлось среди людей-то. Может, и связан как-то. Пришел к подельникам подмочь, и не поделили они что-то, такое тоже бывает. Бумаги на него пришли?

– Пришли, – Гирин усмехнулся. – Ты удивишься, когда узнаешь, где он раньше служил.

– Да ну, подумаешь, – следователь махнул рукой, – легавым он был, из ваших, так ведь?

– Откуда знаешь? – взвился Карецкий.

– Связи есть, – Мальцев загадочно улыбнулся. Потом рассмеялся устало. – Кац намекнул, а потом уж я сам узнал. Знакомый работает следователем в Замоскворецком райсуде, так этот Травин у них в райугро служил, какая-то нехорошая история с ним вышла, после чего из органов правопорядка его поперли. Так что подозрения, Иван Мироныч, остаются. Может, на руку нечист наш инспектор или еще чего похуже. А точно я узнаю, когда вы мне на подозреваемого все материалы передадите. Ты уж давай, дорогой товарищ Гирин, колись, что там на него.

Карецкий с Гириным переглянулись.

– За пьянку из органов отчислили, – начальник милиции положил кулаки на стол. – Но на самом деле, мне тут сорока на хвосте принесла – да-да, не только у тебя есть знакомые в столице, так вот. За драку его вышибли. Один из агентов на него донес, что так, мол, и так, беляк этот Травин, сражался на стороне контры и работал на купцов при царе. Но не подтвердилось, ОГПУ проводило проверку вместе с адмотделом. Собирали показания свидетелей из армии, так те утверждают, что он белофиннов голыми руками давил, одного полковника ихнего просто кулаком до смерти забил, не успели оттащить. Да еще сам председатель совнаркома Карелии товарищ Гюллинг за него поручился, мол, с лучшей стороны знает, как настоящего красного бойца. Так что не стали дело раздувать, хотя агента, что на него донос написал, этот Травин вроде как проучил. Тот теперь маму родную не узнает, разумом стал словно дитя, ходит под себя и кушает с ложечки.

– И за это выгнали? За дело ведь проучил, эдак, если каждый начнет доносить запросто так, мы вообще без личсостава останемся, – Мальцев сплюнул.

– Не то чтобы с треском выперли, дали выговор, естественно, настоящую-то причину писать не стали, а водку кто не пьет. И потом потихоньку перевели на другую работу, в колонию детскую, вроде как и не особо виноват, но и в органах работать дальше не может, пока моральный облик свой не поправит. У стукача этого родственник дальний в управлении, с той же фамилией, он как раз и постарался. Почитаешь, поймешь, он от ОГПУ подпись ставил в деле. Тут далеко не все, но характер у парня прослеживается.

– Изучу, – следователь протянул руку, Гирин нехотя вложил в нее затертую синюю папку. – Как придет в себя, допрошу. Но подозрений с него снимать не собираюсь пока. Так что с бандой?

– Ты – следователь, тебе и решать, та ли это банда, что нэпманов резала, – Карецкий усмехнулся. – Но я надеюсь, что эта. И если окажется, что этот инспектор банду порешил, то мы еще в ножки ему поклонимся.

– Ты эти старорежимные штучки брось, – Гирин вздохнул. В милиции приходилось работать со старыми кадрами, сохранившими кое-какие привычки с царского времени вместе со свободой поведения, и вольница эта ему порядком надоела. – Что там еще?

В комнату заглянул пожилой милиционер.

– Так это, – сказал он, – очнулся болящий. В сознание как есть пришел. Жрать, то есть кушать, требует. Дохтур сказал, чтоб пока не беспокоить, значит. А я сразу сюда, как приказали.

– Свободен, – Гирин махнул рукой. – Ну что, Пал Евсеич, очнулся твой Травин. Подождешь или сразу допросишь?

– А чего ждать, – Мальцев встал, – сейчас только в суд заеду, стенографистку возьму, и поговорим. Посмотрим, что за фрукт.

Когда следователь вышел, Гирин и Карецкий переглянулись.

– Ох и прыткий этот Мальцев, – Гирин раздраженно швырнул карандаш на стол. – Чего, спрашивается, к парню приклеился? Видно же, что этот Травин тут ни при чем, шел мимо, увидел ограбление, попытался задержать бандитов по старой привычке. Силы не рассчитал. По всем статьям герой, а его на цепи держат.

– Дела сердечные, – Карецкий закашлялся, приложил платок ко рту. Когда отнял, на грязно-белой ткани проступило красное пятно. – Зазноба мальцевская тут боком вышла, Травин, по слухам, вокруг нее так и вьется, а теперь еще она и в больничке за ним утки выносит, наш следователь натура чуткая, деликатная, пережить этого не может. Вот и докапывается до каждой мелочи. Ты уж, Иван, проследи, чтобы парня в обиду не дать, если он и вправду чист, если надо, через партактив надави. А то каждого можно замазать так, что не отмоется.

– Понимаю, – Гирин согласно кивнул. – Эх, если бы не отметка в его деле, взял бы к себе, в рабоче-крестьянскую. Приглядеться надо. Считай, спас он нас, мы засаду устроили возле реки, как ты сказал, так двое пьяные пришли в зюзю, а еще один мальца прислал сказать, что заболел. А сам на следующее утро лыка не вязал. Впятером сидели, если бы эти бандиты прорвались, не известно, кто бы кого. Хорошо, что ты со своими ребятами на месте оказался. Может, надо было дружинников привлечь? Или в ГПУ дело передать?

– Сами справимся, а то сколько гонялись за бандой, поймать не могли, – Карецкий затянулся папиросой. – А то как чуть что, так в ГПУ, у них, понятно, возможностей больше, но и мы не лыком шиты. Мироныч, может, и взаправду Травина к себе возьмешь, когда все образуется? Парень он лихой, не то что твои олухи, только водку жрать да девок тискать на задержании могут.

– Ты все шутишь, с таким делом его хорошо если в управдомы поставят, – Гирин вздохнул. – Да и не водилось на прошлой работе за ним особых подвигов, так, сбоку припека в райотделе был. Видишь, с кем работать приходится, а где кадры взять? Лучших ты в угро переманиваешь, понимаю, иначе нельзя, но и ты пойми, Саша, это ж революционная милиция, мы образцом быть должны для советских граждан. А не буржуев щипать да торговок гонять по рынку.

– Кто-то этим должен заниматься, – субинспектор легко засмеялся, затянулся в последний раз, выбросил гильзу в окно. – Мироныч, не унывай. Такое дело раскрыли, считай, молодцы мы. Эх, сейчас бы отдохнуть немного, и снова в бой. Как в гражданскую, помнишь? С шашкой на врага, чтобы пыль под копытами и ветер в лицо, а за нами полусотня с гиканьем и тачанка с пулеметом. Вот жизнь была, ясно и понятно, там враг, тут – друг. А голова пусть у следователя болит, он жопу в кабинете отсиживает, пусть чуток тоже поработает, ну хоть иногда.

Мальцев отсиживаться не стал, выйдя из отделения РКМ, запрыгнул в подошедший с оказией трамвай, ткнул кондуктору красную книжечку в лицо и, проехав несколько остановок, выскочил на улицу. От здания суда до больницы, где держали задержанного, идти было не больше десяти минут быстрым шагом, стенографистка оказалась на месте, так что он подхватил женщину под руку и поволок за собой. Та только тяжело вздыхала, прижимая блокнот и карандаш к груди – Элле Прокловне было уже пятьдесят пять лет, и в суде она работала еще при Николае Втором Кровавом.

– Пашенька, помедленнее, – только и просила она, увлекаемая железной рукой закона.

Мальцев посмеивался, обещал, что как дело закончат, так он ее домой отпустит, несмотря на середину рабочего дня, и кое-как добрался до здания Рогожской больницы, там через хирургическое отделение прошли к выходу в непременный для каждой больницы сад с гуляющими на свежем воздухе выздоравливающими, а уже оттуда в отдельно стоящий флигель, где и лежал подозреваемый.

– Не разрешу, – доктор Райх стукнул кулаком по столу. – Хочешь допрашивать – в тюрьме у вас есть отделение специальное, вот туда и переводи. Больной только в себя пришел, давление высокое, кровь к голове и животу приливает. А если будет разрыв? Кто отвечать – опять я?!

– Опять ты… – Мальцев приблизился к доктору, перегнувшись через стол. Райх мог колотить кулаками сколько душе угодно, на следователя это впечатления не производило. – Душонка мелкобуржуазная, только о своем спокойствии и печешься, можно подумать, тебя этот больной волнует. Чтобы через пятнадцать минут был готов, а то я в твоей богадельне такой шмон устрою, ты зэков лепить будешь в лагерях, и никакой Кац тебя не прикроет.

– Да хорошо, хорошо, – Райх поднял пухлые ладошки вверх, – будет тебе твой Травин через пятнадцать минут, Даша с ним закончит, и проводят его держиморды в кабинет. Было бы из-за чего ссориться.

– Ладно, – следователь сел обратно на стул, потер ладонями лицо, – ты, Генрих, меня извини. День тяжелый, вот и сорвался. Выдержит он допрос?

– Бить не будешь – выдержит, – доктор небрежно махнул рукой. – Здоровый, как бык. Другой бы еще неделю валялся, и не выкарабкался бы, а этот в себя пришел и сразу начал внимания требовать. Обед слопал так, что за ушами трещало, добавки потребовал, а где я продукты буду лишние брать? Медсестер опять же за задницы щиплет, те смеются, вроде как нравится им, а дисциплина страдает. Милиционеры его побаиваются, из-за двери подглядывают, в палату – ни-ни, так что допрашивай, забирай к себе в кутузку, и чтобы духу его здесь не было. Гиппократу я больше ничего не должен.

– Гиппократу, может, и нет, а вот Российской Советской Федеративной Социалистической Республике – еще как должен, – веско сказал Мальцев. – Ладно, жду его здесь, пока просто поговорим. Эй, Свешников!

В дверном проеме появился милиционер.

– Давай сюда задержанного, и Эллу Прокловну пригласи, а то она спешила очень.

Милиционер усмехнулся в густые усы и ушел. Мальцев пристально посмотрел на Райха. Тот только плечами пожал и тоже вышел.

Травин в сопровождении двух милиционеров появился только через двадцать минут. Мальцев успел чаю выпить и съесть половину сдобной булочки из больничного рациона, Элла Прокловна от чая отказалась, а вот на сдобу смотрела жадно, пришлось поделиться.

– Хорошие тут булки пекут, – следователь аккуратно смахнул крошки со стола в ладонь, а потом – в рот. – Мягкие и душистые. Хоть ложись и лежи, как в санатории.

Стенографистка ничего не сказала, ей обещали короткий рабочий день, а подследственный не торопился, и она волновалась. Младший должен со школы прийти, опять со шпаной загуляет, одежа новая, дырки штопать не в радость. А старший с фабрики только поздно вечером появится, она успеет и булок напечь, не хуже этой, и суп сварить из курицы, что вчера купила и ощипала. Раньше-то, когда оба малые были, тяжело приходилось одной, теперь их двое в семье, работников.

Все эти мысли читались у нее на лице, Мальцеву они были неинтересны. А вот подозреваемый – очень даже.

– Садитесь, – кивнул он головой на свободный стул, стоящий возле окна. – Вы, товарищи милиционеры, снимите с задержанного наручники и за дверью обождите. Да-да, не тронет он меня и не сбежит, так ведь, Травин Сергей Олегович?

– Зависит от того, зачем привели, – Сергей уселся на стул, положил на столешницу кулаки, следы от стальных браслетов белели на кистях. – В чем же обвиняют меня?

– Записываете, Элла Прокловна? – дождавшись кивка стенографистки, Мальцев раскрыл папку. – Я – Мальцев Павел Евсеевич, следователь уездного суда, назначен для рассмотрения вашего дела. Вы – Травин Сергей Олегович, русский, из крестьян, одна тысяча восемьсот девяносто девятого года рождения, место работы – отдел коммунального хозяйства при исполкоме Советов, должность – инспектор седьмого разряда, все правильно?

– Да.

– Вы подозреваетесь по статье сто тридцать шестой уголовного кодекса РСФСР[3], а вот по какой именно части, тут мы и решим.

Травин усмехнулся.

– Наверное, пункт «в»?

– Да нет, Сергей Олегович, скорее пункт «г» – с целью облегчить или сокрыть другое тяжкое преступление. Не хотите чистосердечно признаться?

– Нет, не хочу.

– Так и отметим, подозреваемый помощь следствию оказывать решительно отказывается. Опишите мне весь день воскресенья, двадцать первого августа одна тысяча девятьсот двадцать седьмого года.

Пока Травин рассказывал, чуть ли не по минутам, как провел прошлые выходные, Мальцев вполуха слушал, а стенографистка прилежно записывала. Сергей на мелких деталях утра и дня останавливаться не стал, а вот ближе к вечернему времени наоборот – описывал все подробно, называл людей, которые могут это подтвердить, говорил четко и по существу, без лишних рассуждений.

Следователь, казалось, уснул и очнулся, только когда Травин перешел к событиям, случившимся сразу после киносеанса.

– Так почему вы с комсомольцами не пошли, или считаете для себя зазорным с рабочими людьми вечер провести? – лениво протянул Мальцев.

– Нет, – Сергей равнодушно посмотрел в окно, со следователями он сталкивался часто и душу наизнанку выворачивать не собирался. К тому же этот Мальцев не кричал, тюрьмой и расстрелом не угрожал, значит, для себя уже все решил, и то, что Сергей скажет, собственно, значение имело только для прокурора, а потом для суда. А прокурору нужны доказательства, собранные следствием, помогать в этом Мальцеву Травин не собирался. И еще, что тоже важно, кроме статьи, которую следователь упомянул, была статья, о которой ни слова сказано не было – сто шестьдесят вторая. Если совершалась кража, да еще по сговору, Мальцев должен был это внести в протокол. – Голова болела, а если бы пошел с ними, пришлось бы в собрании участвовать. Отказаться неудобно, как-никак пролетарская молодежь, энтузиасты, они ведь за общее дело радеют, ну а идти вместе – значит, вроде как согласен.

– Голова, значит, болела?

– Контузия у меня, – кивнул Травин. – После Карельского фронта, где я с беляками сражался. Не лечится ничем.

– И даже водка не помогает?

– Я же сказал, ничем. Только лечь и попытаться уснуть.

– Хорошо, – следователь чиркнул что-то карандашом на листе бумаги. – Вы пошли по улице Сазонова. Знали, что она не освещается и что в основном по ней транспорт гужевой ездит?

– Нет, я тут недавно. Думал, раз улица, значит, и фонари должны быть, и мостовая.

– Значит, считаете, что советская власть недостаточно заботится о горожанах?

– Считаю, что мы строим коммунизм. А при коммунизме все улицы будут рано или поздно замощены и освещены фонарями. И если сейчас есть отдельные недостатки, то мы их обязательно исправим.

– Хорошо, – следователь сморщился, словно лимон съел. – А потом вы прошли мимо склада кооператива «Светлый путь», где хранятся товары государственной мануфактуры.

– Я шел мимо складов, – терпеливо объяснил Травин, – и рядом с одним из них увидел людей. Подошел спросить дорогу, а они напали. Какой там именно склад был, я не знаю, это не мой участок.

– Мне картина видится иной, – Мальцев чуть наклонился вперед, – вы, Сергей Олегович, в сговоре с бандитом Панченко решили обокрасть склад с тканями. Подельник ваш ждал вас возле места назначения, вы, пользуясь служебным положением, подошли к сторожу, усыпили его подозрения, ударили по голове, а потом, пользуясь его бессознательным состоянием, вместе с Панченко совершили кражу текстильной продукции. Что-то не поделили, может, хотели все себе захапать, и с Панченко расправились. С особой жестокостью, множественные переломы, выдавленные глаза, не церемонились вы с ним. Это увидели братья Матвеевы, работники мануфактурной фабрики. Их роль пока следствию недостаточно ясна, но, скорее всего, случайные прохожие. Матвеевы решили вас задержать, вы их тоже убили из огнестрельного оружия. И потом, чтобы скрыть свое участие в преступлении, изобразили произошедшее так, словно случайно наткнулись на них. Правильно я говорю? Сознавайтесь, Травин, вы не на службе, максимум, что вам светит – десять лет, да еще судья скостит половину, а то и больше, отбудете срок в лагере, выйдете на волю с чистой совестью.

– Половину скостит? – Травин заинтересованно посмотрел на следователя.

– Только если сдадите других участников ограбления – не себе же вы столько материи решили взять.

– Заманчиво. Но нет, не делал я ничего такого, гражданин следователь. Шел мимо, случайно наткнулся на людей, спросил дорогу. Они меня попытались убить, я сопротивлялся. Никаких преступных действий не совершал, о характере совершаемого деяния догадался только тогда, когда Панченко начал мне угрожать револьвером.

– А потом вдруг засунул его обратно и с ножичком напал? Ты мне горбатого не лепи, сказки будешь прокурору рассказывать, он такое любит.

Травин пожал плечами, возражать не стал.

– Элла Прокловна, пожалуйста, оставьте нас на минуту, – попросил Мальцев.

Стенографистка послушно вышла, оставив блокнот и карандаш на стуле.

– В общем, так, – следователь тяжело вздохнул, – или ты, Травин, сознаешься во всем, и я тебе гарантирую три года, с Матвеевыми непонятно пока, может, и вправду как подельники пойдут – родственников у них нет, а самим им уже все равно. Пойдешь по сто тридцать девятой[4], получишь по полной, исправительными работами не отделаешься, тут уж извини. Но чтобы всех подельников мне сдал: и того, кто мануфактуру берет, и кто подводу дал, и кто на плоту вас ждал. Или загремишь ты на десять лет, а то и отягчающие обстоятельства найдут, как-никак ваш коммунхоз к НКВД приписан[5], а значит, можно сказать, ты при исполнении был. Выбирать тебе.

И выразительно посмотрел на распахнутое окно, мол, вон она, свобода. Но Сергей остался сидеть, не делая попыток сбежать.

– Хорошо, – подумав, сказал он. – Зовите стенографистку.

– Элла Прокловна, – крикнул Мальцев, – идите сюда, запишем добровольное признание.

Стенографистка села обратно на стул, положила блокнот на колени.

– Ну же, Сергей Олегович, облегчите душу.

– Я атеист, в существование души не верю, – Травин улыбнулся. – Еще раз настаиваю на том, что ничего противозаконного не совершал, напротив, пытался предотвратить совершение преступления. С Панченко и Матвеевыми, о которых упомянул следователь, знаком не был, видел их в первый раз, сам первым не нападал, физическое воздействие оказал только тогда, когда понял, что передо мной – грабители, и только в ответ на их действия. После того как обезвредил одного из преступников, произвел выстрел в воздух, чтобы привлечь внимание правоохранительных органов, и уже потом в двух остальных, пытавшихся напасть на меня с холодным оружием. Был тяжело ранен, потерял сознание, очнулся уже в больнице, где мне оказали медицинскую помощь. Так что, гражданин следователь, я задержан или арестован?

Мальцев недовольно нахмурился.

– Можете идти, – наконец сказал он. – Элла Прокловна, беседа с подозреваемым окончена. А вы, Сергей Олегович, из города не уезжайте, я вызову вас на допрос. Дело не закрыто.

– Конечно, – Травин поднялся. – Как только вы мне выпишете документ и повестку пришлете.

– Подпишешь бумажку в отделении милиции, – буркнул следователь. – И… Травин, если я замечу, что ты хоть где-то оступился, вот даже в самых мелочах, снисхождения не будет. Это тебе не столичное угро, где на грешки глаза закрывают, ты государственный служащий, а значит, и спрос с тебя особый. Иди, глаза бы мои тебя не видели.

– А ведь ты меня боишься, Мальцев, – Сергей распрямил пальцы и снова сжал кулаки. В проеме двери появилось встревоженное лицо милиционера, тот держал наган на изготовку. – И правильно делаешь.

– Угрожаете мне, Сергей Олегович?

– Нет, – Травин поднялся. – И в мыслях не было. А вот вы, товарищ следователь, поклеп на государственного служащего наводили. Нехорошо это, не по-советски.

В мыслях у Сергея было другое, и обдумывал он это, пока шел в палату, забирал свои вещи, выслушивал доктора Райха, уверявшего, что Травин уже выздоровел и дальнейшая медицинская помощь ему нужна только амбулаторно, в виде мазей и хорошего питания. Сергей спрашивал себя, зачем следователь ломал комедию. Неужели надеялся, что он бросится на Мальцева, по роже даст или, того хуже, сбежать попытается? Ответа на этот вопрос Сергей пока не знал, но решил, что обязательно его получит. Второй вопрос, который тоже ждал ответа: почему следователь считал, что напавших на него бандитов было трое. Мужик с бородой и сломанным горлом уйти далеко не мог, если и отполз куда, должны были милиционеры на него наткнуться. Но не наткнулись, а значит, гуляет где-то или, что более вероятно, лежит и тоже потихоньку выздоравливает. И когда-нибудь кривые дорожки их с Травиным сведут вместе.

Выйдя на крыльцо со свертком пилюль и предписаний, Сергей столкнулся с фельдшером, которая целую неделю за ним ухаживала. Высокая, с тонкой талией и изящной шеей, светловолосая красавица курила папиросу.

– Благодарен за уход, Дарья Павловна, вы уж извините, если что не так, – Травин остановился. – Я не самый хороший больной и веду себя не очень, но поверьте, не забуду того, что вы для меня сделали.

– Рано вы выписались, Сережа, – Дарья Павловна строго посмотрела на него своими глубокими серыми глазами. – Доктор Райх постарался?

– Не только, – Сергей покачал головой. – Но я действительно практически здоров. И если могу чем-то вас отблагодарить…

– Нет, это мой долг, – просто сказала женщина. – Берегите себя. А то медсестры мне ваш уход не простят.

– А вы? – вдруг неожиданно даже для себя спросил Травин.

Дарья Павловна только улыбнулась, погасила папиросу о железные перила, бросила гильзу на землю и скрылась в дверях.

Несколько семей из села Сморчково жили обособленно, на выселках. Само село, как полагается – с церковью и сельсоветом, окружило себя полями, а вот выселки стояли, почитай, в лесу, и занимались их жители бортничеством. Лесной мед – он самый душистый и сладкий, пчелы что попало собирать не будут, когда такой выбор цветоносов. Так что жили семьи зажиточно, батраков не нанимали, продналог отдавали сполна, и местная власть, что старая, что новая, в их дела особо не лезла. Так, зайдет участковый раз в месяц, просто для порядка, да детишки в новую школу шастают туда-сюда, ну и раз в две-три недели телега за чем-нибудь необходимым в город съездит, заодно воск и мед отвезет, вот и всех связей с внешним миром.

– Глаз дергается, – женщина с изрезанным морщинами лицом поправила одеяло на лежащем на кровати мужчине с окладистой бородой. – Третий день уже. Может, дохтура позвать?

– Дура ты, – ее собеседник, кряжистый старик с узловатыми пальцами, только головой покачал, – знаешь ведь, что у Никифора за дела. Мигом в застенки утащат, не посмотрят, что еле живой. Бабка Фекла что говорит?

– Сказала – лежать ему надо, сам очнется. За отвар червонец взяла.

– Медом не захотела?

– Нет, сказала – деньги нужны на заговоренную воду.

– Толку никакого, как хрипел, так и хрипит, – дед недовольно сплюнул на пол. – Отойдет не ровен час.

– Вы уж постарайтесь, чтобы выкарабкался, – в горницу зашел мужчина в сапогах и военном френче. Положил на стол тонкую пачку денег. – Все, дольше задержаться не могу, буду заезжать, проверять. И если узнаю, что уход за ним плохой был, рассержусь.

– Все сделаем, как надоть, барин, – перекрестился дед. – И не такого выхаживали, он ведь на медведя с кулаками ходил и выдюжил.

– Значит, слаб тот медведь был поперек городского, – военный кивнул и вышел из избы. Зашагал к телеге с запряженной в нее каурой кобылой, бормоча себе под нос: – Кто ж знал, что этот гнида схрон перепрячет. Если и Никифор подохнет, целый год коту под хвост. Надо же, из-за дурака столько хлопот.

Глава 5

Город был заклеен афишами – приезжал сам Никандр Ханаев[6], солист Большого театра. Артист некоторое время после революции жил в Рогожске и после переезда в Москву город не забывал, появлялся здесь время от времени. В этот раз он грозился дать «Ромео и Джульетту» на сцене синематографа «Колизей».

Травин оперу не любил, равно как и балет – за, как ему казалось, нереалистичность представления. Он считал, что мысли надо выражать кратко и ясно, а не заунывным пением или тем более танцем, да и музыка классических произведений наводила на него тоску. То ли дело синтетический ансамбль Леонида Варпаховского, игравший экзотический по меркам Страны Советов джаз в саду Эрмитаж, было что-то в этой рваной неровной музыке такое, что брало за душу. А вообще он предпочитал кино, пусть даже такое, немое и черно-белое, там и актеры кривлялись забавнее, и сюжеты были куда интереснее.

В коммунхозотделе Травина встретили сдержанно. Само происшествие в городе вызвало большой интерес, но имени Сергея по отношению к нему не упоминали, газетчики все лавры отдали местной милиции, разоблачившей и уничтожившей преступников на месте. Тем не менее Кац, как и многие жители города, был в курсе того, что произошло, сарафанное радио работало куда лучше обычного, так что начальник коммунхоза был в растерянности, он пока не знал, как относиться к Травину – как к будущему жильцу тюремной камеры или как к герою.

– Что следователь? – спросил он только после того, как собственноручно закрыл тяжелую дверь своего кабинета.

– Давил, – не стал скрывать Сергей, – только не вышло у него ничего, даже протокол подписать не дал, значит, просто на понт брал.

– Себе на уме этот Мальцев, – негромко сказал Лев Аверьянович, – как специалисту, говорят, цены ему нет, а как человек – не поймешь, чего ждать от него. Скажу вам между нами, Сергей, как его вижу, тот еще жук.

– Учту, – Травин кивнул. – Только, товарищ Кац, не хочу я посторонних за глаза обсуждать, вы уж простите. Не дело это.

– Я тебя предупредил, а ты уж сам думай, для этого голова у тебя на плечах собственная имеется. Доктор-то что сказал?

– На поправку иду.

– Ну и славно. Дам тебе три дня отдыха, а не десять, как этот Райх написал, больше не получишь, работы много. Афанасий вон жалуется, что десять часов каждый день приходится по магазинам да баням бегать. В общежитие пойдешь?

– Сперва хочу домом заняться, оценить, что и как. Осень на носу, до зимы рукой подать, к морозам надо успеть основную работу сделать, раз уж взялся. Заодно привидений распугаю, нечего им в советском городе делать.

Кац рассмеялся, закашлялся, поднося платок к слезящимся глазам.

– Вот ты прыткий, товарищ Травин. В хорошем смысле. Давай, чего уж там, но и основную работу чтобы не забрасывал, эту нагрузку никто с тебя не снимет, и с арендаторами построже. Партия ведет курс на строгую дисциплину, особенно хозяйственную, страна развивается, заводы строятся, фабрики, а нэпманы только о собственном кармане думают, нет в них сознательности.

– Так извести их под корень, всех дел.

– В том-то и поворот, что многие так там, – начальник поднял палец вверх, – рассуждают. Дали слишком много воли поначалу, озверел народец, достал накопления и принялся опять простых людишек грабить. Только сейчас прижимают их, чтобы не наглели. Ладно, иди, ключ от здания получишь у Зинаиды Ильиничны.

Травин нервно вздрогнул и затравленно посмотрел на Каца.

– Может, Афанасия попросить?

Кац довольно усмехнулся.

– Можно и его. Что, боишься? Правильно, такая женщина, она как прижмет грудью, так даже от тебя мокрое место останется, ровно как от таракана.

Сергей так и сделал. Пообещал Афоне еще раз, что подсобит, если что нужно будет, договорился, что ждать будет у дома Абрикосовых через час, и заглянул в коммунхозовский гараж, проведать свой транспорт. Вовремя – какой-то незнакомый мужичок в пиджаке отворачивал у мотоцикла колесо. Травин долго думать не стал, подошел поближе и дал грабителю кулаком в ухо.

– Это я удачно зашел, – пробормотал он себе под нос.

– Ты что делаешь, ирод! – из-под автомобиля, стоявшего неподалеку на кирпичах, выполз слесарь Матюшкин, временно назначенный начальником гаража, подбежал к валяющемуся без сознания мужичку, приподнял голову. – Это же товарищ Пустовайло, секретарь партийной ячейки, ты дух из него вышиб. До смерти погубил, дылда проклятая.

– Жить будет, – Сергей осмотрел мотоцикл, сиденье явно пытался кто-то срезать, и некоторых хромированных нашлепок не хватало. – Я ж тебе червонец дал, чтобы ты за моим другом двухколесным присмотрел, а ты, значит, на части разобрать его решил?

Матюшкин искоса посмотрел на ворота, прикидывая, успеет ли убежать, осознал, что не получится, и сник.

– Телега сломалась у Николая Исаича, на время взять хотел, с тебя бы не убыло, – мрачно сказал он. – И вообще, мешается тут твоя таран-тайка, работать не дает. Эй, ты чего удумал?

Травин придвинулся к нему поближе, приобнял Матюшкина за шею.

– Дурак ты, Ваня, – просто сказал он.

– Чего это? – Матюшкин, поняв, что вот прям сразу его бить не будут, немного осмелел.

– Мы ж в советской стране живем, вместе должны ее строить, а не воровать у своих, этот вот хмырь дотягивается своими ручонками до всего, что плохо лежит, хоть и партийный. Чем он тебе так приглянулся, что ты разрешаешь ему тут хозяйничать? Дай угадаю, словечко замолвил, чтобы тебя на место начальника назначили, хоть и временно?

Матюшкин неуверенно кивнул, он старался понять, куда Травин клонит.

– То-то и оно, сегодня товарищ Пустовайло колесо снимет, завтра у тебя масла машинного возьмет бидон. Или брал уже? Брал, по глазам вижу. Железяк и просто вещичек у тебя тут полезных много, все в хозяйстве пригодятся. А потом, когда тащить уже опасно будет, пойдет в уголовный розыск и скажет, так, мол, и так, чувствует он, товарищ Пустовайло, что нечисто что-то у некоего Матюшкина на душе, а точнее, на складе, вещички пропадают подотчетные. Налицо расхищение народного добра. И поедет Ваня Матюшкин по этапу лет на пять, а если что важное пропадет, то и на десять.

– Как же так? – Матюшкин затравленно оглянулся. – Я ж… Он же обещал, что отдаст.

– Отдавал?

– Нет.

– Вот я и говорю, дурак ты, Ваня, подумай своей головой, кому поверят – партийному секретарю или слесарю из мещан. Ладно, пойду, дела у меня еще есть.

– А что с ним делать?

– Полежит немного, отдохнет, потом очнется. Если плохо будет помнить, что произошло, скажешь, что мотоцикл на него упал. Или сознание потерял внезапно, от непосильных трудов.

– Ну а если вспомнит, не ровен час?

– Отбрехаюсь, – Сергей усмехнулся. – Дальше Сибири не сошлют, и там люди живут кое-как и не тужат.

Он проверил свечу, уровень масла, вывел мотоцикл на площадку перед гаражом, уже там завел, заполнив свободное пространство сизым дымом. И выехал на улицу, распугивая кур и прохожих. Время шло к вечеру, народа на улице было немного, так что выехал из города Сергей практически без происшествий. С косыми взглядами в спину и проклятиями владельцев телег, чьи лошади очень нервно относились к ревущей новомодной технике, он проехал несколько километров по тракту, убедился, что из свидетелей только одна гужевая повозка, спускающаяся с пригорка, и увел мотоцикл в небольшую рощицу.

Травина все больше беспокоил оставшийся на воле член банды. Останься Сергей в общежитии, куда разным бородатым мужикам со стороны просто так не проникнуть, риск был бы значительно меньше, но в пустом доме, в одиночестве, ждать незваного гостя, вооружившись молотком или того хуже с куском перил, он не собирался.

Уж больно хотелось ему в новое жилье вселиться, и дело было даже не в доплате, которую Кац обещал, и не в собственной, хоть и на время, ванной комнате – к коммунальным неудобствам начала двадцатого века Травин кое-как привык. И не в соседях в комнате общежития, с людьми он отлично ладил с самого, почитай, детства, а теперь, при такой комплекции, в случае необходимости мог других заставить поладить с собой. Он и сам не мог понять, что его толкнуло прямо в сердце, когда он этот дом увидел. Для себя Сергей, любивший во всем ясность, установил, что все дело в тайне, которую жилище нэпманов Абрикосовых в себе скрывало – по слухам, следствие так и не смогло ничего выяснить.

Оставив мотоцикл в небольшом овражке, Сергей дошел до раскидистого дуба, каких тут было много, поискал оставленную метку, довольно хмыкнул и пошарил рукой в дупле. Нащупал конец веревки, потянул и достал из сердца дерева сверток. Под слоем ткани и промасленной бумаги нашлись два пистолета – браунинг М1903, отобранный еще прежним владельцем тела у одного финского офицера в войну, и так и не оформленный на него кольт, и к ним две коробки патронов.

– Один или оба взять? – спросил себя Травин.

И решив, что заначка не помешает, а кольт – пистолет уж слишком приметный, да и патроны для него достать сложно, в отличие от браунинга, засунул похудевший сверток обратно в дупло. Браунинг он спрятал в сиденье мотоцикла – оно хитрым способом откидывалось, обнажая небольшую полость, туда же положил коробку с патронами, вывез мотоцикл на дорогу и проехал еще несколько километров до разъезда Монино, где вот уже второй год строился аэродром для тяжелых бомбардировщиков.

Здесь через год-два должны были взмыть в воздух винтокрылые красавцы, предмет мечтаний того, прежнего Сергея. И где-то здесь, через сотню с лишним лет, в его, нынешнего, старенький «фольксваген» въехал грузовик. Травин иногда приезжал на это место – вдруг, как пишут в фантастических романах, откроется временное окно, и можно будет снова оказаться в привычном мире, но нет, ничего такого не происходило, ни искр, поднимающихся от земли, ни светящихся кругов и прямоугольников.

Так что он постоял немного, вздохнул и поехал обратно. По пути заскочил в исполкомовский распределитель, забрал свой паек продуктами. Кладовщик сначала отдавать положенное не захотел, заявил, что раз в больнице Травина кормили, то тут ему ничего не положено, тем более что талоны надо заранее отоваривать.

– Это где такое сказано? – Сергей внимательно посмотрел на худющего кладовщика, что-то не похож тот был на нечистого на руку.

– Правила такие, – упрямо гнул тот свое.

– Ты пойми, – когда Травину что-то было нужно, он становился очень настойчивым. – Я пока в больничке валялся, зарплату не получил. Теперь еще три дня жрать нечего будет. Хочешь, к тебе в гости приду, поселюсь? Не выгонишь ведь?

– Вот чудак человек, – кладовщика было не пронять. – Говорю же, талоны только в прошлом месяце были действительны. Не могу я тебе отдать продукты, меня же потом взгреют. Если только завскладом наш, товарищ Хмырев распорядится.

Товарищ Хмырев был на месте и тут же распорядился. Вот его лощеная физиономия наводила на мысли об уходящих налево материальных ценностях, но Травин вдаваться в подробности не стал, молча протянул талоны.

– Конечно, – Хмырев расцвел улыбкой, – наслышаны, товарищ Травин, о ваших трудовых подвигах. Вы ведь с Афанасием Лазаревичем на инспекции ходите? Очень, очень принципиальный работник. Конечно, это непорядок, что талоны за август вы сейчас приносите, но у вас ведь обстоятельства уважительные, так?

– Именно. Лежал в больнице без сознания, – подтвердил Травин. – Пострадал при задержании особо опасных преступников.

– Ну вот. Только фонды прошлого месяца уже почти все распределены, отдадим то, что еще осталось. Как говорится, мы вам навстречу, а вы – нам.

Через полчаса Сергей грузил небольшой мешок с маслом, мукой, сухим молоком, сахаром, солью, крупами, галетами и несколькими банками американских консервов на мотоцикл. Продуктов было раза в полтора меньше, чем положено, а талоны завскладом взял все. Травин рассудил, что что-то лучше, чем ничего, и есть очень хотелось, так что спорить не стал. Но пометку в памяти сделал.

Дом Абрикосовых был открыт – видимо, Афанасий Лазаревич дожидаться Сергея не стал, здраво рассудил, что в нехорошее место никто по своей воле не полезет, и ничего с городским имуществом не сделается за те два-три часа, что дверь будет прикрыта только на кусок деревяшки, просунутый сквозь запорные петли.

То ли ушлый рогожский обыватель не успел пронюхать, что склад халявных стройматериалов временно открыт, то ли действительно репутация у здания была соответствующая, но Травин нашел дом совершенно пустым, более-менее целым, с замком и ключами на столе.

Внутри царили разруха и запустение, многочисленные следы ног с отлетевшими от обуви комочками глины перекрывали обширные пятна крови, которые никто даже не попытался замыть. По их расположению Травин представил, где именно расправлялись с супругами Абрикосовыми и что примерно с ними сделали. Мужчину сначала пытали, впитавшиеся в дерево лужицы крови ближе к входу вели затем к подвальной лестнице, а с женщиной расправились прямо на обеденном столе – одна его часть вся была в черно-бурых запекшихся чешуйках.

Сергей только плечами пожал, в революционной чехарде проливалось крови куда больше, и вроде бы народ должен был привыкнуть к таким, по его мнению, мелочам. А вот то, что всю эту грязь сразу не убрали или хотя бы не замыли, его раздражало, половицы теперь придется если не менять, то скоблить, вытравливать бурый налет хлорной известью – других доступных химикатов тут не было, и красить. Пол был хорош, широкие дубовые доски, плотно пригнанные, практически не скрипели, Травин попрыгал, проверяя, в каком состоянии лаги, но даже под его весом они не шелохнулись, чего нельзя было сказать о лестнице на второй этаж – та вся шаталась, того и гляди развалится.

Весь дом он обошел за полчаса, по сравнению с теми планами, что были в коммунхозотделе, хозяева почти ничего не поменяли, разве что снесли перегородку на первом этаже между кухней и одной из кладовых, да переделали второй этаж, устроив там две просторные спальни. Огромная русская печь, разделявшая подсобные помещения и столовую, почти не облупилась, только нескольких изразцов не хватало. Равно как и мебели – все, что можно было вынести, исчезло. В спальне на первом этаже осталась одна большая металлическая кровать, без матраца и шишечек на спинке, зато с разделенной вдоль панцирной сеткой, жалобно скрипнувшей под весом Сергея.

– На полу посплю, – решил он.

Описи вещей не было, значит, коммунхозовцы сами погрели руки на нэпмановском имуществе, что Сергея совершенно не удивило и не расстроило. Наоборот, теперь все, что он тут каким-то чудом обнаружит, вот как эту кровать, можно было или себе оставить, или обменять на что-нибудь полезное. Например, на тот же матрас.

Судя по увиденному, нэпманы второй этаж практически не использовали, там стояли два разломанных шкафа и буфет с разбитыми стеклянными дверцами, в одной из комнат обнаружился шатающийся стул, и это определило выбор Сергея – в ней он решил оборудовать свое логово, здраво рассудив, что как бы ни таились непрошеные гости, скрипящую лестницу им не миновать.

К первому этажу был пристроен небольшой склад, сейчас – такой же девственно пустой, как и остальной дом, только в одном углу сиротливо приткнулись чудом уцелевшие два куба березовых дров. Сюда Травин загнал свой мотоцикл, подвесил под потолок на ржавой цепи найденную в одном из шкафов рваную серую простыню, запихнул в середину валик сена. В полумраке простыня выглядела устрашающе.

– А нечего шастать куда не звали, – Сергей качнул муляж привидения, цепь жалобно заскрипела.

Под конец он спустился в подвал, проходивший под всем зданием, подивился тому, что чугунные трубы отопительной системы до сих пор на месте, а бак с водой, вмонтированный в топку, все еще полон воды. Труба, соединявшая накопительный бак с городским водопроводом, проржавела и текла, но на первый взгляд остальное находилось в рабочем состоянии.

Подвал явно обыскивали – на полу валялись куски кирпичей, стены, они же – фундамент дома, были разворочены, найденные полости зияли рваными краями с торчащими железными прутьями. Таких было четыре штуки, и только у двух разбитая кладка была относительно свежей, из чего Травин заключил, что схронов было тоже два. Он не поленился, обстучал стены и пол, но ничего нового не нашел.

– Все уже найдено до нас, – резюмировал он, открывая задвижку и прислушиваясь к тому, как вода начинает расходиться по внутренним трубам, пробивая себе дорогу через свищи и сорванную резьбу. – Зря я так сегодня с Матюшкиным, мне бы тоже кой-чего полезное из гаража понадобилось. Хотя что там, чугуний, он и есть чугуний, вещь капитальная.

На улице совсем уже завечерело, электричества в доме не было, равно как керосиновой лампы и горячей еды, так что Сергей решил просто лечь спать. Схватку с плитой и сковородками вполне можно было перенести на утреннее время, темноты Травин не боялся, потенциальных привидений – тоже. Все эти потусторонние существа, даже если взять приписываемые им злобные умения, оказывались куда как слабее по сравнению с людьми, вот уж от кого пощады не жди.

Подложив сложенный мешок из-под продуктов под голову, Сергей растянулся на полу, поерзал на жестких досках и почти моментально уснул.

Проснулся он от слабого шума, судя по тому, что первые лучи солнца уже пробивались через запыленное окно, около четырех часов утра. Лестница не скрипела, снизу никто не подбирался, а вот наверху, на чердаке, явно кто-то был. Не человек – для человека то, что перемещалось прямо над Травиным, было слишком легким, но и не кошка какая, та бы ходила не таясь, цокая когтями.

Призраки, не призраки, и все равно что-то холодное и липкое словно коснулось сердца.

– Да ну, – сплюнул он, встряхнул головой, чувствуя, как возвращается самообладание, тихо поднялся, не обуваясь, и, мягко ступая по полу, добрался до лестницы на чердак. Поставил ногу на ступеньку, стараясь не шуметь, подтянулся руками к самому потолку, а потом вытолкнул себя наверх, прямо в темноту, краем глаза увидев что-то белое, метнувшееся от люка.

На Большой Московской улице, переименованной советской властью в улицу Третьего Интернационала, аккурат перед империалистической войной крестьянин Михеев построил кинематограф «Колизей». После революции здание сменило хозяина, но продолжало показывать фильмы, зато теперь по пятницам, субботам и воскресеньям на его сцене выступали живые артисты. А на первом этаже в доме, примыкавшем к кинотеатру углом, располагался ресторан «Ливадия» – место, в середине двадцатых годов очень популярное среди революционной буржуазии.

Гайки, закручиваемые властями, прижали постоянную публику ресторана, и теперь он был наполовину пуст, как говорили его владельцы. Или наполовину полон, как предпочитал считать фининспектор. Ближе к полуночи редкие посетители в подъеденных молью мехах и кожанках доедали остатки былой роскоши, на сцене за роялем толстый фраер изгонял из клавиш мучительно тоскливую мелодию.

– Шарабанку давай, – окончательно охренев от тоски, заорал один из посетителей, швыряя в пианиста стакан.

Тот тут же перестал мучить рояль, на сцену выпорхнула певичка в коротком платье с рюшами.

– Я гимназистка седьмого класса, пью самогонку заместо квасу, – задорно запела она, и жующие посетители начали подпевать, топать ногами и хлопать в ладоши.

За угловым столиком, с початой бутылкой водки и закусками, сидели трое, один – в пиджаке с отливом и рубахе-косоворотке, с прилизанными темными волосами, двое других – в кожанках и яловых сапогах, аккуратно подстриженные и похожие друг на друга, словно братья. Они тихо беседовали, и на появление певицы почти не отреагировали.

– Точно знаешь? – первый наколол на вилку кусочек селедки, поелозил по тарелке, собирая растительное масло, бросил в рот, капля упала на рубаху жирным пятнышком.

– Дело верное, – второй на первого смотрел с едва угадывающейся брезгливостью. – В среду после двух, аккурат перед днем зарплаты. Утром деньги увезут на фабрику с вооруженным конвоем, а до этого они будут в банке лежать.

– С чего поменяли? Слушок пошел, что неспокойно тут, и осторожничают. Стукач где-то сидит, я чую.

– Да говорил ты уже.

– Зуб даю, Бритва не просто так на засаду мусорскую напоролся, пропал ни за что.

– Случаем твой Бритва попал, по нему давно уже кичман плакал, – третий повертел в руках хрустальный фужер со щербиной на ножке. – Какой-то фраер залетный его подрезал. Что мы имеем?

– Восемьдесят тысяч в ассигнациях, – второй зачерпнул ложечкой икру. – В самый раз для всей мануфактуры. Инкассаторы будут с усиленной охраной, на этот раз минимум шестеро, из ГПУ, двое в первой машине вместе с кассирами, четверо в другой. Кассу-то сняли на прошлой неделе, все отправили в Москву, да поторопились, плата с местных буржуа собирается плохо, с оттягом.

– Загибается нэпман, – подтвердил первый. – Нет уж того коленкора.

– Ты, братец, нам двоих людей надежных обеспечь, – с нажимом сказал третий, – делить будем, как договаривались, по-честному – три четверти нам, четверть вам. Когда только деньги привезут, нападать резона нет, уж больно охрана серьезная, а вот как наличман в банке уляжется, а московские обратно уедут, тогда и возьмем.

– Никак стены взрывать придется? – забеспокоился первый. – Атас будет на весь городишко, мусора тут же прискачут с легавыми.

– Тихо все пройдет, – успокоил его третий. – Задача людей твоих на стреме постоять, как сигнал увидят – вынести мешок с мелочью, да подрезать его чуток, чтобы след ложный обеспечить. А мой человек деньги бумажные заберет, а на следующий день твою долю тебе отдаст.

– Без палева? Как он тяжесть такую один вынесет?

– Слово даю. Или ты мне не веришь?

– Ты ж жиган авторитетный, как не поверить, – расплылся первый в улыбке, налил себе полный фужер водки, залпом выпил. – А копейки?

– Что копейки?

– Их куда?

– Себе забери, за труды, – махнул рукой второй, своим ответом окончательно успокоив первого. – Но смотри, если кто из твоих проболтается или потом начнет фраером тут петушить, ты нас знаешь, мы это так не спустим.

– Вестимо знаю, – кивнул первый. – А этот ваш деловой, он с нами пойдет?

– Нет, – третий чуть заметно вздохнул. – Ты о нем не беспокойся, он свое дело знает. Если что случится, знак подаст, а если знака не будет, то делайте, как договоримся. Двери вам откроют, зайдете, охрану повяжете, сейфовую дверь отомкнете…

– Медвежатника брать с собой? На это не подписывался, есть один, да пьет сильно. И долей малой это не обойдется.

– Нет, там замок для вида будет прикрыт, фомкой в нем поковыряйтесь, чтобы казалось, будто взломали. А потом вытаскиваете мелочь и уходите. Дел на десять минут. Главное условие – никого не убивать, среди охраны наш человек будет, должен целым остаться. Попинаете, можете руку или ногу порезать, но не до смерти.

Первый хоть и выглядел полным придурком, но тупым не был и расклад себе примерно представлял. Эти залетные из Москвы были в авторитете, тут, в Рогожске, по наводке появились только весной, и у первого был большой соблазн их кинуть. Но в прошлый раз, когда не так гоп-стоп пошел, виновника с кишками нашли вокруг собственной шеи.

– Значит, четверть? – еще раз уточнил он.

– Двадцать тысяч ассигнациями, – подтвердил третий. – И еще, что в хранилище найдешь сверх того, тоже твое. Ты, братец, не бойся, мы тебя обманывать не собираемся, не на последнее дело идем.

Эти двое и кинуть могли, и просто прирезать, первый в этом нисколько не сомневался, но две тысячи червонцев, из которых половина уйдет в общак, а остальные достанутся ему, перевешивали любые разумные доводы. Он уже представлял, куда потратит эти деньги, точнее говоря – на кого. Биксы здесь были хоть и не столичные, но тоже любили меха и драгоценности.

– Лады, – хлопнул он по столу ладонью. – За такие деньги и под венец[7] можно.

– Нет, этого нам как раз не надо, – усмехнулся второй. – Ты нам, братец, на свободе нужен, живым и здоровым. Пока советская власть всю эту буржуазную вольницу не прикрыла, мы еще успеем рыбки наловить. Связь держим только через Валета, если кого другого пришлешь – объяснять не будем, грохнем и уйдем. Где мы остановились, знаешь, встретимся утром в среду.

Он уже было чуть приподнялся, как в зале ресторана появились двое. Один – рыжий, худощавый, невысокого роста, второй – рослый, полноватый, с короткими русыми волосами и носом картошкой. У обоих в руках были револьверы, лица до носа закрыты красными пионерскими галстуками.

– Граждане товарищи буржуи, – рыжий залез на ближайший столик, скинув тарелку с нарезанной дичью прямо на платье какой-то расфуфыренной даме, – прошу всех оставаться на местах, за польтами не бежать и руками не шалить. Исключительно для голодающих пионэров Закавказья мы соберем пожертвования. Не скупитесь, отдавайте все, а то мы осерчаем со всей пролетарской пылкостью. Товарищ, приступай.

Рослый с сумкой в руках начал обходить посетителей, а рыжий следовал чуть поодаль, играя револьвером. Налетчики не наглели, забирали исключительно деньги, да и то не все, только с одной из спутниц нэпмана, попытавшейся возмутиться, тут же сорвали серьги и золотое ожерелье.

– Что за клоуны? – спросил третий.

– Так это наши местные, – первый встретился взглядом с рыжим, едва заметно кивнул. – Кучер и Весло. С ними еще Рябой, он на стреме обычно стоит. Промышляют по бакланке, не борзеют, сейчас лаве чуток соберут и уйдут. Цаца, что завизжала, их подельница.

– С головой дружат, это хорошо, – третий смахнул крошки со стола. – К нам тоже пусть подойдут, а то выделяться нехорошо.

– Сделаем, – тут же сказал первый.

Грабители подошли к их столику в порядке очереди – как обходили зал, третий достал лопатник, вытащил оттуда тонкую пачку денег, бросил на стол.

– Пионэры будут вам целовать руки, товарищ, – рыжий сгреб деньги, бросил в сумку и увлек напарника к следующим жертвам ограбления.

– Он все отдаст, – тут же заверил третьего первый. – Будьте уверены, до копья.

– Пусть себе оставит, на молоко, – третий усмехнулся. – Прыткие ребята, пригодятся еще. Но на это дело их не бери. И запомни, Павел, никто о деньгах узнать не должен. Твои что в хранилище найдут, то, значит, и забрали. Точка.

Третий расплылся в улыбке. Половина, уже в мыслях потерянная, снова вернулась к нему. Нет, со старшими он поделится, кинет что нашли, но обещанные двадцать тысяч оставит себе. И точка, как этот жиган сказал.

Глава 6

– Давно вы тут ночуете?

Сергей сидел на чердаке напротив четверки детишек, самому старшему было лет тринадцать, а самой маленькой – не больше восьми. Одним из жителей дома оказался Емеля, тот самый, что уже прокатился на мотоцикле, а привидением – одетая в светлую ночную рубашку девочка.

– Как нэпманов прирезали, – старший добавил солидности в голосе, – вон, Лизка тут осталась, потом Емеля к ней перебрался, а за ним и мы. Вы не подумайте, мы тут ничего не трогали, только матрасы принесли и одежку кой-какую, это все другие утащили. И порядок мы тут соблюдали, только на первый этаж не спускались, страшно очень. Через крышу пристройки ходим.

– Абрикосовым это все равно не нужно, – Сергей оглядел ребят – те и вправду выглядели опрятно, хоть и очень бедно. – А ты, Лиза, жила тут?

– Она у нэпманов приживалкой была, – ответил за нее Емеля. – Когда их резали, она на чердаке пряталась, с тех пор совсем немая стала, не разговаривает. Но все понимает.

– Надо же, интересно. А кто тут был, видела?

Девочка помотала головой.

– Глаза она зажмурила от страха, – пояснил старший. – Не видела никого, только слышала, но узнать не сможет. Боится.

– И правильно делает, – Травин протянул руку, чтобы погладить девочку по голове, та от ужаса запищала и отодвинулась. – Чего это она?

– Так один из татей ее тоже по голове погладил, вот как вы сейчас. Сказал, мол, не тронет, и чтобы не высовывалась, пока они там нэпманов на ремни кромсали. Мы уж пытали ее, кто это, не отвечает. Баила только, что голос мужской был.

– Если она не говорит, откуда знаешь?

– Мы ж не безграмотные какие, я вот в школу давно хожу, и Митяй тоже. И Емеля в первый класс пошел, как к нам прибился, – охотно объяснил старший подросток. – Вот и Лизку читать и писать обучаем, так она чего случилось, кое-как нашкрябала. Только в мусоровку она не пойдет, вдруг этот тать тут еще ходит. Дядь, а ты нас теперь сдашь?

– Если хотите, сдам, – Сергей пожал плечами, – нет, так живите сколько хотите. Только до весны я должен этот дом коммунхозу отдать, гостиница тут будет или обычный дом жилой, а до этого порядок нужно навести. Ну а с вами решим к тому времени, может, чердак утеплим или еще что сделаем.

– Ясное дело, – тринадцатилетка кивнул. – Мы ж понимаем, что казенное имущество, и долго тут бы не продержались. Только идти нам некуда.

Круглой сиротой среди четверки была только Лиза – по словам опять же подростка, отца она совсем не помнила, а мать умерла два года назад, после этого ее приютила тетка, жена Абрикосова. У Петра и Митяя была мать, а у Емели – отец, только толку от них было мало, пили они так, что ни денег, ни тем более еды в семьях не водилось. И обратно домой дети совершенно не хотели возвращаться.

– Уж лучше в детдом, – заключил старший. – Там хоть кормят и бьют не так часто.

– Может и лучше, но об этом потом, разбудили вы меня своим шорохом, – Сергей приподнялся, у него детдом с хорошими воспоминаниями не ассоциировался. – Давайте-ка спать, а завтра на свежую голову решим, что с вами делать. Хотите здесь на чердаке оставайтесь, хотите – второй этаж почти весь свободен, мне одна комната нужна, остальное помещение можете занимать. На первый вам и вправду лучше не соваться пока, но время будет – отмоем, почистим, и будет лучше прежнего. Еду-то где берете?

Дети переглянулись, промолчали.

– Ладно, не хотите рассказывать, не надо. Петро, пошли со мной, есть у меня кой-чего из снеди, а днем придумаем что-нибудь.

В полном соответствии с рекомендациями доктора Райха Сергей проснулся поздно, когда солнце уже подходило к полуденной отметке, рывком вскочил, размялся, осторожно отжался сотню раз на кулаках, стараясь не напрягать живот. Кровь слегка проступила через повязку, но рана практически зажила, и даже при наклонах почти не беспокоила.

Через пыльные окна били солнечные лучи, слышалось птичье пение, и настроение резко скакнуло вверх. В двадцать семь лет организм восстанавливается быстро, а дурные мысли в голове не задерживаются. Вот и бородатый мужик уже казался чем-то далеким и давним, но Травин удержал его образ в памяти, такая вот расслабленность в войну едва не стоила ему жизни.

– Мы рождены, чтоб сказку сделать былью, – напевал он, спустившись по лестнице и выйдя во двор – там стояла коновязь с поилкой, полной дождевой воды, а в углу сада – небольшое деревянное строение с круглым окошечком, – преодолеть пространство и простор.

Если Травин что и помнил из этой эпохи, то это песни. Не слова, те забылись, и поискать их было негде, а в основном мелодию.

– Все выше, и выше, и выше, – Сергей зачерпнул прохладную воду рассохшейся бадейкой, окатил себя с головы до ног, – ух, хорошо!

День обещал быть жарким, единственное облачко на небе удирало от солнца в сторону Ленинграда, у Травина было еще два отпущенных Кацем свободных дня. Дел за это время предстояло сделать много: начать перебирать систему отопления, запустить начерно водопровод, разметить, где будут новые стены на втором этаже, и прикинуть, что из материала нужно выбить у начальника коммунхозотдела. Вчерашняя краткая инспекция на первый взгляд каких-то совсем уж серьезных поломок не выявила, по прикидкам Сергея, вполне можно было и за два-три месяца управиться, работая по вечерам и в законный выходной.

Он накинул единственную оставшуюся целой рубаху – вторую, порезанную, вполне можно было зашить и отстирать. Хуже дело обстояло со штанами, они у Сергея были единственными выходными, а в рабочих, заляпанных маслом и ржавчиной, ходить по городу не хотелось. Но пришлось.

Выйдя на крыльцо, Травин подставил лицо солнцу и уже было решил отправиться на склад, договориться насчет железа, но тут его окликнули.

– Сережа, – на дорожке, ведущей от калитки, стояла вчерашняя фельдшерица. – Вы куда это собрались?

– Добрый день, Дарья Павловна, – вежливо поздоровался с ней Травин. По своему опыту он знал, что женщина с утра – это не к добру.

– Что это у вас на рубашке, дайте-ка посмотрю?

Фельдшер подошла поближе, если до этого Сергей считал, что они почти ровесники – в больнице он к ней особо не присматривался, то сейчас, на свету, стали заметны и появляющаяся сеточка морщин возле глаз, и чуть поплывший овал лица. И вообще, было что-то в ее взгляде такое, что выдавало возраст. Сейчас Травин дал бы ей лет тридцать пять. Он посмотрел туда же, куда уставилась женщина, и выругался про себя – и на этой рубахе проступило пятно крови, небольшое, но на белой когда-то материи – очень даже заметное.

– А ну, идем ко мне, – скомандовала фельдшерица и, не оглядываясь, пошла к калитке.

Травин пожал плечами и пошел за ней. Врачам он, с тех пор, как они практически с того света его вытащили, иногда доверял. До калитки они не дошли, свернули на тропинку, ведущую вдоль забора, и оказались возле отдельно стоящего флигеля. Сергей еще раз мысленно выругался и так же, про себя, долбанул кулаком по лбу – давно должен был догадаться, что та самая зазноба следователя, о которой Афоня говорил, эта Дарья Павловна и есть.

– Как видите, мы с вами соседи, – подтвердила женщина, открывая дверь одноэтажной постройки. – Не стесняйтесь, я живу одна.

Не обращая внимания на двусмысленность этой фразы, Сергей огляделся – в домике было уютно и чисто, пахло свежим хлебом, да так вкусно, что он слюну сглотнул. По плану, который он добыл в коммунхозотделе, тут должны были быть две комнаты, коридор и небольшая кухонька с печью. Одна комната, ближняя, была закрыта, и они прошли в дальнюю. Бежевая краска на стенах, матерчатый абажур, свисающий с деревянного потолка, буфет с посудой, стол с тремя стульями и кровать с никелированными шишечками, уменьшенная копия той, которая досталась ему вместе с домом – все это не просто поместилось в невеликие квадратные аршины, а было расставлено так, что казалось, будто тут еще много свободного места. Которое резко сократилось, как только в комнату зашел Сергей.

– Садитесь-ка на стул, снимайте рубаху, – приказала фельдшерица. – Я вас без одежды уже видела, так что не смущайтесь.

Уж чего-чего, а смущаться Травин не собирался. И то, что женщина выносила за ним утку, или видела без штанов, или то, что сейчас его штаны были не в лучшем виде, его совершенно не волновало. Он стянул рубаху, потянулся к повязке.

– Нет, я сама.

Фельдшер размотала бинт, намочила кусок ваты и смачивая присохшую нашлепку, начала тихонечко ее отдирать. Показался край раны, Сергей решил, что так они до обеда провозятся, схватился за повязку и одним движением оторвал ее.

– Я боли не боюсь, – не то похвастался, не то объяснил он. – Дарья Павловна, вы особо не нежничайте.

– Хорошо. Раз вы такой храбрый, – женщина улыбнулась, – то я сейчас ее продезинфицирую вам и два стежка еще наложу, тут края разошлись. И зовите меня уж Дарьей или Дашей, мы с вами вроде как соседи.

Травин хотел кивнуть, но Дарья шлепнула ему на рану ватку с йодом, и он только рот открыл, хватая воздух.

– Терпи, солдат, генералом будешь, – женщина хихикнула и продела прозрачную нить в кривую иглу. – Может, обезболить? У меня только спирт.

– Справлюсь, – Сергей уже пришел в себя и, пока его зашивали, даже не шипел и не охал. Тем более что женщина, пока накладывала стежки, касалась его грудью, и это было приятно. От фельдшерицы пахло чем-то терпко-цветочным, и запах этот слегка кружил голову.

– Ну вот, готово, – Дарья чуть отодвинулась, оценивающе поглядела на рану. – Теперь гораздо лучше. Как говорят, до свадьбы заживет? А теперь объясните-ка мне, что вы в доме Абрикосовых делали.

Травин объяснил. Рассказал и про то, что Кац поручил ему дом отремонтировать, и про то, что дал на это полгода, и даже про печь с водопроводом, которым он собирался как раз заняться.

– Хорошо бы, – женщина улыбнулась. – Раньше-то здесь, во флигеле, вода была, а как с обысками нагрянули да стены начали ломать, все и перестало работать. Как хочется ванну принять, пусть даже холодную, вы себе не представляете, Сережа.

Странно, но Сергея это постоянное выканье не раздражало, хотя он вообще не любил все эти церемонии.

– Починю, дел там на неделю, не больше, – пообещал он и встал, собираясь уходить.

– А больше ничего вы в доме не обнаружили, – Дарья замялась, подбирая слова, – странного?

– Например?

– Ну, говорят, там призраки водятся.

– А, – Травин усмехнулся, – детишки там на чердаке живут.

– Так вы их нашли?

– Кого?

– Детей.

Сергей внимательно посмотрел на женщину.

– Вы знали, – утвердительно сказал он.

– Да, – та вздохнула. – Они там с ранней весны обитают, домой идти не хотят, семьи у них такие, что уж лучше здесь, чем там. И девочка еще с ними, Лиза Артоболевская, она раньше вместе с Абрикосовыми жила, дальняя родственница Натальи, ей вообще идти некуда. Я их в интернат местный пристроила, они оттуда сбежали через день. Так и живут, я подкармливаю, когда могу, из больничной кухни остатки беру. Вы уж их не обижайте.

– Пусть живут, – Травин остановился возле двери, – красивая вещица.

В буфете на верхней полке стояла статуэтка – два крылатых фарфоровых ангелочка с пухлыми щеками, круглыми попками и толстыми ножками держали на поднятых руках щит с незатейливым гербом – на синем фоне перевернутая золотая подкова с золотым же крестом. На взгляд Сергея, безделушка была аляповатая и пошлая, но раз уж хозяйка поставила ее среди щербатых тарелок, чашек и трех хрустальных бокалов, то, наверное, она была ей дорога. И вообще, Дарья Павловна Травину нравилась, так что он хотел сказать ей что-то приятное.

– По случаю купила, – фельдшерица чуть покраснела и выпроводила Сергея наружу.

Травин прошел мимо парикмахерской, клятвенно пообещав себе с получки обязательно туда зайти, немногочисленные магазины с одеждой тоже получили свою долю обещаний, а вот на обувные их уже не осталось – Сергей трезво оценивал свои финансы и то, что их, возможно, придется разделить с незаконными жильцами.

Хотя вот этот вопрос он надеялся решить – новая должность давала ему право прописывать людей. В коммунхозотделе Травин получил от Зинаиды Ильиничны красную книжечку управдома с изображением серпа, молота и меча на обложке, копию домовой росписи и тонкую пачку бланков. На листе домовой книги были всего четыре строки – супругов Абрикосовых подчеркнули и поставили дату убытия, видимо, совпадающую с днем смерти, прописанными оказались всего двое – Артоболевская Елизавета Ильинична и Белова Дарья Павловна.

Помощница Каца попыталась снова прижать его мощной грудью, но увидев на рубашке кровь, смилостивилась и отпустила, одарив по такому случаю талонами на сентябрь. И даже указала, как пройти на склад стройматериалов коммунхоза – он располагался неподалеку, рядом с вокзалом.

Самого начальника на месте не было, и Сергей прождал его два часа, перемещаясь из отдела в отдел. Он получил формуляры для заказа материалов, бланки актов на списание, книги учета, толстый гроссбух, прошитый веревкой и опечатанный сургучом, для ежедневных записей о ходе работ и израсходованных матценностях, ведомость с фондами и даже квадратную печать для закупок у частников. Внушительный рост и кровавое пятно на рубахе сэкономили ему минимум несколько дней – работники коммунхоза старались побыстрее отвязаться от коллеги и, если первый раз просто отсылали к другому бюрократу, то, когда Травин возвращался и сверху вниз, положив пудовые кулаки на стол, печально смотрел на советского чиновника, выдавали все что положено, и даже больше.

– Вижу, ты уже управился, – Кац наконец появился в коммунхозотделе, довольный и благодушный. – Давай, показывай, что там эти гаврики понадавали.

Он окинул взглядом кипу бумаги, которую держал в руках Сергей, и поморщился.

– Нет, не пойдет, – заявил он. – Что это за бюрократия такая, товарищ Травин? Ты у нас управдом на три восьмых ставки, а книг отчетных набрал, словно на две или три. Бросай мне на стол все это недоразумение и печать сюда давай, нечего еще и частников к этому делу привлекать. Кассовые ордера будешь лично от меня получать, накладные на склад – тоже. Вот эти бланки оставь, будешь раз в неделю писать, что действительно нужно, и отдавать лично мне в руки, тогда и по фондам начнем искать. Товарищ Сталин как говорил, что такое советская власть? Это учет и контроль, понимаешь, а не бюрократия и головотяпство. А то дай волю – выйдет дом по сметам почти как новый построить. Сейчас что действительно необходимо?

Травин молча протянул Кацу лист со списком деталей, который составил, пока ходил из кабинета в кабинет, тот так же молча заверил его своей подписью, поставил тот штемпель, который отобрал у Сергея.

– На склад пойдешь, там тебе все выдадут. Привидений видел?

– Нет. Тихо там.

– Боятся тебя, верно, – Лев Аверьянович хохотнул. – Вон какой здоровый, призрака схарчишь, тот и дернуться не успеет. К тому же призрак – лицо незарегистрированное, в доме проживать права не имеет. Домовую книгу получил? Вот, не забудь сам прописаться.

– А если еще кто жить попросится? Думаю, помощников найти, некоторые вещи сподручнее вдвоем-втроем делать.

– Ты же инспектор, порядок знаешь. Койко-место в неликвидном фонде пять рублей, комната целиком – пятнадцать, дети бесплатно. Оформишь, пусть пока живут. Зарплату за август получил? Нет? Отдашь, когда аванс получишь. Ты хоть и по нэпманам ходишь, а внешний вид надо иметь, не позорь советскую власть.

Кац открыл бумажник, достал три червонца. Из бумажника выпала фотография человека в форме НКВД.

– Сын?

– Племянник, в Белорусской ССР служит, – по виду начальника коммунхозотдела было видно, что он этим фактом недоволен. – Вот скажи, Сергей Олегович, как думаешь, когда коммунизм построят, нужны будут органы безопасности?

Травин кивнул.

– И я так думаю, мы же пока в кольце империалистических врагов, ненавидят они нас, смерти желают. Только внутренние враги, контрреволюционеры всякие, скоро пропадут, люди будут жить в мире и согласии, трудиться на благо страны, и в органах, значит, народу станет меньше работать. Куда податься-то при такой временной профессии? Вот у меня дочка, Фира, она врач, и замуж за доктора вышла, Григория Лейбмахера, сейчас в Москве в больнице имени профессора Боткина вместе работают, сын у них растет, Шлема. Вырастет – тоже станет врачом, и если сын у него родится или дочь, и они врачами будут. А почему, как думаешь? Так я тебе скажу – потому что люди и при советской власти, и при коммунизме болеть не перестанут, а значит, всегда на кусок хлеба можно заработать. Так-то! Я уже старый, на мой век беспорядка хватит, а вы, молодые еще, другая жизнь у вас будет, настоящая профессия нужна, такая, чтобы всегда польза от нее была. Ладно, иди. И не забудь, послезавтра снова с Афанасием выходишь!

Мешок с нужными для трубопровода деталями и инструментом Травин поднял и закинул на плечо, весу там было пудов пять, а то и шесть, но он выдержал. Не выдержал мешок, ткань лопнула, и чугунные изделия вперемешку с медными рассыпались по полу. Кладовщик матерился, но больше гнилую материю ругал, а не посетителя – тот виноватым совершенно не выглядел, а наоборот, даже нахмурился.

– Етить твою дивизию, – подытожил работник склада, исчез в глубине помещения и вернулся, катя одноколесную тачку. – Вот, держи, от сердца, так сказать, отрываю, потому что, так сказать, хорошая штука.

– Хорошая, – подтвердил Сергей. – Только колесо что-то вихляет, никак подшипник рассыпается?

– А ты в этом соображаешь, поди?

– Угу.

Кладовщик выложил на прилавок два подшипника в промасленной бумаге, внес их и тачку в общий список и отпустил новичка-управдома с миром. Уж слишком тот отличался от слесарей, приходивших за нужными деталями – хлебной водкой от него не пахло, и, даже несмотря на кровь на рубахе и пятна на штанах, выглядел он опрятным. Ногти не черные, волосы в разные стороны не торчат.

– Часто заходить буду, – предупредил Травин. – Доски будут нужны и инструмент столярный. Ну и по мелочи всего, гвозди там, стекла для окон.

– Ты это, тогда с подводой приезжай, так сказать, – обеспокоился кладовщик. – А то склад разнесешь, так сказать, вестимо.

– Договорились, – Сергей мыслями уже был в подвале, прилаживая новый вентиль.

Когда он вез тачку от вокзала к дому, показалось, будто следит за ним кто-то. В другое время Сергей свернул бы в переулок, дождался, когда преследователь появится, схватил бы его за шею и побеседовал серьезно о том, кто он и откуда, но с тачкой, полной металла, особо не побегаешь. Он выехал на центральную улицу, туда, где и народа, и витрин было много, и не торопясь ловил колею хрустящим колесом.

Следивший за ним расслабился, на людной улице подобрался поближе, и Травин хорошо разглядел вихрастого парнишку лет пятнадцати, худого, с рябым лицом. Чтобы проверить, того ли он заприметил, Сергей остановился и резко повернулся. Парнишка тут же юркнул в ближайший магазин, словно именно туда и шел. Сергей помахал руками, словно разминаясь, ухватился за рукояти и пошел дальше. На зрительную память он не жаловался, рябого запомнил хорошо и при случае надеялся с ним поговорить – хоть Травин и привык решать проблемы кулаками, но от доброго слова тоже не отказывался.

Так что он завез тачку в пристройку и отправился в местный адмотдел, пока рябой не передумал и не сбежал куда-нибудь.

Без тачки за топтуном было следить гораздо сподручнее. Сергей и в кооперативный магазин зашел, купил две новые рубахи и штаны за пятнадцать рублей, прямо там же, в подсобке, переоделся и почувствовал себя гораздо лучше. В магазине, кроме одежды, продавали парусиновые туфли фабрики «Скороход» и почему-то детские соски. Рядом с прилавком, на котором красовались эти изделия, висел плакат Резинотреста: «Лучших сосок не было и нет, готов сосать до старых лет». Травин готов не был, но соски купил – мягкая резина отлично подходила в качестве прокладок для тонких труб.

Убедившись, что рябой никуда не делся, Сергей не торопясь дошел до адмотдела. Часовой милиционер удостоверение управдома внимательно изучил и Травина внутрь пропустил, а рябой топтун отправился дальше, по своим делам. Наверное, докладывать, что фраер к мусорам заглянул хвостом побить.

По-хорошему, ту бумажку, которую Мальцев требовал, подписать надо было у начальника отделения РККМ. Но товарищ Гирин Иван Миронович на месте отсутствовал, и правильно делал – не дожидаться же ему некоего Травина день и ночь, заместителя у него временно не было, а от рядовых работников милиции толку Сергей не добился. И собрался было уходить – задачу потревожить топтуна он, считай, решил, как его перехватил мужчина в штатском.

– Вы Травин? – незнакомец был ниже его на голову и худее раза в три. – Отлично, что зашли. Моя фамилия Карецкий, я субинспектор угро местного. Документы ваши у Гирина лежат, но и меня краем касаются, так что давайте пройдем, побеседуем.

Разговор у Травина с Карецким не получился. Таких субинспекторов Сергей навидался, без мыла в душу залезут, и потом не только виноватым окажешься, но еще и сам себя расстреляешь. Так что на призывы к задушевной беседе он не откликался, по всем обстоятельствам дела, в котором оказался замешан, отсылал к следователю и старательно косил под не слишком умного, но педантичного работника коммунального хозяйства.

– Мальцев вам случайно не угрожал? – сделал Карецкий последнюю попытку. – У нас он, знаете, такой репутацией пользуется, очень жесткого специалиста. Палку иногда перегибает, что там скрывать. Но исключительно в интересах дела, если попадется честный человек, вот как вы, так он всегда по справедливости. Ну а уж если бандит или вор, тут пощады не жди.

– Нет, – Травин покачал головой, – был исключительно вежлив и корректен. На совесть не давил, лишнего не спрашивал. Да я все рассказал, что помнил, меня ведь подрезали, крови много потерял.

– Понимаю, понимаю, – участливо закивал субинспектор. – Ну, вот ваша бумажка, вы уж, пожалуйста, из города никуда не уезжайте, пока следствие идет, если вдруг будут вопросы, Мальцев вас повесткой вызовет. И если вдруг что увидите, мало ли, кто объявится, сразу сюда, геройствовать не надо.

Травин торжественно пообещал не геройствовать и ушел по своим делам.

– Вежлив и корректен, – пробормотал Карецкий, складывая бумаги в папку. – Слова-то какие проскальзывают, что ж ты под дурачка косишь, Травин Сергей Олегович, бывший сотрудник Московского управления угро? Наверняка скрываешь что-то. Проследить за тобой надо, а то еще наломаешь дров, а нам потом их куда-то распихивать.

Глава 7

Свободный от работы день проходит куда быстрей, если заполнить его другой работой. А лучше – двумя. Травин аккуратно разложил в подвале добытые на складе детали и начал с главного, с основного вентиля, соединяющего внутренние коммуникации с городским водопроводом. Водонапорная башня возвышалась всего в нескольких кварталах от дома Абрикосовых, сама вода добывалась насосами из реки и особой чистотой похвастаться не могла, но все равно это было куда удобнее, чем покупать ее у водовозов.

Старый вентиль повредили, когда в подвале проводили обыски, и заменить его оказалось делом непростым – процесс занял почти два часа. Сначала надо было разобрать старое соединение, сварное, нарезать резьбу и потом только привернуть новую деталь.

За это время кашицей хлорной извести с аммиаком отбеливался пол на первом этаже, теперь серо-бурую массу предстояло аккуратно собрать, а позеленевшие дубовые доски – отмыть. Соседи с чердака вызвались помочь, но Травин отослал их в сад и наказал в ближайшее время в дом не возвращаться. По крайней мере, до тех пор, пока не выветрится запах хлора.

Утешало лишь то, что проделать это надо было только один раз, и действительно, когда сражение с вентилем подошло к концу, пятна на полу значительно побледнели. Полностью от них избавиться не получалось, но Сергей и не собирался этого делать, по его мнению, голая древесина, покрытая маслом, не шла ни в какое сравнение с той же древесиной, но хорошенько покрашенной.

– В буднях каких-то строек… – Травин осторожно открыл вентиль со стороны водопровода, поставив новую пломбу. Вода тонкой пока струей хлынула в систему. Слова этой песни он тоже не помнил, но она точно была довоенная и ритмичная, так что если кто услышит, внимания не обратят.

– В веселом грохоте, тарам-пара-рам… – новый вентиль дал течь, и Сергей затянул его посильнее огромным ключом.

– Здравствуй, страна героев… – он открыл вентиль, давая воде заполнить трубы. По течи потом можно определить, где в системе неполадки.

– Страна мечтателей… – прислушался, на втором этаже явно что-то протекало.

– Страна… чья там она была? Крестьян и рабочих – это понятно, но не рифмуется. Нэпманов? Ну уж нет, кровопийцы те еще. Ладно, нечего себе этим голову забивать, – Сергей перекрыл вентиль, предстояло еще много работы, а световой день уже почти закончился.

Провода в вощеной бумаге, закрепленные на фарфоровых изоляторах, на вид были целыми, и Травин удивился, что их не срезали в первую очередь. Как он уже успел убедиться, в редких советских домах были паровое отопление, центральное водоснабжение, канализация и электричество, и это не когда все такое изобилие вместе, а по отдельности. Революция и последовавшая затем разруха приучили жителей пролетарского государства к аскетичности в быту и отсутствию удобств.

Электричество в городе Рогожске существовало с 1904 года, благодаря высоковольтной линии, начинавшейся от Рогожской электростанции номер три имени инженера Роберта Эдуардовича Классона, которая, в свою очередь, работала на богатейших запасах торфа. Линия уходила прямо в Москву, и благодаря этому часть домов была подключена к этому великому достижению цивилизации.

Дом Абрикосовых удачно находился неподалеку от тянувшихся на столбах проводов, оставалось только достать где-то нужные тридцать метров кабеля, который как раз убрали, как только дом стал ничейным. Подотдел электрификации располагался в коммунхозе, и Травин примерно знал, к кому надо обратиться – тщедушный немолодой человек уже один раз испытал на себе радость общения с Сергеем, а значит, в дальнейшем все должно было пойти как по маслу.

– Чего тебе? – поскольку проводку проверить было нечем, Травин поднялся на первый этаж и там обнаружил Митяя.

– Дядь, давай мы тебе поможем чем-нибудь.

Хлором почти не пахло, окна и двери были широко раскрыты, крики разносчиков еды и пьяные вопли за окном говорили о том, что рабочий день у пролетариев Рогожска закончился, а значит, и Сергею пора было передохнуть.

– Завтра поможешь, – решил он. – Надо будет пол отскоблить, дам вам скребки и совок со щеткой. С едой разобрались?

Митяй неуверенно кивнул.

– Ты мне это брось, – строго сказал Травин. – Сказал, что можете брать сколько хотите, значит, так и надо делать. Я голодным не останусь. Готовить умеете?

– Лизка умеет, она Абрикосовым готовила.

– Ну вот и хорошо. Я прогуляюсь, а как вернусь, чтобы были сытые и довольные, ясно?

Митяй замялся.

– Что еще?

– Стесняются ребята, – сказал мальчик. – Думают, что объедают вас.

Сергей подошел к Митяю, полуприсел на одно колено. Даже так его голова была выше головы парня.

– Продукты эти, – сказал он, – мне контора выделяет поверх оклада, так что не кипишуй, без еды не останемся. А вот дрова надо будет где-то добыть, того, что в сарае, надолго не хватит. Не знаешь, может, кто рубит и продает?

– Так в деревнях надо поискать, – сказал Митяй. – Там они, считай, задарма. И привезут сами за пару целковых.

– Точно. Эй, ты же тут в городе ребят знаешь?

– Ага.

Травин описал ему рябого парня, который за ним следил. Митяй задумался, потом помотал головой.

– Не, ну есть у нас рябые, может, кто из них, взглянуть бы надо.

– Взглянуть! Я бы сам хотел. Лады, давай, брат-то твой где?

– По делам ушел, – расплывчато ответил Митяй.

Сергей допытываться не стал, жили эти детишки как-то без него, и пока что в их жизни ничего не изменилось. Разве что определенность какая-то появилась, да и только. В чужие дела только залезь, любое доброе слово против тебя обернется, это Травин еще давно усвоил. Так что пока что-то ребятам не угрожало, вмешиваться не собирался. Учатся, в школу ходят, заботятся друг о друге, кое-как накормлены, одежку бы справить – сколько таких по стране беспризорничают, когда стране тяжело, первыми дети страдают.

Раз уж последним, что произошло с Травиным перед его схваткой с грабителями, была прогулка в киношку с Любой Акимкиной, он решил, что надо девушку навестить. А то получается, она с комсомольцами в одну сторону, он в другую, и никакой определенности. В отношении себя Сергей не беспокоился, но от женского пола ждал любых выходок, а значит, нужно было их упредить.

Люба жила в небольшом частном доме неподалеку от конечной остановки трамвая с матерью, еще какими-то родственниками и мелкой злобной шавкой, до калитки он уже ее провожал, так что дорогу знал. На этот раз хвоста за Сергеем не было, солнце уже зашло за горизонт, едва освещая Рогожск, включились городские фонари, давая тусклый, но все же свет. Для себя Травин решил, что намечающееся свидание будет или нет, тут еще непонятно, а пока он просто прогуляется – погода стояла отличная, сухая, теплая, с небольшим ветерком, прохладным – аккурат для начала сентября, и пройтись после того, как в положении зю провел время рядом с трубами, было неплохо. Сергей закурил и пошел вдоль трамвайных путей.

Нужная калитка нашлась сразу. Не доходя до нее, Травин аккуратно загасил восьмую за день папиросу, посмотрел, куда бы выбросить окурок, и шагнул за росшее около дороги дерево. Около калитки копошился человек, на взгляд – знакомый. Тот самый рябой пацанчик, что бегал за ним столько времени.

Сергей нащупал в кармане кастет, продел пальцы через отверстия – похоже, этот топтун еще и воровством занимался, а то чего бы он лез в чужой дом.

Рябой возился с замком, а потом вдруг отошел и заорал:

– Любка, ты дома?

Голос у рябого оказался совсем даже не детским. И к тому же он был изрядно навеселе.

– Любка, – продолжал орать рябой, – открой калитку, паскуда.

Дверь дома открылась, и на крыльце показалась машинистка исполкома с керосиновой лампой в руках.

– Опять нажрался, гаденыш? – заорала она в ответ. – Где только деньги на водку берешь, паразит. Мать волнуется, извелась вся, два дня дома не был, алкаш.

– Ик, – дернул головой рябой. – Молчать, шмара. Открывай калитку, а то сломаю на хрен.

На улицу выскочила собака, подбежала к забору и начала лаять в сторону Сергея.

– Вот же тварь мелкая, – прошептал он. – Учуяла. А чего на этого не кидается?

Тем временем Люба подошла к калитке, отомкнула замок, отбросила ногой собаку, чтобы та не выскочила на улицу. Если бы рябой девушку ударил или даже просто толкнул, Травину пришлось бы вмешаться, но наоборот, сама Люба отвесила затрещину рябому.

– Ох догуляешься ты, Сенька, со своими дружками, – беззлобно и даже как-то грустно, без запала, сказала она. – Марш домой, проспись, потом поговорим.

Семеном, насколько Травин знал, звали брата машинистки, так что сложить все, что он увидел и услышал, в общую кучку, было нетрудно. Брат и сестра скрылись в доме, Сергей подобрался поближе, но оставшаяся на улице собака подняла такой лай-перелай, что ему пришлось отступить.

Теперь с девушкой нужно было увидеться обязательно, только при дневном свете и подальше от дома. Пораспросить невзначай о брате; если с ним какие-то проблемы были, Люба обязательно расскажет, в женщинах секреты плохо держатся. К тому же, судя по ее словам, она его друзей вроде как знала, а значит, и тут он мог что-то выяснить. С другой стороны, если этот Сенька как-то связан с бандитами, то и сама Люба тоже могла быть замешана.

«Держи друзей близко, а врагов – еще ближе», вспомнил Сергей фразу своего бывшего командира Громова. Какой в этом смысл, он тогда не понимал, врагов они выцеливали издалека, но звучала чья-то цитата красиво и в то же время банально, как статус в соцсетях.

Последний день, отпущенный доктором Райхом и коммунхозотделом для самосовершенствования, разбудил Травина выстрелом солнечного луча прямо в глаз. Он вернулся домой затемно, посидел в чайной на три рубля с копейками, наевшись свежих булок с маком и корицей, погулял еще по улице, поглазел на звезды, еле отбился от пьяной проститутки, в общем, провел время так, как и надо его проводить в двадцать с большим лет.

Сергей легко поднялся, он отлично выспался и чувствовал себя великолепно, даже бок почти не болел. Привычно отжался, попробовал поприседать, но рана на ноге, потревоженная вчера ползанием по подвалу, саднила.

– Нас утро встречает прохладой, – не торопясь спустился он с лестницы, – нас ветром встречает река, кудрявая, что ж ты не рада…

Чему не рада кудрявая, он петь вслух не стал, а приличный вариант на ум не приходил – на первом этаже четверо детей скоблили пол. Они отчистили уже большую часть посветлевшего от хлорки налета, сдвинув стол и стулья к окну. На столе стоял котелок с чем-то горячим, дымящимся и, судя по запаху, вкусным.

– Дядя Сережа, Лиза кашу сварила, – Емеля подскочил к Травину, – перловая, даже на молоке.

– Да? А молоко-то где взяли?

– Так сухое было в мешке, его и развели. Нельзя было?

– Я же сказал – все, что найдете там, ваше. А каши я сейчас с удовольствием поем, только умоюсь. Вы чего не в школе?

– У меня занятия в десять начинаются, – ответил Петр, – а у Митяя и Емели только в час дня. Они во вторую смену сегодня.

В одиннадцать привезли на подводе смесь песка с цементом – начсклада не обманул, прислал вовремя, и почти до вечера Травин провозился с подвалом, клал обратно кирпичи, оставляя в найденных милицией нишах небольшие отверстия, мало ли понадобится потом. Заодно еще раз обстучал все стены и пол и снова ничего нового почти не нашел. В углу, среди строительного мусора, обнаружился кругляш сантиметра два диаметром, похожий на монету, с отломанным позади крючком.

– Пуговица, что ли? – Травин повертел кругляш так и эдак. – Или значок?

Попробовал на зуб, провел кругляшом по кирпичу. Пуговица, судя по всему, была сделана из серебра.

– Граммов десять будет, – подбросил кругляш на ладони.

На пуговице был знакомый герб – перевернутая подкова с мальтийским крестом и вензель с буквами О и Р.

– Интересная вещица, – пробормотал себе под нос Травин. Так, вслух, ему всегда думалось легче. – Соседка моя вроде Белова, Дарья Павловна, к ней эти буквы не пришить никак, даже если фамилия по мужу у нее. Если бы я, как все мои родственнички, в пажеском корпусе учился, а не в авиаотряде груши околачивал, может, и знал бы, чей это герб. Совпадение занятное, можно было бы поспрашивать осторожно, но, скорее всего, простое совпадение, и Белова эта мне симпатична. Плюнуть и забыть.

Он положил кругляш в карман и снова принялся за стены. За это время дети успели вернуться из школы, пообедать, убежать на улицу и вернуться обратно. Когда Сергей поднялся на первый этаж, снова, как и днем раньше, уже совсем, до темноты завечерело. На столе стояла керосиновая лампа, и Травин пообещал себе, что завтра, а уж на неделе – точно, восстановит в доме электропитание.

– В выходные время летит незаметно, – подмигнул он Лизе, налил из чугунка тарелку супа с крупой. – Ты сама ела или только готовишь?

Девочка покраснела, потом кивнула.

– А остальные где?

Лиза показала рукой уровень своей головы, сложила ладони и прижала к щеке.

– Емеля спит.

Девочка кивнула, потом подняла руку повыше и нарисовала в воздухе колечки.

– Митяй что-то пишет, – догадался Сергей.

Лиза снова кивнула, потом вытянула руку вверх и пожала плечами.

– А Петр неизвестно где. Так? Ага. Ну ладно, значит, скоро придет.

Лиза замотала головой, подергала Травина за рукав, прижала ладони к лицу. Потом провела пальцем по горлу.

– Не пойму. Но ты хочешь сказать, что он куда-то в нехорошее место пошел?

Девочка опять кивнула.

– Ты знаешь, куда? Нет? А Митяй? Ну и хорошо, пойдем, поспрашиваем его.

Петр стоял в полутемном переулке, высматривая, не появится ли кто. То, что он делал, ему не нравилось, но деньги нужны были отчаянно. Мать пропивала то, что получала на фабрике, не оставляя детям ни копейки, все в доме давно было или распродано, или отдано таким же пьяницам-ухажерам. Из-за них, кстати, братья из дому и ушли, последний мамкин хахаль повадился колотить Митяя по любому поводу. Петра он не трогал, побаивался, а на младшем брате отыгрывался. Мать только пьяно хихикала и за детей заступаться не собиралась.

С жильем кое-как удалось решить и с едой тоже – Петр подрабатывал на складе, перекладывая мешки с мукой и прочей бакалеей, но для того, чтобы работать, нужно было питаться не просто нормально, а с избытком, а чтобы покупать еду, надо было работать. Замкнутый круг. К тому же теплое время заканчивалось, и братьям нужны были зимние вещи. И хоть какая-то обувка. Да еще Емеля с Лизой – их тоже не бросишь.

Когда один из грузчиков со склада предложил Петру постоять на стреме за двадцать рублей, тот согласился. Деньги небольшие, но это четыре пары дешевой обуви. Просто провести время на улице с тусклыми фонарями – только полдела, нужно было следить, чтобы никто не помешал этому грузчику и его приятелям.

Следил, следил да проглядел. Прохожий появился словно из ниоткуда, Петр поднес пальцы к губам, чтобы свистнуть, но не смог – руку крепко сжали.

– Вот ты чем промышляешь, – тихо сказал знакомый голос. – А ну пойдем домой, поговорим.

– Не могу, – прошептал Петр. – Я деньги взял.

– Дурак. Тихо, сюда идут, – Травин увлек пацана за собой в тень.

Через несколько секунд мимо них пробежали несколько человек, в форме и с оружием. Одного из них Травин узнал – он охранял его в больнице, возле палаты сидел. Значит, милиция решила налетчиков взять. Они тоже старались делать это тихо и незаметно, но подкованные сапоги слишком уж звучно цокали по мостовой, винтовки бряцали, да и сами милиционеры хоть и пытались молчать, но не всегда это получалось, приглушенные ругательства нет-нет да и проскакивали. Отряд милиции пробежал мимо скрывшихся в темноте, не заметив, и, не сбавляя скорости, свернул в переулок.

– Куда это они?

– Там банк… – попытался объяснить Петя. – Грабят.

– Ясно. Без нас разберутся, уверен, это не единственный отряд. Уходим, только очень тихо. Тебя здесь не было, понял? Наверняка пост будет неподалеку, если вдруг остановят и спросят, что тут делали – ты меня из кабака вытаскивал, потому что завтра мне на работу рано вставать.

– Так вы же трезвый.

– С вами сопьешься. Все, пошли.

Поначалу ограбление уездного банка шло как по маслу. В два часа сорок минут, как и обещал авторитетный жиган из столицы, две машины привезли деньги – четыре запечатанных сургучом мешка. Инкассаторы вместе с двумя сопровождающими скрылись в здании, а еще четверо остались у подъезда, достав оружие.

Пашка сидел неподалеку за столом, кушал борщ со сметаной и пироги с капустой. Кроме него, любопытных хватало, все обсуждали, что привезли зарплату, и завтра к вечеру толпы рабочих, изголодавшихся по водке, пройдутся Мамаем по окрестным кабакам, загадят улицы, будут задирать женщин, приличных и продажных, без разницы, скандалить, бить друг другу морды. В общем, культурно отдыхать.

Московские гости вышли через сорок минут – значит, деньги в мешках действительно были, кассир их пересчитал и положил в сейфовую комнату. Раньше в том здании, где находился советский банк, располагалась Рогожская сберегательная касса. Урки грабили ее еще перед империалистической войной, и правление сберкассы озаботилось установкой особой комнаты, где хранились ценности. Знакомый Пашке медвежатник как-то говорил, что там можно полдня провозиться, пока открыть – уж больно мудреную бельгийскую систему устроили. И то, что эту систему можно открыть фомкой, Пашка ну никак не верил.

До самого ограбления оставалось еще почти семь часов, заранее Пашка никого не подбирал, понадеявшись, что нужные люди найдутся в тот же день. Во-первых, это было надежнее, будущие налетчики могли запить и не прийти в нужный момент, а во-вторых, болтовни меньше. К трем грузчикам на складе бакалеи урка присматривался давно и даже брал на мелкие дела, оставалось только переговорить – и дело в шляпе. Так и оказалось, все трое тут же согласились.

На стреме поставили уличных мальчишек, аж четверых. Даже если попадутся, несовершеннолетним много не дают, а платить таким можно было немного, дать по двадцатке, так они счастливы будут. Что именно будет происходить, в эти детали детишек не посвящали, сказали – налет, и те прям от гордости раздулись, вроде как на серьезное дело пойдут. Будет что приятелям рассказать, похвастаться. Сам-то Пашка перед ними не светился, грузчики все сделали самостоятельно. Но проконтролировал.

Один пацан ему не понравился, не светились его глаза от радости, когда дело предложили. Так, помялся и согласился вроде как вынужденно. Его поставили в проулок, где уж точно никто появиться не должен был, хотя, по уверениям жиганов, и с других сторон тоже мусора с опозданием прибегут, когда уже они с кассой скроются.

В восемнадцать ноль-ноль банк закрылся, служащие бодро покинули место работы и рассосались по окрестным улочкам, в здании остались только дежурный кассир, который уходил в девять вечера, и охрана из двух гражданских и одного милиционера. Желающие открыть вклад или забрать его будут ждать до завтра. В двадцать один час погасли лампочки внутри помещения, кассир, женщина средних лет, вышла из подъезда и пошла в сторону вокзала. В руке она несла небольшую сумку. Пашка уж было подумал, что ценности выносит, но нет, остановилась, достала помаду, повазюкала по губам. И покачивая обширными бедрами, засеменила дальше.

Через полчаса к банку подошел наряд милиции, тот милиционер, что был внутри, вышел, в дверь зашел другой, вроде как сменил. Гражданские не появлялись, они дежурили сутками. Никто мешков из банка не выносил, так что непонятно было, как этим столичным удастся все провернуть. Но Пашка не расстраивался, если деньги окажутся на месте, ему же больше достанется – они же сказали, что может брать все, что найдет.

К десяти вечера стемнело окончательно, городские фонари не то чтобы освещали, слабые лампы больше создавали игру теней, и Пашка с тремя подручными двинулись к банку. У самого Пашки был наган, а грузчики вооружились обрезами двустволок. Снаружи дверь не охранялась, у наряда была телефонная линия с отделом милиции, еще и ветер поднялся, раскачивая деревья, луна скрылась за плотными облаками, и урка слегка нервничал.

Дверь распахнулась, стоило четверым налетчикам подойти поближе. Невысокий мужчина с прилизанными редкими волосами, в мешковатом костюме и косоворотке, махнул рукой, показывая, что надо поторопиться, и подождал, пока они зайдут в здание. Квадратное помещение с прилавком, за которым днем сидели три кассира, и коридором, ведущим в служебные комнаты, было пустым.

– А где мусор? – тихо спросил Пашка. – И напарник твой? И деньги?

Мужичок кивнул в глубину коридора, а потом на сейфовую дверь.

– Быстро, – скомандовал он. – Будете уходить, тех, кто в комнате, пристрелите, они меня видели. У вас десять минут. Планы поменялись, дверь будем взрывать.

– Мы так не… – начал Пашка.

– Кончай разговоры, – прилизанный подтолкнул Пашку к двери, его подельникам это не понравилось, они заворчали. – Сегодня меняли внутренности, как знали, аспиды, еле успел открыть. Но показать, что дело сурьезное, нужно. Усек?

Пашка усек, он зажег фитиль от спички, налетчики и их пособник спрятались в коридоре, взрыв грянул через несколько секунд.

Дверь выдержала, замок – нет. Разлетелся вдребезги.

– При царском-то режиме такую гниль не ставили, – проворчал охранник, но бандиты его уже не слушали. Они забежали в небольшую, четыре на четыре, комнату, уставленную стеллажами. Несколько пустых мешков с разломанным сургучом да пачки рублей, навскидку – тысячи полторы, разметало взрывом. Все остальные полки были пусты, монеты сортировались и лежали в чугунках, прямо на полу, возле каждого на бумажке было написано, сколько там чего есть. Подельники тут же начали высыпать в пустой мешок мелочь без разбора и собирать бумажки.

– А ну стой, – прикрикнул на них Пашка, – только серебро сыпь.

Он хотел было добавить «и золото», но на полке сиротливо лежали восемь царских червонцев 1923 года, Пашка сгреб их и засунул в карман. За пазуху сунул ассигнации. Серебра набралось килограммов двадцать, на тысячу примерно, вместе с бумажками, теми, что удалось быстро собрать, набиралось две с четвертью. Пашка внутренне был спокоен, жиганы обещали, что все пройдет тихо, старшие говорили, что с мусорами у них завязки есть, точно знают, что и когда. Значит, не прибежит сюда доблестная рабоче-крестьянская милиция.

– Все взяли?

Грузчики, а по совместительству налетчики, дружно кивнули.

– Валим охрану и рвем когти.

Подельники переглянулись, и тот, кто постарше, покачал головой.

– Не договаривались так, тебе надо, ты и вали. И эта, Чуня, надо хрусты поделить, а то непорядок получается, тебе вон сколько, нам на троих меньше досталось.

Пашка хотел возразить, но увидел три наставленных на него обреза.

– А, забирайте, – он вышвырнул девять пачек на пол, один из грузчиков споро их подобрал и начал делить между своими. – Но охрана на вас.

– Без базара, Чуня, – тут же повеселел старший из подельников. – Приберемся. Эй, давайте, разберитесь с цириками.

Двое его приятелей достали ножи и двинулись было к коридору, но тут раздался заливистый свист.

– Мусора, – заорал старший грузчик, – тикай, братцы.

Подельники бросились к выходу, Пашка тоже, но вдруг почувствовал, как его кто-то тянет за рукав.

– Нам сюда, – прилизанный кивнул в глубь коридора, – быстро.

Налетчик задавать вопросов не стал, бросился за охранником, грузчики – за ними. Пятеро бандитов пробежали мимо нескольких закрытых дверей, нырнули в подсобку, оттуда – в какой-то затянутый паутиной проход, спустились вниз по лестнице и оказались в скудно освещенном подвале, служившем складом всяких ненужных вещей.

– Отодвигаем, быстро, – скомандовал охранник, показывая на шкаф.

Пашка пригляделся – шкаф этот уже кто-то двигал до них. Но говорить об этом не стал, наверху уже слышался топот, счет времени шел на минуты, а может даже на секунды. Плюгавый выхватил револьвер, нацелил на другой конец коридора. Грузчики сначала тоже обрезы свои нацелили, но потом заткнули за пояса, чтобы руки освободить, подскочили к шкафу, поднатужились, видно было, как их мышцы напряглись, казалось, в этой штуке килограммов триста, не меньше. С трудом они пододвинули шкаф, под ним оказался лаз вниз.

– Тоннель под городом, – объяснил охранник. – Тикаем туда, а потом уходим к Клязьме. Это направо, понятно?

Грузчики кивнули.

– Хорошо, – осклабился прилизанный и тремя выстрелами практически в упор уложил налетчиков. – Тихо, так надо.

Пашка было дернулся за наганом, но вовремя остановил руку.

– Сдадут, – объяснил охранник, вытащил засапожный нож и перерезал налетчикам глотки. – А теперь прыгаем, там нас не найдут.

Глава 8

– Ну что скажете, товарищи? – особоуполномоченный ЦАУ НКВД Якушин, совсем еще молодой человек с рваным шрамом на щеке, сидел прямо, положив кулаки на стол. Он занял кабинет начальника милиции, приехав рано утром.

За столом, кроме него, сидели следователь уездного суда Мальцев, начальник РККМ Гирин и субинспектор угрозыска Карецкий. И все они молчали.

– Давай сначала ты, Иван Мироныч.

Гирин встал, оправил форменный китель, потом снова сел.

– Значит, так, – начал он. – Сигнал поступил неожиданно, ближе к десяти вечера, и мы сразу отреагировали. К банку послали три отряда милиции, в составе…

– Это потом, – прервал его московский гость. – Ты мне вот что скажи, почему бандитов не поймали? Считай, весь подотдел милиции на ноги подняли, а толку никакого.

– Так утекли они, – Гирин вытер лоб платком, потом в него же и высморкался. – Через лаз в полу, он в старый тоннель идет, который между сберкассой был и домом господина Свешникова. Любил этот Свешников…

– Товарищ Гирин, – снова прервали его. – Ты по существу доложи, а то мямлишь, как институтка.

Гирин со скрытой ненавистью посмотрел на особоуполномоченного, который был его раза в два моложе.

– Отряд прибыл на место, – угрюмо сказал он, – но налетчиков не было. Только один милиционер и один охранник.

– Пьяные в стельку, – добавил Мальцев и заслужил такой же взгляд.

– С этим мы еще разберемся, – пообещал Якушин. – Запрос о пьянстве личного состава я обязательно в ЦАУ отправлю. Дальше.

– А дальше спустились в подвал, и там уже никого не было, – Гирин снова высморкался. – Обнаружилось, что с бандитами исчез еще один сотрудник банка, некто Липин Егор Кузьмич.

– Он же Сидоренко, Круглов и Вальцман, – Якушин выложил на стол фотографию, та пошла по рукам. – Харьковский налетчик Бондарь Яков Исаевич по кличке Яша Каторга. Бежал с пересылки в двадцать пятом, ориентировка на него уже два года как разослана. Ищут, понимаешь, по всей стране, а он у вас тут под носом народными деньгами балуется.

– Липин работал в банке две недели, – вставил слово Карецкий. – Документы у него были из Мелитополя, никаких претензий не возникло. И внешность он изменил, смотрите, на фото борода и кудри, а здесь ходил чисто выбритый и прилизанный. Никто бы не узнал, не возьмешь же у каждого отпечатки пальцев.

– А что вы скажете, товарищ Мальцев?

– Что тут говорить, у следствия еще впереди работы поле непаханое, – поморщился следователь. – Даже картина происшедшего только в общих чертах ясна. Бандиты зашли в банк в десять вечера, у них был сообщник, этот самый Липин, который отпер им дверь, а сначала опоил другого охранника, Ямщикова, и милиционера Прокопенко. На столе обнаружили три стакана со следами водки, а в водке – сильнодействующее снотворное. В сочетании с алкоголем оно дает двойной, а то и тройной эффект, Ямщиков и Прокопенко были живы, когда милиция ворвалась в банк, но скончались к утру, не приходя в сознание, их допросить не удалось. Кассу налетчики сняли, взорвав сейфовый замок. Был он вскрыт до этого или нет, неясно – все улики тоже взорвались. Налетчиков предупредил мальчишка, стоявший на стреме, его мы задержали, он знает только одного, но и остальных убитых мы опознали. Все они работали на складе бакалейной продукции коммерсанта Журавского. За эту ниточку мы тянем, надежд мало, ничем не примечательна была эта троица. Ночью милиция вместе с уголовным розыском искали сбежавших бандитов, одного из них, а именно Павла Афанасьевича Чухонина по кличке Чуня, недавно вышедшего из мест лишения свободы, милиционеры нашли на берегу Клязьмы мертвым, за пазухой – несколько упаковок банковских. Значит, судя по всему, этот Липин с ним расправился и забрал все себе. Поутру агенты угрозыска проверили директора банка товарища Лившица, который не вышел на работу. Товарищ Лившиц задушен в собственном доме вместе с супругой. Наш судмедэксперт доктор Райх утверждает, что, возможно, директора банка убили аккурат во время налета; душивший обладал большой физической силой. Если считать, что доктор не ошибся, то это еще как минимум один бандит. Но и это еще не все, пропала старший кассир, Ферапонтова Ефросинья Ниловна, ушла из банка в девять вечера, и с тех пор о ее местонахождении неизвестно. Плюс еще один подозреваемый. Одна.

– Вы, товарищи, надеюсь, понимаете, что дело может стать политическим, – строго посмотрел на всех Якушин. – Если сегодня рабочие не получат зарплату, а они ее не получат, то могут начаться волнения, а там и до контрреволюционных лозунгов недалеко. Отделение ГПУ уезда может ввести войска, но только в самом крайнем случае, не та сейчас обстановка. Руководство считает, что волнений допустить нельзя, срочно изыскиваются резервы для хотя бы частичной выплаты зарплаты рабочим, и профсоюзы работают с неспокойными элементами.

– Рабочих тоже можно понять, – мрачно сказал Гирин. – У них семьи, дети малые, от получки до получки живут, и то если повезет.

– Считайте, что я это не слышал, товарищ Гирин, вашей работе еще будет дана оценка. Деньги надо найти и Бондаря с сообщниками тоже. Докладывать будете лично мне, ну а у товарища Мальцева свое начальство, и от него получено добро, что ход следствия вы трое будете друг с другом координировать, не перекладывайте ответственность друг на друга. Возражений нет? Если нужна будет помощь Центрального управления, обращайтесь сразу же. Но по возможности обходитесь своими силами, сейчас, товарищи, по всей губернии бандиты активизировались. Молодое советское государство рабочих и крестьян поручило вам ответственную работу, и вы это доверие должны оправдать.

Якушев поднялся и быстро вышел из кабинета. В окне было видно, как он залез в распахнутую сопровождающим дверь черного автомобиля.

– Вот такие дела, товарищи, – подытожил состоявшийся разговор Гирин. – И что теперь делать? Саша, что скажешь?

Карецкий поморщился. К болям в легких прибавились спазмы в голове, и он пытался кое-как держаться, но удавалось не очень.

– Деньги не найти, – прямо сказал он. – Если этот Бондарь сбежал, прихватив восемь-десять тысяч, точно не будет здесь отсиживаться: или в столицу подастся, или заляжет на дно. А вот Чухонина, а точнее говоря, тех, с кем он мог сговориться, мы попробуем отследить, потому что не мог он сам на такое дело пойти, явно и наводка была, и с охранником его свели. Там пацанов двоих поймали, которые на стреме стояли, так ты, Пал Евсеич, уж надави на них.

– На пацанов? – Мальцев скептически усмехнулся. – Чем я им пригрожу, из школы выгонят? Или мамка есть не даст? Так ведь не ходят, и с едой, сами знаете, у многих не очень. Бить я их не могу, несовершеннолетние, а тюрьма для них куда лучше, чем то, что некоторые дома видят. Не пронять ничем, говорят, получили по двадцать рублей от грузчика склада Лопатина за то, что свистнут, если милицию увидят или кого подозрительного. Ни Чухонина, ни этого Бондаря они в глаза не видели и знать не знают. Насчет Чуни врут, его уличные знать должны, но вот насчет того, что он на такое серьезное дело шел, вроде только от меня услышали. Оба надулись от гордости, это ж теперь среди сверстников они, считай, героями будут. Ты вот что подумай, Сан Саныч, отрядов милиции было два, второго-то пацана они случайно схватили, когда он не по той улице побежал, так?

– Так, – подтвердил Карецкий.

– Значит, должен быть еще один как минимум. У Лопатина не спросишь, может, на улицах знает кто, хвастаться этот третий наверняка начнет, что, мол, на дело ходил, может, он больше расскажет. Найти бы его.

– Сделаем, – пообещал субинспектор, про себя подумав, что найти пацана в многотысячном городе задача не из легких. И осведомителей для этого использовать, как из пушки по воробьям стрелять.

Травин решил на Петра не давить, такие времена были, что дети росли на улице фактически и легко попадали под влияние преступных элементов. Там и деньги, и разгульная жизнь, и девки доступные за пару червонцев. То, что предлагали пионерские организации и комсомол, конечно, могло переманить часть подростков, но уголовная романтика для остальных была куда привлекательнее.

Так что он просто отвесил парню подзатыльник и отправил спать, да и сам улегся, с четверга предстояло снова дергать нэпманов насчет ремонта полов и слишком ярких вывесок.

Наутро начальник коммунхозотдела огорошил Травина новостью.

– Один теперь по лавкам ходить будешь, – сказал Кац. Он был мрачен, и глаз у него нервно дергался.

– Что случилось? Афанасий где?

– Заболел. Когда выздоровеет, не знаю.

– Ты, Лев Аверьяныч, не крути, – Сергей прикрыл дверь в кабинет. – Говори как есть, что случилось?

Кац уселся за стол, обхватил голову руками, потер лоб.

– Сын есть у Афоньки, то есть был. Пашка. Вчера его убили, паразита.

– Понятно.

– Ничего тебе не понятно. Только между нами, Сергей, раз уж ты в органах служил. У Пашки этого по малолетке две ходки было, говорят, и до сих пор воровал. Недавно с кичи откинулся, за кражу ходил, должен был сидеть тихо, но, видать, старые привычки никуда не деваются. Так его вчера прирезали, когда банк грабили. Только об этом молчок, слух пошел уже, но как люди узнают, что денег на зарплату нет, взбунтуются.

– Погоди, товарищ Кац, что, и на нашу тоже?

– На нашу отдельно привозят, все бы тебе шкурные интересы соблюсти.

– Прости. Так что там с Пашкой этим?

– Говорят, он одним из налетчиков был. Если подтвердится, то Афанасию тут, может, и не работать больше, сам понимаешь, наш отдел только формально при исполкоме, а так – при НКВД республиканском.

– Ну то сын, а то отец, – сказал Травин.

– Так-то оно так, только были у Афанасия грешки, с нэпманов брал иногда, помаленьку, а то и не очень. Как чистка будет, прицепятся к этому, не оттащишь, поэтому я его от работы отстранил. Временно.

– Скажи лучше, порвут его рабочие, как узнают.

– И это тоже, – кивнул Кац. – Пусть схоронится, пока не успокоится все. А ты часть его участка бери, остальное я по другим инспекторам разбросаю. Говорил начальству, что четырех инспекторов мало на такой город, нет, наоборот, грозились штаты урезать. Ты уж давай, Сергей, не подведи.

Слухи расползлись по городу, и уже к обеду все, кому надо и не надо, знали, что зарплаты у рабочих не будет. На четверг Травину досталась улица Ревсобрания, от центра города она находилась далеко, и торговых точек там почти не было, в основном мелкие артели. По плану у Сергея была одна из таких артелей, «Баранки и калачи», с собственной пекарней и небольшим магазином, где кроме собственно баранок и калачей продавали всякую бакалею.

Продавец в магазине ходил за Сергеем по пятам, охотно объясняя, что и как расположено. Особых нареканий у Травина к помещениям не было, то, что он нашел, даже на штраф не тянуло, прямо при нем работники магазина перевесили пожарный щит поближе к выходу и передвинули прилавок подальше от стены.

– Еще два часа, и закроемся, – подошедший председатель артели Любомирский, низенький пузан в полосатых штанах и белой рубахе, то и дело вытирал потный лоб платком. – Вы уж, товарищ Травин, поторопитесь.

– Наше дело требует внимания, – Сергей на подобные просьбы уже привык не реагировать.

– А то мы не понимаем. Рабочие-то сегодня взбунтуются.

– С чего вы взяли? – инспектор измерил рулеткой высоту дверного проема, поставил отметку в бланке.

– Так зарплаты-то не будет, вот и пойдут опять громить магазины, весь город об этом знает. Деньги бандиты украли, а виноваты все, кто угодно: власть, коммерсанты, даже вот вы.

– Мы-то с чего?

– А то, что это Афанасия Ларазевича сынок денежки-то пролетарские утащил. Вот разрешение на перенос окна, в прошлом месяце, значит, и подписал товарищ Кац.

Травин внимательно изучил запрос в коммунхозотдел, кивнул.

– При чем тут Афанасий Лазаревич-то? Да и с сыном его пока не известно ничего.

– Уж как известно, – Любомирский опасливо оглянулся, убедился, что никто не слышит. – Город-то маленький, все про всех знают. Мы с супружницей давеча в ресторации ужинали, в «Ливадии», так там Пашка этот с какими-то двумя подозрительными личностями якшался, да так расстилался перед ними, что ясно, не простые это люди. Вот хоть режьте меня, наверняка это ограбление планировали.

– И вы что-то слышали?

– Ни боже мой, хотя мы недалеко совсем от них сидели. Но когда ресторацию обносили, урки с них тоже деньги взяли, и Пашка этот сказал, что, мол, возвернут. Значит, не простые люди.

– Интересно, – протянул Травин. – Так вам, Иосиф Львович, может, в милицию обратиться?

– Да ни за что! – Любомирский всплеснул руками. – Вы, Сергей Олегович, человек хоть и официальный, но не при карательной власти, да и сплетничаем мы просто. А уж как в милицию попадешь, не выберешься оттуда, сначала свидетелем, а потом обвиняемым. Но это строго между нами. Вот, возьмите, не побрезгуйте.

– Взятка? – Сергей подозрительно посмотрел на сверток.

– Нет, что вы, – председатель артели аж закашлялся. – Закрываемся, товар не распродадим, а там калачи. И даже не вздумайте платить, испортятся все равно, считай, так раздаем. Но товар свежий, не сомневайтесь.

Травин усмехнулся. Эти ходы нэпманов он успел изучить, сначала калач, потом фунт масла, потом купюру в карман. Инспекторские проверки проходили раз в месяц, и для нэпманов это не расходы были, а так, копейки, а вот для самих инспекторов – неплохая прибавка к зарплате. Не совсем законная.

– Так эти товарищи, что с Павлом сидели, как они выглядели?

– Да кто ж вспомнит, время было к полуночи, на них внимания-то никто не обращал, а потом этот налет, и они быстро ушли. Вроде в кожанках, вот как товарищи из ГПУ ходят или комиссары, халдеи их видели точно, у них память на клиентов отменная. А вам зачем?

Травин подкинул на ладони сверток.

– Чтобы если сам такое увижу, тут же в органы правопорядка сообщить, товарищ Любомирский. Много налетчики взяли-то с вас?

– Да мелочи, рублей сорок, кажется.

– Треть, а то и половина зарплаты рабочего, – усмехнулся Сергей. – Хорошо, в этот раз замечаний особых нет, через месяц проверю, как вы к зиме отопление готовите.

Любомирский кланялся и божился, что через месяц комар носа не подточит. Насчет этого у Травина были большие сомнения, но он просто попрощался и ушел. По дороге к следующему объекту, небольшой швейной мастерской, он обдумывал услышанное. Любомирский сказал, что те, кто подраздел нэпманов в ресторане, знали налетчика, а значит, и тех, других, в кожанках, могли знать тоже.

Город за день набрал в грудь воздух в ожидании пролетарского бунта, задержал, а на следующее утро облегченно выдохнул. Профсоюзу удалось кое-как успокоить самых активных, нашлись деньги на частичные выплаты, остальное пообещали выдать в течение нескольких дней, самые прыткие погромили десятка два магазинов и теперь сидели в кутузке. Лавки, чайные, парикмахерские и даже похоронные бюро снова засияли огнями и зазвучали зазывалами, да еще ночной ливень окатил город, словно смыл то напряжение, которое копилось.

А заодно показал Сергею, где протекает крыша в доме.

Через неделю разговоры об ограблении утихли, с деньгами рабочим кое-как решили вопрос, и Афанасий вышел на свой участок. Был он каким-то потухшим, словно из человека стержень вытащили, людей сторонился и на вопросы отвечал односложно. Сергей таких видел в армии – жили они недолго, до первой серьезной заварушки. Сам он мог бывшего напарника разве что морально поддержать, так что в душу не лез.

За каждым инспектором закрепили свой участок, но вот четких границ он не имел, объекты были разбросаны по всему городу и пригороду, иногда два инспектора одновременно заходили в два соседних здания для проверки, порядка в этом не было никакого. Травина здорово выручал мотоцикл – на нем он успевал объездить обозначенные в расписании точки за четыре-пять часов, с нэпманами он не торговался, если было за что штрафовать, штрафовал, на незначительные нарушения, которые могли исправить на месте, глаза закрывал, так что ревущий мотоцикл стал среди коммерсантов символом неотвратимого, но справедливого наказания. Подношения продуктами и мануфактурой Сергей брал, но сразу предупреждал, что на результатах проверок это не скажется. Так Кацу и сказал, мол, если думают, что взятки берет, пусть следом за ним другой проверяющий ходит, и если что найдет, он, Сергей, тут же уволится.

– Ох, встанет тебе боком твоя вольница, – только головой покачал Лев Аверьянович, – это я уже старый и, считай, на заслуженном отдыхе, а придет новая метла, быстро тебя выметет, не любит начальство вот таких свободных и независимых.

На что Травин ответил, что тоже не любит начальство, которое угодничество и подхалимство ставит вперед трудолюбия и ответственности. Кац недоверчиво хмыкнул, переубеждать не стал, про молодость пробормотал, да и только.

Петра на следующий день после ограбления Сергей допросил с пристрастием. Но парень ничего не знал, договаривался на складе с грузчиком, которого, как говорят, убили в том самом банке, деньги получил заранее и после определенного сигнала должен был уйти домой. На бакалейном складе к тому, что среди работников были налетчики, по словам мальчика, отнеслись равнодушно. Их зарплаты от похищенных денег не зависели, только у одного из складских жена работала на той фабрике, где выплаты задержали, и он единственный возмущался.

Зато оказалось, что Петя отлично знал брата Любы Акимкиной.

– Это ж Сенька Рябой, – сказал он. – Раньше обычной шпаной был, вроде нас, а сейчас с серьезными людьми связался, говорят, они палаточников обносят.

– Что за серьезные люди?

– Да я только кликухи знаю, Кучер там главный и еще Весло. А Сенька – это тот рябой пацан, которого вы искали?

– Ну да, выглядит он чуть тебя постарше.

– Сенька всегда дохлый был, – сказал паренек, – наша мать с его родителями дружила, пока не спилась, он мне часто раньше уши драл. А как я подрос и окреп, так он и перестал, я, если что, пришибить его могу.

– Ты, герой, лучше о жизни своей поразмышляй. Был бы один, и ладно, а так брат у тебя на руках, надо головой думать.

– Да разве я не понимаю, деньги-то, считай, шальные были, – совсем по-взрослому ответил Петя. – Постоять, а потом убежать, делов-то, мало ли кто на улице свистит, всех в каталажку тащить, места там не хватит. А так Емеле с Митяем обувку справлю, не босиком же им в школу ходить.

Травин мог бы многое порассказать парню о том, как вот такие же шкеты в лихие годы сначала просто на улице стояли, потом просто тащили за ворами хабар, потом на подхвате врывались в ювелирку или магазин с модным барахлом, ну а потом с дыркой в голове отправлялись в могилу. Но не стал, помнил себя в его возрасте, когда взрослые кажутся скучными и занудными, а их наставления – дурацкими.

– С вещами решим вопрос, выбью в СПОНе[8]. В доме криминал не потерплю, узнаю, что подобным промышляешь, сначала прибью, а потом выгоню, – просто пообещал он. Угрозы, они куда действеннее всяких побуждающих речей.

Кроме СПОНа, делами несовершеннолетних занималась прокуратура. Травин это вспомнил, когда в законное воскресенье под вечер шел на очередное свидание с Любой. Прошлое закончилось не очень хорошо, так что Сергей решил взять реванш и послать комсомольцев на хутор ловить бабочек – не могла, по его мнению, молодая и достаточно привлекательная девушка проводить столько времени на бесполезных собраниях вместо того, чтобы лежать в постели с молодым сильным парнем. Тем более что и место для таких встреч у него теперь было.

Выйдя из калитки, он столкнулся с соседкой, Дарьей Павловной. Фельдшерица в шляпке, розовых туфельках и приталенном платье в горошек, облегавшем ее соблазнительную фигурку, шла под ручку с местным следователем.

– Здравствуйте, Сережа, – окликнула она его. – Куда торопитесь?

– В киношку фабричную, – не стал скрывать Травин, протянув руку Мальцеву.

Тот слегка скривился, но ладонь пожал. Рукопожатие у следователя было крепкое, не будь он таким засранцем, подумалось Сергею, они могли бы подружиться. Хотя нет, не могли бы… Даша смотрела на Травина с интересом и даже каким-то вызовом, и Мальцеву это, судя по его кислому лицу, не очень нравилось.

– А мы с Павлом Евсеевичем идем послушать Ханаева, он будет сегодня петь Тибальда из «Ромео и Джульетты». Вы представляете, Никандр Сергеевич сразу после революции тут жил и пел в «Колизее», и жена его из местных, из мещан. Вы любите оперу, Сережа? Могли бы с нами пойти, у Павла Евсеевича пропуск в театр есть.

– Не нравится мне опера, я больше кино люблю, – честно сказал Травин. Следователю этот ответ понравился.

– А я без ума от классической музыки. Она заставляет душу петь и отзываться на красоту этого мира, не так ли? Вот и Павла Евсеевича приобщаю.

– Ну и как, нравится? – спросил Сергей у Мальцева.

– Очень, – ответил тот. – Каждый раз душой отдыхаю.

Даша отвернулась, чтобы что-то разглядеть на другой стороне улицы, и Мальцев покачал головой. Оперу он явно не переносил, и Травин его хорошо понимал. Но что не сделаешь, чтобы перейти с любимой женщиной от простых рукопожатий, прогулок под ручку и поцелуев в щеку к чему-нибудь более серьезному. И следователям дурная кровь бьет в голову, хотя казалось, посмотри кругом, сколько девушек, готовых к простым и необременительным отношениям.

Так что он попрощался, искренне пожелал следователю удачи и быстрым шагом удалился от творческой парочки. А то еще затащат с собой в этот театр, кроме как спать под заунывную музыку, да водку в буфете пить, делать там нечего, Сергей же спиртное не любил и ночью отлично выспался.

– Странный молодой человек, – сказала Дарья Павловна, когда он отошел достаточно далеко. – Идемте, Павел Евсеевич. Вы говорили, он подозреваемым был?

– Да, но подозрения не подтвердились. Проходит у нас свидетелем по одному ограблению, я вам рассказывал.

– Из головы вылетело, – засмеялась женщина. – Но представляете, он ремонтирует наш дом и даже водопровод починил, как он это делает, уму непостижимо. Там очень тонкая работа, а он такой огромный, как медведь, руки огромные. Если детальку сожмет, раздавить может.

Следователь постарался не плюнуть на землю, появившийся сосед Дарьи Павловны и так его раздражал одним фактом своего наличия, а тут еще женское внимание с ее стороны. И ведь не пришьешь к нему ничего, то, что он такой здоровый, еще не преступление. Хотя, подумалось ему, директора банка задушил такой же силач.

– Дарья Павловна, а вы не помните, может, видели случайно, вечером среды или в ночь на четверг этот Сергей куда-нибудь из дома выходил?

Глава 9

– Так этот гусь столичный с твоей сеструхой кроватью скрипит? – рыжий молодой человек по кличке Кучер, а по паспорту – Кудрин Иван Пантелеевич, лузгал семечки.

– Как есть, – хлопнул себя по колену рябой парень и визгливо рассмеялся. – Да так, что кровать развалится скоро, чую, придавит он ее до смерти.

– Кровать или сеструху? – пошутил Кучер, Рябой прямо-таки зашелся смехом, разбрызгивая слюни.

Приятели сидели на скамейке в сквере имени Энгельса, протоптанная от вокзала до центральной улицы дорожка рядом с ними была усеяна шелухой. Какой-то интеллигентный старичок с тросточкой и в пенсне остановился напротив, укоризненно на них посмотрел.

– Чего вылупился, дядя? – Рябой плюнул в сторону прохожего. – Смотри, зенки-то выпадут. Али мешают? Могу помочь, если невмочь. Вали отсюда, болезный.

Старичок засеменил прочь, бормоча что-то себе под нос.

– Шляется тут всякая интеллигенция вшивая. – Рябой закинул очередную семечку в рот. – Слышь, Кучер, а чего ты так к нему прицепился? Вроде он пацан ничего, Любку не обижает, даже вон в киношку водит. Зацени фарт, он ей хотел билет купить, так она, дуреха, отказалась. Комсомолка, мля. Идейная шалава.

– Люди им интересуются, – расплывчато ответил Кучер. – Только ты за ним больше не ходи, не нужно. Он тебя увидел тогда или нет?

– Не, – Рябой замотал головой. – Лопух. По лавкам шлялся, на небо смотрел, я ж тебе рассказывал. А как к мусорам зашел, так я и отстал от него. Да мало ли пацанов шляется по улицам в это время, я ж неприметный.

– Это точно, – Кучер кивнул.

Рябой и вправду внешностью походил на подростка, хотя было ему уже двадцать два года – маленького роста, худющий, с детским лицом и взъерошенными волосами. Это часто помогало ему, когда компания шла на дело, на такого если и обратят внимание, так чтобы пожалеть или пнуть. А еще Рябой отлично пролезал в узкие окна и форточки. То, что его поймают, он не боялся – гуманные законы РСФСР давали несовершеннолетним большие поблажки, даже за кражу его ждала всего лишь воспитательная беседа и отправка в детскую колонию. Это если попадется. Но пока что Сенька общения с милицией удачно избегал.

– А что за люди? – спросил он у Кучера.

– Об этом, мой друг, тебе знать не нужно, – ответил тот.

Аккурат после того, как они удачно обнесли «Ливадию», точнее, на следующее утро, нашел его Валет, дружок Пашки Чуни. Валет дал Кучеру посмотреть на фотографию некоего Сергея Травина и поручил за ним проследить незаметно. Где живет, что делает и, вообще – чем дышит. Хватило половины дня, чтобы ответить на эти вопросы – благо Рябой у своей сестры все что нужно выпытал, да еще и с избытком. Особенно тех, кто Валета прислал, интересовал случай на складе, о котором в городе поговаривали – якобы этот Травин один трех урок замочил, в том числе и Бритву, с которым Кучер пару раз терся по пустяшным делам.

Бритва был человек нехороший и очень опасный, шептали, что крови у него на руках немерено, что любого развалит за косой взгляд, и то, что этот фраер московский такого мокрушника замочил и его дружков, кое-что о нем говорило. Так что Кучер проблем себе наживать не хотел, деньги деньгами, обнести нэпманов и уйти красиво, это завсегда можно, а на мокруху он бы никогда не подписался и Весло кое-как удерживал. В «Ливадию» они пошли хоть с наганами, но без патронов, если мусора их бы повязали, простое ограбление вышло, а никак не разбой. Сенька Рябой по жизни был слегка на голову ушибленный, и никого, подвернись случай, слушать бы не стал – дорога парню в тюрьму или на погост. Проследил полдня, а потом Кучер ниточку эту от себя к Травину сразу оборвал. Так Валету и сказал, что не хочет лишних проблем, и Валет с ним согласился. Упомянул только, что деловой, который ему портрет дал, может снова что-то попросить, и тогда лучше Кучеру не кочевряжиться, а сделать все что скажут. Потому что человек этот серьезный и при червонцах.

– В Москву бы податься, – мечтательно сказал Рябой. – Только к серьезным людям под крышу, чтобы сразу хрустов поднять.

– Поднимешь ты рупь шесят семь[9], – Кучер недовольно покачал головой. – Ты, Рябой, лучше подумай, что тебе здесь дальше делать. Примелькался ты уже, отсидеться тебе бы где-нибудь на хуторе или в теплые края уехать, в Ростов или Харьков, там, говорят, легавые не так лютуют. Рожа у тебя хоть и детская, но приметная. Сеструха справку тебе когда сделает, что малолетка?

– Да как я ей скажу, идейная, дура. Она только и может делать, что…

И Санька руками показал, что его сестра обычно делает знакомым парням.

Серьезные люди при червонцах снимали комнаты неподалеку от городского исполкома, в доме купца Богданова. Этот дом был также знаменит тем, что там иногда останавливались самый издаваемый автор Страны Советов Борис Пильняк, красный граф Алексей Бостром-Толстой и поэт-модернист Андрей Белый, известный тем, что делил писательницу Петровскую с другим писателем, Брюсовым, чем вдохновил того на написание романа «Огненный ангел». Но в начале сентября 1927 года ни Пильняк, ни Толстой, ни тем более Белый в Рогожске не появлялись, и комнаты сдавались всем желающим.

Деловые люди из столицы заняли две спальни и гостиную, уставленную дореволюционной мебелью. Один из них, мужчина лет тридцати, с прямым пробором и папиросой в зубах, сидел у окна, а второй, лет на десять постарше, оккупировал диван.

– Мерзкий городок, – глядя на улицу, сказал первый. – Он и до революции был болотом, а сейчас еще и вонять начал. Что мы тут делаем, Жорж? Пора двигать в Киев, а оттуда – поближе к польской границе. Говорят, за пять тысяч там не только проведут через посты, но еще и в землю поклонятся.

– Не любишь ты Россию-матушку, Леня, – лениво ответил второй, вычищая из-под ногтей грязь серебряной зубочисткой.

– А за что ее любить, она-то нас не больно любит последние десять лет. Так зачем? Мы вроде все закончили, людей зачистили, на последнем деле взяли неплохие деньги. Что говорит твой человек в советской охранке?

– А что ему говорить, что надо, он знает, а что не надо, то и не надо. Главное, чтобы помогал, а не мешал.

– Ну так замочим его, дел-то, раз все равно заканчиваем.

– Что за жаргон, – тот, кого назвали Жоржем, поморщился. – Но да, убить его придется. И в том ты прав, что мутная водичка постепенно прозрачной становится, и из этой страны пора уезжать. Но не в Киев, нас там еще помнят, а в Санкт-Петербург, или как его сейчас называют большевики, Ленинград.

– И что мы там будем делать?

– А мы с тобой, Леня, станем командированными из Хабаровска служащими наркомторга и поедем с диппочтой прямо в Берлин в вагоне второго класса, закупать станки для пролетариата. Всего лишь за пятьдесят тысяч рублей, с каждого, правда. Не жалко таких денег?

– Нет, – Леня махнул рукой, – в Берлине свои нэпманы живут, и пожирнее этих. Значит, на круг получится сто пятьдесят тысяч продажным идейным чиновникам. А почему не через Дальний Восток в Японию или Харбин?

– Потому что все лезут через Дальний Восток в Харбин, если бы мы ехали налегке, то бежали бы вместе с ними, но у нас с тобой, Леня, от разгульной и веселой жизни одних только камушков скопилось на полтора миллиона рублей, что по нынешнему курсу составляет почти двести тысяч фунтов стерлингов, или почти шесть миллионов рейхсмарок. И последние деньги надо тоже в драгоценности перевести, а это требует времени.

– Тогда махнем в Москву.

– А вот в Москву нам пока нельзя, утихнуть там должно то, что мы взбаламутили. Так что завтра едем на фабрику, закупим мануфактуру для Пскова, так, чтобы ее недели две-три готовили, оформим командировочные пропуска. Мы с тобой тут кто? Простые коммерсанты, каких сейчас море, тут покупаем ткани и нитки, в Пскове продаем, комар носа не подточит. Документы в порядке, да и копать никто не будет, у местной власти сейчас проблем кроме нас хватает. Заодно попробуем найти то, что Панченко успел наменять и от нас утаить, там минимум пятьдесят тысяч в золотых червонцах, а это два пуда золота.

– Ты, Жорж, все продумал, – с оттенком восхищения сказал Леонид. – А как с этим быть, который Панченко голыми руками задавил?

– Выяснили же, случайный человек, только большой и сильный. На наживку не клюнул, молчит себе в тряпочку, с детишками возится. Умный человек, не лезет не в свое дело, было бы время, мы его переманили к себе или убили на всякий случай, но сейчас это уже не имеет значения. К тому же за ним сам знаешь кто наблюдает, если что случится, предупредит.

Большой и сильный человек рассекал просторы Рогожска на своем мотоцикле всю неделю, с одним воскресным выходным, с девяти утра и до двух дня, а потом еще час-два сдавал отчеты в коммунхозотделе – другие сотрудники только рады были ему помочь, по крайней мере видимость такую создавали. Коммерсанты за мотоцикл прозвали его «ревущий меч пролетариата», Травин прозвище узнал и в глубине души был доволен. Могли бы пердящим прозвать или воняющим бензином, но нет, уважительно получилось. И на личном фронте все наладилось пока, машинистка Люба про космомольский актив уже не так часто вспоминала, Зинаида Ильинична на работе почти оставила попытки придавить его грудью и мыслями временно вернулась от Травина в небе к сидящему прочно на руководящей жердочке Кацу.

А вот с детьми пока получилось не очень. Дамам средних лет в комнесе – комиссии по делам несовершеннолетних – на обаяние Сергея было начхать.

– Что вы от нас хотите, товарищ? – секретарь комиссии, женщина неопределенных лет и внешности, с усталыми глазами и артритными пальцами, часто моргала, пытаясь не заснуть. – Вы знаете, сколько у нас в уезде таких детей? У них есть один или двое родителей, дом, где жить, подумаешь, до зимы посидят на чердаке, или где они там сидят. Вроде одеты, в школу ходят, там горячее питание получают, от платы за учебу освобождены. В стране триста тысяч беспризорных сирот, вот кому мы помогаем в первую очередь. Их отправляем в детские дома или приемные семьи. Вы, может быть, хотите опеку над ними оформить при живых-то матерях? Тогда вам в отдел опеки, это следующая дверь по коридору.

– Нет, – испугался Травин. – Мне пока детей рано, я… В общем, хотел узнать, может, одежда какая есть или обувка для них?

– Только для круглых сирот. Товарищ, еще раз говорю, эти дети – не сироты, они из неполных семей.

– А как же Артоболевская?

И тут секретарь комиссии нехорошо задумалась. Тяжело встала, засеменила к шкафу с пачками мерзко-бежевых картонных папок, порылась там, достала одну.

– Елизавета Ильинична Артоболевская, – прочитала она. – Родилась в 1920 году. Отец – Илья Сергеевич Артоболевский, 1899 года рождения, русский, член ВКП(б), награжден орденом Красного Знамени РСФСР, погиб в гражданскую, мать – пропала при невыясненных обстоятельствах. Находилась на попечении Абрикосовых. Это же те, которых…

– Именно, – Травин торжествовал, как оказалось, преждевременно.

– Упущение, товарищ, вот ее обязательно надо передать в детский дом. Глаша, что у нас есть с местами?

– Мест нет, – не раздумывая, ответила женщина, сидящая за столом у двери, – можем подобрать семью приемную или в другой уезд отправить. С весны, как их на вокзалах ловить стали, ни одного свободного места.

– А с фондами?

– Сколько ей лет? – отозвалась ее соседка.

– Восемь будет в январе, – секретарь комиссии, казалось, забыла, что Травин вообще здесь стоит.

– Талоны на питание выделим, одежду – тоже, обувь зимняя будет в октябре, сейчас только летнюю можно поискать на складе.

– Зимнюю не надо, – решила секретарь, вышла из комнаты и вернулась с пожилой женщиной в вязаной кофте и в очках. – Знакомьтесь, товарищ Травин, это Клавдия Захаровна, начальник отдела опеки.

Та подошла к Сергею, оценивающе на него посмотрела, кивнула.

– Вот что, товарищ Травин, вы ведь в коммунхозотделе работаете? Временно девочка поживет с вами, месяц-полтора, за это время мы найдем, куда ее пристроить. На вас возлагается обязанность присматривать за ней, сейчас Глафира Егоровна вам талоны выпишет. В школу ходит? Нет? Значит, направление в школу, туда отвести обязательно. Девочку обеспечить кроватью и местом в комнате, одеялом и подушкой. Денег сейчас мы опекунам не выделяем, фонды на этот год закончились, но что-нибудь придумаем. На сколько товарищ берет девочку?

– Полтора месяца, – ответила секретарь комиссии.

– Значит, зимняя одежда не нужна. Завтра зайдете, товарищ, заберете документы. Будем вас проверять. Будем или нет?

Секретарь с сомнением пожала плечами.

– Кадров мало, товарищ, но вам-то мы верим. Верим, Клавдия Захаровна? Вон, значок приметный, воевали, значит, ответственности не боитесь. Принесете характеристику из профкома и от товарища Каца, справку из милиции мы сами получим, и на полтора месяца девочка ваша. Еще раз повторяю, вы обязаны отвести девочку в школу.

– Но она не говорит, – попытался возразить Травин, у которого уже голова шла кругом от происходящего.

– Значит, будет себя на уроках тихо вести. До свидания, товарищ.

Сергей вышел из здания в легкой растерянности. Эти женщины влегкую обыграли его, хлебнувшего жизни человека, участника войн, сотрудника уголовного розыска и грозу местных коммерсантов. Как ребенка.

– Пришел за вещами, а ушел с ребенком, – пробормотал он. – Ситуация. И что мне теперь делать, а?

Следователь Мальцев точно знал, что ему делать не надо было. Поддаваться случайной идее и связываться с бюрократами. Он сидел в правлении фабрики, обложившись документами на отгрузку, конторские работники в тканевых нарукавниках заносили стопку за стопкой, заполняя сначала один стол, потом другой.

– Это за пять лет для всех покупателей? – спросил он у них.

– Только по тем, которых вы запросили, – один из конторских усмехнулся. – Вы, товарищ следователь, если хотите за пять лет все документы получить, подводу заказывайте.

Мальцев грустно посмотрел в окно, на памятник Ленину, тычущему растопыренной пятерней в небо, и решил, что с подводой он связываться не будет. Документы аккуратно упаковали, составили опись, следователь поставил размашистую подпись и приказал милиционерам выносить. Двое крепких молодых парней в форме, тихонько матерясь, начали стаскивать бумаги в машину и укладывать на заднее сиденье.

Машина доехала до уездного суда, те же двое парней перенесли бумаги в кабинет следователя, находившийся в пристройке.

– Можете идти, – отпустил их Мальцев и углубился в бумаги.

Через два часа он понял, что без пол-литры тут не обойтись. Еще через час – что и четверти самогона будет маловато. Цифры стояли перед его глазами ровными рядами, пытаясь как-то соединиться друг с другом в хоть какое-то логическое объяснение тому, что происходило на фабрике. Шальная мысль теперь казалась глупостью – фабрику проверяла фининспекция, и не раз. Сговор? И такое могло быть, если хищения проводились регулярно, то руководство могло давать фининспекторам на лапу. А если давало, то и уголовному розыску перепадало, они должны были следить за сохранностью социалистической собственности и пресекать незаконные поползновения госслужащих. Сам Мальцев смог бумаги изъять только потому, что дело об убийстве на складе было связано с кражей, теперь предстояло сличить их с бумагами владельцев склада, которые лежали в адмотделе.

Во всей этой мешанине фактов и догадок его занимало то обстоятельство, что обычно грабители вывозили гораздо больше мануфактуры, чем этот Бритва-Панченко мог на подводе одной увезти. Даже если учитывать то, что рядом была река, и ткани можно было погрузить на плоты, размер хищений был слишком велик. А это, по соображениям Мальцева, означало, что самих товаров на складе могло и не быть. Что, если грабители создавали видимость кражи, а на самом деле товар прямо с фабрики отправлялся налево? Надо было только посмотреть, сходятся ли цифры последней поставки с документами на складе – после ограбления бумаги на фабрике могли подчистить, а до тех, что хранились в угро, никто бы не добрался. Он окинул взглядом пачки бумаг, представил, сколько еще всяких артелей, коммерческих обществ и прочих новобуржуазных образований предстоит прошерстить, если он чего-нибудь найдет, и позвонил Карецкому.

Тот был на выезде, трубку взял один из агентов. Договорившись, что скоро появится, Мальцев взял нужную папку, аккуратно запер кабинет, сдал ключ милиционеру, сидевшему в центральном подъезде, и быстрым шагом дошел до адмотдела. Когда он там появился, Карецкий уже сидел в кабинете, смоля папиросу.

– Привет, – он потер покрасневшие глаза. – Что там у тебя?

– Смотри, – Мальцев уселся на стул, протянул папку и рассказал свою идею.

– Зачем им это? – Карецкий встал, приоткрыл окно. – Паша, сам посуди. Ну привезли они малую долю продукции на склад, остальное куда-то переправили, накладные отдали, заплатили деньги фабрике. Так?

– Так, – подтвердил следователь.

– И деньги фабрика получила полностью?

– Тоже верно.

– Тогда какая в этом выгода, не пойму. Коммерсанты полностью с государственной фабрикой расплатились, республика деньги получила, отправила в губбанк. Мы, Паша, охрану социалистической собственности обеспечивать должны, хищения государственного имущества пресекать, то, что украли у нэпманов, это другая статья УК РСФСР. Этим мы тоже занимаемся, но уж, прости, что я это скажу тебе, буржуев новых сколько ни грабь, они все в прибытке остаются. Нет, виновных мы задержим и следствию передадим, ты уж там им шей что хочешь. Сейчас я папку найду, и мы посмотрим. Вдруг ты прав.

Мальцев оказался не прав, цифры что в накладных фабрики, что в тех, которые лежали в угро, были одинаковые. Да, с кляксами, помарками и подтирками, но они ничем не отличались.

– Я все понимаю, работа есть работа, – Карецкий докурил очередную папиросу, закашлялся, хватаясь за грудь. – Вот ведь чахотка проклятая, как с войны прицепилась, не отпустит никак, мало того, что выворачивает, так теперь еще и по сердцу бьет. И молоко пью, и гуляю по вечерам, ничего не помогает. Иногда, знаешь, так и хочется вытащить из себя эти легкие, выдавить из них заразу и обратно вставить.

– А что доктор говорит?

– Что доктор – пилюлями пичкает. Мол, главное – витамины и ночной сон. А какой сон может быть с такой работой? Сейчас вон брали барыгу на хазе, там вещиц-то немного, и все большей частью гнилые, ему мелкое ворье скидывает за бесценок, а он так же за бесценок продает. Дома жена больная лихоманкой, четверо детишек мал-мала, живут небогато, но все равно преступник, дело тебе его завтра направлю вместе с ним самим. Понятно, что дадут ему по сто шестьдесят четвертой год с конфискацией, но детям-то как объяснить. Когда мы его брали, эти детишки молча на нас смотрели, чистенькие все, в дряхлой одежонке, через это молчание слезы у них капали, как после этого нормально спать, скажи мне, дорогой Пал Евсеич. Французский революционер Огюст Бланк, он что говорил – у революционера настоящего должны быть горячая голова и холодное сердце. А как вот мне сердце холодным оставить, если голодные детские глаза видишь?

– Если там и вправду краденые вещи, то да, конфискуют все, – подтвердил Мальцев. – Только доказать надо, что он этим занимался постоянно, хотя что там, если вещей много…

Он махнул рукой.

– То-то и оно, – Карецкий вздохнул, снова закашлялся. – Жену на погост, детишек – в детский дом. Разве для этого мы революцию делали, чтобы нэпманы жировали, пока простой народ вот так бедствует? Ладно, хорошо, хоть со складом этим разобрались. Теперь бы с банком что-то порешать, Гирин сегодня жаловался, что имеют его и в хвост, и в гриву начальники столичные, а с той стороны, что еще не тронута, партактив подбирается с исключением. Ориентировку мы по этому Бондарю разослали телеграфом, только вот помяни мое слово, сидит он сейчас на малине какой воровской, кошек блатных щупает да спирт попивает с шоколадом. Ниточки все за собой пообрезал, пойди – сыщи его.

Огромный бородатый мужик, лежащий на кровати, закашлялся, открыл глаза.

– Пить, – прошептал он.

– Никиша, – кинулась к нему женщина, – очнулся, родимый. Вот, держи.

Никифор обхватил кувшин ручищами и не отпускал, пока не выпил все до последней капли.

– Давно я лежу?

– Давно, – женщина вытерла слезу, – три седьмицы почти бездыха лежишь.

– А барин заходил?

– Как не заходил, почитай, раз в несколько дней о твоем здравии справлялся.

– В город мне надо, – Никифор попытался сесть на кровати, голова закружилась, и он упал обратно, цепляясь руками за рогожу, висящую на стене. – Мать, помоги.

– Лежи, Никиша, барин наказывал, как ты очнешься, мальчонку к нему послать с запиской, так он сам сюда приедет.

– Так посылай.

– Иду, иду. Отца позову, он у нас грамотный, писульку нашкрябает, и лесникова пацана отошлет. А я тебе супчик пока налью, поправляться тебе надо. Смотри, исхудал-то как, болезный.

Никифор кивнул, прикрыл глаза. Казалось, он снова потерял сознание, но нет, просто лежал, ждал. Раз барин сказал, что приедет, значит, приедет. А пока можно и супа поесть, и вообще хорошо бы чего жирного с мясным навернуть, а то чувствовал он, что ослаб за эти дни. Крепко его городской приложил, ничего не скажешь, а не отползи он тогда в сторону, едва этих аспидов из милиции услышал, так бы и загребли в каталажку. А в тюрьму ему нельзя, есть еще дела на свободе, вот хотя бы с городским этим посчитаться. Чтобы по справедливости.

Глава 10

Утром субботы Мальцев хотел было отправить бумаги обратно, но потом решил подержать их у себя хотя бы недельку – пусть крысы канцелярские поволнуются, а то их ухмылки ему до сих пор покоя не давали. Так и хотелось пристрелить из личного партийного нагана, расставить этих вот ни в чем не повинных граждан республики вдоль стенки и шмалять, пока патроны не кончатся, прямо в их рожи противные. Но истинную причину хранения бумаг в суде никому бы говорить не стал – члена партии такие мысли не красили. Составил докладную записку прокурору о том, что неплохо бы для расследования дополнительные сведения получить.

Без данных покупателей товара, с которыми их можно было бы сличить, привезенные кипы бумаги никакой важности не имели, но прокурор в ответ на запрос ответил, мол, оснований изымать документы еще и у кооперативов с артелями в рамках этого дела нет. Ну а если есть какие новые факты, ты, мил человек, сначала дело новое открой. Спорить Мальцеву с ним не хотелось, хотя, по-хорошему, надо было бы.

К Карецкому на поклон тоже идти не хотелось. Сан Саныч был личностью компанейской, доброжелательной и отзывчивой, но только когда дело не касалось службы, там все эти разговоры про несчастных детишек и жалости только разговорами и оставались, чуть поскоблишь субинспектора – кремень, а не человек.

– Тому, кто эту бухгалтерию придумал, надо причинные места отстрелить, – пожаловался он Дарье Павловне, провожая домой после воскресной прогулки. – Это ж надо так научить людей запутывать.

– Лука Пачоли умер пятьсот лет назад, – фельдшерица была чем-то озабочена и заметно нервничала, хоть и старалась это скрыть, – при всем желании, Павел Евсеевич, вы бы его не наказали.

– Откуда вы столько знаете, Дарья Павловна? – деланно восхитился следователь, но фельдшерица на неуклюжую лесть не повелась.

Мальцев довел предмет воздыханий до крыльца, она поднялась на ступеньку, потянулась к ручке двери и внезапно остановилась.

– Помните, Павел Евсеевич, вы меня аккурат неделю назад насчет управдома нашего, Сергея Олеговича, спрашивали. Не видела ли я, выходил он куда вечером среды.

– Да, – напрягся Мальцев.

– Так я не видела ничего, – фыркнула фельдшерица и скрылась за дверью.

Мальцев дождался, пока дверь закроется, сплюнул.

– Не пойму, выгораживает она его или нет? Разберусь. Другое плохо, я, взрослый человек, веду себя как прыщавый пацан. Надо выпить водки.

Со стороны соседнего дома слышался скрежет железа. Мальцев прошелся по дорожке, соединяющей обе постройки, пригляделся. Травин возле крыльца копался в своем мотоцикле. С новым управдомом следователь пить не собирался, но решил поздороваться. Ненавистный управдом-инспектор был занят тем, что пытался вставить стержень с квадратным сечением в круглое отверстие, и, судя по напрягшимся мышцам и скрежету, у него были все шансы это сделать. Как к нему подошел следователь, он услышать не должен был, тем не менее сразу повернулся.

– Привет, товарищ Мальцев. К искусству приобщались?

– Здравствуйте, Сергей Олегович, не возражаете?

Мальцев присел на ступеньку рядом с Травиным, который напильником начал стержень обтачивать.

– Милости просим. Как расследование идет? Узнали, чего это эти бандиты на меня накинулись?

Следователь помолчал немного, обдумывая, стоит ли вообще этому выпендрежнику что-то говорить, но потом решился:

– Вы, товарищ, вроде в милиции работали раньше?

– Поскольку мы тут жопами на одной деревяшке сидим в наше нерабочее время, вы, товарищ следователь, можете меня называть по имени и на «ты», – изобразил улыбку на чумазом лице Травин.

– Ну тогда и я для тебя неофициально Паша, – Мальцев примирительно поднял ладони. – Вот скажи, как думаешь, зачем эти грабители вообще залезли на склад?

Неожиданно Травин нахмурился. Он тоже раздумывал, стоит ли откровенничать со следователем, который может его, Травина, закрыть надолго в комнате с решетками на окнах. И что ему сказать, чтобы с показаниями сделанными не разнилось.

– Знаешь, я тоже об этом думал, не сходится там что-то. Смотри, трое бандитов залезли на склад, связали сторожа, предварительно его оглушив, и начали грузить тюки на подводу. Но! Время было светлое, только-только смеркаться начало, и значит, наверняка кто-то их мог увидеть. Ограбления, они в темноте лучше получаются. И вот копаются эти трое, материальные ценности таскают, сторож вдали лежит, на шухере не стоит никто. Когда я появился, такой большой и красивый, они совсем не испугались. Показали дорогу, и, если бы я ушел, так и оставили это. Да и сторож больно ровно лежал, словно сам прилег.

– Сторожу черепушку чуть было не проломили, – мрачно сказал Мальцев.

– Но не сразу.

– Объясни.

– Хорошо. Вот встань здесь. Представь, что ты сторож, а я грабитель. И бью тебя по голове сзади, – Травин показал, как он это сделает. – Куда ты упадешь?

– На землю.

– Ясен пень, что не в небо улетишь. После такого удара ноги у тебя подломятся, потому как сразу сознание потерял, руки от развернувшегося тела в стороны раскидает, и валяться ты будешь врастопырку. В такой позе тебе руки свяжут за спиной и лежать оставят на животе. А тот сторож на боку согнув колени валялся. Если так, то удар был спереди, в живот, – Сергей показал прямо на Мальцева, как бы он это сделал, – и только потом, когда согнулся от удара, по голове. А значит, он их видел и впустил. Или кто-то ударил сзади, когда остальные стояли рядом, и он их видел, они могли подхватить тело и не дать сразу упасть. А это сторож, ему посторонних пускать на склад не велено.

– Думаешь, сговор?

– Или документ у них был, фальшивый или настоящий, – Травин сел обратно. – Тогда еще вопрос: зачем бить сторожа, если есть документ, которому он поверил? Может, чтобы показательно склад обнести, тогда сторож соучастник и по башке ему шарахнули для конспирации, но перестарались. А сами, если бы их задержали где, просто бумажкой в нос ткнули, и все, никто ж не вчитывается, видят печать и пропускают.

– Обнести, чтобы недостачу скрыть? Но зачем это частнику? Считай, его же товар, смысл у себя самого красть? Как думаешь?

– Этого я, Паша, не знаю. У частника приказчик может быть на руку вороватый, вдруг вывозил со склада месяц добро, а как к инвентаризации подошло дело, решил подстраховаться. Или еще что, я ж говорю только то, что видел, а видел я не так много. Кстати, раз уж такой разговор пошел, как меня так быстро нашли? Я ж в небо шмальнул, думал, минут через тридцать прибегут, а с милицией поговорил, они, оказывается, неподалеку были. Удачно, кстати, мог бы кровью истечь.

– Засаду устроили, – Мальцев махнул рукой, чего уж там скрывать, – наводка была, что склад обнесут, милиция затаилась на дороге, где телега могла пройти, и сигнала ждала.

– От кого?

– А это тебе, – следователь поднялся, – товарищ Травин, знать не нужно. Не по должности. Ладно, бывай, Сергей, не буду отвлекать от мотоциклетки, а к разговору этому мы еще вернемся, дело пока не закрыто. Да, ты ведь теперь здесь управдом?

– Назначили.

– Если узнаю, что ты Дарью Павловну обижаешь или вертишься вокруг нее, закрою надолго.

Травин против ожиданий Мальцева не обиделся и не насупился, а рассмеялся.

– Договорились, Павел Евсеевич. И близко не подойду.

В понедельник Травина ждало новое испытание – как отвести чужого ребенка, который не разговаривает, в советскую школу. Сам Сергей в прежнюю свою жизнь, в детдоме, знаниями не увлекался, а его реципиент с трудом доучился до шестого класса, а потом, когда его отец умер, и вовсе на учебу забил большой блестящий болт. Благо эти самые болты, гайки, поршни и сальники интересовали местного Травина гораздо больше истории и чистописания. Так что, по мнению Сергея, раз уж девочка научилась сама читать и кое-как писать, то и дальше могла жить своим умом, гулять на улице и вообще делать что-то полезное, а не сидеть вместе с тридцатью другими такими же детьми в тесном классе.

Четверка ребятишек на то, что рассказал им Травин, не обиделась. Хотя могли бы, он, по сути, их заложил. Только Лиза погрустнела, когда узнала, что ее в приемную семью отдадут.

– Не кисни, – сказал ей Сергей, – если тебе эта семья не понравится, не пойдешь туда, а если все-таки попадешь, и они будут тебя обижать, то сразу и перестанут, потому что иметь дело им придется со мной.

Против такого довода еще никто не возражал.

Утром Сергей пораньше подвез Лизу и Емелю в школу на мотоцикле – пацан учился в первом классе и пообещал за девочкой приглядывать. Появление будущей ученицы ее одноклассники вниманием не обошли, как обычно это происходило, возле мотоцикла собралась стайка ребятишек, Сергей оставил Емелю, раздувшегося от гордости, вместе с Лизой отбиваться от любопытных, а сам прошел в администрацию, чтобы отдать документы.

– Не беспокойтесь, первый класс у нас тихий, – заверила его завуч, молодая женщина с кудряшками и комсомольским значком. – Есть даже пионерский отряд, дети-то разного возраста, некоторые только в одиннадцать-двенадцать лет первые буквы писать учатся. Хорошо, что вы, товарищ, за сиротками приглядываете, время сейчас сложное, хоть жизнь и налаживается. Я напишу список, чего купить нужно, и передам вместе с девочкой. Особенно с бумагой и карандашами проблема, чуть ли не на кусках обоев пишут. Директор даже хотел из книг вырвать свободные листы, кое-как отстояли нашу библиотеку – хорошие книги, а не всякую буржуазную чушь, вот ее не жалко.

– Тут и библиотека есть? – Травин уже к двери потянулся, чтобы уйти.

– Вместе с городским архивов. Когда революция была, свезли сюда бумаги, да так и оставили. Часть в первые годы сожгли, топить ведь надо было чем-то, остальное потихоньку забирают для своих нужд, вот, к примеру, коммунхозотдел ваш часто домами интересуется, ну а то, что к временам царизма относится, похоже, никому не нужно.

– Что, так никто и не интересуется?

– Нет, – завуч покачала головой. – Историк наш, Иван Андреевич Топольский, иногда копается, сортирует, но похоже, уйдет это все это тоже в печь. Как пережиток проклятого прошлого.

– А этот ваш Иван Андреевич что, в истории города хорошо разбирается?

– Лучше бы он так в новой революционной истории разбирался, – нервно дернула плечами завуч. – Держим его по причине возраста, не выбрасывать же на улицу. И молодых специалистов никак не дождемся, обещали на его место прислать из Москвы, но так пока и нет никого.

Травин достал из кармана серебряный кругляш.

– Нашел тут вещицу, вот интересно, кому она принадлежала.

– Это вам, товарищ, точно к нему. Идите в шестнадцатый кабинет – там номер мелом на двери написан, у Ивана Андреевича только второй урок будет, а сейчас он у себя сидит, все пишет чего-то, – по тону завуча было понятно, что она такое не одобряет. – А как освободитесь, или если нужда какая, заглядывайте почаще. И надо вам выступить с рассказом о войне, у нас актив собирается, герои революции иногда заглядывают. Да и я бы послушала с удовольствием.

Сергей пообещал, что обязательно расскажет, как только разберется с нэпманами, и пошел искать Топольского.

Историк нашелся там, где завуч и сказала – просторный класс с кафедрой был практически пуст, только в углу, возле окна, за столом сидел старичок в опрятном костюме и что-то писал, обложившись книгами. На появление Травина он отреагировал нервно, прикрывая исписанный лист рукой.

– Что вам угодно? Я занят, вы же видите.

Сергея смутить было трудно, он пододвинул стул, присел рядом с Топольским, отчего тот нервно икнул. Достал из кармана пуговицу и в двух словах объяснил, где ее нашел. Старик оживился.

– Дом купца третьей гильдии Мошнева, – тут же сориентировался он. – Отличное здание, скажу вам, построено в шестидесятых годах прошлого века и до революции было, почитай, в одних руках – от отца к сыну передавалось. Но к той побрякушке, что вы нашли, никакого отношения не имеет, ни Савва Нилович Мошнев личного герба не выслужил, ни его внук, который в Белую гвардию подался и где-то сгинул. Знаете ли вы, молодой человек, что всех знатных людей в России записывали в родословные книги, которые состояли из семи частей? Тот герб, который вы мне показываете, выглядит довольно древним, и его обладатель наверняка находится в четвертой или шестой части, смотрите – подкова и крест явно польского происхождения, многие поляки, или тогда еще литвины, перешли на службу к царю Михаилу Федоровичу да сынку его Алексею Михайловичу, да и потом, до того, как Польша в состав Российской империи вошла, часто подданство меняли. А уж когда частью Российского государства стала, так всех и внесли, почитай, ляхов этих там треть, не меньше.

– И что, родословные книги такие в архиве есть?

– Бог с вами, – замахал руками историк. – Откуда здесь? Мы же город провинциальный, у нас только алфавитные списки для дворянского собрания составляли. Этим уездный предводитель занимался, упокой его душу, я-то раньше аптекарем был, а архивом так развлекаюсь, для души. Знаете что, если вдруг попадется что-то похожее, я вам сообщу. Вы заглядывайте иногда, вдруг что-нибудь найду. У вас все?

Историк аккуратно перерисовал герб, вернул пуговицу Травину, демонстративно перевернул страницу книги и громко заскрипел пером, показывая, насколько он занят.

Пока Сергей мотался по городу, распугивая коммерсантов, он обдумывал разговор с Мальцевым. Похоже, следователь в раскрытии дела особо не продвинулся и о четвертом участнике ограбления ничего не знал. Куда делся бородатый мужик, неизвестно, но если он остался жив, то обязательно всплывет где-нибудь – фигура колоритная, да и воровское дело такое, что если уж занялся, то бросить трудно, затягивает. Постепенно выстраивалась цепочка личностей, которым до Травина было дело, а следовательно, и ему до них.

Во-первых, этот бородатый. Найти его пока не представлялось возможным – если выжил, то в город не поедет, пока все не уляжется, а по окрестностям его искать дело гиблое.

Во-вторых, рябой брат Любы. Сергей после слежки пару раз с ним виделся в доме у Акимкиных, но тот виду не подал, что им, Травиным, интересуется. Даже наоборот, как-то сторонился. Значит, те, кто его послал, или узнали, что хотели, или послали следить кого-то другого, поопытнее и понезаметнее. У Любы Сергей выяснил, что Сенька водит дружбу с местным ворьем, особенно у него в приятелях некие Кучер и Весло. Первого звали Иван Кудрин, а второго – Гриша Лодочников. По словам машинистки, эта парочка занималась мелким воровством, то угонят телегу, разберут и продадут, то нэпмана обнесут. Ничем серьезным они, опять же по уверениям Любы, не занимались, но, думалось Сергею, откуда ей знать. Про эту же парочку Петя говорил.

Значит, третьими были эти Кучер и Весло, не могли те, кто нанял Сеньку, мимо них пройти. Значит, еще и наниматели прилепились. Кроме как на складе, Травин тут нигде в чем-то криминальном не засветился, вполне возможно, эти наниматели и были настоящими организаторами ограбления, а где одно, там и остальные. Про то, зачем это частникам, была у Сергея коекакая мыслишка, размытая, на уровне предположений и догадок, и пока еще не оформившаяся, нужно было только проверить кое-что. И тогда в выстроенную цепочку могли добавиться новые персонажи.

Еще одну идею подкинул владелец чайной, в которую Сергей заглянул перекусить, а заодно и проверить на предмет сохранности народного имущества.

– С тех пор, как Панченко помер, спокойнее стало, – толстощекий коммерсант только что не из кожи лез, стараясь изобразить образцового арендатора, и пел как соловей. На него, как и на других, кого Сергей проверял, при виде инспектора нападала разговорчивость. – Нападения-то на наших прекратились.

– На кого это на ваших? – Травин осмотрел подсобные помещения, тайных борделей не нашел и принялся за инженерные системы.

– На коммерсантов. Уж мы стараемся, чтобы все требования новой власти выполнить, аж ночами не спим. Так этот Панченко местным бандитом был, в страхе весь уезд держал. Говорят, он и резал, а его подручные помогали, да и милиция вон ножик нашла, вроде как этого поганого убийцы.

– Что ж мокрушник на склад-то полез? – Сергей постучал по трубе, прислушиваясь.

– Да кто его знает, хорошо, наша доблестная милиция его пристрелила, и теперь хоть спать спокойно сможем. Вы, товарищ инспектор, хорошенько все осмотрите, будьте уверены, я за состоянием городского имущества слежу пристальнее, чем за своим.

– Проверим, – кратко ответил Травин и вышел на улицу, чтобы осмотреть систему водостока.

Толстощекий выкатился за ним.

– Мой кум в милиции работает, – как бы между прочим сказал он, чтобы подчеркнуть, что у него тоже есть связи среди местной власти, – так он говорил, что они же и банк ограбили.

– Так если он помер, то как мог банк ограбить?

– Вот! – коммерсант важно поднял палец, хотя объяснить, как мертвец мог обнести учреждение, не сумел. Ему самому это тоже было непонятно, но важность информации от уполномоченных органов логику перебивала.

К тому, что болтал владелец чайной, Травин особо не прислушивался, выписал небольшой штраф за забитый листьями сток, и на этом ограничился. Но про Панченко, который его чуть было не прирезал, слова в памяти удержал. Выходило, что и бывших владельцев дома бандит с подельниками мог пришить, а значит, вполне возможно, и бородатый мужик тоже был в этом замешан. Еще месяц назад Сергей бы поднял протоколы допросов и осмотра мест происшествия и смог бы хоть какую-то картину в голове сложить, но сейчас оставалось только гадать, что на самом деле произошло.

В этом свете разговор со следователем приобретал новое значение. Мальцев как бы сам сделал шажок в его сторону, и Травину оставалось шагнуть навстречу. К материалам расследования его, скорее всего, не допустили бы, но дружеского общения-то никто не отменял, он поделится своей информацией, следователь – своей, так, глядишь, и найдут они что-то новое. К услугам следователя была рабоче-крестьянская милиция, уголовный розыск, дактилоскописты, фотографы, судмедэксперты и делопроизводители, а у Травина оставался только он сам.

Две ниточки, за которые он мог потянуть – это, во-первых, Кучер с Веслом, а во-вторых, ресторация «Ливадия», в которой накануне ограбления банка ужинали сын Афанасия и двое залетных. Может, они и не связаны никак были друг с другом, а может, в тугой узел затянуты, и это Травин собирался выяснить. Если отловить этого Ваню Кудрина с дружком было просто, Люба их знала и при случае могла показать на улице или рассказать, где их искать, то вот с рестораном могли возникнуть сложности.

Само здание тоже принадлежало уезду, и поначалу Сергей хотел воспользоваться своим служебным положением, чтобы туда зайти и выбить из половых и прочей шелупони все, что они знали. Но Кац об этом даже и слушать не хотел.

– Участки распределены, – строго сказал он, дымя трубкой. – Это хорошо, что ты, Сергей, такой активный и трудолюбивый, но этим занимается другой инспектор, Филькин, и тебе лучше на его участок не лезть.

– Хлебное место? – Травин криво улыбнулся и тут же пожалел.

Потому что следующие десять минут Кац читал ему лекцию о принципиальности и социалистическом контроле. И о том, что некоторые ретивые товарищи могут только дров наломать, а для сложных дел нужен опыт, которого у некоего молодого инспектора седьмого разряда с гулькин нос. И что Совет народных комиссаров для таких, как он, подарок сделал, не разрешая переводить на разряд меньше. И что он, товарищ Кац, тут и поставлен партией, исполкомом и народным комиссариатом внутренних дел республики, чтобы организовывать вот таких чрезмерно увлекающихся работников, направлять их на путь строительства коммунизма.

– С чего это тебя в ресторацию потянуло? – наконец выдохся Лев Аверьянович.

– Так девчонку на шею посадили, – объяснил Сергей. – И еще, считай, трех пацанов, которых на чердаке нашел, они каши не просят, но глаза-то голодные. Жалко мне их, а с ресторации какие-никакие объедки можно взять или мелочь для дома. Хотя сам теперь понимаю, глупые мысли, упаднические.

– То-то и оно, – начальник коммунхозотдела выпустил особо большой клуб дыма, который поглотил Сергея целиком. – Ты по молодости на себя взваливаешь обузу, а потом не знаешь, как с этим разобраться. Какого рожна ты в отдел просвещения поперся? Хорошо если девчонку в приемную семью до зимы отдадут, а то привыкнут, что ты о ней заботишься, и повесят на шею надолго. Вроде парень-то неглупый, а иногда дурак. Да и зачем детям икра с перепелами, сам посуди, им здоровая пища нужна, сметана там, молоко, масло сливочное с ситным хлебом да супы наваристые на говяжьей косточке, это ты у торговцев взять можешь, и сподручнее, и проблем меньше. Ремонт-то как движется?

Никифор вернулся в город через несколько дней после того, как очнулся. Барин приехал в тот же день, наказал отлеживаться да адресок дал, куда ему обратиться, если что. И посоветовал бороду остричь на всякий случай, если вдруг в Рогожск соберется. Долгий отдых и хорошее питание свое дело сделали – уже в воскресенье бородатый мужик стал на лицо лысым – побледневшая за время беспамятства кожа слилась по оттенку с той, что была под бородой, и то, что Никифор еще недавно щеголял обросшими подбородком и щеками, заметно почти не было. Только мать охнула, увидев сына во всей красе, да отец выругался и сплюнул, мол, не дело это с голым лицом ходить, так только всякие городские бездельники шастают.

Уже во вторник он сел на попутную телегу и к полудню добрался до дома 98 на Богородской улице. Барина на месте не оказалось.

– Уехал он по делам, – старший из двух друзей, Георгий Николаевич, впустил мужика в комнаты, предварительно осмотревшись. – Разминулись вы с ним буквально на полчаса. А ты, Никифор, исхудал и помолодел, аж не узнать. Преобразился, совсем другой человек. Молодец, не нужно, чтобы тебя опознал кто-нибудь.

– Как велено было.

– Повезло Леониду Павловичу с тобой, верные люди нынче редкость. Хорошо, что ты зашел, дело есть для тебя. Вы, когда склады обносили, кое-что себе оставляли, так подельник твой хабар в золото обращал и складывал куда-то. Знаешь об этом?

Никифор кивнул.

– А не доложил почему?

– Так мое дело маленькое, – начал оправдываться он. – Проследить, чтобы чего лишнего не сделал или чтобы все что оговорено передал. А что сверху, не стал я пока говорить, следил, чтобы убедиться. Прости меня, дурака. В червонцы он все перевел золотые, говорил, меньше места занимают.

– Да чего там, деньги-то немаленькие, но ты прав, твоя роль в другом состояла. Мы, Никифор, скоро отсюда уедем и вернемся нескоро, так хотим тебя вознаградить за верную службу. Ты это золотишко найди, треть себе оставишь, а остальное барину отдашь. А потом, ну как отыщешь, из города уезжай, с деньгами тебе и в столице рады будут, и на дальнем хуторе. Только наличностью не свети, веди себя с умом, хозяйство организуй, да батраков не нанимай, сейчас с этим все хуже и хуже будет.

Мужик кивнул.

– Сумлеваюсь я, ваше высокоблагородие, что отыщу. Мест несколько, пошугать надо, тогда точно узнаю.

– Ты про благородия забудь, мил человек.

– Простите, барин, вырвалось.

– И про бар тоже не вспоминай. Товарищ, помнишь?

– Да, товарищ.

– Молодец. Мы теперь в этой Стране Советов все равны, так партия большевиков учит. Смотри, Никифор, если попадешься, про нас молчи. Но если надавят, скажешь, так, мол, и так, закупщики, приезжали в город за мануфактурой, помогал грузить ткани на подводы, деньги зажали, сволочи, ты приходил, требовал, грозился по мордасам надавать, вот мы и расплатились. А вот если про Бритву спросят да вдруг к стенке прижмут, скажешь, нанял тебя на один раз, ты на телегу перенес хабар и ушел, что потом было, ведать не ведаешь. Про остальные дела молчи, как рыба, не было их никогда. Ты, мой друг, вообще нигде не всплыл, охранка о тебе не знает и не ведает, видел тебя только один человек, и он пока про тебя молчком, таится – сам, считай, замаран. Уж постарайся ему на глаза не попадаться, пока тут гуляешь, договорились?

– Обижаете, барин. Простите ради Христа, товарищ.

– Ох, – Георгий Николаевич вздохнул. – Ничего, привыкнешь. Мы-то привыкли кое-как. Времени тебе неделя, если не найдешь золотишко или решишь потом себе прибрать, так и будет. Серчать мы на тебя не станем.

– Да что ж вы такое, ба… товарищ, говорите. У меня ж совесть есть, неужели я Леонида Палыча и вас обмануть могу, да ни в жисть.

– Дело твое. Мы тебе, Никифор, доверяем, почитай, как себе самим. Леонид Павлович за тебя головой поручился, поэтому я так откровенно с тобой разговариваю. Да ты меня знаешь, если я что сказал, так и будет.

– Знаю, – Никифор помрачнел, хоть вида не показал. Служба – это хорошо, когда баре щедрые, вдесятеро лучше. Но не вот такие, как этот, пришибет, словно таракана, и не поморщится, покойнику-то никаких денег не нужно. – Рад стараться.

Глава 11

Старший кассир Ферапонтова нашлась во вторник, 13 сентября, в лесополосе по дороге из Рогожска в деревню Пешково, аккурат на берегу реки Клязьма. Тело женщины сильно пострадало, за почти две недели на жаре распухло, да и животные успели обглодать ей лицо, ноги и часть тела. Опознали кассиршу по вещам, оставшимся при ней, не хватало только сумочки, которую она носила с собой, но и ту обнаружили в доме деревенского жителя, который о теле доложил. Что делала женщина на берегу реки в стороне от Рогожска, хотя обитала по другую сторону железной дороги неподалеку от банка, узнать не удалось – ее сослуживцы, допрошенные Мальцевым, все как один утверждали, что жила Ферапонтова уединенно, детей у нее не было, после смерти мужа от тифа в лихие революционные годы так спутника жизни себе и не нашла. На квартире, где проживала кассир, вещи лежали на своих местах, из чего следствие сделало вывод, что она до дома в тот день не добралась. Соседи тоже подтвердили, что уже неделю ее не видели, но поскольку характер женщина имела склочный и дружбы ни с кем не водила, то и не беспокоились.

– Делов-то, – один из них, средних лет слесарь горводоканала, равнодушно смотрел через следователя, – ну пропала, мало ли людей пропадает. Женщина она была, вот те крест, никудышная, отвыкла от мужской ласки за столько лет. Правда, хахаль у нее появился не так давно, что он в ней нашел, не знаю, может слепой или до страшных баб охочий.

– А кто, знаешь?

– Не-а, не наше это дело, – слесарь рыгнул, сплюнул. – Слухи ходили, что сошлась она с кем-то с работы своей, так вам баб надо порасспросить, сплетни – это их любимое занятие. Как встретятся, толкуют часами обо всех вокруг, кто куда гуляет, да что делает.

– Спрошу, – пообещал Мальцев. – Что еще знаешь?

– Да ничего. Мое дело маленькое, если труба там прорвет или на башне водонапорной непорядок, тем и занимаемся, а в чужие дела не лезем. Квартерку вот жаль, хорошая квартерка, теплая и с отоплением паровым, кому достанется, не знаете?

Следователь не знал.

– Родственники в Ленинграде остались, – Карецкий успел проверить домовые книги в коммунхозе. – Зарплату эта Ферапонтова почти не тратила, часть отсылала сестре, остальное держала дома, за притолокой. Мы посчитали, там лишнего ничего нет, примерно лет пять копила, наверное. Значит, не ограбление это.

– Да ясно, что замешана она, – Мальцев аккуратно подшил результаты вскрытия в папку, туда же положил протокол обыска. – Зарезана так же, как Чухонин, значит, этот банковский охранник, Бондарь который, ее и прикончил. Он же и тем хахалем таинственным наверняка был, соседки рассказали, что последний месяц чуть ли не у нее дома жил, и по приметам подходит, фотографию вроде как опознали.

– На почве страсти убийство получается?

– Там, сам понимаешь, страсть к деньгам. Но он что ее, что Чухонина аккуратно прикончил, так, чтобы не мучились. Удар между пятым и шестым ребром, прямо в верхушку сердца, а потом вскрытое горло, видно, что мастер работал, Райх на эти разрезы как на картину смотрел, только что слюни от восхищения не пустил. Сказал, что Бондаря этого сразу бы к столу хирургическому поставил.

– К стенке эту мразь поставить. Он ведь раньше кем был – штопарь, крови на руках не налипло, знаменит исключительно по наглости, под носом милиции гоп-стоп проворачивал, а теперь, считай, мокрушником заделался, – Карецкий потер синяки под глазами. – Хотя и улов большой, за такое прирезать не грех, по их понятиям. По бумагам своим накопал что-нибудь?

– Валяются в кабинете. В пятницу верну, глухое дело, – следователь поднялся. – С сумкой вот интересно, эксперт говорит, что растянута она, видимо, таскали в ней что-то, что плохо помещалось. И другие кассиры тоже говорят, что в тот день плотно набита была, причем и когда на работу пришла, и когда уходила. Мы в ее столе пачку смятых газет нашли.

– Думаешь, она вынесла деньги?

– Только если небольшую часть, там бумажек этих на восемьдесят кило было. Сразу бы заметили. Нет, что-то другое она вытаскивала, только узнать бы – что. У директора банка не спросишь теперь, чем она занималась, вроде бы просто кассой заведовала, и все. Но в этом направлении копать и копать. Кстати, тот крестьянин, который Ферапонтову на бережке нашел, написал, что сумочку у себя припрятал, чтобы не пропала, а потом запамятовал. Дом мы его обыскали, ничего не нашли лишнего. Так я его завтра отпущу.

– Ну и правильно. Мог бы вообще смолчать, валяется труп и валяется.

– Я к тому, что проследить за ним надо. Вроде бы сумка нетронутая, там и деньги оставались, двадцать рублей с мелочью, и помада, и даже кусок булки засохшей, но мало ли еще что было, и он это сховал где-то, так обязательно побежит проверить, на месте или нет. Приставь когонибудь, надежды мало, скорее всего, этот Бондарь все и забрал. Но вдруг осталось чего.

– Хорошо, попробую. Но здесь, в городе, проследить-то нетрудно, а вот на деревне, они ж все друг друга знают, дело гиблое.

– Все равно, хоть как.

– Ладно. Ты мне вот что скажи, что это за жизнь, Пал Евсеич, а? Живет человек, ну склочный чуть, сварливый, никого не трогает, работает себе в банке, а потом пропадает – и не нужен никому. Так?

– Так. Сестра ее в Ленинграде огорчилась, что денег больше не будет каждый месяц, она там с дитями одна без мужа живет, сюда до того, что случилось, и не собиралась приезжать, родственницу проведать, – согласился Мальцев. – Зато теперь квартира ей досталась, и запрятанные ценности придется вручить, трудовые доходы, так сказать. Так что выезжает при первой же оказии, в наследство вступить. Ты мне вот сам скажи, чего такой сентиментальный стал? То детишки тебя волнуют, то Ферапонтова эта. Размяк ты, Сан Саныч, Гирин ваш мне как-то рассказывал, что вы с ним басмачей шашками рубили и не морщились, а сейчас вон прямо как девица на выданье себя ведешь. Отдохнуть тебе надо, на курорт съездить, морским воздухом подышать, жирного поесть хорошенько да баб полапать, а то ребята твои хоть и молодцы, но без тебя никуда. Ладно, поговорили, и хорошо. Карманников я забираю, грабителей вокзальных – тоже. Хоть что-то будет, чтобы этому Якушину из столицы показать, потому как чувствую, не увидеть нам банковских денег никогда.

Произошедшее в городе волновало не только сотрудников органов правопорядка. Травин так и не оставил идею пробраться в ресторан и там всех хорошенько порасспросить, пользуясь служебным положением. Но перед этим он решил посетить злачное место, так сказать, инкогнито, под видом простого посетителя.

Солидная по уездным меркам публика собиралась в «Ливадии» часов в десять вечера – пошвырять червонцы друг перед другом. Днем заведение вело себя гораздо скромнее – там давали недорогие обеды из того, что не съели накануне, по шестьдесят копеек с носа, чем и пользовались служащие совучреждений и просто проезжие, благо ресторан находился недалеко от вокзала и практически в центре города. Когда рабочий день в учреждениях заканчивался, цены в «Ливадии» подрастали до полутора рублей, на эту сумму можно было взять недорогую мясную или рыбную закуску и что-нибудь из горячего, а если добавить еще рубль – то и паюсной икорки с копченой осетриной. Тут уже появлялись работники властных органов, которым с нэпманами сидеть было вроде как не с руки и не с зарплаты, а разгульной жизни хотелось. Тем более, сразу после плотного ужина можно было переместиться в расположенный рядом кинотеатр «Колизей» и там уже культурно завершить вечер.

Операцию проникновения Травин решил совместить с приятным, подхватил после рабочего дня Любу Акимкину и, не слушая возражений, поволок в ресторан. Машинистка бывала там несколько раз, впечатление на нее произвел разве что швейцар, который в дневное время отдыхал, а так особого восторга она не высказала. Да и публика была знакомая – за одним из столов сидел даже секретарь профсоюзной ячейки, запивая водкой расстегай. Ни певички, ни музыкантов на сцене не было, кроме одинокого тапера, который наигрывал какую-то игривую мелодию.

Сергей деньги на ветер швырять не стал, заказал по отбивной с разваренной молодой картошечкой, форшмак, пирожки и небольшой графинчик с водкой. Сам он почти не пил, а вот Люба не отказывалась, раскраснелась, громко смеялась и пыталась сесть к Травину на колени. В какой-то момент ей это удалось, несмотря на неодобрительные взгляды вокруг.

– Представляешь, – хихикая, говорила она Сергею прямо в ухо, – мне Сенька рассказал, по очень большому секрету. Пообещай, что никому-никому не скажешь.

– Обещаю, – заверил тот.

– Дружки его, Кучер и Весло, про которых ты спрашивал, эту столовку обнесли.

– Как обнесли?

Люба засмеялась до слез в глазах и некоторое время не могла говорить. Наконец она отдышалась, но с коленей Сергея не слезла.

– Да недели две назад. Сенька-то на стреме стоял, говорит, нэпманы им чуть ли не сами в карманы деньги совали. Ему двести рублей перепало, так этот паразит все пропил, чтоб ему сгореть где-нибудь. Да еще плакался, что надули его дружки, сами-то две тыщи рубликов набрали и меж собой поделили.

– А как же охрана?

Люба отодвинулась от Травина, плюхнулась на соседний стул, рыгнула. Стала мрачной – за что Сергей пьяных не любил, так в том числе и за такие перепады настроения.

– Не любишь ты меня, Сережа. Сенькой больше интересуешься, чем мною, мамка спрашивала уже, что ты так часто к нам заходишь, когда женихаться будешь, а то люди-то всякое думают.

– А ты?

– Брак – буржуазный пережиток, – фыркнула Люба. – Свободные отношения – это завоевание революции, и мы его не отдадим. Ясно тебе?! Но замуж все равно хочется. Может, я плохая комсомолка? А ну скажи!

– Это уж вашей комсомольской ячейке решать, – дипломатично ответил Травин.

– И решит! – девушка вскочила, покачнулась, ухватилась за стол, уронив пустой уже графин с водкой. – Сейчас же пойду и спрошу. Сиди здесь и никуда не уходи.

Сергей попытался ее удержать, но Люба его оттолкнула и неверным шагом направилась к дверям. По пути она повисла на официанте, чуть было не смахнув с подноса тарелки, потом кое-как вписалась в створку и исчезла в полумраке коридора. Травин выскочил вслед за ней на улицу, еще раз схватил за локоть, чтобы остановить, и получил ладонью по шее.

– Отвали! – заорала машинистка, заставляя прохожих остановиться и с интересом прислушаться. – У тебя только одно на уме, кобель! А я честная девушка. Что, не ожидал, к другим привык, сволочь? Пусть тебе давалки дают, к шлюхам иди! Я не такая, я пьяная. Ох, как же я напилась. Что я хотела сказать? А! Убирайся с глаз моих. Все.

Девушка плюхнулась на мостовую, попыталась свернуться в калачик и засопела – от последнего фужера ее развезло окончательно. Сергею не оставалось ничего, кроме как взвалить ее на плечо, одновременно доставая деньги и расплачиваясь с подскочившим официантом, донести до дома и сдать с рук на руки матери. Та свою дочь такой уже видела, так что не удивилась, только виновато поморщилась.

Теперь нужно было найти Кучера и его приятеля. Как они выглядели, Травин только примерно представлял, зато знал, кто именно на них покажет. Вот только Рябого дома не было, а мать Любы на вопрос, где он, отмахивалась и утверждала, что тот иногда по нескольку дней не появляется. Сказала только, что если он, Сергей, этого подлеца проучит хорошенько, то она ему благодарна будет, тем более что он, то есть Травин, уже почти как член семьи. Прямо в точку попала, после этих слов Сергей вылетел из гостеприимного дома как ошпаренный и зарекся туда возвращаться.

Кроме того, и в своем доме дел было полно: привезенная на прошлой неделе подвода стройматериалов была к делу пристроена только наполовину, важную часть работы – вставку стекол в побитые окна – он оставил на воскресенье, а пока не пришла окончательно дождливая погода, вместе с Петром и его братом крышей занимался, латая и заваривая поврежденные участки.

Рогожск – городок небольшой, быстрым шагом за час можно пройти, но Сергей не очень торопился, четыре рубля, оставленные в ресторане, были потрачены не зря, новая информация требовала осмысления. Помнится, один из нэпманов, тот, что куличи пек, говорил что-то о налетчиках, которые видели Пашку Чухонина, сына Афанасия, с двумя подозрительными личностями. И приятелей Сеньки он знал, а значит, и они могли знать этих двоих. Что все это завязано в один узел, Травин мог зуб дать, чуял, они все в этом ограблении замешаны. Не исключено, что эти двое и послали рябого брата Любы за ним проследить, прежнюю банду он, Сергей, считай, на три четверти извел, и у залетных урок, или скорее, по описанию хозяина булочной, жиганов, людей своих почти не осталось. Вот и мыкаются по городу, ищут из приблатненных, а значит, дела у них тут незаконченные есть. Дав себе зарок еще раз встретиться с Мальцевым и поговорить начистоту, Травин свернул в переулок, соединяющий две идущие вдоль реки улицы, и напоролся на чей-то злобный взгляд.

Задумался, в голове варианты перебирал, а за ним следил кто-то. Говорят, что взгляд ощутить на спине невозможно, предрассудки это и мракобесие, но Сергей прямо чувствовал точку, в которую уставился невидимый топтун. Даже не на спине, между лопаток, где обычно мурашки бегают, а на шее, аккурат между позвонками. Подумалось ему, неспроста это место зудит, такое оно, чтобы рубить сподручнее было.

Завернув за угол, Сергей применил обычный свой прием – начал разглядывать в витрине товары. Тот, кто следит, если, конечно, опыт какой имеет, на простор не выберется, постарается с толпой слиться, но толпа, она все время движется, но с другой скоростью, такие люди вокруг себя образуют что-то вроде водоворота, и обнаружить их легко. Опытный топтун близко к цели не подойдет и не остановится, мимо прошкрябает, а потом подождет где-нибудь в подворотне или передаст напарнику. Но тут Травину повезло, преследователь точь-в-точь повторил его действия, прошел чуть дальше и уперся глазами в другую витрину, с женским бельем.

Чисто выбритое лицо, обритая налысо голова, только рост выдавал и мощные руки. Это был тот бородатый мужик со склада, которого Травин бил, да не добил. Утек, гад, до прибытия доблестной рабоче-крестьянской милиции, а потом, гляди, оклемался. Думал, сбреет бороду, и никто его не узнает, но нет, эту рожу Травин запомнил. Мужик особым умом не отличался, уставился прямо на кружевные панталоны, баран. Сергей смотрел на вещи куда более полезные, а потому зашел в лавку, купил хлеба и колбасы, да еще сметаны взял целый фунт, сам-то поел, а помощники его, небось, опять пустую кашу жевали. И не торопясь вышел из магазина. Бородатого, который теперь лысый, нигде не было видно, может, наконец сообразил, что чулки и подвязки ему по размеру не подойдут, и решил спрятаться где-нибудь. Но весь путь до дома больше чужой взгляд Сергей не чувствовал.

– Пацанва, а ну ко мне, – скомандовал он, зайдя в столовую.

Митяй и Емеля как раз заканчивали красить окна на первом этаже, так-то их давно можно было просто краской покрыть поверх старой, но Сергей халтуру не любил, сначала отскоблил дерево от предыдущих наслоений, насколько возможно, потом покрыл олифой, сделанной из прогорклого подсолнечного масла – его кооператоры отдавали за бесценок, считай. И только после этого дал добро на покраску.

– Петр, где и Лиза? – спросил он.

– Петька уроки делает и на работу собирается, а Лиза одежку чинит, – доложился Митяй. – Дядя Сережа, мы почти все покрасили. Старались.

Рамы действительно были покрашены аккуратно, почти без потеков. За что Сергей ребят и похвалил.

– Сейчас не об этом, – вернулся он к теме разговора. – Давай, Емеля, дуй наверх, приведи сюда Петьку. Кое-что важное случилось.

Петр скатился с лестницы чуть ли не кубарем. Сергей внимательно оглядел троицу.

– Значит, так, ребятки, встретил я на улице человека нехорошего, и он за мной следил. Погоди с вопросами, сейчас дорасскажу. Есть один бандит, который зуб на меня точит, и забраться может в дом. Вам здесь небезопасно сидеть, точнее говоря, днем-то он навряд ли полезет, люди вокруг, а вот ночью – вполне. Так что с сегодняшнего дня перебирайтесь обратно на чердак и ночуйте там, пока все не устаканится. Это может и завтра закончиться, и через несколько дней, но думаю, не будет он особо ждать, видел меня уже.

– Так, может, в милицию? – предложил Петя.

– Можно и в милицию, только ты подумай, будут они тут стоять круглые сутки? А как надоест им, так этот тать и проберется, не будет он лезть, когда тут вооруженные люди толкутся. Нет, на живца поймаем гада.

– А если он вас того, убьет? – предположил Емеля.

– Ты на меня-то посмотри. Как думаешь, кто кого одолеет? Вот то-то и оно. Значит, договорились, ночуете на чердаке, лестницу за собой вытягивайте, если по нужде или что еще, заранее побеспокойтесь. Ну а если шум какой случится, через крышу пристройки вылезаете наружу и тикаете подальше, вон хоть к соседке, Дарье Павловне. Ты, Петька, если поздно возвращаешься, опять же через эту крышу в дом забирайся, но так, чтобы не видел тебя никто. Опыт-то есть. Я на первом этаже спать буду, как раз краска высохла, а сплю я чутко, вы знаете. В милицию только в крайнем случае бежать, и лучше к товарищу Карецкому, спросите его.

– Так знаем мы, – сказал Петя. – Это товарищ из угро, он до того, как следователь к Дарье Палне приставать начал, к ней захаживал иногда, только она и ему тоже от ворот поворот дала. А еще товарищу Гирину, начальнику милиции. А еще из исполкома зампредседателя…

– Отставить сплетни, – строго сказал Травин. – Но раз знаешь его, хорошо, так прямо к нему и побежите, если что-то серьезное случится. А серьезное – это звук выстрела, или крики угрожающие, или если я вам скажу. Поняли? И пока ничего не произошло, никому ни-ни! Этот гад обязательно тут появится, чую я, так лучше быть готовым и не спугнуть его. Лизе сами придумайте, что сказать.

– Так значит, в школу нам ходить нельзя пока? – нерешительно спросил Митяй.

– В школу надо ходить обязательно. И вообще, ведите себя так, словно ничего не произошло. Считайте, что на задании революционном, понятно?

Дети важно кивнули. Задание – это звучало солидно и по-взрослому.

– Ну все, давайте, налетайте. Тут хлеб ситный, колбаса и сметана, чтоб съели до последней крошки, я проверю.

– А как же вы? Лизка кашу сварила из перловки.

– И кашу – обязательно, – кивнул Сергей. – Каша – она телу крепость дает, не то что всякие разносолы бесполезные. Так что и вы налегайте, да поактивнее, мне тут дохляки не нужны, какие же из вас помощники милиции, если ветром будет сдувать.

Сам Травин насчет себя совершенно не волновался. Выпитая незадолго до этого водка вообще на него не подействовала, чтобы дело дошло до воспоминаний и головной боли, надо было как минимум полтора литра выпить, а то и четверть – тогда прежние жизни наваливались непрошеными гостями. В больнице когда лежал, на спор пару раз чистый спирт пил, врачи только руками разводили, мол, неожиданно приобретенная в результате тяжелой контузии особенность организма. И когда другим давали пить универсальное болеутоляющее, Травину не наливали, мол, нечего ценный продукт зазря переводить.

К тому же бородач этот может выжидать пару дней, потому как не знает, заметил ли его Сергей, и сразу лезть побоится. Наверняка подумает, что сейчас Травин может быть насторожен, а через два-три дня острота ощущения спадет, бдительность уляжется, и вот тогда можно смело закончить то, что этот здоровый грузчик начал делать возле склада. Сергей своего потенциального противника особо умным не считал и думал, что может его шаги предугадать. С преследованием-то получилось, значит, с самого начала мнение о бородаче было правильным.

Никифору не икалось, и о том, что Травин его заметил, он не догадывался. Сидел бывший налетчик в чайной, пил кисель с пирожками и обдумывал свое положение.

По его прикидкам, замаскировался он достаточно хорошо, даже родная мать сразу не узнала, только руками всплеснула и заплакала. А уж старший барин, Георгий Николаевич, так и сказал – преобразился. Жадные эти баре, только изображают из себя якобы ровню, а на самом деле смотрят на него, Никифора, с презрением. А ведь он младшего барина, считай, на руках вырастил, да когда круговерть гражданская случилась, из пекла вытащил. Спасибо, конечно, что к делу пристроили, только, по мнению самого мужика, отработал он свое сполна. Бритву контролировал, смотрел, чтобы лишнее на сторону не очень уходило, помогал барахлишко сбывать по деревням и вообще рисковал сильно. Вон, на последнем деле чуть не помер, а ему, значит, крошки с барского стола. Треть. Сволочи буржуйские, царские недобитки.

Бритва крадеными тканями приторговывал, кое-что делил среди подельников, а основную кассу менял через своих корешей на золотые червонцы. Не доверял он никому, а особенно советской власти, считал, что золотишко понадежнее бумажек будет. А когда нэпманов тут одних прикончили, решил, что в их доме спрятать – никто копаться не станет. Только нашла бритва свой камешек, сволочь эту городскую.

Никифор потрогал горло, сморщился. Раздавленный хрящ сросся неправильно, теперь и дышал он с небольшим присвистыванием, и голос стал грубым и сиплым. Сломанные пальцы кое-как срослись, но вот иголку он взять уже не мог или ножик маленький – не удержать. А ведь раньше по дереву вырезал, знатным резчиком был, такие наличники делал, что аж в город уходили. Теперь этого не осталось, а что человек без ремесла, так, личность никудышная.

Поэтому делиться с барами припрятанным Никифор не собирался – сказал же старший, что если за неделю не найдет, может себе оставить. Вот он и не найдет, точнее говоря, достанет и перепрячет, тем более что обе цели теперь в одном месте находятся. В доме Абрикосовых почти все золотишко припрятано, то, что до весны образовалось. Аккурат как нэпманов прикончили и обыски прошли, тут он его и сховал. Остальное, немного совсем, Бритва в другом месте схоронил, где именно, Никифор не знал, но найти надеялся, были у него мысли на этот счет. Хоть и мелочь, а для него прибыток.

К середине сентября темнело уже к девяти вечера, но Никифор не торопился. По себе знал, самый сладкий сон, он после полуночи, когда тело размякает, а разум туманится. Институтов бывший крестьянин не кончал и о физиологии имел смутное представление, но рассудил, в принципе, правильно, и у бывшего дома нэпманов Абрикосовых, а теперь – горимущества под началом управдома Травина, появился часам к одиннадцати. Наблюдал часа два, примостившись под деревом на другой стороне дороги, враг ложился спать поздно, еще в полночь колобродил, то наверх поднимался, то снова спускался вниз – это можно было судить по загорающимся и гаснущим лампочкам. Но в первом часу все успокоилось, в комнате на первом этаже погас свет, Никифор выждал еще полчаса, для верности, и тихонько двинулся к дому.

Пальцы плохо слушались, когда он отмычкой вскрывал замок, но кое-как справился – мастерство не пропьешь. Зайдя в сени, даже своего недруга похвалил – тот перетянул полы, и те перестали скрипеть. Никифор осторожно прошелся по нижнему залу, спустился в подвал, прошел туда, где печь смыкалась со стеной, оттер сажу и начал вынимать кирпичи.

Бритва был хоть и сволочью, но умной, закатал червонцы в глину, а ту – обжег, да так, что от настоящих кирпичей не отличить, а потом они вместе с Никифором заложили их в печь, обмазали сверху сажей и оставили. Мокрушник, в отличие от бар, пустых обещаний не раздавал, так и сказал, мол, если узнает, что Никифор залез и себе хоть долю малую забрал, прирежет. Раньше мужик ему верил и опасался, а сейчас бояться некого, лежит Бритва в сырой земле, червей кормит.

Пора туда еще кое-кому. Этот-то пентюх городской вон в подвале чего только ни переделал, а найти не смог, потому что печка с той стороны целая, кому в голову придет ее перебирать. Но все равно лопух.

Никифор аккуратно разломал кирпичи – они только сверху были покрыты глиной, а внутри блестящие золотые столбики, завернутые в рогожку, тоже обмазанную глиной, отлично сохранились. Четыре тысячи золотых монеток по восемь с половиной граммов с профилем последнего российского царя, тридцать пять кило чистого золота. Для Никифора, даже ослабшего, так, не вес, считай. Он аккуратно сложил очищенное от кусков глины золотишко в заплечный мешок, стараясь, чтобы оно не звякнуло, и осторожно поднялся по лестнице на первый этаж.

Внутри у него были сомнения, не зайти ли в следующий раз, недруга проведать, а сейчас, когда богатство было за плечами, заняться им – сходить, перепрятать, но вот вспомнил, как этот гад ему пальцы ломал, а потом горло, и прямо кровь дурная к лицу прилила. Никифор оставил мешок на полу, вытащил из-за пояса топорик, тихо открыл дверь в спальню – луна пробивалась даже через закрытые занавеси на окнах, в неясном свете было видно, что кто-то лежит на кровати на боку. Слышалось негромкое посапывание, перемежаемое редким храпом. Стараясь осторожно ступать на половицы, он на цыпочках подошел к лежащему телу, примерился, перехватил топор поудобнее и рубанул прямо посередке, чтоб наверняка.

Глава 12

Этот звук Никифор узнал бы из тысячи – так входит лезвие топора в ствол дерева. Только бил он не как нужно, с оттягом, чтобы лезвие не зажало, а наотмашь рубил, ожидая, что на кровати лежит живое податливое тело. Топор вошел в дерево на несколько сантиметров и застрял.

– Хорошую рогожку испортил, – послышался голос за спиной. – Одни расходы с тобой.

Никифор обернулся, выдергивая топор, в проеме двери стоял кто-то массивный и, судя по тону, очень спокойный. Тут уж не семи пядей во лбу быть, чтобы догадаться, враг это его шутку разыграл. Налетчик недобро усмехнулся – руки у силуэта были опущены и вроде как свободны, против него и топора не выстоит. К тому же за этой сволочью, где-то там, в зале, лежал мешок с золотыми, другого пути, кроме как убрать эту преграду, не было.

Лысый мужик дико заорал, поднял топор и бросился на обидчика.

Травин в эту ночь гостей не ждал, но чуйка, которая с некоторых пор подсказывала заранее, что что-то случится, аккурат к полуночи проснулась. Он сходил в сад, принес колоду, из которой поили лошадей, накрыл ее старой рогожей – мало ли что убийце в голову взбредет, попортит одеяло, а оно почти новое. На подушку положил котелок, придал ткани контуры тела и уселся в углу комнаты.

Ждать пришлось недолго. Сначала, правда, незваный гость отправился в подвал и что-то там выламывал. Не иначе как схрон какой-то разворошил, который Травин пропустил. А потом поднялся наверх, на первый этаж, чем-то позвякивая в мешке, и вроде как задумался, идти к лежащей колоде или нет. Сергей даже заволновался, а вдруг сорвется, и тогда опять жди. Он засопел сильнее – звук, тот от стен отражается, и если правильно его направить, то непонятно, откуда выходит. Подумал, может поворочать колоду привязанной веревкой, будто шевелится во сне. Но нет, хватило и этого, сверкнула в свете луны лысина, и знакомый мужик подкрался к кровати.

Когда противник, превосходящий тебя весом и даже силой, нападает медленно, рассчитывая свои шаги, справиться с ним сложно, проще убежать. Удары не подействуют, враг успеет закрыться или переместиться, не теряя контроль над дракой. Никифор бросился на Сергея, держа топор в поднятых руках, и начал опускать их примерно на середине расстояния между ними. К концу этого забега лезвие вошло бы Травину точно в черепушку, но Сергей ждать не стал. Рывком сократил дистанцию, чуть пригибаясь, и пробил левой в выпрямленную шею. Кулак вошел аккурат в то место, куда и в прошлый раз, мужик хекнул, потерял координацию, поплыл, закатывая глаза, но по инерции продолжал двигаться по прямой. Сергей помнил по прошлому разу, что удары по печени не подействовали, развернулся вбок, пропуская летящее тело, ударил зажатым в правой руке кастетом по затылку, резко присел, вытягивая ногу, и выбил противнику левое колено. Ноги Никифора подогнулись, разворачивая его влево, и он влетел лбом в дверной косяк.

– Чистый нокаут, – пробормотал Сергей, проверил у незваного гостя пульс – тот вроде бился, только с перебоями, и подобрал топор. Потом зажег свет и приготовленной веревкой туго спеленал хрипящего мужика. – Тяжелый, гад. И живучий.

Действительно, Никифор очнулся и дико вращал глазами, пытаясь языком вытолкнуть изо рта тряпку. Один зрачок у него был больше другого и на свет не реагировал. Из рассеченной раны на лбу текла кровь.

– Беда с тобой, и так агрессивный, а теперь еще и мозги набекрень. Петька! – закричал Травин. – Спускайся сюда.

Но вместо подростка через минуту вниз кубарем скатился Митяй.

– Что случилось, дядь Сережа?

– Петька где?

– Так в розыск побег, как вы ему и приказали.

– Вот же ж, – Сергей выругался, – поторопился. Плохо я ему объяснил. Ладно, вы пока втроем никуда не вылезайте, а то видишь, какой мне тут подарок приволокли.

– Ладно. А это что?

Мальчик показал Сергею желтый кругляш.

– А это, Митяй, похоже, червонцы золотые, царские.

– Можно взять? – глаза мальчика загорелись.

Травин вышел в столовую, прикинул на глаз, сколько там может быть в мешке, для верности приподнял за лямку.

– Подставляй ладони ковшиком.

Зачерпнул из рюкзака горсть, прикинул, на вес примерно кило.

– Так, держи. Припрячьте их где-нибудь, это вам на одежку зимнюю и на прокорм.

– А тебе?

– Я взрослый уже, сам могу о себе позаботиться.

– Дядь, так, может, все возьмем? А этого пристукнем окончательно, никто и не узнает, – предложил Митяй.

Сергей усмехнулся.

– Взяли сколько нужно, то, что необходимо, чтобы выжить. Это, Митяй, как военная добыча. А если чужое присвоить сверх этого да еще человека убить, чтобы скрыть, это другое. И если ты эту грань переступишь, назад дороги не будет, и та, что впереди – кривая. Теперь быстро наверх, и чтоб сидели там, носа не высунув. Петьке пока ни слова, а то проболтается при милиции, потом решите, кому и на что потратить.

Милиция прибыла только в третьем часу ночи, сперва на месте появились агенты угро – два неразговорчивых молодых человека в гражданском, со значками железнодорожников, похожие друг на друга, словно братья – оба крепкие, жилистые, с холодными серыми глазами и короткой стрижкой. Один из них тут же оттеснил Травина от снова потерявшего сознание Никифора, второй уселся на мешок с золотом, выставив наган. Так они практически неподвижно и прождали Карецкого, который появился через десять минут вместе с Петькой.

– Опять ты во что-то вляпался, Сергей Олегович, – бодро, словно не луна за окном светила, а солнце, сказал он. – Кто тут у нас такой красавец?

– Товарищ субинспектор, тут золото, – влез один из агентов.

– Чье? Твое, товарищ Травин?

– Нет, – Сергей сидел на стуле, положив ногу на ногу. Он едва заметно мотнул головой, и Петька ринулся на второй этаж. – Похоже, вот его.

– Так он тебе гостинцы принес. Есть соображения, откуда и зачем?

– В подвале поищите, – посоветовал Травин. – Сначала он там рылся, а потом только меня убивать пришел.

– Пороемся. Гладыш, вниз.

Тот агент, который охранял золото, кинулся вниз по лестнице, в подвал. Карецкий тем временем присел возле Никифора.

– И этот, считай, не жилец. Чем ты его?

Сергей показал кастет.

– Умно. Он, считай, тебя побольше будет, хотя куда уж больше-то. Такой обычного человека щелчком снесет, так, а это что такое?

Он подошел к кровати, откинул рогожу, осмотрел колоду, котелок, потом вернулся в зал и поднял топор.

– Порешить тебя этот тать хотел, да? Интересно, за что? Может, не поделили золотишко-то? Своровали вместе, а потом спор вышел?

– Ты говори, да не заговаривайся, – посоветовал Сергей. – Я вам грабителя сдал, мальчонку послал в милицию, деньги вон охранял, пока твои агенты труселя надевали да зевали, а ты мне тут дело пришить хочешь. Так ведь против тебя это может обернуться, товарищ субинспектор Карецкий.

– Неужто ты угрожаешь мне? – Карецкий широко улыбнулся.

– Нет, – Травин улыбнулся ему в ответ. – Не сделаешь ты ничего, подозреваемый у тебя есть, орудие преступления – тоже, я лишь социалистическое имущество охранял, как мне это предписано должностной инструкцией. Точь-в-точь как в ней черным по белому напечатано, полномочия мне эти народный комиссариат внутренних дел республики дал. И если дружок твой, следователь, мне статьей грозить будет, я уж найду, что рассказать, будь уверен. Чтобы потерпевший в обвиняемого превратился, надо очень постараться, и боком это старателю выйти может.

Карецкий только сплюнул.

Из подвала появился агент Гладыш, он держал в руках глиняные обломки.

– Посмотреть бы вам, Сан Саныч.

– Сейчас. А ты, Прокопенко, вон за товарищем Травиным пригляди, чтобы не выкинул чего, и если только дернуться попробует – стреляй. Ему, знаешь ли, человека убить – как муху прихлопнуть.

Второй агент кивнул.

Субинспектор и Гладыш минут пять колдовали над обломками, складывая их и так, и эдак, и к этому времени рабоче-крестьянская милиция подоспела, в лице Гирина и пятерки милиционеров. Двое остались сторожить вход, еще двое – грабителя, а пятого Гирин отослал обратно, в отделение, за криминалистом и фотографом, и наказал к фельдшеру заглянуть, предупредить, что у них тут раненый.

– Следователя только не хватает, – подал голос Травин.

– Будет тебе и следователь, – добродушно сказал Гирин. – Саша, что тут произошло?

Пока Карецкий объяснял Гирину, что и как, показывая колоду и глиняные обломки, прибежала Дарья с сумкой, набитой бинтами и лекарствами. Тут же бросилась к Никифору, осмотрела.

– На первый взгляд – сотрясение мозга и гортань перебита, разговаривать не может, – сказала она. – Надо повозку вызывать, в больницу везти, там Генрих Францевич его обследует как надо, рентгеновскими лучами просветит, а то вроде как и позвонки шейные повреждены. Пока он без сознания, но скоро в себя придет, и тогда его будет и тошнить, и мутить, так что полный покой необходимо обеспечить.

– Дарья Павловна, это преступник, – напомнил ей Гирин.

– Ну и что, – набросилась на него фельдшерица. – По-вашему, Иван Миронович, преступник – это не человек? Пока суд приговор ему не вынес, он такой же, как мы все, советский гражданин, и тоже нуждается в лечении.

– Ладно, ладно, – примирительно поднял ладони начальник милиции, – сейчас фотограф его заснимет, заодно автомобиль тут будет, погрузим и поедем в вашу больницу. Мальцев завтра его допросит, когда проснется.

– Так и чешутся руки разбудить, – Карецкий отступил в сторону, давая место приехавшему фотографу.

Тот сверкнул вспышкой, фиксируя на фотопластине тело, криминалист снял у грабителя отпечатки, милиционеры загрузили Никифора в автомобиль и вместе с Дарьей умчались в больницу. Гирин и Карецкий оккупировали стулья возле обеденного стола, пока агенты и эксперты занимались подвалом.

– Ох ты и молодец, товарищ Травин, – начальник милиции зевнул. – То троих бандитов порешил, то еще одного, хорошо хоть в живых оставил. Деньги он, значит, внизу нашел, в подвале? Ты же там вроде ремонтировал все, должен был отыскать.

– Так и вы там все перерыли до меня, – парировал Сергей, – тоже ведь ничего не нашли. Следов новой кладки я не видел, значит, сделали ее давно и умело. Кому в голову придет печь целую перебирать.

Вернувшийся из подвала эксперт только плечами пожал. Кирпичи были разбиты вдребезги, тонкая глиняная оболочка содержала на себе следы ткани, похожей на ту, что валялась внизу, наверняка на ткани и следы золота найдутся. Сложить черепки, заполнить сердцевину воском, подсчитать, сколько золота могло находиться внутри – это, по его уверениям, должно было занять не более суток. А вот насчет того, когда кирпичи с начинкой положили на место, он сомневался, раствор был сухой, но потрескавшийся, не исключено, что старые кирпичи аккуратно достали, сохранив глину, а потом на это место засунули новые. И требовалась ему неделя, не меньше, чтобы сказать, так это или не так.

К пяти утра Травин отчаянно зевал и тер глаза, и уже не рад был, что вызвал милицию. Заснуть было решительно невозможно, какие-то люди в форме и без нее что-то измеряли, взвешивали, складывали в кучки, фотографировали, в процессе этого съели остатки вчерашней каши и хлеба, и даже к колбасе примерялись, но ее удалось отбить. Не полностью, но удалось.

Угомонились только утром, у дверей дома остался стоять милиционер, который непонятно что охранял, золото опечатали и увезли в отделение милиции, как вещественное доказательство, туда же отправилась колода. Котелок оставили, его Травин смог отстоять, иначе варить новую порцию каши было бы не в чем.

В восемь часов к остаткам еды потянулись дети, зевавшие, словно сонные мухи. Кое-как пожевали то, что осталось. Петьку, ожидавшего получить втык за не вовремя приведенных милиционеров, Сергей, наоборот, похвалил, Митяй взахлеб рассказывал Лизе и Емеле, как он тут ночью вместе с Травиным спасал дом от бандитов, те сонно кивали – ночные крики и их разбудили тоже.

– Может, вам сегодня в школу не ходить? – предложил Сергей. – Вы там на уроках уснете. Нет, очень нужно? Ладно, отвезу вас на мотоцикле.

Утро в контру ночной луне выдалось пасмурным, моросящий дождь прибил пыль на дороге, но еще не набрал той силы, чтобы грязь летела из-под колес во все стороны. Влага, сдуваемая ветром, дала небольшой прилив бодрости, после бессонной ночи голова была словно тряпками забита.

Сергей притормозил возле школы, оглядываясь вокруг, – некоторые чайные уже работали, и там можно было выпить кофе. Дорого, по тридцать копеек за чашку, но кофе у кооператоров продавался хороший, почти без примесей.

– Если не ошибаюсь, товарищ Травин? – послышался откуда-то сбоку голос.

Товарищ Травин оглянулся, к нему подошел историк Топольский, в перевязанных ниточкой очках и с очередным толстым томом под мышкой. В руках он держал бумажный сверток. На Травина историк смотрел недовольно, словно тот ему денег был должен и не отдавал.

– Нашел я ваш герб, сейчас покажу.

Топольский полез в карман, уронил книгу, попытался ее поднять, не выпуская свертка из рук, но и его уронил тоже, когда обеими руками схватил упавшие предметы, с его носа свалились очки, и историк упал на колени, шаря руками по брусчатке. Книга и сверток снова упали. Видя такое безобразие, Травин сначала поднял историка за шиворот, отряхнул его, надел на нос очки, всунул в руку сверток, а книгу держал, пока Топольский снова рылся в кармане.

– Вот, – наконец Иван Андреевич достал смятый листок, попытался развернуть одной рукой, снова уронил сверток, который Травин подхватил на лету. – Смотрите, товарищ. То-то я думаю, отчего мне этот герб показался знакомым. Вы знаете, что у многих родов гербы, в сущности, одинаковы? У тех фамилий, что от смоленских князей происходили, у них пушка, а от черниговских – орел. Различаются у каждой из фамилий небольшими деталями и добавлениями.

– Угу, – кивнул Травин, – очень интересно.

– Именно, – с вызовом сказал бывший аптекарь, – так вот, молодой человек, у поляков все еще проще. У них герб принадлежит не одному роду, а сразу десятку, а то и сотне фамилий, и каждый имеет собственное название. Вот, к примеру, герб Биберштейн – там простой олений рог изображен, или герб Борейко с красным гаммадионом, древним славянским символом солнца.

– А подкова? – не дал Сергей историку углубиться в дебри геральдики. Чужие гербы Травина не интересовали совершенно, ему нужен был конкретный.

– Не торопитесь, молодой человек, я уже подхожу к сути. Так вот, подкова и крест – это польский герб Ястршембец, у герба этого вообще-то несколько вариаций, но и родов, которые его используют, больше тысячи. Например, главный советский революционер товарищ Ульянов-Ленин, у них, у Ульяновых, на гербе над крестом еще птичка нарисована.

– То есть пуговица эта товарищу Ленину принадлежала? – уточнил Травин.

Историк поморщился, словно что-то кислое съел.

– Нет, почивший товарищ Ленин тут совершенно ни при чем, и я вам скажу – почему. Был у нас в Рогожске городской архитектор Рудницкий Павел Дмитриевич, надворный советник. Широкой души человек, поначалу-то его семье тут несколько сел принадлежало, да он их все, почитай, прогулял. Помер еще до революционного восстания большевиков, аккурат в 1916-м. Так это их герб, Рудницких. В том, что вы его обнаружили, товарищ Травин, ничего странного нет, Павел Дмитриевич под конец жизни совсем пообносился и продавал имущество почем попадя. Вот и пуговица эта, а скорее – брошь или застежка, уж слишком она для пуговицы велика, наверняка ему принадлежала или, скорее, супруге его, не помню ее имени. Но та раньше его высокоблагородия померла, и в окончательной распродаже ценностей не участвовала.

– Значит, случайность?

– Скорее всего, – историк после рассказа к Травину интерес потерял и бочком начал продвигаться в направлении школы. – Вот, держите бумажку, я тут все написал. И отдайте уже мою книгу.

Сергей засунул ему книгу обратно под мышку, обменял сверток на пожеванный лист бумаги, и Топольский, чуть ли не прискакивая, умчался в сторону входа.

В три часа дня Сергей с рутинными проверками покончил и поехал в коммунхозотдел, сдавать бланки актов и получать новые. И прямо у входа оказался приперт к стенке мощной грудью Зинаиды Ильиничны.

– Куда же ты так торопишься, Сережа? – ласковым басом спросила она.

С женщинами Травин никогда не терялся, но вот в присутствии этой бой-бабы его всегда сковывала нерешительность вперемешку с ужасом. Служебная подруга Каца упорно не оставляла попыток перевести Сергея из статуса сослуживца в статус сердечного друга, Травин стоял насмерть, и это, похоже, раззадоривало Зинаиду Ильиничну еще сильнее.

– Бланки отдать Сидорчуку, – просипел он. – Вот.

И для наглядности продемонстрировал пачку листов. Женщина ловко выхватила их у него из рук.

– Сама отдам, – сказала она. – А ты, голубок, лети к Кацу, он тебя уже второй час как ищет. Да побыстрее, касатик, а то я даже не знаю, что с тобой сделаю. Мням!

Сергей этого тоже знать не хотел и в кабинет начальника коммунхозотдела влетел, словно за ним сотня чертей гналась.

– Ох и не понимаешь ты свой гройсе глик, – рассмеялся Кац, увидев Травина и сразу поняв, от чего, а точнее от кого тот бежит. – Такая женщина тебя добивается, а ты ерепенишься, как пуритц.

С тех пор, как Лев Аверьянович уверился, что Травин ему не соперник, такие подколки стали делом обычным. Сергей только затравленно кивнул.

– Да, вот чего я искал-то тебя. Следователь тебя вызывает, Мальцев. Говорят, ты бандита обезвредил ночью? Тебе, Травин, не в коммунхозотделе груши околачивать, а в войсках ГПУ с контрреволюцией сражаться. Так что дуй в суд, этот поц уже три раза звонил, но!.. Просил заехать, понял? Просил, а не требовал. Так что настройся на разговор и не тушуйся, ты же герой у нас, получается, гроза бандитов и нэпманов.

Мальцева на месте не оказалось – следователь штаны протирал на совещании у прокурора и судьи, милиционер проводил Травина в его кабинет и оставил ждать – держать свидетеля на проходной, рядом с собой, инструкция не позволяла. Правда, та же самая инструкция не позволяла оставлять свидетеля и в кабинете, но тут уж из двух зол милиционер выбрал то, что удобнее.

– Кто ж их знает, – усатый страж порядка на вопрос Сергея, сколько ему тут сидеть, развел руками, – могут быстро управиться, а то и час-два пробалакать. Ты уж, товарищ, подожди, будь ласков, может, кипяточку тебе принести? Так я распоряжусь. Побегу, а то не ровен час кто проберется в суд из неположенных.

Травин от кипятка отказался, повесил кожаную куртку сушиться на спинку стула и осмотрелся.

Комната была большой, но из-за обилия бумаг, валяющихся буквально везде, места свободного почти не было – только пространство вокруг большого стола, на котором тоже лежали папки с делами. Одна из них, заботливо отложенная в сторону, так и притягивала взгляд, но Сергей торопиться не стал. Сначала он прошелся по комнате, уделяя особое внимание окнам – распахнутая створка была закрыта решеткой, а вот та держалась не на гвоздях, вбитых намертво, а на шурупах с прорезью на головке. Четыре штуки, с инструментом и навыком справиться с ними можно было за две минуты. Вот только закручены они были изнутри, в выдолбленных в кирпиче пазах, и снаружи к ним было никак не подобраться.

Среди бумаг, лежащих вокруг, наверняка были те, которые касались Травина непосредственно – например, демонстративно отделенная от других папка его фамилию содержала на титульном листе. Следователь будто подсказывал, мол, не тушуйся, Сергей Олегович, почитай повнимательнее дело, пока он, Мальцев, будет с начальством чаи гонять. Но Травина интересовало не только ограбление на складе, Никифор этот наверняка где-то еще был замешан. И с ограблением банка тоже было что-то нечисто – слухи разные по городу ползли, но настоящие улики и протоколы находились здесь, в этом кабинете.

Папку Травин трогать не стал, а вот шурупчики аккуратно вывернул перочинным ножиком, вытащил деревянные чопики и засунул шурупы обратно, в отверстия. Теперь их можно было вытащить, просто пошевелив пальцем. Створка окна запиралась на шпингалеты, и если днем она была открыта, то на ночь наверняка запрут. Верхняя задвижка держалась на честном слове и даже при небольшом усилии отходила от дерева, а вот нижняя выглядела крепкой. Но тоже была привернута, и совсем недавно – шурупы не красили, а раму, по виду, уже несколько раз. Расшатывать крепления Травин не стал, это наверняка бы привлекло внимание, а вот скобу, куда входил стержень, оторвал и вставил обратно. Стержень углублялся в подоконник на несколько миллиметров, закругленный конец силой трения створку удерживал, но если сильно толкнуть, выскакивал и утаскивал за собой скобу.

Шторы были такие, как надо – плотные, если их задернуть, электрическое освещение не будет особо видно с улицы, да и выходило окно в сад, до улицы от него метров пятьдесят было, настольная лампа с длинным шнуром спускалась под стол, и тогда уже снаружи не заметят, что в кабинете кто-то есть.

– За дурачка меня держишь, господин следователь, – Сергей улыбнулся, уселся на стул и закинул ногу на ногу. – Ну что же, в эту игру можно и вдвоем играть, у тебя свои козыри, у меня – свои.

Никифор очнулся в белой палате – тусклая лампа на потолке светила прямо в глаза. Он пошевелился, голова жутко болела, зрение двоилось, перед глазами плавали мутные пятна, но руки-ноги двигались. Правда, прикован он был наручниками к скобе, торчащей из стены, но вырвать ее – пара пустяков. Он пошевелил рукой, пробуя на прочность цепь, попробовал заговорить, связки не слушались. Проклятый городской снова лишил его голоса, ох и доберется он до него когда-нибудь, не будет уже таким дураком. Выследит и сзади рубанет, чтобы наверняка, а то провели, как мальчишку, полено подложили на кровать.

От злости у мужика вытекла слеза. Лицо покраснело, Никифора переполняла ненависть. Из-за врага он потерял и свободу, и деньги, наверняка эта сволочь сейчас его золото пересчитывает. Хотя, если он сам в больнице и прикован, значит, без милиции не обошлось, может, и денежки тоже у нее, что гораздо хуже. Уж если государство себе что-то забрало, то никак не отдаст, это крестьянин знал точно.

На здоровье Никифор никогда не жаловался, даже когда его медведь подрал, так он всего две недели отлеживался, а потом встал как новенький. И сейчас тоже оклемается, дай только срок, выберется из темницы, тут барин поможет, у него в охранке есть свой надежный человек. Ну а пока что будет он, Никифор, как старший барин и сказал, молчать, тем более что говорить-то он и вправду не может.

Дверь в палату отворилась, и внутрь вошла женщина в белом халате.

– Как ты? – тихо спросила она.

Никифор попытался сказать, но только захрипел.

– Лежи, лежи, Никиша, я тебе помогу. Голова болит? Ну так ничего, пройдет, а потом уж придумаем, что делать. Вытащим тебя отсюда, не беспокойся. Сейчас укол сделаю, тебе полегчает, уснешь, а когда проснешься, горло подлечим.

Женщина достала с лотка шприц, выпустила вверх тонкую струйку, ввела иглу Никифору в вену на руке. Тот поморщился, было не больно, но неприятно.

– Все будет хорошо, – пообещала женщина, надавливая на поршень.

Из цилиндра в кровь потекла прозрачная жидкость. Растворилась, дошла до сердца, заставляя его камеры биться вразнобой и сжиматься. Никифора затрясло, он выгнулся, пытаясь освободиться и теряя сознание, тело сотрясалось, дергалось из стороны в стороны, но наручники не дали ему упасть с кровати. Он хрипел, стараясь привлечь внимание тех, кто снаружи, а женщина стояла чуть поодаль и грустно улыбалась. Меньше чем через минуту Никифор обмяк, сердце остановилось, не выдержав такого насилия над собой, мозг перестал получать кислород и тоже отключился. Женщина подождала, проверила дыхание и пульс, убедилась, что на кровати лежит труп, и вышла, аккуратно затворив за собой дверь. Спящий снаружи на скамеечке милиционер всхрапнул, дернул склоненной на грудь головой, но потом снова задышал ровно и спокойно.

Глава 13

Девятнадцатого сентября англичане разгромили французов в битве при Пуатье, математик и философ Блез Паскаль доказал существование атмосферного давления, женщины в Новой Зеландии получили право голоса на выборах, в СССР был основан журнал «Милиция», а в 1927 году по новому календарю, введенному в РСФСР декретом Совнаркома, наступил понедельник. В это утро Сергей Травин проснулся не один и не в своей кровати. Рядом с ним лежала фельдшер Дарья Павловна Белова, положив голую ногу на его бедро.

Сергей осторожно пошевелился, стараясь не разбудить женщину, слез на пол, босыми ногами прошлепал в ванную, умылся и, подхватив свои вещи, уже собирался добежать до дома, там переодеться и начать новую рабочую неделю с чего-нибудь полезного, но не успел. Попал под прицел серых глаз.

– На работу? – спросила Даша.

– Ну да.

– Если есть десять-пятнадцать минут, позавтракаем, и забросишь меня в больницу. Если хочешь.

Травин пожал плечами, кивнул, поесть он был не прочь – то, что они с соседкой буквально три часа назад вытворяли, расходовало энергию почище разгрузки вагонов. В списке, который каждый мужчина составляет для себя, события прошедшей ночи находились где-то в самом верху. По мнению Сергея, никак не ниже второй десятки.

Даша от его кивка прямо расцвела, прошлась по квартирке русоволосым вихрем, ставя на одну керосинку маленький чайник, на другую – сковороду со сливочным маслом, доставая откуда-то хлеб, колбасу и сочные темно-красные томаты. В зашипевшее масло полетели пять яиц с ярко-желтыми желтками, наполняя комнату ароматом жареной корочки, не успел Сергей штаны натянуть, колбаса уже была порезана ровными тонкими ломтиками, помидоры – располовинены, а хлеб – наломан маленькими кусочками.

Он помочь даже не пытался, только смотрел, как ловко у нее все это выходит. Потянулся к колбасе и хлебу, готовясь получить по рукам, но Дарья только подмигнула, перевернула яичницу, подхватила закипевший чайник и залила кофейный порошок в маленькой чашечке – себе, и большой, на пол-литра – Сергею. А потом добавила туда же сухое молоко и положила на блюдечко два кусочка колотого сахара.

Сама Даша почти не ела, быстро выпила кофе, отщипнула от маленького кусочка хлеба половинку, а потом сидела, положив голову на руки, и смотрела, как Травин загружает продукты в свой поджарый живот. Сергей на аппетит никогда не жаловался – в детдоме, если свое упустишь, голодным останешься.

– Вот теперь и поработать можно, – Сергей довольно потянулся. – Если, конечно, ничего не осталось.

Со стороны Травин казался расслабленным и беззаботным, но мозг его напряженно работал; за те дни, что прошли с визита незваного гостя, многое произошло. И основные события выпали как раз на единственный выходной, воскресенье.

Когда Мальцев вернулся с совещания у прокурора и увидел Сергея, сидящего на стуле и глядящего в окно, а не в папку, заботливо выложенную на видное место, помеченное едва заметной царапиной на столе, с волосинкой, уложенной так, что при попытке потревожить ее она сдвигалась, чувство досады явственно отразилось на его лице.

– Неинтересно? – прямо спросил он Травина, постучав по картонной обложке пальцем.

– Очень интересно, – честно ответил тот. – Но смотреть принципиально не буду.

– Почему?

– Не мое это дело, – объяснил Сергей. – На вопросы отвечу, это пожалуйста, а чтобы нос в это совать – себе дороже. Мне тут товарищ Карецкий уже пригрозил чуть ли не высшей мерой за мою сознательность и сопротивление грабителю, но после того, как я ему про должность свою напомнил и обязанности, тут же заткнулся. Я, товарищ следователь Мальцев Павел Евсеевич, за свою жизнь понял, что заниматься надо своим делом, а в чужие лезть, если только другого выбора нет.

– Вот тут, товарищ Травин, я с вами полностью соглашусь. Хорошо, что вы это понимаете, а то вдруг старые привычки взбрыкнут, да самодеятельностью заниматься начнете, – Мальцев раскрыл папку, там под верхним листом с анкетой Сергея лежали чистые листы бумаги. – Ну что же, раз мы друг с другом к согласию пришли, приступим к допросу. Пока что свидетеля. Назовите фамилию, имя, отчество, год и место рождения, происхождение.

Дальше допрос пошел своим чередом. Травин упирал на то, что с предполагаемым грабителем знаком никогда не был, в конфронтацию и сговор не вступал, найденные ценности видел впервые и трогал их только затем, чтобы проверить, что именно находится в заплечном мешке. Сразу после того, как грабитель был обезврежен, вызвал уголовный розыск, с места преступления не скрывался и от сотрудничества с дознанием и следствием не отказывался.

– Ты, Сергей, прямо ангел во плоти, – Мальцев закрыл допросный лист с заранее напечатанными вопросами и полученными ответами, на котором Травин, внимательно прочитав написанное, поставил размашистую подпись, потер лицо ладонями. – Чистенький, аж скрипишь, разрезать тебя на части, и те будут белые и блестящие. Вот было бы чего, хоть какой-то личный мотив или нестыковка, я бы, может, и успокоился, но ведь прямо как по нотам играешь, уж слишком все идеально. Заметь, откровенно тебе говорю. По факту-то три трупа и один при смерти меньше чем за месяц, допросить, кроме тебя, некого, что же мне теперь, дела закрывать? А как же советский суд, что ему предъявить?

– Тут уж, Паша, тебе решать, – Травин поднялся. – Вот запоет твой новый подозреваемый аки соловей, у него все и выяснишь. А мое дело маленькое, за советским имуществом следить, да чтобы прописанные в доме граждане вели себя прилично, на воинский учет вовремя вставали и при убытии отмечались в реестре.

О том, что подозреваемый уже не заговорит, Сергей узнал только в ночь с субботы на воскресенье, когда, пользуясь пасмурной погодой, незаметно подобрался к зданию суда, отжал ножом шурупы, аккуратно снял решетку, толкнул окно и залез в кабинет следователя. Плотные шторы почти не пропускали свет, но он все равно опустил настольную лампу на уровень пола, заткнул принесенной тряпкой щель между дверью и половицами, чтобы из коридора никто ничего не заметил, и принялся за дела.

Сначала он взял последнее – оно небрежно валялось в общей стопке сверху. Никаких предупреждающих закладок Травин не заметил, чистые листы исчезли, и появились другие – с протоколами допросов, в том числе доктора Райха, который заверил следствие, что по предварительным данным Никифор Кузьмич Пасечников скончался по естественным причинам из-за внутреннего кровоизлияния в мозг и остановки сердца. Сергей пропустил написанный птичьим почерком доктора диагноз и пространные объяснения, вздохнул. Того, что этот Никифор заговорит, он не боялся, в его, Травина, состоянии, одним человеком при счете ошибиться – как нечего делать. А вот то, что ниточка оборвалась, это было плохо.

В деле стояла пометка Гирина – «деньги уездного банка», с жирными знаками вопросов, аж пятью, и одним восклицательным знаком. Нашлась она уже после протокола осмотра тела, значит, эти товарищи из органов решили сшить два преступления вместе. Умный, с точки зрения Травина, ход, настоящих-то денег не найти, так почему бы перед начальством не отчитаться.

Папка с делом об ограблении банка лежала прямо под той, что он просматривал. Травин ее изучил очень внимательно – другой бы пометки делал, но отличная память реципиента, доставшаяся по наследству, позволяла запоминать большую часть текста со второго раза почти дословно, надо было только перерыв сделать, минут пятнадцать. После контузии и слияния личностей эта способность ухудшилась, но за несколько лет почти восстановилась. Сергей бегло просмотрел протоколы допросов кассиров, там ничего интересного почти не было, а вот на допросе слесаря, который сосед Ферапонтовой, хмыкнул.

– Вот тут и покопаемся, – пробормотал он, переворачивая лист. Привычку озвучивать свои мысли Сергей приобрел еще в детстве, так и думалось легче, и разрозненные детали лучше вместе складывались.

Дальше шел акт осмотра найденного тела и предметов при нем, факт того, что сумочка потерпевшей была пуста, был особо отмечен следователем – обведен красным карандашом. Тут Сергей с Мальцевым согласился, не могло быть так, что полная сумка превратилась в пустую внезапно, да и если бы этот Бондарь, который охранник Липин Егор Кузьмич, решил бы взять с собой бумаги, он бы и сумку взял, зачем следствию зацепки оставлять. Нет, тут явно кто-то другой пошарил, может, без умысла.

В деле нашлись и сведения об украденных деньгах – восемьдесят тысяч рублей. В два раза меньше того, что нашли в мешке Никифора, но это как раз, по мнению Травина, легко было объяснить – преступники решили, что золотые червонцы хранить и переносить легче, чем бумажные деньги, и обменяли их на монеты по обычному курсу, государство хоть и гарантировало золотое содержание бумажного червонца, но на деле расставаться с золотом не спешило. К тому же бумажки все пронумерованы, а монеты – они одинаковые.

– А ведь получится у них, – решил Травин. – Ну и пусть, из банка, значит из банка. Так даже лучше.

Сваленные у стены фабричные бумаги поначалу Сергея не заинтересовали совершенно, но потом, рассудив, что если вот эти документы так брошены, да еще и в таком количестве, то их особо никто не проверял, он взял с собой несколько накладных из тех папок, что были отложены отдельно, и засунул за пазуху. Мальцева отчего-то интересовали поставки мануфактуры на склады, но, похоже, он этим делом перегорел – на бумагах уже собиралась пыль, и за их сохранностью не следили.

Когда Травин уже готовился вылезти наружу, его взгляд зацепился за еще одно стоящее в шкафу дело, на корешке которого стояла фамилия Абрикосовых. Над ним Сергей просидел почти до рассвета, аккуратно доставая с полки все новые и новые сшитые блоки бумаг. На делах стояла пометка о закрытии с подписью прокурора, значит, следствие пришло к выводу, что те грабители, которых он на складе порешил, мокрухой занимались. К этому и справочка была от криминалиста, о совпадении отпечатков пальцев. И именно это Травину очень не понравилось.

– Как ты там сказал, Пал Евсеич, уж слишком все идеально складывается? – хмыкнул он. – Куда уж идеальнее. Вот только как эти бакланы перо посеяли, кто бы мне объяснил. Нечисто тут дело.

Он прикрыл створку, стараясь прижать посильнее, чтобы шпингалет попал в углубление, и вернул шурупы решетки на место, когда уже начало светать. С габаритами Травина остаться незамеченным было нелегко, но он, похоже, справился, прошелся до вокзала, перешел на другую сторону путей, дошел до Истомкина, купил по пути в открывающейся лавке только что испеченную выпечку, а к ней большой кувшин молока у какого-то крестьянина, вернулся по тракту к дому, залез через окно в свою комнату и завалился спать, предварительно запрятав изъятые у следствия бумаги в оборудованном схроне, рядом с браунингом. И проспал крепким и спокойным сном аж до полудня.

Когда он, растягиваясь и зевая, вышел в общий зал, его встретил взгляд девяти пар глаз. Четыре из них Травин знал, а вот остальные были совершенно незнакомые.

– Это что за нашествие?

Петр поднялся со стула, зачем-то откашлялся.

– Товарищ Травин, – начал он.

– Не на митинге, – прервал его Сергей, – давай кратко и, главное, по существу.

– Так это, – Петя замялся, – друзья это наши. Я их давно знаю.

– Друзья – это хорошо, – Травин чуть наклонил голову.

– Пожить они с нами могут? – спросил подросток. – Тут такое дело, дядя Сережа, холодает уже, на улицах ночью-то особо не поспишь, а вот Кирюха, Сема, Машка…

– Короче.

– В общем, раз деньги появились, мы можем и их накормить и одежку купить, мы-то кое-как пристроены, а они мыкаются где придется. Можно, они немного с нами поживут?

– Родные у них есть? – уточнил Сергей. Визит в СПОН он вспоминал с содроганием и никого больше опекать не хотел.

– Да, – разочарованно ответил Петя.

– Ну тогда пусть живут. Порядок вы знаете, второй этаж в вашем распоряжении, обустраиваетесь сами. Если кто будет воровать, хулиганить, попрошайничать или другим подлости делать, вылетит в момент. Принесете метрики, если есть, я вас в книгу домовую впишу. Обязанности по дому распределите. Ты, Петр, за старшего, с тебя основной спрос.

По ошарашенным лицам детей было понятно, что они готовились к совершенно другому – долгим убеждениям, спорам, даже аргументы приготовили наверняка какие-то железобетонные. А на Травина прямо детством в очередной раз повеяло.

Новенькие были примерно одного возраста с Петром, от двенадцати до четырнадцати лет, и Сергей немного представлял, как могут складываться отношения в детском коллективе. Сначала новички будут осваиваться, может быть, неделю или две, а жившая здесь с весны четверка знакомить их с домом. Потом новенькие обживутся и начнут качать права – их пятеро против одного подростка и трех совсем еще детей. Ну а потом он, Сергей, вмешается, и все будут вести себя тихо и смирно. В этом он не сомневался, как и в том, что проблем лично у него с жильцами дома не будет. А если вдруг возникнут проблемы у самого дома, то затем он и этим домом управляет, чтобы их решать.

Но, на удивление, обжились новички уже к обеду, трое новоприбывших подростков заявились к Сергею и затребовали материалы и инструменты для обустройства, среди них особенно выделялся один – Кирилл, невысокий черноволосый крепыш, он в плотницких инструментах разбирался гораздо лучше Травина.

– Батя мой плотником был, – охотно объяснил он. – Помер два года назад, а до этого мы с ним по деревням ходили, правили, что худое. Как на погост снесли, меня и Машку к тетке отправили, на фабрике тут работает прядильщицей, а у нее детей своих пять штук мал-мала, мы ей и не нужны. В двух комнатах ютятся, тетка из сил выбивается, своих бы прокормить и одеть. Старшие-то братья в Ленинграде на завод устроились работать, к себе зовут, здесь перезимуем и к ним поедем, чтобы, значит, вместе быть. А дом хороший, крепкий и теплый, чуть подновить – и жить можно. Мне Петро сказал, весной все равно съезжать надо, так мы вам подмогем и обузой не будем. Семен вон тоже рукастый, камень хорошо кладет, батя его научил. На стройке в прошлом году придавило по пьянке.

Один из подростков кивнул.

– А Машка шьет. Если что починить или справить обновку, враз сделает, вы не сомневайтесь.

Машка, худющая девочка с выразительными карими глазами, застенчиво улыбнулась.

– И вы не думайте, мы не какие-нибудь хулиганы или попрошайки. Летом вон по селам работу ищем, а сейчас осень, у сельских и без нас забот хватает, да и те, кто с посевов освободился, тоже хотят подзаработать. В городе-то всегда руки по хозяйству нужны, кому поправить что или дом к зиме проконопатить, дранкой крышу обновить.

– Хорошо, – Травин мысленно перенес намечавшиеся в доме события на неделю раньше. – А в слесарке из вас кто разбирается?

– Вот чего нет, того нет, – Кирилл развел руками. – Кузя и Симка – они на подхвате больше, учатся пока. Петро знает, он с нами работал летом, тоже пока подсобником, но парень он серьезный, толк потом выйдет.

Травин улыбнулся. Подросток говорил серьезно, со знанием дела, и это ему нравилось.

– Отлично. Значит, в инженерные коммуникации не лезем, мелкие работы делаете самостоятельно, гвозди и остальная мелочь в подвале сложены. Если что капитальное – спрашивайте. Стройматериалы мне коммунхозотдел дает, за ними съездим на неделе.

Маша осторожно высунулась вперед.

– Можно спросить?

– Да.

– А в школу нам ходить обязательно?

– Это сами решайте, – отрезал Сергей, – хотите неучами быть до старости, я вам не мать и отец, чтобы заставлять. И вы уже не маленькие, свои головы на плечах имеете. Только без знаний потом тяжело придется, заводы новые строят, институты открывают, это учтите.

Дом Травин оставлял на подростковую банду с сомнением, как бы не получилось, что придет обратно и обнаружит, что дома-то на месте и нет, а стоит замок какой-нибудь или ровная строительная площадка.

– Детская колония Карла Маркса, куда направили, туда, считай, и попал.

Сергей торопился – воскресенье, оно не резиновое, на сто часов не растянется, нужного человека поймать нужно до того, как он упьется до положения риз, но после того, как он начнет постепенно терять способность нормально соображать.

Слесаря коммунхозотдела Петелькина, которого Мальцев допрашивал по делу об ограблении банка, Травин лично не знал – тот к другому отделу был приписан, и по работе они не пересекались пока. И дома его не было.

– Известно где, – сказала побитая жизнью женщина в цветастом халате, впустив Сергея в калитку, – водку жрет, гад, в чайной на углу. А вы что хотели?

– Да починить мне надо вентиль водопроводный. Течет, зараза. А наряд выписывать – только время терять, лучше уж так рассчитаться.

– Это он может, даже когда на ногах не стоит. Руки-то золотые, только пропьет, сволочь такая, до копейки все, вы уж мне деньги дайте, а он потом что надо сделает.

– Нет, так не пойдет, – Травин решительно отодвинул женщину с дороги. – Вот сделает работу, тогда занесу деньги, а чтобы раньше, такого уговора не будет.

– Вот это правильно, – жена слесаря уважительно посмотрела на гостя, – но только мне несите, этому пропойце дайте рубль, и хватит с него.

Сергей ее заверил, что именно так и сделает, и пошел искать Петелькина. Тот и вправду оказался в чайной, сидел в углу вместе с двумя собутыльниками.

– Вы двое, встали и ушли, – распорядился Травин, приобняв алкашей за плечи.

Один пытался вроде как возразить, но отпито спиртного было по чуть-чуть, и габариты Сергея отлично просматривались, поэтому приятели Петелькина вылезли из-за стола и, отойдя на приличное расстояние, пробурчали что-то нехорошее и угрожающее. Травин показал им кулак, сказал, что уши отрежет и заставит прожевать, а потом проглотить, после чего пьянчуг как ветром сдуло.

Слесарь тоже хотел встать, но Сергей впихнул его обратно на место. Налил полный стакан. Махнул рукой приказчику, велел принести еще бутылку.

– Поговорить надо. Пей.

Слесарь одобрительно хмыкнул, а когда понял, что конкурентов больше нет, и целый литр наркомпищепромовского питья достанется только ему, засветился от счастья.

– С хорошим человеком чего не поговорить, – трясущейся рукой опрокидывая в себя стакан, забормотал он, – это завсегда можно. Сейчас водовка-то хоть получше стала, а как продавали рыковку в двадцать семь градусов, вот тогда ее, родимую, хоть четверть выкушай, никакого эффекту. Ох, хорошо пошла.

Он потянулся к стакану, но Сергей его остановил.

– Ответишь на вопросы, тогда нальешь.

Слесарь с тоской посмотрел на бутылки, кивнул.

– Спрашивай.

Насчет Ферапонтовой он действительно мало что знал, и торопливый рассказ почти не отличался от того, что раньше слесарь рассказывал Мальцеву. Жила старший кассир уединенно, отпугивая этим соседей, откровенные разговоры не заводила и взаймы денег не давала, тварь, так что ее Петелькину было совершенно не жалко.

– Так ей и надо, змеюке, – говорил он, ласково поглаживая стакан по граненому ребру. – Дай, говорю, червонец до зарплаты, так она ерепенится, фигу под нос сует, рожу свою кривит. А сама гадалкам деньги пачками носит.

– Это каким гадалкам? – заинтересовался Травин.

– Так есть у нас в городе, деньги тянут почище, чем вот эти, – он кивнул на приказчика чайной, – а толку? Лапшу на уши вешают бабам, те и рады слушать, сопли развесят, тьху, дуры и есть. Ты мне, мил человек, дай отхлебнуть, а потом уж дальше вопросы задавай, а то горит все внутрях. Ну хоть стаканчик, будь ласков.

После второго стакана слесаря немного развезло, но кое-что Сергею выяснить удалось.

Был у Ферапонтовой сарайчик небольшой с участком, чтобы картошку выращивать – такие городским жителям после революции выделяли, надеялись, вдруг себя прокормят. И находился этот огород недалеко от города. Где именно, слесарь как смог, объяснил и даже нарисовал, сам туда ездил за двадцатку крышу перекрывать. И приметное место назвал, чтобы точно найти.

– Я ведь и дранку могу, и конопатить, и вообще все, не ценят меня в коммунхозе, – жаловался он Травину, – этот начальник наш, Кац, ну ты его знаешь, сволочь редкостная, кровопиец, с кооператорами путается, жалованье задерживает, ценные кадры не ценит, чтоб его через косяк, пархатую морду. Вот они где Русь-матушку держат, везде пролезли, аспиды! Но я тебе вот что скажу, дай мне только до профкома добраться, я им все как есть нарисую, и про цены на арматуру, и про трубы гнилые, и про кладовщика-пропойцу, уж будь уверен. Себе не наливай, тут мне одному мало. Эх, вот были раньше времена, я один мог четверть употребить. Да что там четверть, ведро. Но с закуской, будь уверен! Это, понимаешь, всему голова, к водочке, слухай сюда и запоминай, нужен расстегайчик, чтобы дымился еще, с визигой или черными грибами, да кабанятинки копченой, от молодой свинки кусок, чтобы сало желтое было и душистое. И никаких жареных карасей. Послушай, что я тебе скажу, дорогой ты мой человек, как на духу.

Сергей слушать не стал, забрал нарисованный на куске бумаги план с приметным местом и отправился обратно, к Петелькиной. Слесарь не возражал, он бормотал что-то себе под нос, запивая водкой душевный непокой.

Жена его стирала на улице белье, при виде Травина оживилась.

– Ну что, нашли моего муженька? Сговорились?

– Найти-то нашел, а вот сговориться не удалось, – развел Сергей руками, – только дружков его распугал. Но он уже в зюзю, ваш муж.

– Придет – убью, – пообещала жена слесаря.

Сергей повернулся, чтобы уйти, и, словно вспомнив что-то, остановился.

– Да, деньги он сказал не давать вам, мол, гадалке отнесете. Навроде вашей соседки.

Петелькина сплюнула.

– Вот паразит, чтоб поганый язык его отсох. Я ж к святой женщине хожу, воцерковленной, она с работящих людей, вроде нас, рупь берет, да и не гадает она особо, хоть и сила в ней есть немалая. Если что серьезное, то да, она может и проклясть, и приворожить, ну а так, если плохо все, придешь к ней, выслушает, посочувствует по-бабьи, совет даст, это ж пользительнее, чем водку жрать, разве не так?

– Так, – согласился Травин.

– Не то что эта вот, про которую вы сказали. Та ох с гонором была, не к кому простому ходила, а к настоящей ведьме.

– Да ладно, разве ж такие есть?

– Есть, – категорично ответила женщина. – Есть одна такая, к ней с целковым или лежебоками[10] не сунься, она по червонцу берет, и сила у нее черная, нехорошая. Видела я енту цацу, в больничке нашей фельдшерицей работает, и вроде такая вся из себя прекрасная-распрекрасная, и помочь готовая, и улыбается, а взгляд студеный, холодеет все внутрях. Да я лучше за версту ее обойду, чем дам ей мне поворожить, так что муженек мой неправду сказал, сволочь пропитая.

– Ладно, сначала пусть протрезвеет, потом работу сделает, – Травин в ведьм не верил, – а с деньгами не убудет, рассчитаемся.

Сарайчик Сергей решил отложить на вторник – у него по плану был магазин аккурат на самой границе Рогожска, в Истомкино, неподалеку от нужного места. А вот к соседке заглянул, но сначала проверил, есть ли у него еще в управлении дом.

Дом был. На первый взгляд, ничего особенного ребятишки не сделали, но Травин сразу увидел – тут лестницу подправили, там половицу подтянули, на втором этаже снесли ненужную перегородку и уже начали делать новую, а из остатков сколотили две кровати. И обед был почти готов, возле плиты хлопотала Маша, что-то помешивая половником в большой, отчищенной до блеска кастрюле и одновременно что-то втолковывая Лизе. На девочке был непонятно откуда взявшийся фартук и белый колпак.

– Десять минут, – доложила повариха.

Травин кивнул и пошел к Дарье, по дороге думая, что же такое спросить. Про гадание, или про пуговицу странную, или про то и другое. Когда он еще только осматривал дом, то словам Афанасия значения не придал – мало ли что про людей говорят, ведьма и ведьма. Теперь выходило, что фельдшерица была знакома с жертвой, хотя в материалах дела ничего такого не было, а уж Павел Евсеич-то должен был об этом знать – как-никак под ручку ходили. Подозревать следователя, а тем более соседку в чем-то он еще не начал, не хотелось ему, чтобы и Мальцев, и фельдшерица были в нехороших делах замешаны. Но вот узнать, что могла наоткровенничать Ферапонтова, было необходимо.

Придумывать ничего не пришлось, Дарья встретила его на пороге.

– Как хорошо, что вы так быстро пришли, – она схватила Сергея за руку и потянула за собой. – Вода льется и льется, я уж Петю позвала, он за вами побежал, минут пять буквально назад. Вот, смотрите.

Посмотреть было на что, вентиль в ванной комнате сорвало, и вода выливалась на пол широкой струей. Благо напор был небольшой, и начавшийся потоп еще не перекатил через порог коридора. Травин как был, руками прикрутил вентиль на место, весь испачкавшись и измочившись, потом с него стягивали вещи для просушки, ну а потом они вроде как стали и не нужны.

Глава 14

Новость о том, что у фельдшера местной больницы появился постоянный сожитель, распространилась по Рогожску к утру вторника. Зинаида Ильинична привычно приперла Травина к стенке своей монументальной грудью и, томно глядя в глаза, сказала, что некоторые недостойны своего счастья. И что если он, Травин, не оправдает надежд известной в городе целительницы Дарьи Павловны, то всегда найдутся женщины, готовые его принять и утешить. Но никак не раньше, потому что у фельдшерицы глаз черный.

Сергей поначалу ничего не понял, но подобные монологи повторились несколько раз от сотрудниц коммунхозотдела – будто все они наконец узрели счастье, которое было совсем рядом, и поняли, что теперь оно временно недоступно. Точку в пересудах поставила Люба Акимкина – заехав по пути в исполком за документами, он получил от нее гневную отповедь.

– И чтобы у тебя яйца отсохли напрочь, – закончила пятиминутный монолог машинистка, передавая Травину разрешения на магазин, который открылся совсем недавно. – Кобелина проклятый. Сволочь беспартийная. Лишенец. На дряхлую старуху меня променял, глаза-то свои разуй.

С последним Сергей никак не мог согласиться, фельдшер, без сомнения, была постарше Любы, но во всем остальном давала ей сто очков вперед. Возражать не стал, чтобы не вступать в перепалку, проверки, они сами себя не сделают. До магазина он с ревом и пыльным облаком домчал за несколько минут, почти довел частника до инфаркта, цепляясь к каждой мелочи, и покинул объект почти через час с толстой пачкой предписаний, пригрозив вернуться буквально на днях и очень строго снова все проверить. Выспросил заодно у кооператора, где тут поблизости можно купить кур и сметану, бедный хозяин магазина, постоянно путаясь от пережитого волнения, указал на несколько хуторов поблизости.

Деревня Пешково, на пути к которой старшего кассира кто-то убил, находилась севернее, а участок для личного пользования – неподалеку от дороги, среди сотни таких же полузаброшенных огородов. Сразу после революции горожане пытались выращивать на них картошку и репу, держали кур и свиней, а некоторые даже корову умудрялись вскладчину взять, но потом, когда советская власть снова отпустила вожжи, проще стало купить продукты у нэпманов, чем самому копаться в земле. Часть огородов заросла бурьяном, хотя многие еще держались – засевали свои аршины кто чем.

Строений на многих участках не было, но один из землевладельцев построил целый домик – с резными наличниками и скамейкой под окнами. Аккурат в трех огородах от него находился клочок земли Ферапонтовой пятьдесят на пятьдесят аршин, с небольшим сараем, крытым потемневшей дранкой. Еще у сарая на двери была написана красной краской фраза неприличная, других таких поблизости не наблюдалось. Фразу эту изобразил слесарь, которому за работу заплатили только половину. В ней раскрывалась вся гулящая сущность старшего кассира, что, как Травин узнал из дела, было неправдой.

В соседнем огороде копался какой-то мужичок в рваной рубахе и трусах, при виде Травина он поднял голову, оперся руками о черенок вил и уставился на Сергея.

– Коммунхозотдел, – махнул Травин удостоверением. – Будем описывать имущество покойной, отходящее обратно городу.

Мужичок сделал вид, что все понял, и снова склонился к земле, а Сергей толкнул калитку из нарубленных жердей и прошел к сараю.

Сарай был крохотный, четыре на четыре метра, и внутри совершенно пустой. Раньше в нем хранили невеликий сельхозинвентарь, от которого осталось рассохшееся топорище, но потом, видимо, все вывезли или распродали. В углу виднелся старый мешок с высохшей до каменного состояния картошкой, на земляном полу валялась трухлявая лестница, и на первый взгляд искать в таком месте было нечего. И на второй – тоже. А вот на третий – именно столько раз Травин обошел стены по периметру, кое-что стало заметно.

Стены сарая сделали из нестроганых досок, нашитых на вкопанные в землю бревна. Эти же бревна служили и фундаментом, и опорой для стропил, и возле одного из них были вдавленные в землю следы, точно такие, как подошва лестницы. Сергей подхватил ее, поставил к бревну, влез на вторую ступеньку, которая жалобно затрещала, но выдержала его вес, и пошарил рукой там, где соприкасались стойка и стропило. Нащупал выдолбленное углубление, а в нем – несколько десятков листов бумаги, сложенных в трубочку.

На взгляд Травина, это были обычные банковские документы – только потому, что на каждой бумажке стоял штамп уездного банка. Буквы и цифры пока что ни во что вразумительное не складывались, но вот на трех листах обнаружилось то же название, как и на документах, которые он утащил из кабинета Мальцева, а еще на двух – фамилия Абрикосова. В бухгалтериях Сергей был не силен, зато верил в то, что случайных совпадений почти не бывает, и если кто-то спрятал листочки в этом сарае, то не просто так. Поэтому он еще раз просмотрел всю пачку, отложил эти пять листов, остальные сложил, как были, засунул обратно, бросил лестницу примерно на то же место, где она до этого лежала, и выбрался наружу.

Сосед Ферапонтовой снова стоял у плетня и исподлобья следил за Сергеем. Так что тому пришлось, достав из кармана складной метр, измерить сначала стены сарая с внешней стороны, а потом и периметр участка, и занести данные в блокнот.

– Этот участок исполком передавал в пользование гражданке Ферапонтовой, – объяснил он мужичку в рваной рубахе, – на основании постановления Советов от девятнадцатого года. А вы на каком основании пользуетесь, гражданин? Как ваша фамилия?

У гражданина тут же нашлись неотложные и очень срочные дела на противоположном краю огорода.

Домой Сергей возвратился с двумя большими крынками сметаны и четырьмя ощипанными курами, заскочил на несколько минут к себе, спрятал бумаги, отдал продукты девочкам и помчался дальше на своем грозном пролетарском мотоцикле – охранять городское имущество от нерадивых арендаторов. И только вечером, перед тем, как отправиться ночевать к соседке, он бумаги очень внимательно изучил.

Фабричные накладные, экспроприированные у Мальцева, изобиловали непонятными сокращениями, из которых Травин кое-как понял, что Рогожская ткацкая фабрика имени вождя мирового пролетариата В. И. Ленина отгрузила некоему кооперативу «Ковальский и пайщики» две тысячи пятьсот метров ситца по цене три рубля за метр, на общую сумму в семь с половиной тысяч рублей. И еще по полторы тысячи поплина и маркизета, что, видимо, тоже обозначало какую-то ткань. Все поставки были сделаны в разное время, и на накладных стояла пометка, что товар оплачен.

С документами из банка вышло сложнее – они ссылались на объяснительную записку Ковальского о том, что все эти ткани были у кооператива украдены со склада, принадлежавшего какой-то артели, и выданный кредит на сорок тысяч рублей продлевается на год, за это время никаких процентов с кооператива банк не берет, а вернуть все необходимо к первому октября этого года.

– Ковальский, Ковальский, знакомая фамилия. Это у которого лавка с табаком, который, в свою очередь, курит Кац, – задумчиво протянул Сергей. – Вот и ниточка выстраивается, следователь, соседка моя, эта кассирша, кооператор, двое залетных, которых еще надо найти, Панченко, он же Бритва, которому я глаза выдавил, начальник коммунхозотдела. Никифор вон слишком быстро помер, не иначе тут докторишка каким-то боком прилепился. Вот посмотришь так, все замешаны, а начнешь копать, и окажется, что честные люди. И обратиться-то не к кому, как раньше, к Осипову или Тыльнеру не побежишь. Да и скажут они, если вдруг решусь посоветоваться, мол, ты, Сергей, фигней страдаешь от избытка свободного времени и здорового питания, дай наводку угро на этот сарайчик, они сами все прекрасно без тебя распутают. И отвесят они прыткому бывшему агенту смачный пролетарский пендель, чтобы колдыбал обратно и занимался своими делами.

Так? Так, – ответил он сам себе. – Давай-ка, Сергей Олегович, по порядку. Следователь может быть замешан? Может, Кац его как скользкого типа описывал, и не любит он меня, но в то же время принципиальный. Хотел бы в кутузку упечь, но не стал. Дальше, сам Кац, про него слесарь говорил, что с кооператорами путается, хотя кто тут не путается. Вон, Афанасий постоянно что-то носит, нашего человека допусти до денег, будет воровать, хоть и с оглядкой, если умный. Но воровать по мелочи – это не убийство и не грабеж. Даша, тут даже пока думать не хочу, но, если голову включить, зачем ей. Живет скромно, не шикует, другая бы, появись деньги, по ресторанам сидела да альфонсов держала, а эта скромная. В общем, куда ни кинь, всюду клин. А почему? Потому что не с той стороны ты, бывший агент второго класса, ниточку тянешь. Начинать надо с тех, кто точно в этом замешан, двоих деловых найти, за Ковальским последить. Они на остальных-то и выведут.

Дарья к идее приготовить курицу отнеслась положительно – со словами, что куриный бульон никому еще не вредил, она нашинковала овощи, нарезала птицу крупными кусками и бросила все в кипящую воду. А вот сметана ее не воодушевила, так что вся крынка досталась Сергею.

– Ну и аппетит у тебя, – восхищенно сказала женщина, наблюдая, как он вытирает стенки посуды, нацепив на вилку кусок хлеба.

Сергей смущенно вздохнул.

– Да, жру как не в себя. Прям не знаю, что и делать. Даша, объем я тебя, и так вон худющая, а я все продукты в доме выметаю.

– Ты ешь, ешь, – соседка сидела напротив и улыбалась. – Я еще куплю, я ведь кроме как в больнице, еще и подрабатываю.

– Гадалкой, – вырвалось у Сергея.

– Да. Представляешь, меня некоторые даже ведьмой зовут.

– Так ты и вправду ведьма? – Травин посмотрел на стол – там кроме яблок и пары зеленых груш ничего не осталось, вздохнул с сожалением.

– Да ну, пойдем покажу, – Даша встала, потянула Сергея за собой по коридору к запертой комнате, ключом, лежащим за цветочным горшком, отворила ее, щелкнула выключателем.

Травин точно знал, что по плану в этой комнате находится окно, его можно было и снаружи увидеть, но вот внутри стало понятно, что по сути его и нет – внутренние стекла были прикрыты чем-то плотным, почти не пропускающим солнечный свет. Деревянный пол, выкрашенный в черный цвет, переходил в темно-красные стены, на белоснежном потолке, с которого свисала вычурная хрустальная люстра, были нанесены красной же краской какие-то знаки, похожие на готический шрифт.

Посредине комнаты стоял круглый стол, покрытый скатертью в цвет стен, на нем три толстые свечи разной высоты, хрустальная жаба, стеклянный шар на деревянной подставке и колода карт, да не простых, а двойного размера.

– А ну, отвернись, друг мой любезный, прикрой глаза руками и считай до двадцати, да не подглядывай, – приказала Дарья.

Сергей послушно прижал ладони к лицу и начал считать.

– Не части. Помедленнее, – послышалось шебуршание.

Досчитав до двадцати, Травин повернулся и вздрогнул.

За столом сидела совсем другая женщина – на вид старше, с черной помадой на губах, с тенями под глазами, волосы были заколоты булавкой с черепом, на тонких пальцах – такое же кольцо. Белоснежная шаль, расшитая непонятными символами, покрывала плечи. Но Даша изменилась не только внешне, но и внутренне, от нее исходила какая-то неведомая сила.

– Садись, – и голос стал ниже, приобрел густоту.

Сергей послушно уселся на стул.

– Смотри мне прямо в глаза, сделай вдох, потом выдох, еще вдох. Выдох. Глубже. Глубже. Почувствуй, как тяжелеют веки, как пульсируют виски. Вдох, выдох, вдох, выдох.

Сергей и вправду почувствовал какую-то сонливость.

– Давай руку, – приказала Дарья и уколола Травина булавкой в протянутую ладонь, размазала каплю крови по стеклянному шару. От неожиданности он вздрогнул, но туман, образовавшийся в голове, не прошел.

– Все вижу, что с тобой случилось. Вижу несчастную любовь, потерю горькую. Страдаешь ты до сих пор. Смотри в шар. Смотри не отрываясь.

Сергей ошарашенно вгляделся в стеклянную поверхность.

Внезапно Даша рассмеялась.

– Что, поверил?

– Ну, не знаю, – Травин растерялся – бывало такое, что ему пытались задурить голову, но он даже цыганкам не поддавался, а тут чуть не поплыл. – Такое ощущение, что прямо изнутри что-то тянешь.

– Это, мой дорогой, психология, – соседка довольно сощурилась, превратившись в себя прежнюю, – сначала легкий транс, потом резкое воздействие, и когда сознание человека не знает, в каком состоянии он сейчас находится, какое-нибудь банальное откровение. У каждого обязательно несчастная любовь и страдания, к гадалкам радостью поделиться не ходят. Ну а потери – в гражданскую кто только кого не потерял. Беспроигрышный вариант. Но ты молодец, держался, хотя с вами, мужиками, всегда сложнее. Женщины сразу чуть ли сознание не теряют.

– И что, каждой придумке верят? – Сергей окончательно пришел в себя.

– Почему придумке, – Дарья покачала головой, – все взаправду. Я ведь, Сережа, не с одной женщиной разговариваю, их много сюда ходит. И они садятся на твое место и все-все рассказывают, но не про себя, а про мужа, про подруг своих заклятых, кто с кем гуляет, у кого что в жизни произошло, кто кому какую подлость сделал. Тут только запоминай и нужному человеку говори, ничего сложного. Поэтому я и беру по червонцу за сеанс, что еще до того, как сюда клиентка вошла, я о ней все почти знаю и, если могу помочь – помогу, а нет, хуже не сделаю. Врач, он скальпелем режет организм, а с душой так тонко не получается, приходится где-то прижечь горьким известием, где-то советом восстановить. Просто так люди сокровенное выкладывать не станут, но если суевериями их подтолкнуть, выложат все как на духу.

– Сегодня слесаря искал, чтобы он мне трубы опломбировал, – поделился Травин, – так вот его жена тебя ведьмой и назвала. Сказала, была у них соседка, кассирша какая-то, убили ее недавно, так она тебе все деньги сносила, как привороженная. А Петелькина эта, слесарева жена, к какой-то гадалке за рубль ходит, так значит, те тоже обманщицы?

Даша поморщилась. Сравнение с конкурентками по ремеслу ей явно не понравилось.

– Так вот ты откуда про гадание узнал. Этим дешевкам только голову задурить, – жестко сказала она. – Что они могут людям дать, кроме бредней о своей якобы силе? Вот ты в Бога веришь?

– Нет, – признался Сергей.

– А в приметы?

– Иногда верю. Ну там кошка дорогу перебежит или баба с пустым ведром. Понимаю, что чушь собачья, но, видимо, в детстве крепко в голову вбили.

– Вера в чудо. Все верят и, даже если понимают, что пустое это, все равно где-то в глубине души сомневаются, а вдруг взаправду. Большинство примет не сбывается, потому что на самом деле это только суеверия, но это мы не помним, а вот то, что случайно совпадет, сразу в сознании помечается как доказательство того, что чудеса существуют. И тогда человек себя сам уже настраивает, и даже если нет никакого повода чему-то случиться, сделает, чтобы так и произошло. Очень многое, Сережа, мы не осознаем, а мозг работает, перелопачивает информацию. Вот ты сейчас сидишь, меня слушаешь, а на самом деле внутри твоей головы что только ни происходит, то, что ты днем видел и пережил, накладывается на предыдущий опыт, он где-то корректируется, а где-то корректирует твои сегодняшние воспоминания.

– И откуда ты все это знаешь? – восхитился Сергей.

– Я же сказала, психология. Наука такая о человеческом поведении, когда-то увлекалась ей, ходила на лекции профессора Лазурского, но не доучилась, вот сейчас фельдшером работаю. В больнице, мой дорогой, люди часто на грани смерти находятся, им не только медицинская помощь нужна, иногда и словом лечить приходится. А кассиршу я эту недавно в морге видела, Генрих Францевич ее вскрывал. Жуткая смерть, жалко ее, приходила просто поплакаться, душу излить, одинокая она была, несчастная. Работа ей не нравилась, жизнь в этом городе – тоже, сестра в Ленинграде только деньги с нее тянула, а к себе не звала, в общем, несладко ей жилось. Да еще и неприятности с начальством, директор банка какие-то делишки заставлял ее обделывать, я так и не поняла, что именно и зачем, что-то мелкое, но противное. И вот за десять рублей она получала душевное спокойствие, хоть и временное, выговаривалась, отталкивала от себя проблемы. Но я ее уже месяца полтора не встречала, она заявилась когда в последний раз, сказала, что благодаря мне жениха нашла, и все у них ладится. Только счастьем светиться начала, и тут такой конец.

– Так ты точно не ведьма? Приворожить не можешь? – уточнил Травин.

– Ведьма, не ведьма, а приворожить очень даже могу, – ответила Дарья и тут же продемонстрировала Сергею, как она умеет это делать. Жаль, что недолго, Травина ждала работа, и так вон сколько времени потерял.

Иван Миронович Гирин курил одну папиросу за другой. Особоуполномоченный ЦАУ НКВД Якушин в очередной раз позвонил и спросил, как идет поиск денег и подозреваемых в ограблении банка. А сказать ему было нечего, все, кроме этого проклятого Яшки Каторги, были мертвы. Только вот потянулась ниточка с этим мужиком, который к инспектору коммунхозотдела залез, и на тебе – тоже помер.

– Ты так все легкие себе выкуришь, – Карецкий сидел напротив и мастерил из выдранной из дела бумажки самолетик. – Ваня, послушай еще раз, все выгорит. Сам посуди, деньги мы нашли. Неважно, что они наверняка не из банка этого, но логично ведь выходит. Бандит целковые вынес, не расхаживать же ему с мешком банкнот пронумерованных, вот и поменял на золотишко. Так ведь, Пал Евсеич?

– Про то, что деньги не из банка, я, считай, не слышал, – Мальцев стоял у окна, мрачно глядя куда-то вдаль. – И подозреваемый есть у меня. Расколоть его только, вон, к уркам в камеру посадить, они его быстро обломают, скажет все, что знает и не знает. К тем, что машиниста убили литерного поезда, им все равно десять лет светит, если они и этого инспектора немного потреплют, та же десятка и выйдет.

– Ох и жесток ты, Паша, – Гирин покачал головой, – вот дался тебе этот Травин. Я тебе как старший товарищ скажу, ты уж выслушай. Сам виноват, ходил вокруг фельдшерицы, слюни пускал, весь город на тебя смотрел, а этот малец взял нахрапом, подход нашел.

– Да чем он лучше меня? – вырвалось у следователя.

– Ничем, – согласился Карецкий. – Только женщинам это не объяснишь, им не чувства подавай, не восходы при луне там или прогулки под звездами, они вот таких проходимцев любят, чем хуже, тем лучше. Но мысль хорошая, в камеру его подсадить. Тут главное, чтобы он не проболтался в случае чего, потому как наш дорогой товарищ Травин – единственная ниточка к событиям той ночи. Будет молчать, отдадим деньги и труп этого крестьянина, можем и протокол допроса подложить, что он в том банке на подхвате был. Не будет, тогда уж кумекать придется, где эту кассу искать.

– Подлог предлагаешь сделать? – Мальцев исподлобья посмотрел на субинспектора.

– Можешь не делать, – Карецкий растянул синеватые губы в улыбке, – только ты посуди, Паша, отвечать-то нам всем придется. И вместо одного раскрытого дела будут у нас два глухих висяка. А за это по головке не погладят и леденец к Рождеству не дадут. Ты на это с другой стороны посмотри, мы ж не невинных обвиняем и выгоду свою имеем, а наоборот, для пользы дела стараемся. И так понятно, что Бондарь этот давно уже пузо греет где-нибудь на югах, долю свою в картишки проигрывает, и денег этих нам не видать как своих ушей. Поймают его, тогда придумаем, что делать, но если за столько лет не смогли, то и сейчас навряд ли. Сегодня он Липин, завтра – Берлага или Рубинштейн какой, голову побрил, усы отрастил – и другой человек. Скажи, что я не прав.

– Прав, – вздохнул Мальцев. – Только вот чую, что нехорошо это, неправильно.

– А невинного человека в камеру правильно сажать? – сказал свое веское слово Гирин. – Не знаю как ты, Пал Евсеич, а мне ясно, что деньги эти явно к банку отношение имеют. Так и криминалист наш написал, что возможно! Подчеркиваю, возможно, что эти вот золотые кирпичи совсем недавно заложили, а сажу сверху нанесли. И это он столько дней сидел и чего-то там своей головой думал. Если уж такой опытный человек говорит, что недавняя это закладка может быть, то как мы ему не поверим.

– Какой же он невинный, – вдруг оживился Карецкий, – если закладка-то при нем сделана. Там шум должен был проявиться, грязь, и что, этот Травин ничего не заметил? Не сознается, мы ничего не докажем, а осадочек все равно останется, что дело нечистое, некуда ему будет идти, кроме как к нам, чтобы оправдаться и все как на духу рассказать. Давай, товарищ Мальцев, выписывай у прокурора ордер, будем гражданина Травина задерживать. Отпустить-то мы всегда успеем. Не кривись так, Ваня, от него не убудет, если честный человек, выйдет с достоинством.

Сергей вышел из дома в половине седьмого, в наглаженной Машей рубашке, кожанке и новых брюках. Дарья поджидала его у себя, на ней было платье из кремового струящегося материала, легкое пальто и туфельки на низком каблуке. Им предстоял поход в ресторан. Травин хотел еще в киношку сходить, но у соседки, а теперь уже и сожительницы, были свои планы на вечер.

– Буду очередной неспокойной душе возвращать покой, – пояснила она. – Ходит ко мне жена одного кооператора по средам, проблемы-то пустяшные, но к этому невроз и психопатический тип личности. Такая от любого пустяка может руки на себя наложить.

Проблемы нэпманши Сергею были неинтересны, к тому, что не посмотрит кино, он тоже относился философски – значит, доделает трубы на втором этаже и наконец пустит воду в ванную. Дети, им чистота нужна, пусть бултыхаются, пока дров хватает. Так что он с легким сердцем подхватил Дашу под ручку, и они пешком отправились в культурное место.

Вкус шампанского Сергей не любил, а вот Дарья чуть ли не бутылку выпила, правда, не ела почти ничего, зато Травину обе порции достались. В ресторане было шумно, тапер играл что-то бодрое, они даже потанцевали разок – Травин хоть и выглядел неуклюжим, но двигался легко и непринужденно. Даша смеялась, рассказывала какую-то чепуху, он поддакивал, в общем, вечер, по мнению Сергея, прошел впустую. Лучше бы они дома посидели, там еда и дешевле, и вкуснее намного.

– Не провожай, я на извозчике, – соседка поймала возле ресторана повозку. – Спасибо за вечер, милый, увидимся завтра.

Сергей и трубы успел сделать, и воду пустить, она пузырилась, стреляла, но текла в стальную ванну, покрытую серой краской. Дети были в восторге, удобства в доме – для них это было в диковинку.

– Только в богатых домах такое видел, чтобы ванны на вторых этажах, – солидно, но ломающимся голосом сказал Кирилл. – Дядя Сережа, мы из вчерашних досок комнаты перегородили, там еще опилки хорошо бы между стенками проложить, но уже можно о дверях задуматься. Получилось, как вы говорили, шесть комнат, по четыре кровати встанут в каждой, а если в два яруса – то по восемь. А вы отсюда совсем к Дарье Павловне съедете?

– Что, хочешь и нижнюю комнату переделать? – Сергей прошелся по коридору, заглянул в заготовки комнат, на каждую приходилось одно окно.

– Нет, просто, – мальчик замялся, оглянулся на остальных, – если мы тут одни останемся, нас выкинут быстро. Дом хороший, под общежитие сдадут или гостиницу.

– Постараюсь, чтобы не выгнали, – не стал ничего обещать Травин. – И я здесь пока живу, так что волноваться рано. А у тебя что за синяк?

Петя пытался спрятаться за чужие спины, но фингал под глазом трудно было не заметить. На вопрос Сергея он не ответил, только покраснел.

– Деньги он менял, червонцы, – охотно объяснил Кирилл. – К приятелям своим пошел, хотел пять штук сбросить, да ему вместо бумажек вон, всыпали по первое число.

– Нехорошо. Что ж вы в банк не пошли или в магазин? Там обмен есть, а нэпманы – те всегда рады бумагу на золото поменять.

– Да кто ж в банке детям поменяет, скажут, украли. Мне вона зимой перепала одна монетка, так как на вора смотрели. В лавку лучше с бумажками мелкими идти, приказчики так и норовят обмануть. Ничего, мы завтра все вместе к этому гаду сходим, отдаст нам Сенька до копеечки все.

– Это Рябой, что ли? – Сергей мысленно постучал себя по лбу. Как-то вылетело из головы, что они с Петькой раньше знакомы были. Да и поиск таинственных личностей, пославших Рябого за ним проследить, был в его списке неотложных дел где-то во второй половине.

– Он самый, – мрачно сказал Петя.

– Кореш твой? Зачем ему золото?

– Да не ему, а приятелям его, – снова влез Киря, – они какую-то столовку обнесли недавно, у них лавэ есть. Один из них и врезал Петрухе, здоровый такой, почти как вы, дядя Сережа.

– Ага, вот что. Давайте-ка я сам к ним загляну. Вспомнил, что дело у меня к Сеньке есть, а точнее, к его подельникам, заодно и пристыжу маленько. Где они сейчас могут быть?

Глава 15

Кучер жил в небольшом доме, доставшемся ему от родителей. Глухая стена делила строение пополам, одну половину раньше занимала его семья, а другую – какие-то жильцы, которые уехали на заработки в Ленинград аккурат после смерти матери. С тех пор часть дома пустовала. Кудрин, человек от природы чистоплотный, приятелей на свою половину не водил и, если надо было расслабиться или что-то обсудить, использовал свободное помещение – там и курить разрешал, и выпить, перетащил туда старую мебель и выщербленные чашки.

То, что Сенька отобрал деньги у какого-то мелкого, Кучер узнал от своего приятеля, Гриши Лодочникова.

– Зря он так, вдруг ребята бы пригодились.

– Ты ж Сеньку знаешь, – Весло сидел на старом замызганном диване, который под его весом продавился почти до пола. – Он свою долю пропил давно. Да и раз такая маза подошла, грех не попользоваться. Шкет этот, он что, мамке жаловаться побежит? В титьку поплачется?

– Дурак ты, Гриша. Если у него пять червонцев было, то может и еще где-то припрятано. Ты сам посуди, откуда у босоты такие деньги, значит, или схрон чей-то нашли, или обнесли кого. А где пять, там и двадцать пять, отдал бы хрусты, порасспрашивал, что и как, мелкота любит, когда к ней со вниманием, а там, глядишь, и отобрали бы все. Все надо брать, а не по мелочи тырить, так никогда до серьезных дел не дорастешь. Ладно, выяснишь у Сеньки, кто это был.

– Ты, Кучер, голова, – восхищенно сказал Весло. – Я бы не додумался, вот те как на духу. Надо ж такое в башке выстроить. Ща Рябой придет, попытаем его.

– А он зачем припрется?

– Выпить на халяву. Говорил, дело у него на тыщу рупчиков, ну как в прошлом разе, когда у извозчика кобылу спер и цыганам загнал, а те ему вместо настоящих синеньких нарисованные фантики всучили.

Он принялся вспоминать те случаи, когда Сенька Рябой облажался. И случаев таких было много, и приятно порассуждать, какой твой кореш – дурак, а ты сам ловкий и умный. Кучер расслабленно слушал, кивал головой, а сам думал, чем бы таким заняться, и что лучше бы рванул он летом на Нижегородскую ярмарку, там, по слухам от надежных людей, дела большие проворачиваются, не то что здесь, по мелочи клюют. Он даже слегка задремал под монотонный бубнеж приятеля, когда в дверь постучали – судя по всему, ногой.

– Сенька приперся, – радостно объявил Весло. – Стучаться научился, гаденыш.

Когда он распахнул дверь, там и вправду был Сенька Рябой, но не один.

Травин забросил Рябого в комнату, перешагнул через порог.

– Тебе чего, дядя? – Весло харкнул, сплюнул на пол. Ростом он был пониже, но среди всех своих знакомых – самый сильный. – Зачем Сеньку обижаешь?

Рябой сидел у противоположной входу стены, тряся головой.

– Вопросы есть, – Сергей отпихнул Гришу, сделал несколько шагов, огляделся, поморщился. – Кучер – это ты?

– Я Кучер, – парень, сидящий в кресле, чуть привстал. – А вы кто, гражданин?

Спросил он от волнения и от того, чтобы страх не показать, кто такой Сергей, Кудрину было отлично известно.

Травин бы ответил, но Весло заревел и бросился на него, беспорядочно молотя кулаками в воздухе. С точки зрения Гриши, это был беспроигрышный вариант, хоть один удар да попадет в цель. Только цель не стала дожидаться, пока Гриша по ней попадет, а выбросила руку вперед, угодив кулаком прямо в лоб.

Лобная кость – одна из самых крепких в человеческом организме, по способности вынести удар с ней может посоперничать разве что берцовая. Расколоть ее трудно, кулаком – почти невозможно. Но Сергей такой цели себе и не ставил. Удар в лоб заставил Весло остановиться и перестать колотить воздух, и тогда Травин ударил его левой в живот, заставляя согнуться, а когда голова Гриши оказалась на уровне его живота, заехал коленом в челюсть. Весло повалился на пол.

Кучер чуть дернулся, когда гость подошел к нему, да что там, чуть не обделался, но виду не подал. Если не высказывать испуга и агрессии, вероятность того, что противник просто спросит, что ему нужно, и уйдет, не причинив вреда, сильно возрастает. Поэтому он позволил приблизиться к себе достаточно близко и тут же сказал:

– Если вы что-то хотите узнать, товарищ, спросите. Вот это, – он кивнул на стонущего Гришу и продолжающего трясти головой Сеньку, – впечатляет. Я ничего скрывать не буду.

– Музыкант? – Травин показал на тонкие длинные пальцы Кучера.

– На фортепьяно играл, – подтвердил тот.

Тогда Сергей сграбастал руку хозяина дома и выломал ему мизинец.

– Это чтобы ты точно ничего не скрыл, – объяснил он подвывающему Кудрину, – и отвечать будешь быстро, замялся, пытаешься скрыть, ломаю следующий палец. Закончатся, выдавлю один глаз, потом второй, потом за другие части тела примусь. Ясно тебе, Иван Кудрин?

Иван быстро-быстро закивал головой. И рассказал дорогому гостю все, что тот спрашивал и даже не спрашивал: и про то, как Валет, из местных авторитетов, наказал за ним последить, и то, что они у Любы Акимкиной о нем все выяснили, и что Рябой полдня походил и больше уже не совался. Что Валета можно найти на малине у его биксы Клавки, лакшовки из «Ливадии», он с ней крутит уже с полгода. И что живет эта Клавка у конечной трамвая, на Фабричной улице, в своем доме, но Валета сейчас вроде как нет, по делам каким-то умотал до конца недели.

– Это плохо, – покачал головой Травин, – а как я эту Клавку узнаю?

Кучер взглядом показал на стену, где висел нарисованный карандашом на листе бумаги портрет. Очень даже неплохо нарисованный, и девушка на нем была хорошенькая, непонятно как, черным по белому художник передал свежесть и молодость.

– Это откуда у тебя такое?

– Весло рисовал, – заныл Кучер, – он всех рисует. По памяти может кого угодно нарисовать.

Травин похлопал его по плечу.

– Да не вой ты так, подумаешь, пальчик, у тебя еще девять таких. А теперь расскажи мне о тех людях, которые с Пашкой Чухониным в «Ливадии» сидели, когда вы его обнесли.

А вот тут Ваня Кудрин ничего не знал. Видел этих жиганов он один раз в жизни, правда, несколько дней назад вроде и второй раз одного из них встретил на улице, и почти уверен, что тот самый, только одет был жиган по-другому, в костюмчике и штиблетах.

– Это Чуни знакомые, с ним они сидели, – простонал он, – по виду люди солидные, при деньгах, но кто такие, знать не знаю.

– Может, Валет знает?

– Может, – закивал Кучер, – наверняка может, вы уж к нему сходите, пожалуйста, я все сказал. Если даже чего забыл, вспомню, обязательно расскажу. Как на духу, только не бейте.

– А с чего ты решил, что жиганы это?

– Так на урок не похожи, по виду офицеры бывшие из беляков, держались спокойно, кто ж еще может быть.

Сергей оставил Кучера в покое, подошел к Веслу, присел рядом с ним на корточки.

– Слышь, Гриш, ты ведь соображаешь все.

Тот быстро-быстро закивал головой, со страхом и ненавистью глядя на Травина.

– Способности у тебя есть, а занимаешься всякой фигней, хотя дело твое. К завтрашнему дню портреты этих залетных мне сообрази. Будешь плохо стараться, я покажу тебе, как ногу можно за раз сломать в четырех местах. А будешь хорошо стараться, не покажу.

– Я их видел один раз, и то мельком, – угрюмо сказал Лодочников.

– Тут, тут, тут и тут, – показал прямо на его ноге Травин те места, где нога будет сломана.

Гриша поежился и снова часто-часто закивал.

Тут очнулся Рябой, закричал дурным голосом, вытащил из кармана выкидушку и бросился на поднявшегося Сергея. Тот подождал, пока Сенька приблизится достаточно близко, и ударил его ногой в живот. Рябой сложился пополам, нож у него из рук выпал и покатился по полу, замерев возле Гриши. Тот поспешно отодвинулся, чтобы Травин не подумал, что он, Весло, тоже хочет напасть. Сергей насмешливо хмыкнул.

– Физическое воздействие – оно и разум укрепляет, – вспомнил он слова своего учителя физкультуры. – Где я живу, вы знаете. Завтра деньги, которые у детишек забрали, отдать вдвойне – так поступать нехорошо. Картинки жиганов принесете, и чтоб не каляки там маляки были, а в полуанфас. Вон, Кучер знает, что это такое. Проведаю, что обмануть хотели или вдруг дружка своего Валета предупредить решили, еще хуже – если вдруг сбежать решите по дурости, подвал у меня есть, там и замурую трупы ваши, места много, хватит на всех. Ах да!

Он подошел к Кудрину, который испуганно зажмурился, и резким движением вправил ему палец обратно.

– Я ж не зверь какой.

Весло дождался, пока дверь захлопнулась, и тут же бросился к комоду, по пути пнув Рябого ногой.

– Ты-то за что, – заныл тот, – а этого урода завтра на пику подымут, я постараюсь.

– Заткнись, придурок. Из-за тебя все, – Гриша рылся в комоде. – Где тут бумага лежала и карандаши?

– В нижнем ящике, – подсказал Кучер, баюкая палец. – Эх, Валету не рассказать, он бы деньжат отсыпал. Но я не дурак с этим как его там связываться. И тебе не советую. И тебе, Рябой.

Последние слова он сказал с сомнением. Рябой при слове «деньжата» встрепенулся, кое-как дополз до двери, поднялся, держась за ручку, пару раз глубоко вздохнул и вылез наружу. Кучер проводил его внимательным взглядом.

– Дурак, – сказал он. – Ой дурак, побежал закладывать. Он ведь и нас с тобой заложит, да?

– Что делать будем? – Весло посмотрел на дверь. – Может, его того?

– Не, пусть бежит. Я же сказал, что Валета в городе нет, а то, что он у Клопа на малине сейчас отлеживается, Рябому знать не надо. К Клавке сунется, та корешам стукнет, глядишь, и вправду от этого верзилы избавимся. А нет, с нас спрос маленький, Клавка нас закладывать не будет, ума хватит, повязаны мы. Так что ты рисуй, Гриша, да покрасивше.

Травина взяли прямо в коммунхозотделе, он заприметил милиционеров, еще когда в здание входил, трое служителей порядка курили, а при виде него нервно зашептались. Сергей уж хотел было подойти, спросить, не его ли ждут, вроде как пошутить, а оказалось – не шутка это. Сначала секретарь, когда он добрался до приемной через несколько подотделов, сказала, что Кац его ищет очень срочно, потом самого Каца в его кабинете не оказалось, а вместо него обнаружились еще три милиционера, вооруженных наганами.

– Гражданин Травин? – грозно спросил старший, с квадратом на красной петлице.

Сергей протянул удостоверение инспектора коммунхозотдела, командир отделения, видя, что задерживаемый не сопротивляется и личности не скрывает, чуть расслабился. Но наган не опустил, так и косил глазами то на Травина, то на красную книжечку.

– Вас вызывает следователь, – наконец сказал он.

– Просто вызывает? – уточнил Сергей.

Милиционер слегка замешкался. В повестке было указано – «в качестве свидетеля», но на словах он получил строгое распоряжение доставить задержанного под усиленной охраной и поместить в камеру.

– Просто, – наконец ответил он. – Но приказано проехать с нами безотлагательно.

Последнее слово он произнес по слогам, оно было красивое, но длинное и трудное.

Семейная банда, промышлявшая воровством вещей пассажиров и прирезавшая по пьяни машиниста литерного поезда «Москва— Владимир», в полном составе сидела в камере. Трое молчаливых среднего возраста, побитых жизнью, но еще крепких мужиков, повздорили с кочегаром, получили от него лопатой и пошли разбираться в кабину паровоза. Ругань закончилась потасовкой, разбитой головой кочегара и ножом в правом боку машиниста, от греха подальше его засунули в пышущую жаром топку, где тот и обгорел до неузнаваемости, и теперь обычным ворам, в подпитии пошедшим на мокрое дело, грозила сто тридцать шестая статья – десять лет лишения свободы. Правда, следователь намекнул, что если они проучат одного человека, то статью он им изменит на сто тридцать восьмую, а это, если учесть пролетарское происхождение задержанных, всего год исправительных работ.

Кроме них, в камере сидели тихий, интеллигентного вида старичок, обвинявшийся в растрате профсоюзной кассы, и молодой человек примерно одного с Травиным возраста, в широких штанах и косоворотке. Им достались нары рядом с окном, братья заняли остальные три, расположившись на нижних лежанках. Пожилой испуганно жался, а вот ровесник Сергея сидел совершенно спокойно.

Травин тюремные обычаи теоретически знал, в интернетах что только не понапишут, но плевать на них хотел. Поэтому, когда на него уставились пять пар глаз, он просто подошел к самым дальним от параши нарам, на которых сидел старший из братьев, и скинул его вниз. Командир отделения пообещал, что ждать ему придется недолго, максимум час, потому как товарищ Мальцев на срочном совещании, после которого тут же приедет.

Вышвырнутый Сергеем убийца еще пытался встать, когда Травин улегся на его место, скинув пиджак, положил руки за голову и закрыл глаза. Нары были коротковаты – ступни высовывались за пределы лежанки.

Камера была грязной и вонючей, но Сергею приходилось и в худших условиях спать, он собирался вздремнуть, как-никак ночной сон вышел коротким.

– Борзый, – наконец сказал старший бандит, и двое его братьев тут же вскочили. – Ты, сука, на кого руку поднял?

Сергей отвечать не стал, вступать в перепалки – последнее дело. По его разумению, угрожать кому-то не было смысла, если эти угрозы не подкрепить делами. Так что с его точки зрения бывший хозяин нар поступал неразумно, начиная со слов, а не с хорошего удара кулаком.

– Слышь, Кузьма, похер на следака, гасить его надо, – сказал один из младших братьев.

– Ага, вон иди и гаси, – огрызнулся Кузьма. Ему сказали, что проучить надо будет молодого высокого парня, а не очень высокого и очень большого. И очень наглого и самоуверенного. Чуйка у Кузи прямо-таки вопила, что связываться с таким себе дороже.

– Что, сдулись, фраера? – вдруг подал голос парень в косоворотке. – Вас же трое, а он один. Держите.

И кинул им непонятно откуда добытую заточку.

– Вот это дело, – младший оживился, покрутил обточенный кусок арматурины в руках. – Не зевай, ребята, ату его.

И троица набросилась на Травина. Точнее говоря, кинулись вперед два младших брата, старший хотел было их удержать, но вспомнив пережитый только что позор, тоже двинулся к нарам.

Бить лежащего на кровати человека не так просто, как кажется. Ногой его не ударить, а руки могут совершать движения только в одном направлении – сверху вниз. В то же время у лежащего для обороны доступны все четыре конечности, плюс упор в виде кровати. Правда, обзор ограничен, особенно со стороны головы, чем и попытался воспользоваться бандит с заточкой. Он чуть присел в изголовье, вытягивая руку к горлу Сергея, в то время как второй младший навалился на правую руку, блокируя ее. Травин мешать ему не стал, вытянул левую, схватил за шиворот бандита с заточкой и рванул на себя. Будь это нож, тот бы чиркнул по груди, разрезая рубаху, но заточка как такового лезвия не имела, только острие, и проскользила по телу. Лицо бандита оказалось на уровне подбородка Травина, Сергей резко поднял голову, нанося удар лбом в челюсть. Кости хруснули, бандит попытался закричать, но раздробленные кости не дали открыть рот. А Травин тянул его дальше, набрасывая на второго из нападавших. Заточка, словно пика, вошла тому в левое плечо. Бандит заорал благим матом, отпуская руку Сергея и пытаясь вытащить арматурину из своего тела, но подельник, навалившись на него, повалил на пол.

– Два-ноль, – прокомментировал со своего места парень.

Сергей вскочил на ноги и врезал с разворота кулаком в грудь старшему. Того, по его ощущениям, словно каток переехал, тело отбросило на противоположные нары, дерево не выдержало, и конструкция развалилась. Кузьма тяжело задышал, заерзал по полу, нащупал рукой обломанную деревяшку и попытался подняться.

– Значит, следак тебе приказал? – раздался голос, Кузю вздернули вверх, и он повис на руке Травина в десяти сантиметрах от пола. Ворот рубашки сдавил горло, перекрывая артерии, мужик побагровел, попытался вдохнуть, но воздух не шел через пережатую трахею.

Послышались хлопки. Парень, бросивший заточку, поаплодировал Сергею.

– Браво, – сказал он. – Три-ноль.

– Сейчас и четыре будет, – Травин отбросил задыхающегося Кузю в сторону, шагнул к парню.

Тот не испугался, вскочил, протянул руку.

– Привет, – сказал он, – я – Валет. Мне тут кореша маляву прислали, что ты меня ищешь, так я решил сховаться, уж больно слухи о тебе идут грозные. А тут ты. Пока мусора бегут, давай побалакаем, как кореша.

Травин руку пожал. И сжимал до тех пор, пока не треснули кости. Валет дергался, пытался вырваться из стального зажима, кричал что-то про кодлу, которая Сергея на перо посадит. Под конец Травин резко крутанул ладонь Валета по часовой стрелке, выворачивая кисть.

– А вот теперь побалакаем, – сказал он. – Ты, баклан, совсем страх потерял, в кореша мне набиваться.

Надзиратели не появлялись целых пятнадцать минут, предоставив задержанным самим разобраться между собой. Так что у Валета было достаточно времени, чтобы рассказать то, что интересовало Сергея. Правда, первые несколько минут он потратил впустую, баюкая больную руку и угрожая неминуемой расправой. И только когда его сокамерник вывихнул и вправил ему локтевой сустав, вор понял, что разговор предстоит серьезный.

– Будешь фуфло толкать, хуже будет, – предупредил его Сергей, цыкнув на старшего из братьев, который проявил интерес и подполз поближе. Кузьма отполз обратно и прикинулся спящим. – Пой как на духу, а то я ломать люблю, а вот чинить – не очень.

Про залетных, которые распорядились проследить за Сергеем, Валет много не знал. Появлялись в городе время от времени, старшие к ним относились с уважением, а вот те с блатными связь принципиально держали через Чуню, который у них на побегушках был. Сами они, Валет был уверен, были если не тузы, то минимум короли. Всегда при деньгах, вели себя независимо, щипачи их не трогали и подручным своим не дозволяли. Дела у этих двоих были торговые, в дела городские они не лезли и, если и нанимали кого, то по своим, малопонятным делам. Вот как проследить за Сергеем, например.

Когда разговор зашел о Бритве и Никифоре, Валет замялся, глаза у него забегали, и Сергею пришлось напомнить, что локтя у вора два, а еще колени есть, и тогда Валет внезапно вспомнил, что Бритва раньше у нэпманов долю отжимал, а потом вроде как отошел от общих дел и стал склады обносить. И Никифор этот у него заместо грузчика был, а Валет знал это, потому что пару раз помогал транспорт организовывать, и Никифор телегу забирал. Но про то, что Бритва торговый люд резал, Валет первый раз слышал – может, раз или два для устрашения и не до смерти. Наоборот, базарили, что пришлые это, уж больно жестоко они с жертвами обходились.

К Мальцеву Травина привели из одиночки – когда надзиратели наконец зашли в камеру, то увидели они там совсем не то, что ожидали. Двоих заключенных увезли в больницу, а Сергея заперли в карцере от греха подальше, но вежливо и без рукоприкладства. Правда, когда в допросную привели, то пристегнули наручниками к стулу.

Инспектор коммунхозотдела и следователь уездной прокуратуры некоторое время сидели, глядя друг на друга.

– Свидетель, значит? – первым нарушил молчание Сергей. – Мальцев, ты когда советский уголовно-процессуальный кодекс в последний раз читал?

– Наизусть знаю, – коротко ответил следователь.

– Не помню я, что там о членовредительстве говорится. Может, подскажешь, по какой статье невиновного человека к уркам подсаживают, да еще срок убийцам поганым скостить обещают, если они этого человека прижмут хорошенько?

– Ты, гражданин Травин, за убийц не беспокойся, получат по закону то, что полагается. А вот ты к статье своей сейчас еще одну прицепом, считай, получил, за нанесение тяжких, в камере побоище устроил. Так что вопросы я здесь будут задавать. У нас в разработке делишки твои с Никифором Кузьмичом Пасечниковым, с которым вы золотишко не поделили. Ты, Травин, выходишь по всему грабитель и убийца, ничем не лучше этой троицы.

– Так золотишко вы хотите в другое дело впихнуть, – Травин невозмутимо смотрел перед собой. – На грабителей банка повесить. Уже и Гирин согласился. Я, Павел Евсеич, дело, которое ты мне подложил, изучил, и не только его.

– Как ты?.. – следователь аж закашлялся. – Умудрился-то как? В кабинет пробрался? Взлом уездного суда? Это, Травин, статья еще похлеще будет, дело политическое, ты из тюрьмы выйдешь лет через двадцать, и то в лучшем случае. Сначала склад, потом банк, теперь вот это, стоило в нашем городе появиться, и заляпался ты по самые уши.

Сергей вздохнул.

– Ты ведь сам не веришь, Мальцев, что я в этом замешан. Потому и на откровенность вызывал, и сейчас вон маринуешь, вместо того чтобы обвинение предъявить. А я помочь могу.

– Это как же? – усмехнулся следователь. – Преступников найдешь?

– А если и так.

– Сладко поешь, – следователь бросил карандаш на стол. – Замочил ты мокрушника, честь и хвала, ладно, признаю, и по делу только свидетелем до сих пор проходишь, но, хоть доказательств пока нет, думаю, что это подельник твой был, вот и пытаешься сейчас выкрутиться, мозги мне заморочить. И с Пасечниковым тоже сговорился. Нет у меня к тебе доверия, гражданин Травин. Ни к тебе, ни к твоим словам. Все вы одинаковые, как прижмет вас советское следствие, изворачиваться начинаете, придумываете все подряд, только чтобы ответственности избежать. Но пролетарский суд разберется, кто преступник, а значит, место твое на киче.

– Я докладную с утра завез в коммунхозотдел, – как ни в чем не бывало сказал Сергей. – Как раз до того, как меня милиция повязала.

– Какую еще докладную?

– Имущество у Ферапонтовой обнаружилось. Огородик в пригороде, с сараем, выданный городом в пользование. В связи со смертью пользователя подлежит возврату. Мне вот интересно, сейчас эта бумага в подотделе землеустроительства лежит, завтра они примут решение и будут составлять предписание, чтобы опись сделать. Дело это небыстрое, но дня через четыре, хотя, может, и через недельку, а то и месяц, кто-то из инспекторов поедет проверять, что и как.

Мальцев задумался, покатал карандаш по столу.

– И что ты там нашел? Не просто так сказал ведь?

– Бумажки интересные, – Сергей хмыкнул. – Эта кассирша документики вынесла, так по ним видно, что директор банка кредиты выдавал частникам, у которых склады обнесли. Нэпманы эти долг этот пока не вернули, и кажется мне, не собирались вовсе. А еще – что перед смертью Абрикосов двадцать тысяч из банка забрал.

– Интересно, – Мальцев даже чуть привстал со стула, наклонился к Травину. – И где теперь эти бумажки?

– Там же, на месте лежат. Только ты, Пал Евсеич, обыск там устраивать не торопись, тайком забери.

– Это с чего такая таинственность?

– Сдается мне, – объяснил Травин, – кто-то информацию оперативную сливает бандитам, и уже давно, может из коммунхоза, а вдруг и из адмотдела. Если ты туда с милицией приедешь, человечек этот затаится, и его уже не выковырять. А так, выдаст себя, проявится обязательно, они ведь Ферапонтову наверняка за эти бумажки укокошили, знала она слишком много, все выплаты через нее шли.

Мальцев что-то оживленно чертил на листе бумаги.

– Я правильно тебя понимаю, что частники брали кредит в банке, покупали товар, потом его у них воровали, и кредит они вернуть не смогут, так что долг им спишут? Верно? Нет, наверняка и кражи-то не было, прямо с фабрики увозили, гниды, а со складов только малую часть, поэтому и ограбления им нужны были, чтобы следы недостачи скрыть. А нэпманов убивали, чтобы это не всплыло. Погоди, так жертвы эти, которых убили, они кредит как раз не брали, Абрикосов – так просто продал свой магазин и деньги забрал.

– Точно, – кивнул Травин, то, что сказал Валет, он решил пока следователю не говорить, но намекнуть надо было, – выходит, кражи со склада и убийства не связаны никак, а значит, Панченко нэпманов не убивал. И ходит убийца пока на свободе.

– Ты же читал дело, нож с его пальчиками нашли. Как только Панченко умер, убийства прекратились.

– Ножик этот, – Сергей поморщился, – ну никак орудием убийства быть не может. Сам посуди, горло Манукянцу располовинили от уха до уха одним движением вместе с гортанью, не просто вены вскрыли, а чуть не отрезали голову, тут посерьезнее оружие нужно, вроде как шашка или тесак. Или бебут какой-нибудь, у казаков такие видел. Шея, она только с виду нежная и беззащитная, а там и мышцы, и хрящи, и жир, просто так не разрезать, и сила нужна большая, и лезвие острое и достаточно длинное. Топором еще можно с хорошей заточкой, но им проще перерубить, а тут рана резаная была.

– Со знанием дела говоришь, – хмыкнул Мальцев. – Самому вот так приходилось?

Травин кивнул.

– Ты кому-нибудь еще об этом рассказывал?

– Нет, только тебе.

– Хорошо, и не говори. Мы же дело вместе изучали, и я, и Гирин с Карецким, а они-то уж должны были знать, в Красной армии вместе служили, странно это.

– Вот и я говорю – странно.

– Ты раньше времени поклеп на работников органов не наводи, – строго сказал Мальцев, – каждый может ошибиться. Но как только что узнаешь, сразу ко мне, никакой самодеятельности.

– Обещаю.

– Хоть и скользкий ты тип, Травин, но признаю, резон в твоих словах есть. И вот еще, от Дарьи ты отступишься.

– Нет. Да и не пара она нам с тобой.

– Почему? – изумился следователь.

– Такие женщины не для долгих отношений, Пал Евсеич, они свободу ценят. Вон, дела у нее вчера были, так она меня домой отослала, без извинений или смущения. Надо порвать будет, так же спокойно это сделает. Ты же, может, семью с ней хотел создать, детишек чтобы нарожала, борщи варила да дома сидела. Я-то тебя помоложе буду, но поверь, не выйдет ничего.

– Не твое это дело.

– Личные дела впутывать не будем?

– Не будем, – кивнул Мальцев. – Только потому тебя выслушал, Травин, что мысли у нас с тобой схожие, тоже чувствую, две разные банды это. Да и в то, что ты замешан, тоже не очень верю, но учти, следить буду постоянно. Чуть дернулся куда, тут же из свидетеля в обвиняемого превратишься. И чтобы никаких там пинкертоновских штучек, я – следователь, и это мои дела, а не твои. Буду вызывать тебя на допросы, тогда и разговаривать будем. С Ферапонтовой и ее землей нарисуешь все и расскажешь, что и как. В остальном тоже никаких тайн.

– Договорились, – Травин нарисовал кое-как на листе бумаги подобие карты, обозначил, где находится сарайчик, объяснил, как его гарантированно найти, приподнялся, звякнул наручниками. – Паша, пистолет мне дашь? Лучше парабеллум, я к нему с войны привычнее.

– Крынько! – крикнул следователь. В комнату заглянул милиционер. – Снять с задержанного наручники, вывести из здания. И чтобы духу его здесь не было.

Несмотря на обеденное время, Сергей успел еще вернуться к зданию коммунхозотдела, забрать мотоцикл, оставленный на попечение дворника, и прокатиться по нескольким объектам. Пришел домой он только часов в восемь, голодный и уставший. Хотел было к соседке пойти, но его перехватил Кирилл.

– Дядя Сережа, – сказал он, – деньги сегодня занесли.

– Все?

– С запасом, сто пятьдесят рубликов бумажками. Сказали, полтинник – это за фингал, который Петрухе поставили. И вот еще, – Киря протянул Сергею листы бумаги, – велено передать с нижайшим поклоном.

Тот взял бумажки, развернул.

Первого нарисованного человека, того, что помоложе выглядел, он не знал, а вот второй был ему хорошо знаком. До мощного, давящего голову спазма.

Глава 16

1916 год

Выборг, эскадра Шидловского

Сергей впервые увидел подполковника Ларина, когда тот вместе со штабс-капитаном Шереметьевским приехал на место дислокации эскадры под Выборгом – там потрепанный в боях авиаотряд получал новые самолеты «Илья Муромец». Щеголеватый офицер с седыми висками в идеально сидящей форме, лениво помахивая хлыстом, чуть свысока слушал, что ему говорит начальник восьмого авиадивизиона, одновременно с любопытством разглядывая все вокруг.

На Травина подполковник натолкнулся на второй день после приезда, аккурат когда Сергей осматривал один из самолетов – на заводе поставили патрубок другой стороной, и масло подтекало.

– Прапорщик Травин, – нехотя вытянулся во фрунт юноша, приложившись перемазанной в солидоле ладонью к уху.

– Вольно, – тот небрежно махнул рукой. – Мы на войне, братец, какие уж тут реверансы. Я – Георгий Николаевич, а ты ведь Сергей, да? Наслышан про тебя, еще семнадцати нет, а уже прапорщик, молодец, настоящий патриот! Что тут, масляный насос течет? Опять на заводе обмишурились, ох я им задам, когда на инспекцию поеду.

Подполковник в устройстве аэропланов оказался докой, они с Сергеем облазили, считай, почти все подготовленные к отправке на фронт самолеты и даже полетали вместе на одном из них. Шестнадцатилетний парень слушал старшего товарища развесив уши, а тот красочно и со знанием дела рассказывал о боях, наступлении российской армии, но не утомлял монологом, а вовлекал в беседу. Через несколько дней он знал о Сергее все: и о смерти отца, и о родственниках, отобравших имение за долги, и об учебе в офицерской школе, и о том, что офицерский экзамен подросток сдавать не собирался.

И хотя он и с другими вот так же разговаривал, Сергей не чувствовал себя обделенным вниманием. Казалось, он столько нового узнал об авиации, сколько за год до этого не получилось.

А через двадцать дней подполковника Ларина арестовали, говорили, что он немецкий шпион и появился в расположении части по поддельным документам, чтобы выяснить возможности императорского авиационного флота. А еще через неделю, после того, как эскадру сверху донизу перетряхнули контрразведчики, Ларина отпустили. И документы оказались в порядке, и послужной список подтвердился. Только подполковник тут же уехал, и с тех пор Сергей его не видел.

1927 год Рогожск

– Вот что, пацанва, – Травин собрал подростков в зале на первом этаже, – кто не боится опасностей, поднимите руки.

Руки подняли все, кроме Маши.

– Я боюсь, – краснея, сказала она.

– Девчонка, – припечатал Емеля.

– Значит, Маша остается на хозяйстве. Теперь слушайте сюда. Проследить надо вот за этими людьми…

Как уверял Валет, приезжие жили неподалеку от травинского дома, на Богородской улице, в доме девяносто восемь, уже почти месяц.

– Комнаты там сымают, аж три, – докладывал Кузьма. – Мы его случаем встретили, когда с транвая сходили, последили, так ездит к фабрике, потом обратом. Старого не видали, токма молодой шастает.

– Был кто у него?

– Не, но Сима остался, он проследит. Только нам бы на прокорм, а то жрать охота на улице, аж живот сводит. Не, трехи много, Машка готовит тут, рупчика на пирожки хватит за глаза.

Сима проследил, но, во-первых, мальцы не могли ошиваться у дома объекта наблюдения круглые сутки, им и спать надо было, и есть, а кое-кому и в школу ходить, а во-вторых, глаза бы намозолили. Сергей выяснил, что приятель Ларина уезжает по делам около полудня, уже в четыре появляется у себя дома, а потом к восьми идет культурно отдыхать. Выяснить имя приезжего без того, чтобы не привлечь к себе внимание, было сложно – домовые книги хранились в подотделе жилых домов, комнаты в доме сдавались приезжим, и инспектор коммунхозотдела, выспрашивающий у своих же коллег о конкретном человеке, сразу бы привлек внимание того, кто, по мнению Травина, информацию бандитам сливал. Надо было придумать что-то другое. Например, у Мальцева спросить, тот как раз собирался кучу ненужной бумаги на фабрику вернуть. И заодно проследить за ним.

С Мальцевым получилось неожиданно легко – здание уездного суда давно уже нуждалось в ремонте. Коммунхозотдел исправно выделял стройматериалы, они некоторое время валялись рядом со зданием, а потом исчезали – ушлые хозяева домов развозили доски и кирпичи по участкам. Наконец, кого-то в подотделе осенило, что сами себя кирпичи в ряд не положат, а для этого нужен каменщик. А для досок – плотник. Свободных штатных единиц Кац ни в какую не выделял, город готовился к зиме, а местные мастера просили слишком дорого, у них осенью своей работы хватало.

Травину запрос попался на глаза практически случайно, когда он выписывал доски для своего дома. И он так бы и забыл о нем, но когда понадобилось за следователем проследить – вспомнил. Заодно и Кирилла с Семеном пристроил, а то они уже собирались по району идти, работу искать, а тут оплата сдельная обещалась.

Самый большой улов был у Маши, она в перерывах между готовкой и уборкой следила за флигелем и помечала, кто заходил к фельдшерице. На первом месте был сам Травин, и еще три женщины приходили, одна вроде как нищенка, в рванье каком-то, а две – явно нэпманши, разодетые и толстощекие. Проследить удалось только за одной, Емеля довел ее до дома артельщика Ковальского.

– Плохо это, – сказал он, – за Дарьей Павловной следить, она нас подкармливала, приютила, считай, а мы подлость такую делаем. Надо пойти и все ей рассказать.

– Расскажи, – согласился Травин. – Только впутывать ее зачем? Мы ж не за ней следим, а за тем, кто туда ходит. Если второй такой Никифор с топором заявится, а мы ни слухом, ни духом, что тогда скажешь? Я-то там ночую только, а днем, когда не в больничке она, почитай, и не знает никто, что происходит.

По мнению самого Сергея, объяснение было так себе, но парень поверил. Сам Травин метался в мыслях, стоит в чем-то подозревать Дашу или нет. Ферапонтова ей явно что-то рассказывала про махинации, и Травину очень хотелось узнать – что именно. Пусть гадалка пропускала мимо ушей всякие неинтересные ей подробности, но что-то она обязательно уловила. Человек запоминает неприлично много, даже не подозревая этого, Сергей об этом где-то читал, и между плачем о горькой женской доле могла проскочить действительно важная информация. Да и вообще, как-то неправильно это, вроде и жили почти вместе, и ели за одним столом, и тут какие-то тайны. Сергей уже было решил поставить вопрос ребром, просветить Дашу насчет происходящего, но только если убедится, что лично ей ничего не угрожает.

Но случай все никак не предоставлялся. Дарья или готовила еду, или пропадала в больнице, или по ночам испытывала Травина на прочность. Женщины, озабоченные своим будущим, тоже отнимали время – они могли появиться в любое время дня, тогда Даша оставляла Сергея одного и спешила утешить очередную бедняжку.

В субботу торопиться никуда не надо было, Ларин так и не появился, его друг в пятницу вроде как заприметил Митяя, и Сергей к его дому детей больше не подсылал, в коммунхозотделе докладная только начала свой путь от подотдела к подотделу, Мальцев закопался в делах и тех бумагах, которые добыл на участке Ферапонтовой, обещался про молодого жигана узнать к понедельнику, так что у Травина был обычный рабочий день, с тем отличием от других, что инспекционных проверок запланировано не было. А значит, после обязательного посещения коммунхозотдела Сергей может посвятить себя своей второй работе, в доме было полно дел, которые он собирался переделать, трубы сами себя не починят, проводка – тоже.

Даша хлопотала на кухне, предупредив, что провозится в больнице до позднего вечера и только к ночи будет свободна, и что Сергей может валяться в ее кровати после завтрака сколько захочет, но в гордом одиночестве. И что у каждого мужчины в свободное время обязательно найдется дело, которым он займется, если не хочет стать толстым, ленивым и скучным. Травин намек понял.

Так что он натянул брюки и теперь ждал, когда его покормят, прикидывая одновременно, что во флигеле можно такого сделать. Например, починить шкаф – у солидного дубового хранилища одежды провисла дверца.

Сергей подергал ручку, крепления петель расшатались и требовали минимального вмешательства, он уже собирался пойти за инструментами, но от раскачивания дверь шкафа открылась. Внутри на деревянных плечиках висела обычная женская одежда – платья, сарафаны, какие-то жакеты и прочие юбки. Дарья не была большой модницей, но и в рванье не ходила. Травин уже хотел было аккуратно прикрыть дверцу, чтобы та совсем не отвалилась, как увидел его.

Платье из какой-то тяжелой с виду материи, состоящее из двух частей, юбки с оборками и жакета с кружевами, который застегивался на петельки. А рядом с петельками был пришит ряд пуговиц. Крупных, серебряных, с точно таким гербом, как у найденной в подвале, и одного кругляша не хватало. Сергей порылся в карманах, с огорчением отметил, что нужный предмет валяется дома и что примерить его прямо сейчас не удастся, но он это может сделать буквально через десять минут.

– Я домой за инструментами, – крикнул он Даше.

Та что-то пробурчала из кухни, но Травин уже не слышал. Ровно через десять минут он как был, в брюках и с голым торсом, завинчивал расшатавшиеся шурупы на место, предварительно укрепив отверстия деревянными чопиками. Пуговица идеально подошла, Сергей повертел ее в руках и бросил вниз, в пыльное чрево шкафа.

– Что это ты тут делаешь, милый друг? – Даша втолкнула в комнату столик на колесах, с дымящимся кофейником и целой тарелкой бутербродов, а главное – с яичницей. – Решил мебель починить?

– Чуть не отвалилась, – Травин подергал дверцу за ручку, – теперь порядок.

Дарья тоже подергала, несколько раз открыла и закрыла, потом поцеловала Сергея в щеку.

– Спасибо.

– Да чего там. А что это за платье такое странное висит, старорежимное?

Сергею показалось, что Даша слегка смутилась.

– Это моя память, – быстро взяв себя в руки, объяснила она, – о молодости, которая была и прошла. В этом платье, Сережа, я ходила в университет перед революцией. Боже, как давно это было, словно в другой жизни. Ну чего молчишь? Экий ты увалень, должен тут же сказать мне, что я совсем еще юная девушка. Эх, ладно, не дождусь от тебя комплимента, давай-ка садись завтракать, а то остынет.

Этого Травин допустить никак не мог.

В коммунхозотделе он столкнулся с Филькиным.

– Травин, ты что наделал! – трагическим шепотом зашептал инспектор, схватив Сергея за рукав. – Эх, вот она, неопытность.

– Ты о чем? – не понял Сергей.

– Так докладная твоя, о городском имуществе… – Филькин сплюнул на и так не очень чистый пол. – Кац рвет и мечет, у нас за пять лет никто такого не делал, теперь поднимают дела всех, кто помер за это время, чтобы городское имущество возвернуть.

– Это плохо?

– Еще как, – Филькин хихикнул, – Поляков из земельного подотдела глотает капли сердечные и грозится всех поувольнять, так что ты теперь, почитай, его личный враг.

– Кто ж знал, – озадаченно протянул Сергей. – Я ж не со зла.

– То-то и оно, если бы ты специально сделал, чтобы Полякова подсидеть, народ бы понял, а так, без выгоды, смеются над тобой. Те, кому от Каца еще не попало.

– И что теперь будет?

– А ничего, – Филькин важно кивнул, – сейчас шум уляжется, десяток участков обмеряют, и на этом успокоятся. Кому ж хочется из кабинетов выбираться в такую даль. Главное, чтобы нас к этому не притянули, потому как и своей работы полно, из последних сил выбиваемся, себя не щадим, здоровье кладем на службу обществу.

Глядя на румяное круглое лицо Филькина, в это трудно было поверить. Да и остальные инспекторы, по мнению Травина, не очень-то перерабатывали, равно как и служащие коммунхозотдела.

План проверок на следующую неделю Сергей получил у секретарши Каца.

– А где Зинаида Ильинична? – от неожиданности спросил он. Обычно грудастая пассия Каца самолично вручала ему заполненный адресами лист бумаги.

– Так нет ее сегодня, – секретарша недовольно надула губы, – сказалась больной, к обеду только появится. Что, соскучился?

– Если ты мне улыбнешься, враз скучать перестану, – пообещал Сергей.

Секретарша тут же расцвела, заулыбалась и словно невзначай погладила Травина по руке. Сергей сделал вид, что намеков не понял, и позорно сбежал.

По пути домой он заехал в школу, заведующая учебной частью еще неделю назад просила Травина зайти, когда тому будет удобно. Беседа много времени не заняла, девочка так и не начала разговаривать, и из-за этого на уроках часто ничего не делала, просто смотрела в потолок или в окно.

– К доктору ее надо, – завуч мотнула кудряшками, – остальные-то ваши ребята хорошо учатся, стараются, а Лиза девочка способная, но с этой проблемой от одноклассников отстает.

Травин не стал напоминать, что у остальных ребят вообще-то родители есть, хоть и неполным составом, обещал сводить девочку к доктору Райху, который, похоже, лечил в городе все и всех.

– Так вы же с фельдшером живете, – проявила завуч знание городских сплетен, – попросите ее. Помню, вот случай был, один мальчонка заикался, так она его за раз вылечила, куда там доктору. Но – строго научным материалистическим методом, никакого шарлатанства.

Травин и это обещал. Хотя сомневался, что гадалка, а по совместительству фельдшер, что-то с Лизой сделать сможет, раз за полгода этим не озаботилась.

А потом Сергей забежал к учителю истории. Тот только что отпустил какой-то класс и сидел над сшитыми нитками листами бумаги, заменявшими ученикам тетради.

– Опять вы, товарищ? – недовольно пробурчал он. – Мы вроде все уже выяснили.

– Вопрос у меня появился, – Травин уселся на парту, – про Рудницких.

– Помер его высокоблагородие в шестнадцатом, – Топольский демонстративно уткнулся в лист бумаги.

– Да и пусть его. А дети у этого надворного советника были?

Историк снял толстые очки, протер пальцами, отчего они стали еще мутнее.

– С чего это вы интересуетесь? Хотите эту штуку наследникам отдать?

– А если бы и так.

– Пустая затея, – Иван Андреевич скосил глаза вверх и вправо, – были у него трое детишек, один так помер от лихоманки в восьмом, кажется, я почему помню – в аптеку они к нам ходили, маман его и сестра старшая, а двое осталось. Но их отец в Петербург сразу после смерти жены отослал, к родне своей, сгинули, наверное, во время восстания. Правда, оставшийся сынок, говорили, к революционерам примкнул, но слухи, знаете ли, вещь ненадежная.

– А как их звали, не помните?

– Я в архивах работаю, – гордо ответил Топольский. – У меня, Сергей Олегович, память исключительная, без этого нельзя, потеряешься в бумагах. Того, что помер, Сергеем звали, вот как вас. Брат его, Леонид, при нашем бывшем докторе обитался, очень медицину любил и ко мне с вопросами приставал. Докучливый юноша был, надо сказать, все интересовался, чем лучше крысу зарезанную залить, чтобы она как есть сохранилась. А старшая, Ольга, та гораздо сурьезнее была, все книжки читала. Бывало, зайдет в аптеку, а в руках томик какой-нибудь, и не бульварный романчик, я вам скажу, а из естественных наук. Такая, знаете ли, современная девушка, но уважительная, не то что брат ее. Тот из рук вон был, негодник.

– Фотографии сохранились какие-нибудь?

– Может, и сохранились, – историк снова потерял интерес к разговору. – В архивах чего только нет, да и зачем вам?

– Ну вот к примеру, если бы вам довелось эту Ольгу встретить, вы бы ее узнали?

– Глупый вопрос, – Топольский явно тяготился беседой, – несомненно, узнал бы. Товарищ Травин, у меня тут сорок работ по большевистскому восстанию, будь оно неладно, а вы меня отвлекаете. Неужто у вас своих дел нет?

Травин думал, что есть, но прямо у входа в дом его перехватил Митяй.

– Дядя Сережа, у прозреваемого гости были. Прям вот стою я на улице, вроде как булку ем, а она идет. И шасть в дом, а там в окнах видно, ну как на витрине.

– У подозреваемого, – поправил его Сергей. – Что за женщина?

Ответ он почти знал и внутренне похолодел.

– С титьками огромными, – не угадал Митяй. – Толстая такая, видная из себя, видно, что нэпманша.

Травин выдохнул. Дарья под это описание явно не подходила.

– А ну опиши эту видную женщину.

Мальцев поставил на стол чашку, черную от заварки, побарабанил пальцами по деревянной столешнице. Мебель была крепкая, но следователь чувствовал, что еще немного, и он разнесет ее к собачьим чертям. Расследование, которое он сдуру затеял с Травиным, продвигалось с трудом. Найденные на участке Ферапонтовой бумаги сошлись с теми, что он на фабрике изъял, все он еще не проверил, половину бумаг, не самых важных, пришлось оставить в сарае, но картина постепенно вырисовывалась. Директор банка щедро нараздавал кредиты направо и налево, собирать не торопился, раз за разом продлевая заемные договоры с частниками. По всему выходило, что череда неплатежей должна была мощной волной накрыть Рогожск предстоящей весной, в списке уже значились двадцать шесть фамилий торговцев мануфактурой, и это только по тем бумагам, что успела вынести Ферапонтова. Не факт, что к этим двадцати шести не добавится еще десяток, а то и два, похоже, весь город был повязан. Зато смерть директора банка и его жены становилась вполне логичной, убирали свидетелей. Этот Бондарь, который охранник Егор Кузьмич Липин, за одну ночь перерезал все нити, ведущие, как Мальцев думал, от главарей преступной организации к рядовым исполнителям. И Травин тут был неправ, убийство нэпманов тоже отлично вписывалось в это дело, как, следователь пока не мог сам себе объяснить, но вот нюхом своим чуял, что все это звенья одной цепочки. И грустно думал, что ему одному с этим не справиться, и даже с помощью милиции Рогожска – тоже, что собой представляют органы охраны правопорядка после двух прошедших чисток, Мальцев прекрасно знал. Бывших спецов уволили, а понабрали вчерашних крестьян и комсомольских активистов, или вон таких, как Гирин – тому только шашкой махать да в атаку идти. Даже в секретном столе с кадрами было не очень, только Карецкий с помощниками хоть что-то собой представляли, остальные правда старались, но выходило пока не очень. Со временем наберутся опыта, заматереют, но люди были нужны здесь и сейчас.

Оставался единственный выход – обратиться в ГПУ. Там ему скажут, мол, что же вы, товарищ Мальцев, не можете справиться с обычными растратчиками и убийцами, у политуправления есть дела поважнее, то, что директор банка сознательно воровал государственное имущество, не доказано, равно как и связь ограбления и махинаций. Да, на уровне предположений все гладко, но прямых-то доказательств нет, и подозреваемые все мертвы. Нет, обычных бойцов поворчат, да дадут, знать бы только, что с ними делать, тут люди с головой нужны, вон, как этот Травин, будь он неладен. Вот если бы заказчиков найти, тут совсем другой коленкор получится. Но надежд, что что-то выйдет с этим коммерсантом, которым Травин интересовался, почти не было. Мальцев выяснил, что зовут того Рудов Леонид Павлович, командировочные документы в полном порядке, действует по поручению артели «Шелк и сукно» города Нижнеазовска, появился здесь вместе с сослуживцем, Лариным Георгием Николаевичем, и поселился в бывшем доме купца Богданова всего месяц назад.

В дверь постучали, голова милиционера проникла внутрь кабинета.

– Товарищ следователь, Иван Мироныч вас кличут. Так быть велено передать, что ждут товарищ Гирин как можно скорее.

– У себя? – Мальцев поднялся. – А чего просто не позвонил?

– Никак нет, машину прислали, тело, значит, нашли.

Мальцев с Гириным стояли на берегу Клязьмы аккурат у границы города. Возле вытащенного из реки тела суетились фотограф и криминалист, поодаль отделение милиционеров отгоняло от места находки немногочисленных любопытных.

– Рыбаки вытащили, – мрачно сказал начальник уездной милиции, – думали, сома тянут, обрадовались, а тут такое. Хотели выбросить обратно в воду, но вон, активист комсомольский не дал, мимо проходил и своим цепким взглядом заметил.

Комсомольский активист, щуплый паренек лет восемнадцати-двадцати, сидел неподалеку, зажав колени руками, с бледным лицом и закрытыми глазами.

– Стошнило его, как жмура увидел, – продолжал Иван Миронович, – хлипкий народец пошел, как барышни нежные.

– И как он сюда попал?

– Жмур-то? Вот и я хотел бы знать, – вздохнул Гирин. – Ты же видел, вещички, документики, по всему выходит, что это наш охранник Яшка Каторга. Райха нет еще, но эксперт говорит, горло точно так же разрезано, как у Чухонина и кассирши.

– Дела, – протянул Мальцев.

– Вот то-то и оно, что дела. Значит, и денежки не он прикарманил, падла. Как теперь быть, Пал Евсеич? С червонцами-то?

– Ну а что изменилось? – следователь поддел ногой камушек, тот полетел в воду с крутого берега. – Ты сам посуди, кто у нас теперь главный убийца будет?

– Кто? – не понял Гирин.

– Никифор Пасечников, который в дом Абрикосовых залез. Выходит, он всех и порешил.

– Да ну, он не мог.

– Ну мог или не мог, пусть прокурор решает, когда мы ему на стол доказательства положим, но другого-то ничего у нас с тобой, Иван Мироныч, нет. Ты небось Якушину доложил уже?

– Как есть.

– Ну вот. Не менять же на скаку коней. Кстати, Карецкий-то где?

– Да занедужил, опять его чахотка заломала.

– Без него разберемся. Труп – к Райху на освидетельствование, пальчики только сначала снимите и сличите. И, Ваня…

– Что?

– Держись этой линии. Будем дергаться, только хуже будет. Свои сомнения насчет Никифора обязательно изложи, если вдруг настоящего убийцу найдем, нам козырь пригодится – не просто так подтасовывали картишки, а с умом доказательства собирали. Ну а я поеду, бумаг опять писать придется не переписать.

Травин заехал в суд, но Мальцева на месте не было. Пожилой милиционер сказал, что уехал следователь по срочному делу, и когда появится, неизвестно, а посоветоваться с ним очень даже хотелось. Но ждать следователя он не стал, отправился дальше, в коммунхозотдел.

Зинаида Ильинична была на месте, нервная какая-то и напряженная. Она даже не припечатала грудью Сергея к стенке, кивнула еле заметно и погрузилась в какие-то бумаги. Правда, когда Травин уже почти дошел до двери в подотдел снабжения, окрикнула его.

– Сергей, подойди-ка. Слушай, милок, ты чего это к Ферапонтовой с ее землей прицепился? Научил кто?

– Так Кац, – выложил козырь Травин.

– С какого бока тут Лев Аверьянович? – изумилась женщина.

– Так я его спросил насчет лавки частника Пекальчука, помните, в прошлом месяце помер и никого не осталось? А здание под лавку ему исполком выдал из-за каких-то там заслуг во время гражданской, без арендной платы, пришлось оформлять возврат. Так товарищ Кац распорядился обо всех случаях таких докладывать сразу. А о том, что у Ферапонтовой огород был, я от их соседей узнал, Петелькина к работам хотел привлечь. Так он, оказывается, запойный.

– А кто не пьет, – задумчиво произнесла Зинаида Ильинична. – Ладно, зря ты влез с этим, не время сейчас, но, может, так даже лучше, если бы зимой обнаружилось, по сугробам лазить то еще удовольствие. Ты сам-то там был, на этом огородике?

– Так, со стороны посмотрел, сарай какой-то стоит ветхий, того и гляди развалится. Снаружи его измерил, строение временное, снести легко. Сосед там еще бдительный был, ограду собирался разобрать и себе землицу захапать, так я его пуганул.

– Сосед, говоришь? Ушлые людишки кругом, так и норовят ухватить, что плохо лежит, – грудастая помощница Каца вздохнула. – Ладно, иди, активист. И не забудь, на следующей неделе Терцеля проверяешь, этот жук наверняка что-то скрыть попытается, так ты его прижми по-пролетарски.

И приподнялась, чтобы показать, как это Травин должен сделать, так что Сергей постарался сбежать как можно быстрее.

Глава 17

У Мальцева, который сам Сергея нашел и к себе вызвал в воскресенье, было сразу несколько новостей, и очень важных. Травин узнал, что на самом деле молодого коммерсанта зовут Леонид Рудин, и что здесь он всего месяц, и что нашли внезапно убитого охранника из банка, и что делом заинтересовалось ГПУ.

В ответ на это он смог только про Зинаиду Ильиничну рассказать, но тут уж Мальцев оживился.

– Приходила, значит? Может, любовь у них какая? Хотя нет, про эту Зину я слышал, она на начальника коммунхоза нацелилась, баба цепкая, что ухватит – из рук не выпустит. Ты как думаешь, что у нее за дела с этим Рудиным?

– Об участке могла предупредить, – совершенно логично предположил Травин.

– Могла, только зачем? Обычные торгаши, если бы они были в грабежах замешаны, неужели остались бы ждать. Но проверить надо, может, мы под своим носом не видим чего, за Рудиным проследить и обыск в его комнате устроить. Он там не один живет, с деловым своим другом, в трех комнатах обитают. Кто там этим домом управляет?

– Суржанский. Восемь доходных домов на этой улице в его ведении.

– Верно, у него и переписывал данные. Надо с ним поговорить, припугнуть хорошенько, – Мальцев снял трубку. – Кто сейчас дежурит, Кулиба? Езжай-ка на Фабричную улицу, дом сорок семь, и скажи, что следователь вызывает Суржанского Михаила Марковича, по делу о прошлогодней растрате денежных средств. Он в курсе. Да, хватай его поперек упитанного тела и тащи сюда.

– Что за растрата такая? – поинтересовался Сергей.

– Да в прошлом году, когда я здесь появился, один ушлый гражданин решил дрова коммунхозу втридорога продавать, этот Суржанский свидетелем проходил, вина не доказана, но точно замешан был. Ты перед ним не светись, я поговорю и узнаю, что за люди эти Рудин и Ларин, а потом вечером с тобой встретимся. И еще, чтобы не забыть. Помнишь, мы обсуждали, что из банка могли убийцы сведения о деньгах получать? Так вот, Ковальский, который табаком торгует, решил из кассы внезапно сорок тысяч снять наличными, для закупки товара, а на нем кредит непогашенный висит. Вдруг и на него убийцы клюнут. Новое-то руководство осторожничает, сразу ничего не выдает, во вторник он получит нужную сумму, значит, будем ловить на живца. Возражения есть, может, моральные терзания мучить будут, что невинного человека подставляем?

– Замаран он по самые уши, – жестко сказал Травин, – это раз. А два, ничего с ним не случится, вместо нэпмана я убийц встречу.

– Не ты, а бойцы ГПУ, – строго сказал Мальцев, – без самодеятельности, Сергей, дело опасное и важное. Если мы с тобой правы, и убийцы на свободе гуляют, то терять им нечего, в засаду попадут, жалеть никого не будут. Так что ты там у себя в коммунхозе план дома достань, посмотри, куда этих Ковальских можно спрятать. Их четверо – муж, жена и двое детей.

Суржанский, которого под конвоем привели прямиком с воскресного обеда, толком ничего не знал, он все больше потел и пил воду из графина, частью проливая на себя, учет жильцов он вел аккуратно, но чтобы знать, кто и с кем якшается, такого не было.

– На первом этаже старушка живет, Черганова Софья Ниловна, – сквозь страх и пот наконец выдавил он что-то полезное. – Поспрошайте ее, товарищ следователь, она все про всех знает, в этом доме еще с царских времен обитается.

Травин представлял себе Черганову в образе эдакого божьего одуванчика, в чепчике и тридцати кило весом. На самом деле Софья Ниловна статью, голосом и повадками больше походила на отставного гренадера.

– Это ты, значит, с фельдшерицей из больницы блудуешь? – густым басом спросила она Сергея, когда тот представился, показал свое удостоверение и намекнул, что он тут с инспекцией. Тайно.

– Я, – не стал скрывать Травин.

– Ох, глаз черный у нее. Смотри, закрутит тебя девка. Хотя и ты тоже не промах, кобелина, – Черганова хлопнула рукой по подлокотнику кресла. – Может, нашим новым управдомом заделаешься? А то этот Суржанский хлипкий совсем, пальцем ткни, и окочурится, а тут господа важные останавливаются и куролесят. Вон, например, граф Толстой, как появится, так девок из борделя водит.

– Прям так и водит? – для вида изумился Сергей.

– Ни одной юбки не пропустит, – поджала губы Софья Ниловна. – Козел старый. И компания у него такая же, из этих новых писателей, только непотребствуют, какое уж там высокое искусство. Один среди них приличный человек, Боря Вогау, я его еще дитем помню, с родителями тут жил до рэволюции. Андрей Иванович, его отец, из немцев который, коров лечил, замечательный был ветеринар и человек волевой, а Боря – в мать пошел, такой же бесхарактерный, так они Борю спаивают. Ты сам-то что хотел узнать?

– Про жильцов этих, Ларин и Рудин, интересуюсь.

Черганова о них все знала. О старшем, Ларине, она отзывалась исключительно в положительных тонах, мол, не пьет, не курит, за юбками не бегает, уважительный и вообще человек высоких моральных принципов, сразу видно, что не из большевиков. Каждый раз, как видел ее, Софью Ниловну, здоровался и даже кланялся. А вот младший, Леонид, наверное, из каких-нибудь мещан, и выпить любил, и к одной из жилиц приставал, да так, что та съехала. Сейчас вот они сами куда-то уехали, Леонид – так, мол, часа два назад, а старший, Ларин, уже два дня не появлялся. Но когда дома были, люди к ним приходили, кто именно, Черганова не знала, но описать могла.

Травин аккуратно внешние приметы гостей записал, чтобы потом с Мальцевым обсудить – тот сам в дом соваться не решился, да и сам Сергей отправился туда только после того, как Рудин уехал. Набиралось с десяток посетителей, и троих, кроме Зинаиды Ильиничны из коммун-хозотдела, Травин узнал, даже у старушки уточнил – это были Никифор, Валет и Ферапонтова.

– Вы уж Суржанскому не говорите, что я приходил, а то не надо ему раньше времени знать, – напомнил Сергей перед уходом.

На что старушка сказала, что этому выкресту и так никогда ничего не рассказывает.

Травин, когда покинул ее комнату, на улицу выходить не стал, а прошел по коридору к лестнице на второй этаж. Он был уверен, что Черганова за ним подглядывает, и, поставив ногу на ступеньку, повернулся в сторону ее двери и приложил палец к губам.

Дверь была заперта на английский замок.

Сергей постучал, подождал с полминуты, потом постучал еще раз, настойчивее. Но никто не отзывался. Тогда он достал из кармана небольшой кожаный чехол, а оттуда – свертыш и загнутую проволоку. Просунул свертыш в скважину до упора, вставил проволоку, нащупал ближний штифт, покачал его вверх-вниз, чуть провернул свертыш. Проделал то же самое с остальными штифтами.

Под дверью лежал клочок бумажки, да так, что если дверь открыть, его протаскивало вместе с ней. Травин аккуратно бумажку вытащил, осмотрел дверь, нашел на ней еле заметную отметину и запомнил, где она находится.

Ларин с приятелем жили в трех комнатах, большая гостиная, уставленная тяжеловесной мебелью, носила обжитой вид. На столе стояла почти полная пепельница, тапочки валялись возле дивана, на стульях разложили какие-то акты и накладные, недопитую чашку чая бросили на подоконнике. Из гостиной двери вели в спальни, крохотные, там едва умещалась кровать и узкий шкаф. Сергей, осторожно ступая, чтобы ничего не сдвинуть с места, обследовал сначала одну, потом вторую. На первый взгляд, ничем, кроме как ночным пристанищем для командированных, они не служили, но Травин сам любил делать схроны, и искать – тоже любил. Он простучал стены, пол, осмотрел пространство под кроватью и над шкафом в каждой комнате, но так ничего и не нашел. Только когда собирался уходить, заметил, что у одного края подоконника в гостиной нет пыли. И краска между рамой и подоконником как-то странно нанесена, уж очень зазор большой.

Массивная доска, казалось, прочно лежала на своем месте, но стоило немного пошатать ее, поддалась и приподнялась. Когда-то здесь был холодильник, в котором хранили продукты зимой, расстояние между внешней стеной и внутренней, на которой висели чугунные батареи парового отопления, было сантиметров двадцать. Часть этого пространства занимали трубы, а в самом углу, как раз там, где доска поднималась, на полу стоял чемоданчик. Открыв его, Травин присвистнул.

В чемоданчике лежали пачки денег, навскидку – около шестидесяти тысяч рублей, банкнотами по три червонца. Это можно было списать на характер деятельности обитателей квартиры, а вот пистолет, который лежал рядом с деньгами, – нет. Точно такой же «кольт детектив спешиал», какой они весной у Крапленого на малине нашли. Из пистолета стреляли, но достаточно давно, Сергей положил кольт на место, закрыл чемоданчик и поставил его в проем. Аккуратно закрыл холодильное пространство, стараясь не оставить следов.

Пистолеты начали производить в Америке, которая в это время называлась Североамериканскими Штатами, в этом году, первая партия вышла зимой и сразу утекла к контрабандистам – это Артузов Емельянову рассказал, а тот – Сергею. Московское дело взяло себе ОГПУ, и насколько Травин знал, других таких находок пока не было. Значит, Ларин или Рудин, а возможно, оба сразу, определенно с Крапленым были связаны. А Крапленый как раз грабежами и промышлял. Только банда его с мая сидела под очень надежным замком и местный банк ограбить никак не могла.

Все это Травин высказал Мальцеву, когда заехал к нему после обеда – Дарья куда-то уехала, и весь вечер получался свободен.

– Сами не справимся, – следователь потер пальцами красные от лопнувших сосудов глаза, – свяжусь с уездным ГПУ. То, что ты про кольт этот рассказал, очень важно. Значит, дело политическое, тут милиция нам не помощник, так и так управление к себе заберет. Материалы им перешлю сегодня же, за этими торговцами надо наблюдение организовать. Может, Гирина все-таки задействовать?

– Ты меня спрашиваешь? – Сергей усмехнулся. – Я – лицо гражданское, на свой страх и риск действую. То, что я чужую квартиру обшарил, это ведь незаконно.

– Иногда и такое приходится делать, если обстоятельства требуют. Но бумаг тех точно не было?

– Нет, только деньги и пистолет.

– Плохо. Значит, смотри, помощница Каца была у Рудина в субботу, сегодня он, ты говоришь, уезжал. Может, поехал на участок, посмотреть, что и как?

– За ним два пацана следят, расскажут ближе к вечеру.

– Ты, я смотрю, агентурной сетью оброс, а то думаю, чего в доме детей поселил. Ладно, будем этих голубчиков брать, только дождаться надо, когда Ларин появится, а то спугнем.

Ларин появился в Рогожске в понедельник аккурат к обеду. Сошел с литерного поезда «Москва – Владимир», помахивая тросточкой, отбился от извозчиков, вовсю предлагавших довезти товарища барина до нужного места, и не торопясь дошагал до дома купца Богданова. Погода для конца сентября стояла изумительная – перешедшее через равноденствие солнце светило ярко, но уже не припекало, ветер был свеж и слегка влажен, а немногочисленные облака на небе красиво клубились в синеве. Бдительная соседка с первого этажа заметила его, выглядывая из окна, и громко поздоровалась. Ларин вежливо поклонился, легко взбежал на второй этаж, постучал в дверь квартиры условным стуком.

Леонид открыл ему не сразу, но Георгия Николаевича это нисколько не расстроило.

– Отдыхаешь, друг мой ситный? – он зашел в прихожую, стянул со штиблетов гамаши. – Что такой смурной?

– Бондаря нашли, – Леонид прошел вслед за Лариным в комнату, плюхнулся на диван. – В реке выловили.

– Экий ты у нас неосторожный. Надо было дать ему уйти, пусть бы искали, – Ларин уселся в кресло, поставив тросточку перед собой и опершись на нее ладонями. – Яша был человек неуловимый, то-то его ловили столько времени.

– Сам же сказал, Жорж, что ниточки надо резать.

– Ну разрезал и разрезал. Искать убийцу они долго будут. Или это не все плохие новости? Давай уж выкладывай.

– Кассирша из банка, которой Лившиц якобы доверял…

– Знаю я, что и ее нашли, только думали на Бондаря. Ах да, – Ларин хлопнул рукой по ноге, – Яша-то тоже нашелся, и теперь это свяжут. Только мы к этому времени будем уже далеко.

– Тут, Жорж, дело куда хуже. Она, паскуда, документики из банка таскала, чтобы, так сказать, прикрыться в случае нужды.

– А вот это серьезнее. И где они?

– Вот, – Леонид протянул несколько листов. – Тут малая часть, остальные я сжег. Только вот дама из коммунхоза, которая по складам нам сообщала оказии, прибежала и сказала, что человечек от них приходил, заглядывал на участок и сосед там подтвердил, что да, был такой. Светлые волосы, высоченный и вообще огромный. Никого тебе не напоминает?

– Эх, Сережа, Сережа, такой был любознательный юноша, как сейчас помню, летать мечтал, в небо стремился, а вырос кротом, все копает и копает. В Москве сказали, это он вместе с Осиповым Крапленого взял, а я-то все никак понять не мог, как он сподобился Бритву и Никишу порешить – в отрочестве за ним таких талантов не наблюдалось. Но здесь он никто, так, обычный управдомишко. Что говорит твой друг из бывших кавалеристов?

– То же и говорит, правда, одно время со следователем вроде как снюхался этот Травин, но сейчас у них разлад на личном фронте.

– Да, наслышан, – Георгий Николаевич хохотнул. – Я ведь что приехал, пора нам, брат, в путь, на запад. Готово все, так что собирайся, не медли, с фабрикой если нерешенные дела остались, пусть их, чай не обеднеем. Погостевали, и хватит. Я, как видишь, полностью готов, ну а тебе даю четверть часа на сборы. Вещи, какие не нужны, брось здесь, будто еще появимся.

Леонид кивнул, скрылся в своей комнате и появился через пять минут, Ларин тем временем поднял деревянный подоконник, достал чемоданчик и уселся обратно в кресло.

– Ну что же, пора и честь знать, – Ларин при виде Леонида поднялся, опершись на тросточку, и уже двинулся в сторону двери, как в нее постучали. – Ты ждешь кого-нибудь? Вот и я нет.

Он резво подбежал к окну, выглянул, прячась за стену. Внизу трое бойцов ОГПУ следили за зданием.

– Трое с этой стороны, а сколько еще – непонятно. Выследили, гады. Но на входе наверняка больше, будем прорываться здесь.

Леонид кивнул, достал из кармана наган.

– Что делаем?

– Выбиваем окно, прыгаем вниз – тут невысоко, – Ларин достал из чемоданчика кольт, – убираем внизу эту троицу лапотников и убегаем к Клязьме, к ухоронке. Ее вроде не нашли еще. Разворошим, а потом в другую сторону, как заранее договаривались. На счет три. Готов?

– Да, – Леня кивнул, пододвинулся поближе к окну.

– Раз, два, – начал считать Ларин, потом перехватил кольт за ствол и что есть силы ударил напарника по затылку.

Тот обмяк. Ларин подтащил тело к окну, несколько раз выстрелил из пистолета в бойцов. Один из них упал, на темной форменной одежде крови видно не было, но лежал боец неподвижно. Оставшиеся двое тут же открыли огонь из наганов. Стреляли они плохо, Ларин почти минуту ждал, когда в Леонида хотя бы несколько раз попадут, и в долгу не оставался – отстреливался в ответ. К бойцам ОГПУ прибежало подкрепление, внизу собралось уже семеро, все они палили что есть сил, и когда, наконец, всадили пулю в голову, Ларин тело отпустил. Леонид упал на пол, его партнер тщательно вытер кольт, вложил трупу в руку, отполз от окна, на четвереньках добрался до двери и открыл ее. В квартиру тут же вбежали трое, в том числе Мальцев, один боец взял Ларина на прицел, а второй, с ромбами на петлицах, забежал в гостиную и заорал в окно:

– Хватит стрелять! Отставить! Мищенко, быстро сюда.

И чудом успел уклониться от дружественного огня.

– Идиоты, – проскрипел чекист зубами. – Мальцев, что там у тебя?

Следователь тем временем проверил комнаты.

– Чисто.

– Это кто?

– Ларин Георгий Николаевич, – сдержанно, но с волнением представился коммерсант. – Что это происходит, товарищи? Бандитское нападение?

– Вооружен? – не отвечая на вопрос, спросил у бойца чекист.

На лестнице послышался топот каблуков, в квартиру вбежали еще четверо, один – с двумя шпалами.

– Мищенко, обыскать.

– Есть, – уполномоченный резко развернул Ларина к стене, развел руки и ноги, провел ладонями по телу, особое внимание уделяя карманам, поясу и обуви. – Нет, чист.

– Тащите его к нам. Что с другим?

– Мертв, – доложил Мальцев. – Смотри, Петр Лазаревич, пистолетик-то тот, что я говорил.

Петр Лазаревич присел на корточки рядом с трупом, внимательно осмотрел оружие, не прикасаясь.

– Фотограф?

– Уже едет.

– Мищенко, ты еще тут?

Мищенко застегнул на руках Ларина наручники, подтолкнул к выходу.

– Я ни в чем не виноват, товарищи, – попробовал протестовать Ларин.

– Все так говорят, – уполномоченный вывел коммерсанта за дверь, – это ты вон товарищу Пельтцеру расскажешь, он такие сказки любит.

Травин узнал о том, что коммерсантов захватили, только через два часа – как вернулся из инспекционного путешествия. Кузьма, следящий за домом с утра, во всех деталях расписал, что творилось, и даже показал несколько гильз, которые подобрал.

– Пуляли знатно, – подвел он черту под рассказом, – дядя Сережа, а это белогвардейцы?

– Скорее всего, да, – ответил Травин.

– Они приехали, чтобы воду отравить в Клязьме? Нам в школе рассказывали.

– Узнаем. О том, что ты видел, никому, ясно? Ребятам можно, но и их тоже предупреди, чтобы не болтали.

Кузьма серьезно кивнул головой и сказал, что он – могила.

Мальцев к рассказу пацана добавил подробностей.

– С утра мы с особоуполномоченным ГПУ Пельтцером сидели, их высматривали, – не скрывая гордости, говорил он, кося одним глазом на Травина, а другим – на дымящийся чай. – Этот Ларин только к обеду появился, его до самого дома пасли, а как зашел, выждали немного и в дверь постучали. Так его приятель начал палить прямо из окна, одного бойца убил, другого ранил тяжело, и все это из маленького револьвера. Там шагов двадцать будет, попасть трудно, в него стреляли минуту, считай, пока мы в дверь ломились, и без толку, только четыре раза попали. Представляешь, Сергей, нашли-таки этот пистолетик заграничный. Пельтцер как его увидел, глаза разгорелись, он теперь, наверное, себе второй ромб на петлицы в мыслях крепит.

– А Ларин что?

– Непонятно. Вроде и дверь открыл сам, и нас впустил, когда этого Леонида убили, и вообще не сопротивлялся, чемоданчик с деньгами отдал, по всем бумажкам выходит, что эти шестьдесят тысяч должен был на фабрике заплатить во вторник. Петр Лазаревич считает, что Ларин этот – сообщник, хотя вот допрашивали сейчас, по всему выходит, случайный человек. О пистолете ни слухом, ни духом не знал, стрелял из пистолета молодой, бойцы его в окне четко видели, и во время убийств не было его в городе. Да, еще у Леонида этого нашли чемоданчик хирургический, а там нож такой с длинной рукояткой и широким лезвием, называется – реберный, так вроде как им он горло Ферапонтовой, Бондарю и Чухонину перерезал. Короче, дело ушло в ОГПУ, завтра вот вместе с Пельтцером Ларина этого в Москву везем. Там его, голубчика, хорошенько допросят. Да, еще кое-что всплыло. Фамилия этого Леонида совсем не Рудин.

– А какая?

– Рудницкий. Леонид Павлович Рудницкий. Из местных дворян, перешедших на сторону революции, хирургом в Красной армии служил до 1922 года, комиссован по ранению. Его случайно совершенно один из чекистов опознал. Угадай, вместе с кем он там воевал.

– Не темни.

– С Гириным. Совпадение, случайность. А если нет? Значит, правильно мы РКМ к этому не подключили, и Пельтцер меня похвалил. И тебя тоже, я твое участие скрывать не стал, так что жди поощрения.

– Только этого мне не хватало, – вздохнул Травин, – особенно от ОГПУ.

– Ну там тоже люди разные, – Мальцев решительно рубанул ладонью воздух, – есть те, кто не поддается чувствам, с холодным сердцем разбирается. Так что, считай, дело закрыто.

– А Ковальский?

– Да, на всякий случай проверим. В четыре утра мы выезжаем в Москву, к шести вечера я вернусь поездом, и тогда успеем все сделать. Убийцы, они ведь под ночь приходили, хотя, кажется мне, не будет никого. Зря только этого нэпмана в дрожь вгоним. Ладно, Травин, бывай, у меня вон работы непочатый край, завтра и переговорим, как все уляжется.

Ларин проснулся затемно, к октябрю солнце все позже появлялось над горизонтом, и в три утра темень была – хоть глаз выколи. Он встал с нар, присел несколько раз, разминая ноги, дождался, когда подойдут конвойные, и вместе с ними вышел на улицу.

Там уже стоял черный «паккард» с кожаным верхом, у машины стояли Мальцев и Пельтцер. Ларина втолкнули на заднее сиденье, рядом с ним сел Мальцев, особоуполномоченный разместился на диване напротив. На переднее сиденье сели водитель и боец.

– Поехали, – отдал приказ чекист, машина взревела и выехала из ворот дворянского особняка, в котором размещался уездный отдел ГПУ.

Дорога была пустынна, машина светила фарами, разгоняя предутреннюю тьму, туман, спустившийся в низины, не давал разгоняться. Сидящие в машине хранили молчание, Ларин так вообще прикрыл глаза и через несколько минут засопел, привалившись к дверце и закинув ногу на ногу.

До Москвы оставалось еще километров пятнадцать, когда машина остановилась.

– Что случилось? – недовольно спросил Пельтцер.

– Колесо пробили, – шофер вылез из «паккарда», попинал шину. – Менять надо.

– Ну так меняй.

Шофер, ворча, достал из капота тяжелый ящик с инструментами, подтащил к колесу, открыл.

– Подсобить бы.

– Сам справишься, – особоуполномоченный вылез из машины, потягиваясь.

И не успел среагировать на наган, оказавшийся в руке шофера. Раздался выстрел, Пельтцер схватился за грудь, захрипел. Боец на переднем сиденье замешкался, пытаясь вылезти из машины, и шофер вторым выстрелом всадил ему пулю в затылок. Ларин, воспользовавшись тем, что Мальцев отвлекся, выхватил из подошвы штиблета узкий нож и вогнал следователю в висок. Тот дернулся, осел, по телу пошла судорога, быстро прекратившаяся.

– Готово, – шофер еще раз выстрелил, пробив чекисту череп, вытер тряпкой руки. – Все мертвы вроде.

– А ты проверь, – посоветовал Ларин.

Шофер так и сделал. Когда щупал пульс у Мальцева, уважительно присвистнул.

– Мастерски вы его. Даже пикнуть не успел.

– Проверь-ка, взяли они деньги.

– На месте, – шофер открыл багажник. – Все здесь. Это и вправду мои?

– Твои, братец, твои. Как договаривались. Давай-ка трупы выбросим тут в лесок и поедем. А то рассветет скоро.

– Куда теперь, Георгий Николаевич?

– А как избавимся от тел, я тебе скажу.

Глава 18

О смерти Мальцева Травин узнал во вторник к обеду – четыре трупа, лежащие рядом с дорогой из Рогожска в Москву, нашли ранним утром. Дарья так и не появилась, все вещи были на месте, в больнице ему сказали, что женщина договорилась с Райхом и уехала на несколько дней. В дверь флигеля стучалась взволнованная клиентка, которой было нужно очень срочно и неотложно переговорить с гадалкой. Свои проблемы она готова была обсудить с кем угодно, хоть и с Травиным, и Сергей едва от нее отбился.

Коммунхозотдел с утра был похож на растревоженный улей. Помощницу Каца ГПУ арестовало в понедельник вечером, секретарша, у которой муж служил в адмотделе, утверждала, что Зинаида Ильинична выложила все, что знала и не знала, и часть сотрудников сказались больными. Кац сидел в кабинете ни жив, ни мертв, курил трубку за трубкой и никого не принимал.

– Чистка будет, – уверенно говорил Филькин. – Всех проверят. Кто, значит, против нонешнего строя, в дворники, а то и расстреляют. А кто воровал, с тех особый спрос. Революционный.

На это служащие бледнели и кашляли.

К полудню прошел слух, что и на фабрике начались аресты. Якобы черные машины заезжали прямо к памятнику Ленину, в них грузили проворовавшихся и проштрафившихся работников. На складах коммунхоза царила паника, слесари и извозчики ходили в невменяемом состоянии, а ударно созванный партактив готовился принять важные персональные решения.

Травин на мотоцикле быстро проскочил по всем обозначенным на вторник помещениям, выписал несколько штрафов и даже пропустил два или три несерьезных недочета, чем вверг коммерсантов в недоумение.

К Ковальскому он заехал ближе к четырем вечера. Частники, в отличие от совслужащих, к новостям отнеслись равнодушно. Сергей купил коробку табаку, от папирос першило в горле, и он, по совету Каца, наконец-то решился перейти на трубку.

– Деньги из банка домой принесли? – дождавшись, пока они с коммерсантом останутся одни, спросил он.

Ковальский испуганно вздрогнул.

– Откуда вы знаете?

Травин быстро вывернул лацкан куртки и отогнул обратно. На место муровского значка он повесил комсомольский, но надеялся, что нэпман разницы не заметит.

– Угро, – тихо сказал он. – Из Москвы, сами знаете, какая ситуация.

Ковальский знал. Но то, что его может посетить убийца, выбило у него почву из-под ног.

– Что же делать, товарищ Травин? – пролепетал он.

– А сделаем мы, – Сергей прищурился, – вот что…

– Ты смотри, дверь приоткрыта, – послышалось от крыльца. Вечер плавно перетек в ночь, фонаря на улице не было, и голос раздавался из темноты. – Может, ловушка?

– Затаился и помидорами нас закидает? – ответили ему. – Главное, чтобы не убег, голубчик, с нашими деньгами.

В комнату прошел один человек – его Травин узнал. Агент Гладыш. Руки у агента были свободны, он обшарил взглядом залу, прошел в столовую, оттуда в кухню.

– Пусто! Но из дома они не выходили, это точно.

– Наверх, – сказал голос из прихожей.

В зале появился второй знакомый Сергею агент, Прокопенко. Он достал из кармана маленький револьвер, взбежал наверх, порыскал там несколько минут, спустился вниз, подергал дверь в подвал.

– Заперто изнутри, – доложил он. – Точно, ловушка. Что будем делать, барин?

Ответить барин не успел. Травин аккуратно спрыгнул с антресолей, ногой втолкнул его в зал, закрыл входную дверь на засов и сам зашел в комнату.

– Значит, ловушка, – Карецкий поднялся на ноги, отряхивая пыль с брюк. – Не в свое дело ты полез, Сергей Травин, предупреждали же тебя, дурака, держаться подальше, не послушал.

– Пристрелить его? – Прокопенко прицелился.

– Нет, шуметь не будем, сначала его аккуратно прикончим, а потом Ковальских, – распорядился субинспектор. – Из подвала никуда не денутся. А то прискочит доблестная милиция, и денежки-то тю-тю. Так, Сергей Олегович? Ты ведь не только себя под смерть подвел, но еще и целую семью. Отца семейства, его жену и двоих ребятишек.

– Детей здесь нет, – Сергей стоял в дверном проеме, следя сразу за троими. – Я их спрятал.

– Умно. Гладыш, Прокопенко, разберитесь с ним, – Карецкий достал короткий револьвер, уселся на стул, – потом нэпманом займитесь. Ну а уж после мы найдем настоящего убийцу.

Агенты достали клинки, Прокопенко был серьезен и собран, держал в руках каму, Гладыш, доставший бебут, довольно улыбался и даже щурился в предвкушении схватки.

Сергей вытащил нож для разделки мяса, браунинг пока не трогал – если на место прибудет наряд милиции, понятно, кому в первую очередь поверят. С ножами он дружил с тех пор, как попал в Российскую армию, и быстро уяснил правило – не получай ранений в самом начале, останешься без сил. Гладыш был Травину по плечо, коренастый, с длинными руками, несмотря на веселое настроение, двигался он медленно и осторожно. Прокопенко, чуть выше и раза в два худее, перекидывал каму из рук в руку, стоя на месте. Оба держали клинки очень уверенно.

Агенты медлили, и Травин решил ускорить события. Он переместился к Гладышу, который загораживал путь к Карецкому. Агент чуть отклонился, держа ниже пояса, сделал ложное движение вправо, влево, присел и резко распрямился, нанося удар. Сергей отпрянул, позволяя бебуту пройти рядом с бедром, наклонился вперед и ударил агента в нос.

Гладыша отбросило назад, на лице читалось удивление – как и большинство тех, кто привык проблемы решать с помощью оружия, он забыл, что у человека есть две руки, и они помогают отлично обходиться и без оружия.

Прокопенко атаковал сбоку, делая короткие и быстрые выпады. Если у Гладыша изогнутое лезвие бебута было создано для того, чтобы резать и рубить, то кама, несмотря на обоюдоострый клинок, из-за смещенного к рукояти центра тяжести позволяла в основном колоть. Агент был собран и серьезен, размахивая ножом, он качался вперед-назад, давая Гладышу время подняться.

У Гладыша рубашка пропиталась красным – Травин сломал ему хрящ, из носа сильно текла кровь. Он оперся на одно колено, встал и сделал шаг к Сергею, делая ложный выпад, чтобы отвлечь внимание на себя. Сергей повернул голову, давая Прокопенко напасть, тот ринулся вперед, и Травин нанес ему мощный удар в лицо. Не достал – тот уклонился в сторону, отпрянул, удар был хоть и сильным, но с замахом.

Краем глаза Сергей заметил, что Гладыш улыбнулся, он думал, что Травин увлекся, и потерял его из виду. Но тот не думал останавливаться, позволяя инерции развернуть себя, и в повороте сделал выпад в сторону агента. На лбу Гладыша появился разрез, обвальный нож для того и создан, чтобы отделять мясо от костей, с учетом длины рук Сергея удар получился идеальным – заточка клинка была такой, что волос резался в полете, и лезвие просто отполосовало кусок ткани от черепа. Кусок кожи с мясом отвалился, обнажая белую кость. Гладыш снова отпрянул, боли он пока не испытывал.

Раны на лбу редко бывают смертельными, но очень сильно кровоточат, и к той крови, что хлестала из носа, прибавился широкий поток со лба, заливающий глаза. Гладыш пытался оттереть его рукавом, тут бы его добить, но Прокопенко снова резко атаковал. Он выводил клинком восьмерки, заставляя Травина отступить, и почти прижал к стене. Сергей поймал момент, когда рука Прокопенко окажется в нижней точке, резко толкнул его плечом, и рванул к Гладышу спиной вперед, одновременно нанося удар ножом. Неточно, лезвие задело шею, но только оцарапало кожу.

И тут Прокопенко его достал. Он невероятным движением, чуть ли не вытянувшись в струну, так, чтобы Травин не смог защититься своими длинными конечностями, ткнул ножом его в живот. И не промахнулся. Высокая скорость, идеально острое лезвие – кама вошла чуть ниже пупка. Сергей почувствовал только укол, боль от разрезанных мышц придет позднее, но отклоняться не стал, лишь повернулся вправо – клинок Прокопенко вылез из раны почти полностью и вспорол кожу. А Сергей, уперевшись ногой, ножом нанес ему удар в бедро и тут же врезал левым кулаком в челюсть.

Прокопенко отбросило на стену, он ударился спиной, попробовал использовать твердую поверхность как точку отскока и шагнул вперед, но поврежденная нога подогнулась, и он упал на пол. Лезвие повредило артерию, кровь выстреливала из ноги резкими толчками, агент угро побледнел и пытался пережать ногу выше раны, но у него не получалось сдавить ее достаточно сильно.

Сергей в этот момент приблизился к Гладышу на расстояние вытянутой руки. Лоскут кожи свисал на левый глаз, правый был залит кровью, второй агент видел только очертания оказавшейся рядом с ним фигуры. Он махал беспорядочно клинком из стороны в сторону, надеясь задеть противника, и неизбежно раскрылся. Травин ударом развернул его и всадил нож в почку – отличное место для небольшого острого лезвия, никаких костей, в которых оно может застрять. Повернул нож для надежности и тут же рыбкой ушел вниз.

Пуля чиркнула ему по плечу, вырывая кусок ткани и полоску кожи, Сергей перекатился, укрываясь за столом – Карецкий стоял на ногах и выцеливал Травина. Еще одна пуля отбила щепки от дубовой столешницы.

– Недооценил я тебя, – субинспектор повернулся боком, вытянув правую руку вперед. – Где ж ты так драться научился, Травин, что двух бывших пластунов пришкандобил? Кровь-то течет?

Сергей посмотрел на живот – рана была нехорошей, на поверхности появилась бурая слизь. Он достал браунинг, но для выстрела позиция была неудачной.

– Сдохнешь, – пообещал субинспектор. – Плевать на деньги. Я этих поганых свиней успею выпотрошить, пока Гирин сообразит прислать кого. Детишки-то где?

– У меня в доме, – прохрипел Травин. Его тошнило и начало подтрясывать.

– Ладно, пусть живут, – Карецкий начал двигаться, заставляя Сергея обползать стол. – Меньше греха на душу брать придется.

Но Травин не стал этого делать, подобрал ноги, ориентируясь по дыханию, где находится субинспектор, выставил из-за стола браунинг, заставляя Карецкого двигаться в определенную сторону. И когда тот подошел слишком близко, оттолкнулся, вскакивая на ноги, и метнул нож.

Отлично сбалансированное лезвие вошло Карецкому в живот. Тот выронил пистолет – обычный служебный укороченный наган, захрипел, осел на пол. Травин, шатаясь, подошел к нему, рывком вытащил лезвие. Карецкому ничего не оставалось, как зажать рану руками.

– Дурак ты, Травин, – прохрипел он. – За кого пошел, за нэпманов этих, которые трудовую кровь пьют? Их как свиней резать надо, чтобы знали, как жировать на народные деньги. Мне-то все равно помирать, а вот как ты с этим жить будешь?

– Детей-то за что? – спросил Сергей.

– А чего их жалеть, – субинспектор попытался улыбнуться, – дети врага – будущие враги. Так что, не было у Ковальского денег?

– Были. Так ты, значит, идейный?

– Не тебе судить, – Карецкий кашлянул, струйка крови потекла из уголка рта. – Сам-то сколько народу порешил…

– Я из-за денег не убиваю.

– Ты, сволочь, думаешь, я их поганые червонцы себе брал? Все до копейки отдавал детдомам да колониям, до грошика.

– Ладно, – Травин сел рядом с Карецким на корточки. – А Лизу почему не прикончил?

– Артоболевскую? Дочь красного командира? – субинспектор стремительно бледнел. – Думай, что говоришь, спас я ее от проклятых хозяев, да и потом через Белову подкармливал. Все, убил ты меня, Сергей Олегович, чую, смертушка пришла. Хватит разговоры разговаривать, или добей, или дай помереть спокойно.

– Последний вопрос, – Сергей встал. – Кто тебе нэпманов закладывал? Ферапонтова?

– А ты не догадался? – Карецкий хрипло рассмеялся. – Подруга твоя, Дарья Павловна. Они ей все выкладывали, как на духу, считай, исповедовались. Кто, куда и сколько. И допрашивать не надо, еще и деньги платили. Что, не ожидал?

– Догадывался, – Травин подошел к лежащему неподвижно Прокопенко, натянул на руку перчатку, вытащил у него из кармана «кольт детектив спешиал», зашел Карецкому за спину. – Именем Российской Советской Федеративной Социалистической Республики приговариваю тебя, Александр Александрович Карецкий, к расстрелу. За то, что убивал и с бандитами спутался, и за то, что честь сотрудников органов замарал.

Прозвучал выстрел, голова Карецкого откинулась назад, пуля проделала неаккуратное отверстие в затылке, ударилась в лобную кость и там застряла, попутно превратив мозги в кашу. Травин аккуратно вложил пистолет в руку Прокопенко, проверил карманы Гладыша – там обнаружился точно такой же кольт. Выстрелил из него в потолок и вернул хозяину. Посмотрел на каму и бебут, подумал, как лучше поступить, выбрал прямое лезвие. Ткнул им в рану Карецкого, увеличивая ее, и оставил клинок в теле. Потом уже на остатках сил из нагана Карецкого сделал несколько выстрелов в агентов, вытер свои отпечатки, сжал пальцы правой руки Карецкого вокруг рукояти. Дошел до прихожей, упал на пол, тяжело дыша, постучал в подвал условным стуком. И только тогда позволил себе потерять сознание.

Эпилог

Как и в начале сентября, Сергей пришел в себя в больнице, только никто его в этот раз не привязывал. Правда, и чувствовал он себя куда хуже и все так же не мог пошевелиться – слабость была неимоверная. Такая, что до браунинга, лежавшего на тумбочке, он так и не дотянулся.

В изголовье сидела Даша, держа руку на его лбу.

– Очнулся, – улыбнулась она.

Сергей попытался дернуться, но только головой чуть качнул.

– Лежи, лежи, дорогой, – женщина надавила ладонью на лоб. – Эта рана посерьезнее прошлой будет. Но ты выздоровеешь, зря, что ли, я старалась, из могилы тебя вытаскивала.

– Так ты Оля Рудницкая? – прошептал Сергей. – Это твоего брата убили чекисты?

– Нет, ошибся ты, Сережа. Мы с Леней не родственники, друзья хорошие, умерла Оленька в гражданскую у меня на руках, тиф ее унес. Не щадил тогда ни белых, ни красных, – Женщина встала, сделала шутливый книксен. – Дарья Павловна Белова, прошу любить и жаловать. Хотя вот с тем, чтобы жаловать, у нас трудности возникают, да? Думаешь, я во всем виновата? Может, и так, Жорж от меня тайн не держал, чем могла, помогала ему. А уж он с Рудницким делился, Карецкий-то вместе с Леней в одном кавалерийском полку служил, в их дела я не лезла, а что умереть кому-то пришлось, так все умрем, рано или поздно. Ты вот молодец, детишек не бросил и дело до конца довел. За это я тебе погадаю, по-настоящему.

Она взяла бессильно лежащую руку Сергея, перевернула ладонью вверх, провела пальцем по бороздкам.

– Думают, что в этих линиях есть что-то, если внимательно посмотреть. Врут, дотронуться надо, прочувствовать, и тогда понимание приходит. Не все сбывается, но доля истины определенно есть, где правда, а где выдумка, кто знает. А теперь слушай, Сережа, скажу тебе то, что вижу, что было, не буду говорить, незачем, а что будет и чем дело успокоится, узнаешь. Проживешь ты на этом свете не очень долго, зато друга верного повстречаешь, он странный какой-то, не от мира сего, и дружба тебе эта боком встанет. Еще страшная война случится, во сне ее вижу иногда, куда там гражданской, во много крат хуже, и вот в эту войну ты этот мир покинешь. А аккурат перед самой войной этой сына своего встретишь, только встреча нерадостная случится, и для тебя, и для него, по разные стороны фронта окажетесь.

– Даша…

– Что, Сережа?

– Дай мне только до вас добраться. Щадить не буду.

– Может, и доберешься, – женщина взяла шприц, посмотрела содержимое на свет, постучала по стеклянному цилиндру пальцем, – свидимся еще, милый, повязаны мы с тобой так, что и не развязать. Только помни, не бывает плохих или хороших людей, любовь моя, человек – он как космос, рядом вот, руку протянуть, но неизведанный и бесконечный. Теперь спи, лейтенант, а то генералом не станешь.

Игла вошла в плечо, Сергея словно парализовало. И потом накатила тьма.

Очнулся окончательно Травин через две недели, словно от тяжелого сна освободился – практически здоровый и даже бодрый. На то, чтобы вернуть ослабшим конечностям былую подвижность, ушло всего два дня под строгим наблюдением доктора Райха. Генрих Францевич и сказал Сергею, что Дарья Павловна взяла расчет и уехала в Ленинград, к дальней родственнице. Адрес не оставила, обещалась писать. Все вещи из ее комнат исчезли, осталась только серебряная пуговица с подковой и шестиконечной звездой; она одиноко лежала на полу шкафа рядом с клочком бумаги, на котором было написано – «Croire a son etoile».

– Верь в свою звезду, – перевел Травин.

Бумажку и пуговицу он спрятал в карман и благополучно о них забыл.

Отлеживаться Сергей не стал, поехал в Москву, к Емельянову, который уже сидел, что называется, на чемоданах. Тот Травина обматерил – ГПУ, после того, как нашли американские револьверы у Рудницкого и агентов угро, на ушах стояло, проверялись их связи с бандой Крапленого и даже кое-какие следы поставок из-за границы нашли, трясли таможню и сотрудников наркомата торговли, адмотдел Рогожска перетряхнули сверху донизу.

Ларина они упустили, словно сквозь землю провалился. В Ленинграде арестовали служащего наркомата, который приторговывал заграничными паспортами, тот уверял, что этот самый Ларин брал у него два паспорта, но в актах о выдаче были совсем другие фотографии.

Про связь его с Дашей никто не слыхивал, Емельянов так и сказал – забудь. Бред, галлюцинации раненого, была Дарья Павловна Белова, вдова красного командира, фельдшер, и сплыла, но по своим каналам проверил – до Ленинграда она так и не добралась, исчезла где-то на полпути, словно растворилась.

– Вот что ты за человек, Сергей, послали тебя колонией детской руководить, так нет, впутался опять в уголовные дела, – попенял Василий Васильевич. – В общем, как я и говорил, переводят меня на какую-то фабрику, или на Моспочтамт, не определились еще. К Осипову не суйся, у него и без тебя забот хватает, к зиме, как все уляжется, я за тебя похлопочу. Чтобы, значит, под присмотром был. Да не смотри на меня волком, мало еще времени прошло. Про Вегенера знаешь?

Травин кивнул. В газете «Правда» за третье сентября он прочитал, что Александр Николаевич приговорен коллегией ОГПУ к расстрелу за контрреволюционную деятельность по статье 58‐1бю. Про большой террор в свое время он всякое слышал, так что вполне мог предположить, за что в действительности арестовали начальника авиационной академии, патриота и русского офицера. А поскольку лично Вегенера знал не он, а его реципиент, к новости отнесся двояко. Вроде жаль, что с хорошим человеком так поступили, а с другой стороны тот, кто знал Сережу Травина, уже ничего никому не расскажет.

– Слухи разные ходят, было или не было, – вздохнул Емельянов. – Так что сиди на своем месте тихо, не отсвечивай, а то у нас любят контру искать там, где ее нет.

Новый следователь, прибывший на место Мальцева, несколько раз допрашивал Сергея, но без энтузиазма, для него все дела были раскрыты – виновные в растратах или умерли, или были посажены, предатели из органов уничтожены преданным делу революции субинспектором Карецким, чей портрет с черной лентой висел в административном отделе, схемы хищений государственных средств разгаданы и пресечены. Участие самого Травина в задержании тоже отмечено было, и вроде как даже к награде его хотели представить, грамоту дать, но бывшие грехи не позволили.

Лизу несколько раз пытались отдать в приемную семью, но все как-то не срасталось. А уж после того, как она прибежала обратно с синяками и надорванным ухом и Травину пришлось серьезно побеседовать с несостоявшимся опекуном – почти без переломов, желающих взять к себе девочку больше не находилось.

В коммунхозотделе ждали новое начальство, Кац досиживал последние дни, с арестом Зинаиды Ильиничны в нем что-то надломилось, даже курил не так, как раньше, а через силу, жалкие облачка совсем не напоминали мощные клубы дыма. Совслужащие подотделов старались обходить его кабинет стороной, а вдруг новая метла будет всех его приятелей вычищать.

Новая метла появилась аккурат после праздника Октябрьской революции. Перед дверью кабинета стоял боец ГПУ с винтовкой, подчеркивая статус нового хозяина. Секретарша ожесточенно печатала на машинке новые приказы, кусая нижнюю губу, и бегала в кабинет с папкой на подпись, возвращаясь растрепанная и недовольная.

– Из Москвы, – важно поднимал палец Филькин, который про всех все знал, – с назначением. Сразу дела служащих запросил, изучает, сурьезный человек, а не абы кто. Родственник у него важный, в ЧК работает, ясно, что за заслуги назначили.

– Имя-то у этого сурьезного человека есть? – усмехнулся Травин.

– А как же без имени человеку-то жить при советской власти, имеется оное. Иосиф Соломонович их зовут. Товарищ Беленький.

Сергея вызвали на ковер уже под конец рабочего дня.

– Проходи, дорогой, – словно старого друга, встретил его Йося Беленький. – А ты, боец, возле двери постой и никуда не отлучайся, как только позову, мигом сюда.

Сотрудник ГПУ коротко кивнул и вышел.

– Что же мне с тобой делать, Травин, – вальяжно развалившись в кресле, протянул бывший агент третьего разряда, – увольнять неохота, уж больно ты ценный работник. Дом вон привел в порядок, ребятишек там поселил, даже преступников задержал.

– Петрушку из себя не строй, – посоветовал ему Сергей.

– Петрушку? – Йося покраснел, глаз у него дернулся. – Я тебя, сука, всю жизнь гнобить буду. Мог бы расстрелять, но нет, ты попляшешь, гнида, нахлебаешься дерьма. От себя никуда не отпущу, я твою жизнь, Травин, такой сделаю, что ты застрелиться захочешь. И не сможешь, пистолета тебе никто не даст.

Под конец он уже брызгал слюной, глаза покрылись сеткой лопнувших сосудов. Внезапно Беленький успокоился, постучал ладонью по столу.

– Ну шалман-то мы твой разгоним. Детишек по детским домам раздадим, нечего им тут прохлаждаться, новую социалистическую родину строить надо, есть у нас такие дома, что похлеще тюрем, быстро воспитают из них достойных членов общества. Дом хороший, себе заберу, а то представляешь, выделили какую-то конуру в старом фонде, так там даже туалет на улице. Эх, жалко родственников у тебя нет, на них бы отыгрались, а так – только ты остаешься. Будешь дворником. Нет, дворник – это слишком почетно для тебя, выгребные ямы чистить будешь. В дерьме валяться.

Йося визгливо захохотал. И тут же замолчал, вскочил, выдирая пальцами из кобуры наган.

– Я тебя, – тихо сказал Травин, схватив коллегу за горло, – убью. Только перед этим мучить буду, это я хорошо умею делать, и ты, Йося, от меня никуда не скроешься. Ты меня знаешь, мое слово крепкое. Это я тебя, как клопа, раздавлю, не сомневайся.

Беленький пытался вырваться, но Сергей его держал крепко, на весу. Пережатая гортань издавала хриплые звуки, бывший фотограф достал-таки наган, но Травин его перехватил, приставил к глазу начкомхоза и нажал на спуск.

Раздался щелчок, Йося обмяк, побледнел и свалился на пол, стоило Сергею его отпустить. Одна половина лица у Беленького обвисла, Травин положил наган ему обратно в кобуру, проверил пульс, шлепнул печатью на нескольких пустых бланках, засунул их себе за пазуху и только потом позвал постового.

– Тут товарищу начкоммунхоза плохо стало, – сказал он. – Похоже, апоплексия. Но живой, так что мигом доктора сюда.

Прибывший через двадцать минут на место доктор Райх только и смог, что руками развести.

– Обширное кровоизлияние в мозг, – авторитетно сказал он. – Срочно в больницу товарища, строжайший постельный режим и никаких волнений. Месяца через три, может, и оклемается, но тут медицина гарантий дать не может.

На следующее утро Травин собрался уезжать.

– Дом на тебе, – строго предупредил он Кирилла. – Какие смог, я документы оформил, зачислят тебя вместо меня на треть ставки управдомом, следи за порядком, если что, обращайся к Афоне, ну Афанасию Лазаревичу, он подсобит. А уж что новое начальство скажет, не знаю, там сейчас не до вас. Что и как работает, ты знаешь, чужих не пускай, флигель сдадите. Тогда до весны продержитесь, а там уже сообразите сами.

– Будет сделано, – серьезно кивнул Киря. – А как же вы?

– Адрес свой, как доеду, пришлю. Лиза, ты готова? Вот же на мою голову навязали дите.

Девочка стояла с собранным чемоданом у дверей. Травин четверть часа ждал, пока дети попрощаются, обнимутся и кое-кто даже расплачется. А потом завел мотоцикл, усадил Лизу позади себя и выехал из ворот.

Примечания

1

Кнуты – револьверы (здесь и далее воровской жаргон в основном приведен из «Словаря жаргона преступников», сост. С. М. Потапов. М., 1927).

2

Апельсины – гранаты.

3

Статья 136 УК РСФСР (здесь и далее – в редакции 1926 года) – умышленное убийство с отягчающими обстоятельствами. Пункт «в» – способом, опасным для жизни многих людей или особо мучительным для убитого, «г» – с целью облегчить или скрыть другое тяжкое преступление.

4

Статья 139 УК РСФСР – убийство по неосторожности.

5

Отделы коммунального хозяйства относились к ведению исполкомов Советов, но в то же время подчинялись НКВД РСФСР.

6

Ханаев Никандр Сергеевич – советский оперный певец, педагог, народный артист СССР. Лауреат трех Сталинских премий.

7

Под венец – под суд.

8

СПОН – отдел социально-правовой охраны несовершеннолетних.

9

Рупь шестьдесят семь – статья 167 УК РСФСР (разбой).

10

Лежебоки – купюра в три рубля, на которой были изображены отдыхающие рабочий и крестьянин.

Content

Андрей Никонов
Управдом

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Эпилог

Примечания