Наталья Нестерова

А в остальном, прекрасная маркиза…

Папа шутит

— Теперь нарезать соленый огурец?

Будущая свекровь задрала брови:

— Как? В салат с крабовыми палочками — соленый огурец?

Точно я предложила нечто совершенно несусветное, вроде керосина в чай.

— В салат с крабовыми палочками идет только свежий огурец!

— Да, конечно. Забыла!

Я постаралась изобразить самую очаровательную из своих улыбок. И снова почувствовала себя растяпой и неумехой.

Это продолжается уже больше часа. Саша привел меня знакомиться с мамой, Елизаветой Григорьевной. Приняла она меня исключительно доброжелательно. Но я чувствую, что подвергаюсь череде маленьких экзаменов и проверок.

На экзаменах я никогда не умела достойно выглядеть. В институте, даже если знала материал на «отлично», мямлила и путалась, в лучшем случае получала «хорошо». А теперь на «тройку» с минусом отвечаю?

Хотя мы с Сашей опоздали к условленному времени, у Елизаветы Григорьевны обед не был готов. Наверное, специально, чтобы увидеть меня на поле боя, то есть на кухне.

Саша оставил нас одних, накрывает стол в комнате. Подозрительно долго отсутствует. Наверняка сел за компьютер. А я отдувайся! Или это маленькая месть за визит к моим родителям в прошлые выходные?

К моим мы тоже опоздали. Но у мамы уже ломился стол, а папа принял рюмочку-другую. Когда он в подпитии, то становится, мягко говоря, балагуром. «Бес в пьяного дурня вселяется», — считает моя мама.

— О! Александер! — воскликнул папа и потряс Саше руку. — Жених! Дочка, какой это у нас жених по счету?

Саша покраснел и поджал губы.

— Папа шутит, — сказала я.

— Принцесса! — Папа театрально прижал руки в груди и умилительно кривился. — Моя дочь — принцесса! — повернулся он к Саше. — Усекаешь, почему?

— Она прекрасна и красива, — ответил Саша и заработал улыбку благодарности от моей мамы.

— Не усекаешь, — продолжал паясничать папа. — Если она принцесса, то я кто?

— Насколько знаю, отец.

— Точнее!

— Мне неизвестно точнее.

— Если моя Маша принцесса, то я?.. — выдержал паузу отец и сообщил: — То я — король. Так и зови меня попросту — Король.

— Как скажете. Король Воробейчик — это звучит.

Наша фамилия Воробейчик. Мы с мамой прыснули. Нам понравилось, что Саша в пределах вежливости показывает нетрезвому папаше зубки. Если моему батюшке даль волю, он обсмеет вас с головы до ног. С ним долго не разговаривал муж его родной сестры, к которому папа прицепился на семейном торжестве: будто от дяди Коли странно пахнет. Весь вечер: «Коль, ты бы одеколоном пользовался! Коля, может, у тебя газы? Сестра, отведи мужа к врачу, у него кишечник пропускает». Дядя Коля чуть не побил моего папу. Тетка и мама разнимали.

Такой он, мой родитель, в трезвом состоянии вполне культурный.

Во время обеда, после тоста за знакомство, под салаты и прочие закуски, папочка продолжил терзать Сашу.

— Принц Александер…

Это «Александер», я видела, корежило Сашу. Но заткнуть моего папу можно, только стукнув по голове и отправив в нокаут. С колеи, в которую его швырнуло хмельное сознание, не вытащишь. Сегодня его заклинило на сказочных мотивах, на принцессе, которую домогаются женихи.

— Положено отгадать три загадки. Отгадаешь — отдам тебе дочь.

— И полцарства в придачу? — пробормотал Саша.

Папа его не услышал, потребовал от меня:

— Загадывай!

— Не лает, не кусает, а в дом не пускает, — покорно выдохнула я и тихо пояснила Саше: — С ним лучше не спорить.

— Замок, — ответил Саша.

— Поддавки! — возмутился папа.

— Давайте, Сашенька, положу вам заливное рыбное, — предложила мама с извинительной улыбкой.

Мол, мы понимаем, как вам все это не нравится, но уж потерпите.

— Маня! Вторая загадка.

— Без окон, без дверей, полна горница людей.

Удивительно, но Саша не знал этой детской загадки. Посмотрел на меня растерянно:

— Интернет?

— Ох-хо-хо! — рассмеялся довольный папа. — Счет один один! Арбуз, он же огурец!

— Что? — насупился Саша, который не любил проигрывать. — Какой арбуз-огурец?

— Отгадка: арбуз или огурец, — с торжествующим видом заявил папа. — Семечки — фигурально люди. В тесноте да не в обиде. Выпьем за это. Маня! Третья загадка, решающая. Не посрамись, дочка, посложнее задай.

Ну, держись, папочка! Еще посмотрим, кто сообразительнее: ты или «Александер»!

— В подвале установлены три лампочки, а выключатели от них в комнате. Как за один поход в подвал определить, какая лампочка соответствует каждому из выключателей?

— Интересно, — оценил задачку Саша.

У папы забегали глаза, он явно не мог решить задачу.

Мама под видом перестановки блюд на столе повернулась ко мне и прошептала:

— Ты зачем головоломку выдала? За один поход в подвал никак нельзя определить!

— Спокойно! — так же тихо ответила я.

Саша покрутил задумчиво вилку в руках и через несколько секунд сказал:

— Готово. Вы, конечно, — обратился он к моему папе, — знаете правильный ответ?

— Так… это… само собой… как же, — заюлил папа. Но потом вскинулся: — Кто тут жених? Я или ты?

— Я жених, — спокойно согласился Саша. — Нужно повернуть один из выключателей и отправиться покурить.

— Зачем? — хором спросили папа и мама.

— Сейчас поясню. Итак, покурив, вернуть выключатель в исходное положение и повернуть другой. Затем спуститься в подвал. Потрогать лампочки. Та, что нагрелась, будет соответствовать первому выключателю. Та, что горит, — второму. Соответственно третьему выключателю — оставшаяся лампочка.

— Гениально! — закричал папа.

Мама с облегчением выдохнула и широко улыбнулась. Саша ей нравился.

— Отдаете мне дочь? — спросил Саша.

— Бери! — широким жестом позволил папа. — Надо выпить, сговорились.

— Принесу горячее, — поднялась мама. — Маняша, собери маленькие тарелки.

Мы с мамой переглянулись: рано! Рано папу отправлять на боковую, еще не взял норму. У него должен наступить момент, когда начинает икать, безостановочно и громко. Тут мама подхватывает его и провожает в спальню: «Дорогой, тебе надо полежать несколько минут, чтобы прошло. Отдохни до чая». «С коньячком!» — сквозь икание напоминает папа. До чая и коньяка, как правило, дело не доходит. Папа засыпает и храпит так, что у соседей внизу люстра раскачивается.

Пока отец не принялся икать, он успеет еще попортить кровь «Александеру» рассуждениями о «свадебке».

— Сколько вам нужно? — спрашивал щедрый спьяну папа. — Не поскуплюсь! Машину продам, кредит возьму!

— Отдайте лучше наличными, — усмехнулся Саша.

— Мы не собираемся устраивать пышную свадьбу, — сказала я.

— Что? — качнулся на стуле папа. — Моя дочь как залежалый товар шито-крыто распишется? Не будет на то нашего благословения! Грех родне и друзьям не представить женишка, который Интернет с арбузами путает.

Наконец наступила последняя стадия перед иканием — циклический повтор одного и того же. Папа что-нибудь рассказывает, мгновенно забывает и начинает историю заново.

Нынче после требования, чтобы мы с Сашей принялись немедленно рожать, плодились неукротимо, папа вспомнил, как я маленькой увидела беременную женщину. Спросила, почему тетя такая толстая. Мне объяснили, что внутри живота у нее ребеночек. Я подошла к женщине и спросила: «Тетя, зачем вы съели ребеночка?»

Рассказал папа один раз, все посмеялись. Папа еще выпил и «вспомнил»:

— Да! Вы с детьми не тяните. Маня, когда была маленькой, увидела беременную…

Мы дослушали и слабо улыбнулись. Папа икнул, тряхнул головой и погрозил нам пальцем:

— Внуков требую! Маняша как-то увидела беременную…

Никто не отреагировал. Папа стал икать чаще, мама изготовилась транспортировать его в спальню.

— Маня! — ик. — Ты, — ик, — не на сносях, — ик? Хорошо бы, — ик. — Ты, — ик, — когда была маленькой… — ик. — Увидела, — ик, — беременную, — ик…

Он доикал историю, от которой нас уже тошнило, и мама решительно потянула его из-за стола:

— Пойдем, мне нужно с тобой поговорить.

Мы слышали, как по пути в спальню она уговаривает его полежать. А папа требует коньяка к десерту.

— Он такой только пьяненький, — оправдывалась я перед Сашей. — Да и пьет не часто. Папа умный, добрый, молчаливый, но под градусом…

— Все понимаю, — обнял меня Саша, — не переживай!

Воскресным утром папе, терзаемому похмельем и провалами памяти, мама устроила разбор полетов.

— Ты что творил! Ты что нес! Папа шутит! Папа у нас шутник! Мы со стыда чуть не умерли, дочь едва не рыдала. Я думала, сквозь землю провалюсь. Мальчик первый раз в дом пришел, а ты ему — Александер! Наплел про женихов бывших. Короля из себя корчил! Король Воробейчик!

— Что, так плохо все было? — робко спросил папа.

— Хуже не придумаешь! Зачем ты Сашу заставил загадки отгадывать?

— Про загадки смутно помню.

— Кстати, папочка, — вставила я свое слово, — ты обещал продать машину, взять кредит и подарить нам большую сумму денег.

— Да?! — пораженный папа схватился за больную голову. — Много обещал?

Мы еще некоторое время песочили его на два голоса, пока праведный гнев не улетучился и не взяла верх жалость к больному и убитому стыдом папе. Он без наших требований дал слово не пить. После того случая, когда обвинил дядю Колю в вонючести, папа не брал в рот спиртного целый год.

Мы встречались с Сашей давно, вместе ездили в отпуск и пользовались квартирой приятеля, который часто уезжал в командировки. Знакомство с родителями было телефонным: «Здравствуйте, это Саша! Можно Марию к телефону?», «Добрый день, Елизавета Григорьевна! Могу я поговорить с Сашей?». Приятель вернулся, устроился на работу без командировок. Мы решили пожениться и, конечно, не могли оставаться в подполье.

И вот теперь будущая свекровь тестирует меня на доблести хозяйки.

Улучив момент, я шепнула Саше:

— Катастрофа! Кажется, совершенно не нравлюсь твоей маме!

Когда сели за стол, Саша не нашел ничего лучшего, как заявить:

— Мама! А Маняша думает, что тебе не понравилась.

Я подавилась куском, закашлялась и метнула на Сашу гневный взгляд. Он похлопал меня по спине.

— Почему же? — спокойно ответила Елизавета Григорьевна. — Вы, Маша, на первый взгляд вполне симпатичная девушка.

И на том спасибо!

Светскую беседу на отвлеченные темы опускаю. Но у меня снова встал поперек горла кусочек крабовой палочки, когда Елизавета Григорьевна спросила:

— Надеюсь, жить вы собираетесь у нас? Места достаточно.

Я похолодела. Несколько раз сглотнула и испуганно смотрела на Сашу. Мы так не договаривались!

— Нет, мамочка! — ответил он и протянул мне стакан с водой. — Мы хотим снимать квартиру.

— Но тогда вам не удастся накопить на свое жилье!

— Как-нибудь выкрутимся.

Елизавета Григорьевна обиженно поджала губы:

— Не думаю, что я бы вас стеснила. А какие условия у ваших родителей, Маша?

— Двухкомнатная квартира. Они бы тоже нас с радостью приняли. Но мы мечтаем жить самостоятельно.

— Хозяин — барин. Еще один вопрос, надеюсь, он не покажется вам неуместным. Я имею право знать. Когда вы планируете детей, Маша?

— Мы планируем, — промямлила я, — но не в ближайшее время.

— Иногда дети заводятся неожиданно, — строго сказала Елизавета Григорьевна, словно речь шла о тараканах. — Последствием аборта может стать абсолютное бесплодие. Вы, Маша, должны отдавать себе в этом отчет!

— Я отдаю, я понимаю, я не буду…

— Когда Маня была маленькой, — пришел на выручку Саша, — она увидела беременную женщину…

— О, нет! — тихо простонала я. — Ты еще икать начни!

Выслушав знаменитую историю из моего детства, Елизавета Григорьевна без тени улыбки резюмировала:

— Очень смешно.

И до конца вечера мы с ней изображали двух космонавтов, которых судьба забросила на орбитальную станцию. Младший космонавт изо всех сил старался понравиться и потому смотрелся неумно, дурковато. Космонавт постарше видел-перевидел всяких летунов и не обольщался.

Только центр управления полетом, то есть Саша, чувствовал себя отлично, внутренне подтрунивая над нашими зажатостью и церемониями. Пытался развлекать, шутил, но юмор был нам недоступен, и над своими остротами Саша смеялся в одиночестве.

Когда пытка закончилась и Саша поехал меня провожать, я картинно смахнула пот со лба. Но сказала совершенно серьезно:

— Лучше пять экзаменов по математической физике, чем одно знакомство со свекровью.

— Хорошо, что ты это понимаешь, — Саша привычно обнял меня за талию. — У тебя будет только одна свекровь. И соответственно единственный муж на всю оставшуюся жизнь. Что касается моей мамы, то с ней все просто. Во-первых, она не пьет и не просит называть ее «ваше величество». Тихо! Тихо! — он сжал меня покрепче, потому что я дернулась. — Во-вторых, мама полюбит тебя неземной любовью, потому что обожает все, что нравится мне. Даже пыталась компьютерное программирование освоить, но быстро сломалась. В-третьих, с моей мамой надо соглашаться. Она советует, рекомендует, предлагает — ты соглашаешься, но поступаешь по-своему.

— Ты же не согласился, чтобы мы с ней жили, — напомнила я.

— Любой конформизм удобен, пока не доходит до абсурда, то есть своей противоположности. Мамина атака с аргументами за общее жилье еще впереди. Придется пообещать ей…

— Что?!

— Не перебивай. Поиски квартиры не отменяются. Скажем потом, что нашли вариант исключительно дешевый и выгодный.

Я остановилась как вкопанная, потому что по мозгам ударила очевидная мысль:

— И со мной будешь так? Двойная жизнь, мораль, политика? На словах одно, на деле — другое?

— Никогда! — со смешком и потому недостаточно искренне заверил Саша. — С тобой на деле будет по-другому. Сейчас малую толику этого дела продемонстрирую.

Он затащил меня в темную подворотню, где мы долго целовались, и я забыла о своих опасениях.

Родителей решили знакомить на нейтральной территории, в ресторане.

По тому, как тщательно были уложены волосы у мамы и у Елизаветы Григорьевны, по их новым, магазинно-свежим платьям можно было догадаться, что готовились серьезно. Папа, у которого к вечеру обычно вырастает темная щетина, был выбрит, закован в костюм, придавлен галстуком и белой рубашкой. Для родителей этот ужин — важное событие. Для меня и Саши — вынужденное мероприятие.

Смущение первых минут скрасило долгое выбирание блюд. Всем хотелось проявить щедрость и размах, но мешало осознание, что столько не съесть. Официант стоял около нашего столика и нетерпеливо постукивал карандашом по блокноту.

— Не вибрируйте, молодой человек! — велел ему Саша.

Все-таки мой муж, пока жених, станет большим человеком и начальником! Он умеет короткой фразой, взглядом, движением бровей навести порядок вещей и указать человеку на его место. Если он научится достойно проигрывать, не тушеваться, не бояться остаться в дураках, ему цены не будет! Я обязана ему в этом помочь. И как же мне повезло, что я встретила Сашу! Боженька, спасибо!

— Не пью, — накрыл папа рюмку ладонью, когда принесли спиртное.

— Давно? — спросил Саша.

— Как язва открылась, — выступила моя мама.

— Язва передается по наследству? — насторожилась Елизавета Григорьевна.

— Папина не передается, — успокоила я.

Застолье покатило мирно и культурно. Беседуя о политике, погоде, обсуждая телевизионные передачи и телеведущих, родители умудрялись исподволь выуживать необходимую информацию. Откуда родом, образование, профессии, наличие близко и далеко живущей родни, уровень материального достатка, наличие автотранспорта, дачных участков, долгов и приработков.

«Им бы дипломатами служить или разведчиками», — подумала я. Подмигнувшему мне Саше, похоже, пришла та же мысль. Мы часто ловим себя на одинаковых мнениях.

Испортил все Саша. Потом говорил мне, что из мужской солидарности уговорил папу выпить. На мой же взгляд, солидарность должна заключаться в том, чтобы не провоцировать непьющего человека. Играть на слабостях — подло! Мы даже поссорились. Полчаса, наверное, ссорились. Пока не помирились известным способом с помощью поцелуев.

Тогда, в ресторане, Саша призывал моего папу:

— Рюмку водки, а? Такое событие, помолвка, можно сказать. Язву продезинфицировать?

Под столом я изо всех сил стукнула каблуком Сашу по ступне. Он крякнул и убрал ногу, но уговоры продолжил. Мама испуганно округлила глаза, я заерзала на стуле. Нам обеим прекрасно известно, что папа не переносит насилия над его волей с нашей стороны. Если мы будем им командовать, то добьемся противоположного результата. Папа принимает только те ограничения, которые сам на себя взял, а наши с мамой воспринимает как шантаж.

Но тут мы забыли о мудрой семейной политике.

— Тебе нельзя! — строго заявила мама.

— Ты обещал! — напомнила я.

Папа посмотрел на нас, усмехнулся и обратился к Саше:

— Наливай!

Елизавета Григорьевна явно заподозрила, что мой папа — хронический алкоголик, чью пагубную страсть скрывают жена и дочь. Елизавете Григорьевне и досталось.

Через несколько минут папа за нее принялся:

— Значит, вы преподаете в школе детям великую русскую литературу? Тогда ответьте, любезный филолог! В названии романа «Война и мир» Лев Толстой какой мир имел в виду? Мир — как отсутствие войны или мир — как вселенную?

— Многозначность слова «мир», — покровительственно улыбнулась Елизавета Григорьевна, — придает названию этого великого эпоса особое значение.

— Точнее, какой все-таки «мир»?

Мой папа так просто не отстанет.

— Оба. Оба значения этого слова.

— Неверно! — громко обрадовался папа, и люди за соседними столиками повернули к нам головы.

— Ты хоть тише, — обреченно попросила мама.

— Ошибочка, «двойка»! — выставил папа оценку Елизавете Григорьевне.

— Почему же? — вспыхнула та. — Да, в девятнадцатом веке существовало два написания: «мир» через «i» с точкой и современное. Они действительно отличались по смыслу…

— Теплее, теплее, — кивнул папа, словно они в загадки играли, и Елизавета Григорьевна была близка к правильному ответу.

— Родную мать на растерзанье подсунул! — процедила я Саше.

— И поскольку осталось единственное написание, — продолжила Елизавета Григорьевна, — ваш вопрос не имеет смысла.

— Но Толстой-то как озаглавил? Выпьем за классика!

После того как выпили, мама попыталась сменить тему:

— Не хотите ли, Елизавета Григорьевна, в следующие выходные поехать с нами на дачу? Клубника поспела…

— Толстой отдельно, — папа не давал себя сбить, — клубника отдельно. Ну, филолог?

— В литературоведении эта проблема не освещена, — пошла на попятную Елизавета Григорьевна.

Я, забыв все приличия, схватила папу за галстук, притянула к своему лицу и отчетливо сказала:

— Или ты заткнешься, или я тебе не дочь!

— Почему же, Маша? — неожиданно стала на защиту моего батюшки Елизавета Григорьевна. — Мы обсуждаем интересный литературоведческий вопрос.

А папа понял, что я не шучу. Да и выпил он еще немного, до стадии циклических рассказов и икания еще не хватало пол-литра.

— Маняша, дочка! Я же ничего! Это Толстой написал через «i» с точкой, земной шар, а не отсутствие войны.

— Официант! Официант! — замахала, призывая, мама. — Пожалуйста, побыстрее, чаю, пирожных и…

— Коньяка! — добавил Саша.

Так мой папа впервые за многие застолья получил десерт с коньяком.

Гриша-мерседес

О своем автомобиле Гриша мечтал давно. Точнее — всю жизнь. Пацаном остро завидовал автолюбителям. Правильно спаянное слово — «авто» и «любитель». Не любить машину невозможно. Но в их семье было пятеро детей, даже «Запорожец» купить не светило. Маленький Гриша часто представлял себя водителем: оседлает стул и крутит баранку воображаемой машины. Братья и сестры смеялись: далеко уехал? Но когда Гриша подрос, он на винтики-шпунтики разбирал будильник или со свалки притащенный велосипед, мог собрать, починить, придумать, откуда взять недостающую деталь. Тогда все признали: мастер золотые руки. Он чувствовал металлическую душу механизмов, и они платили ему своей второй жизнью. Мама гордилась: то одна соседка прибежит — пусть Гриша посмотрит мою швейную машинку, то другая попросит — не починит ли Гриша утюг. Конечно, починит и заработает на мороженое. А сосед, имевший «Москвич», получил в лице Гриши незаменимого помощника-слесаря. Гриша днями пропадал в гараже, доводя машину до возможного автомобильного совершенства. Приятели хоть и считали Гришу чудаком, который вместо гульбы в моторах ковыряется, не дразнили. Потому что драться Гриша тоже умел, при необходимости пускал в ход кулаки.

В армии Гриша водил танк. Демобилизовавшись, шофером не стал работать, в железнодорожном депо платили больше. Устроился учеником слесаря, со временем получил высокий разряд. Женился на Маринке, она в диспетчерской трудились. Родилась дочка, через пять лет — сын. Долго не получалось откладывать на заветный автомобиль — квартиру обставь, без холодильника или телевизора не обойдешься. Дети растут как на дрожжах, только успевай покупать одежонку и обувь. Да и прочие семейные траты — все по мелочи, а зарплаты его с Маринкой улетели.

И все-таки к девяносто восьмому году Гриша отложил первую тысячу долларов, которая и сгорела в дефолте. Банк, где хранились кровные, лопнул как мыльный пузырь. Попадись владелец этого банка Грише — убил бы!

Следующие девять лет семья жила в условиях жесточайшей экономии. Марина записывала траты в специальную тетрадочку, Гриша проверял и ругался, если покупки, с его точки зрения, были излишними. Марина припрятывала часть своих премий или зарплат, чтобы купить детям обновки. Ну разве можно девочке и сыну плохо выглядеть? А Гриша считал, что джинсы носятся, пока не истлеют или не станут так коротки, что шорты напоминают. Благо, Гриша отличался полной слепотой в отношении нарядов и не замечал обновок. Он не был жадным. Просто у него была мечта. И мечта стоила больших денег.

В тридцати километрах от их города находилась родная деревня Марины. В молодости она говорила: «В нашей деревне», а теперь: «У нас на даче».

На даче трудились как каторжные, отпусков на море и в санаториях не знали. Зато свои картошка, капуста, свекла, морковь. Солили-мариновали огурцы и помидоры, сушили грибы, капусту квасили бочками. Большое подспорье и экономия денег. Гришина теща, которую он звал Мама Вера и был с ней на «ты», откармливала четырех поросят и держала два десятка кур. Осенью свиней резали — для себя, не продавали. Забивали мясом морозильники в городе и в деревне. Из того, что не влезло, делали тушенку, закатывали в литровые банки. Вкусная получалась, не сравнить с магазинной. Опять-таки — на своем мясе. Когда оно кончалось, резали кур.

Дочка Света ехидничала: у нас закончился свинячий период, наступил птичий. Гриша ей — расклад: если на рынке покупать, то столько-то за килограмм, а у нас, с учетом комбикорма, себестоимость в десять раз ниже. Труд по разведению свиней, птицы, выращиванию овощей, ягод и фруктов не учитывался. Питались бы магазинным, ни копейки не отложили бы. А у них получалось!

Сын Вовка просил компьютер. «Сперва — машина», — был отцовский ответ.

К Гришиной мечте все относились с пониманием, уважали. Братья и сестры, если в долг и просили, то отдавали вовремя. Мама Вера, чье хозяйство процветало, держалась фермершей. Соседки завидовали: их сыновья и зятья либо пьянь, либо лодыри. А Гриша пахал на огороде от зари до зари. По выходным и в отпуске. Не считая основной работы в депо. Мужик что трактор.

Теща Гриши постоянно жаловалась на здоровье. Выгонит самогонку и заявляет: «Это на мои похороны». Умирала она уже лет пятнадцать. Гриша только усмехался: пусть поплачется на свои больные ноги-руки и внутренности. Главное — вкалывает за троих. Самогон — опять-таки экономия, не надо на казенную водку тратиться.

Мечта о личном автомобиле грела Гришу и освещала его жизненную дорогу, так Полярная звезда древним мореплавателям указывала направление пути сквозь штормы и бури. Марина отлично понимала, что семейным согласием обязана будущему автомобилю. В отличие от многих у них своя Полярная звезда, вот и нет больших ссор и скандалов, битья посуды, натурального мордобития, хлопанья дверями, разводов и примирений с неизрасходованным багажом упреков. Гриша не пил по черному, не гулял, не распускал рук. Что еще жене надо?

Автомобиль превратился в своего рода фетиш, идол, которому вслед за главой семейства все поклонялись, чье воцарение ждали как милости небесной.

Гриша мог часами говорить об автомобилях, преимуществах и недостатках разных моделей. У какой движок плохой сборки, у какой жестянка худая, где электрика страдает, где подвеска подводит, кто много бензина жрет — подними Гришу среди ночи — расскажет. Знания он черпал из автомобильных журналов, которых развелось немало. Марина на приобретение периодики не крысилась. В том смысле, что могла бы заявить: «Тратишься на журналы, когда у сына нет осенней куртки». Марина знала: журналы достаются Грише бесплатно — завел знакомство с киоскершей. Марина не ведала, что ради дармовых, списанных журналов Грише пришлось заигрывать с дурнушкой-киоскершей, несколько раз проводить ее до дома, потискать в подъезде, туманно намекать на возможность дальнейших отношений.

Три полки книжного стеллажа плотно затрамбовали Гришины журналы. Он справедливо прослыл авторитетом в области персональных автомобилей. Подсказывал и советовал, в депо многие купили машины раньше него. Без Гришиной экспертной оценки не обходилось. И все, естественно, ждали, что за чудо сам Гриша приобретет.

Он долго, за три года до накопленной суммы, решал: мысленно просчитывал и вслух рассуждал — покупать новый отечественный автомобиль или подержанный импортный. Чаша весов склонялась то в одну, то в другую сторону. О «за» и «против» мог говорить часами. Победило честолюбие: возьму заграничный.

Представьте сцену: приезжает Гриша на работу или в деревню, которая дача, на импортной тачке! Это ведь совсем другая картина, подкати он на «Жигулях» даже последней модели.

С автомобильной фирмой, маркой, годом выпуска Гриша тоже определился. «Мерседес» — и никаких гвоздей! Не старше десяти лет и с пробегом не более ста тысяч километров. И чтоб не битый. В их городе выбор подержанных автомобилей невелик. Связался с московским дилером: пять процентов от стоимости берет, сволота, да никуда не денешься, придется раскошелиться.

Деньги капали в банк (надежный, государственный), а для Гриши каждый этап телефонных переговоров с дилером был волнительным и трепетным. Если бы Гриша или Марина лучше знали великую русскую литературу, в частности, творчество Льва Николаевича Толстого, они бы сравнили эти треволнения с первым балом молоденькой барышни-дворянки. С той разницей, конечно, что трепещущая барышня — это машина, а кавалер и возможный супруг — Гриша.

Столичный специалист, поначалу раздраженный Гришиными вопросами, придирками, нудными уточнениями, демонстрацией знаний технологических тонкостей, постепенно превратился в своего парня. Дилер сам загорелся: найду ли я человеку дотошному, разбирающемуся, задающему тысячи профессионально верных вопросов, нужное авто? Втюхивать дурням «утопленников» — автомобили, побывавшие в наводнении, у которых электрика сегодня действует, завтра откажет, — не велика премудрость. А толковому парню достойную тачку обеспечить? Другая статья!

Дилер и Гриша постепенно с обращения на «вы» перешли на «ты» — Гриша и Костя.

О том, что у Гриши есть свой человек в Москве, подбирающий ему машину, знали, естественно, все: и родня, и ребята из депо. Уважение росло. Приклеилось прозвище — Гриша-Мерседес. По аналогии с министром обороны в начале девяностых Павлом Грачевым, которого за глаза величали Паша-Мерседес. А что? Министру, может быть, обидно, а Грише — почетно.

Нашел-таки Костя машину! В Гамбурге. Показатели даже лучше, чем хотели. У немецкой пенсионерки муж тяжело и долго болел, его «Мерседес» простоял в закрытом теплом гараже пять лет, пробег шестьдесят тысяч километров, хозяин помер, машину вдова продает. Грише обойдется в пятнадцать тысяч долларов. Тык-впритык, что он собрал. Костя вызвался сам пригнать авто Грише, пора и познакомиться.

Событие, конечно, не городского масштаба, не выборы мэра, но многие были в курсе и с нетерпением ждали: что за красавца Гриша получит от немецкой вдовы? Цвет у будущего автомобиля не примитивный белый, синий или серебристый, а загадочный — «мокрый асфальт».

Забирать деньги из банка Гриша отправился в сопровождении двух приятелей из депо, рослых и грозных. Пачка долларов оказалась тоньше, чем он ожидал, во внутренний карман куртки поместилась и не оттопыривалась. Думал — рюкзак потребуется, с собой прихватил. Девять лет ломался за кучку бумажек. Спокойно! Кучка равняется сказочному «Мерседесу».

Гриша и охрана двигались по улице с грозными лицами — попробуй отними! Но никто на них не напал, благополучно до квартиры добрались. Ребята намекнули: надо обмыть. Гриша отказался, устоял: когда «мерс» в полную собственность перейдет, после оформления в ГИБДД. Там тоже свои люди имелись, обещали без очереди пропустить.

Ребята ушли, а Гриша с Мариной долго перебирали деньги, считали, сбивались, снова считали, разложив в кучки по тысяче. Пятнадцать стопок. Фантики. А сколько за ними трудов и нервов! Сколько власти и возможностей!

Им на работу во вторую смену идти. Куда деньги спрятать? Многие знают, что они на машину сняли, завтра покупают. Среди их приятелей уголовников нет, да чем черт не шутит.

Оторвать половицу, под пол? В банку с гречневой крупой? Среди детских вещей замаскировать? В швейную машину? Не годится! Соседка пенсию прятала в ножной швейной машине под педалью. Воры прямехонько к машине и направились, все унесли. Хотя, подозревал Гриша, не исключено, что грабителем был родной племянник соседки, непутевый парень и наркоман, по слухам.

Гриша и Марина крутили головами, подыскивали место для тайника, но ничто не казалось им надежным.

— В полиэтиленовый пакет положить, засунуть в тушку курицы и в морозильник? — предложила Марина.

Идея Грише понравилась. Но в окаменевших кур деньги не влезали. Просто оставить в морозильной камере? Не годится, так многие прячут, известное для воров место.

Гриша достал пакет молока, вылил остатки в стакан, аккуратно разорвал по шву, прополоскал пакет, вложил в него купюры и снова заклеил по шву надежным быстро сохнущим клеем. Выглядело натурально. Обычный пакет, с надрезанным уголком. Стоит себе за плошками у задней стенки холодильника. Разве догадаешься, что в нем капитал на «Мерседес»?

Ехали в автобусе, Марина ревниво шептала мужу на ухо:

— Ты ее больше меня любить будешь?

— Кого «ее»? — напрягся Гриша, потому что в этот момент за окном проплыл киоск, где он журналы приобретал.

— Машину, «Мерседес».

— А! Я вас по очереди любить буду, — довольно хохотнул он.

Они вернулись с работы поздно ночью. Открыли дверь и первое, что увидели — большой зад Мамы Веры. Она швабры не признавала, возила тряпкой, согнувшись пополам.

«Корма у тещи нешуточная, — подумал Гриша. — Примчалась. Как же такое событие пропустить!»

— Ноги вытирайте, — разогнулась Мама Вера. — Три часа убираю, развели грязи.

Маринка скривилась: дома у нее было чисто, просто мама любит строить из себя самую аккуратную и незаменимую.

— Деньги сняли? — спросила теща. — Куда спрятали?

— А ты уже порыскала! — усмехнулся Гриша. — Нашла? То-то же!

Они вместе вошли на кухню. Гриша открыл холодильник.

Пакета не было.

Марина ахнула, присела, стала быстро передвигать миски, плошки, свертки. Пакета не было.

— Где? — прохрипел Гриша. — Где пакет с молоком?

— Оно уже пропало, — спокойно ответила Мама Вера. — Я холодильник размораживала, мыла. Хотите молочка? Свеженького привезла. Налить?

— Мама! — взвизгнула Марина. — Где пакет?

— Да говорю же тебе! Скисло. Коробку потрясла, оно уж тарахтело как песок, такое и на блины не годится. Выкинула.

Марина кинулась к мусорному ведру под мойкой. Пусто. Ведро изнутри покрывает старый пакет. Пусто! Она вынесла мусор!

Гриша не ругался. Безумно выкатил глаза, стоял с открытым ртом, из которого неслось утробное курлыканье.

— Мама! Что ты наделала! — тряслась Марина. — В пакете были деньги, все наши доллары на машину!

— Ой, ё! — рухнула на стул теща.

Но долго Маме Вере сидеть не пришлось. Гриша схватил ее за руку и потащил на выход. Следом бежала и причитала Марина.

Контейнеры для мусора представляли собой большие металлические кузова, как у грузовиков. Всего контейнеров было три, в них бросали отходы жители нескольких домов.

— Куда? — тряханул Гриша тещу. — В какой ты бросила?

— В этот, — показала она. — Или в этот? Может, в тот! Ой, я не помню! Ой, горе какое!

Гриша подпрыгнул, схватился за борт контейнера, подтянулся и перевалился внутрь. Приземлился на мягкую, отвратительно пахнущую массу.

Ночь была темной, хоть глаз выколи. Ни луны, ни звезд. Двор у мусорки не освещался. Гриша пытался при помощи огонька от зажигалки рассмотреть содержимое контейнера.

— Какого цвета был пакет? — донесся его глухой голос.

— Что? — хором спросили жена и теща.

— Спрашиваю: какой пакет с нашим мусором?

— Черный, — ответила теща, — или белый, как из магазина. Ой, не помню!

От страха у нее отшибло память. Но и Марина не могла вспомнить, какой утром был пакет в мусорном ведре.

Гриша вылез из контейнера и побежал к дому. Мама Вера и Марина за ним.

В квартире Гриша принялся лихорадочно рыться в кладовке, сбрасывая на пол вещи с полок.

— Что ты ищешь? — робко спросила Марина.

— Фонарик. Куда он делся?

— Мы его на дачу отвезли, — вспомнила теща.

— Фу, Гриша, — сморщилась жена, — от тебя так пахнет!

— Отвезли? Пахнет?! — развернулся Гриша.

И тут он взорвался. Кричал во весь голос и страшно матерился. И при этом почему-то не тещу проклинал, а свою загубленную судьбу. Пятнадцать лет объедки свиньям на дачу возил, горбатился на грядках, травился первачом, копейки считал, с ребятами пива выпить — ни-ни, в парикмахерской ни разу не был, Маринка стригла, в кино последний раз ходил… когда? Я вас спрашиваю, когда? До свадьбы! У него галстук один единственный. В котором женился. Ради чего? Такая-растакая его нечастная жизнь.

Проснулись и прибежали испуганные дети.

— Мама, что с папой? Бабушка?

Бабушка как ненормальная раскачивалась из стороны в сторону и твердила:

— Лучше бы я умерла! Лучше бы я умерла!

— Она деньги на папин «Мерседес» нечаянно на помойку выбросила, — пояснила мама. — Гриша, не ругайся при детях! Я тебе куплю галстук.

Он запнулся. Не потому, что внял просьбе жены, а потому, что ему пришла в голову страшная мысль: вдруг контейнеры ночью увезут?

Рванул с вешалки куртку и выскочил за дверь.

Он сторожил контейнеры до утра. Марина тоже не спала, выходила к мужу. Вынесла ему табуретку, потом горячего чаю. В пять утра взяла вторую табуретку и присоединилась к мужу. Они не разговаривали, сидели тесно, Марина прижималась к Грише: боялась крыс, в контейнерах что-то возилось и шелестело. Незаметно задремали. Очнулись, когда рассвет забрезжил.

Гриша велел всех привести: тещу, детей. Пусть наденут что похуже и возьмут ножи.

Когда явились заспанные дети, убитая горем Мама Вера, Марина в драном стареньком пальтишке, объяснил задание:

— В первом контейнере работают Светка и Вовка. Во втором — Маринка и теща. Третий — за мной. Вскрывать ножами мешки, искать молочный пакет синего цвета. Или мы его найдем, или…

Что будет, если не найдут, Гриша даже придумать не мог. Заставил тещу стать на табуретку, уцепиться за край контейнера, обхватил ее ноги, поднял и отправил в мусор. Тем же способом перекинул жену.

Вовка сам забрался. А Светка заныла:

— Мне в школу надо.

— Школа отменяется! Полезай, ищи!

— Там плохо пахнет! И перчаток нет. А если меня кто-нибудь из друзей увидит?

Гриша показал кулак и коротко сказал:

— Убью!

Светка полезла в контейнер.

Дочь ныла и потом. То ее тошнит, то мутит, то ей дурно, то в туалет хочется, то нос чешется, а руки грязные. А кому приятно в чужих отбросах ковыряться? Гриша отвечал дочери тем же лаконичным: «Убью!» Но всем было понятно, что первый кандидат на смертный приговор — бабушка, Мама Вера.

Она очень хотела загладить вину, найти доллары, работала быстро и тщательно. Драла пакеты, перебирала мусор и приговаривала под нос:

— Бутылка, газеты, очистки картофельные, макароны, консервные банки, кофту выкинули, почти новую…

Вовка тоже периодически обнаруживал стоящие вещи:

— О, часы! Хорошие. Можно, я возьму?

— Нет, сыночек, — выглядывала из своего контейнера Марина. — Вдруг они заразные.

— Да тут кругом зараза! — кривилась Света. — Сплошные вирусы и бактерии. Я заболею, у меня уже все чешется. Фи, гадость! Тухлая рыба.

— Убью! — привычно рыкал Гриша. — Хватит болтать! Ищите, работайте.

Стали выходить из подъездов первые люди. Брезгливо косились на копошащихся в мусоре. Не узнавали Гришину семью, и на том спасибо. Кто-то с отвращением сказал:

— Развелось бомжей!

Настоящие бомжи тоже появились, но первой, около семи утра, к ним подошла дворничиха. Она сразу поняла, в чем дело:

— Что выкинули?

Ей не ответили. Стыдно в глупости признаваться: пятнадцать тысяч баксов на помойку отправили.

— Никита из шестьдесят первой квартиры, — не дождавшись ответа, продолжила дворничиха, — тоже недавно пульнул. Мешок выбрасывал, а у него в руке ключи от машины были. Так я нашла. За пятьсот рублей.

Намек был прозрачен, но не воспринят. Своими силами обойдемся.

Гриша скрипнул зубами. У Никиты из шестьдесят первой квартиры «Ниссан Максима». А его, Гришин, «мерс» накрылся? Костя уже на подъезде к городу, наверное. Счастье так близко… в этих зловонных грудах.

— Вы аккуратнее! — потребовала разочарованная дворничиха. — Из контейнеров не сыпьте, я за вами убирать необязанная.

Она не ушла, а, опершись на метлу, стояла и ждала, чем закончатся поиски. Вскоре к ней присоединились бомжи — две женщины и мужчина, опухшие, испитые, грязные. Самое обидное, они приняли Гришину семью за себе подобное отрепье.

— Конкуренты! — возмутилась одна из женщин. — Наша территория!

— Они не бутылки собирают, — успокоила дворничиха. — Это жильцы из третьего подъезда. Выкинули нечаянно что-то, теперь ищут.

Низшая каста — бомжи — обрадовались, что дворничиха снизошла до общения, и принялись вспоминать, как находили в мусоре ценные вещи. Однажды серебряные подстаканники отрыли. Люди выбросили, наверно, думали — нержавейка. Но один из бомжей в прошлом ювелиром был. И золото попадалось — коронки зубные в спичечном коробке.

К группе зрителей присоединились бродячие собаки. Бомжи обычно им кидали из контейнеров объедки. Псы преданно смотрели на кормильцев и покорно ждали завтрак.

Было несколько ложных тревог, когда кто-то находил пустой молочный пакет. Гриша подскакивал, услышав Вовкино «Есть!», или тещино «Батюшки, нашла!», или Светкино «Этот, что ли?». Но пакеты были чужие и соответственно пустые. Гриша скрипел зубами. У него уже челюсть ломило, в крошки зубы перетрет.

Марине казалось, что это никогда не кончится. Она не ощущала мерзкого запаха, не видела грязи, потому что льющиеся и не вытираемые слезы застилали глаза. Она механически резала пакеты, копалась в отходах, уже не проклиная судьбу, которая забросила ее на дно жизни.

Мама Вера то просила Господа помочь и заступиться, то перечисляла трофеи: проволока, чулки, батарейки, мясорубка, свекла гнилая… Боялась пропустить пакет, точно он живой и мог удрать, если вовремя не захватить.

Света работала, присев на корточки, чтобы ее не увидели, и тихо скулила. И только Вовка разбирал мусор с азартом. Дурной запах и склизские массы его не смущали. Но сколько полезного люди выбрасывают! Вот дураки!

Их мусорный мешок откопал Гриша. Сердце остановилось, когда, рванув пленку, узнал свои старые комнатные тапки. Содержимое мешка Гриша запомнил надолго, потому что боялся поверить в удачу. После родных тапок (чего выбросили, он бы еще поносил) полезли фантики от жвачек и конфет (за раз столько слопали, транжиры?!), выдранные из дневника страницы с красными двойками (Вовкина работа?), пустой флакон от одеколона (точно его, жена на двадцать третье февраля дарила), мятая коробка от соли, треснутая пластмассовая банка, в которой крупу хранили (он бы склеил), заварной чайник с отбитым носом (теща удружила, кокнула и втихую выбросила)…

И наконец — ОН! Родной, миленький, заветный, дорогой, ненаглядный — молочный синий пакет!

Гриша прижал его к груди и плюхнулся на отработанный мусор. Приземлился на что-то острое. Наверное, сломанная ножовка, встречалась несколько минут назад. Но боли он не почувствовал. Раздирал дрожащими пальцами, открывал пакет, заклеенный на совесть. Рванул зубами. Есть! Вот они, кровиночки, лежат в маленьком прозрачном пакетике. Гриша его гладил, проводил ладонью по пластику, за которым маячила равнодушная физиономия американского президента. Доллары! Мои доллары!

Здесь, в мусорном баке, среди гниющих отбросов, в окружении хлама и дряни он испытал такой острый приступ счастья и благодати, которого не переживал никогда. Втягивал носом слезы, гладил пакетик, поднес его к губам и поцеловал. На губах осталась неприятная влага. Врешь! Деньги не пахнут!

В его жизни ничего не прибавилось и не убавилось. Как имел вчера пятнадцать тысяч зеленых, так и имеет. Но эти «ничего» разделяли пропасть жуткого отчаяния и потрясающий взлет радости.

Он затолкал деньги за пазуху. Поднялся и весело скомандовал:

— Отбой! Операция «Помойка» закончена.

К бортам своих контейнеров подскочили жена, теща и дети.

— Гриша, ты нашел? — еще не верила их счастью Марина.

— А то! — гордо ответил он и выбрался из бака.

Светка пулей помчалась домой. Перевалился через край Вовка. Его карманы подозрительно оттопыривались.

— Че отыскали-то? — спросила дворничиха, досадующая из-за того, что так ничего и не узнала.

— Че надо, то и отыскали. — Гриша помог выбраться жене.

Лицо Марины было мокрым, слезы текли и текли. В волосы набилась какие-то ошметки, пальто изгваздано, руки в серо-буро-малиновой слизи.

Гриша не отличался умением проявлять нежности и ласку. Но тут обнял жену, поцеловал в висок:

— Не плачь, любимая! Все у нас будет хорошо. Пойдем домой.

Марина кивнула, но заплакала сильнее, теперь уже радостно и благостно.

— Гришенька, а я? — напомнила о себе теща. — Вытащи меня.

Была видна только ее голова, подбородок приходился точно на верхний край контейнера.

Гриша отстранил жену, упер руки в боки:

— А ты, Мама Вера, посиди там! Самое твое место, заслужила. Скоро машины мусорные придут, прокатят до свалки. Чтобы знала, как из меня козла помоечного делать.

Теща восприняла угрозу серьезно. Заметалась, забегала вдоль борта. Проваливалась, голова ее то исчезала, то появлялась.

— Да как же?.. Да что же!.. Ирод! Забери меня отсюда. Люди! Спасайте!

Бомжи и дворничиха подошли ближе, следом подтянулись собаки. Представление продолжалось.

— Гриша! Я больше не буду! — молила теща. — А-а-а! Заберите меня отсюда! Дочка!

— Перестань, — попросила Марина, — вытащи маму, народ смотрит.

— И не подумаю, — куражился Гриша.

— Зятек, родненький! Да где же это видано! Не желаю! За все хорошее!

— Какое хорошее? Я из-за тебя чуть не рехнулся.

— Черт попутал, прости! Все деньги тебе отдам, на похороны копила.

— О! — воскликнул Гриша. — Раскололась. Я тебе говорил, Маринка, что у нее припасено. Сколько заныкала?

— Две семьсот, — призналась Мама Вера, — в рублях.

— Еще посидишь, сумма увеличится.

— Нету больше у меня. Только два червонца золотых под бочкой в погребе.

— Ставки растут. Миллионерша, едрена вошь! Сколько лет молчала.

— Чистое кино, — сказала дворничиха.

— Гриша, прекрати! — дергала его за рукав жена, у которой просохли слезы.

— Папа! — хныкал Вовка. — Достань бабушку!

— Милиция! — вопила сама бабушка.

И милиция появилась. К ним подошел участковый.

— Что здесь происходит? Привет, Гриша! — он протянул руку.

Гриша свою отвел в сторону:

— Здорово, Витек! Прости, измажу! Вот, решил тещу на свалку отправить. Достала.

Витек усмехнулся не без одобрения. Но тут же сделал строгое официальное лицо:

— Не хулиганить! Выпил?

— Как стеклышко, — помотал головой Гриша.

— Ты сегодня машину получаешь?

— Сегодня! — широко и счастливо улыбнулся Гриша.

— С тебя причитается. А тещу верни на землю.

— Спасибо, товарищ милиционер! Большое спасибо! Дай Бог вам здоровья, и деткам, и жене! — благодарила Мама Вера участкового.

Выглядела она неимоверно потешно. В самом деле думала, будто зять оставит ее в мусорнике. Считала, что заслужила.

Все рассмеялись, даже Марина улыбнулась.

А вызволить Маму Веру оказалось делом не простым. Гриша, стоя на табуретке, тянул ее, тянул, но нешуточные габариты тещи не поддавались. Пришлось отправить в контейнер бомжа, чтобы снизу подталкивал.

Они пришли домой, когда Света еще плескалась в ванной.

— Освобождай помещение! — затарабанил в дверь Гриша. — Больно чистая будешь, когда мы тут все по уши в навозе.

Марина отвела мужа в сторону:

— Гриша, покажи доллары! Дай удостовериться.

— Смотри, — он вытащил из-за пазухи пакетик.

— Господи! — вздохнула Марина. — Бумажки, а сколько лиха!

Вечером у них гуляли, обмывали «Мерседес». Дилер Костя, как свадебный генерал, сидел на почетном месте. Гриша на радостях принял лишнего, твердил, что деньги на помойке нашел. Все думали — шутит. На кровать Гришу отнесли друзья. Засыпал он счастливым. И грезилось ему сладостное обладание мечтой. Мечта цвета «мокрый асфальт» стояла во дворе.

Жена наварха

Олина мама говорила:

— Современные мужчины научились носить пальто.

— А в твое время не умели? — спрашивала Оля.

— Нет. Они одевались в куртки и полупальто.

Олин муж Самин как раз относился к тем, кто носил пальто с аристократической небрежностью. Когда он шел по улице в расстегнутом пальто, белый шарф развевался, полы трепетали, или выходил из машины, из дверей офиса, из магазина, груженный пакетами, Олино сердце сладко замирало. Самин был похож на кавалериста, белогвардейца, Онегина и Байрона, вместе взятых. И при этом оставался стильным, модным и чертовски мужественным.

Оля любила мужа глубоко, прочно, навсегда. Но к ее гордости за мужа примешивалось самодовольство собственницы. «У меня красивый, статный муж, у меня большая квартира и хорошая машина, умный здоровый сын, очень рослый для своих пяти лет, все спрашивают, в каком классе учится. Сын обязательно повторит отца, будет такой же добрый великан».

Мужа все звали по фамилии — Самин, она ему шла. А имя Петя, Петр Александрович, казалось лишним при такой емкой и упругой фамилии.

Ольга поясняла: их фамилия от греческого имени Самий, так звали спартанского наварха. Наварх — это командующий флотом, вроде адмирала. Должность в Спарте была выборной и очень почетной, едва ли не царской. Есть ли в роду у мужа греческая кровь? Неизвестно, преданий на этот счет не сохранилось. И Оля загадочно улыбалась: одного взгляда на Самина достаточно, чтобы понять — вот спартанец из спартанцев, настоящий наварх!

В теплых лучах их счастливой семьи грелись две молодые бабушки — мамы Оли и Самина. Отцов не было, умерли. Бабушки ревновали внука, отыскивая в румяном и бойком мальчике изъяны после визита к «другой бабушке». Тихо доносили: одна своему сыну, другая — дочери. Самин и Оля посмеивались, понимая, что в бочке меда — в безграничном обожании единственного внука — должна присутствовать ложка дегтя, иначе бочку просто разнесет.

Оля преподавала в музыкальном училище нотную грамоту. Самин трудился в нефтегазовой корпорации. Их семейные проблемы относились к процессу повышения благосостояния. Надо построить загородный дом, вложить деньги в акции, поменять ванну на джакузи, поехать в отпуск на Бали, найти сыну преподавателя английского… Столько хлопот!

И вдруг все рухнуло. Разорвалась нейтронная бомба, которая уничтожает живое. Дом, мебель, тряпки остаются, а люди гибнут. Оля узнала об измене мужа. Действие бомбы было не смертельным, по касательной ударила. Оля осталась жива, но душевно покалечена до инвалидности.

Самин пришел домой, обнаружил Олю, серую и полуубитую, сидит в кресле, взгляд в одну точку.

Он присел перед женой, взволнованно спросил:

— Оленька, что случилось? Сын, мама, теща? Кто-то заболел?

Она не отвечала, продолжала смотреть сквозь него, точно голова Самина была стеклянной.

— Да говори же! — Он потряс ее коленки. — Что произошло?

Оля не повернула головы, но теперь она смотрела в глаза мужа, с трудом фокусируя взгляд как при тяжелейшей боли.

— Ты нас бросишь?

— Зачем? Почему? Откуда такие мысли? — поразился Самин.

— Ты любишь другую женщину, ты с ней… Я все знаю.

Самин едва не застонал от досады. Или, кажется, застонал, промычал сквозь стиснутые зубы. Покраснел выразительно. Будь он готов к этому разговору, решительно бы открестился: враки, сплетни, наветы! А сейчас реакция выдала его с головой.

Он сел в соседнее кресло, взял холодные Олины руки:

— Я вас никогда не брошу! Я люблю тебя и только тебя. Ты моя жена, ты и сын — самое лучшее, что есть в моей жизни. Прости! Это была ошибка, я оступился. Никогда более не повторится. Клянусь! Чем ты хочешь, чтобы я поклялся?

Оля не отвечала. Снова ушла в себя, присутствовала и отсутствовала одновременно. Самое плохое — не плакала, не рыдала, не упрекала, не проклинала.

И в следующие дни не плакала. Слезы лились внутри, только соль выступала на коже, которая приобрела каменистый оттенок. Была гордая жена наварха, стала жена Лота — соляная глыба, умеющая передвигаться, односложно отвечать и выполнять домашнюю работу. Олины волосы потускнели, появилась сутулость, вместо летящей походки — шарканье пудовых ног.

В доме померк свет — обстановка кладбища, погребения, безутешной потери и бесконечного горя. Даже сын, которого они называли вечным аккумулятором хорошего настроения, не мог развеять Олиной печали. Прежде она заливисто хохотала над проделками и словечками наследника, хватала его на руки, кружила, осыпала поцелуями. Теперь — слабо улыбалась, прижимала к себе, целовала в макушку. Как сиротку.

Самин остро переживал случившееся. Он чувствовал себя скотиной, предателем, убийцей. Служебный романчик, необременительный и шальной, закончился в одночасье, и воспоминания о нем вызывали гнилостную отрыжку. Самин не знал, что делать, какие покаяния могут вернуть Олю к нормальной жизни. Пытался в постели утрированной нежностью растопить ледяной панцирь жены. Не получилось. Ольга не противилась, не отталкивала его с отвращением. Еще больше каменела, явно переживая то, что наступает после отвращения, — беспомощный ужас. Самин разжимал объятия. Он не был насильником. Дураком, сволочью, молодым сильным мужчиной, реагирующим на красивых женщин, но не насильником собственной любимой жены.

Прошло три похоронные недели. Как три десятилетия заточения в мрачном подземелье.

Обе мамы, конечно, заметили, что творится с Олей. Но на расспросы Ольга не отвечала, резкое падение градуса счастья не объясняла. Отделывалась скупыми просьбами не беспокоиться. Единственным человеком, с которым Оля делилась своей бедой, была подруга Тина. О ней речь впереди.

Мама Самина и его теща активно обсуждали перемену Оли. Нашли объяснение, отработали общую версию. Оленька беременна, Самин не хочет второго ребенка. Версия казалась безошибочной: на Оле лица нет, Самин вокруг нее кружит, заискивает, лебезит и пресмыкается.

В выходной день, когда Оля с сыном ушли в театр на детский спектакль, обе мамы заявились для беседы с Саминым.

Отказались от чая, уселись в гостиной на диване. Лица строгие, с печатью ответственности возложенного долга, как члены суда присяжных.

— Петя! Нам все известно, — сказала мама.

«Дьявол! — Он мысленно чертыхнулся. — Только этого не хватало! Сейчас начнут полоскать мой моральный облик, песочить и прорабатывать».

Но дальнейшие речи мамы и тещи вызвали у него недоумение.

— Ты, сынок, — продолжала мама, — не прав…

— Еще не поздно? — нервно встряла теща. — Оленька еще не сделала аборт?

Самин неопределенно промычал.

От него и не требовали ответов. Теща и мама, перебивая друг друга, выпаливали свою версию и подготовленное решение проблемы. Самин переводил взгляд с одной на другую и следил только за тем, чтобы его физиономия не выражала удивления. Пусть несут.

— Мы поможем с воспитанием второго ребенка.

— Я могу уйти с работы.

— Мой сын в состоянии нанять няню к малышу.

— Ребенок важнее джакузи и отпуска на Бали.

— Вместо шикарного загородного дома можно купить скромную дачу с удобствами.

— Ты, Петя, никогда не был эгоистом.

— Ты должен понимать глубину Олиного страдания! И не подталкивать ее к детоубийству.

— Все-таки детей лучше заводить в молодые годы.

— И двое детей — это прекрасно.

— Маленьким ты просил о братике, но мы с папой не могли себе позволить.

— Оля тоже просила, мечтала о сестричке. Не получилось, к сожалению, по медицинским причинам. Мы бы не посмотрели на скромные бытовые условия.

— Я не про условия, а про то, что муж тяжело болел.

— Не будем отвлекаться. Самин, мы вам не чужие, и наше мнение должно учитываться.

— Мы не лезем в ваши дела, но хотим, чтобы ты знал: мы против аборта! Пусть Оленька рожает.

До Самина дошло, что ему инкриминируют. Разубеждать их? Мило! Дорогие мама и теща! Никаких абортов не предвидится. Просто я изменил жене, на сторону сходил, поэтому Оля в затяжной депрессии. Ага! Дальше они вытаращат глаза, заохают, заахают и начнут перемывать мне кости в хлорном растворе. Спасибо, не надо! Оставайтесь при своих заблуждениях. Мои действия? Изобразить процесс перемены мнения. Как будто они меня подвигли на одобрение их решения. Так случается на переговорах с партнерами. Ты заранее скалькулировал выгоды, готов принять условия, но делаешь вид, что поддался их логике, уступил. Партнеры довольны, считают, что переиграли, а сами следуют твоему сценарию.

Самин легко справился с ролью. Продемонстрировал раскаяние, заверил, что поступит так, как хочет Оля. Но ему еще сорок минут пришлось терпеть возбужденные речи о новом ребенке, которые лились из мамы и тещи. Теперь им и чаю захотелось. Сидели на кухне, угощались и рассуждали об имени мальчику или девочке, строили планы на лето, когда по их подсчетам нужно ждать прибавления.

Терпение Самина было на исходе. Он сослался на срочную работу, которую взял на дом. Мол, вы еще тут посидите, а мне срочно к компьютеру. Надо отдать должное бабушкам, они не задержались, довольные и благостные, отбыли.

Только захлопнулась за ними дверь, как раздался звонок телефона.

Подруга Оли Тина. Не оставляя ему вариантов, заявила:

— Ты один, я знаю. Мы должны поговорить. Буду через десять минут.

Самин Тину не переносил. Физически. Не мог видеть и слышать. У Тины был высокий пронзительный голос. Возможно, барабанные перепонки Самина особо устроены, но страдали они от визгливого голоса Тины отчаянно. Будто ему в уши иголками стреляют. Через пять минут общения Самину хотелось бежать, заткнуть уши пальцами и трясти головой, пока не пройдет мелкое въедливое дребезжание резонанса. И еще у Тины был отвратительный рот. Слегка нависающая верхняя челюсть, как у кролика. Когда Тина ела, казалось, она мелко-мелко пережевывает пищу передними зубами. От вида жующей Тины Самина мутило.

Он терпел Тину (в малых количествах на днях рождения и прочих редких праздниках) ради жены. Оля и Тина дружили с детства, были как сестры.

Акустический террор начался с первых минут прихода Тины. Она здоровалась, переобувалась в тапочки, говорила о погоде, а у Самина в ушах жужжали ядовитые пчелы.

Тина опустилась на диван, на котором недавно сидели бабушки. Вид имела не присяжного заседателя, а судьи или прокурора, который право имеет тащить на свет и трясти грязным бельем Самина.

На столе стояла ваза с орехами и сухофруктами. Цепкой лапкой Тина брала орешки или курагу, отправляла в рот, мелко хрумкала заячьими зубками. Самин смотрел в сторону, чтобы не видеть ее кроличьего жевания.

В отличие от бабушек Тина знала причину Олиной депрессии. И считала себя вправе говорить Самину о его неблагородстве, подлости и предательстве, Самин терпел и слушал. Про то, что он оскорбил жену в лучших чувствах, надругался над святым, про травму, которую нанес Оле и от которой теперь не оправиться…

Тина была последним человеком, которому Самин заявил бы: все это бред, чушь и фрейдовщина! Я не предал, а оступился; не убил, а нечаянно поранил; поддался глупому (и естественному, хоть вы меня режьте!) порыву и сейчас крайне сожалею. Да, я был не прав. Но я тоже страдаю, раскаиваюсь и мучаюсь. Сколько мне нужно страдать? Месяц, год? Всю жизнь коту под хвост отправить? Наказание должно соответствовать вине. Пусть Ольга объявит приговор и не терзает меня ежедневной пыткой. Даже военные преступники, разбойники, душегубы и всякая другая сволочь удостаиваются снисхождения, амнистии и замены расстрела на тюремное заключение. А если всех мужиков, уличенных в прелюбодействе, казнить, то на земле останутся одни бабы.

Ничего этого говорить Тине было нельзя. Она бросилась бы в спор, в дискуссию, начала отстаивать свою женскую точку зрения, идеалистическую, книжную, наивную и попросту глупую. Привела бы в пример собственного мужа Андрея, безвольного алкоголика. Да если бы Самину приставили нож к горлу и заставили жениться на Тине, он бы запил не тихо, а по-черному. Пора было прекращать нравоучения незваной доброхотки.

— Чего ты хочешь? — спросил Самин. — Что предлагаешь?

Сверление в ушах достигло болевого порога. Пчелы прогрызли перепонки и устремились в мозг. Тинин рот хлопал и хлопал, зубки стучали и стучали, губки змеисто кривились. Самин боролся с тошнотой.

— Мы должны вместе подумать над тем, как помочь Оле, как вывести ее из этого состояния.

— Твои варианты? Спрашивала об этом Ольгу? — Самин замер в надежде услышать полезную информацию.

— Спрашивала. Она не знает. Оля очень тебя любит, любила. А сейчас, мне кажется, у нее идет процесс разъедания этой любви. Как ржавчина разъедает железо…

Вот это совершенно не Тинино дело! Пришла сюда пилить его. Сама она пила ржавая! Бормашина визгливая!

— Помолчи! — сморщившись, перебил Самин. — Значит, конкретных предложений у тебя нет? Реальных выходов не имеется? Я правильно понял? В таком случае, Тина, извини, но тебя это не касается. Спасибо, что заглянула.

Самин встал, неделикатно намекая гостье, чтобы выметалась.

— Как не касается? — оскорбилась Тина. — Мне Оля ближе, чем родная сестра! Да я первой узнала о твоей измене и рассказала Оле. Моя знакомая работает в твоей компании…

Больше Самин ничего не слышал. У Самина случилось дикое. Пчелы в голове образовали рой и ринулись наружу. Мозг Самина утратил способность соображать, отбросил все культурные напластования, взорвался ненавистью. Самин видел перед собой врага, и этого врага следовало уничтожить. Самин не владел своими эмоциями и не контролировал действия…

Он схватил вазу с орехами и сухофруктами и шандарахнул Тину по голове…

На его счастье, ваза была не тяжелой, хрустальной, а тонкостенной, из стекла-паутинки. Иначе он Тину прибил бы до смерти…

А так — обошлось. Тина даже сотрясения мозга не получила. Сидела, перепуганная, обсыпанная стеклом, арахисом и черносливом. Таращила глаза и бормотала:

— С ума сошел?.. С ума сошел?..

Самин орал. Очень невоспитанно. Обзывал Тину последними словами, припомнил ее голос и челюсти — все в обрамлении эпитетов, каких Тина в жизни не слышала.

Это был дикий зверь, взбесившееся животное, первобытное существо в крайней степени ярости. Тина уже не думала о подруге, мечтала ноги унести поскорее. И Самин потребовал того же: велел проваливать, иначе он… Какой ужас! Поменяет ей местами гениталии и пасть!

А столько лет прикидывался воспитанным и галантным человеком!

Напоследок, когда Тина уже в дверях была, Самин посоветовал ей взять фамилию Болотная. Тина болотная — вот кто она есть на самом деле.

Оля отвезла сына к маме (которая на что-то радостно и туманно намекала) и вернулась домой. Самин заканчивал убирать мусор, прохаживался пылесосом по дивану и ковру.

— Осторожно, — предупредил он, — не наступай, здесь стекло.

Выключил пылесос и ответил на безмолвный вопрос Оли:

— Ваза разбилась… О голову твоей подруги Тины, не к ночи будет помянута.

— Что-о?!

— Давай хлопнем по рюмке коньяка? Мне требуется в лечебных целях.

Оля отказалась, а Самин налил себе, выпил, крякнул от удовольствия:

— Не спиться ли мне? Имею повод — жена не прощает. Оленька, ты меня станешь вырывать из лап зеленого змия?

— Перестать паясничать. Что здесь произошло?

— Рассказываю. Сначала пришли мама и теща, с идеей… Оля, ты беременна?

— Нет, — удивилась Оля.

— Ага. Но я заранее объявляю — на второго, третьего, четвертого ребенка согласен. Но пять — уже перебор, тебе не кажется?

Оля дернула досадливо головой.

— Продолжаю. Мамашки заподозрили меня в покушении на избавление от ребенка. Несуществующего в проекте! Мол, я подбиваю тебя на аборт.

— Что за бред!

— Я его стоически выдержал. Успокоил бабушек, чаем напоил, выслушал про варианты возможных имен для мальчика или девочки.

— При чем здесь Тина?

— Она следом явилась. Еще выпью. Не хочешь? Ну, за твое здоровье! Итак, явилась эта… как бы культурнее сказать… мымра болотная.

— Самин!

— Прости! Я знаю, что ты ее любишь. Но я то не переношу! Голос, морда кроличья…

— Самин!

— Еще раз прости! Ничего не могу с собой поделать, отвращение биологическое, на клеточном уровне. Но я терпел! Долго, минут тридцать ее словесный понос терпел. А потом — бац! Взрыв в башке, ничего не помню. Гляжу — она вся в сухофруктах. Это я ее по голове вазой огрел.

— Самин, ты с ума сошел? — впервые за последнее время Оля проявляла какие-то эмоции.

— Не без того. Аффект. Смягчающее обстоятельство, суд должен учесть.

— Какой суд? — взволновалась Оля. — Ты ее покалечил? «Скорая» увезла?

— На собственных ногах убралась, падла! Крови не было, думаю, шишкой отделалась.

— Налей.

— Что?

— Налей мне коньяк.

— Вот это правильно, это по-нашему. Закуску — лимон, конфетку — принести?

— Обойдусь.

Жена выпила, закашлялась, выступили слезы. Самин протянул носовой платок.

— Я все-таки не понимаю, — сказала Оля, отдышавшись. — За что ты побил Тину?

— Не побил, а проучил. Заслужила. Как хочешь относись, но я нисколько не жалею.

— У тебя как с головой?

— Плохо. Мне, Оленька, очень плохо из-за того, что ты меня не прощаешь. Это не жизнь! Это командировка в ад! Что мне сделать? Хочешь, кастрируюсь? Предварительно сдам стратегические запасы спермы на случай искусственного зачатия тобою моих детей и кастрируюсь.

— Ты пьян!

— Я трезв и очень несчастен.

Зазвонил телефон. Оля сняла трубку. Это была Тина.

— Оля! Ты знаешь, что случилось? — истерически восклицала подруга. — Он тебе сказал?

— Сказал.

Оля показала мужу на дверь: выйди, не хочу при тебе говорить. Самин подчинился.

— Он меня чуть не убил! — продолжала бушевать подруга. — Он больной! Психопат! Он опасен. Оля, разводись с ним немедленно!

— Это я сама решу.

— Ты его не видела! Мы его совершенно не знали! А как ругался! Ужас!

Самин подслушивал и подсматривал. Жена округлила глаза: Самин такое сказал? Что куда тебе засунуть? О боже! С чем тебя смешать? Кошмар! Он не мог подобное произнести! И еще это? И это? Как-как? Чудовищно!

Но Самин видел: жена сдерживает улыбку. Парадоксально! Думал, окончательно его за презирает, выгонит, сама уйдет, подаст на развод, лишит сына. А Ольга потешается. Ледяной панцирь треснул, тает. Почти прежняя супруга.

Извиняется за него перед подругой, утешает, обещает, что Самин будет на коленях перед Тиной просить прощения. (Вот уж дудки!) Но когда Тина, очевидно, призывала немедленно выбросить Самина на помойку, Оля продемонстровала твердость: сами разберемся, наше дело, пожалуйста, не вмешивайся, спасибо за совет, но я поступлю как сочту нужным.

— Андрей хочет поговорить с Саминым? — спросила Оля.

Самин вышел из-за двери. Оля с явной неохотой, нахмурившись, протянула ему трубку.

— Ты охренел? — спросил пьяненький, но не агрессивный Андрей.

— Старик! Ты вправе вызвать меня на дуэль, набить морду — (Это еще кто кому!) — свернуть шею и поломать конечности. Бес попутал. Извини!

«В последнее время, — подумал Самин, — я прошу прощения каждые десять минут. Войдет в привычку, прослыву придурком».

— Так, ты типа раскаиваешься? — уточнил Андрей.

— Безмерно! Глубоко! Бесконечно!

«Готов оплатить твоей жене операцию на голосовых связках и исправление прикуса», — хотел добавить Самин, но, естественно, не добавил.

— Тина, он раскаивается, — сообщил Андрей жене, которая наверняка рядом ошивалась.

Самин услышал пронзительные и частые вибрации Тининого голоса. Она что-то требовала от мужа.

— А что ему скажу? — спросил Андрей, обращаясь явно не к Самину.

И тот услышал новые визгливые переливы.

— Андрюха! — позвал Самин. — Мы с тобой поняли друг друга?

— Вроде.

— Бывай здоров! — отключился Самин.

Вечером они легли в постель, как в последнее время водилось — каждый на своей стороне кровати. Метр нейтральной полосы. Выключили свет. Через несколько минут Самин спросил:

— Оля, не спишь? О чем ты думаешь?

— Почему ты ничего не делаешь?

— А что я должен делать? Объясни мне, наконец!

— Самин! У тебя точно проблемы с головой!

Сватовство

Сергей Фролов, инженер звукозаписи, сотрудник популярной радиостанции, двадцати восьми лет, неженатый, обладатель приятной наружности и спортивной фигуры, любитель дорогой одежды и красивых девушек, проснулся в понедельник около двенадцати дня. У Сергея был выходной. Радиостанция вещала ежедневно, и выходные у сотрудников попадали на разные дни недели — в зависимости от воли начальства и его, начальства, к тебе отношения. Сергей в любимчиках не числился, поэтому нередко отдыхал по понедельникам. А он не в претензии! Расслабиться, когда народ после вчерашнего напрягает мускульные и интеллектуальные силы, — в этом был свой кайф.

Разбудил Сергея звонок в дверь. Разбудил, но не взбесил. Полдень — время, когда можно подниматься, выспался за всю предшествующую суматошную неделю, отдохнул. Звонок не удивил. Это могли быть мама или бабушка, обе пенсионерки. Отселив сына-внука в бабушкину однокомнатную квартиру, они надеялись, что Сергей наконец остепенится, женится и начнет плодиться. Сейчас будут принюхиваться, искать девичье присутствие. «Извините, любимые, сегодня ночевал один», — ухмыльнулся Сергей.

Когда бабушка или мама заставали у него девушку (обескураженную, появившуюся, например, из ванной и обернутую полотенцем), у них на лице появлялось выражение рыбака, вытащившего долгожданную рыбу, но еще не уверенного — съедобен ли улов. Девушке давали возможность одеться, усаживали за стол на кухне, кормили, поили чаем. Тонко, как им казалось, а на самом деле откровенно пристрастно, допрашивали об отношениях с Сереженькой, о ее семье, образовании, родителях, наследственных заболеваниях и прочих материях, выкладывать которые девушка вовсе не готовилась, согласившись вчера на романтический ужин с Сергеем. Ужин, конечно, предполагал продолжение, но никак не связанное с допросом его бабушки или мамы. Девушки имели бледный вид, плохой аппетит (мнение бабушки: чтобы родить здорового ребенка, надо хорошо питаться) и путались в ответах.

Те же, кто быстро и лихорадочно давились яичницей, обладали высшим образованием, не были отягощены плохой наследственностью, отвечали внятно и в целом производили благоприятное впечатление, удостаивались второго акта. Он представлял агитацию за Сереженьку — лучшего из лучших кандидата в женихи. Его биография, по сути примитивная и скупая, обрастала массой трогательных и восхитительных деталей, которым мог бы позавидовать любой гений. Сереженьке отроду был годик, когда он знал названия всех животных. «Зя» — это был заяц, «ми» — мишка, «ли» — лиса, «во» — волк, и почему-то рвотное «бр-р-р» в отношении удава. Но какой нормальный человек любит змей? И далее Сереженька демонстрировал потрясающие способности. Абсолютный слух — бабушка ему пела колыбельные, и когда слегка фальшивила, он плакал. Конечно, у Сереженьки позади музыкальная школа (по классу баяна, пианино мы себе не могли позволить по жилищным и материальным условиям), и художественная (тут не будем преувеличивать его талантов, но Мандильяки, вы знаете, мастер новой волны в акварели, говорил, что при усердии Сереженька мог бы достигнуть совершенства в деталировке), и спорт мы не пропустили. Имеется юношеский разряд по гимнастике. Отличный вид спорта, равномерно развивает мускулатуру, координацию, гармоничность движений. Сереженька обожал гимнастику! (О том, что более всего его привлекали девчонки из художественной секции, занимавшиеся в другой части зала, умалчивали).

Особо приглянувшимся утренним девушкам демонстрировали фото, хранившиеся в кошельках: бабушка — Сережу — победителя летнего шахматного турнира в парке Сокольники; мама — Сережу на пьедестале, в международном детском лагере, первое место за бег в мешках. На обоих фото Сергей выглядел взъерошенным перепуганным цыпленком, выкинутым из родного гнезда. Но маме и бабушке казалось — олимпийским героем в детской категории.

Кроме мамы и бабушки, могла нагрянуть старшая сестра Лена. Заглянуть по дороге на оптовый рынок, где затоваривалась вещами для сыновей — подгузниками для младшего Илюши и сезонным барахлишком для старшего Костика. Лена не мучила брата нудными рассказами о чудесных способностях племянников. Лена трындела о недостатках мужа. Хорошего парня, по мнению Сергея, надежного и работящего, только такого и пожелаешь родной сестре. Но Ленка настырно изыскивала в муже недостатки, мелкие, но въедливые. Попробуй расскажи об этих недостатках маме или бабушке, мужниной родне или подругам! Сплетен и домыслов потом не оберешься. А в брата — как в могилу. Поэтому приходилось терпеть и пропускать сестрины речи мимо ушей. С другой стороны, если у таких мировых ребят, как Ленка и ее муж, в семье черви водятся — то на кой жениться?

Так же в сей полуденный час могли явиться не обремененные строгим служебным графиком или безработные друзья (школьные, институтские, с прошлых работ, из отпусков, случайных посиделок и прочие не-помню-откуда-знаю личности), плюс соседи снизу, сверху, у которых то течет, то подписи за-против детской площадки или автомобильной стоянки собирают. Еще добавим коробейников, втюхивающих пылесосы за две тысячи баксов, и пейзанок с мешками картошки, морковки и прочей редьки за три рубля тонна.

Иными словами, Сергея не взволновал (не напряг, как он выражался) звонок в дверь. Сергей встал, сладко потянулся, по дороге к двери завернул в туалет (кому надо, тот подождет), еще раз от души зевнул, встряхнул отдохнувшие мышцы и открыл входную дверь.

За ней стоял не друг, не сосед, и уж, конечно, не бабушка, мама или сестра. Совершенно незнакомый бугай. На голову выше, то есть два метра десять сантиметров — точно, в тельняшке, которая виднелась за распахнутой на груди ветровкой (куртка даже без признаков подделки под фирменную вещь). Тельняшка бросилась Сергею в глаза, потому мгновенно родилась идея — прийти на дискотеку в элитный клуб «Весло» одетым в джинсы дольчегабановские (говорят, такие появились), мокасины прадовские (уже имеются), носки-трусы у меня тип-топ, а на мужественном моем торсе — растянутый советский тельник застойных времен. Где его взять? Поискать в Интернете — вариант, или спросить у этого кроманьонца?

Раздумья заняли у Сергея не больше пяти секунд, но инициативу он потерял. Кроманьонец, скверно оскалившись, поздоровался:

— Привет, голубь! Вот ты мне и попался. С первого раза, а говорили, не получится.

— Э-э-э… Мы где-то… не припомню, — Сергей, в трусах-шортиках и в майке, в которых спал и фирменость которых не произвела никакого впечатления на дуболома у порога, почувствовал себя нагим и беспомощным, — где-то встречались?

— Первый раз. Но хочешь, я тебе прямо скажу, по-мужицки?

— Что, собственно…

— А и не хочешь! Получай!

Далее случилось поразительное, неожиданное и возмутительное. Бугай (неондерталец, кроманьонец, обладатель классной тельняшки) бросил на пол большую дорожную сумку, плавно отвел локоть правой руки назад и… резко, с видимым наслаждением, послал мощный кулак прямо в лицо Сергея. Тот в последнюю секунду сообразил неладное, но не успел полностью пригнуться, удар пришелся не в челюсть (тут бы зубов не досчитался), а в бровь, что тоже не подарок…

Сергей несколько мгновений удержался, потом сделал пару шажков назад и хлопнулся спиной на пол.

— Ой! Ё! — взвыл Сергей.

— Получил, козлина мажорный? — радостно ухал, ржал детина.

Глаз у Сергея заплывал горячей опухолью. Сергей валялся в углу собственной маленькой прихожей, голый и беспомощный. Врешь! Мы не робкого десятка! Мы тоже дрались, бывало, и перед тупым быдлом в штаны не накладывали! А тут, у стеночки, у нас припрятана бейсбольная бита, на всякий… вот такой случай…

Сергей нащупал биту, когда ловко захватил ее, сгруппировался, вскочил, принял боевую позицию: ноги полусогнуты, руки разведены в стороны — попробуй меня одолей!

Но незваный бандюган сражаться не собирался. От ржания почему-то перешел к отеческому одобрению:

— О, ты мужик правильный! Хорошо реагируешь. Детское дзюдо или лиму-мать-твою-лама восточные единоборства? Да брось ты свою палочку! Я тебя одним мизинцем — легко. Спецназ. Не понял? Я в спецназе контрактник, служу. Опусти биту, бесштанник. Спокойно! Лёня. Меня зовут Лёня. Пришел знакомиться и наставлять тебя на путь истинный.

— Дверь! — прохрипел Сергей. — Дверь с той стороны закрой и скажи спасибо, что я тебя не покалечил.

— Хорошо действуешь! — снова одобрил контрактник Лёня. — Хуже, если бы оказался гнилым менагером офисным.

— Пошел вон!!!

Ослепленный злостью, с единственной целью измельчить обидчика, Сергей предпринял атаку. Но, несмотря на его обманчивые рывки, ложные взмахи битой, вихляния корпусом, дергания головой и боевые кличи «и-и-и-я-я-а-а!», ничего у Сергея не получилось. Лёня играючи отразил нападение. Одной рукой поймал биту, другой — Сергея, зажал под мышкой.

— Не суетись! Я знакомиться пришел. Как-никак будущий родственник. Ну, вмазал я тебе. Так справедливо! Сеструху мою забрюхатил. Танька на четвертом месяце. А ты как хотел? Сам бы предохранялся, на гондонах не экономил. Теперь извини! Имеется факт на лице, то есть в сеструхином животе. Мать белугой ревет — Лёня приезжай, спасай, Танька не зарегистрованная. А у меня государственные задачи. Грузия, сам понимаешь, Чечня и прочие горячие точки. Могу потом рассказать, что не секретно. А в газетах и по телеку — не верь, отфильтровали, всякую шлюху политическую белой монашкой выставляют. Я только два часа назад приземлился, самолет эмчээс, гуманитарный груз везли. Во, кто ворует! Эмчээс — это прорва, тащи не хочу, всякий прапор по лысину в шоколаде. Но без них нам нельзя. Как говорит наш комвзвода, пусть жрут во все отверстия, зато финансируют. Я о чем? О сеструхе Таньке. Женись, Серега! Другого пути у тебя нет. Заделал ей ребятенка — и без вариантов. Ты меня видишь, я не отступлю…

Сергей беспомощно корчился, зажатый стальной рукой. Извивался и видел себя в зеркале прихожей: вихляющуюся задницу в модных трусах, волосатые ноги…

— Пусти! — прохрипел Сергей. — Отпусти! Хватит!

— Хватит так хватит, — покладисто ответил Лёня и отпустил Сергея.

Почему-то Сергею заложило нос, будто слезы собрались, и он гнусаво спросил:

— Теперь что?

— Чай пить будем. Или пива. Нет у тебя пива? Всю ночь с эмчээсовцами квасили. Сильные ребята. Трубы горят. Есть пиво?

— Есть. Иди на кухню, вот сюда. Ботинки сними, полы за тобой мыть не обязан.

Лучше бы Лёня не снимал своих ботинок. От его носков шибануло тухлой рыбой. Но леший с ним, с запахом. Главное вспомнить: Таня — какая Таня? Имя нередкое. Да и вообще у нас девушек называют как в детдоме — Маши, Тани, Наташи да Лены. Мгновенно имена из памяти улетучиваются и стираются. Вот была одна Аврора, на троечку с минусом по всем статьям, но облик благодаря имени врезался навеки. Таня… Таня… Таня… Из библиотеки иностранной литературы, что ли? Или ассистентка из команды Газманова?

Пока Сергей безуспешно вспоминал, одевался, Лёня хозяйничал на кухне. Достал из холодильника баночное пиво. Прихлебывая, толстыми ломтями нарезал хлеб, колбасу и сыр, сделал бутерброды.

— Угощайся, — предложил он Сергею его же продукты. — Пиво достать?

— Нет, с утра кофе предпочитаю.

— Тоже правильно, — одобрил Лёня, в три укуса поглощая огромные бутерброды.

Сергей молол зерна кофе, высыпал порошок в джезву, заливал водой, держал над пламенем газовой плиты. И все время думал, как умно спросить у Лёни про его сестру. Не фотографию же просить. Хотя именно фотография сейчас бы пригодилась. Почему-то неловко было признаться, что не помнит девушки, которой создал большие проблемы.

А расслабившийся Лёня благодушно говорил:

— Квартирка у тебя нормальная. И с ребятенком не тесновато будет. За мной — кроватка и коляска. А мои с Танькой предки тесно живут, на головах друг у друга. Еще и бабушка парализованная. Жалко бабулю, она нас вырастила, если бы не инсульт, и вам бы сейчас нянчила. Но! Шерше ля фам, ничего не попишешь.

— Ищите женщину.

— В смысле?

— Шерше ля фам означает «ищите женщину».

— Ну ты, Серега, свою отыскал. Без вариантов. Понял? Лед к фингалу приложи, быстрей пройдет.

— А сестра твоя, Таня, она… вообще… брюнетка или блондинка? — спросил Сергей и внутренне покорежился от нелепости вопроса.

— Хрен его знает, — спокойно ответил Лёня. — От природы чернявая была, потом заблондинилась. В отпуск приезжал — она в полосочку. Слушай, теперь, говорят, и мужики красятся? И ты, вроде того, крашеный?

— Не твое дело! — Сергей нервно провел по волосам, недавно подвергшимся мелированию в модном салоне.

Еще он хотел добавить, что и жениться не собирается с бухты-барахты. Ситуация требует проработки и осмысления. Никаких обязательств он не давал, ответственности на себя не возлагал. Но Лёне-дуболому всего этого говорить не следовало. Нужно разобраться с Таней. Только как ее вычислить?

— Брось, Серега, эти пидорские штучки, — отечески посоветовал Лёня. — Ты ведь мужик, точно? Или сделаем таковым, — загоготал он.

И принялся описывать Сергею его же дальнейшую жизнь:

— Значит, так. Заявку подаете сегодня. У Таньки справка о беременности, надо — взятку дадим, но чтоб расписали без волокиты, пока у меня отпуск. Свадьбу будем играть? У нас родни как грязи. Положительный момент — денег подарят, вам на первое время хватит. Ты вообще прилично зарабатываешь?

— Не жалуюсь.

— Жаловаться тебе, голубь, раньше надо было. Так, что у нас еще? Значит, жить тут будете, свадьбу справим…

Безумные планы прервал звонок в дверь. Прибыли в полном составе — мама, бабушка и сестра. Они случайно столкнулись у дома Сергея. Мама и бабушка с инспекторской проверкой нагрянули, а сестра, как водится, на жизнь поплакаться и денег занять.

Никакой возможности выпроводить их не было. Дверь перед носом не захлопнешь. Сергею ничего не оставалось, как проводить их на кухню и познакомить с Лёней.

— Это моя бабушка, Маргарита Николаевна. Мама, Тамара Игоревна. Сестра Лена.

— Леонид Пескарев, Российская армия, сержант, десантник, — вытянулся в полный рост и отрапортовал Лёня. — А также брат невесты вашего сына и внука, и брата.

— Кого? — выпучила глаза бабушка.

— Невесты? — ахнула мама.

— О-ля-ля! — присвистнула Лена.

— Да вы проходите! — по-хозяйски распоряжался Лёня. — В ногах правды нет. Присаживайтесь. Удачно получилось — по-родственному познакомимся.

Бабушка выразительно посмотрела на пустые банки из-под пива.

Мама спросила Сергея:

— Что у тебя с глазом?

— Упал ночью с кровати, — соврал он.

Когда расселись за столом, посыпались вопросы. Обращались к Сергею, но вместо него отвечал Лёня.

— Ты решил жениться? — уточнила мама.

— Решил, решил, — подтвердил Лёня.

— Давно? — поинтересовалась сестра.

— Сегодня утром и сговорились, — гыгыкнул десантник. — Сосватались.

— Но почему такая спешка? — настаивала Лена.

— Потому что сестра моя Танька от вашего Сережи беременная.

— Кого? — переспросила бабушка.

— Кого носит? — повернулся к ней Лёня. — Вариантов только два: парня или девку. У нас тоже бабушка есть, но ее уже парализовало.

— Кого?

Маргарита Николаевна была интеллигентной женщиной с хорошо развитой речью, но ситуация настолько ее поразила, что она, кроме просторечного «кого?», ничего не могла произнести.

— Мама, не нервничай, у тебя давление, — попросила Тамара Игоревна, сама покрываясь пятнами от волнения. — Ваша сестра, она вообще — что, где, какое образование, культурный уровень?

— Уровень нормальный, — слегка обиделся Лёня, — образование школьное. Но вам тут, гражданки, не в уровнях ковыряться надо, а приданое младенцу готовить.

— Срок? — спросила Лена.

— Не мотал, — ответил Лёня.

— Я спрашиваю, какой срок беременности у вашей сестры.

— Третий или четвертый месяц.

— Кого? — опять некстати вставила Маргарита Николаевна.

— Бабуля! — по-свойски посоветовал ей Лёня. — Надо бы вам дом советов, — он постучал по голове, — проверить. У нашей бабушки тоже незаметно началось — варила брагу и в чан головой тюкнулась.

— Оставь мою бабушку в покое! — Сергею удалось вставить слово. — Эта, твоя сестра, где работает?

— Ты что, забыл? В мясной палатке на оптовом рынке.

Бабушка, мама и сестра издали дружный вздох разочарования.

Сергей не мог припомнить среди своих подружек работников прилавка. Но ведь девушки могли и скрывать профессию. Он, например, нередко представлялся звукорежиссером, хотя был звукооператором.

— Кого, кого… кого ты нам в семью, — бабушка наконец справилась с заиканием, — хочешь привести?

— Бабуля, мама, Ленка! Не волнуйтесь! Это не факт, что я женюсь. Далеко не факт, — заверил Сергей.

— Второй раз с кровати упадешь! — пригрозил Лёня. Протянул руку через стол и ткнул мощный кулак в нос Сергею.

— Не хулиганьте, молодой человек! — бабушка стукнула по руке сухонькой ладошкой. — Мы несем полноту ответственности, но обязаны разобраться в обстоятельствах.

— Какие обстоятельства? — Лёня убрал кулак. Бабушку в этой компании он явно считал главной. — Раньше про обстоятельства надо было думать, когда ваш внук моей Таньке приплод засобачил.

— Не помню я никакой Таньки! — отчаянно воскликнул Сергей. — Вернее, не помню продавщицы. У тебя фото случайно с собой нет?

— Ну, ты ухарь! — возмутился Лёня.

Сережины родственники тоже посмотрели на него неодобрительно.

— Насколько нужно быть неразборчивым в связях! — сказала Лена. И тут же выступила на защиту брата. — Мы потребуем генетической экспертизы.

— Кого? — не понял Лёня, который знал только про генетическую экспертизу покойников, обезображенных после боев.

— Дразниться нехорошо, молодой человек! — попеняла бабушка. — Лена имела в виду, что если после анализов окажется, что ваша сестра беременна от Сережи, то мы всячески будем помогать и способствовать.

— Но сначала он женится! — упрямо заявил Лёня. — Я маме обещал и бабуле, что Танька законно родит. Мужик! — повернулся он к Сергею. — Не будь сволочью крашеной!

— Мой сын благородный человек! — воскликнула мама.

— Мой внук достойный представитель! — вслед заявила бабушка.

— Хоть и разгильдяй, — добавила сестра, — но все-таки не подонок. Рано или поздно такое должно было случиться. Мама, бабушка! Вы прекрасно знаете, что при том образе жизни, который ведет Сергей…

— Да не хочу я жениться! — взревел он.

— Пусть временно, чтобы внучек законно родился, — проговорила мама.

— Разве мы не прокормим? — саму себя спросила бабушка. — Я бы пенсию вам отдавала.

— У меня от детей много хорошей одежки осталось, — добавила Лена.

Их куда-то уносило. В сторону, совершенно для Сергея невозможную, за него решали, планировали, не оставляя ему путей бегства. У бабушки, мамы и сестры на лице скорбная покорность судьбе. Кроманьолец Лёня улыбается, демонстрируя крупные, но желтые зубы.

— Замолчите! Стойте! — вскочил Сергей. — Это ошибка! Что я, олух полнейший, чтобы не помнить, с кем спал?

— Да, Сереженька, — печально кивнула бабушка. — Ты такой. В дедушку. Признаюсь, он от семнадцати лет до двадцати одного года был совершенно ненасытен. Мы поженились, когда ему исполнилось двадцать два.

— Скольких я тут у тебя заставала? — не осталась в долгу мама. — Разговаривала с ними, фото показывала. И где они? Лена права, рано или поздно подобное должно было случиться. Мальчиков трудно воспитывать. Девочек легче. Хорошо бы девочка у тебя родилась. В честь мамы назовем Маргаритой.

Бабушка благодарственно всхлипнула и попросила:

— Только чтобы не звали Марго! Мне никогда не нравилось. Рита — приличнее.

— Договорились! — продолжал улыбаться Лёня. — А пацана в честь моего с Танькой батяни — Вовой. Он у нас хоть и закладывает нешуточно, но мировой мужик. И мама вам понравится, она добрая. Вот только бабушка… ну, я уже говорил. Серега? Чего торчишь? Сядь. Видишь, по-хорошему слепилось.

— Ничего не слепилось! Прекратите меня женить! На ком? На ком, вас спрашиваю? Я даже мысленно, — он быстро-быстро помахал перед лицом ладонью, — не представляю.

— Тут не мысли твои, — благодушно, чувствуя поддержку, заметил Лёня, — скрипку сыграли. Другой орган, при женщинах не станем называть, — галантно улыбнулся он бабушке. — Давайте по пивку за знакомство? Не хотите? А я еще выпью. Ленка, достань из холодильника, ты ближе сидишь.

И Лена подчинилась, смиренно проглотив быстрый переход на «ты».

Сергею казалось, что погружается в вязкую бездонную трясину. Она чавкает, засасывая, а самые любимые близкие — мама, бабушка, сестра — не только не протягивают руку помощи, глубже заталкивают. Он должен не захлебнуться, остаться на поверхности, за первую попавшую соломинку схватиться.

Первым пришедшим на ум вопрос был:

— Лёня! Как ты узнал мой адрес?

— Танька сказала.

— Она тут была, да? Когда? Какой адрес?

— Жених у нас все-таки нервный. Не мельтеши, голубь. По телефону сказала. Серега, то есть ты, проживающий по Заречной семнадцать, квартира двадцать три.

Далее случилось то, чего Лёня никак не ожидал. В четыре голоса и на полную мощь глоток Сергей и его родственники завопили:

— ПЯТНАДЦАТЬ!

— Кого? — не понял Лёня.

— Наш дом пятнадцать, — сказала бабушка.

— Вы перепутали, — облегченно вздохнула мама.

— Семнадцатый следующий, — уточнила Лена.

— Пронесло! — сипло возрадовался Сергей.

Впервые в жизни у него возникло желание перекреститься — поблагодарить Бога, что отвел от него злую судьбу.

Его родственницы, одна кровь, испытали аналогичное желание. Первой перекрестилась бабушка:

— Уберегла, Царица небесная!

Мама, перепутав, в какое плечо после лба тыкать, вслед поблагодарила:

— Спасибо, Господи!

— Тьфу, тьфу, тьфу! — сплюнула через плечо сестра.

Лёня стремительно трезвел и вбуравливался в спинку кухонного диванчика, словно хотел приклеиться навечно.

— Вы чего креститесь и плюетесь в натуре? Мы же сговорились! Серега, скажи! Бабушка Маргарита, в смысле Рита, мы в вашу честь и так далее… Народ! Все назад! Как решили, так и будет!

— Молодой человек, — попеняла бабушка, — мой внук не может жениться на не им беременной девушке. — Секунду помолчала, уловив грамматическое несовершенство словесной конструкции, поправилась. — На девушке, беременной не от него.

— Сейчас наблюдается тенденция, — сказала по-прежнему багровая от волнения мама, — молодые люди не хотят жениться, при этом не отказывают себе в супружеских утехах. В каждом доме найдется закоренелый гуляющий холостяк. Но ваш объект претензий по соседнему адресу. Да и сами вы, Лёня, не обременены узами брака?

— Как это? — не понял Лёня. — Стойте! У нас ведь все слепилось по-хорошему!

Он еще некоторое время сопротивлялся, нажимая на то, что еще десять минут назад все были согласны на свадьбу. Но ему в четыре голоса доказывали абсурдность и невозможность сватовства. Лёне пришлось признать поражение, и он беспомощно и по-детски спросил:

— А что я мамке скажу? И с Танькой как?

— Ты бы не рассиживал тут, — посоветовала Лена, — а бежал в дом семнадцать, может, и застанешь тамошнего Сергея. Хотя проблематично. Час дня. В это время дома только вольные звукооператоры, многодетные матери и пенсионерки.

— Вот, б… в… м… — заикался Лёня, — при женщинах не скажешь, как называется. Но вы меня… как же? Типа извините! Я не хотел.

Ему дружно закивали и замахали руками, мол, зла не держим. Проводили до двери.

Лёня ушел, и все чувствовали странное облегчение, которое случается при острой, но ложной тревоге. Когда эмоции задействуются, но не расходуются полностью, адреналин выплескивается, но не переработался до конца. Так бывает, например, когда вам сообщают, что горит квартира над вами, вот-вот рухнет перекрытие. Вы лихорадочно собираете документы и ценные вещи, готовитесь к эвакуации, а потом вдруг получаете уточнение — загорание не опасное, потушили, тревога отменяется. И вы падаете на диван, переживая все вместе: радость, остатки страха и какое-то смутное неудовольство, как от недосмотренного интересного спектакля.

Сергея заставили рассказать с самого начала, как появился ужасный Лёня. В пересказе получалось, что Сергей заработал синяк в честной драке, окончившейся ничьей. Мама и бабушка, будто охмелевшие от волнения и возбуждения, подробно описывали свои чувства на каждом этапе «переговоров»: и тут меня пронзило, и тогда я онемела, в этот момент я подумала, ощутила, задрожала, похолодела.

— Как только мы услышали про ребенка, — подвела итог рациональная Лена, — мы Сережку задвинули на задний план, чисто по-женски стали на сторону беременной дурочки. Что было бы, не уточни мы адрес? Кто, кстати, додумался Лёню спросить?

— Конечно, я! — гордо изрек Сергей.

Мама и бабушка посмотрели на него с умилением. Они очень мечтали женить его, но в данный момент были счастливы, что мальчик избежал брака.

— У меня, — потерла лоб Лена, — ощущение дежа-вю. Что-то подобное уже где-то было, с кем-то… Или в литературе? Точно! Рассказ Куприна, нет, Чехова. В нумерах живет господин, к нему являются и рассказывают о внебрачных детях, потом выясняется, что номер комнаты перепутали, а он уже был готов нести ответственность.

— Вот и Чехов тоже, — неопределенно сказала бабушка.

— Ничто не ново под луной, — заметила мама.

Сергей развел руками: на моем месте мог оказаться каждый.

А в остальном, прекрасная маркиза…

Обстоятельства слепились как назло: у старшего сына в школе каникулы, у младшего в саду карантин, одни бабушка с дедушкой уехали на юбилей свадьбы друзей, другие отдыхают в санатории. Детей оставить не с кем.

Накануне вечером я устроила мужу легкую истерику. Совершенно бесполезную, потому что прогуливать работу, чтобы сидеть с двумя здоровыми сыновьями, вышедшими из младенческого возраста, он не станет. И тем не менее я нервно предлагала:

— Давай просто и сразу, сейчас, заранее спалим квартиру, затопим соседей. Чего тянуть? Устроим взрыв газа, короткое замыкание, засор в канализации? Или на определенное время вызовем МЧС и «скорую помощь», чтобы снимали Темку и Олежку с балкона?

— Лора, не паникуй! Они большие, они соображают… часто… почти всегда. А ты не могла бы отпроситься?

— Не-е-ет! — простонала я. — У нас сдача заказа. Если не приду, главный открутит мне голову и выбросит в окно. Постараюсь отпроситься после обеда. Все равно голову открутит, но не обязательно выбросит.

— Так! — решительно заявил муж. — Я с ними поговорю! Строго! Пусть попробуют набедокурить! Я их!

— Правильно! Милый, ты построже, ладно? Пригрози ремнем, ежовыми рукавицами, мол, в бараний рог. Покажешь, где раки зимуют, кузькину мать… Нет, про мать не надо.

— Зови оглоедов! — строгим тоном потребовал муж.

Нахмурил брови, выпрямился в кресле, руками уперся в подлокотники. Ни дать ни взять — грозный тиран. Я сбегала за детьми. Испуганно выпучив глаза, объявила им: «Вас папа зовет!»

Семилетний Тема и пятилетний Олег вошли и сели на диван. Страха на мордашках не наблюдалось, только интерес: что это папа изображает?

— У меня к вам серьезный мужской разговор! — начал муж.

Тема мгновенно перебил:

— Тогда что здесь мама делает?

Я не успела возмутиться, как муж приказал:

— Выйди!

Пришлось подчиниться и подслушивать за дверью.

— Мужики! — говорил муж, скорее просительно, чем строго. — Завтра у вас будет испытание, проверка.

— Опять к зубному пойдем? — спросил Олежка.

— Хуже, то есть лучше. Вы останетесь одни дома.

— Ура! — хором завопили мальчики.

— Тихо! Мама услышит, — предательски предостерег муж. — Что от вас требуется? Обойтись малыми жертвами…

Я чуть не скулила от досады. Вместо того чтобы заранее свернуть сыновей в бараний рог, муж взывал к их разуму: ты, Артем, старший, отвечаешь за порядок; ты, Олег, уже взрослый… И призывал не мусорить, не разбрасывать игрушки.

Какие, к дьяволу, игрушки и мусор? Ни тени сомнения, что к нашему приходу в квартире будет все перевернуто вверх дном. Но хоть бы живы остались! Хоть бы ущерб мебели и стенам на многие тысячи не тянул. Давно надо было квартиру застраховать. Интересно, страхуют от детей?

По характеру я не паникерша. Просто хорошо знаю своих деток. Когда Теме было пять, а Олегу три, родной их дедушка, мой свекор, предлагал на даче построить вольер, как для больших собак, чтобы держать в нем внуков, принося туда еду и выдавая игрушки.

«Мужской разговор» дошел до возмутительной торговли. Муж обещал поощрение, награду за хорошее поведение, дети вымогали все новые и новые призы.

Естественно, что я не могла подрывать авторитет отца. Поэтому в присутствии мальчиков ни словом не обмолвилась о том, что думаю о проведенной беседе. Но сама устроила Теме и Олегу подробнейший инструктаж. Водила их по дому и талдычила про то, чего нельзя делать строго (пользоваться газовой плитой, толкать спицы в розетки, открывать кому-либо дверь и т. д.), про то, что можно в крайнем случае (смазать раны зеленкой и заклеить пластырем, открыть дверь знакомой соседке при сообщении о пожаре или взрыве в подъезде и т. д.). Двадцать раз просила повторить про «можно» и «нельзя» с подробным перечислением всех «т. д.». Инструктаж оказал на мальчиков действие колыбельной, они добровольно запросились спать, чего ранее никогда не случалось.

Когда дети уснули, мы с мужем еще долго приводили квартиру в максимально безопасное состояние. Скрутили рубильничек с газового стояка (потом долго не могли найти, оба забыли, что спрятали его в банку с гречкой). Ревизовали диски с фильмами, отбирая и пряча среди моего белья вредные для детей до шестнадцати картины. Убрали режущие и колющие предметы. Не подозревала, что у мужа столько опасных инструментов! А попросишь его что-нибудь в доме прикрутить-привинтить, ссылается на недостаток орудий труда.

Ящик с инструментами мы затолкали на антресоли. Через пять минут с диким грохотом он свалился на пол. Я бросилась в детскую — мальчики не проснулись, только дружно и синхронно сели на кроватках с подушками в обнимку и перевернулись на другую сторону. Котики мои ненаглядные! Вот так почти каждое утро — приходишь, а у них, где должна быть головка, — ножки, и наоборот, соответственно.

Пока муж, чертыхаясь, ползал по коридору и собирал свои винтики-шпунтики, я убирала горючие и ядовитые материалы. Этого добра, как ни странно, более всего оказалось. Полная коробка аэрозолей, моющих средств, духов, одеколонов, спиртовых настоек (для компрессов на случай простудных болезней), бутылка водки, три бутылки вина… Конечно, представить себе, что мои малолетние дети станут надираться, я не могла. Но на всякий случай…

— Куда мы это спрячем? — спросил муж, показав на коробку.

Мы вместе задрали головы и посмотрели на антресоли. И представили, как сейчас, в полночь, чтобы освободить место, станем вынимать барахло, которое годами накапливалось. А среди этих нужно-ненужных вещей обязательно отыщется колющее, режущее и огнеопасное.

— Заклеим коробку скотчем, — нашла я решение, — и уберем в свою комнату за гардины.

Муж безропотно уступил моим требованиям, потратил рулон скотча и забинтовал коробку так, словно в ней находился тротил.

А утром мой тихий и покладистый муж рассвирепел как лев. Ему нечем было побриться: и пенка для бритья, и лосьон, и бритвы — все в той, на совесть упакованной коробке.

— На баллончиках с пенкой, — оправдывалась я, — написано: беречь от детей. Просто от детей! Значит, от наших — вдвойне. Помнишь, как они опрыскали лаком для волос комнатные цветы у бабушки? Она до сих пор о своих орхидеях без слез вспоминать не может.

Я подняла сонного и бурчащего, что у него каникулы, Тему, показала на лоточки с едой, которые следовало разогревать в микроволновке.

— Понял, мам, я еще вчера все понял, — во весь рот зевал старшенький.

Сходил в туалет и отправился досыпать.

До десяти они наверняка проспят. Ведь так и бывает по выходным. А в будни мы поднимаем их ни свет ни заря, теплых, капризных и невыспавшихся. Делать нечего, надо на работу — в школу, в сад. Сердце кровью обливается, когда они норовят в туалете прикорнуть. Но все равно прикрикиваешь, торопишь.

Итак, до десяти можно не волноваться. Потом они час будут завтракать, включая время, которое потратят на поиски вкусной недетской еды, вроде шпрот и соленых огурцов. Но запретная еда в банках, а консервные ножи спрятаны надежно.

Кухонная техника (материнское спасибо создателям!) устроена с защитой от дураков (в данном случае — от детей). Даже моим малышам вряд ли удастся нанести себе травму с помощью микроволновки или электрочайника, кофемолки или тостера. Кухонный комбайн я в свое время собирала и пыталась запустить три часа, пока не пришел муж и не включил это чудо техники. Куда уж тут детям!

И еще я очень рассчитывала на антипедагогическое средство — на телевизор. Обычно время его просмотра строго ограничено. Наказание: «Не будете смотреть телевизор! Скажите до свидания мультикам!» — действует гораздо лучше, чем постановка в угол или угроза не отправить к бабушкам и дедушкам на выходные.

Сколько мои дети могут смотреть телевизор? Практически не проверено. Но теоретически — весь день. Им папочкой дана воля (я как будто не слышала) неограниченного просмотра телевизионных программ и фильмов с дисков. В утреннее и дневное время ведь не показывают эротику и ужастики? Хотелось бы на это надеяться. А на то, что старшенький Тема станет читать младшему Олеженьке хорошие детские книжки, и не рассчитывала.

Позвонила им с работы около десяти. Информация спокойная и обнадеживающая: мам, мы только встали.

— Зубы почистили?

— Угу, — ответил после заминки, явно врал Тема.

Ладно, от нечищеных зубов еще никто не умирал.

Потом началось совещание — сдача документации заказчику. Это как решающий бой, к которому долго готовились: собирали данные разведки, проложили тропки на минных полях, провели артподготовку, спрятали в лесочке конницу, подтянули резервы, организовали танковый штурм, психическую атаку на слонах, на верблюдах, на тараканах…

Каюсь, о детях я не думала и не вспоминала, пока не объявили перекур.

Одиннадцать тридцать. Бегом в свой кабинет. Звоню. Трубку берет Олежик.

— Мама, я не хочу есть холодные котлеты!

— Надо подогреть. Тема должен был поставить лоточек в микроволновку…

— А там грязно.

— Почему грязно?

— Из-за яиц.

— Каких яиц?

— Что взрывались. Сильно! Мы их складывали, нажимали «пуск», и они потом взрывались. На самолете тоже есть «пуск»?

— Есть, сыночек. Все яйца взорвали? (два десятка имелось).

— Все. И еще банку, на которой рыба нарисована. Она сверкала! Как салют! А потом все выключилось.

— Нельзя в микроволновку металлическое! Не подходите к ней! Она сгорела. Вдруг током ударит.

— А та, что жужжит и крутится, тоже ударить может?

— Что жужжит, что крутится?

— Я не знаю, как называется, где ты молочный коктейль делаешь.

Они запустили кухонный комбайн!

— Что вы туда положили?

— Разное.

— Точнее!

— Из холодильника всякое. Колбасу и другие помидоры. Получилась гадость, я не хочу это есть, и она упала.

— Куда упала?

— На пол. Крутилась, крутилась и упала. Я не буду с пола есть!

— Олежик, позови брата!

— Он в туалете.

Понятно: спрятался, дезертировал.

— Сыночек, слушай меня внимательно! Подойди к стеночке, где стоят микроволновка и другие аппараты. Видишь, длинная розетка, в нее четыре вилки воткнуты? Все выдерни! Давай, маленький! Выдергивай и говори мне: первая, вторая…

— Первая, вторая, третья… никак. Последняя плотно сидит.

— Плотно, — автоматически поправила я. — Хорошо. Куда она идет?

— В стенку.

— Я имею в виду, куда шнур от этой вилки прикреплен?

— Что такое шнур?

— Провод, веревочка. От розетки тянется. Куда сыночек?

— К штуке, где папа грелки делает.

Гренки. Тостер. В него можно засунуть бумагу, и пожар обеспечен! Ну почему нам не пришло в голову обесточить квартиру? Ведь жили люди раньше без электричества!

В кабинет заглянула секретарь главного:

— Лариса Георгиевна! Все уже собрались.

— Иду, иду! Олег? Ты меня слышишь?

— Слышу.

— Маленький, позавтракайте холодными котлетами и пюре. Как полярники.

— Кто такие полярники?

— Полярники. Очень мужественные люди. Они идут туда, где вечная мерзлота и стужа. Им приходится кушать холодное.

— Что такое стужа?

— То же самое, что холод, — на бегу говорила я.

— Тогда зачем разные слова? — разумно спросил сын.

— Потом объясню, дома. Целую! Еще позвоню.

Сдача большого заказа на электрификацию строящейся фабрики продолжилась. Мои мысли и тревоги были дома, с детьми, поэтому все происходящее я видела в неожиданном ракурсе. Мы пытаемся внушить заказчикам, что сделали гениальный проект. Они ловят блох и стараются ущучить нас. И все это — не более чем борьба честолюбий. В то время как мои сыновья могут травмироваться или спалить квартиру.

Зачем я велела Олегу выдернуть вилки из розеток? Вдруг им придет в голову воткнуть что-нибудь в розетки?

Почувствовав, что краснею от волнения и что меня подбрасывает на стуле, я извинилась и вышла.

По сотовому телефону набрала домашний номер:

— Тема? Где вы? Что делаете? Какая обстановка?

— Нормальная обстановка. Кушаем в большой комнате.

— Почему не на кухне?

— Папа звонил, сказал, что можно в комнате. На кухне сильно воняет.

— Чем воняет?

— Я хотел в тостере сыр поджарить, а он задымился.

— Господи! Тема, ты же мне обещал жить по инструкции! Ты же старший брат! Ты же наша с папой надежда!

— Ты же — это я?

— Конечно! Пожалуйста, не заходите в кухню. Смотрите телевизор! Сколько хотите смотрите, пока мы не придем.

— Хорошо, только скажи Олежке, чтобы не капризничал.

— Дай ему трубку.

— Мама! Я не хочу про голых тетенек! — выпалил младшенький. — Я хочу «Ну, погоди!».

— Почему голых? Каких голых?

— Темка нашел в твоем ящике.

О, ужас! Это все двоюродный брат моего супруга! Жил у нас, в командировке, две недели, накупил порнухи, оставил. Мы не выбросили. Идиотская крестьянская привычка — не выбрасывать неиспорченную вещь. Доневыбрасывались!

— Олежик! Дай трубку братику!

Мне хотелось заорать, швырнуть телефон в стену, чтобы вдребезги рассыпался. Но я собралась и максимально серьезным голосом сказала старшему сыну:

— Артем! Ты немедленно вытащишь кассету из видеомагнитофона! И ни один из тех фильмов, что откопал в моем комоде, вы смотреть не будете! Я не шучу. Ты дал мужское слово и нарушаешь его. Если ты хочешь, чтобы мы с папой тебя уважали, вы не будете смотреть это кино.

— Про кино вы ничего не говорили, — справедливо напомнил Артем.

— Тем не менее. Копаться в женском нижнем белье — недостойно настоящего мужчины.

— Даже если я только в первом классе учусь?

— Даже! Поставь «Ну, погоди!», порисуйте фломастерами, лепите из пластилина, читайте свои книги, играйте с машинками, стройте из конструктора! Что? Мало занятий? Полкомнаты забито вашими игрушками.

— Они надоели.

— Так, Артем!

— Мам, я понял!

— Пока! Мне некогда. Записку с нашими телефонами не потерял? Звони, если что.

Отсутствовала на совещании я непозволительно долго. Но все-таки позвонила мужу на сотовый.

— Ты в курсе?

— Да, кухню они практически разгромили. Но, Лорочка, сейчас смотрят кино.

— Порнуху!

— Что?

— Да, да! Раскопали в моем комоде и смотрят великие произведения эротического кинематографа, которые оставил твой братец. Чтоб он сдох!

— Спокойно! Я сейчас позвоню…

— Сейчас не надо, я только что общалась. Минут через пятнадцать.

— Лора! Я тебе не говорил, но собирался уйти с работы в полдень. Но тут… Авария в котельной…

— Естественно!

— Надо запасную магистраль монтировать…

— И без тебя никак?

— Никак.

— Славно! У тебя авария, у меня сдача проекта, бабушки и дедушки отдыхают. А у детей — произвол!

Нажав кнопку «отбоя», я вошла в комнату переговоров. Там воду в ступе толкли, профессионалы мерялись знаниями.

Мой мозг звенел от напряжения, пульсировало слово «произвол!».

И хотя тревоги мои лежали вдалеке от производственных трудностей, я быстро поняла суть. Права речи мне не давали, сама выступила:

— Давайте конкретно!

То-то и то-то — чистой воды произвол (пульсация с «произволом» не утихала), упражнение в институтских премудростях. Но тут все — инженеры, а не подготовишки. Поэтому не надо вешать спагетти на слуховые мембраны. А вот эти замечания — конструктивно, умно и толково. Новые данные не учтены, потому что вы не предоставили изменения в архитектурном проекте заранее. Исправить можно и заодно улучшить узлы основного контура. Это повлечет дополнительные расходы. Готовы к ним? Отлично. Составляем перечень пожеланий…

Главный конструктор, дядька самолюбивый и амбициозный, казалось бы, после моей волюнтаристской речи должен бы был показать мне на место. Но когда заказчики уехали, возбужденно-довольный он пришел в мой кабинет (шесть квадратных метров, без окна) и похвалил:

— Молодец, Лора!

Я держала телефонную трубку около уха, разговаривала с Олежиком.

— Назначаю тебя ответственной, — продолжил начальник, — за окончательное доведение проекта.

— Что предполагает премию или повышение заработной платы?

Не случись чрезвычайной обстановки в доме, с детьми, я бы, наверное, никогда не осмелилась просить прибавку к жалованью. А тут получилось — просто, естественно и достойно.

— Подожди, сынок! — сказала я в трубку и вопросительно уставилась на главного.

— Десять. Нет, тридцать процентов от оклада, — расщедрился начальник. И тут же предупредил: — Две недели сроку, и никаких больничных по уходу за детьми!

Если бы не сыновья, я стала бы миллионером. Как, впрочем, и мой муж.

— Сегодня успеешь сделать спецификацию? — спросил на прощание начальник.

Отказаться, когда тебе только что повысили зарплату? Отпроситься? У меня не повернулся язык.

— Олеженька, почему ты плачешь?

— Пусть Тема пеной не стреляется!

— Какой пеной?

— Из ящика.

— Ничего не понимаю!

— У вас, где спите с папой, сундук…

— Коробка, заклеенная скотчем?

— Ага. А в сказках всегда — сундук с сокровищами. И бабушка Оля называет дедушку Петю — сундук.

— Олеженька! Как Тема открыл сундук?

— У тебя в тумбочке, около кровати, маленькие-маленькие ножницы…

Маникюрный набор! Идиотка! Лишила мужа предметов для бритья и забыла про свой маникюрный набор.

— Сыночек! Значит, братик распотрошил сундук. И что теперь делает?

— Стреляется! Не честно! У него два барончика…

— Баллончика. Не важно, продолжай!

— Два бавончика, которые мылом пуляют, а у меня только мамфора и из туалета после покакать…

Мамфора — это амфора, пузырек моей любимой туалетной воды. Подарок мужа на день рождения, бешеные деньги. Когда подарил, я от радости на месте кружилась и восклицала: «Изысканный аромат и чудная находка дизайнера — миниатюрная амфора!» Муж смотрел на меня с нескрываемым удовольствием, а сыновья — с удивлением. «Из туалета после покакать» — это освежитель воздуха.

— Олеженька! Поставь, пожалуйста, мамфору на мою тумбочку! Не надо из нее стрелять. И немедленно найди брата! Дай ему трубку.

После непродолжительной возни я услышала голос Темы:

— Мама?

— Последний раз тебя предупреждаю! Прекратите рыскать по квартире!

— Хорошо.

— Перестаньте драться и стреляться!

— Ладно.

— Займитесь чем-нибудь полезным.

— Ага.

Он подозрительно легко соглашался.

— Артем! В чем проблема?

— Можно нам в ванной писать?

— Почему в ванной?

— Унитаз забился.

— Что вы туда засунули?

— Я нечаянно уронил в него рулон туалетной бумаги. А Олежка второй специально кинул! Нуу-у, а потом ершик туда провалился.

— Не морочь мне голову! Ершик не пролезет в отверстие.

— Целый не пролезет, а он сломался. Я хотел протолкнуть, а он сломался.

— Так! Скажи мне: вода из унитаза льется на пол?

— Если не нажимать на кнопку, то несильно.

— Не смей нажимать! Смерти моей хотите!

— Мам, мы больше не будем!

— А разве еще осталось что-нибудь для разгрома?

— Ну-у-у…

— Артем! Говори! Что вы собрались делать? Честно!

— Мы стремянку поставили…

— Зачем? Куда?

— Посмотреть на антресолях… Ой, кажется, Олежка с нее свалился.

— Быстро беги, посмотри!

Руки-ноги младшенький не сломал, отделался легкими ушибами.

Я положила трубку, перебрала бумаги на столе и затравленно огляделась вокруг. Мой кабинет правильнее назвать коморкой или будкой. Но я не цепная собачка! Какая может быть работа, когда дети страдают?

Быстро затолкала бумаги в стол, схватила сумочку и выскочила из комнаты. Рванула к секретарю главного.

Молитвенно сложила руки:

— Лидочка Петровна! У меня ЧП, катастрофа! Надо бежать! Дети одни дома, уже начали затапливать соседей и экспериментировать с розетками.

— Своих девочек я с трех лет оставляла одних, и никогда ничего страшного не случалось.

— Ваши дочери — чудные, ангелы, — грубо польстила я.

Видела я этих девочек. Бледные, заторможенные, меланхоличные, рассуждающие о творчестве Коэльо. В двенадцать и тринадцать лет!

Но подлизывалась я не напрасно.

— Бегите, — позволила Лидия Петровна. — Прикрою. Если спросит, — она кивнула на дверь главного, — скажу, что вам срочно понадобилось в библиотеку.

— В техническую, — подхватила я, — познакомиться с проспектами новых генераторов фирмы…

— Бегите, бегите! Найду, что сказать.

Ожидая автобус, я маршировала у остановки туда-сюда. Нервы были на пределе. Почему одна страдаю? А муж? Достала телефон и послала ему эсэмэску: «Бедствие началось!»

К своему подъезду я подбежала, когда муж выскакивал из такси. Не дожидаясь лифта, перепрыгивая через две ступеньки, мы помчались наверх.

Ворвались в квартиру. Темочка и Олеженька чинно сидят на диване, смотрят телевизор. Наверняка, услышав поворот ключа в замке, рванули в комнату, плюхнулись на диван. Дышат-то мальчики подозрительно часто, как после забега.

На экране развязный Волк гоняется за кротким Зайцем. По квартире… как Мамай прошелся. Два Мамая!

— А в остальном, прекрасная маркиза, — присвистнул муж, — все хорошо, все хорошо! Лорочка, но ведь хорошо? Дети целы. Оглоеды! Вы целы?

— Да! — ответили мальчики хором.

И потребовали обещанных призов.

— Вечером, — подмигнул им наш мягкотелый папочка.

Мы вышли с ним в коридор.

— Тебе надо на работу? — спросила я.

— Позарез!

— Ладно. Но попробуй хотя бы унитаз починить. Как нам без него? Вдруг быстро получится. Или вызвать аварийку?

Унитаз заработал через несколько минут. Звук сливаемой воды показался мне райской музыкой.

Муж мыл руки, раскручивал закатанные рукава сорочки:

— Лорочка! Ты ничего не убирай. Вечером приду, и мы вместе наведем порядок.

Как же, не убирай!

— А мне зарплату повысили, — похвасталась я, — на тридцать процентов.

— Классно! Все у нас отлично! — улыбался мой любимый мужчина.

— За исключением того, что вся кухонная техника испорчена.

— Новую купим. А мальчишки, возможно, этот день будут вспоминать как большое приключение. Жить без приключений нам никак нельзя…

— Как же они на тебя похожи!

— Это утешает?

— Только это и утешает.

….

— Вот вы тут целуетесь в ванной, — раздался голос старшего сына, — а мы не обедали!

Одна в поле воин

— Сегодня опять ночью питалась?

— Опять.

Муж завязывает галстук перед зеркалом, допивает кофе, проверяет, не забыл ли телефон, бумажник, ключи от дома, документы. По утрам он все делает быстро, четко и одновременно. При этом не забывает интересоваться моим самочувствием.

— Нервничаешь из-за своего проекта?

— Конечно, — отвечаю, стоя на четвереньках, выуживая из-под полки для обуви ботиночек дочери. — Первый проект на новой работе.

— Надюшенька, все будет о’кей!

— Не сомневаюсь, Ваня.

Заканчиваю упаковывать в комбинезон полусонную дочь, которую сейчас муж отведет в детсад.

Муж целует меня, я целую дочь, прощаемся до вечера, закрываю за ними дверь.

До выхода из дома у меня сорок минут. Убрать постели, вымыть посуду после завтрака, принять душ, уложить волосы, нанести макияж.

Вторую неделю я питаюсь по ночам. Мой способ борьбы с бессонницей. Просыпаюсь в три ночи, долго ворочаюсь, потом встаю, иду на кухню, открываю холодильник. Стакан молока или кефира, бутерброд с колбасой, яблоко, статья в журнале. Иду обратно в постель, через некоторое время засыпаю. Кровь приливает к желудку и оставляет в покое голову, где копошатся тревожные думы.

Я переживаю из-за проекта, но не только. Будь один проект на уме, я бы нормально спала и не давилась бутербродами в три часа ночи. Проблема гораздо серьезнее. Ко мне пристает начальник. Лапает, зажимает, лезет под юбку, пытается сорвать поцелуй. Когда мы в кабинете одни, естественно. Он устраивает так, что одни мы оказываемся часто. Скотина.

Что делать — не знаю. Качусь в пропасть и не нахожу, за что схватиться, как остановить падение.

Рассказать мужу? Но современные мужчины не защищают честь дамы на шпагах или пистолетах. Представить только моего Ивана, который приходит в офис и бьет морду начальнику? Кому нужен пошлый скандал?

Современные мужчины не дерутся на дуэлях, а современные женщины оберегают своих избранников от ситуаций, требующих дуэльных доблестей. Мы можем пилить их, зудеть, капризничать, блажить, но избавим от испытаний на природную храбрость и мужское достоинство. Они столько работают, что все средневековые доблести прочно и давно сублимировали в честолюбивые карьерные стремления.

Да и признайся я мужу, в нашей мирной семье появится трещина. Почему долго молчала? Может, тебе нравилось? Дыма без огня не бывает. Раз приставал, значит, давала повод. Ваня прямо не скажет, но подумает обязательно. И будет терзаться, я невольно роль оскорбленной жертвы стану играть, и мрак опустится на светлое царство, дороже которого у меня ничего нет.

Самое простое решение — уйти с работы. Но о такой работе я давно мечтала! Три года сидела с дочерью дома, урывками делала наброски, эскизы. Теперь все пригодилось. И моя зарплата далеко не лишняя в семейном бюджете. Удача редкая — мне поручили оформление ресторана восточной кухни. За такие проекты дизайнеры глотки друг другу рвут. Коллектив у нас отличный, начальник — фонтан креатива и прекрасный организатор. Все бы хорошо, не положи он на меня глаз, точнее — не глаз…

Напишу заявление об уходе, он подмахнет легко. Я заинтересована в работе гораздо больше, чем фирма во мне. Дизайнеров со способностями, но с малым опытом, которых еще учить и учить, в Москве пруд пруди. Место долго вакантным не останется. Снова окажусь на улице в поисках конторы, где начальник женщина?

— И вдруг она лесбиянкой будет? — спросила я свое отражение в зеркале, нанося тушь на ресницы.

Хмыкнула, дернулась, кисточка ткнула в глаз. Черт! Потекли слезы. Закатила глаза к потолку, подождала, пока отступят.

Плакала я немного, раза три. В туалете на работе. Когда он забрался мне под свитер и захватил грудь. Когда припечатал к стенке, впился поцелуем. Когда полез под юбку и добрался почти до трусиков.

А вначале, первый раз, я не поверила происходящему. Решила, что это случайность, ошибка, глупый единичный порыв, который следует забыть.

Мы стояли, склонившись над моими эскизами, разложенными на столе.

— Отлично, Надя! Супер!

— Правда, Игорь? Тебе нравится?

— Безумно! — произнес он странным, неслужебным, воркующим голосом.

А я почувствовала неладное. Ниже спины, по моим ягодицам, что-то терлось.

Вывернула голову, поняла, что это рука Игоря. Поглаживает и прихватывает. Мое изумление было настолько велико, что я еще продолжала благодарить его за подсказки, за гениальные идеи, украсившие мой проект.

Я шарахнулась в сторону, сгребла бумаги со стола и рванула из кабинета. Не обиделась и не оскорбилась, простила его сразу и безоговорочно. Кажется, улыбалась, веселилась. Профессиональный авторитет Игоря извинял его мальчишескую выходку. Теперь я понимаю, что извинить его ничто не может.

Мои попытки образумить начальника, пристыдить, объяснить невозможность подобных отношений, заверения вроде «я не такая» были пустым сотрясанием воздуха. Сопротивление приглянувшейся бабенки он воспринимал как кокетство, куртуазную игру, флирт, доставлявшие ему удовольствие.

Или я была недостаточно убедительна? Когда умоляла:

— Пожалуйста, оставь меня в покое! Как тебе не стыдно?

— Совершенно не стыдно, — отвечал он с кошачьей ухмылкой. — Ты мне безумно нравишься. И я люблю, чтоб с сопротивлением. Не переношу давалок, легкую добычу. Мы с тобой словим настоящий кайф, обещаю. Я буду не я, если не добьюсь тебя.

— Но тогда я буду уже не я!

— Как? Надя, не надо мудрствовать! Все просто, как яблоко. Ты сладенькое яблочко, — приближался он.

А я искала убежище за стульями, за столом…

Со стороны это, наверное, выглядело потешно. Начальник гоняет по кабинету подчиненную, если ловит, зажимает в углу, она выкручивается и вырывается. Если ей удается спастись, она драпает, выскакивает из кабинета. А служебная задача, ради которой явилась к нему, так и не решена. И он снова вызовет…

Я пыталась прикрыться коллегами, использовать их втемную.

— Лена, меня Игорь вызывает, вестибюль ресторана обсуждаем, пойдем вместе? Очень хочу твое мнение услышать.

Нравы у нас демократичные, начальник вида не показывает, что недоволен — вызывал одну, пришли две. Но потом все равно брал верх:

— Лена, спасибо! Можешь идти. Надя, задержись.

И очередной забег, борьба, мои просьбы, мольбы, его настырные руки…

Положа руку на сердце, должна признаться, что поначалу его домогательства немного меня тешили, чуть-чуть нравились, возбуждали и доставляли удовольствие, не эротическое, но честолюбивое. Будто в глубине моего сознания сидела моя микроскопическая копия, малюсенькая Надя, и плавилась от гордости. Какой женщине не нравится, когда за ней ухлестывают мужчины? Та, что будет утверждать подобное, либо врет, либо другой ориентации.

Но мысли закрутить роман, изменить мужу у меня никогда не было. Начальник Игорь не урод, вполне импозантен. Кроме того, умный, талантливый, активный, а эти качества украсят и косорылого мужика. Я согласна восхищаться им на расстоянии.

Изменить мужу и подложить атомную бомбу под свою семью — для меня равнозначно. Уверена: разнесет на молекулы и меня, и мужа, и дочь, следа не останется. Иван не простит, да и я сама себе не прощу — аксиома. Иван может не знать, но при этом вторая часть аксиомы сохраняется. Я погибну от ужаса совершенной подлости. Никакие возможные, обещаемые Игорем «кайфы» не могут спасти меня от этого ужаса.

Нет, я неправильно говорю. Получается, что не изменяю мужу, потому что боюсь последствий. Не так! Мне другие мужчины требуются на дистанции, чтобы издали восхищались. А для объятий, постели, улета в другую действительность у меня может быть только один — муж Иван.

Уже тот факт, что я больше двух недель не могу приструнить начальника-насильника, бросает на меня, верную жену, тень. Мне противно и стыдно. Микроскопическая Надя, которой нравились пошлые заигрывания, растворилась, даже точки-следа не осталось. Я чувствую себя грязной. Не облитой дегтем с головы до ног, но изрядно выпачканной.

Начальник Игорь вызывает у меня ненависть и отвращение. Бессонными ночами ко мне приходят дикие идеи избавления от его приставаний. Например, поставить в известность его жену…

И что я ей скажу? Здравствуйте, я подчиненная вашего мужа, он меня лапает и предлагает переспать. Что она мне ответит? Пошлет подальше. Устроит мужу скандал, я вылечу с работы как пробка. Проще написать заявление об уходе, и — шито-крыто, замяли.

В свое время мама была вынуждена в семь месяцев отдать меня в ясли. Пришла вечером забирать, а нянечки жалуются:

— Ваша дочь кусает детей.

— Как, интересно, — спрашивает мама, — она умудряется кусать детей, если еще не ходит?

— Она кусает их, когда мимо проползают, — был ответ.

И сейчас в профессиональном плане я на ногах твердо не стою, ползаю, и мне ужасно хочется кое-кого покусать.

Не хочу терять эту работу! Вот в чем загвоздка. Пока еще желание не упустить должность сильнее, чем отвращение к собственной грязности. Сколь долго такое продлится? Возможен ли благополучный финал? Не знаю! Я ничего не знаю! Я лечу в пропасть и одновременно вырываюсь из капкана. Скорость падения нарастает, тело в кровь рвут металлические зубья…

Ой! Ой! Ой! Расписала себя! Просто святая в мученических муках! Завтра канонизируем.

В этот момент я ехала в метро, испуганно оглянулась: не произнесла ли вслух гневный мысленный упрек? Нет, все нормально. Народ не шарахнулся и не уставился на меня недоуменно.

Значит, канонизируем. Надю, которая до сих пор не схватила со стола тяжелый письменный прибор и не заехала по башке начальнику, распускающему руки. А как славно было бы! Прибегают коллеги, Игорь с проломленным черепом корчится на полу, растекается бордовая лужа крови. Я стою, бледная и гордая, как Жанна д’Арк. Говорю, вскинув голову:

— Он поплатился за свои надругательства надо мной!

Дальше? Чем кончила Жанна д’Арк? Костром. Вот и меня в тюрьму посадят, если начальник преставится или калекой станет. Хорошенькая перспектива! Да еще поди докажи, что он ко мне приставал. Ведь никто не видел и не догадывается.

Одна из коллег только заметила, что я стала одеваться строже и официальнее. Верно. Узкие брюки, обтягивающие юбки, подчеркивающие бюст блузки я сейчас воспринимаю как униформу падшей женщины, провоцирующей мужчин. Если так будет продолжаться, перейду на монашеское платье? И заодно растолстею благодаря ночным трапезам.

Производственное совещание в начале рабочего дня. Игорь хоть и подлец, но руководитель и организатор от бога. Соображает четко, говорит по делу, не расплывается, не растекается, в нужном месте подпустит юмору, критикует обоснованно, при этом показывая пути исправления ошибок. Сотрудники его обожают. Как собачки: за доброе слово, кусочек колбаски (читай — премию) готовы служить истово, бежать на длинные дистанции, высунув язык, кружиться на задних лапках…

Про собачек я, конечно, от внутренней злости, из-за собственных проблем подумала. Что может быть лучше хорошей производственной команды? Ведь на работе полжизни проводим.

— И в конце самое приятное, — сказал Игорь и выдержал выразительную паузу: — Светит, очень светит, просто греет большой заказ. Яхтклуб под Питером. Двадцать тысяч квадратов! Да, други! Двадцать тысяч хорошеньких квадратненьких метриков.

Раздался общий дружный вздох восхищения. Кто-то даже в ладоши похлопал.

— На место выезжаем я и Надя.

Посмотрел на меня. Хитро, многообещающе, неприкрыто похотливо. Кроме меня, никто в его взгляде криминала не прочитал, все были возбуждены открывающимися перспективами.

— Не могу в командировку, — промямлила я. — Дочь болеет (Господи, прости мне эту ложь! Не дай накаркать!). Сейчас бабушка днем сидит, а по ночам… я не могу оставить ребенка.

— Давно болеет? — уточнил Игорь. — Выздоравливает?

— В общем… выздоравливает.

— Значит, за три дня поправится. Вылетаем в четверг. Совещание окончено, за работу, коллеги! Вас ждут великие дела.

У меня есть три дня. Если за это время не придумаю, как выпутаться из ситуации, надо увольняться. Абсолютно ясно, что он решил в командировке довести свои притязания до логического конца, до постели.

Я чувствовала себя кроликом, которому удав сказал: «А в четверг я тебя съем!» Какие способы защиты есть у кролика, сидящего в клетке? Удрать из нее? Всегда успею. А сейчас надо думать.

До вечера я ничего не придумала. Благодарила судьбу: Игорь меня не вызывал, отъезжал по делам, вел переговоры с заказчиками, обсуждал проекты других дизайнеров. Постоянное ожидание — сейчас выдернет меня, позовет — действовало на нервы и мешало сосредоточиться.

После ужина, контролируя голос, чтобы он звучал максимально ровно и равнодушно, заговорила с мужем:

— Ваня, хотела тебе рассказать. Встретила сегодня свою школьную приятельницу, ты ее не знаешь. У нее такая белиберда! Начальник проходу не дает, пристает, склоняет к сексу. Представляешь? Бедная, она просто не в себе, истерзалась.

— А чего терзаться? — удивился муж. — Твоя приятельница замужем?

— Да. И она хорошая верная жена.

— Тогда ей нужно все рассказать супругу. Если он нормальный мужик, то начистит рыло начальнику. А ей лучше уволиться.

Ваня хмыкнул презрительно.

— Чего усмехаешься?

— Не думаю, что твоя подруга совсем уж святая. Есть грубая, то точная поговорка. Сучка не захочет, кобель не вскочит.

Что и требовалось доказать! Реакция мужа точь-в-точь, как я и ожидала. Помощь Вани отменяется. Надо искать другую поддержку. Хорошо бы получить толковую консультацию, выслушать опытных людей. Не одна же я страдалица на белом свете. Кого спросить? Перебрала мысленно своих друзей и приятельниц. Есть! Наташа Горская.

Позвонила ей. Давно не виделись, тра-ля-ля, дети, родители, шмотки, ремонты, отпуска. Столько информации! Давай завтра вместе пообедаем? Наташа согласилась.

Она работает в солидной английской фирме. У фирмы трехвековая история, и каждый чих сотрудников расписан в инструкциях и правилах. Наташа говорила, что с ними постоянно проводят беседы о пожарной безопасности, о дорожном движении и прочее. Она упоминала, что женщин отдельно инструктируют на предмет «секшуал харазмент» — сексуальных домогательств. Наташа рассказывала это, когда я сидела дома с маленькой дочерью, тема меня не интересовала, подробностей не помню. А сейчас они мне очень и очень пригодятся.

Страшной тайны в том, что со мной происходит, я не видела. Поделиться с подругой, поплакаться — милое дело. Но только не с Натальей. Она болтлива и не умеет хранить секреты. Даже если с нее взять честное-пречестное слово держать язык за зубами, ее все равно прорвет. Не сразу, так года через три. Представляю ситуацию. Сидим за праздничным столом на чьем-нибудь дне рождения, и Наталья спрашивает:

— А помнишь, к тебе клеился начальник? Чем все кончилось?

Лицо моего мужа в этот момент я даже представлять не хочу.

Мы встретились в маленьком уютном ресторанчике. Перемыли косточки мужьям, друзьям и знакомым, поделились новостями. К нужной теме я подвела подругу уже испытанным враньем — историей про мифическую приятельницу, которую терроризирует руководитель.

— Все мужики сволочи. Если не все, — поправилась Наташа, — то многие. Не повезло девушке, — Наташа явно не проявляла интереса к предмету.

— Погоди! — всполошилась я. — Ты же рассказывала про лекции о секшуал харазмент! Что конкретно западная мысль накопила? Ведь не только у нас случается.

— Сплошь и рядом по всему миру.

Наталья задумалась, вспоминая. Она обладала замечательной памятью, в школе, на спор, за вечер выучила поэму Лермонтова «Мцыри».

— До пятидесяти процентов работающих женщин страдают.

— Не может быть! — поразилась я. — Получается, каждой второй проходу не дают. Врет твоя западная статистика.

— Не врет, а все учитывает. Сексуальное домогательство — это не только когда начальник тебя на стол поверх бумаг завалил и отъегорил. Сексуальные притязания бывают вербальными, невербальными и физическими. — Наталья вспомнила лекцию и говорила как по-написанному. — К вербальным относятся сексуальные инсинуации, намеки, оскорбления, угрозы, шутки относительно половых особенностей…

— Как это?

— Если начальник, скажем, заявляет, что у тебя аппетитная задница. Далее, невербальные. Многозначительные взгляды, оскорбительные или неприличные звуки, посвистывания, непристойные жесты.

— Хорошо живут, посвистывания учитывают.

— Ага, западные тетки свои права качают будь здоров. Какая-нибудь лентяйка запросто руководителю может жизнь испортить, если обвинит его в сэкшуал харазмент. Мол, смотрел на мои ножки и причмокивал.

— Это другая тема. Закончи первую. Что осталось?

— Физические преследования. Прикосновения, пощипывания, поглаживания, принуждение к половому акту или покушение на изнасилование.

Получалось, что я нахожусь на третьей стадии, осталось только изнасилование… послезавтра…

— Что делать-то? — воскликнула я. — Вас учили?

— Почему так нервничаешь? — насторожилась Наталья.

— Подругу жалко. Хочется ей помочь, дать совет. Какой совет? Как тебе предлагалось действовать?

— Идти к вышестоящему руководителю, позвонить по специальному телефону, обратиться в профсоюзный комитет.

— Ничего не подходит! У… у моей подруги начальник — владелец фирмы. Профсоюзов не имеется. И телефона для доносов, естественно, тоже.

— Ага, на лекции подчеркивали, что в маленьких фирмах женщины особенно страдают. Как правило, увольняются, но некоторые идут в суд, пять процентов, на Западе. У нас о подобных процессах не слышала.

«Мой будет первым», — почему-то подумала я.

— Для суда нужны доказательства.

— Верно, — подтвердила Наташа. — Нужно собрать доказательства.

— Как собрать, если все происходит за закрытыми дверями?

— Свидетели. Пусть твоя приятельница договорится с кем-нибудь, кто как бы случайно войдет в кабинет в самый пикантный момент. Можно также тайно записать на диктофон, что говорит эта сволочь. Только важно самой правильно его разговорить, чтобы на пленке не остались одни хрюканья и сопения. Но, Надя! Дохлое это дело — судиться. Дурная слава приклеится, не отмоешь. Посоветуй приятельнице вылить кислоту на прибор ее начальника и искать другую работу.

— Да, Наташ, спасибо! Так и сделаю.

Я вернулась в офис. Хотя руководства к действию от Наташи не получила, но что-то неясное забрезжило на краю сознания. Какая-то смутная надежда. Мне снова повезло, Игорь меня не вызывал. Наплевав на служебные обязанности, я отыскивала в Интернете материалы, связанные с сексуальными домогательствами и уголовной ответственностью за них.

Начиталась! Святые угодники! Как бедные женщины страдают! Какие дикие нравы процветают!

Студентки ложатся под преподавателей, продавщицы-палаточницы из ближнего зарубежья в сексуальном рабстве у хозяев. В одном из городов Ленинградской области, где острая нехватка рабочих мест, предприниматель построил фабрику по производству американских бутербродов. И стал «торговать» вакансиями, требуя за должности сексуальные услуги. Все в городе, включая администрацию, знали, но наказать развратника не могли. Никто из женщин не обратился в прокуратуру, боялись потерять работу и стыдились пятна на репутации.

Мрачная картина, казалось бы, должна была еще глубже погрузить меня во мрак отчаяния. Но вышло наоборот. Я разозлилась. Да что же мы, овечки безмолвные? Нас будут насиловать, а мы — молчать в платочек? Фигу! Не дождетесь!

Некоторые материалы я тайком распечатала.

По пути домой зашла в магазин и купила диктофон. Это маленький магнитофончик, размером с сотовый телефон. Журналисты обращаются с ними играючи, толкают в лицо политикам. А мне пришлось долго повозиться, чтобы освоить чудо техники.

Бессонной ночью я не бутерброды трескала, а изучала инструкцию, практиковалась: включить, выключить, запись, воспроизведение. Чтобы муж случайно не застукал, заперлась в туалете, сидя на крышке унитаза, давила на кнопки диктофона.

Не напрасно спряталась. Вдруг стук в дверь, муж:

— Надя? Что с тобой?

— Желудок прихватило.

— А что ты там считаешь?

Это муж услышал, как я бормочу: «Один, два, три, проверка связи… один, два, три…»

— Помогаю перистальтике, — с ходу соврала я, — метод индийских йогов. Один, два, три… один, два, три…

— Придумаешь тоже, индийские йоги в три часа ночи! Тебе точно ничего не требуется?

— Спасибо, милый! Иди, ложись. Я уже скоро… уже заканчиваю.

От страха я поджала ноги. Куда спрятать диктофон в маленьком туалете, не в бачок же его опускать? Испортить недешевую вещь, она мне должна пригодиться. И вообще — противно врать мужу, секретничать, плести интриги.

Противно-то противно, да куда денешься. Я стала на тропу обмана и делаю успехи. Мой мозг стал работать в заданном направлении. Подсказал вариант оправдания, если муж увидит диктофон: «Это тебе, Ваня, сюрприз! Хотела подарить на двадцать третье февраля. Будешь записывать свои мудрые мысли. Сам ведь сокрушался, что тебе приходят отличные идеи, но в неподобающей ситуации и потому быстро забываются».

Я представила, как после наших страстных амурных забав Ваня хватает диктофон и наговаривает что-нибудь вроде:

— В пятом шлюзе подачи топлива нужно сделать запасной клапан.

Зажала рот рукой, чтобы не расхохотаться нервно в голос. Весело живу, что и говорить. На унитазе развлекаюсь.

Ну, начальник Игорь! Ты мне за это веселье еще заплатишь!

А с диктофоном я так и поступлю, не пропадет аппаратик, когда все закончится. Если закончится.

Утром, проводив мужа и дочь, я особо тщательно навела марафет. И оделась без деловой скромности: узкая юбка выше колен, свободная блузка, если расстегнуть верхние четыре пуговицы, то приоткрывается вид на грудь. Каюсь — белье напялила самое лучшее. Демонстрировать его не собиралась, но хорошее белье придает женщине уверенность.

Впервые за последний месяц я не стыла в ожидании, что начальник вызовет, а нетерпеливо ждала. Как назло, он не проявлял инициативы. Я продефелировала по коридору, когда Игорь уезжал на какие-то переговоры, попалась ему на глаза, когда вернулся. Неужели не оценит мой сногсшибательный вид?

Оценил. В шесть вечера. Позвонил по внутренней связи:

— Надя, зайди ко мне!

Я включила кнопку «запись» и пошла на дело.

— Сумасшедший день, — первое, что сказал Игорь с довольной улыбкой.

— У тебя каждый день сумасшедший.

— Верно. На том стоим, питаемся адреналином. Значит, так! Завтра в двенадцать дня встречаемся в аэропорту, летим в Питер. Нас встречают, везут в яхт-клуб. Обратно поездом, в двухместном мягком купе. Итого: два дня и три ночи в нашем распоряжении.

— Игорь! Погоди, давай уточним, — я свято помнила, что его надо разговорить, чтобы он озвучил свои мерзкие намерения. — Ты специально меня назначил в эту командировку, чтобы меня… чтобы мною… овладеть?

Откуда выскочило это старорежимное слово, не знаю. Но литературного синонима грядущему позору я с ходу не нашла.

Игоря не резанул старый термин. Он легко согласился:

— Обязательно овладеть! Много раз и в кайф.

— Но я не хочу!

— Ты просто маленькая и не знаешь своего счастья.

— Игорь, ты преследуешь меня уже месяц.

— Преследую, котенок!

— Лезешь под юбку, лапаешь.

— С большим удовольствием!

Он шел в капкан и не чувствовал подвоха.

— Много раз я просила тебя оставить меня в покое. Но ты не слушаешь!

— И не послушаю. Ты меня жутко возбуждаешь. Я захотел тебя, как только увидел.

— Игорь! Это невозможно!

— Нет ничего невозможного, детка. Меня шибает током только от одного взгляда на тебя. Ур-р-р…

Посвистывания он не выдал, но и выразительного рычания, с которым двинулся на меня, наверное, достаточно. Игорь протянул руки, нацеливаясь на мою грудь. И я испугалась не столько за сохранность собственного бюста, столько за диктофон, спрятанный в лифчике. Не хватало, чтобы он нащупал подслушивающее и записывающее устройство!

— Стой! — отскочила я. — Стой, где стоишь! Или я буду визжать.

Игорь замер. Выражение моего лица, очевидно, было достаточно выразительным.

— Чертовка! Ты сводишь меня с ума.

— Такое впечатление, что у тебя проблемы со слухом, мои слова до тебя не доходят.

— Зато у меня нет проблем с потенцией. И она жаждет тебя. Ну, малыш, не ерепенься, дай я тебя поцелую, дай мне потрогать твои сладкие грудки…

— Нет!

На мое спасение, зазвонили оба его телефона — сотовый и обычный на столе.

Игорь почмокал воздух, будто посылая мне поцелуи. Надеюсь, записалось.

Когда я выходила из кабинета, он говорил в сотовый:

— Лялька! Душа моя! Подожди, отвечу на звонок.

Жену Игоря звали Василисой, и Лялькой быть она никак не могла. Бабник!

Вранье затягивает. Один раз слукавишь, другой приходится, третий и пошло-поехало. Я приготовилась на вопрос мужа, кто со мной едет в командировку, сказать, что нас отправляется целая бригада. Видимой необходимости врать мужу не было, но меня уже несло, заранее, мысленно, стелила сена в возможные места падения.

Когда все кончится, поклялась я себе, ни разу больше не совру мужу. Эта клятва сильно отдавала обещанием начинающего алкоголика не брать в рот спиртного.

К счастью, Ваня не задал опасного вопроса. Он был засыпан моими инструкциями, чем кормить дочь, во что одевать, куда звонить в случае ее недомогания, на какие лекарства у малышки аллергия и так далее.

— Уф! — вытер со лба пот муж. — Такое впечатление, что ты на месяц уезжаешь. И половины не запомнил. Но мы ведь на постоянной связи по сотовому. Чего ты нервничаешь?

— Первый раз вас оставляю.

— Всего на два дня.

— И три ночи, — всхлипнула я.

— Надь, ты плачешь? Боишься, что не справлюсь? Бабушку привлечем, если понадобится. Успокойся, детка!

Я вздрогнула. Игорь тоже называет меня «деткой». Все мужики… Вдруг Иван тоже какую-нибудь…

— Да что с тобой? То плакала, а теперь волком смотришь? Не хочешь, чтобы моя мама с дочкой сидела?

— Свекровь тут ни при чем. Просто я подумала… подумала…

— Что?

— Я уеду, а ты без меня тут загуляешь.

— Дурочка! — обнял меня муж. — Во-первых, я от тебя не гуляю. А во-вторых, опекая ребенка, сие мероприятие трудно осуществимо.

— «Во-вторых» — главная причина?

— Не цепляйся к словам. Главную причину я тебе продемонстрирую, когда отправимся в постель.

Как же хорошо нам было! Грядущее короткое расставание подперчило наши ласки. Или, говоря высоким стилем, добавило новые аккорды в симфонию нашей любви. Или, попросту, довели друг друга до неимоверной страсти с оттенком животного безрассудства. Засыпая в объятиях мужа, тем участком сознания, который слабо пульсировал, я думала о том, что обладаю большим счастьем. И не соглашусь на его заменители и суррогаты. Я же не дура. Просто работу не хочется терять.

Ночь я проспала без пробуждений. Но утром встала с ощущением грядущего испытания. Так было перед экзаменами в школе и в институте, еще раньше — перед визитами к зубному врачу. Приглашение на эшафот.

Видя мое состояние, перед уходом из дома муж не чмокнул меня дежурно в щеку, а протяжно, основательно поцеловал.

Дочка, нетерпеливо переминаясь у порога, даже спросила:

— А чего вы склеились?

Ей еще вчера объяснили, что мамы два дня не будет. И в компенсацию она получит новую куклу, которую сама выберет, когда после сада пойдет с папой в магазин.

С легкой грустью я отметила, что дочь не столько печалится моим отсутствием, сколько мечтает о новой кукле.

В аэропорту, когда мы шли на регистрацию, Игорь по-хозяйски обнял меня за плечи. И при этом не подумал взять мою дорожную сумку!

— Убери руки! — процедила я. — Не компрометируй!

— Слушаюсь, господин генерал! — шутливо согласился он.

Руку убрал, а сумку по-прежнему я несла сама.

В самолете он не приставал. Оказывается — боится летать. Пытается скрывать, но плохо получается. Сжимал мою кисть как испуганный ребенок материнскую руку. У меня даже легкая жалость к нему проклюнулась.

Мы благополучно приземлились. Игоря точно подменили, вернее, он пришел в свое исходное состояние — умный, ироничный, успешный. Это — ладно! Но начальничек мой открыто демонстрировал встречающим, что я — девушка эскорта. Смазливая, правда? Прихватил с собой, без секса не могу. Мачо! Выпендрежник!

Дальше — хуже. Нас привезли в яхт-клуб. Поселили в затрапезной, но с попытками навести лоск гостинице при клубе. Нельзя в старье создать шик. Там, где требуется основательно ремонтировать, никакие ухищрения декораторов не помогут. Старый яхт-клуб нужно было разрушить, а затем построить заново и по высшему классу.

Предварительные переговоры. Со стороны заказчиков — три мужика и одна женщина. Игорь меня представил, но рта я не раскрыла, говорил только он. И всячески демонстрировал свою надо мной власть и наши якобы интимные отношения. Руку держал на моем стуле, поправил мне волосы на затылке, смотрел на меня с хозяйским удовольствием.

То же самое продолжилось в ресторане, куда мы отправились ужинать. Игорь протягивал мне вишенку, чтобы скушала, гладил по плечу, называл «деткой» и «малышкой». Ни у кого тени сомнения не возникло о характере наших отношений. Мужчины посматривали на меня с откровенным призывом: а со мной не переспишь? Женщина нарочито избегала общения со мной: мы шлюх видели и перевидели, с такими не якшаемся.

Мне было ужасно плохо. Предстать продажной бабенкой и знать, что ты верная супруга. Держать лицо, не поддаться порыву показать место зарвавшемуся гениальному архитектору. Твердить мысленно: терпи, твоя работа, зарплата, перспективы — все в семейную копилку. Еще час, тридцать минут, двадцать, уже десерт. Но потом-то самое сложное! Не могу! Сейчас вылью кофе на голову Игорю, сверху пришлепну объедки пирожного. Получи, гад!

Нельзя. Заказ уплывет. Со скандальными архитекторами связываться не станут. Игорь никогда не простит. Выгонит, не будет меня учить, а от него набраться можно тому, что никакой институт или книжки не дадут.

Господи! За что ты мне шлешь эти испытания?

И тут в моей голове (возможно, действие вина или последствие невероятного напряжения) зазвучали голоса.

Мама:

— Потерпи, доченька! Такова женская доля — терпеть во благо семьи.

Муж:

— Помни, что я твоя опора и защитник.

Подруга Наташа:

— Расслабься, сходи в туалет, попудри носик.

Спасибо, родные!

Вскочила я, наверное, излишне резко.

— Ты куда? — быстро спросил Игорь.

Я не отказала себе в маленьком удовольствии-реванше. Похлопала его по плечу:

— Не беспокойся, милый! Только сделать пипи. Я не убегу.

Краем глаза успела отметить реакцию мужчин: а дамочка-то с зубками!

В туалете (последнее время в этом заведении не только справляю нужды, но и решаю дела, слезы пускаю, эмоционально восстанавливаюсь) я позвонила домой.

Ответил муж и тут же передал трубку дочери.

— Мамочка! Настя все время просит кушать!

— Кто такая Настя?

— Моя новая кукла. Она моя дочка, правильно?

— Да. И как она просит кушать?

— Если переворачивать. Вот послушай!

Минуту я слушала, как новая кукла моей дочери надтреснутым искусственным голосом произносит: «Уа-уа! Ма-ма, ам-ам!» Эти звуки показались мне божественной, но страшно далекой музыкой.

Трубку взял Ваня:

— Поняла? Мы приобрели невероятно прожорливую девицу. Уже кормили ее хлебом, кашей, шоколадом, черносливом. А она все просит. Дочура, предложи Насте печенье. Надь, как ты?

— Много работы.

— Держись!

— Я тебя очень люблю.

— Я тебя тоже.

— Давай, я уйду с работы и буду только ублажать тебя?

— Интересные мысли. К тебе случайно там никто не пристает?

— Что за глупости! — встрепенулась я.

— Извини! Надюша, нам время купаться. Скажи дочуре, что Настю в ванную брать нельзя, — тихо попросил муж. — Кукла из ваты вперемежку с пластиком, в воде речевой механизм точно сдохнет.

Еще несколько минут я объясняла дочери, почему нельзя купаться вместе с Настей. И мои аргументы-наставления казались очень важными. То, что там, в зале ресторана — мишура, спектакль, самодеятельное представление. А за сотни километров от меня, в моем доме — настоящее и единственно ценное. Обычно я помню, что длинные разговоры по сотовому телефону — ущерб семейному бюджету, но тут было плевать на деньги. Хотелось услышать от мужа добрые слова. Но Ваня торопился — время купания. Я сама же настаивала на строгом соблюдении режима.

Нажав кнопку отбоя, едва не заскулила.

Спокойно! Медленно дышим. Восстанавливаемся. Делаем отрешенное лицо. Идем. Спина ровная, голова задрана. Хороша я, чертовка! С соседних столиков рассматривают, Игорь плавится от гордости, мужики-заказчики только слюни не пускают, женщина-заказчица губы поджала презрительно. Тётя! Если бы вы знали! Мне сейчас хочется быть чемпионкой среди дурнушек!

Враки! Начала врать мужу, перекинулась на себя. Если женщина говорит, что хотела бы пригасить свою неземную красоту, поверить ей может только шизофреник. Или врач-психиатр, он же пропишет лекарства от умопомешательства.

Опускаю малозначащие подробности — как выходили из ресторана, договаривались, когда завтра встречаемся для осмотра территории, как мы с Игорем брели до гостиницы. Скажу только, что мне удалось блокировать его попытки целоваться под луной и в романтической тени скелетов старых яхт.

Гостиничный номер Игоря был на первом этаже. Мой — на втором. Подходя к своей двери, он похлопал меня ниже спины:

— Прими душ, детка! Через пятнадцать минут я — у тебя!

Открыл номер и скрылся за дверью.

Будто и не было моих отказов, просьб, уговоров! Помойся и жди! Привередливые нынче пошли удавы, хотят чистенькими кроликами питаться.

Я стояла у окна в номере, смотрела на темный залив. Воды не было видно, она только угадывалась — холодная и зловещая. Наверное, с таким настроением, как у меня, идут в бой — в состоянии отчаянной храбрости, помешанной на страхе и ужасе, чувствуя азарт сражения и внутренние вопли здравого смысла: что ты затеяла? беги, спасайся, пока не поздно!

Игорь пришел с бутылкой шампанского и двумя гранеными стаканами, за которые извинился:

— Фужеров в этой дыре не достать.

Он плюхнулся в кресло и стал отвинчивать проволоку с горлышка бутылки.

— Игорь, что ты от меня хочешь?

— Опять? — сморщился он.

— Скажи! — потребовала я.

Он перечислил пять или шесть глаголов, из которых два были нецензурными, и все они обозначали — вступить в интимную близость.

— И ты не принимаешь во внимание, что я этого не желаю?

— Не принимаю, детка! Шампанское, наверное, паленое, — раскачивал он пробку, — не открывается. — Ты меня еще благодарить наутро будешь, — самодовольно пообещал Игорь.

— Сомневаюсь, — ответила я и стала расстегивать верхние пуговички кофты.

Игорь решил, что я стриптиз устраиваю. Оставил бутылку, откинулся в кресле, глаза его похотливо заблестели, рот растянулся в скабрезной улыбке…

Когда я достала диктофончик, Игорь несколько секунд смотрел на него с тем же выражением лица — как на предмет изощренных утех из сексшопа.

Потом спросил, наблюдая, как я перематываю пленку:

— Что это?

— Слушай, — я нажала на кнопку воспроизведения.

Компроматной записи набралось минут на пять. Слушать ее было противно до спазма желудка. Это в кино профессионально записанный звук прослушки разогревает сюжет. В жизни совершенно по-другому. Речь не очень внятна, посторонние шумы — какие-то потрескивания, шуршание (моего белья?), гул.

И растущее отвращение, будто через уши вам впрыскивают содержимое выгребной ямы.

Моя подруга, наняв к ребенку няню, тайно поставила видеокамеру. Когда они с мужем просматривали пленку, мою подругу стошнило. И не потому, что няня плохо обращалась с малышом, а потому, что тайно подсматривать оказалось дико отвратительно.

Когда запись окончилась, Игорь брезгливо спросил:

— Зачем ты это сделала?

Усилием воли я подавила в себе желание извиниться, покаяться в шпионских действиях. Я не имела права раскисать и поддаваться эмоциям! Ринулась в бой:

— А ТЫ зачем меня третируешь? Сто раз, русским языком просила — не трогай меня! Но ты глух к моим мольбам. Плевал на мои страдания с высокой колокольни! Тебе хочется мною овладеть, как высоту взять. Перепрыгнешь и пойдешь дальше. Завоеватель, конкистадор, мачо! Бессовестный! Как моя жизнь покорежится — тебе дела нет. Победители к жертвам равнодушны. Как славно себя потешить и в компании похвастаться: скольких баб я завалил, ни одна не ускользнула!

— Тише! Всю гостиницу разбудишь.

Начав говорить нормальным голосом, я постепенно повышала тон и уже почти орала. Меня несло на волне гнева. Но ведь праведного!

— А пусть проснутся и придут, посмотрят на тебя! Благородного человека! Который пользуется властью и принуждает к сексу подчиненную. Герой! Забыл мне намекнуть, что зарплату повысишь. Или не собирался? Привык за так? За милость к низшим? За так, конечно, выгоднее.

— Надя! Я прошу тебя…

— Не проси! Не дам! Я не дворовая девка, не крепостная, а ты не помещик! Пусть ты — удав, но я — не кролик!

— При чем здесь животные?

— При том! Прекрасно понимаешь, как мне нужна работа в твоей фирме! Не можешь не понимать! И пользуешься! Ведь это то же самое, что накинуть женщине петлю на шею и потом изнасиловать ее. Ты настоящий насильник!

В этот момент раздалось «ба-ба-х!». Выстрелила пробка в бутылке шампанского. Точно подтвердила мои слова. От неожиданности я взвизгнула, а Игорь приподпрыгнул в кресле. Фонтан шипучего напитка окатил его с головы до ног.

— Черт! — выругался Игорь.

— Знак свыше. Получил?

Игорь вытирался носовым платком, а я взяла в руки приготовленные распечатки из Уголовного кодекса.

Меня потряхивало от возбуждения. Теперь я знаю: главное — ввязаться в бой, рвануть в атаку, а потом наступит состояние, когда тебе сам черт не брат и море по колено.

— Доходчиво объясняю, начальник Игорь, на что ты уже со мной назаигрывал. Статьи сто одиннадцатая, сто двенадцатая или сто пятнадцатая — ущерб здоровью разной тяжести. Месяц я не сплю, глаз начал дергаться, ночами в туалете вру мужу.

— Что?

— Не перебивайте, подсудимый! Если компания была информирована, — читала я, — о поведении нарушителя, но не предпринимала мер для прекращения этого, ее можно привлечь к ответственности по статье сто восемнадцать — за причинение серьезного или средней тяжести ущерба здоровью в результате небрежности и безразличного отношения к проблеме. Ты и есть нарушитель и одновременно компания. Успеваешь? Усекаешь?

Игорь изрек непонятный звук и отпил из горлышка шампанское.

— Далее по кодексу. Аргументом против работодателя или компании, то есть против тебя, Игорь, который знал о насилии и не прекратил его, может служить статья сто двадцать пятая о неоказании помощи в опасности, поскольку Конституция обязывает компанию заботиться о своих сотрудниках в рамках элементарных стандартов безопасности и гигиены. Это еще не все. Мы на середине пути по уголовной дороге.

Я дождалась, пока Игорь снова отопьет, и продолжила читать:

— Если нарушитель принуждает женщину отправиться куда-либо, куда она идти не хочет, можно утверждать, что нарушена статься сто двадцать шестая о насильственном похищении человека. Не подходит… в командировку-то я как бы по доброй воле… минуточку… ага, вот! Если нарушитель запирает женщину в офисе или другом помещении на ключ, загораживает ей выход… ты вошел и ключ повернул, а в собственном кабинете мне загораживаешь выход постоянно… тебе светит статья сто семнадцатая о незаконном лишении свободы.

— У меня такое ощущение, что я в бреду. Причем — в чужом бреду, — Игорь вылил остатки шампанского на свой затылок.

Он был весь мокрый, мой начальник-совратитель. И выглядел… Трудно описать… Представьте мужчину, который с шампанским шел переспать с давно желаемой дамой, вместо праздника плоти получил магнитофонную запись его заигрываний и список статей уголовного кодекса, которые нарушил. Наверное, большим идиотом и пораженцем он никогда не бывал.

Я честно предупредила:

— Еще четыре статьи. Самые тяжелые — сто тридцать вторая и сто тридцать третья — принуждения к действиям сексуального характера. За них много дают. Но, Игорь! Ты меня принуждал!

Он, мокрый, встал и посмотрел на меня…

Это был удав, осознавший вдруг, что он слабый ужик. И не кролик ему покорно в пасть пойдет, а гремучая жаба попалась, выстрелила струей яда.

Игорь уже был у двери, выходил из моего номера, когда я позвала:

— Погоди! В этом не было ничего… ничего личного.

Он не ответил, дернул плечом и вышел.

Я долго стояла у окна, угадывая колебания мрачного холодного моря, пытаясь поймать его ритм, настроиться на сон, которого не было в помине. И ничего съестного не имеется. Обычный способ борьбы с бессонницей неосуществим.

Меня поразила мысль: в мире нет человека, которому я бы рассказала как на духу все, что произошло сегодня и что тянется месяц. Странным образом единственный человек, с которым могу быть откровенной, — Игорь. Этажом ниже он ворочается в холодной постели. Уволит меня? Не исключено. Пусть! Зато я уйду с фирмы, не поджав хвост, а гордо. У жабы, кажется, нет хвоста…

На следующий день Игорь был хмур и официален. От вчерашнего бодрого настроения не осталось и следа. Разговоры только по делу, без шуточек и анекдотов.

«Не обломилось мужику», — легко читала я в глазах наших заказчиков. Только слепой не заметил бы, что мы с Игорем вовсе не любовники, ночь провели не в постельных утехах, а в разных койках.

Мужчины поглядывали на меня с интересом: еще та штучка! Женщина снизошла до общения, перестала считать меня мебелью, задала несколько профессиональных вопросов. Я ответила толково. Ставки мои выросли. Из девушки эскорта перевели в специалисты.

Мы долго ходили по объекту. Дул холодный ветер с залива, пробирал до костей. А Игорю хоть бы хны — в распахнутом пальто быстро шагает от строения к строению.

Заказчики отошли посовещаться. Мы с Игорем стояли на пирсе. Внизу плавно танцевали волны, которые я угадывала ночью, медленные и тягучие, точно не вода, а смола.

— Уволишь меня?

— Ты подашь в суд? — вопросом на вопрос ответил Игорь.

— Нет. Это был жест отчаяния. Защита униженного и оскорбленного.

— Идиотка! Диктофон!

Не глядя на меня, не поворачиваясь, он протянул руку. Я достала из сумочки диктофон и вложила в его ладонь. Игорь бросил аппаратик в воду.

— Уволишь? — снова спросила я.

— Живи. Работай.

Начальник развернулся и пошел к заказчикам.

По просьбе Игоря железнодорожные билеты сдали, обратно мы летели самолетом. Понимая, что Игорь боится полета, я по доброй воле положила руку на его предплечье. Он отбросил мою руку. Как угодно.

Думала я о том, что скажу Ивану, если он случайно обнаружит коробку от диктофона, спрятанную за банками с крупой. Подарочек-то: тю-тю, накрылся водами Финского залива.

«Когда честная женщина врет? — утешала я себя. — Когда одна в поле воин».

Что течет по проводам

У Любы и Никиты, брата и сестры, восьмилетняя разница в возрасте. Ей четырнадцать, ему соответственно двадцать два. Он учится в институте, она — в восьмом классе. Отношения у них товарно-денежные. Люба почистит ботинки брату, отутюжит сорочку, пришьет пуговицу — он ей деньги. Никита подрабатывает в компьютерной фирме и в финансах не стеснен. Обоим выгода. От родителей и бабушки они свои сделки держали в тайне, потому что те наивно гордились: ах, как сестренка любит братика, туфли ему полирует, и с грязной куртки пятна смывает, и никому не позволяет Никитины футболки гладить, только сама. Воспитали деток на зависть.

С точки зрения Никиты, Люба была обязана бескорыстно за ним ухаживать. Но Никита не жадный, а девчонке карманные деньги нужны. Бабушка и мама с папой, конечно, тоже дадут, но с расспросами: на что, зачем, ты уверена в необходимости этой вещи? А бабушка еще ввернет про мещанство и обывательскую страсть к одежде и предметам обихода. Мол, не интеллигентно у других людей вызывать зависть из-за обладания престижной вещью. Надо пробуждать зависть своим умом и талантами, чтобы все за тобой тянулись и совершенствовались. Куда притянулась бабушка, до чего досовершенствовалась, известно — пенсии не хватает на лекарства.

Люба обязана ублажать брата, потому что родилась позже, и он много из-за нее претерпел. То время, когда ему было восемь, сестру принесли из роддома, Никита помнит отдельными картинками и острыми переживаниями. Дома все переменилось, из центра любви и ласки его отодвинули на обочину. Мама и бабушка вертелись вокруг кроватки, в которой лежало кричащее глупое существо. И ему втолковывали: ты должен любить сестричку, ты должен заботиться о Любашеньке. С какой стати? Без этой орущей куклы, дующей в штаны, ему жилось гораздо лучше. Хорошо, хоть папа его понимал. По выходным хитро подмигивал: давай оставим женщин и предадимся мужским утехам? И хотя утехи представляли собой поход в зоопарк, в детский театр, в парк с аттракционами или на снежную горку, для Никиты они были восстановлением справедливости, то есть сосредоточения внимания на нем, любимом.

Еще один кошмар Никитиного детства: посмотри за сестренкой. Это когда маме или бабушке требовалось удалиться на кухню, сходить в магазин, поговорить по телефону, и его заставляли сидеть с Любой. Три минуты — максимальное время спокойного терпения, после хочется капризную девчонку пристукнуть. Сейчас родители вспоминают с благодушным смехом, как он дал пятимесячной Любе газетные листы, которые шуршали и отвлекли ее от рева, как годовалой Любочке заклеил рот скотчем, чтобы не вопила, как трехлетнюю посадил в ванную и разрешил пустить воду, как в пять лет вручил ей ножницы — поиграй в парикмахерскую. А тогда они, родители и бабушка, вопили как резаные, наказывали его, ставили в угол. Ребенок измазался типографской краской, в которой свинец, ручки в ротик тянула! Из-за скотча и при внезапном насморке могла задохнуться, чудом не утонула в ванной, не выколола глаза ножницами, только в трех местах до плеши волосы отхватила.

У Любы имелся свой список претензий к брату. Никита, когда она была маленькой, регулярно отвешивал ей подзатыльники. А родители не заступались, потому что она, видите ли, первой начала кусаться и щипаться. Брат распоряжался телевизором, смотрел футбол и не давал переключаться на мультики. Он запросто мог взять ее фломастеры или выдрать листы из альбома для рисования. Но стоило Любе позаимствовать у него калькулятор или плейер, вопил и грозил кулаками. Однажды попросила его: «Побей, пожалуйста, Колю Суркова, чтобы он в меня влюбился». Брат отказал. Сказал, что будет только тех пацанов наказывать, которые к Любе пристают. А для любви — пусть сама выкручивается. Коля Сурков на Любу — ноль внимания, дружил с Настей, что отравляло Любе ее счастливые детсадовские годы и первый-второй классы.

Но теперь все их — брата и сестры — потасовки, взаимные упреки, жалобы родителям в прошлом. У Никиты взрослая жизнь, у Любы — свои девичьи заботы. Они мирно сосуществовали и, к взаимному удовольствию, обменивались: услуга — деньги, деньги — услуга.

Малину испортила бабушка.

Никита собирался выйти из дома:

— Люб? Где моя черная майка и джинсовая рубашка?

— В чистом белье, не глажены.

— Так погладь!

— Пять рублей за майку и десять за рубашку.

— Почему это у нас цены возросли?

— Рубашку гладить в три раза сложнее, чем майку. В стране инфляция. Даже врачам и учителям зарплату повысили. Мне тоже прибавь. И за чистку обуви тоже.

— Крохоборка!

— Не мелочись, братик! Итак, глажка: майка — пятерка, рубашка — чирик, брюки со стрелочками — двадцать рублей, джинсы — пятнадцать. У тебя на джемпере дырочка, могу фигурно заштопать, видно не будет — за тридцатник. Ботинки замшевые…

И тут они услышали бабушкин возглас:

— О ужас!

Бабуля стояла в дверях, заломив руки, смотрела на них как на преступников. Родных, любимых, но бандитов, застигнутых на месте преступления.

— Вы… вы, — заикалась она. — За деньги… брат сестре… Люба Никите… как чужие, как деляги…

— А что такого? — быстро одевался в то, что подвернулась под руку, Никита. — У нас нормальный маленький семейный бизнес.

— Я же немного беру, — оправдывалась Люба, — только сегодня повысила цены.

— Да как вы можете! — шумно вздохнула бабушка.

Полную грудь воздуха набрала. Значит — морали станет читать добрых три часа.

— Опаздываю! — прошмыгнул мимо бабушки Никита.

— Мне к Насте надо, подготовиться к контрольной по химии, — рванула следом Люба.

Бабушка осталась одна, с большим неизрасходованным потенциалом эмоций и нравоучений. Она нервно ходила по квартире, затем решительно сняла трубку телефона и набрала рабочий номер дочери.

— Лиля?

— Да, мама?

— Не знаю, как и сказать. У нас трагедия.

— Что? Дети? — похолодела Лиля, и одновременно ее бросило в жар. — Что с ними?

— Они разложены.

— Как разложены? Где, кем разложены?

— Капитализмом, рыночными отношениями.

— Ничего не понимаю! Скажи мне: они живы, здоровы?

— Только физически.

— Мама! Ты напугала меня до судорог!

— Есть чему пугаться! Никита платит Любе за утюжку его вещей и чистку обуви! — драматическим голосом сообщила бабушка.

Лиля и ее муж догадывались, что Никита небескорыстно подбрасывает Любаше деньги, но большой трагедии в этом не видели. Точнее — у них не выработалась оценка подобным взаимоотношениям. Однако их предыдущий родительский опыт говорил о том, что, чем меньше вмешиваешься, тем больше толку. На сторону сына или дочери становишься — только распаляешь детские склоки. Чохом, обоим, не разбираясь, выдать по первое число — шелковыми становятся. Запрутся в своей комнате, шушукаются, и любовь-дружба возвращается на почве осуждения жестоких родителей.

— Дочь? Лиля, ты меня слушаешь?

— Да, мама. Не нервничай, пожалуйста!

— Как не нервничать? Я на грани гипертонического криза или даже инфаркта!

— Выпей лекарство, успокойся. Мы обязательно разберемся. Придем вечером и поговорим с детьми.

— Надо что-то делать! Решительное!

— Конечно. Спасибо, что позвонила! У меня срочная работа. Целую!

Лиля явно недооценивала серьезности случившегося.

Бабушка отправилась на кухню чистить картошку к ужину. Руки дрожали, нож сорвался и ударил по пальцу. Бабушка швырнула нож и недочищенный клубень в мойку, снова вернулась в большую комнату, к телефону.

Звонила зятю:

— Пригласите, пожалуйста, Краморова Станислава Геннадьевича! — официально попросила она.

— Анна Прокопьевна, это я.

— Станислав! У нас большое горе!

— Лиля? Дети? — всполошился, как и дочь несколько минут назад.

— Дети.

— Где они? Что с ними?

— Ушли по своим делам.

— Но с ними все в порядке?

— Совершенно не в порядке! Мне стало известно об их извращенных отношениях.

— Чего-чего?

Анна Прокопьевна не заметила, как свалилась салфетка с открытой ранки на пальце.

— Ой, весь телефон кровью залит!

— Что там у вас происходит? — орал Станислав. — Какие извращения? Откуда кровь? Говорите немедленно!

— Не кричи! Хотя поводов для беспокойства предостаточно. Кровь из моего пальца, я порезалась. Но это дела не касается. Должна тебе сообщить, что твой старший сын платит твоей младшей дочери! Деньги! За каждую мелкую услугу, которую любящая сестра должна любящему брату…

— Ах, это! — облегченно вздохнул Станислав.

— Да, ЭТО! Не надо закрывать глаза на симптомы, которые в будущем приведут…

— Анна Прокопьевна, все понял, разберемся, сегодня же. У вас все? Чертова прорва работы, зашиваюсь, извините! До встречи!

Такие они занятые! Дочь и зять. Когда дети гибнут, не может быть других забот!

Станислав считал свою тещу доброй и самоотверженной женщиной. С одним исключением: с ней нельзя говорить о политике, сравнивать советское время и настоящее. Никакие доводы не могли прошибить бетонную преданность Анны Прокопьевны прошлым ценностям.

Недавно Люба ее спросила:

— Бабушка, а где в советское время была сырокопченая колбаса?

— В праздничных заказах.

— Это специальные магазины?

— Нет, продуктовые наборы, которые давали к праздникам.

— Значит, в простых магазинах ее не было? — уточнила Люба.

— Не было, — вынужденно призналась бабушка.

— А где была?

— Я ведь уже объяснила.

— Но я не понимаю! Если выгодно делать колбасу, если люди ее покупают, то почему не выпускать?

— Потому что внимание уделялось не деликатесам, без которых люди прекрасно обходились, а бесплатным здравоохранению, санаторно-курортному лечению, образованию, поддерживанию низких цен на коммунальные услуги, достойным зарплатам и пенсиям.

— Все равно не понимаю! Вот есть у тебя достойная зарплата, и ты хочешь вкусной колбасы. Но купить не можешь?

— Иногда выбрасывали полукопченую, — вспомнила Лиля. — Слово-то какое — «выбрасывали», как собакам. Мы давились в очередях. Две трети моей молодости прошло в очередях.

Ситуация повторялась. Бабушка багровела от возмущения: в родной семье точно во вражеском окружении. Всем становилось ее жалко, и, как могли, спускали дискуссию на тормозах.

Люба прекрасно знала, что вечером предстоит разбор полетов. Почему ей одной отдуваться? А Никита ни при чем?

Она позвонила брату:

— Никитулечка! Родненький, приезжай, а?

— Мне некогда.

Как же! Слышно, музыка гремит, с приятелями зажигает в баре.

Но Люба удержалась от упреков. Захныкала:

— Братик, не бросай меня! Они же с меня стружку снимут до костей. А-а-а…

— Не реви! Ладно, подскочу.

Сестра ждала его у парадного.

— Пошли сдаваться? — подмигнул ей Никита.

— Врагу не сдается наш гордый «Варяг».

— И штык мозолистый — к бою!

Приятели их бабушки, собираясь по революционным праздникам, в конце застолья пели пролетарские песни. Маленький Никита однажды допытывался у родителей, что такое «штык мозолистый». Ему объясняли: такого не бывает. Никита настаивал: «Но бабушка поет!» Выяснилось, что это из песни:

Так пусть же Красная

Сжимает властно

Свой штык мозолистой рукой,

И все должны мы

Неудержимо

Идти в последний смертный бой! Напевая бодрый революционный марш, они зашли в квартиру. Их ждали. Отец и мама сидели на диване, бабушка — в кресле. По хмурым лицам родителей можно было догадаться, что бабушка уже высказала все, что думает о разложении внуков. — Никита! — возмущенно сказал отец. — Устроил тут, понимаешь, купи-продай! Возмущение Станислава Геннадьевича объяснялось не столько преступлениями детей, сколько голодом. Целый день во рту ни маковой росинки, из кухни аппетитным духом тянет, желудок урчит, а тут педагогические беседы. — Люба! — осуждающе покачала головой мама. — Как тебе не стыдно с брата деньги брать?

— Но я же за работу!

— Аморально! — подала голос бабушка.

— Действительно, — продолжила мама, — что это за семья, в которой естественное участие оплачивается? Только представь! Я начну брать деньги с папы и с Никиты за обеды и ужины, стирку…

— Я вообще миллионершей стала бы! — заметила бабушка.

— Так пойдет, — подхватил папа, — за каждый чих и «будьте здоровы!» станем расплачиваться?

— Не надо доводить до абсурда! — скривился Никита. — Дело выеденного яйца не стоит.

— Оно стоит вашего нравственного облика! — патетически заявила бабушка. — Гниение надо остановить на корню! Вам привиты чуждые идеалы!

Мама повернулась к папе и тихо сказала:

— Просто комсомольское собрание.

— Но, бабушка! — примиряющее улыбнулся Никита. — Кто нас большей частью воспитывал? Ты и воспитывала. Прививала, прививала свои идеалы, а они не привились. Может, с идеалами не все в порядке?

— Да, дети! — скорбно признала бабушка. — Вам досталось тяжелое время, когда люди проходят испытание совести и нравственности.

— Мне мое время очень даже нравится, — буркнула Люба.

— Не продолжить ли нам разговор после ужина? — предложил Станислав Геннадьевич, проглотив слюну, которая обильно вырабатывалась из-за кухонных ароматов.

— Убегаю, меня ждут, — сказал Никита.

— Стойте! — всполошилась Люба, которой совершенно не хотелось оставаться в одиночестве. — Что мы решили?

— Сделки прекратить, — постановил папа. — И точка!

— Интересно, то есть нечестно получается, — с вызовом ответила Люба. — Я Никитины вещи гладить и чистить бесплатно не буду. Лучше в драмкружок запишусь. Значит, эту работу будут делать мама и бабушка. Кому выгода? Только Никите. Кто пострадает? Мама и бабушка. Справедливо?

— Противоречие, — согласился папа. — Никита! Как работающий мужчина, ты должен вносить свою лепту в семейный бюджет.

— Согласен.

— Лепта мне пойдет? — уточнила Люба.

— Если ты будешь по-прежнему ухаживать за братом, — сказала мама.

— И что изменилось? — справедливо спросила Люба.

— Со сдельной оплаты, — пояснил Никита, — переходишь на оклад.

Анна Прокопьевна почувствовала, что дело принимает неожиданный поворот. Совершенно порочный! Она другого добивалась.

— Подождите, подождите! — потерла бабушка виски. — Все неправильно! Люба будет получать зарплату, а я и Лиля — нет?

— О! — воскликнул Никита. — Кажется, мы добрались до сути проблемы.

— Нет, нет! — Анна Прокопьевна поняла, что сморозила глупость. — Я неточно выразилась. Не нужно никому платить: ни мне, ни Лиле и уж тем более Любе!

— Мне очень даже нужно! — топнула ногой Люба. — Интересное дело! Какой-то патриархат! Вкалывай на него за красивые глазки! Я не согласна.

— Дочь! — попенял папа. — Ты выражаешься как базарная торговка.

— А я что вам говорила? — укоризненно напомнила бабушка.

— Не делайте из меня злодейку! — у Любы задрожали губы. — Папа! Я же трудилась! Мама и бабушка гладят сорочки с заломами, а у меня ни одной складочки. Никита, скажи!

— Подтверждаю.

— Старалась, старалась, а теперь вы все такие правильные, а одна я торговка.

— Любанечка, успокойся! — попросила мама.

— Не успокоюсь! Нужны мне деньги — как свобода. Я же не только на себя трачу, я коплю. Бабушка, я подарила тебе не скользящие нашлепки на зимние сапожки, чтобы ты не навернулась в гололедицу и не сломала ноги? Маме — платки носовые ручной вышивки, папе — одеколон. Было? И вообще! Я на свои покупала крем для Никитиных ботинок… я… я…

— Орудия труда, — папа подмигнул Никите и встал, — по отдельной статье должны были проходить.

Отец подошел к плачущей Любе, обнял за плечи, подвел к дивану и усадил рядом:

— Тихо, тихо! Вытри глазки, все будет хорошо.

Никита посмотрел на часы, досадливо скривился и взял слово. Он разбирал ситуацию с позиции системного анализа: денежная проблема — отдельно, моральная — отдельно. Мама смотрела на него с умилением: какой умный мальчик! В точке, где проблемы пересекались, наблюдался один критический узел — бабушка. Она заявила обиженно: «Я тут изгой!» Ее горячо заверяли в обратном. Лиля подошла и поцеловала маму: «Ты у нас самая дорогая!» Следом отлипла от папиного плеча Люба и тоже чмокнула бабушку: «Моя любимая!» Никита сказал, что если у него есть твердость и целеустремленность, то — от бабули. Станислав Геннадьевич уверил: «Такую тещу — днем с огнем не отыскать». И тут же тихо простонал на ухо жене: «Поесть сегодня, наверно, не дадут».

Когда умасленная и обласканная бабушка приобрела вид, не грозящий гипертоническим кризом, ее спросили: чего же она все-таки хочет с учетом обстоятельств сегодняшнего бытия?

Для Анны Прокопьевны давно, с рождения Никиты, жизненные цели, заботы, тревоги и надежды, мечты и чаяния переместились в семью дочери. Не было для нее иного поприща, как служить Лиле и Стасику, Никитушке и Любанечке. Сегодняшний разговор был для нее крайне важен и серьезен. Остальным членам семьи, возможно, — поговорить и забыть. Анне Прокопьевне — как сражение выиграть. Уберечь любимых и дорогих от несчастья, роковых ошибок, которые заключат их в плен ложных приоритетов.

И вот теперь Никитушка да и все вопросительно смотрят, спрашивают, чего же она хочет. Ответ должен быть идеологически правильным, по существу, а не по распределению денег, будь они неладны!

— Я хочу, — медленно и строго сказала бабушка, — чтобы не прерывалась связь поколений. Чтобы мои внуки унаследовали человеческие ценности, которые не меняются в любых исторических формациях, государственных устройствах, по прихоти президентов, царей, королей, партийных секретарей и любых других политиков. Как ток течет по проводам, так от меня к внукам должно передаться самое лучшее и достойное.

Повисло молчание. Бабушка свое программное заявление произнесла столь проникновенно, что остальные замолкли.

Но Никита все-таки нашел, к чему придраться. Нарушил молчание:

— Строго говоря, ток по проводам не течет.

Бабушка, Лиля и Люба посмотрели на него с изумлением. Бабушка и Лиля были не сильны в технике, у Любы по физике с трудом «удовлетворительно» выходило в конце четверти.

А папа кивнул и согласился:

— Конечно, не течет. Он же переменный.

— Но мы получаем, пользуемся, — Лиля переводила взгляд с мужа на сына.

— Если включить новый пылесос, когда работает стиральная машина, — сказала бабушка, — то пробки выбивает.

— Электричество — это поток электронов, — вспомнила школьную науку Люба.

— Умница! — погладил ее по голове папа.

— Поток течет, — пожала плечами мама, — или он не поток.

— Никиток! — с тихой печалью сказала бабушка. — Как все запущено, уже и с электричеством намудрили.

— Бабуля! Всегда так было! Иносказательно: потомки берут от предков навыки и знания, которые важны в их личном бытии. Что касается электричества, то с частотой в пятьдесят герц…

— Нет! — решительно поднялся Станислав Геннадьевич. — Мы еще ликбез по детской физике на голодный желудок будем проводить! Все — на кухню, питаться. За ужином я вам объясню про электричество. Никита, не забудь взять ключи. Опять поднимешь бабушку в три ночи. Чем так вкусно пахло? Анна Прокопьевна, мои любимые котлеты? Наверно, остыли.

Бабушкину ортодоксальность все считали незыблемой. В том смысле, что бабушка никогда не изменит своим принципам. Однако — случилось. Никита называл это переходом от социализма к капитализму.

Бабушка теперь стала кем-то вроде бухгалтера в товарно-денежных отношениях внука и внучки. Никита отдавал деньги бабушке, она расплачивалась с Любой за проделанную работу. Доход внучки не уменьшился, даже в выигрыше оказывалась. Потому что, когда болела или готовилась к школьным контрольным, не могла «выйти на работу», требовала зарплату. Ведь больничные и командировки должны оплачиваться.

Лиля радовалась тому, что у мамы нашлось занятие, которое увлекло и точно новых сил добавило.

Станислав говорил:

— Вот и без кошки обошлись.

Они раньше подумывали, не взять ли котенка, чтобы у бабушки, чьи внуки подросли, развлечение появилось.

Анна Прокопьевна, встречаясь со своими друзьями и подругами, высказывала мысли, отдающие диссидентством. Мол, развитие остановить нельзя. А развитие — это не только движение вперед, но и признание прежних ошибок и заблуждений. Мы, например, всегда считали, что электрический ток течет по проводам. Что в корне неверно.

Экзаменатор

Алла мысленно чертыхалась: это был самый нудный тип ухажера. Селиверстов Константин Петрович, очевидно, полагал, что главные качества женского характера — это материнская отзывчивость, вселенская жалость и гипертрофированная чуткость. Если девушке три часа плакаться, как ты одинок, не понят и не оценен, то она расчувствуется, раскроет объятия, прижмет тебя к пылающей груди… Ага, как же! Еще и пуговицы на блузке сама расстегнет.

Константин Петрович, хоть тебе и тридцать с хвостиком (похоже, что хвостик до пятидесяти дотягивает), ты так и не понял, что женщины матерински жалостливы:

а) к богатым и успешным;

б) к неотразимо привлекательным;

в) к объектам неразделенной любви;

г) к уродам, калекам и прочим судьбой обиженным;

д) к солдатам, идущим в последний и точно смертный бой;

е) к мужьям подруг и сестер;

Алла задумалась: после «е» пункт «ё» или «ж»? Вопрос был странен, потому что именно Константин Петрович Селиверстов на своих лекциях имел привычку через каждые пять минут систематизировать — а)… б)… в)… От этого лекции не становились вразумительнее или понятнее. Константин Петрович работал в частном университете, Алла там же училась. На искусствоведа.

Что собой представляет эта профессия, она не знала, когда заканчивала школу и доводила родителей до белого каления: хочу быть искусствоведом, и никаких гвоздей. Но согласитесь — это звучит! По специальности я искусствовед! Где работать и чем заниматься — совершенно другая статья. Бабушка Аллы по профессии геодезист, а работает в общественном туалете большого универмага, двадцать рублей вход. Каждому второму через кассу не пробивает, двадцатка в карман. В конце смены отстегивает менеджеру туалетному, охраннику, уборщице, но и остается немало. Бабушка всегда при деньгах (которые не пахнут) и довольна жизнью.

Бабуля не исключение. Соседка тетя Клава, ветеринар, торгует косметикой. Другая соседка, тетя Лиза, химик, занялась дизайном квартир и так далее — список можно продолжать до бесконечности. А на любой должности щегольнуть, что ты по образованию искусствовед, будет почетно.

За три года учебы в университете багаж Аллиных знаний в теории и практике искусства особо не пополнился. Но чего-то она все-таки нахваталась. Главное, научилась изображать наличие этого самого багажа. Если в ее присутствии заявляли, что черный квадрат Малевича нарисует и ребенок, Алла устало хмурилась, отводила взгляд в сторону, как бы показывая: вы не понимаете многих вещей, а объяснять их долго и вам, возможно, бесполезно. Вслух же произносила:

— «Черный квадрат» — это концептуально.

Зато в личной жизни Алла приобрела опыт бесценный. Дважды была влюблена. Первый раз несчастливо, а потом счастливо. Второй раз напротив: сначала счастливо, потом несчастливо. Первого избранника забрили в армию, и теперь они переписывались. Поддерживая боевой дух солдата, Алла не посвящала его в свои амурные дела. О втором парне Алла говорила подругам: «Между нами пробежала искра, и мы поняли, что не можем жить друг без друга». Искра, как известно, явление хоть и ослепительное, но короткое, недолговечное, через несколько месяцев от искры даже следа не осталось. Алла заявила молодому человеку:

— Ты не такой, как я думала.

Собрала вещички и вернулась к родителям.

Бывший любимый до сих пор ее терроризирует, названивает и сторожит у аудиторий. Все пытается выяснить, в чем конкретно он «не такой» и как исправиться.

Ах, эти мужчины! Большинство весьма умные и в то же время абсолютно глупые.

Вот и Селиверстов с массой подробностей рассказывает, как его гениальную диссертацию гнобят завистники и обскуранты. «Это кто такие? — думает Алла. — Обскуранты — впечатляющее слово. Надо посмотреть в словаре и взять на заметку».

Ее выпученные глаза Константин Петрович принимает за демонстрацию живого интереса. На самом деле Алла таращится, потому что засыпает, глаза слипаются.

Селиверстов вел у Аллы спецкурс по эстетике Возрождения. Сегодня был зачет, Алла не знала ни бельмеса. Единственной надеждой было, что студентов, аккуратно вносящих плату за обучение, не валили в сессию.

Алле достался вопрос «Утверждение в архитектуре античных ордерных принципов, развитие типа светского здания — палаццо». Алла отвечала последней. Села за стол к экзаменатору, три секунды (мысленно считала), опустив голову, рассматривала листок, потом подняла глаза, в которых только бегемот толстокожий не мог прочитать трогательного вопроса: «Вы же не обидите меня, красивую, слабую, трепетную и несчастную?»

Тяжело и беспомощно вздохнула, принялась читать то, что написала на листочке:

— Утверждение в архитектуре Возрождения античных ордерных принципов имеет очень большое значение. Оно революционно повлияло на весь последующий ход развития мировой архитектурной мысли и не утратило своего значения до сегодняшнего дня. Развитие типа светского здания-палаццо существенно обогатило сокровищницу Возрождения, оказало влияние на его этику и эстетику…

Все! Больше у Аллы не было написано ни строчки. Она снова посмотрела на преподавателя, утроив трогательный призыв не топить ее, обворожительную недотепу.

— Вы правы, — кивнул Селиверстов.

Оставалось неясным, одобрил Константин Петрович зачин (он же финал) Аллиного ответа или среагировал на ее просительные взгляды.

— По этой теме есть много дополнительной литературы, — продолжал Селиверстов.

«Какой дополнительной? — мысленно ужаснулась Алла. — Я и ту, что по программе, не осилила».

— К сожалению, — говорил Константин Петрович, — будучи ограниченным временными рамками, я не мог представить на лекции весь спектр.

Алла облегченно перевела дух. Но последующий вопрос экзаменатора поставил ее в тупик.

— Вы не хотите познакомиться с дополнительными источниками?

Алла решительно не хотела, но изобразила негаданную радость, точно ей бесплатный круиз по Средиземному морю предлагали.

— Книги у меня дома, — сказал Константин Петрович и придвинул к себе Аллину зачетку. — Живу недалеко. Заглянете в гости? — открыл зачетку и приготовился писать. — Я дам вам интересную литературу.

Алла так хотела получить зачет, гипнотизировала руку Селиверстова, зависшую над зачеткой, что искренне воскликнула:

— Спасибо большое!

— Тогда подождите меня на улице, — Селиверстов поставил зачет и расписался, — за газетным киоском. Отнесу ведомости на кафедру и выйду к вам.

Место он выбрал стратегически верное, отсюда проходными дворами можно уйти незамеченными, никто не застукает преподавателя со студенткой. Алла ждала Селиверстова, переминалась с ноги на ногу и боролась с желанием смыться. Зачет-то она получила! И расплачиваться за академическую успеваемость собственным телом было не в ее принципах. Понятно, за какими книжками Константин Петрович ее пригласил! Она, Алла, не дурочка. Целоваться с этим певцом Возрождения? Бр-р-р! Но удрать, доцента с носом оставить почему-то неудобно. Точно долг не отдать. С другой стороны, она с Селиверстовым и за красный диплом не согласится в постель лечь. Что же делать? Как устроить так, чтобы и Селиверстова не обидеть, и себя не уронить?

Алла достала сотовый телефон и набрала номер подруги:

— Таня? Быстро запиши текст эсэмэски, которую мне пришлешь…

— Что? Алла, ты? Ничего не слышу!

В трубке грохотала музыка. Татьяна, конечно, в любимом диско-клубе «Петухи», где такой звук, что собственных мыслей не разберешь.

— Пулей лети на улицу! — заорала Алла и испуганно оглянулась, не показался ли на горизонте Константин Петрович.

Таня скорее всего не услышала просьбы, а догадалась о ней. Через минуту из тихого места раздался ее вопрос:

— Алла? Подъедешь в «Петухи»?

— Не могу, у меня полный завал.

— Селиверстов зачет не поставил?

— Поставил, но потребовал расплачиваться плотью.

— Да ты что? Не думала, что он такой. С виду трухлявый.

— Просто запал на меня со страшной силой, — не удержалась от хвастовства Алла. — Танька, выручай!

— Я-то что могу сделать?

— Часа через два… раньше, думаю, он не полезет, чай, кофе, вино, тра-ля-ля тополя… Словом, через два часа пришли мне эсэмэску, запиши текст.

— Не на чем писать.

— Тогда запомни: «У тебя сомнительные анализы, срочно обратись к врачу».

— Не поняла, какие анализы?

— Типа я на СПИД сдала, и есть подозрение.

— А ты сдавала?

— Танька! Включи соображалку!

Подруга в отличие от Аллы училась хорошо, но в некоторых житейских вопросах тормозила и не догоняла. То есть в переводе со студенческого жаргона, была тугодумкой и обладала замедленным мышлением.

В отдалении показался Константин Петрович. Вышагивал с деловым видом, портфельчиком не болтал.

— Таня, умоляю, не дай погибнуть под доцентом! Повторяю. Через два часа шлешь мне эсэмэску. Слова: анализ сомнительный, срочно к врачу…

Селиверстов уже был в трех шагах, заговорщицки улыбался. Алла улыбнулась в ответ и проговорила в трубку, прежде чем нажать «отбой»:

— Мамочка, целую! Сделай, как я просила, пожалуйста!

И вот она уже три часа слушает нытье Селиверстова, от Татьяны ни слуху ни духу. Хотя Алла, извинившись и отлучившись в туалет, послала эсэмэску подруге: «Горю, спасай!» И потом, незаметно под столом нажимая на кнопки, повторила сообщение раз двадцать. Татьяна молчала. Селиверстов моросил и моросил. Кстати, попыток соблазнения не предпринимал. Пару раз по коленке погладил — и все. Зачем притащил ее в свою квартиру, чисто вылизанную, будто здесь не холостяк живет, а старая дева, помешанная на уборке? Неужели с единственной целью изнасиловать словесно? Точно — извращенец.

Впрочем, чего Селиверстову надо, как обстоит у него дело с сексуальными предпочтениями, Аллу не волновало. Она смертельно хотела спать! Предыдущая ночь была бессонной. Уселась вечером за лекции готовиться к зачету. Решила сделать себе маленькую поблажку — полистать глянцевый женский журнал. Прочла от корки до корки. В этом сезоне модными будут брюки-сигареты, надо купить рекламируемый крем, имитирующий загар, статьи про психологию семейной жизни — полный отстой (Что это за жизнь, если вечно надо помнить об особенностях мужского менталитета? Мама, например, понятия не имеет, где у папы менталитет находится, а живут душа в душу), биографии известной актрисы и зарубежной модели — вывод один: повезло девушкам, а что про тяжкие артистические и модельные будни — то, извините, не верю. Десять часов в день сидеть за кассовым аппаратом в продуктовом магазине — легче? Алла с сожалением закрыла журнал, и рука потянулась к новенькому детективу в яркой обложке. Пять страниц прочту, до первого трупа, и за лекции примусь…

Дочитала детектив перед завтраком, родителям сказала, что всю ночь к зачету готовилась. Потом надо было ехать в универмаг на весеннюю распродажу. Хотела купить пару топиков, но подвернулись симпатичные батники и недорогие сапожки. Денег не хватило, пошла к бабушке в туалет, посидела с ней, поболтала, получила материальную помощь. Расплачивалась мятыми десятками и металлическими пятерками. Приехала домой, пока мерила перед зеркалом обновки, комбинировала ансамбли со старыми туалетами, незаметно подошло время ехать в университет на зачет.

— Чай остыл, — прервал свой монолог Константин Петрович. — Заварить свеженького?

— Если вас не затруднит, — культурно согласилась Алла.

Сколько он будет отсутствовать? Пять минут? Поспать хоть три минутки! Алла знала за собой эту особенность — отключиться ненадолго и проснуться бодрой как бормашина. На лекциях того же Селиверстова она дремала регулярно. В одной руке ручка (конспектирую!), на другой руке, поставленной на локоть, склоненная голова — ни дать ни взять поза задумчивой студентки-отличницы. Да и другие ребята не отказывали себе в желании вздремнуть, бывало — треть аудитории ритмично сопела. Умора, когда засыпал Леня Крылов. Он храпел. Селиверстов свои: а)… б)… И где-нибудь на пункте ж) пауза, Селиверстов воздух набирает, что бы «ж)» озвучить, и в тишине раздается мощный, с хрюканьем-присвистом, раскат Лениного храпа… Бодрствующая часть аудитории взрывается дружным хохотом, просыпаются дремавшие, подключаются к смеху, еще не уверенные, что не сами оскандалились…

Алла уснула мгновенно. Веки не до конца сомкнулись, а она уже сон видела.

Константин Петрович вернулся в комнату с чайником и растерянно застыл. Алла спала. Голова откинута на спинку дивана, рот открыт — ничего трогательного, изящного или умилительного в позе девушки не было. Напротив, Алла походила на усталую пассажирку с поезда дальнего следования, во время пересадки заснувшую на лавке вокзала.

А ведь эта студентка давно нравилась Константину Петровичу! Классический овал лица, высокие скулы, аккуратный носик, большие глаза, их выражение — чуть наивное и беззащитное — особенно его трогало. Кожа чистая, персиковая, пальцы рук не костлявые, а вытянутые на конус, точно с картин любимых художников. На его лекциях Алла не храпела, как некоторые мерзкие типы, которых надо гнать в шею, но держат, потому что университет платный. Вносить деньги на право спать на занятиях — это ли не верх абсурда нашего циничного времени?

Решение поближе познакомиться с Аллой было не спонтанным, а глубоко продуманным. Константину Петровичу и в голову не могло прийти, что его примут за преподавателя-развратника, его намерения были самыми чистыми. Отношение к Алле — возвышенным.

Она, Алла, как казалось Константину Петровичу, разительно отличалась от стереотипов, навязываемых глянцевыми журналами и телевизионной рекламой. Когда девушка в томной сексуальной неге намыливается гелем для душа, или пьет йогурт, или облизывает палец, смоченный растительным маслом, — это свидетельство растления, падения нравов. У телевизионных дам, ведущих передачи на морально-этические темы, столь глубокие декольте, что каждую минуту ждешь выпадения грудных желез. А эстрадные певицы! Раздеваются и раздеваются! Уже в купальниках, расшитых блестками, скачут по сцене. Нет! Алла решительно другая.

Повод для близкого знакомства представился во время зачета. Алла так волновалась, отвечая на вопрос, что сердце Константина Петровича затрепетало. Да он бы поставил ей зачет только за это волнение! Скольким олухам, наступая на горло собственной совести, рисуешь положительные отметки, а здесь мадонна девственной свежести!

Познакомиться поближе означало рассказать о себе без утаек и прикрас. Неудачный брак, работа над кандидатской диссертацией, сейчас — над докторской. И столько терний, столько болезненных уколов! Его сердце изранено, не станет скрывать, вылечить может только тепло, идущее от щедрой женской души…

Откровенность Константина Петровича вызвала у Аллы отклик, который он никак не расценивал приятным. Девушка широко раскрывала глаза, словно он ведал о чем-то фантастическом (Алла боялась моргнуть и ненароком отключиться). По лицу Аллы периодически пробегала непонятная гримаса (давила зевоту). Да и в целом при близком рассмотрении студентка не казалась небесно чудной, на идеал тянула все меньше и меньше. Константин Петрович уже сожалел, что пригласил ее, раздумывал, как свернуть визит. Дать обещанные книги? Но вдруг потеряет?

Теперь же и вовсе несусветное — девушка сидя спит на его диване с открытым ртом. Как усталая торговка!

Константин Петрович поставил чайник на столик и тронул Аллу за плечо:

— Простите, дружочек, но не лучше ли вам…

От его прикосновения Алла свалилась на бок, пробормотала:

— Сгинь, урод!

И продолжила спать. Теперь уже с закрытым ртом, но вульгарно изогнувшись — ноги на полу, голова на диванной подушке. Ни дать ни взять — алкоголичка, сморенная водкой. А ведь они пили лишь чай.

Подруга Аллы Татьяна забыла о данном обещании. Вспомнила, только выйдя из клуба и обнаружив на телефоне два десятка Аллиных сообщений — воплей о помощи. Вышла Татьяна не одна, а с Тимофеем, познакомились три часа назад, он вызвался проводить. Тимофей обладал спортивной фигурой и держался самоуверенно, как человек, знающий себе цену. Именно такие нравились Тане — твердость и уверенность она считала главными мужскими качествами. И соответственно Таня полагала, что основное женское оружие — это трепетность и слабость. Алла говорила: «Если парень понравился, то ты начинаешь кривляться и вести себя как умственно отсталая». Но Таня критическую иронию подруги не воспринимала. Сама-то Алла при необходимости могла изобразить столь умилительную беспомощность, что окружавшие мужчины выпячивали грудь колесом и били каблуками в горячем стремлении броситься защищать бедняжку. Как у Аллы, у Тани не выходило, но это еще не повод отказаться от мудрой женской тактики. Быть естественной и не жеманничать — вариант не рассматривался. Они еще долгие годы после замужества и до гроба будут естественными. Зачем молодость, если не для того, чтобы кружить-морочить мужчинам головы?

Прочитав сообщения, Таня трагически всхлипнула, прижала телефон к груди, зажмурила глаза:

— Какой ужас! Кошмар!

Чуть переиграла, качнувшись как бы в преддверии обморока. Зато Тимофей ее подхватил.

— Умер кто-то? — спросил он.

— Почти, — прошептала Таня. — Я этого не переживу!

К Таниной досаде, убедившись, что сознание она не теряет, Тимофей разжал объятия и чуть отступил.

— Бывает, что поделаешь, — утешил он.

— Вот прочти!

Таня протянула ему телефон, сморщила лицо и заохала, не подозревая, что в этот момент похожа не на трепетную недотрогу, а на свою плаксивую маму, у которой в очередной раз высаженную в молочные пакеты помидорную рассаду испортили кошки. Мама обожала своих трех котов, отвечавших на любовь разбоем и хулиганством.

— Не понял, — нажимая на кнопки и перелистывая двадцать одинаковых сообщений «Горю, спасай!», Тима спросил: — Кто слал эсэмэски?

— Моя подруга Алла, — скорбно пояснила Таня. — Ах, это страшная, страшная, страшная история! Абсолютно трагическая.

— Но никто в ящик не сыграл? — уточнил Тима.

Таня внутренне запаниковала: Тима опасно расслабился, перестал сочувствовать. Таня усилила драматизм, прижала ладошки к лицу, мотала головой и бормотала:

— Ужасно, ужасно, ужасно!

Они находились в десяти метрах от дверей клуба. За ними наблюдал куривший охранник. Он выкинул сигарету и приблизился к парочке:

— Девушка, у вас какие-то проблемы?

И грозно посмотрел на Тимофея. Тот пожал плечами, развел руки в стороны: я ни при чем. Таня это видела сквозь раздвинутые пальцы.

— Спасибо, все в порядке! — сказала она охраннику, подхватила Тиму за руку и потащила прочь. — Я тебе сейчас расскажу. Моя подруга Алла. Вместе учимся в гуманитарном университете на искусствоведческом. Есть один преподаватель! Монстр, маньяк! Читает эстетику Возрождения.

Таня беззастенчиво приписывала тишайшему Селиверстову страшные пороки. Но ведь Тимофей учится в технологическом и Селиверстова знать не может! В изложении Тани получалось, что Константин Петрович, всячески (долго и методично) издеваясь над Аллой, вынудил ее ради получения зачета переспать с ним.

Они уже отошли на порядочное расстояние. Тимофей внимательно слушал, в сердцах прокомментировал:

— Ненавижу старперов, которые на молоденьких затачивают!

Но Тима и нелогичность подметил:

— А почему твоя подруга о помощи просила?

— Мы договорились, что я пошлю ей эсэмэску. Ну как бы у Аллы болезнь плохую обнаружили. Селиверстов испугается и не будет домогаться.

— Классная идея, — одобрил Тима. — И дальше?

Дальше роль Тани, которая проворонила судьбоносную просьбу подруги, выглядела несимпатично. Поэтому Таня совершила очередную попытку трогательных стенаний: бедная я, несчастная, из-за громкой музыки не услышала писка телефона, что теперь будет с Аллочкой…

— Спокойно! — прервал ее Тима. — Дай телефон. Так, со времени последнего сообщения прошло десять минут. Может, еще успеем.

Они сели на лавочку, и Тима с согласия Тани на каждое из двадцати сообщений принялся отправлять ответ. Подошел он к делу творчески. Первые эсэмэски еще точно соответствовали Аллиному пожеланию: «У тебя сомнительные анализы на СПИД», «Срочно пересдай кровь на ВИЧ», «Крепись, кажется, ты подхватила половую дрянь». А далее у Тимы разыгралась фантазия, вдохновение и азарт пришли. Чего только не приписал Алле! Вспомнил все венерические заболевания, половой герпес и грибковые поражения. По стечению обстоятельств отец Тимофея был венерологом, поэтому сын терминологией диагнозов владел. Алле писали, что ее половые контакты должны отслеживаться, все партнеры обязаны пройти принудительное лечение…

Закончив телефонную атаку, Таня и Тимофей поймали себя на мысли, что естественного продолжения сидения на скамейке — поцелуев — не хочется. После такого-то смакования дурных болезней!

— Ты меня до остановки автобуса проводи, — нормальным голосом сказала Таня, — а дальше не нужно.

— Лады, — согласился Тима. — Двинули?

В ходе внутреннего борения Константина Петровича победило человеколюбие. Пусть спит девушка, коль так получилось. Он даже принес плед и укрыл Аллу.

На полу запищал уроненный Аллой сотовый телефон. Один, второй, третий, четвертый, пятый, шестой раз через небольшие промежутки. Это были не звонки, а сигналы поступающих сообщений, они не прекращались. Константин Петрович поднял аппарат. Возможно, у Аллы что-то случилось с близкими, хороший повод разбудить ее и проводить до выхода из квартиры.

Он читал сообщения, сыпавшиеся безостановочно, и покрывался липким ужасом. Константин Петрович был маниакально брезглив. И сейчас ему казалось, что благодаря этой развратной девице, обманщице, носительнице всех срамных болезней, его жилище пропиталось страшными микробами. Каждый вздох мог принести в его легкие полчища неизлечимых вирусов. Он выронил телефон, уставился на свои руки — они касались ее зачумленного телефона, гладили по коленке блудницу.

Константин Петрович застонал от ужаса. Повторимся: он панически боялся дурных, как, впрочем, и обычных болезней. Совершенно не разбирался в медицине, когда-то поразился, прочитав, что проказой можно заразиться, даже пройдя мимо прокаженного, и теперь был уверен, что все штаммы и бактерии передаются по воздуху. Летают, летают и только и ждут момента, чтобы напасть на него, несчастного.

Бросился в ванную, долго, несколько раз намыливая, мыл руки. Обработал их одеколоном, лицо заодно протер. Надо закрыть рот марлевой повязкой, какая бывает у хирургов, но в доме такой не имеется. Подойдет большой носовой платок. Константин Петрович повязал его углом вниз, узел на затылке, и стал похож на бандита из американского вестерна, только шляпы и пистолета не хватало. От пистолета он бы сейчас не отказался.

Вооружившись шваброй на длинной ручке, отправился в комнату сражаться с бациллоносительницей.

Алла проснулась от того, что ее дубасили по спине и боку. Открыла глаза и в первые минуты не могла вспомнить, где находится. На расстоянии вытянутой руки и вытянутой швабры стоял мужик с лицом, повязанным клетчатым носовым платком, и орал приглушенно:

— Вставай немедленно, блудница! Вон из моего дома! Я сейчас вызову милицию, санитаров…

— Ой, Константин Петрович, это вы? А я не узнала. Извините, задремала. Ночью к зачету готовилась. Чего случилось-то? Да перестаньте биться! Больной! Припадочный! Ах, синяк будет! — увертывалась от ударов Алла. — Дурдом по вас плачет! Брось палку, гад!

Но Константин Петрович продолжал куда попало наносить удары.

— Я тебе покажу, как драться! — вскочила на ноги Алла.

И это произвело на Селиверстова эффект электрического разряда — отпрыгнул назад, врезался в шкаф, с которого посыпались на его голову журналы и книги.

— Не подходи! — размахивал он шваброй. — Убью!

— Лечиться надо, — покрутила у виска Алла.

— Как? Уже? — испуганно переспросил Константин Петрович, обессиленно уронил руку, швабра стукнула об пол.

— Давно пора!

Алла бочком-бочком пробиралась к выходу, на последних метрах дернула с большой скоростью.

Она забыла на журнальном столике сотовый телефон. Константин Петрович смахнул его шваброй и погнал по полу как хоккеист шайбу. Точная подача, и телефон врезался в ботинки уже переобувшейся Аллы.

— Заберите эту гадость!

— Спасибо! Вы все-таки… это… может, врачей вызвать? — милосердно предложила Алла.

— ВО-О-ОН! — заорал Селиверстов.

Остаток ночи он провел кошмарно. Без сна, в ожидании утра, когда можно позвонить в санэпидемстанцию и попросить о полной глубокой дезинфекции квартиры. Что-то подсказывало: говорить о спидоносной барышне не стоит, лучше сослаться на нашествие крыс. Полчища грызунов Константину Петровичу сейчас казались безопаснее одной порочной девицы.

Алле не составило труда, прочитав Танины эсэмэски, понять, что взбесило Селиверстова. Но доцент у них еще следующий семестр лекции читает. Зачета как пить дать не поставит. Поэтому Алла после каникул, в начале семестра, подловила Константина Петровича у двери кафедры.

Селиверстов строго и гордо, ни дать ни взять патриций древнеримский, — протянул руку запрещающим жестом:

— Не приближайтесь ко мне!

— Константин Петрович! — застыла Алла в трех метрах. — Произошло недоразумение. Я не больная, здоровая, честное слово! Это мои друзья прикалывались, типа — разыгрывали. Хотите, справку принесу?

— Я не хочу вас видеть!

— А как же лекции и зачет?

— Зачетку! — приказал Селиверстов и указал на подоконник.

Алла быстро положила книжицу, раскрыла.

Селиверстов поставил ей зачет, досрочно, автоматом.

Такие поблажки делали только беременным студенткам, которые заявляли, что им вот-вот рожать. Таня в очередной раз позавидовала подруге: умеет Алла устраиваться.

Муж взаймы

Галина Новикова, менеджер филиала солидной иностранной компании, попросила у близкой подруги Насти взаймы мужа Вадика на корпоративную новогоднюю вечеринку.

Договор заключался в следующем: Вадик идет с Галей в ресторан, изображает среднее между мужем и поклонником. Затем несколько дней и ночей, включая и новогоднюю, Галя сидит с детьми Насти и Вадика, трехлетними близняшками. Настя и Вадик уезжают в дом отдыха.

Настя уточнила актерскую задачу Вадика:

— Среднее между мужем и поклонником — это кто?

— Наверное, счастливчик, потерявший паспорт? — предположил Вадик, у которого было своеобразное чувство юмора.

Настя погрозила ему пальцем. Галя досадливо сморщилась:

— Без стеба! Ты должен предстать пылко влюбленным, как бы право завоевал, но еще возможности не получил.

— Как наш дедушка Вася, который внуков обожает, но по причине вечного пьянства сидеть с ними не допускается? — уточнил Вадим.

— Оставь в покое моего папу! — повысила голос Настя.

— Ребята! — прервала зарождавшуюся перепалку Галя. — Или мы договариваемся, или сами с охламонками в Новый год кувыркайтесь.

— Договариваемся! — хором воскликнули Настя и Вадик.

Гале они могли со спокойной совестью оставить своих драгоценных деток, которые спят девять часов в сутки, а остальное время проказничают. Галя нередко выручала друзей, нянчила Таку и Ваку — Таисию и Варвару по выходным. А три года назад, когда Настя родила, Галя взяла отпуск и помогала с утра до вечера: стирала, утюжила, меняла пеленки, бегала по аптекам. Потому что после тяжелых родов, сильнейшего кровотечения Настя едва ползала. Хорошо, хоть кормила, было молоко. Галя приносила ей близняшек каждые три часа и сцеживала грудь анемичной мамаше, которая засыпала на ходу и на лету, отрубалась, бессильная. Как в черную яму наркоза проваливалась, только дрыгала конечностями — и в забытьи не оставляла тревога о доченьках-младенчиках. Вадик работал. С утра до вечера. Потому что денег катастрофически не хватало. Кто-то должен приносить в дом деньги. За дедушкой Васей, добрым и ласковым алкоголиком, требовался пригляд. Он мог стащить из дома ценную вещь, если не хватало на выпивку.

Сказать, что в то лето Галина потратила свои отпускные на лечение Насти, на вещички для малышек и ни секунды не пожалела, было бы преувеличением. Денег было жалко. Но когда ребята заикнулись — мы отдадим, возмутилась: «Со своих крестниц грошей не беру!»

За три года жизнь выровнялась. Вадик зарабатывал, тык впритык хватало. Девочки рано заговорили и свои имена сократили до Така и Вака. Они были потешными и трогательными до умиления. И при этом шкодливыми тайно и явно. Дедушку Васю, в прошлом преподавателя университета, пристроили охранником на частную автомобильную стоянку. Там он по-прежнему пил, ничего не охранял, но другие сторожа прикрывали его за хорошие разговоры. Васю заслушаешься. В историческом прошлом всех государств чего только не бывало. Телесериалы отдыхают.

Гале нужно было устраивать свою жизнь, и она знала — как. То есть — с кем. С Тимуром Владимировичем, главой их представительства, тридцати двух лет, образование — экономический факультет МГУ, стажировка в Америке и во Франции, опыт работы в Бразилии и в Голландии, взлет по карьерной лестнице стремительный, профессиональные данные великолепные, в голове суперкомпьютер, загруженный прорвой знаний из всех областей. Тимура Владимировича прислали к ним, в большой сибирский губернский город, где открыли представительство, чтобы испытать и дальше ракетой направить, если справится. Облик у Тимура, правда, невыдающийся. Росточек, а не рост, нос — пипочка, а не мужской шнобель. И руки! Коротенькие детские ручки с маленькими смешными пальчиками, как у Таки и Ваки. Когда он говорил, суммировал итоги мозгового штурма или объяснял сотрудникам, как надо и почему не правы, шевелил и размахивал пальчиками, Гале становилось не по себе. Впервые в жизни она чувствовала неслужебные ощущения — тяжесть в нижней части тела и воздушность в верхней, одновременно — щекотание в обеих.

Настя однажды видела Тимура. Шли по улице, Галя толкнула в бок:

— Тимур.

— И что ты нашла в этом коротышке? — поразилась Настя.

— Ничего не понимаешь! Он — Наполеон! Стратег и тактик, гений. Наполеон, кстати, был маленького роста, а женщины на него гроздьями вешались.

Тимур Владимирович симпатизировал Гале. Иногда она ловила на себе его задумчивый долгий взгляд. Дальше взглядов дело не шло. Хотя он и выделял Галю среди прочих сотрудников. Но это — уже за деловые качества. Галя была толковым выносливым исполнителем, быстро обучаемой, инициативной, прекрасно знала местные условия и могла подать отличную идею. В их компании существовала четкая практика продвижения сотрудников, и Галя стояла первой в списке на дальнейший карьерный рост. Отправиться на стажировку в Хьюстон, работать за границей, получать в десять раз больше — конечно, привлекательно. Но заполучить Тимура, унять свербление в теле — во сто крат лучше.

У Тимура Владимировича имелась жена. Изредка появлялась в загородном коттедже за городом, где поселился Тимур Владимирович. А детей у них не было, что крайне важно для Гали. Жена большую часть времени — по столицам и заграницам. Тимур в работе двадцать четыре часа.

Галя по крохам, намекам, слухам, деталям, оттенкам выстроила картину — это не семья, а договорное сосуществование. Я (Тимур) — тебе средства к шикарному времяпрепровождению, ты мне — спокойный тыл. На то, что тыл может быть надежным, крепким и вдохновляющим, Тимур, похоже, и не рассчитывал.

Водителем у Тимура был давний приятель Гали, вместе в школе учились. Галя его пытала: какая у Тимура жена? Безрезультатно. Ответ помужски примитивен: то в белом, то в черном, а иногда пестрая.

И вот теперь в преддверии Нового года Галя решилась на штурм. Или правильнее сказать, разведку боем. Потому что она ставила цель вызвать у Тимура ревность, показать свой успех у мужчин, но все — не утрированно, а слегка.

Лучше всего на роль завидного кавалера подходил Вадик. Он был хорош до онемения. Такой красавец один на миллион среднестатистических. Высокий, стройный, мощный разворот плеч (спасибо спорту), лицо крупное, как высеченное из гранита, волосы смоляные, волнующе вьются, подбородок волевой, и прекрасные большие серые глаза в обрамлении длинных ресниц.

На Вадика реагировали девушки и женщины почти без исключения. Спотыкались на улице, заглядываясь, строили глазки, кокетничали напропалую. Все — не в тему, как говорит сейчас молодежь. Вадику его красота досталась по недоразумению и была только в тягость. Он, конечно, привык и относился к своей неземной внешности как к инвалидному уродству. Люди невольно рассматривают пустой рукав или подвернутую штанину калеки. Интерес к нему — из той же области. У Вадика отсутствовали темперамент и честолюбие, чтобы воспользоваться подарком природы. Красота досталась ему по ошибке. Бодливой корове бог рогов не дает, но почему-то награждает обликом героя-любовника человека, у которого артистические данные отсутствуют даже в зародыше.

Несколько раз, когда Вадим приезжал в Москву, его отлавливали киношные помощники и ассистенты режиссеров, предлагали сниматься. И с Настей он познакомился в столице нашей Родины.

Она впервые прилетела в Москву, составила себе культурную программу посещения достопримечательностей. На Бульварном кольце хотела уточнить у прохожих, какой троллейбус довезет до Выставочного зала на Крымском валу. Шел молодой человек с такой-то внешностью — точно, местный.

— Простите, — обратилась к нему Настя.

— В рекламе не снимаюсь и сериалы не предлагать.

Настя опешила, оскорбилась и выдала то, что первое пришло на язык:

— Дурак!

Подошел троллейбус, они в него запрыгнули, следом еще ввалились люди, Настю и Вадика плотно прижали друг к другу.

— Извините, — тихо сказал Вадик, — я подумал, что вы из кино.

— Москвичи все снобы и зазнайки, — так же, злым шепотом, ответила Настя.

— Согласен. Но я из Пензы.

— А я сибирячка.

Они вместе вышли у Выставочного зала, осмотрели экспозиции, а потом долго кружили на каруселях парка Горького, ели мороженое и подкреплялись пивом с креветками.

Через год Вадик переехал к Насте, они поженились, родились близняшки.

Бабушка Гали говорила:

— Какого парня Настюха в Москве отхватила! Может, и тебе в столицу смотать?

А мама ревностно замечала:

— Намучается еще Настя с этим плейбоем.

Мама ошибалась. В быту и личной жизни Вадик был покладист и даже ленив. Кроме Насти, никто ему не нужен. На красоту глаз быстро замыливается. И Настя с Галей уже не замечали прекрасных черт Вадика. Какие прекрасные черты, когда опять забыл купить детям молочную смесь! И вторую неделю не может оплатить квартиру и телефон. Снова отключат. Вадику только одного хочется — подремать на диване с книжкой перед телевизором. Поднять его с дивана могли лишь любимая работа в НИИ радиосвязи да необходимость помощи Насте, которая с девочками вертелась.

Выполняя пожелание подруги — Вадик должен выглядеть на все сто, — Настя постаралась. У знакомого певца областной филармонии достала смокинг, лично уложила волосы мужу феном.

— Ну как? — спросила Настя, когда Галя в вечернем платье приехала к ним на такси, и показала на мужа. — Годится?

— Вполне.

Расфуфыренный Вадик, закованный в чужой костюм, в рубашку с накрахмаленной манишкой, придушенный бабочкой на шее, открыл рот, чтобы сказать, что думает по поводу этого представления.

Но жена, отлично уловив его настроение, быстро сказала:

— Ты хочешь, чтобы мы впервые за три года вместе, одни, отдохнули? Тогда терпи. Галя, мне кажется, Наполеон будет сражен.

— Ага, — вставил Вадик. — Как при Ватерлоо. Обращаю ваше внимание, девушки, что после Ватерлоо Наполеон сгинул на острове Святой Елены.

— Какой ты у меня умный! — чмокнула Настя мужа в щеку. — Иди, не посрами нашу семью. На обратном пути купи подсолнечного масла и сахарного песка.

— Позориться в магазине, покупать масло и сахар при смокинге и бабочке не стану! — строптиво возразил Вадик.

— Ладно, — быстро согласилась Настя. — Включу девочкам мультяшки и сама сбегаю.

Она отлично знала: Вадиму требуется одержать победу, чтобы дальше сдаваться без боя. Победы бывают маленькими, а последующие уступки — большими.

Появление Галины и Вадима в зале ресторана получилось эффектным. Когда вошли под ручку — он сногсшибательно элегантный, она умопомрачительно изящная, — все даже притихли, повернули к ним головы, кто-то присвистнул. Эта пара и в Букингемском дворце смотрелась бы на зависть.

Галя быстро отыскала глазами Тимура. Есть реакция? Есть! Лицо передернулось от досады и злости. Секунду не владел собой, но Галя успела заметить. Потом Тимур как ни в чем не бывало повернулся к собеседнику и спокойно продолжил разговор.

За столиком Гали, кроме нее и Вадика, сидели две командированные американки из Хьюстона, сопровождавший их представитель головного офиса из Москвы и чиновник местной администрации. Американки были безвозрастные — то ли тридцатилетние натуральные, то ли пятидесятилетние искусственно омоложенные. Мужчины: Вадим, столичный гость и чиновник — примерно ровесники. Чиновник английским владел только по анкете, на самом деле его словарный запас ограничивался десятком слов. Вадик свободно читал по английски, но разговорной практики не имел. На Галю и москвича легла ответственность за поддержание светской беседы за столом.

Вадим, как только увидел сервировку — слева от тарелки три вилки, справа три ножа, батарея фужеров, — помрачнел. И поесть не удастся. Чем больше дребедени столовой, тем меньше надежды на хорошую еду.

— Начинай с крайних ножа и вилки, — шепнула ему Галя.

— Без тебя знаю, — тихо огрызнулся он.

Когда знакомились, Галя представила Вадика бойфрендом. За этим английским расплывчатым «мальчик-друг» могло крыться что угодно — от мимолетных отношений до серьезных.

Американки улыбались, демонстрируя зубы невероятных белизны и прекрасной формы. Местный чиновник из московского сделал переводчика, просил донести до американок его тосты. Он был явно не дурак выпить, наливал между общими, произносимыми с эстрады, тостами, приговаривая: «Так у нас в Сибири принято». Американки и москвич сибирского ритма не выдерживали, быстро хмелели, Галина только пригубливала, настроение Вадима улучшалось. Уже не приходилось Гале пинать его под столом, незаметно сквозь зубы цедить:

— Улыбайся, зараза! Ты что сидишь, точно кол проглотил? Тебя зачем привели? Комплимент теткам скажи, олух!

Комплиментов Вадик не придумал, но, расслабившись, произнес длинную речь. Говорил о дальней радиосвязи. Сравнивал достижения Америки и России.

— Чтоб я что-то понял, — заключил местный чиновник. — Ну, нальем! И за радиосвязь между нашими странами!

Галя отчетливо услышала, как одна американка другой про Вадика сказала:

— Мой Бог! Мало того что у них при жутких морозах созревают подобные мужики! Но еще они и умные!

А вечеринка катила своей чередой. На эстраде шутил ведущий, выступали артисты, в том числе и выписанные из столицы, раздавались призы за быстрые и потешные конкурсы.

Настроение Галины, которая хоть и улыбалась натужно, воодушевленно общалась, было далеко не радостным. Тимур сидел к ней спиной, ни разу не оглянулся. И уже казалось, что та гримаса Тимура при их появлении только привиделась. По затылку понять, что у него на уме, невозможно.

Зато жена Тимура сидела так, что рассмотреть ее труда не составляло. Это был удар! Говорят: удар ниже пояса. Ерунда. Удар Галя ощущала от макушки до пяток. Мало того что жена Тимура была красива. Она была точным слепком Гали! Один и тот же тип и стиль. Невысокая стройная блондинка — это физический тип. Из гламурных журналов почерпнутый стиль — струящиеся волосы, болезненными пилингами отшлифованное до восковой глади лицо, неброский макияж и тэ дэ и тэ пэ. Сейчас, в ресторанном полумраке, они могут посоревноваться и посравниваться. Но заблуждаться не стоит. У жены Тимура совершенно иные возможности. Она в Швейцарии лицо делает, знаменитые стилисты над ее волосами колдуют, а Галя — у местного самородка и соседки по дому, которая хоть и открыла свой салон, но все-таки Сибирь не Европа.

О том же самом, о сравнении их края с заграницей, говорил местный чиновник, подсевший к одной из американок и по-свойски положивший руку на спинку ее стула. Рука сползала к плечу американки. Московский представитель, несколько минут назад принявшийся испуганно икать и таращить глаза, извинившись, отбыл в туалет. Шел между столиками неровно, кидало из стороны в сторону.

— Как тебя? Мэрлин? — дундел сибиряк. — Давай тебя буду звать по-нашему? Ты, — шаловливо поцарапал на бюсте американки пальчиком, — Маня. Поняла? Я Вася. А ты Маня. Усекаешь? Вот что тебе скажу, Маня, на территории нашей области ваших Франций пять разместится, а Бельгий — с десяток. Ловишь мысль? Чего «ейс»? Ну, тебя как женщину я раскусил сразу. Разведенка без вариантов…

Вечеринка подкатила к танцам. Официанты убирали грязную посуду, накрывали к десерту.

— Займи даму, — велела Галина Вадиму и указала, скосив глаза, на оставшуюся без мужского внимания хмельную американку. — Хоть про радиосвязь говори, но чтобы куртуазно.

Она встала и прошлась по залу. Переходила от одной компании к другой, перебрасывалась шутками и думала о том, что она — провинциальная идиотка, возомнившая, будто ей по зубам из всех суперов лучший супермэн.

— Потанцуем? — ее локоть жестко стиснули мужские пальцы.

Вывернула голову — Тимур. Смотрит зло, насмешливо, даже с легким презрением, будто знает за ней какие-то грешки, и одновременно веселится, подтрунивает, но не над ней, а над собой. Эти глаза! В них можно читать бесконечно, и никогда не надоест. И твое прочтение может быть ошибкой или откровением, истиной или страшным заблуждением. Уже ничего не понимаешь, и его захват твоей руки, совершенно не галантный, с излишней силой, кажется сладостным. Будто ты мазохистка природная.

— Хорошо, — согласилась Галя, тщательно контролируя свои реакции и слова. — Больно.

— Что?

— Отпусти, мне больно. Готова с тобой потанцевать, пытка необязательна.

— Извини.

Когда они медленно кружились в ритме музыки, удивительные руки Тимура обнимали ее плечи и талию, Гале ничего другого и не хотелось. Вот он — миг блаженства. Ее платье, глухое спереди, на спине имело большой, до талии, вырез. Рука Тимура лежала на ее теле и служила проводником сладостной энергии, от которой кружилась голова и слабели ноги. «До чего же мне приятно! — мысленно плавилась от счастья Галя. — Улет! Вот так бы умереть, то есть на всю жизнь застыть. Сейчас по-кошачьи замурлыкаю. Нет, раскисать нельзя, — приказывала она себе. — Нужны холодная голова и трезвый расчет. Да где ей взяться — холодной-то? Температура до сорока, наверное, подскочила. И на все расчеты, интриги мне плевать. Подольше бы музыка не кончалась».

— Парень у тебя красавчик, — сказал Тимур, наклонившись к ее уху и обдав своим дыханием.

Этот канал энергии помощнее руки на голой спине. Галя была близка к обмороку. Ее спасло, что взгляд уткнулся в смеющуюся жену Тимура, танцевавшую рядом с главой американской делегации.

— Смазливый, говорю, у тебя бойфренд, — повторил Тимур.

— Угу, — вырвалось-таки мурлыканье.

— Но, наверное, тупой как валенок.

— Кандидат технических наук, — не согласилась она, трезвея и придирчиво рассматривая жену Тимура.

— А я думал — жиголо. Из тех альфонсов, что бабы за деньги нанимают в качестве эскорта и ради жеребячьего мастерства.

Галя могла только в очередной раз восхититься прозорливостью Тимура. Он был гениален без скидок! До «жеребячьего мастерства» Вадика Гале, понятно, дела нет. Но ведь в определенном смысле она его наняла, и за плату.

— У тебя жена тоже очень красивая, — Галя постаралась, чтобы ее голос звучал ровно и нейтрально.

— Не жалуюсь.

«Очень плохо, что не жалуешься, — подумала она. — Я с удовольствием утешила бы».

— Ты серьезно?

Тимур замер, отстранил ее и посмотрел прямо в глаза. Галя с ужасом поняла, что предательский ее язык проговорил фразу, которая не предназначалась для чужих ушей.

Они были одного роста и смотрели глаза в глаза. Уже несколько секунд, сейчас начнут обращать на них внимание. И никуда не скрыться от требовательного взгляда Тимура. А ее, Галю, начинает заливать краска стыда.

— Конечно, не серьезно. Я глупо пошутила.

— А!

Он снова прижал ее к себе и продолжил покачивания медленного танца в ритм музыки.

— Замуж за него собираешься?

— Никогда! — вырвалось у Гали с излишней поспешностью. Пришлось смягчать. — Я еще не думала об этом. Я очень серьезно, откровенно сказать, старорежимно отношусь к браку. Понимаешь? Семья — это прежде всего дети. Можно сколько угодно сходиться-расходиться, мотать друг другу нервы. Но если появились дети, будьте добры не портить им жизнь. За цветком горшочным ухаживают, лелеют, а ребенка травмировать тем более преступно.

— Согласен. Мои родители развелись, когда мне было тринадцать лет. Они хорошие, умные, любящие меня. Старались, чтобы все прошло интеллигентно и безболезненно. А мне хотелось повеситься. Если бы в тот момент компания дурная подвернулась, пошел бы по кривой дорожке.

— Какой ужас! — искренне передернулась от страха Галя.

— Все нормально. Преступникам тоже способные руководители требуются. Шучу. Нам с тобой сегодня шутки не удаются. Галя, Галочка, Галина. Хорошее у тебя имя. Когда произносишь, будто во рту катаешь маленькую чистую теплую гальку, подобранную на пляже.

Оркестр сыграл последние такты, пронзительно и тонко, словно горевал вместе с Галей, что танец кончился.

Тимур подвел Галю к ее столику. Вадик встал, скосил глаза на вхлам пьяную американку:

— Ее надо уводить.

— Организуем, — сказал Тимур, развернулся, махнул рукой.

Подскочили мужчина и женщина, водитель Тимура и его секретарша, аккуратно подняли пьяненькую, повели на выход.

— Знакомьтесь, — сказала Галя.

— Вадим Крайнов

— Тимур Юдин.

Они пожали друг другу руки. Гале показалось, что она услышала их мысли. Наверное, ее перевозбужденный и перегретый мозг не терпел пауз и подбрасывал варианты. Но слышала она отчетливо, как Вадик, представляясь, подумал: «Это из-за тебя, Наполеон чертов, я тут слоном на ярмарке выступаю?» Тимур, в свою очередь, называясь, мысленно обозвал Вадика долбаным жигало.

Им не удалось после знакомства продолжить беседу. Галя увидела, что вторую американку, такую же нетрезвую, как и первая, обняв, транспортирует к выходу местный чиновник.

Быстро сказала Тимуру:

— Смотри налево. Мэрлин надралась, ее уводит налоговик.

Тимур проследил за ее взглядом:

— Я им не нянька. Тут несовершеннолетних нет.

Американец, танцевавший с женой Тимура, подвел ее к ним.

— Стив! — улыбаясь фарфоровыми американскими зубами, представился Вадику, единственному незнакомому, и протянул руку.

— Влад. Хау а ю? — ответил Вадик.

— Очень красивое платье, — сказала Галине жена Вадима. — Дизайн от Валентино, а исполнение азиатское. Меня зовут Аполлинария. Вы работаете у моего мужа?

Тимур вспыхнул, сжав губы в тонкую ниточку, зло процедил:

— Поля! Позволь тебе представить Галину Новикову, топ-менеджера нашей фирмы.

Испепеляющий взгляд, который он бросил на жену, был сладким медом, пролившимся на Галино сердце. Аполлинария, конечно, звучит древнегречески возвышенно, а Поля — исключительно простецки.

Заиграла музыка. Снова медленный танец. Из репертуара Леграна, мелодия сентиментальная до крайности, еще бы чуть-чуть в нотах поменять, и зазвучит душещипательность тюремного романса. Музыка не оставляла вариантов: танцевать, приглашать даму, кружиться с ней в тесных, допустимых моментом объятиях. Вадик называл медленные танцы узаконенным лапаньем.

Галя перехватила взгляд, который Аполлинария бросила на Вадика: приглашайте, я согласна.

Вот уж дудки! Мало ей Тимура! Галя ленивым небрежным взмахом руки прикоснулась к Вадиму. Он был совершенно туп! Не понимал игры взглядов и жестов. Пришлось, отвернувшись, чтобы никто, кроме Вадика, ее не увидел, процедить:

— Танцевать. Быстро! Приглашай, пошли!

Тимур с женой и американцем остались разговаривать. Галя с Вадиком танцевали. На них глазели. Вадик томился. Галя не могла сообразить: как она сейчас, когда Тимур, вежливо улыбаясь американскому начальнику, исподволь наблюдает за ней, должна выглядеть. Быть хмуро возвышенной? Или веселой и беззаботной?

Однажды Тимур на производственном совещании, когда Галя разразилась смехом над абсурдом очередной американской инструкции, сказал: «Твой смех возвращает в детство». Тимура не поняли, уставились недоуменно. Он поправился: «То, что нам кажется детскими играми, для американцев — стержень. Они не дураки, прошли серьезный путь становления бизнеса. Поэтому — без хиханья и хаханья, конструктивно — думаем, что ответить, чтобы не сильно наврать».

Веселиться, смеяться — самое лучшее, пришла к выводу Галя. И потребовала от Вадима:

— Смеши меня!

— Чего?

— Качественно смеши меня, чтобы все видели мое радостное лицо и слышали мой заливистый детский смех.

— Какой смех? — снова переспросил Вадим.

— Зараза!

Слово «зараза» у Гали и у ее подруги, жены Вадика Насти, служило ругательством на все случаи жизни.

— А ты сама не можешь посмеяться?

— Не могу, я же не сумасшедшая.

— Вот это спорно. Пощекотать тебя?

Он забрался пальцем в вырез ее платья на спине и поцарапал. Галя передернулась от возмущения.

— Прекрати! Господи, какой ты недотепа!

— Здрасьте! — обиделся Вадик.

— Быстро расскажи смешной анекдот.

— Ни один приличный в голову не идет.

— Рассказывай неприличные.

— Ну, без претензий! Сама попросила.

Эффект получился — лучше не придумаешь. Галя задирала голову, с неподдельным интересом, а также с оторопью и тихим ужасом слушала, как партнер что-то говорит, потом вскрикивала возмущенно, била его кулачком в грудь, как бы наказывая, и заливалась смехом.

Когда кончилась музыка, Вадик спросил:

— Нам еще долго тут кренделя выписывать?

— Можно уходить. По-английски, ни с кем не прощаясь. Плавно двинули в сторону вестибюля. За талию меня приобними, типа — мы воркуем. Этих анекдотов я тебе никогда не прощу! И Насте расскажу, какие мерзости ты в голове хранишь.

— О женщины! Сначала сами просят остренького, а потом возмущаются.

Вадим был рад, что представление окончено, и на угрозы неблагодарной Гали внимания не обращал. Даже предлагал по пути домой заскочить в магазин за сахаром и что там еще Настя просила.

У дверей Галя обернулась и тут же встретилась глазами с долгим и грустным, провожающим, взглядом Тимура. Последняя сладкая капля. Вспоминать этот взгляд, домысливать его смысл, мечтать можно будет несколько дней.

Така и Вака прекрасно знали, как из тети Гали, крестной мамы, вить веревки. Она позволяла им то, что родная мама запрещала, которая прекрасно видела, когда слезы — действительное несчастье, а когда — наглые капризы. Тетя Галя вообще не выносила их плача, тут же шла на уступки. Поэтому двойняшки отлично проводили время. Обедали овощным супчиком и куриными котлетками не дома, а в «Макдоналдсе», вместо дневного сна катались на лошадках в парке и скатывались с ледяных горок.

Наставление подруги: не давай им спуску, не потакай, сядут на шею — Галя выполнить не могла и к вечеру валилась от усталости. Блаженные минуты — когда Така и Вака купались перед сном, почитать им сказку на ночь, — и все, свобода. Хотя еще надо вытереть пол в ванной, потому что двойняшки, бултыхаясь, наливали на пол воды по щиколотку, простирнуть бельишко, отутюжить сухое, вчера выстиранное, в квартире разгромленной прибраться — это уже мелочи. Главное: Така и Вака спят, непроходящий страх, что они поранятся, обожгутся, травмируют свои хрупкие ножки-ручки или чего недоброго шею свернут, засыпал вместе с детьми.

Галя так выматывалась, что и на мысли-грезы о Тимуре сил не оставалась.

А тут еще Настин папа, добрейшей души алкоголик, больной человек. Каждый день просит:

— Галочка, детка, не одолжите на поправку здоровья «катеньку»?

— Кого? — недоуменно переспросила Галя, когда просьба прозвучала в первый раз.

— «Катенька» — это сотенная купюра. При министре финансов Сергее Витте рубль впервые стал конвертируемой валютой. Да и художественные достоинства купюр были выше всяких похвал. Особенно удался граверам портрет Екатерины Второй на сторублевой банкноте. За красоту и высокую покупательную способность народ назвал банкноту ласково «катенькой». В начале двадцатого века на «катеньку» можно было купить три коровы или десять пар отличных английских ботинок. Ныне, увы, мне хватит только на бутылочку самого дешевого пойла. Одолжите, голубушка?

Одалживала, потому что пьяненьким он мирно засыпал, прочитав несколько глав какой-нибудь умной книжки, или уходил на дежурство. Хмуро трезвеньким пытался помогать в уходе за двойняшками и только мешался под ногами. Проще было дедушку нейтрализовать «катенькой».

В новогоднюю ночь Така и Вака заснули поздно, после десяти. Перевозбудились. Галя педагогически неверно сначала завлекла их подарками от Деда Мороза, которые найдут утром. А затем, в отчаянии, рассказала сказку про детей, которые не хотят спать, и Бабай их может украсть. Така и Вака потребовали описать внешность страшного Бабая. Испугавшись, близняшки расплакались. Пришлось их утешать и дать слово, что не пустит Бабая на порог.

Дедушка был на дежурстве. Галя в одиночестве сидела перед телевизором. Новогодний стол представлял собой остатки картофеля фри и бутербродов с котлетами, принесенными из «Макдональдса». Даже шампанское не догадалась себе купить.

На экране натужно, как казалось Гале, веселились певцы и юмористы. Шутили плоско, пели фанерно. Взрывались фонтаны конфетти, летели спиральные серпантины, тоннами сыпались блестки. Для Гали все это — пир во время чумы. Ей было грустно-грустно.

Вспоминалась примета: как встретишь Новый год, так его и проведешь. «Вот уж дудки!» — утешала она себя. Мама однажды Новый год в больнице встретила, после операции аппендицита отходила. Аппендикс у человека один, и мама, слава богу, тьфу-тьфу-тьфу, больше в клиниках не лежала. Бабушка как-то Новый год в самолете отмечала. Говорила — очень романтично. Но весь год потом ни разу в воздух не поднялась. «И у меня все будет хорошо, даже замечательно. И сейчас неплохо. Только очень одиноко. Никому я не нужна, все мною пользуются, будущее отсутствует, потому что без Тимура будущее неполноценно, а он с красивой женой и гостями сидит сейчас в загородном доме у камина, коньяк потягивает, обо мне не думает. Да и чего думать? Кто я такая? Провинциалочка, под мировые стандарты подделаться желающая. Платье от Валентино в азиатском исполнении! Ну да, правильно! Китайский пошив. Но тоже недешево — триста баксов. Оригинал три тысячи стоит. Она, Аполлинария, может позволить себе такое купить. А я? На один вечер платье или лекарства бабушке, или маме дубленку новую, на старую без слез не посмотришь, или машину стиральную купить, или Таке и Ваке по кукле небывалой красоты, сама бы играла, завтра визгу и восторгов будет…»

Галя тяжело вздохнула. Жизнь не оставляла ей выбора. Хотелось праздника души, а получались одни компромиссы. Вот и сейчас. Из-за бредовой идеи позлить Тимура, заявиться на вечеринку с красивым парнем сидит тут в одиночестве и ногти кусает. Впрочем, Настю и Вадика давно следовало вырвать из лап быта и родительских забот. Ребята заслужили отдых, пусть короткий. Они как бегуны, у которых еще есть силы ногами перебирать, но лучше остановиться, передохнуть и с новым запалом на дистанцию выходить. Устали, что и говорить, ссориться по мелочам начали. Кто поможет? Только Галя.

И вот сидит она, все делающая правильно, то есть неправильно. Очень хочет себе приятно сделать и совершенно не может закрыть глаза на проблемы других, близких.

Гале захотелось плакать. Потому что было жаль себя, а еще больше — родных. Противоречие, оно же данная реальность. На экране прыгали одетые тетками мужики и девушки, наряженные бомжами. Все как бы шутили, но до Гали их юмор не доходил. Возможно, проблема не в качестве реприз, а в ее неспособности воспринимать тонкий юмор. Она всегда сначала в себе искала недостатки, а потом в других.

Надо было все-таки купить шампанского. Новогодняя ночь без шампанского, как… Как девушка без жениха, как лодка без весел, как эскимо без палочки… Как она, Галя, всем нужная, а себе самой бесполезная…

Настя в доме спиртного не держала, чтобы папу не провоцировать. Но по Галиным расчетам у дедушки образовалась лишняя бутылка, на «катеньку» приобретенная. И Галя знала, где он прячет заначку — за томами словаря Даля.

Она пошла в его комнату, вынула книги и достала бутылку.

Галя в винах и вообще в спиртном не разбиралась. Не любила его, не чувствовала прелести, поэтому все хмельное было ей на один вкус. Опять-таки провинциальный признак — не разглагольствовать о букете бордоских красных вин, рейнских белых и каких-то многолетних виски. Свою провинциальность Галя считала главным недостатком.

Дедушкино вино из бутылки с криво наклеенной этикеткой оказалось не таким уж отвратительным. Сладким и терпким. Вначале Галя пригубила: не отрава, от которой слепнут, глохнут и отправляются на тот свет? Нет, приятненько. Хотя химический анализ ее язык, конечно, произвести не может. Сходила в детскую, проверила, как спят Така и Вака, подоткнула под них одеяла. Вернулась и допила рюмку.

Легкий хмель ударил, не убрал горестей и тревог, только сделал их выпуклее и ощутимее. По прежнему хотелось плакать, теперь уже концертно — с подвываниями и стенаниями.

«Концерт» не начался, потому что зазвонил ее сотовый телефон. «Настя и Вадик, — подумала Галя, — бодренько и оптимистичненько отвечаем, чтобы ненароком не заподозрили, что крестная мама на шурупы рассыпалась».

Но на дисплее высветилось: «Тимур». Галя машинально глянула на нижнюю строчку, указывающую время — 23.10.

Она так долго себя жалела все последние полчаса, что факт звонка Тимура не произвел большого впечатления. Если бы Гале в данный момент позвонили из небесной канцелярии, она нашла бы, какие претензии выдвинуть.

— Привет! — поздоровался Тимур. — Хочу поздравить тебя с наступающим.

— Спасибо! Очень мило. Чего пожелаешь?

— Того, что ты сама хочешь.

— О-о-о! — раскатисто, с нервным смехом протянула Галя. — Даже не представляешь, как забавно это звучит из твоих уст. И тебе того же — чего желаешь.

— Странный у тебя голос. Хорошо отмечаете, веселая компания?

Фоновым шумом Галя слышала, что сам Тимур отмечает Новый год бурно. Смех, женские выкрики, музыка, звон посуды…

— Компания на зависть. Пугачева, Киркоров, Орбакайте, Задорнов, Петросян…

— Смотришь телевизор? — догадался Тимур.

— Верно. И одни и те же физиономии на всех каналах.

— Ты одна? — уточнил Тимур. — Где?

— Улица Кирова, дом семнадцать, квартира сорок четыре, код подъезда шесть, шесть, шесть. Число дьявола. Знаешь, кто дьявол?

— Кто?

— Ты. Принесла тебя нелегкая в наш город! Как я хорошо бы жила, если бы не ты!

У Гали брызнули слезы, давно копившиеся, и она нажала кнопку отбоя.

Плакала всласть пятнадцать минут, а потом из детской донесся сонный выкрик то ли Ваки, то ли Таки. Галя бросилась к ним. Посидела немного у кроваток, шмыгая носом и тихо приговаривая: «Баю-баю! Спите, мои крошечки!»

Она вернулась в большую комнату точно в момент, когда раздался звонок в дверь. «Дедушка за бутылкой пришел, — подумала Галя, бросила взгляд на настенные часы. Одиннадцать пятьдесят пять, принесла алкоголика нелегкая».

За порогом стоял Тимур.

— Привет! Успел в старом году или уже в новом?

Галя не удивилась. Вернее, она удивилась так сильно, что будто перепрыгнула в другую реальность, с иными законами, где визит Тимура в чужую квартиру не казался экстраординарным.

— Быстро раздевайся и переобувайся, — велела Галя. — Президент уже поздравляет, осталось три минуты.

Галя, как и все прогрессивное человечество, была рабой привычек, обрядов и ритуалов. Пропустить бой кремлевских курантов, первые звуки гимна — будто надругаться над собственной биографией.

Президент говорил хорошо. Просто и тепло, достойно и умно, точно заглянул в каждый дом и нашел самые правильные слова каждой семье.

Тимур крутил в руках бутылку дедушкиного пойла и, не соответствуя пафосу минуты, спрашивал:

— Это что? Это пьют?

— Не привередничай, — Галя быстренько сбегала на кухню и принесла фужеры. — Разливай, уже куранты бьют!

С НОВЫМ ГОДОМ! — взорвался салют над Красной площадью.

Вместе со всей Россией, раньше Москвы, которая еще в старом году пребывала, со всеми соотечественниками за Уралом, земляками, друзьями, родными и близкими, с теми, кого знали хорошо и с кем имели шапошное знакомство, кого любили и кого недолюбливали, кем восхищались и кого жалели, с учителями и недругами, с соседями и таежными искателями, с бедными и богатыми, со здоровыми и хворыми, молодыми и умирающими, дураками и умными, с альтруистами и пронырами, с безбожниками и монахами — со всеми, имевшими в эту минуту выражение лица детско-счастливое, а в уме — надежды на удачный год, они подняли фужеры, чокнулись и выпили.

— Я помолодел, — крякнул Тимур, — лет на двадцать.

Залпом выпившая Галя посмотрела на него удивленно.

— С пацанами в подъезде, средняя школа. Пили что-то подобное, рвались в мужскую жизнь.

У Гали ноги разбухли горячечно, а голова, казалось, юлой крутилось на шее. Пьяна! В самый ответственный жизненный момент!

И она опять вслух проговорила то, что думала. Какой страшный недостаток — выпаливать что думаешь, когда сильно переживаешь.

— Спокойно! — велел Тимур. — Садись. Ты не безобразно пьяна. Но момент действительно важный. Закусывай.

— Ты тоже, — плохо владея речевым аппаратом, но гостеприимно предложила Галя. — Бери что хочешь.

Скукоженный картофель фри и засохшие лужицы кетчупа смотрелись неаппетитно. Про надкусанные бутерброды Галя пояснила:

— Мои девочки не доели.

— Какие девочки? У тебя есть дети?

— Есть. Така и Вака, Таисия и Варвара, три года, двойняшки… Охламонки, тиранки, временами — заразы, временами убила бы…

— Погоди! — остановил ее жестом Тимур. — Это твои родные дети?

— Да, то есть нет. Крестницы. Настя — их мама, моя любимая подруга. А папашу ты видел. Я с ним на новогоднюю вечеринку заявилась. Он хороший, хоть и смазливый, и Настю любит, а над Такой и Вакой вообще дрожит как придурочный. Но, зараза, не помнит, какие велели продукты купить по дороге с работы…

— Стоп! Стоп! Стоп! Тот Вадим…

— Муж моей Насти, мне как брат. Настя его вырядила во фрак из филармонии, чтобы меня оттенял и соответствовал. Комедия положений. И ты, Тимур, в этой комедии главный виновник.

— Обо мне во втором действии. А дальше?

— Что «дальше»? Ты все видел. И не ешь, не угощаешься. Да и нечем. Вообще я прилично готовлю, люблю на кухне покудесничать. Штрудель венский, сырная закуска в листьях китайского салата с оливками… Знаешь, начальничек! Мне иногда кажется, что все наши заморочки на фирме не стоят доброго вечера, когда ты с толком и расстановкой детей интеллект развивала, а потом готовила ужин для усталого и любящего мужа. Ты не понимаешь! Биологически не можешь понять, что ублажать любимого — трудно, сложно, интересно и, главное, почетно. Вам нужно, чтобы мы — в горящие избы, коня на скаку, нейролингвистическое программирование, хрен собачий… Ой, если бы ты знал, какие мне Вадик во время танца анекдоты рассказывал для счастливого смеха! Это просто ментальная дефлорация. Почему я должна тебя завоевывать? Ответь мне! Почему не наоборот?

— Потому что я не хрен собачий, как ты выразилась. И меня молотило по полной программе. И я карабкался, кожу сдирал, улыбался подобострастно тем, кто по мозгам не стоит моего мизинца, научился морду лица держать. Самое противное! Знаешь, самое противное — пресмыкаться перед ничтожеством.

— Это гордыня. — Галю речи Тимура отрезвили. — Называть кого-то, главенствующего, ничтожеством — плебейская гордыня, провинциальное честолюбие, сама им страдаю. Тимур, но ведь есть и другая, личная жизнь, — не удержалась Галя от вопросов, которые более всего ее волновали. — У тебя жена на загляденье красавица…

— Звенья одной цепи. Честолюбие коротышки. Схватить, заполучить самую красивую и эффектную. По большому счету — купить, какие бы высокие слова во время сделки не произносились. Жена как деталь интерьера или экстерьера.

— Ты жалуешься?

— Отнюдь. У меня все в ажуре.

— Почему тогда приехал?

— Га — ль-я, — каждую букву ее имени он прокатал в языке, — ты мне очень нравишься. Нет, не точно. Я тебя люблю. Думал, просто нравишься, на вечеринке понял — люблю безумно. Даже сейчас, когда ясность внесена, умом понимаю, что Вадима просто использовали, но убить его, отца двоих детей, все равно подмывает. Я же видел, как он щекотал тебя во время танца, как ты смеялась! Если не хочешь, не готова, не отвечай мне сейчас, подумай. Только помни — я думаю о тебе каждую минуту. Мечтаю, чтобы все у меня с тобой было по-серьезному, семья, дети, штрудели и сыр в листьях…

— Тимур! Я сначала опьянела от дедушкиного портвейна, потом протрезвела, а сейчас снова будто под градусом. Мне и думать нечего. Я давно тебя люблю, и чувство мое как… как, — не могла подобрать Галя слова, — как зараза.

Така и Вака, босые, во фланелевых пижамах с веселеньким рисунком, стояли утром перед диваном, на котором у стеночки спала тетя Галя, а с краю — незнакомый дяденька.

— Эй! — принялись они трясти его за плечи.

Тимур открыл глаза и уставился на маленьких лохматых девочек.

— Ты Дед Мороз? — спросила одна.

— В общем, целом… — плохо соображал Тимур.

— Давай подарки! — потребовала вторая и начала стаскивать с него одеяло.

— Стойте! Подождите! Не тяните! — испуганно закричал Тимур.

Проснулась Галя:

— Така, Вака? Встали? Ну-ка быстро умываться, чистить зубы!

— А подарки? — в один голос капризно возразили близняшки.

— Будут подарки, — заверила Галя. — Но только чистым, умытым, переодетым девочкам. Шагом марш в ванную!

Близняшки подчинились и только вышли из комнаты, Галя и Тимур вскочили, с реактивной скоростью принялись одеваться.

Когда они завтракали, позвонили родители из дома отдыха. Трубку захватила Така и радостно сообщила:

— А нам Дед Мороз подарил красивых кукол!

Вака наклонилась к микрофону и добавила:

— И он голый с тетей Галей спал!

Тихий ангел

Дарья была не первой, у кого разошлись родители. Когда учились в пятом классе, отец Мишки Купцова сделал семье ручкой. Через два года мама Наташи Суворовой влюбилась в хирурга, который удалил ей бородавку, и ушла жить к бородавочнику. Мишка и Наташка очень переживали. У Мишки появился тик, дергался глаз и прозвище Моргало приклеилось. Наташа закурила, яростно и много смолила — назло врачам и всему минздраву, который предупреждает.

Они сидели на бульваре. Наташа, задрав голову, практиковалась в пускании колечек дыма. Мишка чертил прутиком на дорожке. У него эта привычка с детства. Даша помнила, как он рисовал кораблики и танки, а теперь его абстрактные художества сильно смахивали на женский торс.

— Мои предки разбежались, — сказала Даша максимально спокойным голосом. — Развод оформили.

— Добро пожаловать в клуб! — усмехнулся Мишка.

И насупился. Дарья знала: старается сдержать тик.

— Кто? — спросила Наташа. — Фазер или мазер соскочил?

— Фазер. Папочка полюбил другую женщину. А мамочка от благородства чуть не лопается: ты должна понять чувства своего отца! — передразнила Даша. — Гады!

— Подонки! — согласился Мишка.

— Особенно врачи, — подтвердила Наташа.

— Как так можно? — Дарья шмыгнула носом, маскируя предательские слезы. — Как можно любить их безумно и одновременно ненавидеть?

Наташа и Мишка, прошедшие через горнило подобных испытаний, заверили: можно!

И еще сказали: сейчас больнее всего, потом легче станет, но полностью не пройдет никогда. Это как вирус в компьютере, для которого антивирусной программы не придумали и придумать невозможно. И жесткий диск, то есть предков, на свалку не выбросишь.

Наташа и Миша говорили без пафоса, сострадания, просто и жестоко, почти равнодушно, как и говорят подростки о проблемах, над которыми ночами слезы льют.

Родители Даши и папочкина новая жена, носившая сырное имя Виола, были людьми образованными, наслышанными про травму, которую наносит ребенку развод. Поэтому вели себя до тошнотворности оптимистично и деликатно. Неестественно предупреждали любое желание Даши, закрывали глаза на плохие оценки в школе, на Дашкины капризы. Их заискивание как нельзя лучше демонстрировало — в ее жизни случилась трагедия. Почти такая же страшная, как смерть ее старшего братика с условным именем Костя.

Братик родился за пять лет до Даши и прожил две недели, зарегистрировать его, получить свидетельство о рождении не успели. Умер ночью по причине СВСМ — синдрома внезапной смерти младенца. Это когда младенец засыпает вечером и больше не просыпается. Никто в мире не может раскрыть тайну СВСМ, хотя дети гибнут и гибнут.

О том, что у нее был братик, Даша узнала, когда ей было десять лет, и это произвело на нее громадное впечатление. Ее мучили кошмары ночью и дикие фантазии днем. Казалось, что этот Костя незримо присутствует в ее жизни, наблюдает, критикует, комментирует, упрекает за каждую мелкую провинность или ошибку и постоянно напоминает: ты-то жива, а я умер, где справедливость? Он представлялся вредным детиной, вроде старшеклассников, которые врывались в раздевалку перед физкультурой, норовили мимоходом ущипнуть ниже спины или тискались в гардеробе. Сильные, здоровые и все как на подбор агрессоры.

Дарья приставала с расспросами к родителям: какой он был, мой братик? Но у мамы и папы по прошествии лет боль утраты притупилась, они редко вспоминали первенца, от которого даже фото не осталось. Зато смешно рассказывали, как все: две бабушки, два дедушки, папа и мама стерегли Дарью по ночам, чтобы не случился ужасный СВСМ. У них был скользящий график ночных дежурств, то есть кто-то постоянно сидел рядом с ее кроваткой, не спал и караулил ее дыхание. Одна бабушка вязала на спицах, другая читала дамские романы, один дедушка разгадывал кроссворды, другой при свете слабой лампы корпел над служебными бумагами. Маму и папу от ночных дежурств освободили, потому что папе нужно было работать, а мама за день до изнеможения уматывалась. Но оба они, папа и мама, — в этом юмор — несколько раз за ночь вскакивали, не продрав глаза, неслись в детскую, проверять, дышит ли Дарья, не уснул ли караульщик.

Наверное, это были очень счастливые месяцы ее жизни. Но Даша их не помнит. Самое раннее из воспоминаний — полет к потолку, дыхание перехватывает, приземление в теплые папины руки. Он снова ее подбрасывает, полет, счастье, радость, визг — ах, я уже в мягких, надежных папиных ладонях. И еще из раннего — сознание абсолютной, волшебной маминой власти. Больно, упала, стукнулась — подует мама, и боль с коленки уходит. Ночью к ней прибежишь, потому что мертвый братик пригрезился, мама руками укутает, и становится благостно. Они спали на боку: Даша, мама, папа — обнявшись, уютно вписавшись друг в друга. Дарья чувствовала мамино и папино тепло, с которым ничего не могло сравниться.

И чего бы им не жить и дальше? Маме и папе! Чего бы им совместно не радоваться, глядя на дочь, во младенчестве не погибшую, а теперь по внешним данным на первую девушку в классе претендующую? Успеваемость средняя, от «четверки» до «тройки», — то, что и нужно, чтобы не прослыть ботаником или тупицей. Братик умерший помучил воображение и благополучно сгинул. При необходимости память о нем можно было призвать — когда требовалось слезу пустить или загадочной особой с тайным прошлым предстать перед новой подружкой или незнакомым парнем.

Если Дашу спросить, какой стала мама после развода, ответ был бы — стерильной. В это слово Даша вкладывала смысл: ровной, спокойной, безучастной, сдержанной, будто у нее сильно голова болит, но врачи сказали — это до конца жизни, терпите и сосуществуйте с мигренью. Мама не смеялась над смешным, а слабо улыбалась, не кипятилась, не орала, как бывало, когда Даша что-нибудь выкинет, а стерильным голосом изрекала: «Подумай над своим поступком, он неблаговиден» или: «Подумай над своим поведением, оно оставляет желать лучшего».

— Чего думать? Чего думать? — заводилась Дарья. — Чего ты со мной общаешься как из телевизора, как из передачи про психов? Я нормальная! А ты! Ты стала амебой стерильной, как монашка пристукнутая. В церковь не ходишь?

— Нет. У тебя есть ко мне претензии?

— Вагон и маленькая тележка.

— Конкретнее.

— Почему ты не сражаешься за папу, не бьешься, не рыдаешь, не ставишь вопрос ребром?

— Зачем? — мама с легким удивлением пожала плечами.

— Чтобы он к нам вернулся!

— Зачем? — с тем же выражением лица повторила она.

— Чтобы у меня был отец, у тебя — муж, а все мы вместе — прекрасная семья.

— Отца у тебя никто не отнимал. Прежней семьи никогда не будет. Выкинь из головы глупые планы.

— Ага! Я — выкинь! Вслед за тобой? Ты так легко перечеркнула вашу с ним любовь, нашу семью, мое детство, братика умершего…

— Стоп! Тебя уносит. Прошлое не зачеркивается и не девальвируется. Братик… ты до сих пор о нем думаешь, это мучает тебя?

— Давно не мучает, — вынуждена была признаться Даша. — Так, к слову пришлось. Но меня бесит твое абсолютное спокойствие! И преступное бездействие!

— Успокойся. Объясняю тебе по пунктам и надеюсь, в дальнейшем не возникнет потребности еще в одном подобном разговоре, они психического здоровья не прибавляют. Первое. Ты моя дочь, и обсуждать с тобой свои душевные переживания я не стану. Потому что, во-первых, не желаю обременять тебя недетскими знаниями. А во-вторых, вообще не приемлю женской дружбы взасос между матерью и дочерью. Следующее…

Мама хотела быть строго логичной, но запуталась.

— Второе, — подсказала Дарья. — У «первого» было два подпункта.

— Да, второе. По складу характера я интроверт, поэтому мне легче и проще переваривать проблемы внутри себя, ни с кем не делясь, не советуясь, не плача на груди у сердобольных подруг. Знаю, проверено на опыте, процесс переваривания когда-нибудь закончится, и я смогу дышать полной грудью, восстановлюсь. Тебе надо потерпеть. Пожалуйста, потерпи!

— Это как я суп варила? Помнишь? Хотела вас с папой порадовать, после ангины выздоравливала. Бросила все имеющиеся продукты в кастрюлю, они кипели и кипели, я уснула. Суп превратился в мутную густую жижу, которую отправили в унитаз. Так и ты перевариваешь?

— Похоже, — согласилась мама.

— Но я так не могу! У меня все клокочет! Мне хочется действовать!

— Запишись в спортивную секцию или в бассейн.

— В четырнадцать лет? — возмутилась Даша. — У нас все, кто спортом занимаются, уже асы, а я буду позориться на скамье запасных?

— Хорошо, спорт отменяется. Дай подумать.

Мама нашла решение — купила Дарье боксерскую грушу.

Два грузчика, надрываясь и пыхтя, втащили в Дарьину комнату аппарат — на полу тяжеленная круглая станина, от нее идет металлическая палка, далее тугая толстая пружина, и все венчает груша, покрытая кожей в красно-черную полосочку. Такого не было ни у кого из Дашиных друзей!

Она приклеила на грушу фото новой жены папы и дубасила по нему утром и вечером. Фото попросила в очередную «папскую субботу», как она называла выходные, проводимые с отцом и Виолой. Папа гордо улыбался, когда Виола протягивала снимок. Девочки начинают дружить. Как же! Знал бы, для чего фотка. Еще узнает.

Даша никогда прежде не делала зарядку и вообще физические упражнения терпеть не могла. Но теперь с удовольствием скакала вокруг груши, пыталась даже ногой заехать по Виоле, повторяя приемы восточных единоборств и издавая возгласы киношного ниньдзя.

— Ты вопишь как резаная, — говорила мама Дарье, потной и возбужденной, идущей в душ.

— Ага! Надо было папочке нам ластами помахать, смыться, чтобы заставить меня физкультурой заниматься.

Однажды, возвращаясь из душа, вытирая полотенцем мокрые волосы, Даша застукала в своей комнате маму. Она медленными слабыми движениями ударяла в уже изрядно потрепанную фотографию Виолы. Мама била легонько, точно разведуя, пробуя на прочность грушу или сам метод на эффективность. Когда колотила Дарья, груша моталась из стороны в сторону, а у мамы лишь покачивалась.

— Сильнее бей, — посоветовала Даша.

Мама смутилась, покраснела.

— Глупости все это, — сказала она и мелко потрясла головой, будто отгоняя ненужные вредные мысли и желания. — Детский сад. Пожалуйста, не показывай этот аппарат папе, когда придет.

— А то! — ответила Даша.

«А то» было любимым словечком Наташи Суворовой, Дарьиной подруги. И обозначало оно согласие или отказ — в зависимости от того, что хотели услышать. Ведь мама могла подумать, что дочь имеет в виду: «А то я не понимаю, что папе будет неприятно, зачем его обижать». На самом же деле расшифровка абсолютно противоположная. «А то я упущу момент, — думала Даша, — когда вытянется лицо фазера!»

Бабушки и дедушки, конечно, переживали развод Дарьиных родителей. Но, как и мама, покорились судьбе. Мол, всякое в жизни случается, люди сходятся и расходятся, теперь такое сплошь и рядом, главное — чтобы все обстояло интеллигентно — без истерик, проклятий, выцарапываний глаз и прочих некультурных явлений. Повлиять на решения взрослых детей мы уже не в силах, поэтому принимаем положение вещей и стараемся облегчить переживания страдающих, то есть Даши и ее мамы.

Мама сразу пресекла попытки участливых родителей, указала на дистанцию — не приближайтесь со своими соболезнованиями, хотите помочь — не говорите со мной о разводе. Бабушки испытали разочарование — им хотелось обмусоливания (конечно, интеллигентно возвышенного) страстей и пороков зятя и сына. Дедушки облегченно вздохнули, потому что им совершенно не хотелось полоскать кости сыну и зятю. И все сошлись во мнении, высказываемом в качестве предположения: возможно, все проблемы Дашиных родителей заключаются в излишней бесстрастности и холодности ее мамы.

Дарье аккуратненько и деликатненько донесли эту мысль. Она же безо всякой деликатности прямо заявила маме:

— Бабы и деды говорят, что ты — человек в футляре, никого за упаковку не пускаешь.

— Далее?

— И поэтому папа тебя бросил.

— Насчет футляра — согласна. Но ты, Дашка, внутри него сидишь. В детстве была полностью — телом, мыслями, страхами, болезнями. Потом стала выбираться. Это называется самостоятельность — естественная, вырастаемая и правильная.

— Что-то осталось, — пробормотала Даша.

— Осталась навсегда и навечно, только для тебя, возможность нырнуть в мой футляр по первому желанию и требованию. Но внутри футляра маленькие футлярчики, мы уже с тобой говорили. Твои проблемы — мои проблемы. Но мои проблемы — не твои проблемы.

— А папа?

— Он был единственным, кого я впустила.

— И что?

— Откуда у тебя манера говорить и спрашивать междометиями и союзами — «и что?», «а то?», «ну, и?».

— От Наташки Суворовой. Она вообще на звуки переходит. Представляешь, клеится к ней какой-нибудь ботаник, а Наташка скривится, пальчиком в сторону потыкает и «с-с-с-с-с» произносит. С таким пренебрежением, что всем, включая ботаника, становится понятно, какое он чмо и должен мелко трусить за горизонт. У меня так не получается. Мне тысячу слов выдать хочется. Мама! Ты не договорила. Впустила папу в свой футляр, он там пожил и…?

— Это же не рай. Возможно — наоборот. Его нельзя осуждать за то, что, увидев мою подноготную, не приклеился навечно.

— Мама! — заорала Дарья на всю мощь легких.

Мама осуждающе покачала головой, воткнула указательные пальцы в уши и потрясла, избавляясь от треска в барабанных перепонках.

— Мама! — перешла на громкий шепот Дарья. — Ты себе цены не знаешь! Таких, как ты, — одна на миллион. Нет, таких изумительных вообще не рождалось! Красивая, умная, благородная — упасть и не встать. Ты, вот я сейчас поняла, ты — реинкарнация святой богини! Точно! Все земные мужики не годятся тебе в подметки, включая моего дорогого любимого папочку.

— Дарья, тебя опять уносит.

— Скажешь, я неправильно говорю?

— Скажу другое. Как ты, дочь, на меня не похожа! И какое это счастье!

— Не понимаю.

— И хорошо. У тебя еще вся жизнь для осмысления. Было бы обидно сейчас сразу все понять, разложить по полочкам. Вернемся к мирскому и простому. Не слишком напрягаешь папу и его новую жену, бабушек и дедушек? Ты завалена подарками, ты уже просишь то, что тебе не нужно.

— Они все время спрашивают: чего ты хочешь, чего ты хочешь? Им только свистни. Я похожа на умирающую девочку, которую напоследок балуют.

— Что за дикие сравнения! Полагаешь, это красиво, благородно — корыстно использовать чувства пожилых людей?

— Нормально! За свои подарки бабы и деды имеют полный комплект проявления моей любви. Если я обнимаю за шею одну или другую бабушку и шепчу, мне же ничего не стоит: «Ты моя голубушка ненаглядная!» — и все! Бабушки на седьмом небе от счастья. За прошедшие полгода и три месяца вперед подарки оплачены.

— О, господи! — тихо ужаснулась мама.

— Чего «господи»? Я их люблю? Люблю! Я не врала? Не врала! Кому плохо? Только тебе, потому что в твоем футляре плохая вентиляция.

Мама встала и вышла, прекратила-отсекла дальнейшие разговоры. Даша понимала, что маме больно. Но и самой Даше несладко. Она бы обошлась без подарков, сама приплатила бы за исполнение единственного и очень острого желания — чтобы папа вернулся и все было по старому. Но ей со всех сторон дуют в уши: невозможно, обратного хода жизнь не имеет. Горе, поняла Дарья, — это когда тебе хочется невозможного прошлого.

Дарья позвонила дедушке Володе, папиному отцу:

— Дедуль, надо встретиться.

— К нам приедешь или на нейтральной территории?

— Лучше на нейтральной.

— Сводить тебя сегодня в обед в ресторацию?

— Согласна.

— Школу прогуляешь?

— А ты мне записку напишешь, мол, по уважительной причине отсутствовала.

— Договорились. В два часа встречаю тебя на Дмитровской. Пока!

Единственная внучка, обожаемая бабушками и дедушками, Дарья в разные периоды отдавала предпочтение им по очереди. В раннем детстве, рассказывают, она жить не могла без бабушки Иры, маминой мамы — теплой, толстоуютной, очень домашней и ласковой. Любовь пригасла, когда бабушка решила обучать внучку вязанию и вышиванию крестом. Дарья переключилась на дедушку Васю, маминого папу, заядлого рыбака. Потребовала, чтобы у нее были личные удочки, вставала на заре, тащилась с ним на пруд около дачи, мечтала о рекордном улове и поражала одноклассников знанием разницы между лещом и подлещиком. Но рыбалка постепенно наскучила, как и вязание крючком. Настал черед влюбленности в бабушку Лену, папину маму. Это была странная влюбленность, потому что бабушку Лену, романтичную и трепетную, Дарья терзала страшными кладбищенскими сказками про мертвецов, вылезших из могилы, про путешествующие протезы, которые отрывали у людей части тела, про кровавые простыни, летающие над пустынными улицами, про ожившие инструменты стоматолога. Бабушка таращила в испуге глаза, хваталась за сердце и бормотала:

— Деточка, где ты набралась этих кошмаров?

— Их Наташка Суворова сочиняет, — честно отвечала Дарья.

— Что за странные фантазии у девочки! Может, тебе лучше не дружить с ней?

— А с кем дружить, с Олькой Глуховой? У нее одни мальчики на уме, и как целоваться надо, и что мужчина и женщина куда друг другу засовывают. Хочешь, расскажу?

— Нет! — махала бабушка руками. — Пусть будут лучше мертвецы и гроб на семи колесах. Почему у него, кстати, семь колес?

— Я же тебе объясняла! Восьмое отвалилось, поэтому гроб, когда скачет, припадает, тарахтит, из него высовывается синяя рука с черными ногтями и хватает людей.

Дарья шлепнулась на пол, прикрылась пледом и весьма натуралистично изобразила корчи мертвеца. Ей нравилось дразнить бабушку, и она с удовольствием после бабушкиного: «Дай мне капли!» — неслась к аптечке, хватала лекарство и рюмку, капала в нее валерьянку и предлагала выпить двойную дозу, потому в запасе еще история про взбесившуюся бормашину.

Последние года полтора на первые позиции вышел дедушка Володя и стал Дарьиным фаворитом. Он был похож на папу (точнее — папа на своего отца) и казался символом абсолютной, хотя и несколько загадочной мужественности — ироничный, с хитрым блеском и затаенной насмешкой в глазах, с полуулыбкой на губах.

Выдающиеся качества дедушки Володи подтверждали и остальные члены семьи. Однажды Дарья подслушала, как обе бабушки говорили, что с возрастом он угомонился и помудрел, да и внешне изменился в лучшую сторону. В молодости у него была буйная грива непокорных, жестких, спирально вьющихся, черных волос. Теперь они поредели и поседели, что дедушку очень украсило. Бабушка Ира сказала: «Была бы борода — вылитый Карл Маркс».

В этот момент Дарья вылезла из-за кресла, за которым пряталась, желая уточнить:

— Кто это Карл Маркс?

Бабушки переглянулись. Не потому, что удивились появлению внучки, они прекрасно знали, где она сидит. Их поразило, что ребенок не знает, кто такой Карл Маркс.

— В наши годы портреты Маркса, Энгельса, Ленина висели на каждом углу, — сказала бабушка Ира.

— Если бы тринадцатилетний ребенок признался, что не знает этих имен, — подхватила бабушка Лена, — его бы записали в умственно отсталые.

И обе они с осуждением посмотрели на Дашу.

— Ой-ой-ой! — защищалась она. — Подумаешь! Сравнили свою старую молодость и мою новую. Этот Карл Маркс был хотя бы умным?

— Он был гением! — торжественно изрекла бабушка Ира.

А бабушка Лена подтвердила:

— Его учение до сих пор как призрак бродит по Европе.

Через некоторое время, желая подлизаться к дедушке Володе, Дарья сообщила ему:

— Наши бабули считают тебя гением.

Дедушка довольно улыбнулся, но насмешливо подмигнул:

— Если тебе нужна мелочишка на карманные расходы, можешь не упражняться в грубой лести.

Легонько щелкнул ее по носу и поцеловал в лоб. Это было чертовски приятно! Вообще приятно, когда тебя любят — как постоянно парить и нежиться на теплом облаке. Но самому всех любить одинаково невозможно. И тот, кто становится исключительным объектом обожания, дарит особое удовольствие. Папа всегда был исключительным, вне зависимости от периодов Дарьиного взросления. А потом взял и предал ее, променял на блеклую Виолу. Дедушка Володя никогда бы так не поступил!

В ресторане они отлично пообедали, поговорили о школьных делах Дарьи. Главный вопрос она задала, когда принесли чай и пирожные.

— Как тебе молочница?

— Кто? — не понял дедушка.

— Папина новая супруга.

— Почему молочница?

— Имя как у дешевого сыра. Что ты о ней думаешь?

— Нормальная женщина. Только не говори, что Виола тебя обижает.

— Наоборот, она передо мной… как это, когда хвостом виляют?

— Лебезит?

— Точно. Виола — настоящая либездя!

Дедушка невольно хохотнул, но осуждающе покачал головой.

— Она хочет казаться добренькой, — продолжала Даша, — но только притворяется.

— С чего ты решила?

— Они меня уже на три выходных забирали. Кино, прогулки по скверу, парк с аттракционами, обед в кафе и прочая обязаловка. Тужатся и тужатся продемонстрировать, что, мол, все у нас прекрасно. А на самом деле все отвратительно! И Виола не добрая, а злая внутри мымра.

— Откуда ты знаешь?

— Дети и собаки, — категорично заявила Даша, — всегда чувствуют истинную доброту.

— Ерунда! — скривился дедушка Володя. — Маленькие дети считают хорошими тех, кто даст им конфетку. Дети постарше, умей разбираться в людях, не поддавались бы сладким уговорам маньяков и не отправлялись бы с ними на верную гибель. Собаки — не более чем животные. Легко могут искусать ребенка, если увидят в нем угрозу.

— Но так считается! — упорствовала Даша.

— Так считают те, кто верит в хлесткие фразы, афоризмы и прочие крепко сбитые выражения. Кодируют себя так называемыми мудрыми мыслями. А ловко сбитые слова — все равно только слова. Конечно, есть народная мудрость: пословицы и поговорки. Но на каждую пословицу, имеющую один смысл, обязательно найдется другая с противоположным значением.

— Например?

— Сытое брюхо к ученью глухо. И — тощий живот ни в пляску, ни в работу.

Дашенька, мне бы хотелось, чтобы ты критично относилась к зомбирующим псевдооткровениям. Не повторяй ошибок своей бабушки Лены. Когда-то в молодости был у нас конфликтик, желая пошутить, оправдаться и отчасти переложить на нее вину, я имел неосторожность сказать: «Ты просто не умеешь выходить замуж». Дернула меня нелегкая за язык! Она восприняла мои в общем-то глупые слова как истину в последней инстанции, как собственный роковой недостаток. Какое, к лешему, может быть умение или неумение выходить замуж? Это ведь не на скрипке играть или на коньках кататься. А бабушка твоя чуть что: «Ах, мне не дано правильно выходить замуж!» Затерроризировала!

— Дедуля, — поразилась Даша. — Ты с бабулей тоже стоял на грани развода?

— Неоднократно, — признался дедушка. — Мы же не святые и не блаженные.

— Но вы все-таки не разошлись! Ты не поступил как папа!

— Деваться было некуда, — хитро улыбнулся дедушка. — Твоя бабуля обязательно вляпалась бы в другой неудачный брак, потому что…

— Выходить замуж не умеет! — закончила Даша, и они вместе рассмеялись. — А в каком возрасте ты угомонился? И что бы делал, пока не угомонился?

— Чья терминология — «угомонился»?

— Неважно, колись!

— Правильнее будет сказать, что мы с бабушкой угомонились одновременно. Она — ревновать, я — давать поводы для ревности.

— Значит, папа поторопился, они с мамой не дождались, пока угомонятся?

— Внученька, мы имеем то, что имеем. Тебя все любят…

— Еще бы меня и не любили!

— Скромность украшает.

— Этот афоризм, по твоему совету, я воспринимать не буду.

— Что конкретно тебе не нравится в Виоле?

— Все! От «а» до «я», от макушки до пяток. Ненавижу! Представляешь, как-то своим лилейным голосочком мне сообщает: «Я всегда мечтала о дочери, тихом ангеле. К сожалению, у меня детей не будет». Ну, дальше тра-ля-ля, какая я чудная и красивая. Еще бы она выродков наплодила! А вы бы у их колыбели сидели и стерегли! Фигу! Я ей покажу тихого ангела!

— Дашуль, ненависть твоя недетская. Или, — задумчиво пожал плечами дедушка, — напротив — совершенно детская. Потому что только в детстве ненавидят слепо, бездумно и жестоко. Надо взрослеть, малышка! Тебе сейчас кажется, что папин уход лег на тебя позорным пятном, будто в тебе окружающие увидели тайные недостатки.

— Если бы я была умопомрачительно прекрасной и папа любил меня по-настоящему, он бы не бросил нас! — зло процедила Дарья.

— Значит, я прав. Тебя заласкали со всех сторон, а ты внутренне уверена, что обладаешь изъянами, которые позволили папе уйти. А дело-то не в тебе! Папа ушел, потому что полюбил другую женщину.

— Сильнее, чем меня?

— Не сравнивается, это разные любови.

— Но если бы Виола не нарисовалась на папиной работе, он бы так и остался с нами?

— Не исключено.

— Что и требовалось доказать! Во всем виновата молочница!

— Тебе обязательно нужен враг, — не спросил, а констатировал дедушка. — Растоптать его, раздавить, стереть в порошок. Отомстить.

— Это плохо? — с вызовом спросила Даша.

— Да! — серьезно ответил он. — С высоты своего возраста могу судить: месть — это как ожидание прекрасного хмеля от великолепного вина. Но в итоге оказывается, что лакаешь уксус. Удовольствия — ноль, а сил душевных потрачено много. Их бы на пользу людям. Твою бы злобу да на…

— Алгебру или геометрию? Подтянуть успеваемость? — с обидой и вызовом перебила Даша.

Дедушке ничего не оставалось, как кивнуть и развести руками: сама все понимаешь.

Даже он, мудрый, не был способен вникнуть в глубину несчастья внучки. По сути, отделался общими рассуждениями и тривиальными советами. Никто ей не товарищ и не помощник!

Дарья насупилась. Дедушка посмотрел на часы.

— На работу опаздываешь? — спросила она и поднялась. — Расплачивайся, а я побежала. Пока!

Не поцеловала на прощание, боялась, что предательские слезы хлынут раньше времени.

Выскочила на улицу, вытирая щеки, шмыгая носом, быстро потрусила в сторону метро.

— Девочка! — преградила ей путь сердобольная старушка. — Тебя кто-то обидел? Что-нибудь потеряла?

— Да! Я потеряла папу.

— Ой, какое горе! Умер?

Даша не ответила, махнула рукой и пошла своей дорогой.

Лучше бы он умер! Какая страшная мысль, какое дикое желание! Но ей было бы легче, если бы папа сгинул с лица земли, а не жил с мымрой. Похоронили бы, на могилке цветы посадили, истово горевали. Пускали бы не такие слезы, как у нее сейчас, — злые и колючие, а благостные — тихие и светлые.

Дарья, к счастью, пока не теряла близких. Умерший давно братик не в счет. И она не догадывалась, что за жизнь любимого человека можно отдать все и отпустить его в любые веси, лишь бы жил. Но платы и жертвы не принимаются, торгов не бывает. Ей еще предстояло узнать боль невосполнимых потерь. А непознанная боль кажется легче той, что сейчас мучает.

Она не собиралась, конечно, отправлять папу на тот свет. Но Виоле намстить — обязательно!

В школьном изложении Даша как-то написала, что один герой другому намстил. Учительница зачеркнула приставку «на» и сверху написала «ото», потом пояснила:

— Глагола «намстить» не существует, есть глагол «отомстить».

Дарья возмутилась:

— Но ведь говорят — «нагадить» и не говорят — «отгадить». Намстить — это значит талантливо нагадить.

Класс Дарью поддержал, главным образом потому, что урок затягивался и вызовы к доске откладывались. Учительница до звонка рассказывала о неологизмах — новых словах в речи, как они появляются и закрепляются. К доске никого не вызвала, скучные рассуждения про неологизмы все забыли, а «намстить» взяли на вооружение. Если пересказываешь новый фильм-боевик, то как объяснишь действия одного хорошего персонажа по отношению к плохому? Хороший полтора часа справедливость наводил и намстил по полной программе.

В субботу папа приехал за Дашей. Мама загородила спиной дверь в детскую, чтобы папа не увидел грушу с фотографией. Но Дарья желала обратного. Попросила папу переставить тяжелый снаряд, с которым она теперь тренируется. Отец, увидав помятое фото Виолы, мгновенно все понял, но ничего не сказал, молча оттащил грушу в угол.

В коридоре, когда уходили, они, мама и папа, обменялись долгими взглядами. Если бы Даша могла их расшифровать, она бы услышала папин упрек: неделю работаю как вол, вместо того, чтобы отдыхать с молодой женой, тащусь сюда, развлекаю дочь. И мамин ответ: проблемы твоего самочувствия меня более не касаются. Папино возмущение: ты поощряешь Дашину нелюбовь к Виоле! Мамин отказ: ничего подобного, это у тебя не получается привить дочери хотя бы просто терпимое отношение к новой супруге.

— Вы чего? — спросила Даша застывших родителей.

— Поговорили, — не прощаясь, папа вышел.

— У меня сегодня лекции у вечерников, — сказала мама. — Ужин будет на плите.

— Пока! — чмокнула ее в щеку дочь.

У Даши осталось смутное подозрение, что мама расстроена. Но раздумывать об этом было некогда, сегодня предстояли большие дела.

Виола ждала их в машине. Сидела на переднем сиденье.

— А можно я сяду на мамино место? — поздоровавшись, попросила Дарья.

— Конечно! — быстро согласилась Виола.

Она распахнула дверь, вышла, пересела назад. Папа тихо скрипнул зубами, но ничего не сказал.

Когда тронулись, Виола жизнерадостно сообщила:

— Сегодня у нас в программе цирк. Тебе нравится цирк? Я обожаю его атмосферу праздника, столько восхищения на единицу времени.

Даша терпеть не могла цирк. Научились люди кувыркаться в воздухе или бутылками жонглировать и за деньги это показывают. Животных мучают! Видно же, с какой неохотой собачки на задних лапках кружат, львы через кольцо прыгают. За подачку — дрессировщик после каждого трюка из кармана незаметно достает кусочек еды и в пасть им пихает. Если бы зверей как следует кормили, они бы номера не выделывали.

Папа прекрасно знал ее отношение к цирку. Но раз Виола хочет — терпи, Даша, идиотские представления.

— Спасибо, папа! — язвительно поблагодарила она.

— А потом, — продолжала Виола, — поедем к нам, наконец привели квартиру в более-менее приличный вид. Пообедаем. Судак в кисло-сладком соусе. Тебе нравится китайская кухня?

— Нравится, — ответил за Дашу отец.

— И третьим номером программы — новые японские мультфильмы, твои любимые. Я купила несколько лицензионных дисков. Одновременно с кинопросмотром десерт: фрукты, итальянские пирожные, цукаты в шоколаде и орешки пяти видов. Как тебе программа?

— Нет слов.

Это выражение тоже из арсенала Наташи Суворовой. Можно было не сомневаться: Виола решит, что Даша восхищена. А папа догадается, где Даша видела и цирк, и французские пирожные, и мультики.

В цирке оказалось даже хуже, чем помнилось Дарье по посещениям в глубоком детстве. Представление было театрализовано до крайности. Воздушные гимнасты изображали бабочек и эльфов, акробаты нарядились скоморохами. По канату разгуливали девицы в бикини, расшитых блестками, на батуте подпрыгивали индейцы в перьях. Конечно! Кто бы стал на них смотреть, если бы они без костюмов и актерства просто кувыркались и стояли на пяти качающихся бочках! Клоуны могли рассмешить только дошкольников и стариков в маразме. Да еще, конечно, Виолу. Она прямо лучилась от детского счастья. Папа на нее посматривал и таял от умиления. А у Дарьи еще больше портилось настроение, хотя она притворно улыбалась и аплодировала в положенные моменты. Зверей было особенно жалко. На бедных мишек нацепили дурацкие юбки и шляпы, заставили на самокатах кружиться. Дарье казалось, что она физически чувствует, как тиграм хочется сожрать дрессировщика, отомстить за мучения. И она бы не осудила тигров.

Даша настолько увлеклась внутренней критикой и поношением представления (при этом притворно изображая восторг), что чуть не забыла совершить самое главное. Вспомнила на последнем номере, когда все артисты высыпали на арену. В руках у Даши была бутылочка с малиновой газировкой. Якобы нечаянно, аплодируя, Дарья исхитрилась, наклонила бутылку, и напиток вылился точно в цель — туда, где живот у Виолы переходит в ноги. Великолепное алое пятно замечательно растеклось по белым Виолиным брючкам.

— Ой! — воскликнули одновременно Даша и Виола.

— Простите! Я случайно! — Дарья едва сдерживала торжествующую улыбку.

— Ничего страшного, — Виола улыбалась открыто, но испуганно и смущенно. — Мне сидеть мокро, протекло. Будем рассматривать это как маленькое дополнительное цирковое представление, бонус.

«Я тебе таких бонусов, — подумала Даша, — сегодня от души предоставлю».

— Дарья! — строго сказал отец. — Посмотри на меня!

— Правда, нечаянно, клянусь! — она округлила и выпучила глаза, изображая раскаяние.

— Конечно, нечаянно, — подтвердила Виола. — Теперь вопрос, как мне добраться до машины, не пугая людей. Спереди закроюсь сумочкой, а сзади вы пойдете, хорошо? Новые брюки… Но, возможно, в пятновыводителе отстираются. Это не должно испортить нам выходной. Пошли? Группа прикрытия! Держитесь поближе.

Когда приехали домой, Виола ушла переодеваться, папе позвонили по телефону, Дарья шмыгнула на кухню. Подняла крышки кастрюль на плите. В одной находилась киселевидная масса с кусочками овощей и ананаса. Кисло-сладкий соус, подходит. Даша схватила гель для мытья посуды и щедро удобрила им соус. Сняла с крючка большую кулинарную ложку, помешала в кастрюльке, чтобы гель хорошенько растворился, вымыла ложку и повесила на место. Приятного аппетита!

Теперь — в ванную, там у нас тоже есть к чему приложить фантазию, но делаем вид, что моем руки.

Во время обеда Дарья налегала на закуски, поскольку на основное блюдо рассчитывать не приходилось. И даже нахваливала Виолину стряпню.

— Люблю готовить, — благодарила Виола. — Но салаты — пройденный этап, слишком просто, да и едят их на голодный желудок, поэтому всегда кажутся вкусными. Мой конек нынче — китайская кухня.

Папа первым заглотил «конек», поперхнулся и выплюнул:

— Что за дрянь!

Даша сделала вид, что попробовала, и заявила:

— Какая гадость эта ваша заливная рыба! То есть китайская.

— Как? Почему? — всполошилась Виола. Подцепила кусочек рыбы в кисло-сладком мыльном соусе и тоже выплюнула. — Ужас! Не понимаю. Кошмар. Все было нормально, не знаю, что произошло, — растерянно бормотала она. — Дорогой! Ты же знаешь, мне судак в кисло-сладком соусе всегда удавался.

Даша ненавидела ее манеру называть папу «дорогим», «милым», «солнышком» или «роднулей». Мама всегда обращалась к папе по имени, без слащавых заменителей.

— В очередной раз убеждаюсь, — сказала Даша, — увлечение кулинарией — для женщин с недостатками интеллекта. Чем торчать у плиты, лучше книжку почитать.

Ее мама именно так и поступала. Пища для ума важнее утех для желудка.

— Что? — переспросила Виола, обескураженная и расстроенная.

— Милая, не горюй! — погладил ее по руке папа. — У нас ведь найдется чем заменить неудачного судака?

— Конечно! — подхватилась Виола, сгребла блюдо с судаком и тарелки. — Я быстро! Подождите несколько минут и получите телятину с грибами.

Она ушла на кухню, а папа повернулся к Даше.

— Что мне с тобой делать?

— Раньше у тебя таких вопросов не возникало.

— Зачем ты прислала мне по электронной почте статьи про подростковые самоубийства?

— Чтобы знал, есть такой феномен. Возьму и брошусь с балкона, потому что ты нас бросил.

— Дура! Ты даже представить не можешь себе, до какой степени ты дура!

— Спасибо, папочка! Твои слова и поступки меня очень поддерживают.

— Издеваешься, язвишь. Дочь! У меня сейчас невероятно сложная обстановка на работе, вымотан до предела…

— Зато в личной жизни полный кайф. Молодая жена ублажает в постели сикось-накось, вдоль и поперек. Так ведь? Плюс бонус в виде китайской кухни.

— Иногда мне хочется отвесить тебе хорошенькую оплеуху!

— Это новое. Когда ты жил с нами, у тебя не возникало желания бить меня.

— Даша! Дочь! — отец глубоко вздохнул, точно сдерживая слова, которые рвались из него.

— Ага, по-прежнему твоя дочь. К сожалению, да? Сыночка проморгали, а я выжила. Обидно?

У него дрожали руки. Заметно — когда схватил графин с водкой, плеснул в стакан и залпом выпил.

«Постепенно спиваешься?» — хотела прокомментировать Даша, но удержалась.

— Пойми! — шумно выдохнул отец. — Ни угрозами, ни шантажом, ни хулиганскими выходками ты ничего не добьешься.

— Посмотрим.

— Мне звонил отец, в смысле — твой дедушка. Сказал, что ты стала на тропу войны.

— Разведка работает.

— Даша, ты воюешь с призраками!

— Это я уже слышала много раз. Пункт первый — ничего изменить нельзя. Пункт второй — направь свою буйную энергию на школьную успеваемость. Это хотел сказать? Не парься. Кстати, сережки, которые прошлый раз мне подарила Виола, я использовала для пирсинга. Проколола соски.

— Что-о-о?

— Ой, ты покраснел. Не лопни, фазер.

— Ты же в уши хотела. Зачем… по телу?

Папа мучался и страдал. Его корчи, то есть играющие желваки, доставляли Дарье непонятное, но ощутимое удовольствие. Гаденькое удовольствие. И она почти с облегчением сказала:

— Шутка. Я пошутила, мои соски в девственной неприкосновенности. Показать?

— Зачем ты меня мучаешь?

— А ты меня?

— Ты специально облила Виолу в цирке? Ты что-то вбухала в судака или в соус?

— Гель для мытья посуды. — Оказывается, Виола какое-то время, незамеченная, стояла у входа в комнату. — Была полная бутылочка, а сейчас только на дне. Дашенька, наверно, случайно опрокинула ее в кастрюлю.

— Ты сделала это специально? — спросил папа.

— Давайте забудем про несчастного судака, — махала руками Виола. — Через несколько минут принесу мясо с грибами. Я тоже бываю неуклюжей, недавно уронила открытую банку с зеленым горошком. Он, естественно, раскатился во все стороны…

— Виолочка! — перебил папа. — Не старайся оправдать Дарью. Твоя доброта очень хорошо известна…

— Особенно врачам-психиатрам, — теперь встряла Даша. — Ваша доброта, Виола, сильно смахивает на умственное заболевание, шизофрени…

Она не договорила. Папа вскочил и совершил невозможное. Схватил дочь за грудки (тонкая Дашина маечка оказалась изрядной прочности), поднял в воздух и отправил в полет…

Даша приземлилась в углу дивана. Не столько ушибленная, сколько пораженная. Папа ее бросил, ударил! Швырнул прочь как тявкающую собачку, вопящего котенка! Как вредную чужую!

Виола тут же стала на линию огня, загородила собой Дашу.

— Милый! Ты должен успокоиться!

— Она… Не понимает, что говорит, что делает. Сыном погибшим упрекает. Я же ее… Больше себя, больше жизни… Вырастил! Пылинки сдували! Пока ей годик не исполнился, толком не спал, боялся, что умрет. Единственная дочь! И она меня… как последнюю мразь! Не понимает, даже не пытается понять, что ее отец — человек, а не функция, что у него могут быть желания, что одна женщина, ее мать, — целый мир, но чужой, а мне повезло найти свой мир, тебя, Виола. Чего она хочет? Отойди в сторону!

— Не отойду! — непривычно категоричным тоном и потому хриплым голосом сказала Виола.

— Мелко пакостит. Кому? Мне — отцу. Тебе — которая готова в золото ее закатать. Виола! Хватит попустительства. Отойди в сторону!

— Не отойду!

— Что-о-о?

Дарья видела лицо Виолы в зеркальной витрине на противоположной стене. Как люди бывают похожи! Мишка Моргало, когда на Дашу в гардеробе навалился известный на всю школу хулиган Коршунов, бросился защищать Дашу. И на физиономии у него был написан острый страх, помешанный на безрассудную смелость, точь-в-точь как у Виолы. Дарья тогда, в гардеробе, оглушительно заверещала, прибежал охранник, драка прекратилась.

И сейчас она подала голос. Но вместо пронзительного визга вырывалось жалобное скуление.

— Тихо, тихо, девочка! — села рядом Виола, обняла за плечи. — Все в порядке, успокойся!

— Я тебя ненавижу! — выкрикнула Даша. — Убери руки, гадина!

— Хорошо, правильно, — Виола чуть отсела. — Было бы странно и ненормально, воспылай ты ко мне высокими чувствами. Ты меня будешь ненавидеть, а я тебя — любить. Любовь всегда побеждает…

— Чихала я на твою любовь! Святоша чокнутая!

— Вон! Вон из нашего дома! — рявкнул отец. — И не показывайся мне на глаза, пока не прекратишь беситься. Все перед ней на пузе пляшут, задаривают, задабривают. А она — чихала! Прочихаешься, сообщи. А до того — видеть тебя не желаю. Убирайся!

Папа выгонял ее, а слез почему-то не было. Наваливалось удивление, такое громадное, что не вмещало ни обиды, ни горечи, ни разочарования.

— Дорогой, так нельзя, — тихо сказала Виола.

— Можно! — отрезал папа. — Только так с ней и можно.

— Ты меня больше не любишь? — пробормотала Даша.

— Папа очень тебя… — поспешно встряла Виола.

— Заткнись! — бросила ей Дарья.

— Я тебя люблю больше жизни, — четко и раздельно ответил папа. — Но я тебе не позволю превращать собственную, мою, мамину, Виолину, дедушек и бабушек жизни в войну характеров. Хватит мотать всем нервы! Принцесса на горошине! Ты уже не на горошине! Ты горы камней навалила, не разберешь. Кому мстишь? С кем сражаешься? Отвечай!

— Ты прекрасно знаешь, за что я сражаюсь. И не отступлю! Твой, папочка, характер.

— Поэтому — вон! Уходи!

— Отличненько! Я, конечно, уйду. А потом — повешусь, или отравлюсь, или из окна выпрыгну. Записку писать не буду, ведь ясно, кого винить в моей смерти.

— Царица небесная! — ахнула Виола.

Папа дернулся, точно его стукнуло током. Побледнел, ноздри затрепетали, брови взлетели, глаза как пламенем осветились. Таким его Даша никогда не видела. Такой может убить или сам погибнет на месте.

С большим, видимым трудом папа взял себя в руки:

— Самоубийство — высшая степень эгоизма. Мне тошно сознавать, что вырастил подлую эгоистку.

— Почему? Я тебя избавлю от себя, живи и радуйся.

— Нет, Дарья! Вслед за твоим кончится существование бабушек и дедушек, мамино, мое… Перенести никто не сможет. Поэтому, прежде чем сигать из окна, сделай для нас последнее доброе дело — закажи места на кладбище. Большая семейная могила… Ты этого хочешь? Вперед! Спасибо, доченька!

Он развернулся и вышел из комнаты.

У Даши шумело в голове, и слова Виолы, которая что-то миротворческое моросила, не доходили.

Дарья сползла с дивана, пошла на выход — все в тумане, опьянении, как в параллельной действительности.

Она не сразу заметила, что Виола неотступно тащится вслед, провожает. Заплатила за Дашу в автобусе, удержала за руку, когда Даша чуть не шагнула под колеса мчащегося автомобиля.

Когда папа первый раз поехал в заграничную командировку, лет десять назад, он никому: ни родителям, ни жене — не привез сувенира. Только Даше — большой конструктор «лего», всю валюту на него потратил. Даша предпочла бы куклу, но папа радовался конструктору как мальчишка, часами просиживал, строя вместе с зевающей дочерью замысловатые фигуры.

И теперь Даше казалось, что в ее голове конструкции из кубиков рушатся, валятся в кучу, пытаются собраться в новые постройки. Только в отличие от «лего» ее мозговые кубики были не цветными, а черно-белыми. И падали, собирались и снова падали они со скрежетом, от которого закладывало уши.

Обессиленная внутренним землетрясением, Даша добрела до скамейки на бульваре, той самой, на которой любила сидеть с Наташей и Моргало. Виола опустилась рядом. Опять забубнила.

Дарья прислушалась.

— …для нас с твоим папой большое счастье быть вместе. Но если ты ТАК страдаешь… Дети не должны мучаться. Достоевский говорил, что никакие блага мира не стоят слезы ребенка. Я сделаю, как ты хочешь, расстанусь с твоим папой…

— Все-таки ты неумная.

— Да я и не претендую.

— И Достоевский твой — болтун. Мудрые слова — только слова. Дети плачут по пять раз на день.

— Конечно.

— Детские слезы бесплатны.

— Как и женские.

— Мама моя в тысячу раз красивее тебя, уж не говоря, что умнее.

— Знаю. Даша, ты не станешь… не сделаешь с собой…?

— Я дура или гадина?

— Ты очень хорошая, — слабо улыбнулась Виола.

— Не заблуждайся. Если бы за твое убийство не пришлось сидеть в тюрьме, я бы тебя кокнула.

Даша встала, пошла к дому.

У своего парадного, открыв дверь, Дарья замерла на секунду, развернулась к Виоле и сказала:

— Кремами своими не пользуйся и лосьонами.

— Что? — не поняла Виола.

— В ванной у тебя… Я в кремы и лосьоны отбеливатель и пятновыводитель намешала. И еще… В туфли тебе, которые в прихожей, клею бухнула.

— Спасибо, что сказала!

Дарья вошла в подъезд.

Бабушки

Мы стали бабушками. И наша прежде дружная компания стала распадаться на клубы по интересам. Потому что у Веры, Гали и Светы внуков еще нет. Они ждут этого светлого события и пока скучают в моем, Оли и Люды обществе, которые только и говорят про своих драгоценных и ненаглядных внучиков. Событием, достойным обсуждения нам, бабушкам, кажется проблема срыгивания после кормления. Особенности стула младенца мы можем обсуждать часами. Небабушки посматривают на часы, начинают зевать и понимают, что на умные разговоры про новые книги и спектакли, как и на неумные, но очень интересные сплетни времени не остается.

Бабушку в процессе описания поразительных достоинств ее сокровища остановить могут только форсмажорные обстоятельства — взрыв, пожар, повсеместное отключение электричества, громкий храп слушателей. Но и тогда бабушка, блуждая по квартире со свечкой, доскажет, как гениальный внук перепутал горшок с напольной вазой. Бабушка разбудит уснувшего собеседника:

— Я не дорассказала! Кончилось тем, что малышка съела-таки соленый огурец! При отсутствии зубов! Может, у нее проблемы с надпочечниками? У тебя есть знакомый детский эндокринолог? А у знакомых твоих знакомых?

Попутно замечу, что дедушки тоже имеются, все в комплекте. Но дедушки говорят про внуков неразвернуто и нетворчески.

Примерно так. Сидят за рюмкой чая. Лица блаженные. Поскольку гримасы новые, годами не отшлифованные, то смотрятся дедушки несколько странно. Я бы даже сказала (не для передачи) — придурочно.

— Как твой внук? — спрашивает один.

— Оглоед! — улыбается второй дедушка. — А твоя внучка?

— Ползает. Уже до кухни доползает, — отвечает первый дедушка. И толкает третьего. — Твоему-то сколько исполнилось? Больше года?

— Сейчас… третье сентября, октября, ноября, декабря, января, — загибает пальцы тот, — год и четыре. — Наш человек. Машинки любит.

Далее сам по себе напрашивается повод выпить за внуков. И возобновляется диспут о внутренней и внешней политике.

В соседней комнате, скрывшись от накормленных и нестраждущих десерта дедушек, мы наперебой делимся информацией, которая прет из нас как воздух из проколотого шарика. Поскольку знаем, что «форсмажор не остановит», то выбираем тактику вклинивания в монолог подруги. Только она наберет воздух для нового захода, нужно воскликнуть: «А мой!..» или: «А моя!..».

— А мой Кирюшенька! — Я захватываю лидерство. — Представляете! Спрашиваем его: «Кто у нас самый дорогой и любимый?» — и он ручку поднимает.

Рассчитывала на паузу — восхищения сообразительностью моего годовалого внука. Пауза длилась полторы секунды. Но я-то хотела еще сказать! Если Кирюху спросить: «Кто изобрел синхрофазотрон?», или «Кто станет президентом России?», или: «Кто в космос полетит?» — то Кирилл тоже вскинет руку. Он реагирует на «Кто…?» независимо от последующего текста.

Право слова завоевано Людой. И она рассказывает, как ее полуторагодовалая внучка обожает играть с макаронами, которые засовывает во все мелкие отверстия.

Тут есть еще важный момент. Как детей своих подруг мы всю жизнь считали почти собственными, наблюдали за их ростом, переживали, когда они болели, связывались с дурной компанией, писали выпускные сочинения в школе или поступали в ВУЗ, радовались успехам на всех детских поприщах, включая выставку пластилиновых крокодилов в детсаду, так и с внуками: мы с теплотой и энтузиазмом откликаемся на любые проявления их исключительности. А уж когда наши дети-внуки страдают, и вовсе готовы вывернуться наизнанку..

Поэтому в ответ на «макароны во всех дырках» я восклицаю:

— Мелкая моторика! Это прекрасно! Развитие самых сложных мышц — мышц кисти, так называемая мелкая моторика — это великолепно! Незаменимое качество хирурга, например. Не может! Хоть под пистолетом! Не может хирург без развитой мелкой моторики кисти выполнить качественную операцию! И — с другой стороны. Вышивальщицы, штопальщицы, вязальщицы крючком и на спицах — если бы не падали в обморок при виде разверзнутого человеческого тела, не боялись крови…

— Тебя заносит в сторону, — перебивает Оля, которой не удается поведать про любимого внука. — О хирургах-штопальщиках в другой раз. Девочки! Мой внук смотрит!

— Куда? — спрашиваю я в недоумении.

— На кого? — также не понимает Люда.

— Вообще смотрит. Внимательно. На всех. Как на недоумков.

Мы с Людой теряемся, но быстро берем себя в руки. Люда говорит про то, что у младенцев особый взгляд. Я начинаю распространяться на тему: должен быть в нашей компании хоть один гений. Столько сил положено!

— Девочки! — снова перебивает Оля. — Он еще говорит «бля!».

— В каком смысле? — уточняю.

— Какой может быть смысл, — отмахивается Люда, — в речах восьмимесячного ребенка?

— Во всех смыслах, — уточняет Оля. — Обо всех людях и предметах — «бля». Предвижу ваш вопрос — нет, никто в семье нецензурно не выражается. А внук смотрит, смотрит, а потом «бля».

Я понимаю, что не хватает Светы. Нашей подруги, которая помешана на астрологии, народной медицине, изотерике, чакрах-мантрах и прочей белиберде. Но Света сегодня не присутствует. Потому что не бабушка. А приглашены — «вечерок на чаек» — в клуб по интересам. Света бы сейчас что-нибудь выдала про природные токи мудрости, которыми обладают младенцы и которые жестоко обрываются в процессе воспитания.

Оле не терпится продолжить рассказ о внуке. И говорит она в своей манере — загадками:

— Еще Егорка отыскивает.

— Что делает? — переспрашиваю.

— Кого отыскивает? — также не понимает Люда.

— Пропавшие вещи. Например, дочь потеряла месяц назад золотую цепочку, Егорка нашел ее под ковром. Обнаружил закатившуюся паркеровскую ручку и купюру в пятьсот рублей. Ползает по дому и все отыскивает.

— Хорошо живут! — заключает Люда. — У них деньги по квартире валяются.

— Оля! — прошу я полусерьезно. — Вы не могли бы прийти к нам в гости с Егоркой? Он бы поползал… Три связки ключей потеряны, и никто не виноват. Дойти до слесарной мастерской всем некогда, пересекаемся в городе, как шпионы, передаем друг другу оставшиеся ключи.

Вторая тема разговоров бабушек — мы и они. То есть сравнение: как мы двадцать с лишним лет назад рожали и растили детей и как это делают наши дочери и невестки.

С тем, что на матери лежит главная ответственность, ей принадлежит право решающего голоса, никто не спорит. Мы не вмешиваемся, с советами не лезем. Мы только при любом удобном случае в виде мыслей вслух молодой маме озвучиваем свои тревоги.

В критике современных методов воспитания мы, бабушки, абсолютно единодушны. И первый пункт наших претензий — памперсы. Внуки носят их круглосуточно, горшки ненавидят и закатывают истерики при попытках высадить их на горшок за большой или малой нуждой.

— Моя дочь в полгода уже просилась, — вспоминает Оля.

— Я своих с трех месяцев высаживала, — говорит Люда.

— Аналогично, — подтверждаю я.

И мы вспоминаем одуряющую, бесконечную стирку детского белья. При отсутствии машин-автоматов стирка превращалась в перманентный кошмар рабского труда на конвейере. Тут поневоле наизнанку вывернешься, но приучишь ребенка проситься в туалет.

Хорошо, что наши дети избавлены от этого конвейера. Но и плохо!

— Все-таки памперсы — это постоянный компресс, для здоровья не полезный, — говорит Люда.

— Сколько денег на них уходит! — вздыхает Оля. — Уж не говоря про опрелости!

— У меня такое впечатление, — подключаюсь я, — что наши внуки до школы будут в штаны дуть. Или еще дольше. Представляете картину? Учительница говорит после звонка первоклашкам: «Закрыли тетрадки! А теперь все дружно меняем памперсы!» Или того краше, в одиннадцатом классе: «Перед тем как начать писать выпускное сочинение, ребята, не забудьте сменить памперсы!»

— Тихий ужас! — соглашается Люда.

— Лень и баловство! — заключает Оля.

— Но есть еще и психологический аспект, — умно продолжаю я. — Акт справления малых и больших потребностей в специально отведенном месте играет большую роль в формировании характера ребенка. Он встраивает себя в окружающий мир. И если рано осознает, что есть какие-то правила жизни в этом мире, то и в дальнейшем ему будет легче и проще усваивать законы общежития, нести ответственность за свои поступки…

— Наука — это правильно, — кивает Люда. — Вот мы без специальной литературы воспитывали. И ничего, вырастили достойных представителей. А теперь родители по уши книгами обложены. Ведь это только придумать! У моей невестки видела книгу «Игры с детьми от рождения до полугода». Описывают, как ребенку козу делать!

С научным подспорьем все-таки лучше, чем без него, — приходим к выводу. И незаметно скатываемся на восхваления того, как много занимаются молодые матери детьми, играют, читают, развивают интеллект. Откровенно сказать: освободившееся от стирки время девочки потратили на хорошие дела.

Но с претензиями еще не покончено. Пункт второй — кормление.

Оле проще, у нее дочь, а не невестка. Можно прямо в лицо заявить:

— Свари ребенку нормальную кашу на молоке! Хватит искусственной еды!

— Точно! — подхватывает Люда. — Все из пакетов! Молочную смесь разведут, хлопьев намешают — и готова каша!

— А баночки! — Я не остаюсь в стороне. — И суп, и фрикадельки, и картофель с курицей — все, что пожелаешь. Но ведь с консервантами!

Фрукты — особая статья. Мы помним, как заталкивали в детей свежие сезонные фрукты при любой возможности. В завтрак, обед и ужин, между едой — ешь, сколько влезет, набирайся витаминов натуральных. А наши внуки получают фрукты из баночек даже летом и в ограниченном количестве. Видите ли, врачи и наука заявляют, будто во фруктах есть какая-то кислота, которая плохо действует на почки. Сто пятьдесят граммов в день — и не больше. Одно яблочко и одну сливку потрут — все, норму взял. А кому я три авоськи даров лета с рынка приволокла? Как наши дети выросли, поглощая яблоки, сливы и виноград килограммами? И почки у них не отвалились!

— Врачей и авторов книг, — предполагает Оля, — на корню купили фирмы, которые производят фруктовые пюре в баночках.

— А импортные порошковые каши делают из генноизмененных злаков! — мрачно изрекает Оля.

— Чай и тот для младенцев из порошка растворимого!

— И все якобы витаминизированное!

— Дети привыкнут к искусственным витаминам, и организм их перестанет воспринимать натуральные.

— Подсядут на химию на всю жизнь.

…

Первой замечает, что молодых мам, которыми несколько минут назад восхищались, мы превратили в злостных ленивых вредителей, Оля. И начинает смеяться.

— Ты чего? — спрашиваем.

— Ой, девочки, послушать нас со стороны! То восхваляем, то поносим, то хвастаемся, то жалуемся.

— Одно слово…

— Бабушки!

Подхватываем смех.

Люда рассказывает, что недавно подслушала разговор невестки с Олиной дочерью. Текст примерно такой: «Свекровь приехала, все, как у тебя с мамой: памперсы плохо, горшок хорошо, вари кашу на магазинном молоке, из банок не корми и далее по теме. Моя мама в этом же репертуаре. Каменный век!»

Мы еще посмотрим на невесток и дочерей, когда они сами станут бабушками! Если доживем, конечно.

Пока же у наших детей, ставших родителями, остается главное желание — выспаться! Как мы мечтали хотя бы о шести часах бесперебойного сна, так и они мечтают.

Иногда мы даем мечте осуществиться, забираем внуков, сидим с ними, нянчим. Устаем от несколькочасовой ответственности за кроху. Но и удовольствие при этом получаем, заряжаемся чистой энергией. Дети-родители нас потом благодарят, признательность выражают. Не потому ли они такие культурные, что рано на горшок сели?

А в общем, на жизнь грех жаловаться, когда тебя благодарят за тебе же доставленное удовольствие. Это и называется — быть бабушкой.

Content

Наталья Нестерова
А в остальном, прекрасная маркиза…

Папа шутит

Гриша-мерседес

Жена наварха

Сватовство

А в остальном, прекрасная маркиза…

Одна в поле воин

Что течет по проводам

Экзаменатор

Муж взаймы

Тихий ангел

Бабушки