Клиффорд Саймак

Поющий колодец

Открытый всем ветрам, начисто выметенный и вылизанный их дыханием гребень возносился к самому небу — словно и камни, и даже земля потянулись, приподнялись на цыпочки в тщетной попытке прикоснуться к недостижимому голубому своду. Отсюда взору открывались дальние горизонты, и даже ястребы, неустанно кружившие над речной долиной в поисках добычи, парили где-то внизу.

Но суть заключалась не в одной лишь высоте — над этой землей незримо витал дух древности, напоив воздух ароматом времени и ощущением родственной близости с шагавшим здесь человеком, будто этот грандиозный гребень обладал собственной личностью и мог поделиться ею с пришельцем. И ощущение этой личности пришлось человеку как раз впору, оно окутывало душу, как теплый плащ.

Но в то же самое время в глубине его памяти продолжало звучать поскрипывание кресла-качалки, в котором горбилась крохотная сморщенная старушка. Несмотря на возраст, энергия не покидала ее, хотя годы иссушили и согнули некогда стройный стан, превратив его обладательницу в крохотное изможденное существо, почти слившееся со своим креслом. Ноги старой дамы покачивались в воздухе, не доставая до пола, как у забравшегося в прадедушкину качалку ребенка — и тем не менее она ухитрялась не давать креслу остановить свое покачивание ни на секунду. «Черт побери, — удивлялся Томас Паркер, — как ей удается заставить кресло раскачиваться?»

Гребень кончился, дальше шли известняковые скалы. Отвесным обрывом вздымаясь над рекой, они сворачивали к востоку, огибали речную долину крепостным валом и ограждали гребень от ее глубин.

Обернувшись, Томас поглядел вдоль гребня, и примерно в миле позади увидел ажурные контуры ветряка, обратившего свои огромные крылья на восток, вслед человеку. Заходящее солнце превратило кружащиеся лопасти в серебряный вихрь.

Ветряк в своем движении побрякивает и громыхает, но сюда его тараторка не доносилась из-за сильного западного ветра, заглушавшего своим посвистом все остальные звуки. Ветер неустанно подталкивал человека в спину, мотал полами его незастегнутого пиджака и заставлял обшлага брюк трепетать с негромким лепетом.

И хотя слух Томаса был заполнен говором ветра, на дне его памяти по-прежнему поскрипывала кресло, раскачивающееся в комнате старого дома, где изящество прошлых времен неустанно ведет войну с бесцеремонным вторжением настоящего, где стоит камин из розового кирпича с выбеленными швами кладки, а на каминной полке — старинные статуэтки, оправленные в деревянные рамки пожелтевшие фотографии и приземистые вычурные часы, отбивающие каждую четверть часа; вдоль стен выстроилась кряжистая дубовая мебель, на полу — истоптанный ковер. Эркеры с широкими подоконниками задрапированы тяжелыми шторами, материал которых за многие годы выгорел до неузнаваемости. По стенам развешаны картины в массивных позолоченных рамах, но в комнате царит глубокий сумрак, и невозможно даже угадать, что же там изображено.

Работница на все руки — компаньонка, служанка, ключница, сиделка и кухарка — внесла поднос с чаем и двумя блюдами; на одном высилась горка бутербродов с маслом, а на втором были разложены небольшие пирожки. Поставив поднос на столик перед качалкой, служанка удалилась обратно в сумрак таинственных глубин древнего дома.

— Томас, — надтреснутым голосом сказала старая дама, — будь любезен, налей. Мне два кусочка, сливок не надо.

Он неуклюже встал со своего набитого конским волосом стула и впервые в жизни принялся неуклюже разливать чай по чашкам. Ему казалось, что следует проделать это грациозно, с изяществом и этаким шармом галантности — но чего нет, того нет. Он пришел из иного мира, и не имеет ничего общего ни с этим домом, ни со старой дамой.

Его сюда вызвали, и притом весьма категорически, коротенькой запиской на похрустывающем листке, от которого веяло слабым ароматом лаванды. Почерк оказался куда более уверенным, чем можно было предполагать — каждая буква полна изящества и достоинства, привитых старой школой каллиграфии.

Жду тебя, — значилось в записке, — 17-го после полудня. Необходимо кое-что обсудить.

В ответ на этот долетевший с расстояния в семьсот миль призыв прошлого Томас погнал свой громыхающий, потрепанный и облупившийся фургончик сквозь полыхающие осенним пожаром красок холмы Старой Англии.

Ветер цеплялся за одежду и подталкивал в спину, крылья ветряка кружились вихрем, а внизу, над рекой, виднелся маленький, темный силуэт парящего ястреба. «И снова осень, — подумалось Томасу, — как и тогда. И снова уменьшенные перспективой деревья в речной долине — только это иная река и другие деревья».

На самом гребне не выросло ни единого деревца — если, конечно, не считать небольших садиков вокруг прежних усадеб. Самих усадеб уже нет — дома или сгорели, или рухнули под напором ветра и прошедших лет. Наверно, давным-давно здесь шумел лес, но если он и был, то больше века назад пал под ударами топора, чтобы уступить место пашне. Поля сохранились, но уже десятки лет не знают плуга.

Стоя у края гребня, Томас глядел назад, на пройденный за сегодня путь. Он прошагал многие мили, чтобы исследовать и поближе узнать гребень — хотя и не понимал, зачем; все это время его будто гнала какая-то нужда, до нынешнего момента даже не осознаваемая.

Его предки жили на этой земле, измеряли своими шагами каждый ее фут, находили здесь стол и кров, завещали ее своим потомкам и знали ее так, как не дано познать за несколько коротких дней. Знали — и все-таки покинули, гонимые некой неведомой напастью. Вот это как раз и странно, что-то здесь явно не так. Сведения на сей счет, достигшие ушей Томаса, чрезмерного доверия не внушали; да нечего тут опасаться, наоборот — этот край располагает к себе, он привлекает и близостью к небесам, чистотой и свежестью ветра, и ощущением родства с землей, с камнями, с воздухом, с грозой… да, пожалуй, с самим небом.

Здесь остались следы его предков — последних, кто ходил по этой земле до него. Многие миллионы лет по этому гребню бродили неведомые, а то и невообразимые твари. Этот край не менялся чуть ли не с времен сотворения мира; он стоял, как часовой — оплотом постоянства посреди вечно меняющейся земли. Его не вздыбили перипетии горообразования, не утюжили ледники, не заливали континентальные моря — многие миллионы лет стоял он сам по себе, не меняясь ни на йоту, и лишь неизбежное выветривание едва уловимо коснулось его облика мягкой кистью.

Томас сидел в пришедшей из прошлого комнате, а напротив покачивалась в своем скрипучем кресле старая дама. Даже прихлебывая чай и деликатно покусывая миниатюрный бутерброд с маслом, она не останавливала своего покачивания ни на миг.

— Томас, — старческим надтреснутым голосом сказала старушка, — у меня есть для тебя работа. Ты обязан ее сделать, только тебе это по плечу. Результат чрезвычайно важен для меня.

Подумать только, чрезвычайно важен — и не для кого-нибудь, а именно для нее! И при том совершенно все равно, будет ли этот результат важен или неважен еще хоть для одного человека. Ей важно, а на остальное плевать.

Решительный настрой старой дамы в качалке оказался настолько забавным, что затмил собой старомодную неуместность этой комнаты, этого дома и этой женщины.

— Да, тетушка? Какая работа? Если я с ней справлюсь…

— Справишься, — отрубила она. — Нечего разыгрывать умника. Это вполне тебе по силам — я хочу, чтобы ты написал историю нашей семьи, точнее, нашей ветви генеалогического древа Паркеров. Паркеров в мире много, но меня интересуют лишь прямые предки. На побочные линии внимания не обращай.

— Н-но, тетушка, — запинаясь от удивления, возразил он, — на это могут уйти многие годы.

— Твои занятия будут оплачены. Раз уж ты пишешь книги на другие темы — почему бы не написать историю нашей семьи? Только-только вышла в свет книга о палеонтологии, над которой ты корпел не меньше трех лет. А до того были книги по археологии — о доисторических египтянах, о караванных путях древнего мира. Ты написал даже книгу о древнем фольклоре и суевериях, и если хочешь знать, так более глупой книжонки я в жизни не читывала. Ты с оттенком пренебрежения называешь свои труды научно-популярными, но тратишь на них уйму времени и сил — беседуешь с множеством людей, роешься в пыльных архивах. Мог бы постараться и ради меня.

— Но такую книгу никто не издаст, это никому не интересно.

— Мне интересно, — резко проскрипела она. — К тому же, речь об издании и не шла. Мне просто хочется знать, Томас, откуда мы вышли, что мы за люди — словом, кто мы такие. Твою работу я оплачу, я настаиваю на этом условии. Я тебе заплачу… — И она назвала сумму, от которой Томас едва не охнул. Такие деньги ему и не снились. — И плюс накладные расходы. Ты обязан тщательно подсчитывать все свои затраты.

— Но, тетушка, это можно сделать куда дешевле, — вкрадчиво возразил он: ясное дело, старушка выжила из ума, и перечить не стоит, — например, нанять специалистов по генеалогии. Выяснение семейных историй — их хлеб.

— Я их нанимала, — фыркнула дама, — и предоставлю результаты их изысканий в твое распоряжение. Это облегчит твою задачу.

— Но раз ты уже…

— Их изыскания внушают мне подозрения. Там не все чисто — то есть, мне так кажется. Они очень стараются угодить, отрабатывая свою плату, и польстить заказчику. Стремятся подсластить пилюлю, Томас. Взять хотя бы поместье в Шропшире, о котором они толкуют — что-то я сомневаюсь в его существовании, очень уж это слащавое начало. Я хочу знать, имелось ли таковое на самом деле. Далее, в Лондоне жил купец — говорят, занимался скобяными изделиями; мне этого мало, хочу знать о нем больше. Даже сведения, собранные здесь, в Новой Англии, кажутся не очень ясными. И еще одно, Томас: не упомянут ни один конокрад, ни один висельник. Если таковые имелись, я хочу о них знать.

— Но зачем, тетушка? К чему столько хлопот? Если эта книга и будет написана, ее никогда не издадут. О ней будем знать лишь ты да я. Я отдам тебе рукопись, и этим все закончится.

— Томас, — сказала она, — я старая слабоумная маразматичка, и в запасе у меня лишь несколько лет слабоумия и маразма. Не заставляй меня прибегать к мольбам.

— Меня не надо умолять — мои руки, моя голова и моя пишущая машинка работают на того, кто платит. Просто мне непонятно, к чему это.

— Тебе незачем понимать. Я своевольничала всю жизнь — уж позволь и напоследок чудить по-своему.

И наконец теперь дело доведено до конца. Долгий ряд Паркеров привел Томаса на этот высокий, продуваемый всеми ветрами хребет с громыхающим ветряком и рощицами вокруг заброшенных усадеб, с давным-давно гуляющими под паром полями и чистым родничком, рядом с которым так уютно приткнулся фургончик.

Остановившись у скал, Томас поглядел вниз, на каменную осыпь на склоне, кое-где перемежавшуюся небольшими рощицами белоствольных берез. Некоторые валуны осыпи были размером с добрый амбар.

Странное дело — если не считать садов на месте жилья, никакие деревья, кроме берез, здесь не растут; да и осыпь — единственная на весь гребень. Если бы ледники заходили сюда, появление валунов можно было бы списать на их счет, но дело в том, что во время Ледникового периода прошедшие весь Средний Запад грозные ледовые поля останавливали свое продвижение севернее здешних мест. По каким-то неведомым доселе причинам льды щадили этот край, на много миль окрест сделавшийся оазисом покоя; они огибали его с двух сторон и снова смыкались на юге.

«Должно быть, — решил Томас, — раньше там был выход скальной породы, ныне превращенной выветриванием в каменную осыпь».

И стал спускаться по склону в сторону поросшей березами осыпи — просто так, без всякой цели.

Вблизи валуны выглядели ничуть не менее внушительно, чем с вершины гребня. Среди полудюжины крупных камней было разбросано множество мелких осколков — видно, отколовшихся под действием морозов и вешних вод, не без помощи жарких лучей солнца.

«Грандиозная площадка для игр, — улыбнулся Томас, пробираясь среди валунов, перескакивая трещины и осторожно преодолевая разделяющие их промежутки. — Детская фантазия сразу же нарисует здесь замки, крепости, горы…»

Веками среди камней накапливались принесенная ветром пыль и опавшая листва, образуя почву, в которой пустили корни многочисленные растения, в том числе и стоявшие в полном цвету астры и золотарник.

Посреди осыпи виднелось подобие пещеры: два больших валуна смыкались своими верхушками в восьми футах от земли, образуя нечто вроде наклонных сводов тоннеля футов двенадцати длиной и шести футов шириной. Посреди тоннеля высилась груда камешков. Должно быть, какой-то ребенок много лет назад собрал и спрятал их здесь в качестве воображаемого сокровища.

Подойдя туда, Томас наклонился и зачерпнул горсть камешков, но едва коснувшись их понял, что камни-то непростые. На ощупь они казались скользкими, будто отполированные, и чуточку маслянистыми.

С год или чуть поболее назад в каком-то музее на Западе — кажется, в Колорадо, а может, и нет — ему впервые довелось увидеть и подержать в руках подобные камешки.

— Гастролиты, — пояснил бородатый хранитель, — зобные камни. Мы полагаем, что они содержались в желудках травоядных динозавров — но не исключено, что всех динозавров вообще. Точно неизвестно.

— Вроде тех, что находят в зобу у кур?

— Вот именно. Куры склевывают мелкие камушки, песок и кусочки ракушек, чтобы те помогли им в пищеварении, ведь куры глотают корм, не разжевывая. Камушки в зобу берут роль зубов на себя. Есть вероятность, можно сказать, весьма высокая вероятность, что динозавры поступали подобным же образом, проглатывая для пережевывания пищи камни. Эти камни они носили в себе всю жизнь, тем самым шлифуя их, и после смерти…

— Но откуда жир? Маслянистое ощущение?

— Неизвестно, — покачал головой хранитель. — Может, это жир динозавров, впитанный камнями за годы пребывания в желудке?

— А никто не пытался его извлечь, чтобы выяснить, не жир ли это на самом деле?

— По-моему, нет, — ответил тогда хранитель.

И вот теперь, здесь, в этом тоннеле — или как его там — груда зобных камешков.

Присев на корточки, Томас отобрал с полдюжины камешков покрупнее, размером с мелкое куриное яйцо, чувствуя, как в душу исподволь закрадывается древний атавистический страх, уходящий корнями в столь глубокое прошлое, что давно должен и вовсе позабыться.

Много миллионов лет назад — быть может, целых сто миллионов — сюда приполз умирать то ли больной, то ли раненный динозавр. С той поры плоть его исчезла, кости обратились во прах, и лишь груда камешков, таившихся во чреве доисторического чудовища, отметила место его последнего упокоения.

Сжимая камни в ладони, Томас присел на корточки и попытался мысленно воссоздать разыгравшуюся когда-то драму. Здесь, на этом самом месте, дрожащий зверь свернулся клубком, стремясь забиться от опасности как можно глубже в эту каменную нору, подвывая от боли, захлебываясь от слабости собственным дыханием. Здесь он и умер. А потом пришли мелкие млекопитающие, чтобы суетливо насытить свой голод плотью погибшего исполина…

«А вроде бы здешние края не назовешь страной динозавров, — подумал Томас. — Здесь не увидишь охотников до раскопок, приехавших в поисках интересных окаменелостей». Разумеется, динозавры жили и тут, но зато не было геологических потрясений, которые могли бы похоронить их и сберечь останки для грядущих исследователей. Но если останки все-таки где-то захоронены, то они в полной сохранности, ведь сокрушающие все на своем пути ледники не могли ни разрушить, ни укрыть их толстым слоем земли, как это случилось со многими окаменелостями.

Зато здесь, среди валунов осыпи, уцелело место последнего приюта одного из ушедших навеки существ. Томас попытался вообразить облик этого исчезнувшего существа, как оно выглядело при жизни, но не преуспел в этом. Динозавры были очень разнообразны; окаменелые останки некоторых из них дошли до нас, но еще многие нам и не снились.

Он сунул подобранные камни в карман пиджака, выполз из тоннеля и зашагал обратно. Солнце совсем опустилось, и зубчатый силуэт холмов далеко на западе рассекал сияющий диск почти пополам. Ветер накануне сумерек совсем стих, и гребень затаился в настороженной тишине. Ветряк впереди приглушил свое громыхание, тихонько постукивая при каждом обороте лопастей.

Не доходя до ветряка Томас свернул вниз по склону, в сторону устья сбегавшего к реке глубокого оврага, где возле родника под сенью раскидистой осоки белел в наступающих сумерках его фургончик. Лепет пробивающихся из склона холма струй слышен был уже издали. В лесу ниже по склону раздавалось попискивание устраивающихся на ночлег птиц.

Томас раздул почти угасший костер, приготовил ужин и сел у огня, думая о том, что настала пора уезжать. Работа сделана; он проследил долгий путь Паркеров до конца, до этого самого места, где Нэд Паркер решил основать ферму вскоре после Гражданской войны.

Поместье в Шропшире действительно существовало — но заодно Томас выяснил, что лондонский купец торговал шерстью, а не скобяными изделиями. А конокрадов, висельников, предателей — вообще никаких мерзавцев — в роду не обнаружилось. Фактически говоря, Паркеры оказались простыми трудягами, неспособными ни к возвышенным, ни к низким поступкам, потихоньку влачившими заурядное существование в роли честных йоменов и честных торговцев, возделывавших свои небольшие участки и вступая в свои небольшие сделки. В конце концов они все-таки преодолели океан на пути в Новую Англию — но не в числе пионеров, а среди поселенцев. Кое-кто из Паркеров принял участие в битвах Войны за независимость, но ничем не отличился. Та же участь постигла и участников Гражданской войны.

Естественно, попадались и заметные, хоть и не выдающиеся исключения: например, Молли Паркер, позволявшая себе чересчур вольно высказываться в адрес кое-кого из соседей и за свой длинный язык приговоренная к позорному стулу. Или Джонатан, осужденный на отправку в колонии за недомыслие и безнадежные долги. Имелся и некий Тедди Паркер, вроде бы церковнослужитель (тут сведения несколько расплывчаты), затеявший долгую и мучительную тяжбу со своим собственным прихожанином по поводу спорных прав церкви на обладание пастбищем.

Но все эти персонажи не стоили и упоминания, оказавшись едва заметными пятнышками на безупречно чистом знамени племени Паркеров.

Пора уезжать. Путь семьи Паркеров — по крайней мере, путь прямых предков Томаса и его престарелой тетушки — пройден и выверен, вплоть до этого высокого гребня. Отыскана прежняя усадьба; дом сгорел много лет назад, и местоположение жилища отмечено лишь погребом, успевшим за десятилетия заполниться различным хламом. Томас осмотрел ветряк и постоял у поющего колодца, хотя колодец так и не спел.

«Пора», — думал он без всякого энтузиазма, чувствуя странное нежелание двигаться куда-либо прочь от этих мест, словно должно произойти еще что-то, словно можно узнать нечто новое — хотя, конечно, все это глупости.

Быть может, он просто влюбился в этот высокий, насквозь продуваемый холм, подпал под то же неуловимое очарование, что и прапрадед в свое время? Томасу вдруг показалось, что он наконец отыскал то единственное место на земле, куда всю жизнь звало его сердце, и ощутил в себе привязанность к этой земле — видимо, восходившую к его корням и питаемую ими.

Но это же нелепость, он ничем не связан с этим местом, а голос тела, подхлестываемого какими-то фокусами биохимии — всего лишь заблуждение. Можно задержаться еще на денек-другой, отдав тем самым должное чувству привязанности, а там оно и само пройдет, а здешние чары утратят всякое волшебство.

Он сдвинул угли в кучу и подбросил дров. Дрова дружно занялись, и вскоре костер весело полыхал. Откинувшись на спинку походного кресла, Томас уставился во тьму, за пределы освещенного огнем круга. Там затаились какие-то тени, выжидательно замершие силуэты — конечно, это всего лишь куст, сливовое деревце или заросли орешника. Восточный небосвод озарился, предвещая восход луны. Пришедший на смену вечернему затишью ветерок зашелестел листвой осеняющей бивак раскидистой осоки.

Томас поерзал, чтобы сесть боком. Лежащие в кармане пиджака зобные камни уперлись в подлокотник и больно впились в бок.

Он сунул руку в карман, вытащил гладкие камешки и разложил на ладони, чтобы получше рассмотреть в свете костра. На вид и на ощупь камни напоминали бархат, поблескивая в сполохах огня. Речная галька никогда не достигает такого лоска. Поворачивая камешки с боку на бок, Томас обнаружил, что все углубления и вмятинки отполированы ничуть не хуже, чем остальная поверхность.

Речная галька полируется под воздействием песка, когда вода реки омывает ее или катит по дну. Зобные же камни получили свой блеск благодаря трению друг о друга под напором крепких мускулов желудка динозавра. Должно быть, был там и песок — ведь не мог же динозавр проявлять разборчивость, выдергивая растение из песчаного грунта и заглатывая его вместе с налипшими комочками почвы и песчинками. И год за годом камни подвергались непрерывной полировке.

Заинтересованный Томас продолжал медленно поворачивать камни свободной рукой, и вдруг на одном из них вспыхнул яркий блик. Стоило перевернуть его обратно, и блик вспыхнул снова — на поверхности камня была какая-то неровность.

Убрав два других камня в карман, Томас склонился вперед и занялся пристальным изучением бликующего камня, поднеся его к свету и повернув так, чтобы неровность была хорошо освещена. На поверку она походила на строку текста, вот только письмена оказались весьма диковинными — да и нелепо полагать, будто во времена глотавших камни динозавров могла существовать письменность. Разве что недавно, эдак с век назад, кто-нибудь… Да нет, чепуха. Ни то, ни другое объяснение никуда не годится.

Зажав камень в ладони, он отправился в фургончик, пошарил в ящике стола и отыскал небольшую лупу. Затем зажег керосиновую лампу, поставил ее на стол и при ее ярком свете поднес к письменам увеличительное стекло.

Пусть и не письмена, но что-то все-таки было выгравировано, и штрихи выглядели такими же заплывшими и гладкими, как и остальная поверхность. Так что люди тут ни при чем, появиться натуральным образом гравировка тоже не могла. Мерцание огонька лампы мешало разглядеть письмена во всех подробностях; там было что-то наподобие двух треугольников — один вершиной кверху, другой вершиной книзу — соединенных посередке кудреватой линией.

Разглядеть подробнее было просто невозможно. Гравировка (если это все-таки она) была настолько тонкой и мелкой, что детали незаметны даже под лупой. Может, более мощная лупа открыла бы взору еще что-нибудь, но таковой под рукой не оказалось.

Оставив камень на столе, Томас вышел наружу, и уже спускаясь по лесенке, ощутил какую-то перемену и тут же замер. И прежде во мраке прорисовывались черные тени — заросли орешника и мелких деревьев, но теперь тени стали крупнее и пришли в движение. К сожалению, зрение было не в состоянии выявить определенные формы, хотя порой и улавливало какое-то движение.

«Это просто безумие, — твердил он себе, — нет там ничего. В крайнем случае — корова или бычок». Ему говорили, что нынешние владельцы земли порой отпускают скотину на вольный выпас, по осени сгоняя ее в загородки. Но за время прогулок по гребню Томас не встретил ни одного животного, а животное непременно дало бы о себе знать. Кроме того, прохаживаясь вокруг, оно стучало бы копытами и сопело, обнюхивая листья и траву.

Вернувшись к костру и усевшись в кресло, Томас поднял палку и поправил развалившийся костер, а затем устроился поудобнее, уверяя себя, что слишком давно живет кочевой жизнью, чтобы позволить тьме будить воображение — но уверения цели не достигли.

Пусть за кругом света ничто не шевелилось — вопреки самоуверениям и напускному спокойствию, во тьме все равно ощущал некое присутствие. Словно вдруг в мозгу проснулся какой-то новый, доселе неведомый и ни разу не проявлявшийся орган чувств. Удивительно, как много человеческий мозг еще скрывает неожиданных способностей и возможностей.

А огромные черные силуэты продолжали потихоньку передвигаться, вяло переползая на дюйм-другой и останавливаясь — постоянно на периферии зрения, у границы светлого круга, за пределами различимости.

Томас замер. Мышцы его одеревенели, натянутые нервы вибрировали, как струны, напряженный слух пытался уловить хоть один выдающий их звук, но силуэты двигались беззвучно, да и само их движение можно было лишь ощутить, а не увидеть.

Новое, неведомое доселе чувство подсказывало, что в темноте кто-то есть, в то время как разум всеми силами протестовал против этого. Все это бездоказательные выдумки, — твердила рациональная часть сознания; доказательства и не нужны, — возражала другая часть, — мы просто знаем.

Тени все надвигались, сбиваясь в кучу, ибо прибывали во множестве, двигаясь без единого звука, с предельной осторожностью, и брошенная во тьму щепка легко попала бы в них.

Но Томас не стал ничего бросать, оцепенев в кресле. «Я их переупрямлю, — мысленно повторял он. — Я их переупрямлю, ведь это мой костер, моя земля. Я имею полное право оставаться здесь, сколько захочу».

Пытаясь разобраться в своих чувствах, он не нашел в себе паники, отнимающего разум и силу ужаса — хотя честно признал, что все-таки напуган. А заодно вопреки собственным утверждениям усомнился в своем праве находиться здесь. Развести костер он вправе, ибо это чисто человеческая привилегия, огнем пользуется лишь человек. А вот земля — дело другое, права на нее вполне могут предъявить иные владельцы, обладавшие ею с древнейших времен по праву первенства.

Костер прогорел. Над горизонтом взошла почти полная луна, озарившая окрестности своим неярким мертвенным сиянием, и в этом призрачном свете стало видно, что вокруг кострища никого нет. Однако Томас, вглядевшись попристальнее, сумел различить некое подобие подвижной массы среди деревьев росшего внизу леса.

Ветер усилился, издалека донеслась тараторка ветряка. Оглянувшись через плечо, Томас попытался разглядеть его, но света было слишком мало.

Напряжение понемногу отпускало, и Томас в недоумении принялся гадать: «Что же, черт возьми, произошло? Фантазию мою буйной не назовешь, духов я никогда не вызывал. Нет сомнений, произошло нечто непонятное — но как это истолковать?» В том-то и загвоздка — никаких толкований давать он не хотел, предпочитая оставаться независимым наблюдателем, как привык.

Сходив в фургончик, он отыскал там бутылку виски и вернулся к огню, не утруждая себя поисками стакана. Затем вытянулся на стуле и, взяв бутылку за горлышко, уперся ею в живот, кожей ощутив прохладное круглое донышко.

И тогда ему вспомнился разговор со старым негром, состоявшийся как-то раз в глубинке Алабамы. Они сидели на покосившемся крылечке ветхого опрятного домика, под сенью ветвей падуба, защищавшего двор от жаркого послеполуденного солнца. Старик спокойно расположился в кресле, время от времени покручивая свою палку между ладоней, так что ее крючкообразная рукоятка безостановочно вращалась.

— Ежели вы намерены написать свою книгу, как оно следует быть, — говорил чернокожий старик, — вам не следует останавливаться на Нечистом. Напрасно я это говорю, да раз уж вы обещали не упоминать моего имени…

— Ни в коем случае, — подтвердил Томас.

— Я был проповедником многие годы, и за это время узнал о Нечистом очень многое. Я сделал его козлом отпущения, я запугивал им людей. «Ежели будете скверно себя вести, — говаривал я, — то он, Дух Нечистый, поволочет вас за ноги по длинной-предлинной лестнице, а ваши головы будут биться о ступени, а вы будете вопить, рыдать и молить о пощаде. Но он, Дух Нечистый, не обратит на ваши мольбы никакого внимания, не станет даже слушать — просто протащит вас по лестнице да и швырнет в геенну». Нечистый прекрасно укладывается у них в головах, они год за годом слышат о Нечистом, знают, каков он собой и знакомы с его манерами…

— И был какой-нибудь толк? — поинтересовался Томас. — В смысле, от запугивания их Дьяволом.

— Кто его знает. Сдается мне, что да, порой. Не всегда, но порой помогало. Словом, оно стоило постараться.

— Но мне-то вы сказали, что надо глядеть глубже, не останавливаясь не Нечистом.

— Вам, белым, этого не понять. У нас, у моего народа это в крови, и хотя бы кое-кто из наших понимает. Вы ушли чересчур далеко от джунглей. А мы всего несколько поколений, как из Африки.

— То есть…

— То есть оно значит, что вам надобно вернуться. Назад, во времена, где людей вообще не было. Назад, в древние эпохи. Нечистый — это христианское воплощение зла. Ежели хотите, это зло добропорядочное, бледная тень настоящего зла, седьмая вода на киселе по сравнению с чем оно было, а глядишь, и есть. Он достался нам из Вавилона да Египта, но даже вавилоняне и египтяне забыли, а то и не знали, что есть зло настоящее. Нечистый, скажу я вам, лишь жалкая кроха идеи, его породившей, смутный отблеск зла, какое ощущали давние люди — не видели, а то и есть, что ощущали — в те дни, когда высекали первые каменные топоры да носились с идей огня.

— Так вы утверждаете, что зло существовало и до человека? Что духи зла не являются порождением человеческой фантазии?

Старик чуточку кривобоко, не теряя серьезности, усмехнулся.

— И почему это люди возлагают всю ответственность за концепцию зла лишь на себя?

Томас вспомнил, как приятно провел тот вечер, посиживая на крыльце в тени падуба, болтая со стариком и потягивая бузинное вино. Эта беседа была не единственной, были и другие беседы — в разное время, в разных местах, с разными людьми — и слова этих людей привели к написанию короткой и не очень убедительной главки о том, что образцом для создания духов зла, которым поклонялось человечество, послужило зло первородное. Как ни странно, раскупалась книга хорошо, ее все еще переиздают. Все-таки она стоила потраченных сил; но удачнее всего то, что удалось выйти сухим из воды и безболезненно выкрутиться, ведь сам Томас не верил ни в черта, ни в дьявола, ни во что прочее — хотя многие читатели этой книги не подвергали их существование никакому сомнению.

Угли дотлевали, бутылка изрядно опустела. Луна поднялась по небосклону, и ее свет смягчил резкие контуры окружающего пейзажа. «Ладно, — решил Томас, — завтрашний день проведу здесь, и поеду. Работа тетушки Элси завершена».

Оставив стул у костра, он отправился спать, и уже засыпая, снова услышал поскрипывание тетушкиной качалки.

Наутро, позавтракав, он снова отправился на гребень, к усадьбе Паркеров, рядом с которой во время своего первого обхода окрестностей задержался лишь ненадолго, чтобы рассмотреть.

Возле ямы погреба рос могучий клен. Томас палкой разворошил суглинок — под поверхностью почвы обнаружился слой углей, делавший ее похожей на чернозем.

Неподалеку виднелись заросли розмарина. Сорвав несколько листиков, он растер их между пальцами, ощутив сильный запах мяты. К востоку от погреба доживали свой век несколько уцелевших яблонь. Ветки их были изломаны ветром, но деревья еще ухитрялись плодоносить, давая мелкие, похожие на дички, яблоки. Томас сорвал одно и впился в него зубами. Рот наполнился забытым вкусом — теперь таких яблок уже не найдешь. Отыскались в саду и грядка ревеня в полном цвету, и несколько засыхающих кустов роз, покрытых дожидающимися зимних птиц алыми ягодами, и заросли ирисов, разросшихся столь густо, что их клубни выпирали на поверхность.

Остановившись возле ирисов, Томас огляделся. Давным-давно, больше века назад, его предок, пришедший с войны солдат, построил усадьбу — дом, амбар, курятник, конюшню, закрома, овин и еще какие-нибудь строения, поселился здесь, чтобы стать землепашцем, пожил сколько-то лет, и бросил свою землю, впрочем, как и остальные жители гребня.

По пути сюда, завершая странствия, в которые отправила его прихоть сидевшей в поскрипывающей качалке крохотной чудаковатой старушки, Томас остановился в небольшом поселке Пестрый Лесок, чтобы расспросить дорогу. Двое сидевших на скамейке перед парикмахерской фермеров поглядели на него то ли с немым недоверием, то ли с беспокойством.

— Гребень Паркера? — переспросил один. — Неужто вам надо на Гребень Паркера?

— По делу, — пояснил Томас.

— На Гребне Паркера не с кем делать дела. Там никто не бывает.

Но Томас не уступал, и они в конце концов сдались.

— На самом-то деле там один гребень, но только разделенный на две половины. Езжайте от поселка на север, там увидите погост. Не доезжая до погоста, сверните налево и окажетесь на Военном гребне. Дальше держитесь поверху. Некоторые дороги отворачивают, а вы езжайте по макушке гребня.

— Вы говорите о Военном гребне, а мне нужен гребень Паркера.

— Да все едино. Как Военный гребень кончится, пойдет гребень Паркера. Он проходит высоко над рекой — спросите там по пути.

Так что Томас двинулся на север, и не доезжая до кладбища свернул налево. Дорога по гребню была далеко не первоклассной, просто проселок — то ли ее не мостили, то ли мостили очень давно, а потом бросили, так что от асфальта почти ничего не осталось. Вдоль дороги тянулись приткнувшиеся на гребне мелкие фермерские хозяйства — сбившиеся в кучку полуразрушенные зданьица, окруженные скудными, истощенными полями. Завидев автомобиль, фермерские псы с лаем бросались в погоню.

Милями пятью дальше встретился извлекавший из ящика почту мужчина, и Томас подъехал поближе.

Content

Клиффорд Саймак
Поющий колодец