Вячеслав Куприянов

БАШМАК ЭМПЕДОКЛА

Героем сочинения Вячеслава Куприянова является литератор. Поэт Померещенский — собирательный образ «известного» писателя, который в своих произведениях руководствуется изменчивыми символами массовой информации. Это такой писатель, которому опасно издавать собрание сочинений, так как тотчас же выяснится, что никаких собственных мыслей Померещенский не имеет, а если и имеет что-либо относящееся к психической и творческой деятельности, то это по преимуществу впечатления от разного рода встреч и столкновений то ли с людьми, то ли со странами. Поэтому весь текст романа о Померещенском составлен из разного рода ассоциаций, где литератор-современник сталкивается то с историей словесности, которая его удивляет, то со слухами, которые его нисколько не удивляют, то со всякими нелепицами, то с диковинными сенсациями, рассыпанными по всему пространству романа. Текст Вячеслава Куприянова смешной, ироничный, но отнюдь не злой. Он представляет из себя как бы историю современной литературы в кратком изложении ее сути.

Ю. В. Рождественский, академик Российской Академии образования, доктор филологических наук

ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА

Мы отважились обратиться к академику Померещенскому с просьбой дать нам что-нибудь новое, на что писатель-лауреат ответил, что он пишет в новых условиях на голландском языке. Возникающий таким образом текст вдвойне любопытен как для голландского, так и для русского читателя. Господин Померещенский напомнил нам, что с голландским языком он ознакомился еще во время своих морских кругосветных плаваний, когда его особенно интересовало влияние голландской культуры на быт и нравы населения острова Цейлон. В Голландию же его впервые занесло позже, когда в нашей отчизне случились перебои с сыром: сперва — и это понятно — исчез советский сыр, затем, когда антисоветизм перекрасился в русофобию, исчез российский сыр, и наконец, благодаря усилиям патриотов, было покончено и с голландским сыром, который особенно ценит господин Померещенский. Господин академик послал нам посылку, где мы обнаружили рекомендуемую им рукопись неизвестного автора, все еще пишущего по-русски. Мы выражаем нашу признательность всемирно известному меценату за поддержку пусть незначительного, но все-таки отечественного дарования. Нас обрадовало, что в центре этого повествования находится крупнейшая культурно-историческая величина всех времен и народов, то есть сам господин Померещенский, хотя и — это неизбежно — в искаженном виде. Но наш вдумчивый читатель сам расставит все на свои места. Мы публикуем это произведение, жемчужиной первой величины в котором является безусловно вступление, написанное самим, если верить подписи, героем данного произведения. Мы еще раз сердечно благодарим этого всеми нами любимого оригинала, лауреата премии Золотой Мотылек, лауреата премий Гомера и Баркова, кавалера Ордена Полярной Звезды, победителя конкурса мужской красоты Спасение Мира 2000, матерого волка изящных искусств, упорно стоящего в преддверии Нобелевской премии и все же нашедшего время откликнуться на нашу нижайшую просьбу о сотрудничестве.

Издательство с ограниченной ответственностью

ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО

Не знаю, что бы было, если бы меня не было. Так уж у нас ведется, что без вступительного слова значительного лица не выйти в свет неизвестному сочинителю. С тех пор как я себя помню в литературе, я постоянно пишу таковые слова. Благодаря этому у нас возникла самая богатая в мире современная литература. Но все равно у нас пока читателей больше, чем писателей, поэтому мне даже пришлось покинуть мою родную необъятную Сибирь. Наши сибирские морозы сделали невыносимыми мои каждодневные встречи с восторженными читателями. Мои земляки имели обыкновение при встрече со мной снимать свои шапки, при этом еще и разговор предлагали, как правило, неторопливый. Я привез с Аляски меховые наушники, они подключались к плееру, где была кассета с музыкой, на которую я должен был написать слова, чтобы они затем стали популярными. Земляки снимали передо мною свои собачьи и прочие шапки, я в ответ тоже, но у меня от этого не мерзли уши, а у них мерзли. От жалости к их ушам я и уехал в более теплые страны, но и там хожу в шапке, чтобы меня не сразу узнавали. В поисках моей прародины Атлантиды я однажды отправился с острова Крит, куда я был приглашен посетить пещеру Зевса, к семейной жизни которого отношусь с особым уважением, на островок Санторин. В древности это вулканическое образование называлось Стронгили, что значит «круг», а древние славянские поселения в немецкой ныне северной Европе назывались «рундлинги», то есть «кружники», и я полагал, что и здесь в глуши Средиземноморья ранее обитали славяне. Позже остров именовался Каллисти — «красивый», на старославянском «красный», я хотел убедиться, взглянув на вулканический ландшафт, не стоит ли на вулканах и наша Москва, и не от этого ли уголка южной природы получила свое название Красная площадь в нашей столице? Во всяком случае, в себе я всегда чувствовал гены атлантов. Я взошел на борт многопалубного теплохода «Аполлон», я старался осторожно ступать по его трапам, чувствуя под ногами моего личного Бога. Все пассажирки мне уже казались музами. Отвлекло меня только величественное зрелище исчезающей венецианской крепости в порту Ретимнон. Затем я размечтался, глядя на море, а теперь к делу. Когда мы приближались к архипелагу и проплыли малые острова, похожие на Сциллу и Харибду своими драконоподобными силуэтами, меня узнали две девушки-стюардессы и подошли ко мне.

— Добрый день! — сказали они по-голландски.

— Добрый день! — по-голландски ответствовал я.

— Мы, кажется, не ошиблись, — продолжали девушки: — Вы как-то по-русски произносите «Добрый день!»

— Вы не ошиблись, — подтвердил я, не меняя акцента.

— Так Вы — Померещенский! — воскликнули обе на своем безукоризненном языке.

— А как Вы меня узнали? — из вежливости поинтересовался я.

Они переглянулись, и одна из них смущенно призналась:

— Сейчас, хоть и середина октября, но все пассажиры в шортах, а Вы один в меховой шапке и в смокинге…

Я рассмеялся и снял шапку:

— Извините, я так загляделся на волны, в глазах моих рябит, я забыл, что беседую с дамами…

И тут милые дамы поведали мне, что давно меня ищут, что на «Аполлоне» плыл недавно тоже, кажется, русский, ничем не примечательный и не говорящий по-голландски, да и по-гречески тоже, он сошел на берег в порту Тера, сел на осла и с тех пор его не видели, на «Аполлон» он не вернулся. Однако после него на борту была обнаружена рукопись, в которой по-русски из всех слов поняли только одно — мою фамилию, из чего и заключили, что написано по-русски. Рукопись решили торжественно вручить мне.

В порту Тера я тоже сел на осла, чтобы подняться по зигзагообразному пути в город, который издали с моря казался белесой порослью грибов. При ближайшем рассмотрении я задумался, строились ли тамошние белые церковки по образцу русских печей, или печи в наших деревеньках воздвигались по подобию этих милых греческих святилищ? На осле я и вернулся на «Аполлон», который, как оказалось, построен был в Японии. Я задумался о Японии, горе Фудзи и компьютерах, и так и не ознакомился с рукописью в полном ее объеме. Но я считаю себя не вправе скрывать от общества любые обо мне свидетельства, пусть даже самые вздорные. Естественно, я не несу ответственность за уровень художественности этого очевидного вымысла и надеюсь, что никто не отважится принять свидетельства автора за достоверные, я во всяком случае не припомню встреч с таким человеком, возможно также, что он не показался мне настолько значительным, чтобы запечатлеться в моей избирательной памяти. Сопровождая это сообщение в печать, я оставлю все высказывания заблудившегося на осле автора на его совести, и полагаю, что, если у него есть совесть (не у осла, а у автора), то он обязательно отыщется и больше не будет терять свои рукописи.

Проф. др. Померещенский

Кижи — Ретимнон — Гераклион — Франкфурт-на-Майне — Лас Палмас — Кунцево — Эдинбург — Кострома — Переделкино.

* * *

— Нет такого человека в природе, — зло сказал поэт Подстаканников, когда в телевизионном интервью его спросили, что он думает о Померещенском.

— А если есть, — дополнил он, — то их по крайней мере двое!

Я долго не мог забыть эту таинственную фразу, прерванную, к сожалению, рекламой французского супа из крапивы. Чем дальше я удаляюсь по времени от своей замечательной встречи с Померещенским, тем больше событий оживает в моей памяти, которая несколько пострадала при свидании с великой личностью. Я еще спросил тогда: — А как Вы относитесь к творчеству Вашего знаменитого коллеги Подстаканникова? — Какой он мне коллега, — откликнулась личность. — «Под» стал знаменитым, написав многим настоящим, так сказать, знаменитостям письма, а потом опубликовав их. Мне он тоже писал. Но я ответил ему так, что он постеснялся включать мой ответ в свои сочинения. Я написал ему следующее:

Дорогой Митрий Комиссарович!

Я получил Ваше нелюбезное письмо. Я его не читал, но оно мне понравилось. Вы хорошо пишете письма, но я пишу лучше. Лучше я напишу еще одно письмо, чем прочитаю Ваше. Вы приложили к письму Ваши многочисленные стихи. Я их не читал, но они мне понравились. Так как я все равно пишу стихи лучше Ваших, а главное короче, я лучше напишу несколько своих коротких, чем прочитаю одно Ваше.

Пишите еще.

Ваш канд. наук Померещенский.

— Как! — воскликнул я, — почему же кандидат, Вы же доктор! — Я тогда был еще кандидат, — скромно ответил доктор. — Доктором я стал позже, когда написал докторскую диссертацию о творчестве Митрия Комиссаровича, я и защитил ее от тех, кто, так сказать, ничего не слышал об этом творчестве и готов был подвергнуть его нападкам. Я там написал, что Митрий Комиссарович станет особенно популярным за полярным кругом. Почему за полярным, спросите вы. Потому, что понадобится целый полярный день, чтобы ознакомиться с подобным творчеством, а потом понадобится целая полярная ночь, чтобы отойти от мук сопереживания с этим, так сказать, творчеством.

— Диссертацию Вы защищали тоже за полярным кругом? — спросил я, а может быть, мне только сейчас кажется, что я спросил, но он тогда определенно ответил:

— Я бывал неоднократно за полярным кругом, как за северным, так и за южным, чтобы прочитать оттуда свежие стихи тем, кто будет смотреть на меня через телевидение, находясь, в отличие от меня, в тепличных, а не в экстремальных условиях. Меня везли туда на самолете, потом на санках, причем санки тоже везли мои читатели, а не собаки, так как собакам не нравилась моя шапка. Хотя некоторые породы собак — благодарные слушатели… Да, хороший был народ, комсомольцы, энтузиасты, романтики, диссиденты… А диссертацию я писал в одном из университетов Калифорнии, так как в Московском университете только удивились и сказали, что слыхом не слыхивали ни о каком Подстаканникове. Сейчас их интересуют, так сказать, другие темы, например, «Странствия Одиссея и пути первой русской эмиграции», или «Странствия Гулливера и пути третьей русской волны»…

Здесь я, кажется, не мог не вмешаться в его прямую речь и спросил, как же он на это не откликнулся, ведь он же прошел всеми этими путями.

— Да, я прошел этими путями, могу смело заявить, что маршруты Одиссея не пересекаются, так сказать, с направлениями Гулливера, а что касается третьей волны, то она и привела меня на тихоокеанское побережье американского континента. Там и приняли с восторгом тему Подстаканникова и Гомера.

Я ослышался, подумал я, при чем здесь Гомер и столпы нашего бывшего подпольного авангарда, но профессор тут же предупредил мое недоумение. Гомер, как известно из предания, был слеп. У Подстаканникова, напротив, слеп читатель. О Гомере спорят, сам ли он написал «Илиаду» и «Одиссею». Подстаканников все свое, так сказать, пишет сам, хотя некоторые другие столпы утверждают, что он списывает с безвестных опытов несправедливо забытого поэта Стаканникова. И последнее: Гомера мы знаем по переводам Жуковского и Вересаева, что только отдаляет нас от оригинала, а Подстаканников пишет на своем, ему родном и нам близком языке, а это приближает нас к оригиналу. Отсюда напрашивается вывод, так восхитивший моих калифорнийских оппонентов: Гомер абсолютно ни в чем не зависит от Подстаканникова, а Подстаканников ни в чем не повторяет Гомера. Я слушал, затаив дыхание. Вообразите себе человека довольно высокого даже тогда, когда он сидит, тонкого, даже когда на нем модный пиджак с широченными плечами, долголицего, почти безволосого, при этом то и дело то снимающего, то надевающего меховую шапку на безволосую голову, у которого глаза были некогда серые, но от чтения стали красные — таков Померещенский. Не только шапку, но и очки при разговоре он то и дело меняет, вспоминая разные истории, связанные с приобретением или потерей очередных очков. По выражению усталых от чтения глаз можно различить, какие на нем очки: от близорукости или от дальнозоркости. Взгляд при этом старался бить в собеседника, что называется, без промаха.

— Да, Гомер, Гомер, — задумчиво произнес профессор. — Американцы во время моей защиты очень просили, чтобы я им еще что-нибудь рассказал о Гомере, ведь на защиту пришли знатоки не только русской, но и мировой, так сказать, литературы. Некоторые из них потом вспомнили, что видели в кино, как какой-то свинопас расстрелял из лука коварных женихов, как здорово, оказывается это и был Одиссей. Кстати, о литературных заимствованиях и влияниях, хотите, я попрошу Вас угадать, кто написал это?

Я согласился, он подмигнул мне, надел очки, в которых явно хорошо видел, и зачитал из огромной, переплетенной, видимо, в крокодиловую кожу тетради:

…Я сижу у речки, у речки,

на том бережечке,

гуси-лебеди плывут,

чем дальше, тем больше они лебеди,

они улетают в далекие страны,

но как ни далек их путь,

редкая птица долетит

до середины течения

блестящей моей мысли…

Я сказал, что мог читать что-то подобное в прежних выпусках «Современника», но кому это принадлежит, не припомню, поэтому полагаю, что написано это каким-то не по праву забытым крестьянским поэтом уже после отмены крепостного права, но еще до отделения Гоголя от России. Поэт пожал вставными плечами своего пиджака, достал еще одну тетрадь, обернутую в сафьяновый переплет, если я правильно понимаю, что такое сафьян. Он сменил очки на более темные и прочитал:

…Я сижу на берегу самого синего моря

на самой кромке прекрасного Крыма,

я свесил в великое море

мои босые ноги с наколкой —

«Мать-Земля, тебя не забуду»,

и глядит на меня сквозь всю Турцию Византия,

но сквозь мглу и туман веков

разглядеть не может…

Я предположил, что написано это скорее всего в Коктебеле, в крайнем случае в Ялте, но не местным, а приезжим человеком, если не автором, то постоянным читателем (до седых волос) журнала «Юность», происхождения сочинитель люмпен-пролетарского, и хотя он явно не заканчивал славяно-греко-латинскую академию, но для прохождения дальнейшей учебы, возможно, прибыл с каким-нибудь обозом. Сочинитель взглянул на меня почти сердито, снял пиджак и очки и как-то смущенно, уже без пафоса зачитал из тонкой клеенчатой (я имею в виду переплет) тетрадки:

…Я сижу между Лос-Анжелесом и Сан-Франциско,

свесив в тихий великий океан

свои утонченные, умом необъятные ноги,

которые меня довели досюда, где

киты бьют хвостами по американской воде,

волоча в своих грустных глазах нашу Камчатку,

они такие тихие в великом и такие великие в тихом,

что не могут объять своим грустным взором,

где кончается Америка и начинаюсь я…

Я сначала подумал, что это перевод какого-нибудь американского большого друга русской словесности, но переведено это довольно неуклюже в тех местах, где встречаются скрытые цитаты. Это мог бы быть какой-нибудь из наших уже забытых пара-парафразистов, переехавших в последнее время на другой материк, ища потерянную в домашних условиях романтику. Видя мое замешательство, великий экспериментатор не стал меня допрашивать, а просто взял некое подобие блокнота величиной со спичечный коробок, раскрыл его (блокнот), и почти запел:

…Я сижу одиноко на полной луне,

словно белый заяц на белом снегу,

я стряхнул с моих ног прах земли

в ядовитую лунную пыль,

подо мною коты на земле

назначают кошкам свиданья,

а собаки в моей милой деревне

лают-лают на меня, достать уже не могут —

собаки всех стран, присоединяйтесь!

Чтобы не выглядеть полным недотепой, я решил назвать хоть какое-то литературное имя, и назвал: поэт Гурьбов, основатель столпизма, нового стоячего течения; когда один читает в середине толпы, а остальные — толпа, столпились вокруг и слушают, причем те, кто сзади читающего, слышат хуже, но все-таки слышат кое-какие обрывки, они эти обрывки пытаются соединить в новые речевые узлы, так возникает эхо позади столписта, это эхо нарастает и создает фон, а все вместе записывается на пленку и продается как синтез поэзии и хорового искусства.

— Гурьбов? — возмутился читающий. — Гурьбов никогда не додумается сесть на Луну! И никто из столпистов, они все, так сказать, приземленные.

— А эхо? — догадался я возразить. — Если не сами столписты, то эховики могут додуматься. Тем более что луна по-украински оэхоп. Да, эхо, добавил я, поймав недоуменный взгляд.

— Вы хотите сказать, что Украина далека от нас, как луна, — съязвил Померещенский, — или что она только, так сказать, наше эхо? Осторожнее, ведь я тоже украинец!

— Упаси Господь! — перепугался я.

— Ну, Господь помилует, — утешил меня украинец. — А теперь последнее. Ясно, что вы ничего не понимаете в изяществе.

Он достал уже не тетрадь, а свиток, сдул с него пыль (лунную, мелькнуло у меня), развернул:

…Я сижу беспокойно на остром

луче Сириуса, надо мною

воздвигают египетские пирамиды,

ко мне простирают незримые руки

жрецы, еще не забальзамированные фараоны,

я спускаю к ним, я запускаю к ним над собой

по лучу звезды клинописные указания —

как готовить себя к посещению вечности,

не минуя мгновенной встречи со мной…

Какая-то смутная догадка забрезжила во мне, и я напряг свою память. Я старался припомнить, где я читал что-то про Сириус:

— Лукавые происки властителей и преобладающих классов сделали то, что земля обращалась около солнца. Это невыгодно для большинства. Мы сделали то, что земля будет обращаться отныне около Сириуса!

Я замолчал, а писатель тут же, продолжая мою цитату, завопил: — Прогресс нарушит все основные законы природы!!! Как я тронут: вы слышали о Константине Леонтьеве, это мой самый любимый Константин после Циолковского. А я, где бы ни был, я всегда в себе несу цветущую сложность, хотя в иных странах меня легче понимают и принимают, когда я напускаю на себя вторичное смешение и упрощение… И обожаю цветущий Крит за то, что там Леонтьев проучил француза, обидевшего нашу отчизну. Я был бы рад вернуться на Крит нашим консулом, вослед Леонтьеву, откуда тот, несомненно, привез идею цветущей сложности. Правда, цветение осталось на Крите, а сложность — в России. Грядущий консул смотал свиток и признался: — Вы могли бы догадаться, что все стихотворения мои. По восходящей: от первоначальной простоты к цветущей сложности. Здесь я вынужден попросить прощения у читателя, ибо передал эти замечательные стихи по памяти, а это лишь бледный пересказ. Мне так и не удалось разыскать, где они были напечатаны. А их автор вещал дальше, пряча в стол свиток:

— Когда писали на свитках, знание было тайным, свернутым, темным, потому столь загадочна история древнего Египта, а время было непрерывным и замкнутым, и Земля вращалась вокруг Сириуса, откуда пошла вся наша цивилизация. В Китае, где писали на открытой бумаге, время находилось внизу, на обратной стороне листа, и будущее уже заключалось в прошлом, исключая, так сказать, идею прогресса. Небо, являясь отражением исписанного иероглифами листа, нависает над землей китайским календарем. Читают от конца к началу, как бы перебираясь из настоящего в историю, поэтому особенно чтут все традиционное. А в Европе появление книг сделало время прерывистым, пространство дискретным, возникли и стали разлагаться атомы, история пошла скачками, ведь книгу можно, не то, что свиток, раскрыть случайно на любом месте, вот вам, так сказать, и революции! А мы между Западом и Востоком оказались оригинальны потому, что книги имели, но не всегда раскрывали. Правда, однажды раскрыли известный вам «Капитал» не на том месте.

Я хотел было добавить, что и «Диалектику природы» мы открыли не на том месте, реки собирались поворачивать в чужие стороны. Но я промолчал, внимая владельцу свитков и книг и вспоминая, как порою и в собственной судьбе случается открывать не ту книгу и не на том месте. Один мой добрый школьный приятель все время натыкался на книги о беспризорниках, которые обязательно становились крупными учеными. У него были математические способности, но он вырос в мирной семье и постеснялся идти в науку, пошел в искусство. Позже я его встретил, тот с сожалением сказал, что и в искусстве — сплошные беспризорники. Из удачно раскрытых книг я не могу не назвать Хрестоматию по новейшей поэзии, которую составил как раз Померещенский. Она предназначалась для лицеев и гимназий, но где ее нынче найти? Кто-то из моих почтенных знакомых взял и не вернул, сейчас почтенные люди перебиваются с хлеба на воду продажей своих и чужих книг. А как точны были описания каждого классика!…Авраамий Ганнибалов был буквально за ручку введен мною в поэзию, хотя он и не родственник Пушкина, но он врос в наш язык, как каменный идол в почву Таити, никто не знает его происхождения, но каждый пред ним столбенеет, и каждое его слово — придорожный камень на путях мировой цивилизации, он первый, хотя и не последний стал так писать по-русски, что звучало это по-зулусски, а смысл имело евразийский.

Дымком над еще уцелевшими крышами деревень повисли воздушные вирши Степана Булионова, так и хочется вдохнуть этот экологически чистый дымочек, этот эликсир от кашля, вызванного газовой атакой городского салонного метамодернизма… Удалая космичность Фаддея Астроломова сливается с вселенским космизмом, этим наследием всемирной отзывчивости золотого века; звезды видят все: ночного лиходея, наощупь отыскивающего свою невинную жертву, и дневного гангстера, ясно видящего свою коварную цель, и влюбленную пару, еще не совсем осознавшую свои вторичные половые достоинства, и просто веселого парня, которому хорошо и с самим собой и с первым встречным, по недоразумению избегающим хорошего парня, — вот так нам дано услышать, о чем звезда с звездою говорит… Поэт Дивана Переживалова достигла высшей степени лирической раскованности, она храбро обнажила в рифму и без — не только свои внешние, но и внутренние органы, полости, сосуды и капилляры, бросив в лицо очерствевшему свету звонкие свои ямбы и тромбы… Эпик Эдик Эпикурицын воспел все наши магистрали, железнодорожные маршруты, трамвайные и прочие пути и тупики, что и вывело его в лидеры отечественного транспортного искусства: он первый получил от государства право бесплатно читать свои стихи в трамваях, троллейбусах, вагонах метро и электричках… Трижды сдвигал ударение в своей громкой фамилии Тихон Пугалов: с начала в конец соответственно с ростом популярности. Некоторые слависты считали, что это три разных стихотворца. Первый — детский писатель, пишущий прежде всего для незаконнорожденных, правда, и взрослые зачитывались его комиксами. Второй — автор стихотворных романов ужасов про дам в мехах, меха зловещим образом прирастают к дамским телам и дамы превращаются в соответствующих зверей, нападая на тех, кто им эти меха приобрел; в то же время на них охотятся те, кто хочет одеть в меха прочих дам. Все эти романы успешно продолжают линию «Витязя в тигровой шкуре», рассчитывая на усложнившийся современный менталитет. Наконец, третий вошел в историю словесности, выпустив том надписей на подтяжках, растягивая которые можно добывать что-то новое. У Дормидонта Ухьева хватило смелости только на смертном одре признаться, что он сочинил достопамятное двустишие:

Дар языка обрел сперматозоид

и заявил, что жить на свете стоит.

Оно звучало чуть ли не ежечасно по всем программам радио и телевидения, призывая гражданок к постмодернистскому зачатию детей в пробирках, причем анонимно. Родственники Ухьева, стоявшие у его смертного одра, тут же все сообразили и вызвали реанимационную команду, которая, как ни странно, приехала и вернула поэта к жизни и творчеству. Повинуясь нажиму родных, он отсудил у фирмы зачатий свое авторство на текст популярной рекламы, что обеспечило на много лет вперед и его и его наследников, а также многих детей из пробирок очень охотно называли Дормидонтами, если они не оказывались девочками. Можно еще долго перечислять, кого еще включил Померещенский в свою хрестоматию, но вот Сатрапезова не удостоил, и Мопсова не включил, так как к Мопсову от Померещенского ушла его вторая жена, после чего Мопсов стал писать лучше, отчего и возникло предположение, что не сам он расписался, а его новая жена вдохнула в него часть унесенного с собой гения. Померещенский в тот период действительно несколько недель молчал, будто обкраденный, но потом записал с новой силой, воспевая очень замечательно различные антикварные предметы, которых он лишился вместе с женой, эти песни ярко показывали, что гений его не угас вместе с нанесенным ему материальным ущербом. А Мопсова с тех пор он называет не иначе как антикварным поэтом. Не вошла в хрестоматию и поэтесса Зубмарина Антропосупова, она была в разное время замужем за семью разными писателями, а потому могла рассчитывать на место в истории отечественной словесности и без собственных сочинений. Какой-то период она одновременно металась между тремя тружениками литературного цеха. Ее покорял скромный, но зажиточный Всуев, бывший жокей, а затем кинодраматург, он был так нежен, что в день своего семидесятилетия отпраздновал свое пятидесятилетие. За ней ухаживал Антиох Кумеко, который писал за многих корифеев, увлеченных руководящей жизнью, оставаясь в тени, но не без достатка. Он живал на правительственных дачах, ездил на черных автомобилях, коих водителями были либо раздобревшие отставные резиденты времен Рапалло, либо испитые, поджарые агенты ЦРУ и Интелледженс Сервис, которые так прижились у нас, что не захотели по истечению срока своей службы возвращаться в свои палестины. По ней же, по Зубмарине вздыхал бард и лирический нытик Лунатиков, над которым надсадно кричали самые разные птицы, сострадая его безответным страстям, для всех этих птиц лирик находил рифмы, еще более редкостные, чем сами птицы: пеликан — по рукам, кулик — и нет улик, птеродактиль — председатель и т. д. По поводу последнего примера самый наблюдательный из критиков — Стрептокуков — ехидничал: птеродактиль не птица, а если он и кружил над головой Лунатикова, то лишь в качестве доказательства, что стихи последнего имеют чисто палеонтологическое значение. Короче, никого из мужей Антропосуповой Померещенский не канонизировал, полагая, что каждого из них она достаточно прославила. Не канонизировал он и Льва Толстого, что поначалу казалось бы слишком смелым шагом, но когда убеждаешься, что хрестоматия архисовременная, то становится ясным, Толстой здесь не при чем. Но тут же знатоки вас высмеют, ведь Толстых очень много, есть и архисовременные среди них, например Фрол Толстой, который по паспорту Лев. Он издал несколько книг, которые никто не мог понять, но все хвалили, поскольку их автор Толстой. Автор тогда сам разъяснил свои сочинения: сперва русская словесность медленно отступает под натиском французской, в ней все больше равенства: крестьян и пейзанов, стихов и прозы, высокого и низкого стилей; все больше братства: от братьев Люмьеров с их движущимися фигурами до застывших фигур Белого братства, этих памятниках скорому концу белого света. Затем русская словесность дает решающую битву французской. Мертвые души теснят отверженных. Человеческая комедия наталкивается на горе от ума. Капитанская дочка отбивается от пятнадцатилетнего капитана. Русские, сохраняя свою боеспособность, отдают Москву французам, но те, не найдя там читателей, бегут назад на свои Елисейские поля, преследуемые русской поэзией и прозой. Вся эта эпопея нагло названа Фролом Толстым — «Война и мир». Однако Фрол все равно остался Фролом. Однажды он проник на один из писательских съездов, чтобы представиться иностранным гостям. Услышав иностранную речь, он надвинулся на группу предполагаемых французов, стукнул себя кулаком в грудь и назвался: Толстой. Толстой, Толстой, повторил один из французов по-русски, — Толстой, Толстой, это, кажется, тот великий писатель, который изменил жене и в результате ушел из дома и бросился под поезд, на котором ехал за границу Тургенев… Фрол Толстой обиделся и не стал продолжать разговор. А Померещенский, прослышав об этом инциденте, списал Толстого со счетов, поскольку тот не дал отпора иноземцу! Можно подумать, что Толстой бросился под поезд из зависти к Тургеневу, который часто ездил за границу. А Толстой просто терпеть не мог Тургенева за его «демократические ляжки», почему Тургенев и был готов Толстому «дать в рожу». Но Толстой был большой писатель, и Тургеневу более ничего не оставалось, как скрыться за границу от патриотического гнева Толстого. Все это следовало объяснить бестолковому иноземцу, завершив толстовским же высказыванием, что о…есть пропасть людей на свете, кроме Льва Толстого, а — вы смотрите на одного Львап. Но ничего этого наш Лев Толстой, то есть — Фрол, не сделал, почему и не вошел в дальнейшую историю. Не пустил в историю Померещенский и орденоносца Завовулина, который был передовым партийным поэтом, талант которого расцвел с введением многопартийности, плюралистически расширив его творческую палитру. Померещенский быстро разоблачил его, указав, что тот прославляет даже незарегистрированные партии, а отсюда один шаг до создания собственной партии, например, читателей-орденоносцев, что только ослабит позицию книжного рынка в борьбе за полное и безоговорочное равенство всех читателей. Завовулин все же сыграл историческую роль, правда на бытовом уровне, в жизни и деятельности самого Померещенского: благодаря ему последний явил некоторые чудеса. Ветхий Завовулин никак не мог забыть свое физкультурное прошлое, у него на груди всегда хранилась фотография, где он в боксерских перчатках несет переходящее красное знамя, хотя фотография была черно-белая. И давно уже стало традицией, если Завовулин пьет в компании своих однополчан, все кончится побоищем. Однополчанами он называл своих единомышленников, которые пришли к заключению, что автор «Слова о полку Игореве» был красноармейцем. Все разговоры этого общества сводились к спорам, откуда тогда взялась опера Бородина «Князь Игорь», в какой мере она повлияла на «Слово». Но все завершалось всеобщим неодобрением коварным половцам, которые нас завлекают своими плясками. Вот здесь и вскакивал Завовулин, крича, что молодость всему виной, что новое поколение все испортит, начиная с букваря и кончая конституцией. Если поблизости оказывался кто-то, кого подслеповатый орденоносец принимал за молодого, то он получал неожиданную возможность схлопотать в глаз. — Чума половецкая! — шумел Завовулин, замахиваясь, но чаще всего удавалось перехватить этот замах силами самих же фракционеров, их было не более двух, чего и хватало на каждую руку Завовулина, которому только и оставалось, что свирепо вопить: — Я — ворошиловский стрелок, хорошо еще, я сегодня без оружия! И вот нарвался он однажды на Померещенского, набросился с криком: — Испакостил изящную словесность, холуй половецкий! Померещенский замер, сжал пудовые кулаки, но и его тут же любезно подхватили под руки сопровождающие его лица, а так как интернационалиста Померещенского особенно оскорбило не столько слово «холуй», сколько «половецкий», он это слово пожевал-пожевал да и тут же выплюнул, словом, дотянулся плевком до лица оскорбителя своего, который в ответ на это взвыл, и вот этот перешел в восторженный вопль: — О! О! Вижу! Вижу! О! Так вот это кто передо мною! Никак Померещенский! Какой же ты половецкий! Ты — наш! Исцелил еси око мое! Слава и хвала чудесному плюновению твоему! Как ни в чем не бывало, Померещенский перекрестил Завовулина левой рукой, так как правую ему еще не отпустили оторопевшие его спутники, и провозгласил: — Завовулин! Иди с миром, и виждь и внемли! Слух об этом прошел по всем литературным коридорам, обрастая небывалыми подробностями. Росло и количество свидетелей, сначала это были братья Улуповы, которые держали за руки чудотворца, потом оказалось, что его держали человек сорок, и все известные личности, некоторые уверяли, что Померещенский и не плюнул вовсе, а действительно заехал Завовулину в глаз, отчего тот и прозрел, а кто-то из друзей Померещенского заехал орденоносцу еще и в ухо, после чего тот стал слышать сызнова собственный внутренний голос, который прошептал: не поднимай руки своей на брата по перу! Была и такая версия, будто Завовулин ни на кого не бросался, просто ему указали на вошедшего Померещенского, и Завовулин медленно, словно ощупывая воздух, двинулся навстречу со словами — вот кому я хотел бы лиру передать, а Померещенский, заметив приближение невидимой лиры, поплевал на ладонь, потом добавил пепла от окурков, взяв его из ближайшей пепельницы, сделал из этого брение и аккуратно приложил к правому оку партийного поэта, сказав: имеющий очи да видит. И как бы перенял из рук застывшего от восторга Завовулина трепетную лиру. По-иному стал излагаться и эпизод на площади Маяковского, где при стечении жадных до искусства масс в разгар оттепели Померещенский читал у подножия памятника свои хрестоматийные строки: После смерти нам стоять почти-что рядом: вы на «М», а я на «П»…

Поклонники после этих стихов стали толкать автора против его воли на пьедестал, и затолкали бы, если бы не бесноватый, который буквально повис на брюках поэта, отчего брюки стали съезжать, и поэту пришлось в них вцепиться обеими руками, вместо того, чтобы карабкаться на пьедестал. Пришлось поклонникам опустить его и заняться бесноватым, но бесноватый отринул от себя чужих поклонников, прислонился к пьедесталу и, бешено жестикулируя, заорал примерно такое: — Дал дуба! И — будет! (при этом он указал рукой вверх на памятник) — Я — Будда! Я — буду!.. Все остальное вряд ли кто сейчас припомнит, но длилось это звуковое бедствие очень долго, а приблизиться никто не мог к бесноватому, какая-то сила отбрасывала всех назад. Начался ропот: где дружинники? Когда надо, их нет. Где милиция, когда надо, ее нет. Где переодетые в гражданское платье офицеры и рядовые государственной безопасности? И в этот момент Померещенский, уловив, как всегда, волю большинства, ринулся к бесноватому и, на удивление, остановлен не был. Словно для объятий, простер руки, отчего бесноватый притих, и только еще дошептал последнюю, видимо, строчку: — Без тени… и-ронии… я — гений… а-гонии… — а как только дошептал и притих, как тут же пал на колени пред Померещенским и облобызал штанину его брюк, которые уже снять не пытался, так как был исцелен. В то же время от толпы отделилось дикое стадо и с отчаянным визгом и ревом ринулось в подошедший троллейбус… Лишь много позже очевидцы догадались, что это стадо состояло из переодетых сотрудников охранки, в них и вселились бесы, изгнанные Померещенским из одинокой больной души неизвестного поэта. Эта способность к творению чудес только усложнила и без того напряженную жизнь народного любимца. Его выступления собирали паломников отовсюду, среди которых было много студентов-иностранцев, уверовавших, что за один такой вечер в них прорежется знание русского языка, а среди отечественной публики преобладали подслеповатые и глухие, что часто приводило к срыву представления: где он? он вышел? не вижу! — галдели одни, — он уже читает? что он читает? не слышу! — галдели другие, а все перекрывал визг девиц, которым очень хотелось потрогать поэта. Все чаще приходилось скрываться в дальних странах, но и там в переполненных залах ликование было столь велико, что в нем тонули редкие осмысленные вопросы: а кто это? а что он делает? а на каком языке он читает? Мало того, во всем мире уже знали два волшебных русских слова, которыми всюду встречали представителя великой нации: чуда! чуда! — и второе: шайбу! шайбу! Домашние, то есть отечественные недоброжелатели Померещенского (были и такие) тоже внесли свой вклад в дело отчуждения великого волшебника от собственного народа. На очередном заседании акционерного общества ГЛАВЭЛИТ должен был решаться вопрос о присуждении Померещенскому дворянского титула. Сам Померещенский считал, что речь должна идти о возвращении, а не «присуждении», причем должны бы ему вернуть и поместье в Тамбовской губернии, а так как там находился колхоз, то колхозникам он обещал вольную. Он мог бы еще претендовать на часть земель в Померании, но от этого права он сам отказался, хотя из предложенных заранее титулов — граф, пэр, маркиз, лорд, конунг, мурза и прочее, он считал, что для благоденствия страны ему подошел бы титул мега-герцога. Вначале дали титул графа руководителю Нового союза борьбы за трезвость официантов, фамилию которого тут же забыли, потом стал бароном ведущий грандиозных шоу-программ Иммануил Танкер, кто-то спросил, откуда такая не совсем русская фамилия, на что новоиспеченный фон Танкер смущенно сказал, что это его сценический псевдоним, а настоящая фамилия подлинно русская, стоит лишь заглянуть в любой словарь. Затребовали словарь и убедились: танкер — нефтеналивное судно. Да, такая уж у меня была неудобная русская фамилия — Нефтеналивное Судно, мои предки участвовали в разработке нефти еще с самим Нобелем, — признался фон Танкер. Нефть нам очень нужна! — согласились учредители ГЛАВЭЛИТа, а председатель восторженно воскликнул: — Ура, наши люди уже в словарях! Элита есть элита! Следующим претендентом был дрессировщик пушных зверьков Наполеон Домкратович Сизифов, ему предстояло стать маркизом. Сизифов претерпел много гонений за свое укротительство. Ему вечно мешали укрощать зайцев, вначале заяц-русак, якобы, оскорблял достоинство коренных русаков, основное свойство которых — историческая неукротимость. Приходилось работать только в зимнее время с зайцами-беляками, но с реабилитацией Белого движения он был вынужден перейти на кроликов. С горностаями он сам не смел работать, будучи монархистом. На него клеветали, будто непокорных зверьков он продавал на воротники в пошивочную мастерскую Литературного фонда Союза писателей, и за это ему еще посвящали стихи: «Морозной пылью серебрится его бобровый воротник». Пришлось долго опровергать, что Евгений Онегин вовсе не современный писатель, а лишний человек из прошлого века. Итак, Наполеон Домкратович стал маркизом, но все уже порядком устали, добравшись до имени Померещенского, некстати вспомнили инцидент с Завовулиным, представив его так, будто орденоносец был побит, а не исцелен. — Как! Орденоносец! — послышались возмущенные голоса. — Подумаешь, орденоносец, всего-то орден «Знак учета», вступились за Померещенского и намекнули на его чудеса, но заступникам возразили, что чудес не бывает, тем более, в прошлый раз уже удостоили титула баронессы ведьму — простите — белую колдунью Чернопятову… Узнав, что благородство его осталось без должного признания, несмотря на продолжающиеся реформы, Померещенский сказал об элитариях: — Плевать я на них хотел! — но спохватился, вспомнив о волшебных свойствах своей слюны, и выразил свою мысль иначе: — Мы пойдем другим путем! А тем временем распространились слухи о его самоубийстве.

* * *

Надо ли говорить, что здоровье Померещенского волновало не только его поклонниц, которые засыпали поэта письмами, прочитав его новое стихотворение, где любимая женщина опять его не понимает. И не только политических деятелей, которым было важно, чтобы перо поэта было всегда наготове, чтобы поддержать изверившихся в коммунизм или не доверяющих рынку, чтобы заклеймить врагов нации, клевещущих на наш строй, или осадить зарвавшихся друзей народа, которые воюют с демократами. И простые люди на улице, завидев поэта в шапке, сочувственно качали головами — уж не болят ли уши у поэта от глумливого шума черни? А завидев поэта без шапки, жалели — уж не склероз ли, забыл дома шапку… Сейчас никто уже не припомнит, кто первый кому позвонил, кто какую версию самоубийства литератора представил своему собеседнику, но об этом говорили все и долго, тем более телефон в России еще не перешел на оплату по счетчику. Говорили, что снова был замыслен путч, в столицу двинулись войска, но слава Богу, (тут же спохватывались — прости, Господи) на подступах еще к району Кунцева были остановлены и повернули назад: Померещенский со связкой гранат бросился под головной танк. Гранаты были ему подарены еще вьетконговцами во Вьетнаме. Вовсе не так, говорили другие, не гранаты, а итальянская мина всему причиной, подарена она была афганскими моджахедами вместе с дубленкой, в которой он и вышел навстречу танкам. Какая дубленка, — слышались возражения очевидцев, ведь сейчас лето, и при чем здесь танки! Поэт взорвался на мине там, где положено поэту — у памятника Пушкину на Тверском, а совершилось непоправимое в знак протеста против тлетворного влияния на русскую историю пушкинских слов: «поэзия, прости Господи, должна быть глуповата». Эту фразу использовали то критики против поэтов, то поэты, отбиваясь от критиков, и все ради родной словесности. А при необъятной любви народа к поэзии это не могло не воздействовать на соборный разум, особенно на пути демократического развития. Протестуя против преемственности в области глуповатости, самоубийца в последний момент произвел «ума холодное наблюдение» и решительно отдалился от Пушкина, пожалев, как-никак, кумира своего, и взорвался уже около «Макдональдса» в знак протеста против засилия бездуховной американской цивилизации. С этим не соглашались многие, знавшие любовь Америки к покойнику, они уверяли, что трагедия произошла перед немецким культурным центром им. Гете в знак протеста против слов Мефистофеля в «Фаусте»: «я часть той силы, что вечно хочет зла и вечно творит благо». Вот и решил наш человек выступить против этого дьявольского заблуждения мировой литературы, зло пошутив над самим собой, и предоставив миру задуматься, — а где же здесь благо? Но и это заявление опровергла радиостанция «Немецкая волна», которой Померещенский был известен еще тогда, когда его приглашали на роль Мефистофеля, но он уступил ее именно из любви к Мефистофелю своему большому другу Брандауэру. Все эти кривотолки отъявленных западников отмели востоковеды. По их взглядам, «на миру и смерть красна» — подобный буржуазный эксгибиционизм чужд такому глубокому и тонкому уму, каковым был покойник. Следуя своему внутреннему такту, тот удалился в Страну Восходящего Солнца, где после долгой и продолжительной чайной церемонии в обществе гейш вышел тихонько в каменный сад и сделал себе харакири мечом, подаренным ему Тосиро Мифуне, чтобы Померещенский не расстраивался из-за невозможности принять участие в съемках фильма «Семь самураев». Никакого протеста при этом не выражалось, просто поэт на последнем издыхании нараспев читал эротические танки Рубоко Шо, пока не умер. Как можно так поверхностно судить об уходе из жизни такого человека, — возмутилась другая ветвь востоковедов, давно мечтавшая наладить мост между северным и южным буддизмом. Они получили секретные сигналы от белого братства с Гималаев, которое умственным взором видело, как Померещенский миновал Алтай, посетив гору Белуху, преодолел Гиндукуш и движется дальше в направлении, указанном свыше. Перед уходом из мира видимого он должен встретиться с Великими Махатмами, которым он донесет из глубин своего сердца свою тайную доктрину. Если Будда в Дхаммападе учил, как должен поступать мудрец в деревне, то Померещенский продиктует наконец Махатмам канон, как должен поступать мудрец в городе. Да-да, в современном городе, а потом он навеки застынет в позе лотоса на одной из снежных вершин мира. Какой снег? Какие вершины? Едва ли не со смехом встретили подобную дезинформацию политические соратники Померещенского. Именно в последнее время знаменитый борец за мир и культуру был особенно политически активен, потому он не мог уйти ни на поиски Шамбалы, ни за философским камнем, и, если он и свернул на Гималаи, то только чтобы отдохнуть в пути и, возможно, покататься на горных лыжах, на самом же деле он идет голый по пояс, правда, не снимая шапки, через знойные джунгли по направлению к Индийскому океану. Этот факт подтвердили из близких к американскому президенту источников, так как астронавты на шаттле видели покойника из космоса, он действительно шел босиком к Индийскому океану, а на палке, перекинутой через плечо, нес свои стоптанные армейские сапоги. Итак, он рисковал жизнью, являясь первым русским солдатом, ведущим тайную войну за тропическую форму одежды. Другая политическая партия в Новой чудовищной газете выразила протест против этого заявления, назвав его американской провокацией. Действительно, Померещенский как писатель-фантаст любил пересекать Индийский океан, но только для встреч со своим другом Артуром Кларком, и если он когда-нибудь собирался стать солдатом, то только на звездной войне. Что же касается «звезд», то наши космонавты со своей орбиты четко видели, как Померещенский нес на палке через плечо вовсе не армейские сапоги, а изящные медные сандалии, которые не могли рассмотреть с шаттла американцы, из-за отставания их оптической техники от нашей.

— Мерзавцы, закупленные черностенцами, только и всего! — сказал сам Померещенский обо всех авторах этих слухов, и снова добавил: — Мы пойдем другим путем!

Правдивей всего этот эпизод описан в мемуарах Давида Скелетова, который был в приятельских отношениях со многими великими современниками, сам сочинял и издавал книги, а писать начал давно, еще в местах заключения, куда в свое время попал за пропаганду анархизма среди рабочих московской фабрики одеял, хотя вездесущие злодеи нашептывали, что за мошенничество. Но лучшего свидетельства, чем записки Скелетова «Лики и хари», на нужный период мы не имеем, потому и раскроем эту редкую книгу на шестьсот шестьдесят шестой странице.

* * *

…Мы встретились с Померещенским в ночном клубе, каком, я умолчу, он просил не упоминать. Его дело. И мне он был нужен по делу. Я заказал столик в ресторане, что мы кушали, это уж я не буду называть, а платил я. И вдруг Помер (я его так всегда называл для краткости, любя) мне говорит:

— А вообще-то я собирался покончить с собой. Ты помешал. Нашел время, когда развлекаться! В другой раз не мог, что ли, а, Скелет (так он меня, любя, называл, подлец)?

— Это как это? Скелет чего-то не понял. Объясни, Скелет на приеме!

— Как? Из пистолета, подаренного мне Хемингуэем на Кубе. Я тогда с двустволкой по странам ездил. Мне наши сказали в Москве, возьми с собой двустволку, мало ли что, а мы тебе дадим документ, что ты на сафари командирован. Спать будешь, с собой клади. Вот и пристал Хемингуэй, подари да подари, все равно у тебя ее при въезде отнимут, это только от вас с ружьем уехать можно, а к вам с ружьем нельзя. Потом ты все равно носить его не умеешь, как за плечо забрасываешь, так стволами шапку сшибаешь. Отдай! А я тебе взамен пистолет, с ним и самолеты угонять удобнее…

— Зачем тебе самолеты угонять, ты же государственный человек, — я его конечно перебил и одновременно уколол, ведь раньше он больше любил свою государственность.

— А я и ответил ему, что как государственный человек самолеты угонять не собираюсь, тем более, меня сразу в любом самолете узнают, сначала стюардессы, а потом пассажиры. Некоторые пассажиры очень волновались, уж не в горячую точку планеты мы летим, если я на борту.

— А что ж Хемингуэй, — вернул я его к оружейной теме, а тем временем на сцене был обещан стриптиз, и я вспомнил, как Померещенский, вернувшись из какой-то горячей точки планеты, рассказывал в Политехническом музее о стриптизе, с которым столкнулся впервые. Был он еще тогда, кажется, комсомольцем, и с негодованием описывал, как затравленная девушка выскочила на помост и стала разоблачаться под Камаринского мужика, хотя это могла быть любая другая народная мелодия. — Она сбрасывает блузочку! — размахивал тогда руками Помер, едва не задев кого-то в президиуме, не то Горького, не то Михалкова, — потом она скидывает юбчонку! — в президиуме кто-то пригнулся, — она срывает с себя лифчик! — в президиуме привстали, — наконец, она стягивает с себя трусики, — тут Помер воздел руки к небу, — и вам, настоящему человеку, вдруг становится до смерти противно!!!

— Уговорил меня-таки Хемингуэй на свою голову, — пробормотал Померещенский, вскакивая, чтобы разглядеть раздевающуюся девицу, но, так как наш стол был достаточно близко, снова сел, не отводя глаз от сцены и в то же время не выпуская ножа и вилки, которыми он дирижировал действом, но и не забывал их прямого назначения: — На свою голову, говорю. Ведь Хемингуэй потом из моего ружья и застрелился. А кто знает об этом, кроме меня? И подумай я нынче, застрелюсь из пистолета, и кто тогда будет знать, что пистолет мне Хем подарил? Это меня и остановило, — он захлопал в ладоши, так как стриптиз совершился, и снова встал, чтобы его было видно.

— А ты бы повесился с этим пистолетом в руке, — посоветовал я, дабы он поскорее сел, — вот была бы задачка для расследования. Он замахнулся на меня вилкой, но смирился и сел на место. Ведущий на сцене объявил, что сейчас для многоуважаемой и состоятельной публики будет сюрприз, перед вами выступит лауреат регионального конкурса красоты охранников. Лауреат вышел на сцену на руках, повертел внизу породистой головой, и встал на ноги под одобрительные возгласы допущенных в это общество знатных дам. Он ловко выскочил из казацких шаровар, быстро сбросил гимнастерку и долго стягивал тельняшку, словно запутавшись в ее полосах. Принесли стул, и богатырь мигом обломал ему ножки, внесли стол, со столом то же самое. Внесли еще стол, его он ломать не стал, так как на нем был графин и стаканы, графину он отсек горло ребром ладони, а содержимое быстро разлил по стаканчикам, дав публике понюхать: водка. Выпил водку, закусил стаканчиком, так четыре раза, стаканчики были невелики, он их не разжевывал, а так проглатывал. Но и разжевать их он мог спокойно, так как принесли еще стул и лауреат, заложив руки за спину (руки связаны! — прокричал ведущий), отгрыз одну ножку за другой. Лауреат был действительно красив, как Шварценеггер, но челюсть была чуть тяжелее, и уши гораздо больше.

— О чем задумался, — спросил я притихшего приятеля моего.

— Да вот, интересная закономерность в облике наших правителей. Смотрю я на этого верзилу и удивляюсь, как в нем сочетается подвижность со степенностью. Совершенный человек! А вот наши вожди: Ленин. Подвижен, резок, суетлив, жаждет незамедлительных перемен. Потому и не продержался долго. Сталин. Степенный, себе на уме, немногословен, все делает как бы исподволь. Вот и продержался в неустойчивом равновесии максимальный срок. Хрущев. Снова — подвижен, резок, болтлив, фантастичен, абсурден. Хотел преобразований, слетел быстро. Ну, эпизодические фигуры не в счет. Брежнев. Степенный, многозначительный, косноязычный, тоже себе на уме, но более для себя. На восемнадцать лет хватило, хотя и с моторчиком. Затем — Горбачев. Энергичный, трезвый, тоже суетливый, скорее пустослов, чем ритор. Пребывание его у власти сравнительно метеоритно, а сколько разворотил! И вот теперь — Ельцин, сам у себя за кулисами, слова из него не выжмешь, степенности хоть отбавляй. Музы молчат, поговаривают пушки. Никак, это надолго… Атлет тем временем много чего сокрушил, находясь в связанном состоянии, крушил лбом, реже затылком. Ведущий объяснял, так приходится вести себя, попав в логово враждебной структуры. Дюжие ассистенты, исполняющие роль истязателей, подвешивают лауреата за волосы к люстре. После их ухода он висит, покачиваясь, несколько минут, потом начинает шевелить своими большими ушами, уши медленно сползают вместе с волосами с его головы, скальп остается на люстре, а гигант легко приземляется на сцену.

— Еще один очевидный момент, — продолжал обобщать Померещенский. Ленин был лыс, Сталин волосат и усат, Хрущев лыс, Брежнев волосат и броваст, Андропов лысоват, Черненко волосат и бел, Горбачев лыс, Ельцин волосат и бел. При этом лысые как раз подвижные и кратковременные, видимо, к ним относится поговорка: потерявши голову, по волосам не плачут. А волосатые держатся дольше, к ним, хоть и к мужикам, годится пословица: у бабы волос долог, да ум короток…

— По-твоему получается, что после Ельцина опять лысый будет, — вставил я, — это хорошо, значит не Жванецкий, хотя он и подвижный…

— При чем здесь Жванецкий, он ведь как раз лысый, — сообразил Помер.

— Извини, старик, я имел в виду Жириновского, это он еще не лысый, правда, хитер, быть может тоже маскируется и пока в парике ходит. На сцену втащили шкаф, музыка закатила барабанную дробь, как перед смертельным номером циркача. Дверцы шкафа раскрылись, и оттуда вышел ведущий с ночным горшком в руке. Он прошел по краю сцены, показывая всем пустоту в горшке, белое эмалевое донышко. Находясь в застенках неприятельских структур, приходится ради выживания принимать крайние меры, растолковал он публике. Потом лауреат с горшком на минуту скрылся в шкаф, и появился уже с полным горшком. Если вас хотят уморить голодом, объяснял ведущий, это самое надежное средство перехитрить мучителей. Есть ли среди присутствующих желающие убедиться, что все подлинное? Можно попробовать пальцем! Одна из дам выразила желание, но ее спутник, грубый мужлан, не пустил ее. Впрочем, запах был подлинный, некоторые даже перестали жевать, хотя пить продолжали. Под барабанный рокот лауреат съел содержимое и под рукоплескания удалился.

— Знаю я эти штучки, — хмуро заметил Помер, — все у них сосчитано. Стаканчиков жалко, потому он съел свое дерьмо, чтобы хозяину стаканчики проглоченные изрыгнуть, так сказать не отходя от кассы.

— Ну, ты — голова! — восхитился я приятелем своим и заказал еще выпить, было как раз к месту. И тему, затронутую Померещенским, развил дальше.

— А смотри, как они нашу литературу каждый по-своему колебали. Первый лысый требовал от всех партийности, нечего писать для денежных мешков. Он бы и всех лирических героев принял в партию, даже всяких там бабочек и мотыльков, и жуков, от майского до навозного. Революция у него, как в воду, в Толстого гляделась. А писатели разбежались, хорошо, кто успел.

Первый волосатый и усатый уже разбегаться не дал, пусть, мол, на родной земле помирают. И помог. А потом говорил: У мэня других пысатэлей нэту! Следующий лысый, Никита, Сталина отменил, Ленина не тронул, ясно, лысый лысому на лысину не плюнет. А писателей опять разбазарил, хорошо хоть уже не хоронил. Лучше он, конечно, с художниками распорядился, они удобнее, их перелистывать не надо. Теперь опять волосатый, с бровями, он уже не шумел, он понял, писатель хорош, когда его не особенно видно, а чтобы тон задать, сам положил начало правительственному натурализму, снова вспахал целину и захватил, отбил у немца Малую землю. Хорошо. Третий лысый сразу понял для себя смысл правительственного натурализма, но на новом витке: писать надо только за валюту. Потому неправительственные писатели пусть делают, что хотят, если и их заметят, то туда им и дорога. И много, много писателей сразу развелось, но и вывелись они довольно быстро, вместе с книгами. И последний волосатый. Это уже и писатель последний. Остальных, если и видно, то их нам изредка из заграницы показывают, истощенных, но уверенных в себе. А если Самого долго не видно, то нечего и спрашивать, что он делает, как государством-де руководит. Что делает? Книги пишет, чтобы на Западе раньше нас знали, что он делал. Они там всем правительством пишут, оттого других и не увидишь, поскольку у нас сейчас главное направление, оно и единственное — это конвертируемый правительственный натурализм. Чуешь, к чему я клоню? Вечно этот Помер прибором играет. Говорил я ему: ты же по заграницам шастаешь, не тереби нож и вилку, будто ты их украсть хочешь. Не помогает.

— К чему ты клонишь? Что и меня уже не видно? К этому, да?

— Да нет. Тебя все равно видно, ты же — Помер. Ты всех переживешь, и лысых и волосатых. Нет, я о себе. Я о том, что пора и мне за перо взяться. Вот и хочу с тобой посоветоваться, с кем же еще… Тут к его чести надо сказать, настоящий он мужик. Другой бы не потерпел потенциального соперника. А этот только поперхнулся, но отговаривать меня не стал, стращая такими словами, как особая грамотность, тонкость души и усидчивость тела.

— Ну, так пиши! — только и сказал.

— Э, нет, я так не хочу, как вы, я хочу, чтобы наверняка. Хотя я и не правительственный, но хочу, чтобы сразу и за бугром издали. Чтобы сразу — бестселлер!

Он и тут не растерялся. Валяй, говорит, Скелет. Бестселлер — это не литература, быть может, у тебя и получится. А я не отстаю: — Вот ты и дай совет — что? Он опять на тарелке остатками яств играет. Я ему всегда говорил, что ты не доедаешь? А он мне возражал: Набоков никогда до конца не доедал. Хороший тон, говорит. Но совет никак давать не хочет: все уже давно написано, и все уже давно напечатано.

— Нет, — держу я свою линию, — вот Пушкин дал Гоголю сюжет «Мертвых душ» и ты мне что-нибудь удели…

— Гоголю бы уделил: началась земельная реформа, и Чичиков заселяет Россию вымершими земледельцами… А вообще, для начала нужны свои мысли.

Ага, подумал я, Гоголю. Да Гоголь бы тебя в такой ресторан не зазвал, да и самого Гоголя сюда бы не пустили. Говорю: — Свои мысли? Изволь. Отсоветуй, если советовать не горазд. Что сейчас в моде? Политика, секс и пищеварение. Стриптиз как полная гласность изголодавшейся плоти. Уходит в прошлое унылое взвешивание мозгов усопших вождей. Извилины кишок больше влияют на жизнь свободного общества, чем извилины мозга. Плоды умствования совпадают с итогами работы кишечника. Моя мысль — показать наш революционный подвиг как перманентную сексуальную революцию. Ленин — первый покойник от СПИДа. Сталин всю жизнь страдает от затаенного счастья — почему он не заразился. Троцкого высылают из страны, чтобы не заразил Политбюро. Не зря Ленин говаривал — эта проститутка Троцкий. Родоначальник всей этой катавасии заразился непосредственно от призрака коммунизма, который бродил по Европе специально в вожделенных поисках Владимира Ильича. Забальзамировать его было важно из гигиенических соображений: призрак слился с вождем и в него перевоплотился, потому плоть должна оставаться на виду, чтобы призрак не восстал и не начал бродить дальше. Троцкий был убит из ревности Сталиным в состоянии длительного дистанционного аффекта. Ясна и суть сталинского садизма, ограниченный был человек, не дошел до мазохизма, потому и оставался неуязвим. Прочие, более слабые и задетые чумой культуры, выстрадали своим садо-мазохизмом цепь репрессий и прямых убийств, на них же эта цепь и замыкалась, потому с таким наслаждением они признавались в несовершенных грехах. Почему их окрестили врагами народа? Народ же обязан плодиться, размножаться, а какой приплод при однополой любви? Другая сторона этой истории. Сталин неразделенной любовью любил Гитлера. Отсюда и война. Неутоленную страсть Сталин вымещал на Берии, а тот на всем прочем народе. Я закурил свой «винстон» и, как следователь на допросе, предложил сигарету Померещенскому: закуривай, твои любимые. Бросил, говорит. Сидит, слушает, переваривает. Я говорю:

— Они и на смерть легко шли, потому что боялись, что рано или поздно от СПИДа загнутся. Кстати, ты обратил внимание, что вспышка СПИДа почти совпала с началом перестройки? Удивляешься? Говорили, будто это оттого, что к нам больше въезжать стали, завезли. Ерунда, это как раз мы больше выезжать стали, вот и вывезли. Не веришь? А почему же сейчас выезд — пожалуйста, а со въездом в другие страны куда как строго? Знают, чего боятся. Это мы как всегда в неведении пребываем. Все говорим, что рождаемость у нас падает от демократии. А это все последствия великой сексуальной революции.

Вот. Ее начало тоже опишу, красочно. Не так, как Солженицын. В полном соответствии политическому натурализму. Условия такие были. Вдали от родины, тесной кучкой. Среди чужих людей. Поп Гапон тоже будет замешан. Потом ссылки. Ну, жены, Крупская и компания, все для ширмы. Все это Лариса Васильева в «Кремлевских женах» буквально обнажила: никакой сексуальности со стороны революционных жен. За редкими исключениями, но это неженатые революционерки. То есть, извини, незамужние.

Я все думал, когда это безобразие началось. Сначала решил, в запломбированном вагоне. Темно поди было, как раз для свального греха. Но потом я подумал, началось еще раньше. Есть там и некрофилия, все это смакование загнивания империализма… Тут Помер меня перебил, зашипел, тише-тише! — и указал на сцену, где как раз пластически бесчинствовали существа загадочного пола. С этого момента он только полушепотом, а потом вообще шепотом со мной объяснялся, отчего мне приходилось часто переспрашивать. Я не стал тише говорить, я же везде, как дома, а тут особенно, и через стол у меня охрана сидит за самоваром. Но возникла рекламная пауза, и я промолчал соответствующее ей время, прослушав это повсеместное ныне звукоизъявление. В частности было сказано, что всемирно известное, но не до конца раскрывшееся число «пи» во время своих грядущих гастролей впервые покажет нам именно здесь свое «ню». Вы встретите здесь у нас ведущих репрезентантов истеблишмента и электората, богемы и бомонда, андеграунда и промискуитета, мы поможем вам снять стресс и испытать катарсис, войти в состояние самадхи и выйти в люди. Войдя в наш непорочный круг, вы поймете, что такое эллипс рассеивания и Бермудский треугольник. Вся эта завлекающая белиберда сопровождалась пантомимой и световыми причудами. На сцену высыпала дичь, приправленная экзотическими фруктами, а официанты сновали между столиками с натюрмортами самых невероятных размеров, примеривая их к стенам и колоннам.

— Все натюрморты, висящие на наших стенах, вы можете заказать себе уже как блюдо. Если же вы захотите увековечить заказанное вами блюдо, к вашим услугам наши проворные живописцы, которые не только мгновенно изобразят яства на вашем столе, но и вас над этими яствами. Вы можете также заказать голову вашего партнера в виде салата или изысканного торта, а любители натуральной школы могут попробовать запеченный Нос Гоголя и натуральный фирменный бифштекс «Мертвые души», а также рыбное филе «Панночка».

Я слушал все это с интересом, у меня было хорошее настроение, его было трудно испортить. Померещенский как всегда кисло и загадочно улыбался. И ел ломтики лимона.

— Мы этнос молодой, недоразвитый, нам еще вокруг костра сидеть да сидеть, прозревая в мерцание его поленьев и углей латиноамериканские телесериалы, — заявил он лениво, не переставая кусать лимон.

— Мы племя вечно молодое и вечно незнакомое, — добродушно откликнулся я, но хэппенинг рекламы заведения мешал мне продолжить мою бодрую мысль.

По первому вашему зову наши популярные поэты сочинят оды в честь ваших прекрасных дам, вам нужно только заказать любимый вами размер! Среди наших постоянных гостей сам Померещенский, мы вручим вам ценные открытки с набором его автографов и его незабываемых однобуквенных стихотворений! Померещенский поежился, но я видел, что он с трудом скрывал чувство глубокого удовлетворения. Я протянул ему руку, и он сухо пожал ее, но тут же, кажется, пожалел, что сухо. Нас посещали такие литературные знаменитости, как введенные в космос большой словесности самим Померещенским Авраамий Ганнибалов и Еремей Сорокоплехин, Фаддей Астроломов и Максим Телятников, Эдуард Эпикурицын и Степан Пробка. Специально для Михеева мы расширили наши двери и выделили для него эксклюзивной величины стул…

— Алмазный мой венец, — вальяжно заметил Померещенский.

— Натуральная школа, — чтобы поддержать разговор, добавил я.

Ненавязчивая музыка на все вкусы и для всех возрастов! Сверху обрушивается хэви металл, снизу вздымается поступь духовых оркестров, под которые желающие могут промаршировать строем. Вокруг ваших столов вы можете заметить скрипачей-виртуозов, а любой из наших официантов по вашему настоянию с удовольствием сыграет на ложках. Мы располагаем самым вместительным в мире подпольным холодильником, желающие могут в нем покататься на коньках, а в одном из его углов пощупать рекордсмена по длительности катания в нашем уникальном холодильнике. Но это только копия рекордсмена, оригинал находится в книге рекордов Гиннесса. Если вы выйдете из холодильника, то попадете в сауну с бассейном, где в теплых экваториальных водах вы можете искупаться вместе с акулами и крокодилами, не пугайтесь, это наш высококвалифицированный персонал. Если вы любите охотиться под водой, вам выдадут гарпуны и сети. Ваши телохранители могут спокойно заняться настольными или подвижными играми, мы берем на себя всю полноту ответственности за ваши божественные тела! По вашим запросам и возможностям прелести нашего массового и индивидуального массажа, включая омолаживающую и отрезвляющую высокочастотную щекотку. Желаете испытать чудо целебного голодания? После торжественного приема пищи вы можете спуститься на наших грузовых лифтах в комфортабельную шахту, где под наблюдением опытных отшельников предупредительная голодовка длится семь дней, а полная — сорок. Там вы можете присоединиться к нашим сотрудникам в белых халатах, которые в той же шахте добывают для нас и для вас уголь, как известно, мы давно перешли на собственные энергоносители. Культурная программа передается непрерывно сверху из наших залов, опровергая устаревшую поговорку — сытый голодного не разумеет. На этом, не знаю, надолго ли, но рекламная пауза прервалась.

— Я хочу продолжить. Содержание ты представляешь, этакое переселение душ вождей в разные оболочки. А вот художественную форму разработаем по Бахтину. Эстетика низа и зада. Народная смеховая культура. Народ на лесоповале, все смеются. Электрификация всей страны, народ бьет током, народ смеется.

На лице Померещенского не было и тени улыбки. — Мне больше нравится, когда народ безмолвствует, — выдавил он. Я же продолжал:

— Народ поворачивает реки вспять, реки не поворачиваются, слава Богу, народ с облегчением смеется. Смех переходит в свою противоположность, как образ входит в образ и как предмет сечет предмет. Фамильярность столов в отношении стульев. Апофеоз физического контакта, когда можно тронуть руками и губами, ногами и носом, можно взять, стукнуть, ударить, задеть, обнять, облобызать, растерзать, съесть, скушать, проглотить, переварить, пригубить, попробовать на зубок, облизать, оцарапать, короче, приобщить своему телу, или наоборот, быть проглоченным, съеденным, разжеванным, высосанным, растерзанным, зацелованным, оглаженным, объятым и приобщенным другому телу, включая совокупное тело смеющегося народа, плоть улюлюкающей толпы или всеобъемлющий космос хохочущего этноса.

— Над кем смеетесь, над собой смеетесь, — заметил Померещенский, делая вид, что его больше интересует тарелка перед ним, нежели мое вдохновенное слово.

— Естественно, мы смеемся над самими нами, смеясь над нашим недавним прошлым. Не смеяться же над будущим! Ведь зад на то и зад, что он всегда в прошлом, всегда сзади. То, что мы в настоящем принимаем за лицо, оборачивается в истории к нам задом. Поэтому на настоящее лучше смотреть чужими глазами. Я и писать буду не от своего лица, а от прыщавого лица вундеркинда-историка, который еще и карлик, служит он в архиве и переживает свой затянувшийся пубертатный период, сравнивая его по документам с развитием социализма.

В то же время карлик является любовником старика-архивариуса, который имеет обыкновение лупить его «Критикой Готской программы», а так как роман длится долго, то и «Новым мышлением» Миши Горбачева. Между избиением сладострастные сцены соития карлика и архивариуса, на них обрушиваются полки с классиками марксизма-постмодернизма…

— Что за чушь, — Померещенский наконец наелся и заговорил: — Все это чушь, все это было, и будет все и без тебя. Всех вождей уже и так и сяк изобразили, вплоть до нынешних. Все это лишь продолжает линию забвения любви. Крах социализма лишь подтвердил факт, что люди не любят друг друга. Теперь на этом факте пытаемся построить свободное и богатое общество. И вот я послушал тебя и снова пожалел, что не застрелился.

— Еще успеешь, — утешил я его. — Как застрелишься, сообщи, я тогда за роман о твоей жизни засяду. Еще лучше, если тебя съест лев из любви к людям во время посещения признательных тебе народов Африки. А узнают об этом только потому, что лев в результате станет говорящим.

— Вот-вот, хорошая идея. Пусть он, лев, тебе обо мне повесть надиктует. Назовешь ее — «По когтю льва…»

— Назову уж лучше — «Последний лев российской пустыни». Спасибо за подсказку!

— Не на чем. Россию только не трогай, ты в ней ни ухо, ни рыло. Чуждый элемент. В пустыню все пустишь!

— Я — чуждый элемент? Да я в России хозяин!

— Чего изволите? — подскочил официант.

— Счет, пожалуйста, — сказал я ему. Не подумайте, будто я поссорился с Помером. Все было путем. Он мне посоветовал поехать отдохнуть на воды. Я пообещал купить для него остров в Средиземном море. Разумеется, с вулканом.

* * *

Меня поражает, с какой быстротой нынче выходят мемуары. Прошлое еще теплое, а уже стало историей. Герои еще живы, а уже исторические личности, иногда даже доисторические. Вот и Померещенский пишет прежде всего о будущем, а уже прочно стоит в прошлом. Обратившись к собранию сочинений Померещенского, поражаешься разнообразию предисловий. Одно из них написано личным врачом классика, мы узнаем, что вся жизнь классика была борьбой его богатырского здоровья с коварными болезнями, среди которых свинка и весенний авитаминоз, грипп более семидесяти раз, включая гонконгский, который начался еще в Ленинграде, а кончился уже в Петербурге. Легкие венерические болезни обратили внимание чуткого больного к небесным телам, породив посвящение каждой планете. Очень не удавалась Померещенскому цинга, в поисках которой он неоднократно отправлялся к Северному полюсу, но так как командировки оплачивались Союзом писателей довольно скупо, приходилось скоро возвращаться в Москву, так ничего и не добившись. Но каждый раз рождался цикл поэтических миниатюр, руки поэта мерзли на морозе, и он успевал написать только миниатюры. Не везло ему и с тропической лихорадкой, хотя в джунглях он находился дольше, чем во льдах и в тундре. Померещенский даже подозревал, что пригласившие его аборигены что-то подмешивают в подносимую ему пищу, после чего его долго не брали вообще никакие болезни. Это и понятно, почему его так берегли, ведь для аборигенов он являлся единственным белым, которого они хотели видеть в своих дебрях. Из тропиков он привез ряд приключенческих повестей, «Белый среди красных», «Большой брат людоеда», «Суп из томагавка» и многие другие. Влияние морской болезни на поэтическую ритмику раннего Померещенского исследовали стиховеды института Мировой литературы имени Горького, разойдясь в своих выводах с выкладками французских постструктуралистов школы Деррида. Поздний Померещенский уже более ценил свое время и реже позволял себе морские путешествия, поэтому на его творчество больше влияла воздушная болезнь: от этого этапа читатель испытывал легкое головокружение, вызванное редкими падениями в воздушные ямы. Любовная лирика, где сквозь трезвый опыт обольстителя срываешься вдруг в бездну неведомой юношеской страсти. Но не только недуги и хвори сказывались на творчестве, но и наоборот. Померещенский создал жанр медитаций, например, всем известны «Народные медитации», затем «Милицейские медитации», «Медицинские медитации», «Медитации на пике славы», «Демомедитации», «Медиомы». Вот начало одной из них:

Посмотри на себя

Посмотри на других

Посмотри на себя глазами других

Посмотри на себя глазами других

глядящих в себя твоими глазами

и т. д.

После сорока подобных строчек у поэта начиналась кессонная болезнь, и если бы не его знакомство с водолазным делом, ни один врач бы не догадался, что с ним происходит. А Померещенский сам поставил себе верный диагноз и повернул это состояние себе же на пользу: как только у него закипала кровь, он тут же прерывал «медитацию» и срочно писал обличительные трактаты: «Против буржуазии»; «Против масонов»; «Против гравитации» и тому подобное Раскрывается и загадка оглушительного чтения собственных стихов нашим больным: он просто глушил подобным образом свою зубную боль. Зубы заговаривал. Но в основном времени болеть не было, и только болезнь роста он считал для себя хронической. Поэтический сборник «Стихи разных размеров» был проиллюстрирован многочисленными костюмами Померещенского, среди них преобладали клетчатые и полосатые, с клетчатыми соседствовали двустопные размеры, ямб и хорей, полосатые соответствовали гекзаметрам. Отдельно был представлен фрак, о котором известно высказывание его хозяина: «В торбе каждого поэта должен быть фрак Нобелевского лауреата». Белые стихи мелькали среди светлых костюмов, они писались летом, скорее всего у черного моря, и были особенно элегантны. Листая сборник, хотелось добраться до свободных стихов, чтобы узнать, чему они соответствуют в гардеробе поэта, но это были обычные костюмы, но не застегнутые на все пуговицы, а нараспашку, и так как самого поэта в них не было, то пуговицы не сразу бросались в глаза. Отдельно были изображены брюки, пошитые Померещенскому молодым Эдиком Лимоновым, когда пошив брюк еще стоил 15 рублей.

— Что писать? — спросил тогда Эдик Померещенского, когда тот примерял брюки.

— То же самое, — посоветовал Померещенский, — но только в Америке и для французов.

Так родился писатель Лимонов.

Отдельно были изображены пиджаки, украденные у Померещенского еще в студенческом общежитии. Они были нарисованы им самим по памяти и изготовлены еще в социалистических странах. Окружали их стихи о геологических партиях и борьбе за мир. В конце сборника были стихи о загранице, тоске по родине, по-германски гениально-туманные намеки об уходе из этой жизни в другую, что сопровождалось уже теплой верхней одеждой, дубленками, волчьей шубой и заячьим тулупчиком, как будто автор действительно вот-вот уйдет на мороз, а затем и в историю.

* * *

Назад, мой читатель! Не спешите провожать в историю нашего героя. Да и на мороз провожать его рискованно, не успеешь моргнуть, как он выпорхнет где-нибудь под солнцем Аравийской пустыни, но в оазисе, но среди пальм, чья горделивая осанка напоминает нам вдохновенное вечное перо. Наш герой неисчерпаем, как атом, а его тоска по пальме, стремление от дерева к саду, от сада к дремучему лесу, этот побег от одиночества к шуму вселенского карнавала, все это вело его к проповеди массового искусства, апофеозу братства всех полуграмотных. Он мечтал в своих ранних эссе о том времени, когда вслед за братьями Гримм, за Гонкурами, все люди станут братьями и все будут сочинять. Ведь создали же братья Люмьеры такое счастливое положение, что все неграмотные стали братьями по кино. Но Померещенский проповедовал другое, грамотное направление — жалобизм. Пока братья недовольны друг другом, они все вместе пишут одну книгу — великую книгу Жалоб, которая в отличие от тибетской «Книги мертвых» никогда не может быть завершена. Доступ к этим книгам был затруднен, их прятали, их не выдавали, а на пишущих пытались оказывать нажим, утверждая, что точное название такой книги — книга Жалоб и Предложений, поэтому, пожалуйста, пишите побольше предложений и поменьше жалоб. Однако жалобы оказались сильнее предложений, что и стало в результате зародышем гласности и началом нового мышления. Успех жалобизма связан с едой, почти по Бертольту Брехту, сначала жратва, потом писанина. У кого наоборот, те считаются профессионалами. Суть же направления в том, чтобы тон задавали любители, то есть массы. Жалобизм был истоком многих современных течений, хотя и уходил своими корнями в глубокое прошлое как словесности, так и общественного питания. Померещенский утверждает, что в этом движении впервые после призыва пролетариев в литературу осуществлено творчество всего народа. Это подтверждают примеры:

…Я заказал себе незатейливый континентальный ужин — салат из брюссельской капусты, суп-пюре из креветок, бараньи мозги, жаренные в сухарях и бокал шабли. Официант с лицом корабельного стюарда ответил, что мозгов в сухарях, кроме моих, здесь не найдется, а потому подать мне могут только дежурное блюдо, куда входят щи суточные, кура отварная вчерашняя и фирменный напиток. Что за фирменный напиток? А такой, какой у нас все пьют. Я был не в силах противостоять и хамовитости официанта и собственному унизительному чувству голода, и попросил принести то, что есть. Но как только мне поставили щи суточные, они вдруг начали стремительно испаряться вместе с крепким запахом, точно также и кура вчерашняя, едва приспустившись на стол, завертелась и обратилась в жалкую цыплячью кость. В свою очередь фирменный напиток сам по себе булькнул, выпятился из стакана и тут же обратно в стакан плюхнулся, будто кто-то воздушный плюнул туда. Тут я и понял, что это значит, когда часто повторяют в этой земле — несолоно хлебавши. Я расплатиться был вынужден не столько под угрозой физической силы, а скорее силы нечистой, какой мне показались потянувшиеся ко мне руки официанта и подоспевшего ему на помощь повара, тут я догадался, зачем в этом заведении вообще повар. Ухожу писать продолжение «России во мгле». Другая запись более сбивчива, почерк слабый и неровный, как будто перо писало само без достаточного нажима:…Я не нашел поблизости ничего более приличного, вот и заглянул сюда. А как я очутился здесь, где трудно найти что-нибудь приличное, известно едва ли даже моему Создателю. О, мой Создатель! Я думал, что ко мне отнесутся здесь не как к обычному посетителю, ведь я известен всемирно. На мое удивление, разбитной малый, разносивший с большой неохотой скудные кушанья, не обратил на меня ни малейшего внимания, когда я занял место за пустующим столиком. Я попытался объяснить ему жестами, как Робинзон Крузо дикому Пятнице, что мне от него нужно, не мог же я обращаться к нему по-английски, я уже давно понял, что я не на острове. Мои жесты остались без ответа, в отчаянии я схватил малого за полу засаленной жакетки, когда он пробирался мимо, но он только пошатнулся, это никак на него не подействовало, так как он и без этого шатался. В это время вошел господин в котелке и с тростью, сел как раз напротив меня за столик, не удостоив меня даже взглядом, он обратился к малому с какими-то междометиями, и тот нелюбезно завернул к нему. Они объяснялись на неизвестном мне наречии, после чего моему новому, более удачливому соседу доставили первое блюдо. Но я оказался проворнее, съев и первое и обглодав мужественно второе, пока тот обстоятельно пытался разглядеть, что же ему подано. Кое-как насытившись этой скверной, хотя и дармовой снедью, я уже дал волю своему вкусу, почему и выплюнул глоток жидкости из стакана, принесенного моему озадаченному соседу, думаю, это спасло жизнь как мне, так и ему. Где-то я его видел, по манерам он напоминал островитянина, столь сдержанно и благородно воспринимал он исчезновение своих заказов. Завершив свою победу над миром в акте еды, я поспешил удалиться, чтобы не видеть уныния благородного джентльмена, когда к нему придут за расплатой. Унылое место, унылое и убогое, вот что я хочу сказать, и не эту харчевню я имею в виду, а всю обжитую вселенную.

Подпись: Человек-Невидимка.

…Празднуя нашу сокрушительную победу над командой «Стреноженные кентавры», мы тарелки перебили на счастье и от избытка радости, едой и питьем довольны, за что выражаем благодарность охране, персоналу и поварам ресторана «Космос». Просим простить за осколки. Все оплачено нашими болельщиками.

Подпись: игроки команды «Пучина», всего одиннадцать подписей, одна из них крестиком (левый крайний).

…Совершив вынужденную ночную посадку на этом необыкновенном небесном теле, мы с гордостью и горечью обнаружили здесь груду осколков в таком далеком и унылом углу космоса. С гордостью, ибо приятно сознавать, что и здесь уже побывали наши гуманоиды. С горечью, ибо от их величественных кораблей остались одни белые осколки. Мы еще вернемся сюда на поиски наших пропавших без вести предков! Подпись: экипаж летающей тарелки? 794652138046291004 — Х. Таковы извлечения из некоторых книг, написанных нашими братьями по разуму. Эволюция этих книг проста, от бедности языка и жизни к богатству языка и жизни. Одна из первых жалобных книг — «Бедные люди» — была написана тогда, когда еще были бедные, поэтому и писал ее всего один человек. С прогрессом человечества появилась такая знаменитая книга, как «Богатые тоже плачут», автор которой уже не важен. Зато важно, что в ней объясняется простым языком то, что было уже видно невооруженным глазом на посиневшем от слез экране. Становясь все богаче и богаче, массы пишут все меньше и меньше жалоб, и все меньше обращают внимания на писанину бедных, все еще грамотных. Зато на пути к богатству массы все больше пляшут и поют. Пение более ограничено для масс, чем писанина. Если подумать хорошенько, то как могут водить одним пером дюжины, сотни и тысячи, не говоря уже о миллионах. А музыка масс возникает как бы сама собой, давая выход не унылой жалобе, а всеобщему ликованию. Вначале кто-то начинает пыхтеть, сипеть, повизгивать, хрюкать, жужжать, лепетать, квакать, улюлюкать, крякать, квохтать, кукарекать, выть, ухать, мяукать, причмокивать, урчать, гундосить, фыркать, ржать, блеять, тявкать, шипеть, каркать, икать, гоготать, рявкать — и тому подобное, и все это вызывает безусловное неодобрение окружающих. Но если огромное скопище окружающих само подхватит это великолепное начинание и тоже будет всем скопом хохотать, свистеть, стенать, кашлять, картавить, цокать языком, скрежетать зубами, щебетать и при этом считать — до двух, до трех, еще лучше до двух и трех тысяч, а потом в обратную сторону, считая при этом, что каждое выкрикнутое число является иррациональным, — экстаз будет полным. Чтобы все это действо упорядочить, надо подключить электричество, упаковав его в микрофон. Один из народа берет этот микрофон в свои руки и подносит его к своему рту, усиливая свои звуки настолько, что все остальные воспринимают их как свои. И тут к звуку подключают свет, который высвечивает обладателя микрофона, дают ему вид, блеск, мерцание, сияние, и это еще усиливает его (или ее) слияние с массой, помогая ей хлопать в ладоши и топать ногами. Таким образом пение соединяется с танцем, состоящим из двух па — ерзания и подскакивания, так как танцевать чаще всего приходится, сидя всей массой на стульях. Любой из таких исполнителей дает слушателям чувство уверенности в том, что и он — исполнитель. Но кроме исполнителей, многочисленных в массовом искусстве, существовали и выдающиеся сочинители в этой новой для забывчивых области. Первым здесь был, конечно, Померещенский, который свои личные жалобы называл любовной лирикой, он давно закрыл эту тему своим нашумевшим сборником «Вызываю любовь на себя». Другой нашумевший сборник — «Моя любовь обрушилась на всех» — это уже гражданская лирика. Затем поэт углубился в поиски нового жанра, который бы обладал достоинствами как поэзии, так и прозы. Свои опыты он начал с исполинских стихов, его «Гигантские шаги в незнаемое» продавались в спортивных магазинах, были они в двух томах, и первый том был приспособлен для левой, а второй для правой руки — специальный был переплет с захватом, книги эти охотно брали борцы и тяжелоатлеты. В первом томе поэт признавал себя фанатичным продолжателем футуризма, во втором он неистово отрекался от футуризма. А исполинскими стихи эти были еще и потому, что каждое слово занимало в них отдельную строчку:

В

левой

руке

том,

в

правой

руке

том,

левой

ногой —

топ!

правой

ногой —

топ!

И

дело

все

в

том,

чтить

стихи

мои

чтоб!

и т. д. Поэт гордился, что его книгами размахивают сильнейшие люди планеты. Но узкая строчка не долго тешила поэта, он перешел к сверхдлинной, тогда его книги стали издавать в форме вымпелов, если их насадить на флагшток, то как левые, так и правые могли идти с ними на манифестацию. Все эти опыты вызвали к жизни исследования, в корне изменившие поэтику. Стали считать, что, если ширина текста почти не отличается от его высоты на отдельно взятой странице, то это проза, а если ширина во много раз меньше высоты, то это поэзия. Если ширина больше высоты, то это сверхпроза, например, такой текст: ПРИБЫЛ СКОРЫМ ПОЕЗДОМ ВСТРЕЧАЙ САМОЛЕТОМ ОБЯЗАТЕЛЬНО ЦЕЛУЮ ПОДРОБНОСТИ ЗАКАЗНЫМ ПИСЬМОМ ЖЕЛАТЕЛЬНО НА ДЕРЕВНЮ В ГОРОД и т. п. Исследователи Кронштейн и Шпиндель в своей монографии «Штрихи к истории введения в определение предмета» доказали, что именно Померещенский первый использовал в качестве стихотворной строки сверхпрозу. Померещенский же был одним из первых, кто согласился с этим доказательством. Но надо было идти дальше, и поэт стал писать, исходя из сверхпрозы, но не столь по-исполински, как прежде, а все короче и короче, после чего появились не только критики, но и читатели, которые смогли все это дочитать до конца. Исследователи в новой монографии доказали, что, таким образом, он обратил сверхпрозу в сверхпоэзию. Поэт и с этим согласился, а так как в его новых опытах была обнаружена так называемая тихая глубина, тихий омут, он сам окрестил свое новое направление омутизмом, что и пришло на смену жалобизму. В музыкальной среде поэт был давно известен как потрясатель основ. Когда тот писал свою сверхпрозу, многие известные композиторы говаривали, что будь кто-то из них Вагнером, они бы обязательно к его сверхпрозе написали музыку, это было бы большой честью для них и обещало бы немалую выгоду, ведь поэт выступал в основном на стадионах, за рубеж его приглашали читать в римский Колизей, в древние цирки Малой Азии, читал он и с пирамиды Хеопса, откуда его не было слышно, зато видно — показывали по телевидению через спутник, при этом комментатор утверждал, что читает он стихи, написанные им по-коптски, отчего нет смысла озвучивать передачу. Готовился он читать и на аэродромах, для чего уже переоборудовали Орли под Парижем — Пикассо готовил эскизы специально для этого, а американцы перенесли в аэропорт Кеннеди Статую Свободы, сделав в ее рту отверстие для головы поэта, который должен олицетворять свободу в прямом и переносном смысле — давать ей лицо. Статуя мешала взлету и посадке самолетов и ее вернули назад на Гудзон, не дождавшись лично Померещенского — не дают свободы, прошел слух. А он тем временем сидел в Байконуре в ожидании запуска в космос, но тут новое мышление привело к распаду имперского сознания, поэта от запуска в космос временно отстранили, ибо стало неясно, какую часть суши он представляет. Но музыка, как и прежде, не знала границ, поэт от сверхпрозы шагнул к сверхпоэзии, за которую сразу и ухватились композиторы. Большинство из них шло простейшим путем: поэт — потрясатель, поэтому класть его надо прежде всего на ударные инструменты. Скажем, берем литавры: как только в сверхпоэтическом тексте появлялся ударный слог, так тут же удар в литавры: чвяк! И раз за разом: чвяк! чвяк! чвяк! А там, где кончается сверхстрока и появляется что-то вроде рифмы, там ударник: бум! Очень это нравилось молодежи и охраняющей ее конной милиции. Услышав имена композиторов, обратившихся к его творчеству, и не найдя среди них себе известных, поэт обвинил композиторов в сальеризме. Сумбур вместо музыки, заявил он. Но потом он оттаял, когда после музыки пошли банкеты, и на одном из них открыто высказал свое отношение к благозвучию. Прежде всего он позавидовал музыкантам. Вот он, поэт, не может своими словами переписать ни Ивана Баркова, ни Демьяна Бедного. А тут любой композитор может положить и Шекспира и Микеланджело на свою — на свою! — музыку. Вот вам, пожалуйста: я и Шекспир, я и Микеланджело! На Пушкина до сих пор кладут! Когда же композиторы устыдились, поэт воскликнул: и это хорошо! Композиторы воспрянули, а поэт продолжил: но вот что плохо… И стал объяснять, как неудачно положили на музыку именно его. Никакой Вагнер не мог оркестром так заглушить слова, как заглушили его слово, между прочим, известное всему передовому человечеству наизусть. А как? — а как? — закричали композиторы. А так, продолжал поэт. Перво-наперво было слово. Мое слово. А что такое музыка? Музыка — это сочетание приятных звуков с не менее приятной тишиной. Так вот эту тишину надо сделать достаточной для того, чтобы в нее влезло мое слово. А если музыкальную тишину еще чуть-чуть продлить, то это слово не только можно произнести, но и пропеть. А уже в промежутках между словами — пожалуйте, инструмент, барабан или гобой. Кто успеет, подсказал кто-то. Э, нет, поднял Померещенский свой указательный палец, не кто успеет, а кому по партитуре положено. Какой тут шум произошел, аплодисменты и топот: все композиторы побежали по домам, к своим нотным тетрадкам. Книги поэта, конечно, были у каждого в домашней библиотеке. Некоторые работали на глаз и на слух, некоторые тщательно измеряли длину каждого слова линейкой, прежде чем втиснуть его в музыкальную фразу. Так начиналась массовая омутизация тишины. Однако вся эта музыка была только сопровождением для массового театра будущего, здесь Померещенский считал себя продолжателем дела Хлебникова и Крученых, режиссером Солнечной системы и драматургом туманностей, едва видимых с Земного шара. Новый театр выходит на площади, увлекая за собой зрителей и сметая с пути зевак. Переходя все границы, он становится театром военных действий. Выходит из моды пословица — когда говорят пушки, музы молчат, ибо муза массовых зрелищ охотно делится с народом пушечным мясом, особенно в периоды затруднений с обычной едой. При этом уходят в прошлое великие сражения как дорогостоящие, сегодня мы не увидим ни Куликовской битвы, ни Бородинского сражения, ни Ватерлоо, ни Курской дуги. В прежних баталиях зрителей было гораздо меньше, чем непосредственных участников, потому их и не пускали из-за громоздкости на телеэкран. Современный театр военных действий более локален, более обозрим, само количество зрителей на много порядков превосходит число действующих лиц конфликта. А чтобы так называемый зритель не вмешивался в конфликт, подобно взбесившемуся болельщику на стадионе, телевизор как бы арестовал массы и рассадил их по одиночным камерам собственных квартир. Таким образом очень хорошо театрализуются массовые игры, например, бег наперегонки по Земному шару. Россия бросается догонять Америку, которая ведет себя при этом как самоуверенная черепаха, презирающая бегущего за ней Ахиллеса. Америка отмахивается от русских своими фильмами ужасов, тут-то и замирают на бегу изумленные русские. Опомнившись, русские запускают в обратную сторону ленту истории, тут же оказывается, что еще при княгине Ольге русские были впереди американцев, которых тогда еще просто не было. Только при князе московском Иване III некие испанцы в погоне за Индией наткнулись на эту Америку, тогда как Москва уже догнала Ярославль, Новгород, Тверь, Вятку и Пермь. Заглядывая в последующие дырки истории, мы можем увидеть, что, прежде чем догонять нынешнюю Америку, русским, если не часто оглядываться, следует еще, обогнув Африку, догонять Индию. Не менее увлекательная игра в прятки. Для этого строятся бункера, мавзолеи, лабиринты, где проворные власти могут долго скрываться как от чужого, так и от своего народа. А для народа лучший способ спрятаться от правительства, это пробраться в само правительство и играть в нем роль государственной деятельности. Когда народ хочет прямо высказать свое мнение о власти, он начинает громить средства массовой передачи мнений. Иногда народ начинает сознавать себя народом, когда ему удается надежно спрятаться от другого народа. Россия прячется за Союз советских социалистических республик. Европа прячется за Россию от Азии. Иван Грозный прорубает окно в Азию, затем Петр Первый прорубает окно в Европу, рубят, конечно, с плеча, щепки от постройки окон летят в разные стороны. Если оба окна открыты, Россию продувает, то Германия дует в Японию, то Япония дует в Голландию. Потому России часто не везет с урожаем пшеницы: даже если урожай неплох, на сквозняке между западом и востоком его выдувает. И все смешивается: все смешалось в доме Романовых, все смешалось в Белом доме. Театр уступает место живописи, меняются декорации, тон в искусстве задают вечные передвижники. Переход Суворова через Ледовитый океан. Перелет Чкалова через Альпы. Бурлаки пишут письмо запорожскому султану. Иван Сусанин на сером волке. Парад планет на Красной площади в Москве. Глядя на человека массы, Земля что-то в себе постоянно прячет, как сумчатое существо. Возможно, прячет от этого человека какую-то новорожденную Землю. Так чуткая Земля сама становится редким животным, которое водится еще только в Австралии. А пока мы еще мирно любуемся ландшафтами, которые сохранились только потому, что удобны для возможных сражений; еще текут реки, пока незримые войска решают, на каком из берегов построить оборону. Еще шелестят дубравы, где может спрятаться засадная конница. Величаво вздымаются горы, где за каждым камнем может укрыться снайпер. Гармонично переливается под солнцем бесконечный океан, таинственный суп из подводных лодок. В этих мировых декорациях разыгрывается внушительная пантомима. Да здравствует стрельба из пушек без пушек! Возводятся неприступные воздушные замки, ставятся потемкинские деревни для поднятия сельского хозяйства, строятся города Солнца, чтобы затмить солнце разума, солнце еще нужно только для того, чтобы остановить его на время битвы. Корабли с грузом еще не затонувших сокровищ плывут в грядущее, ориентируясь по звездам мирового экрана. Еще не всплывшие материки репетируют встречу с трудолюбивыми колонизаторами. В ожидании этого всплытия годами кружат над акваторией самолеты с терпеливыми десантниками. А у себя дома в самом дорогом городе мира, или у себя на даче, полученной за удачно сказанные и вовремя слова, или в континентальном отделе дружественного к нему государства сидит и пишет обо всем этом когда-то простой человек, когда-то бунтующий непризнанный одиночка, когда-то студенческий лидер, выгнанный из кулинарного училища за неуспеваемость по военному делу, потом профессор литературного института, который так увлекся преподаванием, что даже сам решил закончить означенный институт, короче, сидит и пишет сам Померещенский, пишет в газету, вот он и газетчик, пишет для журнала, вот он и журналист, вот он служит народу, а вот он его учит.

* * *

К моментам учительства можно отнести работу Померещенского по созданию нового гимна, который можно будет петь при подъеме нового нашего флага и в других необходимых случаях государственной жизни. Наш автор уже участвовал в корректировках прежнего гимна, когда надо было менять взгляд на того, кто нас вырастил, кто и на какие подвиги нас вдохновил. Работая над новым гимном, Померещенский исходил из того, что наша родина — это огромный остров сокровищ, которые надо найти и не допустить к ним пиратов. Такова задача, так и появились первые строки гимна:

Эй, Президент, разворачивай парус,

Йо-хо-хо, пусть ликует мэр.

Одних заела совесть, других сгубила старость,

Пусть тот, кто жить умеет, нам подает пример.

Йо-хо-хо, и т. д. и т. п.

Президент, которому дали гимн на подпись, взял было в руки перо, но подумал: доверяй, а проверяй! Проверив, он отложил гимн со словами: — У нас нет и не должно быть узников совести! Советники Президента по физической культуре и отдыху не пришли к единому мнению, отдавать ли гимн на доработку, или вообще не связываться со словами, если есть хорошая музыка. Политически активные писатели тут же решили, что Померещенский впал в немилость. Во дворе Дома литераторов жгли мусор, едкий чад распространялся до площади Восстания и доходил до Американского посольства. Пошли слухи, что сожгли чучело Померещенского. А в Малом зале Дома литераторов устроили настоящее судилище, говорили о пиратстве Померещенского, не в том смысле, что он использовал пиратскую песню для нашего гимна, а в том, что сам этот поступок имеет пиратский характер. Небывалый в истории случай: самого оригинального в мире поэта попытались обвинить в плагиате! Померещенский умело защищался, заявив, что его гимн является творческим переосмыслением народных песен о Стеньке Разине и философии Фридриха Ницше с поправкой на критику ницшеанства Николаем Федоровичем Федоровым. Все присутствующие сделали вид, что не поняли этого аргумента, а противники Померещенского иезуитски заявили, что они и не имели в виду текст, а лишь музыку, созданную в сталинское время для фильма «Остров Сокровищ», где кроме всего прочего идеализировались разбойники. Тогда Померещенский потребовал перенести собрание в Большой зал, который был и так переполнен, поскольку в нем происходила встреча московских избирателей с Далай-ламой XIV. Сделав дружеский знак Далай-ламе, Померещенский взошел на сцену и торжественно пропел свой текст на известный всем мотив старого гимна, для чего ему лишь понадобилось добавить несколько слогов в припев «йо-хо-хо». Публика в Большом зале поднялась и подхватила гимн, и Далай-лама, со своей очаровательной улыбкой, тоже подпел, хотя и по-тибетски. Так скандалисты были посрамлены, а народ, несмотря на официальное непризнание, как пел, так и поет этот гимн во всех церемониальных случаях. Разобраться с сочинениями Померещенского не так-то просто. Сам автор в газете «Ночной портье» объявил, что хочет в своем собрании соединить идею актуальности с идеей потенциальности. Каждое произведение будет актуальным, а число томов потенциально бесконечно. Впервые в истории литературы собрание сочинений выйдет за пределы натурального ряда. И действительно, вышло два первых тома, потом том, обозначенный как квадратный корень из двух. Тайну этого тома разгадал школьник-вундеркинд из Калуги, он доказал, что, если в первых томах провести диагональ из левого верхнего угла страницы в правый нижний, то перечеркнутые слова составят содержание искомого тома. Затем были обнаружены тома — минус первый и минус второй, это расшифровали читатели, даже давно окончившие школу: положительные герои первых томов стали отрицательными, и наоборот, а персонажи нейтральные изменили свой пол на противоположный, так что если в первом томе муж изменял жене с проституткой, то в томе минус первом жена изменяла мужу с политическим деятелем. Критика тут же завопила, прием не нов, вспомнили набоковскую «Лолиту» и обращенный сюжет у Марио Варгоса Льосы с любовью маленького лоботрясика к своей милой мачехе. Но отечественный читатель обнаружил для себя много нового, с нетерпением ожидая очередных томов, обозначенных в проспектах дробными и иррациональными числами. Тираж некоторых томов был объявлен исчезающе малым, некоторые выходили в твердом переплете и продавались только за твердую валюту, в иных были только начала, в других только концы, но счастливые. И никто не мог сказать, сколько появилось тринадцатых томов, где шел роман о революционерах «Требуем уравнения с неизвестными», по слухам эти тома различались прежде всего только названием планет, где совершались мировые революции; поскольку революции не удавались на одной, отдельно взятой планете, революционеры покидали очередную планету, улетали на новую, неизвестную, и там все начинали сначала, не взирая на то, что на неизвестных планетах обитали совсем другие существа, которые в процессе эволюции еще не доросли до революционного скачка, а некоторые планеты вообще были необитаемы. Но именно на необитаемых планетах было удобнее всего производить революцию: революционеры заселяли новые Земли, размножались, входили в конфликт с новыми поколениями, которые в свою очередь расслаивались, и один слой начинал угрожать другому. Были фантастические повести и о космических челноках, которые в баулах вывозили редкие земли на Луну, а потом, не найдя там покупателя, возвращались на Землю, якобы с лунным камнем. Так появились каменные сады в Японии, долмены в Англии и истуканы на острове Пасхи. В одном из сочинений Померещенский сделал открытие в области космогонии. Он писал, что все новые планеты до заселения были плоскими, и заселившие их революционеры, в борьбе за рынок сбыта идей, оттесняли друг друга к краям планеты. Тогда те, кто был оттеснен на край, чтобы не высыпаться в кромешное пространство, стали искать способ закруглить планету и нашли его: они уже владели огнем, и самые смелые из них пробрались на нижнюю сторону плоского диска, развели там огонь, отчего диск начал выпячиваться, подобно воздушному шару. Теперь оставалось только законопатить дыру, на месте которой возникнет южный полюс. Было две возможности. Первая, герои, надувшие планету, успевали выбраться наружу. Вид у них был при этом закопченый, отчего их принимали за другую расу. Этот факт усиливал противоречия и ускорял глобальную революцию, плохо было только то, что тогда роман заканчивался скорее. Вторая возможность: герои не успевают вылупиться, остаются под землей, организуют оттуда вулканическую деятельность и способствуют возникновению концепции ада. На поверхности вследствие такой подрывной работы порождаются суеверия, которые замедляют революционный процесс, но зато продлевают действие романа. Еще можно было продлить это действие при помощи теории относительности, ведь верх и низ во Вселенной понятия относительные. Поэтому, когда герои ползли по брюху планеты со своими факелами, мудрецы «наверху», смекнув, что все относительно, разводили свой огонь на своей поверхности, и один огонь уравновешивал другой. Герои долго не могли понять, что происходит, почему планета не закругляется, пока лазутчики сверху не донесли до них весть об относительности пространства. Герои прекратили разогревать планету, а мудрецы не успели отреагировать на это, отчего планета с неизбежностью сомкнулась над их головами, и они, увидев тьму в ее душном величии, поняли бесконечность как бездну, а не как сияние. Оказавшись внутри вздувшегося шара, они не растерялись, а приняли решение уйти в глубокое подполье. Они приняли на себя ответственность не только за извержения вулканов, но и за землетрясения, потопы, грязевые обвалы, лавины, явления комет и тому подобное. Почему явление комет? Потому что с приближением комета сильнее притягивает ближайшую к себе сторону коры небесного тела, отчего оно вспучивается в этой точке: перпендикуляр к ней указывает на источник возмущения, а заметить это изнутри шара значительно легче, нежели снаружи. В коре были проделаны тайные ходы, как в муравейнике, можно было внезапно выходить на поверхность и также внезапно исчезать. Выход был приурочен обычно к очередной природной причуде. Чтобы пользоваться лунными и солнечными затмениями, они выдули из безразличной для них Атлантиды — Луну, воспользовавшись недоразвитостью географии и истории. Так что Атлантида не затонула, а взлетела подобно мыльному пузырю, при взлете образовалось немало пены в Средиземном море, а некоторые из прекрасных атланток доплыли до берегов Кипра и буквально вышли из пены, породив миф об Афродите — Киприде. Диаметр Луны, оптически совпадающий с солнечным, только подтверждает расчисленное сооружение Луны. В то же время Атлантида накопила огромную библиотеку, и часть книг разлетелась при ее отлете, повлияв на развитие мировых религий и храмового искусства. К северу от Мемфиса спустилась с небес «Книга планов храма», ее приписали затем перу (или палочке) главного жреца Имхотепа Великого, сына бога Пта. Эта книга была записью на папирусе и ее сдуло еще над Средиземным морем где-то около 3000 года до нашей эры, что дает нам приблизительную дату гибели Атлантиды, а намек Платона на захватнические притязания атлантов в отношении свободолюбивых праафинян подсказывает нам, что не безразличие диктовало нашим подземным мудрецам выбор именно этого агрессивного острова для изготовления Луны, нет, в них заговорили еще и подпольные революционные интересы. Несколько позже упала еще одна книга — скрижали, данные Моисею после бегства из Египта. Скрижали были каменные, они вращались на околоземной орбите, пока не вошли в плотные слои атмосферы, где несомненно раскалились, вот почему от них исходило сияние. Это толкование мы оставляем на совести автора, тем более что далее он утверждает, будто падали книги и много позже, притом и его собственные сочинения где-то в районе города Магадана. А поскольку автор наш не мог быть в Атлантиде, то это дает нам повод считать неподлинными и прочие его свидетельства, правда, он и сам соглашается, что все это отнюдь не свидетельства, но художества, которые вполне можно счесть пророческими.

* * *

Возвращаясь к художествам, читаем у Померещенского, что его подземные жители то там, то сям высовывались из-под земли и были видимы только по пояс, а что ниже, можно было только воображать, вот и дало воображение жителей поверхности — кого бы вы думали? — кентавров и русалок, из чего можно, однако, заключить, что внутри все-таки были существа обоих полов, а почему именно женщины появлялись в воде, то это объясняется их занятием стиркой, откуда и любовь к купаниям, а из подземных источников немудрено уже вынырнуть где угодно. О подземных каналах и реках писал еще Плиний. А почему подземные потоки Ахерона, Коцита, Пирифлегетона и Стикса считались в античности жуткими реками загробного мира, угадать нетрудно, ведь если из-под воды еще можно вынырнуть, то уже под воду нырнуть так, чтобы живым доплыть до подземного царства, это никому не удавалось. Проницательный Платон полагал, что в земных недрах есть пустоты, заполненные либо водой, либо огнем, либо душами умерших, но путешественником великий философ не был, и это наше счастье, что он не собрался сам проверять свои умозрения, иначе бы мы лишились столь великолепного объективного идеализма. Тем временем из-под земли на землю выходили неведомые народы, то гиксосы, то гунны, то скифы, их встречали как свирепых кочевников более благополучные этносы, терпели поражение, мучились вопросами: за что? А кочевники так же неожиданно, как появились, исчезали. Куда? Да назад, под землю, в ожидании предсказанных ими же новых потрясений и ужасов, которые они подготавливали соответствующей подпольной литературой. Да-да, это был второй после Атлантиды, но куда более мощный источник овладевающей умами словесности. Мы сразу начинаем предполагать известные сочинения — романы «Что делать?» или «Как?», может быть, даже «Протоколы сионских мудрецов», но на самом деле это были ежедневные и еженедельные газеты, иногда коллективно написанные киносценарии. Но главным изобретением, правда, довольно поздним, было кабельное телевидение. Когда на поверхности еще был каменный век, внутри уже кипел век железный. Там изготовили подкову, вынули наверх, подковали конницу, ясно, что только хорошо подкованная конница может постичь достаточные расстояния. Так ускорялся ход истории, а чтобы утвердить относительность не только пространства, но и времени, выходцы из глубин изобрели еще и оковы. Наиболее способных к сопротивлению всяким там темным силам буквально сковывали по рукам и ногам, а это замедляло ход истории. Гениальным изобретением стали решетки и клетки, клетки появились как момент осознания своей заключенности, ограниченности, только изнутри можно было ее прочувствовать, вот ее и выносили как идею внутренние обитатели, подарив ее внешнему миру как реальность, данную в ощущении тем, кто в нее посажен. Решетки способствовали равномерному ходу истории, ибо за ними сидели негодяи, преступники, замедлявшие этот ход, и всяческие еретики, революционеры, замышлявшие ускорение развития человечества. Как же так, возникает вопрос, бывшие революционеры, сами подпольщики, а изобретают нечто, отчего будут страдать настоящие бунтари на поверхности планеты? А разве можно вообще как-то обуздать неутолимую жажду познания, которая питается лишь сама собою, ведь первооткрыватель с одинаковым восторгом вопит — Эврика! — если он «открывает» клетку, и если он открывает Америку, или открывает публичный дом как вечный двигатель человеческого несовершенства. Стоит ли упоминать изобретение атомной бомбы? Правильно, не стоит, но наводит на некоторые размышления упрямая страсть продолжать именно — подземные — ядерные испытания. Хватит, хватит! Неужели нечем более заняться под землей? Наш знаменитый сочинитель такое занятие находит. Философ Эмпедокл, приравнявший себя к богам, бросается в кратер Этны. Немудрено сгинуть, но мыслитель только теряет сознание, оно возвращается к нему, сначала смутное философское: он ощущает темную, хладную влагу, сокровенное твердое начало мира, что-то горячее и лучезарное, наконец, необъятное небо, и тут-то возвращается к нему обычное сознание, так как небо-то с овчинку! Вглядевшись в клочок бессмертной выси, Эмпедокл убеждается, что назад ему не выбраться, и он в отчаянии швыряет свой сандалий в сторону сияния дня. Но вспомнив, что мироздание сферично, он решается углубиться в сферу, тем более что огненный корень ветвился совсем рядом, обдавая его своими жгучими парами, выжигаемыми из богатых серой подземных ключей. Но вот возник совсем рядом вход в лучезарный грот, откуда тянуло прохладой и волшебным светом, столь не похожим на возлюбленный Эмпедоклом солнечный свет. Пусть это будет моей смертной тропой, кратчайшей, ведущей к бессмертию, воскликнул философ. Тусклый запах серы сменился ароматом тополиной рощи, хотя рощи не было. Вход расширялся, манил седым и тихим сиянием, и как только внимательный взгляд приноровился к новому свету, Эмпедокл увидел, что свет исходит от бабочки, которая ведет его за собой, подобно ожившей в подземелье звезде. Она летела медленно по известному ей пути, то удаляясь, то возвращаясь к осторожно идущему Эмпедоклу, а ступать по скользким каменьям было нелегко, особенно жаль было выброшенного башмака, так как босая ступня едва могла ступать по раскаленной россыпи. К счастью почва довольно скоро остыла, было уже приятно ощущать дорогу, которая явно вела куда-то в глубь, хотя уклон оставался невеликим. Не в аид ли я влеком, не встретил ли меня трехглавый пес Кербер, жив ли я, — подумал Эмпедокл, и в это мгновение бабочка исчезла, но свет не угас, а разлился в глубоком гроте, потом поднялся, высветив свод, и на пути Эмпедокла возникла, словно из темного воздуха фигура — уж не владыка ли ада совлек с головы свой шлем-невидимку? Фигура шагнула вперед и сделала приветственный жест рукой, а затем торжественно произнесла: мир тебе, идущий на Олимп через наши глубины! Ну вот, не без грусти подумал Эмпедокл, в аду меня уже ждут. Кто вы? — спросил он, возвышаясь над фигурой, которая смахивала на добродушного гнома из сказки, отнюдь не на злого кобольда. Я — воспитатель бабочек, смиренно промолвил гном, — как довела вас наша Прозерпина? — Персефона? — переспросил Эмпедокл. Персефона, — подтвердил гном, — Персефона, если уж сохранять греческое имя, но, увы, классификация бабочек осуществляется на латыни, и вела вас бражник Прозерпина. Вы обратили внимание на оливковое сияние, исходившее из вершин крылышков, и на охряно-желтый подсветок, струившийся с закрылий? Ведь вас это изумило, не правда ли? А все на самом деле просто: бабочки, воспитанные нами, все светятся своими цветами, это освобождает нас от необходимости изобретать электричество. Вы не верите? Ах, для вас, так тонко понимающего природу света, это не будет головоломкой. Между тем воспитатель бабочек взял Эмпедокла под руку и повел его вдоль галереи, где светились отдельные пещерки, словно кельи, где трудились темные фигуры над чем-то светлым: в их пальцах что-то мерцало и трепетало, и воспитатель неторопливо толковал происходящее. Прежде всего нам как-то надо было искать кратчайшие выходы на поверхность, и мы обратили внимание на то, что именно бражник Прозерпина — лучший проводник по подземному миру. Да-да, дочь Цереры, или если хотите, Деметры. Ведь вы только поставляете своих мертвых в нашу страну, и кто-то же должен руководить их душами. Вот это и делают бабочки. А нам, нам надо выходить на поверхность живыми и возвращаться живыми. Не буду скрывать, мы не добры, мы скорее злы и желаем зла, а подавление желаний дается нам не проще, чем всем иным существам вселенной. И когда мы решили взять воспитание бабочек в наши руки, мы начали с травяной совки, ибо нам было любо наводить вредителей на полевые травы. Травяная совка, воспитанная в достаточном количестве, напускалась на травы там, где паслись стада мирных кочевников. Стада оставались без корма, тогда появлялись мы и вели кочевников на захват чужих земель, нашествие всегда завершалось нашей победой, потом мы возвращались в наши норы, вот почему распадались державы завоевателей. Надо ли говорить, что с совками все у нас удалось блестяще, ведь совки — ночницы, а у нас вечная ночь, у нас им раздолье. Правда, мы сразу отвергли идею выведения бабочек для охоты на корни растений, отвергли, так сказать, на корню — здесь гном самодовольно захихикал. Мы даже страшно старались отбить охоту питаться корнями у нашей земляной совки! Ведь корни — это наши цветы, не говоря уже о целебных и волшебных корнях. Вот мы как раз подошли к колыбели совок, взгляните, это наши воспитатели выхаживают их, жаль только, эти совки неказисты, от них мало света, вот мрачная совка, черно-коричневая, очень крупна, а вот — роскошная совка, самая красивая, от нее яблочно-зеленый свет, и выводит она нас в хвойные леса. Я вам уже говорил, мы любим устраивать завоевания. Но ведь для этого нужна немалая отвага, за это положено награждать тех, кто вернется! Видите эти карминные сполохи, словно россыпь маленьких закатов, и все это в наших руках, а у многих это пылает на груди за проявленные заслуги: ивовая орденская лента, обыкновенная красная орденская лента, малиновая орденская лента. Особенно много таких бабочек понадобилось нам после Столетней войны в Европе, как я вам завидую, что вы до нее еще не дожили! Да, еще, орденские ленты безукоризненно выводят нас в дубравы, это малиновая и малая красная. Недаром в дубравах кроются благородные разбойники, а исход победы на поле Куликовом тоже предрешила дубрава, где мог укрыться засадный полк воеводы Боброка. Вот желтая орденская лента, очень редкая, любит сливу, дается за военные действия в Китае. Ею награждены многие павшие в опиумной войне Китая с Англией. Кстати, мы действуем не только на суше, но и на водах, не только Стигийские болота нас вдохновляют, ведь Океан только река для нас. Поэтому мы выращиваем дневную бабочку — адмирал. На земле ее гусеницы ползают по крапиве, а здесь мы ее вручаем за морские открытия! Колумб нами был награжден орденом этой бабочки, ах, вы же ничего не знаете об открытии Америки! Там есть небоскребы, там есть Голливуд, в его основании повинна наша бабочка павлиний глаз! Ведь Голливуд — разновидность дубового леса, так что фабрика грез это тоже наше дело. А вот бабочки, которые прилетают на корабль, становясь счастливым знаком приближения суши. Капитан Кук тоже отмечен нами красной адмиральской лентой, но Кука съели каннибалы, которые за это деяние удостоились всего лишь ордена бабочки мертвая голова. А это траурница, утешение душам тех, кто не доплыл до земли. В 1912 году у нас случилось перепроизводство траурниц, вот и пришлось — гном потупил свои темные глаза — потопить Титаник, чтобы было кому вручать накопившиеся награды… Ах, нимфалиды, нимфалиды! А эти нежные малютки пяденицы, или землемерки, они нам помогают измерять земные пространства снаружи, чтобы знать, где основывать города и ставить остроги и крепости, а потом не отдавать ни пяди отмеренной земли. Но хороши пяденицы и для набегов на садовые участки, особенно зимние пяденицы. Сейчас мы подошли к галерее шелкопрядов, за ними большое будущее, еще придется восстанавливать Великий шелковый путь. К тому же нам всегда может понадобиться парашютный шелк на случай массированных парашютных десантов. А как они красивы, особенно дубовый шелкопряд, медно-красный с желтым налетом и фиолетовым отливом! А это кокон шелкопряда, черноватый, а вот уже и куколка — красно-коричневая с белым налетом. Они углубились в галерею, отливающую голубизной. Это — кобальт, пояснил воспитатель бабочек. Поэтому нас и зовут — кобальдами, связывая с горным делом. Здесь мы воспитываем кобальтово-синих кавалеров для Новой Гвинеи. Да на этой земле, если и есть где еще кавалеры, так это на Новой Гвинее! Вот еще кавалеры: изумрудно-зеленый, оранжево-красный и фиолетово-голубой. Кое-какие кавалеры встречаются еще и в тропической Африке. Но ни в тропики Африки, ни в дебри Малазии мы не выходим с тех пор, как ушла в прошлое охота за головами, — некого награждать! — и кавалеры для нас имеют лишь декоративное значение. Мы возвращаемся в нашу Европу. Это в ее сторону смотрят наши загадочные сфинксы, из которых самый великолепный — олеандровый бражник, он показывает путь в Крым. Крым, как известно, принадлежит бражникам. Бражник ввел вас сюда, он же может и вывести. Эмпедокл долго молчал под впечатлением всего увиденного, а потом задумчиво произнес: вражда проникает в шар и вытесняет любовь, но любовь снова и снова возвращается. Но как вы добились такого совершенства, спросил он воспитателя. Благодаря вашему учению, Эмпедокл, ответил воспитатель, — вы же учили, что неудачное соединение членов порождает уродов, вот мы и стремились прежде всего к одному — к удачному соединению членов… Эмпедокл подивился осведомленности маленького воспитателя в его Эмпедокла земных воззрениях; в это время стая голубых бабочек потянулась за невидимым потоком вдаль, замелькала и закружилась, и тут впервые он понял, что вовсе уже не жив, но еще решился заговорить, удивился собственному голосу, исходившему как бы не из него, а от стен пещеры: Что будет со мной? — спросил он своего провожатого. Тебе ли вопрошать об этом, — перешел вдруг на ты его спутник, ведь вслед за учителем твоим Пифагором ты предсказывать мог землетрясения и бури! Но уж если ты мне доверился, то я подскажу. Ты ведь был уже и юношей, и девой, и кустом, и вольной птицей, и молчаливой рыбой морской, так будешь еще и травой кипреем — иван-чаем, и бабочка Прозерпина предскажет тебе, кем быть дальше, а как всадник искусный ты еще понадобишься в наших степных походах. А спросим-ка бабочку: он поманил светящийся лоскуток из глубины пещеры, он вспыхнул и перелетел к нему на ладонь. Вот, ты не смог сосчитать, как не можешь почувствовать скорость света, глядя на солнце, а я скажу — бабочка совершила — 1669 колебаний крыльями, прежде чем сесть на мою ладонь. И в году 1669 будут ждать конца света, а Этна извергнет свое пламя наружу, ты же выйдешь на свет и снова родишься в Англии, чтобы снова проявить свое врачебное искусство, имя будет тебе Вильям Кокберн, и лечить ты будешь сочинителя Джонатана Свифта, вот тогда-то не забудь про нас, хотя мы и не лилипуты, но наведи его на мысль, чтобы он описал в гулливеровых путешествиях и наш маленький народ, не показывая его таким уж скверным и коварным! А пройдет еще сто лет, и душа твоя еще при зачатии войдет в немецкого поэта Гельдерлина, который родится в один год с гением музыки Бетховеном и гением философии Гегелем. В творениях же Гельдерлина оживут утерянные твои оды, он и прославит в своих драмах тебя, твой мятежный и свободный дух. А еще через двести лет — вот эта бабочка — аполлон — унесет тебя на далекую Луну, к которой влекся еще дух и Свифта, и вдохновенного Гельдерлина, а имя этой бабочке будет — Аполлон 11, и случится это 21 июля 1969 года!

Эмпедокл ощутил себя вдруг веселым цветком кипрея, и если прежде он подчинял себе ветер, то теперь трепетал на ветру, и он выдохнул навстречу ветру свои бесплотные слова — о, как долго еще колыхаться, вянуть и восставать, пока снова придет рождение в человеке! И к нему спустилась бабочка Прозерпина и лишь ему слышимо просвиристела — что время относительно, и что оно уже прошло и пришло как его время, и что Свифт уже два года как родился, а теперь и его время в цепи перерождений. Вот на этом и заканчивается одна из историй 13-го тома, под ней дата написания — 1978 год, год очередного извержения Этны.

* * *

Я очень обрадовался, когда в серии «Жизнь замечательных людей» запланировали книгу о Померещенском. Узнал я об этом разговорившись с уличным продавцом сапог, который оказался сотрудником редакции. Он и сказал мне, что никак не могут найти автора для этой книги, так как никому не удается встретиться лично с Померещенским, всем он отказывает, а без бесед с ним какая жизнь. Тогда я спросил, доверят ли мне написание этой жизни, если я добьюсь такой встречи. Продавец сапог заверил меня в этом, дал мне нужный номер телефона и спросил размер моей обуви. На мои звонки откликался только автоответчик, говорящий одну и ту же фразу — призрак бродит по Европе, из чего я заключил, что хозяин в творческой командировке за границей. Но вот наконец писатель мелькнул по телевидению в костюме для подводного плавания, он рассказал, как гостил у своего коллеги в Коломбо, тренируясь в его водолазной школе и беседуя о звездных войнах. Ничего себе, Европа, подумал я и тут же позвонил подводнику. Трубку сняла женщина и твердым голосом на ломаном русском языке объяснила, что хозяин к аппарату не подходит, так как за сказанное им по телефону ему не платят гонорар. И у себя никого не принимает, так как и эти разговоры никто ему не оплатит. Тогда я написал ему письмо.

Милостивый Государь! Узнав о Вашей недавней одиссее в зеленоватых водах Индийского океана, я подумал, что Вы несомненно захотите снова вернуться на омываемый этим океаном остров. Говорят же на любимом Вами Цейлоне по-тамильски и по-сингальски. Я давно увлекаюсь как этими языками, так и Вашей поэзией, которую я перевожу на эти языки. Беру на себя смелость предложить Вам эти переводы, чтобы Вы могли ими распорядиться по своему усмотрению. К тому же в древнем городе Канди, где хранится зуб Будды, у меня есть хорошие знакомые журналисты, они с удовольствием Вас напечатают, если Вас не смутит их склонность к троцкизму. В надежде быть Вам полезным имею честь кланяться —

Ваш покорный слуга —

и поставил свою подпись. В библиотеке иностранной литературы я заказал несколько книг на этих экзотических языках и тщательно переписал несколько текстов, располагая их в виде стихотворений. Буквы были очень красивы и рисовать их было приятно. Так я готовился к встрече. Ответа все не было, и прошел слух, что Померещенский болен, наконец, тропической лихорадкой и не придет на свой вечер в клубе имени Чаадаева, поэтому там соберутся молодые литераторы, которые расскажут о своих встречах с поэтом, когда это еще было принято и было возможно. Я побывал на этом вечере. Вечер вел поэт Мопсов, известный тем, что был женат на одной из бывших жен Померещенского. Он выразил надежду, что П. скоро поправится и дал слово кому-то из молодых. Тот рассказал, что приехал на дачу к П. с двумя товарищами, они долго маялись у калитки, наконец кто-то в доме обратил на них внимание, подошел к калитке и из-за забора спросил о намерениях. Молодые сказали, что они молодые поэты. Кто-то за забором ушел, видимо, с докладом о прибытии смены, вернулся и спросил — откудова? Из города, отвечал рассказчик, а мы из деревни, соврали двое других. Кто-то ушел, опять вернулся и передал, что тех, что из деревни, велено впустить, а что из города, пусть проваливает. Тех, что прошли, предупредили, что не больше десяти минут, они и увидели П. в кимоно, в мольеровском парике и с кальяном, его ему из Турции привезла его новая жена. Встретив молодежь, П. оживился, воскликнул: молодо — зелено, потом вытолкал кого-то из домашних, прикрыл дверь и полушепотом поведал молодым старый, но смелый анекдот. Затем ворвались домашние и выпроводили молодых, а П. кричал им вослед: выражается сильно русский народ! Вот так и писать надо! В этот момент вскочил другой молодой поэт, выбежал на сцену и с негодованием заявил, что такая история была именно с ним и с двумя его приятелями, и был П. не в кимоно, а в тулупе на голое тело, в сомбреро и с хоккейной клюшкой в руках, ее ему в Канаде нападающий ихней сборной подарил. И еще П. поинтересовался, из какой деревни, есть там свой говор или нет, и анекдот тоже рассказал. Вот ты, набросился он на предыдущего рассказчика — ты помнишь, какой анекдот? Предыдущий растерянно заявил: забыл. Вот и я тоже забыл, вдохновенно закричал другой молодой, — а при этом он еще отложил клюшку и вот так сделал — и он показал, как. Ну, вы там, полегче, встрепенулся ведущий Мопсов. Да, все так и было, подтвердил первый молодой, он отложил кальян и сделал вот так: и он показал, как. Ведущий попросил обоих со сцены и сам взял слово. Дорогие товарищи, я верю вам обоим. Когда еще я был молодым, со мною произошло соответственно то же самое. Только П. тогда передал: те, что из деревни, пусть отваливают, а те, что из города, пусть заходят, и был он в галифе, в буденновке и в галошах на босу ногу, в руках у него, кажется, кнут был, мы еще испугались, его ему подарила делегация ковбоев из Техаса, но тут домашние нас вытолкали, а он еще кричал вослед, как писать надо. Кто-то крикнул из зала: а анекдот рассказывал? Рассказывал, как же, как же, кнут отложил и сделал вот так: Мопсов увлекся и показал так. Раздались бурные аплодисменты. В это время дверь в зал приоткрылась и, вначале не замеченный из-за рукоплесканий, а потом и не сразу узнанный, так как был в белом медицинском халате, в ночном колпаке из английских романов, в резиновых охотничьих ботфортах и с китайским веером в руке — сам Померещенский, он боком крался к сцене, кому-то подмигивая. Рукоплескания стихли на миг и тут же разразились с утроенной силой. Я только на десять минут, — утешил всех П. Врач оказался поклонником моего таланта. Он сейчас за меня в моей постели лежит, но долго он там не протянет, ведь у него свои домашние, а у меня свои. Да и скорая торопится. Так вот, чтобы, так сказать, продолжить вспять преемственность поколений, расскажу-ка я вам о том, как я навещал самого поэта Рапануйкина, он тогда еще почти был жив. При имени Рапануйкина в зале все подскочили.

Итак, начал Померещенский, хотя было заметно, что лихорадка его основательно трясла, итак, не помню сколько нас тогда было, молодых, кто из города, кто из деревни, а кто и Бог знает откуда, приехали мы к даче поэта, дали знать о себе, разложили костер, печем картошку, ждем. Рапануйкин тогда разводил на даче верблюдов, он, говорили, владел секретом превращения их в Пегасов. Ходили слухи, что сначала надо их превратить в кентавров, тогда у них вырастают руки и им тут же подсовывают пишущую машинку ундервуд, они начинают печатать, отчего к ним приходит вдохновение, и крылья, заложенные в горбах, начинают расправляться. Ну, мы, значит, испекли картошку, съели, подремали у костра, а под утро к нам вышли и объявили, что те, которые из деревни, пусть проваливают в деревню, а те, которые из города, пусть проваливают к себе в город. И пошли мы вдоль забора под солнцем родины, и вдруг видим, с той стороны забора едет голова поэта, в чалме, а когда он подпрыгивал, видимо, на верблюде, показывались еще эполеты, а в руке он вздымал копье, мы как увидели, так и бросились бежать, он же нам вослед что-то кричал на новаторском языке, кто-то смекнул на бегу — глоссолалия. А когда отбежали на безопасное расстояние, оглянулись, видим, он через забор кричит — вот как писать надо, потом плюнул через забор, не то сам, не то его верблюд, и под конец еще сделал вот так: и поэт Померещенский показал, как. Показались в дверях укоризненные фигуры людей в халатах, Померещенский беспомощно развел руками и двинулся на выход под несмолкаемые аплодисменты, воспользовавшись которыми он мало кому слышно бросил Мопсову: Прощай, Дерьмопсов! Тут я и попытался перехватить его, бормоча что-то о письме по поводу переводов на цейлонский. Он на секунду замер, потом великодушно выдохнул: позвоните… а если не будут подзывать, скажите, что из посольства… да все равно, из какого… скажите, из новогвинейского.

Как только стало известно, что П. поправился, я позвонил и сказал, что из посольства, женский голос был недоверчив, но я добавил, что из новозеландского, не знаю, почему, но скоро подозвали самого. Да-да, я помню, отозвался П. — я ваше письмо включил в свой том писем, к сожалению, не успев прочитать. Но мне приятно иметь дело с переводчиком, поэтов, честно говоря, терпеть не могу. Так. Послезавтра я улетаю в Гонконг на семинар — поэты против гриппа. Завтра… Завтра с утра я жду телевидение… Пока привезут аппаратуру, свет, все это расставят… Я бы отказался да уж неудобно, и тема мной предложена — поэзия и парашютный спорт. Потом спецрейсом прибудет японская делегация. Чайная церемония, сами понимаете… Я не знаю японского, они не знают русского, наше взаимное молчание может продлиться бесконечно долго… Во второй половине дня художник пишет мой портрет, тоже нельзя отказать, художник специально приехал с Мадагаскара, да я и мадагаскарского языка не знаю, чтобы попросить его сократить сеанс. А вечером… вечером давно набивался агент какой-то секретной службы по важному делу, не знаю уж какой, нашей или иностранной. М-да. Знаешь что? Приходи в шесть утра!

* * *

Ровно в шесть я позвонил в желанную дверь. Сбоку заверещал какой-то прибор, и я догадался вдунуть в него свою фамилию. Дверь автоматически отворилась, и я оказался в коридоре еще перед одной дверью, сбоку виднелась некая амбразура, в которую водвинулось лицо крупного писателя, кисло улыбнулось, и меня впустили в квартиру. Поэт был в спортивном костюме цвета обложки своих сочинений, босиком, а на руках боксерские перчатки. Делаю утреннюю разминку, деловито произнес поэт и запрыгал вокруг меня, цитируя при этом самого себя:

Бой с тенью —

бой с теми,

с кем я

не схожусь в теме!

Бой с тенью —

веду везде я,

где в забвенье

моя идея!

Бой с тенью —

бой с теми,

кто размышленьем

не тешит темя! —

и так далее, дальше я не запомнил, из подобострастия я тоже запрыгал, защищаясь и радуясь, что поэт не бьет по-настоящему, мне при этом очень мешала отставшая подошва моего левого ботинка. Наконец, хозяин запыхался и перестал боксировать и цитировать. Сильные стихи? — спросил он гордо, снимая перчатки. Сильные, сильные, — подтвердил я: ваши? Мои, ранние, когда я еще был мухой, писал, доверительно сообщил поэт.

— Мухой? — удивился я.

— Когда я еще боксировал в весе мухи. Я нарочно пошел заниматься именно боксом. Я считал, что пропущенные мной удары, сотрясая мою голову, будут способствовать развитию сюрреалистической фантазии. А теперь я в весе пера, мой вес не меняется, но перо мое все тяжелее, — кокетливо заключил боксер. Он провел меня в гостиную, которую можно по праву назвать домашним музеем. Одна стена была сплошь в разной величины и освещенности фотографиях. Померещенский среди нефтяников Аравийского полуострова. С монгольским космонавтом. С буддийским монахом. С австралийским аборигеном. С рокером Удо Линденбергом. С горным орлом. С нильским крокодилом. С американским президентом у Белого дома. У Белого дома с почерневшими окнами рядом с российским президентом. С доктором Фиделем Кастро. С «Доктором Живаго» в руках. С Армстронгом, певцом. С Армстронгом, космонавтом. С Ван Даммом. С Кукрыниксами. С гигантской черепахой. А это кто? — спросил я, чтобы сделать приятное хозяину. А это я в музее мадам Тюссо в Лондоне, скромно ответил тот.

На другой стене были вывешены портреты поэта, выполненные разными мастерами кисти. Я узнал работы Сальватора Дали, Финошкина, Глазунова… А это чьи замечательные работы — спросил я, чтобы сделать приятное. Это — автопортреты, ответил хозяин. Рядом висел башмак, видимо сорок пятого размера. Поэт хитро усмехнулся: а это башмак Эмпедокла! Я только развел руками. — Я не мог не взойти на Этну, вот я и бросил туда второй башмак от этой пары, а вдруг он еще пригодится Эмпедоклу! А этот повесил здесь в знак, что мы с ним побратимы. Я не стал напоминать, что сандалий Эмпедокла должен быть медным, как хозяин сам с воодушевлением добавил: а на самом деле башмак должен быть медным, но вот что малоизвестно, ведь это после Эмпедокла пришла в наш сегодняшний день медицинская мода носить медные браслеты, чтобы медь, всасываясь, улучшала состав крови, недаром Эмпедокл считался врачевателем. Мы подошли к стене, где были вывешены кинопробы и роли хозяина, он очень любил кино не просто как хронический зритель, но и постоянно пробовался на разные роли, а некоторые успешно исполнял. Я вглядывался в колоритные непохожие лики и слушал разъяснения: для фильма о Куликовской битве, проба на роль инока Пересвета, а сыграть пришлось в результате Мамая, вы же знаете, как говорил Достоевский — потри русского, ототрешь татарина… Проба на роль фельдмаршала Кутузова, сказали — мелковат. Проба на Наполеона, как всякий провинциал, я мечтал поскорее въехать в Москву, поэтому я мог понять Наполеона, но я оказался великоват для него, на эту роль потом взяли поэта Мопсова, вернее после этой роли он и стал Мопсовым, я его стал дразнить Маяковским: Наполеона поведу, как мопса, — ему ничего не оставалось, как взять такой псевдоним. Вот это проба на роль Робинзона Крузо, а вот это — это не Пятница, это эпизодическая роль людоеда, на которую меня взяли. А вот это, я сломал ногу, катаясь в тирольских Альпах на горных лыжах, я долго хромал и пробовался на роль Тамерлана и на роль Байрона, но пока фильмы готовились, я уже перестал, к сожалению, хромать. А это после моей поездки в Геттингенский университет, где я читал лекцию о возможной связи поэта Ленского с русскими декабристами и итальянскими карбонариями. Я пробуюсь на роль Ленского в немом еще фильме «Евгений Онегин», попробуйте догадаться, почему не дали мне эту поэтическую, уж точно мою роль? А? Режиссер сказал: Онегин должен вас убить. Пусть это все бутафория, но и бутафорский пистолет раз в жизни стреляет! Мало ли что! Нет, я вами рисковать не буду! Вот так-ак… Между разговорами поэт переоделся в косоворотку и шаровары, а телевидение все не появлялось. Да, по поводу телевидения: ох уж эти разговорчики об отсутствии цензуры! Запретили мне прямой эфир, а теперь и съемку впрок. Хотели сделать передачу о поэзии многоликой и о поэзии безликой. Я хотел предложить, чтобы поэтам выдавать в это тяжелое для них время добротную форму, ведь сейчас все возвращаются к форме, казаки, например, а вот поэтов тогда можно будет различать как носильщиков, по номерам блях: поэт бляха номер восемь, например. Так телевидение не разделило эту идею, мол, носильщики обидятся, а они люди важные нынче, работают только с иностранцами. Тогда я в рамках разговора о парашютном спорте хотел предложить, чтобы всем поэтам даже на земле выдать каждому парашют, так как они, витая в облаках, подвергают как свою, так и чужую жизнь опасности. И это не разрешили, мол, за рубежом решат, что русские исподволь готовят десантников. В комнату бесшумно вошла женщина в чадре, неся на подносе чайник и два стакана. Та самая турчанка, подумал я. Все дети поэта тоже были поэтами, но, как говаривал их отец, никто из них не дорос до уровня Жуковского, как известно, рожденного турчанкой. И молва разносила слух, будто Померещенский вывез из восточных земель турчанку, и звать-то ее соответственно — Сальха, вот она со временем и должна родить нового Жуковского. Турчанка так же бесшумно выскользнула. Чайная церемония! — воскликнул поэт, приглашая к столику. Жаль, японцы не прилетят, пронюхали про мою гипотезу, что Курильские острова возникли в результате взрывов Тунгусского и Сихотэ-Алиньского метеоритов, следовательно являются исконными ошметками нашей территории. А вообще-то я люблю восток едва ли не больше, чем запад, разоткровенничался за чаем хозяин, — восток — всегда загадка, да я и сам с востока. Я род свой веду от самого Стеньки Разина, это во всех моих ранних биографиях упоминается. Но вот о дворянской, княжеской линии мне приходилось умалчивать, а эта линия идет от персидской княжны, которую якобы утопил в Волге мой свирепый пращур, если верить песне. Но на самом деле она выплыла и родила еще одного моего предка, о чем сегодня свободно можно говорить, благодаря гласности. Ну, а сейчас, на закате лет моих свести хочу снова восточные линии — он указал на бесшумную турчанку, в который уж раз балующую нас чаем. — Чай, между прочим, прямо с чайной плантации в горах Цейлона, так снабдили, что на год хватит! Что вы там увидели? — поэт перехватил мой любопытный взгляд: Это мои рентгеновские снимки, сильно увеличенные, они понадобились, когда я пробовался на роль Кощея Бессмертного. Ах, что за прелесть, эти сказки! И ведь верно, сказка — ложь, да в ней намек. Я так думаю, Кощей несомненно был инопланетянин, робот, скорее даже киборг, и его смерть — игла, спрятанная в яйце, — не что иное, как дистанционное управление, отключающее Кощея. А это значит, что уже в незапамятные времена наши предки-славяне уже умели пользоваться дистанционным управлением, беда в том, что управлять особенно было нечем, кроме как Кощеем, хотя за ним и стояло целое Кощеево царство. Отсюда возникла идея, что управлять вообще лучше издалека, потому и призвали варягов, чтобы они у нас княжили. А вспомните соловья-разбойника, от свиста которого сам Владимир Красное Солнышко под стол забился. Это тоже пришелец, который силен и страшен, пока он прячется в своем космическом корабле, а как только Илья Муромец его оттуда стрелой выковырял, он уже и беспомощен, возможно, он тоже — киборг, теряющий свои силы при удалении от системы питания. Подобные случаи были известны и в античной Греции, иначе откуда этот образ Антея, он не просто от матери-земли черпал силу, а от определенной точки ее, в которой осуществлялся контакт с кораблем, который, вы же понимаете, не мог остаться торчать над землей, он и к взлету был готов из-под земли, после таких обратных стартов и возникли многочисленные вулканы. Вообще все сказочные страшилища и гиганты, это пришельцы в скафандрах, а их чудесные превращения в добрых молодцев — это просто выход из скафандра, сбрасывание космических доспехов. А происходит это не сразу, ибо нужен инкубационный период, акклиматизация в новых, земных условиях. Вот почему наш народ так терпелив… Я хотел было перебить собеседника, усомнившись в космичности нашего терпения, но, разгоряченный чаем, великий сочинитель был готов, казалось, слушать только себя. Потрясение! — воскликнул он. — Нам всем необходимо потрясение! В чем загадка происхождения человека? В потрясении! Когда появились посланцы далеких миров, животный мир земли заволновался. Но когда эти посланцы посмели наконец разоблачиться, они предстали во всей красе, которую никто не мог оценить, кроме наших предков обезьян, ведь обезьяны и сейчас самые впечатлительные из животных. Они, как известно, любят и понимают телевидение. А тогда, на заре зажиточной жизни, именно обезьяны были потрясены красотой пришельцев, и в них произошли мутации, превратившие их в человека, а память их сохранила это потрясение, что и было зафиксировано в букве Священного Писания: по образу и подобию! Вот, батенька! Священная история ничуть не противоречит эволюционной теории Дарвина, сокровенным осталось лишь сознательное стремление мудрых обезьян к увиденному и оцененному ими образу. Отсюда нам будет лучше понятно и откровение Достоевского: красота спасет мир! Если, конечно, мир обратит на нее внимание. И так называемое второе пришествие — это приближение нового космического цикла, когда снова нас посетят высшие существа, которые не могут прибыть к нам раньше по соображениям космической геометрии. А до этого они дали нам бездну времени, чтобы разобраться в самих себе, прежде чем приобщиться к вечности. А знаете, почему произошло великое оледенение? Улетавший космический корабль оставил после взлета пылевое облако, оттого ослабла сила солнечных лучей, остыли атлантические течения, Гольфстрим и тому подобное, ледник пополз и сдвинул с места арийские племена, которые мерзли и одевались, а необходимость одеваться это первый шаг к обретению космических доспехов, они пришли на юг и дали южным племенам эту гениальную идею — одеваться даже тогда, когда жарко. А южные племена отплатили северным идеей изобразительного искусства, ведь они начинали с татуировки, им еще не приходила мысль создать некую оболочку вокруг себя, они еще изменяли свою собственную, а нанесение татуировки, копирующей облик пришельца, этот эскиз, примеренный на собственное тело, он и формировал собственно человека, татуировка прежде всего устраняла волосатость, вот почему мы, если разденемся, выглядим самыми голыми из животных, а раз мы самые голые, то и интерес у нас к этому моменту обостренный, так стал человек самым сексуальным существом, в результате чего неимоверно расплодился, а когда окончательно расплодился, этот интерес кое-где стал выражаться в порнографии и во всяких там эротических шоу… Не исключено, что ко второму пришествию мы опять полностью обнажимся. Фантаст вскочил и удалился в другие комнаты, я испугался, уж не обнажаться ли он пошел, но вот он вернулся, действительно в другой форме, как ни странно, это был глухой френч защитного цвета, ремень с кобурой, где, возможно, находился настоящий пистолет, я знал уже непредсказуемость поведения великого человека и испугался еще больше, так что даже не обратил внимания на его брюки, были ли они с лампасами или нет. Заметив в его руках книгу, я тут же успокоился, а он сел в свое кресло и, как будто это было продолжением разговора, прерванного его новым переодеванием, отчеканил:

— Теперь обстановка и убор человека далеко не имеют того значения, какое они имели в старые времена. Современный человек обставляет и убирает себя по своим понятиям и вкусам, по своему взгляду на жизнь и на себя, по той цене, какую он дает самому себе и людскому мнению о себе. Современный человек в своей обстановке и уборе ищет самого себя или показывает себя другим, афиширует, выставляет свою личность и потому заботится о том, чтобы все, чем он себя окружает и убирает, шло ему к лицу. Если исключить редких чудаков, мы обыкновенно стараемся окружить и выставить себя в лучшем виде, показаться себе самим и другим даже лучше, чем мы на самом деле. Вы скажете: это суетность, тщеславие, притворство…

— Что вы, что вы, — поспешил заверить я, — я с вами совершенно согласен! — я грешным делом подумал, что он собирается таким образом отстаивать соцреализм, приукрашивание действительности как способ показать лучшее будущее, но он, не снижая пафоса, размахивал далее книгой, заложив какое-то место в ней указательным пальцем:

— Так, совершенно так. Только позвольте обратить ваше внимание на два очень симпатичные побуждения. Во-первых, стараясь показаться себе самим лучше, чем мы на деле, мы этим обнаруживаем стремление к самоусовершенствованию, показываем, что, хотя мы и не то, чем хотим казаться, но желали бы стать тем, чем притворяемся. А во-вторых, этим притворством мы хотим понравиться свету… — На этом месте Померещенский споткнулся, перестал размахивать книгой, так что стало видно на обложке: В. О. Ключевский. «Исторические портреты», раскрыл ее на заложенном месте и уже по написанному прочитал: «В старые времена личности не позволялось быть столь свободной и откровенной…» — он протянул книгу мне, и я с удивлением удостоверил точность цитаты, что подтверждало легендарную память моего импозантного собеседника. Он еще какое-то время наслаждался моим неподдельным удивлением, затем промолвил: — Вы теперь понимаете, почему не приходит художник? Мое лицо неуловимо, как и лицо нашего времени… А ведь я лишь один из тех, кто вышел из своего народа, чтобы показать его ему же. И чем дальше, чем более зрелым становился мой талант, тем труднее удавались мои портреты. Да что это я все говорю, говорю, это даже как-то с моей стороны негостеприимно, не стесняйтесь, спрашивайте!

— Что вы, вы так интересно рассказываете, вы просто предвосхищаете мои вопросы! Разве что хотелось бы услышать, как вы начали сочинять, — осмелел вдруг я.

— Писать я начал едва ли не раньше, чем научился читать, а потом что бы я ни читал, так тут же сочинял что-то подобное. К сожалению, мало что сохранилось, ведь я долго скитался. Помню только, прочитал я «Гадкий утенок» Андерсена и написал «Гадкий опенок», сказку, как опенок стал белым грибом, а для этого проработал литературу о грибках, после чего написал первую фантастическую повесть о Луне, пораженной лучистым грибком, я там объяснил, почему в полнолуние оживают вампиры и происходят превращения оборотней — это лунный грибок проникает в кровь и вызывает такое-этакое…

— Здорово! Значит, уже в детстве дарование проявилось. А как оно дальше развивалось?

— Когда я стал побольше, я мечтал стать скульптором. Ведь где бы я ни был, в любом городе стояли скульптуры, очень тяжелые, и я тогда стал качать мышцы в уверенности, что искусство скульптора заключается в том, чтобы громоздить камень на камень. Но это увлечение быстро прошло, так как монотонность гимнастики с гантелями наскучила мне.

— И что потом?

— Потом я обратил внимание на мое лицо, вот тогда я и обратился к боксу, а когда на нем уже стала пробиваться борода, я и начал пробоваться в кино.

— На роль бородатых?

— Бородатых у нас еще Петр Великий запретил. Чтобы все на лице было написано. А я стал пробоваться на иностранцев, я же одно время увлекся иностранными языками.

— И вы пробовались на иностранных языках?

— Не обязательно, фильм бы все равно дублировался. Но вот мне досталась роль египетского писца в фильме о знаменитом реформаторе фараоне Эхнатоне.

— Почему не самого Эхнатона?

— Должен сознаться, что в юности я шепелявил и даже заикался, поэтому поначалу мне давали только бессловесные роли. И вот я сижу над бумагой, это якобы папирус, и я на нем что-то должен писать. Как только я взял в руки перо и оказался над бумагой, я тут же начал писать, не останавливаясь, режиссер пытался меня вывести из кадра, так как мой эпизод кончился, но мысли так и просились наружу, а скрипел пером я так остервенело, что ко мне уже не решались подойти, да и я ни на кого не обращал внимания, даже на саму Нефертити и ее полуголых шестерых дочерей. Съемку пришлось прервать, пока не кончилась бумага, а я — вчерне, конечно, набросал свою ставшую известной повесть «Пятая нога в четвертом измерении».

— Это в ней вы открыли, что не только скорость вращения зависит от времени, но и количество времени зависит от прецессии скорости?

— Совершенно верно. Там же я высказал важные соображения о четности и нечетности в живых организмах.

— Если я не ошибаюсь, вы утверждали, что живой организм отличается от неживого косного тела тем, что находится сразу в двух мирах, собственном и зеркальном, так возникает четность всего органического как частный случай симметрии вещества?

— Вы, я вижу, неплохо ознакомились с моими ранними работами. А ведь свой первый сборник стихов я, как и Некрасов, скупал, чтобы уничтожить, он был слабым, но мне не удалось опередить моих читателей, почти все расхватали.

— Насколько я помню, критики оценили высоко этот сборник, хотя разошлись в мнениях, одни подчеркивали свежесть рифмовки, другие вообще не заметили рифму и восхищались авторским оптимизмом, но все хором хвалили название — «Рядовой мирового порядка»…

— Я бы не сказал, что критика меня обрадовала, в военной прессе писали, что ждут от меня произведений про сержантов и майоров, журнал «Техника — молодежи» сетовал на то, что в моих стихах нечетко проводится граница между релятивистской и нерелятивистской картиной мира, а критик и литературовед Кожинов ничего не написал, но проговорился, что за введение таких порядков в старое доброе время просто тащили за шиворот к мировому судье. Правда, Кожинов, известное дело, консерватор.

— А я слышал, что он обижается, когда его так называют, и уточняет, что на самом деле он — реакционер.

— Ну, это еще того пуще. Я же всегда был и останусь неисправимым новатором. Извините, а вы не курите, — ни с того, ни с сего обратился ко мне новатор. — Нет, я бросил, — ответил я и невольно похлопал по своим карманам в поисках отсутствующих спичек. — Вот и хорошо, я тоже бросил, ведь новатору надо долго держаться за жизнь, чтобы увидеть торжество своих идей. Но когда внимательно относишься к бытию, даже дурные привычки приводят к отдельным озарениям. Когда я выдыхал дым, я не только любовался витиеватыми разводами, которые могли бы дать недурную пищу художникам-абстракционистам, но я однажды вдруг со всей очевидностью ощутил материальность слова, его способность стать плотью. И я почувствовал, почти почуял, что такое устное предание, как оно передавалось раньше, до книгопечатания, история и поэзия. Это было буквально — из уст в уста. Вот так возник поцелуй как типично человеческое явление. Так что любовь — это закономерное следствие обмена информацией, причем обмен этот носит доверительный, тайный характер, потому любовь и причисляется к таинствам в христианстве. И вот еще. Выдыхание это и есть произнесение. Господь Бог выдыхал планеты, буквально выдувал их вместе с их наименованием. Поэтому и говорится в Евангелии от Иоанна — В начале было Слово…

При этих словах я на всякий случай незаметно перекрестился. Уж не знаю, уместно ли было об этом спрашивать, но я все-таки спросил: Верите ли Вы в Бога? Ответил он почти не раздумывая, только еще почесал в затылке — Богом я весьма интересуюсь. Однажды в Берлине, который еще был Западным, я спросил одного пастора, моего доброго знакомого — А есть ли Бог? Он только рассмеялся и тут же отвлекся, стал показывать таксисту, как нам лучше ехать от аэропорта к нему домой. Потом я многих об этом спрашивал, так сказать, профессиональных служителей культа. Один тибетский лама так мне ответил: раз ты об этом спрашиваешь, значит для тебя нет Бога. Я даже обиделся, но лама не стал со мной больше разговаривать, да и переводчик куда-то исчез. Было это на севере Тибета, куда иностранцы почти не допускались, сделали исключение только для меня. А мне больше нравился южный буддизм, я где-то читал, что одна из его школ, тхеравада, очень во многом воплощает в себе предпосылки диалектического материализма. Я хотя в партиях никогда не состоял, но одно время считал себя еврокоммунистом… Я уже долго терпел, но, наконец, не выдержал и спросил: где у вас туалет? Он тут же провел меня, включил свет, при этом загадочно улыбаясь. Я вошел, закрылся, только посмотрел на унитаз и остолбенел: на сиденье лежала очень аккуратно — колючая проволока. Я подумал, хорошо, что я не женщина, но, подойдя поближе, я увидел, что проволока была замурована внутри прозрачной пластмассы. Выходя, я заметил сбоку на полочке портативный телевизор. Разумно, подумал я, а то у многих в туалетах книги лежат, причем только в туалетах..

Ну как? — великий путешественник радушно улыбался: эту штуку для унитаза я привез из города Маннгейма, где, как утверждают, был изобретен велосипед. Я немцам возразил, что велосипед изобретен у нас в Нижнем Тагиле. Они мне на это сказали, что и автомобиль мерседес у них изобрели, а у вас, говорят, в каком городе изобрели мерседес? Еще показали мне пожарную каланчу, где у них живут писатели и художники, а на прощанье подарили мне в шутку эту крышку, добавив, что рады были бы подарить велосипед, но понимают, что ехать мне слишком далеко, а на этом тоже сидеть можно. Дорогая вещь, я видел в витрине — полтысячи немецких марок.

— Уж лучше бы велосипед подарили, — поспешил я посочувствовать нашему герою, — ведь хорошие у них велосипеды. Я верю, — согласился герой, — но итальянские есть и получше немецких, у меня уже был дорожный велосипед, подаренный мне на Сицилии, я на нем прямо к Этне подкатывал.

— Вот как, — догадался я, — так вы на велосипеде к теме Эмпедокла прикатили?

— Никак нет, на мерседесе, когда меня привезли в старинный немецкий город Тюбинген. Там рассказали мне о судьбе Гельдерлина, писавшего драмы об Эмпедокле, разные варианты, Гельдерлин никак не мог ухватить образ этого божественного философа, его духовное отшельничество. Мне показали башню, где на берегу Некара был заключен блаженный Гельдерлин, он ведь восторгался французской революцией, но потом сошел с ума, узнав, что французы пошли на Россию. А еще его не любил и не понимал великий графоман Гете, потому Гельдерлин покинул свою башню и уехал в Россию, чтобы освобождать ее, как Байрон Грецию, но его там не поняли, приняли за француза, вот он и замерз на улицах Москвы, кажется, пьяный. Как не полюбить такого человека!

— Постойте, забеспокоился я, усомнившись вдруг в некоторых собственных познаниях: на улицах Москвы замерз поэт Ленц, его тоже не любил Гете, да и не замерз, умер, кажется, в мае…

Российский поэт сердито сверкнул глазами: Быть может, и Ленц замерз, на улицах Москвы не мудрено замерзнуть, даже в мае. Я тоже чуть однажды не замерз в Москве на улице Герцена, ночью, хорошо хоть родная милиция ко мне лучше отнеслась, чем к немецким поэтам их Гете: меня узнали, отогрели, да и домой отвезли… Должен заметить, что пока я был в туалете, на столе появились фрукты: яблоки, бананы, курага, изюм и еще разные орехи.

— А не хотите ли выпить, — спохватился хозяин, — у меня, правда, только литературные напитки. — Он подкатил бар на колесиках и стал показывать бутылки. — Это амонтильядо, помните, у Эдгара По — «Бочонок амонтильядо», у меня, правда, не бочонок… А это — кьянти, ординарное, у Гумилева: «В ночном кафе мы молча пили кьянти, когда вошел, спросивши шерри-бренди, высокий и седеющий эффенди», вот и шерри-бренди, ну, водку воспел еще скандалист Иван Барков: «Ревет во мне хмельная водка», а в допушкинском том же веке некий аноним обращал к многоликому Ломоносову «Эпистолу от водки и сивухи»: «Пускай, коль хочет кто, пребудет твердо в том, что пахнет всякий стих твой водкой и вином», да русские поэты от Ломоносова, не говорю уж о Денисе Давыдове до вашего покорного слуги не гнушались водочкой, я уж не говорю о шампанском, оно в поэзии нашей буквально течет рекой. Жаль, у меня сегодня разгрузочный день. Так что вы пьете?

Я выбрал что полегче — амонтильядо. Наш покорный слуга с некоторой, как мне показалось, неохотой откупорил бутылку.

— А вам, — полюбопытствовал я, пробуя доброе вино, — приходилось сочинять в хмельном состоянии?

— Приходилось. Ведь пишу я постоянно, не важно, в каком я состоянии. Я должен владеть вдохновением, а не вдохновение мной. Не буду кривить душой, во хмелю, тем более в изрядном, когда пишешь, кажется, будто и пишешь изрядно, а потом, протрезвев, находишь в написанном массу изъянов. И вот какой я нашел выход!

— Какой же? Публикуете как ранние вещи?

— Это я делал только в ранний период, как детские опыты. Нет! Следы вдохновения не пропадают! И вот какой выход: если я писал стихами, то по трезвому разумению я все это переписывал прозой, а если я сочинял навеселе в прозе, то на следующий день обращал все это в стихи. Результат превосходил все ожидания. Изменение формы улучшало и содержание, добавляло превосходные мысли. Однажды я летел на «Боинге» над Атлантическим океаном после банкета в мою честь в Торонто. Я сочинял поэму об увиденных мною индейских резервациях, о Ниагарском водопаде, об океанском волнении в коварном районе Бермудских островов, о мутной зелени Саргассова моря и моем случайном соседе, оказавшимся знаменитым астрологом, он предсказал мне, что у меня скоро родятся близнецы, чему я очень удивился, ведь у меня и так семеро детей, да и дома я не был больше девяти месяцев. На следующий день в Амстердаме, позавтракав знаменитой голландской селедкой, я начал свой политический памфлет — «Звезды теряют свои концы». Группа узников совести в сибирском ГУЛАГе захватила американский «шаттл», по ошибке приземлившийся в глухой тайге. Знаменитый астронавт помогает диссидентам совершить побег. По дороге им удается заправиться тюменской нефтью, которая по недосмотру пьяных нефтяников бьет водопадом недалеко от лагеря. В районе Бермудского треугольника они едва не терпят крушение. Вдруг в Саргассовом море всплывает подводный авианосец:

— Советский! — в ужасе восклицают беглые диссиденты.

— Американский! — утешает их астронавт.

Но всплыть авианосцу мешают саргассовы водоросли, и тут на его палубу садится «шаттл», освобождая своими колесами подводный корабль от зеленых пут, а путы соответственно тормозят «шаттл». И они благополучно направляются в Америку, где диссиденты делают свое политическое заявление, вследствие чего в нашей многострадальной стране умирает Черненко и к власти приходит Горбачев, запрещает водку и вводит гласность. Правда, трезвый народ никак не может ею воспользоваться, но это уже другая тема.

— А как с предсказанием, родились у вас близнецы?

— Это надо было понимать символически. Астролог обещал, что близнецы будут рождаться в муках. Я в муках создавал свой памфлет. На родине он был запрещен цензурой, и вышел только в переводе, зато сразу в двух странах, в американском издательстве Даблдэй и в Люксембурге одновременно, вот вам и близнецы! Потом по этому роману сняли фильм, вначале хотел снимать Френсис Форд Коппола, но его отвлек на несколько лет знаменитый «Апокалипсис ХХ века», сняли другие, а в съемках участвовал американский Шестой флот. Должен был участвовать Черноморский флот, но его как раз начали делить, и наша страна потеряла огромную выручку в валюте.

То ли от досады из-за раздела флота, то ли переживая потерю валюты, поэт забыл про разгрузочный день и тоже выпил вина, затем сам задал мне вопрос:.

— А вы верите предсказаниям, или не ходите к гадалкам, хиромантам, всяким там экстрасенсам?

Я попытался вспомнить подходящий случай из моей жизни, и мне пришел в голову только эпизод из раннего детства. Одна из соседок в нашем многосемейном доме, которую все считали сумасшедшей, заявила, развешивая во дворе белье, что я или стану великим человеком, или закончу свою жизнь в тюрьме. С тех пор я опасаюсь всяческих предсказаний и радуюсь тому факту, что я еще на свободе.

— У вас еще все впереди! — утешил меня великий человек, и загадочно добавил: — если вы пойдете путем не Сальери, а Моцарта. Эмпедокл шел путем Моцарта, он успел всю нашу историю предсказать, оттого он и в кратер бросился, жаль, все его прогнозы утеряны.

Что бы это могло значить, подумал я, и на всякий случай допил свою рюмку, как бы подчеркивая свое доверие к собеседнику. Он тут же налил еще, взял дистанционное управление и включил телевизор, стоявший между двумя его гипсовыми бюстами, объявив при этом: А вот мы сейчас посмотрим, сейчас будут передавать гороскоп на следующую неделю. Вы кто по зодиаку?

— Козерог. А вы?

— О, вы упрямый! А я — рак. Видимо, из-за этого меня часто обзывали красным. Ну-ка, минуточку, посмотрим.

На экране возник дядя в хламиде и на фоне зодиакального круга стал монотонно вещать:

Овен. Если у вас что-то украли или вы что-нибудь потеряли сами, то ваше желание вернуть потерянное покажется вполне законным вашим родным и близким, а также сослуживцам и просто случайным собеседникам, если они, конечно, сами не замешаны в краже.

Телец. Остерегайтесь любопытных: о вас могут узнать то, что вы желали бы скрыть. Возможно, что вы хотели бы это скрыть даже от себя, если вы, например, случайно присвоили себе чужую вещь или сознательно совратили чужую жену. Обратитесь к профессионалу — будь то врач, адвокат или просто участковый милиционер.

Близнецы. Если вы замыслили что-то не совсем приличное, то август не лучшее время для исполнений ваших желаний. К тому же окружающие еще не готовы поддержать вас, возможна и неразделенная любовь. Ждите мудрого совета от опытного незнакомца, возможно инакомыслящего.

Рак. (Мы, конечно, переглянулись.) Вы можете сильно пожалеть о своей нечестности. Но коллеги готовы оказать вам свою посильную помощь тем же. Собственный эгоизм вы сможете преодолеть в сфере услуг, старайтесь дать точную оценку вашим клиентам. (Мы здесь, конечно, рассмеялись.)

Лев. Вам может подвернуться удобный случай обделать кое-какие ваши дела, только делать их придется лично вам самим, поэтому будет лучше, если вы обладаете соответствующим умением. В случае удачи вы получите приглашение, от которого трудно будет отказаться.

Дева. Проявляя чрезмерное остроумие вы можете потерять бдительность, и объект вашей насмешки может лишить вас еще не потраченных сбережений. Пассивное принятие чужого воздействия на ваш организм может нанести ему непоправимый вред.

Весы. В этом месяце и вообще в этом году вам лучше ничего не предпринимать и не обдумывать никаких предприятий. Любая попытка нарушить равновесие в какую-нибудь одну сторону только приведет к необходимости вернуться в исходное положение.

Скорпион. В ваших делах может возникнуть неопределенная задержка, поскольку вы не совсем осознавали, чем вы занимались, как говорят, голову вытащил, хвост увяз. Но чтобы ваши усилия не пропали даром, отбросьте все колебания и продолжайте как бы в том же духе, но делайте все наоборот.

Стрелец. Вы разочарованы в жизни, не находя в ней решительно ничего интересного. Но проявите характер и упорство, чтобы доказать окружающим, что вы внесете в жизнь необходимый интерес благодаря вашим финансовым возможностям. Купите билеты в цирк преданным друзьям, и они вас во всем поддержат.

Козерог. (Здесь я, естественно, оживился.) Если у вас появятся деньги, то вы легко найдете, на что их можно будет быстро потратить. Но при покупках вас могут заметить завистники, поэтому не афишируйте ваш успех и не оскорбляйте самолюбие окружающих ни в булочной, ни в пивной, ни в кассе метрополитена. Лучше всего потратьте их на покупку билета туда, где вас никто не знает, и вы достигнете своей цели. (И здесь мы рассмеялись и еще выпили.)

Водолей. В вашем окружении находятся люди, которые стараются ставить вам палки в колеса. Если вас это будет обижать, у вас появятся трудности в общении с ними. Но они сообщат вам нечто такое, что будет способствовать изменению вашей жизни. Окончательно ли это изменение — будет зависеть только от вас.

Рыбы. В вашей жизни могут возникнуть такие изменения, которые заставят вас отказаться от древних воззрений на природу. Вы не знаете, к какому берегу плыть, но обязательно выйдете сухими из воды и у вас появятся дела, в том числе и беспроигрышные.

Мой хозяин выключил телевизор.

— Поскольку гороскоп приписывает мне угрызения совести по поводу моей собственной нечестности, я сразу честно признаюсь: гороскоп составил я. В моих сочинениях будет том гороскопов. Я к астрологии давно присматривался, не берусь утверждать, что я превзойду самого Нострадамуса, но я сделал немало предсказаний. Вы не обидитесь, если я до поры, до времени, то есть до публикации тома не будут раскрывать их?

— Что вы, — поспешил согласиться я, — я же говорю, я боюсь прорицаний, хотя, если они исходят от вас…

— От меня вы уже узнали, что у вас могут появиться деньги. А я сам предпочитаю держать судьбу в своих руках, поэтому иногда зарабатываю составлением гороскопов, деньги небольшие, но верные, регулярные, как само течение времени. Получая деньги за будущее, я могу спокойно заниматься настоящим.

— А трудно составлять гороскопы и делать астрологические прогнозы?

— У меня для этого есть компьютер, программа составлена на все случаи жизни и с поправками на политическую окраску. Пойдемте, я вам покажу! — прорицатель провел меня в одну из комнат, где стоял компьютер, а стены были сплошь уставлены полками с книгами, я заметил, что были даже китайские, посредине же стоял огромный глобус, утыканный многочисленными флажками, видимо, горячие и прочие точки планеты, где он побывал, потолок был расписан как карта звездного неба северного полушария, там тоже кое-где свисали флажки — неужели он и там побывал, но скоро до меня дошел принцип, ибо вспомнились названия произведений: «Спасательный пояс Ориона», «Гончие псы империализма», — это из его ранних, «Как Малая Медведица стала Большой», это для младшего школьного возраста, «Гончие псы социализма» — это из последних. Звезды Альтаир, Вега и Денеб были соединены прямыми линиями, внутри которых был распластан летящий человеческий силуэт, тут же всплыла первая строчка военно-морской поэмы «Из варяг в Авроры»: О, моряки, я вписан в штурманский треугольник…

— Это мой астрологический дом с небольшой библиотекой, в памяти компьютера вся мудрость древних по интересующему нас вопросу, от «Шестоднева» Василия Великого в переводе экзарха болгарского Иоанна до самого Хета Монстера, автора «Практической астрологии».

— И часто вам приходится исполнять заказы на подобную работу, — спросил я, продолжал рассматривать уже не потолок, а пол, на котором, несмотря на разбросанные книги и газеты, просматривалось небо южного полушария.

— Для телевидения я сделал все уже на полгода вперед, как мы условились по договору, ведь я не сижу дома, чтобы ежедневно поставлять предсказания телезрителям, я езжу, летаю. Для еженедельников и ежемесячников я выполняю заказы на год вперед. Естественно, для разной периодики нужна разная окраска, одно для «Новой страшной газеты», другое для новых деловых людей, третье — для политиков эпохи плюрализма.

Я подошел к чучелу крокодила, оно лежало на телевизоре, и я подумал, какой маленький крокодил, но зато какой большой телевизор, гораздо больше тех, что в уборной и в гостиной.

— Как же делаются поправки на политический плюрализм, ведь на заре астрологии политическая палитра не была так богата, как нынче?

— Осторожно, укусит! — пошутил прорицатель, — это кайман с Кубы, подарок Хемингуэя. Да, когда-то политика была не так разнообразна, зато более действенна. Хотя нет, кажется, кайман — подарок Фиделя Кастро. Не важно, главное — крокодил. Так. Какие поправки?

— Да, какие поправки, — переспросил я, отойдя от крокодила и рассматривая смутный скелет в полный рост, прикрывающий стеклянную дверь книжного шкафа.

Это мой рентгеновский снимок, сделан давно еще в кремлевской больнице. А поправки мы сейчас прокрутим, — он взял компьютерную мышку и стал бегать по экрану: Смотрим, овен, авантюристичен, но рога у него загнуты назад, бодаться он не может, значит, бодаться за него должны другие — козероги, тельцы, лучше, если овны исполняют роли политиков в кино и театре, типичный политик-овен Владимир Ильич Ленин, хотя Ленин скорее телец. Овны — теневые фигуры, Берия овен, Хрущев — овен, а нынче Черномырдин. Телец, если от овна исходят идеи, то телец их исполняет, «бодается», консерватор, силой обстоятельств втянутый в преобразовательскую деятельность, тельцы — Карл Маркс и Адольф Гитлер. Оба виновники трагедий. Но и Шекспир — телец, творец трагедий. Близнецы. Их как бы двое в одном, они сами воплощают свою идею в жизнь, даже бредовую. Близнецам рекомендуется покупать акции телекомпаний. Близнецы Петр Первый, а также Пушкин. Так. Рак, это я. Самое скромное из зодиакальных созвездий. Мстителен, причем в отличие от Скорпиона мстит тайно. Наивен, поэтому склонен к демократическим иллюзиям. Гай Юлий Цезарь, из поэтов и писателей я уже назвал — я. И вот что фантастически приятно: космический корабль, высадившийся на Луне 16 июля 1969 г. Аполлон 11, — тоже рак! Потому он и успешно вернулся назад! Лев, монархист. Имеет успех, лишь опираясь на мудрую змею, если таковой нет, лучше ему уповать на новую конституцию. Наполеон Бонапарт. Дева, политика не дело дев, которые не могут поступаться принципами. Ей лучше заниматься финансами, причем не своими. Их помыслы чисты. Политик-дева — кардинал Ришелье, кстати, Хонекер… Весы призваны уравновесить демократов с бюрократами и колебаться между анархией и деспотией. Под знаком Весов рожден Фридрих Ницше, мой любимый философ, особенно созвучно мне его сочинение — «Почему я пишу такие хорошие книги». Наше отличие в том, что Ницше признает «Я одно, мои сочинения другое», тогда как я и мои сочинения одно и то же. И еще в чем я с ним полностью согласен — незаконченное как средство художественного действия гораздо выше, чем законченное. Прав Ницше и в том, что астральный распорядок, в котором мы живем, есть исключение. Скорпион. Скорпион может быть орлом, тогда он летает высоко и правит другими. Иначе он ползает низко и жалит откровенно и с удовольствием. К ним относился мой большой друг и поклонник Пабло Пикассо. Скорпионом был и Достоевский, написавший мой любимый рассказ «Крокодил»…

Тут заглянула турчанка, почему-то в темных очках, и вызвала прорицателя. Оставшись один, я включил телевизор. Незнакомый мне благообразный господин произнес: обмен денег не может не повлиять положительно на обмен веществ гражданского населения. Я переключил на другую программу. Миловидная дикторша с ослепительной улыбкой сообщила, что в последнее время к мошенничеству в области международного туризма стали прибегать интеллигентные женщины. И тут внезапно вошел в кадр Померещенский, улыбнулся во весь рот, и изо рта выплыла полная луна, тут же отразившись в его темных очках, очки разрослись в ночное небо, а поэт, уже под Луной своим неповторимым голосом прогрохотал: наши космонавты доказали, что Луна сделана из жевательной резинки, вот почему молодежь любит лунные ночи! Покупайте наш лунорол, — именно его продажа позволит нам, россиянам, оплачивать казахам аренду космодрома в Байконуре! Затем Луна снова влетела в его рот, и на месте любимого поэта очутился всенародно избранный президент, чем-то похожий на Померещенского, и лукаво признался, что он не берет взяток. Я выключил телевизор и взял первый попавшийся лист бумаги, лежавший на полу, обнажился Южный Крест, а на листе было четким почерком написано: Вторая космическая мама, киносценарий. Дальше было пусто. Стало темнеть за окнами, я зажег свет, обратив внимание на люстру: она имела вид ажурного листа Мебиуса. Возле монитора компьютера лежала раскрытая газета, при свете я смог прочитать наугад несколько объявлений: магистр серой магии снимет сглаз, заговорит зубы, приворожит, отведет душу, кодирует курящих от отупения. Оплата сдельная в золотых цехинах. Снимем в районе Садового кольца высотное здание для нужд иностранных спецслужб, оплата в СКВ гарантируется. Гроссмейстер приглашает на сеанс одновременной игры группу натуральных блондинок старшего школьного возраста. Просьба родителей не предлагать. Продаем и покупаем в рабство. Без посредников! Вернулся Померещенский, возбужденный, размахивая руками, он поделился со мной новостями. Ему только что доложили о некоторых важных телефонных звонках. Телевидение не могло приехать, так как в это же время сбежал с острова Сахалин знаменитый каторжник по фамилии Комлев, нельзя было не воспользоваться случаем и не взять у него интервью, журналистов интересовало ставшее модным искусство палача, которым означенный каторжник хорошо владел. К тому же он обвинялся как людоед и как насильник, журналисты очень просили людоеда дать свои рецепты, людоед их огорчил, признавшись, что уже продал свои рецепты для одной фирмы, выпускающей специальную жевательную резинку. Он также гневно отверг клевету, будто он насиловал свою жертву, — никак нет, он ее только раздевал, потому что нельзя же съесть кого-то в одежде. Логично! А после интервью съемочная группа не могла выехать, так как Останкино оцепила группа ОМОНа с требованием выдачи преступника, который тем временем на военном самолете уже вылетел в Монако. Из Монако он будет регулярно высылать свои видеоклипы, так как он решил стать поп-певцом, очень жаль, что на родине он будет появляться только в виде видеоклипа. Телевидение приносит свои извинения. Японцы тоже принесли свои извинения, хотя они действительно обиделись, но не из-за островов, а из-за ставшей известной беседы Померещенского с электронной фирмой в Киото: они меня доконали со своими роботами, что их роботы гораздо лучше наших. Я им тогда и объяснил, проще простого. Чтобы сделать машину, выполняющую физический труд человека, надо, чтобы такая машина была физически сильнее человека, даже борца сумо. А если создавать машину для умственного труда, то, ясное дело, она должна быть умнее человека, даже человека с умом! И тут мой космополитизм не смог сдержать моего патриотизма. Я рассказал, как широк наш человек, даже наши классики его хотели бы сузить, и как гордо звучит наш человек, и пошел, и пошел… Короче, очень трудно нам сделать робота, чтобы он стал умнее нашего человека! А вам, сказал я японцам, все гораздо проще. Японцы тогда меня очень поблагодарили, подарили самурайский меч на прощанье — да вон он висит, над собранием сочинений Маркса — Энгельса. Оказывается — поэт развел руками — только сейчас переводчики перевели, что я сказал, и это все только что опубликовали в своих центральных газетах. Обиделись! А я их и не хотел обижать, у них такие каменные сады, и вулкан Фудзияма, зачем они только при Цусиме наш флот потопили… Но главный фокус с мадагаскарским художником! Вот мистика, мы же как раз над гороскопами сидим. Художник вдруг выяснил, что я — рак! А по мадагаскарской астрологии ребенок, родившийся под знаком созвездия Рака, убивался — месяц асурутани, то есть июль, неблагоприятен для рождения. То-то художник меня спросил, есть ли у меня рисовое поле, я сказал, откуда у нас рисовые поля, хотя рис у меня в доме есть, для плова, если хочет, мы ему плов сготовим. Но он отказался. Оказывается, если июльский ребенок выживал, то ему следовало незамедлительно выделить рисовое поле, иначе смерть накличет. Нет у меня рисового поля! Художник так испугался, что сам и не объявился, за него посольство извинялось. Суеверие! Он еще моего рентгеновского снимка тогда испугался, вот этого, из Кремлевской больницы. А мы на чем остановились?

— На Скорпионе-Достоевском, подсказал я, и на его «Крокодиле».

Поэт строго посмотрел на меня и сказал: никто не может так хорошо написать о крокодиле, как скорпион. Лев Троцкий — тоже скорпион. Как вы в вашем письме упомянули, он сейчас очень популярен кое-где в Южном полушарии. Кстати, Мадагаскар в южном полушарии? Я не уверен, что у них Рак приходится на июль. Но посмотрим, что у нас дальше на мониторе: Стрелец. Упитан, бестактен, любит поучать, годится в спикеры. Политики — с одной стороны — Сталин, с другой — Черчилль. Работать с такими людьми приятно. Ну, Сталин в Стрельцы входит лишь относительно. А вот Брежнев, тот входит абсолютно. Перейдем к вам, коллега. Козерог. Консерватор, враг всякого новаторства и реформаторства. Да, несвоевременный вы человек, не дай Бог, — были бы вы критиком! Но — терпелив, хотя и хитер, себе на уме. Да, вы — Козерог, батенька, кто бы еще меня вытерпел почти целый день! Рак засмеялся и дружески похлопал меня по плечу, а так как я ничего не ответил, снова, как однажды по телефону, вдруг перешел на ты: — Давай-ка, брат, выпьем! Он принес виски — Белая лошадь, хотя я не вспомнил, кто из поэтов воспевал виски, и он не стал вспоминать, мы выпили, и он с хохотом продолжил:

— А кто из Козерогов политик? Геринг, этот символически до Сицилии дошел. Ныне скандально разоблаченный директор Федерального бюро расследований — Эдгар Гувер! В хорошую компанию попал, старик! А культурный революционер Мао Цзе дун!

Меня это как-то задело, да и выпивка после разгрузочного дня подействовала, и я поднял голос на крупную личность:

— Что касается политиков, так вы к ним ближе, не я. Что касается Федерального бюро расследований, то вы еще ждете прихода какого-то секретного агента, а я не ухожу только потому, что он никак не приходит! Уж вы-то, хотя и цензура вас не пускала, хотя и за границу, прежде чем выпустить, тоже, якобы, не пускали, так что с этими службами вы лучше меня знакомы…

— Ладно, старик, не обижайся, — он еще разлил по бокалам виски и вдруг сделал свирепое лицо, словно при изобличении незримого мерзавца: — Молодой человек! Что вы знаете о нашем многострадальном поколении! Мы боролись с чудовищной гидрой, которая нежно (он пропел это слово — нежно) душила нас, то ослабляя, то сжимая потные щупальца, и мы искренне пытались строить Вавилонскую башню утопического социализма, и мы срывались наяву с этой (он сделал виток рукой) развитой башни, многие при этом разбивались насмерть! Мы думали, что мы еще понимали друг друга, тогда как Господь уже давно смешал наши языки, и если даже друзья были глухи друг к другу, то что говорить о казенном доме нашей самой передовой словесности? Свобода слова?

Он встал и продолжил свой монолог стоя:

— То, что вы сейчас сказали, было ли сказано до вас, или это только вы догадались так сказать? Если это было до вас сказано, то было ли это записано? И было ли это потом напечатано? А потом одобрено обществом, вернее общественностью? Или до вас этого никто не догадался сказать, то есть вы берете на себя смелость говорить то, что еще никем не одобрено? Вы уверены, что это одобрят? Что это будет достойно напечатания? Тиражирования? Что это начнут повторять, ссылаясь на вас? А как вы относитесь к ссылке? Вас не испортит слава при жизни? Вас не пугает забвение прежде смерти? Вы считаете, что можете молвить слово поперек, когда все молвят вдоль? Это ваше пожизненное заключение? Или вы оставляете за собой право из-менять свое мнение? Что принесет вам ваше из-менение, ваша из-мена? Как ваше слово отзовется? Будет ли на него заведено дело? Вы полагаете, что слова поэта суть его дела? Нет, это наши дела. Это наше дело. Оно не боится никакого мастера!

Мастер снова сел и еще налил виски. Он несколько смягчился и уже доверительно, даже как-то заговорчески, склонившись над столиком, продолжал:

— Личность моего масштаба не может не быть не задействована в самых высоких эшелонах власти. А также личность моего масштаба не может избежать всевозможных слухов о себе, домыслов и кривотолков — личность хитро подмигнула, — а также эта личность способна сама усиливать подобные слухи…

— Да, ко многим слухам в свое время даже привыкли, то вы готовитесь к запуску в космос, но потом или уступаете место монгольскому летчику, с которым вы, кстати, на снимке в гостиной, то на орбите вместо вас оказывается ваш сборник стихов, ваши строки летят оттуда на грешную землю — в буквальном смысле слова, я помню: зачем усталость и печаль нам, мы все в полете орбитальном… Автор этих строк просиял и похвалил меня:

Хорошая память! Должен согласиться с молвой, мне больше везет с небом и землей, нежели с морем. Может быть, мой пращур Стенька Разин в этом виноват, когда они сожгли первый российский военный корабль «Орел», построенный боярином Ордин-Нащокиным для спуска по Волге в Каспийское море. С тех пор мне все моря мстят. Я ведь о море писал не меньше, чем о небе, но мне кажется, что на небе я более известен, чем на море. Видимо, военно-морская цензура строже всех остальных, да и морских государственных тайн я знаю больше, чем сухопутных. К сему как раз история, связанная с моей агентурной деятельностью, ха, ха, ха… Я написал поэму о подводных лодках — «Евангелие от спрута», где спрут свидетельствует о чудесах, которые происходят с лодками в автономном плавании. В комитете по охране государственной тайны мне сказали, что я таким образом раскрываю дислокацию наших подводных лодок, к тому же изображать одно чудовище с точки зрения другого чудовища это противоречит нашей этике. Тогда я заменил наши подлодки на американские субмарины, поэма тут же вышла в свет, и вскоре, как все, что выходит из-под моего пера, была переведена на американский диалект английского языка. Спустя два месяца я был приглашен в университет в Лос-Анжелесе читать спецкурс — секреты русской кухни. Там я встретил своих старых знакомых, профессора Алика Жолковского, он автор интересной теории усиления, согласно коей каждый художественный факт это ход конем, а Андрон Михалков-Кончаловский снимал фильм, не помню сейчас о чем, кажется о любовниках. И вот однажды после моей лекции об искусстве приготовления украинского борща ко мне подошли два немолодых супермена, сразу видно откуда. Я еще успел подумать, что Украина еще не отделилась от России, и я имел полное право читать такую лекцию. Супермены же вежливо проводили меня в свою машину, кстати, как потом оказалось, за рулем ее сидел бывший одесский еврей Володя, который мне с досадой поведал, как ему тяжело в этой проклятой стране. Приезжаю я в Москву, иду в Пекин, закупаю там в ресторане всю икру, а мне еще говорят, Володя, не грабь, оставь немного людям, а я им отвечаю, люди не здесь, а в Одессе. Имел я всю Москву в кармане! А здесь по телефону заказывают мой лендровер, вроде и говорят по-американски, я уже понимаю, а подъезжаю, гляжу — негры! А уж детям здесь вообще житья нет, знакомых мальчики, так, постреляли из пистолета, задели кого-то, умер, так я вам скажу, мальчики здесь больше не живут, пришлось их в Канаду отправить. Да. Мне супермены предъявляют обвинение в том, что я раскрыл в своей поэме дислокацию американских субмарин, поэтому по закону штата Калифорния мне грозит уже не профессорская кафедра, а электрический стул. Стул у меня и так был неважный, такая ирония судьбы, читать о русской кухне, а питаться в Макдональдсе! Но супермены поспешили меня утешить, как раз в это время рука Москвы схватила матерого разведчика, который вскрыл всю дислокацию правительственных и неправительственных подземных сооружений нашей столицы. Попался он случайно, крыс в лабиринтах метро испугался и сам выскочил из лабиринта прямо на рельсы… Теперь он находится в одном из вычисленных им подвалов, а грозит ему пожизненное заключение. Итак, принято решение обменять этого опытного агента на меня, наше правительство в лице своих спецслужб дало свое согласие. Выбора у меня не было, я только спросил, могу ли еще прочитать заключительную лекцию о блинах. Если нас тоже пригласите на блины, напросились супермены. Я дал свое согласие.

— Ну, и как вас обменяли?

— Мне вручили авиабилет Лос-Анжелес — Нью-Йорк — Брюссель — Москва, супермены сопровождали меня до Брюсселя, потом меня должны были встретить в Шереметьево. От идеи побега я отказался сразу же, у меня был видеоплеер и другой тяжелый багаж, я воспользовался тем, что супермены не имели багажа, и я за счет этого мог провезти тройной груз, такая возможность подворачивается не часто, вы уж мне поверьте. Кроме того, рассчитывая на особую встречу в Шереметьево, я мог не опасаться нашего таможенного досмотра и захватил с собой немало запрещенной тогда литературы.

— И эти книги сейчас здесь в вашей библиотеке?

— Частично здесь, а часть я отправил по просьбе Баруздина, он тогда вел журнал «Дружба народов», в баруздинскую библиотеку Нурека, тогда в Нуреке ожидалось, что все больше народу будет читать по-русски.

— А что за книги?

— Много, все не упомню. Сейчас их уже на каждом развале увидеть можно, а тогда — подпольная литература… «Австралийские аборигены о русском сексе», «Толстой как зеркало для бритья», «Номенклатура», «Как нам обуздать Россию», «Третье ухо оккультизма»… Еще Библию прихватил из гостиницы Беверли Хиллз.

— Агента, или, если его можно так назвать, вашего контрагента удалось увидеть?

— Это не было предусмотрено. При таких обменах, если они неэквивалентные, случались трагедии: агент, понимающий, что его контрагент более значителен, то есть более опасен для его державы, способен в последний момент уничтожить своего контрагента, даже если он жертвует при этом собственной жизнью. Поэтому наша сторона настояла на том, что мы друг друга не увидим, но будем пролетать на одном уровне в определенной точке между Брюсселем и Лондоном, супермены показывали мне в иллюминатор этот Ил-62, заверив, что из него в меня никак попасть невозможно, но я даже не повернул головы, я был занят написанием эссе «Хаос и его прогресс». В этот момент раздался звонок. — Уж не агент ли? — воскликнул я, а мой контрагент вскочил, схватился за кобуру и выхватил из нее пистолет, замер и обратился ко мне: «На всякий случай, пойдем со мной!». Он высунулся в амбразуру, я не слышал его переговоров, но дверь он все-таки открыл. Вошел средних лет человек, в плаще, хотя на дворе стояла сухая погода. В руках у него было по чемодану. — Руки вверх! — скомандовал поэт. Вошедший выпустил чемоданы и поднял руки, застенчиво улыбаясь. — Извините, Христа ради, я не могу по известным причинам назвать себя. Но я ваш давнишний почитатель…

Поэт молча опустил пистолет.

— Та-ак. Опустите руки, спокойно. Вы что, ко мне жить собрались? С чемоданами?

— Понимаете, — мялся вошедший, — мне давно хотелось вам сделать что-нибудь приятное. Я у вас не задержусь… Я, так сказать, давно слежу за вашим творчеством… Я слышал, что вы готовите обширное собрание ваших сочинений… И вот… Мой посильный вклад… Вошедший показал на чемоданы.

— Что?! — вскричал поэт. — Это ваши графоманские сочинения? Мне? Вы что, больной?

— Никак нет! Успокойтесь, пожалуйста. Я только выполнял свой долг. Я ухожу.

— Ступайте, ступайте, и забирайте свои чемоданы!

— Никак нет, это — ваши чемоданы. Извините, по долгу службы, а теперь в свете гласности и последних решений… Словом, это вам для собрания. За много лет. Ваши телефонные разговоры…

— Телефонные разговоры? — воскликнули мы с Померещенским.

— Телефонные разговоры, — еще раз подтвердил гость. — С точной датировкой, а где нужно и с идентификацией собеседника. Я считаю, что я выполнил свой долг перед российской культурой. Извините еще раз. Честь имею кланяться! — Гость попятился, сделал кругом и уже решительно исчез.

— Черт возьми, бывает же такое! Вот вам и секретный агент! — поэт был явно ошеломлен. Я был не менее ошеломлен, но пришел в себя гораздо скорее, ведь это, собственно, не меня касалось. Поэт же еще не выпускал из руки пистолет, на что я и поспешил обратить его внимание:

— А если бы вы вдруг в него выстрелили?

— А, — поэт махнул рукой с пистолетом, — ничего страшного, обыкновенный пугач, газовый пистолет, — и тут внезапно грохнул выстрел, меня обдало чем-то горячим и я потерял сознание.

* * *

…Меня то поднимало, то опускало из

пучины, пучины, нет, пустыни, пустыни,

нет, паутины, паутины, и предо мной

в сиянии, нет, во мраке, нет, в тумане

сидел на шести ногах шестиногий паук,

нет, шестикрылый поэт Померещенский

и делал на моей груди углем татуировку:

сердечко, пронзенное стрелкой, и слова:

восстань, и виждь, и внемли, и обходи, и жги —

отчего меня снова бросило, запеленало в паутину, заткнуло рот и отключило сознание и подсознание.

* * *

…Я всплыл медленно со дна

пучины, нет, я поднялся

со дна пирамиды вместе со

своим саркофагом в ее вершину

но она была заткана паутиной

где сидел шестиногий поэт

который ко мне подбирался

шепча: восстань, и виждь

и попробуй еще что-то сделать глаголом —

отчего я снова в страхе провалился сквозь собственное подсознание, где меня еще преследовали чудовищные два слова: авидья и шуньята.

* * *

Очнувшись, я увидел склоненное надо мной лицо миловидной блондинки, я еще не мог понять, где я, на полу валялся черный парик, еще что-то черное, я понял, что это — чадра, потом я увидел бледного поэта и догадался, что это Померещенский. Я взглянул на правую руку поэта и с удовлетворением отметил, что держит он в ней не оружие, а бокал виски. Он снял и френч, облачившись в шелковый халат, расписанный драконами, а в углу мирно бубнил телевизор: похороны за счет правительства, а теперь минута рекламы — только для состоятельных клиентов — бронежилеты для служебного пользования и бронешорты, если вы отправляетесь на отдых…

— Лежи, лежи, — засуетился надо мной поэт, — уж и не знаю, как просить прощения. Никак не ожидал, что так получится, это все — взаимодействие прибора с объектом… Я и сам наглотался, хорошо еще обычный слезоточивый газ, а не нервно-паралитический.

— Хорошо, — пролепетал и я.

— На вот, выпей, — он подал мне бокал.

Я поднялся с дивана и сел. Глоток виски был мне весьма кстати.

— А что вы ощущали в отключке? Если бы вы не ожили, я бы, честное слово, сам застрелился. И все-таки мне как художнику не терпится услышать, что вы пережили, ведь вас не было с нами целую вечность!

Я уже привык, что ко мне обращались то на ты, то на вы. Возможно, это имело какие-то стилистические нюансы. Мне самому между тем стало интересно, смогу ли я по свежему своему же следу воссоздать, что промелькнуло в моем отключенном мозгу.

Я лечу, распластав руки, в собственное отражение в зеркале, зеркало лежит внизу, в глубине, словно в жерле вулкана, которое расширяется, я не могу достигнуть дна-зеркала, оно растет, и растет мое в нем отражение, зеркало раздвигается до размеров пруда, по краям которого темные следы прибрежных деревьев, они вращаются, пропадают, стягиваясь к берегам, пруд растет до пределов озера, я уже не могу связать свое отражение воедино, руки еще стремятся схватиться за убегающий берег, озеро раздвигается до размеров моря, волны размывают мой ускользающий контур, и холод заполняет мою нарастающую пустоту, подобно ветру, дующему из глубины зеркала, ставшего уже океаном… Я пытался найти свое лицо, но океанское зеркало разбилось на осколки, и они тоже стали удаляться, улетать, я только не понятно каким органом сознавал, что в каждом осколке улетает нечто, связанное со мной. Из глубины всплывало навстречу мне чужое необъятное лицо, оно называло Слово, имя, сплеталась паутина слов, по ним можно было спускаться еще глубже, по медленному вихрю развивающейся спирали, спуск, скольжение и паденье сдерживались ткущейся сетью слов, пока ячейки сети не смыкаются настолько, что образуют прозрачную твердь: взгляд еще может проникать сквозь нее, но твердь начинает отталкивать взгляд, отталкивать Слово, отталкивать речь, и речь стремится проникнуть внутрь, пробиться сквозь твердь, прогрызть ее, но твердь не дается, и речь съедает свои слова, слово за словом… Потом… Все возвращается вспять, но гораздо быстрее, чем развивалось вначале, океан, море, озеро, пруд, над прудом мелькание бабочек, их крылья наносили тепло на мое лицо, потом от их щекотания вздрогнули мои ноздри, дыхание вернулось ко мне и я очнулся… но мне еще долго казалось, что я лечу где-то высоко, распластав руки.

— Потрясающе! Я всегда говорил: фантастика есть жизнь! И смерть тоже… И опять бабочки! Взмах крыльев бабочки в дебрях Амазонки вызывает ураган в другом краю света! Мой любимый хаос! Лечу, распластав руки! А когда-то вместо них были крылья, — поэт распластал руки, и вдруг схватился за голову: — Где Шагал?

Он вскочил, оглядел в который раз свои портреты, выбежал в другие комнаты, вернулся, лег на пол и заглянул под диван, поднялся и строго обратился ко мне:

— Где Шагал?

— Какой Шагал?

— Мой Шагал, подаренный мне в Париже, подлинный, там кто-то зеленый летел над крышами… Он снова схватился за голову и запричитал: — Я совсем забыл, совсем забыл, я же недавно покупал холодильник, когда его перевозили на грузовике, я холодильник накрыл полотном Шагала… Наверно ветром сдуло.

В окно с улицы влетела пяденица настоящая большая, светло-зеленый свет трепетал в электрическом свете, привлеченный этим светом из неглубины городского вечера. Лампа в прихожей тоже была окаймлена стеклянным листом Мебиуса, похожим на математический знак бесконечности. Нельзя же засиживаться до бесконечности в гостях, и бабочка-геометрида, мелькая перед зеркалом, хочет напомнить мне об истекающем времени.

— Боюсь, что я уже превысил положенное мне время, да и вы, по-моему, устали, я пойду…

— Я устал? Да я никогда не устаю, тем более, я ведь сегодня вынужден был отдыхать, а не работать. И не воспринимайте бабочку, как знак, она же не прозерпина, никуда не манит, просто дает свою меру нашему небольшому пространству, успокаивая своим таким мягким цветом. А мы с вами еще не до конца прочли политический гороскоп! — он был готов снова увлечь меня в библиотеку.

— Но вы же сами любите незавершенность. И что там осталось — Водолей, я думаю, либерал, льет воду на мельницу Рыбы, Рыба ищет, где глубже, оппортунист и конформист.

— Ну, воду вы совсем не понимаете! Вода таит в себе хаос, но хаос более всего чреват неожиданностями, то есть способствует изобретениям. Эйнштейн — Рыба. Глубочайшие поэты выходят из воды, Э. Т. А. Гофман — водолей, а Гельдерлин — рыба. И как водолей в политике льет воду на мельницу рыбы? Куда там! Водолей Ельцин утопил рыбу Горбачева!

— Будем считать, что мои ошибки — результат взаимодействия прибора с объектом, вернее субъекта с объектом, — осмелел я, увидев, что терпеливый хозяин никуда не торопится в своем уютном халате. Да и я почувствовал, что еще не способен уверенно передвигаться, то ли от выстрела, то ли от виски.

— Забавный вы субъект! Забавный субъект. И ваш рассказ о состоянии затмения памяти очень поучителен… Любой внутренний хаос гораздо более упорядочен, чем наш хаос, внешний. И чем шире это внешнее по цепочке — личность, семья, политическая партия, многопартийное государство — тем сильнее хаос… И здесь нужен принцип, сводящий в космос хаос личных свобод, не ограниченных культурным зеркалом. Мы свободны, когда отвыкаем в себя вглядываться. А сколько мы понаставили кривых зеркал! Если вглядеться в оставленные нам культурные вехи, то и среди них не просто отделить путеводные от лукавых… И еще надо ухитряться не проваливаться в зазеркалье… А сейчас процветает искусство, построенное на эстетике хаоса, на соединении нелепого с еще более нелепым, и это дает поистине блестящие результаты…

— Блеск упаковок на свалке после выеденного традиционного содержимого?

— Нет, вы всмотритесь пристальнее в причудливое искусство видеоклипа, все это наиболее соответствует мировосприятию, отрекшемуся от Слова, в вашем обмороке это все ясно показано. Так кино сочиняет хаос истории, угодный творцам исторической справедливости, это очевидно, к сожалению, и мои предки приложили к этому руку, не я один… Я кивал в знак согласия: — На себя вы, я думаю, наговариваете, ваши роли исключительно благородны, а Стеньке Разину было не до искусства кино…

— Э, мне тут не до шуток, ведь мой папа, который мне фамилию дал, был помощником режиссера у самого Эйзенштейна, вместе с ним Зимний штурмовал, этот штурм для нас придумал, а дворец при этом попортили изрядно. Помощник режиссера, сокращенно — помреж, отсюда фамилия — Помрежченский, затем произошла редукция с ассимиляцией, и в паспортном столе записали — Померещенский!

— Не может быть!

— В нашем паспортном столе все может быть. Хотя есть и еще одна версия. Предки имели поместья как дворяне, отсюда возможна фамилия — Помещенский. Потом произошла революция и мой предок вставил из революции первый слог внутрь своей фамилии.

— Почему же слог ре, а не, скажем, — во?

— Предок был музыкант и очень любил ноту ре, особенно ре-мажор. К тому же, смею вас заверить, Р — резко, решительно, ревностно относится к труду, Р — демократично, с него началась речь, ибо Р может произнести даже собака: РРР!

Я стал возражать Померещенскому: — А мне сдается, что Р — редко, робко, дрожит над рублем, Р — реакционно, репрессивно и преждевременно, из чрева Р журчит вечно речь рабов: РРР!

— Ишь как он заговорил! Р — это распределение кривизны мира по ранжиру геометрии Римана! Р — ребро времени, из которого происходит безразмерная вечность! Р режет вам правду-матку в глаза!

— Уж если Р такое острое, как топор, секира, резец, то еще острее — Ф! Ф — это обоюдоострое Р!

— Ф? Фи! Ф — это двуликий Янус, фокусник, франт и фантом! Кофта, фата, туфта, нафталиновый фатализм, офонаревший от фраз фанатиков! Фигня и фата-моргана! Физкультура во фраке!

— Фантастика, футурология, футуризм!

— А вот фантастику, поэзию и науку не надо трогать! — поэт неожиданно обиделся. Я пошел на попятную:

— Я и не трогаю. Я разделяю вашу любовь к ученым, фантастам и поэтам!

— Поэтам?! — поэт, казалось, еще больше обиделся.

— Поэтам, — к вам в частности. В особенности, — поправил я положение.

— Где вы вообще видели поэтов? У нас, в прогнившем Датском королевстве! Одни эпигоны — пушкинята, фофанята и блокнята! Сброд! А фантазии никакой, ни у поэтов, ни у фантастов.

На шум вышла белокурая Сальха и, сложив на груди руки, голубыми глазами с укоризной уставилась в какую-то точку, находящуюся между головой поэта и моей. Я встал и был уже готов откланяться, но поэт положил мне на плечо шелковую руку и подвел меня к окну, из которого открывался вид на звездное небо: — Вот единственная настоящая поэзия! Наш век не дает нам достаточно времени проследить за эволюцией мироздания, но мы в состоянии зафиксировать эволюцию нашего взгляда. Вот это я совсем еще зеленый:

Кто-то лунное сомбреро

отряхнул от книжной пыли,

и к оконцу атмосферы

звезды тонкие пристыли… —

а теперь сделаем шаг в сторону изучения конкретных наук и добавим еще немного жизненного опыта — получим мое первое пребывание еще на нашем юге:

Здесь, как на ладони, космос,

и небо — анастигмат!

Царапают звезды его плоскость

на мотоциклах цикад…

Он задумался, а мне пришло в голову только это: — Да, поэзия — вся езда в незнаемое…

— Конечно, езда, — подхватил поэт, — а какой русский не любит быстрой езды? Вы, кстати, на чем домой поедете? У вас машина?

— Я — на метро, — сообразил я, и подумал, хорош бы я был, если бы мне пришлось вести машину. Я стал искать взглядом шляпу, хотя пришел без шляпы, да вообще никогда не носил шляп.

— Успеете на метро, — сказал поэт. — Рад был познакомиться, да, а зачем вы приходили? Ну, разберемся в другой раз, — закончил он, окончательно заметив неподвижную блондинку Сальху.

— А что вы будете делать с чемоданами? — едва не споткнувшись об них спросил я при выходе.

— Сальха расшифрует и все войдет в том, который будет следовать за воспоминаниями моих жен обо мне. Дать вам что-нибудь почитать на дорогу? Вот номерок нового журнала с началом моей приключенческой повести, сочиненной в соответствии с духом времени. И будьте осторожны, вы спускаетесь в город, в это «безрадостное место, где убийство, и злоба, и толпы иных злых божеств, изнурительные недуги, и тлен, и плоды разложения скитаются по ниве несчастья»!

Я поежился, а он еще крикнул мне на прощанье:

— Привет Эмпедоклу!

* * *

Спустившись в метро, я обрадовался, что меня туда пропустили, и я как-то странно начинал не верить, что я был там, откуда шел. Мелькнула даже нелепая мысль — надо было взять у него справку, что он в меня стрелял. Ведь он мог снять с нее копию и поместить ее в один из своих томов. Тут подоспел поезд, можно было спокойно сесть, и хотя ехать было недалеко, я раскрыл выданный мне новый журнал. Повесть называлась «По дороге к девочкам», состояла она из рисунков и подписей к ним, кое-где рисунки без подписи, так сказать, без слов, словом — комикс. Я стал разглядывать и прочитывать. Какой-то саквояж с двумя кружками, в которые вписаны две головы, астронавты Диванов и Фомяков летят открывать новую планету. Диванов: «Какой русский не любит быстрой езды!» Фомяков: «Как хороша, как свежа третья космическая скорость!» Головы становятся все больше, навстречу им увеличиваются такие же головы. Диванов: «Мы летим навстречу великой зеркальной преграде, именно здесь изгибается наша вселенная!» Фомяков: «Так оно и есть, по закону листа Мебиуса. Но смотри, Диванов, мы уже поседели!» Фомяков и Диванов хватаются за головы, торчащие из скафандров: Ах! Ох! Ух! Диванов: «Немудрено, ведь прошло несколько миллионов относительных лет». Фомяков: «Не может быть! То-то я уже чувствую, что меня тянет к девочкам!» В верхнем ряду воображения витают девочки. Диванов: «Фомяков, нам не до девочек, мы не можем уклоняться от курса». Фомяков: «По нашему курсу лежит Черная Дыра, если мы в нее не свернем, она все равно нас затянет». Приближается Черная Дыра. Диванов: «Не затянет, потому что у меня нет такого желания, а у тебя нет на девочек даже денег!» Фомяков: «Деньги выделены тебе как эквивалент времени, и я могу потратить часть своего времени на то, чтобы отнять у тебя эти деньги!» Сквозь шлем просматривается испуганное лицо Диванова. Диванов: «Фомяков, но у тебя дома жена!» Ехидное лицо Фомякова. Фомяков: «А ты читал, Диванов, пушкинский анекдот о том, как Дельвиг звал однажды Рылеева к девкам. «Я женат», — отвечал Рылеев; «так что же, сказал Дельвиг, разве ты не можешь отобедать в ресторации, потому что у тебя дома есть кухня?» На картинке Рылеев зовет Дельвига к девкам. Диванов: «Ты, Фомяков, себя с классиками не ровняй. Ты бы еще Баркова вспомнил. Ты даже на Померещенского (вот, скромняга, отметил я) не тянешь. А я тебе еще вот что скажу: ты в транскосмической экспедиции впервые, ты себе и не представляешь, что за девки в этих дырах попадаются…» Художник изображает вполне пристойных девок. Фомяков: «Девки, они везде — девки, какая бы дыра не была…» Диванов: «Не скажи, батюшка, ведь иные есть и в осьминогом обличии…»

Нарисованы восьминогие и восьмирукие девки, вроде бы как в огромных очках. Фомяков: «Подумаешь, многорукий Шива! Это, брат, для объятий очень даже хорошо, таких объятий и в Кама-сутре не сыщешь. А если у них еще и присоски есть! На это одно поглядеть стоит». Диванов: «Увидишь ты, держи карман шире, у них, у осьминожек чернильная жидкость есть, они ее как выпустят, ты и не увидишь, где ты и с кем!» Художник изображает черный квадрат. Диванов: «А еще есть пчеловидные девушки, у них и манеры, как у истинных пчел, они же трутням отрывают потом это самое: так природой предусмотрено». Пчелы вырывают трутням это самое. Фомяков: «Ты меня не стращай и не обзывай трутнем, я тебе тут столько экспериментов провернул, другому и десяти жизней не хватит! Ты меня на меде не проведешь, хватит зубы-то заговаривать!» Диванов: «А можешь еще напороться на акуловидных, членистохвостых, черепахообразных, драконоподобных, слонокожих и медузоликих».

Изображена почти достоверно соответствующая нечисть. Фомяков: «Подумаешь, на то на мне и скафандр на все случаи, совпадающие с непредвиденными!» Скафандр крупным планом. Диванов: «Да они все оборотистые, сперва и не видно, кто — кто, а как только скафандр по молодости-то скинешь, так тут они нужный вид примут, уже не отвертишься. А ты знаешь, сколько ловушек они цельным кораблям устраивают?» Космический корабль попадает в ловушку. Фомяков: «Неужто цельным кораблям? Со всеми антеннами?» Диванов: «Они антенны за усики принимают, что там — с антеннами: с экипажем! А потом их экспедиции разыскивают, отчеты об этих поисках публикуют, до ни разу правды еще ни один фантаст не написал, куда они на самом деле провалились: цензура все равно бы не пропустила». Нарисовано, как цензура гневно не пропускает отчет. Фомяков изображает крайнее недоверие на лице. Диванов: «Усмири свою постыдную похоть, Фомяков, ведь я же вот держусь, я думаю только о том, как выполнить наш долг и открыть новую планету!» Фомяков: «Дошло, наконец, до меня, как ты держишься! Ты с самого начала не доверял нашему правительству! Ты экономил продукты, не ел, думаешь, вот вернемся на Землю, ты на этих запасах еще лет сто протянешь! Все, Диванов, шалишь! Вернемся, ты у меня еще за это недоверие под трибунал пойдешь! Выкладывай деньги на девчонок, сквалыга!» Диванов (дрожа от негодования): «Держи, чтоб ты провалился, провокатор!»

В лицо Фомякову летят рубли и трешки. Фомяков: «Ты за кого меня держишь? Мы же не дома… да и дома… Шутки со мной шутить вздумал? А ты знаешь, никто еще не отменил закона, что больше тридцати рублей нельзя вывозить за границу? Так я тебе, как домой вернемся, еще нарушение финансовой дисциплины и контрабанду пришью!» Диванов (дрожа от негодования): «Держи, чтоб ты провалился, доносчик! Но смотри, не прогадай! Я предупреждал…»

В лицо Фомякову летят доллары и фунты. Фомяков: «Вот так-то лучше. Теперь давай, тормози, да тормози ты, Черная Дыра уже на носу! (поет): «А ну-ка девушки…»

Черная Дыра приближается, уже можно видеть очертания, какие-то родимые пятна. Диванов (кричит, торжествующе): «Земля!»

Фомяков: «Как? Почему Земля?» Вырисовывается Земля. Диванов: «Я же предупреждал, что время — деньги! Ты выманил у меня деньги, которые и совершили такой оборот. Ты что не слышал, что деньги кого угодно сведут с пути истинного? Ишь, что затеял, и это в пространстве-времени Римана и Минковского, о Лобачевском я уже при тебе и говорить стесняюсь. Итак, Фомяков, я тебя сейчас сдам властям за невыполнение задания особой государственной важности. Правительству позарез нужна была новая необитаемая планета для проведения на ней экологических экспериментов. А ты куда все повернул? Будут тебе, ужо, девочки! И жене твоей все обязательно расскажу!» Фомяков с ужасом смотрит на Землю. Поезд дальше не пойдет, просьба остановить вагоны. Я закрыл журнал и вышел. На улице было безлюдно. Из-за киоска, оскалившегося разноцветными бутылками, вынырнули две фигуры и двинулись ко мне.

— Почитать что-нибудь есть? — с угрозой в голосе спросил первый. Второй зашел сбоку, снял с носа очки и стал хмуро протирать их своим галстуком. Я молча протянул им журнал, и они, повеселев, тут же отошли читать к ближайшему фонарю.

* * *

Дома встретила жена, она еще не спала.

— Ты откуда в таком виде? Где ты был?

— В каком таком виде? — бодрился я. — Я был у Померещенского.

— У Померещенского? А может быть, у Пушкина? Я спрашиваю, где ты был?

— Ну я же говорю, я был у самого Померещенского. Потом он в меня выстрелил…

— Выстрелил? Скажи еще, что у тебя была дуэль с Померещенским! Конечно, это для тебя была бы единственная возможность войти, если не в литературу, то в историю.

— Но это правда, при чем здесь дуэль, он выстрелил в меня по ошибке, приняв за агента…

— Ты совсем с ума сошел, даже соврать как следует не можешь. За агента тебя тоже только сумасшедший пример, агенты одеваются гораздо приличнее, особенно агенты по торговле недвижимостью!

— Да я…

— Ладно, проспаться тебе надо, завтра разберемся.

* * *

Телевидение штурмовало мою квартиру под музыку Вивальди. Я пожалел, что не удосужился поставить себе железную дверь, мол, кому я нужен, а теперь уже поздно. Вместе с охотниками за сенсациями вломились какие-то мои шапошные знакомые, и тоже с видеокамерами. Какой смысл снимать меня спящего? Из деловитых разговоров при расстановке аппаратуры я уловил, что очень актуален мой храп, он может при достаточном освещении разбудить нового Герцена, который по предсказаниям уже появился не то в Западной Европе, не то в восточной Азии. Шапошные знакомые умильно перешептывались, — мой храп, якобы, говорит о духовном здоровье России. Кто-то даже услужливо схватил меня за горло, чтобы я лучше храпел. Не знаю, чем бы для меня это кончилось, но тут ворвались японцы, все в черном, и, размахивая мечами, разогнали съемочную группу, после чего уютно расселись на полу, погрузились в печальную прелесть моей ночной обители и стали пить чай, молча, они передавали друг другу чашки, мне стало стыдно, что у меня не хватает чашек на всех, я хотел встать и посмотреть, нет ли еще где-нибудь чашек, но не мог встать. Японцы были с черными лицами и в оранжевых касках, они с таким вежливым нетерпением ждали своей чашки, что мне захотелось посоветовать им снять пластиковые каски и пить из них, но мне не удавалось произнести ни слова. Они пили чай не из котелка, а из самовара, я никак не мог вспомнить, откуда у меня самовар, а пили они так долго и так много, никуда не выходили, меня объял ужас, что они будут вынуждены в конце концов сделать себе харакири, чтобы избавиться от чая, и тогда я опять залью нижних соседей и будет скандал. Я попытался объяснить им знаками, что у меня есть сушки, но от сушек они отказались, так как у них предупредительная голодовка. Еще они очень смиренно разъяснили, что если им, опытным учителям бабочек, работающим в нечеловеческих условиях в подземельях и с очень хрупким материалом, если им не будут сверху своевременно выплачивать скудную зарплату, то их трудные ученики мутируют и будут поедать не только урожаи, но и наличные деньги у всех, к чьим рукам они липнут. Они раскланялись и, пятясь, удалились через окно, так как прямо к нему был подан трап самолета японской авиакомпании и они улетели в страну восходящего солнца, видимо, рассчитывая вернуться именно к восходу. Я не сразу заметил, что кто-то то ли остался в комнате, то ли возник в ней, он бубнил, как молитву: человек — это звучит гордо, человек — это гигантски разросшийся сперматозоид, человек человеку — текст! Знаю, согласился я, это открыли французы, все есть текст, вот и человек тоже. Вовсе не французы, возразил мне текст, бубнящий в темноте, — это открыли задолго до всяких там ученых русские уголовники, но их открытие, как и прочие в России, замалчивается. Говоря так, он позвякивал какими-то металлическими мелочами. Вы давно читали настоящего уголовника? Ведь даже не раскрывали? Я хотел пробормотать, что я стараюсь следить за новой литературой, но мой гость напористо наседал: вы видели, что написано у настоящего уголовника на груди? А на ягодицах? Это вам не глупые комиксы, это — афористика! Ну, я вас не хочу обижать, напротив, я все сделаю от меня зависящее, чтобы вас читали! Не беспокойтесь, это совсем не больно, представьте себе, что вы спите, спите… Следы ваших снов, ваше подсознание как бы само проступает на вашей поверхности. И я могу предложить джентльменский набор, лучшие в мире тексты! Для груди, тут надо нечто подходящее на случай, если понадобится рвануть на груди рубашку. А для ягодиц я подберу вам сюрприз, вы всю жизнь будете гадать, не догадаетесь! Только самым близким вы сможете доверить разгадать эту тайну! Я был не в силах сопротивляться и только вспотел от жути, это вселило в меня надежду, быть может, нельзя будет писать по потному телу. Художник слова уже подступал ко мне со своими склянками и колющими предметами, как вдруг на его пути сгустилась фигура в плаще и с кинжалом.

— На кого работаешь! — вскричала фигура. — Ты что не знаешь, что всякий текст должен быть прежде всего зашифрован? И разве тебе неизвестно, что всякий открытый текст, если он может попасть в руки врага, должен быть в крайнем случае съеден? Как же он съест сам себя? На что ты обрекаешь, художник слова, моего беспечного, спящего друга? Ведь ему еще предстоит пройти огонь и воду…

— Вот-вот, — прошипел защитнику моему художник, — воду и огонь! Потому я и хочу превратить его в рукопись, ведь рукописи не горят! На этом месте я и уснул, наконец, или, наконец, проснулся, что в принципе одно и то же.

* * *

Утром я взялся за свежую газету «ВЧЕРА». Сразу бросился в глаза заголовок: ВЕСЬ ДЕНЬ С ПОМЕРЕЩЕНСКИМ. Уж не про нашу ли встречу? Да нет… Прежде всего объявлялось, что маститый мастер стал лауреатом премии Золотого Мотылька, и весь вчерашний день в стране прошел под знаком этого события. Вчерашний день! Уж не проспал ли я целых две ночи? Нет, число было то, вчерашнее, когда весь мой день прошел под знаком незабываемой встречи! О Золотом Мотыльке сообщалось, что изготовлен он из сибирского золота, добытого в Бодайбо, где еще в прошлом веке трудился прадед нынешнего лауреата. Пыльцу для крылышек выделали из якутской алмазной пыли, известно, что бабушка лауреата выросла в Якутии, когда там ничего, кроме обычной пыли, еще не видели. Мотылек был размером с обычного олеандрового бражника, и был тут же объявлен конкурс для умельцев, которые будут готовы попытаться подковать Мотылька. В утренней передаче «ДВАЖДЫ ГЕРОЙ ДНЯ» вы можете увидеть лауреата в беседе либо с телеведущим 1-й программы, либо с комментатором 13-й, которые, к сожалению, пройдут в одно и то же время, так что вы можете выбрать себе одну из этих бесед по вашему вкусу! Я посмотрел на часы и поспешно включил телевизор, первую попавшуюся программу, и сразу же попал на Померещенского, на нем был затейливый пиджак, состоящий как бы из множества карманов, из которых высовывались многочисленные носовые платки. Ведущий, некто Митя, заявил, что все его поколение, как на дрожжах, взошло на лирике лауреата, после чего обратился к пиджаку лауреата:

— От Марка?

— От Кардена, — важно ответил лауреат.

— А правду ли говорят, что когда-то все эти карманы были внутренние, когда вам еще было что скрывать?

— Я никогда ничего не скрывал, тем более в карманах. Но правда, что некогда эти карманы были внутренние. Я еще на Сицилии бывал в этом пиджаке, да и в прочих влажных местах, потому я сильно потел, вот и пришлось пиджак перелицевать, зато английское сукно выглядит как новое, и опять-таки с модой совпадает. Это еще навело меня на мысль перелицовывать старинные сюжеты, так чтобы приходилось впору охочему до новизны читателю…

— Но у вас же есть еще и другие пиджаки, — наседал Митя.

— Есть, но этот мне особенно дорог. Однажды в Белом доме я ожидал встречи с президентом Рейганом, я волновался, ведь мы оба еще и артисты, и все никак не мог прикинуть, какую он роль сыграет, и что сыграть мне. И тут выходит Рейган, и в точно таком же пиджаке! Скованности как ни бывало, наши пиджаки распахнулись навстречу друг другу и обнялись. И в знак дружбы между нашими народами мы обменялись пиджаками.

— Так значит, это вы сейчас находитесь внутри бывшего пиджака американского президента! — восторженно подпрыгнул Митя, почему-то вцепившись за лацканы собственного, морковного цвета пиджака.

— Не совсем, — тут же огорчил Митю обладатель настоящего пиджака. — Однажды я по рассеянности забрел в метро, и в мой вагон набилось столько моих почитателей, что я вышел из него без единой пуговицы, вот и пришлось пуговицы заменить, видите, антикварные теперь, с двуглавым орлом…

— Дорогие телезрители! — перебил его ведущий. — Если вы, если кто-то из вас нашел в московском метро пуговицу от пиджака, скажем так, сразу двух великих людей, просьба позвонить нам, мы обязательно пригласим вас в нашу студию!

В это мгновение раздался оглушительный взрыв, словно взорвался телевизор, на экране которого разваливался самолет, во все стороны летели обломки, наконец рассеивался дым, и на земле из-под кучи трупов выкарабкивался, блистая зубным протезом, сам Померещенский и произносил своим лирически-поставленным голосом: «Летайте только самолетами!» Когда-то я очень пугался при появлении этой рекламы, безусловно не я один, но потом была проведена успешная разъяснительная работа, всех удалось убедить, что хорошая реклама вовсе не должна действовать на кору головного мозга, а только на подкорку, потому она и достигает своего, несмотря на первичное отвращение неопытного обывателя. Успел ли я переключиться с подкорки на кору, но я опять увидел сияющего Померещенского и Митю с телефонной трубкой в руке: «У нас звонок! — сообщил Митя. — Алло, говорите, вы в эфире! — Я в эфире? У меня вопрос: что было раньше отснято, реклама воздухоплавания или ваше интервью, то есть, я бы хотел узнать, действительно ли жив Померещенский? — Жив, жив, мы сейчас его спросим, и он даже заговорит — вот вы, — он обратился к живому, — вот вы во всех областях искусства, даже бессловесных, сказали свое слово. Что такое для вас постсовременное искусство?

— Постсовременное искусство? Вообще говоря, постсовременное искусство также отличается от современного, как жизнь после жизни отличается от жизни. Ближе всего к этому видеоклип, ну, например, — двое поют, вернее, за них поют, а они ездят вдвоем на велосипеде-тандеме, крутят педали в разные стороны, но едут все-таки в одну по этакой клетчатой спирали, вроде развертки шахматной доски, протянутой в облака над Гималаями, а вокруг шахматные фигуры, уступая место поющему велосипеду, разбегаются в разные стороны и выскакивают друг из друга как матрешки, танцуют и в то же время навязывают друг дружке кровавые восточные единоборства, на них падает белый снег сверху, а снизу их хватают за уже отсутствующие ноги, изрыгая огонь и пепел, морские чудовища, всплывающие вместе с океаном, пока все вместе не проваливаются в квадрат Е4, и песня, в которой были, разумеется, всякие слова, проваливается тоже.

— Я тащусь, — откликнулся Митя, — а то все фигню нам продают за клипы, да и пипл тащится, я думаю!

— Кто? Куда тащится? Какой пипл? — выдал в себе человека старой закваски представитель посткультуры.

— Какой пипл? — отреагировал Митя, — да наш, построссийский. Я бы попытался определить вашими словами: пипл, это до предела демократизированный народ, сплоченный вокруг видеоклипа, который нас тащит в светлое настоящее. А вот что у нас будет после видеоклипа, что-нибудь его переплюнет, а, вопрос на засыпку?

— Что будет? — Померещенский не моргнул глазом. — Будет видеоклимакс!

Я зажмурился и зажал уши, по моим впечатанным в подкорку расчетам должен был сотрясти эфир очередной рекламный взрыв, но я, видимо, просчитался. Митя изображал полный экстаз, но тут снова звякнул телефон.

— Говорите! — скомандовал Митя, и голос из трубки попросил, не может ли лауреат исполнить свой знаменитый шлягер — Волга, Волга, мать родная…: — Ах, так это вы написали, — возник Митя. — Так вы нам споете?

— Я мог бы и спеть, но не хочу, не настроен. К тому же, если честно говорить, не все народные песни написаны мною. Хотя и посвящена эта песня предку моему Стеньке Разину…

— О-о-о! — почти запел Митя. — Вы же пра-пра-кто-то знаменитому русскому народному разбойнику. В этой связи — что вы думаете о нашем криминальном мире? Может ли внук сегодняшнего российского мафиози стать большим русским поэтом?

— Молодой человек! — осадил его большой поэт. — Во-первых, Разин в отличие от всякого сброда был интеллигентным человеком. Да-да! Он говорил чуть ли не на десяти языках, и по-персидски, а с матерью, турчанкой — по-турецки, он и на Соловки к святым старцам ездил. И разбой, как истинно народный промысел, — это во-вторых, еще ждет своего Разина. И что касается российских мафиози, то это больше по вашей части, вы же интервьюируете нынешних знаменитостей…

Митя поспешил сменить тему разговора:

— Я понимаю, это у вас наследственное, болеть за Россию. Что бы сказали вы о России, — Митя незаметно покосился на часы.

— Россия — это опиум для народа, — ошарашил зрителей потомок разбойника, — можно даже сказать, опиум для разных народов. Но теперь у каждого народа свой собственный опиум.

— Как вы так можете говорить о свободе! — возмутился Митя и постучал пальчиком по циферблату часов. — Вы так нам опиумную войну накличете!

— Причем здесь свобода, свобода — это простое желание, содержащее в себе возможность исполнения. А опиумная война, она и так идет, причем в так называемых лучших умах, война симметричных структур вроде Восток — Запад, только увеличивающих хаос своим затянувшимся противостоянием, а уж как велик вклад поэтов и мыслителей в это противостояние, — вития витийствовал, не обращая внимания на Митю, постукивающего по часам: — Россия — это необходимый оптимум хаоса, который уравновешивает Запад с его порядком, скажем так, положительным, и восток, с его порядком, скажем так, отрицательным. А неблагодарная Европа никак не возьмет этого в толк. И мы хотели надеть эту Европу себе на голову, как наполеоновскую треуголку, думая, что от этого станем европейски образованными. А Европа всегда была готова сесть на нас, как на ночной горшок, не рассчитывая на такое будущее, когда и ей придется примерять нас на свою голову!

Митя постучал уже не по часам, а по своей голове, отчего вития речь свою остановил, дав Мите возможность успеть задать еще вопрос:

— Вот вы говорите, как поете, а ведь вы же утверждали, что с развитием очевидного, то есть визуального языка, речь постепенно утратит свое значение?

— Ну да, я же писал об этом: Я последний поэт электронной деревни! Мы и видим сегодня, как язык все больше отстает от искусства, от культуры вообще, а потом надобность в нем отпадет, зачем он, когда можно будет общаться, рассматривая совместно один и тот же видеоклип…

— Я согласен, — согласился поспешно Митя, — пусть даже прогресс лишит меня моей работы, но, как говорится, из песни слова не выкинешь, как же совсем без слов?

— Да просто слова будут не те и не так применяться! Ну, мои-то слова все равно останутся. Ведь известно, что все есть текст, надо только во всем найти такое разложение, чтобы получились буквы этого текста, потом эти буквы можно будет так складывать, чтобы получался опять-таки новый текст, его надо складывать в уме так, чтобы ум был доволен, а чтобы этот процесс совпадал с очевидностью, то есть с визуальностью, то будут уже не говорить, а только петь, мы на пути к этому! И еще как петь! Ведь когда все поют, то никому в отдельности не будет стыдно за то, что он не умеет петь, и это отнюдь не пение хором, а каждый при этом держится за свою идентичность и поддерживает свой имидж. К тому же исчезновение стыда разовьет нам еще недоступные глубины подсознательного!

И тут Митя, хватившись, пожалел, что лауреат так и не спел ничего, поблагодарил за содержательную беседу, пообещав в следующий раз интервью с человеком, который согласился быть снежным, если интервью будет эксклюзивное, а лауреат поймал со стола огромной пятерней Золотого Мотылька и исчез с экрана. Я снова обратился к газете, где вычитал, что еще до телевизионной беседы лауреат общался с японским радио (почему не чайная церемония?), где его пытали о влиянии дзен-буддизма на российскую прозу, поэзию и экономику. Померещенский доложил, что дзен пустил в России глубокие корни еще в незапамятные времена, о чем говорит старинная поговорка: слышал дзен, да не знает, где он! К сожалению, последующие поколения заменили дзен на звон, хотя почему к сожалению, возможно, российский звон и есть дзен. Беда в том, что стали понимать не скрытый, мистический смысл, а действительно звон, отчего в России произошли необратимые неприятности, когда колокола переливали на пушки, ибо глухая публика переставала слушать волшебный звон. При сем поэт попросил тишины, после чего заслышался легкий звон, и поэт объяснил, что он пощелкивает пальцем по Золотому Мотыльку. И тут он поведал о своем паломничестве на священную гору Фудзи-Яма, ибо был ему знак, что между ямой Фудзи и кратером Этны должно быть глубинное сообщение. Ему одному было явлено, как это установить, и он получил-таки возможность удостовериться в этом: на вершине Фудзи он обнаружил второй башмак Эмпедокла! Как же выглядят башмаки Эмпедокла, заинтересовалась японская сторона. Померещенский засмеялся, посетовал, что башмаки нельзя передать по радио, и посоветовал обратить внимание на известную картину Ван Гона, где изображены похожие башмаки.

Где находится Этна, заинтересовалась японская сторона. Померещенский объяснил, что в Сицилии, сперва испугались японцы, но потом поняли, что Сицилия все же часть Италии, и они заинтересовались, нельзя ли через это подземное сообщение наладить доставку уже не реликтовой, а модной итальянской обуви в Японию, японцы же взамен могли бы протянуть в Италию свою фотопленку, она бы не засвечивалась в темноте, так что ее можно было бы свертывать и упаковывать уже в Италии, это взаимовыгодное предложение. Померещенский обещал подумать об этом, выяснить, не будет ли это подземное сообщение горячей линией, слишком горячей для фотопленки, но он обязательно проверит все это во время своего грядущего паломничества на Этну. Японцы в знак вежливости сообщили Померещенскому об ожидающем его сюрпризе: скоро он получит груз из Японии, эту будут его фотографии, сделанные разными японцами в разное время в разных точках планеты, когда они внезапно натыкались на великого человека. К сожалению, груз столь велик, что не мог быть отправлен воздухом, вот и придется ждать, пока он будет доставлен сушей через Сибирь, и если груз запоздает, то лишь по вине поклонников великого человека, которые рассматривают его как передвижную выставку. Померещенский очень обрадовался и сообщил японцам, что он как раз торопится к художникам по поводу обсуждения его облика. В центральном доме живописцев, куда он успел как раз к обсуждению вопроса, согласится ли он дать добро на изображение его неуловимого облика на новых денежных купюрах, его поначалу не узнали, чему несказанно обрадовались. Ведь именно эта неуловимость его облика, лица необщее выражение, схваченное удачно коллективом богомазов нового поколения, сделает практически невозможной подделку казначейских билетов. В то же время широкие массы, не очень довольные предстоящей денежной реформой, смягчатся, увидев на новых деньгах любимое лицо. Чтобы не ломать голову, кем еще украшать твердую, наконец, валюту, решили остановиться только на Померещенском: на мелких купюрах — лицо, на более крупных — лицо, но уже в шапке, на червонце — поясной портрет, а на сотне уже в полный рост и в башмаках. Правда, кто-то из развязных молодых авангардистов предложил воспользоваться единственно башмаками, чтобы купюры были соответственно достоинством в один, два, три и более башмака, тогда и народ путаться не будет, и обсчитывать будет труднее, а сам символ башмака будет закреплять идею успешного бега денег от инфляции. Наконец, в клубе Соборной лиги литераторов Померещенский посетил экстренное заседание цвета литературы. Заявление сделал поэт Гурьбов:

— Мы все теперь не просто литераторы, мы теперь сами себе литературные агенты. Теперь сложилась такая литературная практика, иной писатель хотел бы выехать за рубеж, но не может. Иного писателя и в условиях свободы многие хотели бы попросту выслать за рубеж, но уже не могут. В результате страдают и бывшие братские литературы, и вообще мировая литература: нет привычной затечки мозгов. В результате мировое сообщество способно пойти на крайние меры: будет выкрадывать наших ведущих писателей…

Тут все повернулись, конечно, в сторону Померещенского. Гурьбов тоже с грустью посмотрел в его сторону, но продолжил:

— Да, судари мои, будут выкрадывать, и не только ведущих, — Гурьбов приосанился и посмотрел куда-то поверх голов ведущих писателей, — чтобы влить свежую кровь в застойный очаг так называемой свободной литературы открытых западных обществ. Надо сказать, что в навязанных нам условиях мы бессильны, посмотрите, в бывшем нашем кабаке на каждого официанта по два охранника, а мы не можем себе позволить и половины того. Выход один: максимум внимания друг к другу. Что греха таить, раньше за каждым из нас присматривали компетентные органы, а теперь мы полностью предоставлены сами себе. Повторяю: мы сами себе и литературные агенты, и литературные органы…

В зале зашумели, некоторые нестройно захлопали. Гурьбов поднял руку и торжественно завершил, не опуская руки:

— В сложившейся обстановке мы должны брать пример с народа, с тех, кто не выходит из-под земли, тех, кто не хочет подниматься в воздух. Мы должны оказать давление на правительство категорическим образом: перестать писать! Или нас возьмут под защиту, поддержат, или пусть подыхают, извините за прямоту, от духовной жажды!

Прозвучали бурные аплодисменты.

— Отныне каждый наш шаг должен стать демонстрацией протеста. Мы должны появляться на улице в количестве не менее трех писателей, исключая жен. Это будет одновременно самозащитой от внешних врагов и вызовом нашим врагам внутренним! И учтите, народ нас поддержит, ибо в условиях забастовок и голодовок у него останется единственная возможность: читать! И еще раз — читать!

Гурьбов опустил руку. Все опять посмотрели в сторону Померещенского, ожидая, что он несомненно возьмет слово, и Гурьбов последовал за ожиданием всего зала, призвал: «Надеюсь, товарищ Померещенский, вы не пройдете мимо трибуны, не сказав своего веского слова, как нам выживать в условиях постсовременности?»

Померещенский не стал ломаться и не обиделся на товарища, взошел на трибуну.

— Как выживать в постсовременности? Прежде всего каждый должен оставаться на своем посту. Если, конечно имел свой пост. Остальным я бы сказал, не следует зауживать понятие современности до постной постсовременности! Есть еще в нашем распоряжении квазисовременность, гипо — и гиперсовременность, гомосовременность, ну и для избранных — архисовременность…

— Ну не все же нетленку гонят, — раздалось из зала.

— Нечего меня гнать, я сам уйду, — пошутил Померещенский и на прощание еще предложил следовать заветам апостола Павла (не сообразуйтесь веку сему) и старца Григория Сковороды (век ловил меня, но не поймал). И последними словами его были: — Но мы пойдем другим путем! — И вышел.

Поздние апокрифы утверждали, что не сам вышел, а вывели, при этом ловили его всем миром, но некоторые коллеги сознательно мешали этой ловле, ведь ловили-то его не сами писатели, а люди уже из другого ведомства, и это немудрено, так как предстояла нашему герою встреча уже не с кем-нибудь, а с агентом тайного приказа, на такую встречу добровольно не ходят. Правдивая заметка об этой встрече была набрана мелким шрифтом, но с броским заголовком — РАНДЕВУ ДВОЙНИКОВ-КОРИФЕЕВ — о встрече Померещенского со своим двойником, который под личиной овеянного славой деятеля мировой культуры вел опасную двойную игру, то есть разведовательную деятельность, как в интересах нашего государства (до развала и после него), так и в интересах некоторых других великих держав, да и не только великих (это скорее всего уже после развала). Журналисты на эту встречу допущены не были, никто даже не дознался, где она происходила. Было только замечено, что из ряда высоких дверей выходила закутанная в плащ от Гуго Босса фигура, размерами напоминающая нашего свежего лауреата. На все вопросы по поводу двойника лауреат отвечал замысловато и уклончиво, некоторые журналисты даже предположили, что перед ними как раз двойник, блистающий навыками государственного красноречия, а не сам поэт, привыкший рубить правду-матку с плеча, пусть даже и с чужого. Померещенского допекли вопросом, не смущает ли его, что его двойник оказался двойным агентом, и что в последнее время он действует именно на нашей территории.

— Если эта деятельность на благо открытого общества, а она несомненно на благо, то почему бы не перенести эту деятельность и на нашу территорию, — отмахнулся Померещенский и задумчиво добавил, — ведь не будь этого, мы бы могли и не встретиться.

Как выглядит двойник, действительно ли похож? Тут наш лауреат оживлялся — это поразительно, как похож, я даже удивился, что я могу, то есть мог бы так хорошо выглядеть! Я привык одеваться ярко, так что мое лицо часто как-то скрадывается модным платьем, а при наличии защитной формы лицо моего типа, оказывается, выглядит гораздо более весело. На нем может быть написано гораздо больше выражений, чем я себе обычно могу позволить. К сожалению, я не мог насладиться зрелищем подобного мне лица, так сказать, до отвала, ибо секретный мой двойник сообразно роду его деятельности находился постоянно в движении, он во время нашей короткой беседы под разными углами рассекал пространство, отведенное нам для встречи, не то чтобы как на параде, но как-то боком, он шел вперед именно боком, и лицо тоже несколько боком, я хотел узнать, почему, и он боком же, не изменяя походки, ответил, что если идешь фронтом, то являешь собою более широкую мишень, нежели если сплющиваешь себя до менее уязвимых боковых размеров. Еще меня поразило, что двигаясь таким образом он так маскировал направление, что трудно было сразу определить, идет ли он еще вперед или уже назад. И я тут впервые понял, что есть судьбы гораздо завиднее, чем моя судьба. И все-таки, все-таки, — настаивали репортеры, — раскрыл ли великий засекреченный какую-нибудь сенсационную тайну касательно нашего вселенски-открытого, всемирно-отзывчивого лауреата? Все-таки раскрыл кое-что. Что? А вот что. Ведь засекреченному приходилось не только внешне играть роль души нараспашку, изображать этакого рубаху-парня то с Арбата, то с Невского, то с Красного проспекта, но порой он был вынужден даже не просто импровизировать, продолжая традицию пушкинского итальянца — по-итальянски и труда-то не стоит, — но и всерьез сочинять свежие вещи самого Померещенского! Положение обязывало, и начальство требовало. Так раскрылась тайна двух, теперь можно сказать, незаконнорожденных поэм Померещенского, обнаружив которые в одном из своих сборников, автор сначала пришел в замешательство, долго пытался вспомнить, когда и как он их написал, потом что-то сам себе приблизительно представил, пока не привык к этим поэмам, даже забыл о них. Одна из поэм, написанная неравностопным дольником, как следовало из комментария, якобы авторского, была сочинена по-голландски на острове Цейлон, откуда голландцы, вытеснившие португальцев, ушли под натиском англичан еще в конце XVIII века. Потому голландский язык уже не вызывал раздражения у местных жителей, но и вряд ли мог быть прочитан местным переводчиком, который принимал этот язык за русский, но осложненный современной поэтикой и неповторимым стилем. В поэме воспевался крепкий чай и горные водопады, причем водопады образовывались от пота и слез угнетенных сборщиц чая — за много веков, — это придавало особый терпкий аромат цейлонскому чаю, а водопадам суровую тяжесть наряду с легкой прозрачностью. Сам чай в поэме, якобы самим автором переведенной с голландского на родной, при помощи рифмы переливался в русское вводное словечко очайп, придавая национальный колорит всему тексту. При переводе, естественно, исчезло зашифрованное в голландском оригинале секретное донесение, согласно которому… но это уже не для прессы. В ХХ веке из великих писателей на Цейлоне бывали Чехов и Бунин, поэтому никого не удивило, что именно двойник Померещенского в свою очередь был отправлен в этот райский уголок. Сам же Померещенский побывал там позже, уже во время перестройки, когда агентурная деятельность переживала соответствующий кризис, и только сегодня Померещенский понял, почему его встречали там, как родного, да и не только там. Другая незаконнорожденная поэма называлась «Бушлат Эмпедокла» и посвящалась высадке союзных войск в июле 1943 года на Сицилию, от первого лица в ней выступал капитан Гулливер, который в поисках тени великого Эмпедокла штурмовал Этну, где окопалась дивизия «Герман Геринг». После трехнедельной битвы союзники одолели фашистов, и Гулливер взошел на Этну и обнаружил у края кратера полуистлевший бушлат из добротного английского сукна, эта находка говорила в пользу гипотезы, что Эмпедокл был по происхождению ирландцем. Поэма отличалась лихорадочным синтаксисом, что объяснялось малярией, которой страдал Гулливер. Этим объясняются кошмарные видения автора, ему чудится, что в чреве вулкана, в его древних лабиринтах находится конец немецкой классической философии. Излагая этот сюжет, великий философ и путешественник не смог уклониться от раскрытия еще одной тайны. Эту поэму он сразу принял за свою, сочиненную на Сицилии, куда его пригласили как артиста на съемки детективного сериала под названием «Каракатица». Померещенскому предлагалась роль русского мафиози, который переправляет родные радиоактивные отходы в подземные лабиринты средиземноморских островов. Вначале отходы предполагалось переправлять с Новой Земли, но тут путь съемочной группе преградили активисты из экологической организации Грин Пис, поэтому Северный ледовитый океан отпал. К тому же мэр Санкт-Петербурга не позволил использовать крейсер «Аврора» для перевозки этого зловещего груза, ибо это могло бы только ускорить продвижение НАТО на восток. Тогда решили доставлять зловещий груз с Чукотки, якобы с атомной станции в Билибино, а для этого поднять со дна Японского моря крейсер «Варяг». Но воспротивились этому морскому кощунству японцы, чтобы лишний раз не будить в русских память о поражении при Цусиме. Так идея «Каракатицы», то есть зловещей перевозки морем, отпала, а с ней и необходимость в русской атомной мафии. Продюсеры решили, что зловещий транспорт пойдет все-таки с древней славянской территории, но ныне земли Нижняя Саксония, пойдет, подгоняемый немецкими «зелеными» из зеленого тихого курорта Горлебен. Итак, русскую мафию заменили чопорные немецкие правительственные чиновники, и Померещенский наотрез отказался играть немца (хотя он и сам немец!), процитировав, кажется, Гельдерлина: даже то, что у дикарей очень часто сохраняет свою божественную чистоту, эти сверхрасчетливые варвары превращают в ремесленничество; да они и не могут иначе, потому что раз уж человеческое существо соответствующим образом вышколено, оно служит только своим целям, оно ищет только выгоды, и так далее… Чтобы успокоить русского бессребреника и патриота, сицилийцы устроили в честь его прощальный банкет, где пили много вина из винограда, взращенного на склонах Этны, а потому таящего в себе кровь горделивого мудреца. Очнулся Померещенский уже в самолете, и как ему показалось, написал эту поэму вчерне, а уже в Москве передал черновик своему редактору, который ее и опубликовал, не разобрав кое-где витиеватый почерк, так появилась поэма «Башлык Эмпедокла», действие происходило уже в горах Кавказа, где Эмпедокл, не найдя ни одного кратера, спустился с гор и принял участие в освободительной борьбе горцев против царского сатрапа генерала Ермолова. Что же было дальше, — допытывались представители средств как электронных, так и более архаичных, снял ли президент Ермолова, но тут литератор призвал представителей не спешить уходить от вымысла в дебри действительности. В действительности Померещенский признал эту вещицу своей, отнес ее к своему кавказскому, так называемому лермонтовскому циклу, но и признал, что написана она во хмелю стихами, а потому следует ее по обыкновению переложить трезвой прозой.

— Я перечитал кое-что о моем предшественнике Эмпедокле, особенно меня поразило, что Эмпедокл оказался едва ли не первым в истории плюралистом, во всяком случае так о нем писал поэт А. Прохожий, который под другим именем хорошо разбирается в дофилософских временах. Перечитал я и друга Гегеля с Шеллингом, безумца Гельдерлина, и пришел в исторический ужас: немецкий поэт, высочайший духом, тянулся чутким сердцем к высочайшему вулкану Европы, который так и дышит стихийным материализмом, а вот дошла до Этны из средневековой Германии — простите, я имею в виду середину нашего века — дошла строевым шагом дивизия «Герман Геринг». А ведь и я пишу о драгоценнейших местах нашей планеты, и я стремлюсь каждым своим туда прибытием слиться с ними своим русским духом, а ведь если не дойду, если не сольюсь? Какие дивизии проследуют путем моих возвышенных грез? Я даже решил впредь таким местам давать вымышленные имена, или хотя бы запутывать, менять местами: вместо Сицилии, например, Санторин, вместо Санторина — Сахалин, вместо России — Атлантида, или Антарктида…

Тут репортеры не выдержали и перебили героя дня, — как же так, вы же рыцарь пера, незаменимый и неповторимый, а тут, оказывается, рыцарь плаща и кинжала не по вдохновению, а по долгу службы сочиняет нечто, что вы готовы принять за свое?

Рыцарь пера терпеливо объяснил, что писано было все это матерым агентом-полиглотом на более архаичных языках, где давным-давно издержалась рифма и стерлись все ритмы, так что любое произведение, выданное автором за поэтическое, считается таковым. Вот и принимали в цивилизованных странах все, что не выдавал матерый агент за художество, именно за художество самого высокого пошиба. Даже премии за это давали, о которых я лишь случайно узнавал, и то, разумеется, не всегда. Никто и заподозрить не смел, что все это вовсе не новаторский поэтический язык, а некое агентурное донесение. А у нас, так сказать, в Центре, в тайном приказе, шифровальщики расшифровывали донесение, а в другом, не менее секретном отделе, поэты-переводчики переводили его на русский, рифмовали, а потом все это тайными путями просачивалось уже в нашу печать. А меня потом подвергали гонениям за якобы крамольные мысли и политические намеки, видите, вот так устраивали мне провокации. Но я все равно стоял на своем, отнюдь не отказываясь от грехов, которые мне казались не совсем моими. Кстати, именно необходимость выдавать донесения моего двойника за современную поэзию тормозила развитие русского свободного стиха, верлибра. Ведь если бы русским поэтам было позволено писать без рифмы, то этим бы воспользовались и многочисленные агенты, работавшие на нашей территории, ибо это бы облегчило им составление собственных донесений. Так что верлибр мне удалось ввести гораздо позже. Когда я сам устал от моей рифмы… А не случалось ли так, что нашего рыцаря пера ни с того, ни с сего вдруг принимали за шпиона? Тут Померещенский вразумил журналистскую братию, что, где бы он ни был, его сперва принимают именно за Померещенского, а уже потом за поэта или за кого угодно. Немного подумав, он поделился следующим переживанием: Мне иногда казалось на встречах с моей публикой, что кто-то из публики как бы готов меня непосредственно схватить с помощью созерцания. Я по обыкновению моему относил это на счет моего обаяния, но после встречи с двойником моим, который, кстати, тоже не без обаяния, я готов предположить, что за мной велась постоянная слежка. Это было несложно сделать, ибо публики я имел всюду предостаточно, в ее среде можно было удобно затеряться. К тому же в некоторых дорогих гостиницах у меня вдруг пропадала обувь, которую я выставлял за дверь, чтобы ее почистили. Я себя утешал, что это мои фанаты, а в худшем случае мои враги, которые готовы подбросить мою обувь у кратера какого-нибудь вулкана, чтобы пустить слух о моей безвременной гибели. Теперь я не исключаю возможности, что подобное хищение было необходимым для того, чтобы служебная собака могла взять мой след, каким бы путем я не шел… Я оторвался от газеты и пожалел, что у меня нет собаки. С кем же я все-таки встречался? С агентом на пенсии, они, возможно, как и летчики, могут рано увольняться на пенсию. Что-то было в его повадках, быстрота, с какой он переодевался, но зачем тогда этот цирк с чемоданами, где были обещаны телефонные разговоры? А вдруг это агент другой службы, который прослушивал нашего агента? Тогда, с кем же встречался настоящий писатель, если он, конечно, настоящий? Ага, возможно, это был со мной агент, а потом он как бы нечаянно отключил меня, чтобы успеть встретиться с настоящим писателем? А что, если тот, с чемоданами, как раз и был настоящим, нет, не получается. Получается, пожалуй, что и агентов больше, чем один, и Померещенских тоже. С газетной полосы на меня смотрело знакомое и в то же время чужое лицо. Почти гоголевский нос, пушкинские бакенбарды, чеховское пенснэ, дикий взгляд и шевелюра как у Козьмы пруткова, ну, это скорее всего парик, а может быть и легендарная шапка, ведь качество фотоснимка явно никуда не годилось. А я же видел его интимно-лысым, похожим на немца Виланда в описании русского путешественника Карамзина. Галстук-бабочка, или это и был Золотой Мотылек? Надпись под снимком гласила: Бессменный постовой, останавливающий прекрасные мгновенья.

Вернулась жена, принеся из редакции новые поваренные книги. Неужели она настолько не доверяет мне, что не будет больше читать вслух рецепты изысканной французской кухни, подавая мне при этом — в который раз! — пшенную кашу? Попробовать поговорить с ней о Померещенском как о виртуальной действительности? Я растерянно протянул ей газету с портретом и промямлил:

— Ничего не понимаю. Я просто убит.

— А ты никогда живым и не был. Нечего мне газеты подсовывать, я им не верю, как и тебе. Мы сегодня утром всей редакцией наводили справки, — самодовольно произнесла мой редактор.

— И навели?

— Навели. Некто Померещенский провел все это время тайком от семьи у художницы Марины Мнишек, это псевдоним конечно, он ее обычно выдавал за художника, чтобы скрыть с ней отношения. Она якобы рисовала целые сутки его отражение в самоваре, откуда он пил японский чай с сушками из керамической кружки, якобы тоже являющейся произведением искусства! Мне осталось только подивиться тому, что наш герой вынужден делать что-либо тайком…

* * *

Я вышел на улицу, бьющую в лицо не то концом прошлого, не то началом нынешнего века. Еще вспомнилось начало повести Стефана Цвейга о Гельдерлине: «Новый, девятнадцатый век не любил свою раннюю юность». Можно теперь добавить: двадцатый век с отвращением смотрит на свою позднюю старость. Так я дошел до лотка издателя, приторговывающего сапогами и прочей, не всегда новой обувью. Он сразу же радостно сообщил: «А ко мне вчера заходил сам Померещенский, купил у меня пару поношенных, но еще крепких башмаков «саламандра». Он еще спросил: «Саламандра в огне не горит?» Я уверил его, что не горит. Я его спросил: «Зачем ему огнеупорные башмаки?» — Он ответил, что горит родная Земля под ногами, как у Эмпедокла в пекле.

Я, конечно, про себя подивился, хотел еще спросить его, горят ли уже и рукописи, но задал вполне конкретный вопрос, будут ли делать книгу о Померещенском.

— Если вы имеете в виду нашу серию «Жизнь замечательных людей», то я боюсь, что жизнь прошла!

— Как прошла?

— Ну, как-то так незаметно прошла. Сейчас у нас идет «Жизнь животных». Новая жизнь!

— Вы, конечно, шутите?

— Шучу, конечно. Мы все сейчас шутим. Если сейчас какой-нибудь знаменитый писатель сыграет сам себя в художественном фильме, то его могут и прочитать. Если он ухитрится сыграть самого себя в оставшейся жизни, как это может только Померещенский, то у него не все потеряно. Я вас утешу, у вас тоже еще не все потеряно. Вы же слышали, что Нобелевская премия выплачивается от количества проданного динамита. Так что не надо думать, что разрушительная сила не работает на создательную.

— Я так и не думаю, только при чем здесь светлое имя Померещенского?

— А при том, что Померещенскому в очередной раз не присуждена Нобелевская премия, и в знак протеста возмущенный Померещенский обещал взорвать себя динамитом. Слыхали?

— Да я как-то в последнее время не подключался к слухам.

— Ну вот, а есть слухи, что некоторые коммерческие структуры, снабжающие динамитом различные противоборствующие стороны, заявили о своей готовности стать спонсорами господина Померещенского, то есть всех новых его книг и всех новых книг о нем. Как только обещанный взрыв будет произведен. Я повторяю: как только взрыв будет произведен! Так что ищите спонсора, а нам, к сожалению, в обозримом будущем не понадобятся замечательные люди.

* * *

Не знаю, что бы было со мною, если бы не было этого наваждения с Померещенским. Так уж складывается судьба, что без встречи со значительным лицом в жизни как бы ничего и не происходит. А именно с тех пор я не просто помню себя, но помню себя как бы уже в литературе, не важно, достиг ли я той степени блистательной популярности как мой герой, или нет. Я решил, будет у меня читатель или не будет, но свое свидетельство о Померещенском я оставлю, даже если утонет оно в прочих лучах его славы. В поисках оправдания перед моей женой я безрезультатно пытался дозвониться моему герою, никто не подходил к телефону. Я решил без звонка заявиться к нему. В знакомый мне дом меня вообще не впустили: всюду в подъездах находились охранники, которые меня удивили, так как ни о каком Померещенском в жизни ничего не слыхивали, а дом продан коммерческим структурам, и личности в нем вообще не проживают. Через приятелей, близких к писательским кругам, я узнал, что Померещенский, якобы, получил в подарок замок в Датском королевстве, но отказался от него, так как там все прогнило, был приглашен на роль короля Лира в голливудском боевике, но сниматься отказался, так как, во-первых, его дочерей не пригласили на роль дочерей Лира, а во-вторых, как показывал его опыт, все равно обманут и подсунут в конце концов роль королевского шута. Он отбыл в длительное путешествие по морям и океанам в связи с легкомысленным предложением господина Скелетова подарить ему какой-нибудь остров, теперь он будет выбирать остров. Стало более-менее ясно, где его искать. Я сразу же отбросил Цейлон и Сахалин из-за их маловероятной вулканической деятельности. На Сицилию вряд ли в ближайшее время пустят нашего соплеменника, из страха сицилийской мафии перед русской. К тому же я своими глазами прочитал, что Померещенский, чтобы запутать рок истории, суеверно меняет географические названия, упоминая вместо Сицилии Санторин. Я решил начать с острова Крит, откуда будет нетрудно добраться и до Санторина. Ведь искомая величина запутывает следы, меняя не только свои имена, но и имена островов! Все оказалось проще простого, туристические бюро были на каждом шагу. Меня еще спросили, нужен ли мне просто тур, или шоп-тур с продажей меховых шапок грекам. Я сказал, просто тур, надо мной посмеялись, дружелюбно сообщив, что недавно один такой уже отбыл — в одной единственной меховой шапке. Я даже подпрыгнул от неожиданности, что-то мне подсказало, что я на правильном пути. Еще меня спросили, хочу я ехать один или с группой бизнесменов. Один, один, — поспешил сказать я. Зря, с бизнесменами безопаснее, они сами вооружены и берут с собой охрану. Но я настоял на своем одиночестве. Еще со школьных послевоенных времен у меня завалялся кусок динамита. Мне никогда бы не пришло в голову, что он мне может пригодиться. А что если его взорвать на месте черного вулкана перед самим островом Санторин? И оставить рядом меховую шапку, взывающую к Нобелевской премии для великого путешественника? Неужели я ничем не смогу ему отплатить за великодушное гостеприимство? Хорошая идея. В его духе. На Крите я всюду чувствовал его следы, хотя не было ясности, передо мной, или позади. А когда я попал на борт красавца оАполлонап, я почувствовал, что запахло музами. Я попытался заговорить с очаровательными стюардессами, но они оказались голландками, говорящими еще и по-гречески, они никак не могли понять меня, лишь когда я назвал имя Померещенского, они догадались, что я русский. О том, что на острове можно сесть на осла, я узнал по картинкам на туристических проспектах. Где-то на дне лежала Атлантида. Эта местность так и напрашивалась на взрыв или на очередное извержение. А у меня в голове стучало прозвучавшее в моем отечестве заявление: нам больше не понадобятся замечательные люди! Зачем тогда люди вообще?

Content

Вячеслав Куприянов
БАШМАК ЭМПЕДОКЛА

ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА

ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО

* * *