Александр Ливергант

Национальный предрассудок

Издание осуществлено при финансовой поддержке Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям

© А. Л. Ливергант, составление, перевод, вступительная статья, комментарии, 2021

© «Время», 2021

От переводчика и составителя

Когда просматриваешь содержание этого внушительного тома, впечатление возникает примерно такое же, как будто повстречал старого знакомого, который всегда ходил в обычном костюме, а тут вдруг вырядился в экзотический восточный наряд. Как будто в давно и хорошо знакомый дом входишь не с главного входа, как обычно, а с черного и видишь его в неожиданном ракурсе, словно впервые.

Действительно, имена авторов антологии нам давно и хорошо знакомы, а вот их произведения если и знакомы, то немногим избранным. Есть среди авторов, к примеру, всеми нами с детства любимый Дэниэль Дефо, но вместо читаного-перечитаного «Робинзона» в этой книге мы находим мало кому известный очерк 1704 года «Буря, или Рассказ о невиданных разрушениях…». «Несносный наблюдатель» Лоренс Стерн представлен эпистолярным наследием, а вовсе не «Тристрамом Шенди». Диккенс – не «Пиквиком» или «Крошкой Доррит», а веселым и поучительным очерком «Современная наука поимки воров». Классики англоязычной литературы прошлого века Джеймс Джойс и Грэм Грин – не «Улиссом» или «Комедиантами», а письмами и путевыми очерками соответственно.

Иными словами, жанрами, которые принято называть, в отличие от романов, рассказов, пьес, стихов, нехудожественными, документальными.

Эпитеты эти, что тот, что другой, – довольно неловкие, а порой и неверный перевод английского non-fiction – то есть всего того, что не является вымыслом, выдумкой. Назвать эссеистику Честертона или Пристли нехудожественной, а любопытнейшие дневники жившего в семнадцатом веке чиновника морского ведомства Сэмюэля Пипса документальными язык не поворачивается. Может быть, поэтому термин non-fiction, как и многие другие английские термины, сегодня не переводится? Вошедшие в эту книгу воспоминания, биографии, путевые очерки, письма, эссе, рецензии, дневники, памфлеты принято теперь скопом называть нон-фикшн. Чужеземное слово прижилось, стало своим, понятным, а между тем английская невымышленная литература до сих пор во многом остается белым пятном, ее и переводят, и читают мало.

Не то что английский фикшн. Многие из нас по несколько раз в год готовы перечитывать Диккенса, Честертона, Агату Кристи. Мы с детства помним «Гулливера», «Робинзона», «Винни Пуха», «Маугли», «Алису в стране чудес». Острословы бравируют меткими афоризмами Уайльда и Шоу. Ценители эротической литературы увлекаются «Любовником леди Чаттерли» Лоуренса, литературы для высоколобых – «Улиссом» Джойса, «Контрапунктом» Хаксли и «Миссис Дэллоуэй» Вирджинии Вулф. Немногие, однако, читали письма Олдоса Хаксли, знают путевые очерки Киплинга об Индии, где он, молодой журналист, прожил и проработал много лет. Стихи одного из самых пленительных и трагических английских романтиков Джона Китса на слуху у многих – в отличие от не менее поэтичных писем умирающего поэта к его возлюбленной Фанни Брон. Любители сатирической литературы наверняка не раз перечитывали романы Ивлина Во, но едва ли заглядывали в его дневники, знакомились с его эпистолярным наследием. Впрочем, и в русской литературе ситуация схожая. «Онегина» и «Ревизора», «Обломова» и «Преступление и наказание», «Скучную историю» и «Один день Ивана Денисовича» мы помним лучше, перечитываем чаще, чем «Путешествие в Арзрум» и «Выбранные места из переписки с друзьями», «Фрегат “Паллада”» и «Дневник писателя», «Остров Сахалин» и «Архипелаг ГУЛАГ».

Последнее время, правда, читательские вкусы начинают меняться: литература факта заметно теснит литературу художественную, и тенденция эта характерна для книжного рынка очень многих стран, не только России. В наши дни факт нередко оказывается увлекательнее вымысла (о чем писал еще в сороковые годы прошлого века в своем эссе «Факт или вымысел» хорошо известный нашему читателю и театральному зрителю Джон Бойнтон Пристли), художественная литература воспринимается многими несерьезной, легкомысленной, скорее развлечением, чем делом важным и ответственным, каким всегда считалась прежде. Публицистика, исследования по истории, литературе, политике, философии, живописи, кино и театру, тем более если написаны они живым, ненаучным языком, зачастую раскупаются лучше романов и уж тем более пьес, стихов и рассказов. «Я беллетристику давно читать перестал, времени жалко» – такие слова слышишь сегодня довольно часто. Фикшн у нас на глазах превращается в свой буквальный перевод, становится фикцией.

В Англии же нефиктивная литература в чести издавна. Эссе, дневники, памфлеты, путевые очерки, биографии и автобиографии пользуются у английского издателя и читателя спросом на протяжении никак не меньше пяти столетий. В Британии не было, пожалуй, ни одного прозаика или поэта, который бы пренебрегал нехудожественными жанрами. В английской литературе, как, пожалуй, ни в какой другой, были и есть писатели первой величины, которые прославились не фикшн, а именно нон-фикшн. Таков самый, наверное, авторитетный английский критик, лексикограф, поэт и моралист доктор Джонсон, чьи изречения до сих пор цитируются в парламенте и на научных конференциях, в лекциях, романах, на телевидении. Таков Бернард Шоу, драматург, которого многие ставят на одну доску с самим Шекспиром. Таковы изобретательные и многосложные романтические эссеисты Сэмюэль Кольридж и Уильям Хэзлитт; таков, кстати говоря, и Уинстон Черчилль, удостоенный Нобелевской премии по литературе не за романы и стихи (которых он, впрочем, не писал), а за труды исторического, литературоведческого и публицистического характера…

Для человека, изучающего литературу профессионально, нон-фикшн нередко оказывается подспорьем для фикшн. Эссе Ивлина Во «Хорошо информированные круги… и как в них попасть» служит отличным комментарием к его же роману «Сенсация», где герой, работающий в Африке репортер лондонской газеты «Дейли свист», осуществляет рекомендации автора эссе на практике. Письма Дэвида Герберта Лоуренса вписываются в антиглобалистскую (как сказали бы теперь), сенсуалистскую философию писателя. Без эссеистики Честертона трудно постичь жизненные принципы популярного, и не только в Англии, сыщика-человеколюба патера Брауна. Только если прочесть «Путешествие по Франции и Италии» Тобайаса Джорджа Смоллетта, становится понятно, отчего его соотечественник и антипод Лоренс Стерн назвал свое путешествие по той же Франции «сентиментальным». Только познакомившись с эпистолярным наследием Свифта, постигаешь всю меру скепсиса автора «Сказки бочки», «Гулливера» и «Скромного предложения».

Безусловно, главным, наиболее запоминающимся жанром этого тома является эссе, свободное сочинение, которое, в отличие от очерка, если и пишется на конкретную, заданную тему, темы этой, как правило, не придерживается, касается лишь вскользь. В этой книге жанром эссе представлены доктор Джонсон, Оливер Голдсмит, Бернард Шоу, Джозеф Конрад, Честертон, Пристли и малоизвестный у нас историк, поэт, биограф, весьма искусный и плодовитый литератор Хилэр Беллок. Круг тем английских эссеистов поистине безграничен: от страха смерти до ненависти к насекомым, от национальных предрассудков до общения с кошкой, от размышлений о пользе и вреде тщеславия до рассуждений о радостях невежества. Подкупает английская эссеистика конечно же неизменным чувством юмора, неутомимыми афористичностью и парадоксальностью – не зря же Пушкин назвал Англию «отечеством карикатуры и пародии». А еще – раскованностью, изяществом слога и мысли, легкостью обращения с материалом, а заодно и с читателем, которому авторская точка зрения никогда не навязывается. Английское свободомыслие проявляется и здесь.

Некоторые из вошедших в этот сборник писателей исполняют двоякую роль – не только автора, но и действующего лица, не только, так сказать, субъекта, но и объекта. Если радиопередачи П. Г. Вудхауса из гитлеровского Берлина способны вызвать (и не только у убежденного антифашиста) чувства, прямо скажем, неоднозначные, то в письмах Ивлина Во Грэму Грину и Джорджу Оруэллу, блестящему юмористу и неисправимому оптимисту Вудхаусу, увы, прискорбно далекому от политики, воздается должное. В нашей книге Оливер Голдсмит выступает в двойной роли – эссеиста и действующего лица в биографии Сэмюэля Джонсона, а сам Джонсон – не только автор двух эссе и писем, но и главный герой биографии, написанной его другом, учеником и страстным почитателем Джеймсом Босуэллом. Так вот, если сравнить Джонсона-критика и Джонсона – героя босуэлловской биографии, то окажется, что литературные и человеческие качества этого прославленного мыслителя и литератора имеют между собой мало общего. В письмах и эссе Джонсона и в помине нет той авторитарной непререкаемости, какой отличается Джонсон в книге Босуэлла. Как отнесется наш читатель к эссе Хэзлитта, мы не знаем, зато знаем, что Сомерсет Моэм в «Джентльмене в гостиной» Хэзлитта-критика открыл и высоко оценил.

Несмотря на «столпотворение» авторов (их в нашей книги больше тридцати) и многообразие жанров, многие темы, мотивы в произведениях писателей, которые, казалось бы, не имеют между собой ничего общего и которых отделяют друг от друга иной раз сотни лет, повторяются на новом витке развития истории и литературы. В соответствии с этой любопытной тематической преемственностью, своеобразной литературной перекличкой о патриотизме (истинном и мнимом) пишут – причем почти теми же словами! – Голдсмит и Вирджиния Вулф. О войне, порождающей массовый психоз, – Сэмюэль Пипс и Бернард Шоу. О пользе чтения и выборе книг – Фрэнсис Бэкон, Хилэр Беллок (его эссе так и называется «О выборе книг»), а также Пристли и Грэм Грин. О злопыхательстве и невежестве критиков – Генри Филдинг («Требовать от критика знаний столь же абсурдно, как требовать от них гениальности»), Честертон, Сэмюэль Батлер, Вирджиния Вулф. Об эксцентричном английском характере – Эдмунд Бёрк и опять же Честертон, об Америке – Джозеф Конрад, Генри Джеймс и Олдос Хаксли.

Вообще, тема «Англичане за границей» (если воспользоваться названием одного из лучших эссе Честертона) занимает в этой антологии особое место. Еще Фрэнсис Бэкон посвятил путешествиям одно из своих коротких, но емких назидательных эссе, и, следуя заветам своего философа («Для молодых путешествие – это скорее воспитание»), юные англичане и по сей день, прежде чем начать тянуть лямку, отправляются в Grand Tour за границу поучиться уму-разуму. Едут людей посмотреть и себя показать Филдинг и Кольридж, Смоллетт и Киплинг, Сомерсет Моэм и Грэм Грин, Лоуренс и Ивлин Во. География английского путевого очерка, представленного в нашей антологии, необъятна. Это конечно же Италия, Франция, Германия, США, но еще и Индия (Киплинг), Бирма (Моэм), Мексика (Грэм Грин). И Россия. О России делятся впечатлениями многие писатели – в том числе и те, кто в ней никогда не бывал: Вирджиния Вулф, Джеймс Джойс, Олдос Хаксли. Этих и многих других английских писателей объединяет искреннее восхищение русской литературой; английские модернисты Джойс, Вирджиния Вулф, Лоуренс не скрывают, что учатся писать не у викторианцев, а у Толстого, Достоевского, Чехова.

Больше же всего от англичанина за границей достается – как вы угадали? – французам и американцам. Французам в основном потому, что смотрят они на остальной мир, в том числе и на англичан, свысока, снисходительно. Американцам, с которыми, как однажды съязвил Оскар Уайльд, «у нас все общее, кроме языка», – потому, что в представлении британцев, да и других европейцев, особенно высоколобых, американцы развязны, грубы, неотесанны, невежественны. И в этом смысле письма Диккенса из Америки своему другу Джону Форстеру или роман Ивлина Во «Незабвенная» мало чем отличаются от ядовитой иронии молодого интеллектуала Олдоса Хаксли, в чьих письмах Америка также выглядит не лучшим образом.

Язвительность молодого Хаксли свойственна многим английским литературным путешественникам, однако в путевом очерке, будь его автором Киплинг или Моэм, Грин или Смоллетт, язвительность никогда не переходит в презрение, в нем скорее преобладает столь характерное для англичан ироническое отношение – и прежде всего не к другим, а к самим себе. И не только в путевом очерке. Англичанин – дома ли, за границей, в письмах, в эссе, в воспоминаниях и биографиях – верен своему, должно быть, главному «национальному предрассудку» – самоиронии. А также – исконному чувству справедливости, стремлению быть, вопреки распространенным национальным предрассудкам (уже без кавычек), гражданином мира.

«Разве нельзя любить свою страну, не питая ненависти к другим странам? Разве нельзя проявлять недюжинную отвагу и непоколебимую решимость, защищая ее законы и ее свободу, – и при этом не презирать остальной мир, не считать все прочие народы трусами и негодяями?»

Боюсь, что вопросы, которыми задается Оливер Голдсмит в эссе «Национальные предрассудки» еще не скоро станут риторическими.

Александр Ливергант

Фрэнсис Бэкон

(1561–1626)

Три эссе «Об учении», «О честолюбии», «О путешествиях» а также изречения мыслителя, ученого, государственного деятеля Фрэнсиса Бэкона взяты из «Опытов и наставлений» (1597–1625), куда вошли также такие эссе, как «О смерти», «Об истине», «О мести», «О невезении», «О любви», «О мятежах и волнениях», «Об атеизме», «О предрассудках», «О хитрости», «О мудрости», «О подозрении» и др.

Об учении

Учение доставляет удовольствие, развивает самолюбие и способности; удовольствие достигается уединением, самолюбие – спорами, способности – здравомыслием и рассудительностью, приобретенными посредством учения. Люди сведущие способны лишь исполнять и если судят, то разве что о частностях, советы же о ведении дел лучше всего испрашивать у людей образованных. Тратить на учение слишком много времени – праздность, учиться из самолюбия – притворство, судить о жизни по законам науки – причуда ученого. Учение совершенствует природу и совершенствуется опытом, ибо природные способности сродни посаженным кустам и деревьям: их надобно укорачивать и выравнивать; науки как таковые, если не ограничить их опытом, дадут знания слишком общие. Хитрец науки презирает, простак ими восхищается, а мудрец ими пользуется, ибо науки учат не самим себе, но мудрости, учат тому, что вне их и над ними и что приобретается наблюдательностью. Читайте не за тем, чтобы противоречить и опровергать, не за тем, чтобы принимать на веру, не за тем, чтобы уметь вести ученую беседу – но чтобы оценивать и судить. Одни книги предназначены для того, чтобы их лишь испробовать, другие – чтобы их глотать, и лишь немногие – чтобы их разжевывать и переваривать. Иначе говоря, одни книги следует читать лишь частями, другие – читать, но без любопытства, а третьи – читать с начала до конца с усердием и вниманием. Некоторые книги могут также читаться секретарями, которые сделают из них выписки, дабы ими могли воспользоваться другие, – однако такое возможно лишь по самым незначительным поводам и в случае если книги многого не стоят. И то сказать, книга, читаемая не полностью, столь же безвкусна, как пресная вода. Чтение делает человека цельным, беседа – находчивым, занятие литературой – точным. Вот почему, если человек пишет мало, он должен обладать прекрасной памятью; если он редко вступает в беседу, у него должен быть острый ум; если же он мало читает, он должен отличаться недюжинной хитростью, дабы притвориться, будто читает больше, чем на самом деле. Проза делает человека мудрым, поэзия – остроумным, математика – проницательным, естественная философия – глубоким, мораль – суровым, логика и риторика – искусным спорщиком. Abeunt studia in mores[1] – в действительности же нет помехи развитию ума: слабый ум можно излечить соответствующими науками, подобно тому как соответствующими упражнениями излечиваются наши телесные недуги. Так, кегли хороши для камней в мочевом пузыре и больной поясницы, стрельба – для легких и грудной клетки, неспешная прогулка – для желудка, езда верхом – для головы. А потому, если человек рассеян, пусть изучает математику, ибо математическое доказательство призовет его рассеянный ум к порядку: стоит ему отвлечься, как придется начать все с самого начала. Если он не наблюдателен, пусть изучает логику, ибо она – cymini sectores[2]. Если у него отсутствует отвлеченное мышление и он не способен давать определение посредством сравнения, доказать одно посредством другого, пусть изучает право. Так всякий умственный изъян предусматривает особое лечение.

О честолюбии

Честолюбие сродни желчи. Если дать ему волю, оно сделает людей усердными и деятельными, но, если его сдерживать, оно не найдет выхода и станет вредоносным и пагубным. А потому, если честолюбивым людям дать ход, не мешать их росту, они будут не опасны, ибо займутся делом. Если же сдерживать их желания, они ожесточатся, будут смотреть на людей и на их свершения искоса и радоваться, когда дела в государстве идут дурно, что есть наихудшее качество для находящегося на службе у монарха или у государства. Если при дворе монарха находятся люди честолюбивые, важно, чтобы они смотрели вперед, а не назад; а поскольку неудобны и те и другие, лучше вообще не нанимать честолюбивых людей, ибо если они не будут подниматься по службе, то позаботятся о том, чтобы их служба рухнула вместе с ними. Но раз уж мы сказали, что пользоваться услугами людей по природе своей тщеславных следует лишь в случае крайней необходимости, стоит сказать, в каких случаях честолюбцы необходимы. Хороших полководцев следует брать на войну, даже если они чрезмерно тщеславны, – их услуги в любом случае перевесят честолюбивые помыслы; брать же солдата, лишенного честолюбия, – значит сорвать с него шпоры. Немало пользы от честолюбивых людей и в тех случаях, когда монарху угрожают опасность и зависть: лучше всего поможет тот честолюбец, кто, подобно ослепленному голубю, будет взмывать все выше и выше, ибо не видит, что делается вокруг. Пригодны тщеславные люди и для того, чтобы развенчать зарвавшегося подданного: так Тиберий использовал Макрона, чтобы свергнуть Сеяна[3],[4]. Коль скоро в таких делах честолюбцы незаменимы, следует остановиться на том, как их обуздать, дабы они представляли меньшую опасность. Честолюбивые люди менее опасны, когда они незнатного рода, когда они нрава скорее грубого, нежели мягкого и податливого, и когда в люди они вышли недавно, не успев еще приобрести свойственное царедворцам лицемерие и утвердиться в своем величии. Когда монархи заводят фаворитов, это считается слабостью – вместе с тем это самое лучшее средство против великих честолюбцев. Ибо когда при монархе состоит фаворит – независимо от того, как относится к нему государь, – любому другому выдвинуться будет очень непросто. Еще один способ обуздать честолюбцев состоит в том, чтобы уравновесить их другими, такими же, как они, гордецами. Но тогда между ними должны быть еще и посредники, ибо без такого балласта корабль потеряет устойчивость. В любом случае монарху следует приближать к себе людей более низкого происхождения, чтобы те являлись для честолюбцев, образно говоря, бичом. Уместно также держать при дворе тех честолюбцев, что трусливы и не уверены в себе; решительные же и дерзкие будут неуклонно добиваться цели и тем самым являть немалую опасность. В том случае, если возникнет необходимость устранить их, следует, в целях безопасности, делать это как можно быстрее, для чего важно по отношению к ним чередовать милости и немилости, приближать их к себе и отдалять от себя, дабы они не знали, чего им ожидать, и находились будто в лесу. Стремление честолюбца преуспеть в великих делах менее вредно, чем желание во всем принимать участие: последнее сбивает с толку и мешает делу. Безопаснее довериться честолюбцу, нежели человеку со связями. Тот, кто стремится выделиться среди людей способных, цель преследует весьма честолюбивую, однако люди от этого выигрывают. Тот же, кто замыслил стать первым среди ничтожеств, являет собой погибель века. Почести хороши, во-первых, возможностью делать добро, во-вторых, правом приблизиться к князьям и монархам и, в-третьих, преумножением собственного состояния. Тот, кто, преследуя честолюбивые цели, лучше всего использует эти преимущества, – человек, достойный почестей, и тот монарх, что разглядит в честолюбце эти задатки, – мудрый монарх. В целом же, пусть монархи и государства выбирают себе таких министров, которые более тщатся выполнить свой долг, нежели возвыситься, а также тех, что совестливы и не стремятся к роскоши. И пусть они научатся отличать деятельный ум от усердного.

О путешествиях

Для молодых путешествие – это скорее воспитание, для людей в возрасте – опыт. Тот, кто узнает страну, прежде чем узнать ее язык, отправляется в школу, а не в путешествие. Я убежденный сторонник того, чтобы молодые люди путешествовали с опекуном или с надежным слугой; опекун должен знать и язык и страну, где побывал раньше, дабы объяснить своему подопечному, что стоит посмотреть в той земле, куда они направляются, с кем завести знакомство, какие порядки царят в этих местах, – в противном случае молодые люди останутся в неведении и за порог будут выходить редко. Странное дело: в морских путешествиях, где, кроме неба и моря, смотреть не на что, люди ведут дневник; в странствиях же по земле, где есть на что посмотреть, дневники по большей части не ведутся – так, словно случай более достоин упоминания, нежели наблюдение; а потому пусть путешествующий ведет записи в дневнике. Во время путешествий причитается побывать при дворе, особенно же – когда даются аудиенции послам; в судах, когда слушаются дела, а также в церквях и монастырях со всеми памятниками, что в них сохранились; на городских стенах и укреплениях, а также в портах и гаванях, на античных развалинах, в библиотеках, университетах, на лекциях и диспутах, где бы они ни велись; на кораблях и в доках, в домах и садах, где трудятся и веселятся, в окрестностях больших городов, на складах, в арсеналах и в артиллерийских погребах, на биржах и монетных дворах; на уроках верховой езды, фехтования, в казармах, где муштруют солдат, а также в театрах, куда ходят люди, достойные подражания; в сокровищницах, где хранятся драгоценности и наряды, в кунсткамерах и, в довершение всего, во всех местах, что памятны в той земле, куда лежит путь молодого человека, о чем опекуны и слуги должны заранее позаботиться. Что до праздников, маскарадов, шествий, пиров, свадеб, похорон, казней и подобных зрелищ и увеселений, то посещать их особой нужды нет, однако ж и пренебрегать ими не следует. Если же вы хотите, чтобы молодой человек путешествовал недолго, но за короткое время многое узнал, сделайте следующее. Во-первых, как уже говорилось, он должен, прежде чем ехать, овладеть хотя бы азами чужеземного наречия. Во-вторых, у него должен быть такой слуга или наставник, который знал бы страну, о чем также было уже сказано. Пусть будут у него с собой записи или книги с описанием страны, куда он отправляется, каковые послужат надежным поводырем в его странствиях и открытиях. Пусть он также ведет дневник и пусть подолгу не засиживается в одном городе, хоть бы город этот того и заслуживал; а покуда живет в нем, пусть переезжает из одной его части в другую, что способствует заведению разнообразных знакомств. Пусть держится в стороне от своих соотечественников и пищу принимает в тех местах, где собираются лучшие люди той страны, где ему довелось находиться. Пусть он, переезжая из одного города в другой, запасается рекомендательными письмами к знатному лицу, живущему в том месте, куда он перебрался, дабы, воспользовавшись его помощью, увидеть и узнать то, что ему хотелось, – только в этом случае путешествие окажется небесполезным. Что же касается знакомств, то в странствиях выгоднее всего заводить их с секретарями и чиновниками при посольствах, с тем чтобы, путешествуя по одной стране, он смог набраться опыта путешествий по многим странам. Пусть он также наносит визиты известным людям, всем тем, у кого громкая слава, дабы иметь возможность убедиться, что жизнь и слава не всегда совпадают. Что до ссор и размолвок, то их следует избегать любой ценой; возникают они большей частью из-за любовниц, в разговорах о здоровье и о том, чей город лучше, а также из-за неосторожно сказанного слова. И пусть юный путешественник сторонится людей вспыльчивых и вздорных, ибо они непременно вовлекут его в собственные раздоры. Когда же путешественник вернется домой, пусть не забывает о тех странах, где он побывал, пусть ведет переписку с теми из своих чужеземных знакомых, кто больше других того заслуживает; и пусть приобретенный в путешествии опыт проявится в его рассказах, а не в одежде или в манере держаться. В беседах же о землях, где он побывал, пусть лучше отвечает на вопросы и не спешит делиться впечатлениями; и пусть не меняет обычаев своей страны на обычаи чужестранные, но лишь украшает отдельными цветами чужеземных впечатлений букет обычаев страны своей собственной.

Из «опытов и наставлений»

Начавший уверенно кончит сомнениями; тот же, кто начинает свой путь в сомнениях, закончит его в уверенности.

Люди должны знать: в театре жизни только Богу и ангелам позволительно быть зрителями.

Вся наша нравственная философия – не более чем прислужница религии.

Надежда – хороший завтрак, но плохой ужин.

Законы подобны паутине: мелкие насекомые в ней запутываются, большие – никогда.

Богатство – хорошая служанка, но негодная любовница.

Месть торжествует над смертью; любовь пренебрегает ею; честь ее домогается; печаль к ней стремится.

Тот, кто лелеет месть, бередит собственные раны.

Ветхий завет считает благом процветание; Новый – напасти.

Более всех остальных мы льстим самим себе.

Поистине странное желание – добиться власти и потерять свободу.

Подобно тому как, идя к цели, все в природе движется стремительно, а достигнув ее, успокаивается, – и добродетель неистова лишь в припадке тщеславия; обладая властью, она уравновешенна и спокойна.

Отвага не держит слова.

Лекарство бывает хуже болезни.

Поверхностность в философии склоняет человеческий ум к атеизму, глубина – к религии.

Избегать суеверий – суеверие.

Нет большего вреда для державы, чем принимать хитрость за мудрость.

Если себялюбец греет себе на огне ужин, то пламя охватывает весь дом.

Французы умнее, чем кажутся; испанцы кажутся умнее.

Подозрения сродни летучим мышам – они появляются лишь с наступлением сумерек.

Человек часто скрывает свою сущность, иногда ее преодолевает и очень редко подавляет.

Красота сродни драгоценному камню: чем она проще, тем драгоценнее.

На свете мало дружбы и меньше всего – среди равных.

Слава подобна реке: все легкое и мимолетное удерживается на поверхности, все тяжелое, основательное идет ко дну.

Мир – мыльный пузырь, жизнь человеческая меньше пяди.

Взрослые боятся смерти, дети – темноты. Страх перед тем и другим подогревается сказками.

Зависть не знает выходных.

Любить и быть мудрым – невозможно.

Тот, кто щадит врага, не щадит самого себя.

Имеющий жену и детей – заложник судьбы.

В жизни – как в пути: самая короткая дорога обычно самая грязная, да и длинная немногим чище.

Молчание – добродетель глупцов.

Каждый человек, по моему разумению, является должником у своей профессии.

Благоденствие не обходится без страхов и неприятностей, тяготы не лишены радостей и надежд.

В истинной красоте всегда есть изъян.

Чем легче добыча, тем тяжелей кошелек.

Что самое главное в государственных делах? – Смелость. Что на втором и третьем местах? – Тоже смелость. И вместе с тем смелость – дитя невежества и подлости. На высокую башню подняться можно лишь по винтовой лестнице.

Что, в сущности, дурного в том, что себя мой друг любит больше, чем меня?

Деньги – как навоз: если их не разбрасывать, от них не будет проку.

Без удобного случая не было бы вора.

В тяжелые времена от деловых людей толку больше, чем от добродетельных.

Сам по себе муравей – существо мудрое, но саду он враг.

Наше поведение сродни заразной болезни: хорошие люди перенимают дурные привычки подобно тому, как здоровые заражаются от больных.

Бывает, что человек отлично тасует карты – играть же толком не умеет.

Легковерный человек – обманщик.

Вылечить болезнь и извести больного.

Совершая недостойные поступки, мы становимся достойными людьми. Отвага всегда слепа, ибо не видит опасностей и неудобств, – а стало быть, дурна советом и хороша исполнением.

Жалок тот, у кого нет желаний и есть страх, – а ведь такова участь монархов.

Нововведения подобны новорожденным: на первых порах они необычайно нехороши собой.

Как верно заметил Эзоп: «Муха села на спицу колесницы и воскликнула: “Боги, какую же пыль я подняла!”»

Нет более удачного сочетания, чем немного глупости и не слишком много честности.

Друзья – воры времени.

В Писании сказано, что мы должны прощать врагов наших, но нигде не говорится, что мы должны прощать наших друзей.

Тот, кто любит говорить с друзьями начистоту, потребляет в пищу собственную душу.

Что есть суеверие, как не упрек небес?

Чем меньше заслуга, тем громче похвала.

Человеческий ум поклоняется четырем идолам: идолу времени, идолу логова, идолу рынка и идолу театра.

Любовь вознаграждается либо взаимностью, либо скрытым, глубоко укоренившимся презрением.

Все люди делятся на две категории: одним легче подмечать различия, другим – сходство.

Управлять природой можно, лишь подчиняясь ей.

Опасность требует, чтобы ей платили удовольствиями.

Богатство для добродетели – все равно что обоз для армии; от него не избавишься, его не сбережешь; в походных условиях он – обуза; позаботившись о нем, можно упустить победу, а то и потерпеть поражение.

Человек и впрямь похож на обезьяну: чем выше он залезает, тем больше демонстрирует свою задницу.

В той же мере, в какой люди должны бояться злого языка остроумца, остроумец должен бояться людской памяти.

Всякий, кто любит одиночество, – либо дикий зверь, либо Господь Бог.

В мирное время сыновья хоронят отцов, в военное – отцы сыновей.

Подобно тому как деньгами определяется стоимость товара, словами определяется цена чванства.

Я много думал о смерти и нахожу, что это – наименьшее из зол.

Сэмюэль Пипс

(1633–1703)

Чиновник королевского флота, в дальнейшем секретарь Адмиралтейства, С. Пипс с 1660-го по 1669 г. вел зашифрованный дневник – интереснейший документ эпохи Реставрации, в котором затронуты все стороны политической, научной, культурной и частной жизни того времени. В антологию вошли отрывки из «Дневников», где описывается война с Голландией, служба Пипса в морском ведомстве, а также его семейная жизнь.

Эпизоды Второй англо-голландской войны 1665–1667 годов показывают неподготовленность английского флота во главе с герцогом Йоркским (1603–1701), младшим братом короля Карла II Стюарта (1630–1685), лордом-адмиралом, командующим флотом, впоследствии королем Яковом II (1685–1688), и Эдвардом Монтегю графом Сандвичем (1625–1672), патроном Пипса, адмиралом, дипломатом, членом Тайного совета, послом в Испании. Летом 1667 г. голландский флот вошел в устье Темзы, в Лондоне началась паника.

Из «Дневников»

Война

28 июня 1662 года

Много разговоров об опасности войны с голландцами[5]; мы получили приказ оснастить и вывести в море 20 кораблей, каковые, надеюсь, сыграют лишь роль пугала – пусть думают, будто мы готовы дать им отпор; хотя один Бог знает: в настоящее время государь не в состоянии выставить и пяти кораблей, да и те с огромным трудом, у нас нет ни денег, ни кредитов, ни боеприпасов.

1 февраля 1664 года

В кофейню с капит. Коком; с жаром рассуждал о положительных сторонах голландской кампании (я же до сего момента рассматривал, напротив, лишь отрицательные ее стороны), то бишь: торговать с выгодой мы вместе не можем, а стало быть, кто-то один должен отступить.

13 июня 1664 года

Ходил с мистером Ковентри в Сент-Джеймский парк. После обеда говорили об истории королевского флота, о том, как хорошо было бы ее написать, и он сказал, что ему пришло в голову предложить написать историю последней войны с Голландией мне, отчего я пришел в восторг: признаться, мне этого давно хотелось, да и вполне по уму; ежели напишу хорошо, такая книга будет лучшей рекомендацией. Тогда он сказал, что даст мне ордер на изыскания во всех архивах и прочее. Возьмусь за дело с превеликим удовольствием.

12 апреля 1665 года

После окончания Тайного совета сэр Дж. Картерет, лорд Бранкард, сэр Томас Гарви и я – в покои лорда Казначейства, куда явились также лорд-канцлер и герцог Албемарл. Я дал им подробнейший отчет по морским расходам и уведомил их, что флоту нужны деньги. К вящему моему удивлению, они воздели руки и закричали: «Как же нам быть?» Лорд Казначейства: «Что все это значит, мистер Пипс? Предположим даже, вы говорите правду, но что мне-то прикажете делать? Я отдал все, что у меня было. Почему люди не желают давать государству в долг? Почему они не доверяют королю так, как некогда доверяли Кромвелю? Почему наши нынешние военные трофеи не идут ни в какое сравнение с прошлыми?» И это все, что нам было сказано, с чем мы и ушли. Что весьма печально: Англия вступает в величайшую войну в своей истории, никому до этого дела нет, все пускается на самотек – как будет, так будет.

8 июня 1665 года

В тот день (3 июня 1665 года. – А. Л.), не дождавшись попутного ветра и лишив себя тем самым заметного преимущества, голландцы пошли на приступ. Граф Фелмет, Маскерри и мистер Р-д Бойл убиты на борту герцогского фрегата «Король Карл» – с одного выстрела. Их кровь и мозги залили герцогу лицо, а голова мистера Бойла угодила ему в челюсть – так говорят. Убиты граф Мальборо, Портленд, контр-адмирал Сэнсом, а также капитан Кирби и Эйблсон. Сэр Джон Лосон ранен в колено – из раны извлекли осколки, и он, скорее всего, оправится. Не успели его ранить, а он уже послал к герцогу сообщить, что надо менять капитана на «Королевском дубе». Герцог послал Джордана на «Святого Георгия», где он проявил чудеса храбрости. Капитан Джер. Смит на «Мэри» (он шел вторым после герцога) вклинился между «Королем Карлом» и капитаном Ситоном на «Урании»[6] (76 пушек, 400 человек), который поклялся взять герцога на абордаж. Убил Ситона, 200 человек в придачу и захватил корабль. Потерял 99 человек, причем из офицеров уцелели только он сам и лейтенант. В живых остался еще его штурман, которому оторвало ногу. Адмирал Опдам взлетел на воздух. Трамп убит и, говорят, Холмс тоже. Прочие их адмиралы, кроме Эверсона (которому нельзя доверять из-за его расположения к принцу Оранскому), убиты. Предполагается, что мы взяли или потопили 24 их лучших корабля. Убили и взяли в плен от восьми до десяти тысяч их людей; сами же потеряли, думаю, не больше 700. Величайшая победа в истории. Они обращены в бегство; около 43 кораблей скрылись за Текселом[7], другие рассеяны, мы их преследуем.

Радости моей нет предела. Сначала домой, затем в присутствие – ненадолго; далее к леди Пен, где всеобщее ликование. <…> Разожгли большой костер у ворот; от леди Пен вместе со всеми – к миссис Тернер, оттуда – на улицу. Дал мальчишкам 4 шиллинга – обрадовались необычайно. После чего – домой и в постель; на душе покойно, все мысли о победе – событие столь значительное, что никак не могу с ним свыкнуться.

4 июня 1666 года

Утром с сэром Дж. Меннзом и сэром У. Пенном – в Уайтхолл в карете последнего. В Уайтхолле нам сказали, что герцог в Сент-Джеймском парке; шли по парку и видели, как сотни людей прислушиваются к грохоту пушек с моря. Переговорив с герцогом, мы с сэром У. Пенном отправились домой и не успели приехать, как мне сообщили, что со мной хотят говорить «двое с флота». Спускаюсь и вижу мистера Дэниэля: лицо черное, как у трубочиста, весь в грязи, смоле, дегте и порохе, одежда разорвана в клочья, правый глаз залеплен. Вместе с товарищем, у которого поврежден был левый глаз, он вернулся с флота в пять часов утра. Сегодня, в два ночи, их, вместе с еще двадцатью ранеными, увезли на шлюпке с «Короля Карла». Те, кто еще мог держаться в седле, в три утра сели на почтовых лошадей и были здесь между одиннадцатью и двенадцатью. Я немедля посадил их в карету и отвез в Сомерсет-Хаус-Стерз, запасся там водой (по дороге все провожали нас глазами, сообразив, что мои спутники – моряки, и на всех лицах запечатлелся вопрос: есть ли новости?), привез их в Приви-Стерз, оставил у мистера Ковентри (самого его дома не было), сам же отправился в парк к государю сообщить, что в пять утра герцог Албемарл был жив и что принц Руперт двинулся ему на подмогу и присоедился к его флоту около 7 утра. Государь, очень обрадовавшись такому известию, взял меня за руку и заговорил со мной об этом, – я же постарался дать ему самый подробный отчет, какой только мог, после чего он попросил привести к нему двух спасшихся моряков и с этими словами вошел в дом, а я поехал за моряками и доставил их в приемную, где они поведали государю, как обстояло дело.

Сражение

В пятницу мы обнаружили голландский флот стоящим на якоре между Дюнкерком и Остенде и заставили его сняться с места – у них было около 90 кораблей, у нас меньше 60. Мы дали им бой и обратили в бегство, покуда им на помощь не пришло еще 16 кораблей, и бой завязался вновь. Сражение продолжалось до ночи и, возобновившись наутро, часов в пять, длилось до семи вечера, и вчера утром началось опять и продолжалось до четырех часов – они гнались за нами бо́льшую часть субботы и весь вчерашний день, мы же постыдно бежали. Сам герцог и двое матросов сели в шлюпку, и тут вдали показался флот принца, ввиду чего Де Ройтер созвал небольшой совет, на котором решено было разделить их флот на две флотилии – 40 кораблей в одной и 30 в другой (вначале их флот насчитывал 90 кораблей, но за эти дни сократился примерно до 70); большая флотилия должна была преследовать герцога, меньшая – дать бой принцу. Принц, однако, соединился с Албемарлом, и голландцы, вновь объединившись, двинулись в сторону своего берега, мы – за ними. Каков же будет исход сегодняшнего сражения, гул которого до нас доносится, мы покамест не знаем. Герцог вынужден был, потеряв паруса и оснастку, встать в пятницу на якорь. Из известных людей ранен лишь сэр У. Кларк, который потерял ногу, однако держался молодцом. Получил легкое ранение в бедро и герцог.

Король достал из кармана монет двадцать золотом и вручил их Дэниэлю – ему самому и его спутнику. И с этим ушел, весьма довольный отчетом о сражении и об успехе (прибытии принца), коим оно завершилось, хотя герцог, похоже, вновь отступает. Король распорядился, чтобы о мистере Дэниэле и его спутнике позаботились, и мы расстались.

1 июля 1666 года

Несколько раз в Тауэр – по делам новобранцев[8]; последний раз – в двенадцать ночи, когда их сажали на корабли. Но, Боже, как же плакали бедные женщины! В жизни не доводилось мне видеть более естественного выражения чувств, чем в эти минуты; некоторые горько оплакивали свою судьбу, подбегая к рекрутам, которых вели на корабли; они искали своих мужей и рыдали вслед каждому отходящему судну, провожая его глазами, покуда он был различим в лунном свете. От их криков у меня разрывалось сердце, тяжко было наблюдать за тем, как трудолюбивых, толковых мужчин отрывают от жен и детей и без всякого предупреждения уводят невесть куда, к тому же, наперекор всем законам, не заплатив. Какова тирания!

4 июля 1666 года

По словам сэра У. Пенна, надлежит, чтобы не проиграть войну, исправить три вещи:

1. Мы должны сражаться в линию, мы же сражаемся беспорядочно, отчего и терпим поражение; тогда как голландцы сражаются иначе, да и мы всякий раз, когда бьем их, – тоже.

2. Мы не должны в приступе отчаянья покидать корабли наши, ибо из-за этого, когда нет более никакой надежды на помощь, корабль достается противнику.

3. Если корабль поврежден незначительно, капитан не должен по своей воле возвращаться в гавань; его следует, насколько это возможно, переоснастить, заделать пробоины и оставаться в море – многие же наши корабли ретировались с очень небольшими повреждениями.

Сказал он также, что нашим капитанам и даже адмиралам не грех учиться науке командования флотом, делиться друг с другом опытом. По его словам, один наш флотоводец даже не знал, какие паруса ставить по ветру, а какие – против. Говорит, что только страхом и паникой можно объяснить их бегство на «Скакуне»; чудо еще, что не все тогда погибли.

10 июля 1666 года

Встал – и в присутствие, где просидел все утро. В полдень – домой обедать, затем вновь в присутствие: весь двор забит женщинами (кажется, их более 300), пришедшими получить деньги за мужей и друзей, что взяты в голландский плен. Они так возмущались, так проклинали и поносили нас, что мы с женой поначалу не решались даже отправить нашему повару оленину для пирога, коим собирались вечером ужинать, – из страха, как бы они ее себе не присвоили, однако ж все, слава Богу, обошлось. Улучив момент, когда они отошли в сторону, я проскользнул к себе в контору и трудился до вечера. Вскоре, однако, женщины вновь вернулись в сад, подошли к окну моего кабинета и принялись мне докучать; признаюсь, жалобы их на отсутствие денег были столь проникновенны, они столь красноречиво излагали мне бедственное положение детей своих и мужей, говорили, сколько всего они сделали, как пострадали за короля, как жестоко мы с ними обошлись, как хорошо, благодаря денежному пособию своих хозяев, живется здесь пленным голландцам и как тяжко, напротив, приходится в Голландии их мужьям, – что я их искренне пожалел и готов был расплакаться вместе с ними; помочь между тем я им не в силах; однако ж, когда почти все разошлись, подозвал к себе одну из них (она ничего не требовала, только жаловалась и оплакивала своего мужа) и дал ей немного денег; удалилась со словами, что будет за меня Бога молить.

19 декабря 1666 года

Видел, как на Тауэр-Хилл собралась толпа из 300–400 моряков; один из них забрался на груду кирпичей и, насадив носовой платок на палку, принялся ею махать, сзывая всех к себе. Услышав громкие крики и не на шутку перепугавшись, поспешил домой, после чего, удостоверившись, что все стихло, вышел вновь и отправился к сэру Роберту Вайнерсу. <…> По дороге обратно услышал, что около 1000 матросов вооружились и вышли на улицы. В великом страхе – домой, полагая, что у дома моего суматоха, и боясь, как бы не разграбили мое добро, – но Бог милостив. Вскоре, впрочем, сэр У. Баттен и сэр Р. Форд известили меня, что матросы прорвались в тюрьмы, дабы освободить других матросов, что герцог Албемарл вооружен, равно как и вся гвардия на другом конце города; и что герцог Албемарл будто бы ушел с войском в Уопинг – усмирять матросов. Каков позор для всех нас!

12 марта 1667 года

Сегодня обнаружил у себя во дворе умирающего от голода матроса. Он едва дышал; я дал ему полкроны и распорядился, чтобы он смог получить по своему «билету» деньги[9].

12 июня 1667 года

Клерк сэра У. Ковентри Поуэлл сообщил мне, что он слышал при дворе плохую новость: будто голландцы прорвали нашу оборону под Чэтемом, отчего я пришел в полное смятение. В Уайтхолл, дабы выяснить правду; подымаюсь по лестнице в парке и слышу разговор двух лакеев: плохие, говорят, новости, у всех придворных глаза на мокром месте. Решил, что внутрь не пойду, – лучше им на глаза не показываться, повернул обратно и скользнул в карету. Засим домой, где все мы в большой тоске, ибо слухи полностью подтвердились: голландцы прорвали нашу цепь и сожгли наши корабли, в том числе и «Короля Карла»; прочие подробности мне неизвестны, но нет сомнений, что весьма печальны и они.

13 июня 1667 года

Только встал, как печальные известия подтвердились полностью: голландцы захватили «Короля Карла» и флот их вошел в Темзу. И то и другое повергло меня в такой ужас, что я тут же принял решение отправить отца и жену в деревню; не прошло и двух часов, как они, вняв моим уговорам, отбыли с 1300 гиней золотом на дне саквояжа. Господи, не дай им пропасть в дороге, помоги по приезде как следует припрятать нажитое! Сердце у меня по-прежнему не на месте. После их отъезда только и думал о том, как поступить с остальной суммой. <…> Надел пояс, в который не без труда вложил 300 гиней золотом с тем, чтобы в случае чего не остаться совсем без гроша. Ибо сдается мне, что в любом государстве, кроме разве нашего, людям, которые кажутся (ведь на деле мы таковыми не являемся) столь же виновными, сколь и мы, непременно перерезали бы глотки.

14 июня 1667 года

Говорят, что вчера на улицах Вестминстера кричали: «Парламент! Созвать парламент!» Убежден, за такую неудачу придется расплачиваться кровью. Пока не слышно, чтобы голландцы вошли в Грейвзенд, что чудо, однако еще большее чудо, что по сей день мы не имеем никаких известий из Чатема ни от лорда Браункера, ни от П. Петта, ни от Дж. Меннза; мне стыдно оттого, что я лишен возможности отвечать всем тем, кто приходит с вопросами; в присутствии я совершенно один и, признаться, рад, что нахожусь здесь, возле дома и вне опасности, – и в то же время служу государю верой и правдой.

2 января 1668 года

Встал – и в карете в Уайтхолл, где предстал перед государем и герцогом Йоркским в покоях герцога Йоркского вместе с остальными членами Военно-морского совета, а также многими командующими флотом. Мистер Рен шепнул мне на ухо, что герцог Албемарл сместил многих командующих, среди прочих капитана Баттса, который, по словам герцога Йоркского, моряк весьма отважный, о чем знают все. И что на его судно назначен другой капитан, которого незадолго до того выгнали за пьянство с корабля, где он был боцманом. <…> Услышав это, принц Руперт, он стоял рядом, повернулся ко мне и в раздражении заметил: «Если выгонять капитанов за пьянство, то можно и без флота, черт возьми, остаться! Разве тот, кто пьет, хуже в деле? Пусть бы наказывали, но зачем же с капитанского мостика снимать?»

Развлечения

8 апреля 1661 года

Дамы, я, капитан Петт и мистер Касл сели в барку и поплыли к «Монарху» – корабль произвел на нас большое впечатление; всю дорогу пели; среди прочих развлечений повел миледи (графиню Сандвич. – А. Л.), миссис Тернер, миссис Хемпсон и сестер Аллен на маяк, где стал их целовать, говоря, что беру, как полагается крупному чиновнику, поцелуями мзду, отчего очень смеялись, выпили несколько бутылок вина, ели говяжий язык и пр. Засим – домой ужинать и, вволю повеселившись, – спать.

30 июля 1663 года

В городе только и разговоров что о величайших соревнованиях по бегу, каковые имели место сегодня в Банстед-Даунз между Ли, ливрейным лакеем герцога Ричмондского, и неким кровельщиком, знаменитым бегуном. И Ли взял верх – хотя и государь, и герцог Йоркский, почти все ставили на кровельщика три, даже четыре против одного.

4 сентября 1663 года

Велел жене побыстрее собираться[10], повез ее в экипаже на Варфоломеевскую ярмарку[11] и показал пляшущих на веревке мартышек, что было бы забавно, если б не являло собой зрелище довольно гнусное. Были там и лошадь с копытами, похожими на бараньи рога, и гусь на четырех ногах, и петух на трех. Оттуда – в другое место, где видели немецкие заводные игрушки: «Поклонение Деве Марии», а также несколько сюжетов из Ветхого Завета; главное же, там было море – с Нептуном, Венерой, русалками и Купидоном верхом на дельфине, причем море волновалось.

4 сентября 1663 года

Около часа дня – к Пови; сели обедать: я, он, его жена, которую я видел впервые (красивая старуха, на чьи деньги он живет, и живет неплохо!). После обеда спустились в новые его погреба; красиво: арки, приспособления под бочки и бутылки, в комнате по соседству – грот и фонтан, который летом будет чрезвычайно приятен. Надоедает, однако, наблюдать за тем, как он всем этим кичится, как все расхваливает и ждет, чтобы все восхищались его погребами, каковые, впрочем, весьма того заслуживают.

21 декабря 1663 года

Привлеченный расклеенными по городу афишами отправился на Шу-Лейн поглядеть на петушиный бой, чего прежде не видывал ни разу. Боже, кого там только не было, народ самый разнообразный, от члена парламента Уайлдса (в бытность Робинсона лордом-мэром он был помощником коменданта Тауэра) до самых бедных подмастерьев; булочники, пивовары, мясники, ломовые извозчики и прочий сброд; кричат, сквернословят, поносят друг друга, бьются об заклад. Довольно скоро мне все это изрядно надоело, однако один раз побывать на подобном спектакле стоило; любопытно было наблюдать за этими несчастными созданиями, как отчаянно они сражаются, пока не падают на стол замертво, как наносят противнику удар, находясь уже на последнем издыхании, – ни смертельная усталость, ни тяжкие раны не дают им право пойти на попятный. Другое дело – домашний петух: стоит сопернику клюнуть его хорошенько, как он обращается в бегство – такому ничуть не жалко свернуть шею. Этого же, лишись он даже обоих глаз, непременно сохранят для потомства, ведь от него родятся бойцы – столь же доблестные и беззаветные. И еще одно показалось мне любопытным: как это люди столь низкого достатка, у которых вид такой, будто им и на кусок хлеба не хватает, преспокойно ставят и проигрывают по три-четыре гинеи зараз, после чего как ни в чем не бывало ставят столько же на следующий кон, то бишь бой, спуская таким манером по 10, а то и 20 гиней за день.

6 июля 1664 года

Встал очень рано, жена – тоже, собрались и около восьми, захватив несколько бутылок вина и пива и говяжьи языки, – к нашей барке в Тауэр, откуда вместе с мистером Пирсом, его женой и сестрой, а также с миссис Кларк, ее сестрой и кузиной – в Хоуп; всю дорогу играли в карты, развлекались и очень веселились. В Хоуп приплыли около часа, показывал им корабли, угощались анчоусами и свиным окороком, и примерно через час, играя в карты и развлекаясь, – в обратный путь; в Гринвиче миссис Кларк, моя жена и я сошли на берег, я – в пивную, они – по делам; далее опять по воде; показал им прогулочную шлюпку короля, засим, уже в темноте, – домой в Бридж и, под дождем, пешком, – в Бэр, где посадил их в лодку, вернулся к жене и – на Тауэрскую верфь, откуда – домой. Остался премного доволен компанией, особенно миссис Пирс – она прехорошенькая, лучшего личика не видал я за всю жизнь ни у одной женщины, ни молодой, ни старой, да и у младенца тоже. Кузина миссис Кларк отлично поет, однако держится излишне самоуверенно. Миссис Кларк тоже недурна, но слишком высокого о себе мнения; вдобавок любит покрасоваться, одевается меж тем дурно и излишне пестро. Барка мне, увы, обошлась очень дорого, что огорчительно. А впрочем, заплатить пришлось всего-то раз, зато теперь Пирс – мой должник.

15 августа 1664 года

По дороге домой заехал на Чаринг-Кросс посмотреть на Большого Голландца. Даже в шляпе я свободно прохожу у него под рукой и не могу дотянуться кончиками пальцев до его бровей, даже встав на цыпочки. Вместе с тем это красивый, хорошо сложенный мужчина, а жена его – миниатюрная, однако ж миловидная голландка. Верно, у него высокие каблуки, но не сказать чтобы очень, вдобавок он всегда носит тюрбан, отчего кажется еще выше, хотя, как уже было сказано, высок и без того.

5 октября 1665 года

Мистер Эвелин показал мне свои сады, каковые, из-за разнообразья зеленых растений и живой изгороди из остролиста, – лучшее, что я видел в жизни. Оттуда в его карете – в Гринвич, после чего – в присутствие; дорогой услаждали себя беседой о всевозможной растительности.

День благодарения, 14 августа 1666 года

Днем – в присутствии; вечером пригласили на пирог с олениной целую компанию: мистера Бейтлира и его сестру Мэри, миссис Мерсер, ее дочь Анну, мистера Ле Брюна и У. Хьюерса. Ужинали и очень веселились. Часов в девять – к миссис Мерсер, где ее сын и другие мальчишки ждали нас с шутихами и воздушными змеями. Пускали фейерверки (вместе с леди Пэгг Пенн и Нэн Райт) и развлекались до двенадцати ночи, обжигая друг друга и прохожих; вымазывали друг друга свечным жиром и сажей, покуда не стали черными как черти; засим – ко мне, изрядно выпили, поднялись наверх и пустились танцевать (У. Бейтлир отлично танцует), после чего он, я и некто мистер Банистер (он со своей женой также к нам присоединился) переодевались в женское платье; Мерсер же, нарядившись под мальчика в костюм Тома, сплясала джигу, а Нэн Райт, моя жена и Пегг Пенн нацепили пудреные парики. Веселье продолжалось до 3–4 утра.

15 августа 1666 года

После обеда с женой и миссис Мерсер – в Медвежий садок, где я не был, если не ошибаюсь, много лет; наблюдал травлю быка собаками. Зрелище, надо сказать, дикое, преотвратное. С нами в ложе было немало хвастунов и забияк (и один, явно благородных кровей, спустился в яму и поставил деньги на собственную собаку, что джентльмену, по-моему, не пристало), и все пили вино, прежде всего за здоровье Мерсера, к чему я присоединился с большим удовольствием.

27 мая 1667 года

В Медвежий садок народу набилось столько, что не протиснуться; пришлось идти через пивную и яму, где травят медведей. Влез на табурет и наблюдал за боем: сошлись мясник и лодочник, дрались беспощадно. Инициатива с самого начала принадлежала мяснику, пока наконец лодочник не выронил шпагу, и мясник, то ли не заметив, что противник безоружен, то ли еще по какой причине, рассек ему запястье, так что больше лодочник драться был не в состоянии. Не прошло и минуты, как на площадку выбежала целая орава лодочников отомстить мяснику за запрещенный прием и целая толпа мясников, дабы не дать в обиду товарища, хотя большинство собравшихся и ругало его; завязалась потасовка, в ход с обеих сторон пошли кулаки, палки, ножи. Смотреть на это было одно удовольствие, но я стоял в самом центре и боялся, как бы не досталось и мне. В конце концов дерущихся растащили, и я уехал в Уайтхолл.

28 мая 1667 года

Внезапно пришел Крид, и мы с ним – в лодку и по воде в Фоксхолл, а оттуда пешком в Спринг-Гарден; много народу, погода и парк превосходны. Ходить сюда и приятно, и ненакладно, расходы здесь невелики, можно и вовсе ничего не тратить; слушаешь пенье соловья и других птиц, и не только птиц: тут тебе и скрипка, и арфа, и варган; слышен смех, прогуливается знать – смотреть одно удовольствие. Среди прочих попались мне на глаза две весьма миловидные девицы, гулявшие в полном одиночестве. Заметив это, несколько повес принялись их преследовать; бедняжкам пришлось спасаться бегством; стоило им в целях безопасности присоединиться к компании прогуливавшихся здесь же дам и господ, как преследователи отступились; в конце концов они выбежали на берег, сели в лодку и исчезли. Подобная выходка возмутила меня, и, хоть драться я был не расположен, мне искренне хотелось прийти бедняжкам на помощь.

14 июля 1667 года

Встали с женой около четырех утра, начали собираться; пришла, как и договаривались, миссис Тернер; сидел и разговаривал с ней внизу, покуда жена одевалась, – собралась, отчего я был крайне раздосадован, лишь к пяти часам. Взяли с собой несколько бутылок вина и пива и холодную дичь и – в карету, запряженную четверкой лошадей, коей запасся я накануне. День выдался прекрасный, всю дорогу в Эпсом говорили без умолку, в основном про глупость и зазнайство миссис Лоутер: требует, чтобы за ней носили шлейф. Дорога прекрасная, хоть и пыльная. В Эпсоме – около 8 утра, вышли у целебного источника, где большое стечение народа. Воду пил только я. После обеда женщины, У. Хьюер и я – в Даунз, где паслось стадо овец: зрелище прелестное и вместе с тем трогательное. Вдали от домов и людей сынишка пастуха читал своему отцу Библию. Попросил его прочитать какой-нибудь отрывок и мне, и мальчик принялся читать, как это бывает у детей, с искусственной интонацией, чем привел меня в восторг. Дал ему монетку и подошел к отцу, разговорились, оказалось, что в свое время он был слугой в доме моего кузена Пипса. Рассказал мне, что сталось с остальными слугами, и очень порадовался, что мне понравилось, как читает вслух его малыш. Стал молить за него Бога – настоящий библейский старец (потом еще дня два-три я размышлял на досуге, как же стар все-таки наш мир). На нем двухцветные шерстяные вязаные чулки и башмаки с железными набойками на носке и пятке и с большими гвоздями на подошве. На наш вопрос, к чему ему набойки и гвозди, пастух ответил: «В Даунзе, видите ли, полно камней, вот и приходится подбивать башмаки. Наступишь на камень – он и отлетит». Дал старику монетку, за что он долго меня благодарил, я же попробовал разбросать камни его пастушьим посохом. <…> Разговор с этим бедным человеком доставил нам немалое удовольствие. На обратном пути миссис Тернер собрала в поле букет ноготков, красивее которых я в жизни своей не видел, после чего, сев в карету, проехали через лес мистера Меннза посмотреть на дом мистера Эвелина, а оттуда – в наш трактир. По дороге остановили бедную женщину с ведром молока, и я, подливая его в свой позолоченный бокал, пил, покуда не утолил жажду, – молоко лучше всяких сливок; потом – в трактир, где съел миску сливок – кислых, отчего ел без малейшего удовольствия. Засим, уплатив за постой, часов в семь вечера отбыли; дорогой наблюдали за тем, как прогуливаются на свежем воздухе люди – целыми семьями: муж, жена и ребенок. Солнце село, и мы, наслаждаясь вечерней прохладой, вспомнили события прошедшего дня. Миссис Тернер очень понравилось мое решение никогда не покупать загородный дом, а вместо этого завести собственный выезд и иногда по субботам выезжать за город – сегодня в одно место, завтра в другое; такой досуг и разнообразнее, и обойдется дешевле, и хлопот доставит меньше. Меж тем совсем стемнело, и нам на глаза стали попадаться светлячки – очень красиво.

2 сентября 1667 года

Отправился на теннисный поединок: принц Руперт и некий капитан Кук играли против Бэба Мэя и старшего Чичли; на матче, в котором встретились лучшие, по моему разумению, игроки королевства, присутствовали государь и весь двор. Но вот что примечательно: когда утром государь играл в теннис, я обратил внимание на весы, их несли за ним следом; как мне объяснили, весы эти предназначались для того, чтобы король мог после игры взвеситься; днем же мистер Ашбернхем сообщил мне, что государь, из чистого любопытства, имеет обыкновение взвешиваться и до, и после игры, дабы выяснить, насколько он похудел; в этот раз государь потерял четыре фунта с половиною.

8 октября 1667 года

В Одли-Энд[12]; обошли не без удовольствия весь дом и сад. Дом и впрямь очень хорош, однако хуже, чем показался мне в первый раз. В особенности же нехороши потолки, расписаны куда хуже, чем у лорда-канцлера. Хотя с улицы дом кажется на редкость красивым, лестница внутри весьма жалкая. Картин очень много, но по-настоящему хороша только одна: портрет Генриха VIII кисти Гольбейна. Красивых портьер во всем доме – тоже ни одной, все старые, я бы у себя их ни за что не повесил, да и мебель, кровати и все прочее тоже не в моем вкусе. А вот галерея хороша, особенно же винные погреба, куда мы спустились и выпили много отличного вина; прекрасные в самом деле погреба! Выпив, распевали с женой песни, а затем поднялись в сад и ели много винограда, взяли даже с собой, после чего отбыли восвояси, премного довольные увиденным, хотя и не в той степени, в какой можно было ожидать, – первое впечатление от дома оказалось обманчивым.

1 января 1668 года

Встретился с мистером Брисбейном, и, коль скоро я давно уже вознамерился отправиться на Рождество в игорный дом (чего никогда прежде не делал), он отвел меня к королевскому конюшему, где игра начиналась около восьми вечера. Надо было видеть, сколь по-разному реагировали игроки на проигрыш: одни сквернословили и проклинали судьбу, другие лишь что-то бурчали себе под нос, третьи же и вовсе не выдавали своих чувств. Надо было видеть, как на протяжении получаса одним беспрерывно везло, другие же, напротив, не выиграли ни разу. Надо было видеть, с какой легкостью выигрывались и проигрывались 100 гиней (игра шла только на гинеи). Надо было видеть, как два-три пьяных джентльмена клали на кон один 22 монеты, другой – 4, третий – 5, а затем, увлекшись игрой, забывали, кто какую внес сумму, и тот, кто поставил 22 гинеи, пребывал в полной уверенности, что денег у него было ничуть не больше, чем у остальных. Надо было видеть, какое существует многообразие способов заговорить отвернувшуюся от вас фортуну: одни с важностью требовали подать им новые кости, другие пересаживались, третьи пытались бросать кости по-новому, не так, как раньше, – и все это делалось с необычайным усердием, словно от этого хоть что-то зависело. Надо было видеть, как иные (например, сэр Льюис Дайвз, в свое время великий игрок), не будучи в состоянии, как встарь, играть на широкую ногу, приходят лишь за тем, чтобы наблюдать за игрой. Надо было слышать, как они ругались и поносили судьбу; так, один джентльмен, который должен был выбросить семерку и никак не мог этого сделать, в сердцах закричал, что пусть он будет проклят, если ему впоследствии хотя бы раз удастся выкинуть семерку, – столь велико было его отчаянье; другие же без всякого труда выбрасывали злополучную семерку по нескольку раз кряду. Надо было видеть, как люди самого благородного происхождения садятся играть с представителями низших сословий и как люди в самом затрапезном платье с легкостью проигрывают по 100, 200 и 300 гиней. <…> Я очень рад, что повидал все это, и надеюсь еще до окончания Рождества зайти сюда вновь, когда смогу задержаться подольше, ибо настоящая игра начинается не раньше 11–12 ночи, что позволило мне сделать еще одно любопытное наблюдение. Один из игроков, который за самое короткое время выиграл немалую сумму (кажется, 100 гиней), чертыхаясь, заявил в ответ на поздравления: «Будь проклята эта удача! Она пришла ко мне слишком рано. Приди она часа через два – дело другое; но больше мне уже так не повезет, черт возьми!» Вот какому нечестивому, безумному досугу они предаются! Что же до меня самого, то я наотрез отказался испытывать судьбу, хотя Брисбейн уговаривал меня как мог, уверяя, что в первый раз не проигрывал еще никто, ибо дьявол слишком коварен, чтобы отбивать охоту у новичка; он предложил мне даже 10 гиней в долг, дабы я мог рискнуть, однако я отказался и уехал.

21 декабря 1668 года

Отправился в Холборн, где лицезрел женщину с бородой, маленького роста, неказистую датчанку по имени Урсула Дайен; на вид ей лет сорок, голос как у маленькой девочки, а борода как у взрослого мужчины – черная, с проседью. Моей жене предложили представить дальнейшие доказательства, в коих отказывали присутствовавшим мужчинам, однако, чтобы убедиться, что это и в самом деле женщина, достаточно было услышать ее голос. Борода начала у нее расти лет в семь и была впервые сбрита всего семь месяцев назад; сейчас же она густая, косматая, больше, чем у любого мужчины. Зрелище, признаться, странное и необычайно любопытное.

24 марта 1669 года

День выдался ясный, но холодный и ветреный; с удовольствием смотрел на Медуэй – быстрая, бурная речка; места очень живописные. Оттуда в Медстоун, где давно уже хотелось побывать; бродил по городу, забрался на колокольню, вид оттуда – красивее некуда; затем, спустившись, повстречал в городе старика чесальщика льна; зашел вместе с ним в амбар, дал ему денег и с интересом наблюдал, как он чешет лен, – никогда прежде ничего подобного не видел. Купил и отослал в наш трактир «Колокол» свежей рыбы. Обошел весь город, нашел его одним из самых красивых городов, где только приходилось бывать, – хоть он и невелик, люди в нем видные, приметные. Затем – в трактир, где отлично пообедал, после чего пригласил цирюльника: этим вечером надлежало мне быть у миссис Аллен, и, пробыв в трактире до четырех, отбыл. Ехал в одиночестве, по дороге вышел посмотреть на саксонский памятник – говорят, в честь короля. Это три камня, поставленных стоймя, а четвертый, самый большой, положен сверху; памятник очень велик, хотя и меньше, чем в Солсбери[13]; сооружение очень древнее – хорошо, что повидал.

Дела семейные

19 августа 1660 года

Пошел привести в порядок свои бумаги и, обнаружив разбросанные вещи жены, разгневался…

6 ноября 1660 года

Перед сном, уже в постели, повздорили с женой из-за собаки, которую по моему приказу заперли в чулане, ибо она изгадила весь дом. Всю ночь провели в ссоре. Приснился сон, будто жена моя умерла, отчего дурно спал.

9 ноября 1660 года

Среди прочего миледи (графиня Сандвич. – А. Л.) очень меня уговаривала не экономить на жене, и мне показалось, что говорилось это серьезнее обычного. Мне ее слова пришлись по душе, и я решил подарить жене кружевной воротник. Беседовали на разные темы, отчего получали немалое удовольствие.

11 ноября 1660 года

В Уордроб, где миледи, как оказалось, уже подыскала моей жене кружевной воротник за 6 фунтов. Очень рад, что обойдется он мне не дороже, хотя про себя подумал, что и это не так уж мало. Да поможет мне Бог упорядочить свои расходы и расходы жены, дабы расточительность моя не нанесла урон ни моему кошельку, ни моей чести.

11 апреля 1661 года

Часов в девять утра, позавтракав, отправились верхом из Чатема в Лондон. Из всех путешествий, какие только доводилось совершать, это было самым веселым, и меня переполняло непривычное чувство радости жизни. <…> Несколько раз спрашивал встречавшихся нам по дороге женщин, не продадут ли они мне своих детей – не согласилась ни одна; некоторые, правда, предлагали отдать мне ребенка на время, если бы это меня устроило.

23 сентября 1661 года

Взяли лошадь и еще до обеда приехали в Болдуик на ярмарку. Съели по куску свинины, за что с нас спросили по 14 пенсов – неслыханно дорого! Оттуда в Стивнедж и, переждав ливень, – в Уэллинг, где нас отлично накормили и отвели на ночь в комнату с двумя кроватями. Спал поэтому один, и должен признаться, за всю жизнь не спалось мне так хорошо и вольготно; время от времени, правда, просыпался от шагов за дверью и от шума дождя, который шел всю ночь, однако потом тут же засыпал вновь. Никогда прежде не было у меня так покойно на душе. И у жены, по ее словам, – тоже.

19 ноября 1661 года

Все утро – в присутствии; по возвращении обнаружил в спальне наедине с моей женой мистера Ханта, что, прости господи, запало мне в душу. Припомнил, однако, что сегодня – день стирки, камин во всем доме горел только в спальне, а на улице холодно, – и успокоился.

2 ноября 1662 года

Долго и с удовольствием беседовал в постели с женой, которая ни разу еще, благодарение Господу, не доставляла мне больше радости, чем теперь. Сейчас она как никогда прежде заботлива, послушна и экономна и, если не давать ей действовать по своему усмотрению, будет оставаться таковой и впредь. Домашняя хозяйка она бесподобная.

29 декабря 1662 года

Допоздна разговаривал с женой о супруге доктора Кларкса и о миссис Пирс, коих мы недавно у себя принимали. Очень сожалею, что у жены моей так по сей день и нет сносной зимней одежды; стыдно, что она ходит в тафте, тогда как весь свет щеголяет в муаре. Засим помолились и в постель. Но ни к какому решению так и не пришли – придется ей и впредь ходить в том же, в чем и теперь.

6 января 1663 года

Вечером – дома с женой, все хорошо. Жаль только, что сегодня она забыла в карете, в которой мы ехали из Вестминстера (где ночевали), свой шарф, а также белье и ночную рубашку. Надо признать, что следить за свертком велено было мне, – и все же в том, что я не забрал его из кареты, виновата она.

9 января 1663 года

Сегодня жена опять заговорила о том, что ей нужна компаньонка; водить дружбу с прислугой – ее только портить, да и компании у нее нет (что чистая правда); засим позвала Джейн и, вручив ей ключи от комода, велела достать оттуда пачку бумаг. Взяла копию давнего своего письма ко мне (оригинал я в свое время читать не пожелал и сжег), в котором жаловалась на жизнь, и принялась читать его вслух. Жизнь у нее, дескать, одинокая, скучная и проч. Писано по-английски и может, попади оно в посторонние руки, стать достоянием гласности, в связи с чем приказал ей это письмо порвать, от чего она отказалась. Тогда выхватил его у нее из рук и порвал сам, после чего отобрал пачку бумаг, вскочил с постели, натянул штаны и запихнул бумаги в карман, дабы она не могла ими завладеть. Засим, надев чулки и халат, стал вынимать из кармана письма и, превозмогая себя, по одному рвать их у нее на глазах, она же рыдала и упрашивала меня не делать этого. <…>

29 июня 1663 года

В Вестминстер-холле разговорился с миссис Лейн и после всех рассуждений о том, что она, дескать, более с мужчинами дела не имеет, в минуту уговорил ее пойти со мной, назначив ей встречу в Рейнском винном погребе, где, угостив омаром, насладился ею вдоволь; общупал ее всю и нашептал, что кожа у нее, точно бархат, и действительно ляжки и ноги у нее белы, как снег, но, увы, чудовищно толстые. Утомившись, оставил ее в покое, но тут кто-то, следивший за нами с улицы, крикнул: «Кто вам дал право целовать сию благородную особу, сэр?» – после чего запустил в окно камнем, что привело меня в бешенство; остается надеяться, что всего они видеть не могли. Засим мы вышли с черного хода незамеченными и расстались.

27 августа 1663 года

Утренняя беседа с женой, в целом приятная, немного все же меня огорчила; вижу, что во всех моих действиях она усматривает умысел; будто я неряшлив специально, чтобы ей было чем заняться, чтобы она целыми днями сидела дома и о развлечениях не помышляла. Жаль, что это ее заботит, однако в ее словах есть доля истины, и немалая.

6 декабря 1663 года

Всю первую половину дня занимался с женой арифметикой; научилась сложению, вычитанию и умножению, с делением же повременю – покамест начнем географию.

4 июля 1664 года

Вернувшись домой, обнаружил, что жена по собственному разумению выложила 25 шиллингов за пару серег, от чего пришел в ярость; кончилось все размолвкой, наговорили друг другу невесть что; я и помыслить не мог, что жена моя способна отпускать подобные словечки. Припомнила она мне и наш разъезд, чем крайне мне досадила. Пригрозил, что поломаю серьги, если она не отнесет их обратно и не получит назад свои деньги, с чем и ушел. Спустя некоторое время бедняжка послала служанку обменять серьги, однако я последовал за ней и отправил домой: мне довольно было и того, что жена одумалась.

26 июля 1664 года

<…> Время провели очень весело; когда женщины, отдав вину должное, встали из-за стола и поднялись наверх, я отправился за ними следом (из всех мужчин один я) и, заведя разговор о том, что у меня нет детей, попросил научить меня, как их завести, на что они ответили согласием и, от души веселясь, дали мне следующие десять советов: 1. Не обнимай жену слишком крепко и слишком долго; 2. Не ешь перед сном; 3. Пей настой шалфея; 4. Не брезгуй красным вином; 5. Носи тонкие подштанники из грубого полотна; 6. Живот держи в тепле, спину в холоде; 7. На мой вопрос, когда этим лучше заниматься, вечером или утром, они ответили, что не утром и не вечером, а тогда, когда охота будет; 8. Жене – не слишком туго шнуровать корсет; 9. Мне – пить крепкое пиво с сахаром; <…> Последнее же правило самое главное: ложиться головами в изножье кровати или, по крайней мере, поднимать изножье и опускать изголовье. Необычайно забавно.

29 сентября 1664 года

Вернувшись сегодня вечером домой, принялся изучать счета моей жены; обнаружил, что концы с концами не сходятся, и рассердился; тогда только негодница призналась, что, когда нужная сумма не набирается, она, дабы получить искомое, добавляет что-то к другим покупкам. Заявила также, что из домашних денег откладывает на свои нужды, хочет, к примеру, купить себе бусы, чем привела меня в бешенство. Больше же всего меня тревожит, что таким образом она постепенно забудет, что такое экономная, бережливая жизнь.

19 декабря 1664 года

Вчера вечером легли рано и разбужены были под утро слугами, которые искали в нашей комнате ключ от комода, где лежали свечи. Я рассвирепел и обвинил жену в том, что она распустила прислугу. Когда же она в ответ на это огрызнулась, я ударил ее в левый глаз, причем настолько сильно, что несчастная принялась голосить на весь дом; она пребывала в такой злобе, что, несмотря на боль, пыталась кусаться и царапаться. Я попробовал обратить дело в шутку, велел ей перестать плакать и послал за маслом и петрушкой; на душе у меня после этого было тяжко, ведь жене пришлось весь день прикладывать к глазу припарки; глаз почернел, и прислуга это заметила.

5 августа 1666 года

Встал и отправился в «Старый лебедь», где встретился с Бетти Майкл и ее мужем; Бетти, за спиной у su marido[14] удостоила меня двумя-тремя жаркими поцелуями, чем привела в совершеннейший восторг.

14 февраля 1667 года

Сегодня утром, когда я одевался, к постели моей жены подошел малютка Уилл Мерсер и в доказательство, что он ее Валентин, принес ей синюю бумагу, на которой собственноручно вывел золотом, причем очень красиво, ее имя. В этом году я тоже Валентин моей жены, и обойдется мне это в 5 фунтов, каковые бы я, не будь мы Валентинами, отложил.

17 февраля 1667 года

Митчелл с женой нанесли нам визит, много пили и смеялись, после чего – вечер был прекрасный, светила луна – Митчеллы и я отправились кататься на лодке. К своему огорчению, видел, как всю дорогу ella жмется a su marido и прячет manos quando уо пытаюсь взять одну de los – так что в сей вечер у меня con ella ничего не получилось. Когда мы пристали к берегу, я под каким-то благовидным предлогом отправил муженька обратно a bateau, расчитывая урвать у нее пару baisers; взял было ее за руку, однако ella отвернулась, и, cuándo я сказал: «Мне нельзя tocar te?», с легким modo ответила: «Yo no люблю, когда меня трогают». Я сделал вид, что не заметил этого, после чего вежливо попрощался et su marido andar меня почти до самого mi casa[15], где мы и расстались. Вернулся домой раздосадованный, про себя, однако ж, решил, что еще не все потеряно.

25 февраля 1667 года

Долго лежал со своей страдалицей женой в постели; вспоминали, как она, бедняжка, покуда мы ютились в нашей комнатушке у лорда Сандвича, топила углем печку и стирала своими нежными ручками мое грязное белье, за что я должен любить ее и восхищаться ею всю жизнь. А также убеждать себя, что она способна делать все это и впредь, если только, по воле Господа, нам суждено опять впасть в нужду.

1 марта 1667 года

Перед обедом упросил жену спеть; бедняжка так фальшивила, что довела меня до исступления. Увидев, в какую пришел я ярость, она стала так горько плакать, что я решил: не буду более ее расстраивать, а попробую лучше научить петь, чем, безусловно, доставлю ей удовольствие, ведь учиться она очень любит – главным образом, чтобы угодить мне. С моей стороны крайне неразумно отбивать у нее охоту выучиться чему-то дельному. Ссора наша, впрочем, продолжалась недолго, и за стол мы сели помирившись.

8 мая 1667 года

Вернулся домой к обеду; у жены учитель музыки. Я так рад, что она, пусть и с опозданием, начинает играть на флажолете, что решил: буду в течение месяца-двух учиться у него и сам. Если только Господь пошлет моей жене и мне долгую жизнь, мы сможем в старости играть вместе.

4 июня 1667 года

Вечером – дома. Пели с женой на два голоса, после чего она ни с того ни с сего заговорила о своих туалетах и о том, что я не даю ей носить то, что ей хочется. В результате разговор пошел на повышенных тонах, и я счел за лучшее удалиться к себе в комнату, где вслух читал «Гидростатику» Бойля[16], пока она не выговорилась. Когда же она устала кричать, еще пуще сердясь оттого, что я ее не слушаю, мы помирились и легли в постель – в первый раз за последние несколько дней, которые она спала отдельно по причине сильной простуды.

27 сентября 1667 года

С утра – в присутствии, куда присылает за мной жена; возвращаюсь и вижу хорошенькую девушку, которую она хочет взять себе в компаньонки. И хоть девушка не столь красива, как описывала жена, она все же весьма хороша собой, настолько, что мне она должна понравиться, а потому, исходя из здравого смысла, а не из чувства, было б лучше, если бы она у нас не осталась, дабы я, к неудовольствию жены, ею не увлекся. <…>

1 октября 1667 года

Домой в карете. Дома пел и ужинал с женой, поглядывая украдкой на нашу красотку Деб Уиллет. Засим – в постель.

22 декабря 1667 года

Встал, оделся и спустился к себе просмотреть кое-какие бумаги. Тут входит Уиллет с поручением от своей хозяйки, и я впервые не удержался и ее поцеловал – уж больно она хорошенькая и очень мне по душе.

25 октября 1668 года

Вечером ужинал у нас Дж. Бейтлир; после ужина Деб расчесывала мне парик, что привело к величайшему несчастью, какое только выпадало на мою долю, ибо жена, неожиданно войдя в комнату, обнаружила девушку в моих объятиях, а мою manus sub su[17] юбками. На беду, я так увлекся, что не сразу жену заметил, да и девушка тоже. Я попытался было изобразить невинность, но жена моя от бешенства потеряла дар речи; когда же обрела его вновь, совершенно вышла из себя. В постели ни я, ни она отношения не выясняли, однако во всю ночь не сомкнули глаз; в два часа ночи жена, рыдая, сообщила мне под большим секретом, что она католичка и причащалась, что, разумеется, меня огорчило, однако я не придал этому значения, она же продолжала рыдать, касаясь самых разных тем, пока наконец не стало ясно, что причина ее страданий в увиденном накануне. Но что именно бросилось ей в глаза, я не знал, а потому счел за лучшее промолчать. <…>

1 мая 1669 года

В полдень – домой, обедать; жена – необычайно хороша в своем муаровом платье в цветах, которое она пошила два года назад; вся в кружевах – красотка, да и только! Хотя день выдался пасмурный, очень хотела в Гайд-парк (на Майский парад в Гайд-парке. – А. Л.), мне же велела надеть мой лучший камзол, что я и сделал. Выехали: на запятках лакеи в новых ливреях из сержа, в гривы и хвосты лошадей вплетены красные ленты, опоры покрыты лаком, поводья зеленые, все такое яркое, блестящее, что народ провожает нас взглядами. И то сказать, за весь день не видел я кареты красивее, наряднее нашей.

Дэниэль Дефо

(ок. 1660–1731)

Очерк Дефо «Буря, или Рассказ о невиданных разрушениях и несчастьях, вызванных недавно случившимся ужасающим ураганом, разразившимся на суше и на море» увидел свет 17 июля 1704 года и относится к жанру литературной мистификации, однако бурю как таковую Дефо не придумал. Жестокий ураган действительно пронесся над юго-западной Англией 26–27 ноября 1703 года и явился причиной многочисленных разрушений и человеческих жертв. Свидетельствуют о литературном подлоге и рассыпанные по тексту «Бури» говорящие фамилии: Джон Дайсер – то есть Джон-игрок в кости; Джон Селлер – Джон-торговец; миссис Гэппер – миссис Каша-во-рту; капитан Кроу – капитан Ворона и т. д.

Буря, или Рассказ о невиданных разрушениях и несчастьях, вызванных недавно случившимся ужасающим ураганом, разразившимся на суше и на море

До наступления полуночи ничто не предвещало сильной бури, а потому многие семьи решили отправиться на покой, хотя иные по причине задувшего к вечеру ураганного ветра не скрывали своей тревоги. Однако к часу, самое позднее к двум часам ночи, в постелях не остались даже самые хладнокровные из тех, кому свойственно испытывать чувство опасности. Рев же ветра усилился до такой степени, что, насколько мог уяснить себе из разговоров с лондонцами в последующие дни автор этих строк, очень многие боялись, что дома их не выдержат и развалятся.

Вместе с тем, несмотря на всеобщий страх оказаться под руинами собственных домов, никто не решился покинуть ходившие ходуном жилища, ибо сколь ни велика была опасность, угрожавшая всем находившимся под крышей, снаружи она была еще больше. Кирпичи, черепица и камни с крыш носились по улицам с такой скоростью, что не нашлось ни одного человека, который бы решился выйти за дверь, а ведь дома в любую минуту и в самом деле могли обрушиться.

Автор этих строк находился в то время в крепком кирпичном здании на окраине Сити, и трубы, упавшие на соседние здания, сотрясли наш дом с такой силой, что казалось, они падают прямо нам на голову. Меж тем всякая попытка распахнуть дверь и выбежать в сад сопряжена была с огромной опасностью, а потому все мы сочли за лучшее довериться всемогущему Провидению и, вместо того чтобы встретить смерть под открытым небом, покорно ждать, покуда буря нас заживо не похоронит под завалами, ибо ощутить себя в полной безопасности можно было лишь на расстоянии двухсот с лишним ярдов от любой постройки. И то сказать, ураган с легкостью срывал с крыш тяжелую черепицу, и кое-где, на самых широких улицах, мы замечали разбитые черепичными обломками окна. Автор собственными глазами видел, как черепица, сорванная с крыш на высоте тридцать-сорок ярдов, уходила в утоптанную землю на пять – восемь дюймов. Снесенные с более высоких домов обломки дерева, железа и свинцовые листы улетали гораздо дальше, о чем еще будет сказано.

Очень многие из опрошенных согласно заявили, что во время разбушевавшейся бури они явственно ощутили колебание земли; располагаем мы и несколькими подтверждающими это письмами. Однако, случись землетрясение на самом деле, его бы почувствовали все до одного; к тому же люди, его ощутившие, находились под крышей, а не под открытым небом и пребывали в такой панике, что вполне могли стать жертвой разыгравшегося воображения, – вот почему я не берусь утверждать, что землетрясение и впрямь имело место. А поскольку к рассказам очевидцев мы решили отнестись с большой осторожностью, дабы передать потомкам сведения самые достоверные, лишь те, что не оспорит ни один здравомыслящий человек, – все несообразности услышанных нами историй, многие из которых поражают воображение своей необычностью и новизной, мы утаивать не станем, дабы читатель сам мог судить об их правдивости.

Дело в том, что цель, которую мы перед собой поставили, заключается в том, чтобы опереться в своем повествовании на самые надежные, не вызывающие и тени сомнения источники и тем самым отучить легковерного читателя верить всевозможным домыслам.

Именно по этой причине я не могу с полной уверенностью утверждать, что землетрясение действительно имело место. Вместе с тем всеобщие ужас и тревога были столь велики, что нет ничего удивительного, что люди воображали то, чего не было, и преувеличивали многое из того, что было, ведь у страха, известное дело, глаза велики; страх очень часто убеждает нас в реальности несуществующего, того, чему, если бы не охвативший нас ужас, у нас не было бы ни малейших оснований верить.

Были среди лондонцев и такие, кто посчитал, что слышит раскаты грома. Происходило это потому, что ветер, дувший с невероятной силой, издавал шум, напоминавший гром; многие отмечали, что рев ветра был не в пример громче обычного, ибо буря бушевала с невиданной яростью, отчего и возникало ощущение, будто где-то вдалеке раздаются громовые раскаты. И хотя сам я не припомню, чтобы до меня доносились удары грома или чтобы я видел в Лондоне или вблизи от Лондона молнию, – в сельской местности, говорят, в небе видны были огненные всполохи, где-то, к вящему ужасу жителей, гремел гром и небо освещалось молниями.

Не могу здесь не заметить, что люди, погрязшие во грехе, равно не страшатся ни Божьего суда, ни человеческого, о чем среди прочего свидетельствует то обстоятельство, что шайка отъявленных негодяев в самый разгар бури ворвалась в Попларе в дом и вынесла оттуда все его содержимое. Примечательно, что, хотя ограбленные стали кричать: «Воры! Горим!» в надежде привлечь внимание живущих поблизости и заручиться их помощью, – чувство самосохранения и всеобщий страх были в эти часы столь велики, что ни одна живая душа не протянула руку помощи семье, ограбленной посреди всеобщего хаоса.

Быть может, на этих страницах было бы небесполезно предаться грустным мыслям о том, сколь безразличны к невидимым и высшим силам должны быть люди, коли они способны совершать тяжкие преступления в то время, когда Природа обрушилась на мир всей своей мощью, и тысячи людей в страхе ждали, что Страшный суд наступит с минуты на минуту.

Несколько беременных женщин, которые были на сносях или у которых схватки начались от страха перед бурей, вынуждены были, рискуя жизнью – своей и ребенка, разрешиться от бремени, прибегая к той помощи, какая была под рукой; акушерки же пребывали в таком страхе за собственную жизнь, что лишь немногие из них посчитали себя обязанными проявить заботу о роженицах.

Единственное, чего в ту ужасную ночь удалось избежать, так это пожара; впрочем, подобная удача сопутствовала людям далеко не везде. В Норфолкском графстве, к примеру, город*** был почти полностью уничтожен вследствие чудовищного пожара; пламя, разносимое ветром, свирепствовало с такой силой, что горожанам так и не удалось его затушить. От ветра языки пламени вздымались столь высоко, что невозможно было находиться рядом. Если люди подходили к горевшему дому с наветренной стороны, им грозила опасность, не удержавшись, упасть в огонь; если же с подветренной – пламя рвалось прямо в лицо.

Случись пожар в Лондоне – и последствия его были бы чудовищны: у жителей столицы не было никаких шансов спасти свое добро, да и собственную жизнь тоже, ведь даже те, кому удалось бы на свой страх и риск выбраться из охваченного пламенем дома, вряд ли избежали бы смерти на улицах, ибо, как уже говорилось, кирпичи и обломки черепицы свистели над головой наподобие картечи, и наутро дороги были усыпаны шифером, а у входа в дом громоздились горы свалившегося с крыш мусора.

К пяти часам утра буря, начавшаяся в полночь и усилившаяся к двум часам ночи, продолжалась с прежней силой. С пяти же до половины седьмого ветер задул с еще большей свирепостью и был в эти полтора часа столь сокрушителен, что если бы он не стих, то уничтожил бы все живое на своем пути.

С той же силой ветер дул на протяжении семи дней, от среды до среды, за каковое время не было ни одной минуты, которую моряки не назвали бы штормовой, причем две ночи, о чем уже приходилось писать, были особенно страшными.

Оглядываясь назад, можно сказать, что в среду 24 ноября, в соответствии с моими записями, выдался ясный, безоблачный день, какой редко бывает в это время года; в четыре часа пополудни, однако, небо нахмурилось, внезапно поднялся ветер, и уже через полчаса началась буря. Спустя ровно неделю, в среду 1 декабря, ураганный ветер дул все утро; в час дня он стал стихать, выглянуло солнце, и к четырем часам пополудни на небе не было ни облачка. <…>

Наутро после бури, когда люди смогли наконец выглянуть наружу, город являл собой, прямо скажем, печальное зрелище; хотя лондонцы, надо полагать, ожидали, что разрушения будут весьма значительны, едва ли хоть один человек, воочию увидев то, что произошло, поверил своим глазам.

Улицы были усыпаны таким толстым слоем битой черепицы и щебенки, дома с сорванными крышами являли собой картину столь безотрадную, что было ясно: всего шифера в округе пятидесяти миль не хватит, чтобы привести в надлежащий вид хотя бы малую часть домов.

Об этом свидетельствовало хотя бы то, что после бури цена на шифер взлетела с 21 шиллинга за тысячу плиток до 6 фунтов, на черепицу – с 50 шиллингов за тысячу до 10 фунтов; что же касается стоимости одного рабочего дня каменщика, то она возросла до 5 шиллингов. И хотя цены вскоре упали, произошло это не потому, что спрос был удовлетворен, а по следующим двум причинам.

Во-первых, цена была столь несообразно велика, что и хозяева домов, и съемщики терпели равную нужду. Огромное число зданий всю зиму простояло без крыш, а их жители вынуждены были мириться с сыростью и холодом, каковое положение сохраняется и по сей день, когда пишутся эти строки.

Во-вторых, все те, кто посчитал необходимым покрыть свои дома крышами, но был не готов платить огромную цену за черепицу, клали крышу из дерева в надежде, что цены в скором времени снизятся и тогда можно будет крышу перестелить. Вот почему мы и по сей день видим в Крайст-Черч-Хоспитале, в Тампле, в Аскс-Хоспитале, на Олд-стрит, в Хоксден-скверз и в тысяче других мест целые ряды зданий, крытых сосновыми досками. Из-за отсутствия шифера настилать крыши домов из сосны будут, надо думать, никак не меньше года, а то и двух.

По этим двум причинам торговцы шифером вынуждены были продавать свой товар по более умеренным ценам. И тем не менее, сколько бы шиферной плитки ни произвели за лето, наверняка не удастся восполнить тот урон, что был нанесен домам как в городе, так и за его пределами, в окружности десяти миль. <…>

* * *

Достопочтенный сэр,

в соответствии с Вашей просьбой, посылаю Вам подробный отчет о повреждениях, причиненных нашему приходу недавней бурей, а поскольку более всего пострадала наша приходская церковь, то начну с нее. Утрата наша тем более велика, что церковь отличалась немалой красотой; это большое и благородное здание, облицованное снаружи и внутри тесаным камнем причудливой отделки и состоящее из величественного купола посредине и двух приделов, протянувшихся из конца в конец на весьма значительное расстояние. В храме имеется также двадцать восемь окон, украшенных разнообразными и многоцветными витражами, от которых не могли оторвать глаз многие пытливые путешественники. Знаменита наша церковь не только витражами, но и красотой и изяществом своих скамей, а также напольными плитами – щедрым даром набожного и достойного джентльмена Эндрю Баркера эсквайра, недавно скончавшегося, владельца этих земель. Таким образом, с учетом всего вышесказанного, храм наш ни в чем не уступает, а может статься, и превосходит любую приходскую церковь во всей Англии. Более всего от разбушевавшейся стихии пострадал центральный витраж размером около 15 футов в ширину и 25 футов в высоту, с изображением Судного дня; витраж этот является столь выдающимся произведением искусства, что недавно за него давали 1500 фунтов, от которых, несмотря на столь соблазнительную цену, прихожане из благородства отказались. От верхней части этого окна, прямо над головой нашего Спасителя, сидящего на радуге и упирающего ноги Свои в земную твердь, ничего не осталось, а обе створки, особенно левая, пострадали столь сильно, что, по предварительным подсчетам, уничтожена была по крайней мере четвертая часть всего окна. Ничуть не меньше пострадало еще одно окно на западной стороне храма, слева от центрального, размером около 10 футов в ширину и 15 футов в высоту. Его верхняя половина, за исключением одного каменного средника, уничтожена полностью. Будь это обыкновенное стекло, мы смогли бы быстро подсчитать, в какую цену обойдется нам его восстановление; однако утрата наша оттого так велика, что краска на этих двух витражах, как, впрочем, и на всех остальных, наносилась не с внешней, а с внутренней стороны стекла, – а потому, если искусство это, как принято считать, ныне утеряно, потеря витража поистине невосполнима. Нанесены нашей церкви и другие повреждения, каковые, пусть они и не столь велики, как вышеназванные, не менее красноречиво свидетельствуют о чудовищной силе ветра, который сорвал с купола три свинцовых листа, смяв их, словно то был не свинец, а бумага. С крыши крыльца ветром сорвало бельведер и два парапета, однако упали они с небольшой высоты, а потому, чтобы водрузить их обратно, больших расходов не понадобится. Таково положение дел в нашей церкви. Урон был нанесен, разумеется, и жилым домам, однако, благодарение Господу, у нас последствия бури были не столь ужасны, как во многих других местах: с крыш рухнули несколько труб, слетела черепица, но ни убитых, ни раненых не оказалось. Больше всего пострадали бедняки – ведь их дома крыты соломой… впрочем, вдаваться в эти подробности, как мне кажется, вовсе не обязательно, да и обременительно. И еще одно любопытное обстоятельство: в пятницу 26-го, на следующий день после бури, примерно в два часа пополудни, совершенно неожиданно в небе сверкнула молния, вслед за которой раздался короткий, но оглушительный раскат грома, напоминающий артиллерийский залп; молния угодила в совсем еще новый, крепкий дом в самом центре нашего города, раздробила две трубы, расплавила свинцовый наличник на верхнем окне и так напугала хозяйку дома, что та лишилась чувств – по счастью, ненадолго.

К вышесказанному мне более присовокупить нечего, если не считать падения нескольких деревьев и скирд сена, что, впрочем, происходило и в других городах, не только в нашем. А потому завершаю сие затянувшееся повествование и остаюсь, сэр, Вашим покорнейшим и преданным слугою

Эдвард Шиптон,

приходской священник

Фэрвордшир,

январь, 1704 года

* * *

Нижеследующие письма, хоть они и отличаются непритязательным стилем, написаны правдивыми, бесхитростными и наблюдательными людьми, которые заслуживают всяческого доверия.

Сэр,

В ответ на Вашу просьбу дать Вам по возможности подробный отчет о том, что произошло вследствие недавно пронесшейся ужасающей бури, привожу Вам письмо моего брата, акцизного чиновника из Эксбриджа, что находится на западе нашего графства Сомерсет. Вот что он пишет: «Об ураганном ветре в тех краях мне известно лишь, что он поломал много деревьев, а также привел почти в полную негодность дом некоего Ричарда Хендена в Чартер-Хаус-он-Мендип под названием “Сосняк” и что, спасая свой дом, Хендены, а также прислуга и все прочие слышали доносившиеся до них ужасающие крики и стоны. Башня в Комптон-Бишопе получила серьезные повреждения, порывом ветра с нее сорваны были свинцовые листы, впоследствии найденные на близлежащем кладбище. Дом Джона Крея в этом же городе также получил многочисленные и серьезные повреждения, которые вместе с принадлежавшей ему частью морской дамбы оцениваются в 500 фунтов стерлингов. Возле солеварни в Бэрнемском приходе, между Уэллсом и Бриджуотером, на берег, по меньшей мере на 100 ярдов, на выгон для скота выбросило пять торговых судов – угольщиков и груженных зерном. В Северном Марше, возле Кена, в Уолтон-Вудспрингс река Бристоль вышла из берегов и разлилась на шесть миль, утопив много скота и унеся несколько стогов сена и скирд хлеба. А на ферме в Черчилле, возле Рингтона, ветер повалил 150 вязов; деревья полегли ровными рядами, как и росли, – точно так же, как солдаты складывают на земле ружья.

В Чеддере, близ Эксбриджа, сильно пострадали яблони, дома и прочая недвижимость, однако гораздо любопытнее происшествие совсем иного рода. Произошло оно, впрочем, раньше, чем началась буря. На свадьбе некоего Томаса Маршалла Джон, отец вышеупомянутого Томаса, сильно, как и все прочие, напившись, грубо обругал кошку, которая что-то стянула с его тарелки, нагнулся, чтобы ее схватить, – и скончался на месте.

В Брутоне также случилось событие весьма примечательное. Джон Дайсер, житель этого города, провел ночь, когда началась буря, в амбаре некоего Джона Селлера. От ураганного ветра крыша амбара провалилась, но Дайсеру повезло: если бы не приставленная к крыше лестница, стропила рухнули бы прямо ему на голову. Счастливо избежав смерти, вышеназванный Джон Дайсер пролез в пролом крыши и спасся, почти совсем не пострадав. <…>»

* * *

В Уинкентоне произошло следующее. Из тридцати шести вязов, росших в ряд перед домом миссис Гэппер, ветром повалило тридцать пять; некий Эджхилл из того же города отправился было вечером на покой, однако, услышав, как скрипят под напором шквального ветра стены его дома, едва успел выбежать вместе со всей семьей за дверь, как крыша дома тут же и провалилась. Мало того, ветер сорвал с детей Эджхилла головные уборы и унес их в неизвестном направлении.

В Эверкриче, в трех милях от Брутона, в ночь, когда разразилась буря, в сарае некоего Эдмунда Пини укрылась нищенка; промокнув накануне до нитки, она упросила вышеозначенного Пини дать ей приют. Оказавшись в сарае, она развесила сушиться одежду, а сама легла на солому. От сильнейшего ветра крыша сарая провалилась, и бедная женщина чудом осталась жива. С превеликим трудом она, почти совсем голая, выбралась через пролом в крыше и, ковыляя от полученных ушибов, добралась до дома Эдмунда Пини; каковой Пини вместе с женой одели нищенку во что попало, покуда не удастся извлечь из сарая ее одежду. Надо сказать, что Эверкрич сильно пострадал, многие дома были разрушены, однако история эта слишком длинная, чтобы ее здесь излагать.

В Бэткоме, к востоку от Эверкрича, как уже говорилось, было также немало разрушений. Ветер сорвал крышу дома, где в одиночестве проживала вдова Уолтер, и унес ее корсаж, который так отыскать и не удалось; вся семья вдовы чудом уцелела, а вот местная церковь пришла от урагана в полную негодность. <…>

* * *

Странная история приключилась в Батли, в восьми милях от Брутона. С неким Поупом и его семьей, и прежде всего с его сыном, давно уже творились необычные дела, а именно: пролежав несколько часов при смерти, мальчик пришел в себя и рассказал отцу, а также соседям, будто кто-то из жителей города, считавшихся людьми нечестивыми, схватил его и унес невесть куда. История эта была столь удивительна, что слушать ее приходили тысячи людей, а потому рассказывал ее младший Поуп по многу раз в течение года. Когда же случилась буря, пострадали, по словам соседей, все дома в округе, кроме дома вышеназванного Поупа, каковой дом, как поговаривают, был заколдован против ветра и остался в целости и сохранности. Если же у Вас есть желание узнать об этом происшествии подробнее, я расспрошу о нем у других жителей города, ибо в те дни происходило немало таинственных, неслыханных историй, свидетелем чему может служить

Ваш покорный слуга

Хью Эш

P. S. Город наш находится в столь глухом месте, что ближайшей почты не сыскать и за десять миль, – в противном случае я писал бы Вам куда чаще <…>.

* * *

Сэр,

смею надеяться, что Вы пребываете в добром здравии, мы же все находимся на грани гибели и ждем с минуты на минуту, что окажемся под водой. У нас здесь сильнейший шторм, и шторм этот униматься не собирается. Накануне затонул стоявший в непосредственной близости от нас фрегат «Мэри» с адмиралом Бьюмонтом и с более чем пятьюстами моряками на борту; пошли ко дну и «Нортумберленд» со всей командой, состоящей из пятисот человек, и «Неприступный замок» вместе с пятьюстами душами, и «Реставрация». Корабли эти находились от нас совсем близко, и я был свидетелем: денно и нощно бедняги палили из пушек, прося о помощи, однако шторм свирепствовал с такой силой, что не выжил никто. «Шрюсберри», на котором находились мы, сломал два якоря, прежде чем, благодарение Всевышнему, нам все же удалось, бросив самый большой, становой якорь, удержаться в 60–80 ярдах от берега, на который нас неудержимо несло безжалостным ветром. В эти часы все мы молили Создателя простить нам наши прегрешения и спасти нас или же раскрыть перед нами райские врата. Если бы не становой якорь, все мы давно бы лежали на дне морском, и я смиренно благодарю Господа за Его милосердие, нас спасшее. Серьезные повреждения получили корабль капитана Фэнела, а также три госпитальных корабля: одни раскололись пополам, другие затонули, большинство людей погибло.

Сорвались с якоря и пошли ко дну более 40 торговых судов. Я собственными глазами видел, как на стоявшем рядом с нами фрегате «Мэри» все матросы и офицеры, в том числе и сам адмирал Бьюмонт, сотнями карабкались на грот-мачту в тщетной попытке спасти свою жизнь. Рассказываю лишь то, что видел сам, а именно как тонули вышеназванные военные корабли, а также госпитальные суда; тех же, что удержались на плаву, в дальнейшем раскидало ветром в разные стороны. Наш капитан Кроу полагает, что мы потеряли еще несколько военных кораблей, ибо в пределах нашей видимости находятся в настоящее время лишь несколько из них. Мы же пребываем в огромной тревоге и молим Господа, чтобы подул северо-восточный ветер и мы смогли бы добраться до Портсмута. Пока же мы не знаем, когда вновь начнется шторм, который сорвет нас с якоря и унесет в открытое море. Я уже четвертый день не сомкнул глаз, ни разу не переменил промокшей одежды и умираю от лютого холода. <…>

Преданный Вам

Майлз Норклифф

* * *

<…> Нельзя также не сказать про жителей Дила, коих обвиняют – и, уверен, не без оснований – в чудовищном варварстве, ибо они не пожелали протянуть руку помощи тем несчастным, что, вскарабкавшись на мачты и реи тонущих кораблей или уцепившись в воде за обломки судов, сумели с началом отлива выбраться на отмель в Гудвин-Сэндз.

Печальное зрелище являли собой эти несчастные: бродя по отмели, они в тщетной надежде на помощь в отчаянии махали руками, что не составляло труда рассмотреть с помощью подзорной трубы.

Потерпевшие кораблекрушение получили несколько часов передышки, однако, не имея ни воды, ни пищи, а также никакой надежды на спасение, они были обречены на скорую смерть; с началом прилива все они должны были неизбежно оказаться под водой. Говорят, что несколько лодок подплывали к отмели в надежде поживиться чужим добром и свезти на берег все, что удастся подобрать, – однако спасением жизни несчастных не озаботился никто. <…>

<…> Невозможно забыть и о том, как пострадали суда, стоявшие на Темзе. Жуткое зрелище являли собой корабли, сорванные с якорей и несущиеся в открытое море. Между Верхним Уоппингом и Рэтклифф-Кросс я насчитал, помнится, никак не больше четырех пришвартованных судов, ибо как раз в это время начался отлив, ветер дул с невероятной силой, и ни якоря, ни швартовы, ни цепи, протянувшиеся с одного берега на другой, не смогли удержать стоявшие у причалов корабли.

Суда были брошены на произвол судьбы: на палубе некоторых из них не было ни души, на очень многих – не более одного матроса или юнги, которого оставили на борту присматривать за кораблем.

Тот, кто хорошо знает Темзу, все ее колена и излучины, поймет, что при сильном юго-западном ветре корабли сносило в залив через Рэтклифф-Кросс и Лаймхаус-Хоул; на всем протяжении от Лаймхаус-Хоула до нового дока в Дептфорде река вновь начинает петлять, а затем течет в юго-западном направлении, куда при юго-западном ветре корабли и сносило.

А коль скоро река в этом рукаве не широка, а кораблей на ней собралось великое множество, они сталкивались друг с другом и превращались в месиво – подобного зрелища, уверен, ни одному человеку на свете прежде видеть не доводилось.

Автор этих строк из любопытства побывал на этом месте и стал свидетелем картины, описать которую невозможно. А именно: между Шедуэллом и Лаймхаусом скопилось, по моим подсчетам, никак не меньше семи сотен парусников, в том числе и очень больших. Я не верил глазам своим: один корабль, накренившись, уткнулся носом в опустевшую палубу другого, стоявшего с ним рядом; корпус этого корабля, в свою очередь, навис над полубаком третьего корабля, находившегося с ним по соседству. Бушприты одних кораблей пробили иллюминаторы в каютах других; у некоторых корма задралась так высоко, что вода заливалась в кубрик. Один парусник подмял под себя другой, и тот затонул прежде, чем первый коснулся воды. Число поломанных мачт, бушпритов и рей, искрошенных в щепы резных ростров, приведенных в полную негодность снастей, а также лодок, сплющенных с двух сторон кораблями, не поддавалось счету. Иначе говоря, не оставалось, пожалуй, ни одного парусника, который не получил бы повреждений.

Несколько судов и вовсе пошли ко дну, но коль скоро то были легкие корабли, не несшие груза, потери ограничивались лишь ими самими. Вместе с тем затонули и два тяжело груженных корабля: в Лаймхаусе – вельбот «Расселл», шедший в Дуврский пролив с тюками товара в трюме, а в Блэкуолле – стоявшая на якоре шхуна «Сарра», направлявшаяся в Ливорно. И хотя «Сарру» подняли со дна и втащили на берег, у нее оказался сломан киль, и больше в море шхуна уже не выйдет. Несколько человек, находившихся на этих двух судах, утонули, но сколько всего было погибших, мы едва ли когда-нибудь узнаем.

Несколько кораблей, в том числе пять шедших в Вест-Индию, сели на мель близ Грейвзэнда, пониже Тильбьюри-Форта, но, по счастью, берег там мягкий и илистый, и начавшийся отлив, который явился причиной гибели многих судов в других местах, оказался для этих, несших весьма ценный груз, спасительным; сила ветра была столь велика, что корабли снесло отливом обратно в море, не причинив им особого вреда.

Если же Вы думаете, что я сумею подсчитать потери, в особенности среди речных судов, то рассчитывать на это не приходится – цифры, коими я располагаю, самые приблизительные <…>.

* * *

Сэр,

позвольте прежде поблагодарить Вас за Ваш недавний визит в дом священника; очень сожалею, что ввиду неотложных дел Вы не сумели пробыть у нас дольше, в противном случае Вы бы составили себе более полное представление о том уроне, что нанес нам невиданный по силе ураган. Поскольку я видел, что Вам бы хотелось услышать более подробный рассказ об этом печальном событии, сообщаю все, что знаю сам, и если рассказ мой получился сбивчивым и неполным, то в нем, по крайней мере, вы не найдете ни единого слова неправды. Не стану описывать ту тревогу, в которой в тот вечер пребывали мои домочадцы и которую я, должен признаться, не разделял, ибо полагал, что поднявшийся ветер не будет сильнее, чем бывает обычно в это время года. А потому я отправился на покой в надежде, что опасения наши напрасны. Когда же мы улеглись, я понял, что ошибался, и всю ночь мы пролежали без сна, с содроганием прислушиваясь к свирепым порывам шквального ветра. Так продолжалось до четырех утра, когда, решив, что ураган стихает, мы наконец уснули и проспали примерно до шести часов, после чего жена моя, пробудившись, растолкала одну из наших служанок и велела ей проведать детей. Не прошло, однако, и получаса после того, как служанка встала и поспешила к своей госпоже, как до нас донесся страшный шум – казалось, дом распадается на части. Можете себе представить, в каком волнении все мы пребывали. Не прошло и минуты, как меня с рыданиями окружила вся наша детвора; что же до меня самого, то я был не в состоянии пошевелить ни рукой, ни ногой и уж тем более встать с кровати – впрочем, оставаться лежать я не мог тоже. Истошный крик дорогих моих детишек потряс меня до глубины души; иной раз мне мнится, что крик этот и по сей день стоит у меня в ушах, и мне его не забыть вовек. После чего я до самого рассвета, лежа в постели, умолял невинных крошек проявить терпение. Если не считать preces и lachrimae – молитвы и слез, этого допотопного христианского оружия, нам нечем было себя защитить, и мы испытывали столь сильный страх, как бы дом не рухнул нам на голову, что у нас не было сил подняться с постели и сделать хоть что-то для своей безопасности. Когда же мы все-таки поднялись и отправили служанку посмотреть, что происходит, то выяснилось, что, провалившись, труба разрушила значительную часть дома, ту, где находится верхняя спальня, а также комната под ней, служившая мне кабинетом. Труба считалась весьма прочной, ничуть не хуже любой другой, и каменщик (за которым я немедля послал) был изумлен, обнаружив, что она и в самом деле провалилась. Однако более всего меня поразило, каким образом упала труба, ибо упади она как-нибудь иначе, и она бы, скорее всего, убила многих членов моей семьи. Ведь именно в этой части дома лежали в постелях мы с женой и пятеро наших детей, а также двое слуг, служанка и человек, которого я нанял на временную работу (и которого, стало быть, я вправе назвать своим слугою). Кровать, в которой лежали моя старшая дочь и служанка, находилась в непосредственной близости от трубы, да и наша с женой кровать была от нее всего в нескольких ярдах, а потому прав был Давид, сказавший Ионафану, что «один только шаг между мною и смертию»[18]. Нельзя не упомянуть и еще об одной весьма примечательной и странной подробности. Господь распорядился так, что два стропила при падении встали под углом друг другу и удержали ту часть дома, что примыкала к верхней спальне; в противном случае и она, надо полагать, рухнула бы нам на голову. Плотник (за которым мы впоследствии послали) поинтересовался, кто установил эти стропила, решив, что кто-то уже побывал здесь до него. Когда же мы ответили, что два бревна при падении встали таким образом, что подперли верхний этаж, он нам не поверил, заявив, что встали они настолько прочно, что их вряд ли стоит водружать на прежнее место.

Короче говоря, сэр, невозможно описать опасность, которая нам угрожала, да Вы и сами отчасти явились свидетелем того, что́ здесь происходило. Заверяю Вас еще раз, что все рассказанное мной, – чистая правда, от первого до последнего слова, что могут подтвердить все мои домочадцы. Ни один из тех несчастных, кто погиб в результате падения труб, не подвергался большей опасности, чем мы, и, если бы не Божественное Провидение, коему все мы обязаны своей жизнью, никто из нас не уцелел бы. Спасти нас мог лишь Тот, кто бдит всегда, денно и нощно.

Заклинаю всемогущего Господа помочь нам осознать, сколь разрушительное бедствие нас постигло, дабы мы чистосердечно покаялись в грехах своих, которые навлекли на нас гнев Господень и за которые Творец так жестоко нас покарал. Дай нам, Господи, мудрости, дабы вникнуть в происшедшее и не грешить впредь, дабы не обрушилась на нас кара еще более тяжкая!

Пусть же случившееся возымеет благотворное действие на грешных жителей сей земли, на что уповает и возносит Господу каждодневные молитвы свои

Преданный Ваш друг и слуга

Джон Гиппс

Джонатан Свифт

(1667–1745)

В антологию вошли письма Свифта разных лет, в которых читатель найдет и автокомментарий к «Гулливеру», «Письмам суконщика», «Скромному предложению». Среди корреспондентов Свифта такие известные политики, историки и литераторы, как Роберт Гарли граф Оксфорд, Генри Сент-Джон виконт Болингброк, Александр Поуп и др. В переписке сатирика проступает то, чего литературный канон и жесточайшая внутренняя цензура в его прозу и стихи не пропускали: мятущийся, тревожный и ранимый дух человека язвительного, желчного, целеустремленного, до болезненности честолюбивого, прожившего большую часть жизни не в основном потоке исторических событий.

Из писем

Чарльзу Форду[19]

Лондон,

12 ноября 1708 г.

Не верю ни единому слову из того, что Вы о себе говорите, хотя бы потому, что получил от Вас письмо: если б Вы не хандрили, не пребывали в дурном расположении духа, Вы и сейчас пренебрегли бы мной точно так же, как в свое время в Лондоне; впрочем, когда Вы хандрите, это вовсе не значит, что Вы отказываете себе в еде, питье, сне и опере. Когда Вы пускаетесь в добропорядочные рассуждения о миссис Тофтс, леди Маунтермер[20] и обо всех прочих, я припоминаю, что говорил святой Эвремон о поборниках нравственности: когда они, чтобы покаяться в грехах, воскрешают их в своей памяти, то делают это исключительно потому, что им доставляет удовольствие о них вспоминать. Ваши слова о том, как прекрасно Вам здесь жилось, вызывают у меня смех – я ведь помню, как часто Вы говорили, что такой жизни Вы и врагу не пожелаете. Вообще я заметил и по собственному опыту, и по опыту других людей (думаю, это самое тонкое наблюдение, которое я сделал в жизни), что мы глубоко ошибаемся, когда размышляем о прошлом и сравниваем то, что сохранилось в нашей памяти, с тем, что происходит ныне. Ведь когда мы размышляем о том, что было, то поневоле вспоминаем лишь все хорошее; когда же думаем о дне сегодняшнем, то в основном обращаем внимание на негативную сторону происходящего. Так, прежде я всегда завидовал своему собственному детству, с улыбкой вспоминал школьные годы, каникулы, субботние вечера и вкуснейший заварной крем, под воздействием которого отступали все невзгоды. И при этом забывались каждодневные десятичасовые бдения, существительные и глаголы, страх розги, синяки и расквашенные носы. То же и с Вами…

Здесь не так давно вышло в свет эссе об энтузиазме[21], и все мои друзья в один голос утверждают, что его автор – я. «Sed ego non credulus illis»[22], ибо, клянусь Богом, я тут ни при чем. Приписывают мне и еще кое-какие сочинения, и тоже без всяких оснований, ибо с тех пор, как мы расстались, я не издал ни единого слова.

Пожалуйста, возьмите на себя труд передать мои наилучшие пожелания Вашим матери и сестре.

Не утаи Вы от меня, что увлеклись садоводством, и я бы счел, что Вы ступили наконец на путь истинный.

* * *

Чарльзу Форду

Лондон,

8 мар [та] 1709 г.

В последнее время я задолжал нескольким своим корреспондентам, в том числе и Вам, что не чем иным, кроме как бездельем, каковое поглощает все свободное наше время, объяснить нельзя. Думаю, что доставлю Вам удовольствие, сообщив, что лавров я покамест не снискал, да и в ближайшем будущем мне это удастся едва ли, ибо искусства добиваться видного положения в своей партии, к чему стремятся все благоразумные люди, я лишен, а потому не удивляйтесь, если вдруг увидите, как я, по пути в свою «резиденцию»[23], спешиваюсь возле Вашего дома. Весело или нет я провожу здесь время, я расскажу Вам лишь в том случае, если буду знать наверняка, что никогда больше не вернусь в Ирландию. Я должен приучить себя с большей нежностью относиться к этой стране и к этому народу, хотя, скажу по секрету (по большому секрету), сомневаюсь, что по возвращении я буду проводить время иначе, чем раньше, в доказательство чего могу рассказать историю об одном своем знакомом, который, будучи во Франции, без конца ел виноград, однако, вернувшись в Англию, ни разу уже про него не вспомнил. Если ж Вы считаете, что я брюзжу, то попробуйте найти моей хандре оправдание. Впрочем, виновата в этом не Ирландия – хочется, по крайней мере, так думать: последнее время мне стало столь трудно угодить, что каждое новое лицо, которое попадается мне на глаза, действует мне на нервы; малейшие усталость и раздражение приводят к одышке и болям в животе. Из всех развлечений, которые Вы упоминаете, нет ни одного, что пришлось бы мне по душе; принято ли у Вас часами сидеть в одиночестве среди книг? Вы много рассуждаете о морали, что не может меня не настораживать: по моим наблюдениям, благочестивым мыслям люди предаются лишь в том случае, когда живут не так, как им хочется…

* * *

Архиепископу Кингу[24]

Виндзор,

1 октября 1711 г.

Милорд, около месяца назад имел я честь получить Ваше письмо, на которое не смог ответить раньше – отчасти потому, что постоянно переезжал отсюда в Лондон и обратно, а отчасти потому, что за истекшие недели не произошло ничего из того, что бы заслуживало Вашего внимания…

Я искренне благодарен Вашей милости за добрые слова в мой адрес, а также за Ваши столь же доброжелательные советы. Что до богатства, то я никогда никого не смогу убедить в том, насколько я равнодушен к деньгам. Иногда мне доставляет удовольствие способствовать обогащению других, и, боюсь, удовольствие это слишком велико, чтобы быть добродетелью – по крайней мере, для меня… Когда я был в Ирландии последний раз, то большую часть времени провел в глуши на заброшенном клочке земли, который всегда покидал с сожалением. Сейчас же я принят и известен при дворе, как, быть может, никогда не был принят ни один человек моего положения; такое, впрочем, со мной уже бывало. Тогда я покинул двор – покину, может статься, и теперь (когда меня соблаговолят отпустить), и если и огорчусь, то не больше чем на два месяца. В моих правилах предоставить великим мира сего делать то, что они сочтут нужным, и если я не могу выделиться, принося им пользу так, как подобает человеку совести и чести, значит, придется довольствоваться малым. Я никогда не просил за себя и часто – за других.

Касательно второго совета Вашей милости – приносить пользу Церкви и обществу, употребляя способности, коими Вам угодно было меня наделить, то это единственное, ради чего я желал бы иметь землю, где бы я мог всецело распоряжаться своим временем. Я часто думаю о том, в чем мог бы я преуспеть… Но, милорд, не преждевременно ли задавать вопрос человеку, который плывет по бурному морю, чем он займется, когда сойдет на берег? Пусть он сначала доплывет, выйдет на сушу, переведет дух, обсохнет, а уж потом осмотрится. За свою жизнь я был довольно близко знаком с несколькими могущественными людьми; и если они считали, что я могу им пригодиться, то сами должны были найти мне применение; и вместе с тем я ни разу в жизни не встречал ни одного могущественного человека, который, несмотря на искреннее желание исходить из интересов дела, не руководствовался бы, оказывая покровительство, какими-то иными, совершенно посторонними мотивами. На днях я поделился с лордом хранителем печати одним наблюдением, которое показалось ему справедливым. Я сказал, что люди выдающихся способностей добиваются своего вопреки любым препонам; те же, чьи способности невелики, редко чего-то добиваются, и происходит это потому, что мошенники и тупицы, вооружившись бесстыдством, усердием, лестью и рабской угодливостью, встают у них на пути и склоняют общественное мнение на свою сторону. С месяц назад я спросил одного весьма влиятельного государственного мужа, как мог он в комиссию по злоупотреблениям назначить человека, который сам погряз в чудовищных злоупотреблениях и вдобавок ничуть в этом не раскаивался. Государственный муж сказал, что ему это известно, и поинтересовался, чего хочу от него я. Пошлите вашего лакея на улицу, ответил я, и прикажите ему привести первого, кто попадется ему на глаза, ибо человек этот, кем бы он ни был, может оказаться честным; назначенный же в комиссию уже доказал, что бесчестен, и тем не менее его услугами воспользовались.

Обещаю Вашей милости, что это будет моей последней филиппикой при дворе и что я вернусь, как только буду отпущен. Большого удовольствия мне нынешняя моя жизнь, признаться, не доставляет; часто приходится иметь дело с вещами, которые ставят меня в тупик: каждый день мне досаждают просители, которые по недомыслию полагают, что я могу или хочу им помочь, а ведь они не могут не видеть, что я не в состоянии ничего получить даже для самого себя. Впрочем, я, кажется, становлюсь утомителен, а потому кончаю.

С величайшим почтением, милорд, преданнейший и покорнейший

слуга Вашей милости и пр.

* * *

Графу Оксфорду[25]

3 июля 1714 г.

Когда мы были с Вами заодно, то я не раз говорил, что никогда не допущу, чтобы занятость или положение разводили людей. Сейчас же, когда я брошен и забыт, я думаю иначе. Вас окружает тысяча людей, которые могут сделать вид, что любят Вас ничуть не меньше моего, а стало быть, по логике вещей, в ответ я могу получить лишь тысячную долю того, что даю. И развело нас именно Ваше положение. Хуже же всего то, что Вас я всегда любил вопреки Вашему положению. В своей общественной роли Вы часто вызывали у меня лютый гнев, а как частное лицо – ни разу. А потому со своей стороны я мог бы пожелать Вам стать частным лицом хоть завтра. Ибо мне ничего не надо – по крайней мере, от Вас, и если Вы сделаетесь частным лицом, то убедитесь, что я с гораздо большей охотой (будь на то Ваша воля) буду находиться при Вас в Вашем уединении, чем был при Вас в Лондоне или Виндзоре. А потому я никогда не стану без особой нужды писать Вам иначе как частному лицу, а также не позволю себе быть Вам обязанным в любом другом качестве. Ваши доброту и справедливость, проявившиеся однажды во всем своем величии, я буду помнить до смерти. Поскольку без малого четыре года мы прожили с Вами душа в душу, ни публике, ни скрытому врагу ни разу не удалось нас поссорить, хотя злоба и зависть немало потрудились на этом поприще. Если я останусь жить, потомство узнает об этом и еще о многом[26], пусть Вы и некто, кого я называть не стану[27], не слишком, боюсь, в этом заинтересованы. Ничем более я отблагодарить Вас не могу. Позвольте же сказать Вам, что и мне хотелось бы остаться в Вашей памяти тем, кто оказался достоин чести, ему оказанной, хоть он и слишком горд, чтобы этой честью кичиться. Тем, кто никогда не был заносчив, навязчив или надоедлив, кто никогда умышленно не извращал фактов или людских поступков, а также не доверялся чувствам, когда давал рекомендации и советы. Тем, наконец, чья недальновидность была следствием недостатка мысли, но не чувства. В заключение же хотел бы сделать Вам высший комплимент: подобно тому, как я никогда не боялся обидеть Вас, я и теперь не испытываю угрызений совести из-за того тона, в котором Вам пишу. Я сказал довольно, и, склоняясь перед Вами в низком поклоне, как некогда на аудиенции, я делаю шаг назад – и исчезаю в толпе.

* * *

Виконту Болингброку[28]

Дублин, 14 сентября 1714 г.

Надеюсь, что милорд, который, в бытность свою слугой, всегда был так добр ко мне, не забудет меня и в своем величии. Говорю так потому, что действительно убежден: в новом своем качестве отставленного от дел[29], единственном достойном положении, на какое в нынешней ситуации можно было рассчитывать, Вы наверняка в полной мере ощутите свое величие. Не зря говорят, что обстоятельства, коими сопровождается перемена положения, под стать этой перемене, – то же и с Вами: тот факт, что кабинет Ваш был опечатан, да еще без ведома короля, вызывает по отношению к Вам такие чувства у таких людей, что разделить их почел бы за честь любой честный человек.

Должен, однако ж, со всей прямотой предупредить Вашу светлость: новое Ваше положение сохранить будет труднее, чем пост государственного секретаря, ведь теперь у Вас помимо молодости появилось еще одно слабое место: если прежнего поста Вас пытались лишить исключительно проходимцы и дураки, то нынешнее Ваше положение не устраивает всех честных людей Англии…

Обращаясь в памяти к деятельности предыдущего кабинета, не могу не испытывать чувства досады. Богословы часто указывают со своих кафедр, что на спасение души потребно вдвое меньше усилий, чем на вечные муки, – к нам слова эти применимы в полной мере. Не знаю, какие действия намеревается предпринять Ваша светлость, но, если я увижу, что виги на следующих выборах берут верх и что большинство голосов им обеспечивают двор, банк[30], Ост-Индская компания и Компания Южных морей, мне останется лишь пасть ниц и молить Юпитера вытащить телегу из грязи…

С бедной покойной королевой мы поступали в отношении Ирландии, как Пантагрюэль с Люгару. Помните, он взял Люгару за пятки и, действуя им как пращой, убил двадцать великанов, после чего швырнул его через реку в город, где убил двух уток и старую кошку? Я, кажется, давал Вам дельные советы, но Вы ими пренебрегали. Я упрашивал Вас non desperare de republica и говорил, что res nolunt male administrari[31]. Но довольно об этом; смею заверить Вашу светлость: если нас не спасете Вы, то мне не составит большого труда догадаться, каким образом мы будем спасены, – ведь Полибия[32] я, слава Богу, читал…

Я бы тоже отошел от дел, если б мог, но мое сельское пристанище в Ларакоре, где у меня есть клочок земли, пришло в полную негодность. Стена моего дома покосилась, и, чтобы отстроить его, мне нужна глина, а также солома, чтобы залатать крышу. Вдобавок злобный сосед отхватил шесть футов моей земли, отобрал мои деревья и испортил мою рощу. Все это чистая правда, и у меня не хватает присутствия духа поехать и собственными глазами обозреть причиненный мне ущерб.

В отместку я живу деревенской жизнью в городе, никого не вижу, раз в день хожу молиться и надеюсь, что через несколько месяцев поглупею настолько, насколько того требует нынешнее положение вещей.

Что ж, в конце концов, приходские священники, особенно если они находятся у вас в подчинении, не такая уж плохая компания; ни с кем более я не знаюсь.

Да простит Господь всех тех, из-за чьей лености, нерадивости или небрежения меня с Вашей светлостью разделяют двадцать миль соленой воды.

Примите и пр.

* * *

Виконту Болингброку

Май 1719 г.

Я забыл, делился ли я уже с Вами своими наблюдениями по поводу писем Цицерона. В некоторых из них, написанных в ссылке, ощущается что-то вроде задумчивой радости, что необычайно трогательно. Происходит это оттого, что в обстоятельствах, в коих он оказался, больше свободного времени для выражения дружеских чувств, истинно дружеских, без зависти, корысти и тщеславия. Боюсь, однако, что радость эта проявлялась в основном, лишь когда он писал своим товарищам по несчастью или же получал письма от них, ибо общие напасти немало способствуют как дружбе, так и созерцательности. В преуспеянии и горестях слишком мало общего, чтобы преуспевающие и горюющие могли найти общий язык.

Дружба, говорим мы, определяется сходством настроений и склонностей. Согласитесь, несчастья приучили Вас думать и рассуждать совсем иначе, чем прежде; те же, кто исхитрился остаться на родине и сохранить то, что имел, не изменились совершенно; и если порой они и пьют за здоровье отсутствующего друга, то этим их долг перед ним исчерпывается. Последнее время я ношусь с одной мыслью, которая представляется мне справедливой. Более всего с приходом новой власти достается тем, кто в прежние времена действовал ради общей пользы, в ущерб себе. И не потому, что одни скопили меньше других, а потому, мне кажется, что та же осмотрительность, что склоняет человека к наполнению сундуков, научит его, как сохранить их при любых обстоятельствах. Держу пари, что герцог Мальборо во всех своих кампаниях не растерял ни одной принадлежащей ему вещи… Когда я думаю о Вас и сэре Роджере[33], то представляю себе шестнадцатилетнего юношу, что женился по любви на тридцатилетней; она с каждым годом увядает, он же входит в пору расцвета и, прозрев, задается нежданным вопросом: как мог он решиться на столь неравный брак? Или: что сталось с красотой, которую он совсем еще недавно боготворил?.. Не думаю, что беззаботную жизнь и безмятежность ума, каковым обязаны Вы судьбе и собственной своей мудрости, можно лучше употребить, чем на сочинение мемуаров о тех событиях, в которых, насколько мне известно, Вам пришлось сыграть роль самую трудную и весомую… У нас потому так мало воспоминаний, написанных ведущими исполнителями исторического действа, что непосредственные участники величайших событий слишком мало эти события ценят, что, впрочем, не мешает им с превеликим удовольствием читать Тацита и Коммина[34]. А потому прошу Вас о двух вещах: во-первых, не опускайте ни одного пассажа оттого, что считаете его малозначимым, и, во-вторых, помните, что пишете Вы для несведущих, не думайте, что читатель Ваш принадлежит только нашему веку и что живет он не далее десяти миль от Лондона. Более всего в старых историках раздражает меня то, что они обходят стороной некоторые подробности, почему-то полагая, что это известно всем и каждому. Если б не лень, гордыня или несостоятельность великих людей, наглецы из той страны (Франции. – А. Л.), где Вы сейчас находитесь, не докучали бы нам мемуарами, набитыми вздором и небылицами. Стоит французу дважды поговорить с министром – и он уже выпускает том мемуаров; я же, не будучи французом и отчаявшись увидеть то, о чем Вы рассказываете, уже некоторое время собираю материалы для такого сочинения, однако на том лишь основании, что всегда был с Вами заодно и пользовался бо́льшими добротой и доверием, чем это обычно бывает с людьми моей профессии и происхождения. Но я от души рад, что теперь у меня есть повод более на эту тему не думать, хотя я могу поведать миру многое из того, чего Вы себе никогда бы не позволили. Я уже однажды написал Ваш портрет в одном своем сочинении и сделал набросок в другом[35], при этом я прекрасно понимаю, что когда Цезарь сам описывает свое сражение, мы проникаемся его величием в гораздо большей мере, чем читая любого автора, расточающего ему похвалы.

Ваше переложение (Горация. – А. Л.) прочел с огромным удовольствием, и добротность Ваших стихов убеждает меня в правоте Вашей философии. Я согласен: большая часть наших потребностей мнима, однако у разных людей представления о потребностях разные. Король, лишенный своего королевства, ощущает себя нищим, хотя тратит по десять тысяч в год. Подобных примеров найдется немало. Когда я рассуждаю таким же образом в отношении некоторых своих отсутствующих друзей, то на душе у меня становится тяжело. Я считаю недостойным веселиться, чему-то радоваться в то время, как те, кто вершил судьбами страны и удостаивал меня своей любовью, либо забыты, либо, подобно Ганнибалу, находятся при чужеземных дворах[36], «donec Bithyno libeat vigilare tyranno»[37]. Мое здоровье (вещь не первостепенной важности) несколько поправилось; однако и в лучшие часы у меня не работает голова и болит душа. Молю Бога, чтобы Он поскорей возвратил Вас обратно на родину, где бы Вы жили в мире и почестях, дабы я вновь мог увидеть того, cum quo morantem saepe diem fregi[38].

Примите и np.

* * *

Виконту Болингброку

19 декабря 1719 г.

Милорд, я слышал, Вы разбогатели, – поздравляю[39]. Надеюсь, информация нашего общего друга (вероятно, Поупа. – А. Л.) верна. Omne solum diti patria[40]. У Еврипида царица Иокаста спрашивает своего изгнанного сына, чем он питался. Вы же стали коммерсантом, биржевым маклером, кто б мог подумать? А я-то надеялся, что увижу Вас там, где Вы сейчас находитесь, а может, и ближе. Но – diis aliter visum[41]. С родиной – то же, что и с женщиной: если она жестокосердна и сварлива и не желает принимать нас, то мы должны убедить себя, что без нее нам будет только лучше. Ваша же «пассия» лишена вдобавок добродетели, чести и справедливости… Королевский двор и министров я знаю дольше, чем Вы, хотя Вы – в тысячу раз лучше; так вот, если память мне не изменяет, я ни разу не видел ни одного великого человека, который бы долго пробыл у власти. Те же, кто преуспел, были людьми весьма посредственными… Не замечали ли Вы, что посредственность, обладающая благоразумием и педантичностью, нередко возносит людей на самый верх, обеспечивая им самые высокие посты при дворе, в Церкви, в суде? Так, впрочем, и должно быть, ведь Провидение, которое замыслило, чтобы мир управлялся не одной головой, а многими, ставку делало на посредственные умы, каких много, а не на выдающиеся, каких сыщется один на миллион. Приходилось ли Вам когда-нибудь видеть, как клерк Ваш режет бумагу тупым ножом слоновой кости? Было ли хоть раз, чтобы разрез получился неровный? Тогда как воспользуйся клерк бритвой или перочинным ножом – и он почти наверняка искромсал бы весь лист. Я тысячи раз сравнивал тупой нож для разрезания бумаги с умами, что преуспевают при дворе. Вспомните лорда Бэкона, Уильямса, Страффорда, Лода, Кларендона, Шафтсбери, последнего герцога Букингемского, а из моих знакомых – графа Оксфорда и Вас самого; всё это великие люди, каждый в своем роде, и, не будь они столь великими, судьба их сложилась бы более счастливо… В последние годы я еще больше утверждаюсь в этой мысли, ибо ясно вижу, что человеку бездарному, окажись он волею судеб государственным мужем, куда проще вознестись до небес, чем человеку одаренному – подняться с одной ступеньки на другую. Не потому ли мы больше боимся норовистой, а не горячей лошади? Люди посредственные не переносят людей блестящих главным образом оттого, что непрестанно им завидуют. Ведь и осел предпочел бы, если б мог выбирать, чтобы его лягнула не лошадь, а такой же осел, как и он. Если Вы вспомните, что с нашей последней встречи я постарел на шесть лет, а поглупел на все двадцать, то Вас вряд ли удивит, что я предаюсь пустым размышлениям; сейчас мне не хватает даже ста слов, чтобы выразить мысль, на которую раньше уходило не больше десяти. Сейчас я пишу эпиграммы из пятидесяти двустиший, которые можно было бы безболезненно ужать до одного. Все свои истории я пересказываю по три-четыре раза, после чего начинаю сызнова. Я даю понять, какой я был значительной персоной, – и никто мне не верит; я притворяюсь, что искренне жалею своих юных слушателей, – а сам злюсь. Я прозрачно намекаю своим гостям, что мог бы показать им кое-что из мною написанного, – никакого интереса; в результате я исхожу желчью, проклиная нынешние вкусы и сидящих за столом. С местом – то же, что и со временем. Если я хвастаюсь, что в трехстах милях отсюда я был некогда в большой цене, то воспринимается это так же, как если б я принялся расписывать, каким красавцем считался в молодости. Хуже всего то, что врать бесполезно, ибо здешнее общество не поверит и половине чистой правды. Когда же мне удается уговорить кого-нибудь сыграть роль благодарного слушателя, то человек этот немедля становится моим фаворитом: первый бокал вина и лучший кусок – его. В том, как слаб я духом, inopis atque pusille animi[42], я убеждаюсь всякий раз, размышляя над тем, каким пустяшным забавам предаюсь, лишь бы унять боль, которую причиняют мне старые мысли и новые люди. Ах, почему не можете Вы дать мне обрывок Вашей мантии, почему не оставили мне его, когда нас разлучали?! Вот видите, я изъясняюсь, как положено человеку моей профессии, хотя все идет к тому, что скоро ее начнут стыдиться…

Письмо, которое до Вас не дошло, было, полагаю, не менее назидательным, чем это; в нем я поздравлял Вас и благодарил за превосходные стихи, Вами присланные. Мне следовало бы выказать Вам свою досаду оттого, что философ Вы, как выяснилось, куда лучший, чем я, а ведь философом Вы не родились, никто Вас философии не обучал. Но говорят же, что джентльмены часто танцуют лучше, чем те, кто этим искусством зарабатывает себе на жизнь. Благодарите судьбу, что у меня кончилась бумага.

Примите и пр.

* * *

Александру Поупу[43]

Дублин,

10 января 1721 г.

Последние годы тысячи вещей выводили меня из себя, о чем и хочу излить Вам душу. В ситуации, в которой я оказался, обращаться предпочитаю к Вам, а не к лорду главному судье Уитшеду, ибо о том, что значит доброе имя писателя, какой ущерб ему нанесен и как этот ущерб возместить, судить лучше Вам, а не ему. Кроме того, очень сомневаюсь, чтобы доводы, которые я приведу в свою защиту, показались достаточно весомыми джентльменам в длинных мантиях и в мехах, чьим суждениям о слоге или чувствах мне бы очень не хотелось доверить существо своего дела…

Через несколько недель после кончины сей безупречной коронованной особы (королевы Анны. – А. Л.) я перебрался в эти края, где и живу по сей день в уединении и в полнейшем неведении о тех событиях, которые становятся обыкновенно излюбленным предметом светской болтовни. И то сказать, о ныне правящем монархе и о членах августейшей семьи известно мне разве что из молитвенника; я затрудняюсь сказать, кто у нас сейчас лорд-канцлер, кто его секретари, а также с какими странами мы в настоящее время воюем, а с какими заключили мир. И веду я такой образ жизни не потому, что мне он по душе, а чтобы не дать повод для обид, а также из страха вызвать партийную склоку…

Прежде я имел обыкновение совершенно свободно выражать свои мысли вне зависимости от того, просили меня об этом или нет, однако давать советы, к чему я не имел абсолютно никакого призвания, я не стремился никогда. Я слишком хорошо отдавал себе отчет в том, что по своим познаниям значительно уступаю графу Оксфорду, и был слишком хорошим придворным, чтобы не замечать, с каким презрением относится он к тем, кто не знает своего места. Вдобавок, хоть я и знавал великое множество министров, готовых выслушивать советы, мне, пожалуй, не приходилось видеть ни одного, кто бы счел возможным этими советами воспользоваться, что лишь доказывает правильность утверждения, в которое сами они почему-то не верят и согласно которому политика есть наука столь непостижимая, что превзойти ее людям простым и здравомыслящим решительно не под силу…

Хорошо помню, как в те времена министры имели обыкновение шутить, что я никогда не приходил к ним без «вига за пазухой»; пишу об этом вовсе не для того, чтобы воздать себе должное, ибо новые принципы, которыми они руководствуются и которые не имеют ровным счетом ничего общего с принципами их предшественников, мне были чужды, отвратительны и ненавистны всегда – и тогда и теперь. Я свободно беседовал с бо́льшим числом министров, представлявших все партии, чем это обычно удается людям моего круга, и должен сказать, что их расположения стоит добиваться разве что из тщеславия или честолюбия. Первое быстро приедается (да и свойственно лишь людям мелким, ибо человек сильный духом слишком горд, чтобы быть тщеславным); второе же было мне совершенно несвойственно. К тому же, удостоившись за все время лишь одной милости, да и то весьма скромной[44], я не считал себя ни в коей мере обязанным гнуть спину перед властями предержащими и друзей выбирал не по званию, а по заслугам, нисколько не заботясь о том, как согласуются их взгляды с тогдашней политической модой. Когда кабинет возглавлял лорд Оксфорд, я часто беседовал с мистером Аддисоном, да и многими другими (за исключением мистера Стила), и должен сказать, что ко мне мистер Аддисон питал столь же теплые чувства, как и во времена лорда Сомерса или Галифакса[45], возглавлявших прежде противную партию.

Из всего вышесказанного я делаю заключение, что все эти годы я несправедливо терпел от Ваших памфлетов исключительно из-за того расположения, каким я имел честь пользоваться у министров ее величества; а впрочем, в сердце своем я и впрямь участвовал вместе с ними во всех злодеяниях, направленных против протестантских престолонаследников или же против свобод и веры нашей державы, и могу вслед за Цицероном сказать, что горжусь, что был их соучастником tanquam in equo Trojano[46]. Однако, коль скоро я ни разу, ни словом, ни пером, ни делом, не проявил партийной злонамеренности, ни разу не замыслил ничего дурного против тех, кто ныне находится у власти; коль скоро я питал равно дружеские чувства и к тем, кому нравилось, и к тем, кому не нравилось то, что происходило тогда при дворе, а также не чурался достойных людей, находящихся не у дел при тогдашней власти, – я никак не могу взять в толк, отчего не дозволено мне теперь тихо жить среди людей, чьи взгляды, к несчастью, отличаются от тех, что сулят почет и высокое положение…

Каковы мои взгляды сейчас, большого значения ни для мира, ни для меня самого не имеет; да и взглядов-то никаких, по правде сказать, не осталось, а и были бы – я все равно не осмелился бы предать их гласности, ибо какими бы ортодоксальными в данный момент, когда я пишу эти строки, они ни были, уже к середине лета те же самые взгляды могут оказаться крамольными и принести мне немало неприятностей. Вот почему последнее время я часто задумываюсь над тем, что властям не мешало бы четыре раза в год издавать политический катехизис, дабы наставлять нас, как вести себя, о чем говорить и писать на протяжении ближайших трех месяцев. Такого рода наставлений мне, признаться, очень не хватает, о чем знаю по собственному опыту, ибо, желая сделать приятное тем, кто ныне находится у власти, я изложил некие давние вигистские принципы, которые, как оказалось, успели уже устареть, – чем лишь продемонстрировал свою нелояльность. Я прекрасно понимаю, сколь бессмысленно живущему в безвестности отстаивать свою писательскую репутацию во времена, когда дух партийного местничества настолько овладел умами людей, что у них не остается времени ни на что другое. На клевету и обвинения они тратят многие часы – мне же, захоти я сказать несколько слов в свою защиту, они не могут уделить и минуты…

Смысл этого письма единственно в том, чтобы убедить моих друзей, а также всех прочих желающих мне добра, что я вовсе не был ни таким дурным подданным, ни таким глупым сочинителем, каким меня изображают одержимые ненавистью памфлетисты, чьи ядовитые языки приписывают мне политическую крамолу, которую я никогда не разделял, и бесцветные сочинения, написать которые я не способен. Ибо как бы ни был я раздосадован дурным к себе отношением или же туманными общественными перспективами, я слишком осмотрителен, чтобы подвергать себя опасности неосторожными замечаниями, и если даже с возрастом гений мой и душевные силы меня покинули, я сохраняю еще достаточно благоразумия, дабы, ничуть не переоценивая меру своих возможностей, браться лишь за те темы, на какие мне достанет таланта, от которого, быть может, сейчас ничего уже не осталось.

* * *

Александру Поупу

Дублин,

20 сентября 1723 г.

Вернувшись после четырехмесячного путешествия, предпринятого летом, дабы поправить свое здоровье, обнаружил письмо от Вас и приписку длиннее самого письма, – по-видимому, от лорда Б. (Болингброка. – А. Л.). Поистине нет в мире недуга более распространенного, чем нежелание писать письма лучшим друзьям. Объяснить это явление способен лишь философ, да и то не всякий. Ясно только, что в этом и состоит разница между дружбой и любовью, ибо влюбленный (как я слышал) вечно что-то строчит своей возлюбленной… Я расстался с Вами в том возрасте, когда каждый следующий год стоит по своей разрушительности трех в Вашем; добавьте к этому затхлость здешней атмосферы и тупость людей – и сумма получится гигантская. Кроме того, о чем я уже не раз говорил Вам, я всю жизнь, на свою беду, водил дружбу с изменниками родины (так их называли), изгнанниками и государственными преступниками… Ваши претензии на уединенную жизнь большого доверия не внушают; Вы еще не в том возрасте, чтобы вести одинокое существование, да и судьба Вам еще недостаточно сопутствовала или досаждала, чтобы забиться в угол и думать de contemptu mundi et fuga seculi[47], – разве что поэт столь же устает от аплодисментов, сколь министры – от бремени дел. То, что Вам совершенно безразлично, из какой партии выбирать себе фаворитов, – Ваше счастье, которое Вы не вполне заслужили и которое отчасти объясняется Вашим воспитанием, а отчасти – гением, творящим искусство, не имеющее ничего общего с партийными распрями. Ибо, сдается мне, Вергилия и Горация виги и тори любят примерно одинаково, да и к законам Церкви и государства Вы имеете отношение не больше, чем христианин к Константинополю. В результате Вы оказались гораздо мудрее и счастливее прочих – обе партии тем более благосклонно относятся к Вашим стихам, что знают: Вы не принадлежите ни к той, ни к другой. Я же, погрязший в предубеждениях совсем другого воспитания, всякий день уговаривающий себя, что к горлу моему приставлен кинжал, на шее затягивается петля, а на ногах гремят кандалы, никогда не обрету того душевного покоя, коим обладаете Вы. Ваши представления о дружбе новы для меня; по мне, каждый человек рождается со своим quantum[48] и не может одарить дружбой одного, не обделив другого. Я прекрасно знаю, кого бы я назвал своими лучшими друзьями, но их нет рядом, я обречен на жизнь в других краях, а потому отмеряю дружбу по капле тем, кто находится поблизости и кто менее всего мне противен, – не так ли я вел бы себя и со своими сокамерниками, случись мне оказаться в застенке? Сходным образом я не в пример лучше отношусь к мошенникам, чем к дуракам, поскольку, хоть мошенники и вправду опаснее, дураки куда обременительнее. Я всегда стремился установить дружеские отношения между всеми великими людьми своего времени, которых обычно бывает не больше трех-четырех, но которые, объединись они, повели бы за собой мир; во времена Августа, думаю, так оно и было; в дальнейшем, однако, зависть, политические разногласия и гордыня развели нас; сюда я не отношу, разумеется, временщиков, коих среди обширного племени сочинителей всегда было в избытке. Что же до дураков, то Вы, вероятно, имеете в виду тех из них, с кем и впрямь можно иметь дело, когда они держатся скромно, что в бытность мою в свете случалось нечасто. Опишу Вам свой образ жизни, если прозябание в этой стране можно назвать жизнью. Знаюсь я с людьми наименее приметными и наиболее угодливыми, книги читаю самые пустые, и если и пишу, то на темы самые незначительные. Увы, чтение, прогулки и сон длятся не 24, а лишь 18 часов. Я ужасно копаюсь и никак не могу кончить вещи, начатые лет двадцать назад. Вот Вам «Наес est vita solutarum»[49]…Непременно нежно от меня кланяйтесь доктору Арбетноту, мистеру Конгриву и Гею…

Всегда преданный Вам, покорный Ваш слуга

Д. C.

Никогда не ставлю свою подпись – et pour cause[50].

* * *

Найтли Четвуду[51]

27 мая 1725 г.

Сэр, место, где я живу[52], находится в восьми милях от почты, поэтому письмо это уйдет к Вам, может статься, не раньше чем через несколько дней. Слух, по счастью, на некоторое время ко мне вернулся – во всяком случае, настолько, чтобы не обременять тех, с кем я беседую, – впрочем, хвастаться когда-нибудь острым слухом мне придется едва ли. Всякий день до смерти боюсь рецидивов, к чему готовлю себя как могу, и не зря: зрение мое таково, что я не разбираю мелкого шрифта и не могу читать при свечах. Если я вдобавок еще и ослепну, то сделаюсь очень осанистым, мудрым и совершенно никчемным существом. Погода последнее время столь ужасна, что мне ни разу не удалось прокатиться верхом, и все мое развлечение – это наблюдать (и надзирать) за тем, как работают ирландцы. Живу я в лачуге, в совершенно глухом месте. Однако есть в этом даже своя прелесть. Я корчую деревья, таскаю камни, борюсь с неудобствами убогого жилища, отсутствием провизии и воровской сущностью здешнего люда.

Мир я ненавижу оттого, что становлюсь совершенно для него непригоден; я мог бы обрести счастье лишь при условии, что никогда не вернусь в Дублин, не буду ничего знать об этом городе и о том, что в нем происходит. Я вижу, Ваши враги взялись за Вас всерьез, – сочувствую. Я не согласен с философами: после здоровья богатство занимает в жизни человека самое важное место. Ведь жизнь – пустяк, и недостаток репутации с лихвой возмещается наивностью; разорение же делает человека рабом; нищенствовать не в пример хуже, чем потерять жизнь или доверие, ибо мы не заслуживаем ни того ни другого. А потому я более всего сокрушаюсь, что по недомыслию промотал все, что скопил на проклятую стену…[53]

* * *

Александру Поупу

Дублин,

26 ноября 1725 г.

Сэр, я бы ответил раньше, если б лихорадка не свалила меня и не продержала в постели больше двух недель. Теперь я начинаю заранее оправдываться, поскольку, надеюсь, наша встреча вскоре состоится, и я должен не ударить лицом в грязь; кстати, о лице: если при встрече Вы меня не узнаете, Вам достаточно будет взять любое из моих писем и сравнить с моим лицом, – ведь и лицо человека, и его письма – равно двойники души. Боюсь, я неясно выразился, но в любом случае ничего плохого сказать не хотел; вдобавок не переношу кляксы. Перечитываю Ваше письмо и ясно вижу, что и Вы пишете то же самое, только более связно. Передайте, прошу Вас, лорду Болингброку, что я был бы только рад, если б его вновь отправили в ссылку, – тогда он опять, как встарь, писал бы мне философские, человеконенавистнические письма… Мне, черт возьми, мало презирать мир, я бы дразнил его, если б мог делать это, ничем не рискуя. Для человеконенавистников следовало бы открыть специальную лечебницу, чтобы они могли ненавидеть мир, сколько им вздумается. При этом строить большую больницу вовсе не обязательно – главное, чтобы больные ни в чем не нуждались… Вы и все мои друзья должны позаботиться о том, чтобы мою нелюбовь к миру не приписывали возрасту; в моем распоряжении есть надежные свидетели, которые готовы подтвердить: с двадцати до пятидесяти восьми лет чувство это оставалось неизменным. Поймите: я не питаю ненависти к человечеству – это vous autres[54] ненавидите людей потому, что прежде считали их существами разумными, а теперь сердитесь, что в своих ожиданиях обманулись… Вы опрометчиво сообщили мне о своем намерении писать изречения, оспаривающие максимы Ларошфуко. Знайте же, Ларошфуко – мой любимец, он смотрит на мир так же, как я, а впрочем, надо бы его перечитать; быть может, с тех пор кое-что в моих взглядах переменилось… Смотрите, как бы плохие поэты Вас не перехитрили; бездари во все времена выслуживаются перед талантами, чтобы потом въехать на них в будущее. Мэвий[55] не менее известен, чем Вергилий, – вот и Гилдон прославится не меньше Вашего, если будете упоминать в стихах его имя…

* * *

Миссис Говард[56] от Лемюэля Гулливера

Ньюарк, что в Ноттингемшире,

28 ноября 1726 г.

Сударыня, мои корреспонденты известили меня о том, что Ваша госпожа предоставила мне возможность высказать свое несогласие с теми моими критиками, которыми двигали невежество, злоба и партийная нетерпимость, а также, со свойственным ей человеколюбием, подтвердила лояльность и правдивость автора. Проявленное Вами стремление к истине вызывает у меня особую благодарность, а также надежду на то, что Вы и впредь будете ко мне добры и замолвите за меня слово фрейлинам двора, коих, говорят, я жестоко оскорбил. По глупости я никак не могу взять в толк, чем это я им не угодил; неужто юным дамам вредно читать романы? А может, все дело в том, что я неподобающим образом погасил пожар, вспыхнувший в покоях императрицы по небрежности одной фрейлины? Осмелюсь заметить, что, если Ваши юные фрейлины встретились бы здесь, в этой стране, со столь же незначительным существом, коим считался я в Бробдингнеге, они бы обращались с ним с таким же презрением. Но я целиком полагаюсь на Ваше благоразумие и прошу о милости положить к стопам Вашим корону Лилипутии в качестве признательности за Ваше расположение ко мне и к моей книге. Эту корону я обнаружил в жилетном кармане, куда во время пожара впопыхах запихал всю ценную мебель из королевских покоев и по чистой случайности привез с собой в Англию; говорю «по чистой случайности», ибо честно возвратил их королевским величествам все, что у меня оказалось. Так пусть же все придворные подражают мне в этом, а также в том восхищении, какое питает к Вам Ваш покорный слуга

Лемюэль Гулливер.

* * *

Виконту Болингброку

Дублин, 21 марта 1730 г.

Вы пишете, что не отказались от намерения собирать материал (по истории Англии при королеве Анне. – А. Л.), делать записи и пр. Так, чтобы отсрочить покаяние, говорят все грешники. Мистер Поуп, как и я, больше всего на свете хотел бы, чтобы под Вашим пером правда наконец восторжествовала, а клевета была повержена в прах… Я же с каждым годом, а вернее, с каждым месяцем становлюсь все более злобным и мстительным, и гнев мой тем более отвратителен, что обращен на глупость и низменность рабов, среди которых приходится жить. В свое время я знавал одного старого лорда в Лестершире, который развлекался тем, что бесплатно чинил своим арендаторам лопаты и вилы. У меня на этот счет взгляды более возвышенные; владей я, как и он, поместьем, я бы все бросил и переехал в Англию, предоставив другим гонять из сада свиней. В Вашем возрасте я часто думал о смерти; теперь же, по прошествии десятка лет, мысли о смерти не выходят у меня из головы ни на минуту, однако пугают не так сильно, как прежде. Из чего я заключаю, что чем меньше у нас душевных сил, тем меньше и страха, и, может, поэтому сейчас я так ценю bagatelle[57] больше, чем когда бы то ни было. Вот почему по вечерам, когда мне трудно читать, а местное общество надоедает, я всегда, то ли от злости, то ли в шутку, пишу плохую прозу или очень плохие стихи, из коих лишь некоторые способны высмеять или развеселить, все же прочие незамедлительно мною сжигаются…

Пять лет назад я задумал построить стену, и, когда каменщики делали что-то не так, мне доставляло огромное удовольствие наблюдать, как слуги разбивают кладку. Точно так же я однажды во все глаза смотрел, как обезьяна бьет на кухне посуду: звон падающих и разбивающихся тарелок приводил меня в неописуемый восторг. Недурно было бы, если б и Вы устроили мне подобное развлечение, – но Вы, должно быть, думаете (и правильно делаете), что мне самое время отправиться в лучший мир. Именно так я бы и поступил, если, для начала, мог попасть хотя бы в мир хороший (то есть в Англию. – А. Л.), а уж оттуда – в лучший, а не подыхать здесь в слепой ярости, точно отравленная крыса под полом. Кстати, Вы не находите, что прозябаю я в этой дыре по Вашей милости?

Пробежал глазами написанное и вижу: письмо является отражением моего нынешнего душевного состояния, что Вас наверняка порадует, ибо меня несказанно огорчает.

Мой нижайший поклон миледи.

* * *

Чарльзу Вогану[58]

[Июль] – 2 августа 1732 г.

Сэр, получил Ваш пакет (со стихами и прозой. – А. Л.) не меньше двух месяцев назад и все это время не только вдумчиво изучал его содержимое сам, но и показывал его тем немногим здравомыслящим знакомым, коими располагаю в этом королевстве. Все мы сошлись на том, что автор – учен, талантлив и благороден. О том, что родился он в этой стране, мы догадались по некоторым его рассуждениям, а не по стилю, который для изгнанника, солдата и уроженца Ирландии, точен и изящен на удивление…

В этих двух королевствах (в Англии и в Ирландии. – А. Л.) Вы не снискали бы славы в армии, где малейшая претензия на образованность, благочестие или общепринятые нормы морали грозит увольнением. И хотя я не слишком высокого мнения о Вашей профессии, ибо сужу о ней по тем ее представителям, кого наблюдаю воочию, я не могу не воздать должного джентльменам ирландского происхождения, которые, будучи изгнанниками и чужестранцами, сумели тем не менее проявить себя во многих странах Европы с лучшей стороны, отличиться безупречной службой и беспримерной отвагой. В этом ирландцы превзошли все прочие нации, что должно было бы повергнуть в стыд англичан, которые постоянно обвиняют исконных жителей Ирландии в невежестве, тупости и трусости. В действительности же недостатки эти проистекают от нищеты и рабства по вине их безжалостных соседей, а также из-за продажности и корыстолюбия местных землевладельцев. В подобных условиях даже древние греки превратились бы в тупых, невежественных и суеверных рабов. Мне приходилось несколько раз путешествовать по обоим королевствам, и я обнаружил, что здешние крестьяне, даже самые неимущие, те, что говорят на нашем языке, отличаются гораздо большим здравомыслием, юмором и смекалкой, чем их английские собратья. Однако бесконечной череды притеснений, тирании лендлордов, нелепого фанатизма их священников и обрушившихся на страну невзгод более чем достаточно, чтобы притупить самые острые умы под солнцем…

Поуп, Гей и я изо всех сил стараемся веселить и наставлять народ и при этом делаем вид, что, за вычетом дураков и проходимцев, врагов у нас нет и никогда не было. От Поупа и Гея, скажу откровенно, я отличался, во-первых, неукротимым желанием попытаться вместе с правительством искоренить захлестнувшие страну пороки, а во-вторых, дурацким рвением спасти этот несчастный остров (Ирландию. – А. Л.). Преуспел же я единственно в том, что потерял всякую надежду на благосклонность здешних властей, а также в том, что досадил английскому двору и за двадцать лет навлек на себя тысячу самых оскорбительных и беспардонных наветов, получив взамен лишь любовь ирландской черни… Вот почему, какими бы малыми способностями ни наградил меня Господь, могу без ложной скромности заявить, что еще ни одному человеку на земле не удалось с таким блеском распорядиться ими себе во вред…

* * *

Александру Поупу

Дублин,

8 июля 1733 г.

…Что до меня, то здоровье мое столь шатко, что в настоящее время пускаться в столь долгий путь не решаюсь. Я не хочу и думать о Лондоне, где мне по бедности моей пришлось бы постоянно переезжать с места на место, что в моем возрасте весьма обременительно. К тому же у Вас я буду лишен многих удобств, к которым здесь привык. В этом городе (Дублине. – А. Л.) в моем распоряжении все имеющиеся в наличии кареты, повозки и экипажи; кучера и возницы, в отличие от Ваших хамов, уступают мне дорогу; в Англии любой вельможа, проезжая мимо в запряженной шестеркой карете, не преминет окатить меня грязью, а то и сбить с ног; в Ирландии же самый знатный лорд или сквайр велит придержать лошадей и дать мне пройти. Вот каким образом я обращаю бедность и рабство себе на пользу, и вот почему я предпочитаю (о чем мне уже приходилось писать Вам) быть свободным человеком среди рабов, нежели рабом среди свободных людей. Здесь я спокойно хожу по улицам, никто меня не толкает; больше того, нередко я становлюсь объектом поклонения самого своего безотказного друга – черни. Здесь я – лорд-мэр 120 домов, я – полновластный хозяин величайшего собора в королевстве; я живу в мире и согласии с соседними монархами, лорд-мэром Дублина и Дублинским архиепископом – последний, правда, подобно старому Льюису, совершавшему некогда набеги на Лотарингию, иной раз вторгается на мою территорию. Шутки шутками, но все эти преимущества немало способствуют моему душевному равновесию…

* * *

Александру Поупу

1 ноября 1734 г.

Только недавно пришло Ваше письмо от 15 сентября с припиской лорда Б-ка (Болингброка. – А. Л.). По получении его я еще несколько недель страдал постоянными своими недугами: головокружением и глухотой; ныне слух вернулся, голова же кружится так, что я шатаюсь, точно пьяный, и пребываю в отвратительном настроении. Притом исправно езжу верхом и много гуляю, что не лечит, зато отвлекает. От этих болезней я утратил почти начисто память, отчего совершаю множество промахов: одну вещь принимаю за другую, все на свете путаю; когда пишу, делаю сотни ошибок, чего Вы не можете не замечать, – довольно их, уверен, и в этом послании… Слава Богу, все, что требовалось сочинить, уже сочинено; сейчас если и берусь за перо, то затем лишь, чтобы написать письмо либо, как и положено старику, какую-нибудь безделицу, годную лишь для детей или школьников, самых невзыскательных; сегодня мы втроем-вчетвером эту безделицу, веселясь, читаем вслух, а завтра за ненадобностью бросаем в камин. И все же, что забавно, я постоянно замысливаю какое-нибудь грандиозное творение, на которое и у молодого, здорового человека ушло бы лет эдак сорок, а между тем никак не закончу трех работ[59], которые лежат уже несколько лет совсем почти готовые… Поверите ли, вечерами я писать уже не могу – из-за головокружений и ослабевшего зрения; бо́льшая же часть дня – из-за неотвязных дел и навязчивых посетителей, коих не могу в моем положении не принимать, – пропадает понапрасну… Уверяю Вас, кто написал «Опыт о человеке», я угадал сразу же[60]; могу биться об заклад: Вас я узнаю по шести любым строкам, если только Вы по какой-то надобности не подделываетесь под другого. Никогда бы не подумал, что Вы такой морализатор и что найдется на свете человек, который выдумает столько новых и замечательных правил поведения. Признаться, в нескольких местах я все же споткнулся и вынужден был их перечесть. Кажется, я уже писал Вам, что по этому поводу рассказывал герцог Д. (Дорсетский. – А. Л.); один здешний судья (он Вас знает) сказал герцогу, что, читая «Опыт о человеке» в первый раз, он остался доволен, но кое-что не понял; во второй раз понял почти все, и удовольствие от прочитанного соответственно возросло; в третий же раз «темных мест» не осталось вовсе, и поэма Ваша привела его в неописуемый восторг…

* * *

Александру Поупу

7 февраля 1736 г.

Некоторое время назад я обедал у епископа из Дерри, и господин секретарь Кэри с печальным видом сообщил мне, что Вы серьезно больны. С тех пор я ничего более о Вас не слышал, а потому пребываю в большой тревоге – но не столько за Вас, сколько за себя и за весь мир, ибо хорошо знаю, насколько мало Вы цените жизнь и как философ, и, в особенности, как христианин, в чем никто из нас, еретиков, сравниться с Вами не может. Если Вы уже поправились, то я должен Вас упрекнуть: Вы могли бы снять бремя волнений с того, кто не перенесет, если с Вами что-то случится, – и это при том, что мы находимся в постоянной разлуке, как будто я уже в могиле, к которой каждый год меня все ближе подталкивают возраст и постоянные болезни. Я уже давно не приставал к Вам с вопросами о Вашем здоровье – прошу Вас, отзовитесь, пожалейте меня. Для меня Вы – далекое поместье, с которого я имею отличный доход, хотя никогда в нем не бываю…

У меня никого, кроме Вас, не осталось; сделайте доброе дело, переживите меня, а потом умирайте себе на здоровье – только без боли, и давайте встретимся в лучшем мире, если только это не возбраняется моей религией, а вернее, моей моралью, хоть они и несравнимы с Вашими… Здоровьем своим похвастаться не могу: голова кружится постоянно, между кожей и костями не осталось ни унции мяса, что, впрочем, не мешает мне проходить в день мили четыре-пять и проезжать десять-двенадцать. Но сплю я дурно, аппетита нет; что же до стихов, то на китайском языке мне сейчас пишется легче, чем на английском. Я столь же изобретателен, сколь и любвеобилен, и тем не менее каждый день задумываю всевозможные сочинения в прозе; бывает даже, напишу вечером полстраницы, однако наутро отправляю написанное в мусорную корзину. Огорчительнее всего то, что мои подруги, которые лет десять-пятнадцать назад относились ко мне вполне пристойно, теперь меня забросили, хотя сейчас я не так стар в сравнении с ними, как был раньше, что доказывается арифметически: тогда я был старше их вдвое, а теперь – нет…

Прощайте же, любезный друг! Мои дружеские чувства и уважение к Вам да пребудут вовеки!

* * *

Александру Поупу

9 февраля 1737 г.

Строго говоря, своим лучшим другом я Вас назвать не могу, ибо мне не с кем Вас сравнивать: под ударами Времени, Смерти, Ссылки и Забытья полегли все. Быть может, я меньше жаловался бы Вам на здоровье и дурное настроение, если б не искал оправдания, что неаккуратно отвечаю на письма – даже Ваши. Вы совершенно правы: нашим друзьям совершенно безразлично, здоровы мы или больны, счастливы или несчастны. Это подметили даже простые служанки, я часто слышал, как они досадуют: «Я так больна – и хоть бы кому до этого было дело!» Меня тоже раздражает, когда посетители отпускают дежурные комплименты: «Надеюсь, господин декан, вы пребываете в добром здравии». Если я здесь и популярен, то лишь у простого люда, который, как выясняется, более верен, чем те, кого мы, по дурости, ставим выше них. Я хожу пешком, так же как и мои друзья из низших сословий; они, а никак не те, кого мы зовем «джентри», при встрече со мной кланяются и обнажают головы; они до сих пор помнят мне то, что джентри давно забыли. Напротив, люди знатные и могущественные не только не питают ко мне любви, но и не находят нужным скрывать это, да и я, к чести своей, могу сказать, что не хожу с визитами и не поддерживаю знакомства со здешней знатью – как светской, так и духовной. К несчастью, я не могу оказать услугу даже самому достойному человеку, разве что в пределах своего собора и при наличии вакансии. Больше же всего, даже больше возраста и болезней, удручает меня то, что в любой области общественного устройства царит самая бессовестная продажность…

Я нисколько не сомневаюсь, что у Вас нет недостатка в новых знакомых и что некоторые из них – люди вполне достойные. Юность ведь добродетельна; продажность приходит с годами, вот почему самый старый мошенник в Англии – самый крупный. Вы еще достаточно молоды и со временем увидите, сохранят ли Ваши новые знакомые добропорядочность, когда покинут Вас и пойдут в мир; Вы увидите, сколько времени их независимый дух сможет сопротивляться искушению будущих министров и будущих королей. Что же касается нового лорда-наместника (герцога Девонширского. – А. Л.), то никого из его рода я никогда не знал, а потому ходатайствовать перед ним за достойных людей, боюсь, не удастся.

* * *

Александру Поупу

[Июнь] 1737 г.

…Мы получили Ваши письма, которые, как я слышал, будут печататься здесь. Некоторые из тех, кто высоко Вас ценит, а также те, кто знает Вас лично, были, однако, опечалены, узнав, что Вы не делаете разницы между здешним мелкопоместным дворянством и дикарями-ирландцами; последние – исключительно простолюдины, первые – английские джентльмены, живущие в ирландской части королевства; эти люди в большинстве своем гораздо лучше воспитаны и лучше говорят по-английски, чем жители многих английских графств. И им очень обидно, что какому-нибудь американцу… дозволяется носить титул английского дворянина только на том основании, что его имя, если ему верить, значится в церковных книгах лондонского прихода…

В целом же Ваши письма представляют собой наиболее глубокое описание человеческих нравов; во всяком случае, всякий разумный человек, прочитав их, устыдится своих глупостей и пороков. То, что здесь Вы не менее знамениты, чем в Англии, говорит в пользу этого королевства. Если Вам угодно обвинить нас в рабстве, продажности, атеизме и прочих подобных мелочах, я ничего не имею против, но не забывайте и про Англию – у нее этих прегрешений вдвое больше. Надо бы издать закон, защищающий английский язык от порчи; писаки, что посылают нам сюда свой вздор в прозе и стихах, безжалостно уснащают язык куцыми оборотами и нелепыми современными словечками… Теперь я жду конца со дня на день; ни здоровья, ни душевных сил не осталось ни на йоту; слух иногда ко мне возвращается, голова же кружится постоянно. Впрочем, Вам я буду писать, покуда смогу держать в руках перо. Кончаю: уже вечер и голова меня не слушается. Да хранит Вас Бог как образец смирения и благочестия.

Прощайте, мой бесценный и верный друг – пожалуй, единственный, по-настоящему преданный.

Всегда преисполненный к Вам почтения и любви,

Ваш и пр.

Генри Филдинг

(1707–1754)

В антологию вошли памфлеты, очерки, пародии и стилизации из издававшегося Филдингом в 1752 г. (всего за одиннадцать месяцев вышло 72 выпуска) журнала «Ковент-Гарден», имевшего немало общего со «Зрителем» Джозефа Аддисона и Ричарда Стила. Очерки самого Филдинга, выступающего в журнале под маской Александра Дрокенсэра, драчуна и хвастуна из фарса Джорджа Виллерса (1628–1687) герцога Бэкингемского «Репетиция» (1672), перемежаются в «Ковент-Гардене» искусно стилизованными письмами читателей с говорящими, по литературной моде тех лет, именами.

Правила для критиков

Суббота, 11 января 1752 года, № 3

Majores nusquam Rhonchi; Juvenesque, Senesque,

Et Pueri Nasum Rhinocerotis habent[61].

Из бумаг, находящихся ныне в моем ведении, следует, что, согласно цензорским проверкам, проведенным Tricesimo qto. Eliz[62] одним из моих прославленных предшественников, в городах Лондон и Вестминстер действовало никак не более девятнадцати критиков. При последней же проверке, которую осуществил я сам 25 Geo. 2di.[63], число лиц, претендующих на право принадлежать к сей славной профессии, достигло 276 302 человек.

Сей колоссальный прирост объясняется, на мой взгляд, весьма прискорбной нерадивостью прежних цензоров, которые превратили свою службу в совершеннейшую синекуру и, как мне удалось выяснить, не проводили проверок со времен Исаака Бикерстаффа[64], бывшего цензором в последние годы правления королевы Анны.

Той же халатностью объясняются и посягательства на все прочие слои общества. За последние несколько лет, как выяснилось, число джентльменов существенно возросло, тогда как число шулеров сократилось, причем в той же пропорции.

Свою цель, следовательно, я вижу в том, чтобы попытаться исправить вышеизложенные недостатки и восстановить пошатнувшуюся репутацию той высокой должности, каковую я имею честь занимать. Вместе с тем я отдаю себе отчет, что подобного рода действия должны осуществляться с благоразумием и без спешки, ибо давние, глубоко укоренившиеся пороки никогда не излечиваются средствами сильными и быстродействующими, запоминающимся примером чему может служить благородный император Пертинакс[65]. «Сей достойный муж (пишет Дион Кассий) погиб оттого, что вознамерился разом искоренить все пороки своего государства. Человек высокообразованный, он, однако, не мог взять в толк, что осуществление преобразований одновременно в разных направлениях не только небезопасно, но и невозможно. К нездоровому обществу правило это применимо в той же, если не в большей, степени, что и к частной жизни».

Вот почему я счел неразумным на основании проведенного подсчета подвергнуть число критиков существенному сокращению. На этот раз я принял всех, кто пожелал вступить в наши ряды, однако впредь делать этого не стану, ибо я вознамерился испытать качества каждого из претендентов на деле.

Дабы всякий, кто считает себя вправе именоваться критиком, мог заранее подготовиться к сему испытанию, считаю необходимым изложить некоторые требования, коим должен соответствовать любой пожелавший удостоиться чести быть причастным к сей достойнейшей из профессий. Обязуюсь, однако, следовать приведенному мною правилу со сдержанностью и осмотрительностью, ибо хотел бы распахнуть двери в критическое сообщество как можно шире, чтобы обеспечить доступ как можно большему числу людей.

Кажется, Квинтилиану[66] принадлежит мысль о том, что хорошим критиком великого поэта может стать лишь тот, кто и сам является великим поэтом. Если эта мысль верна, то число критиков – во всяком случае, критиков поэзии – крайне невелико; в этом случае из древних правом именоваться критиком будут обладать разве что Гораций и Лонгин[67], о котором, хоть он и не был поэтом, мистер Поуп отозвался весьма лестно:

Тебя, Лонгин, талантливее нет:

Твои – все девять муз; ты – критик и поэт[68].

Однако при всем уважении к столь великому имени, как Квинтилиан, это правило представляется мне излишне суровым. С тем же успехом можно было бы сказать, что лишь тот, кто стряпает сам, может по достоинству оценить качество стряпни.

Требовать от критика знаний столь же абсурдно, как требовать от него гениальности. Почему человек в этом случае более, нежели во всех остальных, обязан руководствоваться чьими-то взглядами, кроме своих собственных? Не едим же мы по правилам – отчего же должны мы по правилам читать?! Если мне по вкусу бычья печень или Олдмиксон[69], с какой стати должен я давиться черепаховым мясом или Свифтом?

А потому из всех навыков человек, именующий себя критиком, владеть обязан только одним – УМЕНИЕМ ЧИТАТЬ, и в этом есть неопровержимая логика, ибо как он в противном случае может называться читателем? Ведь если верно, что каждый читатель критик, то, стало быть, и всякий, называющий себя критиком, не может не быть читателем.

При этом я требую от критика не только умения читать, но и применения этого умения на практике. Всякий, кто выскажется о книге до тех пор, ПОКА НЕ ПРОЧТЕТ ИЗ НЕЕ ХОТЯ БЫ ДЕСЯТЬ СТРАНИЦ, навсегда лишится права именоваться критиком.

В-третьих, все критики, которые начиная с первого февраля следующего года вознамерятся раскритиковать книгу, должны будут объяснить, чем они руководствовались. Впредь критик не будет иметь права промямлить что-нибудь вроде: «Даже не знаю, что и сказать… Знаю только, что мне эта книга не по душе…» Его резоны могут быть сколь угодно вздорными, но они должны быть обоснованы. Такие слова, как «чушь», «вздор», «бред», а также «бессвязно», «прискорбно», «постыдно», впредь запрещаются – раз и навсегда.

Запрет этот распространяется, впрочем, лишь на тех критиков, которые не держат свои взгляды при себе, ибо всякий имеет полное право невзлюбить любую книгу, если только он не предает свое мнение огласке. В этом случае он может не прочесть или не понять из нее ни единого слова, а также полностью извратить ее смысл.

Но коль скоро право иметь свое суждение распространяется в критике ничуть не дальше, чем в иных областях, я со всей ответственностью заявляю: в будущем я не позволю исполнять обязанности критика особам мужского пола до той поры, пока они не достигнут восемнадцати лет, ибо до наступления этого возраста им дозволяется принимать решения относительно лишь такого пустяшного дела, как женитьба, и только когда им исполняется восемнадцать, закон дает им право распоряжаться своим имуществом. Особ женского пола я, пожалуй, буду принимать несколько раньше при условии, однако, что они либо умны, либо хороши собой, либо владеют состоянием от пяти тысяч фунтов и больше.

Наряду с мужчинами и женщинами юного возраста, из числа критиков будут исключены все люди с ограниченной дееспособностью, к каковым относятся как неправомочные, так и истинные безумцы и идиоты. Сюда входят все те, кто ни при каких условиях не способен отличить добро от зла, правду от лжи, мудрость от глупости.

Есть также отдельные лица, кому я разрешу исполнять обязанности критика лишь частично; так, распутникам, щеголям, шулерам и светским дамам строго-настрого, под угрозой исключения из сообщества, запрещается критиковать любое произведение, написанное на темы религии или морали. Адвокатам, врачам, хирургам и аптекарям строго запрещается высказываться о тех авторах, кто добивается преобразований в праве или в медицине. Государственным чиновникам и будущим государственным чиновникам (за вычетом честных людей), со всеми их подчиненными и прихлебателями, ставленниками и будущими ставленниками, сводниками, шпионами, иждивенцами, доносчиками и агентами, запрещается, также под страхом исключения, высказывать свое мнение о всяком произведении, автор коего стремится принести пользу королевству. Что же до памфлетистов, которые преследуют великую цель либо все высмеять, либо ВСЕМУ НАЙТИ ОБЪЯСНЕНИЕ, то и тем и другим предоставляется полная свобода; первые могут все ругать и, как водится, проклинать; вторые, сколько им вздумается, – восхвалять и славословить. Все критики, кому это правило покажется несправедливым, будут сочтены бесчестными, а их критика объявлена бессодержательной и лишенной всякого смысла.

Ни один автор не будет принят в когорту критиков до тех пор, пока он не прочел в оригинале и не усвоил Аристотеля, Горация и Лонгина, а также пока не будет засвидетельствовано, что он хорошо отозвался хотя бы об одном из ныне живущих авторов, кроме себя самого.

И наконец, последнее. Под страхом нашего крайнего неудовольствия всем без исключения возбраняется критиковать любое из произведений, какое МЫ САМИ сочтем возможным представить публике. Тот же, кто посмеет нарушить это правило, будет не только изгнан из рядов зоилов, но и из любого другого сообщества, в коем придется ему состоять, и имя его отныне и навсегда будет вписано в анналы Граб-стрит[70].

О юморе

Non hoc jocosae Conveniunt Lyrae[71].

Гораций

Суббота, 7 марта 1752 года, № 19

Если кто-нибудь захочет выдать груду камней за неподдельные брильянты или же назовется китайцем и станет торговать безделушками из грубой глины, выдавая их за китайский или дрезденский фарфор, – последствия в обоих случаях очевидны. Едва ли найдется хоть один человек, которого удастся провести, и обманщики немедленно станут предметом всеобщего осмеяния и презрения.

Сходным образом, если какой-нибудь человек притворится знатоком и будет ходить по городу, убеждая всех и каждого, что лучшие драгоценности, находящиеся во владении мистера Лейкана, являются не более чем подделкой, – разве не будет человек этот признан сумасшедшим, разве не постыдится он показываться на глаза людям?

Совсем иное положение дел, о чем говорилось в моем последнем очерке, в литературе. Истинные брильянты часто подолгу лежат незамеченными на полках книжных лавок, тогда как самые наглые подделки вызывают всеобщую зависть и восхищение. Даже Мильтон (мне стыдно за свою страну, когда я пишу эти строки) едва не был предан забвению, и, вместо того чтобы взойти на Олимп и встать рядом с величайшими авторами древности, в чьем созвездии он сейчас обрел законное место, он чуть было не оказался среди тех авторов-однодневок, чья слава столь скоротечна.

А значит, для того чтобы отличить брильянты, фарфор и прочие ценности от их подделок, должны существовать определенные, строго установленные критерии, помогающие нам составить о них свое мнение; в вопросах же, касающихся литературы и науки, подобных правил либо нет вовсе, либо они невнятны, либо нам о них решительно ничего неизвестно. Не потому ли один и тот же автор, одно и то же произведение воспринимаются совершенно по-разному, на что аллегорически указывает Гораций, когда говорит: «Tres mihi Convivae prope dissentire videntur…[72]»

Одни, таким образом, превозносят книгу до небес, называя ее «прекрасной», «бесподобной», «неподражаемой»; другие эту же самую книгу ругают на чем свет стоит – нет, дескать, ее «скучнее», «беспомощнее», «низкопробнее».

Из всех литературных жанров нет ни одного, который бы вызвал столь разноречивые оценки, как юмор, и это не удивительно, ведь в нашем языке не найдется, пожалуй, другого слова, о котором у нас было бы представление более туманное. Говоря попросту, я очень сомневаюсь, понимают ли люди, что они хотят сказать, когда это слово слетает у них с языка.

Один джентльмен, помнится, употреблял это слово на каждом шагу, с кем бы он ни говорил. Мне, признаться, казалось, что вкус ему порой изменяет, пока однажды, оказавшись с ним на борту корабля, я не услышал, как он во всеуслышание заявил, что корабль от юмора вот-вот пойдет ко дну. Тогда только я догадался, что основное значение этого слова моему знакомому неведомо.

Что можно сказать о зрителях, которые – я сам не раз слышал – называют юмором скучнейший сценический диалог между дамами и джентльменами, да еще разражаются громкими аплодисментами?! С другой стороны, Альбумазар[73] был принят весьма холодно, а маленький французский адвокат из пьесы Флетчера[74] и вовсе изгнан со сцены.

Не могу не привести забавный пример, коему сам был свидетелем. Некий автор поставил на сцене Друри-Лейна комедию под названием «Ярмарка в Шотландии»[75], в которой он намеревался изобразить шотландцев в комическом свете. Первые три спектакля зрители лишь в недоумении между собой переглядывались, на четвертый же разразились громоподобным смехом. Смех продолжался весь первый акт, после чего автор, который, к несчастью, воспринял хохот как похвалу, подошел к мистеру Уилксу[76] и с победоносным видом заявил: «Надо же, сэр! Наконец-то до них дошло, в чем тут соль!»

Кто более в этом случае ошибался, зрители или автор, сказать не берусь. Ясно лишь, что читатель или зритель, оценивая книгу или пьесу, нередко допускает чрезвычайно грубые ошибки, одну из которых некогда совершил ныне покойный высокочтимый книготорговец Бернард Линтот[77]. Сей ученый муж, прочитав трагедию «Федра и Ипполит»[78], сокрушался, что в ней недостает юмора; будь в трагедии побольше смешного, заметил он, она бы только выиграла.

В самом деле, нет ничего более неопределенного, чем наше представление о юморе. Самое распространенное мнение сводится к тому, что все, что способно развлечь и рассмешить, и есть юмор. При этом чем легче человека рассмешить, тем шире он это понятие трактует. Веселого малого, «весельчака», как его часто называют (а по мне, нет таких скучнее), друзья и знакомые не преминут наделить отменным чувством юмора. Эти джентльмены отличаются веселым нравом, проницательной ухмылкой и насмешливым тоном. Что же до их историй, то они, как правило, не более смешны, чем они сами, затянуты и заканчиваются однотипными шутками.

Не стану распространяться здесь о так называемых практических шутках, которые принято считать вульгарными. И то сказать, что может быть смешнее, чем когда тебя таскают за нос, бьют сзади исподтишка, вынимают из-под тебя стул, срывают парик и все прочее в том же роде.

Но ведь есть и другой тип юмора, о котором, сколько помню, не говорят. Это – мрачный юмор, который, быть может, имел в виду уже упоминавшийся высокообразованный книготорговец и который, хоть и способен у кого-то вызвать смех, обыкновенно кончается слезами.

Если практический юмор, о котором только что шла речь, основывается на мелких пакостях в отношении других, то юмор мрачный сопряжен с величайшим злом – с разорением, крахом, мучением людей.

История знает немало примеров подобного юмора. Не было, должно быть, ни одного тирана или завоевателя, который, пусть сам по себе человек и скучный, не наделен был таким юмором сверх меры. Таков был, например, Александр Македонский, свидетельством чему может служить его азиатский поход. Сожжение Персеполиса является демонстрацией самого утонченного и мрачного юмора.

Чем было правление Калигулы и Клавдия, Нерона и Домициана, Коммода, Каракаллы, Гелиогабала и всех прочих царственных римских кровопийц, как не величайшими трагическими фарсами, в которых одну половину человечества с отменным чувством юмора подвергали смерти и пыткам к вящему удовольствию другой.

Из всех свидетельств такого рода более всего позабавила меня история о Фалариде и Перилле. Желая угодить Фалариду, величайшему тирану и соответственно любителю мрачного юмора, Перилл сообщил, что придумал развлечение, которое доставит ему немалое удовольствие. Перилл изготовил медного быка, внутрь которого помещался человек, после чего бык ставился на огонь, пока не раскалялся докрасна, отчего сидевший внутри испытывал невыносимые муки и издавал крик, имитирующий (как принято теперь говорить) рев быка.

Фалариду идея очень понравилась. Однако как человек, отличавшийся превосходным чувством юмора, он несколько видоизменил придуманную шутку, отправив в чрево быка самого Перилла, который и был заживо зажарен в медном быке собственного изготовления.

Отсюда, скорее всего, и пошло понятие «жареная шутка». Ныне «зажарить заживо» означает оклеветать того, одно имя которого вызывает трепет, или же выставить на всеобщее посмешище, облить презрением того, кто еще совсем недавно пользовался всеобщим почетом и уважением.

В заключение замечу, что, как давным-давно говорил Цицерон, нет на свете нелепости, которую кто-то из софистов не счел бы «истинной философией». Точно так же, как нет на свете вздора, который бы – при условии, что он сопровождается грубой бранью и оскорблениями, – не сошел бы, по мнению многих, за ИСТИННЫЙ ЮМОР.

Диалог в духе Платона в Танбридж-Уэллсе[79] между философом и светской дамой

Quo teneam vultus mutantem Protea no do[80].

Гораций

Вторник, 14 апреля 1752, № 30

Она. Ах, дорогой мистер Мудр, у меня для вас поразительная новость. Как вы думаете, какая?

Он. Ума не приложу.

Она. Никогда не догадаетесь. Мистер Блуд не дает проходу мисс Стриж.

Он. Коли он не дает ей проходу, то, глядишь, и поймает. А там и съест. А мне-то что за дело?

Она. Какой же вы нелюбопытный! Ведь мисс Стриж – девушка из простой семьи. А джентльмену следует брать в жены девушку благородную.

Он. Раз из простой семьи – стало быть, не благородная?

Она. Нет, конечно не благородная. Так говорят и леди Нагл, и миссис Блаж.

Он. Откуда им знать, что такое женщина благородного происхождения? Впрочем, они, должно быть, слышали, что говорят об этом другие.

Она. Право, какой вы все же странный! В таком случае скажу вам всю правду. Я точно знаю, что она не принадлежит к женщинам благородного происхождения, ибо ее отец…

Он. Отец, мисс?! При чем здесь отец? Мы ведь с вами говорим о юной даме приятной наружности и хороших манер. То, что она принадлежит к прекрасному полу, оспаривать вы не станете. Так вот, мисс, в моем представлении, если ее внешность и манеры таковы, какими я их описал, то мисс Стриж, более чем вероятно, – дама благородного происхождения. Что же касается леди Нагл и миссис Блаж, то обе они фурии; их скудоумие под стать их внешности.

Она. Боже мой, сэр, вы заговорили со мной совсем другим тоном! Но я все равно не поверю ни одному вашему слову.

Он. Я знаю, что говорю. Мода всегда берет верх над разумом.

Она. Раз вы такой мудрый, вам наверняка есть что сказать о моде.

Он. Мода – это кредо глупцов и уловка для людей умных.

Она. Что бы там ни говорили, мистер Умник, я все равно буду в нее верить.

Он. И следовать ей?

Она. Неизменно.

Он. Но ведь мода изменчива. Она меняется постоянно.

Она. Что верно, то верно.

Он. А вместе с ней меняетесь и вы. Оттого-то вас и будут всегда называть переменчивой, непостоянной, суетной… Уж не обессудьте.

Она. Спасибо на добром слове.

Он. Но ведь это чистая правда. Простите, могу я задать вам один вопрос?

Она. Какой еще вопрос?

Он. Вы считать умеете?

Она. Умею.

Он. А играть на спинете?

Она. Конечно.

Он. Когда вас учили считать, вам говорили, что два плюс два четыре, а трижды три девять. Уверен, вы бы сочли чудовищным обманом, попытайся кто-нибудь доказать вам, что два плюс два равняется двадцати, не правда ли?

Она. Не пойму, к чему вы клоните.

Он. Немного терпения, мисс; то, что я сейчас говорю, вам очень пригодится. Так вот, когда вы учились играть на спинете, оказалось, что без определенных правил овладеть этим инструментом невозможно, верно?

Она. Безусловно. Меня учили ударять по нужной клавише, а не по какой придется.

Он. Терпение, мисс, и вы станете философом. Итак, каким бы искусством или наукой вы ни овладевали, вас всегда учили следовать определенным правилам, верно?

Она. Совершенно верно.

Он. Прекрасно. Не кажется ли вам, мисс, что, овладевая искусством жить, рассуждать следует точно так же? То есть делать не то, что заблагорассудится, а то, что следует. И то, что пойдет нам на благо.

Она. Пожалуй.

Он. Не «пожалуй», а именно так. И что же в этом случае будет с модой? Как может мода быть главным побуждением к действию? Вы же сами признали, что мода должна подчиняться законам жизни, а не наоборот; в противном случае мы пойдем наперекор Природе.

Она. Вы что же, хотите, чтобы я не следовала моде? Уж лучше не жить вообще, чем одеваться не по моде!

Он. Этого я не говорил.

Она. Что же вы в таком случае говорили?

Он. Поймите, мисс, принципы, которыми я руководствуюсь, никогда не позволяли мне жить в соответствии с модой. Право же, мисс, не надо быть семи пядей во лбу, чтобы не видеть разницы между тем, что удобно, и тем, что необходимо.

Она. Послушали бы вы, что говорит о моде леди Нагл.

Он. С куда большим удовольствием я бы послушал старика Сократа, будь он жив. Откровенно говоря, леди Нагл меня мало интересует. Во всей Англии едва ли найдется хоть одно графство, где бы не было своей леди Нагл. Но, прошу вас, ответьте мне на мой вопрос, мисс.

Она. Задавайте ваш вопрос, сэр.

Он. Если вы хотите приобрести новый наряд, в какую лавку вы пойдете?

Она. Туда, где самые лучшие и разнообразные товары и самые услужливые и распорядительные продавцы.

Он. А если бы вы хотели обзавестись здравым смыслом и знаниями, в какую «лавку» вы бы тогда отправились?

Она. Вот оно что, сэр! Теперь-то я понимаю, почему вы завели этот разговор… Но, увы, у меня нет ни секунды времени, уже три часа, а мне еще надо переодеться, ведь я сегодня ужинаю с леди Нагл, миссис Блаж, капитаном Бесс Трепетом и еще двумя-тремя благородными особами. Ваша покорная слуга, добрейший мистер Мудр.

Триединство

Insanire parat certe ratione modo[81].

Суббота, 16 сентября 1752 года, № 62

Сэру Александру Дрокенсэру, баронету

Бедлам[82],

9 апреля 1752

Сэр,

я нахожусь здесь уже четыре года; мои друзья, то бишь мои родственники или, как я их называю, мои эскулапы, считают меня сумасшедшим, и дабы доказать, что это не соответствует действительности, посылаю Вам образчик своего нынешнего умонастроения. С неделю назад некий мрачного вида джентльмен подошел к решетке моей камеры и бросил мне рукопись, написанную, сколько я мог понять, неким ученым мужем из Кембриджа. Я прочел и высоко оценил сочиненную им пьесу, вместе с тем хотел бы поделиться с Вами своими соображениями относительно предшествующих пьесе пяти писем; их автор живет в Пемброк-Холле, в Кембридже, где прилежно изучает Софокла, Еврипида и Эсхила, а также превозносит чудовищные правила Аристотеля, которые, не стану спорить, как нельзя лучше подходили к драматической поэзии своего времени, однако только представьте, как бы смотрелась современная трагедия с триединством места, времени и действия! Соблюдай это злополучное триединство Шекспир, – и он был бы не воспарившим орлом, а жалким бумажным змеем. То же и с Аристотелевым Хором, столь полюбившимся кембриджскому профессору. Верно, древнегреческим авторам было без него не обойтись, однако, как мне представляется, сей мистер Хор выглядел бы весьма дерзким малым, комментируй он со сцены поступки шекспировских героев. Что бы Вы подумали, к примеру, об этом самом Хоре, находись он на сцене, когда Яго в третьем акте заронил в Отелло чувство ревности? Или только вообразите: Дездемона роняет роковой платок, а Хор взывает к ней, чтобы она его подобрала, или предупреждает зрителей, что должно произойти, если она этого не сделает. Или, предположим, тот же самый Хор сообщает нам, что Брут и Кассий сначала разойдутся, но потом снова объединятся. Разве это предупреждение не снимет то чувство законной тревоги, какое благоразумный зритель испытывает во время знаменитой сцены из «Юлия Цезаря»? Роль Хора сей хитроумный джентльмен из Кембриджа видит еще и в том, чтобы объяснить зрителю чувства и мысли героев пьесы. Так вот, сэр, в мире есть только один народ, который изобрел способ давать зрителю пояснения, не прерывая действие, и народ этот – китайцы; в китайских пьесах действующие лица выходят на сцену перед началом спектакля и сообщают зрителю, кто они такие. Вот как это выглядит.

На сцену выходят действующие лица и представляются:

1. Я – То-Мо-Шо, Тонкинский император, брат Хун-Фиша. Меня свергнет с престола и зарубит мечом прославленного Ским-Шо мой родной брат.

2. Я – Хун-Фиш, брат То-Мо-Шо; я свергну своего брата с трона и отберу у него корону.

3. Я – Ским-Шо, мне принадлежит великий меч, которым будет зарублен император То-Мо-Шо.

Таким образом сей мудрый народ предупреждает зрителей о том, что должно произойти в пьесе. Согласитесь, подобный прием более правомерен, чем Хор, который то и дело перебивает актеров своими глупыми замечаниями. В пору зарождения театра были ведь не действующие лица, а действующее лицо, и Хор был необходим, чтобы дать бедняге передышку. Теперь же, когда у меня имеется с полдюжины пьес, которые я собираюсь поставить на сцене, я призываю Вас, сэр, настоять на том, чтобы сей ученый муж из Кембриджа перестал навязывать мне идею Хора, ибо почитаю своим долгом потакать вкусам своих современников, а именно – давать зрителю возможность самому разбираться в мыслях и чувствах моих персонажей; если же это им не по силам, пусть пеняют на себя.

Остаюсь, сэр, чистосердечно преданный Вам

Трагикомик.

NB. Я ничего не имею против Хора бессмертного Генделя.

Обратите внимание, сэр, что ученого мужа из Кембриджа не устраивает Хор в «Гарри V» Шекспира; он считает, что другой поэтический размер был бы уместнее. Будь этот негодяй со мной в одной камере, ему бы несдобровать.

Любовный треугольник

№ 64

Мистер Цензор,

давно уже я без памяти влюблен в прелестную Клеору. Я говорю ей комплименты, преподношу подарки, пишу в ее честь сонеты, вышиваю имя ее крестом; одним словом, делаю все, что обязан делать влюбленный. Увы, безуспешно, ибо у меня есть соперник, причем такой, над которым мне никогда не взять верх. Животное он столь отвратительное, что к нему неприятно подходить близко, и, однако ж, именно ему удалось завладеть сердцем моей Клеоры. Вы будете смеяться, если я скажу Вам, что мой соперник – павиан, существо, к которому испытываю я инстинктивное отвращение – очень может быть потому, что однажды обезьяна до смерти напугала мою бедную мать, когда та была мною брюхата. Дорогой сэр, что мне делать? Я не могу находиться в одной комнате с павианом, видеть, что это чудовище и моя Клеора неразлучны.

Лицезреть их вместе – выше моих сил. Напрасно пытался я смехом излечить ее от сего нелепого увлечения. Как только она его не называет: и «мой любимый», и «мой ненаглядный», и «мой маленький красавчик», и «единственный на свете»! Она гладит его, ласкает, позволяет этому пройдохе засыпать у себя на груди, душит его в объятиях, больше того – пускает к себе в постель, и я не удивлюсь, если в один прекрасный день она наймет ему лакея… Что говорит Клеора в свое оправдание? Что обезьяны нынче в моде, что нет ни одной знатной дамы, у которой не было бы «своей обезьянки», и что она преисполнена решимости не расставаться с «милым крошкой», которого она не променяет ни на одного самого завидного жениха. Хуже всего то, что Клеора обладает неотразимым шармом; мимо такой, как она, не дано пройти ни одному мужчине, тем более если тот ищет себе подругу жизни.

Умоляю, мистер Цензор, сочините пасквиль на обезьян, изгоните этих пройдох из нашего королевства, а заодно отругайте комнатных собачек и котят. Мопс красавицы Клеоры – только представьте! – каждый месяц требует себе нового котенка, с которым возится целыми днями. Какое вырождение! Что же сделал такого сильный пол, что ему предпочитают всех этих тварей?!

Остаюсь, сэр, Вашим преданным и покорным слугой

P. S. Последние два месяца я, признаюсь Вам, натерпелся страху: стоит мне оказаться в приличном доме, как я обнаруживаю там обезьянку.

Сон в руку

…rabiosa silentia rodunt[83]

Суббота, 7 октября 1752, № 65

Мистер Цензор, коль скоро Вы столь же хорошо знакомы с изменениями в человеческой природе, как ныне покойный, высокообразованный доктор Уистон[84] с движением звезд, я обращаюсь к Вам с просьбой объяснить мне самые невероятные явления в природе человека, как обратился бы к доктору Уистону, пожелай я узнать о подобных же явлениях в природе небесных тел.

По профессии я аптекарь и делом этим занимаюсь вместе с одним джентльменом, который своими познаниями в болезнях, благородным выражением лица, а также размером парика вполне заслуживает того, чтобы называться врачом. Поверьте, нет человека более полезного для своих пациентов, более ценного для своих друзей, более приятного для своих знакомых, более великодушного к своим врагам и более сострадающего бедному люду. Одним словом, я не знаю, пожалуй, существа более достойного, ибо в нем счастливо соединились умная голова и доброе сердце. Вместе с тем есть у него одна странность, которую я не в силах объяснить, а также определить, когда она возникла. Что ж, даже у самых лучших на свете брильянтов бывают порой изъяны. Мы живем вместе, в одном доме, и живем вполне счастливо; более близкие отношения между людьми едва ли, думается, существовали. Но вот беда: компаньон мой иногда налагает запрет на свою речь и, случается, молчит целую неделю кряду. Потеря столь приятного, нет, столь интересного собеседника не может меня не огорчать. В такие дни, если у него ко мне дело, он записывает свой вопрос на бумаге; если же вопрос задаю я, он отвечает мне знаками. Свой язык, который, подобно мильтоновскому, роняет манну небесную[85], мой компаньон держит на замке уже две недели, и боюсь, он уже никогда не заговорит снова. Иногда мне кажется, будто он околдован или же потерял дар речи. Как правило, однако, подобные приступы молчания вызваны какой-нибудь пустяшной ссорой, возникшей между нами. Последний разлад, сколько помню, возник оттого, что я не пожелал завивать свой парик у его цирюльника; а поскольку молчание есть признак презрения, он сердится, когда кто-нибудь из его слуг пускается со мной в разговоры. Несколько дней назад он рассчитал слугу за то, что тот подал мне чистую тарелку, прежде чем принести ему разбавленного пива, и в тот же вечер побил свою любимую собаку, когда та прыгнула мне на колени. Мы завтракаем, обедаем и ужинаем, как немые на похоронах, и прислуге кажемся привидениями, которые, известное дело, не говорят до тех пор, покуда к ним не обратишься. Умоляю, мистер Цензор, скажите, из какой темной, зловонной дыры в природе человека исходит подобная глупость? Иногда она отдает гордостью, иногда презрением, иногда походит на дурной нрав, а иногда не имеет ни запаха, ни вкуса. Я уверен, он слишком хороший человек, чтобы преследовать недостойные цели, и я знаю, он меня любит. Быть может, такое поведение – следствие слабого здоровья, и тогда я жалею его от души. Мне вспоминается предисловие к одному современному роману, где говорится о том, что притворство является одним из излюбленных предметов насмешки. Он же не притворяется нисколько, поэтому смеяться над ним я не могу, хотя, видит Бог, сдерживаюсь иногда с трудом. Если ему и свойственна гордыня, то она не лишена благородства; что же до зависти, то ею он грешит ничуть не больше любого другого. Поскольку человек я прямодушный и незлопамятный, я однажды вечером впал из-за его поведения в меланхолию и, рассердившись, стал думать, что сей обет молчания является все же следствием гордыни. Но коль скоро мысли эти настраивали меня на грустный лад, я попытался отвлечься, ибо негоже думать о друзьях дурно. А потому я занялся тем, чем не раз занимался в свободное от трудов время, а именно наблюдением за насекомыми. В тот вечер предметом моего исследования стали вши, но довольно скоро занятие это мне наскучило, я отправился на покой и немедленно заснул. Сон, избавивший меня от неприятных мыслей, привиделся мне самый удивительный. Кажется, еще Цицерон заметил, что наши сновидения являются запутанными следами тех мыслей, которые обуревают нас[86], когда мы бодрствуем, и из дальнейшего моего рассказа явствует, что он был прав. Мне приснилось, что я разглядываю в микроскоп двух вшей, одну совсем старую, убеленную сединами, другую – на вид еще молодую. Представьте же себе мое несказанное изумление, когда эти насекомые у меня на глазах вступили вдруг в нижеследующий диалог. Старая вошь поднялась на ноги и, первой прервав молчание, заметила подруге:

– Скажи-ка мне, Пидди, что сталось с твоей неразлучной спутницей Тиддо?

– Ах! – отвечала, тяжко вздыхая, Пидди. – Нашей дружбе, как это бывает и с высшими существами, пришел конец, причем поссорились мы, как ссорятся люди, по поводу самому ничтожному. Мы с Тиддо много лет прожили душа в душу в одной коросте; ничто не нарушало нашего покоя – ни гребень, ни гвозди, ни живущие по соседству вши. Целыми днями предавались мы дружеским беседам, делили радости и горести. В какой-то момент, однако, Тиддо вдруг затеяла спор, вспылила, после чего целый день хранила молчание. Стоило мне прервать эту тягостную тишину, как она пустилась в пространные рассуждения о многочисленных достоинствах вшей, принялась попрекать меня тем, что для меня все вши одинаковы, тогда как не отличаемся мы друг от друга лишь внешним видом, и напоследок заявила, что мне следовало бы отдавать предпочтение тем представительницам нашего племени, которые превосходят остальных умом, происхождением, размером или цветом. Вошь, пояснила она, рожденная в волосах нищего или вскормленная в работном доме, не идет ни в какое сравнение с вошью знатного рода. Кончилось тем, что Тиддо пришла в такую ярость, что покинула нашу с ней коросту, и больше я ее с тех пор не видела ни разу.

Внимательно выслушав эту тираду, старая вошь сказала, что принимать случайные различия за истинные свойственно всем живым существам.

– Ах! – воскликнула Пидди. – Именно этим грешила и моя подруга. У нее на правом плече было голубое пятно, которым она очень гордилась и так долго им любовалась, что чуть не свернула себе шею. Я же считаю, что не тело красит вошь, а дело.

Мне поневоле вспомнился один мой знакомый, нелепый старый лорд, который так-таки вывихнул себе шею, ибо не сводил глаз с рыцарской звезды у себя на груди, – и я, рассмеявшись, проснулся. Сон этот пробудил во мне мысли, которыми не стану Вам докучать. Вместо этого возвращусь к теме моего письма и задам Вам, мистер Цензор, вопрос: не является ли молчание следствием замкнутого, угрюмого нрава? Следствием того, что принято именовать «хандрой», «зеленой тоской»? Не является ли мой компаньон тем, кого называют «человеком в себе», «витающим в облаках», «не от мира сего» и пр. Подобное поведение, однако, свойственно либо особам утонченным, которые, если вы осведомляетесь об их знакомом, с которым они недавно повздорили, ответят вам: «Право не знаю, мы давно уже не говорили…», либо простым крестьянам. В самом деле, если между пахарем и его женой произошла размолвка, хранить молчание они будут целую неделю. Однажды мне случилось оказаться в обществе фермерского сына и его невесты. Разговор зашел о вздорном нраве, и фермерский сын, чтобы возвысить себя в глазах девушки, заявил, что в жизни никогда ни с кем не ссорился. Ибо, пояснил он, «если только отец с матерью или кто из близких скажет мне хоть слово поперек, я с ним, почитай, полгода разговаривать не стану». Подобного заявления вкупе с ухаживанием другого парня, более сговорчивого, оказалось вполне достаточно, чтобы помолвка расстроилась. Подобное поведение людей малограмотных не вызывает у меня ничего, кроме смеха; когда же такое происходит в семействах благородных, меня, признаюсь, это не может не огорчать. И то сказать, какое печальное зрелище являют собой отец и сын, муж и жена, братья и сестры или же двое близких друзей, что живут в одном доме, сидят в одной комнате – и молчат, точно они не близкие родственники и друзья, а всего лишь постояльцы либо люди и вовсе незнакомые. Но мой компаньон, я нисколько в этом не сомневаюсь, не таков. Вот почему мне хотелось бы, мистер Цензор, чтобы Вы разобрались в этой истории и объяснили мне, отчего столь разумный человек ведет себя столь необычно. Et eris mihi magnus Apollo[87].

Сэмюэль Джонсон

(1709–1784)

Из огромного и многообразного литературного наследия С. Джонсона, лексикографа, поэта, драматурга, критика, издателя, журналиста, авторитетнейшей фигуры английского Века разума, в антологию вошли два эссе: «Аллегория критики» и «О пользе биографии» из издававшегося Джонсоном журнала «Рассеянный» (1749–1752), а также письма разных лет.

Аллегория критики

Virtus repulsae nescia sordidae

Intaminatis fulget honoribus:

Nec sumit aut ponit secures

Arbitrio popularis aurae.

Hor. Lib.III, II[88]

Задача всякого автора состоит в том, чтобы либо сообщать то, что еще неизвестно, либо предлагать читателю известные истины в своем представлении. Либо открывать новые горизонты, либо преображать привычное, дабы увидеть его в новом свете, придать ему бо́льшую привлекательность, украсить своими образами те области, где человеческий ум уже побывал, и тем самым склонить его вернуться и посмотреть еще раз на вещи, по которым мы – по невниманию или по легкомыслию – лишь скользнули небрежным взглядом.

Каждая из этих задач очень трудна: для достижения цели читателя необходимо не только убедить в его ошибках, но и примирить с тем, что им руководят; он должен не только признать свое невежество, но, что еще менее отрадно, допустить, что тот, у кого он учится, более осведомлен, чем он сам.

На первый взгляд подобное занятие может показаться достаточно утомительным и рискованным, а потому едва ли найдутся люди, настолько недальновидные, чтобы совершенно беспричинно приумножать сизифов труд; мало кому захочется таким образом воспрепятствовать своему собственному продвижению в обществе, тем более что времени и сил на это занятие уйдет немало, риск неудачи огромен, шанс же преуспеть весьма невелик. И тем не менее есть на свете люди, которые считают либо своим долгом, либо забавой препятствовать продвижению всякого творения ума или воображения; которые зорко охраняют путь к славе и считают себя вправе отнестись к своей жертве с небрежением и завистью.

Без рекомендаций искать подход к этим людям, именующим себя критиками, начинающим авторам не следует. При наличии же рекомендаций даже самые зловредные из этих гонителей, возможно, немного смягчатся и, пусть и ненадолго, сменят гнев на милость. Ведь если вспомнить древние времена, то даже Аргуса убаюкала музыка, даже Цербер затих, когда ему заткнули глотку[89]. А потому я склонен полагать, что и современных критиков, которые даже при отсутствии зрения отличаются зоркостью Аргуса, да и лают ничуть не тише Цербера (хотя, быть может, и не способны так же больно кусаться), можно смягчить подобными способами. Я сам слышал, как одних умиротворили красное вино и сытный ужин, а других вогнали в сон нежные мелодии лести.

Хотя природа моих занятий дает мне повод опасаться нападок этого жестокого племени, я тем не менее не принимаю мер к отступлению или к заключению перемирия. Все дело в том, что я пребываю в сомнении относительно законности их действий и подозреваю, что они существенно превышают свои полномочия, являются самозванцами и ссылаются на решение высшего суда, не имея на то никаких оснований.

Критика, на чей авторитет они ссылаются, решая писательские судьбы, всегда была старшей дочерью Труда и Истины; при рождении ее препроводили заботам Справедливости, которая воспитывала ее во дворце Мудрости. В поощрение своих незаурядных способностей она была назначена небожителями воспитательницей Фантазии и ей доверено было дирижировать хором муз, когда те пели перед троном Юпитера.

Когда же музы снизошли до посещения нашего бренного мира, их сопровождала Критика, которой, когда она спускалась с небес, Справедливость вложила в правую руку скипетр. Один его конец был пропитан амброзией и украшен золотой листвой амаранта и лавра, другой увит кипарисом и маками и опущен в воды забвения. В левой же руке она несла негасимый факел, изготовленный Трудом, освещенный Истиной и способный выявить сущность любого произведения, каким бы обманчивым его видимость ни была. Как бы Искусство не стремилось его усложнить, а Глупость не тщилась сбить нас с толку, стоило факелу Истины это произведение осветить, как оно тут же представало во всей своей первозданной простоте; факел пронизывал своим светом самые темные закоулки софистики и немедленно выявлял все несуразности, в этих закоулках таившиеся. Он проникал под одежды, которые Риторика нередко продавала Клевете, и обнаруживал несоразмерность членов, каковую пытались скрыть под искусственной завесой.

Вооруженная таким образом для выполнения своей миссии, Критика спустилась на землю, дабы проследить за теми, кто заявлял о себе как о приверженцах муз. Ко всему, что представляли ей на суд, она подносила негасимый факел Истины и, удостоверившись, что законы правдивой литературы соблюдены, касалась книг золотой листвой амаранта и предавала их бессмертию.

Гораздо чаще, однако, случалось, что в творениях, требовавших ее изучения, таился какой-то обман, что ее вниманию предлагались старательно выписанные, но фальшивые образы, что между словами и чувствами скрывалось какое-то тайное несоответствие, что идеи не совпадали с их конкретным воплощением, что имелось много несообразностей и что отдельные части задуманы были лишь для увеличения целого, никоим образом не способствуя ни его красоте, ни основательности, ни пользе.

Где бы ни делались подобные открытия, а делались они всякий раз, когда совершались подобные ошибки, Критика отказывала в прикосновении, даровавшем творению бессмертие; когда же ошибки оказывались многочисленными и вопиющими, она переворачивала свой скипетр, капли Леты стекали с маков и кипарисов и смертельная эта влага начинала разъедать книгу, покуда не уничтожала ее вовсе.

Испытанию подвергались и такие сочинения, в которых, сколь бы яркий свет на них ни падал, достоинства и недостатки были настолько неотделимы друг от друга, что Критика застывала со своим скипетром в нерешительности, не зная, что на них лить – воду забвения или амброзию бессмертия. Число подобных сочинений возросло в конце концов настолько, что Критике надоело разбирать столь сомнительные притязания, и из страха использовать скипетр Справедливости неподобающим образом она сочла, что передаст их на суд Времени. Суд же Времени, хоть и был затяжным, в целом, за вычетом некоторых досадных чудачеств, оказался справедливым; и многие из тех, кто полагал себя в безопасности после проявленной снисходительности, испытание Временем не выдержал и канул в Лету в тот самый миг, когда, победоносно потрясая своими томами, мчался на всем скаку к будущим успехам. С одними Время рассчитывалось постепенно, с другими же покончило одним ударом. Поначалу Критика не спускала глаз со Времени, однако, удостоверившись, что дело свое Время делает хорошо, она ушла с земли со своей покровительницей Астреей, предоставив предрассудкам и дурному вкусу, пособникам мошенничества и зловредности, подвергать литературу разрушительному действию и довольствуясь впредь тем, чтобы оказывать влияние издалека лишь на те избранные умы, которые своими знаниями и добродетелями ее достойны.

Перед тем же, как уйти, она сломала свой скипетр; тот его конец, что был пропитан амброзией и украшен листвой, подхватила Лесть; в конец же, отравленный водами забвения, с неменьшей поспешностью вцепилось Злорадство. Последователи Лести, коим передала она свою часть скипетра, не владели и не желали владеть миром, зато беспорядочно тянулись к той власти и выгоде, какая имелась в наличии. Спутникам же Злорадства фурии вложили в руки факел, который, как и подобает инфернальному сиянию, бросает свет лишь на ошибки и недочеты.

Не в свете дня, но в мраке зримом

Узреть мы можем скорбь людскую.

С этими остатками власти рабы Лести и Злорадства по приказу своих повелительниц даруют бессмертие или обрекают на забытье. Однако скипетр утратил свою силу, и Время теперь выносит приговор как придется, невзирая на их решения.

О пользе биографии

Quid sit pulchrum, quid turpe,

quid utile, quid non, Plenius ac melius

Chrysippo et Crantore dicit[90].

Всякая радость или печаль, вызванные счастьем или невзгодами других, возникают у нас при посредстве воображения, которое, проникшись событием, пусть и совершенно недостоверным, или приблизившись к нему, невзирая на его удаленность, помещает нас на время в обстоятельства того, чью судьбу мы созерцаем. В результате нам начинает казаться, покуда длится обман, будто все хорошее или дурное, происходящее с другими, на самом деле происходит с нами.

Таким образом, чувства, которые мы испытываем, тем сильнее, чем естественнее мы воспринимаем страдания или удовольствия, предлагаемые нашему вниманию, признавая их своими собственными или же считая их в полной мере присущими нашей жизни. Даже самому искусному автору нелегко привлечь наш интерес к счастью или несчастью, которые мы, как нам представляется, едва ли когда-нибудь испытаем и которые совершенно нам неведомы. Истории о падении государств и крахе империй читаются совершенно бестрепетно, трагедии королей доставляют человеку непритязательному удовольствие лишь своей красочностью и помпезностью, величием идей – читатель же, что с головой погружен в дела, чье сердце начинает учащенно биться лишь с ростом или падением акций, не в силах постичь, каким образом история любви может привлечь внимание или вызвать искренние чувства.

Наиболее узнаваемые, близкие нам образы и обстоятельства, к которым мы проявляем неподдельный интерес, можно обнаружить прежде всего в жизнеописаниях, а потому самым привлекательным из литературных опытов является биография; в самом деле, нет на свете сочинения более занимательного или более полезного, нет иного жанра, который бы вызывал более ненасытный читательский интерес, в котором бы более естественно сочеталась назидательность с увлекательностью.

Грандиозные полотна, где переплетаются тысячи судеб, а бессчетное число эпизодов сливается в одно масштабное историческое событие, не позволяют извлечь уроки, применимые в частной жизни, успех и неуспех которой целиком зависит от наших постоянных, повторяющихся изо дня в день усилий («Parva si non fïunt quotidie»[91], – говорит Плиний) и которой нет места в реляциях, что никогда не опускаются ниже заседаний сенатов, передвижения армий и государственных измен.

Я часто думаю о том, что едва ли найдется хоть одна человеческая жизнь, чье продуманное и правдивое описание не принесло бы пользы. Мало того что у каждого человека найдутся общие черты со многими другими людьми, кому о его ошибках и неудачах, поступках разумных и неразумных узнать будет в высшей степени полезно; но вдобавок в поведении человека, если пренебречь малозначащими заслугами и тайнами каждого в отдельности, обнаруживается столь очевидное сходство, что едва ли сыщется хотя бы один хороший или дурной поступок, который не мог бы совершить любой представитель рода человеческого. Даже те, кого судьба или нрав развели на огромное расстояние, бо́льшую часть времени проводят совершенно одинаково; и хотя, в соответствии с законами Природы, своенравие судьбы, амбиции и случайности указывают каждому из нас наше место, только очень ненаблюдательный человек не заметит, что наши действия – скорые у одних, замедленные у других, разные в зависимости от обстоятельств у третьих – диктуются одними и теми же причинами и следствиями. Нас всех побуждают к действию схожие мотивы, мы все подвержены одинаковым заблуждениям, все мы с надеждой смотрим в будущее, отступаем перед лицом опасности, попадаем в сети желаний и соблазняемся удовольствиями.

Жизнеописания часто критикуют за то, что они не отличаются запоминающимися, яркими эпизодами. Ученый, что провел жизнь среди книг, купец, что не желал ничего знать, кроме своих товаров, священник, чья деятельность ограничивалась лишь амвоном, считаются, как бы каждый из них ни преуспел в своем деле, сколь очевидными ни были их образованность, честность и набожность, недостойными читательского интереса. Однако подобный взгляд зиждется на извращенных понятиях о достоинствах и недостатках человека; и им, вне всяких сомнений, следует пренебречь, тем более что с точки зрения непредубежденного разума более всего ценится то, что приносит более всего пользы.

Разумеется, нет ничего дурного в том, чтобы пойти на поводу у существующего в обществе предрассудка и привлечь внимание читателя описанием жизни человека знаменитого. Однако задача биографа часто заключается в том, чтобы, лишь вскользь коснувшись тех событий, что возносят нас в общепринятом мнении на пьедестал, познакомить читателя с частной жизнью героя биографии, описать мельчайшие подробности его повседневной деятельности, в которой внешние события остаются в стороне и на первое место выдвигаются благоразумие и добродетель. Жизнеописание Туана, по весьма справедливому замечанию его автора, написано главным образом для того, чтобы познакомить потомков с частной жизнью этого человека, cujus ingenium et candorum ex ipsius scriptis sunt olim semper miraturi – чей блестящий гений будет вызывать восхищение в веках.

Есть многие невидимые обстоятельства, которые – читаем ли мы о них в поисках жизненных или моральных истин, стремимся ли расширить свой кругозор или способствовать росту добронравия – более значимы, чем обстоятельства публичные. Так, Саллюстий[92], величайший знаток человеческой природы, не забыл, повествуя о Каталине, отметить, что «его походка была то быстрой, то медленной», тем самым изображая ум, пораженный какой-то нежданной мыслью. Так, история жизни Меланхтона[93] воспринимается как проницательное наставление о ценности времени: из его жизнеописания мы узнаем, что всякий раз, назначая встречу, он оговаривал не только час, но и минуту, дабы день не проходил в праздном ожидании. Сходным образом все замыслы и дела де Витта[94] ныне менее существенны для мира, чем присущие ему «забота о здоровье и пренебрежение жизнью».

А между тем биографии часто пишутся авторами, которые, как видно, очень мало смыслят в том, чем они занимаются, или же относятся к своей деятельности с поразительной халатностью. Они редко располагают иными источниками, кроме тех, какие являются публичным достоянием; они воображают, что сочиняют биографию, тогда как на самом деле предлагают читателю поступки и склонности великого человека, расположенные в хронологическом порядке; их так мало интересуют события из жизни героя, что об его истинном характере можно больше узнать из разговора со слугой, чем из пространного и продуманного повествования, начинающегося с его родословной и кончающегося его похоронами.

И если даже такие авторы снисходят до того, чтобы сообщить миру конкретные факты, им далеко не всегда удается выбрать наиболее из них существенные. Я, например, не вполне понимаю, какую пользу извлекут потомки, узнав о «перебоях пульса» у Аддисона, – а между тем Тикелл[95] убежден, что именно это и отличает писателя от всего остального человечества. Точно так же мне невдомек, для чего я тратил время на жизнеописание Малерба[96], из какового мне удалось благодаря высокочтимому биографу вынести тот любопытнейший факт, что Малерб, оказывается, придерживался в жизни двух основополагающих точек зрения: во-первых, что если женщина безнравственна, то все ее рассуждения о благородном происхождении ничего не стоят, и, во-вторых, что французские нищие совершенно неверно употребляют словосочетание «благородный господин», ибо это очевидная тавтология.

Можно, впрочем, найти объяснение тому, по какой причине подобные биографии едва ли принесут читателю пользу или же доставят ему удовольствие, отчего большинство жизнеописаний пусты и лишены смысла. Если описывается жизнь человека, когда всякий интерес к нему утерян, мы вправе рассчитывать на бесстрастность биографа, но не на его точность, ибо подробности, которые делают биографию интересной, отличаются непостоянным и мимолетным характером, они быстро выветриваются из памяти и редко передаются из поколения в поколение. Мы знаем, сколь немногие способны написать законченный портрет своего знакомого – разве что самые заметные черты, наиболее запоминающиеся особенности ума. Нетрудно себе представить, как быстро зыбкие эти впечатления исчезнут, передаваясь от одного к другому, и как скоро череда копий утеряет всякое сходство с оригиналом.

Если же биограф пишет по памяти, торопясь удовлетворить любопытство публики, то есть опасность, что его интерес, его страх, его благодарные или нежные чувства к своему герою возьмут верх над беспристрастностью и побудят его к сокрытию правды и даже к вымыслу. Найдется немало и таких, кто посчитает своим долгом скрыть недостатки и прегрешения своих друзей, даже если от их раскрытия они уже не пострадают. Как следствие перед нами предстают одноликие персонажи, украшенные однообразным панегириком и если и отличающиеся друг от друга, то лишь чертами внешними и случайными. «Когда мне хочется пожалеть преступника, – говорит Хейл[97], – я должен помнить, что нелишне точно так же пожалеть и свою родину». Наш долг – оказать уважение памяти мертвых, однако в еще большем долгу мы находимся перед знаниями, перед добродетелью и перед истиной.

Из писем

Сэмюэлю Ричардсону[98]

9 марта 1750

Дорогой сэр, хотя «Кларисса» ничуть не нуждается в помощи со стороны, я рад, что в нынешнем своем состоянии роман стал лучше, однако еще больше рад я оттого, что теперь все упреки в многословии несостоятельны, и я совершенно убежден в успехе сочинения, в котором открыто пишется о том, что прежде принято было скрывать. Сам я, впрочем, не обнаружил и намека на подобный недостаток, однако, признаюсь, беспокоился, ибо, хотя каждое письмо коротко, история получилась длинной.

Я попросил бы Вас также добавить index rerum[99], чтобы читатель, припомнив какой-нибудь эпизод, мог с легкостью его найти. В настоящее время он может сделать это лишь в том случае, если знает, в каком томе этот эпизод приводится. Ведь «Кларисса» – это не то произведение, которое читается с увлечением, а затем закрывается навсегда; в него от времени до времени будут заглядывать и люди занятые, и усердные, и умудренные годами, – а потому хотелось бы, чтобы в этом издании, которое, как мне представляется, пребудет в веках, имелось все необходимое.

Остаюсь, сэр, Вашим преданным слугой

Сэм. Джонсон.

* * *

Сэмюэлю Ричардсону

26 сентября 1753

Дорогой сэр, примите мою искреннюю благодарность за Ваше новое произведение («Сэр Чарльз Грандисон». – А. Л.), хотя в том, что Вы прислали лишь начало романа и тем самым лишь разжигаете мое любопытство, есть нечто невыразимо жестокое. А впрочем, продолжения я буду ждать, даже получив последний том.

Меня устраивает все, кроме предисловия, где Вы сначала говорите, что письма попали Вам в руки по чистой случайности, а затем, что здоровье Ваше столь непрочно, что Вы едва ли сумеете закончить начатое. Если хотите знать мое мнение, то я бы рекомендовал Вам первым делом убрать ту часть в предисловии, где Вы отказываетесь от авторства. Что такое скромность, если она не соответствует истине? Какой прок в маске, которая не в состоянии ничего скрыть? Простите – я не хотел Вас обидеть. <…>

Остаюсь, сэр, Вашим преданным и покорным слугой

Сэм. Джонсон.

* * *

Томасу Уортону[100]

16 июля 1754, Лондон

Сэр, я поступил дурно: Вы осчастливили меня своей книгой, я же не удосужился вовремя Вас поблагодарить. Пренебрежение благодарностью мне вообще свойственно, однако проявить неуважение к человеку Вашего склада я не способен, а потому заверяю Вас, что высоко ценю Ваш вклад в развитие нашей литературы. Всем, кто пытается изучить наших древних авторов, Вы доказали, что путь к успеху на этом поприще – в изучении тех книг, которые эти авторы читали. О подобном методе ни Хьюз, ни люди гораздо значительнее Хьюза и не помышляли. Писателей шестнадцатого века так мало понимают по той простой причине, что их читают одних, не прибегая к помощи тех, кто жил с ними и до них. Подобное невежество я надеюсь отчасти устранить моей книгой, которую сейчас дописываю[101], но не могу закончить, не побывав в библиотеках Оксфорда, куда собираюсь приехать недели через две. Сколько времени я проведу там и где остановлюсь, не знаю, но не сомневайтесь: по прибытии непременно разыщу Вас, а все остальное мы с легкостью уладим.

Остаюсь, дорогой сэр, Вашим покорным и преданным слугой

Сэм. Джонсон.

* * *

Томасу Уортону

21 декабря 1754, Лондон

Дорогой сэр, я очень тронут той услугой, которую мистер Уайз и Вы мне оказали. Меньше чем через полтора месяца книгу (Словарь английского языка. – А. Л.) не отпечатают, и титульную страницу я попридержу, чтобы сделать запись, которую Вы, помнится, мне пообещали. Дайте, пожалуйста, знать, какую сумму я должен Вам выслать, чтобы покрыть все расходы по изданию, и я позабочусь о том, чтобы сумма эта попала к вам в руки незамедлительно. <…>

У меня есть старинная английская и латинская книга стихов некоего Барклея под названием «Корабль дураков»[102], в конце которой имеется ряд эклог – вероятно, первых на нашем языке. Если не сможете разыскать эту книгу сами, я попрошу мистера Додсли ее Вам послать. <…>

Вы знаете, бедный мистер Додсли лишился жены; полагаю, что он очень тяжко переживает эту потерю. Надеюсь, он не будет страдать так, как страдаю, лишившись своей жены[103], я. Как писал Еврипид: «Увы! А впрочем, почему я кричу “Увы!”? Ведь то, отчего страдаю я, – общий удел». Мне кажется, что с тех пор, как ее нет, я оторван от мира: одинокий бродяга в чаще жизни; мрачный созерцатель мира, с которым меня мало что связывает. Буду, однако, пытаться с Вашей помощью, а также с помощью Вашего брата[104] искупить дружбой отсутствие союза более тесного.

И надеюсь, дорогой сэр, что еще долго буду иметь удовольствие быть преданным Вам.

Ваш Сэм. Джонсон

* * *

Томасу Уортону

4 февраля 1755, Лондон

Дорогой сэр, я написал Вам несколько недель назад, но, по всей вероятности, неверно указал адрес, а потому не знаю, получили ли Вы мое письмо. Я бы написал Вашему брату, но не знаю, где его найти. Проплавав, если воспользоваться метафорой мистера Уорбертона, в этом бескрайнем море слов[105], я наконец вижу вдали землю. Что ждет меня на берегу, не ведаю: то ли будут звонить колокола и звучать радостные возгласы, о которых пишет Ариосто[106] в своей последней Canto, то ли меня встретит неодобрительный ропот, Бог весть. Найду ли я на берегу Калипсо[107], которая раскроет мне свои объятья, или Полифема, который меня съест? Если только Полифем посмеет подойти ко мне, я вырву ему его единственный глаз. Надеюсь, однако, критики отпустят меня с миром, ибо, хоть я и не слишком страшусь их мастерства и силы, я немного побаиваюсь самого себя и не хотел бы испытать ту ярость, какую имеют обыкновение вызывать литературные споры. <…>

У нас здесь ничего примечательного не происходило и не происходит. Быть может, мы и не столь невинны, как сельские жители, но в большинстве своем ничуть не менее ленивы. Зато Вы, хочется надеяться, при деле – был бы рад узнать, при каком именно.

Остаюсь, дорогой сэр, преданный Вам

Сэм. Джонсон.

* * *

Его светлости графу Честерфилду[108]

7 февраля 1755 года

Милорд, владелец «Уорлда»[109] известил меня недавно о том, что две статьи, в которых «Словарь» мой предлагается вниманию публики, писаны Вашей светлостью. Для меня это, признаться, большая честь, а поскольку услуги сильных мира сего мне непривычны, то не знаю даже, чем я подобной чести обязан и как ею распорядиться.

Когда, поощренный Вами, я впервые нанес визит Вашей светлости, то был, как и любой бы на моем месте, настолько очарован благородством и изысканностью манер Ваших, что не мог удержаться от желания[110] возомнить себя Le vainqueur du vainqueur de la terre[111], добиться того расположения, коего на глазах моих добивается все человечество; однако рвение мое вызвало интерес столь незначительный, что настаивать на нем мне не позволили бы ни гордыня, ни робость. Обратившись однажды к Вашей милости прилюдно, я употребил в дело все обаяние, каким только располагает оставшийся не у дел и ведущий замкнутую жизнь сочинитель. Большего я сделать не мог – терпеть же пренебрежение, пусть и из-за сущей безделицы, не по душе никому.

С тех пор, милорд, как я часами ждал в прихожей в тщетной надежде быть Вами принятым, с тех пор как люди Ваши захлопывали у меня перед носом дверь, миновало семь лет, в продолжение которых я трудился не покладая рук, преодолевая трудности, на которые нет нужды жаловаться, покуда наконец не довел свое сочинение до конца, – и это при том, что никто ни разу не протянул мне руку помощи, не сказал ни единого слова в поддержку, ни разу благосклонно мне не улыбнулся. Такого обращения я, признаться, не ожидал, ибо никогда прежде не прибегал к услугам высокого Покровителя <…> того, кто протягивает руку помощи не тогда, когда человек тонет, а когда достигает берега. Интерес, с которым угодно Вам было отнестись к моим трудам, проявись он вовремя, был бы бесценен; Вы же мешкали до тех пор, покуда мною не овладело безразличие; до тех пор, покуда я не стал одинок и мне не с кем разделить свою радость; до тех пор, покуда я не приобрел известность и в поощрении более не нуждаюсь. Надеюсь поэтому, что с моей стороны не будет откровенным цинизмом не признавать себя обязанным тому, кому ничем не обязан; не рассыпаться в благодарностях перед Покровителем за то, за что благодарным должен быть единственно самому себе.

Коль скоро на сегодняшний день я преуспел без особой помощи со стороны поборников просвещения, меня не постигнет разочарование, если и впредь, по завершении сего труда, я вынужден буду без подобной помощи обходиться, – ведь я давно уже, милорд, пробудился от прекраснодушных сновидений, коими некогда тешил себя с таким упоением.

Остаюсь покорным слугой Вашей светлости,

Сэм. Джонсон.

* * *

Беннету Лэнгтону, эсквайру

21 сентября 1758

Дорогой сэр, я с грустью думаю о том, что Ваши нынешние заботы не имеют никакого касательства к моим. Ваши мысли целиком заняты судьбой Дьюри[112], однако судьба его решена, и нам остается лишь предаваться размышлениям, которые бы умерили ужас насильственной смерти, что на первый взгляд более чудовищно, чем при ближайшем и более внимательном рассмотрении. Внезапная смерть никогда не бывает мучительной; единственная опасность, с ней сопряженная, в том, что человек к ней не готов и себя не обеспечил. Но если представить себе, что человек идет воевать и при этом не готов умереть, он ведь и в других обстоятельствах не позаботится о своем будущем, не правда ли? Когда, скажите, человек этот будет готов к смерти, если даже на войну он идет не готовый расстаться с жизнью? И почему в таком случае мы больше оплакиваем того, кто умер от ран, чем скончавшегося от лихорадки? Человек, который чахнет от болезни, уходит из жизни более мучительно и менее достойно; он не служит примером своим друзьям, его памятью не дорожат потомки. Смерть воина мы оплакиваем лишь потому, что полагаем, что он мог бы прожить дольше, но ведь преждевременно уходят из жизни вовсе не только солдаты, а между тем далеко не всякая безвременная кончина вызывает у нас глубокую скорбь. В действительности же насильственна всякая смерть, являющаяся следствием случая, не вызванная преклонным возрастом, тяжкой болезнью или любой другой причиной, из-за которой человек не расстается с жизнью мгновенно, а медленно угасает. Смерть всякого, кто умирает до шестидесяти от простуды или от чахотки, в сущности, насильственна, и тем не менее такую кончину мы воспринимаем как нечто естественное лишь потому, что причина безвременного конца молчалива и невидима. Давайте же попытаемся увидеть вещи такими, какие они есть, после чего задумаемся, следует ли нам предаваться горю. Утешимся ли мы, если будем воспринимать жизнь такой, какая она есть, сказать не берусь, однако в одном уверен: утешение, в основе которого лежит истина (если истина вообще существует), основательно и надежно; если же утешение зиждется на ошибке, то оно соответственно обманчиво и мимолетно.

Остаюсь, мой дорогой сэр, Вашим покорным слугой,

Сэм. Джонсон

* * *

Миссис Трейл[113]

Личфилд, 2 августа 1775

Сударыня, сегодня я обедал в Стоухилле, после чего удалился писать это письмо. Никогда прежде не был я столь усердным письмописцем. Вы храните мои письма? В отличие от Вас, я люблю их перечитывать – ведь хотя ума и чего-то еще существенного в них немного, они всегда будут, надеюсь, отражением чистой и безупречной дружбы и в часы тишины и печали могут вызвать в памяти времена более радостные.

Я и в самом деле не совсем понимаю, отчего Вам не хочется перечесть историю Вашего собственного ума. Двенадцать лет, на которые Вы сейчас смотрите, как на необозримое жизненное пространство, возможно, будет пройдено по ровной и неприметной дороге, без особого проникновения в смысл Вашего путешествия и с редкими и немногословными замечаниями по пути. Того накопления знаний, которое Вы себе рисуете и благодаря которому будущее должно смотреть на настоящее с превосходством зрелости перед младенчеством, никогда, быть может, нельзя будет добиться – и Вы обнаружите, вслед за миллионами до Вас, что сорок пять прожитых лет мало чем отличаются от тридцати трех.

Подобно тому как человек после определенного возраста не прибавляет в росте и очень редко становится физически сильнее, наступает время (вызванное, впрочем, гораздо более многообразными внешними причинами), когда ум наш пребывает в состоянии, при котором способности к размышлению и суждению если и увеличиваются, то весьма незначительно. Тело может приобрести новые двигательные навыки; сходным образом и ум может быть обучен новым языкам или новым наукам, однако мыслительные способности остаются прежними, и если ум не начинает работать в новом направлении, он, как правило, производит мысли прежней силы и прежнего объема подобно тому, как плодовое дерево, если только ему не привит чужой плод, год за годом дает фрукты одной и той же формы и запаха.

Под интеллектуальной силой или силой рассудка подразумевается способность ума наблюдать за предметом своих размышлений в пределах сопутствующих обстоятельств и в их взаимосвязи.

Отчасти способность эта, которая, по наблюдениям многих, у разных людей совершенно разная, является природным даром, а отчасти приобретается с опытом. Когда природные способности достигают предполагаемого уровня, их развитие останавливается. Куст не способен стать деревом. И есть все основания полагать, что к середине жизненного пути способности эти достигают своего апогея.

После этого остаются лишь обычай и опыт, и ничего больше. А вот для того, чтобы понять, почему обычай и опыт мало что способны в нашей жизни изменить, понадобится отдельный разговор.

Я только что взглянул на часы и обнаружил, что уже очень поздно, а потому разговор этот придется отложить до следующего раза.

Остаюсь Ваш

Сэм. Джонсон.

* * *

Миссис Трейл

Личфилд, 5 августа 1775

Сударыня, из сорока причин для моего возвращения одна весьма существенна – Вы ищете моего общества. Прежде чем Вы меня увидите, я намереваюсь не писать больше ни слова. <…>

Вы, вероятно, ждете, чтобы я объяснил Вам, почему Вы не поумнеете, прожив на двенадцать лет больше.

Говорят, и говорят справедливо, что опыт – лучший учитель; и считается, что чем длиннее жизнь, тем богаче опыт. Однако при более пристальном взгляде на человеческую жизнь обнаруживается, что время часто проходит без тех событий, которые бы расширяли наши познания или углубляли суждения. Пока мы молоды, мы многому учимся, потому что по преимуществу невежественны; мы всё замечаем, ибо для нас всё ново. Однако спустя годы впечатления каждодневной жизни притупляются, один день ничем не отличается от другого – те же люди, те же события; нам приходится делать все то, что мы часто делали и раньше, и делаем мы это безо всякого старания, ибо не стремимся делать это лучше. Нам говорят то, что мы и без того знаем и что лучше и глубже не узнаем все равно.

Маловероятно, чтобы тот, кто сызмальства многому научился, в дальнейшем существенно расширил свои познания о жизни и обычаях – и не только потому, что чем больше знаешь, тем меньше узнаёшь, но еще и по той причине, что человек, накопивший много впечатлений и идей, предпочитает миру внешнему внутренний; занят он в основном тем, что приводит в порядок одни мысли и пытается оживить в памяти другие, отчего умственные способности можно сохранить, но не развить. Купец, который был занят зарабатыванием денег, перестает богатеть с той минуты, когда начинает эти деньги пересчитывать.

Те, у кого есть семьи или источник заработка, заняты делом незначительной сложности, но огромной важности, требующим скорее практического усердия, чем остроты ума, и вызывающим мысли, слишком значительные, чтобы быть утонченными, и слишком очевидные, чтобы в них вдаваться. Таким людям известно, что хорошо, а что плохо, и им остается лишь следовать по проторенному пути. Ежедневные дела способствуют развитию мудрости не больше, чем ежедневные уроки – знаниям учителя.

Большинство же людей вовсе не стремятся к развитию своих умственных способностей. Мы редко вызываем в памяти или обдумываем те мысли, которыми с нами делились другие или которые возникали у нас вследствие какого-то случая. Постановив, что мы были правы, мы никогда не признаем своих ошибок, ибо не станем мысленно возвращаться к тому событию, которое, вспомни мы его, могло бы поколебать или подтвердить нашу правоту. Нам всем свойственно упорствовать в своих предрассудках; все мы, вместо того чтобы продолжать идти вперед, топчемся в нерешительности между неуверенностью в завтрашнем дне и нежеланием утруждать себя – а потому тот, кто был умен в тридцать три года, едва ли поумнеет в сорок пять. <…>

* * *

Доктору Лоуренсу

20 января 1780

<…> Потерю, мой дорогой сэр, которую Вы недавно понесли, я перенес много лет назад и потому хорошо знаю, сколь многого Вы лишились и сколь мала помощь от высказываемых Вам соболезнований. Тот, кто пережил смерть любимой жены, лишается единственного человека, с которым его объединяли одни и те же надежды, страхи и интересы; единственного спутника, с кем он делил все хорошее и плохое, с кем мог свободно вспоминать прошлое и строить планы на будущее. Путь бытия прерван, устоявшиеся чувства и поступки потеряли смысл, и жизнь, прежде чем внешние обстоятельства поведут ее по новому руслу, застывает в страхе и замешательстве. Время это ужасно.

Единственной отдушиной в этом горьком одиночестве служит, за отсутствием набожности, мрачная мысль о неизбежности происшедшего. Из двух смертных один непременно должен лишиться другого. Однако есть и более высокое и благородное утешение в размышлении о Судьбе, что вершит нами всеми, а также в вере, что живые и мертвые – равно в руках Господа, который соединит тех, кого Он разлучил, или сочтет, что лучше их не соединять вовсе.

Преданный вам Ваш покорный слуга

Сэм. Джонсон

* * *

Миссис Трейл

Лондон

10 июля 1780

<…> Вы пишете, что боитесь, что я себя изнуряю. Но разве, дорогая сударыня, Вам никогда не приходилось слышать или читать, что у каждого человека есть свой genius[114] и что для достижения успеха необходимо этому духу следовать. И разве Вы не замечали, что дух мой проявляется в крайностях; что я либо шумлив, либо, напротив, очень молчалив; очень мрачен или очень весел, очень угрюм или, наоборот, очень радушен. Вы что же, хотите, чтобы я не слушался своего духа, когда он склоняет меня либо к обжорству, либо, что тоже порой случается, к воздержанию?! Сказал же оракул: «Следуй своему духу». Когда мы вновь увидимся (когда же?), Вы сможете мной руководить и избавите меня от докучливой необходимости руководить собой самому. <…>

Я остался дома, чтобы писать, однако прилежно трудиться не получается. Не могу поэтому сказать, когда будет поставлена точка. Быть может, правда в окончании этой работы не заинтересован никто, кроме меня, – в любом случае ничего другого делать я не умею. Как бы то ни было, поскорей хочется с этим покончить и почувствовать себя наконец свободным. А впрочем, что я буду делать, когда освобожусь? Навещать миссис Астон и миссис Портер, бродить по знакомым улицам и вздыхать по ушедшим друзьям? Ворошить в памяти благие порывы, которые так и остались порывами? Вспоминать о надеждах достичь совершенства, которые я некогда лелеял, но так и не воплотил в жизнь? Сравнивать того, кем я стал, с тем, кем хотел стать? К чему предаваться стыду и печали?

Но не будем больше об этом, сударыня. Предадимся лучше иным желаниям. Мне, например, хотелось бы повидать Вас как-нибудь вечером, а также как-нибудь утром. Хотелось бы немного с Вами поговорить и немного повеселиться. Ради всего этого я и живу – вот только жизнь, увы, не стоит на месте. <…>

* * *

Роберту Чэмберсу

19 апреля 1783

Дорогой сэр, первые издания книг, которые я сейчас посылаю Вам вновь, попали, по воле случая военного времени, в руки французов. Отправлены они были и мистеру Хастингсу. Хочется надеяться, что на этот раз книжные посылки дойдут до Вас в целости и сохранности.

Коль скоро нас отделяет друг от друга столько земли и воды, нам следует возместить сложности переписки длиной наших писем – а между тем, сколько бы я ни ворошил свою память, сообщить мне Вам особенно нечего. Обо всех наших общественных деяниях у Вас сведения более точные, чем у меня; Вы прекрасно осведомлены о наших зарубежных неудачах и внутренних неурядицах, и мне нет нужды Вам рассказывать, что сейчас у нас нет ни власти, ни мира, нет ни возможности влиять на другие страны, ни сохранить покой у себя дома. Состояние общества и действия правительства оказывают незначительное влияние на личное счастье отдельных людей; к тому же не стану притворяться: государственные дела и меня беспокоят мало, и в то же время не могу не испытывать боль, когда сравниваю нынешнее бедственное положение королевства с тем, что было у нас двадцать лет назад. Я, со своей стороны, всегда пытался сохранить порядок и поддержать монархию.

Раз уж я упомянул о себе, сообщу Вам кое-что о своей жизни. Та ужасная болезнь, которой я заболел в Нью-Инн-Холле, имела последствия, с тех пор постоянно дающие о себе знать. За это время у меня почти полностью пропала охота ходить пешком. Что до моих умственных способностей, то они как будто бы не пострадали. Все это время, что, несомненно, облегчило мои страдания, я был окружен постоянным и неослабным вниманием мистера Трейла, в чьем доме прожил в общей сложности не один год и где не имел решительно никаких хлопот. Однажды он взял меня с собой во Францию, в другой раз – в Уэльс и, проживи он еще, показал бы мне Италию, а возможно, и многие другие страны – однако он скончался весной восемьдесят первого года, завещав мне написать ему эпитафию.

Бо́льшую часть времени меня преследовали постоянные мои недуги: мысли путались, ночи были беспокойные, и из-за спазмов в груди я был обречен на пытку бессонницей и напрочь лишился сна. Промучившись от этих спазмов более двадцати лет, мне удалось облегчить свою участь с помощью трех мощных средств: воздержания, морфия и ртути, однако спустя некоторое время спазмы сменились странным недугом другого рода, который, когда я ложился в постель, напоминал нечто вроде скопления газов, или метеоризма, и описать который я не берусь. К этому добавилось и нарушение дыхания, из-за которого бывает подчас мучительно даже пересечь улицу или подняться к себе в комнату и с которым я боролся кровопусканием до тех пор, пока врач не запретил мне пускать себе кровь, ибо у меня начали опухать ноги. Почти весь прошлый год прошел у меня в болезнях, одна сменялась другой, а последние несколько дней и вовсе стали сущим кошмаром. Только сейчас у меня наступил некоторый просвет. <…>

Я достиг возраста, когда следует ожидать уменьшения тех благ, какие дарует нам жизнь: я потерял многих друзей, меня преследуют многие болезни, в которых, впрочем, нет ничего в моем возрасте необычного, и боюсь, что жизненные тяготы я переношу с неподобающим и даже грешным нетерпением. Надеюсь, что Господь, прежде чем призвать к себе, сподобит меня исправить эту мою провинность, равно как и все прочие. <…>

* * *

Миссис Трейл

Лондон, 13 ноября 1783

Сударыня, Ваши письма, отмеченные вниманием и чувством прежних лет, доставляют мне несказанное наслаждение – насколько наслаждение вообще возможно при одиноком существовании. Никому еще Ваши добрые чувства не были столь необходимы, как сейчас мне. Те, кто любят долго, любят сильно. Внезапная вспышка добрых чувств может погаснуть от одного ледяного дуновения, но та любовь, которую время связало со многими обстоятельствами и событиями нашей жизни, даже если она на время и сменилась досадой или ненавистью, причинной или беспричинной, ежечасно возрождается случайным воспоминанием. У тех, кто прожил долгую жизнь вместе, все услышанное и увиденное вызывает в памяти мимолетную радость общения или оказанную услугу, мелкую ссору или нежную ласку. Для того чтобы оценить по достоинству великий дар или огромное, нежданно обнаруженное обаяние, достаточно недели и даже одного дня; дружеские же чувства приобретаются всей жизнью. Приятеля можно приобрести и вскоре лишиться – но старого друга нельзя обрести и нелегко, о чем позаботилась сама Природа, лишиться. <…>

* * *

Миссис Трейл

Лондон, 27 декабря 1783

Сударыня, постылое однообразие долгих, одиноких вечеров и в самом деле натолкнуло меня на мысль о создании неподалеку от дома Литературного клуба, однако заняться этим клубом я покамест не имел возможности из-за сильной одышки. Если мне все же удастся его создать, Вы будете знать все подробности о его членах и уставе.

Это время года (хочется верить, что виновато время, а не я) мне дается очень тяжело – сильные боли в груди. Доктор Хеберден рекомендует морфий, к которому я отношусь с таким ужасом, что думать могу о нем лишь in extremis[115]. Вчера вечером, однако, я был вынужден к нему прибегнуть и, приняв обычную дозу, не решился лечь в постель единственно из страха, что от лежания на спине мне станет нехорошо, и всю ночь просидел на стуле, отчего испытал заметное облегчение. Вот и сегодня меня не знобит, я энергичен и весел.

Вы не раз удивлялись моим жалобам на одиночество, когда я писал Вам, что от посетителей у меня нет отбоя, inopem me copia fecit[116]. Когда тебя гложет недуг, посетители – гости не самые желанные. Они являются, когда я мог бы спать или читать, сидят, покуда я от них не устану, они заставляют себя слушать, когда ум мой ищет отдохновения, и разговаривать с ними, когда у меня едва хватает сил шевелить языком. Радость и утешение в тяжкие минуты доставляют люди близкие и привязанные к дому: если расположен, их можно позвать к себе, а можно навестить самому; можно, придя, уйти раньше времени или же попросить уйти их; они не церемонны и не навязчивы. <…>

* * *

Миссис Трейл

Лондон, 10 марта 1784

Сударыня, Вам ведь известно, что я никогда не считал уверенность в завтрашнем дне свойством, присущим человеку смелому, мудрому или хорошему. Смелость неуместна, когда она не может ничего добиться; мудрость является признанием тех ошибок, к которым она сама, быть может, была причастна; доброта же, которая всегда желает быть еще добрее и которая приписывает все недостатки преступному небрежению, никогда не посмеет предположить, что раскаявшийся преступник заслуживает прощения.

Таковы лучшие люди – что же сказать о том, кто никогда не посмеет причислить себя не только к лучшим, но и к хорошим? Его ужас перед приближающимся судом столь велик, что он не обращает особого внимания на суждения тех, кого навсегда оставляет; когда же нет искреннего чувства, изображать его грех. <…>

Лоренс Стерн

(1713–1768)

Вошедшие в антологию письма автора «Тристрама Шенди» и «Сентиментального путешествия» можно разделить на три части: написанные никому не известным пастором йоркширского прихода Л. Стерном с 1739 по 1759 г.; написанные с мая 1759 г., когда Стерн, выпустив первые два тома «Тристрама Шенди», сделался знаменит, и до конца жизни; и «Письма к Элизе» – шесть из десяти писем к Элизабет Дрейпер (1744–1778), возлюбленной Стерна, жене чиновника Ост-Индской компании, приехавшей в 1767 г., за год до смерти Стерна, в Лондон. Эти письма, а также «Дневник для Элизы» писались с января по апрель 1767 г. и вышли в 1773 г. отдельным изданием под названием «Письма Йорика к Элизе». Точная датировка первых четырех писем Стерна будущей жене не установлена. Предположительно они относятся к 1739–1740 гг. Существует мнение, основанное на поразительном, стилистическом и содержательном, сходстве писем Стерна к двум Элизам – Элизабет Ламли и Элизабет Дрейпер, что писем, адресованных Элизабет Ламли, в действительности не существовало и что они сфабрикованы дочерью писателя Лидией Стерн.

Из писем

Элизабет Ламли

Да! Я скроюсь от мира, и ни одна, самая пронырливая сплетница не узнает, где я. Вслед за эхом, способным лишь нашептать, где находится мой тайник, я позволю себе бегло набросать его очертания. Вообрази же крошечную, залитую солнцем хижину на склоне романтического холма. Ты думаешь, что я не возьму с собой любовь и дружбу?! Ничуть! Они будут делить со мной мое одиночество, садиться и вставать вместе со мной, принимая прелестные очертания моей Л., и будем мы столь же веселы и невинны, как были наши предки в Эдеме, прежде чем неописуемое их счастье не нарушил князь тьмы.

В нашем уединении будут произрастать нежнейшие чувства, и они дадут всходы, которые безумием, завистью и тщеславием всегда уничтожались на корню. Пусть же человеческие бури и ураганы бушуют на расстояньи, скорбь и отчаянье да не вторгнутся в пределы мира и покоя. Моя Л. собственными глазами видела, как в декабре цветет первоцвет – некая волшебная стена будто скрыла его от колючего зимнего ветра. Вот и нас настигнут лишь те бури, что будут ласкать и лелеять нежнейшие цветы. Боже, как прекрасна эта мечта! Мы будем строить, мы будем взращивать и делать это на свой лад: простота да не будет извращена искусством! Искусству жизни мы будем учиться у Природы – она будет нашим алхимиком, соединяющим все самое прекрасное в один целебный глоток. Мрачный союз тревоги и неверия будет изгнан из нашего жилища, надежно охраняемого твоим добрым и надежным божеством.

Мы будем хором петь наши благодарственные гимны и наслаждаться нашим уединением.

Прощай, моя Л. Возвратись же к тому, кому нет жизни без тебя.

Л. Стерн

* * *

Элизабет Ламли

Не дожидаясь, покуда моя Л. подаст на меня в высокий суд Дружбы, я сам признаю себя виновным и всецело полагаюсь на милость сего благосклонного судилища. Если же признание это и не способно искупить мое прегрешение, то пусть оно, по крайней мере, смягчит наказание. Только не говори, что я точно так же согрешу вновь, – хоть и известно, что слишком легко добытое прощение приводит иногда к повторению того же проступка. «Пусть сегодня мои деньги лежат мертвым грузом – завтра они могут пойти на доброе дело», – скажет скряга. «Дайте только мне эту неделю провести в запретных и упоительных удовольствиях, а уж следующую я посвящу серьезным и полезным размышлениям», – скажет распутник. «Дайте мне в последний раз испытать судьбу, и больше, клянусь, я никогда не сяду играть в кости», – скажет игрок. Чтобы стать честным человеком, мошеннику, каким бы делом он ни занимался, не хватает «только одного» – независимого положения. Ветреная красавица тем больше радуется, изводя пылкого своего возлюбленного, чем больше боится, что, женившись на ней, он ее не пощадит.

Твое видение (а что такое письмо, как не видение?!) было для меня тем более желанным, что явилось совершенно неожиданно. О моя Л.! Ты так добра, что прощаешь меня; знай же, тебе не придется пожалеть о своей доброте, ибо, став твоим должником, я верну тебе долг с лихвой. Отчего же моя Л. без конца жалуется на то, что друзья ее покинули? Скажи, есть ли на свете хотя бы одно живое существо, которое бы не присоединилось к этой жалобе? Давно уже замечено, что интерес людей семейных редко простирается дальше домашнего очага. Люди привыкли экономить не только деньги, но и заботу, и, хотя последняя не стоит нам ровным счетом ничего, расточать ее следовало бы с еще большей щедростью. Виноград, как известно, с терновника не собирают, а потому мы не вправе ожидать добрых дел от людей, которые с головой погружены в дела свои собственные. Не могу сказать, чего более достойны эти люди, – презрения или жалости: природа никогда ведь не воздает ни злу, ни добру по справедливости.

Моя Л., ты делишь свой досуг с зимней меланхолией; будь ты одна, заточение твое было бы менее тягостным. Униженное тщеславие позавидовало бы твоему затворничеству, а обманутая любовь к нему бы стремилась. Большие города, шумные сообщества превозносят бездумие и веселье, одиночество же – лучшее хранилище мудрости. Я вижу сейчас, мнится мне, мою созерцательницу в саду: она стоит и наблюдает за постепенным приходом весны. Неужто не вызывает у тебя восторг набухание первых почек? Подснежники и примулы, эти самые первые и самые желанные провозвестники весны, вырастают прямо у тебя под ногами. Флора и Помона уже почитают тебя своей служанкой и в очень скором времени осыпят тебя нежнейшими своим дарами. Пернатая рать уже в твоем распоряжении, и с ее появлением нестройная гармония начнет сопутствовать твоим утренним и вечерним прогулкам… Но как бы прелестно все это ни было, возвращайся, возвращайся: йоркширские птицы настроят свои трубы и споют ничуть не хуже стаффордширских.

Прощай же, моя возлюбленная Л.,

твой лишившийся из-за тебя покоя

Лоренс Стерн

* * *

Роберту Додсли

Йорк,

23 мая 1759 года

Сэр, посылаю с этим письмом «Жизнь и мнения Тристрама Шенди», каковые предлагаю Вам первому и вручаю без малейшего сомнения – как ввиду Вашего доброго нрава, так и самых лучших рекомендаций со стороны мистера Хинксмена[117]. Задачи я себе поставил, как Вы вскоре убедитесь, весьма значительные, и касаются они не только слабостей наук наших, в чем и состоит основная мишень для насмешки, но и всего прочего, представляющегося мне достойным осмеяния.

Если первый том будет иметь успех (в чем критики в здешних широтах ни секунды не сомневаются), то выиграем от этого мы оба. Книга наверняка будет продаваться; что же касается других ее достоинств, то мне о них не пристало ни думать, ни говорить; судить о них не мне, а Вам – свет же установит истинную цену нам обоим.

Издай Вы ее сейчас, второй том будет готов к Рождеству или даже к ноябрю. Чем вызван такой перерыв, Вы поймете, когда прочтете книгу. Полагаю, что формат должен быть таким же, как «Эссе об искусстве изобретательного мучительства» у Миллара, те же шрифт и поля.

Окажите мне любезность – отпишите, когда придет рукопись. Какую, по-Вашему, следовало бы поставить цену? А впрочем, проще будет сказать, во что оцениваю ее я сам, – в 50 фунтов, будем надеяться.

Остаюсь, сэр, с величайшим уважением к Вашим добродетелям, Ваш покорнейший и нижайший слуга

Лоренс Стерн.

P. S. Пишите мне на имя Йоркского пребендария в книжную лавку мистера Хинксмена, Йорк.

Некоторые из лучших здешних ценителей уговаривали меня выпустить рукопись в свет notis variorum[118] – в них, слава Богу, недостатка нет, однако я счел за лучшее отдать ее в мир в чем мать родила, – если, конечно, Вы захотите ее приобрести… Это мы обсудим в дальнейшем…

* * *

Роберту Додсли

Октябрь, 1759

Сэр,

по поводу Вашего июньского письма в ответ на мое предложение заплатить мне 50 фунтов за «Жизнь и мнения Тристрама Шенди». Вы пишете, что для одного тома сумма эта слишком велика и, если книга не будет продаваться и риск не оправдается, Вашему брату придется нелегко. Его нежелание заплатить мне ту сумму, какую, на мой взгляд, мое произведение стоит, представляется мне вполне оправданным. Вы и без меня знаете, до какой степени многие авторы склонны переоценивать свои труды. Хочется все же надеяться, что я являюсь исключением: если б я, посредством волшебства, смог узнать точную цену своего сочинения, то мистер Додсли, заявляю об этом во всеуслышание, получил бы его с двадцатипроцентной скидкой.

А потому предлагаю, исключительно чтобы послушать читательский пульс, напечатать книгу за мой собственный счет скромным тиражом в двух небольших томах размером с «Расселлас», на такой же бумаге и таким же шрифтом, с тем чтобы я знал, какую цену устанавливать на остальные тома. Если моя книга будет продаваться тем тиражом, какой сулят ей критики, я освобожу себя от всех дальнейших хлопот и заранее договорюсь с Вами, если это возможно, обо всех последующих томах, каковые будут передаваться Вам каждые шесть месяцев. Если же мою книгу ожидает неудача, то убытки понесет тот, кому и надлежит их нести. По той же причине, по которой я предложил Вам первому эту безделицу, я бы хотел теперь предоставить Вам всю выгоду от продажи (за вычетом того весьма значительного количества экземпляров, которые мистер Хинксмен будет продавать здесь) и распространять книгу только через Ваш магазин на обычных условиях. Печататься «Тристрам Шенди» будет здесь (в Йорке. – А. Л.), а тираж пересылаться Вам; поскольку живу я в Йорке, все корректуры будут прочитаны мною и в свет книга выйдет в безупречном виде; что же до печати, то бишь бумаги, шрифта и пр., все будет в полном порядке – мы Вашу репутацию не запятнаем. Готовы ли вы на этих условиях заняться «Тристрамом», опекать его столь же бережно, как если б Вы купили на него права? Прошу написать мне несколько строк обратной почтой и считать меня, сэр, Вашим преданным и покорным слугой.

Лоренс Стерн

P. S. Местный колорит из книги полностью изъят – сатира носит всеобщий характер. Там, где это необходимо, даются примечания; чтобы книга лучше продавалась, добавлено около ста пятидесяти страниц. В заключение должен сказать, что труд мой вызывает и уже вызвал немалый интерес, благодаря чему мне удастся, надеюсь, распродать небольшой тираж coup d’essai[119]. Первоначально я хотел, чтобы обо всем этом написал Вам мистер Хинксмен, но, побоявшись, как бы он что-то не упустил или недостаточно ясно изложил Вам мои намерения, я счел за лучшее побеспокоить Вас письмом сам.

Пишите: «Пребендарию Йоркского собора».

* * *

Мистеру…

Йорк, 1 января 1760 года

Дорогой сэр,

прочитав Ваше нравоучительное письмо, я полдня, вопреки беспечному своему нраву, проходил с невеселым видом, да и мыслям предавался также весьма невеселым. Порой мне казалось даже, что Вы недоговариваете и что лишь Ваша доброта не позволяет Вам выразить во всей полноте свое разочарование «Тристрамом Шенди» – и прежде всего тем легкомыслием, какое не пристало духовному лицу; в душе – признавайтесь! – Вы сочли, что юмор мой не соответствует цвету моей сутаны. Согласен, ей более подошли бы размышления о четырех сокровенных помыслах, но тогда бы я не был автором сего труда.

Мой друг мистер Фозергил[120], к которому я отношусь так же, как и к Вам, то есть как к лучшему из своих критиков и доброжелателей, каждый божий день читает мне проповеди из Вашей настольной книги[121]. «Сначала получи более высокий сан, – твердит он, – а уж потом пиши себе на здоровье». А если этого сана, дорогие мои джентльмены, придется долго ждать (быть может, до самого Второго Пришествия) – мне, что же, прикажете мучиться?! Вы оба, как истинные философы, пугаете меня загробными муками, зная, что страх – лучший способ борьбы со страстью.

Не согласен, я не зашел так далеко, как Свифт; он держится на почтительном расстоянии от Рабле, а я – от него. Свифт говорит тысячу таких вещей, которые я никогда сказать не посмел бы, – разве что был бы деканом собора Святого Патрика[122].

Что же до ambitiosa ornamenta[123], на которые Вы намекаете, то, перечитав «Тристрама», я очищу совесть и от этого греха, и любые безделушки, что попадутся мне на глаза, будут выброшены без всякой пощады; они суть пороки моей конституции даже в большей степени, чем постоянное желание блеснуть, выставить себя в выгодном свете, и, хотя менее всего мне бы хотелось прослыть унылым бытописателем, – эти пышные сорняки будут вырваны, по возможности с корнем, дабы не мешать расти дереву.

Что касается падения Слопа[124], то этот эпизод напрямую с повествованием не связан и особого значения не имеет; возможно, Вы правы, когда говорите, что история эта натужна, – но мой юмор, дорогой сэр, в том-то и заключается, чтобы изображать самые несущественные вещи с такими ornamenta ambitiosa, от которых в любом другом месте выворачивало бы наизнанку.

Не знаю, свободен ли я от того недостатка, за который так справедливо ругают Овидия, я имею в виду «Nimium ingenii sui amator»[125], – но подметили Вы верно: остроумие, когда им щеголяешь, приедается быстро; это ведь все равно что заигрывать с барышней: удовольствие получает ухажер, но никак не прохожий, наблюдающий за его шашнями со стороны. Этого недостатка я пытался избежать сколько мог; из страха сказать слишком много я никогда не развиваю собственных шуток, и тем не менее один джентльмен именно в этом меня недавно упрекнул. Ваши же суждения о Слопе, равно как и суждение моего друга Фозергила, я полагаю более здравыми, хотя, может статься, и ошибочными.

Боюсь, как бы «Тристрам Шенди» не вышел в свет с целой сотней недостатков, – остается лишь надеяться, что, если ему посчастливится иметь и безусловные достоинства, милосердные и добропорядочные судьи пощадят его так же, как пощадил Бог Содом ради всего десяти находящихся там праведников.

Остаюсь, сэр,

Ваш Л. Стерн.

* * *

Миссис Ф.[126]

Сударыня,

весьма благодарен Вам за заботу о моем здоровье. Что доставляет нам большее удовольствие, чем добрые пожелания тех, кого мы более всего ценим? Жаль, что Ваше собственное здоровье не внушает Вам оптимизма. Надеюсь, что дегтярная вода Вам поможет, – мне она оказала неоценимую помощь. Раз Вы пишете, что я сочиняю «невероятную книгу», – стало быть, сведения черпаете из Йорка, этого кладезя сплетен и пересудов. Впрочем – не важно. Вас интересует, отчего я стал сочинителем. Оттого, что мне надоело, что моими мозгами пользуются другие. В течение многих лет, сказал я себе, я по глупости приносил свои мозги в жертву одному неблагодарному человеку[127]. Я во многом завишу от беспристрастия читающей публики, однако, чтобы оценить свою книгу по достоинству, суд присяжных мне не требуется, и, покуда сами Вы не прочтете моего Тристрама, не порицайте его вслед за некоторыми. Уверен, кое-что в моей книге Вас рассмешит… Я снял небольшой дом в Минстер-Ярде для жены и дочки – последняя начнет вскоре брать уроки танцев: если я не способен оставить ей состояние, то должен, по крайней мере, дать образование. Поскольку в самое ближайшее время я собираюсь издавать свои сочинения, к марту я приеду в город и буду иметь счастье с Вами увидеться. Все Ваши друзья в добром здравии и, как и прежде, питают к Вам столь же нежные чувства, как и автор этих строк.

Прощайте, мадам, с искренними пожеланиями счастья, преданнейший

Лоренс Стерн.

* * *

Дэвиду Гаррику[128]

Сэр,

смею сказать, Вас удивит не только автор этого письма, но и его тема, ибо речь в письме пойдет о книгах. Здесь только что опубликованы два тома, которые наделали много шума и пользуются огромным успехом: через два дня после ее выхода в свет книготорговец продал двести экземпляров – и книга продолжает расходиться. Это – «Жизнь и мнения Тристрама Шенди». Как сказал мне вечером на концерте автор, он отправил свой труд в Лондон, так что, может статься, Вы его уже видели. Если же нет, умоляю, достаньте и прочтите – у него репутация остроумнейшего сочинения, и, если, на Ваш взгляд, так оно и есть, похвала Ваша, убеждена, принесет ее автору огромную пользу. Знайте же, он – мой добрый гений, его мне послала судьба, когда я приехала в эти неведомые мне края, и думаю, лучший способ отблагодарить его было бы познакомить Вас с ним и с его шедевром. Только этим желанием и можно оправдать ту вольность, которую я, обратившись к Вам, себе позволила и за которую приношу свои извинения. Моего доброго гения зовут Стерн, он занимает весьма высокое положение, являясь пребендарием Йоркского собора, и в этих краях считается человеком образованным и умным. Впрочем, люди степенные утверждают, что юным дамам читать его книгу не пристало, а потому Вы можете счесть, что и рекомендовать ее им не пристало тоже. Люди же знатные и именитые всячески ее расхваливают, говорят, что книга хороша, хотя порой и излишне цветиста…

Преданная Вам, дорогой сэр…

* * *

Дэвиду Гаррику

от автора «Тристрама Шенди»

Йорк, 27 янв. 1760

Сэр,

когда, себе в удовольствие, я послал Вам два первых тома «Тристрама Шенди», то решил было сопроводить их письмом. Я дважды брался за перо: напишу – будь что будет! – гнусное, уклончивое послание, которое сводится к тому, чтобы попросить мистера Гаррика замолвить словечко за мою книгу, заслуживает она того или нет. Но нет, передумал я, не стану писать, пусть лучше моя книга катится к черту! Когда же вчера доктор Годдард[129] сообщил мне, что Вы, оказывается, хорошо отозвались о моем сочинении, все мои сомнения развеялись, и я из благодарности (а может, и из тщеславия) считаю себя вправе выразить Вам, сэр, свою признательность, что от души и делаю, за ту услугу и честь, какую Вы своим добрым словом мне оказали. Не знаю (впрочем, я подло лгу, ибо знаю прекрасно), отчего мне хотелось получить Вашу похвалу больше, чем чью-нибудь еще, но моим первым побуждением было послать книгу именно Вам и получить Ваш отзыв, прежде чем на нее отзовутся газеты. Вышло же все иначе – книга перекочевала в свет прямо из моей головы, без всяких поправок; впрочем, это – мой автопортрет: раз уж я такой оригинал, стало быть, и цена на мой труд должна быть вполне солидной.

Эти два тома, а также черновики третьего и четвертого, которые наделают еще больше шума, иногда напоминают мне комедию Сервантеса – хотя боюсь, если труд мой и будет пользоваться успехом, так только в университетах.

Полслова Вашей поддержки будет довольно, чтобы я задумал и сочинил что-нибудь для сцены – насколько это будет хорошо или плохо, другой вопрос.

С искренним уважением к Вашим выдающимся дарованиям, обязанный и преданный Вам

Лоренс Стерн

* * *

Кэтрин Форментл

Лондон, 8 марта 1760

Моя дорогая Китти,

сюда я прибыл совершенно благополучно, если не считать ранения в сердце, которое нанесла мне ты, прелестная моя проказница. Сегодня выяснится, где я буду жить, на Пикадилли или на Хеймаркет, и, прежде чем заклеить конверт, я дам тебе знать, куда адресовать письмо, каковое ожидать буду с величайшим нетерпением, – а потому, любовь моя, пиши мне всенепременно. Здесь великими мира сего мне оказываются величайшие почести… Я получил уже приглашение пообедать с добрым десятком аристократов и знаменитостей. Мистер Гаррик оказывает мне куда больше внимания, чем то, на какое я мог надеяться; сегодняшний вечер я провел с ним, и он пообещал, что в самом скором времени множество великих людей будут слезно просить меня с ними отобедать; он дал мне право пользоваться его ложами и весь год жить у него в доме и делает все необходимое, чтобы либо оказать мне услугу, либо повысить мою репутацию. Он полностью взял на себя книготорговцев и обеспечит моей книге высокую цену – но об этом в следующем письме.

А теперь, дорогая, дорогая моя девочка, позволь мне заверить тебя, что еще ни один мужчина не был более предан женщине, чем я – тебе; сердце мое, покуда оно бьется, будет преисполнено к тебе нежностью, где бы я ни был. <…> Прощай же, дорогая и любезная моя девочка, и помни, что я – навсегда твой верный друг и преданнейший поклонник… Сегодня вечером иду на ораторию.

Прощай, прощай.

P. S. Твоей матушке мое почтение.

Пиши мне в Пэлл-Мэлл, 2-й дом от Сент-Олбанс.

* * *

Епископу Глостерскому

Коксуолд, 19 июня 1760

Милорд,

имел честь получить с этой почтой Ваше письмо, за которое – а также за Ваши благородные и в высшей степени дружеские советы – я возвращаю Вашей милости все, на что способен – нижайшую мою благодарность. Заверяю Вас, милорд: по собственному почину я не нанесу оскорблений ни одному смертному, не сделаю ничего из того, что может расцениваться малейшим нарушением приличий и хороших манер. Вместе с тем, хотя в душе я не таю обиды и не стремлюсь никому ее нанести, мне очень трудно, сочиняя такую книгу, как «Тристрам Шенди», выкорчевать из нее решительно все несообразности вплоть до невинного юмора, сквозящего в каждой мелочи. Сделаю, однако, все от себя зависящее, хотя смеяться, милорд, я буду, причем громко и от всего сердца. <…>

Из всех гадостей, какие обо мне пишут, упомянутое милордом письмо в женском журнале[130], несомненно, самая непотребная, что повергает меня в уныние, каковое я в силах развеять, лишь отрицая предъявленные обвинения и громким криком возвещая о невзгодах, причиненных мне хитросплетениями самой бессовестной лжи, которая распространяется не для того, чтобы послужить мне уроком, а чтобы меня уничтожить. Господь свидетель, эти низкие подонки слишком часто достигают цели! Весь город говорит, что автор письма – некий доктор Хилл, автор «Наблюдателя» и являющийся, по мнению многих, в том числе и Гаррика, располагающего доподлинными фактами, владельцем и управляющим этого журнала. Отбиваясь от подобных ударов исподтишка, сопровождаемых пинками, затрещинами и оплеухами, я начинаю жалеть о своем дурацком юморе, который был задуман, дабы искоренить зло нашего порочного мира, и в котором я раскаиваюсь ничуть не меньше Санчо Пансы, имевшего несчастье связать свою судьбу с несчастной судьбой Дон Кихота. Подобно этому бедолаге, я тоже должен буду сделать выводы. «Такова моя судьба-злодейка и мое странствующее рыцарство. Что ж тут еще скажешь?»[131] От души говорю: лучше б я никогда не брался за перо, а продолжал и дальше жить в многолетней тиши и забвении; я чувствовал себя спокойно, ибо был ниже зависти и вместе с тем выше нужды; настолько выше, что мысль марать из нужды бумагу ни разу не приходила мне в голову – и едва ли придет теперь, когда расстояние, отделяющее меня от нее, на 200 фунтов в год больше, чем прежде. Заявляю во всеуслышание: я имею все, что только можно иметь и желать в этом мире, – по моим подсчетам, благосостояние мое ничуть не уступает благосостоянию моего друга Гаррика, что, впрочем, не мешает мне от души восхищаться его сердечной добротой и честным малодушием, каковые позволяют ему держаться на почтительном расстоянии от искушения. <…>

Желаю Вашей милости всего, что только может пожелать самый благодарный ему человек, – счастья и в этом мире, и в следующем.

Остаюсь, милорд, со всем почтением и преданностью к Вам

Ваш покорный слуга Лоренс Стерн.

* * *

Мэри Маккартни[132]

Коксуолд, конец июня 1760

Кувшин ледяной воды в самой раскаленной точке самой раскаленной аравийской пустыни, протянутый рукой ангела умирающему от жажды пилигриму[133], не был бы воспринят с большей благодарностью, чем письмо мисс Маккартни. Скажите, умоляю, не слишком ли метафора эта цветиста, не носит ли она излишне восточный характер? Если это так, то я легко исправлюсь, написав с тупой флегматичностью бесчувственного болвана (suivant les ordonnances[134]): «Письмо Ваше от 8-го числа благополучно дошло до адресата».

Да сохранит меня Господь от любых литературных связей с теми, кто сочиняет послания, как адвокаты – долговые расписки, вставляя пропущенные слова на свободные места, и кто, вместо того чтобы прислать мне письмо, которое я с нетерпением жду, поражает мое воображение каким-нибудь ладно скроенным эссе, написанным по всем законам этого жанра. Для меня, существа опрометчивого, за всю свою жизнь не произнесшего и не написавшего ни одного заранее обдуманного слова, подобное общение было бы отвратительным, и я бы скорее совершил прелюбодеяние с моавитянками[135], чем вступил в переписку с подобным корреспондентом, который для меня существует лишь в том случае, если пишет с беспечной неряшливостью, отличающей человека доброго и покладистого… Самое время поэтому поблагодарить Вас за Ваше письмо и сказать Вам, что оно из тех, коим душа моя не устает радоваться.

Да, за то, что Вы мне написали, я должен быть Вам благодарен, за то же, что написали так скоро, я благодарен Вам бесконечно; тем не менее даже Вашего недюжинного ума не хватит, чтобы поколебать меня в моей вере; Вы – ее сороковая статья[136], и я Вас за это обожаю. Но, спрашивается, не есть ли обожествление мисс Маккартни – прямая дорога в ад? Нет, и еще раз нет, прелестный ангел (раз уж я вознес Вас на небеса, то продержу Вас там столько, сколько мне заблагорассудится): не прошло и месяца с тех пор, как я начал размышлять, следует ли мне поклоняться Вам или нет, а если поклоняться, то каким образом и какой фимиам воскурять, и с какими церемониями, – как сиюминутные заботы этого мира встали между мной и моей страстью, что постоянно происходит и со многими другими добрыми людьми, покуда совесть моя не пробудилась и не пожелала более с этим положением мириться. <…>

«Да простит меня Господь за тома сквернословий, коим стал я причиной»… Теперь же я говорю: «Да простит их Господь», и молитву эту я постоянно возношу за тех, кто ведет себя со мной самым недостойным образом; епископ Глостерский, который, как никто другой, испытал на себе злословие мира, прислал мне в связи с этим поздравительное письмо, смысл которого сводится к следующему: к страданиям других людей мы относимся философски[137]; хотелось бы, чтобы с таким же безразличием мы относились и к их успехам.

Ваш – еще более, чем раньше,

Л. Стерн

* * *

Миссис Монтегю

июнь 1764

Я был вынужден выехать из города (Йорка. – А. Л.) в среду, дабы провести день или два с лордом Лигоньером[138], – иначе бы дверному молотку на Ваших дверях (а также небесам и земле) не поздоровилось: весь четверг и сегодняшнее утро я искал бы встречи с Вами. Увы, в то время как самые прелестные глаза в Англии, Франции и Ирландии пытаются разобрать это послание, его автор спешит домой со скоростью 50 миль в час – не это ли веское доказательство того, что миссис Монтегю – предсказательница (богиней она была всегда, что, собственно, одно и то же), ибо такая скорость свидетельствует, по крайней мере, о моей подвижности, а подвижность – это живость, а живость предполагает живой ум, а значит – одухотворенность, каковую, впрочем, вовсе не следует смешивать с духовностью, вообще ни с чем церковным; слово это я использую в общеупотребительном смысле, и упаси меня Бог вникать в его суть. Я должен был сказать Вам тысячу разных разностей, в основном же (хоть это и невежливо) – про себя, а именно что слабое свое здоровье я оставил в Пиренеях и что тем, кто раздираем тщеславием, чьи головы мечтают о епископской митре, ничего не останется, как отправиться на поиски моего слабого здоровья туда. <…>

Собираюсь написать грандиозную бессмыслицу[139], но, если удастся, как человек смысла: в этом-то и зарыта собака. Если б этим летом Аполлон, или судьба, или кто-нибудь еще поселили меня в миле-двух от миссис Монтегю, я ездил бы к ней верхом позаимствовать ум и здравый смысл, коих мне так не хватает; что же до бессмыслицы, то ею меня до конца дней обеспечили собственный нрав и многочисленные странствия. Если Вы, Ваша божественность, еще не задыхаетесь от воскуряемого Вам фимиама, то будьте столь благосклонны: примите следующей зимой по воскресным дням и по праздникам четверть унции и из моих рук. Пока же, вслед за мытарем, я довольствуюсь тем, что молитвы возношу издали[140] – зато непрестанно.

Имею честь (не это ли свидетельство моего безукоризненного воспитания?) быть преданным Вам

Л. Стерн.

* * *

Миссис Ф.

Лондон, апрель 1765

…Скажите, по какому случаю (реальному или идеальному) Вы решили, мадам, написать письмо из Бата в Лондон, дабы выяснить, женат Тристрам Шенди или нет. Вы же, в свою очередь, можете поинтересоваться, по какому случаю Тристрам Шенди джентльмен сел за стол сочинять ответное письмо. На первый вопрос, дражайшая (называю Вас так, ибо мы уже немного знакомы), Вы должны ответить перед собственной совестью, точно так же, как и я должен ответить перед своей совестью на второй вопрос. Так вот, внимательно вглядываясь в ту часть своего естества, где располагается совесть галантного кавалера, я отчетливо вижу, что столь завлекательные авансы столь завлекательной особы (Вы не находите, с каждой строкой я держусь все раскованнее и раскованнее?) не могут быть отвергнуты человеком с нравом и внешностью Тристрама Шенди. В самом деле, дорогое мое создание (в скором времени знакомство наше достигнет своего апогея), а почему бы и нет?! Если у Т. Шенди осталась хотя бы одна-единственная искра ветрености в одном-единственном закутке всей его обители, столь нежный стук в дверь вызвал бы законный вопрос: «Что за прелестная дама стоит на пороге? Боже милостивый, не Вы ли это, миссис Ф.?! Какое пламя Вы разожгли! Его будет довольно, чтобы вспыхнул весь дом».

«Если б Тристрам Шенди был одиноким мужчиной…» О Боже!.. «От притязаний Джека, Дика и Питера я совершенно свободна». Это, сударыня, еще требует доказательств. Каково, мой дорогой Тристрам! «Если б ты был одиноким мужчиной!»[141] – В Вашем восклицании, сударыня, чувствуется неподдельный интерес и оптативное наклонение в придачу. Даже не знаю, что Вам и сказать. Можете меня тристрамить до полусмерти, но, что делать, я ума не приложу. Знаешь ли ты, мой нежный ангел (чувствуете, я подкрадываюсь все ближе и ближе, и, прежде чем это послание подойдет к концу, мы достигнем – о ужас! – непозволительной близости), знаешь ли ты, жертвой какого дьявола в человеческом обличье тебе грозит стать, если пожелание твое сбудется? Так знайте же, обожаемая! Если не считать того, что я довольно ладно скроен, что росту во мне без малого шесть футов и что нос мой (чего бы я там не рассказывал читателю) по крайней мере на дюйм длиннее носов большинства моих соседей, я есмь двуногое животное без единого волоска на шкуре, духовно перезревшее и для матримониальных уз абсолютно непригодное. Дайте-ка я шепну Вам на ушко: сейчас мне 44, а ровно через год будет 45. Вдобавок комплекция у меня чахоточная: я худ, сухопар, одышлив и так утончен и изыскан, что леди Вашего ума не даст за дюжину таких, как я, и медного фартинга; в мае следующего года, когда я буду в отличной форме, Вы должны меня испытать, хотя заранее предупреждаю: чувственности во мне нет ни на йоту – а впрочем, так ли уж это важно для столь долгого совместного путешествия? Ум у нас ровным счетом ничего не стоит, в связи с чем могу сказать только одно: поскольку, кроме ума, я мало чем располагаю, весь мой ум без остатка должен быть в полном Вашем распоряжении, однако, на мою беду, Вам ведь ума тоже не занимать, а потому, когда пора нежностей закончится, боюсь, мы не сойдемся ни в одной мелочи, и тогда начнутся каждодневные взаимные подначки, издевательства и уколы. Будут одни сплошные неприятности, но затем, поскольку здравый смысл все же возобладает, ибо присущ нам обоим, мы будем улаживать дрязги и ссоры, как только они возникнут. И, не успев поссориться, мы будем мириться! Клянусь Богом, это будет земля обетованная – молоко и мед![142]

Мед! Именно что мед!

Когда-то я им объелся…

Имею честь оставаться с наилучшими пожеланиями, сударыня, Ваш покорнейший и почтеннейший слуга

Т. Шенди.

* * *

Графу…

Коксуолд, 28 ноября 1767

Милорд,

с величайшим удовольствием берусь за перо, дабы поблагодарить Вашу милость за интерес к Йорику – «Сентиментальное путешествие» изнурило его и духовно и телесно. Верно, всякий сочинитель должен почувствовать себя сам, иначе его не сможет почувствовать читатель, – но я рассыпался под напором собственных чувств, мои мозги и тело нуждаются в подкреплении, а потому двадцатого числа следующего месяца, пробыв неделю в Йорке, я отправляюсь в Лондон. Я мог бы, конечно, утешиться присутствием жены (которая приехала из Франции), но я ведь уже давно поумнел – что бы там Ваша милость ни говорила… Из-за того, что я написал «Тристрама Шенди», мир почему-то вообразил, что во мне от Шенди больше, чем есть на самом деле. Мы живем в прекраснодушном мире: чего только о нас не думают, какими только красками не рисуют. Одна весьма достойная особа прибыла три года назад в Йорк по пути в Скарборо, я имел честь быть с ней знаком и ее сопровождал. Все дамы очень заинтересовались, кто она такая, и я их любопытство удовлетворил: «Представьте, милые дамы (сказал я), это – моя любовница, ее мне порекомендовала моя супруга; больше того, она выписала мне ее из Франции»…

Надеюсь, милорд, книга доставит Вам удовольствие, и тогда труды мои не будут вовсе бесполезными. Если и это сочинение не сочтут целомудренным, то пусть Господь сжалится над теми, кто его читает, – фантазия у них, как видно, поистине искрометная!.. Надеюсь, милорд простит мне столь краткое послание? Могу лишь в заключение добавить то, что Вам уже давно известно: к Вам, милорд, я питаю чувства благодарности и дружбы.

Преданный Вам Л. Стерн

P. S. Если Ваша милость окажется весной в Лондоне, я буду счастлив познакомить Вас с моими друзьями с Джерард-стрит[143]: Вы по достоинству оцените мужа и окажете честь жене. Она – полная противоположность большинству представительниц прекрасного пола; они преследуют цели самые разные, она – лишь одну: угодить своему супругу.

* * *

Доктору Джону Юстасу[144]

Лондон, 9 февр. 1768

Сэр, сию минуту получил Ваше любезное письмо, а с ним изящную трость в шендианском духе, за что выражаю Вам огромную благодарность. Трость Ваша – шендианская в том смысле, что у нее не одна ручка, а несколько; разница же между Вашей тростью и моей книгой в том, что, опираясь на Вашу трость, берешься за ручку, сообразуясь с удобствами, а читая «Тристрама Шенди», подбираешь «ручку» сообразно страстям, невежеству и чувствительности. В человеческом стаде так мало истинного чувства, что я был бы рад, если б парламент принял закон, по которому, когда выходит книга, раскрыть ее имеют право лишь люди здравомыслящие. Мало того, что писатель сочиняет свой труд, – он еще должен отыскивать тех, кто этот труд поймет. Мир, впрочем, отнесся к моему сочинению снисходительно, все здешние знаменитости его хвалят, а тот интерес, который книга вызвала во Франции, Италии и Германии, вынудил одних перечитать ее, другие же, чтобы не ударить лицом в грязь, сочли за лучшее отозваться о ней положительно. Необращенными остались лишь несколько тартюфов, чья похвала только бы ее опозорила.

Я горжусь, сэр, что такой человек, как Вы, с самого начала был на моей стороне; но ведь не в нашей власти оценить юмор; это – дар Божий, и, кроме того, истинный ценитель половину удовольствия получает не от книги, а от себя; собственные его мысли приводятся в действие теми, которые он почерпнул у автора, они настолько с авторскими соотносятся, что он, можно сказать, читает не книгу, а себя самого.

Через неделю я закончу два тома сентиментальных путешествий мистера Йорика по Франции и Италии. Но увы! Ваш корабль подымет паруса на три дня раньше, лишив меня тем самым удовольствия послать это сочинение Вам, дорогой сэр, в знак огромной благодарности за ту честь, которую Вы мне оказали, равно как и в знак истинного уважения.

Ваш преданный и покорный слуга Л. Стерн

* * *

Миссис Монтегю

Лондон, март 1768

Столь своевременное добросердечие записки дорогой миссис Монтегю исторгло то, что не смогли исторгнуть ни болезнь, ни несчастья. Да, вы угадали – слезу, которую я счел за лучшее смахнуть, дабы ко мне вернулось зрение и я смог сказать ей: письмо это тронуло меня куда больше, чем если б она прислала уведомление о передаче права на владение ее имуществом, а также (что я оценил бы еще выше) – на владение ее умом и талантом… В моем положении (как и в положении любого другого) доброе слово или взгляд покоряют навечно – говорю об этом так, словно не был покорен Вами прежде… Но я умею противостоять злу – et quand je serai mort, on mettra mon nom dans le liste de ces héros qui son morts en plaisantant[145].

То, к чему Вы проявили столь пристальный интерес, дорогая сударыня, я не могу ни скрыть, ни оспорить, хоть я и стремился сделать из этого несчастья великую тайну. Да, я болен, очень болен – и все же я в полной мере ощущаю свое существование, а также – нечто вроде откровения, которое говорит мне: «И буду жить…»[146], – и тем не менее: «Сделай завещание для дома твоего»[147].

О! Я завидую Скаррону[148] – впрочем, это гнусная ложь, ибо когда пришло Ваше прелестное письмо, я писал одно презабавное сочинение, которое, если только не помру, обязательно в неделю закончу… Нет, Вы объясните мне, как удавалось Сервантесу писать свою изящную и смешную сатиру в мрачном и сыром застенке; как, превозмогая боль, творил Скаррон; и как бедный каноник[149] сумел создать «Способ выйти в люди»…

Последний пример имеет ко мне отношение самое непосредственное… У всех у них были, как видно, какие-то отклонения, или же во всех нас, когда мы находимся в доме рабства[150], начинает бить некий неведомый источник… Простите мой слабый мозг за все эти бредни и, дабы укрепить сей непрочный механизм, пришлите мне, любезная леди, немного заливного… Мне тягостны все те, кто меня опекает, но с их помощью я надеюсь через 2–3 дня прочесть Вам заутреню… Поверьте, сударыня, ни один верующий не приблизится к Вашему алтарю с более незапятнанным подношением, чем

Ваш преданный и покорный слуга Л. Стерн.

* * *

Лидии Стерн[151]

Олд-Бонд-стрит. Март 1768

Моя дорогая Лидия, ты пишешь, что все в Йорке восхищены моим «Сентиментальным путешествием», – скажу без ложной скромности: ничуть не меньше восхищаются книгой и здесь. Но что мне до этого? Болезни душат меня, и в горячечной груди твоего отца нет больше места тщеславию… Но не тревожься, я не поддамся – и первого мая буду с вами обеими. Впрочем, скрыться от болезни надолго мне не удастся, дитя мое, – разве что спокойное, размеренное существование и умиротворенность не восстановят мои силы… Твое письмо меня озадачило… Как же мало должна она (Миссис Стерн. – А. Л.) разбираться в моих чувствах, чтобы сказать тебе, что, в случае если я ее переживу, я передам тебя в наследство миссис Дрейпер! Нет, моя Лидия! Тебя я доверю той[152], чьим добродетелям ты должна подражать… я так часто говорил с тобой о ней, писал тебе про нее. Только у нее научишься ты быть верной женой, нежной матерью и преданным другом, ты не сблизишься с ней до тех пор, покуда не пропитаешься молоком сердечных чувств и не умеришь свой пылкий нрав, коим владеешь в очень малой степени. Сия благородная особа не вынудит мою бедную Лидию бежать в поисках защиты в Индию, в ее силах оказать ей покровительство, причем куда более надежное, здесь, в Англии… Думаю, впрочем, что твоя мать меня переживет. Но не отягощай ее чувств своими дурными предчувствиями. Я послал тебе бусы и пряжки – то же и твоей матери. Нет такого желания моей девочки, которое бы ее отец, если только это в его силах, не исполнил бы. Но то, что достается тебе, должно, по справедливости, достаться и твоей матери… Меня ни на минуту не оставляют одного. Доброта моих друзей неизменна… и все же как бы мне хотелось, чтобы за мной ухаживала ты, – но этого я лишен. Пиши мне по меньшей мере два раза в неделю. Да благословит тебя Бог, дитя мое.

Твой, всегда твой любящий отец Л. С.

* * *

Миссис Уильям Джеймс[153]

Вторник. Лондон. 15 марта 1768

Ваш бедный друг едва может писать – на прошлой неделе он чуть было не отправился на тот свет от плеврита: в четверг мне пускали кровь трижды, а в пятницу оттягивали ее пластырем… Врач уверяет, что мне лучше; бог его знает, мне сильно не по себе, и, даже если я и пойду на поправку, силы ко мне вернутся не скоро. Не написал и половины письма, а уже вынужден прерваться – устала рука. Вчера меня навестил мистер Джеймс – к моей огромной радости, он много говорил о Вас, я же свои чувства держал при себе. Пожалуйста, дорогая миссис Джеймс, попросите его прийти завтра или послезавтра, ибо, боюсь, жить мне осталось немного дней, а может, и часов. Если мне станет хуже и я в этой борьбе потерплю поражение (я пал духом, а это дурной знак) – не рыдайте, моя дорогая, слезы Ваши слишком драгоценны, чтобы меня оплакивать; соберите их лучше в бутылку и не вынимайте пробку[154]. Дражайшая, добрейшая, благороднейшая и лучшая из женщин! Пусть здоровье, мир и счастье всегда будут с Вами… если я умру, храните меня в своей памяти и забудьте те глупости, которые Вы так часто осуждали, – ведь делал я их сердцем, а не головой. Если же моей Лидии понадобится мать, могу ли я надеяться, что Вы (если она останется сиротой) приласкаете ее? Вы – единственная женщина на земле, которой я могу ее доверить. В письме двухнедельной давности я написал ей, кем Вы можете для нее стать. Мистер Джеймс будет ей отцом, он защитит ее от любых напастей, ибо в руке у него шпага, которой он служил отечеству и которой сумеет распорядиться, если придется защитить невинное дитя. Препоручите меня его заботам подобно тому, как я препоручаю Вас Тому, кто не даст в обиду все хорошее и доброе в этом мире… Прощайте, Вас и мистера Джеймса горячо благодарит

Ваш несчастный и любящий друг Л. Стерн.

Тобайас Джордж Смоллетт

(1721–1771)

В антологию вошли первые главы-письма из книги Смоллетта «Путешествие по Франции и Италии» (1766). Мрачный колорит путевых заметок писателя, их назидательный, язвительный тон, нескончаемые жалобы на здоровье и местные нравы вдохновили Л. Стерна на написание «Сентиментального путешествия» – своего рода пародии на «несентиментальное» путешествие Смоллетта.

Из книги «Путешествие по Франции и Италии»

Ut Homo qui erranti comiter monstrat viam,

Quasi lumen de suo lumine accendat, facit: Nihilominus ipsi luceat, cum illi accenderit[155].

Письмо первое

Булонь, 23 июня 1763

Дорогой сэр,

при прощании Вы взяли с меня слово, что, путешествуя, я буду делиться с Вами своими наблюдениями. Выполняю обещание с удовольствием, ведь, удовлетворяя Ваше любопытство, я скоротаю долгие часы безделья, каковые из-за хандры и тревоги были бы совершенно непереносимы.

Мое положение было Вам известно и вызывало у Вас сочувствие. Оклеветанный злобой, преследуемый раздорами, брошенный псевдопокровителями и охваченный горем, исправить которое не по силам даже судьбе[156], я бежал из страны с тем большим рвением, что ныне взяли в ней верх предубеждение, склока и немыслимое безрассудство. Бежал из страны, где несколько жалких подстрекателей посредством вероломной клеветы и чудовищных злоупотреблений сумели разжечь пожар, который угрожал всеми ужасами гражданского неповиновения.

Я посадил свое небольшое семейство в наемный экипаж и в сопровождении верного слуги, который прожил у меня более десяти лет и покидать меня отказался, поехал по Дуврской дороге, имея целью своего назначения юг Франции, где, как я надеялся, мягкий климат окажет благотворное воздействие на мои слабые легкие.

Помнится, Вы советовали мне вновь прибегнуть к помощи целебных вод в Бате, которые прошлой зимой очень мне помогли, однако у меня было слишком много причин покинуть Англию. Моя жена умоляла меня, чтобы я увез ее из страны, где каждая мелочь вновь и вновь напоминала ей о ее горе; я рассчитывал, что со временем новые впечатления отвлекут ее от печальных размышлений и что перемена климата и путешествие длиной в тысячу миль благоприятно скажутся на моем здоровье. Но коль скоро лето полностью вступило в свои права и для путешествия в теплых странах было уже слишком жарко, я предложил своим спутникам остаться в Булони до начала осени и купаться в море, дабы как следует окрепнуть и подготовиться к изнурительному и долгому странствию. Путешествующий с семьей из пяти человек[157] должен быть заранее готов к непредвиденным трудностям, с коими предстоит ему столкнуться в пути. Некоторых мне, по счастью, избежать удалось; тем не менее, хотя я хорошо себе представлял, чем чревата дорога в Дувр, и принял соответствующие меры, я был крайне раздосадован дурными условиями и наглым обращением в тамошних гостиницах, которые были тем более отвратительны, что из-за недомогания жены нам пришлось задержаться в них на день дольше, чем мы предполагали.

Нет нужды говорить Вам, что это худшая дорога в Англии в отношении удобств, предоставляемых путешественникам, в результате чего у проезжающих по ней иностранцев складывается весьма неблагоприятное мнение о стране в целом. Комнаты здесь, как правило, холодные, постели чудовищные, еда отвратительная, вино – отрава, обращение – хуже не бывает, трактирщики – наглые вымогатели, выставляющие непомерные счета; на всем пути от Лондона до Дувра вы не найдете ни единой капли сносного эля. Каждый хозяин гостиницы, каждый слуга будет во всеуслышание разглагольствовать о мошенничестве трактирщика из Кентербери, который взял с французского посла сорок фунтов за ужин, хотя тот не стоил и сорока шиллингов. Они страсть как любят рассуждать о честности и совести, однако, когда видишь их собственные счета, сразу понимаешь, что это одна шайка. Англичан, по чести сказать, следовало бы винить не в том, что их трактирщики обирают приезжих, а скорее в том, что у такого хозяина гостиницу до сих пор не закрыли. Королевству, мне кажется, давно пора покончить с творящимся на этой дороге беззаконием; в особенности же касается это въезда в Лондон по Кент-стрит – постыдной дороге в столь изобильный город. Сей нищенский, пришедший в негодность тракт производит на иноземца впечатление столь безотрадное, что развеять его в дальнейшем не в состояние все богатство и великолепие Лондона и Вестминстера. Мой приятель, который вез парижанина из Дувра в собственной карете, специально въехал в Саутуорк лишь с наступлением темноты, дабы его французский друг не сумел обратить внимание на убожество этой части города. В результате парижанин остался весьма доволен большим числом лавок, ярко освещенных и полных разнообразного товара. Он был потрясен богатством Ломбард-стрит и Чипсайда. Вместе с тем из-за плохих мостовых он счел, что улицы вдвое длиннее, чем они есть на самом деле. Из кареты они вышли на Аппер-Брук-стрит возле Гроснор-сквер, и когда приятель мой сообщил французу, что они находятся в самом центре Лондона, тот с видом величайшего удивления заявил, что Лондон почти так же велик, как и Париж. <…>

Дувр принято считать воровским притоном, и, боюсь, основания для этого есть, и немалые. Говорят, что здешний народ живет пиратством в военное время и контрабандой и вымогательством у иностранцев – в мирное. Я, однако ж, должен отдать им справедливость: между иноземцами и англичанами они не делают никакой разницы. Во всей Европе не найдется ни одного города, где бы с путешественником обходились хуже, чем в Дувре; нигде больше не встретитесь Вы со столь вопиющими примерами мошенничества, обсчета и грубости. Впечатление такое, что здесь существует заговор против всех, кто либо направляется в Европу, либо из нее возвращается. <…>

Приехав в этот раз в Дувр, я первым делом послал за хозяином пакетбота и договорился с ним, чтобы он сей же час доставил нас в Булонь, благодаря чему мне удалось избежать расходов на путешествие по суше из Кале в Булонь протяженностью двадцать четыре мили. Нанять судно из Дувра до Булони стоит ровно столько же, сколько из Дувра до Кале, а именно пять гиней; капитан, однако, запросил восемь, а поскольку здешние расценки были мне неизвестны, я согласился дать ему шесть. Мы погрузились на корабль между шестью и семью вечера и тут только обнаружили, что находимся в чудовищной конуре на борту парусника, который называется «Фокстонский тендер». Каюта была столь мала, что в нее не пролезла бы и собака, кровати же напоминали щели в катакомбах, куда, ногами вперед, помещались тела мертвецов; забраться в них можно было только с изножья, и были они столь грязны, что использовать их можно было лишь в случае крайней необходимости. Всю ночь мы просидели в очень неудобной позе, нас подбрасывало на волнах, мы мерзли, у нас сводило ноги от тесноты, мы изнемогали от отсутствия сна. В три утра к нам спустился капитан и объявил, что мы находимся у входа в Булонскую гавань, однако ветер дует с берега и в гавань войти он не может, а потому советует добираться до берега в шлюпке. Я поднялся на палубу посмотреть, виден ли берег, и капитан указал мне пальцем туда, где, по его словам, находилась Булонь, заявив, что стоим мы примерно в миле от входа в гавань. Утро выдалось холодное и сырое, и я понимал, чем оно для меня, подверженного простудам, чревато; тем не менее всем нам не терпелось поскорей ступить на французскую землю, и я решил последовать его совету. Шлюпка была уже спущена на воду, и, после того как я расплатился с капитаном и поблагодарил команду, мы сошли в нее. Не успели мы, однако, отплыть от корабля, как заметили, что с берега в нашу сторону направляется лодка, и капитан дал нам понять, что послана она за нами. Когда же я выразил недоумение в связи с тем, что теперь нам придется пересаживаться из одной лодки в другую в открытом море, к тому же неспокойном, капитан возразил, что согласно традиции булонские лодочники оказывают пассажирам честь и сами доставляют их на берег и что нарушать эту традицию он не вправе. Пускаться в спор не было времени, да и место для него было самое неподходящее. Французская лодка, наполненная до половины водой, подгребла к нашей, и мы были переданы французам, что называется, из рук в руки. Затем нам пришлось некоторое время стоять на веслах и ждать, пока капитанскую шлюпку не поднимут обратно на борт и не спустят снова с пачкой писем, после чего мы пустились в путь по бурному морю и, проплыв навстречу ветру и отливу целую лигу, достигли наконец берега, откуда, дрожа от холода, вынуждены были, в сопровождении шести или семи босых мужчин и женщин, несших наши вещи, тащиться еще почти милю до ближайшей харчевни. <…>

Человек слабого здоровья, я нисколько не сомневался, что утреннее приключение будет стоить мне сильной простуды; к тому же, когда мы добрались до харчевни, оказалось, что все спальные места заняты, и нам пришлось в ожидании, покуда постояльцы встанут, просидеть в нетопленой кухне больше двух часов. Таковым на поверку оказалось французское гостеприимство, и моей жене поневоле вспомнились постоялые дворы Рочестера, Ситгингборна и Кентербери; при всех своих недостатках у них имеется несомненное преимущество перед гнусными auberges[158] этой страны, где нет ничего, кроме грязи и мошенничества. Казалось, французы все еще воюют против англичан[159] – так они их беспощадно обирают. <…>

Таковы некоторые забавные эпизоды, которые заслуживали бы упоминания, не будь они вступлением к наблюдениям более примечательным. Между тем мне хорошо известно, что Вас не оставит равнодушным все, что касается Вашего покорного слуги.

Письмо четвертое

Булонь, 1 сентября 1763

<…> Если судить по внешности, булонцы происходят от фламандцев: у большинства нынешних жителей Булони гладкая кожа, светлые волосы и румяные лица, тогда как у французов, как правило, волосы черные, а лица смуглые. Булонцы <…> отличаются независимым нравом, они жестоки и мстительны. Здесь – и в городе, и в деревне – совершается множество самых варварских убийств, крестьяне из зависти или злобы часто поджигают соседские дома. Таких поджогов в прошлом году насчитывалось несколько. Вмешательство в правосудие, свойственное автократиям, всегда оказывает дурное действие на нравственность простых людей. Крестьяне, страдающие от тирании своих хозяев, ведут себя отчаянно и безрассудно. Трудовой народ живет в ужасных условиях и скверно питается; они не имеют ни малейшего представления о том, что такое чистота. В Верхнем городе проживает состоятельный бюргер, которого несколько лет назад за совершенное им кровавое убийство приговорили к дыбе, однако в дело вмешался местный губернатор и преступник был отпущен на свободу; теперь он преспокойно у всех на глазах занимается коммерцией и ни в чем не нуждается. Взбешенный abbé[160], которому епископ, ввиду его порочной жизни, отказал в сане, однажды в воскресенье, воспользовавшись случаем, вонзил прелату, когда тот выходил из собора, нож в спину. Добряк епископ настоял, чтобы негодяя отпустили, однако было сочтено, что за столь тяжкое преступление следует аббата наказать, и наказать примерно. Он был задержан и, хоть рана епископа и оказалась не смертельной, приговорен к четвертованию. Когда пришло время привести этот страшный приговор в действие, аббат стал кричать, что несправедливо обрекать его на столь чудовищные муки за то лишь, что он, желая отомстить за нанесенную ему обиду, ранил недостойного священника, в то время как такой-то (он назвал имя бюргера, о котором только что шла речь) живет в достатке и совершенной безопасности после того, как он безжалостно расправился с бедняком и беспомощной беременной женщиной, не причинившими ему ровным счетом никакого вреда.

Всех жителей Булони можно разделить на три категории: дворянство, или джентри, бюргеры и canaille[161]. Я не называю духовенство, а также всех тех, кто имеет дело с законом, потому что впредь буду время от времени делиться с Вами своими соображениями о религии и духовенстве этой страны; что же до законников, то их можно отнести к одной из вышеназванных категорий. Здешние дворяне тщеславны, спесивы, бедны и нерадивы.

Мало кто из них имеет более шести тысяч ливров годового дохода, что составляет примерно двести пятьдесят фунтов стерлингов; у многих же нет и половины этой суммы. Живет в этих краях, правда, одна богатая наследница, чей годовой доход достигает ста тысяч ливров или четырех тысяч двухсот фунтов, но в эту сумму входят ее драгоценности, туалеты и даже белье. У дворянства не хватает здравого смысла на то, чтобы жить в своих загородных домах, где, обрабатывая собственную землю, они могли бы мало тратить и в то же время разумно использовать свои угодья. Вместо этого, равнодушно взирая на то, как их загородные дома приходят в негодность, зарастают сорняками их сады и поля, они живут в мрачных дырах Верхнего города без света, воздуха и удобств. Там они сидят взаперти и морят себя голодом ради того лишь, чтобы иметь возможность покупать красивые наряды и раз в день появляться разодетыми в церкви или на крепостном валу. У них нет образования, нет вкуса к чтению, отсутствует всякое желание заниматься домашним хозяйством; они, в сущности, вообще ничем не заняты, кроме собственных причесок и туалетов. Они терпеть не могут ходить пешком и никогда бы не вышли из дому, если б не стремление «себя показать». Исключение составляют набожные дворяне, которые бо́льшую часть времени проводят со священником – либо в церкви, либо у него дома. Все прочие развлечения ограничиваются игрой в карты, причем на деньги весьма небольшие. Бережливость, даже скаредность этих людей ни с чем не сравнима: они не едят ничего, кроме супа и bouillie[162], рыбы и салата. Они и помыслить не могут, чтобы пригласить друзей на обед, как-нибудь их развлечь; экономят они даже на кофе и чае, хотя и то и другое в Булони весьма дешево. Полагая, что все пьют кофе или чай дома, сразу после обеда, который подается не позже часу, они во второй половине дня предложат вам бокал шербета или сиропа с оранжадом. Иными словами, я не знаю более ничтожных смертных, чем булонские дворяне; они бессмысленны для самих себя и бесполезны для общества; они лишены достоинства, разума и чувства; надменность их вызывает презрение; тщеславие смехотворно. Они кичатся своим званием и ни за что не станут иметь дело с купцами, коих называют плебеями. Стараются они подальше держаться и от иностранцев, делая вид, что церемонятся, – однако, насколько мне известно, церемонность эта в значительной мере притворна: они тщатся скрыть свою бедность, каковая при более тесном общении наверняка покажется недостатком куда более серьезным. Учитывая жизнелюбие французов, трудно взять в толк, как могут они вести жизнь столь скучную – вдали от общества, лишенную развлечений. А между тем единственными светскими развлечениями в городе являются кукольные и шутовские представления; впрочем, их религиозные обряды – это в своем роде тоже нескончаемый спектакль. Их мессы и церковные праздники, процессии и паломничества, исповеди, лики святых, свечи, сутаны, ладан, посвящения и освящения, моралите, аллегории и бесконечные спектакли, происходящие почти каждый день, представляют собой развлечение круглогодичное. Если идолопоклонство подразумевает страх, то к ритуальному лицедейству римской религии слово это применимо менее всего. Такого рода фиглярство не только не вызывает у людей священный ужас, но веселит их, поддерживает хорошее настроение. Католик с таким же нетерпением ждет праздника St. Suaire, или St. Croix, или St. Véronique[163], как английский школьник – представления «Панч и черт»; церковный фарс обычно вызывает ничуть не меньше смеха, чем балаганный. Даже когда на Святой неделе изображается во всех подробностях, долженствующих вызвать самые высокие чувства, снятие с креста, вы не увидите в толпе зрителей ни одного печального лица; все болтают, хихикают, смеются, и ставлю десять против одного, что обязательно найдется несколько человек, что поднимут на смех женщину, исполняющую роль Девы Марии. <…> Как бы пышные церемонии этой религии, а также огромного числа праздников, которые здесь отмечаются, ни повышали дух толпы, ни помогали ей забыть о своей тяжкой доле, они одновременно с этим вызывают пустяшный интерес к показным и пустым развлечениям, потворствуя тем самым безделью, коим, с моей точки зрения, и объясняется в значительной мере крайняя бедность низших слоев общества. Никак не меньше половины времени, которое можно было бы употребить с толком, тратится на нескончаемый религиозный балаган.

Но коль скоро письмо это и без того уже растянулось на много страниц, я отложу до следующего случая то, что собирался сказать о людях этого города. Пока же примите, дорогой сэр, мои заверения в том, что я всегда предан Вам, и пр.

Письмо пятое

Булонь, 12 сентября 1763

Дорогой сэр,

пребывание мое в этих местах затянулось. Вплоть до последних нескольких дней я продолжал купаться в море, отчего чувствовал себя гораздо лучше, хотя лето выдалось холодное, сырое и неуютное. Все здесь рассчитывали на хороший урожай, я сам, разъезжая по здешним местам, с удовольствием смотрел на поля ржи, овса и ячменя, однако посевы погибли под дождем, и, кроме пожухлой соломы и сгнивших колосьев – загубленного труда землепашца, ничего не видать. Земля теперь в состоянии прокормить разве что несколько отар тощих овец, что щиплют жнивье и траву под присмотром пастуха с палкой и собак; каждую ночь пастух ложится посреди своего стада в крытом соломой домике на колесах, чтобы защитить стадо от волков, которые иногда, особенно зимой, становятся очень свирепы.

Два дня назад мы с миссис Б.[164] и капитаном Л. отправились в деревню Сомер, находящуюся на парижской дороге, лигах в трех от Булони. Неподалеку раскинулось аббатство бенедектинцев, окруженное большими красивыми садами. Хотя по правилам их ордена мясо им есть запрещается, они могут питаться дикой уткой, которую держат за рыбу. Когда же им хочется отведать крепкого bouillon, или куропатку, или цыпленка, им ничего не остается, как сказать, что они неважно себя чувствуют; в этом случае свой аппетит больной утоляет наедине с самим собой в собственной келье. Церковь очень красива, однако внутри грязно. Главным курьезом этих мест является английский мальчуган лет восьми-девяти: отец отправил его сюда из Дувра учить французский язык. Не прошло и двух месяцев, как юный британец стал главарем местных мальчишек, в совершенстве изучил французский и почти забыл свой родной язык. Но вернемся к булонцам. <…>

Такого понятия, как чистоплотность, в этой стране не существует. В каждой комнате стоит непременный armoire, то бишь гардероб, и очень нескладный комод. Отсутствие хороших рук и деловой сметки чувствуется во всем. В доме нет ни одной двери или окна, которые бы плотно закрывались. Петли, замки и щеколды сделаны из железа, но работа очень грубая и неумелая. Плохи даже дымоходы: они столь широки, что пропускают и дождь и солнце, да к тому же еще нестерпимо дымят. Еще больше, чем чистоплотности, этому народу не хватает утонченности – следствия чистоты ума. Им совершенно неведомо, например, то, что зовется у нас благопристойностью, – могу привести несколько примеров, каковые приведут в ужас даже жителей Эдинбурга[165]. Нет ничего более нелепого, чем объяснять поведение, которое вызовет оторопь у всякого приличного человека, разницей в обычаях. Судите сами, может ли ссылка на обычай оправдать чудовищную неблагопристойность французской дамы, которая в присутствии гостя сбрасывает свой не слишком чистый халат да еще рассуждает с ним о своих lavement, medicine и bidet?![166] Итальянская signora, нисколько не стыдясь, сообщит вам, что в такой-то день она начинает лечиться от сифилиса. Знаменитый реформатор итальянской комедии изображает ребенка, который испражняется прямо на сцене: «Ое, no ti senti? Bisogna desfassarlo; fa cenno che sentesi mal odore»[167]. Когда одна моя знакомая француженка отправлялась в укромное место, ее поклонник, ни на шаг не отходя от двери нужника, развлекал ее всевозможными bons mots[168]. Хотелось бы знать, вправе ли знатная дама говорить и действовать таким образом, не рискуя вызвать отвращение у всякого мужчины, который сохранил остатки воображения и здравого смысла, даже если своим поведением она не нарушает национальных обычаев? Вообще, тем или иным обычаем можно оправдать поведение самое гнусное и противоестественное. Парижанин отдает предпочтение умерщвленной плоти; житель Леджиболи не станет есть рыбу, пока она полностью не протухнет; «цивилизованные» жители Камчатки пьют мочу своих гостей, которых они споили, а вот на Новой Земле предпочитают спиртному ворвань; гренландцы едят из одной миски со своими собаками; кафры на мысе Доброй Надежды мочатся на тех, кому они хотят оказать высшие почести, овечьи же внутренности почитаются у них лакомством самым изысканным. Хорошо воспитанный француз макает пальцы, коричневые от нюхательного табака, в тарелку с рагу. Еще не прожевав мясо, он извлекает из кармана табакерку и запускает табак в нос, сопровождая это движение самыми красноречивыми жестами, после чего извлекает носовой платок, это знамя нечистот, и, используя табак и платок одновременно, обдает своими милостями всех тех, кто имел счастье сесть подле него. Следует признать, впрочем, что француз не станет пить из кружки, откуда, в соответствии с английским обычаем, только что хлебали пиво два десятка слюнявых ртов. Здесь у каждого свой собственный бокал, из которого сидящий за столом время от времени отпивает вино или воду, также подаваемую к ужину. Вместе с тем я не знаю обычая более отвратительного, чем привычка французов при всех полоскать рот из стоящих на столе стаканов с водой: одни чинно вкушают, другие же в это самое время набирают полный рот воды, булькают и сплевывают мутную жидкость с остатками пищи, нисколько этим не смущаясь. Я был знаком с одним молодым человеком, который, увидев, как изо рта его возлюбленной изрыгается зловонный фонтан, вмиг избавился от своего увлечения. Нисколько не сомневаюсь, что я доживу до того дня, когда возродится гостеприимный обычай древних египтян; и тогда за стулом каждого вкушающего будут ставить «трон», а также класть изрядное количество использованной бумаги, дабы приглашенные на обед могли облегчаться, что называется, не отходя от стола. <…>

На днях мы имели честь быть приглашенными на торжественный ужин, который устраивал, не пожалев во славу Франции денег на угощенье, мсье Б. (Бувье. – А. Л.). Он пригласил молодоженов, а также свекровь и тестя, мсье Л-и (Лувиньи. – А. Л.), принадлежавшего к дворянскому роду Монтрёй. Пришел и кое-кто из городских купцов, а также дядя мсье Б., веселый упитанный человечек, который в свое время служил на английском флоте и очень походил на бочонок; своим обществом удостоили нас также отец К., уроженец Ирландии, vicaire, или викарий здешнего прихода[169], и сын мсье Л-и, миловидный подросток лет тринадцати-четырнадцати. Repas[170], поданная в три приема, с entrée и hors d’oeuvres[171], состояла, не считая фруктов, из примерно двадцати блюд, прекрасно приготовленных rotisseur[172], однако plats[173] сменяли друг друга в некотором беспорядке. Наши юные дамы, как мне показалось, не слишком привыкли к столь торжественному застолью. Самое поразительное наблюдение из всех, мною сделанных, заключалось в том, что все сидевшие за столом французы непременно отдавали должное каждому блюду; и говорят, что будь этих блюд не двадцать, а все сто, они бы все равно испробовали каждое. Называется это у них «отдать дань уважения хозяину». Мсье Л-и посадили во главу стола – он и вправду был душой общества; высокий, худой, лицо суровое, чем-то похож на Дон Кихота, после того как тот лишился зубов[174]. В свое время он был garde du corps, или королевским гвардейцем в Версале, благодаря чему был прекрасно знаком с королем и дофином, а также с министрами и вельможами, а стало быть, и с государственными тайнами, о коих рассуждал он с важностью и красноречием. Мсье Л-и проклинал иезуитов и откупщиков, которые, говорил он, разорили Францию. Затем, обратившись ко мне, он спросил, не пьют ли англичане каждый день за здоровье madame la marquise[175]. Не сразу сообразив, что он имеет в виду, я ответил уклончиво, что англичан, мол, не обвинишь в отсутствии любезности к дамам. «Ах (вскричал он), лучшего друга, чем она, у англичан нет во всем свете! Если б не она, у них не было бы причин превозносить свои военные победы!» На это я отвечал, что единственная победа, какую французы одержали в этой войне, добыта была одним из ее генералов; я имел в виду взятие Махона[176]. Но спор этот я решил не продолжать, ибо вспомнил, как в 1749 году в Генте чуть было не подрался на дуэли с французом, который утверждал, что все битвы, выигранные великим герцогом Мальборо[177], были нарочно проиграны французскими генералами, дабы сорвать коварные планы мадам де Ментенон[178]. В доказательствах своего национального превосходства люди эти, надо отдать им должное, весьма изобретательны, а впрочем, они искренне убеждены, что они самые богатые, самые смелые и самые счастливые и что Франция – самая могучая держава под солнцем, которой не победить никому. Между тем простые люди до сих пор пугают своих непослушных детей именем Мальборо. Сын мсье Б., который воспитывался в крестьянском доме, однажды, когда его привезли сюда, чем-то рассердил своего отца. Когда тот пригрозил, что его проучит, мальчик бросился за защитой к матери и, плача, сказал: «Faites sortir ce villain Malbroug» («Выстави этого негодяя Мальборо»). <…> Мсье Л-и сочетал резкость политических суждений с изысканными замечаниями опытного волокиты. Он с вожделением поглядывал на свою commère[179], почтенную даму, сидевшую с ним рядом. Он поедал ее глазами, вздыхал, принимал томный вид, напевал нежные куплеты и то и дело целовал у нее ручку со всем пылом юного воздыхателя. Я имел неосторожность поздравить его с тем, что его сын столь миловидный юный джентльмен. На эти комплименты он отвечал, тяжко вздыхая, что у мальчика есть способности, но до сих пор не нашел он им должного применения. «В его возрасте (сказал он) я уже давно закончил курс риторики». Капитан Б., сидевший с подвязанной под подбородком салфеткой и наевшийся до того, что почернел лицом, очень походил в эти минуты на Санчо Пансу, когда тот, точно так же подвязанный кухонным полотенцем, с мыльной пеной на лице, вошел в залу в сопровождении собиравшихся его побрить поварят герцога[180]. Так вот, сей морской остроумец, повернувшись к мальчику, с кривой ухмылкой заявил: «Мне кажется, тебе следовало бы брать пример с твоего отца и смотреть на вещи проще». В это время одна из племянниц, знавшая, что ее дядя очень боится щекотки, принялась щекотать его под мышкой, отчего толстяк попытался было вскочить, но потерял равновесие, перевернул свою тарелку, вывалив ее содержимое на сидящего с ним рядом, повалился на стул, после чего, вместе со стулом, ко всеобщему замешательству, рухнул на пол и наверняка бы задохнулся, если б его племянник не успел, проявив недюжинное проворство, распустить ему галстук. Когда все вновь расселись по своим местам и несколько успокоились, а капитан выразил сожаление по поводу случившегося, мсье Л-и взбрело в голову прочесть сыну лекцию о сыновнем долге. Лекция сопровождалась резкими упреками в адрес сына, которые тот воспринял столь близко к сердцу, что даже выскочил из-за стола. Почтенная дама заметила, что мсье Л-и был слишком строг, на что ее невестка, девица очень хорошенькая, заявила, что упреки, брошенные ее братцу отцом, вовсе не безосновательны, намекнув тем самым, что мальчишка предается кое-каким ужасным грехам, отчего некоторые из сидевших за столом заохали. «Да (сказал, напустив на себя грустный вид, мсье Л-и), у мальчика и впрямь пагубная страсть к азартным играм; за один день он проиграл в бильярд такую сумму, что подумать страшно». – «Пятьдесят су[181] за один вечер!» (вскричала сестра) – «Пятьдесят су! (воскликнула свекровь, не скрывая своего изумления) Это немало! Это совсем немало! Он виноват! Он виноват! Но что ж вы хотите, мсье Л-и, молодость!» «Ah! Vive la jeunesse! – Et l’amour!»[182] – вскричал отец и, вытирая глаза, с нежным видом схватил ее за руку. Мсье Б., улучив момент, вернул за стол юного джентльмена, который был прощен, после чего немедля получил очередное увещевание. Таким образом за столом вновь воцарилась гармония, и ужин завершился фруктами, кофе и liqueurs[183].

Отправляясь на прогулку, булонский буржуа садится в запряженный одной лошадью фаэтон, который здесь называется cabriolet и который нанимается им за полкроны в день. Имеются здесь также почтовые кареты, куда помещаются четыре человека, двое лицом к лошадям, двое спиной; экипажи эти, впрочем, сделаны очень плохо и на редкость неудобны. Чаще же всего в этих краях ездят на осликах. Каждый день на окраинах города можно лицезреть огромное число женщин, передвигающихся на этих животных. В зависимости от ветра они свешивают обе ноги на ту или другую сторону от седла и правят соответственно правой или левой рукой; в других же частях Франции, равно как и в Италии, дамы ездят верхом на лошадях и для этой цели надевают бриджи.

Когда я говорил, что французы с юмором относятся к пышным ритуалам своей религии, я вовсе не имел в виду, что среди них не бывает людей угрюмых. Во Франции вы найдете немало религиозных фанатиков, однако есть и просто люди замкнутые, есть и меланхолики. Люди по-настоящему набожные, в отличие от Англии, здесь не редкость. В любое время суток вы можете видеть, как они ходят из церкви в церковь, лица скрыты под капюшоном, на плечах длинные камлотовые плащи; идут они медленно, с постными лицами и опущенными глазами. Те из них, кто беден, доставляют монахам немало хлопот; они мучаются угрызениями совести; ни разу не было, чтобы, войдя в церковь, я не увидел бы их стоящими на коленях в исповедальнях. Богатая devotée[184] имеет своего собственного исповедника, которого принимает – и щедро угощает – у себя дома; обычно духовный отец пользует всю семью. Со своей стороны, могу сказать, что мне ни разу не приходилось видеть религиозного фанатика, который бы не был лицемером в душе. Их претензии на высшую святость и на полное владение всеми страстями, с коими человеческому разуму до сих пор справиться не удавалось, порождают привычку к притворству, которая, подобно всем прочим привычкам, со временем становится их природой, покуда в конце концов они в совершенстве не овладевают искусством лицемерия. Энтузиазм и лицемерие никоим образом не совместимы. Самые ярые фанатики из всех мне известных в действительности были великими сластолюбцами и отъявленными проходимцами.

Среди низших классов всего более обращают на себя внимание люди морской профессии: селятся они в одном квартале и состоят на службе у короля. Эти выносливые, крепкие люди в основном исполняют обязанности рыбаков и лодочников и плодятся, как кролики. Находятся они под покровительством чудотворного лика Девы Марии. Ее статуя хранится в одной из церквей, и с ней каждый год совершается религиозное шествие. Согласно легенде, статуя Богоматери, вместе с другим награбленным добром, была вывезена из Булони англичанами, захватившими город при Генрихе VIII. Не пожелав жить в стране еретиков, статуя якобы сама села в лодку, переплыла море и остановилась перед входом в гавань, где видели, как она дожидается лоцмана. Лодка была за ней спущена и благополучно доставила ее в город, и с тех пор она продолжает покровительствовать булонским лодочникам. Сейчас лик Богоматери очень черен и очень неказист; к тому же статуя во многих местах изуродована, руки и ноги были, насколько я понимаю, отсечены и использовались для набивания табака в трубку, что, впрочем, нисколько не мешает верующим наряжать ее в очень дорогое одеяние и выносить из церкви вместе с серебряной лодкой, построенной за счет местных моряков.

Тщеславие, столь свойственное французам, распространяется и на canaille. Последняя нищенка позаботится о том, чтобы иметь серьги в ушах и носить золотой крест на шее, который, кстати сказать, носят и из суеверия, и как предмет туалета; без такого крестика ни одна, даже самая бедная, женщина на людях не появится. Простые люди здесь, как и во всех странах, где жизнь их убога и грязна, отличаются грубыми чертами лица и темной кожей. <…>

Через десять дней я отправляюсь в дальнейший путь и Булонь, признаться, покидаю с сожалением <…>. Следующее письмо напишу из Парижа. Мои лучшие пожелания нашим друзьям в А.[185] Оттого, что нахожусь я от вас всех на столь далеком расстоянии, мне немного тяжело на душе. Неизвестно ведь, вернусь ли я когда-нибудь. Здоровье мое весьма ненадежно.

Прощайте.

Письмо шестое

Париж, 12 октября 1763

Дорогой сэр,

о нашем путешествии из Булони в Париж особенно рассказывать нечего. Погода нам благоприятствовала, дороги были в состоянии приличном. В Монтрёйе и в Амьене приняли нас радушно, однако во всех прочих местах, где нам приходилось останавливаться, столкнулись мы с чудовищной грязью и самыми бессовестными поборами. Не стану описывать Аббвиль и Амьен, которые видели мы en passant[186], равно как не хочу отнимать у Вас время рассказом о конюшнях и дворце Шантийи, принадлежащих принцу Конде, где мы побывали в последний день нашего путешествия; не буду также подробно останавливаться на впечатлениях от Trésors de St. Denis[187], каковые, наряду с надгробиями в церкви аббатства, мы не без интереса разглядывали, покуда нам готовили обед. Все эти достопримечательности упоминаются в десятках всевозможных справочников, путевых заметок и руководств, которые Вы наверняка изучали. Замечу лишь, что церковь аббатства – это самый легкомысленный образец готической архитектуры, который мне приходилось видеть, даже воздух внутри не отдает сыростью, столь ощутимой в наших старых соборах. И это вовсе не случайно. В церкви имеются прекрасные мраморные статуи, что украшают надгробия здесь похороненных, однако статуи эти изваяны во французском вкусе, который прямо противоположен простоте древних. Все в них показное, неестественное и легкомысленное; их одежды причудливы, или, как выразился один из наших английских живописцев, «в них все трепещет». Что же до сокровищ, которые по определенным дням показывают народу бесплатно, то хранятся они в шкафах или арсеналах, и если драгоценные камни и впрямь настоящие, то им поистине нет цены, однако поверить в это трудно. И то сказать, я слышал, будто все, что выставлено напоказ, – не более чем фальшивка; есть, однако ж, необработанные камни, и в самом деле имеющие огромную ценность, а также многие курьезы, достойные того, чтобы на них обратили внимание. Монах, что показывал их нам, как две капли воды похож на нашего друга Гамильтона[188].

Следует сказать несколько слов об одной особенности здешних auberges, которая вполне согласуется с французским национальным характером. Владельцы постоялых дворов, а также хозяйки и слуги в своем отношении к чужестранцам услужливостью, прямо скажем, не отличаются. Вместо того чтобы подойти к дверям и пригласить вас войти, как это было бы в Англии, они словно вас не замечают, предоставляя вам самому отыскать кухню или узнать, как туда пройти; оказавшись на кухне, вам придется несколько раз спросить комнату, прежде чем прислуга проявит желание сопроводить вас наверх. В целом, обслуживают вас с видом самого унизительного равнодушия, сами же между тем строят планы, как бы обобрать вас до нитки. В этом, пожалуй, и состоит забавная разница между Францией и Англией; во Франции с вами любезны все, кроме хозяев гостиниц; в Англии, напротив, если по отношению к вам и проявят любезность, то лишь на постоялом дворе. Говоря о любезности и услужливости французов, я, естественно, не имею в виду тех подлых бездельников, что роются в багаже путешественников в разных частях королевства. Хотя на наших дорожных сумках стояла свинцовая печать и у нас был с собой pass-avant[189] с таможни, при въезде в Париж карету нашу обыскали, и женщинам пришлось выйти и стоять на улице, покуда обыск продолжался.

Я попросил своего друга снять мне гостиницу в Париже, в Сен-Жермен, что он и сделал, и мы поселились на втором этаже «Отеля де Монморанси», который обошелся мне в десять ливров в день. Меня бы, признаться, устроили и номера подешевле, но коль скоро в Париже пробыть я рассчитывал всего несколько дней, к тому же мне предстояло принимать посетителей, я нисколько не огорчился, что мой друг несколько превысил свои полномочия. Позволил я себе и еще одну расточительность – нанял carosse de remise[190], за которую плачу двенадцать ливров за день. Помимо необходимости наносить визиты и самому тоже, я не мог покинуть Париж, не показав жене и девицам самые примечательные места в столице, как-то: Люксембург, Пале-Руаяль, Тюильри, Лувр, Дом инвалидов, гобелены, а также Версаль, Трианон, Марли, Медон и Шуасси. Вот почему я счел, что разница в цене между carosse de remise и шестиместным наемным экипажем будет не слишком велика, тем более что первая необычайно элегантна, хотя, пожалуй, излишне разукрашена, а второй очень неказист и неудобен. К моей величайшей досаде, был я также вынужден нанять valet de place[191], ибо мой собственный слуга по-французски не говорит. Вы и представить себе не можете, с каким пылом и проворством эти подлые valets стремятся ограбить иностранцев. Когда вы подъезжаете, он вас уже ждет, немедля кидается помогать вашему слуге носить и распаковывать багаж и проявляет к вам столь неподдельный и назойливый интерес, что отвязаться от него будет очень нелегко, даже если вы заранее вознамерились такого слугу не нанимать. Он с готовностью продемонстрирует вам рекомендации от своих бывших хозяев, в гостинице единодушно поручатся за его честность. Надо признать, что мо́лодцы эти очень проворны, полезны и услужливы, да и честны – в том, по крайней мере, смысле, что не обворуют вас в расхожем понимании этого слова. Вы, к примеру, можете совершенно спокойно доверить ему принести из банка сто луидоров, однако он беззастенчиво обчистит вас во всем остальном. Суть в том, что valets облагают поборами всех, кто вас обслуживает: портного, цирюльника, модистку, парфюмера, сапожника, торговца мелким товаром, ювелира, шляпника, traiteur[192] и виноторговца; даже владелец вашей кареты платит ему двадцать су в день. Сам же он берет вдвое больше, поэтому, думаю, мой мальчик на посылках зарабатывает больше десяти шиллингов в день, и это не считая пропитания, на которое он, кстати говоря, не имеет никакого права. Жизнь в Париже, если мне не изменяет память, за последние пятнадцать лет стала почти вдвое дороже – как, впрочем, и в Лондоне. <…>

Простые горожане и даже парижские буржуа в это время года питаются в основном хлебом и виноградом, что представляется мне весьма разумным. Если б в Англии ели столь же простую пищу, мы бы наверняка торговали выгодней французов, ибо они, при всем своем жизнелюбии, крайне нерадивы, и великое множество праздников не только еще более способствует их склонности к безделью, но и лишает половины того, что обеспечил им их труд, а потому, не живи наши простолюдины на широкую ногу, то бишь будь они скромнее в еде и выпивке, в Англии труд мог бы стоить дешевле, чем во Франции. В доме напротив моей гостиницы живут цветущие девицы, племянницы или дочери кузнеца, которые с утра до вечера решительно ничего не делают. С семи до девяти утра они жуют виноград и хлеб, с девяти до двенадцати причесываются, а всю вторую половину дня сидят у окна и смотрят на улицу. Подозреваю, что они не дают себе труда стелить собственные постели или убирать квартиру. Тот же самый дух безделья и праздности я наблюдал во всех частях Франции и во всех сословиях.

Такое впечатление, что все в Париже, с тех пор как я был в нем последний раз, словно бы уменьшилось в размерах. Лувр, Пале-Руаяль, мосты, Сена ни в коей мере не соответствуют тем воспоминаниям, какие у меня сохранились. Если память не точна, воображение буйствует. Когда я впервые побывал у себя на родине в Шотландии после четырнадцатилетнего отсутствия, я точно так же обнаружил, что все стало меньше, и не поверил своим глазам.

Дома французов, несмотря на их веселый нрав, очень угрюмы. Какие бы ни были красоты в Версале, вид у города мрачный. Квартиры темны, дурно обставлены, грязны и жалки. Возьмите за́мок, часовню или сад – и они, вместе взятые, будут являть собой причудливое зрелище великолепия и ничтожности, изысканного вкуса и фатовства. В отличие от Англии, здесь не найти радующих глаз жилищ, изысканной мебели, чистоты и удобств. Французский гений являет собой странный парадокс. При всем их непостоянстве, легкомыслии, любви к bons mots, их тянет в меланхолию, они любят церковную музыку, длинные манерные речи. В их самых известных драматических произведениях почти нет действия, а диалоги в комедиях состоят из плоских и вялых нравоучений, начисто лишенных остроумия и блеска. Я знаю, тайные поклонники Люлли[193], Расина и Мольера меня не одобрят.

Речь не идет о бюстах, статуях и картинах, коих и в Версале, и в самом Париже, и в округе великое множество. Особенно поражает огромная коллекция непревзойденных полотен в Пале-Руаяле, которые принадлежат герцогу Орлеанскому. У меня нет ни умения, ни желания давать критический отзыв этим chef d’oeuvres, на что ушел бы не один том. Трижды с изумлением разглядывал я сей кладезь живописи, однако должен все же сказать, что полотна доставили бы мне куда большую радость, будь их вдвое меньше; подобное изобилие приводит в замешательство: ты не знаешь, с чего начать, и перебегаешь от одного шедевра к другому, не успев его должным образом рассмотреть. К тому же залы темные и многие картины плохо освещены. Что же до Трианона, Марли и Шуасси, то по сравнению с дворцами смотрятся они крохотным закутком, и, несмотря на невероятные славословия, расточаемые дворцам французских королей, возьму на себя смелость утверждать, что английскому королю живется ничуть не хуже. Должен, впрочем, исключить Фонтенбло, в котором не был.

Считается, что Париж раскинулся на пять лиг или пятнадцать миль в окружности; и если это так, он должен быть более плотно населен, чем Лондон. Улицы здесь и впрямь очень узкие, дома очень высокие, и на каждом этаже живет другая семья. Но, сравнив наиболее подробные планы двух великих городов, я пришел к убеждению, что Париж намного меньше Лондона и Вестминстера; подозреваю, что преувеличено и число парижан; ошибаются те, кто считает, что население Парижа достигло восьмисот тысяч. Дома французской аристократии из-за своих внутренних дворов и садов занимают очень много места, равно как и принадлежащие им школы и церкви. Нельзя при этом не признать, что парижские улицы запружены народом и экипажами.

Французы начинают подражать англичанам – впрочем, в основном в мелочах. Когда я был в Париже в последний раз, мне не приходилось видеть ни одного знатного горожанина, будь то мужчина или женщина, кто не появился бы на улице в полном одеянии, даже если он вышел ненадолго и рано утром; к тому же и в помине не было того, что называется perruque ronde[194]. Теперь же по утрам я наблюдаю на столичных улицах людей в халатах и в коротких париках, прикрывающих лишь часть головы. Ввели у себя французы и petite poste[195], переняв у нас пенни-почту[196] и несколько ее усовершенствовав, и я слышал, что существует план подвести в каждый дом воду, которая потечет по свинцовым трубам из Сены. Переняли они и обычай принимать холодную ванну: делают они это в деревянных постройках на берегу реки; вода впускается и выпускается с помощью кранов, находящихся по бокам ванны. Мужчины и женщины моются в разных комнатах, со всеми удобствами и за смехотворную плату. <…>

Во французском характере, несомненно, есть много нелепого. Когда люди света едут на охоту, они выглядят прекомично – наряжаются в высокие сапоги, надевают на голову парик с сеткой, берут с собой шпаги и пистолеты. Я же на днях лицезрел сцену и вовсе смехотворную. На дороге в Шуасси остановился fiacre, или, по-нашему, шестиместный наемный экипаж, и из него вышли пятеро или шестеро вооруженных мушкетами мужчин. Они разошлись по лесу и спрятались за деревьями. Я спросил нашего слугу, кто эти люди, вообразив, что это, должно быть, лучники или законники, преследующие какого-то преступника. Представьте же мое удивление, когда слуга ответил, что эти господа à la chasse[197]. Оказалось, что они приехали из Парижа, дабы развлечься охотой на зайцев – то бишь пострелять зайцев, если те пробегут мимо. Что ж, если в их планы входило разогнать дичь, более действенного способа и впрямь не придумаешь, ибо в этих местах зайцев такое количество, что я сам видел их с десяток на одной поляне. Думаю, такой способ охотиться «из кареты» следовало бы перенять и нам, дабы несколько расшевелить лондонских олдерменов, которые по старости и тучности охотиться верхом, с собаками не способны.

И все же в одном французы, безусловно, нас превосходят. Я имею в виду умение одеваться. Считается, что мы подражаем их модам; в действительности же мы являемся рабами их портных, цирюльников и лавочников. Иногда создается впечатление, что наши собственные лавочники вступили в заговор против нас, объединившись с французскими. Когда выходцы из Франции приезжают в Лондон, они разгуливают по городу в туалетах, сшитых по моде их собственной страны, и мода эта у нас, как правило, вызывает восхищение. Прекрасно, так почему же в таком случае ей не следовать? Нет, мы кичимся тем, что самым нелепым образом отступаем от той самой моды, какой восхищаемся, и пребываем в счастливом заблуждении, будто тем самым проявляем свой независимый нрав. Но нам не хватает духу выдерживать эту линию, когда мы посещаем их страну, – тогда бы, возможно, и они, в свою очередь, пришли в восхищение от нашей моды и последовали нашему примеру, ведь с точки зрения истинного вкуса моды обеих стран одинаково нелепы. <…> Какими бы различными ни были вкусы каждого человека, разница в одежде между двумя странами очевидна. И что же? Когда англичанин приезжает в Париж, он не может выйти на улицу до тех пор, пока не изменит свой облик до неузнаваемости. Стоит только ему войти в гостиницу, как он сочтет необходимым незамедлительно послать за портным, цирюльником, шляпником, сапожником и лавочниками, занятыми экипировкой человеческого тела. Он считает своим долгом сменить даже пряжки на туфлях и свой гофрированный воротник; он готов пойти на все, лишь бы соответствовать сегодняшней парижской моде. Как бы холодно ни было в это время в Париже, он должен непременно щегольнуть своим habit d’été или demi saison[198], не додумавшись надеть что-то более теплое и менее соответствующее моде. Сходным образом ни преклонный возраст, ни болезни не будут служить оправданием человеку, если он выйдет на улицу без шляпы. Женщины еще более подвержены капризам моды, а поскольку предметы их туалета более многочисленны, нам с вами наверняка станет не по себе, когда мы увидим свою супругу в окружении многочисленных couturières[199], модисток и камеристок. Все ее платья и пеньюары должны быть перешиты. У нее должны быть новые платья, новые туфли, новая прическа. У нее должны быть платья из тафты на лето, из травчатого шелка на весну и осень, атласные и камчатые на зиму. Добропорядочный муж, что круглый год носил beau drap d’Anglettere[200] и парик с косицей, теперь должен пошить себе камлотовый, прошитый серебром камзол для весны и осени, шелковые камзолы на лето, и камзол, отделанный золотом и бархатом, на зиму; парик же у него должен быть в сетке, и носить он его должен à la pigeon[201]. Такое разнообразие нарядов совершенно необходимо всем тем, кто претендует на высокое место в обществе. Однако по возвращении на родину вся эта мишура становится бесполезной. Англичанин не сможет появиться в Лондоне, пока с ним не произойдет обратная метаморфоза, а следовательно, у него будут все основания считать, что лавочники Парижа и Лондона договорились между собой, чтобы его обобрать. И от них, несомненно, зависит мода в обеих столицах; англичане, правда, находятся в подчиненном положении, ибо куклы, которых наряжают они, в Париже, да и в любом другом европейском городе, не котируются; тогда как французский petit maître[202] почитается везде, в Лондоне в том числе. А поскольку англичане последнее время полюбили ездить за границу, хочется, чтобы они набрались антигалльского духа, не боялись являться на люди в доморощенном английском платье и к французским модам относились с тем же философским пренебрежением, каковое продемонстрировал честный джентльмен по имени Уиг-Мидлтон. Сей несокрушимый патриот по-прежнему появляется в том же самом, наспех завитом парике, в том же котелке и в том же кафтане с обшлагами, которые надевали четверть века назад, и будет носить этот наряд, словно бросая вызов всем революциям моды. <…>

В заключение должен сообщить Вам, что даже самые почтенные владельцы парижсках магазинов не считают для себя зазорным обирать покупателя самым бессовестным образом. Вот вам всего один пример. Один из самых надежных marchands[203] в этом городе запросил за люстрин шесть франков, заявив en conscience[204], прижимая руку к груди, что сам он отдал за него пять франков; не прошло, однако, и трех минут, как тот же самый люстрин он уступил за четыре с половиной франка, а когда покупатель уличил его во лжи, преспокойно пожал плечами и сказал: «Il faut marchander»[205]. Несколько человек, которым я склонен доверять, говорят, что с подобной изворотливостью сталкиваешься во Франции повсюду.

Следующее письмо Вы, скорее всего, получите от меня из Нима или из Монпелье.

Всегда Ваш и пр.

Письмо седьмое

Миссис М.[206]

Париж, 12 октября 1763

Сударыня,

буду рад, если мои наблюдения о французском национальном характере удовлетворят Ваше любопытство. Что касается француженок, то судить о них я могу лишь по их внешнему виду; впрочем, он таков, что возникает ощущение, будто женщина разумная и с хорошим вкусом настолько сжилась с абсурдом того, что зовется модой, что отбросила разум и скрыла свою истинную сущность ради того, чтобы сделаться смехотворной и внушать страх. Такое, впрочем, случается, в том числе и у нас на родине, где французским причудам подражают самым неловким образом. Повсеместное же распространение сих нелепых мод – очевидное доказательство отсутствия в мире вкуса и всеобщего падения нравов. Не стану описывать, как одевается знатная французская дама, Вам это должно быть известно куда лучше, чем мне; берусь, однако, утверждать: Франция – это тот неисчерпаемый кладезь, откуда различные королевства и государства Европы черпают дурной вкус, распущенность и сумасбродство. <…> Когда в Англии побывали индейские вожди[207], мы смеялись над тем, сколь нелепы их разукрашенные щеки и веки. Смеяться, однако, надо было не над ними. Насмешники не учли, что индейцы красят лица не за тем, чтобы понравиться окружающим, а для того, чтобы вызвать ужас у своих врагов. Думаю, что Ваш пол прибегает к румянам и киновари с самыми разными целями: улучшить цвет лица, вызвать к себе расположение, скрыть природные изъяны, а также разрушительное действие времени. Я не стану сейчас касаться того, порядочно ли таким образом вводить человечество в заблуждение; если это и не порядочный, то, во всяком случае, искусный, хорошо продуманный способ понравиться окружающим. Но пользоваться краской так, как того требует французская мода от всех знатных дам, которые и в самом деле не выходят из дому без сего отличительного признака, – значит, на мой взгляд, предстать в глазах всякого, еще сохранившего представление о приличиях, во всем своем гнусном и презренном убожестве. Что до белил, коими француженки в несколько слоев покрывают шеи и плечи, то это еще в определенной мере простительно, ибо кожа у них обычно смуглая или землистого цвета, но вот румяна, коими они безыскусно малюют лица от подбородка до самых глаз, не только лишают их всякой индивидуальности, но вызывают у окружающих ужас и живейшее отвращение. Вы ведь знаете, сударыня, что без этой чудовищной маски ни одна замужняя дама не будет принята при дворе или в любом благородном собрании. На густо нарумяненные лица третье сословие права не имеет – такой привилегией пользуются единственно дамы светские. Подобно тому как их лица спрятаны под искусственным румянцем, их головы покрыты огромной копной искусственных волос, завитых на лбу, в точности как у негров Гвинеи. Естественный цвет никакого значения не имеет, ибо от пудры все головы становятся одного цвета, и ни одна женщина Франции не появится в свете, будь то раннее утро или глубокая ночь, не напудрив предварительно голову. Первыми в Европе стали пользоваться пудрой поляки, дабы скрыть коросту на голове[208], однако нынешняя мода пудрить волосы и делать высокие прически, по всей видимости, заимствована у готтентотов, которые обмазывают свои курчавые головы бараньим жиром, а затем посыпают ее порошком под названием «бушу»[209]. Сходным образом кудри светских дам сначала завиваются, отчего напоминают курчавые волосы африканских негров, а затем покрываются чудовищной смесью из свиного жира, сала и белой пудры. <…> Сия безобразная, размалеванная маска уничтожает всякую красоту, зато неказистости и уродству всячески благоприятствует. Мужской взгляд постепенно с ней свыкается, привыкает к ее непотребному виду, который лишает его возможности отличить одну женщину от другой и, сведя все лица к одному, дает каждой женщине равные шансы заполучить поклонника, чем в каком-то смысле вызывает в памяти обычай древних спартанцев, коих обязывали выбирать себе спутницу жизни в темноте. Судить же о том, что́ у француженок не на голове, а в голове, я не берусь, ибо имел случай беседовать лишь с несколькими из них. Однако из того, что доводилось мне слышать об их образовании и веселом нраве, ждать от них ума, чувства и рассудительности не приходится. Родители не только разрешают им с детских лет говорить все, что вздумается, но и всячески их в этом поощряют, вследствие чего с возрастом они приобретают бойкость языка и выучивают набор фраз, который содержит в себе все то, что называется «светской болтовней». Одновременно с этим они начисто теряют всякое чувство стыда, верней сказать, стараются не испытывать сие обременительное чувство, которое ни в коей мере не является врожденным. Тех девиц, у кого нет гувернанток, отправляют на несколько лет в монастырскую школу, где им внушают предрассудки, с которыми они живут всю оставшуюся жизнь. Вместе с тем я никогда не слышал, чтобы у них была малейшая возможность развивать свой ум, полагаться на силу разума, развивать в себе вкус к сочинительству или же к любому другому осмысленному или полезному делу. После того как они превзошли науку болтать без умолку, без устали танцевать и играть в карты, считается, что они вправе появляться в grand monde[210] и исполнять все обязанности, сопряженные с положением знатной дамы. Коли разговор зашел о картах, то следует заметить, что научаются они играть не только для удовольствия, но и на интерес; и то сказать, вы вряд ли встретите уроженца Франции, не важно мужчину или женщину, кто бы не был истинным игроком, превзошедшим все тонкости и уловки карточного искусства. То же и в Италии. Одна знатная дама из Пьемонта, мать четырех сыновей, во всеуслышание заявила, что самый старший будет представлять семью в свете, второй пойдет служить, третий станет священником, а самого младшего, четвертого, она воспитает азартным игроком. Сии авантюристы нередко посвящают себя развлечению путешественников из нашей страны, ибо считается, что у англичан полно денег, что они опрометчивы, беспечны и совершенно не смыслят в картах. Особенно опасен такой проходимец, когда он охотится на вас не один, а на пару с женщиной. Я знавал одного французского графа с женой, которым удавалось обчистить даже наиболее благоразумных и осмотрительных из наших соотечественников. Он был вкрадчив, услужлив, даже угодлив и предупредителен; она – молода, хороша собой, бессовестна и коварна. Если оказывалось, что англичанина, которому предстояло стать жертвой бесчестной игры, не удавалось застать врасплох мужу, с ним принималась кокетничать жена. Чего она только не делала: и пела, и плясала, и смотрела на него влюбленными глазами, и вздыхала, и говорила ему комплименты, и жаловалась. Если же к ее чарам он тем не менее оставался равнодушен, она льстила его тщеславию, превознося богатство и расточительность англичан; окажись он глух и к этому славословию, она пыталась, используя свой последний козырь, всячески его разжалобить. Со слезами на глазах говорила ему о жестокости и равнодушии ее сановных родственников, сообщала по секрету, что муж ее – младший сын из небогатой дворянской семьи, что достаток их более чем скромен и не соответствует ни положению ее супруга, ни широте его натуры, что на него подали в суд и тяжба их совершенно разорила, что, наконец, оба они непременно погибнут, если не найдут благородного друга, который ссудит их суммой, достаточной для судебной волокиты[211]. Те же французы, кто не преследует столь постыдные цели, становятся азартными просто по привычке и, не имея иного, более осмысленного времяпрепровождения, не зная, чем себя занять, они проводят большую часть жизни в этом худшем из грехов.

Женщину принято считать слабым полом; однако в этой стране мужчины, на мой взгляд, более мелочны и ничтожны, чем женщины, от них всегда приходится ждать неприятностей. Из всех прохвостов на земле французский petit maître – самый беззастенчивый, да они все petits maîtres[212], от маркиза, разодетого в шелка и кружева, до garçon barbier[213]! Измазанный едой с ног до головы, он с важным видом расхаживает по улице, высоко задрав голову в парике с длинной косицей и держа шляпу под мышкой. Я уже замечал, что тщеславие – великая и всеобщая движущая сила во всех сословиях этого народа, и коль скоро французы не дают себе труда ни скрывать своего тщеславия, ни управлять им, оно побуждает их совершать поступки самые вздорные, даже непотребные. <…>

Французов принято считать неискренними и упрекать в отсутствии великодушия. Но упреки эти, мне кажется, не имеют под собой достаточных оснований. В этой стране высоко ценятся и всячески поощряются знаки дружеского участия и привязанности, каковые, впрочем, не следует понимать буквально. И если с их великодушием встречаешься, прямо скажем, нечасто, то нехватку эту следует приписать не столько отсутствию благородных побуждений, сколько тщеславию и хвастовству, которые, поглощая французов целиком, лишают их возможности оказывать благодеяния. Тщеславие и в самом деле настолько укоренилось во всех сословиях, что французов можно считать величайшими эгоистами на свете, и самый жалкий нищий будет рассуждать с тем же самомнением и заносчивостью, что и первое лицо в государстве. Сознание своей бедности или бесчестья ничуть не помешает французу вступить в разговор, отпустить сомнительный комплимент самой обворожительной даме, добиться расположения которой у него нет никаких шансов. Ему совершенно безразлично, есть ли жена у него самого, а у дамы, за которой он приударил, – муж; собирается ли она постричься в монахини или обручена с его лучшим другом и благодетелем. Он ни минуты не сомневается в том, что его ухаживания будут приняты, и если он встретит отпор, то обвинит в этом ее плохой вкус, однако в своих собственных достоинствах не усомнится ни под каким видом. <…>

Эдмунд Бёрк

(1729–1797)

Вошедшие в антологию ранние эссе писателя, юриста, оратора, историка, политика и общественного деятеля Э. Бёрка писались с 1750 по 1756 г. вскоре после переезда из Ирландии в Англию, куда он после окончания дублинского колледжа Святой Троицы отправился для продолжения изучения права.

Разрозненные наблюдения

Успех каждого человека в значительной мере зависит от того, что думают о нем другие. Честность, неподкупность более всего котируются в народе, способности – при дворе.

Красноречие имеет огромное влияние в народных государствах, сдержанность и благоразумие – в монархиях.

Политика невозможна без притворства. В республиках выгоднее всего simulatio[214]; при дворе – dissimulatio[215].

Богатому монарху, если только он не скряга и не стяжатель, опасаться, как правило, нечего; монарх же, который беден, всегда находится в зависимости и почти всегда пользуется дурной славой… Если богатство корыстолюбивого монарха постоянно растет, про его корысть и алчность забывают. Алчность принято считать мудростью, мотовство – глупостью.

Частые военные суды приносят вред. Главнокомандующему следует прибегать к ним как можно реже. Строгость хороша в отношении солдат, но никак не офицеров и генералов. Ведь в результате страдает достоинство воинского звания, к тому же чем чаще применяется подобное наказание, тем больше людей его заслуживают. Если генерал чего и боится, то только стыда.

Изящные рассуждения под стать запаху тонких вин, которые разрушают мозг и куда менее полезны, чем обычные вина, пусть и более грубые.

Ум, обуреваемый сомнениями, имеет то же действие на наш рассудок, что брожение – на напитки: вначале их невозможно взять в рот, зато потом нельзя от них оторваться.

Тому, кто приходит просить о милости, не пристало ссылаться на свои заслуги и достоинства, ведь это означало бы, что милость проситель требует словно в уплату долга, – долги же люди, как известно, отдавать не расположены. Справедливость как таковая не является высшей добродетелью для обеих сторон: тот, кто оказывает милость, благодарности не получает; тот же, кто милости удостаивается, вовсе не считает это милостью.

Молодые люди любят превозносить все хорошее и заглаживать все плохое. Вот почему многие из них не оправдывают ожиданий и становятся самыми заурядными людьми, ведь вначале им уделялось слишком много внимания, потом – слишком мало.

Мне приходилось учиться в нескольких школах. Из полусотни учеников, мне запомнившихся, не было ни одного, кто бы проявил минимальную способность к изучаемым в школе предметам. Многим, однако, отлично удавались другие вещи. Как же мудро распорядилась Природа, что школьные предметы редко пригождаются в жизни. Вот почему те из нас противоречат Природе, кто дает деньги на бесчисленные школы и колледжи, дабы заставить людей учить то, что им или не дается, или же никогда не пригодится.

Очень немногие из тех, кто успевал в школе, преуспел в жизни. В то же время я что-то не припомню ни одного бездарного ученика, который бы прославился. Те, кто хорошо делал свое дело, стал, как принято говорить, деловым человеком. Par neque supra[216].

Помню, как лорд Бат[217] встретился в кофейне с простым, скромно одетым человеком, и, когда разговор зашел о школе, человек этот заметил:

– Помните, милорд, как я делал за вас домашние задания?

– Еще бы, – сказал Бат, – в классе ты успевал лучше меня. Зато в парламенте, Боб, я успеваю не хуже других.

К чести лорда Бата, следует сказать, что и в школе учился он совсем неплохо.

Истинный джентльмен

Людям образованным не по душе, когда в понятии «истинный джентльмен» усматривают нечто вульгарное; поскольку к истинным джентльменам они относятся с безусловным уважением, им не нравится, когда это определение применяется к тем, кого они не одобряют. А потому они решительно исключают из этой категории всех тех, кто хоть и держится безукоризненно, но ведет легкомысленный образ жизни, и приходят к выводу, что «истинным джентльменом» вправе именоваться лишь человек во всех отношениях добродетельный.

Не будем оспаривать право света на точные характеристики тех или иных людей; меняя или подвергая сомнению общепринятые взгляды, установленные традицией, мы не расширяем границы познания, а лишь попусту тратим слова. Вместо этого попробуем разобраться, что собой представляют люди, которых принято называть «истинными джентльменами», и постараемся установить, что же это понятие означает. Коль скоро слово «характер» слишком расплывчато, рассмотрим эту разновидность с самых разных сторон – быть может, это даст нам гораздо лучшее о ней представление.

Лучшие свои качества истинный джентльмен проявляет не в сфере практической, не в конкретных делах, а в легкой, непринужденной беседе; качество это весьма редкое, ибо нет более сложной вещи на свете, чем непринужденность в поведении, в беседе и в сочинительстве. Впервые соприкоснувшись с истинным джентльменом в обществе, вы не сразу обратите на него внимание; чтобы нащупать его сильные стороны, вам, быть может, потребуется не одна беседа с ним, а несколько.

Знаниями он, прямо скажем, не обременен; все достоинства, коими он обладает, достались ему от природы. В его суждениях нет ничего заемного; для него высказывать здравые мысли ничуть не сложнее, чем дышать полной грудью. Вместе с тем невеждой его не назовешь: книги он почитывает, однако к чтению относится пренебрежительно.

Острословие – не его сильная сторона. Впрочем, качество это вызывает у собеседников восхищение, но никак не уважение. Острословие быстро приедается; между ним и обычной, непритязательной беседой дистанция столь велика, что острый ум мешает общему течению разговора, каковой ценится в обществе более всего и всем его участникам приятен в равной степени.

Точно так же не способен истинный джентльмен вызывать у собеседников смех, хотя некоторые его наблюдения не лишены остроумия. В его репликах сквозит подчас скрытая ирония. В своих высказываниях он избегает крайностей, собеседнику он почти никогда не противоречит, отпускает скептические замечания и сторонится серьезных тем: свое суждение он обязательно выскажет, но вдаваться в суть дела не будет. Вашу точку зрения он не станет оспаривать, но и вы, усомнившись в его правоте, мало чего добьетесь.

Чтобы быть принятым в обществе, человек не должен демонстрировать таланты, могущие вызвать зависть и, как следствие, всеобщую неловкость. Именно по этой причине поведение в обществе истинного джентльмена лишено всякого блеска. Его суждения редко запоминаются, a bons mots пересказываются. Его речь легка и непринужденна, но впечатления не производит. Остроты́ в его речи нет, зато есть изобилие тончайших штрихов и оттенков, равно незаметных и неподражаемых. Вы, должно быть, обращали внимание, что в жизни какой-нибудь мудрец, ярый спорщик или же человек, кичащийся своим познаниями, всегда окружен большим числом поклонников. Иное дело в свете: там в подобных людях особой нужды нет. Люди знатные, в отличие от простых людей, не терпят, когда перед ними демонстрируют свое превосходство, тем более превосходство общепризнанное. В их представлении человек должен руководствоваться принципом учтивости, каковая нередко оборачивается вялостью и безжизненностью.

С точки зрения людей невзыскательных, синонимом учтивости является вежливость, умение пристойно себя вести. С точки же зрения людей утонченных, учтивость – это нечто совсем иное. В речи истинного джентльмена обращает на себя внимание лишь то, что она свободна и непринужденна. В его поведении есть определенного рода прямота и чистосердечие, каковые требуют от собеседника точно такой же прямоты и чистосердечия. На любезности и комплименты он скуп, ибо ничто так не сбивает с толку собеседника, как искренние заверения в дружбе; к тому же комплимент доставляет удовольствие лишь в том случае, если можешь ответить на него с умом.

Свободен и раскован и язык, и поведение, да и внешний вид истинного джентльмена, чему могут позавидовать люди деловые и занятые, все те, кто относится к жизни всерьез. Подобной свободе он обязан в равной степени немалому достатку, светскому лоску и связям при дворе.

Праздность – основная черта его характера. Прилежание, бережливость, забота о будущем – добродетели людей деловых, основательных; их сдержанность и добропорядочность не имеют ничего общего с отменным настроением и непринужденностью, столь свойственными истинному джентльмену.

Легкомысленный образ жизни также ему присущ. Вместе с тем истинный джентльмен – повеса, но никак не распутник; он человек светский, ни больше и ни меньше. Доблестным воином или верным возлюбленным его не назовешь; его отличают недобросовестность в делах и приличие на словах. Пьянство ему отвратительно, однако изысканных блюд он не гнушается. Его можно обвинить в чрезмерном увлечении азартными играми, вместе с тем ему никак не откажешь в отменной выдержке при проигрыше.

В его рассуждениях нет и намека на тщеславие, однако собеседник наблюдательный разглядит за его приветливостью и любезностью непомерную гордыню.

Истинный джентльмен никогда не бывает преданным другом; давно уже замечено, что человек добропорядочный и обстоятельный в обществе испытывает стеснение. Напротив, именно в обществе, а не в отношениях с другом, отцом, мужем, родственником или же с близкими людьми истинный джентльмен чувствует себя в своей тарелке. Французы подают всему миру пример светского лоска; и то сказать, нигде так не чтят светских сборищ и так не пренебрегают уединением, как во Франции. Истинному джентльмену не свойственны нежность, а также то, что принято называть добросердечием; сочувствие к ближнему, помощь неудачнику – все это лишь способствует, по мнению истинного джентльмена, развитию хандры и разлитию желчи.

Если человек вы робкий, вам ни за что не стать истинным джентльменом. Однако коль скоро истинный джентльмен более всего боится обвинений в поведении нарочитом, показном, важно не только отличаться дерзостью, но и уметь скрывать ее. Наглости и грубости истинный джентльмен должен противопоставить самообладание, в основе которого лежит уверенность в себе и в своих силах. Вести себя он может по своему усмотрению, но избегать лицемерия, с каким расхваливает картину ушлый перекупщик или же пылкий ценитель живописи, он должен любой ценой. Истинный джентльмен идет по жизни с беспримерной безмятежностью. Он всеми признан и уважаем; его расположения ищут, к нему прекрасно относятся – но по-настоящему не любят.

Тут, впрочем, я, может быть, ошибаюсь, ибо в отношении к истинному джентльмену проявляются все признаки любви, кроме тех, что возникают между близкими людьми, которые не считают нужным сдерживать свои чувства.

Очень может быть, что этого персонажа вы никогда не встретите. Мне же иногда приходилось видеть нечто подобное. Во всяком случае, если вы хотите прослыть безупречным джентльменом, то должны обладать всеми перечисленными качествами. Безупречным джентльменом, а не безупречным человеком, ибо у этого господина немало недостатков. Впрочем, без этих недостатков он не был бы столь неотразим.

Здравомыслящий человек

Тот, кого я задумал описать, – не мудрец времен стоиков и уж тем более не тот, кто в Священном Писании «умудрит тебя во спасение»[218]. Это самый обыкновенный здравомыслящий человек, из тех, кто избрал себе цель в жизни и упорно, настойчиво ее добивается. Казалось бы, к вышесказанному прибавить нечего – разве что превознести осмотрительность и усердие. Я, однако, придерживаюсь иной точки зрения. Все то, что на первый взгляд всецело зависит от разума и рассудительности, всегда некоторым образом связано и с нашими чувствами; больше того: сами по себе разум и рассудительность зависят если не по сути, то, по крайней мере, по своим особенностям от наших природных качеств, от нашего склада ума и темперамента. Здравомыслие, иными словами, – это не только здравый смысл, но и – в не меньшей степени – особый способ чувствования и понимания.

У здравомыслящего человека, впрочем, лишь две страсти: корыстолюбие и честолюбие; все остальные поглощаются этими двумя и если и возникают, то лишь для удовлетворения двух основных.

Когда здравомыслящий человек ставит перед собой какую-то цель, он ни на минуту не упускает ее из виду, не жертвует ею ради чего-то незначительного, сулящего сиюминутное удовольствие. Слабые умы не в состоянии сосредоточиться на одном предмете. Занятие это очень скоро приедается, и, хотя полностью отказаться от поставленной задачи им не хочется, они то и дело отвлекаются на что-то другое, вследствие чего оказываются еще дальше от цели, чем в начале пути.

Всю жизнь они живут, лишая себя удовольствий и ущемляя собственные интересы, и в могилу ложатся измученными, недовольными собой, безутешными. Жизнь же человека здравомыслящего целиком посвящена одной цели. Он знает: все иметь невозможно, а потому удовольствия предпочитает спокойные и постоянные. Он никогда не доверяется случаю и готов пожертвовать жизнью, лишь бы не жить как придется. Всякий день для него не более чем шаг к следующему, каждый год – следующая ступень идущей вверх лестницы к будущим успехам. Нельзя сказать, впрочем, чтобы успехи и деньги не доставляли ему радости; однако один успех лишь подталкивает его к другому, и удовлетворение, какое он испытывает от очередного успеха, в том и состоит, что успех этот – залог дальнейших удач на жизненном пути.

Ему не откажешь в смелости, и немалой; он уяснил себе, что жизнь без цели не жизнь, а потому ради цели всегда ставит жизнь на карту, а порой – и саму цель ради цели еще большей. Однако смелость эта не бесшабашна, она всегда продумана, взвешена. Он не сделает ни одного необдуманного шага, но, если уж сделал, назад, вопреки любым опасностям, не повернет. Поступь у него небыстрая, но твердая и уверенная. Жизненное пространство он завоевывает не так быстро, как те, что спешат преуспеть, но, завоевав, не отдаст ни пяди. Его считают удачливым, и он действительно удачлив. Шансы у всех людей примерно равны, но использовать их может лишь тот, кто последователен и целеустремлен. Неожиданности случаются с ним не реже, чем с другими, но он знает, когда они могут произойти, и понимает, как использовать их в своих интересах. Кругозор у него не широк, но на отсутствие сообразительности он не жалуется; больше того, чем уже его кругозор, тем он сообразительней. Богатым воображением, оригинальностью он также не отличается, а потому его действия вызывают скорее одобрение, чем восхищение.

Честолюбие – страсть мелкая, ее легко подавить, но для честолюбца она пагубна; многого страсть эта не добьется, ибо ни от чего не отказывается и живет исключительно сегодняшним днем. Ее аппетит быстро насыщается, но столь же быстро возникает вновь. Нередко досконально продуманный план расстраивается оттого, что честолюбцу необходимо не только добиться цели, но и блеснуть при этом умом; человек же здравомыслящий гораздо выше подобных амбиций, из-за которых он может оказаться во власти последнего дурака; вместе с тем он прекрасно знает себе цену, больше того, он – гордец; гордыня вызывает презрение, только если гордец человек откровенно слабый, слабые же люди собой гордятся редко. Он делает все от себя зависящее, чтобы не вызывать презрение, однако точно так же сторонится и восхищения; ему требуется не восхищение, а почитание, и он упорно добивается почитания, из коего стремится извлечь выгоду. Сам же он никем не восхищается, мало кого почитает, а те немногие, к кому он относится с почтением, вызывают у него постоянный страх. С наибольшим презрением относится он к людям добропорядочным и не слишком способным, а также к людям утонченным, которые отличаются опрометчивостью и в этом мире не преуспели. Он знает: одна неудача, если с ней смириться, влечет за собой другую; человек гордый, он тяжело переносит неудачи и отличается постоянством, позволяющим не отступать от принятых решений. Вот почему, если он задумал отомстить, месть его будет продуманной, неотвратимой и сокрушительной. Впрочем, он не только безжалостный мститель, но и верный друг: обратитесь к нему с просьбой – и он вас не подведет. Он не забывает добра – а это уже немало. И друзей тоже – в том, по крайней мере, смысле, что знает, чем они могут ему пригодиться. Выбирая себе друзей, он мало печется об их душевных или моральных качествах; однако, выбрав друга, от него не отступится, какими бы изъянами тот ни страдал. Ему давно и хорошо известно: безупречных людей на свете не бывает. Ему претит не порок, а глупость, но коль скоро к своим друзьям он относится без особого почтения, он готов простить им даже глупость. Если же он все-таки изменит своим дружеским чувствам, бывшему другу несдобровать.

Он не красноречив, но заставить себя слушать умеет – ни один человек на свете ни разу не слышал от него ни одного необдуманного, пустопорожнего слова. Кажется, будто в его словах заключено больше, чем он хотел сказать; говорит он с расстановкой, раздумчиво и в своих рассуждениях больше полагается на жизненный опыт, чем на отвлеченные идеи. Прослыть он стремится не столько человеком приятным, сколько находчивым и дальновидным, человеком дела, а не фразы. Он ничего не принимает на веру, и каждый прожитый им день убеждает его в том, насколько он прав. С людьми вероломными и преданными ведет он себя с равной настороженностью, ибо считает, что и преданный человек преследует свои интересы. Его основное предубеждение в том и состоит, что люди, все без исключения, – себе на уме. По-настоящему он верит только самому себе, и это тоже часто причиняет ему вред.

В нем нет мягкости, податливости человека добродушного; по природе своей он суров, жестокосерд и непреклонен. Человек для него ничего собой не представляет, если его смерть не более способствует ведению дел, чем жизнь. В то же время его не обвинишь в жестокости или кровожадности, ведь он никогда не сделает ничего лишнего. В ярость впадает он редко.

Отсутствие в нем религиозного чувства я объясняю суровостью, непреклонностью его нрава. Его нелегко растрогать, по природе своей он нечувствителен и недоверчив. К тому же он горд и склонен отвергать все, что представляется ему ничтожным или же принимается на веру ничтожными людьми. Он судит обо всем так, как принято судить в свете, и всегда готов заподозрить ближнего в злом умысле или лицемерии. В том же духе рассматривает он и религию, каковую чтит и презирает одновременно. Вместе с тем он вовсе не стремится к сомнительной репутации ниспровергателя веры. Его чувства к религии, не скрывай он их столь тщательно, точнее всего было бы определить словом «безразличие».

В качестве собеседника он не так уж плох, однако смех его, как правило, сух и язвителен. К человечеству он привязан не более, чем к деловому партнеру; нет человека, который бы вызывал у него любовь или ненависть. Собравшись жениться, он неизменно делает правильный выбор, ибо выбирает умом, а не сердцем. Он ценит семейные отношения и достаток и не пренебрегает теми качествами, которые сделают его супругу полезным и приятным спутником жизни. Со своей стороны, он также будет хорошим мужем, но много внимания уделять жене не станет. Когда же она отправится к праотцам, он, несомненно, испытает чувство утраты, каковое, впрочем, не помешает ему поразмыслить над тем, что теперь, с отсутствием вдовьей доли наследства, его старший сын вправе рассчитывать на партию более выгодную.

Его дети хорошо воспитаны и образованы; он делает все от него зависящее, чтобы они преуспели. Они не только не являются для него бременем, но и служат удовлетворению его тщеславия. Способствуя их продвижению, он тем самым способствует росту своей значимости в обществе.

Он верен своей партии и полезен ей; он делает карьеру, но не прислуживается. Дело, коим он занимается, не страдает от его бесчестия и не приходит в негодность от его бездарности. В то же время сверхприбыльным оно не становится и переходит к его преемнику в том же состоянии, каким было до него. Он не постесняется ввязаться в любое, даже самое сомнительное дело – в то же время все новое, оригинальное покажется ему рискованным и ненадежным.

Оттого что он никому не причиняет зла по мелочам, ни у кого не вызывает раздражения мелкими обидами и придирками, ни с кем не соперничает ни в успехах, ни в удовольствиях, многим оказывает услуги, не забывая при этом про собственные интересы, наказывает тех, кто попытался встать у него на пути, добросовестен и справедлив, когда сочтет это целесообразным (а случается это не часто), – человеком он считается весьма дельным. Примерный отец и надежный деловой партнер, человек не капризный и не желчный, он олицетворяет собой добронравие и доброжелательность. Прожив благополучную жизнь, вызывая уважение, страх, лесть, а порой и зависть, ненавидимый лишь немногими, да и то скрытно, стараясь жить в соответствии с общепринятыми правилами, к коим он всегда стремился приладиться, он наконец умирает; его вскрывают, бальзамируют и хоронят. Отныне он не более чем памятник – своему роду, своей службе и своим связям.

Хороший человек

В представлении физиолога все люди делятся на меланхоликов, холериков, флегматиков и сангвиников, однако в природе едва ли найдется хотя бы один человек, который был бы только меланхоликом или только сангвиником. Если бы передо мной стояла задача описать человека непреклонного, каждая черточка на его лице должна была бы выражать стойкость и непреклонность, и ничего больше. Окажись я, напротив, перед необходимостью написать портрет конкретного человека, в чьем характере преобладает непреклонность, я обязан был бы изобразить все его черты, пусть бы даже они и противоречили преобладающей. Чтобы портрет благоразумного, или хорошего, человека не выглядел абстрактным и невыразительным, изобразить этот портрет следует во всем многообразии его черт.

Хороший человек отличается прежде всего природной добротой, без которой дружеские чувства и добрые дела остаются качествами умозрительными. Хороший человек скорее благожелателен, чем справедлив; его отличает не столько стремление любой ценой избегать дурных поступков, сколько желание совершать хорошие. В своих действиях он руководствуется скорее душевными порывами, отличающимися неизменным великодушием, нежели правилами казуистики. В его рассуждениях о нравственности может не хватать логики, зато чувства его всегда чисты; его жизнь отличается скорее величием, удалью, широтой, чем безупречной правильностью, за что люди педантичные и здравомыслящие его и не любят.

Его мысли поражают тонкостью и благородством, воображение – живостью, энергией, мощью и безоглядностью, оно подчиняет себе разум, который, вместо того чтобы воображение ограничивать, с готовностью вступает с ним в сговор.

И это накладывает отпечаток на все поступки хорошего человека, каковые отличаются добросердечием, непосредственностью и искренностью, воздействующими более на наши чувства, нежели на ум. Непосредственность – самая заметная черта хорошего человека. В самом деле, как может тот, кто всей душой стремится любить ближнего, служить и угождать всем вокруг, прикидывать и взвешивать, когда сто́ит пойти на попятный, а когда разумнее настоять на своем? Ум, столь богатый добротой и расположением к людям, бережливостью не отличается.

Покладистый, мягкий, наивный, он подвергается нападению со всех сторон; его обводит вокруг пальца мошенничество, одолевает назойливость, стремится разжалобить нужда. Из его сильных сторон окружающие извлекают пользу, из слабых – выгоду.

В характере хорошего человека нет ничего, что бы уводило его от веры, – в нем отсутствуют жестокость, бесчувственность, гордыня. Вместе с тем его религиозное чувство целиком состоит из любви и, по правде говоря, не столько удерживает его от совершения дурного поступка, сколько вдохновляет, воодушевляет, когда действия не расходятся с естественными склонностями. Он предан друзьям, испытывает к ним теплые, даже пылкие чувства, однако постоянством не отличается и за собой это знает.

Хорошему человеку претит тщеславие, да ему и невдомек, что оно за ним водится. Тем не менее это так, он тщеславен, и даже очень, а поскольку никакими ухищрениями, дабы эту страсть скрыть, не пользуется, в глаза она бросается первому встречному. Не подозревая, что он тщеславен, хороший человек не принимает никаких мер, чтобы удовлетворить свое тщеславие, а потому, делая все, чтобы заслужить похвалу, он удостаивается ее крайне редко.

Человек уравновешенный – тот, что не идет на поводу у страстей и низменных желаний, живет по средствам, со всеми любезен и никому не делает вреда, тот, кто, отличаясь редким благородством, довольствуется лишь именем честного человека, тот, у кого милосердие не вступает в противоречие с бережливостью, – такой человек всем нравится и не имеет на свете ни одного врага. Я же ни разу не встречал хорошего человека, у которого бы не было много ничем не спровоцированных, а потому совершенно непримиримых врагов. И то сказать, человека, которого вы против себя настроили, можно успокоить – но какие, скажите, средства понадобятся, чтобы умиротворить того, кто ненавидит вас за ваше желание сделать ему добро?!

Зависть – чувство властное, и испытываем мы его в гораздо большей мере по отношению к достатку, коего добилась добродетель, нежели по отношению к торжествующему пороку. Верно, мошенник может вызывать у нас гнев; но утешает нас хотя бы то, что высокого положения он добился незаслуженно. Когда же успеха добивается хороший человек, зависть наша безутешна: для ярости причин нет, мы сознаем, что его успех заслужен, – и завидуем ему оттого вдвое больше.

Если плохой человек по случайности совершает доброе дело, мы удивлены и начинаем подозревать, что в действительности он не так уж плох… Если же совершает ошибку хороший человек, мы, со свойственным нам лицемерием, склонны поставить его доброту под сомнение.

Нужно кому-то услужить? Кого-то выдвинуть? Проходимец для этого – фигура самая подходящая. Я склоняюсь к мысли, что столь высокого о нем мнения мы придерживаемся по той простой причине, что испытываем перед ним страх. Хорошего же человека бояться нечего – нечего, следовательно, и превозносить. В его пользу не выскажется никто. Кто же в самом деле сочтет нужным отстаивать его интересы, если сам он нисколько о них не печется?

Жизнь хорошего человека – постоянная сатира на человечество, свидетельство нашей зависти, злобы, неблагодарности.

В отличие от негодяя, хороший человек, это богоподобное, добросердечное существо, находится всецело во власти обстоятельств. А потому он вынужден тратить больше, чем может себе позволить, брать в долг больше, чем будет в состоянии вернуть, и обещать больше того, что готов сделать, из-за чего нам он часто представляется недобрым, несправедливым и невеликодушным.

Он оказывает помощь тем, кому без него не обойтись. Он несчастлив, когда имеет дело с несчастливыми, и теряет всякое представление об учтивости, ибо чтит не тех, кого чтит свет…

Где же его друзья, когда его подстерегают несчастья? Но ведь друзья у него такие же, как и он сам, – да и много ли их? Не успевает с ним что-то стрястись, как все вокруг принимаются обвинять его в опрометчивости. Люди великодушные, то есть юные и беспечные, жалеют его и сочувствуют ему, – но что понимают в жалости молодые и беспечные? Брошенный всеми, он рискует стать мизантропом. Так скисает и превращается в уксус даже самое хорошее вино. Кончается тем, что, устав от мира, разочаровавшись в жизни, он ищет иных утешений. Пересаженный из отринувшей его почвы туда, где его лучше понимают и ценят, он в конце концов умирает, и только тогда свет наконец оценивает его по достоинству. Теперь следы его доброты видны всюду, ей везде отдают должное. Покойному прощают даже его злоключения, и даже себялюбцы чувствуют, что понесли утрату.

Может показаться, что слабость и опрометчивость, приписываемые мною такому человеку, с его безупречным образом не сочетаются. Сочетаются, и даже очень. Мне ни разу не приходилось видеть ни одного хорошего человека, который не был бы в высшей степени опрометчив. Когда про кого-то говорят, что он осмотрителен, каким он нам видится? Не представляется ли он нам человеком, сохраняющим свое лицо, стоящим на страже своих интересов, заботящимся о своей репутации? Что в этом портрете бросается в глаза? В первую очередь забота о себе. Будет ли он с той же осмотрительностью заботиться о другом? В любом случае гораздо меньше, чем о себе. Хороший же человек, напротив, будет думать о том, чтобы сделать добро другому, а вовсе не о том, не обратится ли доброе деяние против него самого.

Если вдуматься, чувство, с которым мы беремся за какое-то важное дело, всегда сильнее разума. А потому осмотрительность или неосмотрительность не есть большее или меньшее проявление разума; наша осмотрительность зависит от того, какое чувство мы при этом испытываем. Если человека охватывает себялюбивое чувство – к примеру, алчность или тщеславие, – оно выйдет за пределы разумного точно так же, как и самое безоглядное человеколюбие. И тем не менее люди, охваченные этим чувством, каким бы сильным оно ни было, действуют, как правило, с завидной осмотрительностью.

И еще одно замечание. В действительности себялюбие всегда находится под присмотром здравого смысла, который ему благоволит. Когда же совершается добрый поступок, наш разум всегда сдерживает доброту и оказывает сопротивление порыву великодушия, без которого истинно добрый поступок невозможен.

Оливер Голдсмит

(1728–1774)

В антологию вошли шесть очерков романиста, историка и критика О. Голдсмита. Первые три очерка – из «Китайских писем», написанных автором «Векфилдского священника» под влиянием «Персидских писем» Монтескье для журнала «Общественный летописец» (1760–1761). «Китайские письма» – это собрание из 119 писем, якобы написанных живущим в Лондоне вымышленным китайским философом Льен Чи Алтанджи и представляющих собой сатиру на английские нравы. Еще два очерка («Замечания о наших театрах», «О преходящей славе людской») первоначально печатались в издававшемся писателем в 1759 г. журнале «Пчела», а шестой очерк («Нищий философ») – в лондонской газете «Ллойдз ивнинг пост».

Из китайских писем

Человек в черном

Хотя в дружелюбии мне не откажешь, схожусь я с людьми плохо. Один из тех, с кем я мечтал бы подружиться, был не раз уже упоминавшийся мною Человек в черном. Я очень высоко его ценю, однако нравом он, надо прямо сказать, отличается весьма необычным, и его по справедливости можно было бы назвать «шутником в стране шутников». Натура широкая – шире некуда, он вместе с тем считается образцом бережливости и рассудительности. Хотя, если верить ему на слово, себялюбием он отличается самым непомерным, сердцем он, как никто, добр и любвеобилен. Мне не раз приходилось слышать, как он объявлял себя человеконенавистником – взгляд же у него в это самое время светился неподдельным состраданием к роду человеческому. В глазах у него могли стоять слезы от жалости к ближнему, с губ же слетали самые непотребные ругательства. Одни доказывают на деле, что отличаются человеколюбием и отзывчивостью, другие кичатся, что наделены этими качествами от природы, он же – единственный из известных мне людей – словно бы стыдится присущего ему добросердечия. Человек в черном столь же искусно стремится скрыть свои чувства, как лицемер – свое безразличие, однако стоит ему забыться и маске упасть, и сущность его откроется даже самому поверхностному наблюдателю.

Во время одной из наших недавних загородных прогулок разговор зашел о том, какие меры принимаются в Англии в помощь беднякам. К чему проявлять малодушие, демонстрировать ненужное человеколюбие, с искренним изумлением заметил Человек в черном, когда государство и без того делает для бедных все необходимое? «В каждом приходском доме, – заявил он, – бедных обеспечивают скромной одеждой, теплом и постелью; больше им ничего не нужно, мне и самому больше ничего не нужно, а между тем они недовольны. Я потрясен бездействием наших судей, которые позволяют гулять на свободе этим бродягам, что тяжким бременем ложатся на прилежных и трудолюбивых. Я поражен, что находятся люди, готовые прийти им на помощь и не сознающие, что, поддерживая бедных, они поощряют безделье, мотовство и мошенничество. Всякому пожелавшему пригреть бедняка я бы посоветовал ни в коем случае не поддаваться на его притворство. Поверьте мне, сэр, все они – прохвосты и мошенники, все до одного, и заслуживают не пособия, а тюрьмы».

Он бы еще долго рассуждал об этом со всей серьезностью, дабы уличить меня в опрометчивости, мне, впрочем, нисколько не свойственной, если бы к нам с мольбой о помощи не обратился старик, одетый в некогда вполне приличный, а ныне сильно потрепанный сюртук. Старик поклялся, что он не нищий и что сим неблаговидным делом заниматься вынужден только потому, что дома его ждет умирающая жена и пятеро голодных детей. Поскольку я был предубежден, его история ничуть меня не разжалобила; что же до моего спутника, то он, напротив, заметно изменился в лице и тут же умолк. Я не мог не заметить, что ему не терпится облегчить участь пятерых умирающих от голода малышей, но он стыдится обнаружить передо мной свою слабость. На его челе боролись сострадание и гордыня, и я, сделав вид, что отвлекся и смотрю в другую сторону, дал ему возможность украдкой вручить бедняге серебряную монетку. После этого Человек в черном громко, чтобы мне было слышно, попенял старику, что тот не желает работать и ходит с протянутой рукой, и предупредил его, чтобы впредь он не морочил людям голову подобными россказнями.

Нисколько не сомневаясь, что серебряная монетка перешла из рук в руки незамеченной, он, стоило только старику уйти, продолжал с тем же пылом клеймить нищих. Привел несколько примеров, свидетельствующих о его благоразумии и бережливости, а также об исключительной сноровке в выведении мошенников на чистую воду. Объяснил, как бы он поступил с нищими, будь он мировым судьей, дал понять, что следовало бы строить для этих попрошаек побольше тюрем, и рассказал две истории про то, как нищие ограбили знатных дам. Начал он было и третью историю на ту же тему, но тут мы столкнулись с моряком на деревянной ноге, который точно так же взмолился о помощи. Что до меня, то я, как и в первый раз, собирался пройти мимо, однако мой друг, окинув печальным взором бедного калеку, попросил меня остановиться, дабы он мог воочию продемонстрировать, как следует проучить мошенника.

И действительно, приосанившись, он принялся со строгим видом выяснять у моряка, когда это его угораздило получить увечье, сделавшее его непригодным для службы отечеству. На что моряк не менее заносчиво отвечал, что служил офицером на военном корабле и потерял ногу в морском бою, защищая тех, кто в это время бездельничал на суше. При этих словах вся спесь моего друга исчезла без следа, больше вопросов он задавать не стал и, по всей видимости, думал теперь лишь о том, как бы незаметно сунуть моряку милостыню. Сделать это, однако, было не так-то просто, ибо он должен был изобразить справедливый гнев и одновременно с этим облегчить участь моряка, а заодно и собственную душу. А потому, бросив свирепый взгляд на связку щепок, болтавшихся у моряка за спиной, мой друг полюбопытствовал, по какой цене тот продает лучину, и, не дождавшись ответа, ворчливым тоном заявил, что готов заплатить за нее шиллинг. Поначалу моряк удивился такому предложению, однако вскоре сообразил, о чем идет речь, и, сбросив вязанку с плеча, сказал: «Вот, мистер, получите все, что есть, – и мое благословение в придачу».

Не могу передать, с каким победоносным видом продолжал путь мой друг со своей покупкой. По дороге он стал уверять меня, что «прохвост» наверняка щепки украл, – иначе он ни за что бы не согласился уступить их и за полцены. Сообщил он мне также, с какой целью можно лучину использовать, долго объяснял, насколько выгоднее не совать свечи в камин, а зажигать их от лучины; утверждал, что если бы не соображения выгоды, то он скорее отдал бы этим бродягам собственный зуб, чем деньги. Уж не знаю, сколько времени длился бы этот панегирик бережливости и вязанке щепок, не обрати Человек в черном внимание на еще одно явление, куда более печальное, чем два предыдущих. Женщина в лохмотьях с двумя детьми, одним на руках, другим на спине, пыталась петь баллады, однако выводила их таким дребезжащим, срывающимся голоском, что трудно было сказать, поет она или плачет. Желание помочь несчастной, которая, несмотря на свой отчаянный вид, не могла не вызвать улыбку, было, вероятно, столь велико, что мой друг, разом прервав свой пылкий монолог и напрочь забыв про ту роль, какую призван был исполнять, тут же, при мне, сунул руки в карманы, чтобы дать бедняжке денег… Каково же было его смущение, когда он обнаружил, что раздал все имевшиеся в наличии монеты двум предыдущим просителям. Страдание, написанное на лице нищенки, не шло ни в какое сравнение с болью, отразившейся на челе моего друга. Некоторое время он безуспешно рылся в карманах, пока наконец лицо его не осветилось неописуемой радостью: за отсутствием денег он вручил бедной женщине… вязанку щепок ценой в один шиллинг.

Светский лев

Человек по натуре замкнутый, я вместе с тем люблю веселое общество и пользуюсь любой возможностью, чтобы отвлечься от дел. Вот почему я часто оказываюсь среди людей и, где бы ни продавалось удовольствие, всегда являюсь его покупателем. В людных местах, никем не замеченный, я со страстью отдаюсь легкомысленной серьезности толпы, кричу, когда кричит она, и осуждаю то, что вызывает ее осуждение. Известно ведь: ум, на время опускающийся ниже своего уровня, способен на невиданные взлеты, и наоборот, первыми отходят от дел те, кто ревностнее других в них участвуют.

Недавно, воспользовавшись прекрасной погодой, мы с приятелем отправились вечером на гулянья, проходившие неподалеку от города. Слившись с толпой, мы любовались красотой тех, кто был красив, или же нарядами тех, кому, кроме нарядов, похвастаться было нечем. Некоторое время мы шли в череде других гуляющих, как вдруг мой спутник замер, потом схватил меня под руку и поспешно увел в сторону. По тому, как быстро он шел, как часто оборачивался, я сообразил, что он хочет избежать встречи с кем-то, кто следовал за нами. Мы свернули направо, потом налево; мой друг прибавил шагу, однако человек, от которого мы пытались скрыться, не отставал, более того – с каждой минутой к нам приближался, и в конечном счете мы решили, что, раз встреча неизбежна, разумнее всего будет остановиться.

Вскоре наш преследователь действительно догнал нас и обратился к моему спутнику с фамильярностью старого знакомого.

– Мой дорогой Чарльз, – вскричал он, энергично тряся руку моего друга, – куда это ты запропастился? Я уж решил, не отправился ли ты в деревню ласкать жену и сажать цветочки.

Пока мой друг ему отвечал, я внимательно рассматривал нашего нового спутника. Шляпа лихо сдвинута набекрень, лицо бледное, худое, нос хищный, вокруг шеи широкая черная лента, на груди пряжка из стекла, сюртук оторочен темным шнуром, на боку шпага с черным эфесом, чулки шелковые и, хоть недавно и стиранные, от времени пожелтевшие. Внешность его так меня поразила, что до моего слуха донеслись лишь самые последние слова моего спутника, который высоко отозвался о вкусе мистера Тиббса, равно как и о его цветущей внешности.

– Будет тебе, Чарльз, – воскликнул господин в шляпе набекрень по имени Тиббс. – Если только ты меня любишь, умоляю – ни слова больше. Ты же знаешь, лесть мне претит! Хотя, должен сказать, от дружбы с великими мира сего внешний вид только выигрывает, да и оленина полнит… Право же, великих я презираю не меньше вашего, но ведь и среди них найдется немало честных людей. Не понимаю, к чему ссориться с одной половиной, если другой не хватает хороших манер… Будь все они такими же, как лорд Мадлер, один из самых добропорядочных людей на свете, я бы и сам находился в числе их почитателей. Вчера ужинал у герцогини Пикадилли. Был там, кстати, и лорд Мадлер. «Нед», – говорит он мне. «Нед, – говорит, – а ну признавайся, с кем это ты вчера вечером развлекался?» – «Развлекался, милорд? – недоумеваю. – Право же, вы что-то перепутали – вчера я весь вечер просидел дома. Вам ведь известен мой принцип, сэр: не я ухаживаю за женщинами, а они за мной. Я веду себя с ними, точно хищник со своей жертвой: сначала замру – а уж потом совершаю роковой прыжок».

– Ах, Тиббс, счастливый же ты человек, – вскричал мой спутник с выражением неизъяснимой жалости. – Вращаясь в высшем обществе, ты стал, надо надеяться, не только лучше понимать жизнь, но и больше получать от жизни, верно?

– Получать от жизни? Вот именно, лучше не скажешь… Но не будем об этом… то секрет… Пятьсот в год для начала… Лорд Мадлер не даст соврать. Его светлость вчера посадил меня к себе в карету, и мы ужинали за городом tête-à-tête; только об этом и говорили…

– Вы, вероятно, забыли, сэр, – перебил его я. – Минуту назад вы сами сказали, что вчера ужинали в городе.

– В самом деле? – сухо отозвался Тиббс. – Что ж, раз сказал, стало быть, так оно и было. Ужинал в городе – ну да, теперь вспомнил, я действительно ужинал в городе, но и за городом ужинал тоже. К вашему сведению, джентльмены, я ведь ужинаю дважды. Последнее время ем, поверите ли, за пятерых. Расскажу вам по этому поводу забавную историю. Обедаем мы узким кругом у леди Грогрэм… Та еще, доложу я вам, штучка… но не будем об этом… Так вот, ставлю, говорю, тысячу гиней, что… Кстати, дорогой Чарльз, не одолжишь ли мне полкроны на день-другой… Когда в следующий раз встретимся, непременно мне напомни, а то я ведь забуду, как пить дать забуду.

Когда он нас покинул, разговор, естественно, зашел об этом удивительном персонаже.

– Его платье, – воскликнул мой друг, – не менее диковинно, чем его поведение, сегодня он в лохмотьях, а завтра будет в шелках. Если он и знаком со знаменитостями, про которых говорит с такой фамильярностью, то весьма поверхностно, уверяю вас. В интересах общества, а возможно, и в его собственных Небеса обделили его богатством. Все вокруг видят, как он нуждается, и только он один считает, что нищета его скрыта от людских глаз. Он приятный спутник, ибо умеет льстить, и собеседник прекрасный тоже, хотя хорошо известно, что в конце разговора он обязательно посягнет на ваш кошелек. Пока юные годы не противоречат его легкомысленному поведению, он еще может кое-как сводить концы с концами, но вот наступит старость, несовместимая с шутовством, и тогда, покинутый всеми, он вынужден будет провести остаток жизни приживалом в какой-нибудь богатой семье, которую сам же когда-то ненавидел. В этой семье суждено ему доживать свой век, вызывая всеобщее презрение, шпионя за слугами и исполняя роль пугала, коим стращают расшалившихся детей.

Национальные предрассудки

Член бродячего племени смертных, я большую часть времени провожу в тавернах, кофейнях и других публичных местах, а потому имею возможность наблюдать нескончаемое разнообразие человеческих типов, каковые, с точки зрения человека созерцательного, вызывают куда больший интерес, чем все курьезы искусства и природы вместе взятые. Во время одной из таких прогулок я по чистой случайности оказался в компании полудюжины джентльменов, которые горячо спорили о политике, и, коль скоро голоса их разделились поровну, в качестве третейского судьи был приглашен я, после чего мне, естественно, пришлось принять участие в дальнейшей беседе.

Разговор среди прочего зашел о характере европейских народов, и тут один из джентльменов, сдвинув шляпу на затылок и приосанившись так, словно в нем одном сосредоточились все достоинства английской нации, заявил, что голландцы – это шайка корыстных негодяев, французы – льстецы и лизоблюды, немцы – пьяные болваны и гнусные обжоры, испанцы – заносчивые и угрюмые тираны и что англичане превосходят все остальные народы отвагой, благородством, стойкостью и всеми прочими добродетелями.

Сие глубокомысленное замечание встречено было одобрительными улыбками всех присутствующих – всех, кроме вашего покорного слуги, который, подперев голову локтем, изобразил на лице глубокую задумчивость, всем своим видом давая понять, что размышляет о чем-то, никакого отношения к делу не имеющем, в надежде тем самым избежать неприятной необходимости объясниться…

Мой псевдопатриот, однако, отпускать меня с миром вовсе не собирался. Недовольный тем, что высказанное им мнение не вызвало у собравшихся должной реакции, он вознамерился узнать, что по этому поводу думает каждый из нас, с каковой целью, обратившись ко мне с видом самым доверительным, полюбопытствовал, не разделяю ли я его точку зрения. Как правило, я не спешу высказывать свое мнение, тем более когда у меня есть все основания полагать, что оно не придется ко двору, – однако, если выхода нет, я всегда считаю необходимым говорить то, что думаю. А потому я сказал «патриоту», что на его месте не высказывался бы столь безапелляционно до тех пор, пока не совершил путешествие по Европе и не изучил нравы вышеозначенных народов с должным тщанием и беспристрастностью. Непредвзятый судья, продолжал я, не побоится, в отличие от вас, утверждать, что голландцы более бережливы и предприимчивы, французы более воздержанны и вежливы, немцы более выносливы и терпеливы, а испанцы более степенны и уравновешенны, чем англичане, которым, спору нет, никак не откажешь в смелости и благородстве, но которые вместе с тем бывают опрометчивы и своевольны и которым свойственно почивать на лаврах и отчаиваться в трудную минуту.

Не успел завершиться мой монолог, в продолжение коего ловил я на себе завистливые взгляды сидевших за столом, как наш патриот, презрительно хмыкнув, заметил, что его всегда удивляли люди, имеющие наглость жить в стране, которую не любят, и пользоваться защитой правительства, которое в душе считают своим заклятым врагом. Когда выяснилось, что, высказав свою скромную точку зрения, я не оправдал надежд соотечественников и дал им основание усомниться в моих политических принципах; когда стало понятно, что спорить с людьми, всецело поглощенными собой, бессмысленно, – я расплатился и отправился восвояси, размышляя дорогой о нелепой и смехотворной природе национальных предрассудков и предубеждений.

Среди знаменитых изречений древности нет ни одного, что сделало бы бо́льшую честь автору или доставило большее удовольствие читателю (во всяком случае, читателю благородному и отзывчивому), чем слова философа, который на вопрос, из какой он страны, ответил: «Я – гражданин мира». Как же мало найдется в наше время людей, которые могли бы сказать то же самое или вести себя в соответствии с этими словами! Ныне мы стали англичанами, французами, голландцами, испанцами или немцами до такой степени, что перестали быть гражданами мира; мы настолько привязаны к своему клочку земли, к своему узкому кругу, что более не числим себя среди жителей Земли или среди членов того великого сообщества, какое охватывает все человечество.

Если бы национальные предрассудки были свойственны самым низшим и убогим существам, это было бы объяснимо, ведь эти люди не читают, не путешествуют и не разговаривают с иностранцами, а потому лишены возможности от подобных предрассудков избавиться. К несчастью, однако, предрассудки сказываются на умонастроении и воздействуют на поведение высшего сословия, то есть тех, кто, по самой сути своей, должен быть от предрассудков свободен. В самом деле, к какому бы древнему роду джентльмен ни принадлежал, какое бы высокое положение ни занимал, каким бы состоянием ни владел, – если он не свободен от национальных и прочих предрассудков, я не побоюсь сказать ему в лицо, что он низок, вульгарен и именоваться джентльменом не вправе. Да вы и сами убедитесь, что всем тем, кто имеет обыкновение кичиться своей национальностью, похвастаться особенно нечем, что, впрочем, вполне естественно. Не потому ли тонкая виноградная лоза обвивает могучий дуб, что без него ей не прожить?

Если же в защиту национальных предрассудков мне скажут, что они – прямое следствие любви к нашему отечеству и что борьба с предрассудками наносит отечеству вред, то я отвечу, что это – глубокое и опасное заблуждение. То, что национальные предрассудки есть следствие любви к родине, я еще могу допустить; с тем же, что это следствие прямое и обязательное, я решительно не согласен. Суеверие и религиозный восторг ведь тоже являются следствием веры, – но разве кому-нибудь придет в голову утверждать, что это естественное следствие столь благородного порыва?! Суеверие и восторг являются, если угодно, ублюдочными отростками сего божественного растения, а вовсе не его исконными ветвями, а потому могут быть отрублены безо всякого для него ущерба. Мало того, если их не обрубить, сие статное и раскидистое древо не расцветет никогда.

Разве нельзя любить свою страну, не питая ненависти к другим странам? Разве нельзя проявлять недюжинную отвагу и непоколебимую решимость, защищая ее законы и ее свободу, – и при этом не презирать остальной мир, не считать все прочие народы трусами и негодяями?! Разумеется, можно; будь это не так, я, скажу со всей откровенностью, предпочел бы вслед за античным философом называть себя гражданином мира, а не англичанином, французом, европейцем или кем-нибудь еще.

Эссе из лондонской периодики

Замечания о наших театрах

Итак, очередной театральный сезон открыт[219], и всей Граб-стрит[220] не терпится поскорей дать как можно больше советов директорам наших театров. Очень скоро поэтому мы, вне всяких сомнений, услышим многоумные рассуждения о ногах одного актера и бровях другого; нам подробно расскажут о том, как следует вести себя на сцене, и за наши самые невинные увеселения нам попеняют тирадой, вместе многословной и назидательной. Нам, боюсь, разъяснят, что как актер Гаррик превосходен, зато как директор театра он прижимист, и даже очень. Что Палмер – дарование многообещающее, а вот Голланду, в отличие от него, удаются лишь отдельные роли. Шутеру[221] они порекомендуют забавлять нас, не выходя за рамки правил, и будут сокрушаться оттого, что Ковент-Гарден, увы, растерял былое величие. Коль скоро люблю давать советы и я, ибо советы легко даются и вдобавок свидетельствуют о мудрости и превосходстве советующего, – позвольте и мне поделиться с читателем кое-какими наблюдениями о наших театрах и актерах, не вдаваясь по столь тривиальному поводу в секреты ремесла.

Начну с того, что наши актеры держатся куда более стесненно, чем актеры в других странах. На сцене они чувствуют себя скованно, и в этом нет ничего удивительного, ведь в жизни англичане очень скупы на жесты, поэтому на сцене нашим актерам приходится доверяться собственному воображению. Французский лицедей найдет образцы для подражания в любой компании, в любой, первой попавшейся кофейне. Англичанин же вынужден искать их не в жизни, а на сцене; подражать не природе, а подражанию природы. Ничто поэтому так не способствует овладению актерским ремеслом, как путешествия. Европейцы менее сдержанны, чем англичане; после первой же встречи видишь их насквозь – вот образцы, с которых следует брать пример: европеец раскован, причем каждый на свой манер.

Хотя придумывать слова за автора лицедею непростительно, в своих действиях он совершенно свободен. Больше того, этой свободой он продемонстрирует оригинальность дарования, остроту юмора и продуманность суждений; в обычной жизни мы вряд ли встретим хотя бы одного дурака или фата, в чьих действиях не было бы чего-то оригинального, особенно примечательного. Особенности эти невозможно выразить словами, передаются они единственно актерской игрой. Они могут служить отличной приправой к юмору сочинителя, благодаря им правда жизни становится более многозначной. Словно не доверяя актеру, итальянцы прячут его лицо под маску – она призвана передать особенности персонажа, которого он играет; вместе с тем мне приходилось видеть немало актеров, которые выражением лица, мимикой, а вовсе не маской умели передать своеобразный нрав героя комедии. Один актер, помнится, изображал важность и самодовольство, бросая косые взгляды на представителей низших классов, и, хотя такого рода приемы по здравому размышлению и вызывают осуждение, зрители отзываются на них бурными аплодисментами. К примеру, в «Скупом», игравшемся несколько дней назад в Ковент-Гардене, Лавголд[222] всеми своими действиями демонстрирует исключительную скупость, и актер, следовательно, должен, в соответствии с замыслом автора, сыграть олицетворение скопидомства. Когда эту роль исполняет французский актер, то он даже в пылу гнева не забывает про то, что жаден, и в припадке неизъяснимой ярости наклоняется подобрать булавку, после чего тщательно припрятывает ее под полой своего сюртука. На его свадьбу зажигаются две свечи; он подбегает и тушит одну из них; свечу, однако, зажигают вновь – и тогда он крадется к ней и потихоньку прячет ее в карман. В другом театре игрался недавно «Шарлатан»[223], и тут актер вновь получал возможность сделать героя комедии еще более смешным, чем он был выведен автором. В этой роли французский актер сидит на стуле с высокой спинкой и вдруг начинает молоть вздор, который окружающие по своему невежеству принимают за латынь. Все более распаляясь, он сучит руками и ногами, раскачивается на стуле – и посреди всеобщего ликования обрушивается вместе со стулом на пол. В пересказе все это едва ли покажется смешным, однако даже Катон[224], окажись он на этом спектакле, не смог бы удержаться от смеха. Короче говоря, вряд ли найдется хоть один комедийный персонаж, которому бы актер, обладай он чувством юмора, не сумел придать большей живости и наглядности, достойных громких аплодисментов. Мы же – увы, слишком часто – видим, как наш прославленный комический гений довольствуется лишь тем, что с важным видом расхаживает по сцене и раскрывает табакерку. Видим, как наши несравненные лицедеи только и знают, что сидят развалясь на сцене, а наши клоуны то и дело поддерживают падающие штаны. В том, чтобы один-два раза раскрыть табакерку или поддернуть штаны, нет, разумеется, ничего зазорного, но, когда одно и то же повторяется в каждой сцене, актер становится почти таким же невыразительным, как и персонаж, чью роль он призван исполнить.

Что же до постановочной части, то нашим театрам в Европе нет равных. На особую тщательность, с какой наши исполнители гримируются, на то, какие замечательные, продуманные до мелочей костюмы им шьются, обратил, между прочим, внимание Рикобини, итальянец, путешествующий по Европе с единственной целью познакомиться с европейскими театрами. Впрочем, и в этом отношении у нас имеются некоторые очевидные недостатки – как традиционные, так и еще только входящие в моду. К примеру, ковер, разложенный на сцене, дабы господа актеры не испортили свои костюмы, означает приближение трагедии; накрытый скатертью стол не более свидетельствует о приближающемся обеде, чем покрытая ковром сцена Друри-Лейн – о кровопролитии. Когда мы из зала наблюдаем за маленькими пажами с одинаковыми бессмысленными лицами, что несут шлейф рыдающей принцессы, или за следующими в ее свите неуклюжими придворными, мы вряд ли разделим ее горе. Статисты всегда отвлекают внимание зрителей, однако у нас их роль тем более смехотворна, что они простаивают на сцене весь спектакль, ровным счетом ничего не делая, и если уж никак нельзя обойтись без стражников в грязных рубахах, то пусть хотя бы смотрят на актеров, а не глазеют на зрителей.

Красота, как мне представляется, – необходимое условие для ведущей актрисы. Такого же мнения придерживаются во всех театрах Европы – но не у нас. Я при всем желании не могу себе представить, чтобы герой жертвовал своей жизнью ради юной девы отталкивающей внешности. Когда даже густой грим не может скрыть морщин на лице героини, мне странно слышать, что герой объявляет ее лик «ангельским». Его поведение наверняка покажется зрителю несуразным, а человек, которого я вынужден обвинить в отсутствии вкуса, едва ли вызовет мое расположение, тем более восхищение. Примерно то же самое происходит, когда весьма тучная актриса тщится сыграть роль умирающей от голода.

Хочется поэтому пожелать, чтобы в будущем роли молодых и красивых исполнялись молодыми и красивыми, ибо, должен признаться, я предпочитаю, чтобы на сцену выходили люди не старые и приятной наружности, пусть покамест и неопытные, нежели поблекшие и неловкие старики и старухи – пусть бы даже они отлично справлялись со своей ролью. Если первые могут сойти за нескладных новобранцев, то, глядя на вторых, не можешь отделаться от ощущения, что попал в дом престарелых.

О преходящей славе людской

Владелец пивной под Излингтоном, который много лет торговал пивом под вывеской с изображением французского короля, в начале последней войны сорвал ее и на ее место водрузил другую, с королевой Венгрии. Под сенью кирпичного лица и золотого скипетра королевы он продолжал поить завсегдатаев пивом, покуда королеву не разлюбили, после чего некоторое время назад он поменял венгерскую королеву на прусского короля, которого, в свою очередь, придется, быть может, в угоду вульгарным вкусам поменять еще на какого-нибудь великого мира сего.

Так великие люди сменяют один другого под любопытными взглядами толпы. Налюбовавшись одним великим человеком, мы выбрасываем его за ненадобностью, а на его место ставим другого, который, впрочем, надолго также задержится едва ли, – толпе ведь претит однообразие.

Должен признаться, что мое мнение существенно отличается от мнения большинства, а потому заслуги, вызывающие всеобщий восторг, мне представляются сомнительными. Во всяком случае, я убежден, что тех великих (а порой и хороших) людей, что испытывают гордость от подобных восхвалений, всенародная слава только портит, ведь в истории не раз случалось, что голова, что сегодня кружится от рева миллионов, завтра будет насажена на кол.

Когда Александр VI[225] входил в городок в окрестностях Рима, только что покинутый отступавшим противником, он обратил внимание, что жители поспешно стаскивают с водруженной на рыночной площади виселицы чучело, весьма похожее на него. Еще несколько человек в это же самое время сбрасывали с пьедестала статую одного из членов семейства Орсини, с которым он воевал, а на его место водружали статую Александра. Очень может быть, что человека, хуже знавшего людей, возмутило бы низкопоклонство этих босоногих льстецов, однако Александру, как видно, их рвение понравилось, и, повернувшись к Борджиа, своему сыну[226], он с улыбкой произнес: «Vides mi fili quam leve discrimen patibulum inter et statuam». («Вот видишь, сын мой, сколь невелика разница между виселицей и статуей».) Научись великие извлекать уроки из жизни – и они бы уяснили себе, сколь непрочна основа, на которой зиждется их слава. И то сказать, мы столь же склонны расточать похвалы всему тому, что только кажется заслугой, сколь и подвергать осуждению все то, что лишь на первый взгляд является преступлением.

Громкая слава под стать идеальной кокетке, ее воздыхатели должны стремиться любой ценой завоевать ее сердце, потакать любым ее капризам и в конце концов, несмотря на все свои старания, остаются ни с чем. Истинная же слава, напротив, сродни женщине разумной; ее поклонники не должны юлить и притворяться, не испытывают они и особой тревоги, ибо уверены, что в конечном счете будут вознаграждены в полном соответствии со своими заслугами. Когда Свифт появлялся на людях, за ним с криками валила толпа. «Чума разбери этих болванов (говорил он), представляю, какую радость доставят их крики лорд-мэру[227]».

Мы не раз являлись свидетелями того, что добродетели великого человека, который при жизни был не на виду и не на слуху, сохранялись в памяти благодарных потомков. Возможно, наступит день, когда покойному герцогу Мальборо воздадут наконец должное, оценят этого человека даже выше, чем его прославившегося при жизни предшественника, ибо дружелюбие и благожелательность куда значительнее тех достоинств, которые принято считать великими. Читатель, надо думать, извинит меня за то, что я воздаю должное человеку, который при жизни ненавидел, когда льстили ему, ничуть не меньше, чем сам я ненавижу льстить другим.

Дабы каким-то образом свернуть с избитой дороги сей приевшейся темы, я вижу лишь один выход: воспользовавшись памятью, а не логикой рассуждения, проиллюстрировать эту тему на примере.

Один китаец, который долгое время изучал труды Конфуция и, зная иероглифы, соответствующие четырнадцати тысячам слов, мог прочесть бо́льшую часть любой книги, попадавшей ему в руки, решил однажды отправиться в Европу, дабы познакомиться с обычаями народа, о котором был почти такого же высокого мнения, как и о своих соотечественниках. Прибыв в Амстердам, сей книгочей первым делом отправился в книжную лавку и обратился по-голландски (на котором немного изъяснялся) к книгопродавцу с просьбой принести ему сочинения бессмертного Конфуция. Книгопродавец заверил его, что имя это слышит впервые. «Увы (вскричал наш путешественник), зачем было поститься и доводить себя до голодной смерти, раз слава его не вышла за пределы Китая?!»

В Европе вряд ли найдется хоть одна деревня, хоть один университет, которые бы ни кичились своими «великими» людьми. Глава крошечной торговой корпорации, который отказался выполнять распоряжение государя, потребовавшего от своих подданных надевать лучшее платье лишь по воскресеньям; ничтожный педант, который открывает одно, прежде неизвестное свойство полипа или пространно описывает доселе не замеченный процесс в скелете крота и ум которого, подобно его микроскопу, видит природу лишь в частностях; стихоплет, что сочиняет гладкие стишки и апеллирует к нашему воображению, тогда как должен обращаться к нашим сердцам, – все они в равной степени воображают, будто войдут в историю, и хотят, чтобы за ними устремлялись восторженные толпы. И толпы ловят их на слове. Вслед патриоту, философу и поэту несутся громкие славословия: «Невиданные заслуги! Величайший человек своего времени! Вам будут аплодировать благодарные потомки!» Под подобную музыку и шагает, суетясь и надувая щеки, наш важный пигмей, чьи деяния впору сравнивать с бурей в стакане воды.

Мне приходилось видеть генералов, которых, куда бы они ни шли, восторженно приветствовали толпы, которым славословили газеты и журналы, в чьих статьях эхом отзывался голос грубой лести, – а между тем сии народные кумиры давно ушли в небытие, не оставив по себе даже сносной эпитафии. Несколько лет назад благая весть о промысле сельди всколыхнула всю Граб-стрит, о селедке наперебой говорили в кофейнях, слагались баллады. «Мы будем черпать золото со дна морского! Вся Европа будет есть селедку из наших рук!»

Сегодня же о промысле и речи нет. Насколько мне известно, «со дна морского» мы добыли очень немного «золота», да и Европа что-то не торопится «есть селедку из наших рук». Подождем еще несколько лет, и мы убедимся, что и все прочие наши чаяния – это не что иное, как промысел сельди.

Нищий философ

Отчаявшись найти любопытную тему для газеты, я отправился вчера вечером в свой клуб в Кейтэтоне, где меня держат за человека по-своему остроумного. Я не беру с них денег за свои шутки, они с меня – за выпивку; иными словами, они, как у нас принято выражаться, «считают меня своим».

Знайте же, что клуб этот называют «гармоничным обществом», ибо в нем царит всеобщая приверженность порядку и дружелюбию. Основателем клуба стал сам хозяин заведения. С каждого члена причитается по четыре пенса, но бывает, мы скидываемся по такой же сумме вторично. Чтобы стать членом клуба, многочисленных рекомендаций не требуется; достаточно внести вступительный взнос в четыре пенса и заручиться добрым словом хозяина, в котором, впрочем, исходя из собственной выгоды, он никому никогда не отказывает. Надо сказать, что, за исключением меня, члены нашего клуба – люди не бедные; среди них не найдется, пожалуй, ни одного, кто бы за полчаса не сумел собрать четыре пенса; знаю я и таких, кто без особого труда может взять у друзей в долг целых полкроны.

Вот в этот клуб я и направил свои стопы – во-первых, дабы не грызть себя поедом, что нищему философу очень даже свойственно; во-вторых, дабы забыть, что я голоден, и, в-третьих, дабы выпить и утешиться.

Войдя, я обнаружил, что комната полна «отличными ребятами», как изволит выражаться наш хозяин. Здесь были: живший по соседству мистер Диббенз, любивший поспорить о религии; Нед Спангейт, который никогда бы не побрезговал вашими тремя полпенсовиками; доктор Выверт, который весьма успешно лечил от падучей, и мистер Вшей, всегда готовый избавить любую постель от клопов и вшей. Всех вышеназванных джентльменов я хорошо знал, однако было здесь еще человек двадцать, которых прежде мне видеть не доводилось.

Читатель, должно быть, думает, что я стану описывать очередное застолье членов клуба, знакомить его с людьми и привычками, могущими развлечь и удивить. Ничуть не бывало – подобных описаний набралось уже сотни. Мы беседовали и вели себя так, как ведет себя всякий, оказавшийся вечером в клубе; мы обсуждали новости, пили за здоровье друг друга, снимали пальцами нагар со свеч и набивали трубки табаком из общей табакерки. Члены клуба приветствовали друг друга, как это у нас принято. Мистер Кузнечные-Мехи выразил надежду, что мистер Карри-Чесальщик, возвращаясь домой из клуба последний раз, не схватил насморк, на что мистер Карри в свою очередь отвечал, что искренне надеется, что мистер Кузнечные-Мехи-младший излечился от нарывов в горле. Доктор Выверт рассказал нам про члена парламента, с которым он якобы водил дружбу, а мистер Вшей живописал свое знакомство с одним знатным лордом. Некий джентльмен в черном парике и кожаных штанах, сидевший на другом конце стола, пустился рассказывать длинную историю о привидении на Кок-Лейн. Историю эту он вычитал в «Летописце» и теперь делился ею с сидящими с ним рядом и не умевшими читать. Находившийся здесь же мистер Диббенз завел старый как мир спор о религии с философом, евреем-коробейником; что же до президента клуба, то тот принялся уговаривать мистера Кожаных-Дел-Мастера спеть песню. Помимо этих голосов, слившихся в единое целое и составлявших наиболее заметную часть концерта, имелось и еще несколько, так сказать, подыгрывающих голосов: эти люди, напрасно пытаясь перекричать общий гомон, что-то нашептывали на ухо своему соседу, а тот в свою очередь – своему.

Мы часто слышим о том, что в компании люди говорят одновременно. Вот я и решил записать разговор за общим столом слово в слово, по возможности не упуская ничего из того, что говорилось каждым из членов клуба. Необходимо отметить, что джентльмен, который рассказывал про привидение, отличался самым громким голосом из всех, да и история его оказалась самой длинной, чем и объясняется, что его реплики повторяются чаще остальных.

«Так вот, сэр, представляете, привидение трижды громко стучит по спинке кровати… Милорд мне и говорит: “Мой дорогой Вшей, поверьте, нет на свете человека, к которому я питал бы столь…” “…Истинная вера, черт возьми, способна постоять за себя, говорю об этом во всеуслышание… Тихо, сейчас Кожаных-дел-мастер споет нам…” “Девицу юную я встретил по пути…” “Что привело тебя сюда?” – обращается к привидению пастор… На всем пути из Излинггона до харчевни “Бешеная собака”… Черт… Что до Авеля Аптекаря, сэр, то происхождения он самого низкого, даже мой мальчишка подмастерье скорее джентльмен, чем он… Убийство рано или поздно будет раскрыто, и только привидение, джентльмены, способно… Мне ли не знать, черт возьми, ведь мой друг, он всем вам известен, джентльмены, он, слава богу, член парламента, человек слова и чести, уж вы мне поверьте; так вот, не далее как вчера вечером мы с ним смеялись над тем, что… Смерть и проклятие всему его потомству только за то… “Зелен виноград”, – как сказала лиса, не сумев до него дотянуться, и я… я расскажу вам в связи с этим одну историю – животики надорвете. Как-то раз лиса… Послушайте же песню!.. “Девицу юную я встретил по пути, со мной красотка вызвалась идти…” …Привидение, джентльмены, при всем желании не убьешь, да я и не слышал никогда, чтобы хоть одно прикончили, а этому в живот всадили… Клянусь честью, если я не… Мистер Кузнечные-Мехи, пью за ваше здоровье… Будь я проклят, если… Черт… кровь… клопы… огонь… ррраз!.. бах… ох…» Все остальное – сплошной крик, вздор и полное смятение…

Будь я сердит на этих людей за их глупость – и я бы еще долго рассуждал на эту тему. Но увы! Я ведь и сам ничуть не умней их, да и потом, к чему мне сердиться на них лишь потому, что ведут они себя с детской непосредственностью, столь свойственной человеку?! Ступайте по своим клубам, честные труженики, и проведите в свое удовольствие хоть пару часов из двадцати четырех! Будем пить портер и есть кильку, ведь завтра мы все умрем! Написав «кильку», я вспомнил об ужине. Иди же домой, читатель, и ужинай, когда захочешь, а я пойду домой и поужинаю, когда придется.

Джеймс Босуэлл

(1740–1795)

В антологию вошли фрагменты – записи за 1763 год, когда Босуэлл познакомился с Джонсоном, и за 1784 год, когда Джонсон и Босуэлл виделись последний раз, – самой известной книги писателя и юриста, автора дневников, записных книжек и путевых очерков Дж. Босуэлла «Жизнь Сэмюэля Джонсона». Эту книгу принято считать самой блестящей биографией, написанной на английском языке, которая, впрочем, представляет собой, если воспользоваться формулой Лоренса Стерна, не жизнь, а мнения великого человека.

Из книги «Жизнь Сэмюэля Джонсона»

1763

Мистер Томас Дэвис, в прошлом актер, владелец книжной лавки на Расселл-стрит в Ковент-Гардене, рассказывал мне, что Джонсон является его близким другом и часто приходит к нему домой, куда Дэвис не раз приглашал и меня. Увы, по неудачному стечению обстоятельств, нам до сей поры встретиться не доводилось. <…> И вот, наконец, в понедельник 16 мая, когда я, откушав чаю с мистером Дэвисом и его супругой, сидел в задней комнате, в лавку неожиданно вошел Джонсон. Приметив гостя через стеклянную дверь, мистер Дэвис объявил мне о его приближении трагическим шепотом, точно исполнял роль Горацио, предупреждавшего Гамлета о появлении духа его отца: «Принц, смотрите: вот он!»[228] Тут я обнаружил, что портрет Джонсона кисти сэра Джошуа Рейнолдса, где доктор изображен сидящим в кресле в глубоком раздумье вскоре после выхода в свет своего Словаря, имеет поразительное сходство с оригиналом. <…> Мистер Дэвис назвал меня и почтительно представил Джонсону. В этот момент я, признаться, испытал сильнейшее волнение и, вспомнив, что Джонсон недолюбливает шотландцев, о чем давно уже был наслышан, сказал Дэвису: «Только не говорите ему, откуда я родом». «Из Шотландии!» – не преминул, из чистого озорства, вскричать Дэвис. «Мистер Джонсон, – сказал я, – я и в самом деле из Шотландии, но тут уж ничего не поделаешь». Сказано это было в шутку, с единственной целью снискать его расположение, настроить на миролюбивый лад, а вовсе не затем, чтобы уронить в его глазах не только себя, но и свою родину, однако, как видно, реплика моя не удалась, ибо собеседник мой, с той находчивостью, о которой ходили легенды, придрался к выражению «из Шотландии», которое я употребил в значении «родом из Шотландии», и возразил: «Да, сэр, здесь ваших соотечественников хватает, и с этим и в самом деле ничего не поделаешь!» Я был сражен наповал и, когда мы сели, приготовился к дальнейшим нападкам, однако Джонсон обратился к Дэвису: «Нет, каков Гаррик! Отказал мне в контрамарке для мисс Уильямс на том, видите ли, основании, что театр будет полон и контрамарка обойдется ему в три шиллинга!» Улучив момент, чтобы вступить в разговор, я заметил: «Никогда бы не подумал, сэр, что мистер Гаррик может отказать вам в такой безделице». «Сэр, – с суровым видом заметил мой собеседник, – Дэвида Гаррика я знаю намного дольше, чем вы, и рассуждать на эту тему вам не должно». Что ж, быть может, доктор Джонсон был прав, поставив меня на место, – мне, человеку совершенно чужому, не пристало выражать сомнение в справедливости упрека, высказанного его старинному знакомому и ученику[229]. Тут уж я совсем приуныл: все мои надежды завести знакомство с доктором Джонсоном были, казалось, обречены на неудачу. И в самом деле, не будь моя решимость заполучить его в друзья такой непоколебимой, столь резкий прием мог бы охладить меня, удержать от дальнейших попыток сближения. По счастью, однако, я не отступился и был вскоре за свое упорство вознагражден с лихвой, впервые лично услышав суждения доктора Джонсона, некоторые из которых я здесь привожу, опуская вопросы и замечания, их спровоцировавшие.

«Ошибаются те, кто считает, что в частной жизни сочинитель значительнее других людей. Незаурядные черты требуют незаурядных обстоятельств».

«В варварском обществе индивидуальные достоинства имеют значение первостепенное. Большая сила либо большая мудрость представляют для человека немалую ценность. Однако во времена более цивилизованные найдется немало людей, которые ради денег готовы развить в себе любые способности; к тому же возникают и другие преимущества – туго набитого кошелька и звания; достоинства эти отвлекают внимание людей, и они перестают относиться к преимуществам личности и интеллекта с должным уважением. Такова воля Провидения, стремящегося сохранить среди людей равенство». <…>

«Свобода забавляет английский народ и помогает ему сбросить с себя tedium vitae[230]. Когда мясник говорит вам, что его сердце обливается за родину кровью, он знает, что говорит». <…>

Я пришел в восторг от необычайной силы его суждений и пожалел, что вынужден откланяться – у меня назначена была встреча в другом месте. Пару раз за вечер хозяева оставляли нас наедине, и я позволил себе высказать в его присутствии кое-какие суждения, каковые выслушал он вполне любезно, чем доставил мне немалое удовольствие: Джонсон был резок, но не зловреден. Дэвис проводил меня до дверей и, когда я пожаловался ему на чувствительные удары, которые нанес мне великий человек, принялся всячески меня успокаивать: «Не унывайте. Вы, я вижу, ему очень понравились».

Спустя несколько дней я зашел к Дэвису справиться, не будет ли с моей стороны бестактностью нанести мистеру Джонсону визит, явившись к нему на квартиру в Тампле, на что Дэвис ответил, что никакой бестактности тут не видит, – мистер Джонсон, несомненно, будет польщен. И вот, во вторник 24 мая, испытав на себе язвительное остроумие господ Торнтона, Уилкса, Черчилля и Ллойда, с коими провел я утро, я смело отправился к Джонсону. Его квартира располагалась в первом этаже дома номер один по Иннер-Темпл-Лейн, и, входя в дом, я испытал то же чувство, что и доктор Блэр из Эдинбурга, который познакомился с Джонсоном незадолго до меня и говаривал, помнится, что «обнаружил Великана в его логове». <…>

Принял Джонсон меня очень любезно, хотя следует сказать, что и квартира, и мебель, и утреннее платье хозяина вид имели весьма затрапезный. Бежевый его сюртук от времени выцвел, старый свалявшийся ненапудренный парик был ему откровенно мал; воротник рубашки смят, штаны на коленях провисли, черные шерстяные чулки приспущены, а на ногах вместо домашних туфель красовались башмаки без пряжек. Однако, стоило доктору Джонсону заговорить, как неопрятный вид его тут же забылся. У него сидели какие-то джентльмены, которых я не запомнил, и когда они ушли, поднялся было и я, однако он сказал: «Нет, не уходите». «Сэр, – сказал я, – не хочу вас обременять. Вы проявляете великодушие, позволяя мне сидеть здесь и слушать вас». Этот комплимент, который я сделал со всей искренностью, как видно, пришелся ему по душе, и он ответил: «Сэр, я благодарен всякому, кто меня навещает». Вот что сохранилось в моих записях о нашей тогдашней беседе.

«Зачастую безумие проявляется в отклонениях от принятых норм поведения. Стало ясно, что мой бедный приятель Смарт повредился умом, когда он начал падать на колени прямо на улице и молиться на виду у всех. И хотя, по логике вещей, куда большее безумие – не молиться вообще, чем молиться так, как это делал Смарт, боюсь, на свете так много людей, которые не молятся вовсе, что никому не придет в голову усомниться в их разуме». <…>

«Человечество (продолжал Джонсон) питает нескрываемую неприязнь к интеллектуальному труду; мы предпочитаем оставаться невежественными, лишь бы не обременять себя знаниями, даже самыми поверхностными».

«Мораль нашего поступка целиком зависит от мотива, которым мы, совершая этот поступок, руководствуемся. Если я швырну нищему полкроны с намерением выбить ему глаз, а тот поймает монету и купит себе на эти деньги съестного, физическое воздействие моего поступка можно считать положительным, однако с моральной точки зрения он гадок. То же и с религиозными отправлениями. Если мы совершаем их по привычке, не желая угодить Господу, они ничего нам не дадут. Те же, кто совершает их по иным мотивам, “уже, как говорит Спаситель, получают награду свою”»[231]. <…>

Когда я поднялся во второй раз, доктор Джонсон вновь уговорил меня остаться, что я и сделал.

Он сообщил мне, что обычно выходит из дому в четыре пополудни и редко возвращается раньше двух ночи. Я взял на себя смелость полюбопытствовать, не находит ли он, что живет неправильно, что к своему огромному дарованию он мог бы отнестись более бережно, с чем он согласился, признав, что это и впрямь дурная привычка. Просматривая сейчас записи тех лет, я поражаюсь, что, побывав у него в доме впервые, я позволил себе держаться с ним столь свободно, он же отвечал на мои вопросы с величайшей терпимостью.

Прежде чем мы расстались, он любезно пообещал как-нибудь вечером нанести мне ответный визит и на прощанье сердечно пожал мне руку. Излишне говорить, что я испытывал огромное воодушевление оттого, что завязал знакомство, к которому так давно стремился. <…>

Наша следующая встреча состоялась лишь в субботу 25 июня, когда я, обедая у Клифтона в Бутчер-Роу, вдруг, к удивлению своему, увидел, как в комнату входит Джонсон и садится за соседний столик. <…>

Джонсон меня не заметил, однако после обеда я подошел к нему, и он дал согласие встретиться со мной вечером в «Митре». Я зашел за ним, и мы отправились туда в девять. Мы отлично поужинали, выпили портвейна – в те годы Джонсон мог один выпить целую бутылку. Гулкое, точно в церкви, эхо голосов, величественная осанка и манеры прославленного Сэмюэля Джонсона, необыкновенные мощь и точность его языка, а также гордость оттого, что я нахожусь в его обществе, – все это вызывало во мне чувства самые возвышенные, никогда прежде не испытывал я такого душевного подъема. Вот что я записал в своем дневнике в тот вечер. <…>:

«Колли Сиббера, сэр, болваном никак не назовешь; однако, посягнув на слишком громкую славу, он подвергался риску потерять и то уважение, на которое вправе был рассчитывать[232]. Его друзья говаривали, что он нарочно писал плохие оды, но это не так; Сиббер трудился над ними много месяцев и за несколько лет до смерти показал мне одну из них с большой озабоченностью. Ему хотелось, чтобы ода читалась как можно лучше, я внес кое-какие поправки, однако он остался от них не в восторге». <…> «Сэр, я не считаю Грея[233] первоклассным поэтом. Воображение у него бедновато, да и стиль хромает. На меня его хваленая загадочность впечатления не производит. В “Элегии на сельском кладбище” есть несколько удачных образов, но то, что принято считать его великими творениями, мне не по душе». <…>

Будучи наслышан о его религиозном фанатизме, я был приятно удивлен, услышав от него весьма передовую мысль <…>: «По-моему, сэр, все христиане, будь то католики или протестанты, сходятся в главном, различия же между ними весьма несущественны и характер носят скорее политический, чем религиозный». <…>

Поскольку доктор Оливер Голдсмит будет появляться в этом повествовании часто, попытаюсь дать моему читателю некоторое представление о том, что собой представляет сей весьма колоритный персонаж. Он был выходцем из Ирландии и в дублинском колледже Святой Троицы учился одновременно с Бёрком, однако тогда больших надежд не подавал, что, впрочем, не мешало ему заметить однажды, что, «хотя в математике, которая была в колледже Святой Троицы в большой чести, я ничем себя не проявил, оду Горация могу переложить на английский язык лучше любого другого». В дальнейшем Голдсмит изучал физику в Эдинбурге и на континенте и, как я слышал, сумел обойти всю Европу пешком в значительной степени потому, что в соответствии с тогдашними обычаями европейских университетов имел право не только стать соискателем, но и в случае успеха рассчитывать на премию величиной в крону, в связи с чем я заметил однажды доктору Джонсону, что в Европе Голдсмит заявил о себе как о «соискателе приключений». Затем он вернулся в Англию и подвизался сначала привратником в какой-то частной школе, затем служил корректором, сочинял рецензии, стал пописывать в газеты. Человек достаточно дальновидный, он старался как можно больше времени проводить в обществе доктора Джонсона, что немало способствовало развитию его дарований. Мне, да и многим другим, представляется, что Голдсмит стремился перенять многие черты Джонсона, однако до его уровня, естественно, не дотягивал. <…> Его ум походил на плодородную, но невспаханную землю. Все, что в эту землю попадало, давало быстрые, но чахлые всходы. Глубоких корней в этой земле не водилось. Столетние дубы там не произрастали, зато издающие нежный аромат цветы мгновенно распускались и весело тянулись к солнцу. Принято было считать, что Голдсмит не более чем пустой болтун, однако это действительности не соответствовало. Да, его, несомненно, отличала та скороспелость в мыслях, которая вообще свойственна его соотечественникам и вызывает порой забавные недоразумения. Он принадлежал к тем, кого французы называют обыкновенно «un étourdi»[234], и из тщеславия и непреодолимого желания обратить на себя внимание любой ценой пускался он часто в рассуждения на темы, о которых не имел ни малейшего представления. Он был невелик ростом, с виду довольно вульгарен, и школярские замашки его вызывали у истинных джентльменов неуловимое чувство брезгливости. Всякий, кому удалось хоть как-то выделиться, вызывал у него сильнейший приступ зависти. Например, путешествуя по Франции в обществе двух юных дам и их матери, он пребывал в постоянном раздражении оттого, что им уделяется больше внимания, чем ему. В другой раз на представлении кукольного театра Фанточини в Лондоне, когда сидевшие с ним рядом оценили, с какой ловкостью кукла мечет копье, Голдсмит, не выдержав, что похвалы расточаются не ему, с горячностью воскликнул: «Подумаешь! У меня бы получилось ничуть не хуже!»

Мне кажется, человек он был совершенно бессистемный, а потому поведение его с трудом поддается анализу; в то же время это была широкая, благородная натура, и когда у него водились деньги, он сыпал ими направо и налево. Вымысел он всегда ставил выше факта. Когда имя его стало появляться в печати, он заявил, что у него есть брат, настоятель собора в Дарэме, – вымысел столь очевидный, что остается лишь удивляться, каким неосмотрительным человеком надо быть, чтобы на него отважиться. В то время он хвастался мне, с какой легкостью способен заработать деньги сочинительством, что, до известной степени, соответствовало действительности, хотя пример, который он мне привел, был ложью от начала до конца. Голдсмит заявил, что продал свой роман, это был «Векфильдский священник», за четыреста фунтов. Доктор Джонсон, однако, сообщил мне, что это он пристроил роман Голдсмита и получил за него не четыреста фунтов, а шестьдесят. «Для того времени (сказал Джонсон) и это были деньги немалые, ведь тогда слава Голдсмита еще не была столь громкой, как впоследствии, после его “Путешественника”[235], и надежды книготорговца на прибыль были столь призрачны, что он счел за лучшее спрятать рукопись до времени у себя и пустил ее в дело только после того, как “Путешественник” вышел из печати. Вот тогда за “Священника” уже можно было кое-что выручить». <…>

Привожу историю о том, как Джонсон помог Голдсмиту продать этот роман, со слов самого Джонсона:

«Получаю как-то утром записку от бедняги Голдсмита; жалуется, что хандрит, что ко мне прийти не в силах, и умоляет, чтобы я поскорее пришел к нему сам. Передаю ему с посыльным гинею и велю сказать, что скоро буду. Одеваюсь, прихожу – и что же: хозяйка квартиры держит его под домашним арестом за долги, отчего он пребывает в совершеннейшем бешенстве. Гинею мою он, как видно, уже пустил в дело: перед ним на столе стояла початая бутыль мадеры и стакан. Затыкаю бутылку пробкой, успокаиваю его как могу и завожу разговор о том, как выйти из создавшегося положения. Тут он говорит, что у него готов роман, и в подтверждение своих слов извлекает рукопись. Пробегаю глазами несколько страниц, вижу ее несомненные достоинства, говорю квартирной хозяйке, что скоро вернусь, и отправляюсь прямиком к книготорговцу, которому и продаю рукопись за шестьдесят фунтов. Приношу Голдсмиту деньги, и он расплачивается с домовладелицей, честя ее при этом последними словами за то, что она так дурно с ним обошлась».

Моя следующая встреча с Джонсоном состоялась в пятницу первого июля, когда мы с ним и доктором Голдсмитом ужинали в «Митре». К тому времени я уже был достаточно хорошо знаком с Голдсмитом, который в джонсоновом созвездии был почитаем как одна из самых ярких звезд. В то время Голдсмит относился к Джонсону с истинным подобострастием, ибо собственная литературная репутация не вознесла еще его на ту высоту, когда у него могло возникнуть желание конкурировать со своим великим учителем. <…>

Исключительно из любви к парадоксам Голдсмит в тот вечер заметил, что «знания как таковые лишены смысла, ибо они часто становятся источником несчастий», на что Джонсон возразил: «Вполне могу допустить, сэр, что знания в отдельных случаях и впрямь могут стать причиной несчастья. Однако, в целом, знания per se[236] – это цель, к которой должен стремиться каждый, хотя, быть может, достижение этой цели и сопряжено с тяжким трудом».

Во вторник 5 июля я вновь посетил Джонсона, который сообщил мне, что прочитал стихи весьма плодовитого литератора <…> Джона Огилви, пресвитерианского священника из Шотландии, и не нашел в них «ни одной плодовитой мысли». Босуэлл: «В его стихах нет воображения, сэр?» Джонсон: «Отчего же, сэр, воображение в его стихах есть, но оно целиком заёмное. У Огилви нет решительно ничего своего. Сколько раз мы уже встречали невинность, облаченную “в белоснежные покровы”, и луга, “убранные разноцветным ковром”!»

Когда мы заговорили о Лондоне, он заметил: «Сэр, если вы желаете получить представление о величии этого города, то не следует довольствоваться видом его огромных улиц и площадей, вместо этого советую вам изучить бесконечное число маленьких улочек, переулков и двориков. Величие Лондона не в помпезных зданиях, но в многообразии и пестроте стесненного человеческого существования»[237]. Меня же часто забавляла мысль о том, каким разным видится Лондон разным людям. Тот, кто преследует какую-то цель, рассматривает город исключительно как средство для достижения этой цели. Политик видит в Лондоне место, где заседает правительство; скотовод – огромный рынок для продажи скота; коммерсант – биржу, на которой делаются деньги; театрал – гигантскую сцену, где одновременно ставится великое множество спектаклей; повеса – средоточие таверн и ярмарку женщин легкого поведения; для человека же думающего город этот вмещает в себе всю человеческую жизнь во всем ее многообразии; жизнь, созерцание которой поистине неисчерпаемо. <…>

В тот вечер (в среду 6 июля. – А. Л.) моими гостями в «Митре» были доктор Джонсон, доктор Голдсмит, мистер Томас Дэвис, ирландец мистер Экклз, приятному знакомству с которым я был обязан мистеру Дэвису, и преподобный мистер Джон Огилви, который давно мечтал оказаться в обществе моего знаменитого друга; я же гордился тем, что имею возможность продемонстрировать соотечественникам дружеские чувства, которые питает ко мне доктор Джонсон.

Голдсмит, как обычно, из кожи вон лез, чтобы «блеснуть», и принялся, пустившись в жаркий спор с Джонсоном, оспаривать хорошо известную статью английской конституции: «Король не способен поступить плохо». «То, что ошибочно с точки зрения морали, не может быть безошибочно с точки зрения политики, – заявил я, – а потому, коль скоро король, осуществляя свою королевскую власть, отдает приказы, которые становятся причиной дурных дел, можно с полным основанием утверждать, что поступить плохо он способен». Джонсон: «Сэр, вы не учитываете, что в нашей конституции, в соответствии с заложенными в ней принципами, король представляет верховную власть; он – надо всем, и нет той власти, которой бы он подчинялся. А потому, когда мы говорим, что король не способен поступить плохо, мы разумеем, что дурные дела исполнителей не должны приписываться монарху. Зло можно искоренить, лишь наказывая его непосредственных носителей. Король, при всей его безграничной власти, не может заставить судью несправедливо осудить человека – а стало быть, и спрос не с короля, а с судьи. Конституции создаются большей частью ради общего блага, хотя исключения порой и случаются. В связи с чем целесообразнее, чтобы у нации была верховная законодательная власть, хотя ею порой и злоупотребляют. Кроме того, сэр, имеется и еще одно немаловажное соображение: если злоупотребление властью особенно велико, сама Природа восстанет и, заявив о своих непреложных правах, ниспровергнет продажную политическую систему».

«Историк (сказал он) не должен обладать огромным талантом, ибо в историческом сочинении истинная мощь человеческого рассудка бездействует. Историк оперирует фактами, потому в его сочинениях и нет применения вымыслу. В богатом воображении историку необходимости нет; историческому труду оно потребно не более, чем низшим поэтическим жанрам. Если историк возьмется за дело должным образом, то ничего, кроме проницательности, точности и чувства стиля, ему не потребуется». <…>

В субботу 9 июля я обнаружил Джонсона в окружении целого сонма почитателей и записи его беседы не вел. Четырнадцатого же числа мы провели вечер наедине в «Митре». <…>

О тех, кто отрицает истинность христианского учения, он сказал: «Отрицать легче всего. Задайся какой-нибудь человек целью усомниться в наличии на столе соли – и вам ни за что бы не удалось его переубедить. Давайте попробуем разобраться. Положим, я отрицаю, что Канада взята[238], и могу подтвердить свою точку зрения рядом весьма убедительных доводов. Французы ведь народ гораздо более многочисленный, чем мы, и маловероятно, чтобы они дали нам завоевать Канаду. В то же время правительство заверило нас, причем совершенно официально, через “Газетт”[239], что Канада взята. Но ведь войной в Америке правительство ввергло нас в тягчайшие расходы, и в его интересах убедить нас, что наши денежки потрачены не зря. В то же время факт захвата Канады могут подтвердить тысячи людей, которые в захвате участвовали. Но ведь люди эти еще более, чем правительство, заинтересованы в том, чтобы обмануть нас. Они не хотят, чтобы вы думали, будто французы побили их; они хотят убедить вас, что это они побили французов. Теперь представьте, что вы отправились за океан и обнаружили, что Канада и впрямь наша. И что с того? Вы убедили себя – но не нас; когда вы вернетесь домой и расскажете нам то, что видели, мы и вам не поверим. Мы скажем, что вас подкупили. И все же, сэр, несмотря на все эти весьма весомые аргументы, мы ведь не сомневаемся, что на самом деле Канада принадлежит нам. Об этом свидетельствует сумма представленных доказательств. Судите сами, намного ли убедительнее доказательства истинности христианства?»

«Праздность – это болезнь, с которой надобно бороться; однако я бы не рекомендовал следовать какому-то определенному плану. Сам я никогда не мог работать в соответствии с намеченным планом более двух дней кряду. Человек должен читать лишь то, что ему нравится, – то же, что он читает по необходимости, пользы не принесет. Молодому человеку надобно читать пять часов в день – только тогда он превзойдет науки».

В беседе с ним атмосфера обыкновенно царила столь непринужденная, что в тот вечер я позволил себе завести разговор о нападках, которым он подвергался за то, что принял пенсию Его величества[240]. «Чего стоят все эти разговоры, сэр! – воскликнул он, смеясь от души. – Я принял пенсию, пожалованную мне за мои литературные заслуги, однако остался таким же, каким был раньше, своими принципами я не поступился. Верно, теперь я не могу поносить Ганноверскую династию, не вправе пить за здоровье короля Якова вино, которое покупаю на деньги короля Георга[241]. Но, сэр, по-моему, как бы ни было велико удовольствие поносить Ганноверскую династию и пить за здоровье короля Якова, удовольствие это с лихвой окупается тремястами фунтами в год!» <…>

Я описал ему одного наглеца из Шотландии, который, изображая из себя дикаря, бросал вызов всем государственным учреждениям без разбора. Джонсон: «В его поведении нет ничего удивительного, сэр. Он хочет дать о себе знать, только и всего. Такие, как он, готовы есть из свиного корыта, лишь бы вы пялились на них и призывали одуматься. Оставьте его, перестаньте обращать на него внимание – и он вскоре уймется».

Я добавил, что этот же джентльмен полагает, будто между добродетелью и пороком нет никакой разницы. Джонсон: «Что ж, сэр, если прохвост этот говорит не то, что думает, значит, он лжет, и это не делает ему чести. Если же он и в самом деле убежден, будто между добродетелью и пороком нет никакой разницы, то следует после его ухода пересчитать чайные ложечки».

Джонсон посоветовал мне вести ежедневный дневник и записывать туда все, без каких бы то ни было ограничений, присовокупив, что дневник – отличное литературное упражнение и что, когда подробности выветрятся из памяти, он будет доставлять мне особенно большое удовольствие. <…> Джонсон сказал также, что дневник следует вести втайне, – ведь найдется же у меня близкий друг, который предаст его огню в случае моей смерти. Благодаря привычке вести дневник (добавил он) я сумею сохранить для потомства массу забавных историй, которые в противном случае обязательно бы забылись. На это я возразил, что, к сожалению, в дневнике моем слишком много незначительных мелочей. Джонсон: «Сэр, для столь мелкого существа, каким является человек, мелочей быть не может. Только изучая мелочи жизни, мы постигаем великое искусство поменьше страдать и побольше радоваться».

Во вторник 18 июля я застал Джонсона в обществе сэра Томаса Робинсона, оба пребывали в отличном расположении духа. Сэр Томас сказал, что прусский король[242] считает себя воином, музыкантом и литератором. Джонсон: «Что ж, для одного человека неплохо, сэр. Что до его литературных опытов, то со стихами его я не знаком, проза же никуда не годится; мальчишка слуга Вольтера, служивший ему переписчиком, написал бы, поверьте, ничуть не хуже. Тот же слог, те же краски». Побывав в Фернее, я пересказал эту историю Вольтеру, чтобы хоть как-то примирить его с Джонсоном, которого француз, вполне в английской манере, именовал не иначе как «суеверной собакой». Услышав столь резкую критику в адрес Фридриха Великого, с которым отношения у него тогда были довольно натянутыми, Вольтер неожиданно воскликнул: «Этот Джонсон честный малый!»

В среду 20 июля доктор Джонсон, мистер Демпстер и дядя мой доктор Босуэлл, случившийся в ту пору в Лондоне, ужинали у меня. Джонсон: «Жалость не свойственна человеку. Дети всегда жестоки. Дикари всегда жестоки. Жалость достигается развитием разума. Только вознамерившись утешить человека, мы проникаемся к нему жалостью. Когда я спешу на обед к другу и, поторопив кучера, замечаю, что он стегает лошадей, мне может быть неприятно оттого, что животным причиняют боль, однако я вовсе не хочу, чтобы кучер перестал их стегать. Напротив, сэр, я хочу, чтобы он ехал столь же быстро и дальше». <…>

Трактат Руссо о неравенстве[243] был в то время модной темой, в связи с чем мистер Демпстер заметил, что богатство и звания не имеют значения для мудрого человека, ценить он должен только личные качества. Джонсон: «Если б человек был дикарем, живущим в лесу, в полном одиночестве, замечание ваше нельзя было бы не признать справедливым; однако в цивилизованном обществе мы все зависим друг от друга и счастье наше во многом зависит от доброго отношения к нам окружающих. В цивилизованном обществе, сэр, уважают не ум, а звания и богатство. Человека в хорошем сюртуке принимают лучше, чем в плохом. Сэр, вы вправе задаться вопросом, почему так происходит. Но вопрос ваш останется без ответа, ибо так уж устроен мир. Разбейте собор Святого Павла на мельчайшие частицы и рассмотрите каждую частицу в отдельности; ни одна из них, разумеется, ни к чему не пригодна, но сложите их вместе – и вы получите собор Святого Павла. То же и с человеческим счастьем, которое состоит из множества составляющих, каждая из которых совершенно не существенна. В цивилизованном обществе личные заслуги пригодятся вам куда меньше денег. Вы можете провести эксперимент, сэр. Ступайте на улицу и одному прохожему прочтите лекцию о нравственности, а другому дайте шиллинг – и вы увидите, который из двух зауважает вас больше. Если все ваши желания сводятся лишь к тому, чтобы поддержать в себе жизнь, сэр Уильям Петти[244] назначит вам пособие в три фунта ежегодно; времена сейчас изменились – пусть будет шесть фунтов. На эти деньги вы сможете прокормиться, укрыться от дождя и холода и даже приобрести вполне сносный сюртук – из воловьей шкуры, разумеется. Так вот, сэр, все прочее человеку необязательно и потребно лишь для того, чтобы добиться большего уважения от таких же, как и он сам. И если шестьсот фунтов в год дают человеку более высокое положение и, натурально, больше счастья, чем шесть фунтов, то эта же пропорция сохранится и при годовом доходе в шесть тысяч и так дальше до бесконечности. Верно, человек с большим достатком может оказаться менее счастливым, чем тот, у кого достаток поменьше, однако проистекает это вовсе не оттого, что у него большое состояние, ибо, coeteris paribus[245], тот, кто богат в цивилизованном обществе, должен быть счастливее, чем тот, кто беден, ведь богатство, если использовать его должным образом (если же нет, виноваты мы сами), дает огромные преимущества. Деньги как таковые бессмысленны; весь смысл их в том, чтобы с ними расставаться. Руссо, как и прочих парадоксалистов, тянет, точно детей, на все новое. В бытность свою мальчишкой я тоже всегда пытался доказать недоказуемое, ибо это лучший способ прослыть оригинальным. Сэр, нет более убедительных аргументов, чем те, которые приводятся, дабы развенчать богатство и положение в обществе. Взять, к примеру, воровство; почему воровство считается преступлением? – вопрошаем мы. Ведь если считать, что собственность часто приобретается нечестным путем, а то, что незаконно добыто, незаконно и хранить, – в чем, спрашивается, состоит вина человека, который отбирает собственность у другого человека? К тому же, сэр, когда задумываешься над тем, как дурно многие распоряжаются нажитым и насколько лучше им может распорядиться вор, – воровство поневоле представляешь занятием вполне благовидным. А между тем, сэр, опыт человечества свидетельствует, что воровство во все времена считалось делом настолько подлым, что за него вешали беспощадно. Когда я бедствовал в этом городе, то и сам любил порассуждать о преимуществах бедности – это, впрочем, не мешало мне сокрушаться, что у меня пустые карманы. Сэр, все аргументы, которые выдвигаются, дабы доказать, что бедность не порок, неопровержимо свидетельствуют об обратном: бедность – порок, тяжкий порок. Вы никогда не встретите человека, который взялся бы убедить вас, что состоятельный человек бывает очень счастлив. Напротив, мы только и слышим разговоры о том, как несчастен должен быть король, – и тем не менее все мы хотели бы оказаться на его месте». <…>

На замечание мистера Демпстера, который заявил, что человеку следует воздавать должное лишь за истинные заслуги, Джонсон отреагировал следующим образом: «Вы были бы правы, сэр, если б можно было определить, какие заслуги истинные, а какие нет. Воздавай мы каждому по истинным заслугам, и мы бы очень скоро оказались перед необходимостью делить истинные заслуги на “более истинные” и “менее истинные”. Если б все почести были отменены и наступило равенство, сильнейшие не долго бы с этим мирились, попытавшись добиться преимущества посредством физической силы. А потому, сэр, коль скоро субординация для общества необходима, а стремление к превосходству опасно, человечество, то бишь все цивилизованные нации, договорилось неуклонно следовать следующему принципу. Всякий человек довольствуется тем положением, какое он либо наследует, либо приобретает в связи с определенными назначениями. Субординация немало способствует человеческому счастью. При всеобщем равенстве животные утехи были бы нашей единственной радостью». На это я сказал, что придаю положению в обществе значение столь большое, что, получи я приглашение отобедать в один день и час с герцогом Корнуэльским и с величайшим английским гением, – я бы не знал, кому из них отдать предпочтение. «В самом деле, сэр, – заметил Джонсон, – если б никто не узнал, с кем вы обедали, вы бы, вероятнее всего, предпочли отобедать в обществе величайшего английского гения; однако, дабы приобрести вес в обществе, следует, вне всяких сомнений, обедать с герцогом Корнуэльским. Из числа ваших знакомых девять человек из десяти, в том числе и величайший английский гений, зауважают вас куда больше, если вы предпочтете обед у герцога».

На следующее утро я застал его в одиночестве; и вот что мне удалось за ним записать <…>: «Юм и другие новоявленные скептики[246] – люди тщеславные, они стремятся потворствовать своим прихотям любой ценой. Истина не способна утолить ненасытный аппетит их тщеславия, поэтому они и предпочитают ложь. Истина, сэр, – это корова, которую эти люди доить неспособны, вот они и пытаются доить быка. Если б я позволил себе удовлетворить свое тщеславие ценой истины, то приобрел бы, пожалуй, невиданную славу. Все аргументы, которые Юм выдвигает против христианства, приходили мне в голову задолго до того, как он взялся за перо. Помните: после того, как истина доказана, некоторые частные оговорки поколебать ее неспособны. Человеческий ум столь ограничен, что он не в состоянии охватить предмет всесторонне, а потому контраргументы возникают всегда и по любому поводу. Одно дело возражения против plenum[247], и совсем другое – против vacuum[248]». <…>

Вечером того же дня мистер Джонсон и я отправились ужинать в кофейню «Голова турка» на Стренде. «Мне нравится это заведение (сказал он), ибо хозяйка – женщина весьма достойная, да и дела у нее идут не лучшим образом».

«Сэр, я предпочитаю водить знакомство с молодыми людьми, ибо, во-первых, мне не хочется думать о том, что я старею, а во-вторых, юные знакомые, если уж они заводят дружбу, то на более долгий срок; вдобавок, сэр, у молодых больше достоинств, чем у стариков; в них больше благородства и широты. Люблю молодежь: в них больше остроты, юмора, чем было у нас, они лучше знают жизнь, хотя и не любят учиться так, как учились в их возрасте мы. В молодости, сэр, я читал запоем. Грустно это сознавать, но в восемнадцатилетнем возрасте я знал почти столько же, сколько сейчас. Верно, суждения мои были не столь проницательны, как теперь, однако фактов я знал ничуть не меньше. Хорошо помню, как в бытность мою в Оксфорде один пожилой джентльмен сказал мне: “Молодой человек, не расставайтесь с книгой, набирайтесь знаний сейчас – с возрастом чтение из удовольствия превратится в обузу”». <…>

В четверг, 28 июля, мы вновь ужинали наедине в «Голове турка». Джонсон: «У Свифта репутация более высокая, чем он того заслуживает. Его сильная сторона – здравый смысл; юмор же, хоть и хорош, особенно не впечатляет. Сомневаюсь, что “Сказку бочки” сочинил он; Свифт никогда не признавал эту вещь своей, да и написана она не в его стиле».

«У Томсона[249], мне кажется, больше, чем у других, развито чувство поэтического. Все вокруг видится ему в свете его любимого занятия. Даже на эти две свечи он бы взглянул глазами поэта».

«Не правда ли, N весьма остроумен, сэр?» Джонсон: «Я бы этого не сказал. Он постоянно силится сострить, да неудачно. Для меня же наблюдать за тем, как остроумец безуспешно пытается вызвать смех у окружающих, – это все равно что видеть, как прохожий безуспешно пытается перепрыгнуть через канаву. И тот и другой падают: второй – в лужу, первый – в наших глазах».

Он от души посмеялся, когда я напомнил ему его собственные слова о мистере Томасе Шеридане[250], которые Фут[251] не без удовольствия сделал достоянием гласности: «Да, сэр, Шерри глуп, глуп от природы, однако за то время, что мы его знаем, он не тратил времени даром – ведь такой непроходимой глупости в мире не существует». Джонсон: «Что ж, я воздал ему по заслугам. Шеридан (добавил он) меня на дух не переносит; я же не переношу его пустословия. Я задаю ему вопрос в лоб: “К чему все ваши поучения?” К тому же, сэр, какое влияние могут оказать жалкие потуги мистера Шеридана на язык нашей великой страны?[252] Это все равно что жечь грошовую свечу в Дувре в надежде, что свет от нее виден будет в Кале». <…>

Разговор наш принял характер более отвлеченный. Джонсон: «Человеческий опыт постоянно противоречит теории и является величайшим испытанием истины. Система, которая зиждется на открытиях многих великих умов, всегда обладает большей силой, чем то, что является продуктом одного ума, каковой сам по себе способен на очень немногое. В мире не может быть книги беднее (каких бы усилий она не стоила своему создателю), чем та, что не вобрала в себя опыт предшествующих сочинителей. Французские авторы поверхностны оттого, что полагаются исключительно на силу собственного, весьма незначительного интеллекта.

Что же до христианства, сэр, то, помимо убедительных свидетельств существования Христа, в пользу этого вероучения говорит и то, сколько великих умов, после долгих размышлений, убеждались в его правоте. Гроций[253] был человеком весьма проницательным, юристом, привыкшим взвешивать все за и против, – однако убедился в истинности христианства и он. А ведь Гроций отнюдь не был затворником, это был светский человек, к религии вовсе не расположенный. Сэр Исаак Ньютон начинал безбожником, а кончил жизнь убежденным христианином». <…>

В субботу, 30 июля, мы с доктором Джонсоном сели в ялик в Темпл-стэрз и отправились в Гринвич. Я спросил его, считает ли он, что для получения хорошего образования греческий и латынь необходимы. Джонсон: «Вне всяких сомнений, сэр, ибо те, кто знает древние языки, имеют неоспоримое преимущество над теми, кто ими не владеет. Просто удивительно, как меняются люди под воздействием образования, в том числе и те, чья жизнь с науками вроде бы никак не связана». «И тем не менее (сказал я) люди необразованные прекрасно живут и делают успехи». Джонсон: «Происходит это в тех случаях, когда образование не приносит им никакой пользы; к примеру, этот юноша на веслах прекрасно доставит нас до цели, хотя и не сможет спеть песнь Орфея аргонавтам, которые были первыми моряками. Что бы ты дал, дружок, – обратился он к гребцу, – чтобы узнать про аргонавтов?» – «Сэр (отвечал юноша), я бы отдал все, чем располагаю». Джонсону ответ очень понравился, и мы заплатили гребцу вдвое против обещанного, после чего доктор Джонсон, повернувшись ко мне сказал: «Сэр, тяга к знаниям – естественное человеческое свойство, и каждый человек, если только ум его не развращен, готов ради овладения знаниями отдать все, что имеет». <…>

Ранним утром в пятницу, 5 августа, мы выехали в почтовой карете в Харидж[254]. По дороге разговорились с пожилой полной дамой и юным, весьма словоохотливым голландцем. В трактире, где мы все вместе обедали, дама заметила, что сделала все возможное, чтобы дать своим детям хорошее образование, и заставляла их трудиться с утра до ночи. Джонсон: «Как жаль, сударыня, что вы не дали образования и мне. Я прожил праздную жизнь»[255]. – «Я убеждена, сэр (возразила наша спутница), что это не соответствует действительности». Джонсон: «И тем не менее, сударыня, дело обстоит именно так. Этот джентльмен (он указал на меня) тоже ведет праздную жизнь. Он бил баклуши в Эдинбурге. Отец послал его в Глазго, где он продолжал бить баклуши. Потом он приехал в Лондон, где опять же бил баклуши, а теперь собирается в Утрехт, где будет бить баклуши с еще большим усердием». Когда мы остались одни, я с укоризной поинтересовался, как мог он так меня опозорить. Джонсон: «Будет вам! Они же вас прежде никогда не видали и давно обо всем позабыли!» <…>

В тот вечер за ужином он с необычайным смаком принялся рассуждать о еде. «Есть люди (сказал он), которым безразлично, что они едят. Я же к своему брюху отношусь с большим почтением и всячески стараюсь ему угодить. По-моему, тот, кто не способен позаботиться о собственном животе, не способен позаботиться и ни о чем другом». В этот момент Джонсон казался мне John Bull philosophe[256], он говорил не только совершенно серьезно, но и с невероятным воодушевлением. Впрочем, мне не раз приходилось слышать, как он с нескрываемым презрением отзывался о людях, которые не знают удержа в еде, и 206-й номер его «Рэмблера»[257] – это блестящая инвектива против обжорства. Однако собственные его привычки расходились с теми взглядами, которые он на эту тему высказывал. Я не встречал ни одного человека, который бы знал толк в еде так, как доктор Джонсон. Стоило ему сесть за стол, и он мгновенно забывал обо всем, кроме еды; взгляд его был неотрывно устремлен в тарелку, и он никогда (исключение составляли лишь трапезы в кругу наиболее почтенных особ) не произносил ни слова и даже не обращал внимания на сказанное за столом, покуда полностью не удовлетворял свой аппетит, каковой был столь велик и необуздан, что во время еды вены у него на висках раздувались, а на лбу выступал обильный пот. <…>

* * *

Господину Босуэллу, à la cour de l’Empereur[258],

Утрехт

Дорогой сэр,

то, что до сей поры не получили Вы от меня ни одного письма, вовсе не означает, что Вы забыты или же что Вами преступно пренебрегли. Я люблю видеться с друзьями, люблю получать от них вести, беседовать с ними и о них – однако же заставить себя писать им стоит мне немалых усилий. <…> Вы, вероятно, желаете знать, какие науки я бы рекомендовал Вам. Опущу теологию, ибо попытаться узнать волю Божью надобно, на мой взгляд, каждому. А потому назову лишь те науки, коими мы вправе заняться или же пренебречь по собственному усмотрению; из них я бы в первую очередь, вслед за Вашим батюшкой, назвал гражданское право и древние языки, изучать которые Вы вознамерились сами. Постарайтесь, если только не переезжаете постоянно с места на место, сидеть за книгами каждый день по нескольку часов кряду. Рассредоточенность, на которую Вы сетуете, – это не что иное, как брожение ума, который топчется на перепутье целей и меняет направление в зависимости от того, какая цель представляется ему в данный момент более предпочтительной. Если же Вам удастся разжечь в уме Вашем сильное желание, если стремление добиться совершенства, овладеть предметом, Вас интересующим, станет преобладающим, рассеянность Ваша исчезнет без следа, не оказав никакого воздействия на Ваше поведение и не оставив никакого следа в Вашей памяти.

В душе каждого человека таится желание выделиться, что дает нам право сначала надеяться, а потом и уверовать в то, что Природа одарила нас чем-то особенным, несвойственным остальным. Вследствие этого тщеславия один преисполняется отвращением, другой желаниями, и со временем желания эти входят в привычку, становятся неуправляемыми; то, что раньше было не более чем игрой ума, становится теперь наваждением, целиком подчиняет нас себе. Всякое наше желание – это змея за пазухой, которая, покуда ей холодно, безвредна; но, стоит ей согреться, как она начинает жалить. <…>

Пусть же все эти причуды, иллюзорные и разрушительные, перестанут довлеть над Вами, руководить Вашими помыслами. Будьте же решительны и последовательны; выбирайте и будьте Вашему выбору верны. Если Вы сядете за книгу сегодня, тем больше вероятности, что за чтением Вы проведете и весь завтрашний день; не ждите, что победа дастся Вам легко, преодолеть распущенность не так-то просто. Решимость порой расслабляется, усердие притупляется; пусть, однако ж, случайные неудачи или колебания, мимолетные или длительные, не приводят Вас в уныние. Подобные слабости свойственны человеку. Начинайте сызнова, на том самом месте, где Вы остановились, и постарайтесь избежать соблазнов, довлевших над Вами прежде. <…>

Остаюсь, дорогой сэр, преданный Вам

Сэм. Джонсон.

Лондон, декабря 8-го числа, 1763 года

1784

<…> Я осуществил свое намерение поехать в Лондон и вернулся в Оксфорд в среду, 9 июня, в надежде провести некоторое время в Пемброк-колледже[259]. Джонсона мое возвращение очень обрадовало. <…>

О католичестве он сказал: «Если вы примете католичество, вас не станут расспрашивать о причинах вашего обращения. Дело в том, что среди католиков нет ни одного разумного человека, который бы верил в постулаты Римско-католической церкви. Впрочем, справедливости ради надо признать, что в их вере есть немало притягательного. Если хороший человек всей душой верит в Бога, однако боится, что Бог от него отвернется, то он может захотеть обратиться в веру, ведь существует столько способов попасть на Небеса. Я и сам был бы католиком, если б мог. В страхе не угодить Господу у меня недостатка нет – мешает лишь мой неизлечимый здравый смысл. Поэтому католиком я стану разве что на смертном одре – перед смертью я испытываю величайший страх. Странно, что не все женщины католички». Босуэлл: «Полно, женщины боятся смерти ничуть не больше мужчин». Джонсон: «Это потому, что женщины менее порочны». Доктор Адамс: «Они более набожны». Джонсон: «Ничего подобного! Вовсе они не более набожны, разрази их дьявол! Нет более набожного человека, чем тот грешник, который хочет обратиться в католичество. Уж у него-то набожности на всех нас хватит». <…>

После обеда кто-то заговорил о непримиримой вражде между вигами и тори. Джонсон: «Мне кажется, вы преувеличиваете. Они враждуют между собой, лишь когда им есть, что делить, что вовсе не мешает им ходить друг к другу в гости или, если они разного пола, друг в друга влюбляться. Тори вполне может жениться на дочери вига, и наоборот. Что там говорить, когда даже в вопросах веры, которая не в пример важней политики, мужчин и женщин не особенно заботят разные убеждения. Должен сказать, наши дамы не слишком пекутся о нравственности мужчин, которые за ними ухаживают; даже самая добропорядочная, из тех, что молятся по три раза в день, одинаково хорошо примет и величайшего развратника, и джентльмена в высшей степени добродетельного». Сидевшие за столом дамы попробовали было возражать, однако доктор Джонсон не пожелал их слушать: «Нет, нет, любая дамочка предпочтет Джонатана Уайлда[260] святому Августину, будь он на три пенса богаче; мало того: на этот брак с радостью согласятся и ее родители. Женщины не перестают завидовать нашим порокам; они менее порочны, чем мы, – и не по собственной воле, а потому, что мы их ограничиваем; они рабы порядка и моды; их добродетельность значит для нас больше, чем наша собственная, – во всяком случае, в этом мире». <…>

Упомянув человека, отличавшегося нравом весьма распущенным, мисс Адамс спросила: «Как вы думаете, если бы мне пришло в голову выйти за него замуж, мои родители бы согласились?» Джонсон: «Да, они бы согласились, и вы бы вышли за него замуж. А не согласились бы – вышли бы все равно». Мисс Адамс: «Быть может, их несогласие подстегнуло бы меня еще больше». Джонсон: «Превосходно! Вы, стало быть, выходите замуж за дурного человека из удовольствия досадить родителям. Вы мне напоминаете доктора Барроуби, который очень любил свинину. Однажды, отправив в рот очередной кусок, он воскликнул: “Как жаль, что я не еврей!” “Почему же? – полюбопытствовал кто-то. – Ведь евреям запрещается есть ваше любимое блюдо”. – “А потому (объяснил Барроуби), что тогда бы я получил двойное удовольствие: от свинины и оттого, что согрешил”». <…>

С нами пил чай доктор Уолл, врач из Оксфорда. Джонсон вообще очень любил находиться в обществе врачей, чему в немалой степени способствовали образованность, искренность и обаяние этого джентльмена. Джонсон: «Просто поразительно, как мало пользы принесли нам медицинские стипендии нашего благородного Радклиффа[261]. Мне, во всяком случае, не известно ни одно сто́ящее лекарство, которое бы закупили за границей, а ведь наши медицинские познания, несомненно, нуждаются в расширении. Прививка, к примеру, сохранила больше жизней, чем унесла война, лечебные же свойства хины и вовсе неисчислимы. Однако посылать наших врачей во Францию, Италию или Германию совершенно бессмысленно, ибо то, что известно там, известно и здесь; я бы отправлял их за пределы христианского мира – от варварских народов было бы наверняка больше толку». <…>

Мы заговорили об одном священнике; человек энергичный, нрава самого решительного, он стал пописывать «на злобу дня» и, демонстрируя беспримерную отвагу и распорядительность, вскоре разбогател. Я заметил, что нам не следует судить его слишком строго, ибо любые дарования заслуживают поощрения. Джонсон: «А я бы это дарованием не назвал. Нет, сэр, человек этот не даровит, а отважен – вот это я бы и поставил ему в заслугу. Мы ведь с бо́льшим уважением относимся к разбойнику, который дерзко грабит нас на большой дороге, чем к проходимцу, что выпрыгивает из канавы и бьет нас сзади по голове. Смелость – качество столь необходимое для свершения добрых дел, что всегда вызывает уважение, даже если взаимодействует со злом». <…>

Я подверг критике грубую брань, которая в Палате общин стала явлением привычным, и сказал, что даже если члены парламента в пылу полемики и позволяют себе выпады в адрес друг друга, то делать это следует не столь грубо. Джонсон: «Нет, сэр, я с вами не согласен. Было бы гораздо хуже, если б члены парламента вели себя друг с другом повежливее. Оскорбление гораздо опаснее, когда оно скрывается под личиной язвительности и утонченности, когда совершается с подкупающей вежливостью. Грубое оскорбление отличается от утонченного так же, как здоровенный синяк от удара дубинкой отличается от крохотной ранки в том месте, куда попала отравленная стрела».

В воскресенье, 13 июня, наш философ (Джонсон. – А. Л.) за завтраком молчал. <…> Миссис Кенникот вспомнила, что доктор Джонсон сказал мисс Ханне Мор, выразившей удивление, почему поэт, написавший «Потерянный рай», сочинял такие плохие сонеты: «Мильтон, мадам, был гением, который мог высечь колосса из гранитной скалы, но не мог вырезать женскую головку из вишневой косточки».

Мы заговорили на отвлеченные темы, в частности: «Позволительно ли уклоняться от истины?» Джонсон: «В принципе, скрывать истину не следует, ибо она имеет огромное значение для всех нас, ведь, доверяя друг другу, мы можем с уверенностью идти по жизни; роль истины столь велика, что ради нее приходится порой испытывать неудобства. Иногда, впрочем, идти против истины не грех. Если, к примеру, убийца спросит вас, в какую сторону пошел человек, которого он преследует, вы должны ему солгать, ибо, сказав правду, вы выдадите жертву. <…> Сходным образом вы имеете все основания отказаться сообщить то, о чем ваш собеседник не имеет права спрашивать; нет иного способа сохранить в тайне важное дело, которое, откройся оно, принесет вам немало вреда. В данном случае молчание или же уклончивый ответ будут равносильны чистосердечному признанию. <…> Вместе с тем я не считаю правильным лгать тяжелобольному из боязни напугать его правдивым рассказом о его недуге. Вам дела нет до последствий – вы должны сказать правду. К тому же вам не дано знать, как будут восприняты ваши слова о том, что жизнь его в опасности. Быть может, узнав правду, он перестанет хандрить, возьмет себя в руки – и излечится. Такого рода ложь мне особенно отвратительна, ибо я не раз испытывал ее на себе». <…>

Заговорили о том, в чем разница между хорошо и дурно воспитанным человеком. Джонсон: «Первый поначалу вызывает вашу симпатию, второй – отвращение. Первого вы будете любить до тех пор, пока не представится случай его возненавидеть; второго же будете ненавидеть до тех пор, пока не представится случай полюбить». <…>

В воскресенье, 27 июня, ему стало лучше[262]. <…> В тот день мы обедали у сэра Джошуа Рейнолдса. <…> Заговорили о лорде Честерфилде. Джонсон: «Он отличался самыми изысканными манерами, и знания его оказались гораздо обширнее, чем я предполагал». Босуэлл: «Он и в самом деле был блестящим собеседником, сэр?» Джонсон: «Сэр, в наших с ним беседах пальма первенства по праву принадлежит мне, ибо в основном мы говорили о филологии и литературе». Лорд Элиот, который путешествовал вместе с мистером Стэнхоупом, сыном лорда Честерфилда, обратил внимание на странное обстоятельство: человек, относившийся к своему сыну[263] с такой любовью, написавший ему, в бытность свою министром иностранных дел, столько длинных и вдумчивых писем, предпринял все возможное, чтобы сделать из него отъявленного негодяя. Его светлость поведал нам, что Фут собирался вывести на сцене отца, который выставляет своего сына честнейшим человеком, а тот, цитируя афоризмы родителя на всех углах, постоянно его обманывает. Джонсон: «Мне эта идея по душе, однако, боюсь, представить сына честнейшим человеком Фут бы не смог – тот был законченным негодяем. Тут надо было бы сыграть на контрасте: честный родитель – мошенник-сын; получилось бы гораздо остроумнее. Вот если бы от проделок сына страдал только один отец – тогда этой парочке и впрямь воздалось бы по справедливости».

Он принялся рассуждать о разнице между интуицией и проницательностью; интуиция (заметил он) следует кратчайшим путем, проницательность – кружным; интуиция – это глаза нашего рассудка, проницательность – его ноздри. Присутствующий на обеде юный джентльмен стал было возражать, что у рассудка ноздрей не бывает, не желая принимать во внимание то, что метафора эта ничуть не более надумана, чем сказанное Гамлетом: «В очах моей души, Горацио»[264]. Распалившись, молодой человек упорно стоял на своем и так увлекся, что Джонсон вынужден был его одернуть: «Что вы, собственно, хотите доказать?» – после чего, решив, что молодой человек отпустил по его адресу какую-то колкость, громогласно заявил: «Сэр, говорить со мной таким тоном вам не пристало. К тому же ирония не ваша сильная сторона, ведь вы не наделены ни проницательностью, ни интуицией». Устыдившись, юный джентльмен рассыпался в извинениях, сказав, что он вовсе не имел в виду обидеть мэтра и что относится он к нему с величайшим почтением. Наступило неловкое молчание, которое прервал доктор Джонсон: «Дайте мне вашу руку, сэр. Вы говорили излишне много, а я – слишком мало». – «Сэр, в любом случае я польщен вашим вниманием». Джонсон: «Оставьте, сэр. Не будем больше об этом. Мы изрядно утомили друг друга упорством, давайте же не будем еще больше утомлять всех остальных взаимными комплиментами». <…>

В среду, 30 июня, мы обедали у сэра Джошуа Рейнолдса. Кроме нас троих, никого больше не было. Знай я, что в тот вечер в последний раз беседую со своим бесценным другом, к которому питаю столь глубокое уважение и у которого почерпнул столько полезного и значительного, – и моему волнению не было бы предела. Когда сейчас я вспоминаю эти часы, то боюсь упустить из этой беседы хотя бы одно слово. <…> Мы с сэром Джошуа попытались было уговорить его поехать в Италию, красоты которой скрасили бы его существование. «Нет (ответил он), такая поездка мало что даст. Если едешь в Италию только за тем, чтобы дышать свежим воздухом, радости от пребывания ждать не приходится».

Мы заговорили о жизни в деревне, к чему Джонсон, который нередко впадал в меланхолию, а потому не мог жить без постоянной смены впечатлений, относился как к ссылке. «И все же, сэр (сказал я), найдется немало людей, которые предпочитают городской суете сельскую глушь». Джонсон: «Сэр, законы интеллектуального мира ничем не отличаются от законов мира материального. Говорят же нам физики, что тело находится в состоянии покоя в том месте, которое ему пригодно. Вот и получается, что тот, кто любит жить в деревне, пригоден для деревни». <…>

В экипаже сэра Джошуа Рейнолдса я доехал с ним до входа в Болт-корт, и он спросил, не зайду ли я к нему, однако я отказался: тяжкое предчувствие, что нам предстоит долгая, долгая разлука, меня не покидало. Простились мы прямо в экипаже. Сойдя на мостовую, он крикнул мне вслед: «Прощайте!» – и с какой-то трогательной поспешностью, словно желая скрыть тревогу, передавшуюся и мне, удалился, ни разу не обернувшись.

Сэмюэль Тейлор Кольридж

(1772–1834)

В антологию вошли наблюдения и заметки из записных книжек поэта-романтика и философа С. Т. Кольриджа. Записывать свои мысли поэт начинает в 1794 г., эти мысли прямо или косвенно касаются узловых моментов первой половины его жизни – дружбы и сотрудничества с Робертом Саути и Уильямом Вордсвортом, работы над «Лирическими балладами» (1798), увлечения немецкой философией и Германией, где Кольридж живет в 1798–1799 гг., издания избранных стихотворений (1817) и др.

Из записных книжек

1795–1798

Людей приманивают войной: на призывном пункте в Бристоле к потолку подвешены четверть ягненка и кусок говядины.

Грабитель спрятался и слышит, как за стеной веселятся и танцуют. Что он об этом думает.

Несчастная любовь нередко приводит к женоненавистничеству – точно так же, как невыносимая жажда становится причиной водобоязни.

Ограниченность умственной деятельности у художника…

Для некоторых наша конституция сродни сыру: то, что с гнильцой, – самое лакомое.

Наши причудливые размышления в час страданий подобны игрушкам, разбросанным у постели смертельно больного ребенка.

Сны иногда полезны: нашим страхам и надеждам они придают живой смысл.

Истово молящийся: набожное опьянение, духовное вожделение, бесцеремонное самообожание.

В Генуе слово «свобода» выбито на цепях у галерных рабов и на дверях тюрем.

Плагиаторы боятся, что их обкрадут, – но ведь и карманные воры ходят, засунув руки в карманы.

Улитки интеллекта видят только своими щупальцами…

1799

Мы воспеваем подвиги наших прадедов – потомству же оставляем такое, отчего впору выть, а не петь.

Сатира подобна хорошему салату: масла больше, чем уксуса. Впрочем, довольно должно быть и того и другого.

Менять старых друзей на новых – давать фрукты в обмен на цветы.

Бывает, магнитные полюса меняются от одной вспышки молнии.

О вреде плохих поэтов, что крадут и опошляют прекрасные образы.

Подумать, отчего смешное ослабляет память. Трудно запомнить историю, вызвавшую безудержный смех.

Чем человек скромней и незаметней, тем несноснее и тщеславнее он как автор.

Слепец не более отдает себе отчет в том, что есть мрак, чем человек невежественный – в своем невежестве.

1799–1801

Прокомментировать фразу «отправиться на тот свет».

Нес несусветный вздор о справедливости, привел совершенно идиотский пример родительской любви к никчемному младенцу – с тем же успехом мог говорить о любви к сырому мясу.

Почитав Шекспира, темные люди рассуждают о сложности человеческого характера.

В поэзии метафизическое решение – великий порок.

Двое пьяных идут под руку, один старательно изображает из себя трезвого, другой, наоборот, – более пьяного, чем на самом деле; первый заботлив и предупредителен.

2 июня 1800 года

Старик лет восьмидесяти: «Уповаю на милость Божью, что не приберет Он меня к Себе в расцвете лет».

Ребенок, что бранит цветок словами, какими бранили его самого, это и есть поэзия.

Неистов, как калека. Или как Крест.

Один из тех задумчивых людей, у кого, когда он ест, тарелка с пудингом плывет перед глазами.

Дитя, к которому «несправедлива» судьба: жестокосердная мать отрывает его от груди, чтобы поцеловать.

Написать о том, должен ли великий критик быть одновременно великим поэтом или художником.

Обществу нанесен немалый ущерб утверждением истин, что повторялись до тех пор, пока не стали восприниматься устаревшими парадоксами.

Надпись на гробе: «Умер в возрасте 208 лет». Боже всемогущий! Я навел справки: покойному было двадцать восемь.

При цветении коричное дерево издает запах человеческих экскрементов – хороший сочинитель плохих стихов.

У каждой страсти, утверждают врачи, свой собственный пульс.

Страх порождает нежданное влечение к творчеству.

Чтобы ум не развивался в дурную сторону, не следует шнуровать его слишком туго.

Католики доказывают истину чудесами, вместо того чтобы доказать чудеса истиной.

1801–1802

Немногие трагедии умирают достойно.

Героическое коварство ирландца – отправить сообщника на виселицу, чтобы тот, не дай Бог, его не предал.

Не презирайте сочинителей – Капитолий был спасен гомоном гусей.

Учителей среди нас ничуть не меньше, чем лягушек в Ниле… Стоит только пошевелиться, как они облепят вас со всех сторон.

Пародии на новые стихи – насмешка, на старые – похвала…

Любовь в сравнении со всеми страстями и дарованиями – то же, что музыка со всеми разновидностями звука.

Мать прислушивается к мертворожденному ребенку – слепой араб прислушивается к тишине пустыни.

Я откладываю слишком много яиц в горячие пески пустыни (то бишь этого мира) со страусиной беззаботностью и рассеянностью.

Во всех животных есть что-то смешное: ягнята с рожками, кусающиеся собаки, женщины, что с бранью накидываются на своих детей.

Человек, помешанный на себе. Вглядывается в лица: все до одного искажены, все до одного отвратительно уродливы.

Мы воображаем себя первооткрывателями, думаем, что дали миру свет, тогда как сняли нагар со свечи, и только.

Автор новой пьесы. Чем он не мальчишка, что пускает по пруду собственными руками сделанный парусник, а потом уверяет одноклассников, что парусник не должен был перевернуться?

1803

Будь я Ахиллом, я бы отрубил себе ногу, чтобы избавиться от своей уязвимой пятки…

Страх забыть длит память; записывая то, что следовало запомнить, мы напрочь забываем записанное.

Мужчина, что женится по любви, сродни лягушке, прыгнувшей в колодец: воды у нее сколько угодно, но выбраться наружу ей не по силам.

Отчего мы, созданные для того, чтобы доставлять друг другу радость, столько лет ввергаем друг друга в тоску?.. Да, но ведь тоска и есть радость!..

«Тот, кто не силах дождаться награды, в действительности ее не заслужил». Эти слова я произнес во сне; мне снилось, будто я читаю лекцию, очень серьезную, но меня не слушают и даже высмеивают.

Не думаю, что преступления, причина, природа и последствия софистики подвергались прежде тщательному исследованию. Дело за тобой, дружище Кольридж!

Двигаясь, червь расправляет хвост, дабы он в точности походил на голову ядовитой змеи…

Истина слепа еще больше справедливости – без мудрости в качестве поводыря ей не обойтись.

О людях лучше всего судить по тем удовольствиям, каким они предаются. Все мы знаем людей, что проводили свои дни в честных и достойных трудах – ночью же искали самые постыдные наслаждения в самом постыдном обществе…

В моих писаниях – грусть, всегда одна грусть; вы заподозрите, что это мой природный изъян. Увы, нет! По своей природе я создан для радости, моя природа побуждает меня радоваться жизни – я же не в силах ей поддаться… Я истинный Тантал…

Писать так вяло и небрежно – расточительство.

Мрак при избытке света.

Анекдот о себе. В Кембридже Фрир[265] лицемерно пытался меня уверить, что премию обязательно получу я. Я убеждал его в обратном, а именно в том, что получит ее либо он, либо кто-то из Королевского колледжа. «Но почему?» – «И вы еще спрашиваете меня почему? Этот сапог по ноге вам, сэр! Мне же он маловат».

Монарх не считает титулов и званий – плохой писатель не считает страниц.

Простейшее поэтическое испытание. На глаз: мог бы этот стих написать слепой от рождения? На звук: мог ли его написать глухой? Если же речь идет о чувствах: мог ли его написать человек совершенно бессердечный?

Иные нации, подобно гусеницам, продолжают жить, хотя их сердце и легкие давно уже съедены.

Декабрь 1803 года

В этой стране книга великого человека подобна свече в Лапландии: стоит ее зажечь, как комары и мухи тут же ее облепят и потушат.

О бездушии здоровых людей.

Существенное различие между памятью чувств, каковая у детей развита столь плохо, что они постоянно хотят, чтобы им еще и еще раз перечитали сказку, и памятью слов и образов, каковой тот же самый младенец обладает в невероятной степени…

1804

Не забытъ применить свои высокопарные теории к кошкам, собакам, лошадям и пр.

Честность – это спокойная жизнь человека без нанесения вреда другому человеку. От честного человека требуется, чтобы к другим людям он относился так же, как он хотел бы, чтобы относились к нему; и чтобы он не причинял другим того, чего не хотел бы испытать в отношении себя, – ибо суть честности в том и состоит, чтобы воздерживаться от дурных деяний. Подобно тому как целомудрие – это честность женщины, честность – это целомудрие мужчины. <…>

Одинаково неверно хвалить плохой совет, воспользовавшись которым вы преуспели, и ругать совет хороший, если в результате вы потерпели неудачу, – ведь тогда одни с воодушевлением воспримут легкомысленные советы, а другие испытают разочарование от советов вдумчивых.

Крайности сходятся. Капитаны самого быстрого парусника и самого неповоротливого, если только они идут в одном конвое, досадуют и тревожатся одинаково…

Паруса колыхались в ожидании ветра, судорожно, точно издыхающая рыба, вбирали в себя воздух.

Войти в комнату, громким голосом обратиться к хозяину и хранить заносчивое молчание с незнакомцем – признак примитивного ума.

Факты. Неустанно изобличать их лживость; каждый человек в той или иной мере соучастник. (Чего стоят наши заверения!)

Английская спесь – horror carnis humanae[266] – отсутствие улыбок; все это блекнет в сравнении с их (сицилийцев. – А. Л.) гордостью, презрением и истинным отчуждением – а те alienum[267].

Философия для избранных и религия для многих – вот истинные друзья поэзии; благодаря им поэзия доставляет нам удовольствие своей надмирностью и стремлением любовного чувства к обобщениям.

Парламент поэтов никогда бы не написал «Потерянный рай».

Народному духу, что нетерпим к вооруженному правлению и стремится к правлению законами, можно доверить свободу.

Сицилийцев с раннего возраста учат бояться смерти от священников; это мне рассказал один молодой сицилийский дворянин – тот еще ханжа.

Когда я шел зеленой лужайкой в театр (ноябрь, понедельник), преследуемый самыми разными мыслями, из сада по левую от меня руку донесся нежнейший запах тополей! Он навеял воспоминания, коих я недостоин.

Звери и дети помнят, человек лишь вспоминает. На эту разницу указал еще Аристотель.

Одна из наиболее отталкивающих привычек и искушений людей во власти – использовать себе подобных; стоит им только найти человека честного и одаренного, как они, вместо того чтобы любить и чтить его, станут им пользоваться. <… >

Как же похожи наши грешки наутро после того, как мы их совершили, на селедку с луком! От них исходит запах харчевни, куда мы, выйдя ненадолго, воротились.

Женщины не в пример больше мужчин любят касаться печальных, мучительных, несносных тем, они то и дело возвращаются к ним и весьма неохотно от них отвлекаются.

Верх утонченности не в том, чтобы ценить некие качества или стремиться к ним, например, к благородству, чистому чувству и пр., а в том, чтобы сделать вид, будто ими обладаешь, тогда как в действительности головой владеет самомнение, сердцем – тщеславие, а половыми органами – вожделение.

7 декабря 1804 года

Правда или нет, что моралист аморален? <…>

Самый поучительный факт моей жизни состоит в том, что меня всегда преследовал страх, и, быть может, все мои ошибки и вызваны страхом – страхом боли или стыда, а никак не предвкушением радости. <…>

1805

О нечистоплотности скромных женщин, которые вызывают нечистые мысли. Каждый брошенный на них взгляд они воспринимают как похотливый, себя же ведут так, словно обвиняют вас, что вы с ними согрешили. <…>

Этот шепот, когда только заснул или засыпаешь… Что он такое? Откуда берется?

Сокровищница вздора! Выродились не люди, а чувства.

…О стране – в моем случае Великобритании. Никакой романтики!

Почему вообще следует любить свою страну? – Это аксиома. – Пусть так! Но ведь и аксиома предполагает определение, которое ей предшествует. Что ты понимаешь под «своей страной»? Ком глины под ногами? Или место, где ты родился? А что если я родился на сицилийском судне, где мою мать, англичанку, затащили в постель? – Нет, это страна, где родились мои родители. А что если и мой отец появился на свет на корабле? И т. д. и т. д.

Когда негров в Америке или в Вест-Индии безжалостно секут плетьми, они утешают себя тем, что раны станут белыми…

О той легкости, с какой лжецы верят в собственную ложь. Пояснить это на примере французов, сицилийцев, вообще католиков…

Битва книг[268]. Точно так же и битва чудес – католических, мусульманских, языческих. <…>

Современная поэзия – стремление поэтов непременно произвести впечатление. <…>

1806

Развалины Европы подобны треснувшему зеркалу, которое воспроизводит ее собственный лик, многократно его преумножая, и в котором отражаются стыд и отчаяние.

В самом деле, в любом зле можно разглядеть добро; так, пламя, которым объят загоревшийся дом, осветит его хозяину путь к бегству.

Тот опыт, что подобен молнии, от удара которой глаза спящего раскрываются, чтобы никогда больше не закрыться, а глаза бодрствующего закрываются, чтобы никогда больше не открыться.

1807

Тот, кто защищен успехом своих преступлений, полагает, что делает доброе дело.

Нет большего преступления против высокой морали и благородного душевного склада, чем вообразить, будто добро и закон с одной стороны и человеческая жизнь с другой – вещи несовместные! Это все равно как если бы человек вслед за медведями, тиграми, волками и прочими дикими зверями притворился овцой!

Стоит человека возненавидеть, как его добрые дела начинают вредить ему больше, чем дурные; за добрыми делами будут усматривать дурные намерения – порок же под маской добродетели вызывает куда большее отвращение, чем порок в собственном обличье.

Многие партийные деятели рассуждают так, будто ненавидят свою страну, не радуются ее успехам и торжествуют, когда она терпит неудачу. На самом же деле они всего лишь ненавидят соперничающую партию, и, окажись они за границей, они выступили бы как истинные патриоты. Настоящее же чудовище тот (а это, увы, в наши чудовищные дни vollendeter Sündhäftigkeit[269]), кто порочит свою страну, находясь за ее пределами.

Мой путь с каждым днем становится все более тернист, облако застит глаза, сердце ноет и надежда мертва. Не умирает лишь глубокая тоска, она живет и полнится, точно в склепе, и все существо мое отравлено ядом, от коего нет противоядия.

Часами лежать в вялой, но отупляющей, бездумной тревоге, боясь, как бы нежданная горькая мысль острой болью не пронзила все тело. <… >

1808

Желание и стремление добиться того, чтобы другой жил не хуже тебя, есть дружба. Чтобы другой жил лучше тебя – есть высшая дружба. Добиться этого и вдобавок ощутить себя совершенно счастливым есть любовь! Когда же мы обретаем и даем счастье, то это – взаимная любовь, высшая радость и милость небес. <… >

Легковерная безучастность и легковерная злоба лживы одинаково; они сто́ят друг друга.

Школьникам, ожидающим, когда их вызовут к доске, внушается вялость и промедление…

Рецепт проповеди: «Нарежьте на мелкие кусочки размером с рубленую телятину любые шесть страниц из Посланий святого Павла, добавьте несколько отрывков, взятых наугад из любой хорошей книжки, размешайте все это в жидкой овсянке, затем проглотите восемь зерен ипекакуаны – и смело поднимайтесь на кафедру…»

1809

…спокойное, сытое ощущение здоровья и удачи – внутри же тоска и усталость от жизни.

Подобному реформатору я готов довериться не более, чем мартышке в посудной лавке.

Он был так горячо любим, что многие стали притворяться его злейшими врагами.

1810

Сцена из комедии. Дворянин берет в долг тысячу фунтов у врача-шарлатана на том условии, что тот сможет на него ссылаться.

Религия. Этот утешитель и ангел-хранитель всех обездоленных сам теперь ищет от них защиты. <… >

Ныне рецензенты неотличимы от английских присяжных и итальянского конклава: у них отсутствует аппетит до тех пор, пока они не вынесли приговор или не увенчали славой…

Задавить природное чутье книгами.

Сохрани меня Господь от современной эпидемии напыщенного невежества!

Скряга и мот. Один продает небеса, чтобы купить землю; другой продает землю, чтобы купить преисподнюю.

Самая отвратительная форма самомнения – бездушие, когда кичатся самомнением, собственным невежеством, словно невежество – это свобода от заблуждений: «Мы открыто заявляем, что не понимаем…»

Наши добродетели, сознание того, что они у нас есть, – постоянный источник нашего несчастья. <…>

Давящая и удушающая тоска, состоящая из любви, негодования и печали, протестующая против всякого будущего и отказывающаяся утешиться прошлым…

Мыслительная болезнь, в которой чувства, вместо того чтобы найти свое выражение в действии, возносятся и становятся материалом для отвлеченных рассуждений и интеллектуальной гордыни… Ужасные последствия этого извращения в Германии. <…>

1811

Все сильные страсти хранят веру в свою собственную вечность и, стало быть, в вечность своего предмета…

Больной, измученный бессонницей старик смотрит на рассвете из окна своей спальни на дымящиеся городские трубы; он словно хочет позаимствовать у других то ощущение нового дня, тот разрыв между днем вчерашним и сегодняшним, на что его собственных чувств не хватает…

В каждом человеческом лице скрывается либо некая история, либо некое пророчество, которые должны повергнуть в печаль или, по крайней мере, смягчить всякого способного мыслить наблюдателя.

Как мало нужно человеку, чтобы быть счастливым, и еще меньше – чтобы отчаяться…

Поэзия, строго говоря, – антитеза не прозе, а науке.

Неожиданным образом ложь может оказаться полезной для притесняемой истины. Так, язык собаки оказался полезен для слабого и больного Лазаря[270].

1814–1815

Было время, когда я знал его недостаточно; было время, когда я знал его слишком хорошо. Теперь же, слава Богу, я не знаю его совсем.

Будь люди честными, и им бы понадобилось совсем немного благоразумия. Хитрость – плохая замена мудрости.

У женщин есть чувство человеческого – и хорошего, и плохого, но нет того божественного или, быть может, дьявольского, что есть в мужчине; они с легкостью читают его мысли, но в их суть проникают с трудом; они точнее судят о его внешности, чем о замыслах и складе ума…

Столь сильны мои чувства и столь властно они мною управляют (не так властно, как раньше, но куда больше, чем хотелось бы), что я был бы несчастнейшим из смертных, если б мои любовные чувства пережили чувство дружеской преданности. Но, слава Всевышнему, здесь есть противоядие! Чем горше слеза от ясного осознания безответного чувства, тем спокойнее мне становится впоследствии: эта похоронная слеза той, кого больше нет.

Если бы человек мог попасть во сне в рай и получить цветок – свидетельство того, что его душа там побывала! И если б он обнаружил этот цветок в руке, когда проснулся. – Ах, и что с того?!

1817

Забавно, что призраки, привидения и пр. являются именно тем, кого никак не заподозришь в легковерии… И многие из них – отъявленные насмешники. Но человек – благородное животное, несравненное в прахе своем, великолепное в могиле, с равным блеском торжествующее при рождении и смерти.

1818

Брак – худосочный прозаический комментарий к ослепительной, пленяющей поэзии ухаживания.

Смерть только и делает, что подливает масло в негасимую лампу жизни.

Гневные ссоры, что кончаются слезами, благоприятствуют бурному приступу любви – ведь и растения начинают бурно цвести после проливного дождя.

1819

Суеверие: гигантская тень человечества, стоящая спиной к заходящему солнцу истинной религии.

Дон Кихот превозносит не себя, а некое вымышленное существо… Он действует… Контраст между безумием воображения и безумием страсти. <…>

Уильям Хэзлитт

(1778–1830)

Эссе театрального и литературного критика, эссеиста, историка и журналиста У. Хэзлитта «О страхе смерти» вошло в его двухтомный сборник очерков и статей «Застольные беседы» (1821–1822). Годом позже Хэзлитт выпускает «Книгу любви» («Liber Amoris», 1823), посвященную своему безответному чувству к Саре Уокер, – при жизни писателя это произведение получило скандальную известность. Из «Книги любви» в антологию включена лишь первая часть.

О страхе смерти

«И сном окружена вся наша маленькая жизнь…»[271]

Быть может, лучшим средством от страха смерти является мысль о том, что у жизни есть не только конец, но и начало. Нас ведь не заботит, что было время, когда не было нас, – стоит ли отчаиваться, что настанет час, когда нас не будет? Я вовсе не жалею, что не жил сто лет назад, во времена королевы Анны, – стоит ли принимать столь близко к сердцу, что я не буду жить спустя сто лет, во времена невесть кого?

Когда Бикерстафф писал свои эссе, я не знал, о чем он пишет, да и гораздо позже, можно сказать, «на днях», в первые годы правления Георга III, когда Голдсмит, Джонсон, Бёрк встречались в «Глобусе», когда Гаррик был на вершине славы, когда Рейнолдс трудился не покладая рук над своими портретами, а Стерн каждый год выпускал по тому «Тристрама Шенди», – со мной никто не советовался, я понятия не имел о том, что происходит, дебаты в Палате общин об Американской войне, стрельба на Банкерс-Хилл[272] до меня не касались – однако ж, я не видел в том ничего дурного, я не ел, не пил, не был весел – и тем не менее не жаловался; я не знал тогда, что собой представляет мир вокруг, – и ничуть от этого не страдал, да и миру было так же хорошо без меня, как и мне без него! К чему ж тогда сокрушаться, что придется с этим миром проститься, лелеять слабую надежду на то, что на том свете будет не хуже, чем было на этом? Мы же не радуемся, что некие ужасные события, от которых стынет кровь, произошли до нашего появления на свет, – к чему же в таком случае проклинать мысль о том, что в один прекрасный день мы переселимся в мир иной? Умереть – это всего лишь стать тем, кем мы были до рождения, – а между тем, размышляя об уходе из жизни, никто из нас не испытывает угрызений совести, или сожаления, или отвращения. Прошлые времена мы воспринимаем как своего рода досуг: нас ведь тогда никто не вызывал на сцену жизни, не вынуждал носить мантии или лохмотья, смеяться или плакать, нас не освистывали и не награждали аплодисментами; все это время мы пролежали perdus[273], в уюте и покое, вне опасности; тысячи и тысячи веков проспали мы, не испытывая никакого желания пробудиться, беззаботным сном, глубже и спокойнее младенческого, укрытые мягчайшим и легчайшим прахом. А потому худшее, что нас ждет, – это вновь погрузиться в тот же сон и после короткого, неверного, лихорадочного существования, после пустых надежд и досужих страхов забыть дурной сон жизни!.. Вам, вооруженным воинам, доблестным тамплиерам, что почивают под каменными плитами той старинной церкви в Тампле, где непроницаемую тишину наверху и мертвую тишину внизу не нарушает гром органа, – разве вам не спится? Или вам не терпится покинуть свой вечный приют и отправиться на Священную войну? Или вы сетуете, что раны более не терзают вас, что болезни остались позади, что вы сполна заплатили свой долг перед Природой, что до вашего слуха не доносится более нарастающий стук копыт вражеской конницы или стихающие рыдания вашей дамы; жалуетесь, что, покуда земной шар совершает свое непрестанное кружение, ни один звук не проникает в мраморную вашу гробницу, не нарушает ваш вечный покой?! И ты, о, ты, к кому обращается и будет обращаться мое сердце, покуда в нем останется хоть одно живое чувство; ты, которая любила тщетно, ты, чей первый вздох был последним, – разве не будешь и ты покоиться с миром (или же станешь обливаться горючими слезами на своем ложе из холодной глины), когда это печальное сердце перестанет грустить и умрет та печаль, ради которой ты была призвана в этот мир?

Можно с очевидностью сказать, что желание жить в прошлом не идет ни в какое сравнение со страстным стремлением к посмертному существованию. Мы вполне удовлетворены тем, что наша жизнь началась тогда, когда началась; мы нисколько не жалеем, что не отправились в путешествие раньше срока; нам вполне довольно и тех испытаний, что выпали на нашу долю за прожитую жизнь. Мы не можем вслед за поэтом сказать:

Мы помним хорошо и войны Нина,

И старого Ассарха, и Инаха.

Да, в сущности, к этому и не стремимся; нам довольно того, что мы прочтем о них в книгах, мы не испытываем никакого желания переплыть безбрежный океан времени, отделяющий нас от них. То было самое начало мира, и мир тот был тогда для нас еще слишком незрел – жить и действовать в те времена нас вовсе не прельщает. Мы не считаем, что шесть тысяч лет, прошедших до нашего рождения, пропали даром; нас это нисколько не волнует. Мы не скорбим оттого, что опоздали родиться и не увидели грандиозное маскарадное шествие человеческой истории, – и вместе с тем страшимся при мысли, что вынуждены будем выйти из зала, не досмотрев спектакль.

Объяснить столь разное отношение к прошлому и к будущему можно было бы следующим образом. Из различных источников нам известно, что́ происходило во времена королевы Анны и даже во времена ассирийских царей, тогда как установить, что произойдет в будущем, мы можем, лишь его дождавшись; чем меньше мы себе его представляем, тем больше разгорается наше любопытство. Объяснение это, впрочем, весьма сомнительно, ибо в этом случае мы испытывали бы постоянное желание совершить путешествие в Гренландию или на Луну, к чему мы совершенно равнодушны. Сходным образом не стремимся мы и к тому, чтобы проникнуть в тайны будущего – разве что с целью продлить наше собственное существование. Жить спустя сто или тысячу лет мы хотим ничуть не больше, чем сто или тысячу лет назад; все дело скорее в том, что все мы хотели бы, чтобы настоящее мгновение длилось вечно. Более всего нас устроило бы, чтобы мы всегда оставались такими же, как сегодня, и чтобы мир оставался неизменным во все времена. Мы изо всех сил стараемся удержать то, что видим, и одна лишь мысль о том, что «увиденное» у нас отберут, ничего не оставив взамен, внушает нам панический страх. Муки расставания, разрыв некогда прочных связей, необходимость разомкнуть объятья и отказаться от давно вынашиваемой цели – «вот что удлиняет несчастьям нашим жизнь на столько лет»[274], вызывает страх и отвращение.

О сердце сильное!

Между тобой и миром

Согласье прочно столь,

Что разорвать его невыносимо!

Любовь к жизни тем самым – это не отвлеченное понятие, а привычка. Просто «быть» не составляет «естественную склонность человека»; мы тщимся быть не вообще, а в определенное время, в определенном месте и в определенных обстоятельствах. Мы предпочитаем быть сейчас, «на этом бреге времени», а не выбирать по своему усмотрению любой период будущего, не присваивать себе любые пятьдесят-шестьдесят лет вечности.

Наши привязанности не ограничиваются «существованием» или «благополучным существованием» – мы испытываем неудержимую тягу к нашему непосредственному существованию, тому, какое ведем. Скалолаз ни за что не оставит свою скалу, дикарь – свою хижину; вот и мы не желаем расставаться со своим образом жизни, со всеми его преимуществами и недостатками, отказываемся заменить его любым другим. Ни один человек, думаю, не захочет променять свою жизнь на жизнь любого другого человека, какой бы успешной она ни была. Нам лучше не быть вообще, чем не быть самими собой. Есть, впрочем, довольно своеобразные люди, которые хотели бы прожить двести пятьдесят лет, чтобы увидеть, какой могучей империей станет Америка, или убедиться, просуществует ли столь долго британская государственность. Лично я этих людей не понимаю. Мне бы, скажу откровенно, хотелось дожить до падения Бурбонов. Для меня это вопрос жизни и смерти, а потому чем скорее это произойдет, тем лучше!

Молодой человек не задумывается о смерти. Он еще может поверить, что умрут другие, или согласиться с отвлеченным представлением, что все люди смертны, но никогда не соотнесет он сие расхожее представление с самим собой. Юность, бурная деятельность, жизнелюбие несовместимы со старостью и смертью, да и в расцвете лет мы, не более чем в беззаботном детстве, представляем себе, как такое возможно.

Чтоб то, что было теплым и живым,

Вдруг превратилось в ком живой земли…[275]

Точно так же не укладывается у нас в голове, каким образом цветущее здоровье и сила «предстанут слабостью и сединой». Даже если в минуты праздных размышлений мы и задумываемся о конце жизни, смерть кажется нам чем-то на удивление далеким, между нею и нами дистанция огромного размера, и как же не соответствует ее тяжкая размеренная поступь с нынешним нашим веселым и беззаботным существованием! Мы всматриваемся вдаль, за линию горизонта, и нам мнится, будто расстояние от нас до смерти бесконечно и конец жизни наступит невесть когда, – а между тем туман, о чем мы даже не подозреваем, уже клубится у наших ног, и густые тени старости уже на нас ложатся. Крайние точки нашей жизни сливаются в одну, между ними не оказалось того протяженного расстояния, на какое мы, по своей наивности, рассчитывали, – и вместо богатых, печальных, торжественных оттенков преклонного возраста, «увядших листьев прожитого», сгущающихся теней осеннего вечера мы ощущаем лишь сырой, стылый туман, который с исчезновением духа юности обволакивает все вокруг. В эти годы у нас не возникает побуждения смотреть вперед и, что того хуже, обратить свой взор вспять на все то, что с возрастом сделалось столь избитым и привычным. Радости жизни приелись, «исчезли в пучине времени», удары же судьбы были столь частыми и болезненными, что никакого желания испытывать их на себе вновь у нас не возникает. Мы не хотим ни бередить старые раны, ни вернуть себе, подобно птице Феникс, молодость, ни прожить свою жизнь дважды. Одной более чем достаточно. Срубленное дерево не вырастет. Захлопните книгу и покончите счеты с жизнью раз и навсегда!

Для некоторых жизнь подобна лабиринту, который, чем дольше мы по нему продвигаемся, становится все у́же и мрачнее; повернуть назад мы не можем и в конце концов начинаем задыхаться. Что до меня, то я, двигаясь по сужающемуся проходу, на отсутствие воздуха не жалуюсь. Такое чувство меня посещало раньше, когда образ человеческой жизни как мрачного лабиринта душил меня, лишал тех радужных надежд, что я лелеял в молодости. В настоящее же время я скорее ощущаю пустоту, отсутствие поддержки, я протягиваю руку и не нахожу того, что искал; я витаю в мире абстракций; передо мной развернута слепая карта жизни, и в пустоте и отчаянии я вижу Смерть, идущую мне навстречу. В юности ее заслоняли от меня люди и чувства, да и Надежда всегда стояла между нами, словно говоря: «Не обращай внимания, старина!» Проживи я жизнь сполна, я не боялся бы смерти. Но мне не нравится, что договор жизни с удовольствиями расторгнут, договор брака с радостью не выполняется, что обещание счастья так и остается обещанием. Мои чаяния, общественные и личные, лежат в руинах; те же, что еще не до конца разрушены, смотрят на меня с издевкой. Мне бы хотелось, чтобы здание Надежды было восстановлено. Мне бы хотелось верить, как верилось в начале жизни, что человечество вправе питать надежду на будущее. Мне бы хотелось оставить по себе хорошую память. Мне бы хотелось, чтобы мое тело предала земле дружеская рука. На этих условиях я готов, пусть и неохотно, отойти в мир иной. Вот тогда я напишу на своей могиле: БЛАГОДАРЕН И УДОВЛЕТВОРЕН! Но я думал и страдал слишком много, чтобы согласиться думать и страдать понапрасну. Когда я оглядываюсь назад, мне порой кажется, будто я всю жизнь проспал на склоне холма знаний: во сне мне являлись книги, мысли, картины, и до меня, будто сквозь сон, доносился нестройный шум великого множества людей, суетящихся внизу, у подножия холма. Пробудившись от этого сумеречного существования и обнаружив, что происходит вокруг, я испытал желание спуститься в мир реальностей, принять участие в общем деле. Но боюсь, я опоздал, и лучше бы мне в очередной раз вернуться к своим книжным химерам и праздности. «Zanetto, lascia le donne, et studia la matematica»[276]. Подумаю об этом.

Ничуть не удивительно, что созерцание и страх смерти становятся для нас более привычными по мере приближения к ней, что жизнь словно отступает с расстройством здоровья и упадком духа и что по мере того, как все нас окружающее оказывается подверженным постоянным переменам и случайностям, по мере того, как убывают наши силы и красота, надежды и страсти, по мере того, как покидают нас наши друзья и наши привязанности, – мы постепенно начинаем ощущать себя смертными!

Смерть я наблюдал всего раз – то был младенец. Было это много лет назад. Взгляд умершего был спокоен и безмятежен, выражение лица – красивым и твердым. Казалось, будто в гробу, в окружении цветов, лежит фигура, вылепленная из воска. Казалось, передо мной скорее образ жизни, нежели смерти! Дыхание не оживляло губы и грудь, ни образы, ни звуки никогда больше не войдут в эти глаза и уши. Я смотрел на мертвеца и не видел в выражении его лица никакой боли; казалось, он радуется, что скоротечным мукам жизни пришел конец… Помню, я не мог примириться с мыслью, что на младенца опустится крышка гроба, я словно задыхался – и все же, когда теперь я вижу, как ветерок колышет густую траву над его могилкой в дальнем конце кладбища, на сердце становится легче.

Изображение из мрамора или слоновой кости, наподобие памятника двум детям в Чентри, вызывает истинный восторг. Почему мы не сокрушаемся, что мрамор неживой, что ему не хватает дыхания? Он и не был никогда живым, и трудность перехода от жизни к смерти, борьба между жизнью и смертью в нашем воображении – вот что, собственно, сбивает нас с толку, ставит в тупик, наводит на мысль, что мертвый младенец по-прежнему хочет дышать, радоваться жизни, смотреть по сторонам, чему препятствует ледяная рука смерти, сковывающая все его способности и притупляющая чувства; что, если б он только мог, он бы пожаловался, что изваян из камня. Быть может, религия примиряет наш рассудок с этой переменой скорее, нежели все прочие соображения, ведь вера изображает дух освободившимся от тела и улетевшим в иные сферы. Вот почему, предаваясь размышлениям о смерти, мы поневоле сравниваем ее с жизнью, отчего она и выглядит таким чудовищным монстром. Мы думаем не о том, что чувствуют мертвецы, а о том, какие чувства должны испытать мы сами.

И из могил взывает глас Природы,

И в прахе пламя жизни негасимо.

<…> К страху смерти, помимо нашего желания, примешивается еще одно болезненное чувство. Происходит это, когда мы пытаемся представить себе, как отнесутся к нашей кончине другие. Будь мы уверены, что нас станут оплакивать, мы могли бы особенно не беспокоиться. Увы, патетическая просьба покойного, начертанная на могильном камне на сельском кладбище: «Не плачьте обо мне, любимые жена и дети», как правило, неукоснительно исполняется. Оттого что мы склонны преувеличивать свою значимость, что утешаем себя сочувствием окружающих, мы полагаем, что наш уход явится для общества невосполнимой потерей. Увы, даже для родных и близких потеря эта не столь велика – рана затягивается быстрее, чем можно было ожидать. И все же наш дом нередко оказывается лучше улицы; на следующий день после нашей смерти люди ходят по городу точно так же, как и раньше, и их число не становится меньше. Пока мы были живы, мир, казалось, существует только для нас, ради того, чтобы ублажить нас и развлечь. Но вот наше сердце перестало биться – а все идет по-прежнему, и мир после нашей смерти задумывается о нас никак не больше, чем при нашей жизни. Миллионы людей лишены сантиментов, и мы с вами заботим их ничуть не больше, чем обитатели Луны. В лучшем случае нам воздадут должное спустя неделю в воскресной газете и, если очень повезет, в конце месяца напечатают некролог! Что ж удивляться, что нас забывают, не успеваем мы сойти со сцены жизни, – когда мы стояли на ней, нас не замечали точно так же! Мало сказать, что наши имена неизвестны в Китае, – о них не слышали и на соседней улице. Мы считаем себя частью вселенной и полагаем, что нам вселенная обязана столь же многим, как и мы ей. Это – очевидное заблуждение. Впрочем, если это не беспокоит нас сейчас, то в загробной жизни не будет беспокоить тем более. Пригоршня праха не способна ссориться с соседями или подать жалобу на Провидение; обладай она способностью говорить, она бы воскликнула: «Ступай своим путем, старый мир, вращайся в небесах, нам с тобой больше не по пути!»

Поразительно, как быстро забываются богатые и знатные, и даже те, кто при жизни обладал огромной властью.

Деньгам и власти чуть достанет силы,

Чтоб дотянуть от колыбели до могилы[277].

Пройдет совсем немного времени, и от власти и денег не останется и следа. Принято считать, что «память о великом человеке способна пережить его не более чем на полгода». Наследники и преемники прибирают к рукам его титулы, власть и богатство – все то, чем был он славен, из-за чего ему угождали, – и от него не остается ничего, что бы приносило радость или пользу миру. Между тем потомки вовсе не так уж безразличны к нашей памяти, как может показаться, но свою благодарность и восхищение они воздадут лишь тем, кто принес им пользу. Память они сохранят лишь о тех, кому обязаны наставлениями и удовольствиями, и помнить нас будут ровно столько, сколько мы им, в их представлении, дали. Чувство восхищения возникает только на этой почве, и это совершенно естественно.

Наша изнеженная любовь к жизни является следствием искусственного состояния общества. Раньше люди предавались опасностям войны, или ставили на кон все, что у них было, или же отдавались безудержной страсти, и, если в этом не преуспевали, жизнь становилась для них обузой. Теперь же наша сильнейшая страсть – это витание в облаках, наш основной досуг – чтение новых пьес, новых стихов, новых романов, и всем этим можем мы заниматься сколько душе угодно, абсолютно ничем не рискуя, ad infinitum[278]. Если мы перечтем старинные истории и рыцарские романы, написанные до того, как belles-lettres[279] до предела упростила человеческие отношения и свела страсть к пустой, бесцельной игре словами, то увидим, что их герои и героини не разменивают свою жизнь по пустякам, но высоко ее ценят и бросают вызов судьбе. Они устремляются в пучину любви со всей страстью, на какую только способны, и ради достижения цели ставят на карту все. Остальное их не интересует. На смерть они идут, как на брачное ложе, и безо всяких угрызений совести жертвуют собой или другими во имя любви, чести, веры или любого другого всепоглощающего чувства. Ромео, стоило только ему узнать, что он лишился своей Джульетты, разбивает «о скалы свой усталый челн»[280]; Джульетта же в свою очередь обвивает его шею руками в предсмертной агонии, следуя за ним к тому же роковому пределу. Одна страстная мысль завладевает умом и подчиняет себе все остальные, и жизнь, лишенная этих страстей, становится постылой и даже ненавистной. В подобном безразличии к жизни, однако, больше фантазии, больше чувства и готовности действовать, чем в нашем тупом, упрямом желании сохранить свое бренное существование любой ценой. Быть может, лучше и честнее бросить дерзкий вызов судьбе и в случае неудачи мужественно пойти до конца, чем влачить приевшееся, бездуховное, бессмысленное существование ради того лишь, чтобы «его лишиться в пьяной потасовке» по самому пустяшному поводу. Разве не было мученичества, беззаветной энергии варварства в этом дерзком вызове смерти? Разве не содержится этот вызов и в религии с ее слепой верой в будущую жизнь; верой, что уменьшает цену жизни земной и вносит в наше воображение нечто, к этой жизни отношения не имеющее? Не потому ли простой солдат, пылкий влюбленный, доблестный рыцарь могли позволить себе презреть мирскими заботами и устремиться в объятия будущего, которого так боится современный скептик при всем своем хваленом разуме и выхолощенной, изнеженной философии? Сам я отвечаю на этот вопрос утвердительно, а впрочем, мне уже пришлось излагать здесь эту точку зрения, и больше останавливаться на ней я не стану.

Активная, полная опасностей жизнь уменьшает страх смерти. Такая жизнь не только дает нам силы переносить боль, но и на каждом шагу учит нас зыбкости нашего земного существования. Люди ученые, ведущие замкнутый образ жизни, ощущают эту зыбкость особенно остро. Таков был доктор Джонсон. Несколько лет были для него ничто в сравнении с теми глубокими размышлениями о времени и вечности, коим он предавался. Ведущий созерцательную жизнь литератор не испытывает страха смерти. Он может сидеть в кресле и вести нескончаемые беседы с вечностью. Ах, если бы так оно и было! В конечном счете, только правильно оценивая жизнь, сумеем мы избавиться от неодолимого страха смерти. Если мы хотим и дальше жить, потакая нашим своевольным желаниям и пылким страстям, – лучше уж сразу отправиться на тот свет. Если же нашу жизнь мы оцениваем в соответствии с тем смыслом, какой из нее извлекаем, боль, которую мы испытываем от расставания с ней, непереносимой не будет!

Liber Amoris

Портрет

X. О, это ты? Хотел тебе кое-что показать. Видишь портрет? Как ты думаешь, на кого похожа девушка на портрете?

С. Не знаю, сэр.

X. Тебе не кажется, что она похожа на тебя?

С. Нет, она гораздо красивее меня, сравнения нет.

X. Это потому, что ты не видишь себя со стороны. По мне, так она ничуть тебя не красивее, да и выражение лица не такое запоминающееся.

С. Вы мне льстите. К тому же она бела лицом, а я смугла.

X. Ты бледна и красива, любовь моя, а вовсе не смугла. Подкрась ты немного щеки, надень такое же платье, распусти по плечам волосы, как на портрете, – и окажется, что портрет писан с тебя. Только погляди, как вы похожи. Такой же упрямый, чуть выпуклый лоб, и брови, и взгляд – когда ты поднимаешь глаза и говоришь: «Нет, никогда!»

С. Разве я всегда говорю «Нет, никогда!», когда поднимаю глаза?

X. Эти слова ты произнесла всего раз, но мне хватило и одного раза, чтобы лишиться покоя. И еще ты тогда сказала: «Тебе никогда не бывать моим!» Ах! Если тебе не суждено быть моей, мне не долго осталось жить. Так дальше продолжаться не может. Я сам не свой, ничто нейдет мне в голову, кроме тебя. Все мои помыслы, все чувства лишь о тебе. Твой прелестный образ овладел мной, он преследует меня, сводит с ума. Впрочем, ради тебя я готов сойти с ума, ведь тогда мне будет мниться, что в обмен на ум я приобрел твою любовь, без которой мне не жить!

С. Умоляю, не говорите такое. Скажите лучше, чей это портрет.

X. Трудно сказать. Это очень небольшая и искусная копия, писанная маслом по золоту; какая-то старинная итальянская работа кисти то ли Гвидо[281], то ли Рафаэля, скорее – Рафаэля. Одни говорят, что это Мадонна, другие – что Магдалина; говорят, что у нее на щеке можно разглядеть слезу, хотя на самом деле никакой слезы нет. Скорее всего, это все же святая Цецилия «с глазами цвета небес». Погляди, Сара, как она прекрасна! Ах, дорогая моя девочка! Всю жизнь, прежде чем встретить тебя, любовь моя, я носил в сердце этот образ и не знал, как воплотить его в жизнь! Пока ты верила в мои чувства, не было на свете человека счастливее меня. Теперь же ты отреклась от меня, жестокосердная!

С. Зачем вы все это говорите? Мое отношение к вам нисколько не изменилось.

X. Вот именно, я как был для тебя ничем, так и остался. Ты для меня – всё, я же для тебя – ничто. Я прав?

С. Нет.

X. Тогда поцелуй меня, мой ангел. Ах! Видела бы ты сейчас свое лицо: рот – едва сдерживаемая чувственность, глаза потуплены, на щеках играет легкий румянец. Сейчас уж не скажешь, что ты не похожа на портрет оттого, что девушка на портрете красивее тебя, или оттого, что на твоем лице не хватает красок. Ты наделена небесной красотой, любовь моя, – как та, с кого этой портрет писался. Ты точно так же поразила мое сердце, как она – сердце живописца! Хочешь, я сделаю с этого портрета карандашный набросок и немного изменю покрой твоего платья, чтобы ты убедилась, как вы похожи?

С. Как вам будет угодно.

Приглашение

X. Боюсь, я утомил тебя разговорами о французах и нападками на англичан. Ты же знаешь, на свете есть лишь одна тема, на которую, дай ты свое согласие, я мог бы говорить без устали.

С. Сдается мне, вы не слишком высокого мнения о нашей с вами родине.

X. Отчего же? Я здесь родился.

С. Француженки нравятся вам больше англичанок?

X. Нет – и это несмотря на то, что у них более красивые глаза, лучше подвешен язык, они больше следят за собой. Но среди них нет ни одной, которая бы с тобой сравнилась. Итальянские женщины нравятся мне больше французских: у них темнее глаза и волосы, да и язык, на котором они изъясняются, куда богаче и мелодичней. Когда вернусь из Италии, расскажу тебе о них подробнее, если захочешь.

С. С удовольствием послушаю. Потому-то мне всегда хотелось поехать за границу. Хотелось побольше узнать о чужеземных нравах и обычаях.

X. Радость моя! Дам тебе полный отчет – если только ты не захочешь увидеть все собственными глазами.

С. Это невозможно.

X. Отчего же! Ты поедешь со мной, и поедешь как честная девушка. Ты ведь понимаешь, что я имею в виду?

С. Сами знаете, это не в ваших силах.

X. Сегодня – да, но не завтра. Если бы ты согласилась составить мне компанию, я бы поклялся, находясь за границей, никогда не думать об итальянках, а по возвращении домой – об англичанках. Ты для меня значишь больше, чем все женщины мира, вместе взятые.

С. Подобных жертв мне не нужно.

X. Это ты вспомнила, как вчера вечером я говорил о готовности принести себя в жертву? Разве можно назвать жертвой то, что окупается тысячекратно?

С. Нет, поехать с вами у меня нет возможности.

X. Скажи лучше – желания.

С. Мне пора.

X. Постой, выслушай меня. Совсем скоро я буду там, где до меня не донесется твой голос. Буду очень далеко от той, кого люблю. Увидим, помогут ли перемена погоды и безоблачные небеса разбитому сердцу. Может статься, я больше тебя не увижу, но в мыслях моих ты останешься такой же, какой была. Я буду твердить про себя: «Где она сейчас? Что делает?» Обо мне же лучше не думай вовсе или думай благосклонно, на что я, признаться, не рассчитываю. Ах, прелестное дитя! Я буду «вдали от тебя», как ты однажды выразилась о другом, обо мне же, в отличие от него, ты, я знаю, не станешь думать «с искренним чувством». Одной, самой крошечной капли твоей нежности будет довольно, чтобы вознестись до небес. Но сумей ты полюбить меня так, как ты любила его, и я почувствую себя богом! Черты моего лица изменятся до неузнаваемости, я весь стану неузнаваем! Твоя нежная благосклонность сделала меня здоровее, моложе; теперь же ты сама видишь, как я чахну, как изнемогаю под твоим равнодушным взором! Ты божественна, любовь моя, и в твоих силах втоптать меня в грязь или вознести до небес. Я пресмыкаюсь перед тобой, я твой раб… жизнь мне дорога только из-за тебя… я с радостью умру ради тебя…

С. Ваша смерть не доставит мне никакого удовольствия. Вы очень преувеличиваете мою власть над вами.

X. Твоя власть наделена божественной милостью и красотой. Когда я рядом с тобой, мне нечего бояться, ты – ангел света, осеняющий меня своими крылами. Но стоит мне отпустить твою руку, и подо мной разверзается пропасть; без тебя мир кажется мне безутешным, погруженным во мрак. За пределами этого дома я не смогу дышать; от воздуха Италии я буду задыхаться. Едем же со мной, освети мой путь. Без тебя нет мне счастья.

Поручение

С. Миссис Е. пришла за книгой, сэр.

X. Вот она. Пусть подождет минуту-другую. Я вижу, у тебя сегодня тяжелый день. Как тебе идут короткие рукава!

С. А вот мне не нравится.

X. Это потому, что ты милосердна к простым смертным, которые могут испустить дух от одного вида твоих ручек.

С. Убивать я не властна.

X. Еще как властна. Твои чары столь же неотразимы, сколь непреклонна твоя воля. Как жаль, что ты так редко надеваешь это платье. Не сводил бы с тебя глаз! Нет, лучше не надевай его больше, а то и другие будут тобой любоваться – я этого не перенесу. Я ревную ко всем взглядам, кроме собственного. Порой мне хочется, чтобы ты носила вуаль и куталась с ног до головы… А впрочем, и тогда стоит тебе сделать хоть один шаг, и ты вызовешь своей походкой, своей грацией всеобщее восхищение. Ты улыбаешься… Ах, если б только ты поддавалась на красивые речи…

С. В чем в чем, а в этом вам нет равных.

X. Ты все смеешься, а вот мне не смешно: твоя красота всякий день убивает меня, о твоих чарах я буду думать всю оставшуюся жизнь, пока последнее слово не слетит с моих уст, и это слово, любовь моя, будет твоим именем, именем моей Инфеличе. Имя это останется за тобой и через полвека после твоей смерти, проказница! И ты меня за это даже не поблагодаришь?

С. Я к этому вовсе не стремлюсь, сэр. Но миссис Е. …Она ждет.

X. Подождет – она же, в отличие от меня, не влюблена, верно? Ты сегодня особенно хороша – не хочется тебя отпускать. У тебя чудесный цвет лица.

С. Но вы же сами говорите, что мне к лицу бледность.

X. Когда ты бледна, ты мне нравишься, и очень; когда же на твоем лице играет румянец, мне кажется, что нет тебя краше. Ведь я, пойми, восхищаюсь не цветом твоего лица, а тобой! Ты нравишься мне как мисс С., и нравилась бы еще больше как миссис… Вначале я было решил, что ты скромница, девица строгих правил, и я восхищался тобой, «задумчивой монашкой благочинной». Теперь же я вижу, что ты кокетка, проказница. И такой ты мне тоже нравишься. Все дело в том, мой ангел, что я влюблен в тебя, и, кем бы ты ни была, для меня ты украшение прекрасного пола. Какая мне, в сущности, разница, что ты собой представляешь, – лишь бы была самой собой. Улыбайся, как ты улыбаешься сейчас, и делай со мной, что тебе заблагорассудится!

С. Боюсь, сэр, миссис Е. сочтет, что вы про нее забыли.

X. Так оно и есть, моя чаровница. Ступай же и извинись за меня. И сделай это с тактом, столь тебе присущим. Один поцелуй! Только один! Ах! Не я ли счастливейший из людей!

Флажолет

X. Где ты была, любовь моя?

С. У тетушки, сэр.

X. Надеюсь, тетушка дала тебе ряд дельных советов.

С. Я ездила к ней не за советами, сэр.

X. А между тем ты чем-то взволнована и удручена. Ты бледна, у тебя отсутствующий вид – так, словно, отказавшись от меня, ты раскаиваешься. Жестокая! Сейчас лик у тебя лучезарен, как у святой. А еще ты напоминаешь мне изысканное мраморное изваяние в бледном свете луны! Печаль оттеняет изящество твоих черт. Как мне расстаться с тобой, когда всякая наша встреча, даже твоя жестокость, даже презрение придают тебе особое, прежде невиданное очарование. Нет, твой отказ от меня, то, как ты это делаешь, – еще одно звено в оковах, которыми ты меня к себе приковала. Подними же свои опущенные глаза, наклонись, как склоняется ангел, и поцелуй меня… Ах! Ты вся трепещешь! Если ты так нежна, когда не любишь, – каковой же должна быть твоя любовь! У меня в голове не укладывается, как может человек, любой человек, если только у него есть сердце, отказаться от твоей любви, расстаться с тобой.

С. Никто и не думал со мной расставаться.

X. Неправда, ты же сама мне говорила, что он бросил тебя, хотя ты ему нравилась, хотя он знал – о, Боже милостивый! – что ты его любила. Бросил тебя, ибо «благородное происхождение несовместимо с вашим союзом». Что до меня, то я отдал бы королевский трон, дабы вознестись на небеса твоих прелестей. Я живу одной тобой, мне хочется прожить жизнь вновь и вновь, целую вечность – лишь бы ты была рядом. Но даже в ином мире ты бы отвернулась от меня и отправилась на поиски того, кто презирал тебя при жизни.

С. Если здесь, в этом мире, люди, преисполненные гордыни, нас презирают, то там, в мире загробном, мы все будем равны.

X. Не смотри так, не говори так, если не хочешь свести меня с ума. В такие минуты я готов тебе поклоняться. Немыслимо взирать на такое, как ты, совершенство и одновременно думать о том, что потерял тебя навек! О, оставь мне надежду! Ты же видишь, что можешь делать со мной все, что только пожелаешь. Можешь держать меня за руку, как младенца, – и с тобой я буду вести себя как младенец. Можешь осыпать цветами мой путь и вселить в меня новую жизнь и надежду. Дай ты мне надежду – пусть и самую слабую, и я буду от души радоваться возвращению весны. Прошу лишь одного – позволь мне угождать тебе.

С. Ничто не может изменить мое решение, сэр.

X. И ты уйдешь? Оставишь меня?

С. Уже поздно, отец будет недоволен, что я у вас засиделась.

X. Ты же знаешь, ему нечего за тебя бояться: если кому и грозит опасность, то лишь мне несчастному. Но я хотел спросить тебя насчет флажолета. Принеси мне его. Если он красив, то покупать новый стоит едва ли; если же нет, я бы с радостью заказал тебе флажолет из слоновой кости. Принесешь?

С. Не сегодня, сэр.

X. Как жаль.

С. Сегодня не смогу. Принесу утром.

X. Каким бы ни было твое решение, я ему подчиняюсь. Доброй ночи, и да благословит тебя Господь.

Утром С., как обычно, поднялась ко мне с чайником и, взглянув на стоящий у двери поднос, воскликнула: «Я смотрю, сестра забыла чайник для заварки». Его и в самом деле не было. С. сбежала вниз по ступенькам и через минуту вернулась с чайником для заварки в одной руке и флажолетом в другой. И то и другое несла она со всем присущим ей изяществом. Положить флажолет на поднос вместе с чайником ей было неудобно, а спускаться вниз лишний раз без причины, естественно, не хотелось. Вот ей и пришлось сделать вид, что она забыла про чайник для заварки, чтобы был повод за ним спуститься. Хитрая бестия! Но разве из-за этого я люблю ее меньше? Нет, конечно.

Признание

X. Ты говоришь, что не можешь полюбить. Не потому ли, что ты не в силах забыть свою прежнюю связь? Был ли кто-то в твоей жизни, кто пришелся тебе по душе?

С. Да, был другой.

X. Ага! Я так и думал! И давно?

С. Два года назад, сэр.

X. Прошло немало времени. И вы продолжаете видеться?

С. Нет, сэр! Но он тот, к кому я испытываю искреннее чувство. И буду испытывать впредь, пусть он и далеко отсюда, очень далеко.

X. И он отвечал тебе взаимностью?

С. У меня есть все основания так думать, сэр.

X. Что же в таком случае положило конец вашей близости?

С. Его знатное происхождение, сэр, оно-то и воспрепятствовало нашему союзу.

X. Стало быть, это был знатный молодой человек?

С. И со связями.

X. И он ни разу не пытался подбить тебя совершить следующий шаг?

С. Нет, уважение его ко мне было слишком велико.

X. Скажи, мой ангел, чем он тебя привлек? Красотой? Или изысканными манерами?

С. Скорее манерами, сэр. Однако объяснить вам, с чего все началось, я, пожалуй, не сумею. Виновата была я сама. Только такая дурочка, как я, могла вообразить, что в отношении меня он настроен всерьез. Но он уговорил меня читать с ним вслух, мы проводили много времени вместе – и я влюбилась, сама не заметив как.

X. А твоя матушка и сестры знали о том, что происходило?

С. Нет… Я никогда никому не говорила; вам – первому. Вам, впрочем, тоже говорить бы не стала, не сочти я, что этот рассказ может доставить вам некоторое удовольствие.

X. Почему же он в конце концов вас покинул?

С. Мы сочли за лучшее расстаться.

X. Вы переписываетесь?

С. Нет, сэр. Может статься, когда-нибудь и увидимся, но только как друзья.

X. Мой Бог! Каким же твердокаменным сердцем надо обладать, чтобы годами жить одной надеждой!

С. После нашего расставания мне долгое время хотелось умереть, но я одумалась и с той поры пытаюсь отрешиться от всего, что произошло.

X. И тебе кажется, что его образ никогда не выветрится из твоей памяти?

С. Судя по тем чувствам, какие я с тех пор испытываю, вряд ли. Прошло ведь уже много времени, и никаких изменений в себе я не замечаю.

X. Да благословит тебя Господь! Как мне благодарить тебя за то снисхождение, с каким ты посвятила меня в свои потаенные чувства? Моя любовь к тебе близка к обожествлению. Впредь я никогда не подумаю о тебе плохо.

С. Право же, сэр, я высоко ценю ваше доброе мнение обо мне и вашу дружбу.

X. Могу ли я надеяться, что моя дружба не останется безответной?

С. Да, сэр.

X. А любовь?

С. Нет, сэр.

X. Ты – ангел. И я всю свою жизнь, если ты только позволишь, буду тебе поклоняться. Сердце мое навсегда с тобой.

Ссора

X. Ты на меня сердишься?

С. По-вашему, у меня нет причин?

X. Очень надеюсь, что есть. Я отдал бы все на свете, чтобы поверить, что мои подозрения напрасны. Ах, Боже мой! Подумай сама, ведь я считал тебя ангелом, и тут вдруг на какой-то миг в моем мозгу заронилось сомнение: а вдруг ты вовсе не божество, а… самая обыкновенная девица из меблированных комнат, приманка для постояльцев, ветреница, что подставляет губы первому встречному…

С. Позвольте мне уйти, сэр!

X. Нет, докажи, что ты не такая, и я паду перед тобой на колени, буду боготворить тебя. Ведь ты была единственным существом, которое, как мне казалось, меня любит. Так измываться над моими надеждами, над моими чувствами к тебе – нет, это уж слишком! Скажи, почему ты меня обманула, почему избрала своей жертвой?

С. Я и не думала вас обманывать, сэр. Я и раньше говорила, что полюбить вас не смогу.

X. Одно дело – любить, совсем другое – делать из меня посмешище. Именно так воспринял я слова твоей младшей сестры. Когда однажды я последовал за тобой в другую комнату, она подбежала к тебе и закричала: «Он думал, что я его не вижу!» Посуди сама, разве она повела бы себя так, если б ты не превратила мое чувство к тебе в посмешище для всей семьи? Теперь, задним числом, я и в самом деле не понимаю, как ты могла день за днем приходить ко мне, сидеть у меня часами, делать это у всех на глазах, не сговорившись предварительно с родителями и сестрами. Или их ты обманываешь так же, как меня?

С. Я никого не обманываю, сэр. Бэтси точно так же подслушивала и подглядывала за мистером М., когда тот ухаживал за нашей старшей сестрой. Кончилось тем, что он был вынужден на нее пожаловаться.

X. Хорошо, допустим. Но как ты объяснишь другой эпизод? Ты, может, помнишь, как однажды ко мне в комнату заглянула твоя сестра Мария и обнаружила, что ты сидишь у меня на коленях. Я испугался, как бы она не рассказала об увиденном вашей матери, однако ты меня успокоила: «Ничего страшного, у меня от матушки секретов нет». Тогда я не придал этим словам значения и вскоре забыл бы про них, если бы не другие сходные истории. Не означает ли все это, что ты играешь роль, гнусную роль? Что вот уже целый год приходишь сюда, проводишь со мной столько времени, сколько я пожелаю, сидишь у меня на коленях, обнимаешь меня, осыпаешь поцелуями, позволяешь себе и прочие вольности – и делаешь это вовсе не из любви ко мне, не из расположения, а на холодную голову, безо всякого чувства, чтобы, как это водится у легкомысленных юных проказниц, попросту выпросить у меня подарки, а потом, спустившись на кухню, вволю надо мной же и посмеяться? Согласись, есть в этом что-то чудовищное, во что невозможно поверить.

С. Сэр, вы не имеете никакого права изводить меня таким образом. Я никогда и ни перед кем не выставляла вас на посмешище; напротив, всегда была о вас самого высокого мнения и никогда этого мнения не скрывала. Жаловаться на меня у вас нет никаких оснований. Что же до Бэтси и других, то я за них не в ответе. Я всегда, с самого первого дня, была последовательна. Я не раз повторяла, что мое расположение к вам не выльется ни во что, кроме дружбы.

X. Неправда, Сара, прошло не меньше полугода, прежде чем я уяснил себе, что передо мной непреодолимое препятствие. Ты говоришь, что твое расположение ко мне не более чем дружба, и что тебе очень жаль, что я испытываю чувства более сильные. А между тем в первый же раз, в ответ на мою просьбу, ты позволила себя поцеловать; в первый же раз, когда я увидел, как ты выходишь из комнаты, ты остановилась в дверях и, повернувшись ко мне со свойственной тебе неподражаемой грацией, обратила на меня свой взор, словно говоря: «Он – мой?» Не прошло и нескольких дней, как ты уже сидела у меня на коленях, обвив мою шею своими прелестными ручками, и ласкала меня с той страстью, какая не противоречит девичьей скромности. За это время, впрочем, отношения наши продвинулись не слишком далеко. Так вот, если ты вела себя со мной, человеком совершенно незнакомым, подобным образом, не испытывая при этом никакой особой симпатии, – разве не вправе я заключить, что точно так же ведешь ты себя со всеми? И наоборот, раз ты не ведешь себя так с остальными, не значит ли это, что я по той или иной причине чем-то тебе приглянулся?

С. Я испытывала к вам благодарность, сэр, чувствовала себя вам обязанной.

X. Если ты испытывала благодарность за те подарки, которые я тебе преподнес, то в первый день после моего приезда никаких подарков ты не получила. Не считаешь же ты себя обязанной каждому, кто добивается от тебя поцелуя?

С. Нет, сэр.

X. Со мной так могла поступить любая – только не ты. Ведь ты представлялась мне такой сдержанной и скромной, такой трепетной, такой робкой, у тебя был такой тихий голос и такой невинный вид, что у меня и в мыслях не было, что ты меня обманешь. Те услуги, которые ты мне оказывала, не могли не быть следствием искреннего расположения. Ни одна помолвленная девица не дарила предмету своей любви поцелуев и ласк более скромных и в то же время более пленительных, чем те, что дарила мне ты тысячи и тысячи раз. Мог ли я предполагать, что настанет день, когда эти ласки и поцелуи окажутся бессовестной насмешкой той, кто был к тебе искренне расположен?! Ты глубоко ошибаешься, если думаешь, что своими поцелуями ты не впрыснула яд в мою кровь и они не убьют меня – духовно и физически. Ты говоришь, что это дружба; но если это дружба, я отрекаюсь от любви. Ах, Сара! Должно быть, это нечто большее или меньшее, чем дружба. Если твои ласки искренни, в них проявляется чувство; если нет – ты мне не нужна. Однажды ты обмолвилась, что я для тебя не много значу, а потому ты можешь позволить себе безнаказанно со мной забавляться. В другой раз, однако, ты пожаловалась, что никто еще не позволял себе таких вольностей, как я. Хорошо помню, как однажды, в гневе бросившись к двери, ты вскричала: «У меня была привязанность и прежде, однако этот человек ничего подобного себе не позволял!» Боже милостивый! Сколько раз я твердил себе это слово «прежде» – ведь оно означало, что ты привязана и ко мне тоже, однако ты развеяла мои надежды. Ты говоришь, что никогда не испытывала ко мне ничего, кроме уважения, а меж тем как-то раз, сидя по обыкновению у меня на коленях и нежно меня обнимая, на мой вопрос, способна ли ты полюбить, ты ответила: «Какая вам разница, что я скажу. СУДИТЕ ПО МОИМ ДЕЙСТВИЯМ!» В другой раз ты сидела в том же положении, и когда я упрекнул тебя в равнодушии, ты сказала: «И ЭТО ВЫ НАЗЫВАЕТЕ РАВНОДУШИЕМ?» Следует ли после этого обвинять меня в том, что я со всей страстью полюбил ту, которой нет среди женщин равных? Что я, по-твоему, должен был подумать?

С. Я не ханжа, сэр.

X. Тем не менее иногда производишь такое впечатление. Вот и твоя мать сказала: «Немного ветрености девушке не помешает». Странное у нее представление о ветрености. Впрочем, ветреность тебе вовсе не свойственна, моя дорогая. Ты ступаешь так, будто творишь некий религиозный обряд; ты подходишь утром с чаем и чашками к моему столу, словно это не стол, а алтарь. Ты двигаешься в ритме менуэта, отмеряя каждый шаг, будто боишься помешать, не хочешь быть навязчивой. Когда ты поднимаешься по лестнице, не скрипнет ни одна половица. Когда входишь в комнату, тебе сопутствуют грации, и любовь вьется вокруг тебя, утоляя мои душевные страдания! Клянусь Богом, ты ангел! Ты и сейчас, в эти самые мгновения, вылитый ангел! Разве я не обожаю тебя? Разве не заслуживаю взаимности?

С. На этот вопрос я отвечала, и не раз. Вы сидите и рисуете в своем воображении нечто, не имеющее к жизни никакого отношения, а затем предъявляете мне обвинения. Все ваши подозрения строятся на пустом месте.

X. Ты так говоришь, будто я не слышал разговора с твоим участием, который состоялся внизу вчера вечером. Мне повторить его?

С. Мне бы не хотелось его слышать!

X. А что прикажешь думать об истории с лакеем?

С. Это неправда, сэр. Я ничего подобного не делала.

X. А между тем, когда я высказал твоей матушке все, что я об этой истории думаю, она сказала: «Что ж тут такого? Сара частенько…» Рассказывать об этом посторонним доставляет тебе, как видно, особое удовольствие.

С. Я сейчас позову матушку, сэр, и она опровергнет все вами сказанное.

X. В таком случае она опровергнет собственные слова. Но разве ты сама не хвасталась, что «оказывала стойкое сопротивление бойким молодым людям» и несколько раз «была вынуждена звонить в звонок»? Ты всякий раз звонила в звонок? Или напускала на себя скромный вид? Или ты будешь меня уверять, что это был единственный случай? Или ты двулика? Входя ко мне, ты надеваешь маску, а затем, выйдя от меня, точно актриса за сценой, ее срываешь и становишься самой собой? Не ты ли, в то время как я оказывал тебе знаки внимания на лестнице в тот вечер, когда приехал мистер С., умоляла меня отпустить тебя, ибо боялась, как бы новый постоялец, услышав наш шепот, не счел тебя ветреницей? И только ли этого ты боялась?

С. Я не желаю больше все это слышать.

X. Хорошо, еще только одно слово. Ведь ты любила другого, не правда ли?

С. Да, и буду его любить всегда, всем сердцем.

X. Только на это мне и остается уповать. Раз ты могла испытывать это чувство к нему, значит, не способна быть такой, какой представлялась мне последнее время. И еще одно: будь самой собой, я люблю тебя такой, какая ты есть, люблю до самозабвения! Ты – единственная женщина, которая, как мне показалось, любит меня, и это чувство, чувство, что ты любим, было для меня столь новым, столь восхитительным, что в моем сердце оно останется навек. Для меня ты явилась дивным цветком, распустившимся в пустыне моей жизни. И пусть даже ты окажешься сорной травой, я не отрину тебя ни за что на свете. Будь ты – о чем мне и помыслить страшно – хоть последней уличной девкой, в лохмотьях, зараженной дурной болезнью, покрытой позором, и то бы я прижал тебя к своей груди, я бы жил одной тобой, я бы умер ради тебя, любовь моя. Поцелуй же меня, маленькая моя колдунья!

С. Никогда!

X. Тогда ступай, но помни: без тебя мне нет жизни.

Примирение

X. Стало быть, я лишился твоей дружбы?

С. Ничто так не охлаждает дружбу, как оскорбление.

X. Произнесенные мною слова причинили больше боли мне, чем тебе.

С. Если бы только слова. Были и поступки.

X. Что бы я ни сказал, что бы ни сделал – моя привязанность к тебе меньше не становится! Ах, Сара! Я недостоин твоей любви. И не смею просить тебя о жалости. Но умоляю, спаси меня! Спаси от своего презрения. Я не могу снести его, я чахну, сгораю, точно дом, в который угодила молния.

С. Я зла не держу, сэр, но мой брат, который не станет лгать даже ради сестры, может засвидетельствовать: рассказанное вам – неправда.

X. Верю – или все женщины лживы. Мне достаточно знать, что ты не отвергаешь мое расположение. Только не говори, что ты его не заслужила. Скажи, неужели ты не можешь меня простить?

С. Простить могу, а вот забыть многое из вами сказанного нелегко!

X. Скажи-ка, милая моя Сара (сердиться можешь сколько хочешь – я стерплю, мою душу ранит не твой гнев, а презрение и равнодушие), предположим, ты помолвлена, день свадьбы назначен, и жениху стало известно то, что стало известно мне. Как ты думаешь, смог бы он после этого испытывать к своей невесте, жене прежние чувства?

С. Мне кажется, самые прочные брачные узы рвутся из-за несправедливых подозрений.

X. А будь на моем месте твой старый друг, что бы сказал он?

С. Он не стал бы слушать подобные измышления.

X. У него было больше оснований доверять тебе, чем у меня. Но вот что меня доводит до безумия, так это твое жестокосердие. Скажи, любовь моя, помимо привязанности к нему, ты ведь испытываешь отвращение ко мне, да?

С. Нет. Вовсе нет.

X. Боюсь, я тебе отвратителен изначально, и с этим уж ничего не поделаешь.

С. Вы тут ни при чем. Все дело в моих чувствах к другому, а они неизменны.

X. И тем не менее ты ведь не надеешься когда-нибудь принадлежать ему? А меня обвиняешь в несбыточных мечтах.

С. Верно, я уже давно потеряла надежду, и все же, хотя надеяться мне не на что, я надеюсь.

X. Любовь моя, будь это в моих силах, твои надежды сбылись бы завтра! Как бы мне хотелось, чтобы осуществились и твои, и мои мечтания! Если б я так нежно не любил тебя, твоя любовь к другому не досаждала бы мне до такой степени. Ею-то и объясняется моя душевная тяга к тебе. Я бы все отдал, чтобы проникнуть в сердце, столь богатое чистым чувством!

С. А между тем я ведь не посвящала вас в обстоятельства, которые возвысили меня в ваших глазах.

X. Нет, тебе нет равных! И все же, коль скоро там у тебя нет никаких надежд, сдается мне, что лучше всего тебе было бы поступить так, как я сказал.

С. Я ни за что не выйду замуж за человека, которого не люблю.

X. Не о замужестве сейчас речь. Я бы довольствовался твоей любовью или расположением, называй как хочешь, – лишь бы они были искренни. В дальнейшем ты бы, уверен, ко мне привязалась.

С. Откуда взяться привязанности, если в основе ее нет любви?!

X. И все же, сдается мне, ты была бы счастливее, чем сейчас. Тебе же доставляет удовольствие беседовать со мной, и ты сама говоришь, что испытываешь ко мне уважение, – а ведь после медового месяца только на этом и строятся отношения между супругами.

С. По-вашему, безбрачие не несет в себе никаких радостей?

X. Ты хочешь сказать, что безбрачие хорошо уже тем, что освобождает от обязательств?

С. Вовсе нет. Просто мне кажется, что долг, который исполняешь против воли, – не долг. Замужество значит для меня гораздо больше!

X. Больше, чем девичество?

С. Я понимаю, на что вы намекаете, сэр.

X. Ни на что я не намекал. Ты же сама не раз говорила, что серьезные отношения для тебя обуза. Разве строить глазки бойким молодым людям тебя прельщает не больше, чем унылая жизнь с мужем и детьми?

С. Вы никакого права не имеете на подобные измышления. Пусть я дочь лавочника, но собственного достоинства у меня ничуть не меньше, чем у знатной дамы.

X. Да ты своим достоинством, благородством сделаешь честь любой семье, даже самой знатной!

С. Сэр, вы мне льстите! Мне ли не знать, сколь низкое положение в обществе я занимаю. Ниже меня нет никого.

X. Выше тебя нет никого! Ты выше всех – и мужчин, и женщин. Ты выше того положения, какое занимаешь. Оно не соответствует твоим достоинствам.

С. Я не ропщу на судьбу и долг свой исполняю с радостью.

X. Не ты ли сама говорила мне, что настроение у тебя с каждым годом становится все хуже?

С. Да, но вовсе не из-за моего низкого происхождения. Мне нелегко мириться с преследующими меня невзгодами.

X. Если это так, ты ранишь меня в самое сердце. Но скажи мне, любимая, есть ли сходство между мной и твоей прежней пассией, человеком, которого ты полюбила с первого взгляда?

С. Нет, сэр, ровным счетом никакого.

X. Что ж, я, признаться, на это и не рассчитывал.

С. Но есть сходство с другим…

X. С кем же?

С. С ним. (Пристально смотрит на стоящую на камине бронзовую статуэтку Наполеона.)

X. Что?! Он похож на Бонапарта?

С. Да, если не считать носа, – вылитый Бонапарт.

X. И фигура такая же?

С. Мой был выше.

Я встал, вручил ей статуэтку, сказав, что она принадлежит ей по праву. Сначала Сара отказывалась принять в подарок столь ценную вещицу и заявила, что подержит ее у себя и вернет. Я, однако, настаивал, и она в конце концов взять ее согласилась, после чего тут же подошла, обвила руками мою шею и меня поцеловала. «Неужели не видно, – сказал я, – что мы лучшие друзья на свете, раз все время целуемся? – А затем добавил: – Как странно, однако, что секрет моего поклонения оказался столь похож на твоего кумира».

Ничего, впрочем, удивительного, что тот самый лик, что внушал страх всему миру, покорил существо, самое в этом мире прелестное. Как же я любил ее в эти мгновения! Возможно ли, что несчастному человеку, пишущему эти строки, так несказанно повезло! Божественное создание! Могу ли я жить без нее? О нет, никогда, никогда! <…>

Томас Лав Пикок

(1785–1866)

В антологии мы публикуем вторую часть «Воспоминаний о Шелли» (1861) романиста, эссеиста и поэта Т. Л. Пикока, ближайшего друга и душеприказчика Шелли, автора сатирических романов «Аббатство кошмаров» (1818), «Замок Кротчет» (1831) и «Усадьба Грилла» (1860–1861), а также исторических поэм, лирики и критических исследований: «Эссе о молодой литературе» (1818) и «Четыре века поэзии» (1820).

Воспоминания о Перси Биши Шелли

Часть II

<…> Ни о каком охлаждении, тем более разрыве не могло быть и речи до тех пор, пока, вскоре после заключения повторного брака, Шелли не познакомился с той, которая впоследствии стала его второй женой. <…> После первой же встречи с Мэри Уолстонкрафт Годвин Шелли вполне мог бы сказать: «Ut vidi! Ut peril!»[282] Ни в одной книге, будь то роман или историческое исследование, мне ни разу не доводилось встречать более внезапной, бурной, неукротимой страсти, чем та, которой был охвачен Шелли, когда я по его просьбе приехал к нему в Лондон. По тому, как он выглядел, как говорил и держался, создавалось впечатление, что он разрывается между былыми чувствами к Харриет, с которой тогда еще не порвал, и охватившей его теперь страстью к Мэри; казалось, его рассудок уподобляется «маленькому государству, где вспыхнуло междоусобье»[283]. Глаза его были воспалены, волосы и одежда в беспорядке. Он схватил со стола склянку с морфием и воскликнул: «Теперь я с этим не расстаюсь». В письме к мистеру Трелони от 18 июня 1822 года Шелли пишет: «Разумеется, в Ливорно вы будете вращаться в обществе. Если вам встретится какой-нибудь ученый муж, умеющий приготовить синильную кислоту либо эфирное масло горького миндаля, и вам удастся достать мне немного этой настойки, я буду вам очень признателен. Ее приготовление требует исключительной осторожности, ведь концентрация должна быть очень сильной. Я готов заплатить за это лекарство любую цену. Помните, совсем недавно мы с вами говорили об этом средстве, и оба выразили желание иметь его в своем распоряжении. Во всяком случае, мое желание было вполне серьезным, оно руководствовалось стремлением избегнуть ненужных страданий. Надеюсь, вы понимаете, что в настоящий момент я вовсе не собираюсь кончать жизнь самоубийством, но, откровенно говоря, я с удовольствием имел бы при себе этот золотой ключ к обители вечного покоя. В медицине синильная кислота применяется в ничтожных дозах, которых совершенно недостаточно, чтобы разом покончить со всеми невзгодами. Стоит выпить всего одну каплю этого снадобья, даже меньше, – и наступает мгновенная смерть». И добавил: «Я все время повторяю про себя строки Софокла, которые вы так любите цитировать:

Не родиться совсем – удел лучший.

Если ж родился ты,

В край, откуда явился,

вновь возвратиться скорее.[284]

Немного успокоившись, он сказал:

– Всякий, кто меня знает, должен понимать, что моей подругой жизни может стать только та, которая чувствует поэзию и разбирается в философии. Харриет – благородное существо, однако ни того ни другого ей не дано.

– Но мне всегда казалось, что вы очень привязаны к Харриет, – возразил я.

– Если бы вы знали, как я ненавижу ее сестру, – сказал он, оставив без внимания мои слова.

«Благородным существом» он называл свою первую жену и в разговоре с другим своим другом, который еще жив, давая тем самым понять, что Харриет из благородства смирится с тем, что его сердце навсегда отдано другой. Она, однако, не смирилась, и он разрубил гордиев узел, покинув Англию вместе с мисс Годвин 28 июля 1814 года. <…>

Уехав из Англии в 1814 году, новобрачные отправились в путешествие по Европе. Из Швейцарии Шелли написал мне шесть писем, которые впоследствии были опубликованы вместе с «Шестинедельной поездкой» – своеобразным дневником, который во время их путешествия вела та, с кем отныне он неразрывно связал свою судьбу. Когда они вернулись, Шелли нас познакомил.

Остаток 1814 года они провели в основном в Лондоне. Эта зима была, пожалуй, самой уединенной порой в жизни Шелли. По вечерам я часто бывал у него и не припоминаю, чтобы встречал в его доме кого-нибудь, кроме мистера Хогга. Со своими немногочисленными друзьями Шелли теперь совершенно разошелся. К тому же он был сильно стеснен в средствах и пытался одолжить денег под будущее наследство у тех, кого лорд Байрон называл «иудеями и их собратьями христианами». Однажды, когда мы гуляли по берегу Серрейского канала, беседовали о Вордсворте и цитировали его стихи, Шелли неожиданно спросил: «Как вы думаете, мог бы Вордсворт писать такие стихи, если бы когда-нибудь имел дело с ростовщиками?» На своем собственном примере тем не менее Шелли доказал, что это общение ничуть не повредило его поэтическому дару.

Серрейский канал был излюбленным местом наших прогулок. От него отходил Кройдонский канал, протекавший по лесистой местности. Кройдонского канала теперь больше нет, он уступил место хотя и более практичному, но, безусловно, менее живописному железнодорожному полотну. Не знаю, существует ли еще Серрейский канал. Шелли ужасно любил пускать бумажные кораблики и часто занимался этим на Серпантине. Однако самое лучшее место, которое он нашел для своего любимого занятия, было под Брэкнеллом: чистая заводь на вересковой пустоши, с устойчивым берегом, без водорослей, так что можно было пустить крохотное суденышко по ветру и, обежав круг, подхватить его с подветренной стороны. Однако именно на Серпантине он иногда пускал еще более тщательно сделанные кораблики, груженные медной монеткой. Занимался он этим в присутствии ребятишек, которые стремглав бежали вокруг заводи навстречу кораблику, и, когда тот благополучно приставал к берегу и дети с криком бросались схватить монетку, Шелли с трудом сдерживался, чтобы не закричать громче них. Река для такой забавы не годилась, даже Виргинское озеро, на котором он иногда затевал эти соревнования, подходило не вполне: оно было слишком велико, и мальчишки не успевали обежать его. Мне, признаться, тоже нравилось это занятие, я увлекался им еще до нашего знакомства и, возможно, даже сам приохотил к нему Шелли, что едва ли могло вызвать энтузиазм у моего друга мистера Хогга, который отнюдь не разделял нашего увлечения и всякий раз приходил в ярость, когда мы, гуляя холодным зимним днем по Бэгшот-Хиту, останавливались у какой-нибудь лужи, от которой Шелли невозможно было оторвать, пока он не «снаряжал» целую флотилию, воспользовавшись для этой цели пачкой завалявшихся в кармане писем. Хотя и может показаться странным, что взрослые люди всерьез предавались детской забаве, развлечение это было, по крайней мере, совершенно невинным, свидетельствующим о том, что Шелли «не смешивал утехи и невзгоды».

Летом 1815 года Шелли поселился в доме на Бишопсгейт, у восточного входа в Виндзорский парк, где прожил до лета 1816-го. К тому времени, пожертвовав частью причитавшегося ему наследства, он добился от отца (вместо прежних двухсот) тысячи фунтов годового дохода.

В это время я жил в Марло и часто приходил погостить у него несколько дней. В конце августа 1815 года мы совершили путешествие вверх по Темзе, в Лечлейд, и даже дальше – пока река совсем не обмелела. Лето было засушливое, и нам удалось подняться лишь немногим выше Инглшэмской запруды – тогда еще ветхой подвижной плотины, пригодной для судоходства, а не неподвижного сооружения, как теперь. В те годы река еще была судоходной до самого Криклейда. Качаясь по ветру и уныло поскрипывая, висел на цепи одинокий шлюз. Когда мы увидели, что посреди реки стоит стадо коров, а вода едва прикрывает им копыта, то поняли: наше путешествие подошло к концу. Старый Виндзор был отправным и конечным пунктом нашего путешествия, которое в общей сложности продолжалось около десяти дней. Думаю, что именно тогда Шелли по-настоящему пристрастился к гребле, которой потом с увлечением занимался всю оставшуюся жизнь. Когда мы плыли вверх по течению, в сторону Оксфорда, он так плохо себя чувствовал, что боялся, как бы не пришлось ему возвращаться. Питался он исключительно бутербродами, запивая их чаем, иногда пил какой-то искусственный лимонад, который сам делал из порошка и называл «пимперлимпимп», так как в это время читал «Сказку бочки»[285]. Он обратился за помощью к врачу, но лучше ему, по-моему, не стало.

– Если бы врач позволил мне назначить свой курс лечения, я бы вас мигом вылечил, – сказал я Шелли.

– А что бы вы мне прописали? – спросил он.

– Три бараньих отбивных с перцем, – ответил я.

– В самом деле?

– Совершенно в этом уверен.

Он меня послушался, и мое средство подействовало незамедлительно.

Остаток пути Шелли ел то же, что и я, энергично греб, был весел, бодр, жизнерадостен. Всю неделю он пребывал в самом лучшем расположении духа. На два дня мы остановились в уютной гостинице в Лечлейде, где и были написаны строки «Летний вечер на Темзе в Лечлейде». С нами был мистер Шелли (младший брат поэта), который вел дневник нашего путешествия. Думаю, дневник этот не сохранился.

Всю зиму 1815–1816 годов Шелли мирно прожил в Бишопсгейте. Мистер Хогг приходил к нему пешком из Лондона, а я, как и раньше, из Марло. Мистер Хогг называл эту зиму «аттической», так как ничем, кроме греческого, мы в то время не занимались. Насколько я помню, больше у Шелли зимой никто не бывал. Заходили, правда, один-два человека, но задерживались недолго, так как видели, что хозяин к ним явно нерасположен. Единственным исключением был врач – квакер, доктор Поуп из Стейнса. Этот почтенный пожилой джентльмен не раз бывал у него, причем в качестве друга, а не врача. Он очень любил поговорить с Шелли о теологии. Поначалу Шелли уклонялся от подобных тем, говоря, что его взгляды могут прийтись доктору не по вкусу, но тот отвечал: «Я всегда рад слушать вас, дорогой Шелли. Ведь вы, я вижу, человек незаурядный».

В это время Шелли писал «Аластора». Он никак не мог придумать заглавия, и я предложил назвать поэму «Аластор, или Дух уединения». Греческое слово Alastor означает «злой гений», хотя смысл этих двух слов несколько иной – как в Faneis Alastor papos Эсхила. В поэме дух уединения изображается как дух зла. Правильное значение слова я привожу здесь потому, что многие полагают, будто Аластор – имя героя поэмы.

Зимой Шелли опубликовал эту поэму вместе с еще несколькими стихотворениями.

В самом начале лета 1816 года Шелли вновь охватила тревога, и поэтому он во второй раз отправился в Европу. Как уже не раз бывало, перед самым отъездом к поэту явился какой-то таинственный незнакомец, которого никто, кроме него, не видал, и предупредил, что, если он немедленно не уедет, в самом скором времени ему угрожает опасность.

В тот день, когда к Шелли явился этот загадочный гость, в доме на Бишопсгейт, кроме меня и хозяев, никого не было. Днем я вышел в холл за шляпой, намереваясь отправиться на прогулку. Шляпа Шелли висела на месте, а моей не было. Где ее искать, я понятия не имел, но поскольку гулять без шляпы я не мог, то вернулся в библиотеку. Спустя некоторое время вошла миссис Шелли и пересказала мне то, что услышала от мужа: о посетителе и принесенной им вести. К ее рассказу я отнесся довольно скептически, миссис Шелли ушла, и вошел сам Шелли с моей шляпой в руке.

– Мэри говорит, вы не верите, что у меня был Уильямс, – сказал он.

– Я просто сказал ей, что история выглядит не совсем правдоподобно.

– Вы знаете Уильямса из Тремадока?

– Да.

– Это он и был. Уильямс пришел предупредить, что отец с дядей сговорились упечь меня в сумасшедший дом. Он очень спешил, не мог ждать ни минуты, и я вышел проводить его до Эгхема.

– Какую шляпу вы надели?

– Вот эту.

– Пожалуйста, наденьте ее сейчас.

Он надел, и шляпа тут же съехала ему на нос.

– В этой шляпе вы не могли пойти в Эгхем.

– Понимаете, я схватил ее впопыхах и всю дорогу, наверное, нес в руке. Я действительно дошел с Уильямсом до Эгхема, и он рассказал мне все то, что я передал вам. Как вы недоверчивы!

– Раз вы сами уверены в том, что говорите, почему вас так смущает мое недоверие?

– Человеку, который посвятил всю свою жизнь поиску истины, который многим ради нее жертвовал, столько ради нее перенес, горько сознавать, что его воспринимают фантазером. Если я не уверен, что видел Уильямса, почему я, собственно, должен быть уверен, что вижу теперь вас?

– Мысль может обладать силой ощущения, но чем чаще ощущения повторяются, тем больше вероятность, что они вас не обманывают. Ведь меня вы видели вчера и увидите завтра.

– Я и Уильямса при желании могу увидеть завтра. Он сообщил, что остановился в гостинице «Голова сарацина» на Стренде и пробудет там дня два. Поверьте, это не галлюцинация. Хотите пойти со мной завтра в Лондон?

– С удовольствием.

На следующее утро после раннего завтрака мы пешком отправились в Лондон. Когда мы спускались по Эгхем-Хилл, он вдруг резко обернулся и сказал:

– Как раз сегодня мы можем не застать Уильямса в «Голове сарацина».

– Скорее всего.

– Вы так говорите, потому что не верите мне. Вы думаете, что его там и не было. На самом же деле он предупредил меня, что как раз сегодня ему, возможно, придется отлучиться из города по одному делу. Наверно, он уехал.

– Но мы хотя бы узнаем, остановился он в этой гостинице или нет.

– Я найду иной способ убедить вас. Я ему напишу. А сейчас давайте лучше погуляем по лесу.

Мы свернули в сторону и не возвращались домой до вечера. Прошло несколько дней, но Шелли ни словом не упоминал о случившемся. Как-то утром он сказал:

– Есть вести от Уильямса: письмо, к которому кое-что прилагается.

– Я хотел бы взглянуть на письмо.

– Письмо я вам показать не могу, но в него вложено бриллиантовое ожерелье. Неужели вы думаете, что я стал бы тратить свои собственные деньги на такую вещь? Вы же знаете, это на меня непохоже. Раз у меня появилось это ожерелье, значит, его мне прислали. Его прислал Уильямс.

– Но с какой целью?

– Чтобы доказать, что он действительно существует и говорит правду.

– Бриллиантовое ожерелье ровным счетом ничего не доказывает, кроме того, что оно у вас есть.

– В таком случае я не стану его вам показывать. Вас все равно не убедишь.

Тем дело и кончилось. Больше Шелли ни разу не говорил со мной ни об Уильямсе, ни о каком-нибудь другом таинственном пришельце. Надо сказать, что я и раньше несколько раз отказывался верить в фантастические истории поэта. Думаю, что если бы и другие с таким же недоверием отнеслись к подобным небылицам, Шелли не прибегал бы к ним столь часто; однако многие из тех, кто мог бы в них усомниться, ему с готовностью верили, тем самым лишь потворствуя его полуфантазиям. Я называю такого рода истории «полуфантазиями» потому, что большей частью они основывались на твердой убежденности, будто отец с дядей посягают на его свободу. На этой убежденности его воображение выстраивало самые причудливые конструкции. Выдавая чистейший вымысел за реально существующий факт и будучи уличенным в непоследовательности, он, считая, что задето его достоинство, стремился обставить свой рассказ всевозможными подробностями, которые при наводящих вопросах рассыпались, словно карточный домик, как в случае с Уильямсом, который якобы остановился в «Голове сарацина».

Должен заметить, что, когда его уличали, он не проявлял и тени запальчивости. Говорил откровенно, с выдержанностью и благожелательностью, никогда не изменявшими ему в дружеских спорах. Держался он прекрасно и терпеливо выслушивал мнение собеседника, даже если оно расходилось с его собственным. Самая животрепещущая тема, как бы он сам ею ни увлекался, обсуждалась так сдержанно и спокойно, словно речь шла об отвлеченных вопросах метафизики.

Вообще, огромное обаяние Шелли как собеседника заключалось главным образом в том, что, оспаривая чуждую ему точку зрения, он неизменно проявлял исключительную доброжелательность и терпимость. Мне не раз доводилось встречаться с выдающимися людьми, общение с которыми поучительно для всех тех, кому нравятся поучения (я не из их числа); однако беседовать с такими людьми было решительно невозможно. Стоило только вступить с ними в спор или хотя бы усомниться в правомерности их убеждений, как они немедленно выходили из себя. Как только этот недостаток проявлялся в ком-то из моих знакомых, я старался вести себя сдержаннее и впредь ему больше не перечить, дабы избежать очередной вспышки гнева. Я терпеливо выслушивал нравоучения и радовался, когда они кончались.

Итак, Шелли во второй раз отправился в Швейцарию, где <…> познакомился с лордом Байроном. Они вместе совершили прогулку по Женевскому озеру, которую Шелли описал в присланном мне отрывке из своего дневника. Дневник этот опубликовала миссис Шелли, но имя лорда Байрона ни разу в нем не упоминается, она называет его всего лишь «мой спутник».

Дневник был издан еще при жизни лорда Байрона, однако, почему надо было скрывать от читателей его имя, сказать не берусь. Хотя дневник и не претерпел существенных изменений, соседство этих двух имен придало бы ему дополнительный интерес.

К концу августа 1816 года чета Шелли вернулась в Англию, и поэт первую половину сентября провел со мной в Марло. Весь июль и август шли дожди, зато первые две недели сентября выдались на редкость солнечными. Вокруг Марло множество необычайно живописных мест, прекрасный вид на реку. Каждый день мы отправлялись в долгие пешие прогулки либо катались на лодке. Шелли купил в Марло дом, отчасти (а может быть, в основном) – чтобы жить поближе ко мне. Пока дом приводили в порядок, Шелли жил в Бате.

В декабре 1816 года Харриет утопилась в Серпантине (а не в пруду отцовского сада в Бате, как утверждает капитан Медвин[286]). Ее отец тогда еще жил в доме на Чэпел-стрит, куда и было привезено тело дочери.

30 декабря 1816 года Шелли обвенчался со своей второй женой, и в первых числах нового года они поселились в своем собственном доме в Марло. Это был большой дом с множеством просторных комнат и огромным участком. Шелли приобрел его внаем на двадцать один год, изысканно обставил, в комнате величиной с бальный зал устроил библиотеку – словом, обосновался, как тогда ему казалось, на всю жизнь. Это был прекрасный для всех нас год. В Марло часто бывал мистер Хогг. Мы много ходили на веслах и под парусом, совершали долгие прогулки. Время от времени к Шелли приезжали и другие гости. Среди них был мистер Годвин, а также мистер и миссис Ли Хант. В Марло Шелли жил гораздо менее замкнуто, чем в Бишопсгейте, хотя и не поддерживал отношений с ближайшими соседями. «Я еще не настолько низко пал, чтобы общаться с соседями», – не раз повторял он мне.

Летом 1817 года Шелли написал «Восстание Ислама». Почти каждое утро с записной книжкой и карандашом он уходил в Бишемский лес и подолгу работал, сидя на пригорке. Впоследствии поэма была напечатана под названием «Лаон и Цитна». В этом произведении Шелли весьма недвусмысленно выразил свои моральные, политические и религиозные взгляды. Поскольку в то время свирепствовала цензура, издатель поэмы, мистер Оллиер[287], пришел от нее в такой ужас, что вынужден был просить автора изменить многие отмеченные им места. Сначала Шелли был непреклонен, однако в конце концов, вняв уговорам друзей, согласился все же внести изменения в текст поэмы, так как мистер Оллиер наотрез отказывался печатать ее в первоначальном варианте. Наконец, в значительно сокращенном виде, поэма увидела свет под названием «Восстание Ислама». Сохранилось всего три экземпляра «Лаона и Цитны». Один из них попал в «Ежеквартальное обозрение», где на Шелли за odium theologicum[288] не замедлили обрушиться с самыми злостными нападками, равных которым не было даже в то время и в таком издании.

Живя в Марло, мы, бывало, ходили пешком в Лондон. Часто к нам присоединялся и мистер Хогг. Если было время, мы шли в Лондон через Аксбридж, сначала живописными полями, лесом, поросшими вереском лугами, а потом, из Аксбриджа, по Лондонской дороге. До Тайбернской заставы было в общей сложности тридцать две мили. Обычно мы оставались в Лондоне дня на два, а на третий возвращались домой. Я ни разу не замечал, чтобы Шелли уставал от наших прогулок. На вид изнеженный и хрупкий, он обладал вместе с тем завидной физической силой. Мы обошли все окрестности Марло, и в радиусе 16 миль не осталось, пожалуй, ни одной достопримечательности, которой бы мы не видели. Среди прочих памятных мест мы побывали в Виндзорском замке и в окружавшем его парке, видели Виргинское озеро, посетили места, связанные с именами Кромвеля, Хэмпдена[289], Мильтона, были в Чильтернском районе Бэкингемшира. Идя на веслах и под парусом, мы совершали увлекательные прогулки по реке между Хэнли и Мейденхедом.

У Шелли, как уже говорилось, было двое детей от первой жены. После смерти Харриет он предъявил на них отцовские права, однако ее близкие этому воспротивились. Они передали дело в Канцлерский суд, и лорд Элдон вынес решение не в пользу Шелли. <…>

Некоторые из друзей Шелли говорят и пишут о Харриет так, словно нет иного способа оправдать поэта, кроме как опорочить его первую жену. Думаю, им следует довольствоваться объяснением, которое давал своему поведению он сам: с интеллектуальной стороны вторая жена в точности соответствовала его идеалу подруги жизни. Между тем безвременная кончина Харриет причиняла ему тяжелейшие душевные страдания, тем более мучительные, что долгое время он никого в них не посвящал. Я, во всяком случае, узнал о его переживаниях совершенно неожиданно.

Как-то вечером мы гуляли по Бишемскому лесу и по обыкновению беседовали на привычные для нас темы. Внезапно я заметил, что мой собеседник впал в мрачную задумчивость. Чтобы попытаться как-то вывести Шелли из этого состояния, я отпустил несколько насмешливых замечаний в его адрес, надеясь, что он и сам посмеется над своей рассеянностью. Однако, не переменившись в лице, он неожиданно произнес:

– Знаете, я окончательно решил, что каждый день на ночь буду выпивать большую кружку эля.

– Отличное решение! Вот к чему приводит меланхолия! – ответил я со смехом.

– Да, но вы не знаете, почему я принял это решение. Дело в том, что я хочу умертвить свои чувства, ведь у тех, кто пьет эль, чувств не бывает, я знаю.

На следующий день он спросил:

– Скажите, вчера вы, вероятно, решили, что я не в себе?

– По правде говоря, да, – ответил я.

– В таком случае я скажу вам то, что не сказал бы никому другому: я думал о Харриет.

– Простите, мне это в голову не могло прийти, – сказал я.

«Он уже очень давно не вспоминал о ней, и я, признаться, решил сначала, что он находится во власти какой-то беспричинной тоски, но теперь, если когда-нибудь опять увижу, что он погружен в себя, то не стану его беспокоить», – подумал я про себя.

Нельзя сказать, чтобы у Шелли была очень веселая жизнь, однако его нелюбовь к новым знакомым приводила порой к забавным происшествиям. Среди тех, кто бывал у него в доме на Бишопсгейт, был один человек, от которого он никак не мог отделаться и который всячески навязывал ему свое общество. Спускаясь как-то по Эгхем-Хилл, Шелли издали заметил этого человека, тут же перепрыгнул через плетень, пересек поле и спрятался в канаве. Несколько мужчин и женщин, которые в это время косили в поле траву, прибежали узнать, что случилось. «Уходите, уходите! – закричал им Шелли. – Разве вы не видите, что это судебный пристав?» Крестьяне ушли, а поэт остался незамеченным.

Через некоторое время после переезда в Марло Шелли решил нанять одной гостившей у него даме учителя музыки, и я отправился в Мейденхед навести справки. Найдя подходящего человека, я договорился с ним, что он на днях зайдет к мистеру Шелли. Однажды утром Шелли ворвался ко мне в страшном возбуждении. «Скорее запирайте двери и предупредите прислугу, что вас нет дома! Т… в городе!» Он провел у меня целый день. Всякую минуту ожидая, что дверной молоток или колокольчик возвестит о прибытии непрошеного гостя, мы просидели взаперти до вечера, но тот так и не появился. Только тогда Шелли рискнул вернуться домой. Выяснилось, что имена учителя музыки и навязчивого знакомого Шелли очень похожи, и, когда слуга открыл дверь в библиотеку и объявил: «Мистер Т…, сэр», Шелли послышалось, что пришел Тонсон. «Только этого еще не хватало!» – воскликнул он, вскочил со стула, выпрыгнул в окно, пересек лужайку, перелез через ограду и через заднюю калитку пробрался ко мне в дом, где мы и отсиживались целый день. Впоследствии мы часто смеялись, воображая, как, должно быть, растерялся слуга Шелли, когда увидел, что его хозяин, узнав о прибытии учителя музыки, со словами «Только этого еще не хватало!» моментально выпрыгнул в окно, и как бедному слуге пришлось потом оправдываться перед учителем за столь неожиданное исчезновение своего хозяина.

Если уж Шелли смеялся, то смеялся от души, хотя, надо сказать, извращение духа комического вызывало у него не смех, а негодование. В то время, правда, еще не сочиняли тех непристойных бурлесков, которыми опозорила себя современная сцена. Если только шутка не оскорбляла его лучших чувств, не задевала нравственных устоев, он неизменно реагировал на нее со всей присущей ему отзывчивостью.

В письмах Шелли, в отличие от его сугубо серьезных книг, проскальзывает порой чувство юмора. В одном из писем, присланных мне из Италии, он, например, следующим образом описывает своего нового знакомого, у которого был невероятных размеров нос. «Его нос имеет в себе нечто слокенбергское[290]. Он поражает воображение – это тот нос, который все звуки “г”, издаваемые его обладателем, превращает в “к”. Такой нос никогда не забудется, и, чтобы примириться с ним, требуется все наше христианское милосердие. У меня, как Вы знаете, нос маленький и вздернутый; у Хогга – большой, крючковатый, но сложите их вместе, возведите в квадрат, в куб – и Вы получите лишь слабое представление о том носе, о котором идет речь» <…>.

Женское население Марло было занято в основном плетением кружев – трудом, оплачиваемым весьма скудно. Шелли постоянно навещал несчастных женщин и самым неимущим из них оказывал посильную помощь. У него был список нуждающихся, которым он выдавал еженедельное пособие.

В начале 1818 года Шелли вновь охватила тревога. Он уехал из Марло и, недолго пробыв в Лондоне, в марте того же года покинул Англию – на этот раз навсегда.

В последний раз я видел его 10 марта, во вторник. День этот запомнился мне еще и тем, что в тот вечер было первое в Англии представление оперы Россини и впервые на нашей сцене появился Малибран-отец. Он исполнял партию графа Альмавивы в «Barbiere di Siviglia»[291]. Фодор пела Розину, Нальди – Фигаро, Амброгетти – Бартоло, а Ангрисани – Базилио. После оперы я ужинал с Шелли и его спутниками, которые отправлялись вместе с ним в Европу. На следующий день рано утром они уехали.

Эти два совершенно разных события соединились в моей памяти. Теперь, по прошествии стольких лет, я вспоминаю, как сидел в тот вечер в старом Итальянском театре в окружении многих друзей (Шелли в том числе), которых давно уже нет в живых. Мне бы не хотелось прослыть laudator temporis acti[292],[293], но должен сказать, что постановка оперы в Англии за это время значительно ухудшилась. Замена двухактной оперы, дивертисмента и балета на четырех-пятиактную оперу, в которой нет или почти нет танцев, себя совершенно не оправдала. Поневоле приходит на ум старая пословица: «Хорошенького понемножку». Теперь на смену достойным, выдержанным зрителям, про которых Шелли в свое время говорил: «Какое удовольствие видеть, что человек бывает таким цивилизованным существом», пришла громкоголосая публика, которая неутомимо бисирует исполнителям, снова и снова вызывая их к рампе, и засыпает цветами, бурно выражая свой непомерный восторг.

Ко времени отъезда за границу у Шелли от второй жены было двое детей: Уильям и Клара. Ходили слухи, будто решение покинуть Англию поэт принял отчасти из страха, что по указу Канцлерского суда у него могут отобрать детей, однако никаких оснований для подобных опасений не было. В самом деле, кому нужны были его дети? Отбирать их у родной матери не было никаких причин, да и председатель суда занялся бы этим лишь в том случае, если бы кто-то предъявил на его детей свои права, – но кто?! В действительности же решение поэта уехать объясняется, в первую очередь, охватившей его тревогой – а ведь еще Ньютон говорил, что для объяснения любого явления достаточно найти всего одну причину.

Дети умерли в Италии: Клара, младшая, в 1818 году, Уильям – годом позже. О смерти сына Шелли писал мне в письме из Рима от 8 июня 1819 года: «Вчера, проболев всего несколько дней, умер мой маленький Уильям.

С самого начала приступа уже не было никакой надежды. Будьте добры известить об этом всех моих друзей, чтобы мне не пришлось писать самому. Даже это письмо стоит большого труда, и мне кажется, что после таких ударов судьбы радость жизни для меня уже невозможна».

Чуть позже, в том же месяце, Шелли пишет мне из Ливорно:

«Здесь заканчивается наше печальное путешествие; но мы еще вернемся во Флоренцию, где думаем остаться на несколько месяцев. О, если бы я мог возвратиться в Англию! Как тяжко, когда к несчастьям присоединяются изгнание и одиночество – словно мера страданий и без того не переполнилась для нас обоих. Если бы я мог возвратиться в Англию! Вы скажете: “Желание непременно рождает возможность”. Да, но Необходимость, сей вездесущий Мальтус, убедила Желание, что хоть оно и рождает Возможность, дитя это не должно жить».

И вновь из Ливорно – в августе 1819 года (во Флоренцию они решили не ехать):

«Я всей душой хотел бы жить вблизи Лондона. Ричмонд – это чересчур далеко, а все ближайшие места на Темзе не годятся для меня из-за сырости, не говоря о том, что не слишком мне нравятся. Я склоняюсь к Хэмпстеду, но может быть, решусь на нечто более подходящее. Что такое горы, деревья, луга или даже вечно прекрасное небо и закаты Хэмпстеда по сравнению с друзьями? Радость общения с людьми в той или иной форме – это альфа и омега существования.

Все, что я вижу в Италии, – а из окна моей башни мне видны великолепные вершины Апеннин, полукругом замыкающие долину, – все это улетучивается из моей памяти как дым, стоит вспомнить какой-нибудь знакомый вид, сам по себе незначительный, но озаренный волшебным светом давних воспоминаний. Как дорого становится нам все, чем мы в прошлом пренебрегали! Призраки прежних привязанностей являются нам в отместку за то, что мы отвернулись от них, предав забвению».

Эти строки никак не вяжутся с записью, которую миссис Шелли сделала в своем дневнике уже после возвращения в Англию:

«Единственный мой Шелли! Какой ужас питал ты к возвращению в эту жалкую страну. Быть здесь без тебя – быть в двойном изгнании, быть вдали от Италии – значит потерять тебя дважды».

Возможно, впрочем, миссис Шелли так любила Италию, что поэт, дабы не огорчать ее, тщательно скрывал свое давнее желание поскорее вернуться на родину, куда он стремился всей душой.

Возможно также, что рождение их последнего ребенка несколько примирило Шелли с жизнью за границей.

В том же году супругам наконец улыбнулось счастье: 12 ноября 1819 года у них родился второй сын, ныне здравствующий сэр Перси Шелли.

Жизнь Шелли в Италии лучше всего отражена в его письмах. Он от души наслаждался величественной природой: горами, реками, лесами, морем; любовался древними развалинами, над которыми и по сей день витает бессмертный дух античности. В своих письмах и стихах Шелли запечатлел итальянский пейзаж с необыкновенной изобразительной силой, причем в стихах населил его героями неземного благородства и красоты. В этом отношении «Освобожденный Прометей» не имеет себе равных. Только один раз, в трагедии «Ченчи», Шелли опустился с небес на землю. Оценка, которую дал этим двум произведениям Хорэс Смит[294], представляется мне вполне справедливой: «На прошлой неделе я получил от Оллиера экземпляр “Освобожденного Прометея”. Это, безусловно, необыкновенно оригинальное, значительное, а местами и просто потрясающее сочинение, в котором, на мой взгляд, талант Ваш раскрылся как никогда прежде. Вместе с тем, в отличие от Вас, я отдаю все же предпочтение “Ченчи”, ибо в этой трагедии проявилась глубокая заинтересованность судьбами людей, чего нам всем так не хватает в “Прометее”. Сам Прометей, разумеется, образ очень проникновенный, однако после освобождения он отступает на второй план. Хотя я и не сомневаюсь, что “Прометей” будет считаться самым лучшим Вашим произведением, эта поэма вряд ли будет пользоваться таким же читательским спросом, как “Ченчи”. “Ченчи”, бесспорно, является произведением огромной драматической силы, однако бесспорно и то, что для современной английской сцены эта трагедия не подходит. “Ченчи” имела бы огромный успех во времена Мэссинджера, но не теперь». Шелли прислал мне экземпляр трагедии с просьбой предложить ее театру Ковент-Гарден. Я отнес пьесу в театр, но результат оказался ровно таким, как я и предполагал. В театре пьесу принять отказались, хотя и по достоинству оценили огромный талант автора, выразив надежду, что Шелли преуспеет еще больше, если обратится к герою не столь отталкивающему. Шелли, естественно, не пожелал подстраиваться под убогие возможности современного сценического искусства. Тем не менее поэт не расстался с мыслью и в дальнейшем писать для театра и даже выбрал себе нового героя – Карла I, однако дальше замысла дело так и не продвинулось. И все-таки я склоняюсь к мысли, что, не оборвись его жизнь так внезапно, он еще создал бы драму, достойную лучших времен. Если бы возвышенные образы его поэзии не были оторваны от реальной жизни, если бы он умел наделить своих исключительных героев собственными глубокими мыслями и проникновенными чувствами, он поставил бы свое имя в один ряд с величайшими драматургами мира. Шелли неутомимо изучал искусство драмы в высших его проявлениях: греческие трагедии, Шекспира, Кальдерона. В одном из писем ко мне от 21 сентября 1819 года из Ливорно он пишет о Кальдероне:

«По пути в Вену у нас остановился Ч. К.[295] Он больше года прожил в Испании и выучил испанский язык. По моей просьбе он целыми днями читает мне вслух по-испански. Это необыкновенно могучий и выразительный язык, я уже овладел им настолько, что без большого труда читаю их поэта Кальдерона. Я прочел десяток пьес драматурга. Некоторые из них, безусловно, можно причислить к величайшим и наиболее совершенным творениям человеческого разума. Кальдерон превосходит всех драматургов Нового времени, за исключением Шекспира, которому он не уступает ни по глубине мысли, ни по богатству воображения. Их роднит также редчайший дар усматривать комические черты, скрытые и явные, в самых трагических ситуациях, не умаляя при этом их значимости. Кальдерона я ставлю гораздо выше Бомонта и Флетчера».

В письме к мистеру Гисборну[296], помеченном ноябрем 1820 года, он пишет: «Я просто купаюсь в сиянии и благоухании витиеватых и светозарных ауто. Я прочел их все, и не один раз». Речь идет о религиозных драмах Кальдерона, напоминающих пьесы, которые во Франции и Англии назывались «мистериями», только несравненно более высокого поэтического достоинства.

Когда мистер Трелони впервые увидел Шелли, в руках у него был том Кальдерона. Он переводил отрывки из «Magico prodigioso»[297].

«Приехал я поздно и сразу поспешил в Тре Палацци на Лунгарно (пишет Трелони), где в разных квартирах, но под одной крышей, как принято в Европе, жили Шелли и Уильямсы. Уильямсы приняли меня, как всегда, тепло и радушно. Мы давно не виделись, и вскоре между нами завязался оживленный разговор, как вдруг, повернувшись к открытой двери, я поймал на себе пристальный взгляд блестевших в темноте глаз. Миссис Уильямс, со свойственной женщинам наблюдательностью, перехватила мой испуганный взгляд, подошла к двери и со смехом сказала: “Входите, Шелли, это же приехал наш друг Тре”.

В комнату вбежал, покраснев, словно девушка, высокий худой юноша и протянул мне обе руки. Хотя, глядя на его покрасневшее женственное простодушное лицо, никак не верилось, что это и был Шелли, я ответил на дружеское пожатие. После обычного обмена любезностями он молча сел за стол. От удивления и я не мог вымолвить ни слова: неужели этот застенчивый безусый юноша и есть ополчившийся против всего света страшный монстр, который отлучен от церкви, лишен безжалостным Канцлерским судом гражданских прав, изгнан родными из семьи и разоблачен злопыхательствующими литературными оракулами как основоположник Сатанинской школы?! Нет, не может быть! Тут какой-то обман. Одет он был как мальчишка: в черную курточку и брючки; создавалось впечатление, что либо он из них вырос, либо его портной решил, как водится, самым бессовестным образом сэкономить на материи. Миссис Уильямс заметила мое замешательство и тут же пришла мне на помощь, спросив у Шелли, что за книгу он держит в руке. Лицо его просияло, и он быстро ответил: “Magico prodigioso” Кальдерона. Я перевожу отдельные отрывки из пьесы.

– Пожалуйста, почитайте нам!

Отвлеченный таким образом от обыденных тем, нисколько его не заботивших, и обратившись к предмету, который, напротив, представлял для него значительный интерес, Шелли мгновенно забыл обо всем, кроме книги, бывшей у него в руке. Искусство, с каким он анализировал достоинства оригинала, убедительность раскрытия содержания пьесы, виртуозность перевода на английский язык самых утонченных и образных строк испанского поэта были просто поразительны – равно как и свободное владение обоими языками. Свое дарование Шелли продемонстрировал с таким блеском, что теперь у меня не оставалось никаких сомнений относительно того, с кем я познакомился. Наступила тишина. Я поднял голову и спросил:

– Где же он?

– Кто, Шелли? Он всегда появляется и исчезает как привидение. Никогда не известно, когда и откуда он возникнет, – ответила мне миссис Уильямс».

С этого дня мистер Трелони стал частым гостем в доме Шелли и, как мы убедимся в дальнейшем, его преданным другом.

В 1818 году Шелли возобновил знакомство с лордом Байроном и поддерживал с ним дружеские отношения до самой смерти. После рождения сына Шелли жил в основном в Пизе или в ее окрестностях либо на морском побережье между Генуей и Ливорно. В то время в жизни поэта не происходило ничего примечательного, за исключением, пожалуй, нескольких незначительных происшествий, одно из которых, по-видимому, явилось следствием его расстроенного воображения. Однажды на почте во Флоренции к нему подошел какой-то человек в военном плаще и со словами: «Ты и есть тот самый проклятый безбожник Шелли?!» – сбил его с ног. Никто, кроме Шелли, ни тогда, ни впоследствии этого человека не видел. Выяснилось, правда, что в тот же день из Флоренции в Геную выехал какой-то господин, похожий по описанию на обидчика Шелли; в дальнейшем, однако, след его затерялся.

Мне кажется, что этот случай, как и покушение в Таниролте, относится к разряду тех полуфантазий, о которых уже приходилось говорить.

По мнению капитана Медвина, «гнусное нападение» на Шелли могло быть инспирировано какой-нибудь статьей из «Ежеквартального обозрения». Тогдашние «ежеквартальные обозреватели» и впрямь немало погрешили против истины, преследуя великих людей всякий раз, когда те выступали против их политической и религиозной нетерпимости; однако к «нападению» на Шелли они, слава богу, причастны не больше, чем к смерти Китса[298]. У Китса была чахотка, и он был заведомо обречен на раннюю смерть. Он был отнюдь не из тех, чей дух можно «укротить одной статьей ничтожной»[299].

С окончанием странствий прекратились и чудесные описательные письма Шелли. Страх потерять единственного выжившего ребенка пересилил любовь родителей к путешествиям. Последнее письмо такого рода я получил от него из Рима от 23 марта 1819 года. Впоследствии оно оказалось среди писем, опубликованных миссис Шелли. Этому письму предшествовали еще два из Неаполя: от 22 декабря 1818 года и 26 января 1819 года. Было и третье, на которое Шелли ссылается в начале письма из Рима: «Я писал Вам за день до нашего отъезда из Неаполя». Это письмо я никак не мог отыскать, когда передавал миссис Шелли остальные письма. Нашлось оно только через несколько месяцев в совершенно посторонних бумагах.

Какие-то клеветнические слухи, о которых сообщил ему лорд Байрон, временно нарушили безмятежное существование поэта. Я не знаю, кто и о чем распускал эти слухи, и, по правде говоря, не понимаю, зачем нужно было посвящать в них Шелли. Тайна – это загадка, и людская доброжелательность всегда норовит разгадать ее самым невразумительным образом.

Стычка на улицах Пизы оказалась гораздо более серьезным и опасным происшествием в жизни Шелли, чем дошедшие до него слухи. Шелли ехал верхом за городской стеной вместе с лордом Байроном, мистером Трелони и еще несколькими англичанами, как вдруг какой-то драгун самым вызывающим образом пустил своего коня прямо на них. Лорд Байрон призвал его к ответу. Завязалась потасовка. Драгун вышиб Шелли из седла, ранил в руку капитана Хэя, сам же был опасно ранен кем-то из слуг лорда Байрона. Впрочем, драгун со временем от раны оправился, лорд Байрон не замедлил уехать из Пизы, чем и кончилась история, у которой могли быть самые печальные последствия.

Приведу отрывок из письма Шелли от 20 марта, которое он написал мне из Пизы и которое при нынешних обстоятельствах может показаться небезынтересным:

«У меня на кольце выгравировано по-итальянски “Il buon tempo verra”[300]. Отдельные люди и целые народы ждут сейчас перемен в общественной и личной жизни. В Италии все по-прежнему. Мы живем в условиях вполне номинальной тирании, которая осуществляется в духе философских законов Леопольда[301] и модных здесь умеренных взглядов. Тоскана в этом отношении не похожа на все остальные итальянские государства».

Последним пристанищем Шелли была вилла на берегу залива Специя. Она описана у мистера Трелони.

В числе новых друзей, приобретенных Шелли в Италии, были капитан Уильямс с женой. К ним очень привязался не только сам поэт, но и миссис Шелли. Капитан Уильямс увлекался парусным спортом и построил небольшое судно, которое назвал «Дон Жуан». Несмотря на все возражения строителя из Генуи, а также их общего друга капитана Робертса, который руководил постройкой, Уильямс непременно хотел спустить судно на воду. Чтобы выровнять его на плаву, понадобилось две тонны железа для балласта, но и тогда в ветреную погоду парусник оставался неустойчивым. Наняв двух опытных моряков и юнгу по имени Чарльз Вивиен, мистер Трелони переправил парусник из Генуи. Юнгу Шелли оставил, а моряков отослал обратно. Вернувшись, они сообщили мистеру Трелони, что из Генуи доплыли благополучно, но парусник очень капризен в управлении, о чем они и предупредили джентльменов.

У мистера Трелони, который выходил вместе с ними в море, сложилось впечатление, что единственным толковым моряком на борту был юнга. Они умудрились защемить грота-шкот и переложить румпель на правый борт вместо левого.

– Если бы сейчас была буря, – сказал он, – нам бы пришлось как следует выкупаться.

– Только не мне. Я бы, как балласт, сразу же пошел ко дну, – отозвался Шелли, имея в виду сложенный в трюм балласт из железных брусьев.

Тем временем по просьбе Шелли лорд Байрон пригласил в Италию мистера Ли Ханта с семьей. Было решено совместными усилиями выпускать ежеквартальный журнал, успех которого всецело связывался с именем Байрона. Впоследствии вышло всего четыре номера злосчастного «Либерала» (название придумал сам Байрон), который оказался изданием на редкость неудачным. Хотя провал «Либерала» можно объяснить многими причинами, мне кажется, что журнал с таким названием не могли бы спасти даже самые громкие имена. Литературный периодический журнал следует называть как-нибудь понейтральнее, чтобы преждевременно не задавать тон направлению всех последующих выпусков. Журнал может быть, в зависимости от взглядов издателей, аристократическим или демократическим по своему характеру; вместе с тем называть журнал «Аристократом» или «Демократом» значило бы изначально погубить его.

Ли Хант с семьей приехал в Италию 14 июня 1822 года, успев повидаться с Шелли в последний раз.

Как раз в это время Шелли работал над поэмой «Торжество жизни». Сочинение этой поэмы, постоянная близость моря и некоторые другие причины (в отличие от миссис Шелли, я не могу отнести к ним его уединенную жизнь – никогда раньше не был он, пожалуй, окружен таким количеством знакомых) самым пагубным образом сказались на душевном равновесии поэта. Он сделался чрезвычайно взволнован, его начали посещать видения. Однажды ночью из гостиной донеслись громкие крики. Уильямсы в ужасе выбежали из своей комнаты, миссис Шелли тоже бросилась в гостиную, но у дверей потеряла сознание. Войдя, Уильямсы обнаружили Шелли, который, вероятно, находился в состоянии транса, ибо неподвижно сидел, с безумным видом уставившись перед собой. Они привели его в чувство, и он рассказал, что ночью к его постели подошла закутанная в плащ фигура и поманила за собой. Как видно, поэт, не просыпаясь, поднялся и последовал за привидением в гостиную, где таинственный пришелец, откинув капюшон плаща, воскликнул: «Siete sodisfatto?»[302] – и с этими словами исчез. Быть может, этот сон навеян эпизодом из какой-то драмы, приписываемой Кальдерону.

Другое видение явилось Шелли вечером 6 мая, когда он гулял с Уильямсом по галерее. Вот что записал Уильямс в своем дневнике:

«Погода стояла чудесная. С совершенно безоблачного неба упало несколько крупных капель дождя. Когда после чая мы с Шелли гуляли по галерее и наблюдали за игрой лунного света на воде, он пожаловался на необычную возбужденность, потом вдруг замер, вцепился мне в руку и уставился на белый гребень волны, разбившейся о берег у наших ног. Видя, что он чем-то сильно взволнован, я спросил, не плохо ли ему, но в ответ он только сказал: “Вот она, вот опять!” Немного погодя он пришел в себя и признался, что видел – так же явственно, как теперь меня, – обнаженное дитя: недавно умершую Аллегру[303], которая поднялась из моря, улыбнулась ему и захлопала, как будто от радости, в ладоши. Это видение настолько сильно подействовало на него, что пришлось пустить в ход все уговоры и всевозможные логические доводы, чтобы окончательно привести его в чувство. Все дело, думаю, было в том, что мы с ним во время прогулки говорили на довольно грустные темы. Когда же я признался, что испытываю те же ощущения, что и он, его и без того пылкое, мятущееся воображение разыгралось еще больше».

8 июля 1822 года Шелли и Уильямс, которые отсутствовали уже несколько дней, возвращались на паруснике из Ливорно в залив Специя. Трелони наблюдал за ними с «Боливара» – яхты лорда Байрона. День был знойный и тихий.

– Скоро с берега подует попутный ветер, – сказал Трелони генуэзцу, служившему у него помощником.

– Лучше бы его не было, – отозвался помощник. – На судне без палубы и вдобавок без единого матроса на борту гафельный топсейл совершенно ни к чему. Взгляните на небо, видите черные полосы и грязные клочья, которые нависли над ними? Видите, как пар над водой клубится? Это дьявол кличет беду.

Между тем парусник Шелли скрылся в тумане.

«Хотя солнце едва пробивалось сквозь пелену тумана, по-прежнему было нестерпимо душно (записал Трелони). В гавани стоял полный штиль. Раскаленный воздух и неподвижное море нагоняли на меня сон. Я спустился в каюту и задремал. Меня разбудил шум, который раздавался прямо над моей головой. Я вышел на палубу. Матросы выбирали якорную цепь, чтобы поставить другой якорь. Кипела работа и на других кораблях: меняли якоря, снимали реи и мачты, травили якорные цепи, подымали швартовы, спускали якоря, от судов к причалу и обратно беспрестанно сновали шлюпки. Потемнело, хотя была еще только половина седьмого. Море подернулось маслянистой пеной, стало твердым и гладким, словно свинцовая пластина. Дул порывистый ветер, но море оставалось совершенно неподвижным. Крупные капли дождя отскакивали от воды, как будто не могли пробить ее. С моря надвигался многоголосый угрожающий шум. Тревога росла. Мимо нас, сталкиваясь друг с другом при входе в гавань, проносились на спущенных парусах промысловые и каботажные суда. До сих пор шум исходил только от самих людей, но внезапно их пронзительные крики разом перекрыл оглушительный раскат грома, грянувший прямо у нас над головой. Какое-то время слышны были лишь удары грома, порывы ветра и дождя. Когда шторм – а длился он всего минут двадцать, – несколько стих и горизонт немного прояснился, я стал тревожно вглядываться в морскую даль, рассчитывая обнаружить парусник Шелли среди множества рассеянных по волнам суденышек. Я присматривался к каждой точке, возникшей вдали, очень надеясь, что “Дон Жуан”, как и все остальные парусники, которые вышли из гавани в том же направлении, отнесет ветром обратно в порт».

Миссис Шелли и миссис Уильямс провели несколько дней в мучительной неизвестности. Наконец, отчаявшись ждать, миссис Шелли отправилась в Пизу, ворвалась, бледная как полотно, в комнату лорда Байрона и спросила: «Где мой муж?!» Лорд Байрон потом говорил, что никакая трагедия не способна вызвать того ужаса, какой был написан в тот момент на лице миссис Шелли.

Со временем худшие опасения подтвердились. Тела двух друзей и юнги вынесло на берег. Юнгу похоронили в песке, на берегу. Тело капитана Уильямса кремировали 15 августа. Его пепел был собран и отправлен для погребения в Англию. На следующий день состоялась кремация тела Шелли; впоследствии его прах был погребен на протестантском кладбище в Риме. На сожжении обоих тел присутствовали лорд Байрон и мистер Ли Хант. Всей процедурой, как, впрочем, и предшествовавшими поисками, руководил мистер Трелони. В те дни, да и в дальнейшем, он проявил себя по отношению к миссис Шелли настоящим другом. В письме из Генуи от 29 сентября 1822 года она мне писала:

«Из всех здешних знакомых только мистер Трелони – мой единственный бескорыстный друг. Только он один по-настоящему верен памяти моих незабвенных мужа и детей. Но каким бы добрым и отзывчивым человеком он ни был, заменить мне моих близких он, увы, не в состоянии».

Через некоторое время парусник удалось найти. По всему было видно, что он не опрокинулся. Сначала капитан Робертс решил, что его захлестнуло волной, но когда при более тщательном осмотре он обнаружил, что на правой корме пробита бортовая обшивка, то пришел к заключению, что во время шторма парусник, по-видимому, столкнулся с каким-то небольшим судном.

Первое предположение кажется мне более вероятным. Мачты на “Дон Жуане” были сорваны, бушприт сломан. Чтобы поднять его из воды, мистер Трелони сначала нанял две большие фелюги с крючьями. Пять или шесть дней подряд они безуспешно выходили в море и наконец парусник отыскали, но поднять не смогли. Это удалось сделать капитану Робертсу. Скорее всего, однако, повреждения такому хрупкому паруснику, как “Дон Жуан”, были нанесены не рыболовным судном, которое налетело на него во время шторма, а драгой, которая тащила его с морского дна.

Так погиб Перси Биши Шелли – в расцвете сил, но далеко еще не в расцвете своего таланта. Таланта, которому нет равных в описании всего, что прекрасно и величественно; которому нет равных в выражении страстной любви к идеальной красоте. Таланта, которому нет равных в передаче сильных чувств через столь же сильный образ; которому нет равных в бесконечном многообразии благозвучных рифм. С моей точки зрения, единственный недостаток его поэзии заключается в том, что героям, которыми он населил свои великолепные и пылкие картины, не хватает, как уже говорилось, жизнеподобия. Но Шелли, как мне кажется, уже приближался к пониманию реальной жизни. Жизненность – это то единственное, чего не хватало его поэзии. Вместе с тем более ясное понимание того, каковы люди на самом деле, возможно, умерило бы пыл его суждений о том, какими они могут быть; омрачило бы его радужные мечты о грядущем счастье. И тогда, доживи Шелли до наших дней, он бы, словно Вольней[304], взирал на мир из своего окна, устранившись от людской суеты. И может быть, подобно Вольнею или какому-нибудь другому великому апостолу свободы (сейчас я не припоминаю точно его слова), он бы желал видеть на своем надгробии лишь имя, даты рождения и смерти и одно только слово: «Désillusionné»[305].

Джон Китс

(1795–1821)

Мы включили в антологию письма Китса к его возлюбленной, невесте и лирической героине Фанни Брон (1800–1865), которые он писал с июля 1819 по август 1820 г. Всего писем было тридцать семь. Во многих из них поэтические признания в любви сочетаются с горчайшим скепсисом тяжелобольного человека и обреченного на безвестность поэта: «Право же, хочется со всем разом покончить… я до смерти устал от жестокого мира… в будущем я вижу одни тернии».

Письма к Фанни Брон[306]

1 июля 1819

Шенклин

Остров Уайт, четверг

Моя дорогая,

рад, что был лишен возможности послать тебе письмо, написанное во вторник вечером: получилось оно словно списанным из «Элоизы» Руссо. Писать письма красивой и такой любимой девушке можно только по утрам, ведь вечером, когда постылый день подошел к концу и одинокая, молчаливая, неживая комната готова поглотить меня, точно гробница, мною, поверь, всецело овладевает моя страсть, и я не могу допустить, чтобы ты стала свидетелем тех восторгов, на которые еще совсем недавно я был не способен и над которыми, расточай их кто-то другой, я сам так часто смеялся, ибо я боюсь, что ты расстроишься или немного смутишься. Я пишу тебе, сидя у окна очень славного домика и любуясь красивыми холмами, за которыми синеет море. Утро чудесное. Не знаю, как бы менялось мое душевное состояние, какое удовольствие я бы получал, живя здесь, дыша здешним воздухом и бродя, свободный, как олень, по этому прекрасному берегу, если бы память о тебе не давила на меня столь тяжким грузом. Уже много дней неведомо мне было истинное, полное счастье: чья-то смерть или болезнь постоянно отравляли мое существование, – и вот теперь, когда ничто меня не угнетает, признаюсь тебе: меня преследует другая напасть. Спроси же себя, любовь моя, не слишком ли жестоко ты поступаешь, что так связала меня, что уничтожила мою свободу. Задайся этим вопросом в ответном письме, которое ты должна написать немедленно, и сделай все, чтобы утешить меня. И пусть письмо это будет пахучим, как маковый отвар, чтобы у меня от него голова пошла кругом. Напиши же самые нежные слова и поцелуй их, чтобы я мог хотя бы коснуться губами того места, где были твои губы. Не знаю даже, как выразить свое чувство к столь желанному письму; хочется, чтобы каждое слово в нем было живее самых живых, прекраснее самых прекрасных слов на земле. Хочется, чтобы мы были бабочками и жили всего три летних дня: три таких дня с тобой доставят мне больше радости, чем пятьдесят самых насыщенных лет. Я могу испытывать себялюбивые чувства, но вести себя как себялюбец не способен: я никогда не вернусь в Лондон, о чем я говорил тебе перед отъездом из Хэмпстеда, если судьба не подкинет мне козырную карту. Хотя счастье мое в твоих руках, на твое сердце я претендовать не вправе. Знай я, что твои чувства ко мне те же, что и мои к тебе, я бы, наверное, не смог удержаться и завтра же увиделся с тобой ради счастья одного поцелуя. Но нет, я вынужден жить надеждой и случаем. Если произойдет худшее, я все равно буду любить тебя – но зато какую ненависть я испытаю к другому! Вот строки, которые я прочел на днях и никак не могу забыть:

Увидеть, как глаза, которым нет сравненья,

Бросают страстный взгляд другому,

А нежных губ нектар бесценный

Пьет всякий, но не я…

Подумай же, Франческа,

Как страшно вообразить подобное![307]

Пиши же немедля. В этих местах нет почты – пиши по адресу: Почтовое отделение, Ньюпорт, остров Уайт. Я знаю, еще до наступления вечера я прокляну себя за то, что написал тебе такое холодное письмо. И все же лучше было писать в здравом уме – по возможности. Будь же ласкова, насколько позволяет расстояние, со своим

Дж. Китсом.

Передай самые нежные мои чувства твоей матушке, поклон Маргарет и лучшие пожелания твоему брату.

* * *

8 июля 1819

Шенклин

Моя любимая девочка,

только ты одна на всем белом свете могла доставить мне больше радости, чем твое письмо. Просто удивительно, что существо, находящееся от меня так далеко, сумело полновластно овладеть всеми моими чувствами. Ведь даже когда я не думаю о тебе, я испытываю твое воздействие, и меня охватывает волна нежности. Все мои горькие размышления, безрадостные дни и ночи не излечили меня от любви к Красоте, больше того, сделали эту любовь такой сильной, что мне тяжко оттого, что тебя нет рядом, что я вынужден влачить жалкое существование, которое нельзя назвать жизнью. Раньше я и представить себе не мог, что можно любить так, как люблю тебя я; я в такую любовь не верил, в своем воображении я боялся сгореть в ее пламени. Но если ты полюбишь меня всем сердцем, мы не сгорим, ибо на любовный пламень прольется блаженная влага наслаждений. Ты упоминаешь «ужасных людей» и спрашиваешь, не помешают ли они нам увидеться вновь. Пойми, любовь моя: в моем сердце ты занимаешь столько места, что я обращусь в Ментора, если увижу, что тебе угрожает опасность. В твоих глазах я не хочу видеть ничего, кроме радости, на твоих губах – ничего, кроме любви, в твоей походке – ничего, кроме счастья. Мне хочется, чтобы ты развлекалась в соответствии со своими склонностями и расположением духа; пусть же наша любовь будет наслаждением из наслаждений, а не прибежищем от горестей и забот. Однако, если случится худшее, я вовсе не убежден, что останусь философом и последую собственным предписаниям. Если я увижу, что решимость моя тебя ранит, я на ней настаивать не стану. Почему же мне нельзя говорить о твоей красоте? Без нее я не смог бы тебя полюбить. Такую любовь, как моя к тебе, пробудить способна только Красота. Бывает и другая любовь, к которой я без тени насмешки питаю глубочайшее уважение и готов восхищаться ею в других людях, – однако в ней нет того богатства, той силы, той полноты и очарования, что столь близки моему сердцу. Так позволь же мне говорить о твоей Красоте, даже если это чревато для меня опасностью: вдруг ты захочешь, жестокосердная, испытать ее власть над другими? Ты пишешь, что боишься, как бы я не подумал, что ты меня не любишь. Когда ты говоришь такое, мне мучительно хочется быть с тобой рядом. Здесь я усердно использую свой дар; не проходит и дня, чтобы я не корпел над белым стихом или не искал рифм, и тут (раз уж зашла об этом речь) должен признаться, что люблю тебя еще больше оттого, что знаю: я понравился тебе таким, какой я есть сам по себе, а не за что-то еще. А ведь я встречал женщин, которые были бы не прочь обручиться с сонетом или выйти замуж за роман. Да, я тоже видел комету; дай-то Бог, если она послужит добрым предзнаменованием для бедняги Райса: из-за своей болезни спутник он, по правде сказать, неважный; когда же он натужно каламбурит, стремясь скрыть от меня свое состояние, становится порой и вовсе тошно. Я исцеловал твое письмо в тщетной надежде, что ты оставишь на нем медовый вкус своих губ. Что тебе снилось? Расскажи свой сон, и я «объясню значение его»[308].

Всегда твой, моя любимая,

Джон Китс

Не сердись за задержку писем – отправлять их отсюда ежедневно у нас нет возможности. Пиши же скорей.

* * *

15 июля 1819

Шенклин, четверг вечером

Любовь моя,

последние два-три дня я пребывал в таком нервическом состоянии, что боялся, что не смогу на этой неделе написать. Не то чтобы я себя очень уж дурно чувствовал – просто не хотелось садиться за вздорное, меланхоличное письмо. Сегодня же вечером я пришел в себя и ощущаю приятную истому в ответ на твое пылкое послание. Ты говоришь, что могла бы, пожалуй, меня вылечить – но ведь тогда мне будет только хуже. Придумай же целительное средство, и я, мой милый эскулап, не пожалею ради него ничего на свете. Не считай это безумием, но вчера вечером я взял твое письмо в постель, а утром обнаружил, что имя твое на сургуче исчезло. Я было счел это дурным предзнаменованием, но тут сообразил, что это, наверно, произошло во сне – в снах ведь, сама знаешь, все наоборот. Ты уже, должно быть, заметила, что я, словно ворон, склонен к дурным пророчествам. Это моя беда, а вовсе не вина; вызвана эта склонность жизненными обстоятельствами, в результате которых к каждому событию я отношусь с подозрением. Не стану, однако, забивать тебе, да и себе, голову печальными пророчествами, хотя покамест в отношении твоего ко мне безразличия они сбываются. Не буду больше вороном: ты и радость жизни овладеваете мною одновременно. Тебе и впрямь все это время нездоровилось? Если болезнь моя передалась тебе, я этому, как и полагается себялюбцу, даже рад. Прощаешь меня за это? Недавно читал очень колоритную восточную сказку про город печальных людей. Вследствие целой серии приключений каждый из этих людей по очереди попадает в райский сад, где им встречается изумительной красоты женщина. В тот самый миг, как они хотят красавицу обнять, она просит их закрыть глаза, а когда они их открывают, то оказываются в спускающейся на землю волшебной корзине.

Память о таинственной красавице и безвозвратно исчезнувших восторгах любви повергает их в печаль на всю оставшуюся жизнь. Ты и представить себе не можешь, любимая, как я трепетал, читая эту сказку, как сравнивал тебя с этой сказочной красавицей, как радовался, что ты, в отличие от нее, живешь в одном со мной мире и хоть и так же красива, но не столь загадочна. Поверь, я бы этого не вынес, клянусь тобой! Когда закончу том (Стихотворения и поэмы, 1820 г. – А. Л.), сказать трудно. Три-четыре вещи завершены лишь наполовину, но торопиться только ради печати не стану; они будут писаться или ждать своего часа в зависимости от вдохновения. К Рождеству, быть может, и выйдут, однако уверенности в этом у меня нет. А впрочем, стихи теперь – дело столь же привычное, как и газеты, и я имею такое же право заваливать читальни и гостиные стишками, роящимися в неоперившемся мозгу, как и все прочие. <…> Последний час, сам даже не пойму отчего, пребываю в отличном настроении. В самом деле, отчего? Когда я беру свечу, иду в свою одинокую келью и засыпаю, не рассчитывая, что увижу тебя завтра утром или на следующий день, или через день, – передо мной разверзается бездна. Я же увижу тебя – и никого другого, кроме тебя, – через месяц, не позже, пусть всего и на час. Если уж быть с тобой в Лондоне, то продолжительное время, а не накоротке; предпочел бы, нежно тебя поцеловав, сидеть здесь в одиночестве за письменным столом, а не погрязнуть в ненавистной мне литературной суете. Пиши же мне (а я буду писать тебе): твои письма продлевают мне жизнь. Не могу передать тебе, моя любимая девочка, как я люблю тебя.

Всегда твой Джон Китс

* * *

25 июля 1819

воскресная ночь

Радость моя,

надеюсь, ты не ругаешь меня за то, что я не выполнил твоей просьбы и не написал в субботу. Мы вчетвером с утра до вечера играли в карты в нашей комнатушке, и никакой возможности писать не было. Теперь Райс и Мартин ушли – и я свободен. Браун, увы, подтвердил, что тебе нездоровится. Ты не можешь себе представить, как мне хочется быть с тобой, я готов умереть ради одного проведенного с тобой часа – что такое жизнь без тебя?! Говорю «ты не можешь себе представить», ибо невозможно, чтобы ты смотрела на меня теми же глазами, что я – на тебя; такого просто не может быть. Прости, если сегодня вечером буду немного отвлекаться: во-первых, весь день я просидел над необычайно абстрактной поэмой (вероятно, над «Гиперионом». – А. Л.), а во-вторых, я очень тебя люблю – и то и другое может служить мне оправданием. Поверь, тебе не пришлось долго овладевать моим сердцем: не прошло и недели после нашего знакомства, как я признался тебе в любви, однако письмо это сжег, ибо, когда увидел тебя в следующий раз, мне показалось, что ты питаешь ко мне неприязнь. Если когда-нибудь ты испытаешь к мужчине такое же чувство, какое я при первой же встрече испытал к тебе, – мне не жить. Однако попрекать тебя не стану, а лишь возненавижу, если такое произойдет, себя самого. И приду в бешенство, если предмет твоей любви будет тебя не достоин. Может, я и безумствую; если это так, то падаю перед тобой на колени. Прости и за то, что привожу строки твоего письма, меня покоробившие. Про мистера Северна ты пишешь: «Тебе должно быть приятно, что ты вызвал у меня куда большее восхищение, чем твой друг». Любимая, я никогда не поверю, что во мне, особенно в моей внешности, было, есть и будет хоть что-то способное вызвать восхищение. Мною нельзя, невозможно восхищаться. А вот тобой, любимая, я и впрямь восхищаюсь. Безумное, до обморока, восхищение твоей красотой – это все, что я могу тебе дать. Среди мужчин я занимаю то же место, что брюнетки со вздернутым носиком и густыми бровями занимают среди женщин; меня способна увлечь лишь та женщина, у которой такой же жар в груди, как и у меня. Ты поглощаешь меня вопреки мне самому – только ты одна. Я вовсе не стремлюсь к тому, что принято называть «устройством жизни»; каждодневные хлопоты вызывают у меня дрожь – однако ради тебя готов хлопотать сколько угодно, хотя, если я буду знать, что домашний уют прибавит тебе счастья, я скорее умру, чем стану ему способствовать. Во время прогулок две мысли доставляют мне наивысшее наслаждение: о твоем прелестном облике и о моем смертном часе. Ах, если б только я мог лицезреть и то и другое одновременно! Мир мне ненавистен: он подрезает крылья моему своеволию, и я бы с радостью испил сладостный яд с твоих губ и покинул этот мир навсегда. Ни от кого другого я бы этот яд не принял. Просто поразительно, насколько безразличны мне все прелести, кроме твоих, – а ведь было время, когда одной ленты на шляпке было довольно, чтобы меня увлечь. После всего сказанного мне уже не подыскать более нежных слов, а потому умолкаю, покуда не получу ответного письма, ибо тысячи мыслей отвлекают меня. Воображаю тебя Венерой и, подобно язычнику, молюсь, молюсь, молюсь твоей звезде.

Вечно твой, прелестная звезда,

Джон Китс

* * *

16 августа 1819

Уинчестер

Моя дорогая девочка,

что я могу сказать в свое оправдание? Я уже здесь четыре дня, а не написал тебе еще ни разу. Верно, я должен был разделаться с массой скучных деловых писем и к тому же находился в когтях, точно пойманная орлом змея, последнего акта нашей трагедии («Оттона Великого». – А. Л.). Но это, я знаю, не оправдание, и оправдываться вовсе не пытаюсь, а также не жду от тебя скорого ответа, дабы узнать, насколько ты ко мне снисходительна. Придется несколько дней пребывать в тумане; я вижу тебя сквозь туман, равно как и ты меня. Поверь первым моим письмам: я писал то, что чувствовал. Сейчас же написать такое уже не могу… Тысячи образов роятся в моем мозгу… мой смятенный дух… моя загадочная судьба – все это опустилось, будто завеса, между мной и тобой. Помни, у меня никогда не было по отношению к тебе праздных мыслей, и, может статься, плохо, что не было. Ведь тогда мне было бы легче справиться с приступами ревности, преследовавшей меня до тех пор, покуда я не погрузился в мир своего воображения. Ныне же мои паруса подняты, ветер дует попутный, и я буду вынужден плыть еще несколько месяцев. Я в настроении и в угаре и за эти четыре месяца сделать должен необычайно много… Пробежал глазами исписанную страницу: письмо получилось на редкость нелюбовное и черствое. Ничего не могу с собой поделать, не в моем обыкновении строить из себя хныкающего Ромео. Мой ум набит, точно крикетный мяч, – вот-вот разорвется на части. Я знаю, женщины должны возненавидеть меня за то, что я по жестокосердию о них забываю, что подменяю яркие краски жизни унылыми фантомами своего воображения. Но я призываю тебя взглянуть на вещи здраво и задаться вопросом, не лучше ли дать внятное объяснение своим чувствам, вместо того чтобы сочинять страстные послания. К тому же ты бы все равно все поняла, пытаться обмануть тебя бессмысленно. Мне кажется, сердце мое сделано из железа – я бы и на приглашение Венеры не смог откликнуться должным образом. Ты – мой судья, молю о пощаде. <…> Ты пишешь, что я могу действовать, как мне заблагорассудится. Увы, нет. В долг мне больше не дают и некоторое время давать не будут. Денег я не трачу, но долги от этого меньше не становятся. Всю жизнь меня очень мало заботили такие вещи: мне всегда казалось, что ко мне они отношения не имеют. Быть может, звучит это высокопарно, но, клянусь Богом, от подобных сиюминутных хлопот я так же далеко, как Солнце от Земли. Вместе с тем сорить я вправе своими деньгами – никак не деньгами своих друзей. Вот видишь, я точно молотком в одну точку бью: ничего не поделаешь, другого выхода у меня нет. Гладкие, шелковые фразочки не по мне. И то сказать, откуда взяться утешительным словам, когда на тебя на всем скаку несется кавалерийский полк? На это ты скажешь, что, коли так, вообще не стоило писать. В самом деле? Этот Уинчестер – красивый город, прекрасный собор, в округе много старинных зданий. <…> Прости за сие решительное послание и поверь, что и на расстоянии ты внушаешь мне энергию, пусть и mal-à-propos[309]. Даже кончая это письмо, мне кажется, будто мысли о тебе, пусть даже они продлятся еще лишь несколько мгновений, расхолодят меня, подействуют на меня размягчающе… Но я не должен этому поддаваться, мне необходимо вновь взяться за перо: не сумею – умру в муках. О любовь моя, в моем воображении губы твои вновь становятся нежными. Я должен забыть их.

Любящий тебя Китс

* * *

13 сентября 1819

Флит-стрит,

утро понедельника

Моя дорогая девочка,

поспешил приехать в Лондон, получив письмо от брата Джорджа, что было не самым умным поступком в моей жизни. Скажи, я и впрямь безумен? Прибыл дилижансом в пятницу вечером, но в Хэмпстеде еще не был. Поверь, это не моя вина: смешивать удовольствие с буднями я не вправе; для меня один день совершенно неотличим от другого. Если увижу тебя сегодня, то унылое существование, к которому я ныне почти привык, тут же сменится страхом и смятением. Я слишком сильно люблю тебя, чтобы отважиться ехать в Хэмпстед; у меня такое чувство, будто я не в гости иду, а в огонь бросаюсь. «Que ferai-je?»[310], – вопрошают в таких случаях французские романисты, я же говорю всерьез. И в самом деле, что мне делать? Сознавая, что жизнь моя должна проходить в трудах и заботах, я все время пытаюсь отлучить себя от тебя, ведь для меня нет большего несчастья, чем жизнь без тебя. Все происшедшее я ни во что не ставлю, однако перестать любить тебя не могу. Сегодня утром я сам не свой. Собираюсь в Уолтэмстоу, завтра вернусь в Уинчестер, оттуда тебе и напишу. Я трус: не могу переносить боль счастья. Об этом не может быть и речи – не допускаю даже мысли такой.

Любящий тебя Джон Китс

11 октября 1819

Колледж-стрит

Моя любимая девочка, живу вчерашним днем – весь день находился словно в дурмане. Я в твоей власти. Напиши хотя бы несколько строк и пообещай, что всегда будешь со мной так же ласкова, как вчера. Ты ослепила меня. На свете нет ничего ярче и нежнее. Когда Браун вчера вечером рассказал про меня эту вроде бы достоверную историю, я подумал, что поверь ты ей, и жизнь моя была бы кончена, а ведь, будь это кто-нибудь другой, я сумел бы отговориться. Не зная, что Браун сам опровергнет собственную выдумку, в какую-то минуту я был на пределе отчаянья. Когда же мы проведем день вместе? Ты подарила мне тысячу поцелуев, за что я благодарю любовь от всей души, но, если б ты отказала мне в тысяча первом, я понял бы, какое несчастье мне придется пережить. Если когда-нибудь тебе вздумается исполнить вчерашнюю угрозу, поверь, ты не ущемишь мою гордость, мое тщеславие, мои мелкие страсти. Нет, ты просто разобьешь мне сердце – я этого не вынесу. Утром я видел миссис Дилк – говорит, что в любой погожий день составит мне компанию.

Всегда твой Джон Китс.

О счастье мое!

* * *

13 октября 1819

25 Колледж-стрит

Моя дорогая девочка,

сижу и переписываю набело свои стихи, однако дело не движется. Я должен написать тебе хотя бы пару строк – может, тогда смогу хоть ненадолго отвлечься от мыслей о тебе. Сейчас же ни о чем другом думать не в состоянии. Прошло то время, когда я находил в себе силы давать тебе советы, предупреждать, что жить я начинаю заново и что эта новая жизнь ничего нам с тобой не сулит. Любовь сделала меня себялюбцем. Без тебя я не могу существовать, желание у меня только одно: увидеть тебя вновь. Больше в моей жизни нет ничего, дальше нашей встречи я не заглядываю. Ты поглотила меня без остатка. Сейчас у меня такое чувство, будто я в тебе растворяюсь. Отнять у меня надежду вскоре вновь увидеть тебя – то же самое, что ввергнуть в пучину самых тяжких бед. Жизнь вдали от тебя чревата для меня самыми большими опасностями. Милая Фанни, ты не изменишь своим чувствам? Скажи правду, любимая. Моя любовь к тебе беспредельна. Только что получил твою записку – и счастлив так, словно нахожусь с тобой рядом. Она бесценней корабля с грузом жемчуга. Не грози мне даже в шутку! Меня всегда удивляло, что люди готовы были принять за веру мученическую смерть. Я содрогался при одной мысли об этом. Теперь же я сам готов вынести за свою веру любые муки. Моя вера – любовь, и ради нее я готов пойти на смерть. Пойти на смерть ради тебя. Моя религия – любовь, и ты – единственный догмат этой религии. Я оказался во власти твоих чар, коим противостоять не в силах. Я противостоял им – но лишь пока не видел тебя. Однако и увидев, пытался порой «урезонить резоны своей любви»[311]. Больше я на это не способен – такой боли я бы не вынес. Моя любовь себялюбива. Не могу дышать без тебя.

Твой навек Джон Китс

* * *

февраль 1820

Моя любимая девочка,

похоже на то, что в будущем встречаться нам предстоит редко. Как я смогу это перенести и не будет ли разлука хуже хотя бы мимолетных встреч, сказать не берусь. Я должен быть терпелив, ты же покамест должна думать об этом как можно меньше. Давай я не буду больше удерживать тебя от поездок в город – сколько можно держать тебя в заточении! Быть может, до завтрашнего вечера тебе приходить не стоит, однако обязательно пришли мне записку с пожеланием спокойной ночи. Ты ведь и сама знаешь, в каком мы положении: даже если я вскоре поправлюсь, здоровье мое таково, что мне все равно нельзя будет перенапрягаться. Мне даже не рекомендуют читать стихов – и уж тем более писать их. Так хочется хоть на что-то надеяться. Если я скажу: «Забудь меня!» – то признаю, что на этом свете есть пределы возможного. Но довольно об этом – я еще недостаточно окреп. Не обращай, впрочем, на это внимания, когда будешь писать вечернее письмо. Что бы ни произошло, я навсегда останусь,

моя горячо любимая, преданным тебе,

ДК.

* * *

февраль 1820

Моя любимая девочка,

с чего ты взяла, что я хочу забыть тебя? Как мог я сказать такое? Единственное, на что меня хватает, это попытаться забыть тебя ради твоего же блага, ибо здоровье мое крепче не станет. Забыть тебя – для меня то же, что перенести смерть, если мне суждено будет умереть, но я скорее выберу смерть, чем разлуку с тобой. Поверь, моя любимая, наши друзья думают и говорят исходя из самых лучших соображений, и если их соображения не соответствуют нашим, то вины их в этом нет. Когда мне станет лучше, я поговорю с тобой на все эти темы подробнее – если, конечно, такая возможность, в чем я сомневаюсь, представится. Сегодня я немного нервничаю – возможно, потому что мне стало лучше и я дал своей фантазии слишком много воли. Это – хороший знак, но все же лучше не торопить события и отложить нашу встречу на завтра. Не пиши много – всего несколько слов с пожеланием спокойной ночи. Кланяйся от меня матушке и Маргарет.

Любящий тебя ДК

* * *

февраль 1820

Моя любимая Фанни,

в таком случае[312] нам остается лишь набраться терпения. Как бы я себя ни мучил, намекая порой на то, что всем, кроме нас с тобой, представляется совершенно очевидным, я едва ли перенесу мысль, что могу тебя лишиться. Вчерашнюю ночь я спал хорошо, но сказать, что дело идет на поправку, пока не могу. Жду тебя завтра – мне лучше видеть тебя пореже. Пожелай мне спокойной ночи.

Любящий тебя ДК

* * *

февраль 1820

Хэмпстед

Моя дорогая Фанни,

пусть твоя матушка не думает, что своим вчерашним письмом ты меня обидела. Твоя вчерашняя записка была почему-то не такой ласковой, как предыдущие. Как хочется, чтобы ты по-прежнему называла меня своим любимым! Видеть тебя счастливой и веселой для меня огромная радость, и все же хочется верить, что, когда я поправлюсь, ты будешь вдвое счастливее. Верно, нервы мои расстроены, и мне кажется, что я болен серьезнее, чем на самом деле, – если это так, будь ко мне снисходительной и такой же нежной, как в прежних письмах. Милая моя, когда я вспоминаю, как я страдал и мучился из-за тебя с того самого дня, как, расставшись с тобой, отправился на остров Уайт (27 июня 1819 года. – А. Л.), когда вспоминаю восторг, каким бывал охвачен, а также тоску, которой он сменился, я тем больше поражаюсь Красоте, столь властно меня околдовавшей. Отослав эту записку, я буду стоять в передней в надежде, что ты выйдешь в сад хоть на минуту. Моя болезнь встала между нами! Но и будь я совершенно здоров, мне следовало бы стать куда более рассудительным. Теперь, когда я часто провожу ночи без сна, меня посещают и совсем другие мысли: «Если сегодня мне суждено умереть, – говорю я себе, – после меня не останется ничего, чем бы мои друзья могли гордиться. Однако я был предан Красоте во всем, и, будь у меня больше времени, я сумел бы оставить по себе память». Когда я был здоров и всеми фибрами души рвался к тебе, подобные мысли меня мало трогали – теперь же все мои думы проникнуты (если мне позволено будет так выразиться) «последней немощью благородных умов»[313].

Да благословит тебя Бог, любовь моя.

ДК

* * *

24 февраля 1820

Моя дорогая девочка,

в отношении своего здоровья я тебя нисколько не обманываю. Это, насколько мне известно, чистая правда. Я прикован к постели уже почти месяц и еще не поправился – значит, что-то со мной не так: либо мой организм выйдет победителем, либо сдастся… Будем уповать на лучшее. Слышишь, как поет в поле дрозд? По-моему, это к хорошей погоде, что мне только на руку. Как и все грешники, я, стоило мне только заболеть, начинаю рассуждать о том, как я привязан ко всему вокруг: к деревьям, цветам, дроздам, весне, лету, красному вину – ко всему, кроме тебя. Моя сестра была бы рада побыть со мной подольше. Этот дрозд – отличный малый; надеюсь, в этом году его выбор был удачен. Не отсылай больше мои книги домой. Мысль о том, что ты их рассматриваешь, доставляет мне удовольствие.

Всегда твой, моя прелестная Фанни,

ДК

* * *

27 февраля 1820

Моя дорогая Фанни,

вчерашняя ночь была лучшей после приступа, сегодня же утром я такой, каким ты меня видела. Листаю два тома переписки Руссо[314] и двух дам – вязну в паутине изящных мыслей и чувств, которыми славились дамы и господа того времени и которые до сих пор отличают наших дам, любящих порассуждать на любовные темы. Сходство, правда, касается лишь манерности, а никак не выразительности. Что бы, интересно, сказал Руссо, прочитав нашу с тобой переписку? Что бы сказали его дамы? А впрочем, какая разница – мне куда больше хотелось бы узнать мнение Шекспира. Пошлые сплетни прачек менее отвратительны, чем вечные нападки и уколы Руссо и этих надутых барышень. Себя они называют именами героинь Руссо, одна – Кларой, а ее подруга – Юлией, а бедного Жан Жака – Сен-Пре, галантным героем его знаменитого романа[315]. Хвала Господу, что я родился в Англии и у меня перед глазами наши великие люди. Хвала Господу, что ты обворожительна и можешь любить меня без этих напыщенных эпистолярных сантиментов. Мистер Барри Корнуолл[316] прислал мне еще одну, свою первую книгу с вежливой запиской – надо дать ему понять, что я тронут его вниманием. Если этот северо-восточный ветер стихнет, мне станет гораздо лучше. Прощай же, моя любовь, моя нежно любимая, моя красавица… Люби меня всегда.

ДК

* * *

июнь 1820

Моя дорогая Фанни,

сегодня утром у меня сумбур в голове, и я не знаю, что сказать, хотя сказать надо массу всего. Одно ясно: я с бо́льшим удовольствием буду писать сегодня утром тебе, хотя занятие это сопряжено со многими печальными мыслями, чем предаваться другим радостям жизни (лицезрению, к примеру, собственного здоровья), с тобой никак не связанным. Клянусь Богом, я люблю тебя до крайности. Знала бы ты, с какой нежностью я постоянно думаю о твоей внешности, о поступках, одежде. Я вижу, как ты спускаешься утром из своей спальни, вижу, как встречаешься со мной у окна, вижу все, что уже много раз видел, вновь и вновь. Если я пребываю в хорошем настроении, то живу в состоянии счастливого страдания, если же в плохом – страдания тяжкого. Ты жалуешься, что я обижаю тебя словом, мыслью и делом; прости, иногда я ужасно ругаю себя, что доставил тебе столько горьких минут. В оправдание могу сказать лишь, что слова эти вызваны остротой чувств. В любом случае я не прав; знай я наверняка, что обижаю тебя беспричинно, я был бы самым искренним из кающихся грешников. Если б не некоторые строки из твоих писем, я бы дал волю своему раскаянью, поделился бы с тобой всеми своими подозрениями, слился с тобой сердцем и душой. Неужели ты всерьез думаешь, что я могу когда-нибудь тебя бросить? Ты же знаешь, что я думаю о себе и о тебе. Ты же знаешь, что для меня это будет большей потерей, чем для тебя. Мои друзья смеются над тобой! Да, есть среди них и такие…[317] Если я буду точно знать, что это так, они перестанут быть моими друзьями и даже знакомыми. Мои друзья вели себя со мной хорошо во всех отношениях, кроме одного, и тогда они становились болтунами и сплетниками, они вмешивались в мою частную жизнь, пытаясь выведать тайну, которой я не поделюсь ни с кем даже под страхом смерти. Таким друзьям я не желаю добра и не желаю их больше знать. Предметом досужих сплетен я не буду. Господи, какой позор, что нашу любовь разглядывают, точно в микроскоп! Ты не должна реагировать на смех этих людей. (Когда-нибудь, может статься, я расскажу тебе, почему они смеются; подозреваю, что несколько человек, изображающих моих ближайших друзей, на самом деле питают ко мне немалую ненависть по известной мне причине.) Они попросту завидуют тому, для кого, если он не увидит тебя вновь, память о тебе будет священна. Эти насмешники не любят тебя, завидуют твоей красоте, хотят, чтобы я с тобой расстался, постоянно меня против тебя настраивают. Люди мстительны, не суди их строго; главное – люби меня; если я буду знать наверняка, что ты меня любишь, жизнь и здоровье будут для меня раем, и даже сама смерть не будет столь мучительна. Так хочется верить в бессмертие. Я никогда не сумею проститься с тобой навсегда. Если мне суждено быть с тобой счастливым (как же коротка даже самая долгая жизнь!), в бессмертие хочется верить, хочется жить с тобой вечно. Никогда не упоминай мое имя в разговорах с этими насмешниками; даже если у меня нет иных достоинств, кроме огромной любви к тебе, этого вполне достаточно, чтобы в этом обществе мое имя не звучало. Если я и был жесток и несправедлив к тебе, то, клянусь, моя любовь всегда была сильнее моей жестокости, которая длится не более минуты, тогда как любовь продолжается вечно. Если, уступая мне, ты ущемляешь свою гордость, поверь: когда я думаю о тебе, в моей душе гордости нет вовсе. Твое имя никогда не сходит с моих губ – пусть же и мое имя не сходит с твоих. Эти люди не любят меня. Даже прочитав мое письмо, ты и тогда хочешь меня видеть. Мне хватит сил дойти до тебя, но я не решаюсь, ведь расставание с тобой причинит мне сильнейшую боль. Любовь моя, я боюсь видеть тебя: на это у меня есть силы, и на это у меня нет сил. Обниму ли когда-нибудь тебя вновь? Но тогда я буду вынужден опять тебя покинуть! Родная моя! Я буду счастлив до тех пор, пока верю в твое первое письмо. Убеди меня, что ты моя сердцем и душой, – и я умру счастливее, чем жил. Если ты считаешь меня жестоким, если думаешь, что я отношусь к тебе пренебрежительно, задумайся об этом вновь и загляни в мое сердце. «Я верю, – о чем я говорил не раз, – как ребенок, я наивен, и верно ль верю я – не знаю сам!..»[318] Как же мог я пренебрегать тобой? Угрожать бросить тебя? Нет, то была не угроза тебе, а неуверенность в себе. Моя прелестная! Моя обворожительная! Мой ангел! Фанни! Не думай, что я так жесток. Я буду столь же терпелив в болезни, сколь и доверчив в любви…

Твой навсегда, моя любимая,

Джон Китс

* * *

июнь 1820

Моя дорогая девочка,

стараюсь быть как можно более терпеливым. Хант очень трогательно меня развлекает; к тому же у меня на пальце твое кольцо, а на столе твои цветы. Покамест тебя не жду – расставаться с тобой будет слишком тяжко. Когда придут нужные тебе книги, ты их получишь. Сегодня утром чувствую себя очень хорошо. Моя дорогая…

* * *

4 июля (?) 1820

вторник, после полудня

Моя дорогая Фанни,

всю неделю занят был тем, что отмечал самые красивые места в Спенсере[319]. Делал это для тебя, утешая себя мыслью, что, во-первых, есть чем заняться, а во-вторых, доставляю тебе хоть какое-то удовольствие. Это очень меня развлекло. Мне гораздо лучше.

Да благословит тебя Бог.

Любящий тебя Д. Китс

* * *

5 июля (?) 1820

утро среды

Моя любимая девочка,

сегодня утром прогуливался с книгой в руке, но мысли мои, как обычно, заняты были тобой; как хотелось бы сказать «радостные мысли»! Я мучаюсь денно и нощно. Поговаривают, что мне нужно ехать в Италию, но я все равно никогда не поправлюсь, если меня разлучат с тобой надолго. Я предан тебе всей душой, но уговорить себя довериться тебе полностью не могу. Вспоминаю о нашей прошлой разлуке – и не могу даже помыслить о будущей. <…> Я устал до смерти, которая, похоже, – мой единственный выход. Забыть то, что произошло, я не в силах. А что, собственно, произошло? Для человека светского – ровным счетом ничего, для меня же – смерти подобное. Постараюсь, насколько это возможно, забыть. Ты бы не стала кокетничать с Брауном, если б твое сердце ощутило хоть одну тысячную той боли, от которой в эти минуты разрывается мое. Браун – хороший человек, он понятия не имел, что вгоняет меня в гроб. От того, что он тогда говорил и делал, у меня до сих пор ноет сердце, а потому, хоть он и оказал мне немало услуг, хоть я и знаю, что он любит меня, питает ко мне дружеские чувства, хотя, не окажи он мне помощь, я сидел бы сейчас без единого пенса, – я прекращаю с ним всяческие отношения до тех пор, пока мы оба не состаримся (если нам суждено дожить до старости). Становиться игрушкой в его руках я не желаю. Ты скажешь, что это безумие. Ты как-то обмолвилась, что нет ничего страшного, если нам с тобой придется ждать несколько лет. В самом деле, тебе есть чем себя занять, ты легкомысленна, ты не задерживаешься мыслями, подобно мне, на чем-то одном, да и зачем тебе? Ты для меня – предмет ненасытных желаний; воздух, которым я дышу в комнате, где нет тебя, – нездоров! Не то я для тебя. Да, ты можешь ждать, у тебя тысяча дел, ты можешь быть счастлива и без меня. Тебе довольно любого общества – лишь бы заполнить день. Как ты провела этот месяц? Кому улыбалась? Для меня же все это кажется диким. Ты не чувствуешь того, что чувствую я, ты не знаешь, что значит любить; когда-нибудь узнаешь – твое время еще не пришло. Спроси себя, сколько несчастливых часов ты провела в одиночестве, скучая по Китсу. Я же мучаюсь непрестанно и потому об этом говорю – словно исповедуюсь под пыткой. Взываю к тебе кровью Христа, в которого ты веришь: не пиши мне, если сделала нечто причинившее бы мне боль. Возможно, ты изменилась… Если же нет, если ты по-прежнему, как и раньше, ездишь по балам, вращаешься в обществе – я не хочу жить; если все это продолжается, то пусть предстоящая ночь будет моей последней. Я не могу жить без тебя – но без тебя целомудренной, без тебя непорочной. Солнце всходит и заходит, ты же потакаешь своим прихотям – и понятия не имеешь, какие тяжкие чувства охватывают меня каждый день. Будь же серьезна! Любовь не игра. И не пиши, если у тебя нечиста совесть. Я готов скорей умереть без тебя, чем…

Твой навсегда Д. Китс

* * *

август (?) 1820

Пишу эту записку в последний момент, чтобы никто ее не видел.

Моя дорогая девочка,

как бы мне хотелось суметь быть счастливым без тебя! Придумала бы такое средство! С каждым часом я думаю о тебе все больше и больше, все остальное для меня – пустой звук. Ехать в Италию для меня немыслимо: я не могу оставить тебя и вздохну спокойно, только если судьбе угодно будет соединить нас навечно. Но не буду больше об этом: человек здоровый вроде тебя не в состоянии постичь те муки, какие переживаю я. На какой остров тебе предлагают уплыть твои друзья? Я бы с радостью отправился туда с тобой вдвоем, но переносить злословие и подначки новых колонистов, которые едут единственно, чтобы развлечься, выше моих сил. Вчера был у меня мистер Дилк[320]: удовольствие, которое он мне доставил, несопоставимо с причиненной болью. Никогда уже более не смогу я быть в обществе тех, с кем когда-то встречался в Элм-коттедж и в Вентворт-плейс. Последние два года дались мне нелегко. Если мне не дано жить с тобой – буду жить один. До тех пор пока мы находимся в разлуке, здоровье мое вряд ли поправится. И все же видеть тебя мне тяжело: после ослепительной вспышки света вновь погружаться в могильный мрак выше моих сил. Сейчас я не так несчастлив, как был бы, если б увидел тебя вчера. Счастье с тобой кажется мне неосуществимым! Оно требует более счастливой звезды, чем моя, – а потому несбыточно. Вкладываю в конверт отрывок из одного твоего письма – мне хочется, чтобы ты его немного изменила; я хочу (если ты не против), чтобы слова стали более теплыми. Если здоровье позволит, напишу стихотворение: оно уже у меня в голове и будет служить утешением тем, кто оказался в моем положении. В нем я опишу такого же, как я, влюбленного и живущую на свободе, как ты. Шекспир всегда находит нужные слова. Когда Гамлет говорит Офелии: «Ступай в монастырь»[321], его сердце сжимается в такой же тоске, как и мое. Право же, хочется со всем разом покончить – хочется умереть. Я до смерти устал от жестокого мира, с которым ты обмениваешься улыбками. Мужчин и женщин я ненавижу с каждым днем все больше и больше. В будущем я вижу одни тернии; где бы я ни был следующей зимой – в Италии или в могиле, – с тобой рядом будет находиться Браун, который ведет себя непотребно[322]. Никаких перспектив я не вижу. Представь, что я в Риме: буду всякий час, где бы я ни был, смотреть на тебя, словно в волшебное зеркало. Нет, ты должна вселить в мое сердце веру в человека. Мне ее не хватает: мир слишком со мной жесток. Хорошо, что есть на свете такая вещь, как могила, – только в ней я обрету покой. В любом случае приятно будет никогда больше не видеть ни Дилка, ни Брауна, ни их друзей. Если Бог не даст мне заключить тебя в объятия, пусть тогда меня поразит гром.

Да благословит тебя Бог.

ДК

Чарльз Диккенс

(1812–1870)

Очерк «Современная наука поимки воров» Диккенс опубликовал в своем журнале «Домашнее чтение» № 16 от 13 июля 1850 года; в этом очерке впервые появляется полицейский детектив сержант Уитчем.

Современная наука поимки воров

Если воровство – это искусство (а кто станет отрицать, что наиболее утонченные методы сей благородной профессии заслуживают именоваться изящным искусством), то поимка воров – наука. И то сказать, для овладения многотрудным ремеслом поимки воров потребуется недюжинная изобретательность вора, его умение разбираться в людях, все его мужество, все его хладнокровие и владение собой, его незаурядная способность читать мысли по выражению лица; вся его несравненная ловкость рук, весь его богатый жизненный опыт и умение им в любую минуту воспользоваться; все его многообразное искусство менять в случае необходимости свою внешность, равно как и умение достоверно изобразить самое подлинное душевное страдание, а также долготерпение, чистосердечие и прямоту.

В случае, если какой-нибудь оборванец залезет на улице к вам в карман или неловкий «гастролер» умыкнет у вас часы, да так неумело, что вы в тот же миг обнаружите пропажу, – любому рядовому в любом из семнадцати подразделений лондонской полиции не составит труда мгновенно отреагировать на ваши истошные крики «Держи вора!». Однако для поимки мошенников изобретательных, таких, кто не крадет, а, подольстившись, выуживает у вас деньги; кто обводит вас вокруг пальца на голубом глазу, кто успевает обчистить вашу кладовую, покуда ваш слуга спускается в нее по лестнице; кто воздвигает внушительные склады и «освобождает» респектабельные фирмы от солидных партий товара, кто обкрадывает нуждающихся или ведущих рассеянный образ жизни молодых людей, – для поимки и наказания таких незаурядных плутов понадобятся полицейские рангом повыше.

К каждому подразделению лондонской полиции приписаны два офицера, именующихся «детективами». Полицейский штат подразделения состоит из шести сержантов и двух инспекторов. Таким образом, лондонская сыскная полиция, о которой мы так часто последнее время слышим, составляет всего-то сорок два человека, в чьи обязанности входит носить цивильное платье и осуществлять наиболее сложные сыскные операции. Детективам приходится не только противостоять всевозможным махинациям всевозможных прохвостов, чьим средством к существованию является откровенное жульничество, но также раскрывать семейные тайны, расследование коих потребует исключительных деликатности и такта.

Дабы продемонстрировать, чем отличается обыкновенный полицейский от детектива, приведем один пример. Перед отходом ко сну ваша жена обнаруживает, что ее туалетная комната ограблена. Ящики туалетного столика опустошены – остались лишь те украшения, которые были в тот вечер на ней, красота ее теперь столь же не приукрашена, как если бы она была не знатной леди, а квакершей. Не осталось ровным счетом ничего: все трогательные знаки внимания, коими вы одарили жену перед свадьбой, в бытность ее женихом, исчезли. Ваша собственная миниатюра в рамке, оправленной золотом и драгоценными камнями, брильянты ее покойной матушки, браслеты от «любящего папочки», подаренные ей на прошлый день рождения, все до одной бутылочки и скляночки с туалетного столика, которые с риском для жизни привез из Парижа в феврале 1848 года дядя Джон, – улетучились. Все сколько-нибудь ценные вещи сметены с самым бесстыдным коварством; при этом все остальное в комнате осталось нетронутым: ни один стул не сдвинут с места, дорогостоящие часы с маятником на камине тикают как ни в чем не бывало; вся квартира столь же чиста и прибрана, как в тот день, когда по ней прошлась тряпка горничной. Все домочадцы, сбившись с ног и переполошившись, бегают вверх-вниз по лестнице, пока, наконец, не собираются в комнате хозяйки. Никто не знает, что и думать, и при этом каждый считает своим долгом высказать какую-то гипотезу, хотя, «кто это сделал», неизвестно решительно никому. Горничная пускается в слезы, повариха заявляет, что с ней вот-вот случится истерика, и в конце концов вы предлагаете вызвать полицию, что воспринимается собравшимися как оскорбление – хозяин, стало быть, кого-то заподозрил, и прислуга спускается к себе в нижний этаж, надувшись.

Является Х-49. Вид робкий и в то же время таинственный. Своим бычьим глазом он заглядывает во все углы, прохаживается пристальным взглядом по всем лицам в доме (кошка – не исключение). Изучает все замки, крючки и задвижки, уделяя особое внимание тем из них, за которыми хранились украденные сокровища. После чего заявляет, что они «похыщены» и дает понять, что локоном на этот раз дело не ограничилось[323]. Затем он дотошно перечисляет те ценные предметы, что не пострадали, отводит вас с глубокомысленным видом в сторону, тушит фонарь и осведомляется, не подозреваете ли вы кого-то из прислуги. Задается этот вопрос таинственным шепотом – для подозрений, дескать, имеются все основания. После чего он исследует верхние спальни и в комнате, где живут служанки, обнаруживает между матрацами плохонькое кольцо – самое дешевое из пропавших, а также негодную серебряную зубочистку. Вы вашим горничным полностью доверяете – но какие только мысли у вас не возникают? Вы предлагаете горничных задержать, однако ваша жена за них заступается, и полицейский отбывает: прежде чем упечь кого-то за решетку, он обязан переговорить с инспектором.

Веди это дело Х-49, вашим бедам не было бы конца и по сей день. Последовала бы целая серия судебных разбирательств по обвинению в клевете и возмещению убытков, что обошлось бы вам в сумму куда большую, чем стоимость украденных драгоценностей, и вызвало бы негодование всех ваших соседей, а также близких друзей вашей прислуги. Однако, по счастью, инспектор немедленно посылает к вам ничем не примечательного, серьезного вида человека, который представляется одним из двух детективов подразделения Х. На расследование дела у него уходит десять минут. На осмотр помещения – пять. Подобно тому как знаток живописи с первого взгляда определит, чьей кисти картина, а дегустатор после первого же глотка – какого года вино, так и детектив сразу же узнает «мастеров своего дела» по стилю исполнения. И если не самого исполнителя, то, по крайней мере, «школу», к которой он принадлежит. Осмотрев туалетный столик, он бросает беглый взгляд на парапет вашего дома, а затем столь же поверхностно исследует задвижки на чердачном окне. Сыщик все понял, и теперь он, скорее всего, обратится к вам со следующими словами:

– Все ясно, сэр. Это дело рук одного из «школы танцоров».

– Боже праведный! – восклицает ваша обворованная супруга. – Этого не может быть! Наши дети берут уроки танцев у мсье Падеде, живущего в доме номер 81, и, уверяю вас, учитель это в высшей степени уважаемый… Что же до его учеников…

– «Танцорами», – снисходительно улыбаясь, перебивает ее сыщик, – у нас принято называть грабителей, от которых вы пострадали. – И детектив объясняет вашей жене, что представители воровской профессии делятся на шайки или на «школы».

– Все дома по вашей улице, начиная с дома 82, не достроены. Вор забрался на верхний этаж одного из домов и оттуда пролез к вам на чердак…

– Но между нашим домом и восемьдесят вторым – еще сорок домов. Почему в таком случае вор не удостоил своим вниманием наших соседей? – допытываетесь вы.

– Либо потому, что верхние этажи в этих домах труднопроходимы, либо у тамошних хозяек нет столь же ценных драгоценностей.

– Но откуда ворам это известно?

– Путем тщательных наблюдений и наведения справок. Ограбление, подобное вашему, готовится обычно не меньше месяца. За вашим домом осуществлялась слежка, грабители выясняли, как складывается ваш день, каковы ваши привычки. Они узнали, когда вы ужинаете, сколько времени проводите в столовой. Затем определяется день проведения операции; и, пока вы сидите за столом, а прислуга подает вам еду, кража совершается. Прежде чем ее совершить, грабители проводят много дней на крышах соседних с вами домов, чтобы узнать, каким образом лучше всего попасть к вам в дом. Выбирается чердак; вор туда проникает, а затем на цыпочках, словно «танцуя», прокрадывается в комнату, предназначенную для ограбления.

– Есть ли у нас хоть какой-то шанс вернуть украденное? – с тревогой спрашиваете вы, сразу же, во всех подробностях, представив себе, как обстояло дело.

– Надеюсь, что да. Я уже отправил своих людей вести наблюдение за сидящими за забором.

– «Сидящими за забором»?!

– За скупщиками краденого, – поясняет детектив, отвечая на наивный вопрос вашей благоверной. – Ваши драгоценности будут вынуты из оправы, а золото пойдет на переплавку.

Бедная жена издает сдавленный крик.

– Мы посмотрим, не будет ли в это ночное время поблизости какого-то шума. Не идет ли дым из какой-нибудь печи, где переплавляется золото. Я сам попробую отыскать одного из подозреваемых «чердачников» – еще одна кличка этих грабителей. «Подставить» ваших горничных, подложив им в постель кольцо и зубочистку, мог только один человек. Думаю, я знаю, о ком идет речь. Это наверняка его работа.

На следующее утро все предположения сыщика полностью подтверждаются. Он является к вам, когда вы после бессонной ночи завтракаете, и кладет перед вами на стол полный список украденных вещей, после чего извлекает из кармана кое-какие драгоценности жены, чтобы она их опознала. По прошествии трех месяцев вашей половине возвращают почти все вещи, невиновность ее горничных установлена и не подлежит сомнению; вора же забирают из «школы» и отправляют «на каникулы» за решетку.

По сравнению с истинными достижениями небольшой армии лондонской сыскной полиции, дело это ничем особо не примечательно. Ведь иногда детективам приходится расследовать грабежи, осуществленные с такой дьявольской изобретательностью, что найти преступника, на взгляд обывателя, не представляется возможным. Вор не оставляет ровным счетом никаких следов. Кажется, ключей к разгадке преступления и в помине нет, однако опыт детектива помогает ему выбрать верный путь, невидимый для наших глаз. Не так давно – дело было в фешенебельном отеле – вор залез в дорожный сундук, кража была совершена столь искусно, что заподозрить было решительно некого. Детектив, за которым послали, откровенно признался, тщательно изучив дело, что надежд на раскрытие преступления нет никаких. Однако, выходя из номера, где стоял обобранный сундук, он подобрал с ковра самую обыкновенную пуговицу и, не сказав никому ни слова, сравнил ее с пуговицами на рубашках, сложенных в сундуке. Пуговицы не совпадали. Он промолчал, но весь оставшийся день провел, расхаживая в поисках чего-то по гостинице. Со стороны могло показаться, что он задался целью со всей тщательностью исследовать качество мужского белья. В действительности же он искал рубашку или манжету, где бы не хватало одной пуговицы. Поиски его длились не один час, однако сыщик не унывал и в конце концов терпение его было вознаграждено. У одного остановившегося в гостинице джентльмена на рубашке отсутствовала одна пуговица. Чего не заметил бы никто, кроме нашего детектива. Он внимательнейшим образом изучил форму оставшихся на рубашке пуговиц, и оказалось, что они в точности совпадают с той, которую он давеча подобрал на ковре. Он проследил, куда делись пропавшие из сундука ценные вещи, установил связь между ними и подозреваемым, устроил очную ставку подозреваемого с владельцем сундука и, наконец, сумел принудить вора признаться в содеянном. В другой гостиничной краже ключом к раскрытию преступления явился обломок ножа, сломавшегося в замке кофра. Нанятый для раскрытия этого дела детектив долго и неустанно занимался поисками ножей со сломанным лезвием и в итоге обнаружил такой нож у младшего официанта, который на поверку вором и оказался.

Повышенной бдительности заслуживают так называемые модники – разодетые в пух и прах столичные жулики, которые принадлежат к лондонской «школе» и число которых достигает от ста пятидесяти до двухсот человек. В «профессии» они котируются очень высоко.

Самые ловкие из них ухитряются избегать встречи с законом; эти попадают на скамью подсудимых чрезвычайно редко. Один такой «модник», некий Кларк, погряз в беззаконии, однако за четверть века ни разу пойман не был. Умер он «состоятельным джентльменом» в Булони, где жил в старости на свои «сбережения», которые вложил в недвижимость. Старый ворюга Уайт благополучно дожил до восьмидесяти лет, однако повел он себя неблагоразумно, ибо счел за лучшее существовать на пожертвования других «модников». Когда же его старых товарищей настигли закон или смерть, следующее поколение «модников» признать его право на их щедрость наотрез отказалось, и свои дни он окончил в работном доме. В среднем же представители этой славной воровской «школы» проводят на свободе не больше четырех лет кряду.

Заработки некоторых «модников» весьма велики. Они располагают солидными суммами, которые нужны им для проведения специальных акций. Велики и их дорожные расходы, ибо свой урожай они снимают во время важных публичных оказий, где бы эти оказии не происходили – в городе или в сельской местности. Четверо таких «модников», к примеру, нажились лет семь назад на ливерпульской ярмарке крупного рогатого скота. На ярмарке как таковой лондонская сыскная полиция не присутствовала, но один из детективов подстерег мошенников на Юстон-стейшн. По прошествии четырех проведенных на ярмарке дней джентльмены, которых он разыскивал, вышли из вагона первого класса; одеты все четверо были с иголочки. Детектив, не поднимая шума, задержал их багаж; «модники» упросили его обращаться с ними, как с джентльменами. Именно так он и поступил: отвел их для осмотра багажа в отдельную комнату, где они любезно предложили ему пятьдесят фунтов – в случае если он их отпустит. От денег сыщик отказался и самым тщательным образом изучил содержимое их чемоданов, где обнаружились несколько золотых булавок, часы (некоторые очень ценные), цепочки и кольца, серебряные табакерки, а также банкноты на общую сумму сто фунтов! Но поскольку владельцев большинства украденных вещей отыскать не удалось, те же, кто объявился, в суд подавать не пожелали, – «модникам» удалось отделаться пустяшным наказанием.

С целью сорвать планы «модников» два сержанта лондонской сыскной полиции стремятся к тому, чтобы познакомиться с каждым из них лично. В результате появление этих сыщиков препятствует осуществлению воровских операций; окажись сыщик вовремя на месте, ничего не будет украдено, никто не будет обворован. Детективы, таким образом, становятся не только сыскной, но и превентивной полицией. Приведем пример.

Вы приехали в Оксфорд на День поминовения. Спускаясь по широкой лестнице в «Рубаке», вы догоняете превосходно одетого джентльмена, всем своим видом напоминающего иностранца. Полосатый жилет, до блеска начищенные сапоги и неземная белизна его перчаток (одну из коих он теребит в своей не лишенной изящества, холеной руке) являются неопровержимым свидетельством того, что направляется он на бал, который этим вечером дают в «Мертоне». Взгляд, которым он вас мимоходом окидывает, пронзителен и в то же время к себе располагает; и если джентльмен и задерживает сей пронзительный взгляд, то не столько на вашем лице, сколько на золотых часах – вы только что извлекли их из кармана, дабы удостовериться, что на ужин вы не опаздываете. Когда вы делаете шаг в сторону, чтобы дать ему пройти, он, в благодарность за вашу вежливость, раскатисто, на парижский манер, произносит в нос «пар-р-р-дон» и одаривает вас столь проницательной и учтивой улыбкой, что вам остается лишь надеяться, что он говорит по-английски; вам он определенно пришелся по душе, и вы уже прикидываете: если он будет ужинать в ресторане отеля, не грех было бы с ним познакомиться.

У подножия лестницы на коврике стоит человек. Неприметен, честный взгляд, во внешности и выражении лица нет ровным счетом ничего угрожающего, однако впечатление, которое он всем своим видом производит на вашего будущего знакомца, совершенно поразительно. Элегантно одетый маленький господин в белых перчатках внезапно, словно пытаясь удержаться на ногах после выпущенной в него пули, поднимается на носки, щеки его покрываются мертвенной бледностью, а губы, которые складываются в слово «coquin!»[324], предательски дрожат. Он сознает, что повернуть обратно (он с удовольствием бы повернул, если б мог) уже поздно, ибо стоящий у подножия лестницы не спускает с него глаз. Ему ничего не остается, как заговорить первым, что он и делает, – правда, шепотом. Он отводит неприметного человека в сторону, и вы слышите, как тот требует от мсье, чтобы он посадил всю свою «школу» на семичасовой поезд и отправился восвояси.

Вы воображаете, что мсье – это, скорее всего, какой-нибудь несчастный школьный учитель, угодивший, на свою беду, в руки к бейлифу. Гостиницу они покидают вместе – очень возможно, направляясь в место предварительного заключения. Вам так жаль вашего нового знакомого, что подмывает броситься за ними следом и предложить за мсье залог. Вы, однако, очень голодны, к тому же как раз в эту минуту официант объявляет, что ужин подан.

В кабинете напротив лестницы стол накрыт на четверых, однако собутыльников за ним лишь трое. Люди эти, судя по всему, уравновешенные – нет, явно не джентльмены, но вести себя умеют.

– Что с мсье? – интересуется один из них, однако ответа на этот вопрос не знает никто.

– Подождем его еще?

– Нет, хватит. Официант, подавайте!

По тому, как они держатся, видно, что «Рубак» слишком для них фешенебелен. К столовому серебру они не привычны. Серебряные вилки кажутся им столь тяжелыми, что один из сидящих за столом, словно невзначай, взвешивает вилку на ладони, в то время как внимание его соседа занято гравировкой перечницы и солонки. При этом разговор между ними не прерывается ни на минуту. Когда вносят рыбу, третий сидящий за столом бросает безразличный взгляд на крышку блюда и, когда официант выходит из кабинета за соусом, стучит по ней ногтем и, обращаясь к сидящему напротив, осведомляется:

– Серебро?

Тот отрицательно качает головой и дает понять, что крышка всего-навсего металлическая. Официант приносит холодный пунш, и друзья принимаются за еду. Пьют они немного, но смешивают напитки, нисколько не задумываясь о последствиях. Холодный пунш они запивают шерри, шерри – шампанским, в промежутке же пропускают стаканчик портвейна и бутылочного портера. С каждой минутой они становятся все веселее, чтобы не сказать – навеселе, однако пьяными назвать их никак нельзя. Ценитель серебряных крышек рассказал друзьям отличный анекдот, и собутыльники покатываются со смеху. И тут в кабинете появляется все тот же призрак. Когда он, уперев костяшки пальцев в край стола, обводит строгим взглядом собравшихся, громкий смех, словно по волшебству, смолкает. Перемена, произошедшая в придворных спящей красавицы, которые в мгновение ока засыпают на своих местах, – ничто в сравнении с переменой, произошедшей за накрытым столом в «Рубаке». Сейчас вы, как никогда, понимаете смысл выражения «лишиться дара речи». Таинственный незнакомец меж тем интересуется, располагают ли сидящие за ужином наличными деньгами.

– Наличности сколько угодно, – следует ответ.

– За гостиницу, надо полагать, заплачено? – продолжает задавать вопросы все тот же неумолимый голос; он, как выясняется, принадлежит тому самому неприметному человеку, который давеча так нелюбезно обошелся с французом.

– До последнего пенни.

– Точно? – допытывается вопрошающий.

– Честное слово…

– Тихо! – перебивает его нарушитель спокойствия и предостерегающе поднимает руку. – Сегодня что-нибудь вытворили?

– Ничего. Ровным счетом ничего.

Затем он произносит вполголоса еще что-то, и до вас вновь доносятся слова «школа» и «семичасовой поезд». Сидящие за столом не в том возрасте, чтобы быть учениками француза; скорее, они – его подручные. И все-таки маловероятно, чтобы всем им было предъявлено одно и то же обвинение одним и тем же полицейским чином!

Тут со счетом в руке появляется встревоженный хозяин гостиницы, за ним следует старший официант – он убирает со стола и при этом внимательно считает вилки. Троица платит по счету и, крадучись, покидает ресторан; таинственный человек неотступно следует за ними. В этот момент они похожи на овец, которых гонят на бойню.

Вы сопровождаете троицу на вокзал и на перроне обнаруживаете француза, тот горько жалуется, что «его продали не за что». Присоединившаяся к нему троица подтверждает его слова тяжкими вздохами и недовольным бормотанием. Несмотря на несомненное могущество преследующего их таинственного незнакомца, ваше любопытство вынуждает вас к нему обратиться. Вы отходите с ним в сторону, и он раскрывает вам свои карты.

– Дело в том, – говорит он, – что я сержант Уитчем из сыскной полиции.

– А эти четверо?

– Члены воровской школы «модников».

– «Школы»?!

– Шайки. Бывают самые разные шайки, то бишь группы людей, которые «работают» вместе, играют друг другу на руку. Эти джентльмены и по предприимчивости, и по мастерству котируются весьма высоко, и, останься они здесь, урожай бы они собрали очень неплохой. Француз – их главарь.

– А почему они с такой покорностью выполняли ваши распоряжения?

– Потому что понимают: если бы я их задержал (а я мог это сделать, ибо знаю, что они собой представляют) и отвел к мировому судье, их бы упекли за решетку как мошенников и бродяг на месяц по меньшей мере.

– Стало быть, они предпочитают лишиться наживы, готовы отказать себе в туалетах и званом обеде – лишь бы не угодить в тюрьму?

– Именно так.

Раздается звонок, и все пятеро в одном и том же вагоне отбывают в Лондон.

Эта история и в самом деле имела место; другая, с ней сходная, произошла во время визита королевы в Дублин. Одного появления офицера сыскной полиции перед королевским поездом, в котором «модники» уже было разместились, было достаточно, чтобы «школа» изменила свои планы. Они сочли за лучшее вернуться в Англию тем же пароходом, что и детектив, а не оставаться в Ирландии, где бы их почти наверняка посадили на четырнадцать или на двадцать восемь дней как мошенников и бродяг.

Детективы, о которых идет речь, так хорошо знают своих «подопечных», что нередко могут по выражению лица, по тому, как «модники» себя ведут, догадаться, что они замышляют. Сведения, которые сыщики собирают об этих людях, именуются в полиции «материалом». Некоторое время назад два опытных детектива, досконально изучивших всех «модников» до одного, шли по Стренду по своим делам и увидели, как два «представителя» сей славной «школы», оба превосходно одетые и отличающиеся изысканными манерами, входят в ювелирный магазин. Детективы дождались, пока «модники» выйдут, и, заметив, как они обменялись понимающими взглядами, пришли к выводу, что у ювелира они побывали неспроста. Сыщики последовали за ними, и через несколько минут один «модник» что-то передал другому. Воры были задержаны, обвинены в краже, и выяснилось, что из магазина они вынесли два золотых монокля и несколько колец с драгоценными камнями. «Глаз, – сообщил нам один из детективов, – отличный детектор. По выражению лица затерявшегося в толпе “модника” можно догадаться, что у него на уме».

Считается, что число лондонцев, зарабатывающих на жизнь воровством, не превышает шести тысяч; из них около двухсот – первоклассные воры или «модники»; еще шестьсот – аферисты, мошенники, делающие прибыль на коммерческих и денежных операциях, а также похитители собак. Число взломщиков, «танцоров», «чердачников» и прочих орудующих отмычками мастеров своего дела достигает сорока. Остальные же являются карманниками, гонофами – в основном это молодые воры, которые забираются в лавки и крадут деньги из кассы, и прочими мелкими жуликами.

Наука поимки воров необходима для того, чтобы разыскать или перехитрить всех этих прохвостов. В настоящем очерке, однако, невозможно дать нашему читателю сколько-нибудь полное представление о том, каким мастерством, умом и познаниями должен обладать полицейский детектив. К этой теме мы еще вернемся в одном из следующих выпусков.

Сэмюэль Батлер

(1835–1902)

К наиболее известным произведениям прозаика, публициста, художника, ученого, иконоборца С. Батлера, автора сатирической антиутопии «Едгин» (1872) и романа «Путь всякой плоти» (1903), можно отнести и его афористическое наследие – «Записные книжки» (1912), которые выходили отдельными выпусками в 90-е годы позапрошлого века и фрагменты из которых мы предлагаем читателю.

Из «Записных книжек»

Прогресс человечества основывается на желании каждого человека жить не по средствам.

Считается, что любовь к деньгам – корень всех бед. То же можно сказать и про отсутствие денег.

Жить – то же, что любить: разум против, здоровый инстинкт – за.

В конечном счете удовольствие – советчик более надежный, чем правота или чувство долга.

Наша непосредственность – лишь следствие незнания Божьего промысла.

В оправдание дьявола следует сказать, что до сих пор мы выслушивали лишь одну сторону: все священные книги написаны Богом.

Определение – это попытка окружить пустыню стеной из слов.

Самый искусный лжец – это тот, кто посылает малую ложь кружным путем.

Чистоплотность почти так же плоха, как и благочестие.

Здоровье прежде честности

Человек должен в первую очередь стремиться не к честности, или к знаниям, или к добродетели, а к здоровью и счастью. Честность создана для счастья, а не счастье для честности.

Что такое вера, как не пари или же чисто умозрительная гипотеза? Следовало бы сказать: «Держу пари, что Спаситель существует».

Человек весь на поверхности. Быть поверхностным – его долг, и долг этот он обычно исполняет.

Справедливость – это когда мне позволено делать все что угодно. Несправедливость – это то, что мешает мне жить по своему усмотрению.

Христос и церковь

Если бы Христос подал на развод с церковью, обвинив ее в жестокости, неверности и нарушении долга, Он мог бы выиграть дело.

«Бог – это любовь»

Мне больше по душе: «Любовь – это Бог».

Тот, кто глуп в малом, будет глуп и в большом. То же и с неприязнью; и со всем прочим.

Доводы на большинство из нас действуют плохо. Притязания – куда лучше.

Репутация подобна человеческой душе, которую мы обретаем теряя и теряем обретя. Репутация – как деньги: ее легче заработать, чем сохранить.

Царство Божие сродни хорошей собаке.

Иллюзии

Часто говорят, что мир больше обязан иллюзиям, чем реальности.

Но разве реальность не зиждется на иллюзиях, не произрастает из них? Если это так, то реальность – это всего лишь иллюзия, столь сильная и всеобъемлющая, что никто не в состоянии оказать ей сопротивление.

Единственное серьезное убеждение заключается в том, что в мире нет ничего, что следовало бы принимать всерьез.

Собственное мнение

Иметь свое собственное мнение можно лишь в том случае, если знаешь, как его опровергнуть.

Бог

Не поддавайся Богу, и Он изыдет из тебя.

«Дешевле купить молоко»

Я разговорился в поезде со старым моряком, который после двадцати лет службы вышел в отставку:

– Ну, а сейчас, надо полагать, вы наконец женитесь? – спросил я его.

– Нет, – ответил он с видом человека, давно для себя все решившего. – Дешевле купить молоко, чем держать корову.

Немного больше или немного меньше

Мы любим тех, кто знает гораздо больше или гораздо меньше нас, и недолюбливаем тех, кто знает немного больше или немного меньше.

Уговоры

Когда мы молимся, чтобы Бог поступал с нами по Своему усмотрению, мы пытаемся уговорить Его действовать по нашему желанию.

Деньги – последний друг, верный до конца.

Зубным врачам и адвокатам мы всегда стараемся показать товар лицом.

Смерть – это грех против Святого Духа, и искупить этот грех невозможно.

Библия и бедные

Библия сродни беднякам: она все время с нами, но знаем мы о ней очень мало.

Ложь

Учиться лгать следует, как и всему остальному, с малого.

Вера и внутренняя жизнь

«Без веры внутренняя жизнь невозможна». Это означает: «Не обманывая себя, невозможно сохранить то, чему учили».

Христос и дьявол

Дьявол искушал Христа. Да, но ведь это Христос искушал дьявола, чтобы тот искушал Его.

Пожалейте тех, кто в этом нуждается больше всего

Не мертвых, не живых и даже не умирающих. Но всех тех, про кого не скажешь, что они живы, умерли или умирают.

«Только что говорят»

Про некоторых животных мы любим сказать: «Они только что не говорят». Почти то же самое можно сказать и про многих людей: «Они только что говорят».

Христа распяли всего один раз и только на несколько часов. Он же без всякого шума распинает с тех пор сотни тысяч людей.

Я и Данте

Недавно мистер Гладстон писал, что своим успехом он в немалой степени обязан чтению Данте. Что до меня, то своим успехом, пусть и незначительным, я в немалой степени обязан тому, что никогда Данте не читал.

Самое важное для нас – наше тело и ум, и чем меньше мы будем знать о том и о другом, тем лучше. Вообще, чем важнее вещь, тем лучше ничего про нее не знать.

Богатые

Как трудно богатым войти в Царствие Небесное! И неудивительно: умирают ведь они куда реже, чем простые смертные.

Хищники и родственники

Если после наблюдения за ними вы поняли, что у них на уме, старайтесь соблюдать повышенную осторожность.

Бог располагает, но ведь – посредством человека, а следовательно, человек и предполагает, и располагает.

Грешники пришли в этот мир, чтобы спасти Иисуса Христа.

Церковь становится рудиментарным органом, зато в вагоне третьего класса воскресным утром есть что-то от церкви.

Я ненавижу тех, кто ненавидит Бога,

но Бог, на мой взгляд, недостаточно ненавидит тех, кто ненавидит меня.

Семь смертных грехов

Отсутствие денег, слабое здоровье, дурной нрав, целомудрие, семейные узы, всезнайство и христианская вера.

Вино и молоко – это вода, которая долгое время разговаривала либо с виноградом, либо с коровой и осталась вполне довольна беседой.

Разум и вера

Разум зиждется на вере, а вера – на разуме; в мире нет «я знаю», но есть «я думаю», которое предназначено для ответа на все практические вопросы.

Фреска Христа в Арто

Самую смешную фреску Христа я видел в Арто, на Лаго ди Орта. Христос, которого ведут на Голгофу, искоса, с ухмылкой смотрит на Пилата, словно говоря: «Распять хотите? Нашли чем испугать!»

Хороший характер

У нас всегда хороший характер, когда мы делаем то, что нам нравится.

Хлеб, отпущенный по водам, по прошествии многих дней[325] мало на что будет годен.

Запоздалое развитие

Невозможно понять меня и мои книги, если не знать, что развивался я очень медленно и с опозданием. Добился я немногого, но надежд и в молодости, и уже в зрелом возрасте подавал еще меньше.

Святое причастие

Почему бы не развозить его рано утром вместе с молоком по домам?

Природа подобна фокуснику. За ней нужен глаз да глаз.

Когда добродетельный человек отвернется от добродетели и сделает нечто непотребное и славное, от этого выиграет и он сам, и все остальные.

Об учении

Те, кто учатся ремеслу в школах и академиях, начинают с того, что хотят что-то сделать и не знают как; кончают же тем, что знают как, но ничего не хотят.

Священник

Им может быть всякий, кто считает себя лучше своего соседа.

Об искусстве

Написать картину может последний дурак, а вот продать ее по силам только умному.

«Царство Мое не от мира сего»[326]

Может, и так, но коль скоро мы живем в этом мире, все остальные царства нам мало пригодны. Христос мог бы с тем же успехом сразу сказать: «Я существо крайне непрактичное, а Мой Отец не создал мир таким, каким следовало».

Наши причуды

Атеизм – с одной стороны, христианство – с другой.

Будь добродетелен – и ты будешь порочен.

Отвага в лучшем случае опрометчива.

В нашей мудрости сокрыто больше, чем снится небу и земле[327].

Бог – это любовь

Следовало бы говорить: «Бог – это любовь и ненависть».

Бог – это нескончаемая любовь и нескончаемое же ко всему отвращение.

Без идолопоклонства в этом мире – да; без Бога – нет.

Бог и дьявол

Невозможно изъять дьявола, не изъяв заодно и Бога. Должна быть гармония: Бог в дьяволе и дьявол в Боге.

Дети и процесс воспроизведения потомства

Если в процессе воспроизведения потомства и думают о деторождении, то большей частью в надежде, что детей не будет.

Один человек сказал однажды в разговоре с больной женой: «Если Господу угодно будет прибрать одного из нас, я перееду жить в Париж».

Я и ложь

Грустно сознавать, что я всегда был или бо́льшим лжецом, или меньшим, чем обычно бывают благовоспитанные люди. Вернее, так: я всегда лгал одновременно и больше, и меньше других благовоспитанных людей.

Скелет в шкафу

Не важно, сколько у нас шкафов, а в них – скелетов; главное, чтобы скелеты не выбрались наружу. Плохо, когда скелеты идут открывать входную дверь, глядят в глазок – кто это, дескать, к нам пожаловал, да еще всем потом об этом рассказывают.

Англиканская церковь не отличается чувством юмора, однако у католиков его нет вовсе.

Знать – значит знать, как обрести покой.

Жизнь – это материя, которая станет нам недоступна, если размышлять о ней слишком много или слишком мало.

Когда какая-нибудь вещь очень стара, до неузнаваемости сломана и абсолютно бесполезна, мы выбрасываем ее на помойку. Но если она просто стара, просто поломана и просто бесполезна, мы даем за нее деньги, относим ее в музей и делаем по ней доклады, на которые приезжают специально и издалека.

«L’inconsolabile»[328]

Выражение лица у святой было такое же, как у моей младшей сестры, когда ее фотографировали.

Мир подобен моему коту Альфреду – играть с ним одно удовольствие. Однако, как и Альфреду, ему не нравится, когда я читаю ему мораль.

Родительская каторга

Есть люди, обреченные судьбой на пожизненную родительскую каторгу. И нет каторжных работ тяжелее.

Смиренные и кроткие

Не вижу большого смысла превозносить смиренных и кротких, ведь когда их превозносишь, они перестают быть смиренными и кроткими.

Наши мнения, как и люди, имеют имущественные права.

Мертвецов большинство, а значит, следует иметь больше друзей среди них, чем среди живых.

Небеса

Там, по крайней мере, не будет свадебных подарков.

Пока есть болезнь, есть не только страх, но и надежда.

Гений

Лучше изобличать его слабости, чем относиться к ним снисходительно. Добродетели гения ничуть не менее (а то и более) опасны, чем его пороки.

Деньги – это души умерших. Деньги, которые зарабатывают люди, живут и после их смерти.

Чтобы создать великий труд, человек должен быть не только очень прилежен, но и очень ленив.

Внутреннее зрение

Нужно обладать недюжинным внутренним зрением, чтобы разглядеть собственную слепоту.

Отношение между полами предполагают наличие трения.

Трудолюбие

Есть люди, для которых трудолюбие такой же тяжкий грех, как и праздность.

Привычная роль

Стоит человеку, пусть и ненадолго, сбиться со своей привычной роли, как мы сразу же начинаем понимать его гораздо лучше.

Удача

Этим словом мы выражаем нашу уверенность в себе и полное незнание будущего.

Умершие во Христе

Почему умершие во Христе стремятся восстать первыми – ведь перед ними целая вечность?

Худшее в смерти – это то, что друзья ни за что не дадут нам умереть спокойно.

История мира – это история слабого, сбивающего с толку сильного, и сильного, сбивающего с толку слабого.

Изыди, ибо грешен Ты, Господи!

Ум постоянно охотится за самим собой и, подобно червю, проедающему орех, и птице, клюющей червя, сам себя пожирает.

И ему никогда не насытиться тем умом, у которого нет сложившихся, внятных и осязаемых представлений о мире.

Предмет для размышления

О том, как недальновидно жить по средствам.

Вражда и соперничество

Соперничество без вражды – это игра в вист на поцелуи.

Сострадание

Жил-был юный принц, которого добрые феи при рождении наделили баснословным богатством и прочими благами. Но вот явилась злая фея и все испортила, наделив младенца состраданием.

Бог постоянно наносит человеку удары, оскорбляет его и при этом живет за его счет, высасывая из него все до последнего пенни. С человеком Он ведет себя так же, как человек – с деньгами: сколько бы денег у нас ни было, нам всегда мало.

Совесть исключительно хорошо воспитана: очень скоро она перестает беседовать с теми, кто не желает к ней прислушиваться.

Всё следует воспринимать всерьез.

Ничего не следует воспринимать всерьез.

Критика

Хороший критик всегда должен знать, когда, насколько и при каких обстоятельствах верить недостаточным уликам.

Умереть – значит перестать умирать. Раз и навсегда.

Бог

На то, что Он станет лучше, надежды мало. Своей работой Он остался вполне доволен, а это губительно. Отсюда все эти «старо как мир», «как повелось, так и будет», «от века» – без малейшего намека на то, что Бог вознамерился сделать нашу жизнь хотя бы чуть более сносной.

Распять Христа вновь

Если Сын Божий когда-нибудь придет к нам вновь, нам останется лишь одно – не обращать на Него никакого внимания…

Безумие – понятие относительное

Подобно тому, как каждый психически здоровый человек по-своему безумен, и в каждом безумце есть толика здравого смысла. То же и с чудачеством, плутовством, глупостью: каждый из нас в каком-то отношении и плут, и дурак – хотя в целом может оставаться человеком вполне честным. Сказано же про Клеопатру: «Честнейшая бабенка, только любит малость приврать для пущей правдивости, как и положено всякой женщине»[329].

Порок и добродетель творят друг друга. В противном случае они были бы непереносимы.

Евреев обыкновенно ненавидят за то, что они распяли Христа. Куда справедливее было бы ненавидеть их потому, что они породили Его на свет.

Одно из самых важных искусств – знать, чем можно пренебречь, и чем больше разговоров, тем важнее это искусство становится.

Тесная обувь христианства

Наши души уже столько веков обуты в тесную обувь христианства, что у них появляется наследственная хромота.

Женщины

Кажется, Ларошфуко заметил, что «из всех ошибок, которые мужчина может совершить в отношении женщин, самая непростительная – не иметь с ними дела». Это, пожалуй, верно, да и сказано красиво, и все же, когда женщины мне надоедают (что порой случается), я склонен думать, что все прочие ошибки весьма несущественны.

Шахматы имеют то преимущество, что, когда партия сыграна, они исчезают с лица земли и не маячат перед глазами – не то что эти никчемные записи.

О себе

Мне начинает казаться, что я написал слишком много и теперь стоило бы тратить время не на то, чтобы писать еще, а на то, чтобы уничтожать уже написанное.

Но – ничего не могу с собой поделать.

Слово Божье точно такое же, как и все прочие. Даже когда оно звучит искренне, мысль передается им заученно и довольно невнятно. Разум, или дух Божий, проявляется в чем-то гораздо более древнем и глубоком, чем слова.

И если слова противоречат разуму и духу, они лживы.

Святой Павел

Когда он сказал: «Смотрите, братия, чтобы кто не увлек вас философиею и пустым обольщением…»[330], имелось в виду: «Смотрите, чтобы никто, кроме меня, не увлек вас философией и пустым обольщением». Покупайте вашу философию и пустые обольщения только в моем магазине и ни в каком другом.

Предаваясь пороку, мы служим добродетели, и наоборот.

Мы ничего не узнаем, пока не поймем, что хотя все в мире суета, суета эта – вещь очень существенная: нет ведь ничего более значительного, чем ощущение своей незначительности, и наоборот.

О себе

Я знал то, чего знать был не должен, и не знал того, что знать был обязан.

Господь, я не верую.

Помоги мне в моем неверии.

Университет – отличное средство от гениальности, приносящей сплошные неудобства. Лишь очень немногим университет не преградил дорогу. Некоторые счастливчики, правда, ухитрились даже из университета извлечь для себя выгоду (речь не идет о стипендиях и деньгах), но такие извлекают выгоду из всего на свете.

Предмет для размышления

Мечта о небесах, где все складывается не совсем так, как хотелось бы…

Женщины и разбойники

Один человек как-то сказал мне, что разбойники требуют кошелек или жизнь, женщины же – и то и другое.

Держать зеркало перед природой[331]

Да, но зеркала в шекспировские времена искажали куда больше, чем сегодня.

В планы Господа не входило устроить мир таким образом, чтобы большинство живущих в нем были мудры, добры и состоятельны. Ведь в этом случае Он бы принял меры, чтобы так оно и было.

Иисус Христос

Что бы о Нем ни говорили, иезуитом Он не был.

Дети в Майентале

У них трогательная привычка – во всяком случае, у некоторых, – прежде чем пожать руку, касаться губами ладони правой руки. Они словно бы вкладывают в свою руку поцелуй, прежде чем она коснется моей руки.

Девиз для растений: «Tout vient à qui sait attendre»[332].

Генри Джеймс

(1843–1916)

Магистральная тема не только романов, но и записных книжек, дневников и писем Генри Джеймса, американца по рождению и англичанина, так сказать, по творческому призванию, – европеец в Америке и американец в Европе; противопоставление культурной, но циничной, самовлюбленной Европы невежественной и самодовольной Америке. В настоящую подборку вошли отрывки из «Записных книжек» Генри Джеймса, которые писатель вел на протяжении почти всей своей жизни, а также из «Американского дневника». Вошло в нашу антологию и эссе «О литературной критике», где Джеймс сводит счеты с рецензентами литературных журналов. Публикуемые тексты взяты из книги «Полное собрание дневников и записных книжек Генри Джеймса» («The Complete Notebooks of Henry James», 1984).

Из «Записных книжек», 1879–1901

1879

18 января

А. Вы ненавидите англичан?

Б. Ненавижу англичан?! Как это?

А. Ненавидите англичан как нацию?

Б. Ненавидеть целую нацию – дорогое удовольствие. Я слишком верю в человечество и позволить себе этого не могу. Меня такая ненависть разорит.

А. Ничуть. Главное – научиться экономить на эмоциях.

22 января

Недавно я слышал, что у Энтони Троллопа была теория, согласно которой литературному труду можно научить точно так же, как и любому другому. Он и сам пытался вырастить своего сына писателем – а тот стал фермером-овцеводом в Австралии. На днях мисс Теккерей[333] сообщила мне, что они с мужем приучают к занятию литературой свою маленькую дочку, и мне пришло в голову (посещала меня эта мысль и раньше), что про это можно было бы написать небольшой рассказ. Литературная дама (писательница весьма средняя) или же посредственный литератор (кто из них – еще предстоит решить) признается рассказчику, что таковы их планы в отношении малолетнего сына или дочери. Потом, на протяжении нескольких лет, рассказчик встречает родителей и их ребенка в разных странах, воспитание сына в этом направлении идет меж тем полным ходом. Наконец, мальчик вырастает, действительно становится писателем и… сочиняет сатиру на своих родителей и их идеалы.

27 января

Сюжет для рассказа. Генри Ирвинг порывает с сестрами Бейтмен и, чтобы привлечь зрителя, ставит «Гамлета» с Эллен Терри вместо бедной Изабел. Эллен Терри играет с невероятным éclat[334], и спектакль имеет огромный успех[335]; Изабел же благополучно забыта. Вообразим далее, что Эллен Терри внезапно заболевает и Ирвингу некем ее заменить. Он вспоминает про Изабел Б., всеми позабытую, разобиженную, ущемленную триумфом соперницы. Предположим, что после короткой борьбы со своей уязвленной гордостью она все же соглашается на предложение Ирвинга: приносит в жертву свою обиду, унижается и берется за роль, в которой Эллен Т. ее затмила. Жертва поистине героическая, ибо на алтарь кладется самое дорогое, что есть у женщины, – тщеславие. Объяснить, что за этим поступком кроется. Она втайне влюблена в великого актера. Все вышесказанное ничего не стоит поменять, однако основная канва остается: жертва, на которую идет женщина, и чем эта жертва вызвана.

Рассказ в письмах[336], которые пишут мать и дочь и в которых одна и та же ситуация воспринимается ими совершенно по-разному. Мать и дочь очень между собой близки, их отношения ни разу ничем не омрачались. И та и другая – особы нежные, утонченные, обе при этом проницательны и решительны и к тому же честны и добросовестны. Дочь безумно влюблена в молодого человека, который, в свою очередь, влюблен в нее, однако объяснения до сих пор не произошло. Наконец молодой человек сообщает о своих чувствах матери девушки и просит ее руки. Мать не считает молодого человека завидной партией, своего согласия на брак не дает и убеждает его, а заодно и себя, что дочь его не любит. Он заявляет, что это не так, что она его любит, что он это чувствует, знает. Мать, однако, настаивает, что свою дочь она знает лучше него, что она слишком хорошо ее изучила и что сердце девушки совершенно свободно. Молодой человек пишет своей возлюбленной трижды, однако мать его письма перехватывает. Дочь же, ни о чем не подозревая, хранит свою любовь в тайне и – из гордости и скромности – делает вид, что ничего с ней не происходит, отчего мать лишний раз убеждается в своей правоте. Отношения между матерью и дочерью: обе о происходящем ни слова, при этом любят друг друга по-прежнему. Сделать упор на поведении дочери: не хочет причинять матери боль.

21 февраля

Кто-то из действующих лиц рассказа говорит: «О да, Соединенные Штаты – страна без монарха, без судов, без аристократии, без армии, без Церкви и священнослужителей, без дипломатической службы. Страна без живописного крестьянства, без дворцов, замков и усадеб, без руин, без литературы, без романов, без Оксфорда и Кембриджа. Без соборов или увитых плющом церквей, без обнесенных решеткой сельских коттеджей и деревенских пивных, без политического общества, без спорта, без сельских сквайров и лисьей охоты, без Эпсома и Аскота, без Итона и Рагби…»[337]

16 марта

Американка в Лондоне: молодая, хорошенькая, обаятельная. Не глупа, самолюбива, знает себе цену, изо всех сил стремится попасть в общество, чему мешает заурядный, вульгарный, невыносимый муж. Борется – взывает к американскому пастору и т. д.

1881

17 января

Вчера узнал про эпизод из жизни мадам де Севинье[338]; может послужить основой для рассказа. Миссис Ритчи (Теккерей), написавшая о ней небольшую книжку, рассказывает о том, как недостойно повела себя мадам де Севинье, встав на сторону своей дочери против бедной demoiselle de Grignan[339], которую заставили уйти в монастырь из-за того, что ее отец растратил все ее имущество и не пожелал держать за это ответ. (Не помню, как будто это был все же не отец, а отчим.) Получается любопытный сюжет; к сожалению, здесь никак не обойтись без монастыря – темы довольно избитой. Опекуну молодой девушки (он может быть ее дальним родственником) поручено осуществлять надзор над ее имуществом, однако он его растрачивает. Когда девушка достигает совершеннолетия и вступает в права наследства, он отказывается дать ей отчет в том, куда делись ее деньги, и решает упечь ее в монастырь, чтобы от нее избавиться и чтобы она не подняла шума. К его удивлению (у него есть все основания полагать, что девушка, несмотря на юный возраст, подозревает его в вероломстве), она соглашается со всей присущей ей кротостью, с какой-то грустью и прелестью, которые его трогают. Из-за отсутствия всякой обиды с ее стороны, готовности его простить он испытывает столь сильное душевное потрясение, что осознает свою вину и в конечном счете в нее влюбляется. Влюбившись же, пытается отговорить от ухода в монастырь, умоляет, заклинает этого не делать. Она, однако, стоит на своем и с той же растрогавшей его печальной прелестью навсегда от него отворачивается. И тут только он узнает, что любила его и она, отчего простила то зло, которое он ей причинил. В то же время его бесчестный поступок заставил ее устыдиться своей страсти, которую она хоронит за монастырской стеной.

1884

19 июня

На днях миссис X. Уорд[340] поделилась со мной идеей рассказа. Небезынтересно – с точки зрения психологии актера.

Юная актриса становится объектом резкой критики со стороны обратившего на нее внимание молодого человека; он любит театр (но профессиональным критиком быть не должен) и в конце концов, хотя как актриса она его не устраивает, в нее влюбляется. Ему кажется, что из нее может что-то получиться, хотя и не вполне понятно, что именно; он над ней «работает», дарит ей идеи и т. д. Наконец (она амбициозна, но прогрессирует медленно) актриса начинает прислушиваться к его советам, «растет» и становится знаменитостью. Теперь уже он смотрит на нее снизу верх и не устает удивляться ее метаморфозе. Для нее же он попросту перестает существовать. Интерес, повторяю, в изучении nature d’actrice[341], существа весьма причудливого и трудно воспроизводимого. Эту актрису я представляю себе очень незрелой и т. д. Она является подтверждением теории миссис Кембл[342], согласно которой драматический дар – вещь в себе, он не предполагает общего развития, значительного ума и пр. Крепкие корни, личные качества, тщеславие и пр. этой девушки; ее артистическая сущность, ум очень живой, но чисто интуитивный. Невежественна, неграмотна. Рашель[343].

9 июля

Про леди Эшбертон мне на днях рассказали, что однажды она пригласила одну юную особу погостить у себя в Шотландии, заверив мать девушки, что будет идеальной дуэньей и глаз с нее не спустит. На этих условиях девушку отпустили – одну. Она приезжает и обнаруживает, что леди Э., позабыв про свое приглашение, накануне уехала кататься на яхте. Железная дорога далеко, и у девушки нет иного выхода, кроме как остаться, тем более что хозяйка дома должна вернуться уже через пару дней. Она остается, а на следующий день приезжает молодой человек – точно так же приглашенный и точно так же забытый. Beau jeune homme[344] и девушка остаются один на один – ситуация, из которой кое-что можно извлечь. Возможны разные варианты: они вступают в переписку, и к их письмам прибавляются письма, адресованные молодым людям хозяйкой дома, когда та, катаясь на яхте, про них вспоминает. Молодой человек смущен – но хочет остаться и пр. Девушка боится, что он останется, но в душе на это надеется. Интрига, прямо скажем, довольно избитая, но что-то в ней, быть может, и есть.

9 июля

Эта идея пришла мне в голову, когда я читал книгу сэра Лепела Гриффина про Америку[345]. Капризный, надменный англичанин, консерватор, умен, ведет замкнутый образ жизни, ненавидит Соединенные Штаты, считает их вызовом Англии, ее funeste[346], страной, социально обреченной. Он влюбляется в американскую девушку, а она – в него; сближение, само собой разумеется, должно быть естественным – насколько это возможно. Сообщает ей со всей прямотой, что ее страну он ненавидит так же сильно, как любит ее. И умоляет выйти за него замуж. Она, эта настоящая маленькая американка, – истинная патриотка и к родине относится с глубоким чувством. Но англичанина она любит и, хотя поначалу из патриотических соображений упорствует, в конце концов уступает и за него выходит. У нее должен быть близкий родственник – скажем, брат, – который настроен проамерикански, ведет себя в обществе как убежденный anglophobiste[347] и к которому она очень привязана. Брат не доволен ее браком, умоляет развестись и т. д. Они с англичанином на дух не переносят друг друга. После женитьбы англичанин вынужден гораздо чаще иметь дело с американцами, отчего его враждебность к Соединенным Штатам возрастает еще больше. Душевное состояние жены: угнетена, впадает в меланхолию, угрызается и стыдится, оттого что вышла замуж за врага своей страны. Кончает с собой? Сложность выбора. Смирится? Но ведь тогда придется порвать с братом и т. д. Разумеется, дух интернационализма может показаться утрированным, избитым. Это соображение в каком-то смысле подрывает всю идею; но оно слабо, несущественно. Если замысел нравится автору – этого вполне достаточно.

6 августа

Крайне угнетен и подавлен, оттого что забросил роман, то бишь его первые главы, которые при посредстве Осгуда я договорился напечатать в «Сенчури»[348]. Сегодня потрачу 36 часов на дорогу в Уоддсдон, а 9-го отправлюсь с визитом к Рэмисам. Все это давние светские обязательства, которые выполняю à contre coeur[349]; куда с большим удовольствием сидел бы сейчас за столом и водил пером по бумаге. Но уж лучше побыстрей скинуть с себя все это; зато какое дивное облегчение наступит 11-го, по возвращении от Рэмисов, когда у меня останется на весь этот проклятый светский сезон только одно приглашение – в воскресенье 16-го поеду в Бассет, и впереди ничего, кроме долгожданного, ничем не заполненного рабочего времени. Тогда-то ко мне вновь вернутся душа, способности, воображение, тогда-то я вновь испытаю чувство, что жить стоит, и буду (уверен) приемлемо спокоен и счастлив. Могучая воля – вот что самое главное! Союз воли, цели, веры. Ждать, когда нельзя не ждать, и действовать, когда можно действовать!

10 августа

На этом этапе совершенно необходимо уяснить для себя дальнейшее развитие «Княгини Казамассима»[350]. Никогда еще не приходилось мне работать над романом, который я не только начал писать, но даже отослал в журнал и при этом в нем оставалось бы столько непрописанного. Объясняется это отчасти – по большей части – тем, что до самого последнего времени я был ужасно занят злосчастными «Бостонцами», родившимися под несчастливой звездой[351]. Сама по себе идея «Княгини» великолепна, и, если бы мне удалось отдаться книге в полной мере, вложить в нее душу, поверить в нее, – форма не уступила бы содержанию, ему бы соответствовала. Пока же я еще не нащупал главного, у меня переизбыток действующих лиц, но если набраться терпения и все как следует продумать, герои займут причитающиеся им места. Ах, искусство, искусство, что может сравниться с тобой по сложности и в то же время что более утешает и вдохновляет, чем ты! Без тебя мир был бы для меня выжженной пустыней. Чтобы закончить «Княгиню», мне понадобится еще много месяцев тяжелой, напряженной работы, но ведь и радостей она мне доставит столько, что грех жаловаться. <…>

22 августа

Выписки из живой речи:

«…подноготную – захочешь, не скроешь!»

Мясник о своем постоянном покупателе: «Отрубит – не поздоровится…» «Нынче он здесь, а завтра еще где-нибудь – так и живем».

22 августа

В искусстве, в литературе не добьешься ничего стоящего, если у тебя нет общих соображений. Если же таковые имеются, если знаешь, что писать и как, подначки и пошлости (оскорбительные рецензии в газетах) – это последнее, о чем стоит беспокоиться.

1887

12 января, Флоренция

Гамильтон (брат В. Л.)[352] рассказал мне интересную историю про капитана Эдварда Силсби – бостонского искусствоведа и страстного почитателя Шелли, а вернее – про его забавное приключение. Мисс Клермонт, ci-devant[353] любовница Байрона (мать Аллегры), дама весьма почтенного возраста, лет восьмидесяти, жила до последнего времени здесь, во Флоренции, вместе со своей племянницей, младшей мисс Клермонт, которой шел шестой десяток. Силсби было известно, что у них хранятся очень ценные бумаги – письма Шелли и Байрона; знал он об этом давно и не первый год вынашивал мысль получить к этим письмам доступ. С этой целью он решает поселиться у тетки и племянницы в надежде, что старуха, ввиду своего преклонного возраста и слабого здоровья, умрет до его отъезда, и тогда у него появится возможность завладеть письмами, с которыми она не расстается ни на минуту. Силсби воплотил свой план в жизнь и все ce passerent[354] именно так, как он задумал. Тетка действительно умирает, и он обхаживает пятидесятилетнюю племянницу, излагает ей свою просьбу, на что старая дева отвечает: «Я отдам вам все письма, но при условии, что вы на мне женитесь». По словам Гамильтона, Силсби court encore[355]. Из всего этого может получиться любопытный сюжет: две увядшие, нелепые, бедные, всеми забытые, пережившие свое время старые англичанки живут на задворках чужого города, храня как зеницу ока знаменитые письма, которые couve[356] фанатично преданный Шелли американец. Финал вовсе не обязательно должен совпасть с печальной судьбой, постигшей бедного Силсби, – интересна скорее ситуация в целом, меня она очень занимает.[357] Интересна тем, какую цену нужно заплатить, чтобы старуха или ее наследница расстались с бумагами. Его колебания, его борьба – ведь он и в самом деле готов был отдать за эти письма почти все. Во Флоренции я встретился с графиней Гамба; ее муж – племянник Гвиччиоли[358]. Вышеописанную историю Г. рассказал мне à propos[359], что у них хранится много писем Байрона, они их никому не показывают и не дают публиковать. Однажды графиня даже рассердилась на Г. – тот попытался внушить ей, что ее долг – в особенности перед английской читающей публикой – эти письма, по крайней мере, предъявить. Elle se fiche bien[360] на «английскую читающую публику». Она утверждает, что письма, написанные Гвиччиоли на итальянском языке, дискредитируют Байрона; Г. же она под большим секретом сообщила, что одно из них сожгла.

1888

5 января

Вчера вечером, когда я разговаривал с Теодором Чайлдом[361] о воздействии женитьбы на художника, литератора, у меня родилась еще одна идея. Чайлд привел несколько случаев, свидетелем которых он был в Париже: женитьба всякий раз фатально сказывалась на качестве произведения, оттого что, вступив в брак, художнику приходилось слишком много трудиться, зарабатывать на жизнь, заботиться о своем реноме и т. д. В ответ я упомянул несколько случаев, известных мне. В качестве примера Чайлд заговорил о Доде, о «Trente ans de Paris»[362]. «He женись он, никогда бы такого не написал». Вот мне и пришло в голову изобразить крах пожилого художника или писателя, который, женившись, сочиняет что попало и как попало; его отношение к своему младшему confrère[363], которого подстерегает та же участь и которого он пытается спасти: вмешивается в его личную жизнь, разводит супругов, губит жену, сеет между супругами рознь.

Воскресенье, 11 марта

Вот сижу; не терпится поскорей взяться за дело, желание одно: сосредоточиться, втянуться… Идей, амбиций, способностей – всего в достатке, так мне кажется. Иногда, впрочем, разочарования поглощают все остальное; отсрочки, заминки, eparpillement[364] и т. д. Но – смелее, смелее, и вперед, вперед. Если уж обобщать, то только это. Сделать предстоит немыслимо много, и, скажу без ложной скромности, какая-то часть из задуманного сделана будет. Но для этого потребуется мужество…

1889

2 февраля 1889, Девир-Гарденз

Последнее время никак не могу сесть за длинный роман для журнала «Атлантик». Просто напасть какая-то! Должен заняться им, не откладывая ни дня. С осени, когда я последний раз за него брался, мне пришлось написать четыре статьи[365] (соглашаться было, прямо скажем, глупо, да и незачем), и посетившее меня озарение угасло. А ведь было же оно, и какое! Теперь надо изо всех сил постараться, чтобы оно ко мне вернулось. И оно вернется, было бы хоть немного attention suivie[366]. Главное – держать себя в руках, не волноваться и не нервничать, и самое главное – думать, пусть хоть немного, не больше обычного! А еще – вновь вжиться в заданные условия. Озарение, дай-то бог, придет, надо только дать ему хоть какой-то шанс. Ведь оно здесь, оно живо, оно ждет; картина вновь заиграет красками, стоит мне обратить на нее свой взор. На этот раз сюжет, мне кажется, и впрямь хорош – разве что пока слишком размыт. Я взялся рассказывать и описывать – с учетом собранного материала – чересчур подробно, так как боялся, что история получится худосочной. Из страха написать мало написал много. Это, впрочем, ошибка простительная – как выйти из положения, знаю. Когда возьмусь дописывать, стремиться буду к двум вещам – разнообразию и краткости; к быстрому развертыванию событий. Разумеется, я, как всегда, в первой главе был излишне многословен, увлекся описательностью, иллюстративностью. Но этот недостаток можно устранить, стоит мне только захотеть; стоит только заставить себя быть кратким и собранным. Если же этого не добиться, все сцены рассыплются, собрать их в единое целое не удастся. Этот роман я должен писать так, словно это не роман, а рассказ – другого выхода нет. Мне есть что рассказать, но в подробности вдаваться не следует, их достаточно лишь коснуться – каждой на свой лад. À la Maupassant[367] – вот каким должен быть мой постоянный девиз. <…>

19 мая, воскресенье

Вчера – очень интересная встреча с Тэном на обеде, который давал в ресторане «Бристоль» Жюссеран[368]. Присутствовали: г-н и г-жа Тэн, их дочь, доктор Джессоп – славный человек, священник, приятель Жюссерана, а также Джордж Дюморье[369] и я. Впечатление Тэн производит на редкость приятное; в нем куда больше bonhomie[370], мягкости и тепла, чем можно было бы ожидать от автора сочинений, отличающихся изысканным, строгим стилем, интеллектом и логикой. Очаровательный собеседник; французы, в чем я лишний раз убедился, искусством беседы превзошли всех. Он слегка косит и тем не менее собой хорош: красивая голова, загорелый, статный, сильный, правильные черты лица – тонкие и в то же время по-мужски суровые. Говорил о многом – и обо всем хорошо; про Англию – дружески и со знанием дела, с большим знанием дела. Особо надо отметить, как высоко он ставит Тургенева, его глубину, многообразие, стиль, незаметные, в совершенстве выписанные детали, которые сохранятся в литературе благодаря своей законченности, непредвзятости и т. д. Тургенева он очень ценит – как стилиста даже больше, чем я. То, как он говорил о Тургеневе, дало мне очень многое – оживило, освежило, укрепило, я бы даже сказал, возвысило мое желание, которое последнее время преследует меня как никогда раньше. Желание, чтобы то скромное литературное наследие, какое я, может статься, по себе оставлю, состояло из большого числа безукоризненно выполненных мелочей, новелл и историй, показывающих жизнь во всем ее многообразии; жизнь, которую я вижу, знаю и чувствую; всю глубину и непознаваемость жизни Лондона, искусства, всего вообще. И чтобы мелочи эти были тонкими, необычными, запоминающимися и, как знать, быть может, – общепризнанными.

Тэн очень точно подметил, что Тургенев безукоризненно точно отрезал пуповину, соединявшую рассказ с самим собой.

1890

6 февраля

Вчера отправил второй акт «Калифорнийца»[371] Е. Комптону. Быть может, лучшая формула для создания драматического произведения, telle qu’il nous faut en faire[372] в наши дни, выглядит так: действие, которое никогда не превращается в диалог, и диалог, который всегда является действием.

Валломброза[373], 27 июля

Сюжет для небольшого рассказа. Молодой человек или молодая женщина в далеком городе на Западе, в Колорадо или в Калифорнии, окружает себя европейской «атмосферой» с помощью французских и английских книг, читает Мопассана, «Revue des deux Mondes», Анатоля Франса, Бурже, Леметра и пр. В результате он целиком в эту атмосферу погружается, живет в своем замкнутом мирке литературных ассоциаций, вне жизни. Его посещает рассказчик, он бывал в Европе и знает людей (предположим, рассказчик – современный художник-импрессионист); все эти прекраснодушные фантазии вступают в противоречие с кричащим западным уродством, газетчиками, вульгарностью и демократией. Должна тут быть и литературная дама из Новой Англии, «чистая и утонченная», худая и пылкая. Набросок, картина, взгляд – à la Maupassant. Суть рассказа в том, что, даже когда появляется возможность переплыть океан и воочию увидеть европейскую реальность, поехать в Париж и узнать хоть что-то о жизни, известной лишь по романам, – герой не двигается с места, никуда не едет. Он заворожен тем, что знает из литературы, тем, что ему известно давно и лучше всех. Сама по себе идея не так уж и хороша, но ее можно заострить. Главное тут – сама ситуация, то, что за ней кроется.

1891

13 июля, отель «Марин», Кингстаун, Ирландия

Надо приложить все силы, чтобы с успехом, с триумфом написать очень много очень коротких вещей. Последнее время с полдюжины таких набросков уже написаны, но, чтобы войти во вкус, потребуются время и сноровка. Прежде я никогда не пытался ставить себе такую задачу; впрочем, предельная краткость – необходимое условие для создания лишь некоторых произведений, остальные могут быть одни короче, другие длиннее. Не стану вновь пускаться в объяснения, чем я при этом руководствуюсь; достаточно будет сказать, что причины, меня к тому побудившие, более чем серьезны и убедительны. Если я и в самом деле хочу развязать себе руки, чтобы всерьез писать для театра, ни в коем случае нельзя связывать себя обещаниями сочинять романы. И это лишь одна из многих причин; довольно, впрочем, будет и ее, ведь задача, которую я перед собой ставлю, – творческая. Под творческой задачей я понимаю par excellence[374] соображение о том, что если писать короткие вещи, получаешь возможность касаться многих тем, сюжетов, держать в руках многообразные нити жизни…

Все это давно продумано, прояснено, переварено и вылилось в глубокое и чистое вдохновение. В результате подобных раздумий я пришел к выводу, что необходимо только одно – дать себе волю! Это я твержу всю жизнь, то же самое я говорил себе в далекие дни бурной и страстной юности. А меж тем так ведь себе волю полностью и не дал. Насущность этой воли я ощущаю почти физически, она давит на меня, преследует, мне начинает казаться, что в ней – мое спасение, мое будущее (если оно мне суждено). Ведь я владею всем необходимым, я полон сил – нужно лишь использовать эти силы, настаивать на своем, упорствовать, делать больше, много больше, чем уже сделано. А для этого поверить в себя sur la fin[375], коснуться, насколько это возможно, самых разнообразных сторон жизни, добиться глубокого, мощного, чистого звучания. Ведь жизнь в моем-то возрасте, при моей художественной отзывчивости – у меня, так сказать, в кармане. А потому – вперед, мой мальчик, вперед и ни шагу назад, тебя поджидает долгая и счастливая золотая осень. Берись за все, делай все, преображай все – будь творцом, будь знаменит, сражайся до последнего. Тебя подстерегают сомнения и разочарования, но ведь они всего лишь многочисленные и неотвратимые отклонения от наших идеалов. Передо мной поле, которое мне предстоит вспахать; оно засажено цветами, которые мне предстоит сорвать. Но – довольно общих слов, они носятся в воздухе, ими полнится творческая и даже частная жизнь. Вникай в частности. Мне нужно лишь жить и трудиться, смотреть и чувствовать, собирать и наблюдать. Подрамник под рукой – остается только вставить в него портрет. Пиши же их, эти портреты, пиши и впредь, не останавливаясь.

22 октября, Девир-Гарденз, 34

Вчера закончил нелегко давшуюся мне статью про Д. Р. Л. для январского номера «Атлантика»[376] и должен сразу же садиться за рассказ, обещанный Кинлоку-Куку[377]. Понемногу прихожу в себя от deboires[378] после спектакля Эдварда Комптона[379] по моему «Американцу». Не стану возвращаться здесь к этому печальному эпизоду, которого я еще не пережил и который, чувствую, еще скажется на моей будущей жизни. Жить же я буду ради нескольких вещей и прежде всего ради того, чтобы, в соответствии со своей давней, твердой и непоколебимой решимостью, добиться в театре прочного, почетного (если в театре есть хоть что-то почетное) и безусловного успеха. Пока же, дабы зализать полученные раны, утешиться и обрести неприкосновенное прибежище от всех этих пошлостей и страданий, я скрылся от мира в этой тихой, благословенной обители в благородном стремлении отдаться целительному и всепобеждающему творческому порыву. Возвращаюсь к творчеству наделенный бесценными опытом и мудростью, необходимым материалом, а также решимостью и возросшими способностями. Мерзости, с которыми я столкнулся, ныне воспринимаются мною как благодеяние – теперь-то я понимаю, что не мог, не должен был пытаться их избежать. Ах, этот ужасный закон художника – закон плодоношения, оплодотворения. Закон, в соответствии с которым художник из всего извлекает истину; закон, иными словами, приятия всякого опыта, всякого страдания, всякой жизни, любых возможностей, ощущений и истолкований. Держаться за все это, стремиться к совершенству, ко всему полноценному и самому лучшему; неустанно идти на свой собственный свет, идти терпеливо, мужественно, последовательно; жить в стремлении к идеалу, оправдывать свое существование – это и только это тот единственный урок, какой я вынес из жизни. Слова эти слабы и туманны, зато опыт и цели сродни золотому слитку или алмазу. Разочарования и упущения становятся утешением, достоинством, радостью жизни – угнетенное состояние испытывает лишь тот, кто лишен светоносного рая – рая искусства. Стоит мне опять войти в сей райский чертог, переступить через обожаемый порог, вступить под его высокие своды, в небесные сады – и царство истины вновь откроется мне, передо мной вновь предстанут его необъятные просторы. Воздух жизни наполняет мои легкие, свет победы озаряет все вокруг, и я верю, я вижу, я творю.

23 октября, Девир-Гарденз

Жить в мире созидания, проникнуть в него и остаться в нем, посещать его, обитать в этом мире, думать сосредоточенно и плодотворно, вызывать вдохновение глубоким, внимательным и неустанным созерцанием – вот то, что единственно необходимо. Я же – увы, слишком часто – пренебрегаю всем этим от лени, от рассеянности, от невнимания, а еще от странного страха дать себе волю. Если я справлюсь с этой робостью, мир – мой.

1892

5 февраля

С точки зрения темы, предмета изображения, пьеса и рассказ – одно. Форма у них, безусловно, разная, но подход один и тот же, то же отношение к миру. Вдумчивый, внимательный, целенаправленный, постоянный поиск будет той прочной сетью, которой ловится и тот и другой жанр.

16 марта

Рассказ о слуге, которого заподозрили в чем-то дурном, в том, в чем обычно подозревается в Лондоне прислуга: в чтении писем, дневников, в подглядывании, слежке. Ни в чем не повинный, не способный ни на что дурное слуга обвиняется в грешках, совершенных, как выясняется, его хозяином или хозяйкой[380].

27 декабря

Сказано в защиту молодого человека, которого обвиняют в эгоизме: «Он не себя любит – он любит свою молодость», или: «Это не себя, а свою молодость он любит. Его вины тут нет!» «Самое красивое слово в языке? – Молодость!»

1893

7 мая, отель «Националь», Люцерн

Язык театра, неотразимая драматургическая форма волнуют меня уже очень давно, однако у меня выдалось несколько свободных дней (не стану вдаваться в подробности, отчего так получилось, об этом обстоятельно говорится в другом месте), и мне бы хотелось обмакнуть перо в другие чернила – в священную влагу, что зовется прозой. В минуты горьких разочарований, тягот устрашающей театральной профессии более всего утешает мысль о том, что литература терпеливо ждет меня у дверей, и стоит мне только отодвинуть засов, как войдет изящная литературная форма, которая, что там ни говори, мне больше всего по душе и порывать с которой я вовсе не собираюсь. Я впустил ее, и опять потянулись счастливые часы, переживаю их вновь, кладу еще один камень в основу скромного литературного памятника, который дано мне было воздвигнуть. Размер прозаической вещи значения не имеет – нужно возделывать свой собственный сад. Писать много, писать безукоризненно – вот отдохновение, вот прибежище. Какая-то рукопись всегда должна быть, так сказать, про запас. Пусть хотя бы начало – мало-помалу повествование будет расти. Вот и в этих записях найдется никак не меньше полдюжины набросков. И я не говорю себе: надо их дописать; в этом нет необходимости – так досконально я их знаю, чувствую.

30 августа

Меня преследует желание излечиться от судорожной потуги все сжимать, сокращать до предела. Поневоле задаюсь вопросом, не создаю ли я себе тем самым излишних трудностей. Один Бог знает, как все мы дорожим сегодня краткостью, как высоко ценится сжатость. Но дело ведь не в краткости, а в весомости. Весомость, значимость – в наше время всё. Пытаться втиснуть ее в заранее посчитанное, мизерное число слов – дело зряшное, пустая трата времени. Есть превосходные примеры короткого романа – и прежде всего прелестный «Pierre et Jean»[381]. Октав Фейе[382] с присущим ему изяществом также весьма чувствителен к объему своих книг. Хочу взяться за что-то, что удалось бы написать за три месяца, – размером с «Pierre et Jean». Был бы рад, если б эта вещь и в других отношениях была похожа на роман Мопассана. Великий вопрос предмета изображения окутал меня непроницаемым мраком. Это же самое главное, самое главное. У меня есть в голове две-три вещи, но они насквозь ироничны, а сейчас мне нужна не ирония. Мне хочется написать что-то изысканное – сильное, крупномасштабное, человечески важное, где будут характеры, искренность, страсть; что-то по-настоящему драматическое. Хороши все жанры и темы, лишь бы они не были сверхчеловечны! У меня на уме две вещи, и надо бы здесь сказать о них подробнее. И тут мы возвращаемся к старому-престарому уроку – искусству размышления. Когда я вспоминаю этот урок, все вокруг словно бы освещается, я вновь ощущаю многообразие человеческих типов и ситуаций, вибрацию жизни. Здесь все страсти, все возможные человеческие комбинации. И, о счастье, еще ведь остается время для чтения! Страсть эта, впрочем, слишком сильна, чтобы о ней говорить, она скрыта за тяжкой, жадной тишиной…

1894

23 января

Plus je vais, plus je trouve[383], что единственное утешение, единственное прибежище, окончательное решение насущного вопроса жизни – в постоянной, плодотворной, сокровенной борьбе с конкретной идеей, темой, возможностями ее раскрытия, с выбором места повествования. Это – бальзам, избавление, спасительная надежда. Нет таких усилий для достижения этой цели, что были бы напрасными, нет уверенности, что цель была бы тщетной, что поражение не обернулось бы победой. <…>

17 февраля

Пару ночей назад мне пришла в голову мысль о молодом (судя по всему, молодом) человеке, который хочет признаться в какой-то тайной печали, беде, повинности – но некому.

17 апреля, Венеция, Каса Бьондетти

После стольких проволочек и неудач, сижу, наконец, здесь, в квартире на Гран-канале, в слабой надежде, что удастся опять взяться за работу. Последние шесть недель, две-три из которых перед отъездом из Лондона меня преследовало какое-то загадочное недомогание, были принесены мной в жертву ненасытному Молоху, потрачены на нескончаемые личные и общественные обязательства, на выслушивание чужих откровений о бессчетных злоключениях и невзгодах. Basta[384].

20 апреля

Сегодня утром явилась мне живая, дерзкая, откровенная во всей своей полноте человеческая комедия. Берись же за нее!

21 апреля, Каса Бьондетти

Взялся! Вчера утром немного писал; но тема, пусть она и хороша, почему-то мне не дается – потому, может, и не дается, что хороша. Пока никак не получается нужная мне здесь остраненность. Но – получится, выйдет лучше некуда: здешние тихие, безмятежные утра для того и предназначены. Они для меня – всё! Или они только хотят быть всем, и их еще надо упрашивать? Работа – вот оно, высшее благо! Ohne Hast, ohne Rast[385]. Обдумывай и впитывай! На одно смотри, о другом суди, мысленно возвращайся к третьему! Все это помогает, насыщает, обогащает…

18 ноября

Вот что мне недавно пришло в голову. Люди, между собой близкие, по-разному, порой прямо противоположным образом, реагируют на тяжелые ситуации и дурные поступки, связанные с их домом, семьей и пр. Их отношение к обесчещенному, заблудшему, согрешившему, провинившемуся члену семьи поделит их на два лагеря и составит основной конфликт произведения. Между собой, таким образом, вступят в противоречие как бы два вида гордости. Гордость, в которой человек замыкается, ожесточается, склоняется к тому, чтобы, не вникая в суть происшедшего, устыдить провинившегося, отречься от него, принести его в жертву. И гордость, которая страдает, прячется, отворачивается от мира и, страдая, испытывает чувство общности с провинившимся, не в силах порвать с ним. <…>

1895

23 января, Девир-Гарденз

Опять берусь за свое старое, испытанное перо, перо всех моих незабываемых усилий и духовных борений[386]. Себе сегодня мне сказать больше нечего. Передо мной по-прежнему большое будущее. Высокое и полноценное. Именно теперь смогу создать я труд всей своей жизни. И создам… Нужно только научиться без страха противостоять трудностям… Но все это невыразимо – слишком глубоко и сокровенно для слов. Пусть же эти мысли останутся под священной пеленой молчания…

14 февраля, Девир-Гарденз

В голове у меня, слава Богу, полно образов. Их, впрочем, никогда не бывает достаточно. Дай же, наконец, себе волю – отдайся всему тому, к чему ты все эти годы (столь героически, мне кажется) стремился, чего с таким нетерпением ждал – к увеличению количественного потенциала творческого акта. Ты молился, надеялся, что научишься работать больше. И вот теперь, ближе к концу, умение это в определенном смысле пришло. Это все, о чем я прошу. Ни о чем больше. И склоняюсь перед судьбой в покорности и благодарности. На этот раз – в благодарности. Но чтобы благодарность была реальной и соразмерной, она должна найти свое выражение в действиях – значительных и последовательных. В грандиозном и блестящем творческом порыве. Basta…

15 июля, Девир-Гарденз

Вдали маячат неясные очертания зловещей толпы, миллионов американцев. Они словно набегающие волны – варвары Римской империи.

8 сентября, отель «Осборн», Торки

Я нахожусь перед необходимостью писать несколько вещей одновременно; многое обещано и брошено[387]. Хватит рассуждать, пора браться за дело. Кстати, и на подобные замечания тратить время очень глупо! Ведь чувства, которые я испытываю по этому поводу, куда глубже, чем слова, которыми их выражаю!

Сейчас приходится возвращаться к одному из небольших рассказов, я обещал их в «Атлантик». Вопрос этот для меня, увы, не нов и сопряжен с малоприятными обстоятельствами. Под малоприятными обстоятельствами я разумею бесполезный труд, на который я себя обрекаю, пытаясь сочинить короткий (по-настоящему короткий) рассказ. Я завершаю «Красивый дом», но вместо заказанных мне Скаддером[388] 10 000 слов получилось, как я ни старался, без малого 30 000, вследствие чего я остался с произведением, которое ему не нужно. Мне же придется теперь пристраивать его на условиях для меня унизительных и – в лучшем случае – невыгодных. Ах, не стану здесь искать корни моего злосчастного многословия – поисками этих корней я уже сыт по горло! Достаточно будет дать себе ответ на простой вопрос: «Могу я или нет написать вещь объемом в 10 000 слов?» Ответить на этот вопрос отрицательно я определенно не готов. Все дело, боюсь, не в том, что краткость мне не дается, а в том, что иду я по ложному пути. Все дело в том, что малая тема представляется мне мелкой. Я не снисхожу до простых вещей. Я почти всегда берусь за тему, требующую развития, и гибну под ее хитросплетениями, ибо ничто не притягивает меня так сильно, не доставляет такой радости, как сюжетные хитросплетения. Я слишком боюсь всего банального, а бояться тут нечего – опасность невелика. Я должен постараться написать вещь, не превышающую 10 000 слов, – искусство это пойдет мне только на пользу. А для этого – ограничить предмет изображения, иными словами, описывать всего один эпизод, одно событие. К произведениям «одноплановым», «однособытийным» относятся «Истинные аристократы», «Средний возраст», «Бруксмит», даже «Частная жизнь» и «Оуэн Уингрейв». В основе же остальных лежат идеи, требующие сюжетного развития. Cherchons, piochons, patientons – tenons-nous-en[389] над произведениями противоположного типа. Постарайся браться только и исключительно за то, что представляет собой ОДНО ЦЕЛОЕ, что не выходит за рамки своего начала и своего конца…

15 октября, отель «Осборн», Торки

Мой небольшой рассказ (речь идет о «Красивом доме») растет у меня на глазах; получится не меньше 30 000 слов. И хотя его размеры, ввиду незначительности темы, не могут меня не настораживать, рассказ, думаю, выйдет недурен…

21 декабря, Девир-Гарденз, 34

<…> Мой мятущийся ум в полной мере ощущает глубокий смысл краткости. Материал для малых вещей, которые строятся на наблюдательности, размышлении и фантазии, встречается на каждом шагу. Одно можно сказать с уверенностью: чем больше мне будет хотеться писать малые вещи, тем больше их у меня будет. И пусть они попадают ко мне прямо из жизни, которую я в себя впитываю. Они придут, обязательно придут; уже приходят, пришли. Есть иллюстрации, примеры, образы, типы, выражения – только подставляй руки, только успевай собирать! A l’oeuvre, mon bon, а 1’oeuvre – roide![390] <…>

Давай-ка я сяду и в эти последние часы обольстительного утра набросаю три-четыре вещи, три-четыре идеи, которые можно будет использовать в рассказе длиной 5000 слов, что составляет 50 моих рукописных страниц. Суть этих набросков в том, что в них описывается – кратко, живо, четко – всего одно событие. <…>

Меня заинтересовала статья одного француза в «Двухнедельном обозрении», где говорится о том, как воспринимается флирт Française и Anglaise[391]. Первая считает, что, если мужчина и в самом деле ею увлекся, она обязана – в качестве компенсации – продолжить с ним отношения; вторая же постарается «дать задний ход». И та и другая понимают, что «это серьезно», но выводы делают прямо противоположные. Мне в моих скромных целях мысль эта подходит как нельзя лучше. Как ее использовать? В переписке, где они будут обмениваться монологами, отражающими фактическую сторону дела? Или как-нибудь еще? Свести вместе двух мужчин? Или двух женщин? Закон такого рода историй требует одного – непременного, безжалостного упрощения. Посмотрим, что получится, – тема, во всяком случае, уже есть. Краткости я здесь, безусловно, не добьюсь, разве что пойду на чудовищные сокращения; подобные усилия, обычно достойные всяческой похвалы, в данном случае могут лишь испортить дело. Не будет ли выходом, моим окольным путем, рассказ от третьего лица, от моего привычного стороннего наблюдателя, «всезнайки», человека, являющегося конфидентом либо обеих женщин, либо обоих мужчин? Остановлюсь, пожалуй, на двух женщинах. Это обеспечит мне наблюдательность, конфиденциальность, рассудительность, остроумные, язвительные истории какой-нибудь умной, ядовитой пожилой женщины, которая была знакома с обеими и на глазах у которой произошла вся эта история. Так вот…

Безнравственная знатная дама предположила, что ее служанка за ней шпионит, читает ее письма, «наслышана» о ее делах, «как и все служанки на свете». Служанка же наивна, честна. Она теряет место – выставлена за дверь, ибо когда ее хозяйка себя окончательно скомпрометировала, она не может сразу ей помочь, спасти ее. Ведь тогда бы ей пришлось повести себя так, будто она все заранее знала – знать же она могла, только если бы и в самом деле подслушивала и подглядывала.

Рецензентка изводит своего знакомого писателя, пишет на его романы оскорбительные рецензии, а все потому, что нестерпимо его любит. Издателю это становится известно – рассказ может так и называться: «История издателя»[392]. Центральное место рассказа – вопрос: как ее остановить? «Напишите про нее что-то хорошее и дайте ей знать, что автор этой рецензии – вы». – «Но все, что она пишет, вызывает у меня отвращение». – «И все же попробуйте что-нибудь навалять». Романист пишет – никакого результата. В этом замысле что-то, пожалуй, есть (впрочем, что-то крайне незначительное – даже для рассказа в 5000 слов), но действие уводит куда-то не туда. Оставим это до того времени, пока идея окончательно не прояснится. <…>

1896

21 декабря. Девир-Гарденз, 34

Наконец-то, в кои-то веки, я уяснил себе, что сценический метод для меня – высшая ценность, главная цель, мое единственное спасение. Действие становится для меня все важнее и важнее, это то, что – для меня, по крайней мере, – создает L’OEUVRE[393], а L’OEUVRE в том, чем я занимаюсь, – больше Бога. Так вот, при моей страсти к действию, к композиции сценическая форма – это то единственное, чему я могу довериться. ОКОНЧАТЕЛЬНО И НАВСЕГДА мне это стало ясно пару дней назад, когда я читал (в гранках) несравненного «Йуна Габриэля»[394]. Теперь, должен откровенно признаться, с помощью сего великолепного подспорья я смогу наконец выбраться из беспросветной чащи нескончаемой малютки Мейзи[395], а ведь мне еще предстоит написать не меньше 10 000 слов. Если я пойду этим путем, и никаким другим, если идти буду решительно и победоносно – слова мне подчинятся.

1898

8 мая, Девир-Гарденз

L’honnête femme n’a pas de roman[396] – прекрасная «литературная» (?) тема для небольшой вещи. Вывод: если женщина заводит роман, она не честна; если не заводит – не женщина.

1899

22 января. Лэм-хаус[397]

Джордж Александер попросил меня дать ему и мисс Дэвис[398] мою пьесу «Дело с концом», и я высказал ему все свои сомнения и возражения. При этом написал, что сочиню для него свежую одноактную пьесу. Как все же странно, что возобновление отношений с этим пошлым театром опять волнует, трогает меня. Нет, не с театром, таким же ненавистным, как и раньше, а с ДРАМОЙ, с божественной, ни с чем не сравнимой художественной формой, от которой начинает учащенно биться слабый пульс и на глаза наворачиваются прежние слезы. Ее дыхание вновь навевает мысли грустные и одновременно забавные. Серое, ветреное, пустынное воскресенье в Райе, почти никогда не прекращающийся зимой ураганный ветер. Он гудит в старых трубах, стонет за старыми стенами. Я же сижу себе в маленьком теплом белом кабинете, и многое, многое возвращается ко мне. В Лондоне я пробыл три недели, сюда вернулся двадцатого, и меня, как встарь, подмывает поскорей сесть за работу. Да, неудержимо тянет писать – волнение свыше охватывает меня с новой силой. Все дело, как видно, в этой записке от Александера. В том, что он добивается меня, хочет от меня чего-то. Ах, одноактная пьеса! Ах, рассказ! По сути, один и тот же трюк! Кстати, о рассказе. Вчера вечером в Лондоне Эдмунд Г.[399] подал мне неплохую идею. Эту историю ему рассказала какая-то женщина, ставшая свидетельницей забавного эпизода. Она сидела в вагоне… Надо будет потом записать историю Госса о безутешной, оплакивающей смерть мужа вдове, которая, со слов рассказчицы, ехавшей в том же купе, садится в поезд в сопровождении родственников ее покойного супруга, сотрясается от рыданий, а затем, на следующей же станции, как ни в чем не бывало встречается с красивым джентльменом – тот входит в купе, и она тут же перебирается с ним в другой вагон.

27 января, Лэм-хаус

Вопреки всем сомнениям, коллизиям и тревогам, желание вернуться только к большим (сценическим, созидательным, «архитектурным») эффектам охватывает меня, сводит с ума, внушает мысль, что гораздо осмысленнее в любую минуту вызвать к жизни из глубин духа это сокровенное желание, чем предаваться легковесным литературным упражнениям. Ах, еще раз дать себе волю! Одна мысль об этом утешает и придает сил, кладет божественную руку на мои нервы, благотворно проясняет сомнения. Начни – и все получится. Задумай сильный короткий роман и возвращайся из Европы с готовой рукописью. Мне нужно, прежде чем начать, провести длинную tête-à-tête с самим собой, все досконально с самим собой обговорить. Basta. Сегодня утром у меня была другая работа, и я только что поборол в себе чувство тревожного нетерпения. Меня преследует американская семья, про которую (в связи с «Ллойдом Брайсесом») мне рассказала прошлым летом миссис Камерон[400]. Но ведь тогда получится большая, всеобъемлющая картина, мне же хочется писать действие; сейчас я стремлюсь, жажду изобразить динамичное, конкретное действие, хочу вникнуть в это искусство, овладеть им. Но опять же – basta!

10 февраля, Лэм-хаус

Добрый, старый Мередит на днях (в воскресенье 5-го, в Боксхилле) подал мне отличную идею, которая укладывается в 5000 слов. Одна женщина выходит замуж за мужчину, который почти ничего про нее не знает. Он в нее безумно влюблен, но вот, по чистой случайности, заходит разговор о ее «прошлом». «Что с вами было? Было ли что-то… такое? Что-то, о чем я обязан знать?» – «Дайте мне шесть месяцев, – отвечает она. – Если вы и тогда захотите узнать о моем прошлом, я все вам расскажу, обещаю». Все это Мередит, разумеется, придумал, однако я тут же завязал узелок на память. Появилась тема, но во что она выльется? Вижу разные пути развития этой темы. Мне она представляется отчетливо иронической. Вот как я ее вижу. У всякой женщины есть прошлое, его не может не быть. Ее прошлым интересуется влюбленный в нее мужчина, он сделал ей предложение, и она его предложение приняла. Она, однако, любит не жениха, а совсем другого человека, его давнего знакомого. Жених же настаивает на своем: расскажи мне, мол, все как есть, до свадьбы. «Для меня, – говорит он, – это не будет иметь никакого значения, я не стану тебя упрекать, я просто хочу знать, ты должна мне сказать. Если ты считаешь, что мне все равно, то почему же ты молчишь?» – «Ах, я не могу тебе ничего сказать. Не могу и не буду. Да, я выйду за тебя замуж. Думаю, я тебе подойду. Но ты мне должен доверять. Клянусь, что если по прошествии полугода у тебя по-прежнему будут вопросы…» – «Да, но ведь тогда я уже буду на тебе женат». – «Да, но тогда ты ничего не потеряешь…» – «Если не захочу знать?» – «Да, и даже если захочешь. Раз ты любишь меня теперь…» – «Значит, буду любить и потом, верно? А что если у тебя было что-то плохое? Было и есть до сих пор?» – «Я не знаю, как ты к этому отнесешься. Если захочешь узнать, сделаешь вывод, когда узнаешь. Посмотрим, как ты на это отреагируешь…»

15 февраля

Не забыть про забавный замысел. Причуда молодого человека: он женится на старухе и стареет, старуха же, напротив, молодеет. И шире: брак как перенос черт характера с одного супруга на другого (о каких чертах идет речь, предстоит еще уяснить). Они словно бы производят обмен. Вижу две пары. Одна – замужняя, старая-молодая пара. Наблюдаю за тем, как происходит «обмен» у них, и тем самым проясняются отношения у второй незамужней пары (неразговорчивы, сдержанны, погружены в себя).

16 мая, Рим, «Hotel d’Europe»

Забавные истории:

Трус – Смелый. Человек, который по чистой случайности совершил в прошлом мужественный поступок. Знает, что во второй раз он на него не способен и живет в ужасе, оттого что может возникнуть ситуация, когда ему придется себя испытать. От ужаса умирает.

Служанка, которую подозревают в чтении хозяйских писем.

Богатая женщина: противоречива, всеми порицаема, так богата, что хочет все отдать, сходится с маленькой бедной женщиной, готова за нее умереть; последней терять нечего; первой, в сущности, – тоже. <…>

1900

17 апреля

Записать идею «Jongleur»[401], которая пришла мне в голову во время сегодняшней послеобеденной беседы с Джонатаном Стерджесом. Мы заговорили о том, что поток самых пошлых банальностей захлестнул печать настолько, что «истинно» художественное произведение существует ныне вне печатного слова: оно сочиняется, а потом обсуждается в узком кругу. Отсюда идея о художнике, у которого есть скромный, безвестный собеседник; на нем художник себя испытывает, ему поверяет свой труд, прежде чем представить творение широкой аудитории. <…>

1901

27 августа, Лэм-хаус

Идея – может быть, даже первоклассная – пришла мне в голову после беседы с Уильямом[402]. Он между делом рассказал, как миссис У.[403] относилась к своему покойному мужу; умер он только что. Муж был неприметен, прост, невыразителен; она… про нее, впрочем, все уже сказано! Она его с трудом переносила, особенно же раздражало ее то, как он последнее время сдал, опустился, перестал походить на себя молодого, когда был ей достойной парой. Она всегда исполняла по отношению к нему супружеский долг, но мужа не любила, стыдилась и, главное, нисколько этого не скрывала. Идея написать о них явилась мне, как это часто бывает, совершенно неожиданно; меня озарило, когда Уильям изрек: «Вот к чему приводит американская традиция honnête femme[404]!» Было бы, без сомнения, куда лучше, если б она бросила его, пошла своей дорогой. Если б она ему изменяла, не была ему образцовой женой, он бы не вызывал у нее такую неприязнь. <…> И мне сразу подумалось, что стоило бы написать небольшой роман из американской жизни по мотивам истории Уитменов. Я тут же представил себе американку, которая избирает путь, предложенный Уильямом. Вместо того чтобы вести жизнь «добродетельной жены» и страдать, она не строит из себя honnête femme; так же как и миссис У., она презирает – и презирает открыто – своего супруга, причем делает это в полном согласии со своей совестью. <…> Эта история вполне согласуется с моей старой идеей: описать углубляющуюся в Америке пропасть между мужчиной и женщиной, ибо все более заметным становится превосходство американки, впитывающей в себя культуру, над американцем, не интересующимся ничем, кроме денег и бизнеса. <…>

О литературной критике

У нас литературная критика процветает как нигде: она несется по периодической печати, точно полноводная река, смывающая на своем пути все плотины и дамбы. Объем ее непомерен; это тот товар, спрос на который неизменно опережает предложение. Более всего в этом изобилии поражает несоответствие между словесным богатством и содержательной скудостью; то, что у нас принято называть литературной критикой, отличается малочисленностью примеров и доводов – и неиссякаемым потоком пустопорожних рассуждений, велеречивостью – и предельной конкретностью. Впрочем, если мы обратимся к современной журналистике, то ничего неожиданного в таком положении дел не обнаружим. Более того, мы увидим, что именно такое положение дел и породило практику «рецензирования», которое с искусством критики ничего общего не имеет. Литература, публикуемая в периодической печати, – это громадная, ненасытная глотка, которую приходится регулярно насыщать; это гигантский сосуд, который постоянно приходится наполнять до краев. Она сродни поезду, что отходит в назначенный срок, но лишь при условии, что все места в нем заняты. Мест в поезде очень много, сам поезд необычайно велик – а потому вне сезона, когда билетов продано недостаточно, возникает нужда в манекенах. Манекен сажают на пустое место, где он сидит до конца поездки, ничем с виду не отличаясь от обыкновенного пассажира. То, что это не живой человек, а муляж, начинаешь понимать, лишь когда видишь, что псевдопассажир не говорит ни слова и никогда не покидает своего места. Когда поезд трогается, проводник следит, чтобы манекен не свалился, он стирает золу с его деревянного лица и меняет положение его локтя, чтобы кукла могла в таком положении доехать до следующей станции. Сходным образом в успешном литературном журнале бессодержательные фразы являются своего рода критическими манекенами, в морском приливе болтовни они исправно исполняют роль упорядоченных, игрушечных волн. Иначе, собственно, и быть не может, и ситуация, если в нее как следует вникнуть, оказывается вовсе не такой уж сложной. Тогда становится понятно, откуда берется уже упоминавшаяся несоразмерность, чем объясняется низкое – во многих случаях – качество критических опусов. Становится понятно, отчего в «органах общественного мнения» многословие ценится ничуть не меньше логики, отчего реклама всегда должна быть на высоком уровне, а леди и джентльмены вправе писать, что им вздумается, не заботясь о количестве исписанных страниц. Мы обнаружим, что на леди и джентльменах, честно зарабатывающих рецензиями свой хлеб, литературные журналы очень неплохо зарабатывают, что мы отлично справляемся с трудностями и на всех порах несемся по пути прогресса. Глядя на то, как преуспевают литературные журналы, мы и в самом деле не можем не гордиться нашим веком. И то сказать, что еще способно вселить в нас большее самомнение, уверенность в себе, чем зрелище новой и процветающей индустрии, необычайно выгодной и экономичной? Великое дело рецензирования, которое неизменно демонстрирует все признаки цветущего здоровья, не может не вызывать у нас невольного восхищения.

В то же время нельзя отрицать, что найдется немало придирчивых людей, на кого великое дело рецензирования не произведет должного впечатления, к литературным журналам они относятся с подозрением, плохо себе представляют, в чем состоит их задача, и не видят тот ослепительный свет, что от этих журналов исходит. Ослепителен ли в самом деле этот свет? – зададутся вопросом самые неутомимые из скептиков. А может, речь идет вовсе не об ослепительном свете, а о претенциозном и скрывающем истину мраке? Пошлость, непродуманность, глупость, коими отличается сие излюбленное сочетание импровизированного критического отзыва и нашей вздорной рекламы, породили, причем в гигантском масштабе, непревзойденное искусство запутывать дело. Сбитый с толку ум может поинтересоваться, какую роль в жизни человека играют пошлость вкупе с никчемностью, появляющиеся в нашей печати с завидной периодичностью. Сей пытливый ум вправе также задаться вопросом, как способен читатель пережить подобные невзгоды и, что еще важнее, как этим невзгодам противостоит литература, и противостоит ли, а не быстро разваливается под их напором. Признаки надвигающейся катастрофы более чем очевидны: ее жертвой становятся талант, стиль, знание, мысль. Приходится с горечью признать, что за распространение сочинительства мы платим непомерно большую цену, что щедрая плата за пустословие может иметь столь же пагубные последствия, как заразная болезнь. Что литература жива высоким примером, недосягаемым мастерством и легко подвержена, как и всякий чувствительный организм, моральному разложению и что безответственной назидательности ничего не стоит заткнуть ей уши и залепить глаза. Легкомыслие и неискушенность лишат ее воздуха и света, и, оказавшись в дурной компании, она утратит всю свою силу. Мы можем, разумеется, рассуждать о ней и после того, как она до смерти наскучит самой себе, и, боюсь, потомки наши именно такой ее и воспримут. Им, увы, остается лишь примириться с ее кончиной.

Отдаю себе отчет в том, что моя точка зрения особым оптимизмом не отличается, – но ведь то, что происходит, согласитесь, оптимизма и не внушает. Чтобы несколько поднять настроение читателя, скажу, однако, что есть на свете места, где ситуация не столь безысходна. Одним из таких мест является Париж. Обычай сочинять рецензии наспех, как придется, укоренился у французов не столь глубоко, как у нас, а потому французская критика, на мой взгляд, выглядит не в пример более достойно. Искусство критика считается у французов одним из самых сложных, тонких и редких, и материал для критика является соответственно предметом тщательного и взвешенного отбора. Допускаю, что французские критики пишут об отобранных книгах далеко не всегда справедливо, зато отбирают они их безошибочно. Во Франции издаются сотни книг, которые проходят незамеченными, и тем не менее издателями французы являются куда более искусными, чем мы. Во Франции отдают себе отчет в том, что низкопробным книгам нечего сказать критику, что они не имеют никакого отношения к литературе и что если критик настоящий, то он никогда не станет читать их и ни под каким видом не согласится их обсуждать. Для него такие книги не представляют ни малейшего интереса. Критик во Франции, как говорится, ne se dérange pas[405] на такие мелочи. С другой стороны, никто не станет отрицать, что если французский критик берется за дело, преуспеет он больше, чем наш. В целом чутье у него более тонкое, чем у нас. Наша же бесчувственность в применении к столь чувствительному предмету, бесчувственность, к которой давно бы пора привыкнуть, не может не удивлять. Мы обращаемся с литературой по-свойски, входим и выходим из нее, точно из здания вокзала – так, словно она есть самое легкое и доступное из искусств. На самом же деле, литература – искусство наиболее сложное и наименее доступное. Критическое чутье – вещь необычайно редкая, набором качеств, этому чутью способствующих, владеют лишь единицы. Это драгоценный и редкостный дар, а потому даже невозможно представить себе, что он переходит из рук в руки; достаточно постоять час за прилавком лавочки, зовущейся периодическим изданием, чтобы убедиться, что за товар здесь платят фальшивой монетой. У нас слишком много мелких начетчиков – а между тем сам я не только не ставлю под сомнение пользу критики для литературы, но убежден: роль, которую играет критика, может быть исключительно благотворной, когда она черпает свои доводы из глубоких источников, когда сочетает в себе опыт и проницательность. В этом случае критик является истинным подспорьем художнику, его факелоносцем, толкователем, братом. Чем точнее подмечен авторский стиль, чем четче задано литературное направление, тем большее удовольствие доставит нам критическая статья. Когда думаешь о том багаже, что необходим для свободного полета мысли, критический ум превозносишь до небес; когда рисуешь себе трогательную фигуру критика, вооруженного с ног до головы любопытством и сопереживанием, поневоле влюбляешься в этот образ. Этот образ сродни благородному рыцарю, до конца верному своему слову. В его рыцарском служении есть что-то жертвенное, ведь в качестве оселка он предлагает себя самого. Отдаться своему делу сполна, раствориться в нем, проникнуться автором настолько, чтобы суметь сказать о нем самое главное, сочетать проницательность со страстностью и выразительностью, быть бесконечно любознательным и неисправимо терпеливым и при этом пластичным, взрывным и внятным, уметь быть снисходительным и одновременно безжалостным – только эти качества критика обеспечат успешному замыслу оригинальность и красоту. Чем критик тоньше чувствует, чем он неугомонней, чем активнее он реагирует, возражает и вторгается – тем больше от него пользы. Ведь в литературе критика – это критик, точно так же как изобразительное искусство – это художник. Не подлежит никакому сомнению, что не искусство изобрело художника, а художник – искусство; не критик был придуман критикой, а, наоборот, критика – критиком.

И с критическими сочинениями происходит абсолютно то же самое, что и с произведениями искусства: лучшее произведение, единственное, заслуживающее упоминания, – это то, что возникает из живого человеческого опыта. В критической мастерской существуют сотни ярлыков и этикеток, наклеенных снаружи на дверях для удобства проходящих мимо; но критику, который живет в мастерской и расхаживает по ее бесконечным комнатам, про ярлыки и этикетки решительно ничего не известно. Известно ему только одно: чем больше у него будет впечатлений, тем больше он сможет засвидетельствовать; чем глубже ему, бедняге, удастся погрузиться в предмет изучения, тем больше материала он «выдаст». И в этом смысле его жизнь – пример истинного героизма, ибо действует он во благо других. Ему приходится понимать за других, отвечать за других – он всегда должен быть во всеоружии. Он знает, что главное в его деле, помимо успеха в его собственных глазах, зависит от того, сумеет ли он быть неустанно восприимчив, а добиться этого крайне нелегко. Не хочу, впрочем, чтобы у читателя создалось впечатление, будто работа критика тяжела и однообразна, ведь когда есть энтузиазм и любознательность, тяжкий и однообразный труд не ощущается. Всякое призвание достигает своей наивысшей интенсивности, когда входит в соприкосновение с жизнью. Призвание литературного критика связано с жизнью двойными узами: он имеет с ней дело и косвенно, и напрямую; он имеет дело с опытом других, который преобразует в опыт свой собственный. При этом он имеет дело не с опытом податливых вымышленных персонажей, с которыми прозаик всегда договорится, а с толпой несговорчивых авторов, этих непоседливых детей истории. Он обязан изобразить их такими же яркими и живыми, какими прозаик изображает своих кукол, и при этом не может с ними не считаться. Мы не должны слишком строго с него спрашивать, если в картине, которую он изобразил, будет порой отсутствовать необходимая четкость, ведь предмет его изображения непостижим и неблагодарен, и мы, забыв все его огрехи, преклоняемся перед его мастерством, когда написанный им портрет, подобно незаурядным портретам другого искусства, является не копией, но истолкованием.

Бернард Шоу

(1856–1950)

Б. Шоу представлен в антологии «Национальный предрассудок» серией очерков «Первая мировая» с театра военных действий Первой мировой войны, а также эссе «Кто я такой», которое стало предисловием к 2-му тому «Автобиографических заметок», составленных по материалам двухтомного издания: Shaw: An Autobiography. Selected from his Writings by Stanley Weintraub. – New York, Waybright & Talley, 1969–1970.

Первая мировая

Война с точки зрения здравого смысла

Когда началась война, я находился в девонском отеле. Мне сообщил о ней утром за завтраком типичный англичанин лет пятидесяти с самой заурядной внешностью. Сначала он с деланым безразличием процедил: «Ничего не поделаешь, придется с ними драться», но затем вдруг рассвирепел и дважды повторил эту же фразу, заменив «с ними» на «с этими свиньями».

Когда объявляется война, мы все сходим с ума. В этот момент нам кажется, что необходимо немедленно что-то предпринять, куда-то поехать. Но что бы мы ни делали, куда бы ни ехали, нам кажется, что и делаем мы не то, и едем не туда. Мы забываем, да и вообще не отдаем себе отчета, что во время войны убийств и разрушений немногим больше, чем в мирное время, что их и без войны хватает.

Понять, чем вызваны резкие колебания в общественной атмосфере военного времени, можно лишь в том случае, если постоянно иметь в виду, что рядовой член общества не в состоянии оценить истинные масштабы войны. Он даже не представляет себе, что такое бой, не говоря уж о целой кампании. Жителям пригородов война казалась не более чем пригородной перепалкой, а рудокопу и землекопу – серией штыковых боев между немецкими и английскими чемпионами. У многих из нас гигантские масштабы войны просто не укладывались в голове, и вести с фронта воспринимались как железнодорожная катастрофа или кораблекрушение.

Только тот, кто пережил настоящую войну не на поле боя, а у себя дома и при этом остался в здравом уме, может понять горечь Шекспира и Свифта, прошедших через этот опыт. С их горечью несравним даже ужас Пер Гюнта в сумасшедшем доме, когда умалишенные, придя в восторг от его поразительного таланта и вообразив, что наступает золотой век, коронуют его на царство. Так вот, не знаю, остался ли кто-нибудь из нас в здравом уме, за исключением тех, кому здравый ум был необходим, чтобы воевать. Про себя могу сказать, что я бы обязательно лишился рассудка (того, что еще остался), если бы сразу же не понял, что как литератор и общественный деятель я просто обязан реально смотреть на вещи. Впрочем, это не спасло меня от повышенной раздражительности. Были, разумеется, люди, для которых война не имела никакого значения: в узкий круг их интересов политика не входила. Но зато патриотически настроенный обыватель совершенно свихнулся; главным симптомом его заболевания было убеждение, что наступил конец света. На продукты питания, по его мнению, следовало ввести строжайшую экономию. Школы – закрыть. Объявлений в газетах не печатать. Выпускать газеты по нескольку раз в день и раскупать их каждые десять минут. Запретить путешествия или, во всяком случае, ограничить их. Интерес к искусству и культуре не поощрять как неуместный, а картинные галереи, музеи и школы отдать под военные учреждения. Даже Британский музей и тот еле удалось отстоять. Приведу еще один, столь же невероятный пример массовой истерии. Многие почему-то вбили себе в голову, что войну можно выиграть на пожертвования. В результате нашлись люди, которые, занимаясь совершенно не своим делом, не только жертвовали миллионы на какие-то таинственные фонды или идиотские добровольные общества, но готовы были вручить их первому встречному жулику, если у того хватало ума притвориться, будто он собирает средства на победу над врагом. Развелась масса всевозможных мошенников, которые создавали какие-то дутые организации типа «Патриотическая лига» и преспокойно прикарманивали деньги, золотым дождем сыпавшиеся им на голову. В 1914 году юным девицам, чтобы разбогатеть, достаточно было нарядиться и разгуливать по улицам с копилками и искусственными цветами в руках. Дошло до того, что пришлось вмешаться полиции: решительно невозможно было отличить собирателей пожертвований от жуликов.

Оказывается, на общественном безумии можно очень неплохо заработать.

В 1914 году, только началась война, как актеров попросили, дабы «внести свою лепту», работать за ползарплаты. Многие из них, впав в патриотический экстаз, согласились – к вящему удовольствию и выгоде их эксплуататоров. Войдя в раж, вышеупомянутые эксплуататоры обратились с таким же предложением и ко мне. Мы надеемся, заявили они, что при теперешних обстоятельствах вас устроит гонорар вдвое меньше, чем вы получали раньше. На это я ответил, что меня устроит гонорар вдвое больше, ибо с войной значительно увеличится мой подоходный налог, а также начнется инфляция и возрастет стоимость жизни, и без двойного гонорара мне никак не обойтись. Согласившись в конце концов получать такой же гонорар, как раньше, я пошел на героическую жертву, на которую способен далеко не всякий свободный художник. Эксплуататоры были потрясены моим антиобщественным поступком и записали меня в отъявленные германофилы.

В первые дни войны газеты выходили буквально каждый час и лихорадочно раскупались. В это время в них в основном печатались ошалевшие от ужаса писаки, которые, как, впрочем, и их читатели, понятия не имели о том, что творится у них под носом последние десять лет. В истории они были круглыми невеждами, а свои представления о ведении военных действий черпали из кино. Общественную атмосферу тех дней передать невозможно: она была совершенно естественной и в то же время совершенно абсурдной… Непомерные восторги возносились до небес, зато обманутое невежество низвергалось в самую преисподнюю.

Смертью упивались с легкомыслием, за которым скрывалась неспособность понять, что на фронте убивают по-настоящему, а не так, как на сцене. Люди, которые сначала смаковали в газетах тысячи убийств, а затем сами становились невольными свидетелями того, как бомба, сброшенная с аэроплана, превратила в кровавое месиво мать с ребенком, разражались бурными проклятиями в адрес гуннов, называли их убийцами и, визжа от ярости, требовали жестокой и праведной мести. В такие минуты становилось совершенно ясно, что смерть, о которой они знали из газет, была для них не более чем смертью на экране кинематографа.

Что же касается меня, то, зная достаточно, чтобы прийти в уныние от своего невежества, я вооружился всей исторической и дипломатической документацией, какую только мог раздобыть, и уехал из Лондона в Торки, где почти два месяца загорал на крыше отеля и сочинял памфлет «Война с точки зрения здравого смысла», который появился 14 ноября 1914 года в приложении к еженедельнику «Нью стейтсмен». <…>

На фронте

В начале 1917 года я получил приглашение от сэра Дугласа Хейга[406], главнокомандующего английскими войсками, побывать на фронте и поделиться с читателями своими впечатлениями. Приглашение Хейга я воспринял как призыв исполнить свой профессиональный долг и счел, что отказываться не вправе.

Я облачился в армейские сапоги, мундир и брюки цвета хаки, в которых не был похож ни на штатского, ни на военного, но зато стал невидимкой для вражеских снайперов. Г. У. Мэссингем предупредил меня, что его чуть было не отправили с фронта домой, когда увидели, что из-под защитной шинели выглядывают черные брюки. Герберт Уэллс в свою очередь посоветовал взять с собой болотные сапоги, так как во Фландрии наверняка грязи по колено.

Но, прибыв на фронт, я обнаружил, что все меры предосторожности были совершенно ни к чему. На полях Фландрии лежал девственно-белый снег, был мороз, и домой я вернулся в совершенно чистых сапогах.

На вилле для почетных гостей, где меня поселили, распоряжался офицер по фамилии Робертс, которого бы я, не задумываясь, назначил главнокомандующим за распорядительность и энергию. Один вечер я провел на другой вилле, где собрались все военные корреспонденты, в том числе и Томас Бич[407], который потряс меня, заявив, что британский солдат сильнее всех в мире. Его никто не поддержал: ругали всех, кроме противника.

В моих «экскурсиях» меня постоянно сопровождал Монтегю[408], про которого шутили, что он и сам любит лезть под пули и тащит за собой почетных гостей, которые совсем не обязательно разделяют его увлечение – на фронте вообще довольно редкое. Эта шутка, как и любая другая, не вполне соответствовала действительности, но что-то в ней было. Война завораживает даже тех, кто, как Монтегю, не питает никаких иллюзий, кого не проведешь хвастовством, запугиванием, отчаянными попытками возместить нехватку толковых офицеров, надевая на болванов офицерские фуражки и нашивая им на мундиры петлицы; разговорами о стратегии и тактике, которые на деле оборачиваются ложью и неразберихой. Война завораживает, несмотря на массовые убийства, грязь, вшей, зверства, страх, сквернословие и чудовищную скуку. Всего этого ни я, ни такой наблюдательный человек, как Монтегю, не могли не замечать, однако мы ни разу не спросили друг друга: «Так какого же черта ты делаешь на этой галере?!» Наоборот, нам обоим казалось, что находиться на фронте и быть вдали от передовой совершенно бессмысленно. Мы пришли в театр посмотреть пьесу, а не разгуливать по фойе в антрактах, как это принято у светских любителей оперы.

Но ничего особенно увлекательного не происходило. На Сомме, где в то время игрался самый модный военный спектакль, британские орудия тупо били сразу по двум мишеням: по немецким траншеям и по карманам несчастных налогоплательщиков. Когда мы подходили к ветряной мельнице в Позьере, в полумиле от нас в воздухе разорвался одинокий снаряд. Монтегю замер и покосился на сопровождавшего нас румынского генерала в роскошном мундире.

– Напрасно я взял вас с собой, – сказал ему Монтегю. – Вы не в хаки. Вас могут увидеть и застрелить. А мне отвечать.

– Хочу обратить ваше внимание, джентльмены, – усмехнулся в ответ генерал Джоржеску, с насмешливым презрением рассматривая наши безупречные мундиры защитного цвета, – что на земле лежит снег, и вас, надо полагать, видно ничуть не хуже, чем меня.

Генерал был совершенно прав. Монтегю пожал плечами, и мы отправились дальше. Должно быть, из немецких пушек автоматически каждые четверть часа стреляли патентованные манекены, взятые на вооружение германской армией и известные нашим специалистам по последним военным журналам, ибо ровно через пятнадцать минут у нас над головой просвистел еще один пущенный наудачу снаряд, который, видимо, произвел на генерала такое сильное впечатление, что он настоял, чтобы его юный друг, также нас сопровождавший, спрятался за подбитым танком. Больше в тот день битва при Сомме не принесла Монтегю никаких радостей. И в этом смысле Ипр, откуда гораздо сильнее тянуло порохом, был лучше.

Монтегю был настоящий сорвиголова, а на вид тихий, скромный, довольно стеснительный молодой человек, в котором, если не считать формы, не было абсолютно ничего военного. В роли капитана Матаморо[409] он бы провалился с треском. Как и многие, попавшие на фронт, Монтегю был по-толстовски изверившимся и подавленным – и не столько даже из-за ужасов войны, сколько из-за ее бессмысленности. Но на людях он скрывал свое настроение и был человеком вполне общительным. О своих подвигах, о которых сообщалось в военных сводках, Монтегю не распространялся.

Бой, как мне показалось, носил односторонний характер. Наши орудия стреляли непрерывно, оглушительный грохот канонады и пронзительный визг шрапнели совершенно не соответствовали медлительным, вялым действиям артиллеристов, которые деловито ввинчивали запалы, не торопясь вгоняли снаряды в стволы и давали залп, выпуская в небо очередную комету из стали и абсолютно не заботясь о том, куда она упадет и упадет ли вообще. Сначала я думал, что среднеевропейские державы ответят нам ударом на удар, и даже испытывал некоторую тревогу от мысли, что мишенью для первого же залпа они могут избрать мою грудную клетку, но нет: наша канонада была совершенно безответной, и мне вспомнились детские игры в «войну», когда я неизменно одерживал победу, а враг падал под ударами разящего мяча, не оказав никакого сопротивления. Я поинтересовался, в чем дело. «Они вообще последнее время что-то редко отстреливаются», – сказали одни. «Откроют огонь по Альберу в три часа», – предположили другие. На самом же деле, чего тогда еще никто не знал, немцы потихоньку отошли к линии Гинденбурга и предоставили нам без толку расходовать боеприпасы, обстреливая опустевшие окопы. На Сомме было гораздо безопаснее, чем на набережной Темзы, где ничего не стоит угодить под автомобиль или трамвай. Только в Ипре и, возможно, в Аррасе мне могла угрожать реальная опасность. В отличие от Гёте под Вальми или Вагнера во время Дрезденского восстания[410], мне так и не довелось понюхать пороху во Франции.

Во время нашей последней встречи с Рихардом Штраусом мы стояли во дворе лондонского дома, слушали, зажав уши, как на полную мощь играет какой-то уличный оркестр из Барселоны, и хором кричали: «Громче! Громче!» Артиллерийские батареи на Сомме ничем не уступали барселонской какофонии, и я пожалел, что со мной не было Штрауса, он бы получил удовольствие. Ведь на войне ненависти к врагу не испытываешь, хотя и сражаешься с ним, убиваешь его. Ненавидеть лучше дома. Что мы и делаем.

Артиллерийский майор, любезно согласившись изрыть тяжелыми снарядами все поле, чтобы показать, как это делается, заверил меня, что благодаря его усилиям цена на землю теперь повысится вдвое, ведь так глубоко вспахать борозду не смог бы ни один фермер.

– А как же засыпать эти ямы и выровнять землю для пахоты? – полюбопытствовал я.

– Несколько зарядов динамита, и все будет в порядке, – ответил майор.

В целях маскировки я, как и все, носил форму защитного цвета, оставаясь между тем штатским, причем штатским весьма преклонного возраста. От кепи пришлось отказаться, и я, словно Дон Кихот, водрузил на голову шлем Мамбрино. А в уши, чтобы не окончательно оглохнуть, вставил черные запонки. Выглянуло солнце, но очень похолодало. Кругом говорили только по-английски, на всех диалектах этого языка. Виллы и крестьянские дома опустели, не было ни крыш, ни полов, а в стенах зияли огромные дыры. Деревья либо были срезаны почти до основания, либо стояли в рубцах и шрамах.

Задремавший среди дня в придорожной канаве бродяга при ближайшем рассмотрении оказался обезглавленным трупом. Вместо мелодичного бельгийского карильона на полную мощь гремел немецкий оркестр, целиком состоявший из ударных инструментов. Если честно, он мне даже нравился: барабанный бой всегда меня волновал. До Ипра было еще довольно далеко, но линия фронта проходила именно здесь, и боши забрасывали нас снарядами с таким же рвением, с каким сосед миссис Никльби забрасывал ее через забор огурцами и кабачками. Грохот стоял неимоверный. Бум! Вззз! Бум! Вззз! Бум! Вззз!! Сначала fortissimo diminuendo, затем crescendo molto subito[411]. Вероятно, один из снарядов, с визгом проносившихся над головой, и оторвал голову джентльмену, лежавшему в придорожной канаве. Что ж, в мирное время он мог бы расстаться с жизнью гораздо более мучительным и непотребным образом. Это еще не самый худший конец.

Словно взбодрившись от бравурной музыки немецких орудий, машина прибавила в скорости, и вот я снова в Ипре. Городские здания ничем не отличаются от крестьянских домов и вилл: нет ни крыш, ни полов, одни стены – немцы с завидным педантизмом превратили славный уютный городок в отличное прикрытие для любимой армии, которая воспользуется городом в качестве плацдарма для нападения на Германию. Так бош, вступивший на тропу войны, становится, сам того не подозревая, игрушкой в руках дьявола, который больше всего на свете любит, когда начинают бить барабаны. На фронте все планируется с армейской пунктуальностью, однако на деле получается совсем не так, как планировалось. Из ста приказов девяносто девять отменяются – арифметика, что и говорить, впечатляющая! На войне даже штатские очень скоро выходят из режима. Утром капитан предлагает, а днем генерал располагает – в основном раздавая долгожданные приглашения на обед, которые с радостью воспринимаются как приказы.

Итак, Ипр, лишившихся печей, полов, крыш и домашних удобств, сохранил в неприкосновенности бесстрашно вздымающиеся к небу стены, по которым упрямо продолжает бить немецкая артиллерия, и теперь прогулка по городу стала куда более захватывающей, чем в безмятежные времена мелодичных карильонов. У меня над головой пролетел английский аэроплан (немецкого за все восемь дней на фронте я не видел ни разу), и небо вокруг него испещрили пули. Однако он победоносно поплыл дальше, а я, как ни странно, не испытал ни малейшей гордости. Когда же вокруг аэроплана перестали свистеть пули и разочарованно замолкли зенитки, я, совершенно выпустив из головы, что пилот вполне мог быть моим другом, стал расспрашивать, почему его не сбили. Мне казалось, что дать уйти аэроплану было бы со стороны немцев недопустимой небрежностью, но мне объяснили, что одно орудие не может стрелять по цели, двигающейся со скоростью 100 миль в час. Коль скоро я мог бы и сам, не задавая лишних вопросов, об этом догадаться, мне стало немного стыдно и даже жутковато, ибо я совершенно неожиданно предстал перед самим собой в образе человека, который ко всему испытывает лишь чисто спортивный интерес и которого я так часто высмеивал.

Артиллерия моего гида совершенно не занимала; свою задачу он видел в том, чтобы, обманув солдат, не пускавших в наиболее опасные уголки города, проскочить на большой скорости площадь и мимо разрушенного замка выехать к старинному зданию мануфактуры. Сопровождал меня атлетически сложенный ирландский офицер, который интересовался историей Ипра, знал здесь, по-видимому, каждый камень, а обстрел города рассматривал лишь как повод для написания дополнительной главы о нем в своей монографии. Он повел меня на смотровую площадку и показывал Ипр с таким воодушевлением, словно у меня под ногами лежала вся вселенная.

– Если что, падайте ничком на землю, – предупредил он меня.

Еще в юности я научился, усердно подражая клоунам, упасть ничком, а затем разыграть пантомиму, будто чья-то рука берет меня сзади за шиворот, отрывает от земли и ставит на ноги. Мне вдруг ужасно захотелось, чтобы бош выстрелил по смотровой площадке и дал мне возможность продемонстрировать свое искусство моему новому гиду. Но орудия, как на грех, молчали, и я покинул Ипр, сохранив свою честь.

Когда город остался далеко позади и я вынул запонки из ушей и сменил шлем Мамбрино на фуражку, то неожиданно почувствовал, что стало как-то скучно. Из чего я заключил, что Ипр с его громогласным немецким оркестром был совсем не плох. Правда, находясь там, я этого не заметил.

Про Аррас могут сказать только одно: по сравнению с Дублином, после английского артобстрела он совсем неплохо сохранился. Ничем не примечательному собору руины пошли только на пользу. Зато ратуша, как и ипрская мануфактура, являла собой довольно жалкое зрелище, а развалины вокруг свидетельствовали о том, что стряслось бы с городом, если бы боши не сэкономили на нем боеприпасы. По сравнению с Соммом кажется, что Аррас не пострадал вообще. Внезапно объявили газовую тревогу, однако ничего не произошло, если не считать того, что я битый час проговорил со специальным корреспондентом Томлинсоном.

Из Сен-Элуа мы с Филипом Гиббсом[412] наблюдали за линией фронта, проходившей по горному хребту Вими. Горы как горы. В напряженную тишину морозного зимнего вечера то и дело врывались отдельные залпы орудий, не переставая бивших теперь по этой опустошенной местности. В Невиль-Сен-Васт взорвалась шрапнель. Казалось, Гиббс, как и полагается романтику, размышлял в этот момент о крушении империи. А может быть, он просто думал, как бы нам не замерзнуть на обратном пути. Именно это и произошло. Теперь мне больше не страшен Северный полюс. Наоборот, с падением температуры я ощущаю подъем настроения. Я люблю снег и ненавижу грязь, которая так и не пристала к моим сапогам.

Под снегом, в ослепительных лучах солнца Сомм великолепен. А вот чтение надписей на дорожных столбах – занятие не из приятных. «Морепа» – гласила надпись, а никакого Морепа не было уже и в помине. «Контальмэзон» – нет больше Контальмэзона; «Позьер» – нет Позьера. Я отправился взглянуть на позьерскую ветряную мельницу, но увидел лишь небольшой холм, на котором она возвышалась. В Тронском лесу не осталось ни одного целого дерева; то, что не успел противник, доделали мы сами. В свое время вдоль дороги в Ипр сомкнутым строем, словно гвардейцы, стояли высокие, как на подбор, деревья. А теперь! С обрубленными ветвями, обезглавленные, перебитые пополам, подсеченные, вырванные с корнем, поваленные на землю, они напоминали из окна машины мачты потерпевшего кораблекрушение корабля, который, потеряв управление, несется нам навстречу. От домов – если не считать одного, чудом сохранившегося, – не осталось и следа. Буквально по каждому кирпичу был нанесен отдельный сокрушительный удар. Земля была изрыта так, что во всей округе не нашлось бы и фута ровной поверхности. По сравнению с Землей Луна – если посмотреть на нее в телескоп или сквозь ломтик грюйерского сыра – покажется теннисной площадкой. Чем только не раскопана, не искромсана земля; и рытвинами от маленьких смешных пушек Стокса, которые стреляют с такой скоростью, что не успеваешь их перезаряжать; и глубокими ямами от минометов, и целыми кратерами от взрыва подземных мин. Так еще землю не пахали никогда.

Приезд на фронт доставил мне большое удовольствие еще и потому, что на войне (а современные войны скучны до ужаса) хороший собеседник ценится вдвойне, тем более такой неисправимый, как я. Я говорил не переставая, пока наконец бедный Монтегю, который меня опекал, не выучил наизусть все мои ораторские приемы. Когда я извинился за то, что в четвертый или пятый раз выдаю одну и ту же остроту (экспромт, анекдот, афоризм), он с жаром заверял меня, что я никогда не повторяюсь. Мне, признаться, не приходилось сталкиваться с пьяными, невоздержанными на язык полковниками, которые обычно фигурируют в военных романах. Думаю, я без труда раскусил бы тех, кто притворялся светскими людьми. Полковники, которые развлекали меня, производили вполне благоприятное впечатление. Я считал, что мое общение с генералитетом ограничится обедом с Хейгом и поездкой вместе с ним на выставку пиротехники, однако он настоял, чтобы я встретился с Ролинсоном[413], длительная беседа с которым состоялась у меня на следующий день.

Я понимал, что наш разговор должен будет остаться в тайне, офицеры со своей стороны попытаются отделаться от меня маловажными или общеизвестными сведениями. Однако вопреки ожиданиям они держались со мной совершенно искренне. Хотя и должны были бы знать, что никакая цензура не в силах заткнуть мне рот, говорили они с такой неподкупной откровенностью, что я при всем желании не смог бы сообщить прессе ни слова о нашей беседе.

Хейг представлялся мне образцом британского джентльмена и усердного служаки, которого с детства приучили никогда и ни в чем не сворачивать с проторенного пути. К нововведениям он относился недоверчиво, с опаской, считал их в военном отношении ненадежными, зато свято верил в непререкаемость воинского устава. Вместе с тем человек это был честнейший и благороднейший. Когда я наблюдал за ним, мне казалось, что война продлится еще лет тридцать и он будет безукоризненно выполнять свои обязанности до тех пор, пока вместо него не назначат другого главнокомандующего.

Ролинсон, в котором Хейг, судя по всему, души не чаял, был абсолютно на него не похож, если только два британских офицера могут быть похожи друг на друга. Ролинсон не был догматиком, у него был живой и достаточно гибкий ум. Он был чистосердечен, держался естественно и не питал штабных иллюзий в связи с возникшей на фронте не очень-то обнадеживающей ситуацией: недавнее наступление на Сомме не только не дало никаких результатов, но и со всей очевидностью доказало, что даже после мощного артобстрела и минирования губительно бросать пехоту на колючую проволоку под ураганный пулеметный огонь.

В действующей армии я ни разу не видел ни одного бестолкового офицера: в живых к тому времени остались, как видно, только самые надежные. Мне запомнились серьезные лица суетливых старых служак, которых я мельком видел в учебном лагере под Этаплем. Со стороны могло показаться, что они важничают; на самом же деле они были преисполнены чувством долга перед родиной. Они все время рвались в штаб со срочными донесениями, а их подчиненные под любым предлогом стремились вызвать их оттуда. Они честно делали свое дело и искренне верили, что вносят посильный вклад в грядущую победу, но, право же, от них было бы больше толку, останься они в Англии.

В том же Этапле я был свидетелем того, как сержанты обучают новобранцев обращаться со штыком; их наставления, по идее, должны были вызвать у рекрутов кровожадные чувства, а вызывали лишь добродушные улыбки. Вообще, вид у новобранцев, многие из которых еще не получили форму и носили очки, был сугубо штатским, отчего военное учение приобретало характер веселого аттракциона. Меня провели по траншее, где взорвалась бомба со слезоточивым газом, и я вышел оттуда, рыдая навзрыд. В целом же в Этапле было неинтересно, как, впрочем, и всюду, где не рвались снаряды.

Я задержался на фронте на один лишний день, чтобы встретиться с сэром Олмротом Райтом в Вимре и в Булони. В его полевом госпитале оперировали где придется и как придется, однако раненые были так счастливы попасть из холодных окопов в теплые постели, что, несмотря на жуткие операции, обстановка в госпитале царила приподнятая. С Райтом было, как всегда, необыкновенно интересно, но, когда я поздравил его с успешной обработкой ран физиологическим раствором по его методу, он посмеялся над моей наивностью: в кровавой мясорубке не до изысканных научных хирургических экспериментов.

Ночь на аэродроме в Робер-Лорен, который показался мне отличной мишенью для немецких асов, прошла бы без происшествий, если бы командир эскадрильи, показывая мне устройство сигнала воздушной тревоги, под которым значилось «Гунны!», не нажал нечаянно на кнопку. Прежде чем он успел объявить, что тревога ложная, в воздух поднялся «Странствующий рыцарь» и в течение часа метался по небу в поисках несуществующего врага. К чести человека одной со мной профессии, должен добавить, что командир эскадрильи был известным актером. То, что своей эскадрильей он командовал играючи, не вызывает у меня никаких сомнений. Что такое война для человека, который играет в современной комедии!

Вернувшись домой и скинув сапоги, я стал думать, как бы написать в «Дейли кроникл» о своем пребывании на фронте таким образом, чтобы и военной тайны не выдать, и приунывшего читателя взбодрить. Захлебнувшееся британское наступление, приведшее к огромным потерям; разрушенные города на побережье, о героической обороне которых трубили газеты; смерть английских парней, которых бросили в самое пекло для поддержки французского наступления, так и несостоявшегося; разбомбленные города и торпедированные корабли; фургоны Красного Креста, набитые изуродованными телами; «чистки» гражданского населения из-за растущей потребности в пушечном мясе и, как следствие, все менее тщательный медицинский осмотр и все более беспощадный трибунал; а главное, превращение бездумного патриотического порыва в другую крайность – в столь же бездумное разочарование – все это вполне можно было бы использовать как для пропаганды пацифизма и антиимпериализма, так и в совершенно противоположных целях. Но ни та ни другая возможность воздействовать на общественное мнение меня не устраивала.

Своими фронтовыми впечатлениями я поделился с читателями в трех статьях, опубликованных в «Дейли кроникл». Могу сказать только, что по отношению к самому себе я был таким придирчивым цензором, что власти выдвинули всего два возражения. В одном месте меня обязали заменить слово, оказавшееся специальным военным термином. А в другом цензору не понравилось описание немецких военнопленных, из которого якобы следовало, что они занимаются принудительным трудом. В этом абзаце я заменил буквально пару слов, и все остались довольны. Больше придирок не было.

В качестве постскриптума приведу два документа. Первый – отчет в «Таймс» о заседании парламента, отрывок из которого я вырезал себе на память:

Мистер Бернард Шоу на фронте

(«Таймс», 9 мая 1917 года)

В ответ на вопрос мистера Ханта (графство Шропшир, Ладлоу) мистер Маккферсон (Лондон) заявил: «Насколько мне известно, у нас не только не возбраняется, но и всячески поощряется выезд на фронт известных писателей и публицистов. Приглашения им выдаются Отделом печати и Генеральным штабом. Мистер Джордж Бернард Шоу недавно выезжал на французский фронт, воспользовавшись именно таким приглашением».

Майор Хант, однако, поинтересовался, известно ли уважаемому члену парламента, что не кто иной, как мистер Джордж Бернард Шоу (см. «Сан-Франциско бюллетен» от 2 ноября 1914 года), советовал английским солдатам стрелять в своих офицеров, и не кажется ли мистеру Макферсону несколько странным, что такому человеку разрешается выезжать в действующую армию.

«Этот факт мне неизвестен, – признал мистер Макферсон, – однако я всегда полагал, что всякий побывавший на фронте возвращается на родину, преисполнившись еще большего рвения помочь британской армии, чем и гордится». (Аплодисменты.)

Второй документ – официальный ответ Министерства обороны на запрос мистера Арнольда Уайта, пожелавшего узнать, почему меня выпустили на фронт.

Вот он:

Министерство обороны, 24 марта

Уважаемый сэр,

нижеследующим подтверждаю получение Вашего письма от 6 марта 1917 года. Сообщаю, что дело, о котором Вы нас информировали, тщательно расследовано, однако ни в чем предосудительном офицер по имени Шоу не замешан.

Готовый к услугам (по поручению генерал-лейтенанта)

Е. У. Энглхарт

Кто я такой?

Знаменитый Джи-Би-Эс не более реален, чем страус из пантомимы. Но я всегда играл в честную игру, никогда не притворяясь, что Джи-Би-Эс реален; я многократно разбирал его на части перед публикой, чтобы продемонстрировать свой фокус. И даже те, кто, несмотря ни на что, избавился от иллюзии, считают Джи-Би-Эс каким-то ярмарочным уродцем. Все дело в том, что Джи-Би-Эс – существо уникальное, фантастическое, нетипичное, неподражаемое, несносное, в больших дозах невыносимое, абсолютно ни на кого не похожее, безнадежно неестественное и начисто лишенное истинной страсти. Ясно, что такое чудище не может принести вред, даже если бы оно подавало дурной пример – чего, впрочем, никогда не было.

Меня часто спрашивают, есть ли сходство между моим образом и реальным человеком. Меня это интересует не больше, чем есть ли сходство между Филиппом на картине Веласкеса и живым Филиппом или Карлом на картине Тициана[414] и настоящим Карлом. Я не сомневаюсь, что какой-нибудь придирчивый негодяй со временем развенчает меня в своей книге «Правда о Шоу», которая во многом будет справедливой. Быть может, какому-нибудь иностранному творцу, далекому от англо-ирландской среды, удастся создать труд, такой же неожиданный и нелестный, как висящий в Национальной галерее портрет Нельсона[415] кисти турецкого миниатюриста. Как и все люди на свете, я одновременно исполняю много ролей, и они, эти роли, в равной мере для меня характерны. Для одной аудитории я владелец дома в Аделфи[416], для другой – «один из этих проклятых социалистов». Оживленная клубная дискуссия юных девиц о том, что точнее меня характеризует – «старый тупица» или «престарелый псих», закончилась тем, что было единодушно принято третье определение – «зажившийся зануда». А ведь есть и такие люди, которые считают, что мне нет равных. Короче говоря, я – это не только то, что я сам о себе думаю (а думаю я о себе очень по-разному, в зависимости от времени и обстоятельств), но и то, каким меня видят другие. Ведь гений отличается от обычного наблюдательного человека не тем, что многое замечает, а тем, что умеет отличить главное от второстепенного. Приведите одного человека на Флит-стрит, спросите его, что он видит, и он распишет вам во всех подробностях, какого цвета автобусы, какого пола лошади, назовет номера машин, опишет вывески пивных, внешность и примерный возраст людей. А другой человек, который ничего этого не заметит, скажет, что Флит-стрит – это лестница Иакова, по которой с неба на землю и обратно снуют ангелы.

По странному совпадению, я, как и святой, чьим именем меня назвали, не ем ни мяса, ни рыбы, ни дичи, не курю (будь то табак или любая другая отрава) и не увлекаюсь спиртными напитками и наркотиками. Не хожу в монашеской рясе, подпоясавшись веревкой, но на одежду трачу не больше (а то и меньше) тех, чей доход составляет четвертую часть моего. Уже без малого пятьдесят лет я не испытываю недостатка в средствах и мог бы жить припеваючи, ничего не делая. Однако я, как пролетарий, тружусь каждый божий день. Если воздержание и трудолюбие и есть праведность, меня вполне могли бы причислить к лику святых и я бы занял место рядом со своим тезкой святым Бернардом.

Существует легенда, будто я продукт аскетического, пуританского воспитания. Всё это выдумки. Единственное вероучение Ирландской протестантской церкви, которое мне внушили в раннем детстве, сводилось к тому, что все католики после смерти отправляются прямиком в ад, а все протестанты, и в первую очередь послушные дети, – в рай. Во все это, однако, я верил только до тех пор, пока не сменил штанишки на бриджи, после чего меня воспитывали в атмосфере столь скептической, богемной, анархистской, а с точки зрения образования – эстетской, что десяти лет от роду я был уже убежденным атеистом, который, не питая никакого благоговения перед Троицей, с глубочайшим уважением относился к Микеланджело и Рафаэлю, к Генделю, Моцарту и Бетховену. Писать я начал без энтузиазма и амбиций, поскольку писательство было у меня в крови. Как бы то ни было, я последний человек на свете, которого можно назвать аскетом – как в теории, так и в практике.

Мало сказать, что я невоздержан, я – самый беспробудный пьяница в своей изрядно пьющей семье: мой отец довольствовался просто спиртным, для меня же алкоголь настолько слаб, что я скорее выпью парафинового масла, чем бренди. Трусы пьют спиртное, чтобы заглушить потребность в настоящих возбудителях, я же избегаю алкоголя, чтобы испытать их в полной мере. К тому же я являю собой прискорбный пример того, что запойный труженик ничем не лучше, чем запойный пьяница. Помните автобиографию Герберта Спенсера[417], в которой он предостерегает нас от работы? А я ужасно тоскую, когда не работаю. После месяца непрерывной работы у меня раскалывается голова и я даю себе слово устроить перерыв, не садиться за стол после обеда, работать только два часа в день, но тщетно: каждое утро меня вновь охватывает неутолимая жажда трудиться, и я ничего на свете так не боюсь, как выходных дней.

Нельзя сказать, чтобы писатели были совершенно равнодушны к деньгам – вовсе нет, но любой человек, который стремится к материальному благосостоянию, никогда в жизни не станет профессионально заниматься литературой. Есть религиозные ордены, при вступлении в которые вы обязаны пожертвовать всем, чем владели, до последнего гроша. Члены ордена даже одежду себе выбирать не вправе. Но зато им не приходится думать о хлебе насущном, и, куда бы они ни поехали, они могут по крайней мере три дня жить за счет ордена. Однажды я спросил своего знакомого, члена ордена, есть ли отрицательные стороны в такого рода существовании.

– Как вам сказать, – собравшись с мыслями, ответил он. – Наша индивидуальность развивается столь своеобразно, что в сорок лет у всех служителей ордена появляются самые разнообразные причуды.

Объясняется это, по-видимому, тем, что из-за отсутствия материальных затруднений происходит чрезмерное развитие личности – правда, у тех, кому есть что развивать и кого не приучают, как солдат, жить не думая.

Лучше всего сочинять пьесы на необитаемом острове – ведь писателей труднее организовать, даже в их собственных интересах, чем собак. На бумаге они – образец добродетели, на деле – закоренелые анархисты, сварливые, изнеженные, в споре каждый из них то и дело выходит из себя, а мнение, отличное от его собственного, воспринимает как личное оскорбление. Журналистика, будучи институтом общественным, их дисциплинирует, но тем сочинителям, которые сидят в четырех стенах и высасывают свои опусы из пальца, которых никто не издает и которым никто не противоречит, – тем никогда не научиться, если только они не наделены отменным чувством юмора, жить в обществе, и политикам приходится разговаривать с ними как с пришельцами из другого мира.

Когда я впервые беседовал с Анатолем Франсом[418], он спросил меня, кем я себя считаю.

– Гением, как и вас, – не моргнув глазом, ответил я. Однако ему, с его французской благопристойностью, мои слова показались столь нескромными, что он поспешил возразить:

– Что ж, шлюха имеет право говорить, что торгует удовольствиями.

Я не обиделся: ведь все художники действительно зарабатывают себе на жизнь тем, что торгуют удовольствиями, а не философствуют и пророчествуют. Кроме того, сравнение писателя со шлюхой было не внове для автора «Профессии миссис Уоррен». Но почему он не сказал: «Кондитер имеет право называть себя торговцем удовольствиями», что было бы так же верно? Или ювелир? Или любой лавочник, торгующий сотнями товаров, которые не являются жизненно необходимыми и имеют ценность лишь эстетическую? Что же до меня, то я никак не могу признать себя торговцем удовольствиями. Да, читатели и зрители получают удовольствие от прочтения и просмотра моих пьес, это и дает мне возможность зарабатывать на жизнь. Но мне слишком хорошо известно и другое: пустые и нуждающиеся драматурги вынуждены исключительно ради денег торговать сомнительными удовольствиями, замешанными на непристойности, шутовстве, богохульстве, безнравственности и клевете. Даже самая лучшая пьеса, чтобы привлечь зрителей, пусть немногочисленных и избранных, должна быть кассовой, развлекательной. Даже нашему величайшему драматическому поэту Шекспиру, чтобы остаток жизни прожить в достатке и почете, приходилось сообразовываться с тем, «как вам это понравится».

Нет никаких сомнений: каждый человек, независимо от того, художник он или нет, в определенных обстоятельствах смущается, как ребенок. Но каждый человек, чья профессия состоит в том, чтобы воздействовать на других людей, – будь то художник, политик, адвокат, пропагандист, организатор, учитель и так далее, – должен уметь подать себя, сыграть роль. Крестьянину, который только и делает, что копается в земле и собирает урожай, сквайру, который только и делает, что охотится да ест, математику и физику люди, играющие в оркестре или выступающие с трибуны, могут показаться позерами, однако, когда они сами выражают свои потребности и желания, то замечают, что без позы не обойтись и им. Если же они останутся самими собой, то попросту потеряют дар речи. Иными словами, так называемая поза – это лишь технический прием, необходимый в определенных обстоятельствах. Поза отвратительна, лишь когда она неуместна: тот, кто позирует за обеденным столом, уподобляется генералу, который садится обедать со шпагой на бедре, или зубному врачу, который кладет бормашину рядом с прибором – чтобы показать, что она у него есть. Впрочем, не может же он всегда ходить без своих инструментов!

Притом что святой Бернард и святой Фома были такими же неисправимыми эгоистами, как и я; точно так же, преисполнившись решимости действовать по-своему, пренебрегали интересами и желаниями своих семей и всегда, любой ценой, избирали самый удобный для себя путь, – непонятно, почему непосильным трудом и лишениями они погубили себя, когда им было вдвое меньше лет, чем мне. Произошло это не потому, что они считали себя Божьими слугами, ведь и я считаю себя слугой творческой эволюции, что в конечном счете одно и то же и что делает меня таким же, в сущности, религиозным существом, как и они, существом, для которого еда, питье и рождение детей – лишь досадная необходимость по сравнению с тягой к более обширным и глубоким познаниям, к лучшему пониманию, к умению владеть собой и создавшейся ситуацией. Поэтому я не вижу оснований, почему бы и меня когда-нибудь не канонизировать. Быть может, так оно и будет.

Сам я – всего лишь литературный артист, но на звание писателя претендую в большей или, по крайней мере, более очевидной степени, чем любой литератор моего поколения. Ведь я черпаю свое вдохновение из древнего как мир библейского источника, когда считалось, что писатель, если он нечто большее, чем простой кондитер, – либо пророк, либо никто. Задумываться над мыслями писателя, даже если этот писатель глуп, – прекрасно, но поклоняться орудиям его труда, его приемам и уловкам, позе и стилю – омерзительно. Восхищайтесь всем этим, как вы восхищаетесь искусством каменщиков, плотников и скульпторов, которые выстроили вам собор. Но не заходите внутрь. И не служите благодарственный молебен.

Джозеф Конрад

(1857–1924)

Джозеф Конрад (настоящее имя Юзеф Теодор Конрад Коженёвский) вошел в историю английской и мировой литературы такими романами, как «Негр с “Нарцисса”», «Лорд Джим», «Сердце тьмы», «Секретный агент», «Ностромо» и др. Очерк «Размышления, навеянные гибелью “Титаника”» взят из книги Конрада «Заметки о жизни и литературе» (1926)

Размышления, навеянные гибелью «Титаника»

Следует, не без некоторой горечи, признать, что у покойного «Титаника» отличная пресса. Оттого, быть может, что я не имею обыкновения читать газеты каждодневно (не припомню, чтобы в моей комнате скопилось столько газет, как сейчас), от аршинных заголовков у меня почему-то подымается настроение – прискорбное следствие лихорадочной эксплуатации сенсационной «новости дня». По своим масштабам, неожиданности и последствиям, а также по тому отрезвляющему воздействию, какое оно должно оказать на самоуверенность рода человеческого, кораблекрушение это, как никакое другое, подпадает под довольно заезженное определение «Божьей кары».

Говорю это со всей подобающей случившемуся серьезностью, хотя не испытываю никакого желания, да и не считаю себя вправе, взглянуть на эту величайшую трагедию, в результате которой столько душ предстало перед высшим судом, с теологической точки зрения. Соображение это общего, никак не теологического характера. Второе же общее соображение вот какое: скорее явные, нежели тайные враги «владычицы морей» (еще одно заезженное словосочетание) едва ли очень расстроились в связи с тем, что по престижу величайшего в мире торгового флота нанесен столь ощутимый удар. Больше того, не далее как в тысяче миль от этих берегов некоторые печатные издания, поместив на своих страницах язвительные материалы готическим шрифтом, ничуть не скрывают своего удовлетворения.

Гораздо сложнее сказать, как расценивает произошедшее американский сенат. В каком-то смысле почтенные сенаторы великой державы, которые не мешкая понеслись в Нью-Йорк и принялись, грозя морю кулаками, ругать на чем свет стоит незадачливого «Ямси», внесли, уподобившись Шекспиру, комическую струю в кровавую трагедию, случившуюся со всеми этими нелепо погибшими людьми, что до последней секунды слепо верили в «спасительный» тоннаж, в голословные заверения рекламных агентов и узких специалистов, а также в трескотню газетчиков, расписывающих преимущества морских гигантов. Именно так: трагедия приобрела фарсовый оттенок. Поневоле задаешься вопросом: какие цели преследуют эти упивающиеся властью провинциалы? Должен, впрочем, попросить у своих американских друзей прощения за то, что назвал небожителей провинциалами. Я вовсе не хочу прослыть непочтительным, но если смотреть на могущественных сенаторов с берегов старушки Европы, да еще памятуя о стольких невинных жертвах, их исполинские размеры представляются несколько преувеличенными. И все же какие цели преследуют сенаторы? Что стремятся отыскать? Мы-то ведь хорошо знаем, что произошло. Пароход налетел на плавучую льдину (а не на гигантских размеров айсберг, как утверждают) и, продержавшись на воде два с половиной часа, вместе с многочисленными жертвами пошел ко дну. Неужто, понося несчастного «Ямси», проклиная и осуждая его, сенаторы смогут узнать нечто большее?

Ямси – поясню – это всего лишь код, который у меня приобретает символическое звучание. Я неплохо знаком с коммерцией, знаю ей цену и чрезмерной любви к коммерческим тузам не питаю, однако крючкотворство в духе диккенсовского Бамбла мне претит. Чем вызвано подобное рвение? Быть может, тем, что сенаторы негодуют: погибло ведь столько людей. Но на американских железных дорогах каждый год гибнет ничуть не меньше. Почему бы в таком случае сим государственным мужам не обрушить свой праведный гнев на собственные железные дороги, про которые нельзя с уверенностью сказать, то ли это средство передвижения, то ли азартная игра для развлечения американских плутократов. Или тем, что сенаторы преисполнены искренней и в целом похвальной решимости любой ценой докопаться до истины? Но ход расследования со всей очевидностью свидетельствует о том, что наидостойнейшие государственные мужи, хоть они и задают великое множество вопросов, обнаруживающих совершеннейшую девственность – я бы даже сказал, незамутненность – своих умов, не в состоянии постичь даже то, что им говорит помощник капитана. И пишут об этом американские, а не какие-то там европейские газеты. Даже столь нехитрый профессиональный жаргон, как, например, «в виду берега», вызывает полнейшее недоумение у слуг народа, которому никак не откажешь в живости восприятия. О том же, как сенаторы воспринимают вещи более сложные и неоднозначные, я стараюсь не думать, ведь мне сейчас не до смеха. Их, к примеру, необычайно заинтриговало сообщение о том, что, когда пароход ушел наполовину под воду, послышался будто бы взрыв. «Сколько было взрывов? – с волнением вопрошают сенаторы. – Один? Два?» Они ощущают здесь какой-то подвох, ибо не нашлось ни одной сердобольной души, которая бы поведала им то, что известно любому читающему морские рассказы школьнику, а именно: когда корабль тонет от такой пробоины, одна или две палубы взрываются всегда; когда же первой уходит под воду носовая часть, паровые котлы могут лопнуть (и часто лопаются) со специфическим, напоминающим взрыв звуком. И происходит это, насколько мне известно, довольно часто. Я был свидетелем того, как тонет корабль, всего один раз, и до моего слуха донесся именно такой взрыв, однако нырять под воду, чтобы выяснить, чем он вызван, я не стал. Тот корабль не был водоизмещением 45 000 тонн и не считался непотопляемым, однако зрелище, поверьте, было запоминающееся. Мне никогда не забыть этот глухой, таинственный взрыв, вспенившееся вокруг медленно поднявшейся кормы море, по сей день в глазах у меня стоит гребной винт, вздыбившийся на фоне безоблачного вечернего неба.

Возможно, впрочем, помощник капитана успел уже дать сенаторам ответ на этот, а также еще на несколько таких же незатейливых вопросов. Хотя с какой стати офицер Британского торгового флота должен отвечать на вопросы королей, императоров, диктаторов или сенаторов иностранных держав (ведь речь идет о кораблекрушении британского судна, к тому же имевшем место за пределами территориальных вод этих держав), лично мне не вполне понятно. Задавать ему вопросы вправе только Морское пароходство. Но с каким выражением лица Морское пароходство, которое, разработав циркуляр для судов водоизмещением 10 000 тонн, спрятало свою трогательную старую лысую голову под крыло лет на десять, выпростало ее лишь для того, чтобы положить под сукно важный доклад, и, проворчав: «Непотопляемый», спрятало ее вновь в надежде проспать спокойно еще десять лет; с каким выражением лица оно будет задавать вопросы человеку, который исполнил свой профессиональный долг и всесторонне осветил связанные с катастрофой факты, остается для меня загадкой! Я питаю величайшее уважение к нашим министерствам. Я законопослушен и к слабостям государственных институций отношусь вполне снисходительно, однако должен признаться: временами меня огорчает – как бы поточнее выразиться – их непробиваемость, что ли. В самом деле, Морское пароходство – что это? Что это за чудище морское? Членом совета пароходства является, кажется, спикер ирландского парламента. Что же это? Нечто призрачное; больше того – нечто совершенно неуловимое. Представьте себе офис с практичной и, без всяких сомнений, удобной мебелью, населенный целым сонмом абсолютно беспечных джентльменов, которые погружены в сонную атмосферу, точно в вату; беспечны же они ровно потому, что не несут никакой личной ответственности – такой, скажем, какую несут моряки, те самые, кого эта беспечная организация может – в качестве дисциплинарной меры – в любой момент лишить куска хлеба. Вот с чем мы имеем дело. А с чем еще? Кто эту организацию возглавляет? Не важно – какой-то политик, представитель правящей партии. Ничто, пустое место без тени ответственности, той тени, что падает от света, в котором неустанно движутся людские массы; движутся, трудятся, делают дело, живут в реальном мире, а не в мире слов.

Помню, много лет назад я был свидетелем того, как два «просоленных» морских волка обсуждали достоинства и недостатки одного офицера, который, с их точки зрения, точки зрения знающих дело моряков, не вполне соответствовал занимаемой должности. Дабы поставить точку в этом разговоре, один из них с забавной рассудительностью заключил: «Морское пароходство, надо полагать, дало ему лицензию спьяну».

Признаться, мысль о том, что Морское пароходство – это живой организм, чей мозг может находиться под воздействием винных паров, чрезвычайно меня тогда позабавила. Ведь в этом случае оно бы существенно отличалось от других компаний, про которые один остроумец заметил как-то, что у них отсутствуют душа и тело, а потому и на земле, и на небе расплата за грехи им не грозит. К сожалению, колоритное изречение, которое я услышал, было не более чем ворчливой репликой немолодого моряка. Увы, Морское пароходство бесчувственно и безмозгло. У него напрочь отсутствуют конечности и черты лица – иначе бы во время предстоящего расследования оно могло, воздав дань жертвам «Титаника», залиться краской стыда. Я же задаю себе вопрос: неужто Морское пароходство, решив положить служебную записку о материальной части под сукно, и впрямь полагало, что пароход водоизмещением 45 000 тонн – любой пароход – можно сделать с помощью водонепроницаемых перегородок практически непотопляемым? В это не в состоянии поверить ни один нормальный человек, который хоть раз задумывался о свойствах таких материалов, как дерево или сталь. Пусть строители говорят все что угодно, но большие пароходы всегда уступают в прочности малым. В море Баффина нашим порядком поизносившимся китобойным судам, несмотря на огромный опыт китобойщиков, не раз приходилось сталкиваться с айсбергами, однако суда эти оставались на плаву в течение многих лет. «Титаник» же, если верить последним сообщениям, лишь задел небольшую плавучую льдину, а не гигантский айсберг – и затонул. Затонул, прости, Господи, без спешки – вот где проявили себя водонепроницаемые перегородки; время, известное дело, верный друг и надежный помощник, однако в данном случае перегородки эти сослужили дурную службу, продлив мучения тех, кого нельзя было спасти. Однако в конце концов «Титаник» все же затонул, вызвав не только слезы, оттого что погибло столько людей, но и оцепенение: как могло случиться такое?! В самом деле, как? Дабы заручиться покровительством пары тысяч богатых людей (будь пассажирами эмигранты, мы вряд ли погнались бы за тоннажем), мы сооружаем из тонких стальных пластин плавучий отель водоизмещением 45 000 тонн, отделываем его то ли в стиле фараонов, то ли в стиле Людовика XV и, чтобы угодить горстке толстосумов, которые не знают, куда деньги девать, под аплодисменты двух материков спускаем на воду эту махину с двумя тысячами людей на борту, после чего отправляем ее бороздить океан со скоростью двадцать один узел в час. Чем не демонстрация слепой веры современного человека в технику и железо?! И тут случается непоправимое. Всеобщее смятение. Слепая вера в технику и железо поколеблена. Не стану распространяться здесь о том легковерии, с каким мы прислушиваемся к любому заявлению, которое, из выгоды или из тщеславия, позволяют себе специалисты, инженеры и чиновники. Мы потрясены до глубины души, мы ущемлены в лучших чувствах. Мы не знаем, что и думать, а между тем ничего ведь неожиданного не произошло.

Что до меня, то я скорее готов поверить в непотопляемость судна водоизмещением 3000 тонн, чем 40 000. И никакого парадокса тут нет. Невозможно увеличивать толщину перекрытий и стальной обшивки до бесконечности. Тоннаж, габариты – это не преимущество, а недостаток. Когда читаешь в газетах о случившемся, поневоле приходит в голову: будь этот злосчастный пароход на пару сотен футов короче, катастрофы, быть может, удалось бы избежать. Правда, в этом случае пассажирам пришлось бы путешествовать без бассейна и французского кафе, а ведь это, согласитесь, большое неудобство! Те, по чьей вине «Титаник», не успев родиться, отправился на тот свет, пытаются со слезами на глазах убедить нас в том, что ударься пароход носом, а не бортом – и он мог бы уцелеть. Из чего следует, что всему виной вахтенный офицер (он погиб), который попытался избежать столкновения. Таким образом, у нас, из уважения к коммерсантам и промышленникам, возникают совершенно новые представления о навигации. Навигация эта в высшей степени прогрессивна: если у тебя на пути возникает препятствие, ни в коем случае не пытайся избежать столкновения – врезайся в него на полном ходу. И тогда, и только тогда, ты станешь свидетелем триумфа современной технологии, неистощимой инженерной смекалки, только тогда будет овеян славой коммерческий проект века, великий Трест и великие судостроительные доки, что пользуются заслуженной известностью благодаря сверхпрочности своих материалов и несравненному искусству своих судостроителей. Непотопляемый! Слышите? Я же говорил вам, что «Титаник» непотопляем – если управлять им в соответствии с новыми принципами навигации, разумеется. В этом секрет успеха. Что же до Морского пароходства, то, если очень его попросить, оно могло бы дать в дальнейшем согласие соответствующим образом инструктировать начинающих капитанов и помощников капитанов. Представим себе подобный инструктаж в недалеком будущем. За столом учитель – седовласый морской волк; у стола ученик – скромного вида молодой человек. «В современной навигации разбираетесь?» – «Думаю, да, сэр». – «Гм. Посмотрим. Ситуация следующая. Ночь. Вы стоите на мостике судна водоизмещением 150 000 тонн. На судне имеются гоночный трек, орга́н и т. д. и т. п., свободных мест нет, команда состоит из 1500 официантов, двух матросов и юнги; на борту также, в соответствии с правилами Морского пароходства, три разборные шлюпки; идете вы со скоростью, ну, скажем, узлов сорок в час. Неожиданно впереди справа по борту вы видите нечто похожее на плавучую льдину. Какие предпримете действия?» – «Положу руль к ветру». – «Очень хорошо. Почему?» – «Чтобы врезаться в препятствие носовой частью». – «На каком основании?» – «Так нас учили кораблестроители и навигаторы. Чем сильнее удар – тем незначительнее повреждение. Заодно и прочность обшивки проверим».

В таком вот духе. Новое слово в искусстве навигации: если сомневаешься, тарань препятствие на полном ходу. Что может быть проще? Если бы «Титаник» протаранил льдину (а не льдина его), каждое слово в рекламной шумихе вновь обрело бы в глазах доверчивой публики свой исконный смысл. Или нет? Я, честно говоря, в этом не убежден. Хорошо помню, как в восьмидесятые годы «Аризона», «быстроходное, маневренное судно», как тогда любили выражаться, налетела носом на самый настоящий айсберг – и сумела, несмотря на поврежденный шпангоут, дотянуть до порта. Однако водоизмещение «Аризоны», если мне не изменяет память, было меньше пяти, не то что сорока пяти тысяч тонн, да и шел пароход со скоростью куда меньшей, чем двадцать узлов в час. С того времени прошло немало лет, и сказать точно не берусь, но максимальная скорость «Аризоны» никак не превышала четырнадцати узлов. И водоизмещение и скорость явились залогом ее надежности. И даже иди «Аризона» со скоростью двадцать узлов, за этой скоростью не стояли бы ни чудовищная масса, которой так трудно управлять, ни гигантский вес, который при малейшем соприкосновении наносит ущерб и самому пароходу, и препятствию.

Ради того только, чтобы продемонстрировать на примере, что я имею в виду, а вовсе не из тщеславного желания поделиться своим не слишком богатым жизненным опытом, приведу здесь один ничем не примечательный эпизод, свидетелем которого я стал в Сиднее двадцать с лишним лет назад. Суда тогда с каждым годом становились все больше и больше, хотя о нынешних гигантах в то время, разумеется, и не помышляли. Я стоял с одним сиднейским лоцманом на Кружной набережной и смотрел, как в порт входит большой почтовый пароход, принадлежавший одной из лучших наших компаний. Мы от души любовались его строгими, благородными очертаниями, впечатляли и размеры парохода, хотя в длину он, как я теперь понимаю, был по крайней мере вдвое меньше «Титаника».

Пароход очень медленно вошел в коув (как называется эта часть гавани) и футах в ста от берега внезапно потерял управление. Тогда эта набережная была деревянной, она возвышалась над морем на мощных сваях и вид имела весьма внушительный. Судно, как я уже говорил, остановилось всего в сотне футов от берега; в следующую минуту двигатели его медленно заработали и тут же вновь смолкли. Винт повернулся всего-то раз пять. Пароход сдвинулся с места и плавно, точно по льду, скользнул вперед. Я продолжал с интересом за ним следить, стоявший же рядом лоцман почему-то буркнул себе под нос: «Полегче! Полегче!» Его опытный глаз разглядел то, что не могло бы даже прийти мне в голову. Впрочем, то, что произошло в следующую секунду, явилось, думаю, неожиданностью для нас обоих. Вдруг деревянный настил набережной вздрогнул, сваи застонали, огромные железные болты жалобно скрипнули, и с треском, точно гнущееся под ураганным ветром дерево, могучие деревянные балки, будто по волшебству, сместились не меньше чем на несколько футов. Я с изумлением посмотрел на лоцмана. «Кто бы мог подумать!» – воскликнул я. «Да, а казалось, будто и яйца не разобьет, верно?» – отозвался лоцман.

Я и в самом деле не мог поверить своим глазам. Лоцман покачал головой и добавил: «С этими махинами шутки плохи».

Несколько месяцев спустя я вновь оказался в Сиднее. В гавань нас провел тот же самый лоцман. Невдалеке стоял на якоре почтовый пароход – точная копия давешнего. Лоцман объяснил, что пароход пришел накануне и завтра он проведет в гавань его. Смеясь, я напомнил ему про «поехавшую» набережную. «Да, – сказал лоцман, – теперь проводить их в бухту под паром нам не разрешают. На буксире тянем».

Очень мудрое правило. К этому я и веду: в каком-то смысле большой размер является признаком слабости. Чем больше судно, тем осторожнее им следует управлять. Мы стали свидетелями столкновения, от которого, как выразился сам лоцман, не разбилось бы и яйцо, а в результате крепко сбитая деревянная набережная сместилась футов на восемьдесят, стальные болты лопнули, треснули могучие бревна. А теперь представим себе, что набережная была не деревянной, а гранитной (каковой она сегодня наверняка и является) или что вместо набережной в густом североатлантическом тумане скрывался, поджидая плывущий вслепую пароход, солидных размеров айсберг. Кто-то бы от этого столкновения наверняка пострадал – и подозреваю, не айсберг.

По всей вероятности, на каком-то этапе прогресс – в коммерции, спорте, рукоделии и даже в потребностях, желаниях и устремлениях морального и интеллектуального свойства – перестает быть прогрессом. Наступает момент, когда, чтобы оставаться прогрессом, он должен несколько изменить направление движения. Это я к тому, что старушка «Аризона», чудо-корабль своего времени, была более мощным, более подвижным и лучше оснащенным судном, чем образец современной навигации, чья гибель, как принято говорить, «останется в нашей памяти на долгие годы». Оглушительный рев паровых котлов был под стать гигантскому водоизмещению, безудержным похвалам, до времени расточаемым этому кораблю-призраку, под стать опрометчивым заверениям и броским описаниям его несравненного великолепия. Кораблекрушение породило самые невероятные слухи (Боже правый, чего только о затонувшем «Титанике» не говорили!) и оживленные толки, хотя несчастью, унесшему столько жизней, тон пристал бы более сдержанный. Жизни эти были принесены в жертву ложному представлению об успехе, низменному желанию горстки толстосумов путешествовать в казенной роскоши, а все потому, что другой они оценить не в состоянии, все потому, что плавать на большом корабле хоть и убыточно, зато почетно.

Вообще, история эта довольно темная и требует специального расследования. Взять хотя бы царапину на борту «Титаника»: она столь незначительна, что, по отзывам очевидцев, столкновения с айсбергом не заметили даже картежники, расположившиеся в роскошно, но строго обставленной курительной, – или это было в погруженном в интимный мрак французском кафе? Все находившиеся на борту слепо верили в свою безопасность. Что вера эта была ни на чем не основана, мы теперь хорошо знаем. Об этом свидетельствует и нежелание многих пассажиров спуститься по приказу капитана в шлюпки, что, в свою очередь, позволяет судить и о царившей на борту сумятице, которой море никогда не прощает. Пассажиры, по-видимому, вообразили, что могут поступать по своему усмотрению, тогда как приказ покинуть корабль должен выполняться безоговорочно, членам же команды следует приступить к его исполнению без малейшего промедления. И не говорите, что этот приказ нельзя выполнить. Еще как можно. Можно и нужно. Такие приказы выполнялись всегда. Ведь нет ничего важнее управляемости корабля и обеспечения безопасности пассажиров. Для безопасного плавания это самое главное. Корабль и все, что на нем находится, капитан должен держать в кулаке. Сегодня же, когда люди слепо верят в дерево и железо и плавать по морю предпочитают не на кораблях, а в фешенебельных отелях, кулак капитана поневоле разжался. Капитан может предпринимать все, что в его силах, но решение задачи, которая из-за человеческой жадности, а может, и просто глупости сделалась нерешаемой, ему не по плечу.

Читатели «Инглиш ревью», которые без малого шесть лет назад не без интереса листали мои «Воспоминания» и знают, что значат для меня морская служба, корабль и моряки, поймут мое негодование, ведь те самые люди, кого я (говорю это без ложных сантиментов, с искренним чувством) даже сейчас не могу не считать братьями, оказались, из корысти хозяев, не в силах выполнять свой профессиональный долг по причинам, которые я не стану здесь перечислять, но которые со всей очевидностью свидетельствуют о постыдной беспрецедентности этой катастрофы. Некоторые из этих людей погибли. Тяжело жертвовать жизнью ради коммерческой выгоды, но утонуть в море, которому нас учили противостоять, погибнуть с ощущением невыполненного долга – участь поистине горькая. Итак, они ушли из жизни, и ответственность теперь лежит на тех, кому не составит труда заменить мертвых живыми, такими же безотказными, такими же бескорыстными. Да, их постигла горькая участь. Я же, оглядываясь на те нелегкие годы, когда их ответственность была моей ответственностью, их чувства – моими чувствами, вспоминаю тех из нас, кому в свое время посчастливилось больше.

Вот об этих людях я и хотел бы сказать несколько слов – отчасти для собственного утешения, а отчасти, чтобы пояснить, что́ я понимаю под управляемостью судна. Коль скоро разговор зашел об удачливой «Аризоне», которую вспомнили другие, а я лишь привел в пример, позвольте мне вызвать дух еще одного корабля, чья менее счастливая судьба также преподала нам вполне наглядный урок. «Доуро», пароход компании «Ройал мейл стим пэкет», был меньше «Титаника» раз в десять. А между тем, хотя любители фешенебельных плавучих отелей, что составляют большинство пассажиров первого класса на трансатлантических линиях, могут мне не поверить, люди с положением и с деньгами не считали тогда путешествие из Южной Америки в Европу на этом суденышке для себя зазорным. О скоростных качествах «Доуро» мне ничего не известно – особой быстроходностью, полагаю, он не отличался; зато его внутренняя отделка была, что называется, на высоте, и при этом рождение «Доуро» едва ли сопровождалось безудержными газетными панегириками: в то время это было не принято. «Доуро» был кораблем, а не начищенной и разукрашенной грудой дерева и металла. И, как справедливо заметил в своей недавней статье капитан ВМС С. Крачли, «Доуро» не управлялся «триумвиратом, состоящим из судового механика, интенданта и капитана», что на гигантских атлантических паромах бывает сплошь и рядом. «Доуро» был снаряжен и укомплектован так, как должен быть снаряжен и укомплектован бороздящий моря корабль – корабль от носа до кормы, корабль в полном смысле этого слова, что явствует из истории, которую я собираюсь рассказать.

«Доуро» отчалил от берегов Испании и двинулся домой; как и «Титаник», он был переполнен, даже численное соотношение членов команды и пассажиров – мне почему-то это запомнилось – было примерно таким же. Сколько всего человек находилось на судне, я запамятовал – душ, кажется, триста, не больше. Над морем висела подернутая густым туманом луна, погода стояла прекрасная, однако дул свежий западный ветер и «Доуро» сильно качало – в этом смысле положение у него было хуже, чем у «Титаника». И вот где-то около полуночи или же сразу после – точно не помню – в бок «Доуро» под прямым углом врезался большой пароход, который от удара был отброшен в сторону, а «Доуро», получив, как видно, серьезное повреждение, замер неподалеку.

Если мне не изменяет память, после столкновения судно продержалось на плаву минут пятнадцать, может и двадцать, но никак не больше получаса. За это время на воду были спущены шлюпки и в них разместились все пассажиры до единого – а вот на спасение команды времени не осталось, и все матросы и офицеры безропотно ушли под воду вместе с пароходом, который затонул мгновенно, словно брошенный в воду камень. Из команды спаслись лишь второй помощник капитана, которому поручено было рассадить пассажиров по шлюпкам, да десяток матросов, получивших приказ сесть на весла, по двое в каждую шлюпку. Все прочие остались на тонущем корабле. Интендант, которого полагалось спасти по уставу и с которым я разговаривал месяц спустя, рассказал мне, что, когда они подплыли к тому месту, где затонул «Доуро», в волнах не было видно ни одной головы, не было слышно ни одного, даже самого слабого крика о помощи.

Нет, один пассажир все-таки утонул. Это была служанка какой-то знатной дамы; обезумев от ужаса, она наотрез отказалась покинуть корабль. Одна из шлюпок терпеливо ее дожидалась, покуда первый помощник капитана, не сумев оттащить девушку от поручней, в которые она судорожно вцепилась, не скомандовал сидевшим на веслах матросам отплыть подальше от уже обреченного «Доуро». По словам спасшегося интенданта, помощник капитана отдавал распоряжение ровным, спокойным голосом – и это был последний звук, донесшийся с тонущего корабля.

Остальное – молчание. Да, было, как водится, официальное расследование, но кого оно занимало? Такая история говорит сама за себя; пресса же, мне это запомнилось, на кораблекрушение не отреагировала вовсе – в газетные заголовки «Доуро» не попал. Повторяю, в те времена это было не принято. Моряки сделали все, что могли, – может, поэтому именно сейчас о той давней истории вспоминаешь с особым чувством. «Доуро» был хорошо укомплектованным и отлично оснащенным кораблем, а не плавучим отелем «Риц», который провозгласили непотопляемым и пустили по волнам без достаточного количества шлюпок, без достаточного числа матросов (но зато с парижским кафе и с четырьмя сотнями ни за что пропавших официантов!) навстречу опасностям, которые, пусть специалисты говорят все что угодно, таятся в морских волнах всегда; пустили с полнейшим равнодушием, слепо уверовав в прочность дерева и металла, на верную смерть – мучительную и совершенно бессмысленную.

Но и на этом трагедия не кончилась. Не успели перевести дух те, кто по счастливой случайности сумел вырваться из когтей смерти, как сенаторы приступили к своему сенаторскому расследованию, для начала облив помоями человека, чья вина в этом деле ничуть не больше, чем всех остальных, а затем усмотрев во всем этом происки компании «М.Т.», которую правительство Соединенных Штатов, по неизвестной ни мне, ни всему остальному миру причине, почему-то сильно невзлюбило. Допускаю, что сенаторы руководствовались благими побуждениями и здравым смыслом, и все же призывать в свидетели тысячи мертвецов, по-моему, не совсем красиво. Как не совсем красиво играть на сенсационных и лживых заявлениях по обе стороны Атлантики; как некрасиво разносить по всему свету при помощи изобретения Маркони сбивчивое вранье – не без задней мысли, которая столь тошнотворна, что в нее лучше не вникать. Я имею в виду голословную и бессовестную клевету: дескать, совершив самоубийство, бедный капитан Смит дезертировал! Это, пожалуй, самая гнусная и отвратительная подробность во всей непотребной репортерской вакханалии, лишенной чувства, чести, элементарного приличия.

Есть здесь и своя мораль. Как есть мораль и в той, другой печальной истории, о которой я вкратце рассказал и которую всякий моряк вспоминает с облегчением и благодарностью. Да, подводят не только дерево и металл, но и люди; и все же если дать человеку возможность, он окажется прочнее стали, той замечательной, легированной стали, из которой изготовляются обшивка и перегородки наших современных левиафанов.

Редьярд Киплинг

(1865–1936)

В антологию вошли фрагменты из репортажей Р. Киплинга 1884–1888 годов, которые печатались в лахорской гражданской и военной газете «Газетт», а также в аллахабадском «Пионере». Они представляли собой социально-психологический экскурс в образ жизни англо-индийцев, стилизованный под путевой очерк путешествующего по Индии англичанина из метрополии.

Англичанин в Индии

Патиала, 20 марта 1884 г.

Сегодня в шесть часов утра лорд Рипон со своим штабом отправился на охоту в Буннархаир, находящийся в шести милях от Патиалы, и вернулся около полудня, подстрелив много зайцев и барсуков; целились и в черную антилопу, но ей удалось скрыться. Леди Рипон супруга не сопровождала и большую часть дня провела в садах Моти-Багх. В настоящее время в стане вице-короля ничего примечательного не происходит, вечером же, о чем я уже телеграфировал, лорд Рипон нанесет ответный визит юному махарадже, после чего во дворце дан будет прием в его честь. Подготовка к приему уже идет полным ходом, и зала, в которой он состоится, заслуживает подробного описания. Представьте себе помещение 70 ярдов в длину и 30 в ширину, буквально набитое люстрами и хрустальными фонтанами белого, красного и зеленого стекла; присовокупите к этому неисчислимое количество зеркал, алебастровых статуй, персидских ковров, расшитый золотом индийский ковер пяти ярдов в ширину и два массивных, отделанных серебром и золотом трона, – и вы получите, весьма, впрочем, отдаленное, представление о том, что́ собой представляет зала для приемов. Одни только три хрустальные люстры, как я слышал, обошлись в два с половиной миллиона рупий. Находятся люстры на высоте тридцати футов, и в каждой насчитывается около двух тысяч свечей. Дабы описать и половину чудес сей ослепительной залы, понадобилось бы перо Уолта Уитмена, сего вдохновенного аукциониста вселенной. В дневное время, когда солнечный свет играет в расцвеченных всеми цветами радуги люстрах, в золотом шитье ковров, зала мнится не более реальной, чем пещера Аладдина. Каковой же будет она сегодня вечером, когда вспыхнут мириады свечей, а пол разукрасится многоцветными туземными нарядами! <…>

Неделя в Лахоре, 7 мая 1884 г.

О Лахоре – особенно когда все, кто может, сбежали в горы, а медник целыми днями, заливаясь, справляет тризну над почившими в бозе радостями прохладной погоды, – рассказывать особенно нечего. Вечером в пятницу лахорцы (человек тридцать, никак не меньше) рассаживаются вокруг эстрады, либо, подобно теннисоновским божкам, что были столь нерадивы в исполнении своего долга перед человечеством, лениво потягивают воду со льдом в парке Лоренс-холл. Репортеру писать решительно не о чем – не описывать же старинные экипажи или кресла с сиденьями из тростника! Лахор впал в спячку и пробудится никак не раньше октября, когда дожди смочат сухую землю и вновь зазвучат голоса вернувшихся с гор птиц. Для всех тех, кто у себя в Англии полагает, будто англичанин в Индии, вместо того чтобы отрабатывать назначенное ему высокое жалованье, целыми днями только и делает, что топчет ногами кобр и разгуливает по джунглям (после того, как вернувшийся на родину блудный сын разъяснил соотечественникам, что на железнодорожной станции в Пенджабе змеи обычно не водятся, джунгли в рассказах фигурируют постоянно), – мрачное зрелище десятка распаренных мужчин, что жадно поглощают холодные напитки в тени раскалившихся от жары оштукатуренных стен дворца, будет целебным и поучительным.

Если что и нарушает наш вечный покой, так это приезд чужестранцев из мест еще более жарких – к примеру, мултанцев. Наша испепеляющая жара представляется им живительной прохладой и действует на них точно заклинание; дождь для наших гостей – удовольствие, ни с чем не сравнимое. Несколько недель назад мултанец и ливень обрушились на нас одновременно. Стоило первым крупным каплям застучать по крыше клуба, как приезжий мултанец бросил кий и стремглав выбежал на веранду, где, высоко задрав голову, простоял с блаженной улыбкой, покуда не промок до нитки. «Три года не видел дождя», – пояснил он стоявшему с ним рядом и столь же счастливому чужестранцу. Мораль же этой истории проста: «Всегда найдутся на свете такие, кому еще хуже, чем нам». <…>

Ярмарка в Амритсаре, 19 октября 1884 г.

В пятницу вечером на всех станциях между Лахором и Амритсаром стояла преграждаемая всего одним полисменом и тонкой решетчатой перегородкой благонравная, дисциплинированная толпа. Шедший из Лахора почтовый поезд был переполнен, и даже перепереполнен до такой степени, что привыкшие к тесноте местные жители вынуждены были признать, что места в поезде для них не найдется. Однако вера их в железнодорожный транспорт была столь же неприхотлива, сколь и безмятежна. Другие поезда, заверили их, прибудут в самом скором времени, а потому, обменявшись почтительными шуточками с полисменом у выхода на платформу, сии неторопливые путники уселись, укрывшись от палящего солнца одеялами, на землю и стали покорно ждать, когда же Провидение и местные власти соблаговолят прислать за ними специальный поезд. Пассажиры в Англии сломали бы эту чертову перегородку, свалили бы с ног полисмена и набились в полупустые вагоны первого класса – не ждать же поезда «целый» час!

Следом за битком набитым почтовым прибыл ничуть не менее набитый состав, где разместился батальон Южно-Ланкаширского полка, который перебрасывался из Миан-Мира в Аллахабад по пути в Аден. Около трехсот облаченных в хаки и обливающихся потом военных вывалились на полчаса на платформу перевести дух. За эти полчаса решено было nemine centradicente[419], что местное пиво отвратительно, что ехать в одном купе вдесятером не менее отвратительно и что Аден куда лучше Индии хотя бы потому, что «к дому ближе будет». Но тут негаданно протрубившая сигнальная труба загнала громогласных парней обратно в вонючие вагоны, и они, оглашая окрестности казарменными шуточками, растворились во тьме на пути к опаленным солнцем скалам, которые «всё к дому ближе будут».

Встречайте: Эмир-хан, 1 апреля 1885 г.

10 утра. Колонна исчезла в низине, появилась вновь и быстро приближается. Артиллеристы забегали вокруг орудий, и поднявшееся в небо облачко белого дыма оповестило собравшихся на сигнальной башне форта, что собрались они там не зря. Одно, два, три – двадцать одно орудие; густой дым повис над жерлом пушки, и в ту самую минуту, как прогремел последний приветственный залп, на британскую землю ступила нога властителя Афганистана и подвластных ему земель эмира Абдурахман-хана. Если смотреть на него в полевой бинокль, то он ничуть не больше синего пятнышка на крошечной лошадке. Для того же, чтобы увидеть его вблизи, придется продираться сквозь строй не менее чем двухсот афганцев, что спешно выстраиваются вдоль дороги. Полковник Уотерфилд и генерал Гордон едут справа от красивого человека с черной бородой, в синей, расшитой золотом чохе. При приближении к лагерю они пускают лошадей вскачь. Тем, у кого подобные детали вызывают любопытство, сообщаю, что эмир все это время с приветливой улыбкой и нескрываемым интересом смотрел по сторонам. За ним следовала его кавалерия, диковатого вида живописно одетые люди на диких лошадях; когда сочиняешь на ходу, описать их внешность невозможно. За исключением узбекских улан, снаряжение у кавалеристов совершенно разное – cela va sans dire[420]. Узбеки же очень напоминают казаков: у них такие же высокие седла и круглые косматые шапки. Кое-кто из офицеров помахивает раздвоенными на конце хлыстами, все как один превосходно держатся в седле. Следом за узбеками едут всадники самого разного толка: одни – в серых фетровых жокейках, с веревочными уздечками, другие – в отороченных мехом шапочках, с заряжающимися с дула карабинами. Лошади у них маленькие, горячие, издали похожи на крыс, однако из строя не выбиваются. Все всадники либо урало-алтайской, либо монгольской крови: широкие скулы, раскосые глаза, косматые волосы, плоские носы, запавшие рты.

Речь у них, разумеется, совершенно неразборчива; все они говорят одновременно и пялятся по сторонам. Двое-трое попридержали лошадей и спокойно во все глаза разглядывают стоящих вдоль дороги англичан. Показывают пальцами, точно дети, и обмениваются замечаниями, которые наверняка было бы забавно услышать. Они то и дело пускают лошадей в галоп, об их жестокости и страшном опыте приходится только догадываться. Как бы то ни было, на фоне темных гор, угрюмого неба и моросящего дождя смотрятся они превосходно. <…>

Понедельник, половина девятого вечера; темно, хоть глаз выколи, а платформа вокзала в Пешаваре запружена лошадьми Эмир-хана, которых отправляют в Пинди. Оценить по достоинству, что там творится, вы сможете, только если сами окажетесь на платформе и подвергнетесь нешуточной опасности получить удар копытом насмерть перепуганной лошади. Его высочество отбывает сегодня вечером, в одиннадцать, и до одиннадцати необходимо любым способом очистить платформу от семисот пятидесяти лошадей. Четыре батальона уже отправлены, этот – пятый и, насколько я понимаю, последний. Заместитель специального уполномоченного – по всей вероятности, единственный человек, который способен перевести окружающим его местным жителям то, что кричит на пушту толпа. Ни афганцы, ни лошади еще ни разу в жизни не видели поезда, однако последние – в отличие от первых – прекрасно приспосабливаются к обстоятельствам. Начать с того, что они абсолютно бесстрашны: ни минуты не колеблясь, они ныряют головой вперед в товарные вагоны навстречу истошному ржанию и ударам копыт своих соплеменников. Хайдер Али, главнокомандующий армии эмира, признает, что положение сложилось тяжелое, и, как и всякий главнокомандующий со дня творения, трудится как вол. В вагон на восемь лошадей вталкивают еще три, и, судя по устрашающему шуму внутри, они колотят друг друга копытами до полусмерти. Вооружившись фонарем, Хайдер Али ныряет в этот ад, командует, наставляет, призывает к порядку, рассуждает, должно быть ругается, пока проклятые животные не угомонятся. Если бы норовистый кауровый жеребец умел говорить, он бы во всех подробностях рассказал нам, как главнокомандующий, невзирая на его, жеребца, храп и протестующее ржание, оседлал его и по скользкому трапу вновь загнал в вагон. <…>

«Дусерах горах лао». – «Куббердар!» («Ведите следующую лошадь!» – «Аккуратнее!») «Какого черта он кричит, сэр?!» – вот фраза, которая становится рефреном ко всей этой какофонии – гортанным выкрикам на пушту под постоянный аккомпанемент стука копыт. Вагоны уже забиты лошадьми, а потому, если одна из них падает, поднять ее очень сложно. У всех афганцев на спине тяжелый груз, и затолкать их в вагон ничуть не проще, чем лошадей. По платформе разбросаны как попало патронташи красного дерева, самодельные винтовки Мартини – Генри, колышки от палаток, меха, снедь, самовары, хукка[421], седла в два фута высотой и бог весть что еще. Все эти вещи намокли и липнут к рукам, в кромешной тьме на каждом шагу натыкаешься на людей и лошадей. Если происходящее изобразить на холсте, картину бы высмеяли, сочтя ее чудовищным вымыслом. Все перемешалось: узбекские уланы и паровозы, татары и семафоры, западная цивилизация и восточная дикость; непрекращающийся дождь безжалостно поливает и правых и виноватых. У меня не найдется слов, чтобы по достоинству описать эту фантасмагорию… <…>

Под дождем прибыла гвардия – королевские ирландские стрелки. Больших начальников (треуголки с плюмажем, горячие лошади) дождь тоже не щадит. К стрелкам присоединяются королевские драгуны в синих плащах, 14-й полк бенгальских улан, 15-й кавалерийский бенгальский полк и артиллерийская батарея на лошадях. Курбеты в грязи, дождь усиливается, комки грязи летят в лицо, а на крыше вокзала собрались зонтики, много зонтиков. Зонтики возбуждены – им хочется все видеть и знать. Наши же зонтики до сих пор наблюдали за войсками снизу – комментировали появление пенджабских волонтеров. «Глядите-ка, одна рота в желтых гетрах!» Зонтики, все как один, охвачены лютой завистью. Другие роты без гетр. «Они, надо полагать, промочили ноги», – говорят зонтики, после чего забывают про волонтеров навсегда. Эмир прибыл, гвардия отдает честь, играет полковой оркестр, и наши уважаемые губернатор провинции сэр М. Биддалф, специальный уполномоченный мистер Перкинс, полковник Гендерсон и еще пара треуголок нехотя покидают зал ожидания, дабы поприветствовать его высочество. Его высочество, в свою очередь, не торопится выйти из поезда, но вот он спускается с подножки и всем пожимает руки. Он сильно хромает, на нем расшитый золотом черный сюртук и неизменная татарская шапочка. Светский разговор под дождем, от которого треуголки, судя по всему, получают несказанное удовольствие, после чего все разбегаются по ожидающим снаружи ландо, коляскам, экипажам. Там же, снаружи, задумчиво раскачиваются, переступая с ноги на ногу, и слоны, а также судьи Верховного суда, уполномоченные и устроители приема, которым предстоит на этих слонов забираться. Сорок два слона, укутанные в холсты и чем-то напоминающие огромных ослов с тюками грязного белья на спине. Сейчас их уводят домой без всадников, и вскоре серые спины с золотым шитьем и шелковыми украшениями скрываются из вида. Так бесславно завершилась процессия слонов, которая обещала быть самым запоминающимся зрелищем из всех, которые когда-либо лицезрела Азия. Человек устраивает приемы, а Юпитер – дожди, и тонкокожее человечество терпит поражение за поражением. <…>

Симла, 24 июня 1885 г.

Только я взялся за перо, как на мою веранду запрыгнула зеленая обезьяна с розово-синей мордой и потребовала бананов и хлеба. Следом за ней не преминуло явиться целое обезьянье семейство, состоящее из двух десятков особей: косматые отцы с неуживчивым нравом и низкими голосами, отталкивающего вида мамаши со смахивающими на грошовых куколок младенцами на груди и дурно воспитанные подростки, из тех, кто вечно мешается под ногами, за что получает по заслугам. Склон горы полнится их криками, и вот они уже на площадке для лаун-тенниса; отправляют ко мне депутацию, чтобы предупредить: их дети устали и желают фруктов. Невозможно объяснить депутации, что слова и дела их потомков для меня куда важнее их собственных слов и дел. Глава банды обосновался на моем секретере и изучает стоящие в вазе кисти. Они ему приглянулись: будет чем отвлекать детей от шалостей. Сует кисти под мышку и выскакивает наружу, прихватив для порядка и отправив в поместительный защечный мешок набор моих жемчужных запонок. Я обращаюсь ко всем, кто знает обычаи обезьяньего мира: скажите, можно ли творить в таких условиях?! Депутация сбежала на теннисный корт, бросив кисти и запонки на веранде. Добродетель должна быть вознаграждена хлебными крошками и перезрелыми фруктами. Первой воспользовалась моей добротой крошечная сморщенная обезьянка: сорвала с банана кожуру и, подражая родителям, ее щиплет. Bonne bouche[422] неуклюжа, она не удерживается на ногах, и лакомством со скорбным криком завладевает мать семейства; она прижимает рыдающую обезьянку к своей исполинской груди и, забравшись на забор, кормит ее из рук. Тем временем укравший кисти самец, «матерый, отбившийся от рук негодяй», как принято было писать в старых законодательных актах, занялся пачкой сахара: с поистине человеческой ловкостью вскрывает он пачку и выбрасывает упаковку. Несколько сахарных песчинок упало на землю, и, не обращая внимания на своего предающегося отчаянию отпрыска, любитель живописи опускается на четвереньки и слизывает их с земли, точно собака. Чего-то Дарвин явно не учел, полюбуйтесь: укравший кисти самец, который еще мгновение назад так смахивал на человека, у меня на глазах превратился в зверя, причем зверя прожорливого. Еще несколько хрусталиков сахарного песка пристало к его заросшей мехом, мускулистой ноге. Вцепившись себе в колено обеими руками, он задирает ногу ко рту и жадно ее сосет. Потом садится и с не меньшей жадностью, чем только что ел, принимается чесать себе спину. Нет, Дарвин все же прав: это никакая не обезьяна, а недовольный жизнью старый джентльмен с отвратительным характером. Он громко, надрывно кашляет и, подложив руку под голову, ложится вздремнуть. В нескольких футах от него еще один детеныш, самый маленький из всех, раскачивается, что-то бормоча себе под нос, на конце гибкой сосновой ветки. Папаша пробуждается, не торопясь встает и, издав зычный, гортанный крик, бросается на перепуганного младенца, который пускается бежать с прытью, какую не увидишь даже на Аннандейских скачках.

Но справедливость торжествует, и месть настигает жестокосердного отца: мать младенца, наблюдавшая за инцидентом с самого начала, хватает супруга за его гнусный старый хвост и неуловимым движением сбрасывает его с холма, на который он было забрался. Супруг возвращается, в руках у него младенец, меховая грудь – в сосновых иглах, в сердце – месть. Мирная жизнь счастливого семейства безвозвратно нарушена. В сражении участвуют теперь все члены семьи. Дети ищут защиты у матери, и теннисный корт пустеет. <…>

Симла, 22 июля 1885 г.

<…> В пятницу днем все интересующиеся отправились в институт «Юнайтед-Сервис» на лекцию майора Кинг-Хармана о британском офицере и его оружии (а также о верности делу, рвении, патриотизме и полнейшем незнании того, когда ему, британскому офицеру, дабы не лишиться жизни, следует покинуть поле боя), с которым он идет в атаку. Забавно было наблюдать за тем, как полсотни военных, от убеленного сединами генерала до неоперившегося субалтерна, внимательно слушают рассуждения такого же, как они, вояки о том, каким образом с помощью револьвера и сабли выбить из седла несущегося на всем скаку гази или же как отправить на тот свет противника более цивилизованного при посредстве либо револьвера, либо сабли. Тихим поставленным голосом лектор неторопливо рассказывал о том, как одному британцу удалось отбить сабельный удар пришитой к рукаву медной уздечкой длиной от локтя до запястья. Другой же, увы, не сумел проучить убегающего афганца, ибо сабля у него была самая обыкновенная и сломалась после нескольких ударов сверху вниз по скрытому под тюрбаном темени. Тут присутствующие согласно закивали головами, а один новобранец с бело-розовыми щечками шепотом поведал своему соседу, как и у него тоже однажды, в самый ответственный момент, сломалась сабля и (обязательный финал): «Я был на краю смерти!» Затем майор Кинг-Харман, дабы не быть голословным, снял со стола несколько разного типа сабель и попросил собравшихся убедиться в том, как с помощью этого холодного оружия можно рассечь противника пополам, прежде чем тот то же самое совершит с вами; как клинок «Пейджет» – тяжелый, с широким кривым лезвием, из тех, которым по старинке предпочитают рубить, а не колоть, – без труда нарубит из вашего противника бифштексы. Он (майор Кинг-Харман) обратил внимание присутствующих на клинок, выкованный по его эскизу, который одинаково хорошо и рубит и колет, хотя, заметил майор, компромисс в данном случае не кажется ему уместным. Он с любовью продемонстрировал этот клинок, после чего аккуратно вложил его обратно в ножны. <…>

Лектор поблагодарил аудиторию за внимание, выразил надежду, что его сообщение принесет пользу, и опустился на стул подле своих сабель и револьверов как человек, который только что сделал небольшое сообщение о прилегающих к воде землях в долине Ганга или о чем-то в этом же роде. Генерал Уилсон, поблагодарив лектора от имени собравшихся, рассказал, как он пошел служить в армию во времена, когда Томми Аткинс маршировал по Европе еще с кремневыми ружьями, которые находились на вооружении с 1796 года и были не опаснее детского духового ружья. Перед первым боем командир во всеуслышание предупредил его: «Молодой человек, что бы ни было, не вынимайте саблю из ножен. Скорее всего, она принесет вам больше вреда, чем пользы. (Тогда, во время дуэлей, искусство владения саблей изучалось особенно ревностно.) Ступайте в бой с заряженной картечью двустволкой, и, если вам повезет, вы подстрелите противника на расстоянии десяти ярдов». Вооружившись в соответствии с этим советом двустволкой, генерал – а тогда прапорщик – Уилсон, не раздумывая, пошел в бой. Мы же, представители младшего поколения, которые слышали про буров и считаем винтовку приличной, если из нее попадаешь в цель на расстоянии не десяти, а пятисот ярдов, задумались, каким образом присутствующему на лекции ветерану удалось в тот день вернуться с поля боя живым. <…>

Капитан Хейс и лошадь, 14 апреля 1886 г.

«Лошадь – животное благородное, но если ее рассердить, от благородства ничего не останется». О лошадином благородстве мнения расходятся, а вот относительно нежелания сего парнокопытного вести себя благородно ни у кого, кто хотя бы раз имел несчастье владеть норовистой лошадью, никогда не возникало никаких сомнений. И вот тут-то, ибо Природа не терпит несовершенства, и появляется капитан Хейс. Он принуждает лошадь «вести себя благородно» и обучает владельца, каким образом научить лошадь, если только она способна стоять на ногах, «хорошим манерам». Капитан Хейс тем самым является своего рода дополнением к непослушной лошади; они неразлучны. Подобно тому как Сатурн обречен вращаться внутри объятого пламенем кольца, любая лошадь – будь то юный, горячий и упрямый жеребец или старая, сварливая и злобная кляча – обречена вращаться вокруг капитана Хейса до тех самых пор, пока она не станет полезным членом общества. Всем известно, что методы капитана «сокровенны, таинственны и неведомы». Площадку, где капитан учит лошадей добропорядочности, покорности и порядку, он окружает канатами и не разрешает непосвященным следить за его уроками. Безотказный способ чему-нибудь научить лошадь – это «выбить у нее почву из-под ног», считает Хейс. Нет на свете лошади, которая бы брыкалась, бросалась, лягалась, кусалась, вела бы себя, одним словом, непозволительно, если, утверждает Хейс, «выбить у нее из-под ног почву».

Англо-индийское общество, 29 января 1887 г.

Из письма англичанина, путешествующего по Индии

Вы думаете, что англо-индийцы деспотичны, что они заносчивы и самонадеянны? Так же думаю, а вернее, думал и я. То, что я читал про них в английских газетах – а вы знаете, что газеты всегда были моей слабостью, – настраивало меня против тех людей, у которых я остановился. Я полагал, что, пусть жалобы на них и не вполне справедливы, их отличает брутальность, и соответственно пытался отыскать эту брутальность у своих хозяев – в основном в отношении к прислуге. И, должен признаться, ничего подобного не обнаружил.

В каждом англо-индийском доме, как вам известно, держат очень много слуг, при этом работы от них требуется очень мало. Из годового дохода семьи в 900 фунтов семья из трех человек тратит только на прислугу никак не меньше 100 фунтов. Но это к слову. В Индии отношения между хозяином и работником, по-моему, гораздо лучше, чем у нас в Англии. Англичанин, который прожил в Индии лет пять, обычно собирает вокруг себя небольшое число иждивенцев и их семей, причем слуги не помышляют о том, чтобы сменить хозяев, а хозяева – слуг. Когда слуги заболевают, они приходят за лекарством к хозяину, и во многих случаях, чему я сам был свидетелем, он становится арбитром в их семейных спорах. Он, как правило, неплохо осведомлен, каково положение дел в их семьях, каково их благосостояние, чем болеют их дети. Однажды жена одного из слуг моего хозяина тяжело заболела, однако муж не пожелал везти жену в больницу, обрекая ее тем самым на верную смерть. И тогда мой хозяин, разразившись отборными ругательствами на местном наречии, пригрозил своему слуге, что, если тот немедленно не отправит бедную женщину в больницу, он его высечет и в тот же день уволит без содержания. Угроза возымела действие, и женщина выздоровела. Больше же всего моего хозяина разозлила приверженность его слуги к кастовым предрассудкам. «Этот человек, – объяснил он мне, – мусульманин низшей касты, я знал его отца». По словам моего хозяина, этот слуга скорей бы дал своей жене умереть, чем выпустил бы ее из дому (видели бы вы этот «дом»: лачуга из глины, с лохмотьями на окне и с бамбуковой занавеской вместо дверей!), чтобы никто, не дай бог, не увидел ее лица. «Любопытно, – добавил со всей откровенностью мой хозяин, – что, принадлежи этот человек к высшей касте, уговорить бы его не удалось». <…>

В Индии нет того, что мы называем обществом. Нет ни книг, ни картин, ни заслуживающих внимания разговоров. Англо-индиец обязательно где-то служит, он тяжко трудится целый день и, возвратившись вечером домой, думает не о том, чтобы разговоры разговаривать, а о том, чтобы поскорее лечь спать. Офицеры – единственные люди, располагающие досугом, и только общение с ними способно хоть немного скрасить жизнь. Они устраивают скачки, балы и пикники; если кто в этой стране и ухаживает за женщинами, так только военные. Они словоохотливы, гостеприимны, хлебосольны. Мы в Англии на удивление мало знаем о своей армии. В Индии же армия – самая заметная деталь общественного пейзажа, и я ей многим обязан.

Должен сказать, что принимали меня, где бы я ни оказывался, с искренним сердечным гостеприимством. Вооруженный рекомендательными письмами, я путешествовал по всей стране, и каждый считал своим долгом поселить меня у себя; никто ни о чем меня не спрашивал, слугам приказывали отнести мои вещи ко мне в комнату так, словно это следовало само собой. И вместе с тем, хотя жил я со своими хозяевами одной жизнью, я постоянно чувствовал себя посторонним. Все были ужасно заняты. Вскоре я привык, что на следующее утро после моего приезда мне говорилось: «Ну-с, мистер, вынужден препроводить вас заботам своей жены; мне пора на работу». И действительно, в десять мой хозяин уходил на работу, а возвращался не раньше пяти – половины шестого усталый, выжатый как лимон. С моей стороны было бы неслыханной наглостью лезть с разговорами к такому занятому человеку. Даже в холодную погоду работать так, как работают англо-индийцы, очень тяжело, в жару же – просто невыносимо. В Индии мужчины стареют быстро, и мне не раз доводилось видеть молодых людей лет двадцати пяти – двадцати шести с морщинами на лице и с сединой на висках. Когда сидишь за обеденным столом, мужские лица поражают решительностью и энергичностью, особенно лица молодых людей… <…> Здесь никто не ведет светских бесед, не шутит и не балагурит, как в Англии. Все здесь работают не покладая рук и говорят и думают только о работе. С приближением старости переутомленные, перегруженные мозг и тело начинают сдавать и жизнь становится и вовсе невыносимой. Мало кто из живущих в Индии англичан довольны собой, хотя работа – опять работа! – вызывает у них неизменный энтузиазм. Впрочем, надо отдать им справедливость – работу они не превозносят.

Вы ведь знаете, что ответил моряк на вопрос проповедника, любит ли он свою профессию. Моряк осмотрелся по сторонам, бросил взгляд на палубу, на мачты, потом заглянул в трюм, оглядел свои изрезанные шрамами руки и сказал: «Как не любить! Приходится, черт возьми!» Примерно так же рассуждают и англо-индийцы. Им приходится любить свою работу. <…>

Местные жители находятся от англо-индийцев в полной, унизительной зависимости. Что бы ни делалось, должно делаться под надзором и под непосредственным руководством англичанина – в противном случае работе этой грош цена. Указания и советы, которые английский плотник, портной, кузнец или строитель схватывает на лету, в Индии приходится повторять по много раз, прежде чем местный житель вникнет в смысл сказанного; в процессе работы бестолковый работник раз десять обратится к своему работодателю за разъяснениями и дополнительными инструкциями… Приехав в Индию впервые и листая местные газеты, я сделал вывод, что все индийцы независимы и самодостаточны, однако теперь думаю иначе. Англо-индийцы никогда не говорят о независимости индийцев и очень часто – о их беспомощности. Все англичане, с которыми мне довелось встретиться, твердят одно и то же: своей нерасторопностью индиец способен свести с ума любого, даже самого выдержанного английского работодателя. Вот вам пример. На днях клерку из местных поручили переписать несколько машинописных страниц для джентльмена, в чьем доме я остановился. Клерк получил, как здесь принято выражаться, английское образование и по-английски изъяснялся совершенно свободно. Так вот, исключительно из-за собственной безалаберности он пропустил три строчки на первой странице, одну на второй и две на третьей, отчего переписываемый текст лишился всякого смысла; вдобавок в тексте не оказалось ни одной точки. Я видел этот текст собственными глазами, и если бы такую работу мне сдал в Англии шестнадцатилетний подросток, нанятый за пятнадцать шиллингов в неделю, я бы рассчитал его не задумываясь. Этот же клерк был тщеславен, как павлин, и в разговоре со мной рассуждал о «политическом будущем Индии». Может быть, он исключение из правила. Очень хочется в это верить.

Любая работа, выполняемая местными жителями, никуда не годится. Двери свисают с косяков, окна вставлены косо, крыша протекает. Полы и плинтусы укладываются кое-как, лесоматериал расходуется неэкономно и без толку. Любые петли и замки, да и любые скобяные изделия выглядят с английской точки зрения откровенным издевательством. Во всей Индии, насколько я могу судить, не сыщешь ни одной до конца закрученной гайки, ни одного накрепко сбитого бруса, ни одной мало-мальски приличной слесарной или столярной работы – и это конечно же весьма печально. Газеты на английском языке, за исключением двух бомбейских, где в типографиях используется пар, напечатаны, хоть печать и осуществляется под надзором европейцев, из рук вон плохо; о газетах же на местных наречиях говорить и вовсе не приходится. Такой печати постыдился бы и расклейщик дешевых афиш. Очень смешно читать высокопарные рассуждения местных мыслителей, набранные таким образом, что сразу видно: в английские типографские машины туземцы играют, как в игрушки. <…>

Все здесь делается небрежно, бестолково, как придется. У англо-индийцев есть для этого очень выразительное слово – «кутча». В Индии всё – «кутча», то есть сделано «с кондачка», чего английский рабочий никогда бы не допустил. Зато говорить местные жители мастера. Говорят они с утра до ночи, причем, как правило, на безупречном английском языке, и их любимая тема – «неумение местных жителей работать». <…>

Язык, на котором говорят англо-индийцы, – особая статья. Гималайские горы они называют холмами; если человек умирает, про него говорят, что он «откинул копыта»; про человека, который заболел, даже если он заболел серьезно, скажут всего-навсего: «Ему нездоровится». Когда мать оплакивает смерть своего первенца, про нее говорят, что «ей не по себе». Англо-индийцам еще больше, чем американцам, свойственно все преуменьшать, они все воспринимают как должное, и если кто-то – офицер ли, чиновник – совершит какой-то героический поступок, они только и скажут: «Что ж, недурно». Для них это высшая похвала. Вывести англо-индийца из себя, чем-то его поразить, по существу, невозможно.

Англо-индиец – человек чудной, и, ради чего он живет, мне, честно говоря, не вполне понятно. Развлекаться он не умеет, жизнь ведет пресную, невыразительную, хотя бывает, конечно, по-всякому. Анекдоты он рассказывает в основном с бородой – их он вынес еще из Англии, анекдоты же из индийской жизни понимаешь, только если прожил в Индии несколько лет. У него и недостатков-то настоящих нет, табак, правда, он курит такой крепости, что от него голова кружится. Вообще, почти все англо-индийцы курят очень много, и все от мала до велика ездят верхом. Пешком они не ходят, в седле же держатся превосходно. Меня они развлекали как могли, но жить их жизнью – нет, увольте! <…>

Не бойся я проявить неблагодарность к мужчинам и женщинам, скрасившим мое пребывание в Индии, я бы, подводя итог, сказал, что все англо-индийцы – сущие бедолаги. И в то же время, даже если бы мне пришлось отвечать за свои слова, я не смог бы в точности объяснить, отчего я считаю их бедолагами. Мне их, и мужчин и женщин, искренне жаль, хотя я знаю: они терпеть не могут, когда их жалеют. Они ведь о себе самого высокого мнения, и у них есть для этого все основания – во всяком случае, если речь идет о трудолюбии. Но жить красиво они так и не научились – возможно, потому, что для красивой жизни им не хватает времени. Странная страна. Если вам удалось отговорить молодого человека, собравшегося в Индию, считайте, что вы сделали доброе дело.

P. S. В этом письме я писал в основном про англо-индийцев, а не про местных жителей. Вы же хотели узнать про индийцев. Скажу Вам откровенно, у меня с ними отношения не сложились, отказываюсь понимать людей, которые в состоянии вместе с ними жить и работать. Про тех же, кого мне удалось наблюдать, сказать могу только одно: покуда Господь вновь не сотворит небо и землю, покуда не обрушится на нас новый Вселенский потоп – они не исправятся. Слишком уж много они говорят и слишком мало делают.

Хилэр Беллок

(1870–1953)

Эссе «О выборе книг» Х. Беллока, поэта, романиста, эссеиста, журналиста, издателя, автора биографических и исторических книг и путевых очерков, вошло в сборник «Одно, другое, третье» (1955); «Разговор с кошкой» – в сборник «Разговор с кошкой и не только» (1931).

О выборе книг

Сегодня число людей, которые хотят, чтобы им сказали, что́ читать, растет с каждым днем. Желание это стало своего рода болезнью, которая неудержимо распространяется по стране. Меня в этой связи охватывает неподдельный ужас. Неужели у мужчин – тем более женщин – отсутствует собственный вкус? А между тем паралич, уничтоживший всякую способность выбора, распространился в наши дни на книги, в которых мы не разбираемся точно так же, как в свое время перестали разбираться в вине, картинах, архитектуре, мебели, понятиях общепринятой морали и даже логики.

Прошел уже не один десяток лет с тех пор, как некий банкир назвал миру сто лучших книг, являющихся, с его, банкирской, точки зрения, лучшими. Какой в этом смысл, лично я ума не приложу. Почему сто? И что значит «лучшие»? И потом, что вообще вкладывается в понятие «книга»? Библия – это книга? А Книга мормонов? (Ее мне еще предстоит прочесть, хотя сорок лет назад в Солт-Лейк-Сити я часами говорил о ней с пожилым длиннобородым, угрюмым типом, которому сейчас, надо надеяться, мир воздал должное.) А произведения некоего загадочного Уильяма Шекспира – книга? А «Большой Ларусс» в двадцати с лишком толстенных томах, с мелким шрифтом в четыре колонки? Объясните мне, чем хорош подобный список? Прочитав «лучшие» сто книг, вы забудете про этот мир? Или же, напротив, ближе его узнаете? Или они поднимут вам настроение? Или посеют ужас, панику? Или будут щекотать вам нервы жестокостью, грязью, отчаянием, вообще всяческой чертовщиной? Какую цель вы преследуете? Вы и ваши заветные сто книг?.. Вот сколько вопросов.

Что ж, коль скоро наше общество испытывает нужду в поводыре, который бы нащупал путь во мраке, буду счастлив предложить свой, причем очень простой, принцип отбора книг. И если вы спросите меня, какую цель преследую я, если выговорите мне, что мои личные пристрастия в этом сугубо личном деле касаются лишь меня одного, я отвечу, что понимаю вас как никто другой, что согласен с вами, как говорится, на все сто. Да, я целиком разделяю ваше мнение; сам я никогда бы не обратился за советом по столь щекотливому вопросу и уж подавно никому бы не посоветовал обратиться за советом ко мне. Почему – сейчас узнаете.

Поскольку не проходит и дня, чтобы я не получил письма с подобного рода нелепейшими просьбами, поскольку ежедневно проводятся десятки так называемых симпозиумов на эту бессмысленную тему, – раз так, я к вашим услугам! Хотите или не хотите знать, по какому принципу я отбираю книги, я вам все равно расскажу, чем я руководствуюсь.

Начну с того, что всякий отбор – это отказ. Сегодня только в одной Англии (я не считаю второсортных английских книжонок, что незаконно издаются во Франции, Германии, Голландии, Бельгии, Италии и Испании, а также в обеих Америках, Китае, Африке и в Ватикане) каждый час выходит в свет в среднем триста двадцать четыре целых шестьсот семьдесят две тысячных книг. Рад сообщить, что многие из них издаются за счет авторов, не способных дать отпор своему дурацкому тщеславию. Большая же часть остальных приносят издателям сплошные убытки, однако на отдельных опусах, которые почему-то (ни один смертный не скажет вам почему) приходятся читателям по душе, издатели зарабатывают столько, что, мало сказать, отыгрывают проигранное, но и возводят к небесам гигантские дворцы, от великолепия которых жмуримся мы, бедные бумагомаратели. (Как часто, когда я брожу по английским холмам, моему взгляду открывается благородный особняк в коринфском стиле. «Здесь, надо полагать, живет маркиз Карабас?» – обращаюсь я к проходящему мимо пастушку, на что тот отвечает: «Что вы, сэр. Здесь живет Варавва[423], издатель». И я ретируюсь с затуманенным от слез взором!)

Так вот, раз книги обрушиваются на нас такой неудержимой лавиной, первый и основной принцип отбора состоит в том, чтобы вообще держаться от них подальше. Сторонитесь книг. Сигнальте что есть мочи, разгоняйте гудками сгрудившееся на дороге книжное стадо, а когда шоссе опустеет, жмите на педаль газа.

Однако человек слаб и вынужден поэтому наперекор себе читать книги, коль скоро его научили читать. Точно так же, как он вынужден курить только потому, что когда-то, лет десяти, он, давясь от дыма и приступов тошноты, пристрастился к этой гадкой привычке. Вот и вы, превозмогая себя, будете, словно невзначай, брать с полки книгу, наугад открывать ее и пробегать глазами страницу-другую, не очень-то вдаваясь в смысл прочитанного.

И тут самое время поделиться с вами вторым моим правилом. Если вдруг, пробежав глазами несколько строк, вы наткнетесь на что-то мало-мальски вразумительное, остроумное, информативное, считайте, что вы напали на след. Допускаю: находка в конечном счете окажется недостойной вашего внимания, но это станет понятно уже на первой странице. Если же книга недурна и вам к тому же нечего больше делать, попытайтесь ее прочесть. Всю целиком читать не обязательно.

Третье правило: выбирайте книгу по ее внешнему виду. По обложке, заглавию и, в особенности, по шрифту и бумаге. Даже хорошая книга, какое-нибудь классическое произведение вроде «Сказки бочки», будет читаться еще лучше, если у нее крупный шрифт, добротная толстая бумага и большие поля. Именно по этой причине люди, в книгах разбирающиеся, предпочитают издания конца восемнадцатого века.

Четвертое правило: книга, которую вы лениво листаете, уговаривая себя ее прочесть, должна быть написана на вашем родном языке или же – на худой конец – на древнегреческом или латыни. Как правило, мы либо недооцениваем, либо переоцениваем книгу, написанную на иностранном языке, и, что того хуже, идем на поводу у их авторов, после чего вместе с миллионами читателей, владеющих, на свою беду, иностранными языками, тонем в трясине литературного снобизма.

Вы, вероятно, думаете, что список моих правил исчерпан. Но нет – напоследок хотелось бы вступить в спор с самим собой. Есть одна книга, за которой я всегда охочусь, которую всегда открываю с неизменной радостью. Очень рекомендую последовать моему примеру. Есть только одна книга, которую я постоянно высматриваю на полках книжных магазинов, узнаю с первого взгляда среди тысяч названий, будь то в каталоге, напечатанном микроскопическим шрифтом, или в безбрежном море рецензий. И это – книга, выпущенная моим идейным противником. Написанная в защиту всего того, что мне глубоко ненавистно.

Такое сочинение особенно привлекательно, если оно носит академический характер. Оно доставит вам особое удовольствие, если будет скучным, плохо и неряшливо написанным, абсурдным по содержанию. Хватайте такую книгу обеими – нет, двадцатью! – руками. Проверяйте сноски. Подчеркивайте опечатки. Выписывайте в отдельную тетрадку все ошибки, пробелы в знаниях, противоречия. Это – аппетитнейшее из блюд. Вкусное и питательное. Вечный бой! Прародитель всего сущего, как мне воздать тебе должное? В сравнении с тобой меркнут превратности любви, псовая охота, плаванье под парусами, страстные объятья; хорош ты даже здесь, в затхлом мирке типографской краски.

Из Священного Писания я почерпнул фразу, подтверждающую правильность моего суждения. Из многочисленных риторических пожеланий, которыми изобилует эта замечательная книга (и которые призывают к любви, миру, справедливости и, если вы в изгнании, к родной земле), нет ни одного, что громче, настойчивей отозвалось бы в человеческом сердце, чем сей громогласный призыв: «Пусть же враг мой напишет книгу!»[424] С радостью сообщаю, что такое порой случается.

Разговор с кошкой

На днях я зашел на станции в бар и, заказав пива, сел за пустой столик в углу поразмышлять наедине с самим собой о трагическом одиночестве человеческой души. Свои размышления начал я с того, что попытался себя утешить: в своем одиночестве я, дескать, не одинок, однако вскоре понял, что ничего у меня не получится, – сердцу этих утешений было явно недостаточно. Скорее всего, я нашел бы в конце концов какой-нибудь менее банальный аргумент, но тут судьба (а может, счастливая звезда) послала мне рыжую пушистую кошку.

Если справедливо, что у каждого народа такие кошки, каких он заслуживает, то англичане, вне всяких сомнений, кошек заслужили – на всем белом свете не найдется кошек более процветающих и дружелюбных, чем кошки английские. Но эта кошка даже по английским меркам была на редкость хороша собой и благодушна – исключительно благодушна. Она вознеслась мне на колени, устроилась поудобней и изящно и вместе с тем робко, словно здороваясь, протянула мне свою правую переднюю лапу, повела на меня глазом, светящимся озорной и в то же время невинной любовью, и улыбнулась в усы чему-то своему.

На такое поведение не мог бы не отреагировать даже самый застенчивый мужчина. И я отреагировал. Я даже позволил себе погладить Аматею (сие видение явилось мне под этим именем), и, хотя начал я ее гладить почтительно, как принято вести себя с таинственными незнакомками, очень скоро почтение сменилось нежностью: я обрадовался, что у меня нежданно появился друг, – да, оказывается, даже здесь, на конечной станции, можно завести друзей. От ласки я перешел (как полагается) к делу и сказал:

– Аматея, красивейшая из кошек, почему, скажи, удостоила ты меня своим вниманием? Ты признала во мне друга всего, что дышит и движется, или ты точно так же, как и я, страдала от одиночества, хотя, насколько я понимаю, ты находишься неподалеку от своего дома, от всего, что тебе близко и дорого? Или же в сердцах животных, как и в сердцах некоторых представителей рода человеческого, сохранилась еще жалость?

Чем, скажи, ты руководствовалась? А может, зря я задаюсь этими вопросами? Может, следовало бы принимать твое благодеяние молча, как дар небес?

На все эти вопросы Аматея отвечала громким урчаньем; она прикрыла глаза, дав этим понять, что наша встреча доставляет ей неизъяснимое наслаждение.

– Мало сказать, что я польщен, Аматея, – продолжал я в ответ на ее нежное урчанье. – Я утешен. Я ведь и помыслить не мог, что в мире осталось хотя бы одно живое, да к тому же столь ослепительно красивое, существо, которое было бы способно на чувство бескорыстного товарищества. Ты обращаешься ко мне без слов, и это весьма похвально, ибо в словах – источник всех наших разногласий, истинная же любовь бессловесна. Так, по крайней мере, написано в одной книге, Аматея, которую я на днях перечитывал. Но уверяю тебя, в этой книге ни слова не говорилось о тех жестах, что лучше всяких слов, и о той нежности, с какой я продолжаю ласкать тебя со всей благодарностью своего бедного сердца.

На это Аматея ответила легким, но вовсе не надменным кивком головы, после чего вновь свернулась калачиком в полном благорастворении.

– О прекраснейшая Аматея, многие восхваляли тебя, пушистейшая из пушистых, прежде чем к сему хору славословий присоединился я. И многие еще будут восхвалять тебя, причем некоторые – на одном с тобой языке, когда меня уже не будет с тобой рядом. Но никому не дано оказывать тебе должное с большей искренностью, ибо нет на свете человека, который знал бы лучше, чем я, что у кошки четыре достоинства: закрытые глаза, густая шерсть, молчание и любовь, пусть и показная.

При слове «показная» Аматея подняла голову, нежно взглянула на меня, снова вытянула лапу, касаясь моей руки, а затем, как и прежде, превратилась в сладко мурлычущий пушистый комочек.

– Тебе хорошо, – с грустью произнес я. – Смерть тебя не гнетет. В твоем самодовольстве нет места предчувствию смерти, страху расставания. И по этой причине ты мне нравишься еще больше, кошка. Ведь если тебе и таким, как ты, дана природой безмятежность, почему бы и нам, людям, не последовать твоему примеру – не думать о том, что нас ждет, и не вспоминать, что было и безвозвратно прошло. Я также благодарен тебе, Аматея, моя златокудрая Аматея (оттого, что знакомство наше продолжалось уже целых пять минут, и оттого, что предмет моей любви не проявлял никакой несговорчивости, я сделался излишне фамильярен), за то, что ты напомнила мне о моей юности и каким-то неуловимым, таинственным образом ее мне на мгновение вернула. Ибо даже у погрязшего в страданиях рода человеческого есть возраст, благословенный юный возраст (о, моя кошка!), когда тело полностью тебе подчиняется, когда сон долог и глубок, когда чувство неприязни либо неизвестно вовсе, либо вызывает смех и когда надежда охватывает все наше существо подобно тому, как тебя, Аматея, охватывает сладкая дрема. Да, мы, обреченный род людской, тоже умеем ценить отдохновение. Но если ты пребываешь в покое с того времени, когда была еще слепым котенком, до последнего дня отпущенного тебе столь недолговечного срока, – для нас покой, увы, мимолетен. А впрочем, досаждать тебе жалобами смертного я не стану – с моей стороны это была бы дурная услуга за твою доброту. Неужели ты думаешь, что тебе, выбравшей меня из семи миллионов лондонцев, дабы столь щедро ниспослать душевный покой, проявить столь нежданную нежность, буду я рассказывать о страданиях всех тех, о ком ты знаешь лишь, что они кормят тебя, дают тебе кров или же проходят мимо? Ты, во всяком случае, не принимаешь нас за богов, как это делают собаки, за что я также весьма тебе признателен. И не только за это.

Тут Аматея медленно поднялась на все четыре лапы, выгнула спину, зевнула, посмотрела на меня с улыбкой, еще более лучезарной, чем раньше, и стала ходить кругами, готовя себе новое ложе на моем пиджаке, после чего вновь улеглась и, как и прежде, сладко заурчала.

Стоило только мне убедиться, что истинная любовь явилась из пустоты и никчемности этого мира и будет впредь согревать мою душу; стоило мне поверить, что многолетняя безысходность сменилась прежним жизнелюбием, тягой к свету и добру – и всё благодаря доброте вновь обретенного любящего существа, – как нечто «вырвало счастье из уст смертного» (Таппер)[425], и сделало это столь же стремительно, сколь и безжалостно. Не иначе как вечный враг всего сущего вложил нижеследующую фразу в мое сердце, – ведь мы игрушки в руках высших сил, иные из которых находятся на службе у порока.

– Ты никогда не покинешь меня, Аматея, – на свою беду, вымолвил я. – Я не потревожу твой сон, и мы будем сидеть здесь до конца света; я буду тебя обнимать, ты – грезить о райских кущах. И ничто не разлучит нас – тебя, мою кошку, и меня, твоего человека, Аматея. Навсегда, на веки вечные покой нам с тобой обеспечен.

И тут Аматея вновь поднялась и незаметным, совершенно бесшумным движением безукоризненных лап спрыгнула на пол и, оглянувшись через плечо, медленно пошла прочь. Теперь у нее была совсем другая цель, и, когда она величественно и изящно приблизилась к двери, которую искала, какой-то низкорослый малоприятный тип, стоявший у стойки, произнес: «Кис-кис-кис». И, нагнувшись, ласково почесал мою кошку за ухом. Аматея подняла голову и воззрилась на него с такой чистой и неподдельной любовью, какой не бывает на свете, после чего потерлась об его ногу в знак священной дружбы. Той, что не умрет никогда.

Уильям Сомерсет Моэм

(1874–1965)

Один из наиболее известных английских новеллистов, романистов и эссеистов XX века, С. Моэм представлен в антологии путевым очерком о путешествии по Юго-Восточной Азии из книги рассказов и путевых очерков писателя «Джентльмен в гостиной» (1930), где Моэм делится впечатлениями о Бирме, Сиаме и Индокитае 1922–1933 гг.

Из книги путевых очерков «Джентльмен в гостиной»

I

Я никогда не мог себя заставить испытывать к Чарльзу Лэму[426] ту привязанность, какую питают к нему большинство читателей. Из присущего мне чувства противоречия я не переношу экзальтированности у других и теряю (против своей воли, ибо, Бог свидетель, мне вовсе не хочется заморозить прохладным отношением энтузиазм моих знакомых) способность восхищаться. Оттого что слишком многие критики писали о Чарльзе Лэме с дежурной восторженностью, я не в состоянии читать его без некоторого напряжения. Лэм сродни людям, которых мы называем «широкой души человек»; такие, как он, терпеливо ждут, когда вас постигнет несчастье, чтобы выразить вам свое искреннее сочувствие. Они с такой поспешностью протягивают вам руку, когда вы упали, что, потирая ушибленную коленку, вы поневоле задаетесь вопросом, не они ли подложили вам под ноги камень, о который вы споткнулись. Люди с переизбытком обаяния вызывают у меня страх. Они нас подавляют, и в конце концов мы становимся жертвой их уникального дара и их неискренности. Кроме того, я не слишком жалую писателей, чье главное достоинство – обаяние. Одного обаяния недостаточно. Я хочу, чтобы было куда вонзить зубы, и, если я заказываю жареную говядину и йоркширский пудинг, а мне приносят кусок хлеба и стакан молока, я не скрываю своего разочарования. Меня выводит из себя повышенная чувствительность трогательного Элии. Руссо приучил писателей писать сердцем, и еще долгое время после него считалось хорошим тоном творить с комком в горле; эмоциональность же Лэма напоминает мне слезливость алкоголика. Меня не покидает мысль, что его чувствительность лечится воздержанием, таблетками и слабительным. Когда вы читаете отзывы о нем его современников, то оказывается, что изысканный Элия не более чем выдумка сентименталистов. Человеком он был куда более толстокожим, вспыльчивым и невоздержанным, чем его изображали, и он бы и сам от души (и не без оснований) посмеялся над тем портретом, какой они с него написали. Если бы как-нибудь вечером вы встретились с ним у Бенджамина Хейдона[427], вашему взору предстал бы неопрятный, далеко не всегда трезвый человечек, который часто бывает очень скучен, да и удачно шутит лишь изредка. Иными словами, вы встретились бы не с изысканным Элией, а с Чарльзом Лэмом. И если бы в то утро вы прочли его эссе в «Лондон мэгэзин», то сочли бы это забавной проделкой. Вам никогда бы не пришло в голову, что этот симпатичный очерк со временем станет примером для подражания. Вы бы прочли его так, как следовало бы прочесть, ибо для вас он был бы живой вещью. Беда всякого писателя состоит, среди прочего, в том, что его недохваливают при жизни и перехваливают после смерти. Критики вынуждают нас читать классику, как выразился Макиавелли, в парадном мундире. Тогда как было бы куда больше толку, читай мы классиков, как наших современников, – не в парадном мундире, а в халате.

А поскольку Лэма я читал не из любви, а из уважения к общему мнению, – Хэзлитта я не читал вовсе. При том, какое количество книг мне надлежало прочесть, я счел, что могу позволить себе пренебречь писателем, который посредственно (как мне казалось) пишет о том, о чем другой писатель пишет блестяще. Но изысканный Элия мне надоел. Мне редко доводилось читать что-нибудь о Лэме, не встретив нападок на Хэзлитта, насмешек над ним. Я знал, что Фицджеральд[428] задумал было написать биографию Хэзлитта, но от затеи этой в конечном счете отказался – характер Хэзлитта вызывал у него отвращение. Это был мелочный, грубый, отталкивающего вида человек, затесавшийся в круг таких блестящих людей, как Лэм, Китс, Шелли, Кольридж и Вордсворт. Мне представлялось, что тратить время на писателя с незначительным талантом и на человека с плохим характером особой необходимости нет. Но однажды, когда, собираясь в далекие страны, я бродил по книжной лавке Бампуса в поисках книг в дорогу, на глаза мне попался сборник эссе Хэзлитта, небольшой том в зеленой обложке, с хорошей печатью, недорогой и легкий на вес. Из чистого любопытства – хочется же узнать правду об авторе, о котором написано столько всего плохого, – я снял с полки зеленый томик и приобщил его к стопке книг, которые успел уже отложить.

II

Сев на пароход, который плыл верх по реке Иравади в Паган, я достал из сумки зеленый томик, собираясь читать его в дороге. Пароход был забит местными жителями. Весь день они пролежали на койках в окружении своих тюков и свертков и только и делали, что ели и сплетничали. Было среди них несколько монахов; одеты монахи были во все желтое, наголо пострижены и курили манильские сигары. Случалось, нам попадался плот из тиковых бревен, он плыл вниз по течению в Рангун, на плоту стоял крытый соломой маленький домик; в глаза бросались копошащиеся вокруг дома члены семьи: на одном плоту семья занималась приготовлением пищи, на другом, уютно устроившись, с аппетитом ее поедала. Жизнь эти люди, судя по всему, вели беззаботную, бо́льшую часть дня ничего не делали, на удовлетворение праздного любопытства времени не жалели. Река была широкой и грязной, с низкими берегами. Время от времени на берегу вырастала пагода – иногда опрятная, белая, однако чаще – полуразвалившаяся. Встречались порой и деревеньки, примостившиеся в тени больших зеленых деревьев. На пристани громко переговаривались, шумели и жестикулировали люди в ярких одеждах, издали толпа походила на охапки цветов, сваленных как попало на рыночном прилавке. Когда одни, похватав свои вещи, сходили с парохода, а другие на него садились, поднимался невообразимый шум, возникала суматоха; низкорослые людишки толкались, торопились, что-то громко выкрикивали.

Путешествие по реке, в какой бы части света вы ни находились, наводит тоску и одновременно успокаивает. Вы не испытываете никакой ответственности. Жизнь у вас легче легкого. Благодаря трехразовому питанию длинный день дробится на равные промежутки, и очень скоро у вас возникает ощущение, будто вы лишились индивидуальности. Вы – всего лишь отдельно взятый пассажир, занимающий отдельно взятую койку, и, согласно статистическим выкладкам компании, койку в это время года вы уже занимаете определенное число лет и будете занимать и впредь, обеспечивая компании стабильный доход.

Я раскрыл Хэзлитта. И был поражен. Оказалось, что это серьезный писатель, без всякой претензии, свои взгляды он высказывает открыто, прямо и веско. Рассуждает здраво и внятно. Искусство любит, но без надрыва, любить искусство себя не заставляет. Живо интересуется окружающей его жизнью. Он оригинален, глубок, при этом ни глубиной, ни оригинальностью не бравирует; он остроумен и тонок. И мне понравился его язык – естественный, энергичный, богатый: Хэзлитт красноречив в том случае, когда в красноречии есть потребность. Выражается он ясно и сжато – его язык всегда точно соответствует теме, лишен цветистости и псевдозначительности. Если творчество – это природа, пропущенная через восприятие личности, то Хэзлитт – великий творец.

Я был в восторге. И не мог простить себе, что так долго прожил, не читая Хэзлитта. Я возненавидел страстных почитателей Элии, всех тех, чья глупость много лет лишала меня столь запоминающегося опыта. Верно, обаяния Хэзлитт лишен, но зато какой это могучий ум – здоровый, восприимчивый, ясный, какая из него бьет энергия! И тут мне попалось на глаза превосходное эссе «Отправляясь в путешествие», где, в частности, говорилось: «Какое же несказанное удовольствие сорвать с себя путы света и общественного мнения, утопить в природе наше докучливое, мучительное “я” и стать существом лишь сегодняшнего дня – существом, свободным от всех обязательств, хотеть от вселенной только одного – блюда “сладкого мяса”, и если платить по счетам, то лишь за один вечер. Не напрашиваться, как прежде, на похвалы, не бояться, как встарь, вызвать презрение – и называться не иначе как “некий джентльмен в гостиной”!» Я, признаться, предпочел бы, чтобы в этом отрывке Хэзлитт не так часто пользовался тире. В тире есть что-то грубое и необязательное, и оно мне не по душе. Мне редко доводилось читать предложение, в котором тире ничего бы не стоило заменить изящным двоеточием или незаметной запятой. И тем не менее стоило мне прочесть эти слова, как я тут же подумал, что для книги путевых очерков трудно подыскать название удачнее, и принял решение эту книгу написать.

III

Я уронил книгу на колени и стал смотреть на стелющуюся за бортом реку. От огромной массы медленно текущей воды возникало непередаваемое ощущение абсолютного покоя. Ночь опускалась незаметно, словно летний лист, что медленно опадает с дерева на землю. Чтобы справиться с охватившей меня истомой, я попытался воскресить в памяти впечатление, которое произвел на меня Рангун.

Веселым солнечным утром пароходик, на который я сел в Коломбо, двинулся по Иравади вверх по течению. Мне показали высокие трубы Бирманской нефтяной компании, от валившего из труб дыма воздух сделался серым и непроницаемым, но не настолько, чтобы нельзя было разглядеть золотой шпиль Шве-Дагона. И тут я обнаружил, что воспоминания мои хоть и необычайно лучезарны, но расплывчаты: сердечная встреча, поездка на американском автомобиле по оживленным улицам деловых кварталов. Повсюду бетон и железо – и ведь в точности такие же, как на улицах Гонолулу, Шанхая, Сингапура или Александрии! А потом просторный тенистый дом в саду, приятная жизнь, завтрак то в одном клубе, то в другом, автомобильные прогулки по опрятным широким дорогам. Вечером – бридж в разных клубах, «пахиты» с джином, мужчины, много мужчин, в белых спортивных пиджаках или в чесучовых костюмах… Смех, светская беседа, а когда уже совсем стемнеет – обратно, переодеться к ужину, и опять прием то у одного гостеприимного хозяина, то у другого. Коктейли, много еды, танцы под патефон или же партия в бильярд. А потом – в обратный путь, все в тот же большой, прохладный, погруженный в тишину дом. Все складывалось беззаботно, легко, уютно и весело. Но – был ли это Рангун? В гавань спускались и тянулись вдоль реки переплетающиеся узкие улочки, в одном проулке ютились тысячи китайцев, в другом – бирманцы. Я ехал в автомобиле, с любопытством глядел по сторонам и думал о том, какие чудеса мне бы открылись, какие тайны стали бы доступны, растворись я в этой загадочной жизни, погрузись я в нее, как погружается в полноводную Иравади брошенная за борт чашка с водой. Рангун. И тут я обнаружил, что из моих воспоминаний, таких туманных и путаных, Шве-Дагон восстает столь же явственно, как и в то утро, когда я увидел его впервые. Его золото искрилось, точно нежданная надежда в потемках души, о чем так любят писать мистики. Искрилось и переливалось во мгле, окутывавшей этот громадный город.

Меня пригласил к себе один бирманский джентльмен, и я отправился к нему в офис, где должен был состояться ужин. Посреди офиса, украшенного лентами бумажных цветов, стоял большой круглый стол. Перед тем как сесть, мой хозяин представил меня нескольким своим друзьям. Блюд было очень много, в основном холодных, еду, плавающую в обильном соусе, подавали в небольших пиалах. В центре стола стояли чашки с китайским чаем, но шампанское лилось рекой, а после ужина разносили и другие спиртные напитки. Всем нам было очень весело. После ужина стол вынесли, стулья придвинули к стене. Мой любезный хозяин попросил разрешения вызвать свою жену, и она появилась вместе с подругой. Две хорошенькие маленькие женщины с большими улыбающимися глазами вошли и скромно сели, однако вскоре сидеть по-европейски им стало неудобно, и они уселись, подложив под себя ноги, точно расположились не на стульях, а на полу. В мою честь приготовили представление, и в комнату вошли исполнители: два клоуна, оркестранты и несколько танцовщиц. Про одну из них мне сказали, что она звезда и ее знает вся Бирма. Танцовщицы были в шелковых рубахах, плотно облегающих пиджачках, с цветами в темных волосах. Пели они громкими, натужными голосами, отчего у них вздувались на шеях вены. Танцевали не вместе, а порознь, по очереди, и двигались, точно марионетки. Клоуны подначивали друг друга, а с танцовщицами обменивались забавными репликами – во всяком случае, мой хозяин и его гости то и дело разражались громким смехом.

Я не сводил глаз со звезды. Она и в самом деле умела себя подать. Она стояла рядом с другими танцовщицами, но с таким видом, словно находилась от них в отдалении, и на лице ее играла добродушная, но слегка надменная улыбка, как будто она была из другого мира. На колкости клоунов она реагировала отрешенно; свою роль в представлении исполняла как надлежит, однако собой со зрителями не делилась. Во всем ее облике сквозила отчужденность, замешанная на стопроцентной самонадеянности. Но вот настал ее час. Она выступила вперед. Она забыла, что была звездой, и превратилась в актрису.

Я не раз высказывал своим бирманским знакомым сожаление, что уезжаю из Рангуна, не повидав Шве-Дагон. Дело в том, что бирманцы установили определенные правила, которые к буддизму никакого отношения не имеют, но следовать которым для западного человека унизительно; чтобы унизить европейца, эти правила, собственно, и были введены. Вот почему ни один европеец не заходил теперь в ваты, между тем строение это величественное, к тому же в стране этот храм самый древний, там хранятся восемь волосков с головы Будды. Мои бирманские друзья предложили отвезти меня в Шве-Дагон, и я спрятал свою европейскую гордость в карман. Была полночь. Прибыв в храм, мы поднялись по длинной лестнице, по обеим сторонам которой стояло что-то вроде небольших будок. Их обитатели, которые продавали верующим все, что им может в храме понадобиться, работу уже закончили и, полуголые, сидели теперь перед своими жилищами, о чем-то вполголоса беседовали, курили или ужинали. Были и такие, кто крепко спал в непринужденных позах – одни на низких местных кроватях, другие на голых камнях. Повсюду, оставшиеся со вчерашнего вечера, лежали букеты увядших цветов – лотос, жасмин, ноготки, и в воздухе стоял пахучий цветочный аромат, тем более сильный, что в нем уже ощущалось гниение. Наконец мы взобрались на самую большую террасу, где нашему взору предстало немыслимое нагромождение святынь и пагод – в таком беспорядке, сплетаясь ветвями, растут в джунглях деревья. Построены они были без всякого плана или симметрии, но их золото и мрамор слабо мерцали в темноте, и зрелище открывалось неслыханное. А за ними, точно огромный корабль в окружении лихтеров, вздымался Шве-Дагон – едва различимый в темноте, строгий, великолепный. В тусклом свете ламп переливалась позолота, которой был он покрыт. Во мраке ночи храм казался отчужденным, волнующим, таинственным. Бесшумно ступая босыми ногами, прошел настоятель, старик зажег свечи перед изображением Будды, отчего ощущение заброшенности, уединенности стало еще сильнее. В разных концах террасы монахи в желтом одеянии хриплыми монотонными голосами бормотали молитву.

IV

Чтобы не вводить читателя в заблуждение, спешу сообщить, что на этих страницах не будет того, что принято называть полезной информацией. В этой книге описывается мое путешествие по Бирме, Сиаму и Индокитаю, но пишу я ее исключительно для собственного удовольствия, а также для удовольствия тех, кто, надо надеяться, захочет потратить на нее несколько часов. Я профессиональный писатель и за эту книгу рассчитываю получить кое-какие деньги, а заодно, может статься, и кое-какую похвалу.

Хотя путешествовал я в жизни немало, путешественник из меня негодный. Хороший путешественник владеет искусством удивляться. Ему всегда интересна разница между тем, что происходит у него дома, и тем, что он видит за границей. Если он наделен тонким чувством абсурдного, у него обязательно вызовет смех то обстоятельство, что люди, среди которых он очутился, одеваются совсем не так, как он. И он не перестанет искренне удивляться тому, что бывают на свете, оказывается, и такие, кто вместо вилок ест палочками и пишет не авторучкой, а кисточкой. Поскольку все представляется ему необычным, он все подмечает, и, в зависимости от наличия или отсутствия у него чувства юмора, он может быть забавен или скучен. Я же так быстро ко всему привыкаю, что новые люди и места перестают казаться мне чем-то новым и непривычным. Для меня, например, так естественно, что бирманец носит разноцветный «пасо», что, лишь сделав над собой усилие, я замечу, что одет он иначе, чем я. Для меня одинаково естественно ехать на рикше и на автомобиле, сидеть на полу и на стуле, поэтому я быстро забываю, что делаю что-то не совсем так, как все. Я путешествую, потому что люблю переезжать с места на место. Путешествие дает мне чувство свободы, освобождает от ответственности, обязанностей. Мне нравится все неизведанное; я встречаю непривычных людей, которые какое-то время кажутся мне забавными, а бывает – даже подбрасывают мне сюжет для рассказа. Я часто от себя устаю, и мне начинает казаться, что, путешествуя, я способен чем-то обогатить свою личность, а значит – немного измениться. Из путешествия я возвращаюсь не совсем тем человеком, каким был, когда в путешествие пускался. <…>

V

В Пагане небо было затянуто тучами, моросил мелкий дождик. Вдали я увидел пагоды, которыми знаменит этот город. Подобно неясному воспоминанию о каком-то диковинном сне, они выступали из утреннего тумана – огромные, далекие, таинственные. Речной пароходик высадил меня возле грязной деревушки в нескольких милях от цели моего путешествия, и мне пришлось ждать под дождем, пока слуга не нашел запряженную быками повозку, на которой я мог бы добраться до места. Повозка была безрессорной, с навесом, на прочных деревянных колесах, выложенная изнутри циновками из кокосовой пальмы. Под навесом стояла невыносимая жара, нечем было дышать, но мелкий дождь тем временем превратился в настоящий ливень, и оставалось только радоваться, что у меня есть крыша над головой. Я растянулся на циновках, а когда лежать надоело, сел, скрестив ноги. Быки шли с черепашьей скоростью, но когда они переступали через колею, проложенную повозками, меня встряхивало и подбрасывало, когда же повозка перевалилась через огромный камень, я чуть было не вывалился наружу. Когда наконец мы остановились перед домом окружного инспектора, я чувствовал себя так, словно меня избили до полусмерти.

Дом стоял на берегу реки, у самой воды, под большими раскидистыми деревьями – тамариндами, баньянами, в окружении кустов дикого крыжовника. Деревянные ступеньки вели на просторную веранду, служившую гостиной, а за верандой располагалась пара гостевых комнат с ваннами. По всему было видно, что одну из комнат кто-то уже занял, и не успел я осмотреть дом и спросить мадраси, какие соления, консервы и спиртное у него имеются, как на пороге вырос маленький человечек в тропическом шлеме и плаще из прорезиненной ткани, с которого стекали потоки воды. Он сбросил с себя все мокрое, и мы сели обедать – «полдничать», как здесь говорят. Оказалось, что он чех, работает в Калькутте в экспортной фирме, а в Бирму приехал в отпуск смотреть достопримечательности. Он был невысок, с густыми черными волосами, хищным крючковатым носом, в очках с золотой оправой. Штингах туго обтягивал его плотную фигуру. По всей вероятности, турист он был активный и энергичный: шедший с самого утра дождь не помешал ему посетить никак не меньше семи пагод. Пока длилась трапеза, дождь перестал, и вскоре уже сияло солнце. Не успели мы выйти из-за стола, как чех уже снова собрался в путь. Сколько всего пагод в Пагане, мне неизвестно, но, когда смотришь с возвышения, они тянутся до самого горизонта. Расположены пагоды не дальше друг от друга, чем надгробия на кладбище. Пагоды здесь самого разного размера и сохранности. По их массивности, форме и великолепию можно судить о том, какой огромный, многолюдный город здесь когда-то шумел. Сегодня же на этом месте стояла деревня с широкими, ухабистыми, обсаженными огромными деревьями улицами; деревенька славная, небольшая, дома тоже небольшие, на вид уютные, крытые рогожей, живут в них рабочие-лакировщики: Паган, забыв о своем былом величии, промышляет теперь этим скромным ремеслом.

Из всех пагод только одна – Ананда – до сих пор является местом паломничества. В высокой позолоченной комнате у позолоченной стены стоят четыре громадных позолоченных Будды. Вы вступаете под позолоченный свод и осматриваете их одного за другим. Вид у Будд, озаряемых бликами тусклого золота, совершенно непроницаемый. Перед одним из них монах в желтом одеянии тонким голосом нараспев читает мантру, смысл которой вам не доступен. Остальные же пагоды пустуют. Из-под тротуара пробивается трава, кое-где пустили побеги молодые деревца. Пагоды стали пристанищем птиц. Над их вершинами кружат ястребы, на карнизах тараторят маленькие зеленые попугайчики. Чем-то пагоды напоминают причудливые жутковатого вида цветы, превращенные в камень. Одной из них архитектор придал вид лотоса, точно так же как действовал архитектор церкви Святого Иоанна, что на Смит-сквер. Проектируя здание, он взял за основу оттоманку королевы Анны; в пагоде ощущается та барочная избыточность, по сравнению с которой иезуитские церкви в Испании кажутся аскетичными. Вид у пагоды нелепый, смотреть на нее без улыбки невозможно, однако ее богатое убранство захватывает. Она аляповата, но все же по-своему любопытна, и фантазия, которую вложил в нее зодчий, завораживает. Чем-то она напоминает ткань, которую всего за одну ночь соткали бессчетные руки одного из своенравных богов индийской мифологии. Будды в пагодах, все как один, погружены в медитацию. Позолота на этих гигантских фигурах давным-давно стерлась, да и сами фигуры превращаются в прах. Диковинные львы, что охраняют вход в пагоду, рассыпаются на своих пьедесталах.

Странное и печальное зрелище. И тем не менее в нескольких пагодах я побывал, удовлетворив тем самым свое любопытство и не ударив в грязь лицом перед чехом. Он же разделил все пагоды по стилю и отметил в своей записной книжке особенности каждой. В отношении каждой пагоды имелась у него особая теория, и в его голове все они были разложены по полочкам, дабы в случае необходимости выступить в защиту своей теории или же пуститься в научный спор. Не было ни одного до основания разрушенного храма, которого он бы не подверг самому тщательному анализу. Чтобы должным образом описать форму и размер плитки, он скакал по обвалившимся лестницам с проворством горного козла. Я же предпочел сидеть без всякого дела на веранде дома окружного инспектора и смотреть по сторонам. Раскаленное полуденное солнце стерло с ландшафта все краски, так что деревья и дикий кустарник, которые пышно разрослись там, где жили и трудились люди, поблекли и посерели. Когда же день стал клониться к вечеру, выжженные солнцем цвета вернулись, подобно эмоциям, которым мы до времени в повседневной суете не даем воли, и деревья и кусты вновь окрасились в сочный зеленый цвет. Солнце закатилось за противоположный берег реки, и красное облако на западе отразилось в неподвижной водной глади. Ни дуновения, и Иравади застыла в полудреме. Неподалеку одинокий рыбак в челноке испытывал свою рыбацкую судьбу. Чуть в стороне возвышалась пагода, одна из самых здесь красивых. В свете заходящего солнца ее кремовые цвета еще больше смягчились и приобрели оттенок старинных шелковых платьев, из тех, что выставляют в музеях. Пагода радовала глаз своей симметрией: количество и форма башенок с одной стороны в точности соответствовали количеству и форме башенок с другой, а пламенеющие на закате окна дублировали находившиеся под ними такие же пламенеющие двери. Отделка отличалась какой-то вызывающей красотой, словно стремясь вознестись на заоблачные вершины духа, словно в отчаянной борьбе не на жизнь, а на смерть не могла позволить себе довольствоваться сдержанностью хорошего вкуса. И вместе с тем было в этой пагоде нечто величественное; величественным было и безлюдье, царившее вокруг нее. Казалось, для земли, на которой стоит пагода, она была слишком тяжким бременем. А ведь стоит она здесь уже много веков; стоит и бесстрастно взирает на улыбающуюся излучину Иравади. Птицы весело пели на деревьях, стрекотали сверчки и квакали, и квакали, и квакали лягушки. Где-то насвистывал грустную мелодию на своей простенькой дудочке мальчик, из деревни доносились громкие голоса. На Востоке тишины не бывает.

Тем временем вернулся чех. Он изнывал от жары, одежда его была покрыта толстым слоем пыли, он устал, но был безмерно счастлив: не упустил ничего и всюду успел. И чего только не узнал он за этот день! Пагода тем временем стала погружаться во мрак и смотрелась теперь какой-то эфемерной, как будто была построена из тоненьких досок, – вы бы ничуть не удивились, если бы увидели это воздушное строение со стандартным набором колониальных товаров на Всемирной парижской выставке. В этой сельской глуши пагода имела до крайности непривычный вид. Чех сообщил мне, когда она была построена, при каком короле, а потом, разойдясь, принялся с энтузиазмом рассказывать про историю Пагана. Память у него была отменная. Он сыпал фактами и перечислял их с бойкостью лектора, который читает свою лекцию далеко не в первый раз. Но мне его факты были неинтересны. Какое имело значение, что за короли тогда правили страной, в каких битвах они одерживали победу и какие земли завоевывали? Мне было вполне достаточно видеть их рельефные изображения на стене храма: вот они выстроились вереницей, вот, восседая на троне, принимают дары от посланцев покоренных народов, а вот, окруженные лесом копий, мчатся в пылу боя на колесницах. Я поинтересовался у чеха, что он собирается делать со всей этой информацией.

– Что делать? Да ничего, – ответил он. – Люблю факты. Люблю все знать. В какую бы страну ни ехал, я читаю абсолютно все, что про нее написано. Изучаю историю, флору и фауну, обычаи и привычки людей, знакомлюсь с ее искусством и литературой. Про каждую страну, где мне довелось побывать, я могу написать целую книгу. Я – кладезь знаний.

– Именно так я вас про себя и охарактеризовал – кладезь знаний. Но какой смысл в информации, которая ничего не дает? Информация ради информации то же самое, что лестница, которая упирается в глухую стену.

– Ошибаетесь. То, что вы называете информацией ради информации, сродни булавке, которую вы подбираете с пола и прикалываете к воротнику вашего пальто. Сродни бечевке, узел на которой вы, вместо того чтобы его разрезать, развязываете и прячете бечевку в ящик комода. Никогда ведь не знаешь, когда эта информация пригодится.

И, словно в подтверждение того, что сравнения эти он взял не с потолка, чех отвернул подол (за отсутствием воротника) своего штингаха и продемонстрировал мне четыре аккуратно приколотые рядком булавки. <…>

VI

Из Пагана я направился в Мандалей. Начать с того, что Мандалей – это имя. Ведь есть места, чьи названия благодаря эпизодам из истории отличаются какой-то особой магией, и мудрый человек, может статься, обойдет такие места стороной, ибо они вряд ли оправдают те надежды, какие на них возлагаются. Названия живут своей собственной жизнью, и пусть Трапезунд – это всего-навсего нищая деревня, романтический ореол ее имени будет все равно у всех мыслящих людей вызывать ассоциации с блеском и мощью Империи. А Самарканд? Найдется ли хоть один человек, у которого, напиши он это слово, не участится пульс и не зайдется сердце от неутоленного желания? Уже одно название реки Иравади рождает в нашем воображении ассоциации с неудержимым и мутным потоком. Пыльные, забитые горожанами, прожаренные слепящим солнцем улицы Мандалея широки и прямы. Набитые людьми тащатся по улицам трамваи; пассажиры теснятся на сиденьях и в проходах, висят, подобно мухам, облепившим переспелые плоды манго, на подножках. Унылая вереница обшарпанных домов с балконами и верандами – смотрятся они примерно так же, как здания на главной улице какого-нибудь европейского города, переживающего не лучшие времена. Здесь нет узких проулков и окольных путей, куда в поисках невообразимого могло бы проникнуть наше воображение. Но все это не существенно; у Мандалея есть имя, и звуковая гармония этого прелестного слова вобрала в себя всю светотень романтики.

Есть в Мандалее еще и форт. Окружен он высокой стеной, вокруг стены тянется ров. В форте и сейчас стоит дворец, раньше же располагались снесенные теперь правительственные службы короля Тибо и дома его министров. В стене через равные промежутки расположены беленные известью ворота с надстроенными над ними бельведерами, похожими на беседки в китайском саду, а на бастионах – павильоны из тикового дерева; причудливый вид этих павильонов никак не вяжется с их военным предназначением. Стена выложена огромными необожженными кирпичами цвета увядшей розы. У подножия стены протянулась широкая полоса выложенного дерном газона, где густо растут тамаринды, кассии и акации; стадо бурых овец не спеша, но целенаправленно щиплет сочную траву, а вечерами здесь же прохаживаются по двое – по трое бирманцы в своих цветастых юбках и красочных головных уборах. Это маленькие, крепкого сложения мужчины с коричневыми от загара лицами, в которых есть что-то монгольское. Двигаются они столь же неспешно и уверенно, что и овцы, как будто эта полоса земли принадлежит им и они пришли ее обрабатывать. В них совершенно отсутствует настороженная элегантность проходящего мимо индуса; им не хватает изысканности его черт, его бросающейся в глаза томной женственности. Они то и дело улыбаются. Они счастливы, веселы и неизменно доброжелательны.

В заполняющей широкий ров воде отчетливо отражаются и розовая стена, и густая листва деревьев, и бирманцы в своей яркой одежде. Над неподвижной, но не стоячей водной гладью царит, подобно лебедю с золотой короной, неизменный покой. Ранним утром и перед заходом солнца вода окрашивается в нежно-пастельные тона; они, эти тона, полупрозрачны, в них нет навязчивой определенности масляных красок. Возникает ощущение, будто свет показывает нам фокусы: не успевает играючи наложить краски, как тут же смывает их небрежной рукой. Поневоле задерживаешь дыхание, ибо не верится, что подобный эффект может продлиться дольше доли секунды. За сменой красок наблюдаешь с той же надеждой, с какой читаешь стихотворение, написанное сложным размером, ты весь ожидание, когда же слух уловит, наконец, долгожданную рифму, которой так не хватает для полной гармонии. Но на закате, когда облака на западе алеют, отчего над крепостной стеной, деревьями и водой во рву встает сияние, и ночью, при полной луне, когда белые ворота источают серебро, а бельведеры над ними словно вбирают в себя небо, – удар, который наносит по нашим чувствам природа, поистине сокрушителен. Пытаясь от него защититься, вы говорите себе, что это сон. Это не та красота, что незаметно проникает в вас, что утешает ваш смятенный дух. Это не та красота, которую можно взять в руки, назвать своей и положить на место, среди привычных, известных вам красот. Эта красота бьет вас наотмашь, ошеломляет, не дает вздохнуть, в ней нет покоя, рассудочности, она подобна огню, что мгновенно пожирает вас всего, с головы до пят; вы потрясены, вы лишились чувств и сами не понимаете, каким чудом остались живы.

VII

Мандалейский дворец стоит на большой площади, окруженной низкой побеленной стеной, на террасу, над которой дворец возвышается, ведет небольшая лестница. В старые времена площадь была застроена домами, однако теперь многие из них, в прошлом обиталища низших по рангу королев и придворных дам, снесли, и на их месте зеленеют ласкающие глаз лужайки.

Войдя во дворец, вы попадаете в длинную комнату для аудиенций, из нее – в тронную залу, из тронной – в комнату для переодеваний, а оттуда – в другие апартаменты. По обеим сторонам этой анфилады располагаются жилые помещения короля, королев и принцесс. Тронная зала очень напоминает амбар, крыша которого лежит на высоких стропилах, причем вытесаны они из огромных тиковых бревен, на них хорошо видны неровности, оставленные инструментом плотника, и это при том, что покрыты стропила позолотой и лаком. Позолочены также и доски, которыми грубо обиты стены. Золото потрескалось и потускнело. Уж не знаю, каким образом, но несочетаемость грубой работы с позолотой и лаком создает эффект какого-то особого великолепия. Каждое дворцовое здание в отдельности, очень напоминающее швейцарское шале, само по себе невыразительно, однако взятые вместе своей мрачной пышностью они производят сильное впечатление. Резьба, что украшает крыши, балюстрады и перегородки между комнатами, груба, однако узор подкупает благородством формы и утонченностью. Используя совершенно несовместимые элементы, строители дворца тем не менее добились такой выразительности, что сразу чувствуешь – дворец достоин живших в нем восточных монархов. Во внутреннем убранстве широко используется мозаика – бессчетные мелкие зеркальные осколки, а также белые и разноцветные стекла. Вы скажете, что нет ничего более безвкусного (они напомнят вам разноцветные бутылочные осколки, которые вы в детстве подбирали на пирсе в Маргите и с гордостью демонстрировали домочадцам, приводя их в немалое замешательство), а между тем, как ни странно, смотрятся они совсем неплохо. Перегородки и ширмы, которые украшены этой нехитрой мозаикой, сделаны настолько топорно, что кажется, будто блеск мишуры переливается на позолоченной поверхности тусклым светом драгоценных камней. И это искусство не варварское, отличающееся силой и витальностью, какой-то неукротимой грубостью, а дикое или, если угодно, по-детски непосредственное. В чем-то оно тривиально и изнеженно, его отличает неотделанность, шероховатость: впечатление такое, словно художники не уверены в себе, словно привычный узор они всякий раз придумывают наново, впервые в жизни. Возникает ощущение, будто эти люди впервые соприкасаются с прекрасным и блестящие предметы кружат им голову, как бушмену или младенцу.

Сейчас во дворце не найдешь роскошных портьер и позолоченной мебели, которые его некогда украшали. Вы переходите из комнаты в комнату, и у вас возникает чувство, что ходите вы по дому, который давно уже выставлен для сдачи внаем. Он обезлюдел. С наступлением вечера эти покрытые позолотой, украшенные мозаикой пустые покои становятся мрачными и призрачными. Вы ступаете осторожно, словно боясь нарушить таинственную, благостную тишину. В изумлении останавливаетесь и оглядываете пустое пространство, и вам не верится, что еще совсем недавно этот вымерший дворец был средоточием невиданных интриг и бурных страстей. Еще живы те, кто помнит здешнюю романтику. Не прошло и полувека с тех пор, как в этом дворце происходили события, не уступавшие по драматизму всему тому, что имело место в далеком прошлом – в Италии во времена Возрождения или в Византии. Меня отвели к одной старой даме, которая в свое время вершила историю. Полная невысокая женщина, скромно одетая во все черно-белое, смотрела на меня через очки в золотой оправе спокойным, слегка насмешливым взглядом. Ее отец, грек, находился на службе у короля Миндона, она же была фрейлиной его дочери королевы Супаялат. Затем она вышла замуж за англичанина, капитана на одном из королевских речных пароходов, но англичанин вскоре умер, и, выждав положенное время, она обручилась с французом. (Говорила она тихим голосом, почти без акцента, скромно сложив на коленях руки и не обращая ни малейшего внимания на вившихся вокруг мух.) Француз отправился на родину и в Марселе женился на своей соотечественнице. Сейчас-то, после стольких лет, она его почти забыла; помнит, разумеется, его имя и еще помнит, что у него были очень красивые усы; только и всего. Но тогда она любила своего француза безумно. (Ее смех напоминал зловещий хохот привидения, как будто никакой радости, смеясь, она не испытывает.) Любила настолько, что приняла решение за себя отомстить. В те годы она еще имела доступ во дворец, чем и воспользовалась. Завладела проектом договора, согласно которому король Тибо предоставлял французам право действовать в Верхней Бирме по своему усмотрению, вручила этот договор итальянскому консулу, с тем чтобы тот передал его Верховному комиссару Нижней Бирмы, чем и спровоцировала наступление англичан на Мандалей, свержение и ссылку короля Тибо. Не Александр ли Дюма говорил, что в театре нет ничего более драматичного, чем происходящее за кулисами? Вот таким закулисьем и был ее спокойный, слегка насмешливый взгляд за стеклами очков в золотой оправе, и кто бы мог сказать, какие причудливые мысли и невероятные страсти по сей день скрываются за этим взглядом? Она заговорила о королеве Супаялат; по ее словам, это была очень славная женщина и молва была к ней несправедлива; все эти истории о массовых убийствах, совершенных по ее приказу, – полная чушь!

– Я точно знаю, что убила она никак не больше двух-трех человек. – Старая дама пожала своими полными плечиками. – Два или три человека! Есть о чем говорить? Жизнь ничего не стоит.

Я пил чай маленькими глотками; кто-то включил патефон.

Гилберт Кийт Честертон

(1874–1936)

Эссе «В защиту человека по имени Смит» вошло в сборник Честертона «Из лондонской периодики» (1902–1904); эссе «Об англичанах за границей» – в сборник «В общих чертах» (1928), эссе «Как пишется детективный рассказ» и «Макбеты» – в посмертный сборник эссе Честертона «Вкус к жизни» (1963). Первоначально «Как пишется детективный рассказ» печатался в «Г.К.Ч. уикли» от 17 октября 1925 г.; «Макбеты» – в «Джон О’Лондон уикли» от 5 января 1951 г., при жизни Честертона это эссе не публиковалось.

В защиту человека по имени Смит

Некоторое время назад за свои скромные потуги на оптимизм я подвергся яростным нападкам со стороны мистера Ч. Ф. Г. Мастермена[429], который заявил, что, отыскивая во всем поэзию, я сам привношу ее в жизнь. К сожалению, я не смею претендовать на то, что привношу поэзию в жизнь, – в лучшем случае я лишь старательно фиксирую ее наличие в человеческом обиходе. Сентименталисты, находящиеся в плену пылких иллюзий, – это как раз те люди, которые не видят поэзии в обычных жизненных проявлениях. Они всецело подвержены влиянию слов, воздействию расплывчатой современной фразеологии, в соответствии с которой «за́мок» – слово поэтическое, а «почтамт» – непоэтическое; «рыцарь» и «орел» – поэтические, а «полицейский» и «свинья» – нет. Я вовсе не хочу сказать, что это несправедливо с точки зрения литературы, что с точки зрения стиля не существует разницы между орлами и свиньями. Хочу лишь отметить, что когда обычный, рядовой человек отказывает в поэзии свинье или почтамту, он находится под дурманящим воздействием чисто литературных представлений. В этот момент он не видит предмет как таковой, в противном случае он убедился бы, что этот предмет не просто поэтичен, но подчеркнуто, вопиюще поэтичен. Так, он считает, что железнодорожный сигнал – понятие в высшей степени прозаическое, поскольку это слово само по себе звучит смешно, к тому же здесь нет рифмы. Однако, если он вдумается, что же такое железнодорожный сигнал, он поймет, что это, в сущности, красный свет пламени, вспыхивающий, чтобы спасти людей от смерти, – предмет столь же поэтичный, как копье Бритомарты[430] или лампа Аладдина. Иными словами, именно тот, кто воспринимает привычное как заурядное, и есть человек, живущий в потустороннем мире.

Из всех примеров, подтверждающих это общее положение, которые приходили мне в голову за последнее время, нет более любопытного и наглядного, чем фамилия Смит – великолепное доказательство того, что поэтизация обыденных явлений – это безусловный факт, тогда как их обыденность – безусловное заблуждение. Так, если мы будем рассматривать фамилию Смит согласно поверхностным и общепринятым понятиям, памятуя о том, когда она нам обычно встречается и что о ней обыкновенно говорится, мы воспримем эту фамилию как нечто смешное и тривиальное: на ум приходят карикатуры в «Панче», анекдоты, песенки – словом, вся избитая мелочь современной жизни, средоточием которой оказывается некий безвестный мистер Смит. Однако, если мы внимательно вглядимся в это незамысловатое слово, нам неожиданно откроется целая поэма. Слово это означает великое ремесло[431], ремесло грубое и первобытное, заложенное в великом эпосе древности, профессию, которая неизменно поощрялась, ибо от нее всецело зависели «arma virumque»[432]. Ремесло это столь поэтично, что даже простые деревенские дети с немым любопытством следят за неистовой творческой мощью кузнечного дела, смутно ощущая, что пляшущие искры и оглушительные удары в недрах кузницы сродни чуду, которого не увидишь в сапожной мастерской или пекарне. Таинство пламени, тайна металла, битва между самым осязаемым и самым потусторонним из земных веществ, поражение непобедимого железа от руки своего великого победителя, жестокая невозмутимость Природы, хищная сметка человека, первооснова тысяч наук и искусств, пахота полей, рубка леса, снаряжение войска, основы оружейного дела – все это с поразительной краткостью, но и с завидной ясностью выведено на визитной карточке мистера Смита. Род Смитов – династия благородной старины и первобытной простоты. Не было бы ничего удивительного, если бы человека по имени Смит отличала надменная осанка и презрительная улыбка. А между тем романисты, если им надо вывести сильную романтическую личность, упрямо называют его Вернон Эйлмер, что не значит ровным счетом ничего, или Бертран Вэлленс, что также ничего не значит, в то время как в полной их власти дать герою священное имя Смит – имя, выкованное огнем и железом. С самых первых дней исторической летописи, с первых сказаний род Смитов рвался в бой; трофеи, им захваченные, принадлежат всему миру, имена их приняты повсеместно, их род древней самых древних наций, их герб – молот громовержца Тора[433].

Всякий, кого зовут Смит, может вести свою родословную от какого-нибудь Смита, который был адвокатом во времена Генриха VIII, или Смита, который был полковником в английской армии под Бленгеймом[434]; Смита, который был кавалером, или Смита, который был пуританином; Смита, который был епископом, или Смита, который был повешен. Уже в самом этом имени содержится исчерпывающая историческая информация. При этом следует помнить, что происхождение великого рода уходит не только в исторические, но и в доисторические времена. Все лучшее, что есть на земле, берет свое начало не в тщательно выверенных фактах, а в зыбких легендах. В основе всего практического лежат за давностью лет едва различимые колоссальные небылицы. За расплывшимся исполинским образом исторического Смита проступают еще более внушительные и неясные очертания сказочного Смита, сына Вулкана, первого покорителя железа. Стыд, который испытывают многие Смиты за свою фамилию и за свою родословную, был бы поистине необъяснимым, не будь он следствием глубоко укоренившегося порока, возникшего относительно недавно. Интерес к своей родословной, к своей генеалогии, который испытывали представители старинных аристократических родов, был не так уж плох, по сути дела даже хорош. Исследовать происхождение человека – занятие, во всяком случае, не менее разумное, чем исследовать происхождение первоцвета, или барвинка, или луговой собачки; герольд со своим плащом и трубой по праву занимает место рядом с ботаником, или конхиологом, или специалистом по вопросам естествознания. Беда геральдических гипотез вовсе не в том, что они существовали, но в том, что они были слишком ограниченными. Эти гипотезы не касались родословной неотесанного крестьянина, таинственного происхождения лудильщика. Иными словами, беда не в том, что было чересчур много генеалогии, а в том, что ее было недостаточно. Следовало бы всерьез позаботиться о том, чтобы интерес к родословным распространялся на всех простых людей, чтобы мясник научился гордиться своим дедом, чтобы носильщик с гордостью произносил свое имя. Одного примера со Смитом вполне достаточно, чтобы увидеть, какой глубокий смысл заложен во всех самых простых фамилиях. Пример этот отнюдь не случаен, то же можно сказать о любой из тех привычных фамилий, которые представляются нам заурядными или абсурдными. Но кем бы мы ни были по сути своей, у нас у всех одно – благородное – происхождение.

Об англичанах за границей

Англичанина всегда было принято ругать за то, что за границей он чувствует себя как дома. Его обвиняли в том, что к фешенебельному заграничному отелю он относится как к заштатной английской гостинице; что он в нем скандалит, как будто находится во второсортной английской пивной. Теперь же за английским путешественником, в отличие от американского, утвердилась – сомнительная, впрочем, – репутация цивилизованного человека. Теперь он почти что неотличим от европейца, он стал тем, кого раньше сам презрительно называл «местным жителем». Он, можно сказать, полностью ассимилировался. Между тем в обвинениях, которые в свое время предъявлялись англичанину за границей, есть одна любопытная особенность. Когда он шумел и буянил, требуя привычных для себя вещей, он, в сущности, требовал все то, что уже давно перестало иметь отношение к исконно английскому быту. Я мог бы понять своего соотечественника, захоти он чего-нибудь английского, – он же тщетно ищет за границей того, чего давно уже нет даже в Англии. Когда англичанин хотел выпить – он требовал себе шотландское виски. Когда он хотел развлечься – он требовал, чтобы с ним сыграли в шотландскую игру. Он рыскал по Европе в поисках безбрежных полей для гольфа, хотя сам узнал о нем всего несколько лет назад. При этом он не проявлял ни малейшего интереса к крикетным площадкам, хотя в крикет англичане играют уже без малого шесть столетий. Предпочитая шотландский гольф английскому крикету, шотландское виски английскому элю, он требовал вещей, в большей мере свойственных американцу или немцу, чем англичанину. Да и что говорить, если даже чай, исконно английский напиток, имеет такое же отношение к Англии, как гашиш. В самом деле, англичанин, который с поразительным упорством требует себе чай во всех европейских кафе, выглядит ничуть не менее нелепо, чем китаец, возмущенный, что ни в одной из многочисленных пивных на Олд-Кент-роуд не нашлось опиума. Его праведный гнев можно сравнить разве что с крайним раздражением француза, которому во всех без исключения кафе Тутинга[435] отказались подать красное вино. Впрочем, в данном случае меня волнует не столько старомодный англичанин, явившийся в европейский ресторан на типично английский «файв-о-клок». Меня гораздо больше волнует новомодный англичанин, который, окажись он в России, потребует себе мороженое с содовой по-американски, решительно отказываясь от чая лишь потому, что его подают с лимоном и наливают из самовара. Это странное противоречие, сочетающее в себе слепую приверженность к одним привычкам и категорическое неприятие других, представляется мне одной из многих таинственных причуд самого причудливого национального характера на свете. Вполне естественно и простительно, что человек родом из Маркет-Харборо, путешествующий по Литве, может соскучиться по старой доброй Англии. Когда же человеку родом из Маркет-Харборо не хватает сверхсовременных нью-йоркских удобств, а отсутствие их в быту литовских крестьян искренне его удивляет, это еще более невероятно, чем желание ими воспользоваться.

В этой чисто английской эксцентричности скрывается серьезное заблуждение. У Англии есть все основания гордиться тем, что ей удалось сберечь часть наследия древней культуры, которое утеряно остальными народами. Все эти завоевания и трофеи принадлежат одновременно Англии и всему миру. Они английские в том смысле, что именно англичанам удалось сберечь их; они принадлежат всему человечеству в том смысле, что их следовало сохранить и всем остальным народам. А между тем мне не раз приходилось слышать, как англичане хвастают, что в их жилах течет французская кровь или что ими управляют немецкие политики, и ни разу – чтобы хоть один похвастался чисто английской вещью!

Возьмем, к примеру, древний обычай относиться к огню как к средоточию домашнего уюта. Идея домашнего очага, которая восходит еще к Древнему Риму, воспринята всеми европейскими странами, унаследовавшими римскую культуру. Таким образом, эта идея укоренилась повсеместно; идея, но не сам очаг. Очаг как таковой сохранился разве что в Англии. Забавно, что французский поэт или итальянский оратор, преисполнившись величием своих славных языческих преданий, красноречиво рассуждает о священном долге всякого отстаивать в бою свой очаг и алтарь, тогда как в действительности они пренебрегли и тем и другим. А единственная нация в Европе, сохранившая очаг, давно уже разучилась сражаться за него. Впрочем, это вовсе не значит, что в Европе не осталось людей, почитающих свой алтарь: бедняки, которые чтят великие традиции далекого прошлого как никто другой, и по сей день любят «посидеть у камелька». Речь в данном случае идет лишь о том, что в Англии этот древний обычай укоренился глубже и прочнее, чем в любой другой стране. За пределами Англии на смену каминам повсюду приходят прозаические печи. Печь, в сущности, не имеет ничего общего с камином, ибо что может быть общего между открытым домашним алтарем, в котором вечерами весело пляшет огонь, и грубым каменным сооружением, служащим для нагревания помещений. Камин и печь отличаются друг от друга не меньше, чем древний языческий обычай сжигать мертвецов на огромных, устремленных в небеса кострах отличается от ничтожного язычества нашего времени, которое довольствуется тем, что называется кремацией. В самом деле, безобразный, подчеркнутый утилитаризм роднит домашнюю печку с кремационными печами. В пылающем пламени есть свое, ни с чем не сравнимое великолепие, ведь всем нам знакомо чувство одиночества, холода и заброшенности, какое испытывает несчастный чужеземец, да и всякий человек, не имеющий возможности погреться у огня…

Так вот, я призываю всех тех, кто спел сотню бравурных и беззаботных английских песен, слышал сотни громогласных или циничных английских речей, прочел хотя бы сотню напыщенных или остроумных английских книг на патриотические темы, сказать, было ли в них хотя бы одно слово, прославляющее стойкую приверженность англичан этому древнему обычаю? Странное неумение заявить о себе с надлежащей гордостью лишний раз подтверждает все то, о чем не раз говорилось выше: отсутствие у нас глубокого национального чувства, а главное – подверженность чужеродному влиянию: влиянию немцев, шотландцев и в первую очередь американцев.

Я привел только один пример, наиболее наглядный, а мог бы привести множество. Так, английский трактир в свое время являлся не столько общеевропейским понятием, сколько характерной приметой чисто английского образа жизни. Говорю «в свое время», так как боюсь, что капиталистические монополии вкупе со сверхусердием сторонников запрещения спиртных напитков уже успели превратить английский трактир в музейный экспонат. В самом скором времени и английский паб станет достославным историческим памятником. Важно отметить, однако, что подобные заведения есть в других европейских странах, но они существенно отличаются от английских, и прежде всего тем, что не просуществовали так долго. При этом всякий, кому доводилось путешествовать по Европе, заметит, что новые заведения ничуть не мешают старым: в Европе новое американское варварство накладывается на староевропейское.

Мы же, отправив на тот свет английский трактир, сделали это, по крайней мере, собственными руками, без чьей-либо помощи извне. А потому меня всегда до глубины души поражает странное свойство моих соотечественников: неоправданная самонадеянность в сочетании с еще более неоправданной скромностью.

Как пишется детективный рассказ

Сразу же хочу оговориться: я пишу этот очерк, вполне отдавая себе отчет в том, что его автору так и не удалось написать детективный рассказ[436]. Причем не удавалось многократно, а потому мой авторитет обладает известной практической и научной значимостью, подобно авторитету какого-нибудь великого государственного мужа или мыслителя, занимающегося безработицей или жилищной проблемой. Я вовсе не претендую на то, чтобы создать образец для подражания, которому бы следовал начинающий автор: если угодно, я являю собой скорее дурной пример, которого следует избегать. К тому же я не верю, что в детективном жанре могут быть образцы – равно как и в любом другом нужном деле. Удивительно, что популярная дидактическая литература, которая постоянно учит нас, как сделать все то, чего делать не следует, еще не выработала достаточно образцов для подражания. Удивительно также, что заглавие настоящего очерка пока еще не пялится на нас с каждого книжного лотка. Из печати бесконечным потоком выходят брошюры, постоянно объясняющие людям то, что совершенно невозможно постигнуть: что такое личность, популярность, поэзия, обаяние. Нас усердно обучают даже тем литературным и журналистским приемам, которые решительно не поддаются изучению. Настоящий очерк, напротив, представляет собой ясное и конкретное литературное руководство, которое, пусть и в весьма ограниченных пределах, можно изучить, а по счастливой случайности – и постигнуть. Думаю, что рано или поздно нехватка подобных руководств будет устранена, поскольку в мире коммерции спрос мгновенно реагирует на предложение, но люди не в состоянии получить то, что хотят. Думаю, что рано или поздно появятся не только разнообразные руководства по обучению сыскных агентов, но и руководства по обучению преступников. В современной этике произойдут незначительные изменения, и, когда лихой и сметливый деловой ум окончательно порвет с нудными догмами, навязанными ему духовниками, газеты и реклама проявят полное небрежение к запретам сегодняшнего дня (подобно тому, как сегодняшний день проявляет полное равнодушие к табу Средних веков). Кражу будут преподносить как вид ростовщичества, а резать глотки будет не большим преступлением, чем скупать товары на рынках. На книжных лотках будут красоваться брошюры с броскими заголовками: «Подлог за пятнадцать уроков» или «Как поступить, если брак не удался» с таким же общедоступным руководством по отравлению, как если бы речь шла об использовании противозачаточных средств.

Впрочем, давайте наберемся терпения и не будем до времени заглядывать в счастливое будущее, а покуда оно не наступило, дельный совет о том, как совершать преступления, может оказаться ничуть не лучше дельного совета о том, как их раскрывать или как описать их раскрытие. Насколько я себе представляю, преступление, раскрытие преступления, описание преступления и его раскрытия и руководство к такому описанию, несомненно, требуют определенного напряжения мысли, между тем как преуспеяние или сочинение книги о том, как преуспеть, ни в коей мере не нуждаются в этом весьма обременительном процессе. Как бы то ни было, когда я задумываюсь о теории детективного жанра, я становлюсь чем-то вроде теоретика. Иными словами, я объясняю все с самого начала, по возможности избегая захватывающих зачинов, трескучих фраз, неожиданных поворотов, призванных привлечь внимание читателя. При этом я вовсе не пытаюсь сбить его с толку или, чего доброго, пробудить в нем мысль.

Первый и основополагающий принцип состоит в том, что цель детективного рассказа, как, впрочем, и любого другого рассказа, не мрак, но свет. Рассказ пишется ради момента прозрения, а вовсе не ради тех часов чтения, которые этому прозрению предшествуют. Заблуждение читателя – это то облачко, за которое ненадолго скрылся свет понимания, и большинство неудачных детективов неудачны именно потому, что они пишутся, чтобы запутать читателя, а не для того, чтобы его надоумить. Авторы детективов почему-то считают своим непременным долгом сбить читателя с толку. При этом они забывают, что важно не только скрыть тайну, но и эту тайну иметь, причем такую, которая того стоит. Кульминация не должна одновременно быть спадом; в ней вовсе не обязательно окончательно запутать доверчивого читателя, которого автор водит за нос: кульминация – это не столько лопнувший пузырь, сколько забрезживший рассвет, который тем ярче, чем темней ночь. Всякое произведение искусства, каким бы оно ни было тривиальным, апеллирует к ряду серьезных истин, и хотя мы имеем дело всего-навсего с толпой безмозглых Ватсонов, у которых от удивления глаза лезут на лоб, не следует забывать, что и они рвутся на свет прозрения из мрака заблуждения и что мрак нужен лишь затем, чтобы оттенить свет. Меня всегда поражало, что по забавному совпадению лучшие рассказы о Шерлоке Холмсе имеют заглавия, придуманные как будто специально, чтобы подчеркнуть эту изначальную проясненность детектива, – «Серебряный», например.

Второй очень важный принцип состоит в том, что суть всякого детективного произведения в простоте, а не в сложности. Загадка может показаться сложной, в действительности же она должна быть простой. Автор нужен нам затем, чтобы раскрыть тайну, а вовсе не затем, чтобы разъяснять ее. Развязка сама все разъяснит; в детективе должно быть нечто, что едва слышно процедит уличенный убийца или истошно провизжит насмерть перепуганная героиня, прежде чем упасть в обморок от запоздалого шока, вызванного нечаянным прозрением. У некоторых литературных детективов разгадка более запутанна, чем загадка, а преступление и того сложней.

Из чего следует третий принцип: событие или персонаж, в которых заложен ключ к тайне, должны быть центральным событием и заметным персонажем. Преступник должен быть на переднем плане и вместе с тем совершенно не бросаться в глаза. Приведу пример из рассказа Конан Дойла «Серебряный». Конан Дойл не менее известен, чем Шекспир, а потому теперь уже нет никакой нужды хранить тайну одного из первых его знаменитых рассказов. Холмсу становится известно, что украдена призовая лошадь и что вор убил тренера, бывшего при этой лошади. Разумеется, самые разные люди, и не без основания, подозреваются в краже и убийстве, однако никому не приходит в голову самое простое и естественное решение загадки: тренера убила сама лошадь. Для меня это образец детективного рассказа, ибо разгадка лежит на поверхности и вместе с тем остается незамеченной. Действительно, рассказ назван именем лошади, рассказ посвящен лошади, лошадь все время на переднем плане. Но при этом она как бы в другой плоскости, а потому оказывается вне подозрений. Как ценная вещь она остается для читателя Фаворитом, зато в качестве преступника – темной лошадкой. «Серебряный» – это очередная история кражи, в которой лошадь исполняет роль драгоценности, но такой драгоценности, которая может стать орудием убийства. Я бы назвал это первым правилом детектива, если вообще существуют правила для этого литературного жанра. В принципе преступник должен быть привычной фигурой, выполняющей непривычную функцию. Нельзя понять того, чего мы не знаем, а потому в детективном повествовании преступник должен всегда оставаться фигурой заметной. В противном случае в раскрытии тайны не будет ровным счетом ничего неожиданного – какой смысл во внезапном появлении человека, которого никто не ждет? Итак, преступник должен быть на виду, но вне подозрений. Искусство и сноровка автора детектива проявятся вполне, если ему удастся выдумать убедительную и вместе с тем вводящую в заблуждение причину, по которой убийца связан не только с убийством, но и с действием всего романа. Многие детективы не удаются именно потому, что преступник ничем не обязан сюжету, кроме необходимости совершить преступление. Обыкновенно преступник – человек вполне обеспеченный, в противном случае наш справедливый, демократический закон потребовал бы задержать его в качестве бродяги задолго до того, как арестовать в качестве убийцы. Такого героя мы начинаем подозревать методом исключения: большей частью мы подозреваем его просто потому, что он находится вне подозрений. Мастерство рассказчика должно вызвать у читателя иллюзию, что преступник и не помышляет об уголовном преступлении, а автор, изобразивший преступника, не помышляет о литературном подлоге. Ибо детектив всего лишь игра, и в этой игре читатель борется не столько с преступником, сколько с самим автором.

Писатель обязан помнить, что в такой игре читатель не скажет, как он сказал бы, познакомившись с более серьезным и правдивым сочинением: «Зачем было инспектору в зеленых очках карабкаться на дерево и следить за огородом докторши?» У него неизбежно возникнет совершенно другой, причем весьма неожиданный вопрос: «Зачем было автору заставлять инспектора карабкаться на дерево и вообще зачем было выводить этого инспектора?» Читатель готов признать, что городу, но никак не рассказу, не обойтись без инспектора. Поэтому необходимо объяснить его присутствие в повествовании (и на дереве) не только произволом городских властей, но и произволом автора детектива. Помимо мелких преступлений, раскрытием которых инспектор ублажает себя в узких пределах фабулы, он должен быть связан с рассказом и прочими достоверными обстоятельствами, причем как литературный персонаж, а не как простой смертный в реальной жизни. Следуя своему природному чутью, читатель, постоянно играющий в прятки с писателем, своим главным противником, недоверчиво скажет: «Да, я понимаю, инспектор может забраться на дерево. Я прекрасно знаю, что на свете есть деревья и есть инспекторы. Но скажите, коварный вы человек, зачем было заставлять именно этого инспектора забираться именно на это дерево именно в этой истории?»

Это и есть четвертый принцип, который следует запомнить. Как и все предыдущие, он, может статься, не будет воспринят как практическое руководство, так как в основу его легло слишком много теоретических рассуждений. Принцип этот основывается на том, что в иерархии искусств таинственные убийства принадлежат шумной и веселой компании, именуемой шутками. Детективный рассказ – это фантазия, вымысел. Про него, если угодно, можно сказать, что это самая искусственная форма искусства. Я бы сказал даже, что это откровенная игрушка, то, во что играют дети. Отсюда следует, что читатель, который и есть дитя, смотрящее на мир широко раскрытыми глазами, отдает себе отчет не только в наличии игрушки, но и в наличии невидимого компаньона, который к тому же – создатель игрушки, хитроумный обманщик. Невинный ребенок очень сообразителен и совершенно доверчив. А потому, повторяю, одно из первых правил, которым должен руководствоваться автор истории, задуманной как обман, состоит в том, что замаскированный убийца должен иметь художественное право выйти на сцену, а не только жизненное право существовать на земле. Если он приходит в дом по делу, то это дело должно иметь прямое отношение к задачам рассказчика: он должен руководствоваться не мотивами посетителя, а мотивами автора, которому он обязан своим литературным существованием. Идеальный детектив – это детектив, в котором убийца действует по замыслу автора, сообразуясь с развитием сюжетных перипетий, в которые он попадает не по естественной, разумной необходимости, а по причине тайной и непредсказуемой. Замечу, что именно поэтому, несмотря на все издержки любовной интриги, традиция сентиментального, вяло текущего, викторианского повествования заслуживает добрых слов. Некоторые сочтут такое повествование занудным, но для сокрытия тайны оно может оказаться незаменимым.

И наконец, последний принцип, состоящий в том, что детективный рассказ, как и всякое литературное произведение, начинается с идеи, а не только стремится отыскать ее, касается сугубо технической стороны дела. Когда речь идет об истории, связанной с раскрытием преступления, ее автору необходимо начать изнутри, тогда как детектив приступает к расследованию извне. Всякая удачно придуманная детективная задача строится на предельно ясном, а стало быть, простом умозаключении, на каком-нибудь будничном эпизоде, который запомнился писателю и легко забудет читатель. Но как бы то ни было, история должна основываться на истине, и, хотя в ней и содержится изрядная доля опиума, она не должна восприниматься лишь как фантастическое видение наркомана[437].

Макбеты

Изучая любую бессмертную трагедию, необходимо первым делом уяснить себе, в чем состоит ее бессмертие. Всякое великое произведение бессмертно, ибо оно учит разные поколения разному, осуждая их за ошибки, свойственные каждому из них. Всякое великое произведение осуждает крайности в искусстве, причем крайности самого различного свойства. Так, фигура греческой Венеры одновременно высмеивает пышных женщин Рубенса и хрупких женщин Обри Бердслея. Непреходящее значение всякого великого произведения, быть может, заключается именно в том, что сначала обвиняют в непоследовательности его, а потом оно само обвиняет в непоследовательности своих противников. Так, если вам говорят, что какой-то предмет слишком мал или слишком велик, слишком красен или слишком зелен, чересчур плох в одном смысле и так же плох в противоположном, знайте: нет ничего лучше этого предмета.

Эти предварительные замечания существенны, если мы хотим извлечь урок из основополагающей морали «Макбета». Ибо пьеса эта так грандиозна, что содержит в себе гораздо больше, чем кажется на первый взгляд; она, безусловно, переживет наш век, как пережила свой; она оставит позади век двадцатый с той же непринужденностью, с какой оставила позади век семнадцатый. Стало быть, коль скоро мы задаемся вопросом о смысле классического произведения, мы тем самым непременно задаемся вопросом и о смысле нашего времени. Для другого времени великое произведение искусства может иметь совершенно другое значение. Если истории угодно будет отбросить нас вспять, во времена варварства, – погибнет все, прежде чем погибнет великая литература. Высокой и утонченной печалью Вергилия наслаждались в самые безысходные времена Средневековья. Новое поколение может упразднить парламент, но не Шекспира. Люди будут наслаждаться величайшими трагедиями Барда даже в пору величайших трагедий Европы.

Может статься, Шекспира по достоинству оценят люди, гораздо менее цивилизованные, чем те, для кого он писал. Когда-то Вольтер назвал его великим дикарем[438]. Как знать, не наступит ли такое время, когда этого «дикаря» будут читать настоящие дикари? Историю Макбета может прочесть человек, оказавшийся в ситуации Макбета. В этом случае Гламисский тан, возможно, учтет зловещий урок Кавдорского тана, а Кавдорский тан, возможно, справится с искусом убить короля. Словом, если Макбет прочтет «Макбета», он вынесет из трагедии самую простую, но и самую естественную мораль: не слушай злых духов, не поддавайся тщеславию, не убивай стариков во сне, не казни жен и детей из соображений дипломатии; если же ты не внемлешь этим простым предостережениям, то тебя может постигнуть несчастье. Вот тот урок, который Макбет извлечет из «Макбета»; вот тот урок, который варвары будущего смогут извлечь из трагедий Шекспира, – великому произведению всегда есть что сказать самому неискушенному читателю, в нем всегда содержится простая истина в расчете на простейшее прочтение. Варвары воспримут «Макбета» как серьезное предупреждение не поддаваться ослепляющему тщеславию. Более того, этот важный урок варвары извлекут из «Макбета» скорее, чем кто бы то ни было, ибо кто, как не варвар, способен адекватно воспринять эту пьесу? «Не доверяйся духам, которые льстят тебе. Это злые духи. Добрые духи на лесть не способны».

Итак, уроки классики должны восприниматься не абстрактно, а применительно к конкретным жизненным обстоятельствам, к проблемам сегодняшнего дня. Сама по себе опасность, о которой говорится в «Макбете», сегодня нам не грозит. Старая добрая привычка убивать монархов (привычка, немало способствовавшая процветанию государственности) ныне не практикуется – она, очевидно, давно изжила себя. Мораль пьесы следует искать не здесь. Давайте, прежде чем браться за пьесу, поговорим, хотя бы вкратце, о том, чему она учит нас с вами.

Всякая трагедия основывается на цельности человеческого существования. В основе трагедии всегда человек – цельный и последовательный. Это червяка можно разрезать на части, и каждая из них будет существовать сама по себе. Червяка, но не человека. Человеческую жизнь нельзя расчленить, ибо мы знаем: человек, даже в самых низменных чувствах и проявлениях, всегда представляет собой физическое и психологическое единство. От него нельзя отсечь прошлое, ибо его личность впитывает в себя последствия всех его поступков, пусть и давно стершихся из памяти; одним словом, что он посеет, то и пожнет.

В этом и заключается смысл всякой трагедии: в цельности человеческой натуры, цельности подвижной и видоизменяющейся, в той совокупности помыслов и действий, которая, собственно, и отличает человека от других, низших живых существ. Цельность человеческой личности составляет основу всякой трагедии, в том числе и «Макбета». С первых же сцен, выписанных с поразительной даже для Шекспира энергией, проводится мысль о том, что человек допускает непоправимую ошибку, если думает, будто один решительный поступок может решить его судьбу. В амбициях Макбета (притом что это амбиции эгоистичного и замкнутого человека) нет ничего патологического или преступного. Он завоевывает титул Гламисского тана в честном бою; он совершенно заслуженно удостаивается другого титула – Кавдорского тана; он идет к власти не тайком, не злоумышленно, но открыто и честно. Но вот его охватывает еще один честолюбивый замысел, и тут он вдруг понимает, что от короны шотландского короля его отделяет лишь тело спящего Дункана. Переступи Макбет через труп Дункана – и впредь он будет бесконечно добр, счастлив и благоразумен.

Это и есть самый главный и поучительный урок «Макбета»: нельзя святостью оправдать святотатство, нельзя ради благородной цели совершить преступный поступок. Безумная решимость Макбета не избавляет его от внутренней нерешительности. Более того, его нерешительность после принятого решения только усиливается. Преступление не помогает ему справиться с задачей. Можно сказать даже, что преступление не избавляет его и от искушения. Примите неблаговидное решение – и вам станет только хуже; совершите беззаконный поступок – и вы окажетесь в атмосфере еще более затхлой, еще более удушливой, чем атмосфера слепого законопослушания. Не правы те, кто полагает, что человек, идя на преступление, совершает акт свободы. Преступник не вырывается из цепей, напротив, он сам заковывает себя в них. Он выламывает дверь своей темницы лишь затем, чтобы очутиться в темнице еще более тесной, еще более мрачной. Чем он кончит, ясно из финала «Макбета». Стало быть, для нас, современных читателей, философия пьесы в следующем: наша жизнь – одно целое; преступления, довлея над нами, разрушают ее цельность. Всякий раз, когда мы нарушаем закон, мы ущемляем собственную личность. В соответствии с некими таинственными законами человеческой психики за́мок, который мы выстроили на зле, оборачивается нашей тюрьмой. В конце пьесы Макбет оказывается не просто диким зверем – это дикий зверь, посаженный в клетку.

Второй, не менее важный урок «Макбета» заключается в том, что в этой трагедии показано мистическое воздействие порока на человеческую личность. Не будь Макбет мистиком, он не поддался бы на мистические наущения потусторонних сил. В этой связи следует заметить, что личность Макбета неоднократно становилась предметом столь же оживленных, сколь и беспредметных дискуссий. Иные силились представить его могучим и бесстрастным воином на том основании, что он отважно сражался. Другие изображали его пустым и мягкотелым декадентом потому, что он произносит многословные и витиеватые монологи. Однако во имя здравого смысла не будем забывать, что Шекспир жил задолго до того времени, когда незадачливые поэты ради пущей поэтичности становились декадентами, а незадачливые вояки ради пущей воинственности старались казаться немногословными. Сидни, Рэли и Эссекс сражались ничуть не хуже Макбета, будучи при этом ничуть не менее красноречивыми. Так почему же Шекспиру было не изобразить великого воина, говорящего стихами, если половина великих воинов того времени действительно писала замечательные стихи?

Таким образом, легенда, созданная некоторыми критиками, будто Макбет был импульсивным и себялюбивым трусом, потому что любил слушать самого себя, должна быть отвергнута, поскольку является проявлением человеческих недугов, свойственных более позднему времени. Шекспир задумал Макбета блестящим оратором, а потому Макбет произносит блестящие монологи; Шекспир задумал Макбета доблестным воином, а потому Макбет не только отважен, выигрывая сражения, но и – что гораздо важнее – стойко переносит поражения: окруженный врагами на земле и на небе, шекспировский Макбет умирает смертью героя. Ко всему прочему, Макбет задуман Шекспиром и как оратор, и как поэт – именно на такого Макбета и рассчитано воздействие сверхъестественного зла. Если существует в мире влияние сверхъестественных сил, то нигде оно не передано так глубоко, как в этой трагедии. Сверхъестественные силы взывают лишь к тем, кто им доступен, близок, – на то они и сверхъестественные силы. Стоит нам поверить в кошмарный сон, и все силы вселенной обратятся против нас. Два первых предсказания ведьм сбылись – почему бы не сбыться и третьему?

Сверхъестественное зло, как и всякое зло, взывает (по своей рабской сущности почитая всех людей рабами) к неизбежности. Ведьмы представляют Макбету его успех так, будто это не просто счастливая случайность, нечаянное совпадение, но указание свыше. (Не так ли ведут себя империалисты, стремящиеся ублажить англичан, даруя им золото и империю как нечто заранее предопределенное?) Когда дьявол и ведьмы – его слуги – хотят, чтобы слабый человек потянулся к короне, ему не принадлежащей, они не станут спрашивать его: «Хочешь быть королем?» Они без всяких обиняков скажут: «Будь здрав, Макбет, будь здрав, король в грядущем!» В этом смысле Макбет был и впрямь слабым человеком: прельстившись посулами ведьм, он тем самым снял с себя ответственность за свои поступки.

Итак, Шекспир вовсе не хочет сказать, что чувствительность и пышная риторика Макбета – признак его мягкотелости. Он хочет сказать лишь, что даже могучему человеку может быть свойственна некоторая слабость, даже самый мужественный человек бывает не в состоянии побороть страх перед силой и всеведением неведомых духов. Макбету не занимать физического мужества, как не занимать и моральной стойкости. Чего ему не хватает, так это духовного мужества; ему не хватает чувства собственного достоинства, именно того, чем человек заслужил себе высочайшее положение во вселенной.

Но такую личность, как Макбет, с его ярко выраженной, но несоразмерной мужественностью, можно было изобразить лишь в паре с его женой. Загадка леди Макбет также вызывает бурные дискуссии, ведущиеся вокруг этой пьесы. Мисс Эллен Терри и сэр Генри Ирвинг играли трагедию согласно теории, представлявшей Макбета слабым и вероломным мужем, а леди Макбет – хрупкой и преданной женой[439]. Примерно так же воспринимала леди Макбет одна выдающаяся американская актриса[440]. Вопрос, по сути дела, сводится к тому, был ли Макбет властным мужем, а леди Макбет покорной женой. Старые критики полагали, что раз леди Макбет руководит своим мужем, значит, она сильная женщина. На самом же деле все происходит как раз наоборот. Сильные женщины могут руководить городским советом, но никак не своими мужьями, а потому я разделяю мнение тех, кто считает леди Макбет олицетворением женского начала. Многие почему-то полагают, что раз леди Макбет руководит, она олицетворяет мужественность. Руководствуясь той же несуразной логикой, они заключают, что раз Макбет находится в подчинении у своей жены, он тем самым демонстрирует слабость, стало быть, он трус, декадент и невесть кто еще. В действительности же как раз самые сильные мужчины всегда оказываются в подчинении у женщин. Как однажды очень точно подметил один мой знакомый, по-настоящему трусливы только те мужчины, которые не боятся женщин.

На самом деле отношения Макбета и его жены предельно просты. Ни в одном из своих замечательных произведений Шекспиру не удалось передать истинный характер взаимоотношений супругов с такой исчерпывающей полнотой, как в «Макбете». Мужчина и женщина никогда не вели себя более естественно, чем в этой безумной и страшной истории. В «Ромео и Джульетте» любовь изображается не лучше, чем в «Макбете» супружеская жизнь. Спор, который ведут Макбет и его жена об убийстве Дункана, почти слово в слово напоминает спор, завязавшийся между современными супругами за обеденным столом. Стоит только заменить «дай мне кинжал» на «дай мне почтовые марки». Кроме того, силы супругов отличаются по самой сути своей. В женщине больше непосредственной, сиюминутной силы, которая зовется предприимчивостью. В мужчине больше подспудной, прибереженной силы, которая зовется ленью.

В отношениях Макбета и его жены обращает на себя внимание еще одна любопытная особенность. Леди Макбет проявляет столь свойственную женщинам поразительную проницательность. Так, она берется за преступление, которое ее муж – она знает – хочет совершить, но не решается. Более того, она берется за него с еще бо́льшим рвением, чем он сам. Для нее, как и для всех истинных женщин (то есть очень сильных созданий), себялюбие – это единственный грех, через который она не способна переступить: она готова совершить любое преступление, если только оно совершается не ради нее одной. Ее муж, напротив, жаждет преступления из эгоистических соображений, а потому не вполне отдает себе отчет в своих намерениях – его желание расплывчато и туманно, как у человека, только начинающего испытывать жажду. Жена же его идет на преступление из альтруистических соображений, а потому полностью отдает себе отчет в своих намерениях; ее желание отчетливо и конкретно, как у человека, сознающего свой долг перед обществом. Она открыто произносит то, о чем ее супруг боялся и помыслить; она сознательно идет на крайние меры. В ее поведении проявляется тот поразительный неукротимый женский цинизм, страшней которого нет ничего на свете. Говорю все это без всякой иронии, без тени юмора. Какой тут юмор!

Одним словом, если вы хотите проникнуть в суть отношений супружеских пар, прочтите неприхотливую семейную мелодраму с участием мистера и миссис Макбет. До них и после них в литературе не было большего родства душ, чем у самого сильного из мужчин и самой сильной из женщин. Макбет был сильным, каким только может быть мужчина: он пал на поле брани. Леди Макбет была сильной, какой только может быть женщина: пала и она, но не на поле брани. Не берусь сказать, попали ли их героические души на небеса, но ясно одно: где бы они ни были, они неразлучны. Ибо они и по сей день остаются единственными фигурами в мировой литературе, которые по праву могут называться мужем и женой.

Уинстон Черчилль

(1874–1965)

У. Черчилль, вошедший в историю не только как политик, но и как талантливый историк, публицист, очеркист, представлен в антологии очерком «Хобби» из книги воспоминаний «Ранние годы. Тяга к путешествиям» (1930), а также изречениями на самые разные темы и по самым разным поводам, взятыми из книги: Уинстон Черчилль. Изречения и размышления.

Хобби

Чтобы снять стресс, снизить умственное напряжение, которое испытывают люди, чья деятельность связана с повышенной ответственностью и судьбоносными решениями, способов имеется немало. Одни предлагают побольше двигаться, другие, напротив, – побольше отдыхать. Одни советуют отправиться в путешествие, другие рекомендуют уединение. Одни превозносят одиночество, другие – развлечения. Выбор того или иного средства, естественно, зависит от темперамента, личных склонностей и привычек, однако есть во всех этих советах и то, что касается всех без исключения, – необходимы перемены.

Перемены в данном случае – понятие ключевое. От постоянных перегрузок ум «протирается» точно так же, как локти на пиджаке. Вместе с тем между живыми клетками мозга и неодушевленными предметами есть одна существенная разница: протертые локти на пиджаке не починишь, если будешь тереть рукава или плечи, – тогда как изношенные части мозга восстанавливаются не только если дать им передышку, но и если задействовать другие его части. Отключить свет, освещающий основные, привычные сферы наших интересов, недостаточно; необходимо пролить его на нечто непривычное, неизведанное. Говорить усталым (если можно так выразиться) «умственным мышцам»: «Я дам вам как следует отдохнуть», «Я отправлюсь на далекую прогулку» или «Я буду лежать и ни о чем не думать» лишено всякого смысла – мозг будет работать все равно. Если раньше он взвешивал и измерял, то будет и впредь взвешивать и измерять. Если раньше он волновался, то будет волноваться и дальше. Отдых, покой, облегчение наступят лишь в том случае, когда начнут действовать новые клетки, когда на небе зажгутся новые звезды.

«Волнение – это эмоциональный спазм; рассудок за что-то цепляется и не отпускает», – говорил один одаренный американский психолог. В этом состоянии спорить с рассудком бесполезно. Чем сильнее воля, тем сложнее задача. Этому спазму следует мягко, осторожно внушить что-то другое. И если это «другое» выбрано правильно, если оно приоткроет иную сферу интересов, то спазм постепенно, а бывает, что и очень быстро, – ослабеет и начнется процесс выздоровления.

Таким образом, для человека публичного хобби, новые интересы – дело первостепенной важности. Впрочем, одного усилия воли для появления новых интересов мало; за день этого не добьешься. Становление альтернативных умственных увлечений – процесс длительный. Чтобы воспользоваться живительными плодами этого процесса, следует сначала тщательно отобрать семена, потом посадить их в благодатную почву и ежедневно поливать.

Для полного счастья и покоя нужно иметь по меньшей мере два, а то и три хобби – хобби на деле, а не в голове. Какой смысл уговаривать себя в конце жизни: «Надо бы заняться тем или этим». Такая попытка лишь усугубит умственное напряжение. Человек может превосходно разбираться в вещах, не связанных с его ежедневной работой, однако жизнь у него от этого легче не станет. Мало делать то, что любишь: нужно еще любить то, что делаешь. Всех людей можно, в сущности, разделить на три группы: одни еле живы от тяжелой работы, другие – от постоянных волнений и третьи – со скуки. Нет смысла предлагать рабочему, измученному неделей тяжкого физического труда, сыграть в субботу в футбол или в бейсбол. Нет смысла предлагать политику, или ученому, или бизнесмену, которые шесть дней подряд занимались весьма серьезными и ответственными вещами, заняться в воскресенье чем-то более легкомысленным.

Что же касается тех несчастных людей, которые имеют все что хотят, могут удовлетворить любой свой каприз и добиться всего, чего только не пожелают, то очередное удовольствие, очередное развлечение не сулят в их пресыщенной жизни ничего нового. Напрасно мечутся они с места на место, пытаясь непрестанным движением и трескотней заглушить мстительную скуку. Выручит их только одно – самодисциплина.

Следует также сказать, что разумные, прилежные, приносящие пользу человеческие существа в свою очередь делятся на две категории: на тех, у кого работа – это работа, а удовольствия – удовольствия, и тех, для кого работа и удовольствие совпадают. Из этих двух категорий первая, разумеется, многочисленнее, при этом и у нее тоже есть свои плюсы. Долгие часы в офисе и на фабрике сулят в качестве вознаграждения не только средства к существованию, но и непреодолимую тягу к удовольствиям, пусть и самым неприхотливым. Баловни же судьбы относятся ко второй категории. Их жизнь – сплошная гармония. Для них рабочий день никогда не бывает слишком длинным. Каждый день – это праздник; когда же наступают настоящие праздники, они ворчат, ведь нарушается привычное – и всегда праздничное – течение их жизни. И тем не менее обе категории в равной мере нуждаются в альтернативе, в перемене обстановки, в разнообразии всего того, чем им приходится заниматься. Иногда бывает, что даже те, для кого работа сплошное удовольствие, более остальных заинтересованы в том, чтобы на время выбросить ее из головы.

Самый распространенный способ перемены обстановки – чтение. Миллионы людей находят в нем интеллектуальное отдохновение. Ничто не вызывает большего благоговения, чем библиотека. Но библиотека библиотеке рознь. «Несколько книг» (как называл лорд Морли[441] домашнюю библиотеку, в которой не больше пяти тысяч томов) способны вызвать чувство благополучия и даже самодовольства. Но одного дня в библиотеке публичной, пусть и весьма скромных размеров, достаточно, чтобы быстро развеять эти приятные ощущения. Когда перебегаешь от полки к полке, снимаешь одну книгу за другой, созерцая необъятное, бесконечно многообразное хранилище знаний и мудрости, которое собрало и сохранило человечество, переполнявшая тебя гордость, даже самая невинная, сменяется чувством ужаса вперемежку с грустью. Когда исследуешь гигантское наследие мудрецов, святых, историков, ученых, поэтов и философов, чьими сокровищами никто никогда не сможет насладиться, тем более оценить их, – понимаешь, сколь скоротечен наш жизненный срок.

Подумайте о всех тех замечательных историях, которые вы никогда не прочтете. Подумайте о всех тех крупнейших научных открытиях, которые вам никогда не сделать. Подумайте обо всех идеях, доставляющих радость и повергающих в смятение, которые вам никогда не узнать. Подумайте о колоссальном труде, совершавшемся ради вас, плодами которого вам никогда не удастся воспользоваться. Впрочем, эти невеселые мысли порождают невозмутимость. Горечи и радости благоговейного отчаяния смешиваются с приятным чувством вынужденного смирения, после чего мы с удвоенной энергией обращаемся к мирской суете.

На вопрос «Что мне делать со всеми моими книгами?» следует отрезвляющий ответ: «Прочтите их». Но если вы не можете их прочесть, подержите их хотя бы в руках и, так сказать, приласкайте их. Вглядитесь в них. Откройте наугад, в любом месте. Прочтите первое же предложение, которое попалось вам на глаза. А потом – следующее. Отправьтесь в экспедицию, измерьте глубину не отмеченных на карте книжных морей. Поставьте их обратно на полки собственными руками. Расставьте их так, как вам удобно, чтобы если вы не знаете, что в них, хотя бы знать, где они. Если они не могут стать вашими друзьями, пусть, по крайней мере, будут вашими знакомыми. Если им не дано сблизиться с вами, удостойте их хотя бы кивка головы.

Читать в молодости слишком много – ошибка. Один человек сказал мне как-то, что прочел все «нужные» книги. Мы разговорились, и оказалось, что он действительно прочел очень много книг, но особого впечатления они на него не произвели. Сколько книг он усвоил? Сколько книг сформировало его мировоззрение? Сколько из них выковались на наковальне его ума и в дальнейшем заняли свое место на оружейном складе готовые к действию?

Очень жалко, когда книга прочитана слишком рано. Первое впечатление – самое важное, и если оно не сложилось, на повторное рассчитывать не приходится. Более позднее, второе прочтение уже ничего не изменит: первый, преждевременный, контакт с книгой со временем закоснеет, сделается непроницаемым. С чтением молодые люди должны быть так же осторожны, как старики с едой. Им не следует «поедать» слишком много книг. И они должны хорошо их прожевывать.

Поскольку в любом развлечении главное – новизна, занятнее читать не на своем родном языке. А потому иметь в своем распоряжении второй язык, даже если его вам хватает лишь на то, чтобы читать в свое удовольствие, – разумно и важно. Наши педагоги очень часто стремятся научить детей такому количеству иностранных языков, что овладеть ими как следует невозможно, и в результате от них нет ни пользы, ни удовольствия. Ученик овладевает латынью ровно настолько, чтобы ее возненавидеть, греческим – лишь за тем, чтобы сдать экзамен, французским – лишь в том объеме, чтобы добраться из Кале в Париж, немецким – чтобы предъявить свидетельство о сдаче экзамена, испанский или итальянский – чтобы отличить один от другого. И ни одним из этих языков не овладеет он в той мере, чтобы получить доступ к иной, неведомой литературе, открывающей столь радужные перспективы.

Не разбрасывайтесь, из многих языков выбирайте один. И не довольствуйтесь полузнанием, овладевайте вторым языком на таком уровне, чтобы читать и получать от чтения истинное наслаждение. От чтения на втором языке умственные мышцы расслабляются, ум от притока новых идей, иного сопряжения слов и мыслей оживает. От новых языковых форм возрастает активность клеток мозга, снимается усталость, вызванная привычным, набившим оскомину словоупотреблением. Представьте себе, как был бы рад человек, который зарабатывает на жизнь игрой на трубе, если бы ему дали поиграть на скрипке, да еще в свое удовольствие. То же самое удовольствие вы испытаете, если откроете книгу, написанную не на языке вашего постоянного общения.

Но у чтения, у любви к книге есть один серьезный недостаток: человек умственного труда и без того связан с чтением в своей профессиональной деятельности, а потому, раскрыв книгу на досуге, существенной, столь важной для «переключения» перемены он не ощутит. Для восстановления психической уравновешенности следует пустить в дело те части мозга, которые задействуют глаза и руки. Многие, удовольствия ради, в свободное время занимаются ручной работой. Ваш переутомленный мозг получит желанную передышку, если на досуге вы займетесь столярным или переплетным делом, химией или даже кирпичной кладкой – при условии, конечно, что вас эти виды деятельности живо интересуют и вы ими в достаточной мере овладели. Однако лучше и проще всего обзавестись карандашами и красками и заняться рисунком и живописью. Я, например, уже в преклонном возрасте открыл в себе вкус к живописи, увлекся ею и считаю, что мне очень повезло. Живопись пришла мне на помощь в самое трудное время, и я ей за это необычайно благодарен.

Живопись – это спутник, пройти с которым большую часть жизненного пути огромная радость.

Над ней не властны годы. Не прискучит

Ее разнообразие вовек[442].

Спортивные игры, требующие немало сил и энергии, с годами отпадают одна за другой. За усилия и старания приходится платить все более протяженными и мучительными периодами усталости. С возрастом мышцы становятся дряблыми, руки неловкими, слабеют нервы, с возрастом они уже не выдерживают тех перегрузок, какие с легкостью переносили в молодости. Живопись же – это тот друг, который не требует от вас лишнего, не ставит перед вами труднодостижимой цели, она не торопит нас, а идет рядом, соразмеряя свою поступь с нашими, пусть нетвердыми, неуверенными, шагами. Своим холстом она прикрывает нас от завистливых глаз Времени, от неотвратимости Немощи.

Счастливы живописцы – ибо не бывать им одинокими. Свет и цвет, мир и надежда будут с ними до самого – или почти до самого – конца.

Изречения и размышления

Будущее

Будущее неведомо. Вселять в нас надежду должно прошлое.

Великодушие

Если и хочешь сбить противника с ног, то лишь затем, чтобы поднять и привести его в чувство.

Взгляд в прошлое

Чем дольше смотришь назад, тем дальше видишь вперед.

Взятка

Гораздо лучше подкупить человека, чем убить его, да и быть подкупленным куда лучше, чем убитым.

Война и демократия

С тех пор как утвердилась демократия, у нас одна война сменяется другой.

Война и мир

Те, кто способны победить в войне, как правило, не в состоянии заключить выгодный мир; те, кто могут заключить выгодный мир, никогда бы не одержали победу в войне. Мне же по силам, пусть это и звучит нескромно, и то и другое.

Демократия

Завзятые демократы рыцарским обхождением не отличаются.

Дурная компания

Насколько проще попасть в дурную компанию, чем из нее выйти!

Женщины

Трудно, практически невозможно унизить красивую женщину; она останется красивой, унизивший же ее останется в дураках.

Капитализм и социализм

Недостаток капитализма – в неравном распределении благ. Преимущество социализма – в равном распределении лишений.

Мифы

В тяжелые для страны времена значение мифов трудно переоценить.

Моральная сила

Моральной силе, увы, не заменить вооруженных сил, но подкрепление это очень солидное.

Необучаемость

Необучаемость от колыбели до могилы – вот первая и определяющая черта человечества.

Парламент

Цель парламента – заменить кулачные бои словесными.

Принципы

Всегда легче заявлять о своих принципах, чем осуществлять их.

Совет

Разбей сад, в котором ты будешь сидеть, когда разбивать больше будет нечего.

Честность

Хорошо вести себя честно, но еще лучше – премьер-министру, во всяком случае, – вести себя правильно.

О современниках

Лорд Чарльз Бирсфорд[443]

Он из тех ораторов, про которых говорят: «Перед тем как встать, они не знают, о чем будут говорить; когда говорят, не знают, что говорят; а когда садятся, то не знают, что говорили.

Пэлем Гренвилл Вудхаус

Пусть отправляется ко всем чертям[444]. Они примут его с распростертыми объятьями.

Лорд Галифакс[445]

Он из тех христиан, которых совершенно необходимо бросить на съедение львам.

Адольф Гитлер

Гитлер забыл про русскую зиму. Образование он, как видно, получил не ахти. Мы все слышали в школе про русскую зиму – а вот он забыл. Столь грубой ошибки я не допускал в своей жизни ни разу.

Владимир Ленин

Ленин был доставлен немцами в Россию точно так же, как доставляют флакон с микробами тифа или холеры, который опорожняется в водопроводную систему большого города. И эта операция увенчалась полным успехом.

Бенито Муссолини

Этот побитый шакал Муссолини, который ради спасения собственной шкуры превратил всю Италию в вассала гитлеровского рейха, резвится рядом с немецким тигром, повизгивая не только от голода (это еще можно было бы понять), но и от упоения собой… этот нелепый прохвост будет предан публичному суду и всеобщему осмеянию.

О языке и литературе

Английский язык

У нас есть история, право, философия и литература; у нас есть общественное мнение и общие интересы; у нас есть язык, который даже шотландские националисты готовы признать английским.

Книги

Написание книги – целое приключение. Вначале это игрушка, затем забава. Потом книга становится любовницей, а еще позже – хозяином, и наконец – тираном. На последнем же этапе, когда вы уже готовы примириться со своим рабским положением, вы убиваете этого монстра и швыряете его тело читателям.

Цитаты

Мне вспомнился один профессор, которого, когда он находился при смерти, ученики попросили дать им прощальный совет. «Проверяйте цитаты», – сказал профессор.

Личное

Алкоголь

Трезвенник – и умирает от подагры. Есть все-таки справедливость на этом свете![446]

Гольф

Это то же самое, что гоняться по пастбищу за таблеткой хинина.

Животные

Собаки смотрят на вас снизу вверх; кошки – сверху вниз. Дайте мне свинью! Она смотрит вам прямо в глаза и ведет себя с вами как с равным.

Здоровье

Я нахожусь в хорошей физической форме, поскольку часто поднимаю гробы с телами своих друзей, которые всю жизнь поддерживали хорошую физическую форму.

Секс

Табак для любви вреден, но возраст – куда вреднее.

Пэлем Гренвилл Вудхаус

(1881–1975)

Классик английской комической прозы XX века, Пэлем Гренвилл Вудхаус – автор более ста книг: романов, рассказов, стихов, эссе. Сквозные персонажи романов и рассказов Вудхауса – слуга-интеллектуал Дживс, повеса Берти Вустер, лорд Эмсворт и другие обитатели замка Бландингс, записной враль и непревзойденный рассказчик мистер Муллинер, газетчик Псмит, проходимец и вымогатель Стэнли Акридж – стали и в Англии, и в Америке фигурами нарицательными. Эссе «О героинях и криминальных романах» вышло в лондонском издательстве «Фейбер энд Фейбер» в 1932 г.

О героинях и криминальных романах

Ума не приложу, зачем прелестной блондинке заходить в дом, где засел убийца, или шляться по улице, где идет перестрелка. Там ей не место. Не поймите меня превратно: есть места (например, ипподром в Аскоте, крикетный стадион «Лордз» во время крикетного матча «Итон – Харроу»), где женщины, особенно хорошенькие, – желанные гости. Если я зайду в ночной клуб и не увижу там ни одной представительницы слабого пола, моему разочарованию не будет предела, но в портовом притоне Одноглазого Джо дамам, по моему глубокому убеждению, делать абсолютно нечего. Мне даже кажется, что всякая уважающая себя женщина не будет в восторге, если ее затолкают в платяной шкаф с кляпом во рту, а ведь с героиней криминального романа случается кое-что и похуже.

А все дело в том, что героиня криминального романа, обворожительная девушка с огромными серыми глазами и кудрями цвета спелой пшеницы, высоким интеллектом, увы, не отличается. Больше того. Не будет преувеличением сказать, что по своему развитию она немногим превосходит шестилетнего умственно отсталого ребенка. Она уже много раз была на волосок от гибели, ей хорошо известно, что банда «Черный дрозд», разнюхав, где находятся секретные документы, преследует ее по пятам, полиция наверняка многократно предупреждала ее, чтобы она не вздумала выходить из дому, – и все же, стоит в половине третьего ночи появиться посыльному с запиской: «Приходи немедленно», как она, надев шляпку, стремглав бросается к двери в сопровождении посыльного, одноглазого рябого китайца с ядовитой улыбочкой, которому она, разумеется, всецело доверяет, идет к машине, черному лимузину с пуленепробиваемыми стеклами, и мчится к полуразрушенному особняку на болотах. Когда же сыщик, рискуя жизнью, приходит ей на помощь, героиня заявляет, что не желает иметь с ним ничего общего, ибо, по словам мулата с отрубленным носом, сыщик убил ее брата Гарри.

Такой героини нам, читателям, не надо. Да, мы знаем, издатель не может обойтись без представительницы слабого пола, которую, с завязанными руками и безумным блеском в глазах, можно было бы посадить на капот подпрыгивающей на ухабах машины, – и все же мы требуем, чтобы женщины в криминальных романах не было. Пусть уж лучше будет бандит в маске, который, осклабившись, тычет в брюхо миллионеру ножом из папье-маше, чем все эти суетливые и бестолковые Мертл, Глэдис или Джейн, которыми напичкана современная приключенческая литература.

В отличие от современных детективов, Шерлок Холмс, и это в нем подкупает, знал цену женщинам и держался от них на почтительном расстоянии. Да, иногда он принимал их на Бейкер-стрит и терпеливо выслушивал сбивчивые истории про подозрительное поведение их дядюшек и отчимов. Он мог даже, расслабившись, познакомить их с Ватсоном, но, когда начиналось расследование, женщинам приходилось отступать на задний план и, что называется, не высовываться.

Единственный человек, который мог бы остановить этих несносных героинь, – это убийца, и, надо отдать ему должное, он делает все от себя зависящее, чтобы заставить их замолчать, однако ему катастрофически не везет. Даже когда он приковал блондинку к лебедке в трюме и пустил воду, мы в глубине души не верим в успех дела. Наш читательский опыт подсказывает, что в подобного рода вещах доверять убийце нельзя: он ведь уже много раз подводил нас, злоупотреблял нашим доверием.

Убийце в криминальном романе фатально не везет, его подводит излишняя изобретательность. Вероятно, когда он был еще ребенком, недальновидные родители внушили ему, что он вундеркинд, и это самым пагубным образом сказалось на его деятельности.

Если обычный человек, непрофессионал, в силу сложившихся обстоятельств вынужден убить свою знакомую, он одалживает у приятеля револьвер, несколько патронов и, придя с работы, за какие-нибудь пять минут выполняет задуманное. Техническая сторона дела его не заботит.

Литературному же убийце простота претит. Ему не приходит в голову, что можно прицелиться в героиню и спустить курок. (Если сказать ему об этом, он решит, что его водят за нос.) Обычно же убийца из криминального романа привязывает героиню к стулу, перед стулом устанавливает треногу, на треногу кладет пистолет, к курку привязывает бечевку, вбивает в стену крюк, бечевку перекидывает через крюк, к первой бечевке привязывает вторую, к свисающему концу второй бечевки привязывает кирпич, под кирпичом ставит зажженную свечку и терпеливо ждет, пока на огне лопается первая бечевка, кирпич падает, от его веса натягивается вторая бечевка, и курок спускается. Но ведь в это время кто-то, по чистой случайности, может войти в комнату, задуть свечу – и придется начинать все сначала.

Если убийце, к примеру, необходимо прикончить муху, то он с помощью пилы проделает отверстие в полу, привяжет к двери веревку и пошлет мухе записку, где говорится, чтобы она немедленно прилетала, ибо это «в ее интересах». Убийца все рассчитал: муха влетит в комнату, запутается в веревке, упадет под пол и сломает себе шею. И учтите, с точки зрения убийцы это не только самый простой, но и единственно возможный способ прикончить муху. Вы можете часами до хрипоты спорить с ним, но никогда не убедите его, что можно добиться лучших результатов с помощью свернутой в трубочку газеты.

И вот что самое обидное: убийца прибегает к столь хитроумным методам, лишь имея дело с представительницами слабого пола. С мужчинами-то он церемониться не станет. Дайте ему баронета – и он, с хладнокровием средневекового палача, не моргнув глазом, вонзит ему в спину нож по самую рукоятку. Однако поручите ему расправиться с женщиной – и тут же появятся ядовитые змеи, подвешенные к люстрам, или бомбы, которые взрываются, только если оперный певец на пластинке даст петуха.

Я сам знал одного убийцу, который сажал героиню на бочонок с порохом и терпеливо ждал грозы, чтобы в бочонок попала молния. Нет, это не деловой подход.

Всем этим людям следует запомнить раз и навсегда: чтобы избавиться от девушки с локонами цвета спелой пшеницы, лучше всего хватить ее что есть силы по этим самым локонам монтировкой или, на худой конец, кочергой. Подкладывать же в косметичку героини тарантулов или смазывать ее помаду экзотическими азиатскими ядами – занятие неблагодарное и совершенно бесперспективное.

Пока же убийцы (а точнее, авторы криминальных романов) не овладеют этой универсальной истиной, мы легко обойдемся без героинь. А там… а там посмотрим.

Вирджиния Вулф

(1882–1941)

В. Вулф, хорошо знакомая русскому читателю по таким программным для английского модернизма романам, как «Миссис Дэллоуэй» (1925), «На маяк» (1927), «Орландо» (1928), «Флаш» (1933), представлена фрагментами из ее дневников за 1915 год, когда писательница работала над своим первым романом «По морю прочь», и за 1928 год, временем написания «Орландо».

Из дневников

1915 год

Суббота, 2 января

День из тех, что могут служить образцом чего-то в нашей жизни среднего, неприметного. Завтракаем, беседую с миссис Ле Гри[447]. Жалуется мне на чудовищный аппетит бельгийцев – любят всё жаренное на сливочном масле. «Им на все наплевать». Граф, который ужинал с ними на Рождество, покончив со свининой и индейкой, заявил, что съел бы еще одно мясное блюдо. Вот миссис Ле Гри и надеется, что война скоро кончится. Если, говорит, они столько едят в ссылке, сколько ж, интересно знать, съедают у себя дома? Потом мы с Л. садимся писать, он кончает рецензию на «Народные сказки»[448], я – рассказ про бедного Эффи, написала страницы четыре; обедаем, читаем газеты, сходимся на том, что нового – ничего. Иду наверх и двадцать минут читаю «Гая Маннеринга»[449], потом выводим Макса на прогулку. На полпути к мосту поворачиваем назад: река поднялась, вода приливает, точно кровь к сердцу. Через пять минут дорога, по которой мы только что прошли, оказалась под водой, глубина несколько дюймов. Удивительная вещь эти пригороды: самые отвратительные маленькие красные домишки никогда не пустуют, нигде ни одного открытого или незанавешенного окна. Должно быть, люди гордятся своим занавесками, хвастаются ими. В одном из домов занавески из желтого шелка в кружевную полоску. В комнатах, верно, полумрак, пахнет мясом и человеческими особями. Занавески на окнах, надо полагать, признак респектабельности – Софи всегда придерживалась этой точки зрения. Потом – за покупками. Субботним вечером женщины осаждают прилавки, стоят порой в три ряда. Я всегда выбираю пустые магазины, где платишь на полпенса больше. Потом пили чай с медом и сливками, а сейчас Л. печатает на машинке. Весь вечер будем читать, а потом ляжем спать.

Воскресенье, 3 января

Странно, как старые обычаи, казалось бы, давно похороненные, дают себя знать. На Гайд-парк Гейт[450] мы всегда воскресным утром чистили столовое серебро. Вот и здесь ловлю себя на том, что по воскресеньям не сижу без дела: сегодня печатала, потом прибиралась в комнате и занималась расчетами – на этой неделе очень сложными. У меня три мешочка с мелочью, и я все время перекладываю деньги из одного в другой. Днем ходили на концерт в Куинз-Холл. Отвыкла от музыки, не слушала ее несколько недель и поняла, что патриотизм – низкое чувство. <…> Когда играли гимн, ощущала только одно – полное отсутствие эмоций в зале. Если бы англичане не стыдились в открытую говорить о ватерклозетах и совокуплении, тогда бы они могли испытывать человеческие чувства. А так призыв к сплочению невозможен: у каждого ведь свое пальто, свой меховой воротник. Когда смотрю в подземке на лица себе подобных, начинаю их ненавидеть. Право, сырая красная говядина и серебристая селедка на глаз куда краше.

Понедельник, 4 января

Не люблю еврейские голоса, не люблю еврейский смех – в противном случае нельзя было бы не воздать Флоре Вулф[451] должное: печатает на машинке, владеет стенографией, поет, играет в шахматы, пишет рассказы, которые иной раз у нее берут, и зарабатывает 30 фунтов в неделю секретарем ректора Шотландской церкви в Лондоне. И, владея столь разнообразными искусствами, будет радоваться жизни до глубокой старости, как человек, играющий пятью бильярдными шарами одновременно. <…> После обеда пришел Филип, у него четырехдневный отпуск. До смерти устал от солдатской жизни[452], рассказывал нам истории об армейском идиотизме, в который трудно поверить. На днях они обнаружили дезертира и отдали его под суд, а потом выяснилось, что человека этого не существует. Их полковник говорит: «Джентльмены, я люблю хорошо одетых молодых людей» – и избавляется от рекрутов, которые одеваются плохо. Ко всему прочему, фронт в кавалерии больше не нуждается, и они, вполне возможно, так в Колчестере и просидят. Еще один сумрачный, дождливый день. Над головой пролетел аэроплан.

Вторник, 5 января

<…> Работали, как обычно; и, как обычно, шел дождь. После обеда отправились подышать воздухом в Старый олений парк, по отметке на стволе дерева видели, как высоко поднялась вода и как, сломав ограду, на дорожку упало огромное дерево. Вчера кто-то видел, как течением сносит в сторону Теддингтона три трупа. Неужели люди кончают с собой из-за плохой погоды? В «Таймс» странная статья о железнодорожной аварии[453], в ней говорится, что война научила нас относиться к человеческой жизни здраво. Я-то всегда считала, что мы оцениваем нашу жизнь слишком высоко, но никогда не думала, что такое будет написано в «Таймс». Л. отправился в Хэмпстед читать первую лекцию в Женской гильдии. Вроде бы не нервничал; сейчас читает. <…> Мясо и рыбу купила на Хай-стрит – дело унизительное, но довольно забавное. Не переношу вида бегающих по магазинам женщин. К покупкам они относятся ужасно серьезно. Потом купила билет в библиотеку и увидела, как все эти жалкие клерки и портнихи, точно сильно потрепанные осы на сильно потрепанных цветах, приникли к иллюстрированным журналам, шуршат страницами. Им хотя бы тепло и сухо, а ведь сегодня опять дождь. Внизу бельгийцы играют с друзьями в карты и говорят, говорят, говорят – а страну их тем временем разносят по частям. А впрочем, что им остается…

Среда, 6 января

<…> Все утро писала с невероятным удовольствием, что странно, ведь я всякую минуту знаю, что быть довольным тем, что пишу, у меня нет никаких оснований и что через шесть недель, а может, и дней возненавижу написанное. Потом поехала в Лондон и справилась в Грейз-Инн насчет квартиры. Одна оказалась свободной, и я тут же размечталась. Но такая квартирка идеальна для одного и совершенно непригодна для двоих. Две превосходные комнаты окнами в сад, и это всё. За окном, выходящим на улицу, гремит Грейз-Инн-Роуд. Следом посмотрела квартиру в Бедфорд-Роу. Безупречна! Но в квартирном бюро мне сказали, что ее еще предстоит обставить… Теперь конечно же я убеждена, что это лучшая квартира в Лондоне. По сумрачным улицам Холборна и Блумсбери[454] могу бродить часами. Везде смятение, разор, беготня… Только на оживленных улицах могу предаваться тому, что принято называть мыслительным процессом.

Надо решить, идти ли на вечеринку на Гордон-сквер, где играют сестры Араниис. С одной стороны, страшно подумать, что надо одеваться и куда-то ехать; с другой, знаю, что от одного вида ярко освещенного холла и шума голосов я тут же опьянею и решу, что в жизни нет ничего лучше вечеринки. Я должна видеть красивых людей, чувствовать, как взлетаешь на самый высокий гребень самой высокой волны, находишься в самом центре событий. И наконец, с третьей и последней стороны, сидеть у камина в шлепанцах и халате, читать Мишле, «Идиота»[455], курить и болтать с Л. тоже ведь замечательно. Если он не станет меня уговаривать – не поеду, знаю заранее. И потом, женское тщеславие: мне не в чем ехать.

Воскресенье, 10 января

Утром сидела за машинкой, стук в дверь, решила, что Адриан, но нет – Уолтер Лэм[456]; только что от короля. Стоит ему увидеть короля, как он является к нам с отчетом. Уговорил нас пойти с ним в Ричмондский парк. О чем мы говорили? Забыли о короле, и Уолтер, со слов профессора Хаусмена[457], принялся рассказывать нам какую-то длинную, жуткую историю о том, как французы плохо воюют. Что бы он ни говорил, все приобретает какой-то неприглядный, невыразительный, тусклый вид; одного его голоса достаточно, чтобы загасить самые пламенные стихи на свете. Впрочем, пламенных стихов он не читает. Теперь его жизнь протекает среди респектабельных, богатых, не слишком умных людей, которых он презирает и о которых говорит снисходительно. В жизни у него только одна страсть – архитектура восемнадцатого века. <…> Не успели спуститься с порога, как начал рассказывать про последний королевский визит (В Королевскую академию. – А. Л.), как король, который теперь считает его своим другом (а по словам Леонарда – приближенным ливрейным лакеем), вдруг перестал рассматривать картины и спросил принцессу Викторию[458], кто ей делал искусственные зубы. «Мои, – воскликнул Георг, – вечно выпадают в тарелку, и в один прекрасный день я их проглочу! Мой дантист негодяй. Я с ним расстанусь». Тогда Виктория пощелкала себя по передним зубам и сказала брату, что у нее зубы в полном порядке: белые – белей некуда, и крепкие. После чего король вновь обратился к живописи. Его манера говорить напоминает мне Георга III из «Дневника» Фанни Бёрни[459] – спасибо Уолтеру и на этом. <…>

Вторник, 12 января

<…> Приходил обедать Сесил[460] – в штатском. Армия осточертела им обоим, фронта им, судя по всему, не видать. Тем не менее Сесил обдумывает, не остаться ли в армии, – все веселее, говорит, чем быть юристом. Или же они с Филиппом отправятся в колонии. В Вулфах есть какая-то удивительная расслабленность, всеядность. В моей семье любая, самая ничтожная перемена в жизни вызывала всеобщую тревогу, влекла за собой бесконечные споры, обсуждения. Вулфам же совершенно безразлично, станут они фермерами, или уведут чужую жену, или женятся на дочке еврейского портного из Польши. <…> Возможно, все дело в том, что в семье Вулфов отсутствует традиция. Это и дает чувство свободы. Ничего другого мне в голову не приходит.

Суббота, 16 января

Вчерашний мюзик-холл (Колизей) в целом был недурен, хотя и не без недостатков. Больше всего в мюзик-холлах мне нравятся комические куплеты, или когда мужчины поют женскими голосами, или фокусники. А вот одноактных пьес не люблю: пока поймешь, что к чему, они уже кончаются, скучно до смерти. Вчера, на беду, одноактных пьес было целых три[461]. Одна – «Der Tag»[462] Барри – полная чушь про немецкого императора; вторая – про женщину, которая путает слова «пират» и «парад»; и третья – про доктора Джонсона. Вначале у Джонсона от злобы из ноздрей вылетают хлебные крошки, в конце же он по-отечески добр, сентиментален и нежен, как женщина, – никаким другим его сценический образ и быть не может. Зато был актер, изображавший примадонну, и еще патриотическое ревю, зрители аплодировали, Грей – громче всех. Мы покинули зал, когда посреди сцены вырос огромный кувшин серо-лилового цвета; фронтовой кинохроники так и не дождалась, но ушла покорно, как ягненок.

Сегодня утром оба писали. Статья Л. в «Нью-Стейтсмен» читается очень хорошо. <…> Пишет при свете свечи, вставленной в блюдце. Л. отправился в библиотеку, я – гулять с Максом по берегу реки. Прогулки не получилось: сначала он украл кость, потом у меня спустилась подвязка, потом он ввязался в драку и ему прокусили ухо. Как же я счастлива, подумалось, без всего того, что когда-то считала необходимым условием счастья. Долго говорила об этом с Л. А еще – о том, что осмысленны лишь те человеческие творения, которые доставляют творцу счастье. Мои собственные сочинения так мне нравятся лишь потому, что я люблю писать, и абсолютно равнодушна к тому, что про них скажут. Чтобы отыскать на дне морском эти жемчужины, нырять приходится на немыслимую глубину – но они того стоят.

Вторник, 19 января

Л. подавлен – сегодня утром заявил, что не в состоянии работать. Передалась его меланхолия и мне. Меланхолия и на улице: холодно, серо. Сегодня днем ходили в Ричмондский парк: все деревья черные, небо нависло над Лондоном, но красок по-прежнему много, отчего сегодня, по-моему, еще красивее, чем в ясные дни. Олени сливаются с папоротником. Но Л., повторяю, пребывает в меланхолии. Остается только одно: взять свои слова назад и сказать то, что я действительно думаю. Писать романы – плохая привычка, она искажает жизнь. После того как я совершенно искренно целых пять минут расхваливала сочинения Л., он сказал: «Перестань», и я перестала, и говорить стало не о чем. Его подавленность я объясняю неуверенностью в своих литературных способностях, в том, что он вообще может стать писателем; человек он практического склада, а потому его меланхолия куда глубже напускной меланхолии таких сомневающихся в себе людей, как Литтон[463], сэр Лэсли и я. Спорить с ним невозможно.

Читаю «Идиота». Стиль очень часто меня раздражает; в то же время в романе чувствуется та же энергия, что и у Скотта, – только Скотт великолепно изображал обыкновенных людей, а Д. создает фантомы с невероятно причудливыми мозгами и чудовищными страданиями. Возможно, сходство со Скоттом объясняется вольностью перевода. Одновременно читаю Мишле – продираюсь сквозь жуткое средневековье, и «Жизнь» Фанни Кембл[464]. Вчера в поезде читала «Похищение локона» – выше всяких похвал, почти сверхчеловеческая красота, с трудом верится, что такое вообще может быть написано. Когда-нибудь сочиню книгу под названием «Чудаки», в нее войдут мистер Гроут, леди Эстер Станхоуп, Маргарет Фуллер, герцогиня Ньюкаслская. Тетя Джулия?

Понедельник, 25 января

Мой день рождения. Попробую сосчитать все свои подарки. Л. дал слово, что ничего мне не подарит, и я, как хорошая жена, ему поверила. Но он прокрался ко мне в постель с маленьким свертком, в котором оказался красивый зеленый кошелек. И принес мне завтрак вместе с газетой, где сообщалось о нашей морской победе (мы потопили германский линкор)[465], а также квадратный пакет с «Аббатом»[466] – трехтомник, прелестное первое издание. Так что утро у меня получилось очень приятным и радостным, день же и вовсе превзошел все ожидания. Меня, причем бесплатно, отвезли в город и сводили сначала в кино, а потом в кафе «Базердз». Такого дня рождения у меня не было, наверно, лет десять, да и день выдался на славу: было солнечно, морозно, хорошо дышалось – так должно быть, но никогда не бывает. С кино получилось не совсем удачно: полтора часа прождали военную хронику, но так и не дождались. Зато обратно ехали без остановок, и я с удовольствием читала книгу отца про Поупа – очень остроумно и живо, ни одной мертвой фразы. Не припомню, когда у меня был такой замечательный день рождения, – разве что в детстве. По возвращении пили чай и приняли решение купить три вещи: во-первых, если получится, Хогарта; во-вторых, печатный станок и, в-третьих, бульдога Джона. Все три идеи мне очень по душе – особенно печатный станок. А еще по дороге домой я получила конфеты.

Среда, 27 января

<…> Леонард поехал в Школу экономики. Я писала, а потом отправилась к Джанет. <…> Говорили про мой роман[467] (заранее знаю: все в один голос будут меня уверять, что ничего лучше они никогда не читали, а за глаза – ругать, и правильно делать), а также про Шелли, поэтов и их бессмертие. Она сказала, что в молодости ей бы не понравилось, как Шелли обращается с женщинами… Но старшая сестра то и дело входила и говорить о морали в ее присутствии было как-то неловко. Вернулась домой, кончила Поупа, засим в постель[468].

Пятница, 29 января

Сказать «сегодня ничего особенного не произошло», как принято было писать в дневниках, когда этот жанр уже сходил на нет, было бы неверно. День чем-то похож на дерево без листьев: если присмотреться, оно многоцветно, хотя с виду и голо. Мы работали, после второго завтрака пошли к реке, к большому средневековому строению, выдающемуся в воду. <…> После этого ходила за покупками, ничего примечательного… Весь день мне было как-то не по себе – возможно, из-за чудачеств нашей новой служанки Мод. Когда с ней говоришь, она замирает и пялится в потолок. Или вдруг ворвется в комнату со словами: «Что-то я вас потеряла». Нескладная женщина лет сорока – ни у кого подолгу не задерживается. Мне кажется, ее постоянно гнетет какой-то страх. Вздрагивает и роняет тарелки. Миссис Ле Гри говорит, что сходит от нее с ума. Только что объявила, что она дочь полковника. В голове у бедняжки творится невесть что, это ясно, и выкинуть она может что угодно. Непонятно, как она вообще существует на свете.

Суббота, 13 февраля

Все утро шел сильный дождь. Сколько бы лет я ни вела этот дневник, такой зимы, как в этом году, больше не будет. Она за себя не отвечает. Мы писали[469], после второго завтрака Л. уехал в библиотеку, а я пошла на концерт в Куинз-Холл. Зал был заполнен почти до отказа, но мне повезло, и я заняла очень хорошее место. Концерт был чудесный, но, слушая музыку, я решила (на концертах трудно не думать о чем-то постороннем), что все музыкальные творения ничего не стоят; музыка истерична и выдает такое, от чего потом становится стыдно. Играли Гайдна и Моцарта – Бранденбургский концерт номер восемь и «Незаконченное». Исполнение было, пожалуй, не слишком удачное, но мелодия лилась божественно. Какая поразительная, однако, вещь: это средоточие чистой красоты посреди лондонских улиц притягивает к себе людей на вид самых обыкновенных, они собираются толпой и слушают, как будто не такие уж они обыкновенные или стремятся к чему-то лучшему. Напротив меня сидел Бернард Шоу, седобородый добродушный старик, а ближе к оркестру – Уолтер Лэм: алебастровая лысина сияет, словно мраморный фонтан. Рядом – молодые мужчина и женщина, сидят и, делая вид, будто слушают музыку, пожимают друг другу руки, читают «Шропширского парня» и разглядывают тошнотворные иллюстрации. Другие едят шоколад, шуршат серебряной бумагой, скатывают ее в комки. <…>

Понедельник, 15 февраля

Оба сегодня ездили в Лондон, Л. в библиотеку, я в Уэст-Энд походить по магазинам – я совершенно обносилась. Забавно: с возрастом меньше робеешь при виде посетительниц роскошных магазинов. Эти магазины точно волшебные дворцы. Побывала в «Дебенхеме», в «Маршаллз», деньги тратила, так мне казалось, очень осмотрительно. Продавщицы, несмотря на черные завитые волосы, часто очаровательны. Встретила на станции Доувер-стрит Уолтера Лэма; ко мне подошел джентльмен в сюртуке, цилиндре, накидке, с зонтиком. Когда узнала старину Уолтера, смеялась от души. Он только что завтракал у жены какого-то члена парламента и общался со всеми грандами. Доволен собой – прямо-таки пышет довольством. Потом пила чай, брела в темноте по Чаринг-Кросс и придумывала фразы и события для будущей книги. Что, вероятно, – кратчайший путь к самоубийству. <…> За десять фунтов одиннадцать пенсов купила себе синее платье – в нем сейчас и сижу.

1928 год

Вторник, 17 января

<…> Вчера были на похоронах Гарди[470]. О чем я думала? О письме Макса Бирбома[471], которое прочла только что; о лекции в Ньюнемском обществе про женскую прозу. В перерывах отдавалась чувствам. Впрочем, сомневаюсь в способности человеческого животного проникаться высокими чувствами. Замечаешь нахмуренное, подергивающееся лицо епископа, видишь его блестящий, словно отполированный, нос, подозреваешь, что молодой священник, проникновенным взглядом взирающий из-под очков на крест, который несет, – мошенник; ловишь погруженный в себя, затравленный взгляд Роберта Линда; потом думаешь о заурядности Сквайра. А вот и гроб: непомерно велик, покрыт, будто на сцене, белым атласным покрывалом; его несут, придерживая за края, пожилые джентльмены с напряженными красными лицами; за дверьми летают голуби, искусственный полумрак, процессия направляется к Уголку поэтов. «Пребывая в надежде на бессмертие» – громкие, слишком даже громкие слова. После ужина в «Клайвз» Литтон заявил, что романы великого человека (Гарди. – А. Л.) хуже некуда и что он их читать не в состоянии. Сидит или полулежит; когда глаза закрыты, вид расслабленный, когда открыты – недовольный. Леди Стрэчи медленно угасает – процесс, впрочем, может затянуться на много лет. И чувство, тяжелое чувство перемен и собственной смертности, и того, что расставание есть смерть. А еще чувство моей собственной славы – почему это случилось со мной? И следом – чувство, что до нее еще далеко. И потом, надо же написать две статьи – о Мередите и, нечто новое, – о Гарди[472]. Дома Леонард – сидит с книгой. И письмо от Макса. И ощущение тщетности всего вокруг.

Суббота, 11 февраля

Так холодно, что с трудом держу ручку. Тщетность всего вокруг, а раз так, писать прекращаю. Чувство это и в самом деле меня не покидает уже давно, иначе бы, наверно, не было бы такого перерыва в дневнике. Обессилев от Гарди и Мередита, валюсь в постель с головной болью. Хорошо знаю это чувство, когда вязнешь в предложении, не можешь усидеть на месте и что-то бубнишь себе под нос, голова – как окно в пустоту. Закрываю дверь в студию, вставляю в уши резиновые затычки и ложусь; лежу день-другой. Какие огромные расстояния я проделываю за это время! Какие только ощущения, сменяя друг друга, не проникают в мое тело, в мой мозг! То безмерная усталость, то тоска и отчаяние, то несказанное облегчение и покой, а потом – опять страдание. Никого еще тело так не испытывало, как меня. Но – довольно об этом. <…>

Почему-то застряла на последней главе «Орландо»[473], а ведь она должна была стать самой лучшей. Всегда, всегда последняя глава валится из рук. Надоедает. Начинаешь себя подстегивать. Все еще уповаю на попутный ветер и не слишком беспокоюсь, жаль только, что пишу безо всякого удовольствия – не то что в октябре, ноябре и декабре. А может, вещь пустая и надуманная? Столько времени писать такую – нельзя. <…>

Перо протестует. Эта твоя вещь – вздор, говорит оно.

Суббота, 18 февраля

<…> Пеку статью за статьей, чтобы получалось не меньше 30 фунтов в месяц. Сейчас должна была бы писать предисловие к тому лорда Честерфилда, но не пишу. Голова забита «Женщинами и литературой» – эту лекцию я читаю в мае в Ньюнхеме. Мозг – самый неуживчивый из насекомых: порхает себе где придется. Вчера рассчитывала быстро написать самые блестящие страницы «Орландо» – и не выжала из себя ни капли. Причина самая тривиальная, сегодня все стало на свои места. Чувство необычайно странное: как будто внезапно, точно кто-то заткнул горлышко пальцем, прекратился приток идей в мозг; палец убран – и мозг заливается кровью. И опять, вместо того чтобы дописывать «О.», лихорадочно обдумываю свою лекцию. <…>

Воскресенье, 18 марта

Потеряла доску, на которой пишу, иначе бы эти записи не были такими вялыми. Только сейчас, между письмами, сообщаю себе и миру, что вчера, когда часы пробили час, я поставила точку – «Орландо» дописан. Холст, как бы то ни было, не пуст. Теперь, прежде чем отдать повесть в печать, понадобится никак не меньше трех месяцев кропотливой работы: краска расплескалась и растеклась, и голый холст проступает в тысяче мест. И все же, когда выводишь, пусть и временно, слово «Конец», не покидает чувство безмятежности, выполненного долга. В субботу уезжаю – умиротворенная.

Эта книга написалась быстрей, чем все предыдущие; все это шутка, читаться, надеюсь, будет весело и быстро; такая книга – праздник для писателя. Романа больше не напишу никогда – уверенность в этом крепнет день ото дня. Почему-то хочется писать в рифму. Итак, в субботу уезжаем во Францию на машине и вернемся 17 апреля на лето. Время летит, о, да; скоро опять лето, а я по-прежнему этому удивляюсь. Мир в очередной раз поворачивается к нам своей сине-зеленой стороной.

С февраля меня мучили головные боли, я грипповала, сидела с выключенным светом, все силы уходили на книжку, и дневник запустила. Не люблю эти месяцы. Может, на следующий год поехать в Рим? Сейчас самое важное научиться самообладанию, не тратить себя попусту. Теперь, в сорок шесть лет, я стала предусмотрительна, как бедняк. Надо сейчас, не откладывая, брать уроки французского, рассуждаю я, а то ведь возьму да помру.

Четверг, 22 марта

Последние страницы «Орландо»; без двадцати пяти час, я написала всё, что должна была написать, и в субботу мы уезжаем за границу.

Да, дело сделано; повесть, начатая восьмого октября в виде шутки, теперь растянулась и даже, на мой вкус, слишком. Теперь она ни то ни се, слишком длинна для шутки и слишком игрива для серьезной книги. Все это я выбрасываю теперь из головы, жаждущей только одного – зеленых полей. Солнце, вино; сидеть и ничего не делать. Последние полтора месяца я была скорее ведром, чем фонтаном: кто только это ведро не наполнял. Заводным зайцем в тире, в которого целятся друзья: пиф-паф. <…> Надо будет по возвращении с этим зайчиком разобраться. И с заработками тоже. Писать одну небольшую разумную статейку в месяц за 25 фунтов. И жить – без напряжения. И читать – что хочется. В сорок шесть лет надо быть скрягой: тратить время только на самое важное.

По-моему, хватит с меня раздумий о морали; надо описывать людей, если только они не слишком бесцветны, – ведь когда пишешь из чувства долга, а не по желанию, наблюдательность притупляется. <…>

Вторник, 17 апреля

Вчера вечером, как и предполагалось, приехали из Франции домой, и, чтобы осела пыль в голове, – пишу. Пересекли Францию вдоль и поперек, и на этой изобильной земле не осталось ни дюйма, по которому не проехал бы наш несравненный «Зингер». И вот теперь в памяти начинают возникать города, шпили и события, все же остальное куда-то проваливается. Перед глазами стоит Шартр – улитка с поднятой головой, скользящая по равнине; церковь, которой нет равных. Розовый витраж будто драгоценный камень на черном бархате. Снаружи очень изысканна и в то же время проста; вытянута – словно сама себя хранит от причудливости и вычурности. И на все это наброшена серая пелена; помню, как часто ночью выходила в дождь, слышала, как он стучит по крышам гостиниц. Как меня покачивало от двух бокалов vin du pays[474].

Все было как-то сбивчиво, впопыхах, о чем свидетельствуют и эти беспорядочные заметки. Однажды в снежную бурю мы забрались высоко в горы и побоялись ехать через длинный туннель. Часто мы заезжали в такие места, где в двадцати милях вокруг не было ни одной живой души. Однажды днем мы прокололи шину в горной деревушке, шел дождь; пока меняли колесо, я вошла в дом: славная, порядочная, вежливая женщина, застенчивая хорошенькая девушка с подружкой по имени Маргарита. Они там ловят форель и охотятся на кабанов. Оттуда мы направились во Флорак, где в старом книжном шкафу, проданном вместе с домом, я отыскала воспоминания Жирардена. Везде очень хорошая еда и ночью грелки к ногам. <…> А еще – пара жарких дней и Пон-дю-Гард в лучах солнца, и Ле Бо (это там, по словам Дункана, Данте пришла в голову идея Ада); и постоянная, с каждым днем усиливающаяся тяга к словам, пока, наконец, лист бумаги, перо и чернила не предстали в моем воображении каким-то чудом, провести пером по бумаге казалось немыслимым, запредельным блаженством… И руины Сен-Реми на солнце. Сейчас я уже начинаю забывать, как все это между собой соединялось. Что за чем шло. <…>

Суббота, 21 апреля

Отвратительный день: ветер, дождь. Весна – сплошная серость, нет ни синего, ни красного, ни зеленого. В магазинах меха. Прошлась с Леонардом по парку, вернулась домой, камин в студии догорел, делаю записи в дневнике, вместо того чтобы, как собиралась, править «Орландо» – он еще, прямо скажем, далек от совершенства, очень далек.

Жизнь либо абсолютно пуста, либо, наоборот, слишком полна. По счастью, продолжаю испытывать на себе ее всегда неожиданные тяжкие удары. В сорок шесть лет я не очерствела душой, я довольно страдаю, преисполняюсь благими намерениями и по-прежнему чувствую, что вот-вот нащупаю истину. <…>

И опять мне начинает казаться, что я попала в вихрь и он несет меня против течения. А разве я когда-нибудь шла в ногу со временем, писала в согласии с ним? Даю себе слово: больше не буду корпеть над «Орландо», что безумие; книга выйдет в сентябре, хотя настоящий художник переделывал бы, переписывал и шлифовал до скончания века. Но должно же оставаться время для чтения – вот только что читать? Какого лета мне хочется? Теперь, когда до первого июля у меня еще остается 16 фунтов, я чувствую себя вольготнее: могу позволить себе платье или шляпку и могу, если захочется, пошляться по городу. И все же по-настоящему захватывает только одна жизнь – воображаемая. Как только у меня в голове начинают крутиться колесики, я легко обхожусь без денег, без туалетов и даже без буфета, постели в Родмелле или дивана. <…>

Побывали на похоронах Джейн, приехали туда (куда-то на край света, где автобуса приходится ждать не меньше четверти часа), когда служба уже кончилась; с шумом вбежали в церковь, но народу было немного, да и люди в основном какие-то неказистые, вероятно, кузены и кузины с Севера. По-настоящему переживал только один человек: трясущийся подбородок, всклокоченная борода, глаза навыкате. Когда выдающиеся люди умирают, вдруг оказывается, что родственники у них совершенно неожиданные. Нанятые «даймлеры» следовали за гробом на расстоянии нескольких футов. Мы подошли к могиле; священник, ее знакомый, терпеливо ждал, пока соберутся скорбящие, а затем стал читать Библию – что-то очень красивое, разумное, после чего прочел наизусть: «Пребудьте во Мне…» Могильщик незаметно сунул ему в руку комок глины, он поломал его на три части и в нужный момент бросил комья в могилу. Будто подгадав, с веселым безразличием запела птица; хотелось думать, что Джейн бы понравилось. Затем к могиле подошли невзрачные двоюродные сестры, каждая с большим букетом примулы, и побросали цветы в могилу. Подошли и мы и воззрились на гроб на дне могилы, показавшейся мне какой-то непристойно глубокой. Л. с трудом сдерживал слезы, я же почти ничего не чувствовала – только красоту «Приидите ко Мне все труждающиеся и обремененные», и, как всегда, неспособность верить притупила мои чувства, огорчила меня. Кто такой Бог и что такое милость Христова? И что до них Джейн?

Вторник, 24 апреля

Ждала Гамбо (Марджори Стрэчи). Как же я ненавижу ждать! Не могу усидеть на месте, не могу читать, думать, поэтому пишу – для чего еще нужен дневник! А должна была бы сидеть внизу и перепечатывать «О.» Чтобы успеть к первому июня, должна печатать по 10 страниц в день. Что ж, люблю вставить шею в ярмо.

Вернулась с победой: купила платье и пальто всего за 5 фунтов 10 шиллингов. Продавщице надо смотреть прямо в глаза, испытующе, никакого заискивания, говорить твердо, требовать зеркало и следить за реакцией. И тогда под слоем пудры и тушью они раскисают. Сегодня прелестный, свежий летний день, колючий зимний ветер унесся к себе домой в Арктику. Вчера вечером читала «Отелло», какой мощный, все сокрушающий на своем пути поток слов. Пожалуй, слишком много слов, сказала бы я, рецензируй я эту пьесу для «Таймс». Слов много там, где спадает напряжение, в великих же сценах их ровно столько, сколько надо. Ум тонет в словах, когда его не понуждают; я имею в виду ум величайшего мастера слов, который пишет как дышит. Уж он-то на слова не скупится – ограничивают себя авторы менее значительные. Как всегда, под большим впечатлением от Шекспира. А вот мой ум в настоящее время к словам – английским словам – невосприимчив; они бьют меня, сильно бьют, и я смотрю, как они отлетают от меня и набрасываются снова. Уже месяц читаю только по-французски. У меня идея написать статью о французском языке; что мы о нем знаем.

Пятница, 4 мая

Прежде чем в этот прекрасный летний день отправиться пить чай с мисс Дженкинс, надо описать премию «Фемина». Иду из чувства долга – не обижать же юное дарование. Но сомнений нет: буду с собой бороться. Зато день великолепен.

Теперь – премия. Церемония – тягостный, бредовый ужас от начала до конца. Тупая формальность. Хью Уолпол[475] говорил, как ему не нравятся мои книги, а вернее, как он боится за свои. Малютка мисс Робинс[476] вертела головкой, точно малиновка. «Хорошо помню вашу матушку – ангельский лик и в то же время самая законченная женщина на свете. Некогда бывала у меня, в моей квартире (помнится, жарким летним днем). Никогда не говорила по душам. Скажет, бывало, нечто такое неожиданное, нечто настолько не вяжущееся с ее ангельским ликом, что лик этот мог показаться дьявольским». Это мне понравилось; все же остальное большого впечатления не произвело. А потом меня вдруг охватил ужас, что в своем дешевом черном платье я выгляжу чудовищно. Никак не могу побороть в себе этот комплекс. Каждое утро просыпаюсь чуть свет от страха; да и слава становится приевшейся и досадной. Она ничего не значит, а времени отнимает много. Сплошные американцы. Кроли, Гейдж; предложения…

Четверг, 31 мая

Нет, Пруста сейчас читать не могу… Леонард читает «Орландо», завтра книга уходит в печать. <…>

Л. воспринял «О.» серьезнее, чем я ожидала. Считает, что в каком-то отношении повесть лучше, чем «На маяк»[477], что она о более интересных вещах, ближе к жизни, значительнее. Все дело в том, думаю, что начала я «О.» как шутку, а продолжала всерьез. Отсюда отсутствие единства. Он говорит, что повесть очень необычна. Во всяком случае, я рада, что в этот раз не написала «роман», и, очень надеюсь, впредь меня в этом обвинять не придется. Теперь хочу сочинить разумную, взвешенную критическую статью, книгу о литературе, какое-нибудь эссе (но не о Толстом для «Таймс»). <…> Хочется прикрыть крышку люка, чтобы через него проникало поменьше литературных идей. Может, в следующий раз что-нибудь абстрактно-поэтическое – не знаю. Мне больше по душе биографии живых людей. Приходит в голову Оттолайн[478] – но нет. И я должна разорвать эту рукопись, написать побольше заметок и выйти, наконец, в мир, что я завтра и сделаю, отправившись прокалывать уши.

Среда, 20 июня

Так устала от «Орландо», что ничего писать не в состоянии. За неделю прочла корректуру и не в силах выжать из себя ни единой фразы. Ненавижу собственное многословие. Почему надо постоянно метать слова? К тому же я почти утратила способность к чтению. Когда по пять, шесть, а то и семь часов кряду читаешь корректуру, да еще пописываешь туда-сюда, навык чтения теряется почти безвозвратно. После ужина раскрыла Пруста и тут же закрыла. Это – худшее время. Жить не хочется. Кажется, что ничего другого не остается, как покончить с собой. Все скучно и бессмысленно. Поглядим, удастся ли мне воскреснуть. Надо бы что-то почитать – скажем, жизнеописание Гёте. Ну а потом отправлюсь с визитами.

Среда, 8 августа

Стоило Эдди уйти, как я подумала: почему человеческое общение такое неопределенное, невнятное? Почему после его ухода у меня в руке не осталась какая-то небольшая круглая вещица размером, скажем, с горошину? Нечто такое, что кладешь в коробочку, чем потом любуешься? От нас так мало остается. А между тем все люди, которые нас окружают, – это материал невоспроизводимый, создаваемый единожды. Связи, которые между нами возникают, неповторимы, единственны в своем роде. Если бы, предположим, Эдди сегодня вечером убили, со мной бы ничего особенного не произошло, – его же сущность никогда бы больше не повторилась. Наша встреча… но мысль эта, увы, постоянно ускользает, как бы часто она ни приходила на ум. Как мало значат наши связи, а ведь они так важны; в нем, во мне реальность бесконечно богата, необычайно красочна. Но если бы сегодня вечером умерла я, а не он, с ним бы тоже ничего не произошло. Эта сторона нашей жизни довольно призрачна. Я так важна для себя и при этом не представляю никакой ценности для других; для них я не более чем тень, мелькнувшая в дюнах. Я обманываю себя, думая, будто я важна для других людей, оттого-то я и кажусь себе такой живой, яркой. На самом же деле я ровным счетом ничего не значу, а потому моя живость во многом нереальна, призрачна. По словам Эдди, он постоянно думает: «Какое впечатление я произвожу?» – и от этого находится в приподнятом настроении. В действительности же он, скорее всего, не производит никакого впечатления и в таком возбуждении пребывает совершенно напрасно.

На самом-то деле меня посещали тысячи других мыслей; его присутствие было, наверно, не более чем светом – каким-то тусклым, серо-зеленым светом, – упавшим на поверхность моего рассудка; мысли же тем временем, как всегда, лихорадочно неслись, перегоняя друг друга. Мысли о моих литературных трудах, о старости, о покупке поля (мы купили его сегодня утром), о том, как шумят дети, и не купить ли Саутиз. Все это происходило, так сказать, под спудом. Вместе с тем присутствие Эдди каким-то образом сказывалось на потоке подспудной жизни. Мне все время приходилось думать о том, что будет дальше. О том, как мне прорваться в свою другую жизнь, которая находилась всего-то в шести дюймах от моей нынешней, в шезлонге, в саду. Вот почему я не могла думать так глубоко и быстро, как думаю сейчас, когда Эдди находится на пути в Танбридж-Уэллз. И то, что сейчас осталось от Эдди, в каком-то смысле более осязаемо, хотя и более неуловимо, он весь сосредоточился в моем уме, весь, каким я его себе представляю… теперь он нечто вроде пейзажа, в который сам же отлично вписался, нечто вроде произведения искусства для себя самого.

Подняв голову от бумаги, я смотрю в окно на наше поле, где деревенские мальчишки, пронзительно крича, играют в крикет. И меня, как всегда, охватывают чувства, я волнуюсь. Дети играют – да; мешают мне – да; у меня нет своих детей, а у Нессы (Ванессы. – А. Л.) есть; но я-то их уже больше не хочу, они мешают думать, а я вся в мыслях и все больше и больше ненавижу, когда меня отвлекают… Тягостная тяжесть физического существования… Чем старше я становлюсь, тем отвратительнее мне человеческие тела… мне все время хочется, чтобы их было поменьше, хочется проникнуть умом в самое основание, дойти до сути. <…>

Пятница, 31 августа

Предстоящая встреча в конце недели с миссис Вулф[479] так меня удручает, скорее всего, потому, что мы обе не сумеем сказать ни одного чистосердечного слова. С ней говоришь, как с ребенком, но с ребенком с «чувствами», ребенком с «правами», с ощущением своей благопристойности и респектабельности, с ощущением того, что она твердо знает, что и как следует говорить и делать. Человек «принципиальный», она, как и все «принципиальные» люди, втайне недовольна жизнью, ибо не извлекает из нее никакого удовольствия; от всякого непосредственного человеческого контакта такие люди отгородились высоким забором, отчего благодушествуют, только когда едят, получают комплименты или же делают какое-то естественное дело, к примеру нянчат ребенка. Если же этот ребенок – Леонард, он вырастает и старается не иметь с матерью дела. <…>

Понедельник, 3 сентября

Давно я так не уставала, как вчера вечером. Эта дряхлая, трясущаяся старуха семидесяти шести лет (Миссис Вулф. – А. Л.) выпила из нас всю кровь. Говорит без умолку <…> и только о людях, начинает с полуфразы, кончает трио Шуберта: «Знаешь, Лен, оказывается, мистер Харрис живет на Гордон-сквер». Не задержавшись на мистере Харрисе, переходит к его дочерям, как она встретилась с одной из них, когда та играла в бридж, и т. д. Хуже всего то, что она порой до некоторой степени угадывает чувства, которые одолевают собеседника; может вдруг, если я от усталости замолчу, пронзить меня пристальным взором и заявить: «Вам бы следовало, Вирджиния, почаще думать о том, что вы пишете, когда не пишете». Сегодня утром испытала к ней особенно сильную неприязнь, когда она «из лучших чувств» сказала, как ее тронуло, что накануне я села в машине с ней рядом. Отчего мне было так противно? Я ощутила весь ужас семейной жизни, смертельную угрозу своей свободе, меня охватило то же чувство, какое я испытывала с отцом, тетей Мэри или с Джорджем. Она считает себя вправе вымогать у меня это чувство, которое не возникает у меня больше ни с кем; сама же получает какое-то иррациональное, извращенное удовольствие, вонзая в меня свои когти. А еще со свойственной ей сентиментальностью пополам с тщеславием и звериным эгоизмом завела разговор о том, как она любит своих детей, какие они все – эти тупые, невзрачные, услужливые евреи и еврейки – великолепные мужчины и женщины. Меня чуть не вырвало. Хоть она и не лишена определенного обаяния (в ней, что вообще свойственно скорее старухам, чем старикам, есть некоторая живость, непосредственность), ей поразительным образом свойственно превращать все, что ее окружает, в пошлость, уродство, провинциальность. Худшей судьбы, чем быть ее дочерью, невозможно себе вообразить, от этой участи в Англии умирают сегодня тысячи женщин. Нет на свете более страшной тирании, чем всесильная власть матери или отца над дочерью, их право распоряжаться ею по своему усмотрению. А еще удивляются, почему женщины не пишут стихов! Только и остается, что убить миссис В. – иного выхода нет. Иначе жизнь будет постепенно, день за днем сворачиваться и истлевать, как брошенная в камин банкнота. Об этом никогда еще не говорилось.

Понедельник, 10 сентября

<…> После обеда опять говорили (с Леонардом. – А. Л.) ни о чем, переливали из пустого в порожнее, а может – из полного до краев в переполненное (ведь иначе я бы не разговаривала, а читала «Моби Дика»); говорили по душам, как никогда раньше, продолжали наш недавний разговор на Тависток-сквер. Тогда он сказал мне, что жить ему осталось двенадцать лет, а вернее, девять. Сегодня же говорили о его работе, деньгах, женщинах, детях, литературе. <…> Говорили и никак не могли наговориться. Не означает ли это, что мы, точно вернувшиеся домой грачи, прячемся в кронах деревьев, что все это воркованье – признак того, что мы уже устраиваемся на ночь? За некоторыми своими друзьями я стала замечать какую-то трогательную сердечность, удовольствие от разговора по душам, из тех, что ведутся поздними вечерами – так, будто солнце уже садится. Часто этот образ является мне вместе с чувством, будто я становлюсь холоднее, будто солнце больше меня не греет; солнечный диск со временем теряет свой жар, пока не становится наконец ледяным и серебристым, как луна. <…>

Суббота, 27 октября

Позор, позор – тратить попусту столько времени. Стою на мосту, облокотясь на перила, и смотрю на реку. Стоять, впрочем, не в моем обыкновении: обычно я не стою, а бегаю взад-вперед – взволнованно, тревожно, неустанно. А река подо мной злобствует. Откуда только взялись у меня такие метафоры? Это потому, что я ничего не пишу для вечности.

«Орландо» вышел в свет. <…> Сейчас, без восьми минут шесть, в субботу вечером, мне хочется только одного: снова добиться полной сосредоточенности. Закрою свой дневник, раскрою дневники Фанни Бёрни и сяду за статью, о которой шла речь в телеграмме бедной миссис Маккей[480]. Буду читать, думать. Читать и думать я прекратила 24 сентября, когда поехала во Францию. По возвращении мы с головой погрузились в лондонскую и издательскую жизнь. «Орландо» немного надоел. Сейчас мне более или менее безразлично, что об этой книжке думают. «Мы ангельски прекрасны, пока нас жаждут страстно…» – как всегда, загубила цитату. Я хотела сказать, что меня волнует то, что я пишу, а не то, что про меня говорят. А поскольку я не могу писать, пока меня читают, мне всегда становится немного не по себе; успех меня подстегивает, но счастлива я только в уединении. Успех же, как говорится, превзошел все ожидания. В первую неделю книга расходится превосходно. Я довольно лениво плыла в потоке похвал, но тут Сквайр взял да и огрызнулся в «Обсервере». В прошлое воскресенье я сидела за домом среди красных, переливающихся осенних листьев, читала его рецензию и, странное дело, нисколько не чувствовала себя ущемленной. «А ведь почти совсем не больно», – сказала я себе и к вечеру совершенно успокоилась. Зато сегодня Хью Уолпол в «Морнинг пост» опять льет елей, да и Ребекка Уэст[481] (это в ее обыкновении) пропела такой громкий панегирик, что чувствую себя как-то глупо, неловко. Больше таких похвал, надеюсь, не будет.

Слава богу, мой тяжкий труд над лекцией в Гиртоне[482] сегодня подошел к концу. Только что вернулась с лекции под проливным дождем. Бесприютные, но отважные юные девы – вот мое впечатление. Умные, непоседливые, бедные; всем им – всем до одной – суждено стать школьными учительницами. Я ласково посоветовала им, чтобы пили вино и жили каждая в своей комнате. <…> Иногда мне кажется, что мир меняется. Что разум торжествует. Но мне бы хотелось узнать жизнь лучше, ближе. Иметь хотя бы иногда дело с вещами подлинными, настоящими. После такой вечерней беседы (Лекции в Гиртоне. – А. Л.) оживаешь, угловатость сглаживается, невнятность проясняется. Поневоле думаешь: как же мало ты стоишь, как же мало стоит любой человек; как быстра, неистова и безошибочна жизнь и как все эти тысячи и тысячи в ней барахтаются, изо всех сил пытаются выплыть. Ощущала себя пожилой и умудренной. Они же обращались ко мне безо всякого пиетета, были порывисты, увлечены собой, а вернее так: возраст и репутация не производили на них особого впечатления. Никакой почтительности. Коридоры Гиртона напомнили мне лабиринты в каком-нибудь жутком соборе: тянутся бесконечно, холодные, ярко освещенные. Высокие готические комнаты, повсюду светлое дерево, по стенам кое-где фотографии. <…>

Среда, 7 ноября

А это будет написано для моего собственного удовольствия… Нет, эта фраза мне претит, ведь если пишешь только для собственного удовольствия, не известно, что из этого выйдет. Нарушается литературная условность, уж лучше тогда не писать вовсе. У меня побаливает голова, от снотворного все плывет перед глазами. <…> Таковы последствия «Орландо». <…> Да, да, со времени моей последней записи в дневнике я стала в глазах общества на два с половиной дюйма выше. Думаю, можно сказать, что теперь я вхожу в число самых известных писателей. <…>

Совершенно не представляю, какой будет моя следующая книга. Все дело в том, что «Орландо», что бы там ни говорили, книга блестящая, хотя писалась безо всякой подготовки. Но почему я всегда должна готовиться, продумывать, что написать? Мне и сейчас кажется, что должна. Потому что реакция у меня нестандартная. К тому же даже теперь, после стольких лет, у меня не получается писать быстро, на одном дыхании. «Орландо» научил меня, как строить предложение, чтобы оно было ясным, недвусмысленным, научил логике в изложении событий, научил, как держаться от реальности на расстоянии. Всех прочих трудностей я избегала намеренно. В «Орландо» я не достигла той глубины, того формального совершенства, как в «Маяке».

Да, но «Орландо» был следствием совершенно определенного, я бы сказала, всепоглощающего душевного порыва. Мне хотелось позабавиться. Пофантазировать. Хотелось (а это уже серьезно) представить жизнь в карикатурном виде. Хочется и сейчас. Хочется написать историю, ну, скажем, Ньюнэма или историю феминизма в том же самом ключе. Это настроение поселилось во мне, оно бурлит и просится наружу. Подогревается ли оно аплодисментами? Я понимаю это так: есть услуги, которые талант должен оказывать гению, то есть бывает просто дар, дар, остающийся без применения, и дар серьезный, идущий в дело. И первый приходит на помощь второму. <…>

Один рецензент написал, что как стилист я испытываю кризис: стиль, дескать, теперь так боек и гладок, что в памяти не задерживается. Эта болезнь началась еще в «Маяке». Первая часть шла слишком гладко – как же я над ней трудилась! Может, надо остановиться и вернуться к манере «Дэллоуэй – Джейкоб»[483]?

И все же писать следует разные книги, не совпадающие по стилю и содержанию, ведь таков мой темперамент – не доверять ничему, ни тому, что говорят другие, ни тому, что говорю я сама; всегда слепо, интуитивно, с чувством, будто перепрыгиваешь через пропасть, следовать зову… зову… Теперь, если я возьмусь за «Бабочек»[484], мне придется примириться с этими мистическими чувствами. <…>

Среда, 28 ноября

День рождения отца. Сегодня ему бы исполнилось девяносто шесть, как и многим другим, но, слава богу, этого не произошло. Его жизнь перечеркнула бы мою. И что бы было? Я бы ничего не написала, не выпустила бы ни одной книги. Непостижимо! Не проходило и дня, чтобы я не думала о нем[485] и о матери, но, написав «На маяк», похоронила их в себе. Теперь же он опять возвращается, но иначе. (Скорее всего, я была одержима ими обоими, ими болела, и описать их стало необходимостью.) Теперь он возвращается скорее как современник. Надо будет как-нибудь его перечитать. Интересно, испытаю ли я вновь чувство, будто слышу его голос, знаю то, что читаю, наизусть? <…>

Так проходят дни, и я порой спрашиваю себя, не находимся ли мы, точно ребенок, что держит в руках серебряный шар, под гипнозом жизни, и жизнь ли это? Она, эта жизнь, очень быстрая, яркая, увлекательная. Но, пожалуй, поверхностная. Хочется взять этот шар в руки, подержать его и ощутить, какой он круглый, гладкий, тяжелый. И держать так день за днем. Буду читать Пруста. Перечитывать уже читанное и идти дальше.

Что до моей следующей книги, то буду стараться изо всех сил не писать до тех пор, пока она во мне не созреет, не нальется соком, пока не придется ее, точно спелый плод, сорвать, чтобы не упала. «Бабочки» по-прежнему преследуют меня, являются, как обычно, неожиданно, между чаем и ужином, когда Л. слушает пластинки. Напишу страницу-другую и заставляю себя остановиться. Есть кое-какие сложности. Во-первых, слава. «Орландо» имеет несомненный успех. Теперь я могла бы продолжать писать точно так же – у меня на руках все козыри. Все говорят, что получается «так непосредственно, так естественно». И мне хотелось бы по возможности сохранить эти качества, не растеряв все прочие. Но в том-то и беда, что эти качества – результат пренебрежения другими качествами. Они ведь и возникли оттого, что я стала писать поверхностно. Не лишусь ли я их, если копну глубже? И каково мое собственное отношение к внутреннему и внешнему? Думаю, легкость, порыв хороши – да; думаю, даже поверхностность хороша; в некотором сочетании легкости и поверхностности нет ведь ничего плохого. Мне пришла в голову мысль, что сейчас я должна обязательно заполнить каждый атом. Иными словами, устранить все ненужное, мертвое, поверхностное, представить мгновение всесторонне, каким бы насыщенным оно ни было. Сказать, что мгновение – это сочетание мыслей, чувств, это – словно голос моря. Пустота, мертвечина возникают от привлечения вещей, которые мгновению не принадлежат. Унылое реалистическое описание жизни от обеда до ужина – фальшь, неправда, чистой воды условность. К чему, спрашивается, привлекать в литературу все, что не является поэзией, средоточием? Не в том ли мой главный упрек романистам, что у них отсутствует отбор? Поэты добиваются успеха упрощением: почти все остается за пределами их стихов. Я же не хочу пренебрегать ничем – всё, но в концентрированном виде. Этого надо добиться в «Бабочках», там будет и вздор, и правда, и грязь, однако на стиле – внятном, ясном – это не отразится. Думаю, мне следует прочесть Ибсена, Шекспира, Расина. И что-нибудь про них написать; для меня это будет прекрасным стимулом, так уж я устроена. Тогда я буду читать с неистовством и тщательностью, в противном же случае – как попало, ведь читательница я ленивая. Но нет, меня саму удивляет и даже тревожит безжалостная суровость моего ума: он ни на минуту не прекращает читать и писать; вынуждает меня писать о Джеральдин Джусберри[486], о Гарди, о феминистках, и все это – слишком профессионально; все любительское, призрачное осталось в прошлом.

Вторник, 18 декабря

Надо было бы корпеть над «Вымыслом» – получается, по-моему, довольно интересная книжонка, но сосредоточиться не могу; верчу во все стороны головой, точно привязанная хищная птица. В очередной раз отвлеклась, на этот раз на некролог леди Стрэчи – ее вчера сожгли вместе с положенными на нее нашими гвоздиками, белыми и красными. Даже странно, как мало ее смерть для меня значит, и вот почему. Около года назад прошел слух, что она умирает, и я тут же, как это мне свойственно, представила себе, что будет, когда она умрет, как о ней будут говорить, ее вспоминать и все прочее; она же возьми да и не умри, и вот теперь, когда она действительно умерла, никаких больше чувств у меня не возникает, воображение отказывает. Подобные психологические несообразности меня забавляют.

<…> Третье издание «Орландо». Продано в общей сложности больше 6000 экземпляров, и торговля идет по-прежнему, на удивление, бойко: сегодня, к примеру, разошлись 150 экземпляров, в среднем же продается по 50–60 книг в день; до сих пор не верю своим глазам. Интересно, как пойдет дело дальше? На спад? Или повесть и в дальнейшем будет пользоваться спросом? Как бы то ни было, сегодня чувствую себя уверенно. Впервые за шестнадцать лет брака я свободно трачу деньги. «Растратная» мышца, впрочем, работает еще не в полную силу. Все время чувствую себя виноватой, отказываю себе в вещах, которые, твердо знаю, купить необходимо. И при этом испытываю приятное, упоительное чувство: в кармане у меня теперь не только положенные мне тринадцать шиллингов в неделю, которых и без того все время не хватало и на которые все постоянно посягали. Вчера потратила пятнадцать шиллингов на стальную брошь и три фунта на роскошное жемчужное ожерелье, а ведь драгоценностей я себе не покупала, почитай, лет двадцать! Застелила ковром пол в столовой и так далее. По-моему, на душе от тугого кошелька становится как-то легче. Буду и впредь бросаться деньгами, тратить и писать, писать и тратить и таким образом держаться в тонусе. А началось-то все с беспросветной тоски, охватившей меня два года назад, поздним вечером в Родмелле. Я качалась на ужасных черных волнах отчаянья и тут вдруг сказала себе, что сумею найти выход. (Мое ужасное настроение во многом объяснялось постоянной нехваткой всего на свете: не хватало стульев, кроватей, уюта, красоты; я была связана по рукам и ногам, отчего и приняла решение вступить с жизнью в бой и победить.) <…>

Теперь о Максе Бирбоме. Я встретилась с ним несколько дней назад на ужине у Этель Сэндз. Когда я вошла, мне навстречу поднялся коренастый старик (таким он мне запомнился), и нас познакомили. Ведет себя естественно, не манерничает; лицо неподвижно, густые усы, лицо красное, черты лица крупные, а вот глаза совершенно круглые, очень большие, ярко-синие. Взгляд мечтательный или веселый, в остальном же благопристоен и выдержан до чрезвычайности. Аккуратно причесан, опрятен, учтив. Во время ужина повернулся ко мне, и между нами началась приятная, интересная, живая беседа. Рассказал мне, как в Богноре, когда казалось, что литература свое отжила, ему попалась статья об Эдисоне, подписанная его именем. «Полагаю, инициалы В. В. обращают на себя ваше внимание точно так же, как инициалы М. Б. – мое. И меня это необычайно воодушевляет». Тогда я сказала, нисколько не покривив душой, что он бессмертен. «На свой скромный лад», – отозвался он, но в голосе прозвучало самодовольство. «Вы как драгоценный камень – твердый, без изъяна и при этом каждый раз разный», – говорю. «Отличный образ, – похвалил он меня и, что мне отчасти польстило, а отчасти не понравилось, добавил: – И точный». А я, интересно, на этом уровне? «Вирджиния Вулф говорит, В. В. думает, а как вы пишете?» – спрашивает. Я – его коллега, литературный собрат, правда, надо надеяться, несколько моложе. Итак, он поинтересовался, как я пишу. Он-то двигается мелкими шажками, с оглядкой, а потому никогда ничего не переписывает. Решил, что и я пишу так же. Сказала, что вычеркиваю целыми главами. «Вот и слали бы их мне», – говорит. Он был и впрямь очень расположен, хотя смотрел на меня в упор, не мигая. Смотрел и на лорда Дэвида Сесила – тем странным, будто со стороны, оценивающим взглядом художника. После ужина он стоял у камина, а мы с Морисом Бэрингом[487] порхали вокруг него, точно две бабочки, смеясь и осыпая его несуразными комплиментами. В ответ на них он сказал, что похвала таких умных людей, как мы, очень ему льстит. Его все время куда-то уводили, он с кем-то обменивался вежливыми фразами и наконец исчез; белый жилет, вид очень достойный, сдержанный. Перед уходом крепко пожал мне руку своей пухлой ручкой, сказав, что был очень рад и все прочее. Признаться, не нахожу большой разницы между великими и нами; они, в сущности, такие же, как и мы, в том смысле, что обходятся без ужимок, свойственных мелюзге; держатся просто и естественно. Но пообщались мы с М. Б., разумеется, очень мало. Он заговорил о Гарди, сказал, что не переносит «Джуда Незаметного», считает, что этот роман фальсифицирует жизнь, ибо на самом деле в жизни счастья больше, чем горя; Гарди же пытается доказать обратное. Да и пишет он очень плохо. Я в свою очередь пренебрежительно отозвалась о Беллоке[488], на что он сказал, что читает мои эссе и мое мнение о Беллоке ему известно. Не надо забывать, сказал М. Б., что Беллок выпускает по десять книг в год, по истории, поэзии и т. д. Он один из тех неровных авторов, которые никогда не бывают безукоризненными в том смысле, в каком он, М. Б., безукоризнен на своем скромном уровне. Но он рад, что мне Беллок не нравится. Сказал, что у Чарльза Лэма задатки были превосходные, однако он их не оправдал. До окончания Оксфорда он, М. Б., ничего не читал, кроме «Пенденниса»[489] и «Тэсс из рода д’Эрбервиллей»[490]. Зато теперь, в Рапалло, читает с утра до вечера. Сказал, что возьмет с собой, когда поедет обратно, «Элизабет»[491] и «Орландо» («Орландо» он произносит на французский манер, с ударением на последнем слоге) и заранее предвкушает удовольствие. <…>

Вчера ужинали у Хатчинсонов и встретились там с Джорджем Муром[492]. Похож на старую серебряную монету, такой же белый, гладкий, руки как плавники у моржа, щечки пухлые, коленки маленькие; говорит первое, что придет в голову, оттого, должно быть, так свеж и молодо выглядит; очень неглуп. <…> Сам никогда не пишет – диктует, а потом, если услышит фальшь, передиктовывает. Шедевры за ним не числятся. Точнее всего его стиль, как, кстати, и стиль Генри Джеймса, определяется, мне кажется, именно диктовкой – отсюда гладкопись, многословие. Великие всегда очень просты, с ними легко иметь дело, они сдержанны и на книги других писателей внимания не обращают. Мур же всех поносит: Шоу – «чудовищный пошляк, олицетворение вульгарности, в жизни своей не написал ни одной складной фразы»; Уэллс – «лучше не будем об Уэллсе»; Голсуорси… В отличие от него, великие живут в атмосфере безмятежности, спокойствия, отрешенности, а между тем говорят и судят они точнее, чем обычные люди, сразу, всего одним словом, проникают в суть вещей. <…>

Джеймс Джойс

(1882–1941)

Мэтр модернизма, автор «Дублинцев», «Портрета художника в юности» и «Улисса» представлен в антологии письмами, которые Джойс писал на протяжении без малого сорока лет, с 1901-го по 1936 г., – жене Норе Барнакль, брату Станиславу Джойсу, Генрику Ибсену, издателям Гранту Ричардсу и Харриет Уивер, дочери Лючии Джойс и ирландскому прозаику и общественному деятелю Шону О’Фаолейну (1900–1991). Мы также включили в антологию сказку Джойса «Кошка и черт», которую он в 1936 г. написал и посвятил своему внуку Стивену, названному так в честь отца Джойса Стивена Джеймса.

Из писем

Генрику Ибсену

Март 1901 года, Дублин

Многоуважаемый сэр, пишу Вам, чтобы приветствовать Вас в связи с Вашим семидесятитрехлетием и присоединиться к Вашим почитателям со всего света. Вы, возможно, помните, что вскоре после того, как была опубликована Ваша последняя пьеса «Когда мы, мертвые, пробуждаемся», в английском критическом журнале «Двухнедельное обозрение» появилась хвалебная рецензия на нее под моим именем. Я знаю, что Вы видели эту рецензию, так как вскоре после этого мистер Уильям Арчер[493] написал мне, что получил письмо, в котором говорится: «Я прочел, хоть и не без труда, рецензию мистера Джеймса Джойса в “Двухнедельном обозрении”, которая показалась мне весьма доброжелательной, и я бы с удовольствием поблагодарил его лично, если бы сносно владел английским языком». <…> Вы не можете себе представить, как тронула меня Ваша признательность. Я молод, еще очень молод, и, может статься, моя экзальтированность вызовет у Вас улыбку. Однако, я уверен, Вы поймете меня, если оглянетесь на то время, когда сами были студентом университета, если задумаетесь над тем, что значило бы для Вас в то время внимание столь почитаемого человека, каким Вы являетесь для меня. Единственное, о чем приходится пожалеть, – это то, что Вам на глаза попалась такая невразумительная и сырая статья, а не что-то более значительное, более достойное Вашей похвалы. В свое оправдание могу сказать лишь, что в моей рецензии не было умышленной глупости. Досадно, конечно, что Ваши сочинения отданы на милость желторотым юнцам, однако я не сомневаюсь, что Вы предпочтете невоздержанность и горячность бездушной, выверенной игре образованного ума.

Что еще сказать Вам? Все годы, что я учусь в университете, я превозношу Ваше имя, которое в Ирландии либо неизвестно вовсе, либо известно весьма смутно и приблизительно. Я всегда стремился показать Ваше истинное место в истории драмы. Я всегда говорил о том, что дар возвышенный и бесстрастный является, на мой взгляд, Вашим главным достоинством. Я также превозносил и прочие, менее значительные Ваши достижения: сатиру, драматическую технику, многоголосую гармонию Ваших пьес. Не подумайте только, что восторги мои чрезмерны – это не так. В моих похвалах всего меньше было напыщенного словоблудия и преклонения.

Впрочем, как известно, о самом нам близком мы стараемся не распространяться. Вот и я не стал говорить им, что Ваша жизнь, какой я ее себе представляю, вселяет в меня гордость, что Ваша борьба вдохновляет меня – я имею в виду не заурядные жизненные коллизии, но истинные баталии, которые давались и выигрывались в Ваших произведениях. Я не стал говорить им, как Ваша неукротимая решимость исторгнуть тайну из жизни воодушевляла меня, как Вы одиноко и упрямо шли по жизни, освещенный внутренним героизмом, совершенно пренебрегая общепринятыми канонами искусства, пренебрегая устоявшимися предрассудками. Обо всем этом я могу говорить только с Вами. Ваш жизненный путь приближается к завершению. Вы стоите на пороге вечного молчания. Свет меркнет. Многие пишут об этом, но они не знают, о чем пишут. Вы были первым на этом пути, но прошли его весь, сколько могли, вплоть до духовной истины финала «Иуна Габриэля Боркмана»; впрочем, последняя Ваша пьеса, насколько я могу судить, стоит особняком. Но я уверен, высшая, самая святая истина – впереди.

Как представитель молодого поколения, к которому Вы обращались, я приветствую Вас, и не униженно, как приветствует никому не ведомый автор писателя, пользующегося всемирной славой, не с грустью, как приветствует молодой человек старика, не самонадеянно и не сентиментально, нет, – я приветствую Вас радостно, с надеждой и любовью.

* * *

Норе Барнакль

1904 год, Дублин

Моя дорогая Нора <…>. Я очень расстроен. Прости меня за это жуткое перо и ужасную бумагу. Я, наверное, огорчил тебя сегодня вечером тем, что́ говорил, но должна же ты, в самом деле, знать мое мнение по большинству вопросов. Мой ум отвергает все существующее социальное устройство и христианство; мне в равной мере претят моя семья, принятые добродетели, социальная иерархия и религиозные доктрины. Как, посуди сама, могу я любить свою семью, заурядные мещанские устои которой были подорваны пагубными привычками транжиры-отца, мною унаследованными. Теперь я понимаю, что мою мать медленно убивало дурное обращение отца, годы нужды, мой откровенный цинизм. Я смотрел на ее лицо, когда она лежала в гробу, – серое, изможденное от рака лицо, – и думал, что передо мной лицо жертвы, и я проклинал ту систему, которая сделала из нее жертву. Нас было семнадцать человек в семье. Но мои братья и сестры ничто для меня. Только один брат[494] способен меня понять.

Шесть лет назад я порвал с католической церковью, которую возненавидел до глубины души. Еще будучи студентом, я тайно воевал с ней, отказываясь принять то положение в обществе, которое она мне сулила[495]. Тем самым я обрек себя на нищенское существование, зато не уронил в собственных глазах. Теперь я веду с ней открытую войну всем тем, что пишу, говорю, делаю. По общественным меркам я всего лишь бездельник. Я уже трижды принимался за медицину, пытался заниматься правом, музыкой. Неделю назад я подался было в бродячие актеры, но мне не хватило решимости осуществить свой план прежде всего потому, что ты удерживала меня. В жизни я испытываю невероятные трудности, но они меня нисколько не заботят. <…> Сегодня вечером я говорил с тобой язвительно, но злился я не на тебя, а на весь мир. Я не твой враг, я враг людской угодливости и низости. Неужели ты не видишь, что за всеми моими уловками скрывается простодушие? Мы все носим маски. Некоторые, те, кто знает, что мы много времени проводим вместе, часто говорят мне про тебя гадости. Я слушаю их спокойно, не опускаясь до того, чтобы отвечать, но от каждого их слова сердце мое трепещет, как птица в грозу. <…>

* * *

Станиславу Джойсу

28 февраля 1905 года, Пула, Австрия

<…> Мне кажется, что длинный роман захватывает читателя прежде всего неуемной энергией автора, его поразительным долготерпением. Если бы я захотел, я мог бы без труда сочинять короткие вещи, однако то, что я должен выразить в этом романе[496], может быть выражено лишь многократным повторением. Меня не вполне устраивает название «Стивен-герой», и я думаю вернуться к первоначальному варианту – «Портрет художника», или, может быть, назвать роман «Главы из жизни молодого человека». Если бы у меня был фонограф или толковая стенографистка, я мог бы за семь-восемь часов без труда сочинить любой роман, не хуже тех, которые читаю последнее время.

Ирония, с которой ты отнесся к моей идее посвятить тебе «Дублинцев», вызвана, как мне кажется, тем, что ты склонен преувеличивать то безразличие, с каким я принимаю поощрения. В моем возрасте трудно быть безразличным. Я вряд ли умру от скромности, но и распинаться о непогрешимости своего искусства я также не намерен. Что может быть хуже толпы восторженных читателей!

<…> Теперь я окончательно примирился со своим нынешним положением добровольного изгнанника[497] – а кто же я, по-твоему? Примирился хотя бы потому, что изгнание создает тот настрой, на котором я собираюсь закончить свой роман. <…>

* * *

Станиславу Джойсу

15 марта 1905 года, Триест, Австрия

<…> Сейчас читаю «Доверие»[498], «Господин Бержере в Париже» Анатоля Франса и «Петра Простака» капитана Марриета[499] – из трех мне более всего по душе последняя книга. По-моему, она гораздо лучше, чем большинство современной приключенческой дребедени. «Доверие» не так уж плохо, хотя бы потому, что безвредно, однако, на мой вкус, эта книга недостаточно затейлива, и я не нахожу ее сколько-нибудь интересной. У Анатоля Франса весьма высокая репутация, однако по двум его книгам – может быть, худшим – мне ровным счетом нечего сказать. Насколько я понимаю, он социалист-интеллектуал. В «Эльге» Гауптманн вновь обращается к снам и видениям. Это очень замысловатый писатель – было бы свободное время, я занялся бы им всерьез. Прочел по-немецки пьесу Хейерманса «Агасфер»[500] – ерунда. Изучил Г. Дж[501]. Теперь разнообразия ради собираюсь взяться за де Амичиса[502], Анатоля Франса и Мопассана. <…> Интересно, удивишься ли ты, если я когда-нибудь создам отличную английскую грамматику? Посылаю тебе и тете Джозефине открытки с видами Триеста. <…> Нора читает ирландские журналы и удивляется: «Неужели твой Ибсен такой?» Думаю, что интерес к политике – это как раз то, что отличает Ибсена и Гауптманна от остальных. Что скажешь? <…>

* * *

Станиславу Джойсу

19 июля 1905 года, Триест, Австрия

<…> Предисловие к «Векфильдскому священнику», которое я читал вчера, вызвало во мне мимолетное сомнение в моих литературных достоинствах. Очень маловероятно, к примеру, что, скажем, Гарди будут читать через двести лет. И все же когда я дочитал до второй страницы, то обнаружил, что литературный цветок Голдсмита поднялся из прогнившей почвы социальной системы его времени. Как знать, может статься, литераторы в конечном счете не более чем скоморохи? С другой стороны, может быть, эти грустные мысли вызваны моим окружением? «Дублинцы», несомненно, сделаны хорошо, но, весьма вероятно, многие могли бы написать ничуть не хуже. Ощущение преодоленных трудностей ни в коей мере меня не вдохновляет. Мопассан, что и говорить, прекрасный писатель, однако мне кажется, его нравственные ценности незначительны. Дублинские газеты воспримут мои рассказы карикатурой на дублинскую жизнь. Есть ли в этом своя правда, как ты думаешь? Временами дух, который движет моим пером, кажется мне самому откровенно злонамеренным, и я почти что готов понять дублинских критиков. Впрочем, сейчас не время рассуждать о всех этих за и против. Не подумай только, что я ни во что не ставлю современную ирландскую литературу, что для меня она всего лишь безнравственная и бесформенная карикатура.

Борьба против условностей, которую я веду в настоящее время, затеяна мною не столько ради того, чтобы жить в согласии со своей нравственной природой. В Ирландии найдутся и такие, кто сочтет мою мораль порочной; по мнению этих людей, наш нравственный долг состоит единственно в том, чтобы вовремя расплачиваться с долгами, – в этом отношении ирландское общественное мнение представляет собой лишь жалкий пасквиль на любой европейский трибунал. Чтобы судить меня объективно, понадобится не двенадцать выбранных наудачу бюргеров, действующих под диктовку ограниченного бюрократа и опирающихся на показания полицейского, но суд присяжных, набранный хотя бы частично из представителей моего класса и моего возраста и возглавляемый судьей, который решительно отвергает английские законы. Впрочем, какой смысл настаивать на всем этом? Делаю я это лишь потому, что плачевные обстоятельства моей жизни оборачиваются против меня же самого.

* * *

Станиславу Джойсу

18 сентября 1905 года, Триест, Австрия

Дорогой Стенни, я удивлен, что ты не ответил мне, как обещал, и не вернул рукопись[503]. Я вынужден попросить тебя несколько напрячь свое воображение, чтобы представить мою теперешнюю жизнь. Скоро я буду давать в среднем по восемь-десять уроков (и каких уроков!) в день, к тому же я пытаюсь закончить «Дублинцев». Не забывай об этом, когда обижаешься, что я не пишу. Ужасно хочется поскорее узнать, будут деньги или нет.

Очень обязан тебе за продуманные критические замечания к моим рассказам. Твои сопоставления порой выглядят завышенными. Писатели, с которыми ты меня сравниваешь, столь имениты, что, боюсь, ты заблуждаешься. По поводу «Исповеди» Руссо Лермонтов говорит, что эта книга имеет уже тот недостаток, что он читал ее своим друзьям[504]. Исходя из тех условий, в которых писались мои рассказы, я очень сомневаюсь, чтобы они были так уж хороши. Хочется поговорить с тобой об этом пообстоятельней, как, впрочем, и о многом другом. Твое замечание о том, что в «Личинах»[505] сказывается чисто русское умение провести читателя по лабиринтам мозговой деятельности человека, заставило меня задуматься над тем, что, собственно, подразумевается под чисто русской манерой письма. По всей видимости, ты имеешь в виду некую беспощадную нутряную силу прозы, которая мне, знакомому лишь с самым незначительным числом русских писателей, вовсе не кажется отличительным русским свойством. Главное, что я нахожу у всех русских, – это дотошная, нутряная приверженность касте. Я совершенно не согласен с тобой по поводу Тургенева. С моей точки зрения, он немногим превосходит Короленко (ты читал его?) или Лермонтова. Он скучноват (пресен), а временами кажется напыщенным и неестественным. Думаю, что многие превозносят его утонченность точно так же, как восхищаются Горьким за его неотесанность. Кстати о Горьком, что ты о нем скажешь? В Италии он очень популярен. Что до Толстого, то тут мы не сойдемся. Толстой – потрясающий писатель. Он не бывает ни скучным, ни глупым, ни утомительным, ни педантичным, ни напыщенным. Он на голову выше всех остальных. Как христианского святого я не воспринимаю его всерьез. Он предельно искренен в своих духовных исканиях, что, впрочем, вовсе не мешает ему изъясняться на превосходном русском языке с петербургским аристократическим лоском, не мешает ему помнить имя своего прапрадеда – это вообще свойственно русскому искусству. <…> Я знаю, что он написал огромное письмо в тринадцать колонок в «Таймс»[506], разоблачающее власть предержащих. Даже английские либеральные газеты были возмущены. Мало того, что он выступает против вооружения, он к тому же называет царя «самым обыкновенным, ниже среднего уровня, грубым, суеверным и непросвещенным человеком». Английские либералы вне себя – они бы назвали его вульгарным, если бы не знали, что он граф. Какой-то писака в «Иллюстрейтед Лондон ньюс» издевается над Толстым за то, что он, мол, не понимает войны. «Наивный старик», – пишет он. Черт возьми, тебе не кажется, что это уж слишком?! Приходилось тебе когда-нибудь слышать подобное хамство?! Неужели он и впрямь думает, что автор «Воскресения» и «Анны Карениной» ничего не смыслит? Неужели этот ничтожный хам смеет равнять себя с Толстым – физически, интеллектуально, творчески, морально? Мало сказать, что это нелепо, это еще и глубоко отвратительно. Может, этот журналист вздумает критиковать всего Толстого – его романы, рассказы, пьесы и прочее? И насчет Мопассана я с тобой тоже не согласен. Это отличный писатель. Его рассказы бывают сделаны наспех, но, учитывая обстоятельства его жизни, это не удивительно. Вернемся, однако, к моим делам. Как ты думаешь, возьмется ли английский издатель печатать «Дублинцев»? <…> По-моему, ты не вполне отдаешь себе отчет в том, что моя нынешняя абсурдная жизнь более для меня невозможна. Поэтому хочу напомнить тебе: у меня есть обыкновение (крайне обременительное для меня самого) подтверждать слова делом. Если я уговорю себя, что такая жизнь губительна для моей души, я не остановлюсь ни перед кем и ни перед чем, чтобы изменить ее, как это было и прежде. Впрочем, я делаю все, что в моих силах, чтоб не причинять горя тем немногим, к кому я испытываю теплые чувства. <…>

* * *

Станиславу Джойсу

Сентябрь 1905 года, Триест, Австрия

Дорогой Стенни, пожалуйста, ответь мне на следующие вопросы:

«Сестры» – хоронят ли священников в облачении?

«В День плюща» – могут ли муниципальные выборы проходить в октябре?

«Несчастный случай» – вызывается ли городская скорая помощь, если несчастный случай произошел в Сидни-Парейд[507]? Может ли пострадавший в Сидни-Парейд быть доставлен в больницу Св. Винсента?

«После гонок» – полиция снабжается продовольствием через государственные или частные источники?

Будь добр, ответь на все эти вопросы не откладывая. Я послал свой рассказ «Земля» (который частично переписал) в «Литературный мир», но тупоголовая скотина, которая выпускает журнал, не печатает его и не отсылает назад. Все это доводит меня до исступления. То ли я, то ли эти люди сошли с ума. Тот самый журналист, который так пренебрежительно отозвался о Толстом, слава дьяволу, умер и, хочется надеяться, попал прямиком в ад. <…> Вчера ходил гулять в большой лес под Триестом. Проклятое, несносное лето наконец-то прошло, идет дождь, в воздухе разлита прохлада, и я вспоминаю о прекрасном – я не шучу – ирландском климате. Терпеть не могу это идиотское солнце, которое превращает людей в масло. Я выбрал уединенное место и сел на скамейку под высокими деревьями. Триестский ветер привольно гулял в их кронах. Я вдохнул весь аромат земли и произнес вот какую молитву.

Таинственное Нечто, скрывающееся за всем сущим! Из любви к Господу нашему Иисусу Христу измени мою Богом проклятую постылую жизнь. Дай мне Христа ради перо, и чернил, и душевный покой, и тогда, клянусь Иисусом распятым, если я не заострю это перышко, и не обмакну его в прокисшие чернила, и не выведу на бумаге короткие фразы о народе, предавшем меня, – низвергни меня в преисподнюю. Есть множество способов предать человека. И не один галилеянин пострадал от предательства. Кто бы ты, дьявол тебя разбери, ни был, заявляю тебе во всеуслышание: будь я проклят, если позволю тебе ломать со мной комедию. Зачем требуешь ты от меня долготерпения? <…> Я вынужден признаться тебе, старина, что я был отпетый дурак. Однако, если ты даруешь мне то, о чем я тебя прошу, я обещаю, что тотчас отправлюсь в Париж, где, насколько мне известно, живет человек по имени Анатоль Франс, и скажу ему: «Учитель, скажи, отточено ли сие перо?» Аминь.

Очень может быть, что иллюзии, которые я питаю относительно своего писательского дара, развеются в вихре самых неблаговидных обстоятельств. Как бы то ни было, меня никогда не оставит ощущение, что по темпераменту я художник. Ньюмен и Ренан[508], к примеру, прекрасные писатели, но им не хватает именно темперамента. У Рембо, напротив, этот темперамент есть, хотя его вряд ли можно назвать писателем. Другое дело, что Ренан как художник должен обладать этим темпераментом, но он уравновешивается темпераментом филолога. Равно как и у Ньюмена темперамент художника уравновешивается темпераментом теолога. Я же не ученый и не святой. Грант Ричардс[509] написал мне, что восхищен моей «Камерной музыкой»[510], но добавил, что, учитывая нынешние читательские вкусы, рисковать он не может. В ответном письме я поблагодарил его <…> и написал, что у меня нет денег. Я написал Хайнеману[511], чтобы выяснить, собирается ли он издавать «Дублинцев». В среду или четверг пришлю тебе «Мать», десятый рассказ сборника, и к 1 ноября книга будет закончена. Собираюсь посвятить ее тебе, поэтому дай мне знать, что ты о ней думаешь. Кстати, ты уже столько времени мусолишь мой роман – хочется поскорее узнать твое мнение. Единственная книга из мне известных, которая похожа на мою, – это «Герой нашего времени» Лермонтова. Правда, мой роман гораздо длиннее, кроме того, герой Лермонтова аристократ, усталый человек, смелое животное. Сходство проявляется в общей задаче, в заглавии и местами в убийственном анализе. <…> Эта книга сильно подействовала на меня. Она не в пример интересней любого романа Тургенева. <…>

Последние два рассказа, которые я послал тебе, по-моему, и впрямь хороши. Возможно, Хайнеману они не подойдут. Расположение рассказов предполагается следующее: рассказы из моего детства – «Сестры», «Встреча» и еще один[512]; рассказы о юности – «Пансион», «После гонок», «Эвелин»; рассказы из зрелой жизни – «Земля», «Личины» и «Несчастный случай»; и рассказы из общественной жизни Дублина – «День плюща», «Мать» и последний рассказ сборника[513]. Когда думаешь о том, что Дублин – столица уже на протяжении двух тысячелетий, что это второй город в Британской империи, что он почти в три раза больше Венеции, то кажется странным, что ни один художник не представил его миру. <…>

* * *

Гранту Ричардсу

5 мая 1906 года, Триест, Австрия

Дорогой мистер Грант Ричардс, очень жаль, что Вы не пишете мне, почему владелец типографии, который, видимо, является барометром английского общественного мнения, отказывается печатать «Двух рыцарей» и ставит свои отметки на полях «Личин».

Неужели его шокируют золотая монетка в первом рассказе и кодекс чести, которому следуют мои рыцари во втором? Я со своей стороны не вижу ничего предосудительного ни в том, ни в другом. Свои представления о доблести он (по-видимому) черпает из рассказов Дюма-отца, а также из постановок романтических пьес, в которых действуют кавалеры и дамы, разряженные в роскошные туалеты. Боюсь, что ему придется пересмотреть свои нелепые взгляды. <…>

Что касается моей задачи в этой книге[514], то я уже сказал Вам все, что следовало сказать. Моим намерением было написать главу из духовной истории моей страны, и я выбрал местом действия этой главы Дублин, поскольку, с моей точки зрения, именно этот город является центром паралича. Я пытался представить его жизнь на суд беспристрастного читателя в четырех аспектах: детство, юность, зрелость, общественная жизнь; рассказы сгруппированы именно в таком порядке. Я писал эту книгу по большей части в стиле предельно неприкрашенном, исходя из убеждения, что только самоуверенный и очень дерзновенный художник может позволить себе изменить в своем повествовании (тем более исказить) то, что он видел и слышал. Все те замечания, которые выдвигает теперь владелец типографии, возникали в моем мозгу, когда я писал книгу; эти замечания касались как темы рассказов, так и их содержания. Прислушайся я к ним, и книга осталась бы ненаписанной. Я пришел к заключению, что не могу писать, не оскорбляя людей. Владельцу типографии не нравятся «Два рыцаря» и «Личины». Дублинцу не понравился бы «В день плюща». Более тонкий ценитель раскритиковал бы «Встречу», всей чудовищности которой владельцу типографии не понять по той причине, что он, как я уже говорил, человек весьма недалекий. Ирландский священник останется недоволен «Сестрами». Владельца пансиона не устроит «Пансион». Так что пусть владелец типографии, не дай Бог, не возомнит себя главным и единственным хранителем общественной морали.

Я и сам прекрасно понимаю, что в этом вопросе могут быть две точки зрения, но меня, к сожалению, занимает лишь одна. Притом что я вовсе не хотел бы советовать Вам, какой из двух точек зрения придерживаться, отмечу все же, что, по-моему, Вы склонны наделять владельца типографии слишком безусловным даром провидения. Мне не известно положение дел в современной английской литературе, равно как не известно, действительно ли английская литература по праву считается посмешищем всей Европы. Я сильно подозреваю, что английская литература последует за литературой других европейских стран, как это было во времена Чосера. <…> Неужели Вы думаете, что «Вторая миссис Тенкерей»[515] не подверглась бы в свое время нападкам какого-нибудь викторианского директора театра или что издатель того времени не отказался бы печатать Джорджа Мура или Томаса Гарди? А если пришло время для перемен, так почему, скажите, этим переменам не начаться именно теперь?

В заключение Вы пишете, что я подвергаю опасности свое будущее и Вашу репутацию. О фривольном обращении с текстом наборщика мне уже приходилось говорить Вам в этом письме, а потому я решительно отказываюсь понимать, каким образом издание «Дублинцев» в том виде, в каком находится рукопись сейчас, может восприниматься как вызов общественной морали. Хочется верить в Ваши добрые намерения, когда Вы советуете не настаивать на публикации тех рассказов, которые мне возвращены; более того, я уверен, мое упорство будет воспринято Вами как заблуждение. Но если бы мое искусство было иным, если бы я был художником, а книга картиной, Вы вряд ли с той же готовностью обвинили бы меня в упрямстве, откажись я замазать некоторые штрихи полотна. Некоторые детали книги могут показаться Вам несущественными, но убери я их, и «Дублинцы» станут пресными и безвкусными, как яйцо без соли. Да и что вообще останется от книги, если изъять из нее вышеупомянутые или им подобные места? <…>

* * *

Станиславу Джойсу

19 августа 1906 года, Рим, Италия

<…> Только что закончил «Дориана Грея». Некоторые главы напоминают Гюисманса: набор ужасов, перечень духов и музыкальных инструментов. Главная идея поразительна. Дориан необычайно красив, он становится порочен, но не стареет. Стареет его портрет. Могу себе представить, какой капитал нажил прокурор Уайльда на этой книге. Не составляет труда читать между строк. Очевидно, Уайльд руководствовался лучшими побуждениями, когда писал свой роман; видимо, он стремился выставить себя на суд света, однако в его книге слишком много вранья и афоризмов. Если бы у него хватило смелости развить аллюзии, его роман только бы выиграл. <…>

Не знаешь ли ты средство от снов? Каждую ночь меня преследуют жуткие кошмары: смерть, трупы, убийства, в которых я принимаю самое деятельное участие. <…>

Я дописал три абзаца к «Несчастному случаю», но не знаю, перепишу ли этот рассказ. Мне хотелось бы также переписать «После гонок», но, если Грант Ричардс пришлет корректуру, оставлю все как есть. Стремление к совершенству – дело неприбыльное. <…>

* * *

Станиславу Джойсу

25 сентября 1906 года, Рим, Италия

<…> Я не раз признавался тебе в том, что мне не верится, будто в моих сочинениях есть что-то исключительное, и только иногда, когда я откладываю чью-нибудь книгу, мне кажется, что это не совсем так. Временами, вспоминая об Ирландии, я думаю о том, что был к ней незаслуженно суров. Я совершенно не передал (в «Дублинцах», по крайней мере) всего очарования Дублина, а между тем, с тех пор как я покинул его, мне во всех городах, кроме разве что Парижа, было не по себе. Я не передал его трогательной провинциальности, его гостеприимства, которого нигде в Европе не встретишь. Я был несправедлив к его красоте, ибо он, на мой взгляд, гораздо красивее всего того, что я видел в Англии, Швейцарии, Франции, Австрии и Италии. И вместе с тем я знаю, что эти рассуждения беспредметны; ведь, перепиши я книгу, как предлагает Грант Ричардс, в «другом ключе» (откуда только он берет эти ничего не значащие словечки!), в моих чернилах вновь заведется тот, кого называют Святым Духом, а извращенный дьявол моей литературной совести вскарабкается на горб моего пера. В конце концов, в «Двух рыцарях» разодетая воскресная толпа, арфист на Килдар-стрит и Ленехэн[516] – это и есть Дублин. Шум, поднятый вокруг Горького, объясняется, по-моему, тем, что он был первым представителем своего класса, который вошел в европейскую литературу. Я не претендую на славу Горького – мои цели скромнее. Сам Ибсен как будто бы выступал против шумихи, связанной с «Кукольным домом». Если верить дублинской «Айриш индепендент», он с раздражением сказал одному итальянскому газетчику: «Вам этой пьесы все равно толком не понять, для этого надо было быть в Норвегии, когда в Христиании впервые стали продаваться парижские модные журналы». Вот почему я вечно пристаю к своим родственникам на родине, чтобы они аккуратно высылали мне ирландские газеты или вырезки из них. <…>

* * *

Харриет Уивер[517]

24 июня 1921 года, Париж, Франция

<…> Дорогая мисс Уивер, <…> из легенд, ходящих обо мне, получилась бы неплохая коллекция. Вот некоторые из них. Моя родня в Дублине считает, что я нажился в Швейцарии во время войны, так как шпионил в пользу одной или даже обеих воюющих сторон[518]. Жители Триеста, видя, как я каждый день выхожу на двадцать минут из дома <… > и иду в одном и том же направлении, после чего возвращаюсь обратно (в это время я как раз работал над эпизодом «Навсикая»), распространяли прочно укоренившийся теперь слух о том, что я наркоман. В Дублине (пока не стало известно про «Улисса») ходили упорные, будто я не в состоянии больше писать, что я сломлен и умираю в Нью-Йорке. Один ливерпулец рассказывал мне, что слышал, будто я стал владельцем нескольких кинотеатров в Швейцарии. В Америке бытуют две версии; по одной из них я представляю собой нечто среднее между далай-ламой и сэром Рабиндранатом Тагором. <…>

Говорят также, будто мистер Йейтс в разговоре с мистером Паундом сравнил меня с Диком Свивеллером[519]. Что думают обо мне многочисленные – и ничего не значащие – новые знакомые, которых я завел здесь, сказать трудно. Своей привычке обращаться к новым знакомым «monsieur» я обязан репутацией tous petit bourgeois[520], тогда как другие склонны воспринимать мою обходительность как оскорбление. <…> Одна женщина распустила слух, что я крайне ленив и не способен закончить начатое. (Я же подсчитал, что потратил на «Улисса» чуть ли не двадцать тысяч часов.) Мои знакомые в Цюрихе, уверенные в том, что я постепенно схожу с ума, попытались уговорить меня лечь в клинику, в которой некий врач по имени Юнг (швейцарский Шалтай; не путать с венским Болтаем, доктором Фрейдом) забавляется за счет (в самом прямом смысле слова) своих пациентов, помешавшихся на своем здоровье.

Привожу все эти легенды не для того, чтобы говорить о себе, но чтобы продемонстрировать Вам, сколь они абсурдны и противоречивы. На свою беду, я, самый обычный человек, попал в сферу прямо-таки художественного вымысла.

Считается, будто я строю из себя этакого Улисса, являясь на самом деле себялюбивым и циничным юным иезуитом. В этом есть доля правды, хотя себялюбие и цинизм не являются определяющими свойствами моей натуры (как, впрочем, и натуры Улисса); просто я уже довольно давно старательно прикидываюсь эгоистом и циником, чтобы оградить от посторонних взглядов свое хрупкое литературное создание. <…>

Я уже несколько лет ничего не читаю. Голова забита всякой требухой, галькой, сломанными спичками и невесть откуда взявшимися осколками стекла. Задача, которую я поставил себе, – написать книгу, представляющую собой восемнадцать различных ракурсов изображения и столько же разнородных стилевых манер[521], до чего, очевидно, не удалось докопаться моим собратьям по перу, а также сама по себе легенда, положенная в основу книги, – может свести с ума кого угодно. Сейчас хочу только одного – закончить сей труд и заняться наконец своими запутанными материальными делами. (Здесь кто-то сказал про меня: «Его называют поэтом, а он только и интересуется, что матрасами»[522].) Так оно, собственно, и есть. Когда развяжусь с делами, хочу как следует отдохнуть, чтобы окончательно забыть про «Улисса». <…>

* * *

Лючии Джойс

27 апреля 1935 года, Париж, Франция

Дорогая Лючия. <…> Надеюсь, ты получила книги Толстого. По-моему мнению, «Много ли человеку земли нужно» – величайшее произведение мировой литературы. В свое время мне также очень нравился «Хозяин и работник», несмотря на некоторую идейную навязчивость. <…> Да, я прочел в газетах о пожаре в Дублине. Это печальное событие меня, по правде говоря, не слишком расстроило. Мне кажется, что матушка Анна Лиффи[523] не проявила себя с лучшей стороны, в отличие от пожарных. Много дыма и мало воды. Ничего, отыщут другое здание, дабы продолжать в его стенах делать доброе дело во имя дублинских больниц и неимущих докторов, во имя бедных сестер милосердия, бедных больных и бедных священников, скрашивающих последние часы своей паствы. Я лью горькие слезы. И славлю призовых лошадей[524].

* * *

Шону О’Фаолейну

16 июля 1936 года, Париж, Франция

Уважаемый сэр, одинокая птица – симпатичный серый вьюрок, который в настоящий момент находится в клетке, – влетела вчера утром в нашу квартиру через открытое окно. То ли вьюрок испугался эскадрильи самолетов, висевшей над городом, и искал убежища, то ли он прилетел из графства Уиклоу, чтобы напомнить мне, что я не подтвердил получение Вашей книги, что и делаю с благодарностью.

К сожалению, я вряд ли могу быть Вам хоть чем-то полезен. Я никогда не пишу рецензий в журналы и газеты и уже очень много лет не читаю романов ни на каком языке. Стало быть, мое суждение о Вашей книге[525] ничего не стоит. Иногда я покупаю отдельные книги, но только если знаю автора лично. Тем не менее я возьму с собой Ваш роман, когда поеду через месяц отдыхать. Весьма признателен Вам за то, что Вы мне его прислали.

Искренне Ваш Джеймс Джойс

Кошка и черт

Стивену Джойсу

Мой милый Стиви, несколько дней тому назад я послал тебе игрушечную кошку с конфетами. Интересно, знаешь ли ты историю про кошку из Божанси?

* * *

Вилле-сюр-Мер 10 августа 1937 года

Божанси – крошечный старинный городок на берегу Луары, самой длинной реки во Франции. Самой широкой – во Франции, по крайней мере. В Божанси Луара достигает такой ширины, что от одного берега до другого никак не меньше тысячи шагов.

Было время, когда жителям Божанси за неимением моста приходилось, чтобы перебраться с одного берега на другой, садиться в лодку. Ни построить мост, ни заплатить за строительство сами они не могли и поэтому очень горевали.

Тогда черт, узнавший про неприятности божансийцев из газет (черти ведь обожают читать газеты), надел фрак и отправился на прием к лорд-мэру Божанси Альфреду Бирну[526]. Лорд-мэр и сам был ужасный щеголь, он носил алую мантию, а на шее у него красовалась тяжелая золотая цепь. Цепь эту он не снимал даже ночью[527], когда крепко спал, свернувшись калачиком.

Черт сообщил лорд-мэру о том, что́ он прочел в газетах, и сказал, что берется построить мост через Луару, дабы жители Божанси могли переходить с одного берега на другой столько раз в день, сколько понадобится. «Я сооружу мост, какого еще свет не видывал, – заявил черт. – И к тому же – всего за одну ночь».

Когда же лорд-мэр поинтересовался, в какую сумму ему обойдется строительство моста, то оказалось, что от денег черт наотрез отказывается, но хочет, чтобы ему достался первый, кто перейдет по мосту с одного берега на другой. «По рукам», – сказал лорд-мэр.

Наступила ночь, все жители Божанси разошлись по домам и крепко уснули, а наутро, выглянув в окно, закричали: «О Луара! Какой замечательный мост!» И действительно, через широкую реку был переброшен красивый, крепкий, каменный мост.

Божансийцы бросились к Луаре и увидели, что на противоположной стороне стоит черт и поджидает того, кто первым перейдет на другой берег. Но смельчаков, естественно, не нашлось.

Тут затрубили трубы, голоса в толпе смолкли, и появился мсье Альфред Бирн в своей широкой алой мантии, с тяжелой золотой цепью на шее. В одной руке он держал ведро с водой, а в другой – кошку.

Увидев лорд-мэра, черт перестал приплясывать и приставил к глазу длинную подзорную трубу.

Божансийцы зашептались, а кошка уставилась на лорд-мэра, ибо в городе Божанси кошкам разрешается смотреть на лорд-мэров. Когда же кошке надоело смотреть на лорд-мэра (ведь даже кошкам в конце концов надоедает смотреть на лорд-мэров), она стала теребить его тяжелую золотую цепь.

Стоило лорд-мэру ступить на мост, как все божансийцы затаили дыхание, а все божансийки потеряли дар речи.

Лорд-мэр опустил кошку на мост и… окатил ее ледяной водой из ведра.

Кошка, которой теперь терять было нечего, стремглав бросилась через мост – прямо, что называется, черту в лапы.

Черт же был зол как черт. «Messieurs les Balgentiens! – закричал он громовым голосом. – Vous n’êtes pas des belles gens du tout. Vous n’êtes pas que des chats! – Кошке же он шепнул: – Viens ici, mon petit chat! Tu as peur, mon petit chou-chat? Tu as froid, mon pauvre, petit chou-chat. Viens ici, le diable t’emporte. On va se chauffer, tous les deux. Господа божансийцы, вы негодяи! Вы не люди, вы кошки!.. Иди сюда, котик. Ты боишься, моя киска? Тебе холодно, моя бедная. Иди сюда, черт тебя раздери. Давай согреемся…» – И, взяв кошку на руки, он удалился.

Вот почему жителей этого городка называют с тех пор «божансийскими кошками».

Что же касается моста через Луару, то он цел до сих пор и по нему гуляют и катаются на велосипедах мальчики и девочки.

Надеюсь, тебе понравилась эта история.

Твой Нонно[528]

Обычно черт изъясняется на своем собственном, никому не понятном языке «чёртногусломе», но когда злится, то очень хорошо говорит на очень плохом французском, причем, по мнению некоторых… с сильным дублинским акцентом[529].

Дэвид Герберт Лоуренс

(1885–1930)

Д. Г. Лоуренс представлен письмами разных лет, в том или ином виде связанными с историей написания и рецепцией скандального романа писателя «Любовник леди Чаттерли» (1928 г. – частное издательство Джузеппе Ориоли, Флоренция, сокращенный вариант; 1960, Лондон; текст без изъятий и сокращений).

Из писем

Эрнесту Коллингзу[530]

Вилла ди Гараньо, озеро Гарда (Брешиа)

17 января 1913

<…> Высшая моя религия – вера в кровь, в плоть, ибо кровь и плоть мудрее интеллекта. Рассудок может ошибаться. Но то, что чувствует, что говорит, во что верит наша кровь, – верно всегда. Наш интеллект – это не более чем наброшенная на нас узда. На знания мне плевать. Я жду одного – ответа моей крови, прямого ответа, без досужего вмешательства рассудка, морали и всего прочего. Человеческое тело я представляю своего рода пламенем, подобным пламени свечи, негасимому, хотя и колеблющемуся. Тогда как интеллект – это не более чем свет, падающий на предметы, которые его окружают. Меня же гораздо больше занимают не предметы вокруг (что и есть рассудок), а тайна негасимого пламени, горящего бог знает как и по какой причине и являющегося самим собой, какие бы предметы, освещаемые им, его ни окружали. Мы настолько подчинены рассудку, что забыли про самих себя, – нам кажется, будто в мире нет ничего, кроме предметов, на которые падает свет. Мы не обращаем никакого внимания на слабое пламя свечи, от которого этот свет исходит. Вместо того чтобы проникать в тайну мимолетных, слабо освещенных предметов вокруг нас, мы должны вглядеться в себя и сказать: «Мой бог, это ж я!» Вот почему мне так нравится жить в Италии. Люди здесь, на удивление, не глубокомысленны. Они только чувствуют и хотят – а знать ничего не желают. Мы же знаем слишком много. Нет, мы только думаем, что знаем так много. Пламя не есть пламя оттого, что оно освещает два или двадцать предметов на столе. Пламя – тогда пламя, когда оно не является ничем иным. Мы забыли себя. Мы – Гамлеты, но не датские принцы. Мы не способны быть. «Быть или не быть?» – это вопрос про нас, черт возьми! И почти каждый англичанин ответит на него: «Не быть». Он разглагольствует о человеколюбии и прочих видах «небытия». Истинный же способ жить – это потворствовать своим желаниям. Не «я хочу осветить своим умом как можно больше вещей», но: «чтобы мое пламя горело в полную силу, мне нужна свобода, нужна эта женщина, нужен этот фунт персиков, я хочу лечь спать, хочу пойти в пивную и хорошо провести там время, хочу сегодня чертовски хорошо выглядеть, хочу поцеловать вон ту девушку, хочу оскорбить вон того человека». Мы же всеми этими желаниями пренебрегаем и вместо этого рассуждаем о каких-то отвлеченных понятиях. Я – как Карлейль, который, говорят, написал 50 томов о ценности молчания <…>

* * *

Леди Цинтии Асквит[531]

Байрон-вилла, Вейл-оф-Хелс, Хэмпстед,

16 августа 1915

<…> Я так устал от людей: под теплым плащом хороших слов они прячут зловредный, разъединяющий нас дух. Это-то в них и невыносимо. Охранительные разговоры о старом, славном национальном идеале. Либеральные разговоры о великой борьбе за права народа. Разговоры женщин-миротворцев о разоружении и мире во всем мире. А также рассуждения Берти Расселла[532] о контроле за демократическими процедурами и образовании ремесленников… Все эти добронравные речи не более чем теплый и уютный плащ, под которым скрывается зловредный дух <…>

Мы должны избавить себя от этого всемогущего дьявола клеветы, этого гигантского города с бесконечным числом пустынных улиц. Мы должны все вместе, единым духом снести его и на его месте возвести нечто прекрасное. Должны избавиться от идеи денег. Богатый человек с красивым домом подобен драгоценному камню на теле прокаженного. И Вы это знаете. <…> Наше дело – это тело, а не драгоценности. Вы это знаете. Человеку больному, неопрятному драгоценности ни к чему <…>

* * *

Карло Линати[533]

Авенида Пино-Суарес, 43, Оаксака, Мексика,

22 января 1925

<…> Неужели, синьор Линати, Вы и в самом деле думаете, будто книга должна быть чем-то вроде игрушки, состоящей из складно скроенных наблюдений и ощущений – законченных и продуманных? Я – нет. Для меня даже Синг[534], которым я искренне восхищаюсь, слишком правилен – ему на полке самое место. На дух не переношу искусство, вокруг которого ходишь на цыпочках, которым любуешься. Книга должна быть либо бандитом, либо мятежником, либо человеком в толпе. А читатели должны или уносить от писателя ноги, или вступать под его знамена, или говорить ему: «Чего изволите?» Ненавижу отношения актера и зрительного зала. Автор обязан находиться в толпе, колотить своих читателей по ногам или же веселить их, подбивать на всевозможные проделки.

А вот восседать с богами вроде Анатоля Франса и милостиво взирать из партера на слабости и безумия себе подобных – не по мне. Ведь мир, что там ни говори, это не сцена – для меня, во всяком случае; и не театр, и не балаган. А искусство, особенно романы, – не спектакль, коим, вздыхая, сочувствуя и умиляясь, любуется с галерки читатель, заплативший 20 лир за удовольствие. Вот какой Вы хотите увидеть книгу, ведь тогда, обзаведясь билетом за два доллара, Вы будете недосягаемы, ощутите свою безопасность. Нет, мои книги не таковы – и таковыми никогда не будут <…>

Всякий, кто захочет меня прочесть, попадет в самое пекло, и если это ему не по нраву, если он предпочитает сидеть в зрительном зале, подальше от сцены, – пусть читает кого-нибудь другого <…>

* * *

Эрлу Брустеру[535]

Саттон-он-Си, Линкольншир

30 августа 1926

<…> Как это ни удивительно, но теперь, оказавшись в своих краях, я снова полюбил Англию. Я встряхнулся: в здешних людях, особенно простых, чувствуется какая-то странная, причудливая, скрытая мощь. В них словно бы таится непривычная, еще только зарождающаяся субстанция. Нет, это не конченые люди. И в них есть какая-то трогательная чистота, какая-то мягкость и в то же время подкупающая несокрушимость <…>

* * *

Эрлу Брустеру

Вилла «Миренда», Скандиччи, Флоренция

27 февраля 1927

<…> Я убежден, ужасно важно быть честным – с самим собой. А вот как быть честным с другими, непонятно. Врать я ненавижу, а потому стараюсь держаться от людей подальше. У нас с Вами âge dangereuse[536], в это время у мужчин меняется весь ритм психики, становится сложно установить связь с окружающим миром, всякая мелочь вызывает возмущение. И тут многое зависит от физиологии, хотя и психологию со счетов тоже не сбросишь. В это время особенно тяжело переносится обман современной жизни и тем более обман сексуальный. Но это не вина каждого из нас в отдельности; это вина наших дней и в то же время вина наша собственная <…> Склоняюсь к тому, о чем Вам уже говорил: на моих картинах в том или ином виде обязательно присутствует фаллос. И я не пишу книг или картин, которые бы не шокировали кастрированную социальную духовность людей. Делаю я это, ибо верю: фаллос – это великий, священный образ; жизнь он представляет во всей ее глубине, жизнь, которой мы были лишены – были и будем. Женщины люто отрицают секс, отрицают, издевательски его высмеивая. Но – pazienza! pazienza![537] Надо продолжать верить. И фаллос, вера в тайну, которая за ним скрывается, открывают нам красоту <…> Что же касается жизни, то нужно только одно – терпение, которого я по природе своей лишен. Люди, мне кажется, должны научиться быть по возможности честными друг с другом. Мне это ни разу не удавалось. Vediamo![538] Пока же приходится сохранять целомудрие и не разочаровываться. О pazienza! Необходимо, крайне необходимо немного доверия, доверия друг к другу. У нас слишком много преград и запретов. Pazienza! Chi va piano va lontano![539]

* * *

Нэнси Перн[540]

Вилла «Миренда», Скандиччи, Флоренция

12 апреля 1927

<…> Не знаю, как поступить со своим романом «Любовник леди Чаттерли». Про такие книги принято говорить, что они непристойны. В действительности же в них нет ровным счетом ничего непристойного. Я ведь всегда добиваюсь одного: изобразить сексуальные отношения важными, драгоценными, а не постыдными. И в этом романе я пошел далеко, очень далеко. Для меня эта книга красива, нежна и трогательна – как всякое обнаженное существо. Мне даже боязно отдавать рукопись на машинку – настолько она беззащитна: вдруг машинистка станет править текст? Как бы то ни было, Секер хочет, чтобы рукопись была отправлена ему незамедлительно. А Бамби пишет, что Кнопф[541] никак не сможет опубликовать роман раньше следующей весны, поэтому придется посылать рукопись в Нью-Йорк à la bonne heure[542]. Склоняюсь к тому, чтобы пока вообще ничего не предпринимать. Что скажете? И что скажет Поллинджер[543], с ним ведь я не знаком, верно? Думаю, в наше время продолжать писать романы пустая трата времени. Я мог бы, наверно, заработать не меньше, если б печатал небольшие вещи в журналах. Надеюсь в скором времени послать Вам кое-что небольшое <…>

* * *

Гарольду Мейсону[544]

Вилла «Миренда», Скандиччи, Флоренция

18 декабря 1927

Дорогой Мейсон,

как Вы? Как все Ваши? Давно не переписывались. Мучился бронхами, будь они неладны! Теперь мне гораздо лучше. <…>

«Любовник» с точки зрения борцов с непристойностью так «гадок», что ни один издатель не решится даже хранить рукопись у себя в редакции. На мой же взгляд, этот роман не более чем утверждение очевидной истины и здоровая реакция на все то разложение и подлую извращенность, которыми кишат сегодняшние книги. Свой роман я считаю чистым – в самом прямом смысле этого слова; чистым и добронравным. Но святоши не преминут стереть меня с лица земли. <…>

Пока еще ничего не предпринимал. Сейчас книгу переписываю в третий раз и нахожусь на середине. Но к концу лета хочу закончить и отослать – если вообще ее не брошу <…>

* * *

Эдварду Макдональду[545]

Вилла «Миренда», Скандиччи, Флоренция

9 марта 1928

Дорогой Макдональд,

интересно, не надоели ли Вам я и мои книги (и вообще книги!)? Если надоели, беспокоить не стану. Возможно, Мейсон говорил Вам, что я собираюсь за свой счет напечатать во Флоренции новый роман «Джон Томас и леди Джейн»; это название мне нравится больше, чем «Любовник леди Чаттерли» – так роман назывался раньше. Сегодня рискнул отнести рукопись в маленькую здешнюю типографию. В Диаблерете (мы только что вернулись оттуда, это городок в горах, куда мы ездили подлечить мою злосчастную грудную клетку) я изо всех сил старался изъять из рукописи не слишком приличные места – но далеко не продвинулся. Пунцовый цвет непристойностей слепил мне глаза, а потому сокращал я все, что попадалось под руку: трогательное отношение героя к своему пенису и все прочее в том же духе. Сократил и отослал два экземпляра рукописи, один – Алфу Кнопфу, другой – Секеру[546]. Они могут, если захотят, сыграть со мной злую шутку и от романа в последний момент отказаться, но, если все же захотят его опубликовать, я готов идти на дальнейшие сокращения. Но только в том случае, если мне удастся здесь, во Флоренции, выпустить свое собственное безукоризненное и незапятнанное издание; выйдет оно из печати к 20 мая. Мейсон боится цензуры и властей, охотящихся за непристойностями. А что думаете Вы? Не находите, что я сильно рискую, если пошлю книгу по почте? Собираюсь послать роман напрямую отдельным людям, но, естественно, не хочу их подвести. Если я Вам не надоел, обязательно напишите, что́ вы думаете. И дайте мудрый совет.

Разумеется, книга не непристойна; она – фаллична. Рассчитываю, однако, что миссис Макдональд будет на моей стороне. Пускай орошает соленой водой Вашу цветущую лужайку – только не мое цветущее фаллическое семя. Надеюсь, что поддержите меня и Вы. Вся эта история может надоесть кому угодно – как надоела она и Вам, но, несмотря на это, бороться ведь необходимо. Бороться за фаллическую реальность. Так-то! <…>

* * *

Лоренсу Поллинджеру

Вилла «Миренда», Скандиччи, Флоренция

17 марта 1928

Дорогой Поллинджер,

получил письмо от Секера, пишет, что не может опубликовать «Джона Томаса» большим тиражом. Бедняжка Мартин, попал к черту в лапы! А впрочем, мне наплевать – если б не права. Это важно. Когда прочтете сами, не дадите рукопись Кейпу?[547] Поступайте как сочтете нужным. Возможно, Секер прав: для наших застегнутых на все пуговицы романов обнаженной натуры у меня многовато. Но, каковы бы ни были Ваши действия, главное – чтобы рукопись не попала в лапы издателей, охочих до клубнички. Чем меньше людей прочтет рукопись, тем лучше.

Конечно же Секер прирожденный трус. Не возьму в толк, с какой стати он вообще меня печатает. В принципе, этот вечный страх уже устарел. Неужели Вы думаете, черт возьми, что молодежь зайдется в родимчике, услышав слово пенис?! Какая чушь! Мой роман абсолютно нормален, а его фаллическая сторона является – должна являться – частью жизни любого мужчины, любой женщины. Так какого же дьявола?!! Чего они все так трясутся? Маркиза де Сада они переваривают куда спокойнее. Пусть все знают: в моем романе нет ничего, кроме здравомыслия и естественности. Нашли чего бояться! Да нам всем, чтобы излечиться от лицемерия, давно пора выжечь на лбу фаллический символ! Сейчас, правда, этот ханжеский страх уже позади, устарел. И слава богу, что устарел.

Меж тем здешняя типография уже меня печатает, на обложке мой любимый рисунок: феникс, вылетающий из гнезда в языках пламени. Я чуть было не вывел под птицей девиз: «Возношусь». <…>

* * *

Джульетте Хаксли[548]

Вилла «Миренда», Скандиччи, Флоренция

27 марта 1928

<…> С тех пор как мы вернулись, погода стоит хуже некуда: холодно и дождь, дождь, дождь. Все цветы распустились: в изобилии красные тюльпаны, лиловые и красные анемоны, гиацинты, первоцветы и фиалки. Но что толку в цветах, если не светит солнце?! Ненавижу этот огромный каменный дом, чья каменистость впитала в себя все мои жизненные силы. Куда больше была мне по душе деревянная коробка из-под сигар в Бо-Сит. Кашляю я больше, чем в Диаблерете, – совсем зачах. Пропади все пропадом! Но задержимся мы здесь ненадолго – только до тех пор, пока мой роман печатается во Флоренции, в маленькой типографии, находящейся в ветхой лавчонке, где ни одна живая душа не понимает ни слова по-английски, не знает даже таких важных слов, как «fuck», «cant», «shit». Объясните же Вашей матушке, что́ эти слова значат, учиться ведь никогда не поздно. Посылаю Вам несколько бланков заказа, и если у Джулиана найдется находчивый, готовый рискнуть приятель, пусть передаст ему эти бланки. Секер заявил, что не видит возможности представить эту книгу, пусть и в сокращенном виде, широкому читателю. Да он и сам, как и многие другие, – «сокращенный» человеческий вид. Такие, как он, – величайшая угроза человечеству. Только что нарисовал акварель: голый человек, как в Библии, мочится на стену[549]. Картина невероятно трогательная, я выставлю ее в Лондоне и, если бы Вы ее оформили, повесил бы рядом с «Адамом и Евой», а с противоположной стороны придумал бы что-нибудь еще, такое же веселое. Что же касается ибиса, не забудьте, когда-то он таил в себе некий таинственный эротический смысл и im Bild[550] изображен быть не может <…>

* * *

Олдосу и Марии Хаксли

Вилла «Миренда»

Понедельник, 2 апреля 1928

Дорогой Олдос,

ужасно благодарен Вам за то, что Вы обратились к Кертису Брауну[551]. Публикация моего романа привела издателей в бешенство. Не стану об этом распространяться, прочтите, что сказал Джонни Кейп, – увидите. Как будто рассудка лишились. Господи, почему?! Можно подумать, что я сторонник откровенных извращений, тогда как на самом деле в моей книге нет ничего, кроме вещей самых естественных. От их психологии мне тошно – не понимаю их. Понимаю одно: струхнули они крепко. Попрошу Кертиса Брауна прислать Вам рукопись, Вы не возражаете? Может быть, Мария ее куда-нибудь припрячет – а когда во Флоренции будут набраны гранки, мы эту рукопись сожжем. Будь они все прокляты! <…> По-вашему, мне придется избавиться от «Джона Томаса»[552], да? Какая жалость! Но изымать его из бланков заказа уже поздно. Я Вам самому первому послал 25 бланков; интересно, куда ж они делись? Чего только не бывает! Биг-Бен[553] запрещает продавать роман в Италии, его изымают у издателей в Англии – очередная история про мышей и весталок!

Они не хотят, чтобы я публиковал «Леди Ч.»: это, мол, не в ваших интересах. «В кои-то веки вы добились высокой репутации, а роман ее подорвет», – уверяют они меня. Поздно! Дело сделано. Вы должны меня поддержать, когда грянет буря. Все бросать за борт, кроме Джона Томаса! Вперед, Джон Томас, вперед! Гип-гип, ура! <…>

* * *

Марии Чемберс[554]

Вилла «Миренда», Скандиччи, Флоренция

24 апреля 1928

<…> Спасибо, что вступились за мой роман. Читаю корректуру – надеюсь дочитать на этой неделе. Нарисовал на обложке феникса, поднимающегося из гнезда в языках пламени. Это мой любимый символ, пошлю Вам его. Наборщик сделал из рисунка печатную форму. Что ж, по-моему, мой роман стоит кое-каких усилий. Думаю, мы с Вами инстинктивно обращаемся к одному и тому же – к жизни скрытой вместо жизни на поверхности. Скрытая жизнь телесна, к ней можно прикоснуться, жизнь же на поверхности – это всего лишь идеи, она бесплотна. Мой роман – попытка войти с человеком в соприкосновение, передать биение скрытой, неявной жизни. <…>

* * *

Леди Оттолайн Моррелл[555]

Вилла «Миренда», Скандиччи, Флоренция

24 мая 1928

<…> Дочитываю последнюю корректуру моего романа, поэтому уже через неделю, думаю, наконец, уедем. Хочется надеяться, книга Вас не шокирует. Вы поймете, к чему я стремился – изобразить полное и естественное сближение мужчины и женщины и возвращение в жизнь чего-то от древнего фаллического сознания, от старой как мир фаллической безмятежности <…>

* * *

Олдосу и Марии Хаксли

Кессельматте 31 июля 1928

<…> Все заказанные экземпляры «Леди Джейн», надо полагать, уже в Англии. От перепуганных книгопродавцев приходят истерические письма: немедленно заберите присланные экземпляры, торговать «Любовником» мы не сможем, отмените наши заказы, не заставляйте нас нарушать закон. В общей сложности нам предстоит забрать 114 экземпляров. Разумеется, эти божьи твари платить не намерены. Ходят слухи, что полиция вот-вот устроит облаву в книжных магазинах; многие рассчитывают, что так оно и будет. Одновременно с этим первая партия экземпляров благополучно доставлена по американским адресам.

Боюсь, что в результате этой эскапады я лишился большинства друзей, но потеря, увы, невелика! Ричард Олдингтон[556] пишет, что получил от романа огромное удовольствие и что он снимает передо мной шляпу. А мне ответить ему нечем – вместо шляпы у меня на голове шутовской колпак, его не снимешь. Молодой американец мне пишет: «Ох уж эти твои друзья, Лоренцо![557] Ты их узна́ешь по их реакции на твою книгу». Нет, не узнаю – они ведь предпочитают держать язык за зубами <…>

Вижу, как машут своими белоснежными крылышками, возносясь к небесам, наши бедные, незапятнанные друзья. Но путь к небесам тернист, одним прыжком до них не допрыгнешь, и отметил это обстоятельство не кто-нибудь, а американец[558].

Чувствую, что от меня мало что осталось. То же, что осталось, шлет вам обоим свой пасхальный поцелуй и не теряет надежды, что и на нашей улице будет праздник.

ДГЛ

* * *

Мейбл Додж Луган[559]

Кессельматте (Берн), Швейцария

9 августа 1928

Дорогая Мейбл,

рад, что Вы получили «Леди Ч.» и что книга Вам понравилась. Меня волнует судьба еще примерно 200 отправленных в Америку экземпляров, поскольку от нескольких адресатов я получил телеграмму: «Не посылайте». В Англию роман тоже попал, правда, в Лондоне поднялся огромный переполох: говорят, полиции приказано за ним охотиться. Пока, впрочем, ничего еще не произошло, и, если никто не поднимет шум, может статься, и не произойдет. Но большинство книгу, похоже, возненавидели, некоторые книгопродавцы вернули свои экземпляры – вообще, вокруг романа суеты и криков хватает, отчего лицемерие и ложная стыдливость вызывают у меня еще большее отвращение. Да и люди как таковые – тоже.

Собираемся пробыть здесь до конца сентября – и пробудем, если мне и впрямь станет лучше. Дай-то Бог! Мне надо будет поехать в Лондон, где в октябре открывается выставка моих картин; может, поеду, а может, нет. Здесь я немного рисую или слоняюсь без дела среди деревьев. Не самые лучшие годы для нас для всех. Будем надеяться, что выстоим и себя не потеряем. Poveri noi![560] А вот погода превосходная.

Пойду разыскивать очки – куда-то делись сегодня утром. Надеюсь, Вы в добром здравии.

Всем поклон.

ДГЛ

* * *

Альфреду Штиглицу[561]

Кессельматте (Берн), Швейцария

15 августа 1928

Дорогой Штиглиц,

огромное спасибо, что послали телеграмму во Флоренцию. Рад, что «Леди Ч.» Вам понравилась. На очень многих моих английских друзей она произвела эффект разорвавшейся бомбы, и они до сих пор страдают от контузии. Друзья, впрочем, уже приходят в себя, а есть и такие, кому начинает казаться, что роман пошел им на пользу. То ли еще будет!

Ходят слухи, что в Англии книга подвергнется преследованиям, а в Америке ее и вовсе запретят. Что ж, тут я бессилен. Я свой выстрел сделал; «Стрелу из лука я пустил…»[562] Там-тарам-ти-ти-там!

За мои картины не беспокойтесь – в них нет ничего дурного. Главное, в них есть содержание, чего нет у большинства современных художников. Кожура на их картинах великолепная, а вот фруктов под кожурой нет. Картина ничуть не хуже оттого, что в ней есть содержание <…>

* * *

Олдосу Хаксли

Ла-Вижи, Пор-Кро (Вар)

28 октября 1928, воскресенье

Дорогой Олдос,

прочел «Контрапункт» с уходящим в пятки сердцем и растущим восхищением. Убежден, Вы сказали правду, быть может, всю правду о себе и о Вашем поколении, и сделали это с исключительной отвагой. Мне кажется, для написания «Контрапункта» смелости потребовалось раз в десять больше, чем для «Леди Ч.». И знай читатель, что он читает, он забросал бы Вас камнями, причем на Вашу долю камней пришлось бы в сто раз больше, чем на мою. Я точно знаю, что искусство должно раскрывать животрепещущий момент в жизни человека, показывать состояние человека таким, какое оно есть. И знаю, что Вы это делаете, и делаете устрашающе хорошо. Но какой момент? И какое состояние? Если для Вас животрепещущий момент – это убийство, самоубийство и насилие во всевозможных их проявлениях (а Вы даете ясно понять, что так оно и есть), то тогда, caro[563], как нам жить дальше? Готовиться к новым убийствам, самоубийствам, насилию? Но ведь такая жизнь вызывает чудовищную скуку, в конечном счете порождает инерцию, инерцию, инерцию, приводит к атрофии чувств. Кончится это тем, что произойдет какая-то решающая смертоубийственная война, и убийство, самоубийство и насилие сметут с лица земли бо́льшую часть человечества. Интеллектуальное восприятие, утверждаете Вы, не имеет большого значения, и тем не менее Вас оно возбуждает. Если же Вас возбуждает убийство, самоубийство, насилие и ничего больше – тогда это Ваша судьба, изменить ее ментально Вы не способны. Вы живете тем, что вызывает у Вас трепет, и ничем иным. Для того чтобы принимать медленное самоубийство, происходящее от инерции и стерильности, требуется извращенная отвага, извращенность порочного ребенка. Поразительно, как с людьми происходит подобное. Ричард Олдингтон в точности такой же: у него, так же как у Вас, убийство, самоубийство, насилие вызывают трепет, сильное желание быть изнасилованным самому. Но ведь это, в сущности, такое же извращение, только он не отдает себе в этом отчет, он приукрашивает свою извращенность. От всего этого мне дурно, здесь у меня чаще идет горлом кровь, всю неделю я пролежал пластом. Sporca miseria![564] Если я не отыщу в этом болоте полоски твердой земли, мне конец. Я не переношу убийство, самоубийство, насилие, особенно – насилие, особенно – когда насилуют меня. И почему мужчины испытывают трепет только перед женщиной, которая их изнасилует? Мне хочется одного: разбить Вашей Люси[565] лицо в кровь. А Ваш Рэмпион – самый большой зануда в книге, пустозвон. Пытаетесь вызвать у читателя интеллектуальное сочувствие! Все это довольно омерзительно, и я ощущаю себя барсуком, который забрался в ямку в Уимблдоне и пытается там спрятаться. Что ж, caro, пора сказать Вам «прощайте!», но ведь на прощание уходят годы.

ДГЛ

* * *

Моррису Эрнсту[566]

Ла-Вижи, Иль де Пор-Кро, Вар. Франция

10 ноября 1928

<…> Цензура – один из самых низких и унизительных видов деятельности общественного человека – это ведь совершенно очевидно. С моей точки зрения, цензура никому не помогает, вред же наносит многим. Впрочем, Ваша книга[567] раскрыла для меня вещи куда более зловещие. Наша цивилизация не в состоянии освободиться от дурней-цензоров. Дурень-цензор, в сущности, ненавидит только одно: живое и растущее человеческое самопознание. Если он кому и угрожает, то нашему развивающемуся и расширяющемуся самопознанию, самопознанию в его новейшей, самой чувствительной деятельности; угрожает его живительному росту. Задерживая или ограничивая живительный рост самопознания, мы плодим дурней, ведь одни лишь дурни заинтересованы в гибели самопознания.

Нет, это хорошая книга, читая ее, я словно нахожусь в забытьи, ощущаю, как ко мне крадется вечно юный цензор – вороватый, лживый, злобный.

Опубликуйте, если хотите, это письмо – целиком или частично. Я верю в живое, развивающееся самопознание человека. Верю в то, что человеческое самопознание должно включать в себя эмоции и сексуальную страсть, должно ощутить мощное воздействие физического контакта. В нескончаемом процессе самопознания эти эмоции и страсти – основа нашего понимания, мерцающая грань нашего сознания. И в это не должен, да и не может, вмешаться ни один цензор.

Искренне,

Д. Г. Лоуренс

* * *

Леди Оттолайн Моррелл

Отель «Бо-Риваж», Бандоль, Вар. Франция

28 декабря 1928

<…> Насчет «Леди Ч.» не подумайте только, что я отстаиваю непрекращающийся секс. Вовсе нет. Ничто не вызывает у меня большее отвращение, чем беспорядочное половое сожительство. В «Леди Ч.» я хочу внести некоторую ясность в понимание основных жизненных установок. Почему простые люди дольше, чем образованные, поддерживают накал жизненных страстей, почему их жизнь жарче нашей? Во многом потому, что они до сих пор могут позволить себе говорить слова «shit» или «fuck» без содрогания, без ощущения, что они произносят нечто непотребное. Если, когда Вы были молоды и влюблены, Вам говорили: «Насрать!», или «Ссать я на тебя хотел!», или «К чему мне женщина, если она не срёт и не ссыт», – для Вас это было раскрепощением, помогало сохранить тепло в сердце. Вспомните это полное ужаса «но» в конце каждой строфы в поэме бедного безумного Свифта, посвященной Селии: «Но ведь Селия срёт!»[568] Понимаете, уже одно то, что эти слова привели его в ужас, опустошили его душу, никуда не годится, к тому же они бедную Селию опозорили. Так вот, с отвращением к этим словам, желанием без всякой необходимости обходить их стороной я и борюсь. Это вопрос сознательного признания и корректировки устоявшихся представлений, и только. Чтобы я призывал к беспорядочному сексу? Упаси Бог! В жизни человека секс занимает совсем немного места, по большей части он неуместен. Но даже когда секс неуместен как вид деятельности, в нашем сознании должно сохраняться значительное и спокойное место, где секс будет жить, затаившись. Старики могут заниматься тихой, дремотной любовью, предоставив молодым тешиться в свое удовольствие.

Какая жалость, что проповедники всегда читали мораль: «Иди, и ты поступай так же»[569]. Не это важно. Важно другое: это так, пусть будет так, и от всего сердца <…>.

* * *

Леди Оттолайн Моррелл

Отель «Бо-Риваж», Бандоль, Вар

5 февраля 1929

<…> Согласен с Вами, люди ужасно утомительны. Мне они нравятся, когда находятся на расстоянии и ко мне не пристают, – разговаривать мне с ними больше не о чем. Я обнаружил, что для счастья мне вполне достаточно сидеть на скамейке и смотреть, как переливается на солнце море, а рыбаки возятся со своими горшками для омаров. Что еще надо – обычным людям, по крайней мере? Хорошо быть одному, особенно когда светит солнце. Вам обязательно надо провести зиму за границей, в каком-нибудь тихом местечке, вроде этого, где видишь, как солнце на рассвете встает над морем, где день на день не похож, где море мерцает и светится каждый день по-разному. Каждое утро, лежа в постели, я смотрю, как светает. Сейчас же солнце проделало долгий путь, оно поднимается за причудливым, раскидистым, дрожащим эвкалиптом <…>

Последнее время вокруг «Леди Ч.» поднялся большой шум. Скотланд-Ярд арестовывает экземпляры книги, полиция наведывается к моим распространителям – угрожает им судом. Перехватывают мою почту – и даже конфисковали два экземпляра романа и рукопись «Анютиных глазок», моих стихов, которые я послал Кертису Брауну; говорят, стихи неприличны и попросту похабны, что неправда. Словом, жить не дают. Будь я здоров, мне было бы наплевать, но когда болен – это угнетает. И эти грязные собаки смеют рассуждать о непристойности! В самом деле, отчего человек берется за перо? Почему пишет о том, о чем пишу я? Вероятно, это судьба, но судьба в целом незавидная. Эти расчудесные юные интеллектуалы, которым, кажется, только бы и восхищаться писателем, никогда не встанут на мою защиту, не скажут ни слова поддержки. Даже если меня бросят в тюрьму до конца жизни, они пальцем не пошевелят. Как же труслив мир! <…>

Получил глупейшее письмишко от Э. М. Форстера[570], неизвестно с какой стати пишет мне, что высоко меня ценит; ценит, но не читает. Вы его видите?

Я не говорил Вам, что скоро выйдет альбом моих картин с цветными иллюстрациями – 10 гиней за экземпляр. Там будет моя большая вступительная статья о взаимоотношении изобразительного искусства и жизни; получилось, по-моему, и в самом деле неплохо.

Вам не кажется, что Марри[571] порет чушь, когда говорит, что мой мир – это не мир простого человека и что я нечто вроде животного с шестым чувством. По мне, так это он – нечто вроде животного, но лишь с четырьмя чувствами; осязание, наше пятое чувство, у него отсутствует. Они все преисполнены решимости сделать из меня посмешище – это чтобы их просчеты не бросались в глаза, а сами они выглядели «нормальными».

Хотел поехать в Испанию, но теперь об этом не может быть и речи, да и Фрида[572] против. Не знаю поэтому, что будем делать. Если поеду в Англию, меня могут даже арестовать – по Закону о почтах. О-ля-ля! Хочется уехать куда подальше, на юг, на юг, может быть, в Африку. Дам Вам знать <…>

Джон Бойнтон Пристли

(1894–1984)

Вошедшие в настоящую антологию эссе романиста, драматурга и эссеиста Дж. Б. Пристли взяты из сборников «Записки из Лилипутии» (1922), «Что до меня…» (1923), «Открытый дом» (1927) «Раек» (1929), «Вопиющий в пустыне» (1957), а также из сборника очерков писателя, первоначально публиковавшихся в журнале «Нью стейтсмен» (1966–1967).

О путешествии в поездах

Лишите англичанина очага и дома – средоточия его вещественного мира, и он станет совершенно другим человеком, способным на внезапные вспышки ярости, бурные изъявления чувств, глубокие, сильные переживания, скрытые за невозмутимой внешностью. Даже меня, человека на редкость мирного и общительного, в вагоне поезда не раз одолевают самые кровожадные мысли. При одном виде какого-нибудь даже вполне безобидного попутчика меня охватывает иногда такой приступ бешенства, что я за себя не отвечаю.

Есть пассажиры, которые неизменно вызывают у меня живейшее отвращение. Обычно это женщины средних лет, крупные, с зычным голосом и каменным лицом. Больше всего на свете они любят взять приступом купе для курящих, где уже уютно устроились и покуривают несколько пассажиров. Рявкнув через плечо на поверженного проводника – свою последнюю жертву, эта дама вваливается в купе, груженная всевозможными тюками самой устрашающей формы и размера, и вызывающе оглядывается по сторонам, пока какой-нибудь несчастный наконец не уступит ей свое место. Часто ее сопровождает злобная скулящая дворняга – под стать хозяйке. С ее воцарением миру в вагоне приходит конец: атмосфера постепенно накаляется, пассажиры смотрят исподлобья и бормочут угрозы. Особа эта знакома всем. В тот самый час, когда она впервые села в поезд, на железной дороге не стало обходительности и скромности. Впрочем, недалек тот день, когда она, быть может навсегда, исчезнет с лица земли, – ведь и среди пассажиров встречаются решительные люди.

Хотя вышеупомянутая дама совмещает в себе все самые худшие качества попутчика, есть среди железнодорожных пассажиров и другие, менее агрессивные категории людей, которые в той или иной степени также вызывают раздражение у многих из нас. Перечислю лишь наиболее распространенные из них. Первыми следует назвать тех, кто берет с собой в дорогу всевозможную утварь, тщательно завернутые в бумагу предметы домашнего обихода; пользоваться коробками и чемоданами они, по всей вероятности, считают ниже своего достоинства. Мало того, что эти оригиналы нагружаются разнообразными свертками самой прихотливой формы; они еще мечутся в поисках корзин с фруктами и букетов цветов – на свою и чужую беду. Встречаются также весьма незатейливые пассажиры, которые в поездах только и делают что едят. Не успеют они занять свои места, как начинают передавать друг другу разваливающиеся на части бутерброды и жалкие остатки торта, разговаривают с набитым ртом и сыпят крошки на брюки почтенных седовласых джентльменов. Бананы они чистят и поедают с такой прытью, что нервным пассажирам приходится пересаживаться в другое купе.

Дети тоже далеко не всегда оказываются удачными попутчиками, поскольку всю дорогу они большей частью либо хнычут, либо размазывают шоколад по лицу, либо пытаются вылезти из окна. Не обходится в поездах и без чудаков; это они в самую ненастную погоду норовят открыть все окна, а погожим летним днем панически боятся сквозняков и не дают даже прикоснуться к оконной раме.

Мне, признаться, больше по вкусу те несчастные, которые вечно оказываются не в том поезде. Будучи не в состоянии постичь премудрость железнодорожного расписания и не обратившись за советом к служащим вокзала, они кидаются в первый попавшийся поезд, всецело полагаясь на случай. Когда состав на всех парах уже мчится в Эдинбург, они неожиданно начинают озираться по сторонам и с трогательным волнением в голосе выяснять у попутчиков, скоро ли Бристоль. После чего, озадаченных и подавленных, их приходится ссаживать на ближайшей станции, где они бесследно исчезают. Я часто задавался вопросом, добираются ли когда-нибудь эти незатейливые души до места своего назначения, ведь не исключено, что они так и кочуют с поезда на поезд, со станции на станцию, пока окончательно не теряют человеческий облик.

Больше всего я завидую потомкам Семерых из Эфеса[573], всем тем, кто крепко спит в дороге. Сколько раз во время долгого, унылого пути я испытывал зависть к пассажирам, которые безо всякого труда забываются сладким сном. Тем, кто подчинил себе Лету, не страшны долгие, томительные дни и ночи, проведенные в пустом вагоне. Точно зная, сколько времени им предстоит провести в дороге, эти люди сразу же укладываются спать, и пока они, быть может, предаются во сне самым упоительным приключениям, мы тупо смотрим в окно или зеваем со скуки. Когда же до станции остается всего две минуты, они подают первые признаки жизни, трут глаза, потягиваются, собирают вещи и бормочут себе под нос, выглядывая в окно: «Кажется, приехали». Через минуту, выспавшиеся и повеселевшие, эти прирожденные путешественники бодрым шагом направляются к выходу, предоставляя нам скучать в одиночку.

Если вашим попутчиком оказался моряк, считайте, что вам повезло. Он всегда готов закурить трубку и поддержать разговор с любым пассажиром, да и ему самому, как правило, есть что рассказать. К сожалению, вдали от приморских городов моряки попадаются редко. Не часто встретишь в английском поезде и доверительного болтуна, хотя в Европе и, пожалуй, в Америке вам их не миновать. У нас же это большей частью необычайно нудный тип, вызывающий зевоту бесконечными историями из своей жизни. Такой уж если оседлает своего изрядно потрепанного конька, то ни за что с него не слезет, пока не загонит до смерти.

Существует еще одна разновидность пассажиров, о которой стоит сказать несколько слов – хотя бы в назидание молодым и доверчивым. Обычно это пожилой господин, опрятно одетый, если не считать табачных крошек на пиджаке. Сидит он всегда в углу и вступает в разговор, вынимая из кармана массивные золотые часы и замечая, что поезд опаздывает как минимум на три минуты. После чего, стоит вам хотя бы невзначай поддержать беседу, как он начинает говорить, причем исключительно о поездах. Одни любят рассказать о своих знакомых, другие – о скрипках или розах, он же рассуждает о поездах: их истории, качестве, предназначении. Кажется, будто всю свою жизнь, дни и ночи напролет, он провел в вагоне и ничего, кроме железнодорожного расписания, никогда не читал. Он сообщит вам, что поезд 12.35 идет от одной станции, а поезд 3.49 – от другой; он расскажет, как поезд 10.18 вышел с такой-то станции в такое-то время и как отменили поезд 20.26, а вместо него пустили поезд 17.10. Он так увлекается значительностью этой темы, что становится красноречив, говорит со страстью, великолепно владеет своим голосом, который то оплакивает пассажира, не успевшего сделать пересадку или опоздавшего на экспресс, то превозносит скорые поезда, которые приходят точно по расписанию. И даже если вы не вполне разделяете многословие и пафос, с какими этот вечный путешественник живописует железнодорожную тему, очень скоро вы неожиданно для себя почувствуете, что готовы пролить слезу над поездом 19.37 или издать восторженный вопль при виде поезда 2.52.

Остерегайтесь пожилого господина, который сидит в углу и говорит: «Мы опаздываем уже на две минуты», ибо это не кто иной, как Старый Мореход[574], тот самый, что «из тьмы вонзает в Гостя взгляд».

Всё о себе

«А теперь, – сказала она, – расскажите мне всё о себе». Я совершенно потерялся. До этой минуты я был раскован, самоуверен, остроумен, в живом обмене репликами я мог бы сообщить о себе массу подробностей. Захоти моя знакомая узнать, что я думаю обо всем на свете, от Земли до Сириуса, и я бы говорил без умолку; я мог бы подолгу рассказывать о странах, в которых никогда не бывал, о книгах, которых в жизни не открывал; я был готов врать напропалую, причем врать нагло и умело. Не обратись она ко мне с этой роковой просьбой, и я бы рычал, как прелестный ласковый львенок, каковым она меня возомнила; я бы ворковал, как нежная голубка, разливался соловьем, ибо, в отличие от самозваного постановщика Питера Пигвы, у меня, можно сказать, «была написана роль льва»[575]. Но рассказать «всё о себе»?! От былой раскованности не осталось и следа, моя собеседница одним махом сорвала с меня красочные одежды незаурядной личности, без которых я предстал во всей своей жалкой наготе простого смертного. В голову не приходило ничего, кроме старых как мир афоризмов: подобно Сократу в первом силлогизме, я – человек, а следовательно, смертен; «Мы созданы из вещества того же, что наши сны…»[576]; «Не знают, не разумеют, во тьме ходят…»[577] «И уныл во мне дух мой, онемело во мне сердце мое»[578]. Что мне было говорить? Я уставился на свою бойкую собеседницу. С ее лица не сходила полуигривая-полувыжидательная улыбка. В этот момент я, вероятно, был похож на ребенка, который смотрит из-за руин на эскадроны ворвавшейся в город вражеской конницы. Затем я промямлил нечто настолько невразумительное, что моя знакомая, отчаявшись вытянуть из меня сокровенные признания, заговорила о другом, а я, поспешно облачившись в свой шутовской наряд, прикрыл наготу – она меня просто раздела догола своим вопросом, – и с готовностью поддержал новую тему. Йорик[579] опять стал самим собой.

Просьба, сформулированная таким образом, несомненно, теряет всякий смысл. Ведь она настолько явно рассчитана на то, чтобы заставить замолчать любого нормального человека, что не приходится сомневаться в мотивах, которыми руководствовалась моя знакомая. Ужас, охватывающий собеседника, столкнувшегося с подобной просьбой, вовсе не обязательно свидетельствует о его трогательной скромности. Заданный мне вопрос был столь значительным и обязывающим, что справиться с ним мог либо гений, либо человек, страдающий манией величия. Если бы моя собеседница хотела узнать, чем я занимался в прошлом году и как намереваюсь провести следующий, если бы ее интересовало, нравится ли мне Шекспир и люблю ли я рано вставать, – я мог бы молоть языком до скончания века. Всегда, в любое время дня и ночи, я готов говорить о себе, то есть о своих взглядах, вкусах, причудах, занятиях, надеждах и опасениях. Я вовсе не чужд того пустого, глупого, но, надеюсь, не слишком обременительного тщеславия, какое свойственно большинству людей, играющих словами, красками и звуками. Покрасоваться я люблю ничуть не меньше, чем любой другой сочинитель, хористка или же министр. Но даже если вам достаточно самого незначительного предлога, чтобы заговорить о себе, должна быть некая черта, отделяющая наши бренные души от вселенной, должен быть положен предел нашим эгоистическим излияниям, нам необходима определенная точка отсчета, в соответствии с которой мы либо превозносим себя, либо порицаем. Выпалить «всё о себе» по существу значило бы втиснуть в себя весь мир, объяснить собою вселенную, вознести свое «я» до чудовищных высот. Эта мысль уже сама по себе повергает в уныние, бьет, словно гигантским молотом, по голове.

Для большинства людей, очень может быть и наступит время, когда они могут вполне осмысленно рассказать о себе. Что же касается меня, то, признаюсь, так далеко я еще не зашел. Я все еще пытаюсь, пока что безуспешно, составить о себе впечатление по тем отрывочным высказываниям, какие делают на мой счет другие люди. Я до сих пор поражаюсь, когда замечаю, каким странным, причудливым существом я выгляжу в представлении своих знакомых. Насколько я могу судить, это третий этап самопознания; сколько времени он длится и наступит ли четвертый – сказать не берусь. Зато могу поручиться, что есть и два предшествующих этапа. Когда мы еще очень молоды, не только «земля и все земное предстает (если воспользоваться цитатой из Вордсворта)… как сновиденье дивное»[580], но и мы сами; не задаваясь вопросами, мы жадно впитываем жизненный опыт, и этот золотой век длится до тех пор, пока мы не поймем – не без некоторого содрогания, – что кроме нас есть и другие люди, которые видят нас со стороны, как и мы их. Иными словами, мы начинаем познавать самих себя, только когда сознаем, что мы не одни на свете. С этого момента начинается второй, самый тревожный этап самопознания, который у впечатлительных, восприимчивых людей затягивается порой на двадцать с лишним лет, а то и значительно дольше.

На этом этапе мы только и делаем, что задаемся вопросами. Крошечные, нежные Гамлеты, мы с головой погружаемся в самоанализ. Как никогда, мы силимся в это время понять, кто же мы есть на самом деле, – и никогда не бываем так далеки от истины. Мы примеряем на себя все то, что читаем, и, словно флюгеры, поворачиваемся туда, куда дует ветер новых идей. Стоит нам, например, всего час почитать Суинберна, и мы становимся образцовыми язычниками, пылкими влюбленными, но достаточно всего нескольких страниц Карлейля, и в тот же самый день мы, сами того не замечая, превращаемся в убежденных философов или же стойких прагматиков. До завтрака мы можем быть стоиками, после обеда – эпикурейцами, до полуночи – еще сомневающимися, но уже подающими надежды платониками. Со временем, однако, мы падаем духом: хотя философские теории продолжают привлекать нас и даже кажутся созданными специально для нас, хотя мы продолжаем отождествлять себя со своими любимыми героями – чего-то существенного нам все же в самих себе не хватает. Мы можем быть кем угодно, а мы – никто, мы лишь сгусток эмоций, носители развенчанных идеалов и сомнительных убеждений. Мы уверяем себя, что другим нас никогда не понять, что окружающим не хватает прозорливости, чтобы по достоинству оценить те причудливые черты, которые, несмотря на всю нашу вопиющую бесхарактерность, безволие, непостоянство, делают нас замечательными и несравненными. Между тем сами мы ничего не можем с собой поделать, ведь мы меняемся каждый час в зависимости от того, с кем в этот момент имеем дело. Если, скажем, мы общаемся с каким-нибудь простаком, то кажемся самим себе живыми, тонкими, изысканными людьми, и в одно мгновение выбираем тот путь, по какому будем следовать всю оставшуюся жизнь. Но стоит нам оказаться в компании какого-нибудь мелкого франта, и мы слышим, как его жеманные интонации диссонируют с нашим собственным голосом, в котором мы угадываем нотки сильных, решительных людей, тех, кто рано или поздно найдет свое место в жизни. Так мы и живем, пока не начинаем понимать, что нам нечего предъявить миру, кроме этого нелепого танца с переодеванием.

Но мы взрослеем и со временем либо перестаем заниматься самоанализом и беремся за дело, либо по-прежнему силимся в себе разобраться. Возможно, мы начинаем замечать, как выглядим в глазах своих друзей и знакомых, и стараемся оправдать благоприятное впечатление, которое на них производим, – хотя я и не берусь ответить на вопрос, с чего мы, собственно, взяли, что это впечатление такое уж благоприятное. Это может заразить нас тщеславием – мучительным, неотступным чувством, понуждающим любой ценой стремиться к славе; черта, кстати, вовсе не такая плохая, как может показаться. Люди более мудрые, чем мы, не раз уже отмечали, что тщеславие – это, по крайней мере, естественное состояние человека, искренне стремящегося завоевать симпатии общества. Если же мы себя переоцениваем, не желая вместе с тем добиваться расположения других людей, то нас подстерегает альтернатива гораздо более мрачная – гордыня, обрекающая человека на полное одиночество. Очень многих хвалят за сдержанность и так называемую застенчивость, тогда как в действительности эти люди просто слишком горды и не рискуют ставить себя в глупое положение. Тщеславный человек будет валять дурака, лишь бы обратить на себя внимание и вызвать аплодисменты; гордый требует к себе внимания, не желая при этом валять дурака, а очень гордый настолько высоко себя ставит, что и в аплодисментах не нуждается. Некоторые философы считают абсолютную самодостаточность конечной целью бытия, но они не учитывают, что в таком случае устрица имеет безусловное преимущество перед человеком. Но будь мы чуть умнее, мы бы со всей очевидностью заметили, что бываем истинно счастливы лишь тогда, когда сознаем, что не являемся единственными в своем роде, когда встречаем человека, во многом на нас похожего. Открытие нового континента не идет ни в какое сравнение с открытием, которое мы делаем, встречая себе подобного – друга или возлюбленную. Отныне мы больше не испытываем сомнительного удовольствия человека, которого не понимают, человека исключительного, несравненного, абсолютно самодостаточного, человека, который отгородился от мира, наглухо закрыв разукрашенные двери и окна своего рассудка. Перед этим головокружительным счастьем – счастьем быть понятым, рушатся все отделяющие нас от мира преграды и в душу проникают ослепительные солнечные лучи. Вот тогда-то и начинается бесконечный разговор по душам, и, говоря о пустяках, мы на самом деле рассказываем всё о себе.

Единорог

Мы проигрываем, потому что ставим на Льва, а не на Единорога[581]. Мы забываем, что Лев – существо бренное, когти его притупились, клыки пообломались, зрение с возрастом ослабло, он потерял скорость и прыгучесть, захирел, стал жалок и немощен по сравнению с орлами, парящими в небе, и медведями, которые с ревом вылезают из своих громадных зимних нор. Мы слишком долго держали его в неволе. Он обленился, засиделся за решеткой. Если он и рычит, так только потому, что проголодался, своим ревом он больше не вселяет ужас в своих и наших врагов. К нему спокойно подбегают самые жалкие зверьки, дергают его за хвост, издевательски визжат, возятся и скачут под тоскливым взглядом его пожухлых желтых глаз. Теперь, когда он так сдал, укрощение львов воспринимается как избитый трюк и больше не пользуется популярностью. Все это мы знаем, но продолжаем по привычке ставить на него деньги – и постоянно проигрываем.

Даже теперь мы не рискуем ставить на Единорога – этого диковинного существа, который в одно прекрасное утро проник на наш герб по недосмотру членов геральдической палаты. Какой-то недоумок, впоследствии уволенный без пенсии, распахнул калитку, которая не значилась ни на одном плане палаты, и выпустил это сказочное чудовище. Мы терпим его, ведь он, что ни говори, погожим летним днем выглядит довольно мило, да и дамы (благослови их Бог!) всегда питали к нему слабость, – но ставить на него большие деньги, нажитые в Сити, даже когда коэффициент ставок явно в его пользу, мы конечно же не решаемся. Времена нынче трудные, нужно быть осмотрительным, а потому самые крупные суммы по-прежнему тратятся на бедного старого Льва. Все солидные, осторожные люди говорят в один голос: если уж ставить, так только на Льва. В результате все та же пустота, все тот же мрак, в котором время от времени призрачным светом вспыхивают какие-то кошмарные лица. И мрак этот сгущается с каждым днем.

Мы предпочитаем не вспоминать, что Единорог, как существо потустороннее, не подвержен разрушительному ходу времени. В отличие от Льва, он так же молод, как и прежде; так же быстр и силен, у него такой же зоркий глаз, такой же мощный и разящий рог, что и много веков назад. Он был и остался волшебным существом. Заколдованное царство, которое он олицетворяет, быть может, большинством из нас забыто, но оно есть, оно ждет, только чтобы мы его вновь для себя открыли. Конечно, если мы утратили веру в Единорога, если в душе боимся его, если нарочно притворяемся, что его нет с нами, – тогда он не сможет помочь нам, ибо останется неподвижным и бессильным до тех пор, пока мы не произнесем волшебное слово, которое освободит его от чар. Очень может быть, мы так никогда и не выговорим это слово, заявим даже, что не помним его, ведь нам теперь кажется, что магия волшебных слов больше не действует. Многие из нас, островитян, верят теперь в совсем другое, мрачное колдовство, не имеющее ничего общего с Единорогом и всем тем, что он собой символизирует, и чем больше мы покоряемся этому колдовству, тем сильнее оно на нас действует.

Околдованные этими дьявольскими чарами, задуманными, возможно, чтобы превратить нас в социальное ничтожество, мы падаем ниц перед огромным цементным алтарем всего прозаичного, нетворческого, неинициативного, неизобретательного. Мы поклоняемся унылому конформизму. Нас устраивает только все самое скучное, мы доверяемся только одним занудам. Творческих личностей, людей с фантазией, по нашим понятиям, следует старательно избегать, и недалек тот день, когда эти люди вынуждены будут выбирать между ссылкой и тюрьмой. Оригинальность, интуиция, энтузиазм мешают нашему продвижению в обществе. Солидный человек – наш идеал! – никогда не станет на пути торжествующих тупиц. Никакого риска, никаких глупостей! Под руководством благоразумных, надежных людей, идущих по проторенной тропе, мы на ощупь двигаемся от одного несчастья к другому. Добропорядочность, здравый смысл гасят любые проблески надежды. Загипнотизированные сгущающимся мраком, мы слышим, как в ратушах, банкетных залах, на радио и телевидении раздаются авторитетные голоса: «Господин председатель, друзья, коллеги-лунатики, надеюсь, что сегодня вечером я буду столь же скучен, невыразителен и напрочь лишен творческого порыва, как и в последний раз, когда я имел честь выступать перед вами…» И, погрузившись в этот кошмарный сон, мы забываем, что у нас еще есть Единорог.

И тут мы подходим к нашему главному, самому парадоксальному заблуждению. Мы, островитяне, хотим поразить мир. Мы могли бы тратить время, силы, деньги, чтобы оказаться в том положении, когда безразлично, потрясен мир или нет (в этом случае мы и в самом деле произвели бы неизгладимое, сногсшибательное впечатление). Мы же избрали другой путь и делаем все от нас зависящее, чтобы любой ценой поразить мир. По нашему разумению, все люди планеты должны во весь голос кричать: «Да здравствуют островитяне!» Но мы что-то не слышим этих восторженных криков. Об этом сетуют в своих выступлениях члены парламента, сокрушаются авторы газетных передовиц. Но мир почему-то не желает серьезно к нам относиться, он лишь пожимает плечами, презрительно хмыкает, посмеивается, громогласно хохочет. Самые солидные, в высшей степени респектабельные джентльмены демонстрируют миру нашего знаменитого старого Льва – но все напрасно. «Пожалуйста, взгляните, – упрашивают они публику, – это наш Лев. Понимаете, Британский Лев. Тот самый, о котором вам рассказывали в школе. Он, и никто другой. Если хотите, можете похлопать его по спине, только будьте осторожны. Пожалуйста, перестаньте бросать в него апельсиновые корки. Нет-нет, только не уходите! Смотрите, он разевает пасть. Сейчас зарычит. Зевает? Ну и что, постойте, не торопитесь уходить, друзья. Ровно через минуту член парламента от Подбери-Пенс, уже успевший с самой лучшей стороны зарекомендовать себя, положит голову Льву в пасть. Скажите хоть слово, и директор автомобильной компании “Чудо жести” – он вот-вот появится – проедется верхом на Льве. Что, не хотите? Ну знаете, вам не угодишь!» Но все уговоры бесполезны. Номер со Львом не удался.

Но неужели нами, островитянами, никто больше не интересуется? Неужели мы не заслуживаем хотя бы одобрительного шепота, уважительного взгляда? В этом-то и заключается парадокс сложившейся ситуации. Последние одиннадцать лет я довольно много путешествовал, и повсюду, от Копенгагена до Куэрнаваки, от Тбилиси до Токио, происходило примерно одно и то же. Уже поздно вечером, после нескольких рюмок виски, водки, шнапса, саке, текилы или любого другого напитка, который пьют в тех краях, местные жители говорили, что мне посчастливилось жить в стране с благороднейшим из существ, к которому они питают глубочайшее уважение и необычайное восхищение. «Вы имеете в виду Льва?» – радовался, хотя и удивлялся, я. Мой вопрос неизменно вызывал бурю возмущения: «Кому нужен ваш Лев?!» «Кончайте с этим Львом!» Нет, нет, мой остров, оказывается, известен вовсе не Львом, а несравненным Единорогом. «Вот это зверь так зверь, дружище!» «Мы приветствуем в вашем лице Британского Единорога, товарищ!» «Вы должны им гордиться, уважаемый коллега!» И после еще двух рюмок того напитка, какому в тот вечер мы отдавали должное, они признавались, что в их странах теперь не найти существа, которое было бы таким старым и вместе с тем вечно молодым, таким непреходящим, таким неотразимым в своих чарах. А мы, островитяне, понимаем, как нам повезло?

Если только мне не очень хотелось спать, я как настоящий патриот делал вид, что мы преисполнены радости от сознания того, как нам повезло. Я давал понять своим собеседникам, что премьер-министр, министр финансов и все ответственные работники его аппарата, лорд – хранитель печати, лидер оппозиции, архиепископы, председатели крупнейших промышленных синдикатов, министерство угольной промышленности и другие министерства, да и вообще все сильные мира сего преклоняются, все как один, перед Единорогом. Я подробно описывал, как мы балуем это прелестное создание, сгибаемся под тяжестью налогов, лишь бы он был сыт и счастлив. Не мог же я в такое позднее время, в такой далекой стране открыть горькую и нелепую правду: мы так много времени и сил уделяем дряхлому, убогому Льву, кормим его, холим, лелеем, что Единорога почти не замечаем. Не мог же я признаться, что некоторые из моих влиятельных соотечественников хотя и подозревают о существовании Единорога, но боятся и ненавидят его, надеясь про себя, что вскоре он умчится навсегда. Не мог же я объяснить, что этим людям спокойнее жить там, где волшебный рог уже больше не отражается в лунном свете. И хотя у меня в ушах звучат самодовольные и испуганные голоса этих людей, я ничего не говорил о них иностранцам, которые восхищались мною – представителем сказочной земли Единорога.

Я уверен – и все, что я узнаю из газет или по радио, лишний раз убеждает меня в этом, – что Лев нам больше помочь не в состоянии и что спасти нас теперь может один только Единорог. Для нас опять, как бывало в разные времена и раньше, наступил час Единорога. Речь идет, естественно, о геральдическом знаке, о символе воображения, творчества, находчивости, оригинальности и самобытности нашего национального характера. Именно эти качества и их проявление в нашей жизни и культуре всегда вызывали искреннее и глубокое восхищение у всего мира. Мир до сих пор поражается Британией поэтов и художников, дерзновенных ученых и страстных преобразователей общества, мечтателей и безумцев. Если мы хотим произвести на мир впечатление, то лишь Британия Единорога способна на это. Если нашей стране, в чем я убежден, грозит упадок, спасти ее могут только качества Единорога. Если мы и впредь будем подавлять в себе воображение, творчество, изобретательность, пытливость, то мы погибли. А между тем среди наших государственных мужей едва ли найдется хотя бы один бескорыстный приверженец Единорога, превратившегося в прах. А что еще, собственно, мы можем предложить миру? Ведь Лев вызывает лишь неприязнь и презрение. Некогда грозный рык превратился в сипение, клыки сгнили. О том, чтобы силой подчинить себе далекие страны или хотя бы вызвать их расположение, теперь не может быть и речи. Так что же остается? Торговать? Но ведь и торговать нельзя тупо, по старинке. Даже коммерция должна теперь вестись в духе Единорога. Разве мы более предприимчивы и усердны, чем наши конкуренты? («Не смеши меня, приятель» – как сказал бы американец.) Какие преимущества теперь у наших заводов? Неужели мы научились лучше других удовлетворять спрос взыскательных клиентов? Неужели британские коммерсанты дальновиднее всех остальных? Короче говоря, что у нас есть такого, чего нет у наших конкурентов?

На этот последний и самый страшный вопрос я могу лишь ответить: у нас есть Единорог и все, что с ним связано. Да, это ненадежно; да, это рискованно. Разумеется, мы будем совершать ошибки, может быть, даже придется пересмотреть старые порядки и законы, но ведь это все-таки лучше, чем держать на голодном пайке миллионы людей, которые опять без дела слоняются по унылым улицам, стали жертвами рутины, робкого конформизма, утратили интуицию, смелость, задор. А потому – да здравствует Единорог! Дайте дорогу безумцам, всем тем, кто потерпел неудачу. Оказывайте поддержку ярким личностям, творцам и первопроходцам, даже мятежникам, чудакам и безумцам, всем тем, у кого еще осталось что-то за душой, у кого не все дома, у кого огонь в крови и поэзия в сердце! Теперь или никогда. Вопрос стоит именно так, ведь если мы не поставим против Льва на Единорога, если вновь не превратимся в ярких, творческих, изобретательных людей – мир, который ждал от нас большего, в скором времени отберет и то немногое, что мы еще имеем. Будущее лишь в том случае будет иметь для нас смысл, если мы вступим в него смело и победоносно – верхом на Единороге.

Факт или вымысел?

Кому-то же нравится вся та чепуха, которую теперь все чаще печатают в журналах и приложениях к ним. Я имею в виду рубрику «Давайте познакомимся».

Миссис Уютли тридцать четыре года, она десять лет замужем, у нее трое детей. Ее муж – специалист по ремонту тромбонов, работает в северо-западной части Лондона. Получив ссуду от строительного общества, они приобрели шестикомнатную квартиру в доме на две семьи в новом районе Бетджемен-Вистас. У них есть машина («Мини-мини»), телевизор с экраном девятнадцать дюймов по диагонали, стиральная машина, электромиксер и современный низкий сервировочный столик, за которым семья ужинает, сидя у телевизора. Миссис Уютли не курит, но иногда позволяет себе бокал джина с апельсиновым соком. Мистер Уютли курит, причем последнее время предпочитает сигаретам парочку манильских сигар, но ничего крепче имбирного эля в рот не берет. По субботам, если выдался хороший день, супруги по утрам отправляются в магазин и берут с собой детей, так как до супермаркета недалеко – каких-нибудь полмили. Если же идет дождь, то миссис Уютли вместе со своим старшим сыном едет за покупками на машине, а ее муж остается дома и играет с двумя младшими детьми. По вечерам они большей частью сидят дома…

И так далее и тому подобное. Причем не обходится, как вы можете догадаться, без фотографий. Если наше общество в его современном варианте еще существует, то отчасти потому, что оно, по крайней мере, обеспечивает постоянной работой фотографов. Фотографы у нас заняты делом и – надо надеяться – счастливы.

По моим представлениям, – а некоторые рецензенты представляют меня пережившим свой век эдвардианским джентльменом, с которым у меня, к слову сказать, нет решительно ничего общего, – так вот, по моим представлениям, все эти Уютли, целиком замкнувшиеся в своем бытовом мирке, вызывают невероятную скуку и раздражение. Скуку – если в этот момент хочется спать, раздражение – если, наоборот, я полон энергии и окружающий мир вызывает у меня самый живой интерес. Герои, которых, прежде чем подсунуть читателю, обваливают в муке, пекут в духовке и поливают соусом, мне лично не нужны. Я отнюдь не считаю себя человеком не от мира сего, сверхчувствительным и замкнутым, но такой утилитарный подход к людям вызывает у меня предубеждение и даже отвращение. Я не занимаюсь проблемой «социологии потребителя», упаси меня Бог! От престижного мира социологов я стараюсь держаться подальше. Точные, впечатляющие математические выкладки о привычках и доходах населения все равно ничего не скажут о живых людях, моих братьях и сестрах. Их реальная жизнь, их мысли, радости и печали все равно останутся за пределами социологических исследований. Нас уверяют, что два человека похожи, раз они по субботам ходят в пивной бар, однако один из них, возможно, только что влюбился, а другой замышляет убийство.

По какой-то чудовищной иронии, хотя журналисты и перекармливают нас голыми фактами, наши романы тем не менее не пользуются спросом. За последние двести лет нашей художественной литературой еще никогда не пренебрегали так, как теперь. Правда, романы и рассказы и сейчас выпускаются сотнями. Ими забиты если не книжные магазины, то, по крайней мере, бесплатные библиотеки. Однако относятся к ним большей частью как к книжному корму. Они почти полностью утратили былое влияние на общественное мнение. Даже издатели редко теперь всерьез воспринимают художественную литературу, романы раздаются целыми связками первому попавшемуся рецензенту, если только тот возьмется написать о каждом из них, уложившись в две страницы. Молодые прозаики мне вряд ли поверят, но я хорошо помню, что рецензиям на мои ранние длинные романы отводились в свое время целые газетные полосы. В те дни каждая новая книга писателя с именем становилась для серьезных издателей событием. Более того, интеллигентные люди имели обыкновение подолгу обсуждать только что вышедшие романы. В пору моей молодости мы могли часами, далеко за полночь спорить о них.

Теперь же в литературных разделах нынешних газет и журналов, в книжных магазинах, в библиотечных каталогах, в умах читающей публики место романов заняли записанные под диктовку мемуары, биографии, книги по истории, уснащенные пикантными подробностями, и сомнительные социологические опусы. Все это в наши дни считается серьезной литературой. Что же касается беллетристики, то она осталась уделом разве что легкомысленных дам, которые любят скоротать вечер за романом и коробкой шоколадных конфет. Всякий раз, когда передают интервью с каким-нибудь политиком либо общественным деятелем, приходится слышать примерно следующее: «Много ли я читаю? Стараюсь по мере возможности. Люблю мемуары, биографии, книги по истории… Нет, романов не читаю – понимаете, времени не хватает!» Еще он любит изобразить себя «серьезным» человеком, который читает исключительно из любознательности и не станет попусту тратить время на чистый вымысел. Нет, вся эта художественная дребедень не для него! Поэтому он платит деньги – и немалые, – чтобы прочесть, что сказал Черчилль в 1903 году и подумал мистер Гарольд Макмиллан[582] в 1936-м. Я вовсе не хочу сказать, что он обязан читать что-то другое. Мне претит, когда такие, как он, считают себя серьезными читателями. Если же, будучи политиком, он к тому же хвастается, что в жизни не раскроет нового романа, значит, он попросту надутый болван.

А между тем те самые романы, которые он не желает читать и к которым относится с явным пренебрежением, могли бы сблизить его с соотечественниками шестидесятых годов нашего века. Кто, как не романист, научил бы его жить их жизнью, проникаться их мыслями и чувствами? Такое не дано больше никому, даже – как ни грустно сознавать это – драматургу. Что-то в этом отношении могут сделать кино, радио, телевидение, но возможности романа гораздо шире. Что же касается документальной журналистики («Миссис Уютли тридцать четыре года…»), то она не способна проникнуть в жизнь человека; документальная журналистика существует лишь в мире «социологии потребителя», где нет живых людей, оригинальных мыслей и сокровенных чувств. Мир этот во многом сродни безумному миру рекламы, в котором целые семьи пребывают в экстазе от горячих завтраков, новой зубной пасты или же плитки шоколада. Будь я редактором американского журнала (представляю, как разыгралось ваше воображение!), я бы посоветовал своему лондонскому корреспонденту не изучать опросы общественного мнения, не копаться в фактических материалах, а прочесть двадцать-тридцать последних романов, из которых он лучше всего узнает, чем живет современная Англия.

В данном случае я вовсе не выступаю в роли литературного критика. Речь идет не о литературе. Поэтому политику бессмысленно возражать мне, что, мол, будь у нас великие писатели, он бы читал их. (Возможно, читал бы, а возможно, и нет.) Наше время вообще неблагоприятно для хороших писателей, хотя они у нас и есть. Наша эпоха, по-видимому, просто не может обеспечить великого писателя тем жизненным материалом, какой ему необходим. Разрушительные войны, революции, бесконечные перевороты большой литературе противопоказаны. А текущий в нашем обществе скрытый, но непрекращающийся процесс дегуманизации отрицательно сказывается не только на творчестве великих писателей, но и на художественной литературе в целом. Показательно, что произведения, которые в последнее время пользуются наибольшим спросом, уводят нас в мир ужасов, где гуманность почти отсутствует и человеку по сравнению с техникой отводится второстепенная роль.

Если бы церковники перестали наконец спорить, насколько далеко имеют право зайти юный Тед и крошка Кэт поздним субботним вечером, они могли бы более обстоятельно и серьезно заняться проблемой дегуманизации и отстаивать самобытность и достоинство Человека. (Взять, к примеру, почтовых работников, которые уже готовы упразднить наши адреса, а со временем, может быть, убедят нас отказаться и от имен. Или же обезумевших технократов, которые ратуют за искусственное спаривание посредством компьютеров, хотя компьютерам о необыкновенных, сказочных отношениях между мужчиной и женщиной известно ничуть не больше, чем швейным машинам и пылесосам.) Этот процесс дегуманизации, пусть и более опосредованно, проявляется и в пренебрежении к роману, который сближает нас с людьми, добивается того, чтобы мы жили с ними одной жизнью. Проявляется этот процесс и в излишне документальном подходе к человеку: «Миссис Уютли тридцать четыре года…»

Хочу сразу же оговориться: я совсем не против фактов. Наоборот, они мне даже нравятся, за свою жизнь я провел немало счастливых часов, копаясь в статистических таблицах, выверенных, словно планировка новых городов. Более того, всякий добросовестный писатель должен, мне кажется, иногда изучать цифры и факты. Однако истинным творцам никогда не придет в голову искать в цифрах истину о людях. Именно этой истины и не хватает в рассказе о мистере и миссис Уютли, их троих детях и шестикомнатной квартире. Из этого рассказа мы никогда не узнаем, что же они на самом деле собой представляют, ведь мы не воспринимаем их живыми людьми, нашими братьями и сестрами. Сосредоточиваясь преимущественно на фактической стороне их жизни, мы тем самым держим их как бы на расстоянии, чему только рады наши влиятельные, не склонные к сопереживанию современники, которые предпочитают видеть в них лишенных человеческих черт потребителей, избирателей, представителей различных общественных групп. Я уже говорил, что во всем этом есть какая-то чудовищная ирония, и это действительно так – ведь факты превращаются в вымысел, причем вымысел весьма низкопробный. И наоборот, истинный вымысел, которым мы теперь совершенно перестали интересоваться, приближает нас вплотную к реальным фактам. Те же, кто утверждает, что им нужны факты, поскольку они находятся у власти, отказываются слушать как раз тех людей, которые действительно знают, что за фактами скрывается. Так вот, мода писать о все большем числе людей, но писать о них как бы со стороны, мода обстоятельно рассказывать о миссис Уютли, ее привычках и имуществе, но при этом и словом не обмолвиться о том, что же она за человек, является сама по себе частью процесса дегуманизации, характерного для нашего тревожного времени.

Еще несколько слов, которые предназначаются не столько читателям, сколько рецензентам. Если они и на этот раз сочтут все вышесказанное ностальгическим брюзжанием пережившего свой век эдвардианского джентльмена, то я готов перед ними извиниться. Однако, с моей точки зрения (даже если с годами зрение стало мне изменять), тема, о которой шла речь, представляет первостепенную важность.

Олдос Хаксли

(1894–1963)

О. Хаксли представлен очерком «Почему не остаться дома» из сборника «В дороге» (1925), эссе «Реклама» (1927) из сборника избранной эссеистики писателя «Эссе старые и новые» (1968), а также письмами разных лет (1908–1936), писавшимися до его переезда в США в апреле 1937 г.

Почему не остаться дома?

Одни путешествуют по делу, другие – чтобы поправить здоровье. Но набиваются в «Гранд-отели», набивая карманы их владельцев, вовсе не те, кому не хватает здоровья и хватает дел; гостиницы переполнены путешествующими из удовольствия. То, что Эпикур, который отправился странствовать всего один раз, когда был изгнан из Афин, искал в своем собственном саду, наши туристы ищут за границей. И что же, находят они свое счастье? Для тех, кто отправился на отдых за рубеж, сей риторический вопрос с напрашивающимся отрицательным ответом представляется не таким уж праздным. Ведь туристы, как правило, люди очень невеселые. Даже на похоронах мне приходилось видеть лица более просветленные, чем на площади Святого Марка. Лишь ненадолго собравшись вместе и притворившись, что они дома, туристы начинают выглядеть по-настоящему счастливыми. Зачем же, спрашивается, было ехать за границу?

Все дело в том, что лишь очень немногие путешественники любят путешествовать. И если на путешествия они тратят силы, время и деньги, то вовсе не из любопытства, не потому что хотят развлечься, переменить обстановку, увидеть новые и красивые места, а исключительно из снобизма. Люди путешествуют по той же причине, по какой собирают произведения искусства – чтобы не ударить в грязь лицом, не отстать от моды. Побывать в отдаленных уголках земного шара – акт социально грамотный, ведь в этом случае вы берете верх над теми, кто никогда туда не попадет. Кроме того, если вы путешественник, по возвращении у вас всегда есть, о чем поговорить. Тем для разговора не так уж много, и пренебрегать темой столь животрепещущей было бы неразумно.

Для оправдания подобного снобизма возникли некоторые мифы. Места, куда принято ездить, окружены таким романтическим ореолом, что тем, кто в этих местах никогда не бывал, они представляются чем-то вроде Вавилона или Багдада. И туристы очень заинтересованы в распространении подобных мифов. Ведь если Париж и Монте-Карло в самом деле так великолепны, какими они представляются жителям Брэдфорда или Милуоки, Томска или Бергена, то и побывавшие в этих местах – люди более значительные, чем знающие о них лишь понаслышке. По этой-то причине (а еще потому, что это выгодно владельцам отелей и судоходных компаний) подобные мифы не умрут никогда.

Нет ничего более нелепого и трогательного, чем вид неопытного, взращенного на этих мифах туриста, который из кожи вон лезет, чтобы унылую реальность превратить в сказку. Ведь ради этой сказки, а отчасти и из снобизма, в котором турист не всегда отдает себе отчет, он, собственно, и пустился в путь. Согласиться, что «сказка» разочаровала, значило бы признаться в собственной глупости и недальновидности. Из сотен тысяч англосаксов, посещающих парижские ночные клубы и дансинги, наверняка найдется немало и таких, кто искренне любит подобные развлечения. Но ведь есть очень многие, кто ими не интересуется. Этим туристам ночные клубы скучны, а нередко и отвратительны, однако в этом они не признаются даже самим себе – они же свыклись с мыслью, что «Париж – это сказка» и что «раз не был в Париже, значит не жил». А потому, приехав в Париж, они изо всех сил стараются выглядеть веселыми и жизнерадостными. Ночь за ночью дансинги и бордели осаждают серьезные молодые соотечественники Эмерсона и Мэтью Арнолда, искренне стремясь разглядеть «жизнь» сквозь сгущающуюся пелену путеводителей Хейдсика и Рёдерера.

Еще более решительно настроены их спутницы – у них (за исключением разве что самых подготовленных) нет, как правило, под рукой «Рёдерера», который помог бы им в поисках «сказочного» Парижа. Как-то раз, ранним осенним утром, часов в пять, моему взору предстало печальное зрелище. За угловым столиком одной boite[583] на Монмартре в полном одиночестве сидели три юных американки, которые преисполнились решимости прожигать жизнь. Перед ними на столике стояли дежурные бутылки шампанского, они же – быть может, из чувства противоречия – маленькими глотками пили лимонад. Уныло играл джаз-банд, уставший барабанщик, уронив голову, дремал над своими барабанами, саксофонист зевал в саксофон. Посетители – парами или небольшими группами – тянулись к выходу, три же юных леди, превозмогая усталость и скуку, что недвусмысленно отпечатались на их прелестных и бесхитростных личиках, продолжали упрямо, с вызовом сидеть на своих местах. Когда с рассветом покинул кафе и я, они еще оставались. Чего они только не порасскажут, когда вернутся домой, подумалось мне. И как им позавидуют друзья, никогда в Париже не бывавшие. «Париж сказочно хорош…»

Парижанам же эта «сказка» приносит несколько миллиардов чистой прибыли. И они стараются – бизнес есть бизнес. Но, будь распорядителем дансинга на Монмартре я, своим официантам я бы порекомендовал вести себя так, чтобы их оптимизм выглядел чуть более убедительно. «Друзья, – сказал бы я им, – у вас должен быть такой вид, как будто вы верите в сказку, которая нас с вами кормит. Улыбайтесь, будьте веселы, если на ваших лицах и впредь будет смесь усталости и презрения к нашим клиентам, а также циничное желание нажиться на них любой ценой, мы с вами много не заработаем, ведь наступит день, когда клиенты протрезвеют и заметят, как с ними обращаются. Что будем тогда делать?»

Но Париж и Монте-Карло не единственные места паломничества. Есть ведь еще Рим и Флоренция. Помимо магазинов и казино имеются еще картинные галереи, церкви и древние развалины. И снобизм, предписывающий любовь к искусству, настоятельно требующий побывать в местах, где можно лицезреть Искусство с большой буквы, почти так же деспотичен, как и снобизм, понуждающий посетить места, где «кипит жизнь».

Все мы в большей или меньшей степени интересуемся жизнью – даже если это жизнь с душком, как на Монмартре. Но интерес к искусству – во всяком случае, к тому искусству, которое хранится в галереях и церквях, – далеко не универсален. Вот почему у бедных туристов, что из снобистских соображений устремляются в Рим и во Флоренцию, вид еще более нелепый, чем у тех, кто по той же самой причине отправляется в Париж и Монте-Карло. На лицах туристов, «осматривающих» церковь, застывает выражение почтительного интереса, а между тем как же часто в их глазах видна апатия, с каким вялым безразличием озираются они вокруг! И вызвана эта апатия необходимостью симулировать неподдельный интерес, более того – фальшивый восторг от всего того, что разрекламировано в «Бедекере»[584]. Но вот наступает минута, когда плоть и кровь не в силах более выдерживать это напряжение, когда мещанство наотрез отказывается отдавать дань восхищения вкусу, – и озлобленный турист во всеуслышание заявляет, что ноги его больше ни в одной церкви не будет, после чего остаток отпуска проводит в холле отеля за чтением европейского выпуска «Дейли мейл».

Однажды в Венеции я стал свидетелем одного из таких бунтов. Компания моторных лодок разрекламировала ежедневные экскурсии на остров Торчелло. Мы заказали места и отплыли в назначенное время вместе с еще семью-восемью туристами. Вскоре из-за лагуны вырос в гордом своем одиночестве Торчелло. Наша моторка подплыла к старенькой, рассохшейся пристани. За полем, в четверти мили от берега, возвышалась церковь с красивейшей в Италии мозаикой. Мы вышли на берег – все, кроме одной энергичной американской четы, которая, узнав, что место назначения – очередная церковь, решила остаться в лодке. Я был восхищен их твердостью и честностью. И в то же время меня не покидала грустная мысль: ведь эти люди так далеко ехали и столько заплатили за сомнительное удовольствие сидеть в моторной лодке у сгнившей пристани. К тому же их итальянское испытание еще только начиналось. После Венеции, первой на их пути, им предстояло побывать в бессчетных церквях и картинных галереях Падуи, Феррары, Равенны, Болоньи, Флоренции, Сьены, Перуджи, Ассизи и Рима. До благословенного Неаполя, где они смогут, наконец, подняться на пароход и пуститься через Атлантику домой, было еще так далеко. Бедные рабы, подумал я, как же взыскателен и непреклонен ваш хозяин!

Таких людей мы называем путешественниками лишь потому, что они путешествуют, а не сидят дома. Однако это не настоящие, не прирожденные путешественники, ведь путешествуют они ради приличия, а вовсе не ради путешествия. Вскормленные сказками и фантастическими надеждами, они пускаются в далекий путь, чтобы вернуться домой – независимо от того, готовы они это признать или нет, – разочарованными. Не отличаясь особым интересом к реальной жизни, они мечтают о жизни мифической, а потому факты, какими бы любопытными, прекрасными и разнообразными они ни были, оставляют их равнодушными. Их единственной отдушиной перед лицом гнетущих впечатлений можно считать сознание выполненного долга вкупе с обществом соотечественников, которым они изредка раскрывают душу, дабы обрести крохотный домашний оазис в бескрайней чужеродной пустыне.

Истинного же путешественника слишком интересует реальная жизнь, чтобы придавать значение сказкам. Он ненасытно любопытен, его неудержимо притягивает все, что неизвестно, он получает удовольствие от любого проявления красоты. Разумеется, наивно было бы считать, что ему никогда не бывает скучно. Невозможно же путешествовать, хотя бы изредка не испытывая скуку. У туриста большая часть дня ничем, как правило, не заполнена. Начать с того, что много времени уходит на переезд с места на место. Когда же запланированных на день достопримечательностей больше не остается, «достопримечатель» внезапно обнаруживает, что, во-первых, он смертельно устал, а во-вторых, ему нечего больше терять. Дома, в каждодневной, привычной суете, не устаешь никогда. Ennui[585] преследует нас в основном в отпуске. (Не хроническая ли это болезнь всех досужих?) Именно по этой причине истинный путешественник испытывает со скуки скорее радость, чем огорчение, ведь скука – это символ его свободы, ничем не заполненного времени. Когда его охватывает скука, он воспринимает ее не только философски, но почти с удовольствием.

Для прирожденного путешественника всякое путешествие порочно. Как и всякий порок, оно его себе подчиняет, отнимает у своей жертвы время, деньги, энергию и удобства. Путешествие требует; прирожденный путешественник дает – охотно, даже с радостью. Почти всякий порок (добавим в скобках) требует самопожертвования, и немалого. Было бы непростительной ошибкой полагать, что неправедная жизнь – это жизнь нескончаемых удовольствий. Жизнь эта почти такая же мученическая (если вести ее последовательно), как жизнь Христианина из «Пути паломника»[586]. Основная разница между Христианином и грешником только в том, что первый что-то получает здесь и сейчас в виде определенного духовного напутствия, не говоря уже о том, что он может получить в довольно, впрочем, иллюзорном загробном мире, – тогда как второй не получит ничего, кроме подагры или кровоизлияния в мозг.

Путешествие, отдадим ему должное, не всегда угрожает этими двумя болезнями; болезни вообще не грозят путешественнику, если только тот не заберется в тропики. Во всяком случае, болезни тела, ибо путешествие – это грех не тела (которое оно умерщвляет), но духа. Путешественник, который путешествует ради путешествия, сродни читателю, читающему все подряд, человеку, потакающему своим интеллектуальным прихотям.

Как и все порочные люди, читатель и путешественник обладают целым арсеналом оправданий своего досуга. Чтение и путешествие, утверждают они, расширяют кругозор, стимулируют воображение, воспитывают. И так далее. Аргументы, что и говорить, убедительные, тем не менее они мало кому внушают доверие. Ибо, хотя наверняка и найдутся люди, для которых беспорядочное чтение и бесцельное путешествие имеют немалое воспитательное значение, истинные, прирожденные читатели и путешественники читают и путешествуют вовсе не по этой причине. Мы читаем и путешествуем не для того, чтобы расширить свой кругозор, а для того, чтобы забыть, что он существует. Читать и путешествовать мы любим потому, что чтение и путешествие – самый приятный из всех существующих заменителей мысли. Заменитель изощренный и утонченный, а потому доступный далеко не каждому. Прирожденный читатель или путешественник – один из тех привередливых существ, которых не устраивают такие развлечения, как игра на скачках, маджонг, виски, гольф или фокстрот.

Существует некоторое – очень незначительное – число людей, которые путешествуют, да и читают тоже, с определенной целью, по определенной системе. Категория эта морально безупречна. В нее большей частью входят люди, которые добились чего-то в жизни. Большей частью – но далеко не всегда. Ведь можно, увы, преследовать высокую цель и быть прекрасным человеком, но не иметь таланта. Читающие и путешествующие по собственной прихоти знают, как обратить этот недостаток в достоинство. Доктор Джонсон, к примеру, грешил тем, что читал без всякой системы: раскроет любую книгу, которая попадется ему на глаза, и ни одной до конца не дочитает. А ведь это не помешало ему добиться многого. Есть ведь и такие легкомысленные путешественники вроде Бекфорда, которые объездили весь мир, утоляя свое беспричинное любопытство, – и тоже совсем не впустую. Добродетель, спору нет, – награда самой себе, но не кисловат ли еще виноград, который талант так умело срывает?

Я тоже путешествую неправильно. Справиться с искушением пуститься в странствие «куда глаза глядят» для меня столь же трудно, как противиться удовольствию читать беспорядочно, жадно и без всякого толка. Правда, время от времени я предпринимаю отчаянную попытку исправиться: составляю список полезных, серьезных книг, пытаюсь упорядочить свои беспорядочные путешествия, выстроить их сообразно с историей искусств и цивилизации. Увы, без особого успеха. Проходит некоторое время, и приевшиеся дурные привычки берут свое. Прискорбная слабость! Остается только утешать себя надеждой, что со временем обратить недостатки в достоинства удастся и мне.

Реклама

Меня всегда занимали тонкости литературной игры. Увлечение оболочкой, внешней стороной дела, литературной буквой, а не духом – знак, поверьте, исконного духовного бессилия. Джигадибз, персонаж литературный, свое дело знает, и знает неплохо, однако, когда вместо фокусов наступает время показывать чудеса, он ничем не превосходит мистера Сладжа[587]. Между тем фокусы одинаково интересно и смотреть и показывать; интерес к технике искусства очевиден и дальнейших доказательств не требует. Я увлекался многими литературными формами, получал удовольствие от их совершенства, изучал средства, с помощью которых великие писатели прошлого решали возникавшие технические проблемы. Случалось, я пытался даже решать эти проблемы сам – восхитительное и здоровое упражнение для ума. И вот теперь я обнаружил самую удивительную, самую трудоемкую литературную форму. Овладеть ею сложнее всего, возможностей, самых невероятных, таится в ней бесконечно много. Это – реклама.

Тому, кто никогда в жизни не пытался написать рекламный текст, невдомек, сколь увлекателен и труден сей жанр литературы – скажем лучше, «прикладной литературы», дабы угодить всем тем, кто все еще верит в превосходство всего чистого, бескорыстного над приносящим сиюминутную пользу. Проблема, стоящая перед автором рекламных текстов, исключительно сложна и, ввиду своей трудоемкости, исключительно интересна. Гораздо легче написать десять пристойных сонетов, которые пришлись бы по вкусу не слишком взыскательному критику, чем одно приличное рекламное объявление, на которое бы клюнули несколько тысяч невзыскательных потребителей. Сложности, с которыми сталкивается автор сонета, – ничто по сравнению с тем, какие проблемы приходится решать сочинителю рекламного текста. Когда пишешь сонет, думать приходится только о себе самом, и если твои читатели находят его скучным или бездарным, тем хуже для них. Когда же пишешь рекламный текст, думать нужно не о себе, а о других. Авторы рекламных текстов не могут себе позволить писать многословно, невнятно или запутанно. Их тексты должны быть понятны всем. Хороший рекламный текст тем схож с драмой и ораторским искусством, что, как и они, должен быть понятен и производить впечатление. И при этом отличаться сжатостью и емкостью эпиграммы.

Оратору и драматургу, «будь вечны их жизни»[588], торопиться некуда, время работает на них. Они могут обходить тему стороной, могут повторяться; с высоты своего красноречия – изящно и незаметно соскользнуть вниз, ибо прекрасно знают: вялость и банальность лишь оттенят высокую страсть. У сочинителя же рекламных объявлений на счету каждое слово, за каждый лишний дюйм текста ему приходиться платить, и платить немало. Перед своей аудиторией он должен исполнять мелодию простую и доступную. Уговорить покупателя расстаться с деньгами он должен текстом, не превышающим стихотворение Геррика[589]. Что может быть сложнее? Рассуждать о mot juste[590] и об отточенности стиля может лишь тот, кто хотя бы раз написал рекламное объявление с целью уговорить публику приобрести то, чего она приобретать вовсе не собирается. И при этом ваша boniment[591] не должна превышать каких-нибудь жалких ста пятидесяти – двухсот слов. С каким тщанием приходится вам взвешивать каждый слог! Каких бесконечных трудов стоит отделать каждую фразу, чтобы она проникла в мозг читателя, а оттуда – прямиком к нему в карман, для извлечения из него надежно припрятанной банкноты! Стиль и идеи рекламного объявления должны быть просты и доступны и в то же время – не отпугивать вульгарностью. Необходимы изящество и строжайшая экономия слов. В то же время всякая литературность может оказаться для удачной рекламы роковой.

Не знаю, сочинил ли кто-то уже историю рекламы. Если такой книги еще не существует, ее, безусловно, написать стоит. История развития рекламы с ее детства в начале девятнадцатого века до славной зрелости в веке двадцатом – важнейшая глава в истории становления демократии. Рождалась реклама в муках и росла, ползая на животе, точно змей после грехопадения. Ее приниженность – это угодливое заискивание лавочника в олигархическом обществе. Тогдашние тошнотворные реверансы в сторону дворянства и духовенства, отличающие первые рекламные тексты, были возможны лишь в эпоху, когда аристократия и господствующая церковь успешно правили страной. Обычай апеллировать к этим силам сохранился даже после того, как они свою власть утратили. Сейчас, надо полагать, власти этой больше не существует. Возможно, сохранились еще некоторые старомодные школы для девочек, где учатся дочери аристократов и представителей духовенства, в чем я, однако, очень сомневаюсь. Авторы рекламных текстов до сих пор считают иногда нужным выставлять напоказ имена и гербы коронованных особ, однако теперь всякий, кто не входит в королевскую семью, рекламу, прямо скажем, не украсит.

Елейный стиль рекламных объявлений, в которых почтительные призывы к клиентам смешивались с неумеренным панегириком рекламируемых товаров, с самого начала сочетался с псевдонаучным стилем, идущим напрямую от болтовни ярмарочных шарлатанов. Любители Бальзака наверняка помнят объявление, составленное Фино и прославленным Годиссаром для «Huile Cephalique»[592] Сезара Бирото[593]. Этот вид рекламы еще не умер; мы и по сей день видим рекламные объявления, «основанные на принципах, установленных Академией наук» и известные «еще древним римлянам, древним грекам и народам Севера»; безвозвратно утерянные, они «найдены» теперь сочинителем рекламных текстов. Стиль и манера этих объявлений, принадлежащих раннему и среднему периоду века рекламы, по-прежнему несут на себе отпечаток некогда презренной коммерции. Написаны они с отвратительной, лицемерной вкрадчивостью, свойственной письмам торгашей. Они, эти тексты, чудовищно безграмотны, и когда их авторы из честолюбия стремятся воспарить над присущим им бухгалтерским стилем, они немедленно впадают в ходульное пустословие самоучек. Забавны и нескладные попытки повышать значимость первых рекламных объявлений. Как тут не вспомнить длинную – на страницу – рекламу фруктовой соли Эно, начиненную тяжеловесными изречениями из Эмерсона, Эпиктета, Зено Элеатика, Помпонацци, Слокенбергия[594] и прочих светочей человеческой мудрости. В этих диковинных текстах было немало красивых слов, сами же тексты грешили тем же недостатком, что и проповеди, – были скучноваты.

С ростом демократии расцвело и искусство рекламы. Короли индустрии и коммерции постепенно пришли к пониманию того, что к Свободным Народам Мира обращаться следует запросто, безо всяких околичностей. Они осознали, что преувеличение, гипербола не окупаются и что шарлатанство должно подкупать чистосердечием, а не наукообразием. Доверившись публике, они стали льстиво апеллировать к ее хваткому уму и здравому смыслу. С формальной же точки зрения искусство рекламы сразу же сделалось намного более сложным, чем когда-либо прежде, и теперь, как уже говорилось, реклама является одним из самых интересных и сложных жанров современной литературы. И потенциал ее еще далеко не исчерпан. Уже сегодня реклама – это самое интересное (а иногда единственно интересное) из всего, что печатается в большинстве американских газет и журналов. Что-то будет завтра?

Из писем

Леонарду Хаксли[595]

Дойчхаусштрассе, 28, Марбург[596]

16 июня 1912

Дорогой отец,

пишу и дрожу от арктического холода, такова особенность здешней погоды: было бы вполне тепло, если б не было так холодно; ты знаешь, о чем я: светит солнце, но дует ветер. А сегодня мы лишились даже солнца, ветер же заметно усилился. Жалею, что приобрел сезонный билет в купальню – о купании не может быть и речи. <…>

Читаем по-немецки баллады Шиллера и Харибдиса – в основном первого, у второго баллад маловато. Шиллер всегда многословен, что, впрочем, для изучения языка неплохо. Что до музыки, мы только что покончили с траурным маршем Бетховена, а перед этим – с одной из его сонат. В следующий раз возьмемся, наверно, за прелюдию Шопена, кажется, ту, что в фа мажор, но не уверен. Немцы называют эти прелюдии «Preludchen», они вообще любят уменьшительно-ласкательные суффиксы; бетховенские сонаты у них делятся на сонаты и сонатины.

Жители Марбурга уродуют город как только могут: недавно водрузили на одной из улиц мемориал, чудовищнее которого лично мне видеть не приходилось. Жертвой мемориала стал некто Розер – имя знакомое, но чем он прославился, не знаю (может, путаю его с Сальватором Розой[597]?). Сделан памятник из серого камня и очень похож на разрушенные замки из папье-маше в музеях нашей старой доброй Англии. Собираются также возвести военный мемориал, хотя никому из воевавших он не нужен, да и война давно кончилась. Споры вокруг мемориала идут не первый месяц. Местный зодчий – ему, говорят, особенно удаются скульптуры животных – предложил вылепить льва, такого же, как на гербе земли Гессен, однако лев марбуржцев не устраивает; они хотят пышущую яростью Германию рука об руку с залитой кровью Викторией – или что-нибудь столь же напыщенное и вульгарное. У немцев, как ни у кого, безумная страсть к мемориалам. По всей стране торчат башни Бисмарка, их больше двухсот, и это не считая памятников Бисмарку, перед которыми постоянно разводят огромные костры. Хотят вдобавок насыпать на Рейне гору, а на горе возвести сразу несколько памятников железному канцлеру.

Что будет осенью, покрыто мраком неизвестности; все зависит от того, что скажет Э. Кларк[598]. Одного глаза для работы, боюсь, маловато; правый пока не лучше, зато в левом прогресс налицо.

Всем привет.

Твой любящий сын Олдос

* * *

Леонарду Хаксли

Оксфорд, февраль 1914

Дорогой отец,

большое спасибо за карманные деньги. Ты прав, в наших с тобой эпистолярных отношениях наметилось некоторое бездействие. Дела идут лучше некуда, единственная ложка дегтя – современная литература: дьявольски глупый экзамен, истоптанный рыдающими от скуки студентами.

Во славу студенчества молится весь город. В церкви Святой Марии оксфордский епископ читает проповеди дважды за вечер. Слушают его, разумеется, лишь те, чьи души уже спасены, зубоскалы же предпочитают точить свои вставные зубы, сидя у камелька в тиши и покое.

На днях видел в Линемской школе совершенно неподражаемую постановку «Макбета». Получился издевательский фарс – боюсь, не совсем то, что задумал старина Шекс-все-на-пир. Поединки вышли на зависть. Ничего более реалистичного мне видеть не приходилось: в ход шли молотки и каминные щипцы, мечи крошились десятками, головы лицедеев трещали под меткими ударами, в зале стоял истошный крик. Каждый поддерживал своего фаворита, и даже когда судьба от Макбета окончательно отвернулась, каждое его появление на сцене сопровождалось громом аплодисментов и восторженными выкриками.

По городу курсируют неподражаемые автобусы – не то что эти допотопные трамваи. Автобусы на все вкусы: конкурирующие компании, частные и муниципальные, – веселей некуда. Будет, однако, обидно, если они снесут Башню Магдалины. А впрочем, не останавливаться же прогрессу ради сохранения сего хрупкого строения.

Всем привет.

Олдос

* * *

Льюису Гилгуду

Уэстборн-сквер, 27

Лето 1914

Рад, что ты умерщвляешь свою плоть на солнце Люцерна – но что такое ваша швейцарская жара по сравнению с тем, что творится у нас! «Страх и ужас, стыд и страх, берегись, отважный старый воин» и т. д. <…>

О чем еще писать? Слишком жарко, слишком поздно, слишком все надоело, Бог слишком плох, жизнь слишком хороша, все в жизни слишком сложно и идет куда-то не туда… А значит, философия невоздержанности – единственно правильная, ведь весь мир постоянно пребывает в состоянии неумеренности, избыточности. Следует действовать в гармонии с природой, переступать границы – вот только денег для этого не хватает, в этом все дело. Были б деньги, какое прекрасное будущее открылось бы перед нами… Мы бы много курили, еще больше пили, еще больше думали; мы бы сколько угодно дрались, сколько угодно шлялись, сколько угодно болтали языком.

Засим в постель[599].

* * *

Джелли Д’Арани[600]

Черуэлл, Оксфорд

Четверг (ранняя весна 1915)

<…> Сегодня у нас настоящая весна. Солнце, синее небо, поют птицы; сердце радуется после всех этих черных недель с дождем и грязью. Но как же тяжело от мысли, что большинство людей ждут от весны еще более кровопролитных боев, чем раньше. А впрочем, чем кровопролитнее сражения, тем быстрей кончится весь этот ужас.

Не думаю, что после этой войны будут продолжать писать мрачные книги, Ибсен, Голсуорси и прочие бездари окончательно выйдут из моды. Мы снова начнем сочинять веселые книги, как это произошло в девятнадцатом веке после наполеоновских войн, – чтобы справиться с ужасом реальной жизни. Мрачные, безысходные книги появляются после долгого мира, когда люди свыклись с благополучной жизнью, насытились ею. И тут кто-то вдруг замечает, что жизнь на самом деле штука довольно мрачная, и пишет об этом в своей книге. И тогда весь средний класс, который понятия не имеет, что жизнь не всегда сулит одну только радость, читает эту книгу и говорит, что автор – гений. А все глупые мужчины и женщины говорят, что другой литературы и быть не может – просто потому, что никогда не видели в жизни ничего зловещего, и мрачная книга для них – приятная неожиданность. Но война положит этому конец: люди на собственном опыте убедятся, что жизнь не раз поворачивается к ним своей теневой стороной, и тогда, чтобы увидеть светлую сторону, они обратятся к литературе, вселяющей оптимизм. Уверен, нас ждут большие перемены.

Какое же получилось длинное, глупое письмо, проповедь, да и только!

Прощай, дорогая Джелли,

всегда твой Олдос.

P. S. Как там танцы? Так бы хотелось посмотреть, как ты танцуешь. Уверен, делаешь ты это бесподобно!

* * *

Джулиану Хаксли[601]

Бэллиол-колледж, Оксфорд

Октябрь 1915

<…> Надеюсь, ты наслышан о смехотворных речах, что доносятся до нас из страны бошей. Больше всего мне пришлось по душе замечание Лассона, берлинского философа, сказавшего: «Мы и морально, и интеллектуально превосходим всех людей на земле. Мы несравненны». Какие высоты духа! Разлагающиеся Англия, Франция и Россия трепещут. А между тем достаточно послушать Стравинского и Римского-Корсакова, а потом – Штрауса и Регера[602], чтобы решить, какая страна разлагается, а какие полны жизни. Очень может быть, Штраус и его музыка – самый типичный пример современного германизма. Брутальное и сентиментальное идут в германизме рука об руку; сумбурная чувственность, шум и ожесточенность исключительно ради чувственности, шума и ожесточенности. <…> Немцы остались в девяностых, Уайльд – их любимый английский автор. Брутально-сентиментальные, в искусстве они близки по духу Ропсу и Луи Леграну[603]; с художественной точки зрения они – смесь макабра, зверства, гигантомании и лукавой непристойности. <…> В их творчестве преобладают вульгарность и слепая мощь. Не из-за этого ли поклонения зверской, грубой силе некоторые женщины выходят замуж за негров и профессиональных боксеров? Достаточно одного взгляда на картины мюнхенских живописцев: бычьи шеи, тупые, одутловатые лица, окостеневшие обнаженные тела болотного цвета. А чего стоит их новый лейпцигский мемориал? Громадный, разлапистый, с мощными приземистыми колоннами и колоссальным барельефом внутри – издали он похож на припавшую к земле жабу. Что-то вроде утратившего ценность древнеегипетского искусства, где упор делается исключительно на непреклонность и величие. Сравните такое искусство со славянской музыкой и живописью: они искрятся жизнью и силой, и не грубой, автоматической силой бошей, а силой изящной и витальной. <…>

Не станем, однако, отрицать: и в нас есть немало от бошей. Это и музыка Элгара, и картины Лейтона и Тадемы[604], а в литературе – пережитки уайльдовских девяностых годов. И все же, по-моему, наше искусство более жизнеспособно, в нем больше витального, чем германского. Бош сравним с американцем; и тот и другой страдают от душевной незрелости; они крикливы, распущенны и в то же время нездоровы. В этом отношении Америка – о чем я не раз слышал от путешествующих по этой стране – и Германия во многом схожи. Эти молодые, развивающиеся страны преисполнены гордыни, они мучаются болезнью роста, чудовищной folie de grandeur[605]; обе дерут нос – и при этом сгнили и протухли. Все молодые страны заболевают этим декадентским недугом и страдают от него гораздо сильнее, чем старые. Вместе с тем американцы исцеляются от этого недуга быстрее, чем боши.

Ну да бог с ними, большинства из них скоро не будет на этом свете, а оставшиеся в живых будут пытаться поставить на ноги свою гибнущую страну.

Но ведь к этому времени никого из наших друзей тоже не останется. Тяжкая, невосполнимая утрата. <…>

* * *

Джелли Д’Арани

Бэллиол-колледж, Оксфорд

Октябрь 1915

Моя дорогая Джелли,

спасибо за Ваше письмо. Рад, что Вы наконец-то получили «Rire»[606]. Уверен, эссе Вам понравится, особенно хорош пассаж об искусстве – Бергсон не только пишет очень хорошо, но и очень, по-моему, здраво. <…>

В Бэллиол я вернулся только что после года отсутствия. Как же мне здесь хорошо! Хорошо, но и грустно: все ведь напоминает об отсутствующих друзьях. Эти нескончаемые списки погибших за последние недели совершенно ужасны – столько знакомых имен. Война с каждым днем все больше и больше убеждает меня: любовь, дружба, что бы там ни вкладывали в эти понятия, – единственная реальность. Когда ты молод, когда твои убеждения непрестанно и хаотично меняются, нет ничего более стабильного и надежного, чем эта реальность. Это, иначе говоря, – высшая истина. Вы были незнакомы с моей матерью, а жаль – она была замечательной женщиной, Трев был очень на нее похож. Недавно я перечитывал письмо, которое она мне написала перед самой смертью. Кончалось письмо словами: «Не осуждай других, люби их». Сейчас я вижу, сколь мудрым был ее совет. Ведь этим советом она давала мне понять, каким самодовольным себялюбцем я был, – в ее словах целая философия жизни.

Мне немного стыдно за глупые стишки, которые Вам посылаю[607]. Сейчас пишу поэму, пришлю, когда закончу.

До свидания, дорогая Джелли.

Олдос

* * *

Джулиану Хаксли

Уэстберн-сквер, 27

Пятница, 31 марта 1916

<…> Все идет по-старому… мы ужинаем, обедаем и все прочее – пожалуй, правда, немного хуже, чем раньше, за исключением тех случаев, когда оказываемся в гостях у военных. Они, ясное дело, грубияны и распутники, однако деньги сегодня водятся только у них. О войне говорим больше, чем о чем-нибудь еще, – тема неописуемо безотрадная; остается только надеяться, что до конца года тема эта навсегда утратит свою актуальность – если, конечно, Господь будет милостив, а мы сохраним остатки здравого смысла. А еще мы обсуждаем крах британской цивилизации, чья быстрая гибель под зловещим воздействием пруссачества очевидна повсюду. О свободе печется сегодня разве что сэр Билл Блейз[608] – впрочем, даже он после запрета романа Лоуренса приуныл, особенно когда услышал, что нападки на «Радугу» вызваны в основном лесбийскими мотивами. Когда же ему объяснили, чем был знаменит остров Лесбос, он ужасно расстроился, ибо перепутал Лесбос и Лемнос и испугался, что английских солдат в Галлиполи совратят потомки Сапфо. Страх сэра Уильяма Блейза был столь велик, что он перестал выступать в защиту свободы слова. <…>

Свобода меж тем окончательно вышла из моды. Моему другу Байрону было бы что сказать по этому поводу, но он, увы, погиб в одной из этих отвратительных балканских заварушек, которым не было, нет и никогда не будет конца. Кстати, о Балканах: руководство университета по-прежнему отказывается рассмотреть мою образовательную реформу. Вот ее суть. Я предлагаю, чтобы любой оксфордский профессор, если он читает лекции, пишет статьи и книги о Балканах или о решении балканских проблем, был незамедлительно лишен всех научных степеней и навсегда изгнан из Оксфорда. <…> Вот кого тебе следовало бы прочесть. В первую очередь – Блейка в издании Джейкоба Бимена; Блейк научит тебя истинной вере, значение которой нельзя переоценить. Лафорг[609] научит тебя философии, разовьет в тебе чувство юмора, развлечет интеллектуально; я уж не говорю о стихах (да и прозу «Moralités légendaires»[610] тоже стоит прочесть). Кроме того, прочти бессмертного Вилье де Лиль-Адама[611], величайшего романтика, величайшего символиста, величайшего сатирика девятнадцатого столетия. Не забудь и про маленького Ромена[612] – это чтобы ты не утратил связь с жизнью души, с ее энергией. Что касается картин, то лучше всего полюбоваться Монтичелли[613] – это чистая красота. A «Jugend»[614] обеспечит тебя необходимыми плотью и костями, придаст тебе необходимую Волю для выражения Духа Монтичелли. Ну и конечно же ты должен сочинять много стихов. И если последуешь моим советам, то ты на верном пути, у тебя будут все основания стать тем, кого «Таймс» называет «здравомыслящим человеком». <…>

Чем дальше эта война продолжается, тем более ненавистной, отвратительной она становится. Вначале мне самому очень хотелось драться, однако теперь, если б я мог (увидев результат), я бы, наверно, стал последовательным противником войны. Но мне становится страшно от мысли, что станет с Англией после ее окончания – она будет непригодной для жизни.

Твой ОХ

* * *

Джулиану Хаксли

Лондон

7 сентября 1916

Мой дорогой Джулиан,

ходят слухи, что по какой-то неведомой причине, известной лишь тебе и Господу Богу (коему приписывают твое появление на свет, хотя, заметь, я, вслед за богомилами, придерживаюсь сатанинской теории происхождения человека), так вот, ходят слухи, будто ты возвращаешься в Англию, некогда старую и добрую. Или, как выразился издатель «Истины», – на «спортивную площадку Европы».

На твоем месте я бы, как наше отечество ни называй, возвращаться поостерегся.

Не знаю, как ты предполагаешь здесь существовать. Имей в виду, тебя почти наверняка призовут. А по-моему, чем больше людей в мире останется в стороне от кровавой бойни, тем для этого мира будет лучше. <…>

Итак, с Оксфордом покончено. В короне искусственных роз, каковую водрузили на меня за академические отличия, я вступаю, покачиваясь от опьянения юношеским тщеславием, в сообщество, нет, не философов, но горилл, волков и свиней… иными словами, в сообщество, которое епископ Момбасы назвал бы «Большим миром», «Царством реальности». Нет и не будет впредь затворнической, академической жизни… Жизни, которая, когда ее ведет человек высшего духа, есть самая полноценная и лучшая из всех жизней. И в то же время – самая грязная и жалкая, коли ведут ее существа заурядные и тупые. Мне бы хотелось учиться вечно. Я жажду знаний – как теоретических, так и практических. В стремлении соединить малое с большим я, мне кажется, похожу на несравненного Джона Донна.

Нам нужны люди, которые пишут прозу. А у нас их нет. Увы, увы, писать прозой – дело трудное и неблагодарное. В наши дни молодые люди не пишут ничего, кроме журналистских статеек и стишков. Печальный факт. А вот чистую словесную красоту, добросовестность, столь необходимую для истинного стилиста, не сыщешь нигде. Если знаешь какого-нибудь студента в университете Райса, который пишет добротную и невостребованную прозу, посылай его ко мне. Да, я не шучу. Что ж, когда мы награбим и навоюемся вволю, наверняка появятся молодые люди, способные сочинять прозу. Благие надежды. Когда мы покончим с тем, что все издатели влиятельных журналов и весь епископат, в особенности же епископы из колоний, назвали бы «суровой реальностью», когда, иными словами, будет покончено с бредовым вторжением в реальность всех этих мерзостей… Вот тогда, я верю (пусть и совершенно безосновательно), появится порода блестящих молодых людей и чистых молодых женщин, что напишут ту прозу, какая нам требуется. Но куда вероятнее, что у нас появится поколение существ, неспособных на мысль или на действие, жертв невиданной анархии, привнесенной в мир совсем другими людьми.

Что ж, я сказал все, что хотел сказать. Пришло время помолчать, а ведь сколь же немногие на это способны! <…>

* * *

Леонарду Хаксли

Гарсингтон-Мэнор, Оксфорд

1 октября 1916

<…> Сегодня явилось странное существо по имени Борис Анреп[615], военный атташе русского правительства в Англии, а в обычной жизни – скульптор и художник. Внешне он очень похож на немца, точнее, на пруссака; в отношении войны Анреп на редкость циничен. Война, по его разумению, идет между татарами и гуннами, то есть между русскими и немцами, – национальный вопрос для него самый первостепенный. К ужасам войны он относится совершенно спокойно; русские, говорит, совершают ничуть не меньше зверств, чем немцы: уничтожили ведь они все библиотеки и церкви в Польше, и не только в Польше. «На войне как на войне, – рассуждает он, – наше дело громить и убивать ничуть не меньше немцев, точно так же как дело немцев – громить и убивать ничуть не меньше, чем громим и убиваем мы». Идеи у него одна кровожаднее другой. В остальном же Анреп очень обаятелен, остроумен, умен и талантлив.

Что слышно о Джулиане? Очень хочется узнать о нем побольше. Я здоров и благополучен, погрузился в «Войну и мир» – роман считается величайшим в мире – невероятно! С нетерпением жду рецензий на мою книгу[616]. Привет Р. Дэвиду, уверен, он цветет, точно кедр на Ливанской горе.

Твой любящий сын Олдос

* * *

Льюису Гилгуду

Гарсингтон

1 января 1917

Худшее, мой дорогой Льюис, не преминуло случиться – впрочем, как и всегда. Марию безжалостно гонят во Флоренцию к ее отвратной мамаше[617]. Неминуемость расставания горька – когда же оно произойдет, станет еще горше. Знать бы, сколько оно продлится. Неопределенность печальнее всего. Шесть месяцев, год, три года… сроки разлуки растут. Ждать и надеяться – ничего другого, как всегда, не остается. <…> Работы по-прежнему никакой. В Комитет вооружений опоздал на двенадцать часов. Итон меня не хочет[618]. Чартерхаус[619] морочит мне голову. Господи, спаси и сохрани! <…> Начинаю слабо верить, что к концу лета, а может, и раньше, война закончится. Как же радостна мысль о мире… О том счастливом времени, когда молодые вернутся отблагодарить стариков за поразительную христианскую силу духа, с какой они переносили страдания молодых. Перспектива мира – единственный луч света в беспросветном будущем. Надеюсь вскоре опять тебя увидеть.

Благоденствуй же, мой дорогой Льюис.

ОХ

Подумай вот над чем.

Непостижимость женщин и их несоответствие всему тому, чего от них ждешь.

Страсть необходима для любви, или же она резвится сама по себе, подобно фавну, вокруг алтаря – одиноко и безответственно?

Бог есть Время. Время – создатель и одновременно разрушитель; отец истины. Это, в моем представлении, и есть истинная религия, единственно разумная и рациональная.

Очищение страданием – опасное учение. Оно подбивает стариков дурно обращаться с молодыми.

Душа перед смертью покидает тело… Возраст верящих в это колеблется от сорока до шестидесяти.

Прощай же. Ты видел в «Морнинг пост» рецензию на «Оксфордскую поэзию»? Они меня прославляют, не находишь?

* * *

Джульетте Бейлотт[620]

Лондон

14 (?) июня 1917

Моя дорогая Джульетта,

большое спасибо за Ваше письмо и стихотворение. Мне понравилось парение диких птиц, да и идея всего стиха тоже. Но идее этой мучительно не хватает выразительности, она не обрела еще своей адекватной формы. Мысль и чувства еще томятся за решеткой, их подавляет содержание, которое должно быть их средством, а является помехой, препятствием. Но, как говорит Томми Ирп, все дело в практике. Вы должны научиться владеть материалом, а мастерство обязательно со временем придет. <…>

К сожалению, я редко пишу по-французски, да и то только тогда, когда хочу быть un peu scabreux[621]. Французский, вне всяких сомнений, самый лучший язык для передачи непристойностей; свой словарь в этой области они довели до невиданного совершенства, научились, как никакой другой народ, сочетать скабрезность с изяществом.

Нас совершенно замучили эти германские аэропланы. Вчера их налетело десятки. К востоку от Святого Павла раздавались дьявольские разрывы бомб, в воздухе рвалась шрапнель, а над головой стучали пулеметы сражавшихся в воздухе немецких и английских аэропланов. Сегодня, как раз когда я писал Вам это письмо, прозвучал очередной сигнал воздушной тревоги. Послышались далекие взрывы, приказ спуститься в убежище, мы все ринулись гурьбой под землю и пили чай в подземной столовой, пока опасность не миновала. Насколько я понимаю, это новая германская тактика: теперь они, вероятно, будут прилетать каждый день, и если большой стаей, сотнями, то крови прольется немало.

Познакомился с известным русским поэтом Гумилевым, о котором я, признаться, никогда раньше не слышал и который является вдобавок издателем «Аполлона». Мы с ним, причем оба с немалым трудом, объяснялись по-французски, оба запинались, лепили постыдные ошибки, но человек он приятный и очень интересный. В воскресенье Анреп собирается привезти его в Гарсингтон.

Au revoir, моя дорогая Джульетта. Пишите мне о Джулиане (Моррелле) и о том, что вообще делается в Гарсингтоне. Пишу также и Джулиану.

Ваш Олдос

* * *

Льюису Гилгуду

Олд-Кристофер Итон-колледж, Виндзор

30 сентября 1917

Мой дорогой Льюис,

даже не знаю, стоит ли советовать тебе стать педагогом. У преподавания, несомненно, есть свои положительные стороны, но и отрицательных не меньше. Сегодня, к примеру, я все утро проверял двадцать восемь сочинений о возможности и желательности создания Лиги Наций, и, за редкими исключениями, все эти опусы ужасно бестолковы. Впрочем, мои ученики в большинстве своем очень славные и относятся ко мне, с учетом всех привходящих обстоятельств, на удивление хорошо, хотя, боюсь, проницательности мне не хватает. Думаю, секрет их покладистости заключается в том, что мыслями они очень далеки от мерзостей сегодняшнего дня, а также от моих рассуждений об английской литературе или о пьесах Мольера. Большинство моих воспитанников ужасно взрослые. <…> Нельзя, впрочем, не отдать должное их воспитанию; это великолепные хищники, и укрощены они настолько хорошо, что им и в голову не приходит наброситься на меня и разорвать на части; единственное, что они иногда себе позволяют, – это отлынивать от занятий и, воспользовавшись тем, что я еще не запомнил их в лицо, выдавать себя, когда я их вызываю, за кого-то другого. <…>

В целом же я вполне счастлив, однако прихожу к выводу, что Господь не создал меня пригодным к каждодневному труду. В ту самую минуту, когда я чувствую, что мог бы создать шедевр, на мой письменный стол ложится очередная стопка школьных сочинений или же мне надлежит явиться пред светлы очи сих мрачных юных особ и начать их развлекать. Ну и жизнь! Сомневаюсь, чтобы меня надолго хватило. <…>

* * *

Джулиану Хаксли

Олд-Кристофер Итон-колледж, Виндзор

24 мая 1918

Мой дорогой Джулиан,

очень рад был твоему письму. Завидую, что ты в Риме. С интересом прочел, что ты пишешь про их религию национализма[622]. На ум в этой связи приходит бессмертная фраза, которую произнес, когда Италия вступила в войну, один их политик. Принцип, которым руководствуется Италия, сказал этот разбойник, можно назвать sacro egoismo[623]. Недавно читал наш с ними тайный договор. Поневоле задумываешься, чего у наших властителей больше – глупости или порочности. Думаю, все же глупости: идеи, которыми они руководствуются, в основе своей глупы. В практическом же выражении – преступны. По своей откровенности sacro egoismo, в сущности, мало чем отличается от «Государя» Макиавелли, которого я сейчас читаю. С одной стороны, нельзя не восхищаться последовательностью и честностью людей, которые, подобно Макиавелли, срывают с себя маску. С другой, однако, не можешь не понимать, когда его читаешь, сколь ценным качеством обладает лицемерие. Ведь лицемерие наводит на соблазнительную мысль о том, что добро лучше, чем зло, и что само по себе желание вести себя пристойно, соответствовать определенной норме поведения помешает людям делать вещи, которые бы они наверняка делали, будь они столь же чистосердечны, как Макиавелли. Распространение откровенности, стремление сорвать завесу пусть и лицемерной порядочности обязательно приведут к чудовищным результатам. Только очень умные люди, такие как Макиавелли, могут себе позволить не быть двуличными. Я читал «Государя» и сравнивал идеи Макиавелли с идеями его современников, деятелей английского возрождения – Колетом[624], Мором, Эразмом. Я говорил о них с историками в начале этого полугодия. Говорил поверхностно, ибо ничего толком про них не знал. Политические теории двух последних, которые описаны в «Утопии» и в «Воспитании христианского государя»[625], исключительно хороши, ничего общего с теориями Макиавелли они не имеют. Эразм – совершенно великолепный ум. Когда выдастся больше времени, надо будет изучить его поосновательнее. <…> Теперь насчет Марии (Нис. – А. Л.). Мне кажется, что я ясно представляю себе ее недочеты. Все дело в том, что у нее очень велика эстетическая чувствительность. Художественный темперамент (жуткое словосочетание!) развит у нее до чрезвычайности. Эстетство – вещь опасная; не думаю, что человек, живущий чувствами, находится в безопасности; чувства почти неизбежно приведут в конце концов к распаду личности, размыванию черт характера. Я все время пытаюсь убедить Марию жить мыслью, а не чувством, не увлекаться преходящим эстетическим переживанием, а заняться интеллектуальной деятельностью, потребующей от нее немалых усилий и вдумчивости. Она занимается самообразованием, быть может, довольно бессистемно, но этот процесс имеет для нее очень большое значение. Когда она первый раз оказалась в Италии, то была так потрясена красотой, ее окружавшей, что не могла думать ни о чем другом: ее жизнь превратилась в сплошное чувственное наслаждение. Правда, с тех пор, если судить по ее письмам, она существенно остепенилась. Думаю, она и впредь будет расти над собой. Именно «расти» – не забывай, она ведь неслыханно молода, ей всего девятнадцать. Когда вспоминаешь, какими незрелыми, наивными, болезненными были мы в ее возрасте, то не можешь не удивляться – и не тому, что Мария могла бы достичь большего, а тому, насколько она для своего возраста развита. Жаль только, что меня с ней нет, ведь я мог бы, мне кажется, помочь ей взрослеть, она же в свою очередь помогла бы мне выбраться из той трясины нерешительности, в которой все мы погрязли. Избавляю тебя от лирических излияний на ее счет – и не потому, что у меня отсутствует лирический настрой, а потому, что боюсь тебе наскучить. Наша цель заключается в том, чтобы жизнь разума совмещала в себе романтическое и критическое, чтобы быть одновременно и Шелли, и «Эдинбургским обозрением»[626]. В отношении Марии я выступаю сейчас «Эдинбургским обозрением»; если хочешь знать прочие мои о ней мнения, читай мои поэтические труды.

Пишу статью об Альфреде де Мюссе и Жорж Санд – возможно, удастся уговорить Сквайра[627] или кого-нибудь еще ее напечатать. Их связь занимает меня уже не первый месяц, какой же яркий свет она, эта связь, проливает на дух романтизма! Какое счастье было жить в это славное время, в двадцатые-тридцатые годы прошлого века! Восемнадцатый век уже отошел в прошлое, Наполеон низложен, деспотизм вновь в седле, начинается эпоха изобретений и несметных богатств – невероятная смесь безнадежности и благих ожиданий. Бог входит в моду, гении становятся современными пророками. Если б тогда мы были гениями (и даже если б не были), мы бы уверенно шли вперед, делали то, что хотели, самоутверждались, называя свои причуды и страсти именами святых. Все измены Жорж вдохновлялись Святым Духом; духовный садизм Альфреда, то, что он упивался болью ради боли, оправдывался религиозной философией, гласившей, что боль очищает. Их счастье было невиданным, их страдания невыносимыми. То была великая жизнь.

Au revoir. Дай знать, где ты путешествуешь.

Олдос

* * *

Джулиану Хаксли

Брэкнелл-Гарденз, 16

5 января 1919

Мой дорогой Джулиан,

<…> совсем скоро, надо полагать, ты приступишь к работе в Оксфорде. А вот мне там ничего найти не удается. Рали настроен пессимистично, говорит, что английская школа так бедна, что не в состоянии платить даже тем, кого наняли, не говоря уж о новых преподавателях. Впрочем, он ищет для меня место где-нибудь в провинции. В худшем случае я мог бы, с твоей помощью, попытать счастья в Америке, хотя мне туда совсем не хочется. И вместе с тем, сдается мне, Америка остается единственной страной в мире, где никогда не будет революции. Оказаться в пожаре революции у меня нет ни малейшего желания: великие события ужасны и тоскливы. Ужасны, потому что тебя могут убить; тоскливы, ибо они губят свободу мысли. А ведь в нашей жизни нет ничего важнее, чем свободно мыслить; только люди, способные мыслить свободно, заслуживают уважения. Все же остальные – безумцы, они гоняются за собственной тенью и готовы в любую минуту совершить акт насилия. Будущее вселенной видится мне туманным, чтобы не сказать зловещим. Но и оно не идет ни в какое сравнение с будущим нашим собственным: путь нам открывается извилистый, а вовсе не прямой, как стрела, подобный петербургскому Невскому проспекту.

Я хочу двух вещей – жениться и сесть писать, от меня же хотят совсем другого, чего-то на сегодняшний день крайне неопределенного. Если удастся, на Пасху поеду в Бельгию повидаться с Марией и ее семьей[628]. Было бы, разумеется, неплохо, если б у нее оказалось хотя бы немного денег; трудно сказать, насколько пострадало от войны их имущество. Как мне стало известно, фабрика ее отца, которая за четыре года войны не пострадала, во время нашего последнего наступления была разрушена. А впрочем, размышлять обо всем этом довольно грустно, да и бессмысленно: никто ведь все равно не знает, что нас ждет. <…>

* * *

Леонарду Хаксли

Виале Морин Форте-деи-Марми (Лукка)

28 июня 1921

Дорогой отец,

дни сменяют друг друга, точно кадры в кинематографе; время бежит так быстро, что за ним не уследишь. Давно тебе не писал. Но, как известно, у благополучной страны истории не бывает. Мы ведем спокойную, приятную жизнь без особых происшествий. Я неустанно тружусь над своим романом в духе Пикока[629], который постановил закончить к концу июля, – выполнить это обязательство будет непросто, но, дай бог, справлюсь. Работаю по пять-шесть часов и ежедневно хожу купаться, иногда по два раза в день. <…>

Цены здесь падают. Вездесущие фашисты обрушились на нашу деревню и установили совершенно произвольные цены, выше которых вести торговлю не разрешают. Это решение жители восприняли бы с благодарностью, но предпочли бы, чтобы цены снижались естественным путем, как это было раньше, ибо вследствие фиксированных цен на рынок перестали поступать продукты. Активность фашистов в этой стране поистине невероятна. И как только итальянцы позволяют абсолютно безответственной частной организации узурпировать власть, принадлежащую государству, совершать насильственные действия, вести себя с исключительной жестокостью?! Народ смотрит на происходящее с какой-то фаталистической покорностью. Впрочем, в послевоенном мире все народы, не только итальянцы, покорно подчиняются глупым и лживым правительствам, всякому, на чьей стороне сила. Что ни говори, а послевоенная ментальность – вещь поразительная.

Любящий тебя сын Олдос

* * *

Джулиану Хаксли

15, виа С.-Маргерита-а-Монтичи, Флоренция

12 ноября 1923

<…> Пытаюсь перестать интересоваться политикой, но, когда творится такое, поневоле чувствуешь себя сопричастным. Кончится тем, что эти монстры так начудят, что достанется нам всем. Хуже всего то, что до тех пор, пока мы будем повторять, что воевать не станем ни под каким видом, Франция и вся остальная Европа будут относиться к нам как к третьестепенной державе. Один решительный Пуанкаре может справиться с десятью королями-философами. А когда вместо королей-философов у нас будут Болдуины[630], нам и вовсе крышка.

Было бы интересно обсудить с тобой как с биологом и психологом[631] вопрос о руководстве в современном государстве. Может ли один человек с успехом руководить столь большой и сложной общностью, каким является современное государство? Может ли такое качество современного лидера (я бы назвал его «животным магнетизмом», оно необходимо всякому, кто хочет заставить людей себе подчиняться, внушить к себе доверие) сочетаться с умом, способностью извлекать урок из поражений и обширными знаниями, без чего руководить современным государством невозможно? В хорошем руководителе должно быть что-то от шарлатана и актера; он должен обладать отвагой, решительностью и обаянием. Мне кажется, что шансы найти энергичного шарлатана, который заодно является философом и ученым и вдобавок возглавляет современное государство, крайне малы. Разве что Муссолини обладает всеми этими качествами, да и то лишь в определенной степени. Ему бы чуть больше здравого смысла – и он был бы королем-философом. Все же остальные и вовсе никуда не годятся. По мере того как общество станет еще более сложным и многозначным, найти подходящего лидера будет еще сложнее. Да уже и сегодня руководство обществом нельзя доверить не только глупцам, но даже гениальным шарлатанам. Эта дилемма представляется мне крайне важной. <…>

* * *

Леонарду Хаксли

15, виа С.-Маргерита-а-Монтичи, Флоренция

26 ноября 1923

Дорогой отец,

как жаль, что моя книга[632] показалась тебе такой негодной. Как и у тебя, у меня нет никакого желания вступать в спор; и то сказать, спор этот лишен всякого смысла – мы же с тобой исходим из принципиально разных предпосылок. Отмечу только, что эта книга написана представителем военного поколения для таких же, как и он сам. И роман должен был отразить (художественно, конечно, но от этого не менее правдиво) жизнь и мнения эпохи, ставшей свидетелем чудовищного распада почти всех норм, традиций и ценностей эпохи предыдущей.

Эта книга, скажу с полным основанием, – хорошая книга. И в высшей степени серьезная. Да и с художественной точки зрения она отличается определенной новизной. Ведь в этом произведении категории – трагическое, комическое, фантастическое, реалистическое, – прежде существующие порознь, независимо друг от друга, стали единым целым. Непривычным характером этой общности и объясняется то отталкивающее впечатление, какое роман, на первый взгляд, производит.

Не могу сказать, чтобы я рассчитывал, что тебе эта книга понравится. Вместе с тем я надеялся, что она понравится моим современникам. И, судя по отзывам тех, кто ее прочел, мои современники оценили ее по достоинству.

На этом, думаю, стоило бы оставить эту тему. Но напоследок хотел бы выразить тебе свое недоумение. Когда я пишу про нежные воспоминания молодого человека о своей покойной матери, ты обвиняешь меня в том, что я, дескать, «ворошу» материнскую могилу. <…>

* * *

Джулиану Хаксли

15, виа С.-Маргерита-а-Монтичи, Флоренция

25 января 1925

<…> Ты советуешь мне ради заработка поехать с лекциями в США. У меня есть несколько предложений от различных лекционных агентств, но иметь с ними дело отказываюсь. Утомительность и скука лекционного турне очень меня настораживают. Всякий раз, когда я слышу, что́ об этом говорят мои литературные друзья, которые ступили на этот тернистый путь, я даю себе слово, что в Соединенные Штаты отправлюсь не раньше, чем смогу позволить себе поехать сам, без посредников. Что может быть отвратительнее, чем читать лекции в женских клубах, где тебя перед выступлением потчуют обедом, ты же в ответ на гостеприимство говоришь за столом, тщательно подбирая слова, что ты думаешь об Америке. А перед уходом, так сказать на сладкое, рассуждаешь о проблемах сексуального воспитания молодежи. К тому же, подозреваю, подобного рода лекционные турне далеко не так выгодны, как принято думать. Фрэнк Свиннертон, человек, пользующийся за океаном широкой известностью, в конце своего турне оказался в буквальном смысле слова без гроша за душой. Какая же стойкая вещь национальный характер! Я сейчас перечитываю «Мартина Чезлвита» и письма Диккенса из Америки: американцы – во всяком случае, если судить по тем из них, кого встречаешь здесь, и по тому, что они пишут, – абсолютно не изменились. Несут тот же нескончаемый ханжеский вздор о высоких моральных принципах и идеалах, выражаются столь же многословно, на том же самом выспренном, псевдонаучном, лишенном всякого смысла языке, с той же претенциозностью, как и раньше. Одну вещь, впрочем, они во времена Диккенса еще не изобрели. Это – печальная судьба женщин, которые терпят от мужчин, лишенных былой рыцарственности. Не потому ли большинство американок с такой непереносимой назойливостью стараются привлечь к себе внимание, так убеждены, что вы обязательно проявите интерес к их «личности»? Боже правый, какое же разочарование их постигнет! <…>

* * *

Роберту Николсу[633]

15, виа С.-Маргерита-а-Монтичи, Флоренция

10 апреля 1925

<…> Самая насущная наша проблема – не столько философская, сколько этическая и эмоциональная. Главное – это любовь и смирение, что, собственно, одно и то же. Нет большей трудности, особенно теперь, чем питать любовь и предаваться смирению, ибо сегодня люди более одиноки, чем вчера. Равняться больше не на кого, чувство локтя утеряно, и всякий сознательный человек остается один в окружении таких же одиноких, как и он сам, среди разрозненных остатков былого общества, к которому он не испытывает ни малейшего уважения. Очевидно, единственный выход – это в полной мере осознать, что такое индивидуальность, истинная индивидуальность, индивидуальность Лао-цзы[634], индивидуальность йогов. И что такое общность через индивидуальность. Да, совершенно очевидно! Трудность, однако, колоссальна. А мир тем временем населен жалкими существами, которые одиноки и при этом лишены индивидуальности. Они отдают отчет лишь в худших своих чертах (то прискорбное и типичное для нашего времени самосознание, которое исследует все, что хорошо и красиво, пока не сталкивается с прямо противоположным) и дьявольски гордятся тем, что они считают своей независимостью и духовной проницательностью. Для них любовь и смирение невозможны. И соответственно невозможно добиться всего, что представляет хоть какую-то ценность. Так как же быть? Это большой вопрос. Может, когда-нибудь мне удастся найти на него ответ. И тогда я напишу хорошую книгу или, по крайней мере, зрелую, а не такую надуманную и пустую, как мой последний роман, как все, что ныне превозносится. <…>

* * *

Леонарду Хаксли

15, виа С.-Маргерита-а-Монтичи, Флоренция

21 июня 1925

<…> На днях мы вкусили всю прелесть фашистского режима. Совершенно внезапно к нам нагрянули четверо самых отъявленных висельников. Назвались комиссарами полиции (в чем у меня не было ни малейших сомнений) и заявили, что пришли с обыском. Им нужен был профессор Гаэтано Салвемини, который разыскивается за антиправительственные высказывания. С самим Салвемини мы незнакомы, но он друг наших друзей, чем, собственно, мы и обязаны сему нежданному визиту. Я устроил большой скандал, потребовал, чтобы они предъявили мне ордер на обыск, которого у них не оказалось, и заявил, что пожалуюсь нашему послу. В конечном счете они устыдились, но история вышла, прямо скажем, тягостная и малоприятная. Тем временем Салвемини, один из самых выдающихся итальянских историков, сидит в тюрьме. Ну и страна! А как тебе понравится их последняя акция? С целью «реформировать бюрократию» (в том числе и судебные органы) в нижней палате парламента принят закон, по которому будут теперь увольнять всех чиновников, которые не сочувствуют фашизму. Фантастика! Это было бы смешно, если б не было так трагично.

Всем привет от всех нас. Мэттью[635] цветет.

Твой любящий сын Олдос

* * *

Джулиану Хаксли

Отель «Тадж-Махал», Бомбей

4 октября 1925[636]

Мой дорогой Дж.,

ну вот, наконец-то мы на месте. Путешествие было идеальным, море за все время пути – абсолютно безмятежным. В Бомбее мы уже два дня, встречались с местной интеллигенцией – журналистами, политиками и т. д. Почти все они низкорослые, щупленькие, вежливые; как видно, недоедают. По сравнению с ними ощущаю себя боксером-тяжеловесом. Вот тебе результат британского правления! Единственный из них настоящий мужчина – это женщина, некая миссис Сароджини Найду[637], одна из самых главных политических лидеров в стране после Ганди и Неру. Прелестная женщина, живая, яркая, энергичная. <…>

Бомбей чудовищно дорог. В нашем отеле цены не меньше, чем в «Карлтоне». Завтра уезжаем в Лахор и Кашмир. В Кашмире надеемся увидеть церемонию возведения на престол нового махараджи – сэра Хари Сингха; старик, его предшественник, только что умер. В декабре мы приглашены участвовать во Всеиндийском конгрессе, где увидим всех, начиная с Ганди. Каких только конгрессов здесь нет: и женские, и по защите коров, и поэтические, и бог весть какие еще. Оттуда – в Дели, на заседание Законодательной ассамблеи, что должно быть забавно, ведь индийцы считаются необычайно красноречивыми: хорошо говорят на плохом английском. Несколько наших здешних знакомых все время произносят речи. Один из них любит поговорить о непоследовательности англичан: учат индийцев свободе, а свободу им не дают. «Бёрк и Бэкон, Мильтон и Макколей (делает жест рукой), говорю вам: мы испили этот фонтан до дна». И рассуждают они об этом в повседневной беседе. Мы слышим, как тот же самый индиец выговаривает коллеге-журналисту за то, что английский язык в его газете очень плох: «Может, конечно, ваш сотрудник человек и мыслящий, но грамматика у него “сильно прихрамывает” (они обожают фразеологизмы); стиль этого вашего сотрудника “запятнан”».

Позже

Сегодня днем ходили на социально-политическое мероприятие – обращение к Пателю[638], новому спикеру Законодательной ассамблеи, членов его касты (или общины) в Бомбее. Патель – выходец из сельской касты в Гуджарате, где он сделал сногсшибательную карьеру. Симпатичный старик, похож на мелкого пророка; бесстрастный, загадочный, иронический блеск в глазах, вместе с тем невероятно отважен и готов страдать за свои убеждения. Думаю, он уже успел посидеть за решеткой.

Презентация являла собой любопытный спектакль, напомнивший своей несообразностью подобные же итальянские мероприятия. Дети пели хором, играл оркестр, все громко разговаривали, кто-то монотонно, нараспев декламировал стихи на гуджарати, а оркестр в это же время наяривал: «Почему, ох, почему, целуешь ты мою девчонку?». Произносились речи, много речей, но истошный крик ворон и галок, укладывавшихся спать на деревьях, был столь оглушителен (никогда раньше не видел столько птиц, от грифов до воробьев; вороны сидят на крыше гостиницы, а по главным улицам летают воздушные змеи), что не слышно было ни единого слова. В конце на шею всем известным людям, присутствовавшим на церемонии, в том числе и нам, надели гирлянды цветов, от которых исходило необыкновенное благоухание. После этого мы вышли в сад и съели мороженое, горячие клецки, начиненные приправленным кари рубленым мясом, потом шоколадные конфеты и все это запили пряной минеральной водой. Такое вот блюдо! Эти люди – Патель и другие, стоявшие вместе с ним на возвышении, – понравились мне больше журналистов. В них есть жизнь, есть сила духа. <…>

* * *

Роберту Николсу

Вилла «Ино-Колли», Кортина д’Ампеццо (Беллуно), Италия

14 ноября 1926

<…> Как там Англия? К сожалению, всякий раз, когда я возвращаюсь домой, мне совсем не попадаются новые люди. Та же старая компания, которая медленно варится в собственном соку. Должны же быть молодые люди – вот только их не видно. Может быть, Вы их видите? Соглашусь с Вами: поступки иных наших современников непостижимы; мне кажется, это следствие их непроходимой глупости. Эйнштейн непостижим, так как слишком умен; собаки непостижимы, так как слишком глупы. Эти находчивые молодые французы и те, кто им подражает, глупы, как собаки. Они хотят отменить психологию, отменить разум, отменить размышления, анализ – все, что находится за пределами непосредственного ощущения. И чем эти ощущения острее, чем меньше в них человеческого – тем лучше. А может, все дело в том, что эти люди принадлежат к иному, чем мы, виду – виду, который доволен уже тем, что существует, для которого смысл жизни – чувство и действие, а не мысль. Этот вид так общителен, что счастлив от одного лишь присутствия других человеко-животных. Его так легко развлечь, что на всем жизненном пути, от колыбели до могилы, принадлежащие к этому виду только и делают, что играют в игры[639]. Чем лучше я узнаю человеческие существа, тем больше убеждаюсь в особой, почти родовой разнице между ними. Один человеческий вид с трудом может поддерживать отношения с другим человеческим видом. И может быть, жаль, что они, совокупляясь, оставляют потомство. А впрочем, возможно, это и неплохо – ведь в противном случае размышляющий вид доконал бы себя размышлениями, тогда как другие виды поглупели бы настолько, что не сумели бы успешно конкурировать с животными. В этом мире выживают гибриды.

Рад, что книга[640] Вам понравилась; мне тоже. По-моему, это именно то, что нужно: очерки разнообразны, в них всего понемногу – своего рода хаос, но хаос утонченный. <…>

* * *

Леонарду Хаксли

Вилла «Маджетта», Форте-деи-Марми (Лукка), Италия

Июль 1927

Дорогой отец,

боюсь, я слишком долго не подавал признаков жизни. Мое единственное оправдание – куча дел, навалившихся последнее время. Слава богу, горячка кончилась и рукопись[641] отослана издателю. Облегчение огромное, теперь можно с легким сердцем заняться чтением и греться на солнце. Очень жарко, но мы пока еще блаженствуем и, надеюсь, будем радоваться жизни и дальше. <…> На днях ездили во Флоренцию повидаться с нашим бедным другом, прозаиком Дэвидом Гербертом Лоуренсом. Он слег с обильным легочным кровотечением, у него хронический туберкулез, который внезапно обострился. В такую жару плохо болеть всем, он же от кровотечения так ослаб, что не в состоянии уехать из Флоренции в горы. Недели три-четыре назад он был у нас в Форте, и, боюсь, купание не пошло ему на пользу. Первый приступ случился у него вскоре после возвращения во Флоренцию. Это совершенно уникальный человек, у меня он вызывает огромное восхищение и симпатию – вместе с тем иметь с ним дело нелегко, он неуравновешен, чудаковат, резок. Впрочем, с возрастом он сделался лучше, болезнь излечила его от вспышек гнева, он стал спокойнее, мягче. Очень надеюсь, что он поправится. Доктор считает, что ему станет лучше, но кто знает, чем кончатся эти кровотечения. Обильное кровотечение может произойти, даже когда больному стало гораздо лучше, и тогда конец наступает совершенно неожиданно и очень быстро. <…>

При новом режиме Италия стала не только очень дорогой, но и малопригодной для жизни. В своем стремлении к закону и порядку фашистские власти вводят все новые правила, усиливают полицейский контроль. В наших краях, к примеру, стоит сесть за руль, как тебя обязательно оштрафуют, как бы медленно ты ни ехал. Хуже всего то, что полиция не измеряет вашу скорость и даже вас не останавливает. Происходит вот что. Полицейский сидит в придорожном трактире с бокалом вина, следит за проезжающими автомобилями и записывает их номера. Когда номеров наберется достаточно, он с этим списком возвращается в отделение. В отделении наводят справки, и спустя несколько дней к вам приходит официальное лицо с бумагой и заявляет, что вы должны государству столько-то лир. Это конечно же чистый грабеж, тем более что полиция забирает себе третью часть каждого штрафа. Полицейские констебли в Форте открыто, безо всякого смущения хвастаются, какие виллы они себе построили на те поборы, которыми обложили автовладельцев. Утешает только одно: в результате этого беззакония поднялся такой скандал, что вышестоящие органы были вынуждены обратить на него внимание. Штрафовать водителей, которых не остановили, в соседнем с нами округе сочли несколько дней назад незаконным, и надеюсь, признают незаконным и у нас тоже. Тем временем нам уже пришлось оплатить четыре штрафа. А есть и такие, я знаю этих людей, кого штрафовали десятки раз. На днях изобретательная флорентийская полиция ограничила право водителей оставлять машины на главных улицах города. В нечетные дни вы должны ставить машину на левой стороне, если смотреть с реки. В четные – на правой. Перепутаете дни – заплатите штраф: 25 лир. Если так пойдет дело и дальше, в Италии нельзя будет жить. <…>

* * *

Миссис Флоре Струсс[642]

«Атенеум», Лондон

7 января 1929

Моя дорогая Старки,

наоборот, у меня нет никаких идей о себе, мне не нравится о себе раздумывать, я этого избегаю, причем из принципа, а когда кто-то вроде Вас этими идеями интересуется, я их выдумываю. Ибо нет совета более глупого, чем «познай себя». Что может быть хуже, чем, предаваясь самоанализу, выворачивать себя наизнанку. Если тратишь время на то, чтобы таким образом себя познать, то и познавать будет нечего, ведь твое «я» существует только в связи с обстоятельствами за пределами твоего «я», а рефлексия, которая отвлекает тебя от внешнего мира, – это своего рода самоубийство. Художник в любом случае обязан отвлечься от реальной жизни ради вымышленного существования своих героев. Обязан – если только он (в отличие от меня) не обладает бьющей через край энергией и мощью, которых хватит одновременно на две жизни – реальную и вымышленную. Вот почему художник – последний человек, который может себе позволить раздумывать о себе. Не потому ли я страдаю эпистолофобией? Ведь трудно писать письма – официальные не в счет, – не рассуждая о себе. В любом случае, коль скоро наша профессия требует совершать харакири с каждой опубликованной книгой и вываливать на прилавки книжных магазинов свои внутренности, переплетенные изящными гирляндами (ведь le style c’est l’homme[643]), – право же, в подобных обстоятельствах рассуждения о себе в письмах или беседах превращаются, сдается мне, в какой-то супероргазм. Отношение Иеговы к психоанализу всегда представлялось мне более чем разумным. «Я есмь то, что я есмь» – лучше, мудрее не скажешь. <…>

* * *

Полю Валери[644]

3, рю дю Бак, Сюрен (Сена)

11 марта 1929

Дорогой мсье,

я только что с большим опозданием, но с огромным удовольствием и пользой прочел Ваше прекрасное предисловие к «Цветам зла». Не стану утомлять Вас выражением своего глубочайшего восхищения. Не могу, однако, не сделать некоторых замечаний в связи с тем, что Вы говорите об Эдгаре Аллане По, в надежде, что эти замечания Вы сочтете небезынтересными.

Вы пишете, что только в Америке и в Англии репутация По как поэта вызывает некоторые сомнения. И это верно. Но позвольте мне отметить, что если французы ставят По выше всех тех, кто говорит на его языке, то происходит это по той же причине, по какой англичане (как Вы написали в Вашем предисловии) не ценят Лафонтена и Расина. Для иностранцев все нюансы – как вульгарные, так и возвышенные – остаются неразличимыми. Вот почему По пользуется репутацией истинно великого поэта лишь у иностранцев, отличающихся глухотой и слепотой, что пошло репутации По на пользу. Для нас же, у кого знакомство с его языком, я бы сказал, бессознательное, а не только сознательное, почти во всех его стихах – безупречны, возможно, лишь «К Елене» и «Город на море», – ощущается некоторая вульгарность. Вульгарность эта едва заметная, но оттого не менее отталкивающая; вульгарность в выборе слов, в словесной гармонии и особенно в ритме, отдающем для многих из нас каденциями популярного вальса или польки.

Переводя «Ворона», Малларме преобразил это стихотворение примерно так же, как Бетховен вальс Диабелли[645]. Ритм оригинала, его пошловатая гармония (как ни странно, По, истинный аристократ, часто выражал тему Моцарта или Шопена мелодией уличной шарманки) в переводе преобразились. И знаменитое мертворожденное английское стихотворение стало французским шедевром. Другие стихотворения По под стать «Ворону» – это мертворожденные шедевры, которые становятся безупречными благодаря таланту переводчика. В оригинале же эта почти неразличимая завеса словесной и ритмической вульгарности окутывает их и, с точки зрения носителей английского языка, обезображивает. <…>

* * *

Джулиану Хаксли

Иль-Каннетто, Форте-деи-Марми (Лукка)

13 июля 1929

<…> Лоуренс пробыл у нас несколько дней и уехал снова. Знал бы ты, как мы воевали с ним из-за его здоровья – всё впустую. Когда он был в Париже, еще до Майорки, мы с большим трудом уговорили его пойти к врачу – причем одному, без Фриды. Врач же обмолвился Марии, что, судя по тому, как он дышит, одного легкого у него практически уже нет, а второе задето, и вряд ли чем-то еще можно будет ему помочь. Потом Фрида – она была в Лондоне – вернулась, и Л. почувствовал себя увереннее. Наотрез отказался обратиться к своему врачу, заявил, что о лечении и думать не желает. И отправился с Фридой (на которую ужасно жаловался, пока жил у нас без нее) на Майорку. Так что дела обстоят хуже некуда. Он не желает знать, как тяжело болен: именно поэтому, думаю, и отказывается обращаться к врачам и ложиться в больницу. В Париже он обратился к врачу только потому, что чувствовал себя хуже, чем обычно, и внезапно умереть боялся еще больше, чем услышать, чем ему грозит болезнь. Свой страх он скрывает разными способами – как правило, самыми нелепыми. Измученный, в глубине души изверившийся, он переезжает из города в город, воображая, что ему станет лучше. Однако, переехав, начинает жалеть, что покинул насиженное место, и называет его раем. Между тем болезнь зашла так далеко, что, где бы он сейчас ни находился, лучше ему не станет. Сейчас ему гораздо хуже, чем в Диаблерете[646]: он больше кашляет, тяжело дышит, вял. Грустно наблюдать за тем, как он подолгу сидит на одном месте и ничего не делает. За последние три месяца он не написал ни строчки, ни разу не взял в руки кисть. Полный упадок сил. Говорит он по-прежнему много и, когда ему на час-другой становится немного лучше, оживляется, шутит. Но это, увы, лишь видимость улучшения: по-моему, сейчас ему даже хуже, чем было в Париже в марте (когда, ко всему прочему, он еще и грипповал). Доктор сказал Марии, что в таком состоянии он еще какое-то время протянет – лишь бы не простудился; простуда перейдет в бронхит, бронхит – в пневмонию, и он попросту задохнется. Сейчас он уехал (или собирается уехать) в Германию; еще несколько дней назад он был во Флоренции – в такую-то погоду! Мы отчаялись призывать к его здравому смыслу. Он не желает нас слушать, он никого не слушает, разве что Фриду. Но Фрида еще хуже, чем он. Мы внушаем ей, что она дура и преступница, но для нее наши слова пустой звук. Поэтому надеяться не на что. Остается только надеть на него наручники и насильно отвезти в санаторий. <…>

* * *

Миссис Флоре Струсс

3, рю дю Бак, Сюрен (Сена)

24 ноября 1929

Дорогая Старки,

наоборот, я счастлив, что Вам не по душе мои обобщения. Мне они и самому не нравятся, ведь обобщения по природе своей верными быть никак не могут. Но обобщения нужны, даже если они вопиюще ошибочны, хотя бы для того, чтобы прояснять положение вещей, упрощать (пусть и произвольно, но ведь вся наша интеллектуальная и творческая деятельность совершенно произвольна). К тому же я нигилист, личность абсолютно безответственная и необщественная, поэтому все, что я говорю, люди ответственные, общественные, активные и конструктивные сочтут неверным.

Спасибо за «Огромную камеру»[647]. Я давно эту книгу прочел и нашел ее весьма примечательной, пусть и немного затянутой. Вот кто настоящий писатель – а ведь как же редко встречаются нам настоящие писатели: снимите с полки любую книгу, и Вы в этом убедитесь. Для мира, впрочем, это не существенно, ведь не более трех человек из ста способны отличить хорошее с художественной точки зрения от плохого. А это, в сущности, то же самое, что не уметь отличить герань от сковороды. И конечно же просветить человека на этот счет нет никаких шансов, ибо разница между геранью и сковородой абсолютно произвольна, и если вы не знаете язык, посредством которого становится понятен смысл этих вещей, или если вы слепы и этих вещей не видите, или если вас угораздило родиться не с глазами, а с другими органами чувств, тогда, разумеется, вы эту разницу не почувствуете. Что же касается наиболее важных, фундаментальных сторон нашей жизни, невозможно никому ничего объяснить. Остается только рассчитывать на удачу. Посчастливится вам найти людей вашего склада – tant mieux. Нет – tant pis[648]. Но вообразить, что человек может измениться…

Я только что вернулся из Испании, где путешествовал с женой на машине. Это самая диковинная страна в Европе – во всяком случае, из тех, где я бывал; и не только в Европе, но и в мире. В чем-то страна очень симпатичная, в чем-то отвратная. Но всегда необычная, здесь на каждом шагу встречаются вещи самые невероятные – и в природе, и в искусстве. Взять хотя бы полотна Эль Греко, теперь я восхищаюсь им гораздо больше (хотя в чем-то его и ненавижу), чем когда видел его картины последний раз. Сейчас он нравится мне не в пример больше, чем Веласкес, который, когда я увидел его впервые, совершенно меня потряс. При ближайшем же рассмотрении его работы показались мне какими-то незаконченными, в них словно бы чего-то не хватает, хотя и у него случаются потрясающие шедевры. Но – редко.

Ваш Олдос Хаксли

* * *

Миссис Флоре Струсс

«Атенеум», Пэлл-Мэлл

28 января 1930

<…> Когда доходишь до сути вещей, то начинаешь понимать, что не имеет смысла никому ничего говорить. Ничего и никому – если хочешь установить человеческий контакт, если хочешь быть понятым. Одиночество – единственный абсолютный и неоспоримый факт, который мы стараемся отогнать от себя любыми средствами: шумим, прячемся в толпе, болтаем, занимаемся любовью и т. д. и т. д. Но этот факт, стоит нам сознательно или бессознательно перестать от него скрываться, вновь и вновь о себе заявляет. И с этим уж ничего не поделаешь, как два дня назад заметил мистер Кларенс Гэтри, когда его приговорили к четырнадцати годам каторжных работ. Что, впрочем, не мешает нам быть счастливыми. И, несмотря на устрашающие возможности всякого рода несчастий и на устрашающую повторяемость этих возможностей, в целом, думаю, жить все же стоит – и конечно же не по здравому разумению, а по какому-то загадочному наитию. Очень надеюсь, что это наитие, вопреки всему, Вас не оставит.

Испытываю нечеловеческие волнения из-за репетиций сценической версии «Контрапункта», которую состряпал некий предприимчивый юнец и премьера которой должна состояться послезавтра[649]. Да поможет нам Бог! Боюсь, что на этом убожестве даже заработать не удастся и что зрители придут в неописуемый и нескончаемый ужас[650].

Я рад, что Вам понравились стихи Лоуренса. По-моему, они превосходны, равно как и его статья о непристойности и порнографии[651]. Сегодня получил от него письмо. Он, наконец, согласился пойти к врачу и, что уж совсем удивительно, внял его совету и готов полечиться в санатории. В каком-то смысле это дурной знак: значит, он и в самом деле очень плох, иначе бы никогда не согласился на лечение. Будем надеяться, что санаторий пойдет ему на пользу и что еще не поздно (чего я очень боюсь).

Всего Вам наилучшего, дорогая Старки.

Ваш ОХ

* * *

Джулиану Хаксли

Ванс

3 марта 1930

Мой дорогой Джулиан,

вчера, о чем ты узнаешь из газет, умер Дэвид Герберт Лоуренс. По возвращении из Вильфранш, где мы проводили выходные с Николсами, мы нашли его очень слабым, страдающим от болей и до странности égaré[652]. То ему мнилось, будто его здесь нет, то, что он не один человек, а два. В девять мы вызвали врача, тот впрыснул ему морфий, и он уснул, а в 10.15 тихо скончался. Отказало сердце, сказалась и общая интоксикация, да и от легких ничего не осталось – дышать было нечем. На прошлой неделе мы виделись с ним два-три раза: зрелище он являл печальное, чудовищно исхудал, мучился от боли, и мы с облегчением вздохнули, когда он тихо, без мучений испустил дух. Похороны состоятся завтра в Вансе. <…>

* * *

Миссис Флоре Струсс

Ла Горгетт, Санари (Вар)

6 января 1931

Моя дорогая Старки,

какой же я негодный корреспондент! Простите. Прошлой осенью время было будто пропитано маслом. Оно скользило между пальцев и, точно индийский вор, что незаметно скрывается со своей добычей, выкрадывало у меня недели и месяцы, почти ничего не оставляя взамен: два-три эссе, несколько стихотворений, кое-какие довольно меланхоличные размышления и сколько-то рисунков и картин маслом – мои первые потуги в живописи, которой я необычайно увлекся.

В каком мире мы живем! Человеческая раса вызывает у меня стойкую и все возрастающую тревогу. Осенью я побывал в Дареме, в каменноугольном бассейне, в самом сердце английской безработицы. Какая жуть! А ведь средства (коммунизм и пр.) от всего этого ужаса еще хуже самой болезни; в сущности, это та же болезнь, только в другой форме, с несколько иными симптомами, только и всего. В результате напрашивается печальный и унизительный вывод: бежать и спрятаться, другого выхода нет. Делать больше нечего – от любого дела заражаешься болезнью, той самой, от которой пытаешься излечиться. Так что остается одно: пока еще есть возможность, есть время – спасаться бегством.

Если хотите прочесть хорошую книгу, достаньте «Замок» Кафки в переводе Эдвина Мьюира[653]. По сравнению с «Замком» меркнут книги всех прочих немецких прозаиков, даже Манна. По мне, это одна из самых важных книг нашего времени. С несказанным удовольствием перечитываю «Красное и черное» Стендаля. Истинный шедевр!

Прощайте, и пусть 1931 год будет к Вам благосклонен.

Ваш Олдос Хаксли

* * *

Миссис Кетван Робертс[654]

Ла Горгетт, Санари (Вар)

18 мая 1931

<…> Пишу роман о будущем[655] – об ужасах утопии Уэллса и о бунте против этой утопии. Очень мучаюсь. Чтобы писать на такую тему, не хватает воображения. Но все равно очень интересно.

Несмотря на наши широты, солнце еле светит. Дабы доказать свою готовность разоружиться, французские военные власти собираются установить батарею четырнадцатидюймовых орудий, и не где-нибудь, а чуть ли не в нашем саду. Как же ужасны люди!

Ваш Олдос Хаксли

* * *

Леонарду Хаксли

Ла Горгетт, Санари (Вар)

24 августа 1931

Дорогой отец,

бог знает, сколько времени прошло, а я так и не удосужился поблагодарить тебя за поздравление с днем рождения. Мое единственное оправдание – огромная работа, которую я наконец-то, хвала Небесам, закончил. Поставил точку в комическом – а лучше сказать, сатирическом – романе о Будущем, где обрисовал чудовищность (во всяком случае, по нашим понятиям) Утопии, описал воздействие на мысли и чувства таких вполне реальных биологических новшеств, как производство детей в бутылках (с последующей отменой семьи и всех фрейдистских комплексов, возникающих в результате семейных отношений), продление молодости, изобретение безвредной, но эффективной замены алкоголя, кокаина, опиума и т. д. А также – воздействие таких социальных реформ, как обработка, по Павлову, всех детей от рождения и даже до рождения, всеобщий мир, безопасность и стабильность. Эта книга далась мне тяжело, и я рад, что точка поставлена.

Чтобы отдохнуть от литературы, берусь за живопись – пишу теперь не пером, а маслом. Занятие это так меня увлекло, отдаюсь ему с такой страстью, что, боюсь, придется скоро отдыхать и от этого увлечения тоже. <…>

* * *

Миссис Наоми Митчисон[656]

Ла Горгетт, Самари (Вар)

Сентябрь 1932

<…> Да, я искренне верю, что многие в России счастливы, ведь счастье – это побочный продукт чего-то другого, у них же есть Цель, и стремление к этой цели и делает их счастливыми. Возникает, однако, ряд вопросов. Когда русские достигнут цели и наполнят Россию станками – что дальше? Поставленные задачи умирают от двух недугов: а) от провала и б) от успеха. Русские будут действовать целенаправленно еще несколько лет – пока решается их судьба и пока людям поставленная цель не надоела. В годы, последовавшие за проповедями святого Франциска, Европа была, надо полагать, точно так же счастлива, как теперь Россия. Этот энтузиазм продолжался лет двадцать, не больше. В России, где пропаганда более эффективна, чем в средневековой Европе, энтузиазм продлится несколько дольше – но в любом случае иссякнет, как только цель будет достигнута. Опасность пятилетнего плана – в его выполнимости. Стоит ослу дать морковку, как он перестанет бежать – либо потому, что остался доволен, либо недоволен: одной морковки ему показалось мало. Вы когда-нибудь встречали хотя бы одного человека, кому удавалось реализовать свои амбиции? Нынешнее состояние он никогда не сравнит с прошлыми невзгодами. Такие люди заняты тем, что жалуются на неудачи, которые преследуют их в настоящее время (а по сравнению с благосостоянием мелкие неудачи кажутся непоправимым бедствием), и пытаются с ними справиться – при этом с гораздо меньшим успехом, чем раньше; сказывается возраст. Вот почему, как мне представляется, судьба всякого человека, если бросить на нее бесстрастный взгляд, оптимизма не внушает. Ибо стоит человеку вникнуть в свое положение, как оно перестает ему нравиться. Он начинает понимать, что: а) успех, в который он верил, недостижим; б) силы его на исходе; в) его ждет смерть. Единственный выход – трудиться за правое дело (побочный продукт такого труда сулит счастье). Это прекрасно, но лишь до тех пор, пока этот труд продолжается. Увлечение целью, как свидетельствует история, быстро проходит. Спустя несколько лет цель блекнет и требуется уже новая цель. Русские пытаются ставить себе новую цель (очередную дозу наркотика) каждые пять лет. И сколько же таких пятилеток им понадобится? Еще одним выходом из положения в создавшейся ситуации может стать любовь – любовь к себе или к своему ближнему. Это, надо признать, очень мощное средство в борьбе против наших несчастий. Если тебе повезет, ты найдешь человека, которого сможешь полюбить. И если ты с рождения наделен соответствующим темпераментом и получил нужное воспитание, ты сможешь полюбить своего ближнего. Но, к сожалению, у людей с особым темпераментом и с выдающимися способностями ближних наберется немного. Прочтите «Последние стихотворения» Лоуренса[657].

Увы, все это весьма туманно и печально. Как же мне не хватает познаний в экономике! Наша система плоха и, по большому счету, не работает. Но, с другой стороны, что будет с индивидуальной свободой без частной собственности? Частная собственность – это единственная гарантия, которая есть у человека против тирании Государства (и не будем забывать, что Государство – это не абстракция, а Джонс и Браун, облеченные властью). Прудон настаивал на ограничении частной собственности – и он, мне кажется, был прав. Вся сложность лишь в том, чтобы определить ее границы. Чего стоит наш мир! Как жаль, что Вы так мрачно настроены. Перечитываю «Войну и мир» – утешает и тонизирует[658]. А в перерывах пишу пьесу – интересно и трудно. Привет от нас обоих.

Ваш Олдос

* * *

Миссис Наоми Митчисон

Ла Горгетт, Санари, Вар

13 августа 1933

<…> Никогда еще не испытывал я такой нужды в том, чтобы доискаться до истины. Перечитывал, что написал Вордсворт по возвращении из революционной Франции. Чертовски здорово и актуально:

Земля кишит страстями, как равнина,

Которую пожрала саранча.

Чем не Европа в 1933-м? Жуткое ощущение невидимых паразитов, несущих ненависть, зависть, злобу; они расползаются по земле и сосут кровь. А на их пути – разум, который, подобно архиепископу Гатто, ждет, когда его сожрут – и не крысы, а клопы[659]. Остается только повторить слова, сказанные Фридрихом Великим своему инспектору по делам образования, уверявшему, что человек хорош «по природе своей»: «Ach, lieber Sulzer, er kennt nicht diese verdammte Rasse»[660]. И все же Зульцер был конечно же прав.

Вы считаете, что я добр и бескорыстен? Quién sabe?[661] Быть может, я из тех людей, что отличаются довольно тонким складом ума и любят спокойную жизнь. Чего стоят все наши психологические и моральные суждения без физиологии! К тому же еще на моем поведении сказывается дефект зрения. Кератит сформировал и формирует меня, а я, в свою очередь, всегда пользовался им и продолжаю пользоваться. <…>

Вульгарность, снижение уровня человеческого – одна из самых больших опасностей. Возможно, вульгарность это та цена, которую мы платим за свободу от традиций. Примитивные люди не бывают вульгарны; они глупы, однако не лишены своеобразия. Проблема: могут ли массы, глупые от природы, утратить своеобразие, когда традиция перестает над ними довлеть и им не возбраняется реагировать на мощную пропаганду, которая на них обрушивается. Очень может быть, свободное общество должно быть вульгарно. Подозреваю, что лучшее, на что мы можем рассчитывать, это свобода действий á la Уэллс – свобода действий с многоточием после этих слов… Свобода – но не утонченность. Что, боюсь, скучновато.

Пишу о наших путешествиях[662] – обо всем, начиная с политики (где еще ее изучать как не в Центральной Америке) и кончая искусством. Пусть Дик изучит историю пяти республик Центральной Америки и убедится в ошибочности современной точки зрения, будто экономика – начало начал. В Центральной Америке нет, да и никогда не было никакой экономики – только порочные страсти. То же и в Европе – по крайней мере на 50 %. Опять же – саранча, напившиеся крови клопы.

Ваш Олдос

* * *

Э. М. Форстеру[663]

«Атенеум», Пэлл-Мэлл

17 февраля 1935

Дорогой Форстер,

простите, что отвечаю не сразу. Дней десять пробыл во Франции: собирал материал для статей, которые согласился написать как иностранец о «La France au seuil de 1935»[664] и которые в конечном счете писать отказался. Не хватило наглости высказывать свое мнение о предмете, который понимаю тем меньше, чем больше в него погружаюсь. Вот почему на письма отвечаю с опозданием.

Вполне разделяю Ваш пессимизм относительно происходящего, присовокупляю к Вашему пессимизму свой собственный, ничуть не меньший. Берти Расселл, с которым я только что обедал, говорит, что не следует придавать значение таким поверхностным вещам, как идеи, манеры, политика, даже войны. Вещи по-настоящему важные, считает он, обусловлены научным прогрессом, развиваются позитивно, их развитие поступательно и целенаправленно. Хорошо тому, кто воспринимает жизнь как поступательный процесс, – но к чему тогда вникать в суть происходящего? Кто знает, не ведет ли эта целенаправленная траектория к какому-то фантастическому отрицанию общечеловеческих ценностей? <…>

* * *

Томасу Манну

Ла Горгетт, Санари (Вар)

Апрель 1935

От того, кто еще живет в Санари, тому, кто, увы, из Санари уехал, – сердечные пожелания счастья и здоровья[665]. Надеюсь, что наступит время, когда Марио волшебник[666] изменит свое имя на Мариус и поселится – по крайней мере, пока пишется новелла, а то и (не тщетная ли это надежда?) целый роман – рядом с его родным Марселем и этой деревней, где, хочется надеяться, в самом скором времени я буду иметь удовольствие видеть Вас вновь, дорогой Томас Манн[667].

Ваш Олдос Хаксли

* * *

Роберту Николсу

Ла Горгетт, Санари (Вар)

20 сентября 1935

Мой дорогой Роберт,

уверен, Вам достанет мудрости, чтобы запастись сведениями о театре, раз уж Вы взялись для театра писать. Если бы только театральные люди не были – почти все без исключения – столь непереносимы! Почему, ну почему, когда в этот мир попадаешь, кругом сплошные проходимцы, болваны, нарциссы и себялюбцы всех мастей?! Несомненно, эти существа оказываются в театре в соответствии с традицией, вместе с тем, подозреваю, актер уже по самой природе своей не может не быть тщеславным, напыщенным, непостоянным и глупым. Остается лишь принять это как есть и постараться сжиться с этой несносной и малоаппетитной публикой.

Тружусь не поднимая головы над романом, который никак не кончается[668]. Рассчитываю через месяц-полтора быть в Англии – если, конечно, не начнется война и мы все не отправимся на тот свет. Вот бы найти помимо религии средство от ужасов, на которые способны человеческие особи. Или же обрести религию, в которую все мы могли бы поверить.

Ваш Олдос

Ивлин Во

(1903–1966)

В антологию вошло эссе И. Во «Хорошо информированные круги… и как в них попасть» из сборника «Эссе, статьи, рецензии Ивлина Во» (1983), а также выдержки из дневников (1979), которые писатель-сатирик вел последние пять лет жизни, и письма И. Во Джорджу Оруэллу и Грэму Грину, с которым писатель поддерживал дружеские отношения на протяжении нескольких десятилетий.

Хорошо информированные круги… и как в них попасть

Выражение «хорошо информированные круги» на языке современной журналистики превратилось в нечто второстепенное, малозначащее. В наши дни всякий раз, когда иностранным корреспондентам не на кого сослаться, когда у них нет надежных источников, они имеют обыкновение умиротворять редакторов своих газет скромными прогнозами собственного изобретения. В этих случаях принято ссылаться на анонимный источник. Если, к примеру, им сообщил новость почтальон, они припишут ее «полуофициальному источнику»; если, сидя в баре, они вступили в разговор с незнакомцем, то назовут его без ложной скромности «источником, не подводившим прежде ни разу». И только если журналист напишет что ему взбредет в голову, да еще на тему, которой и сам не придает особого значения, он определит свой репортаж с места событий «точкой зрения хорошо информированных кругов».

На родине, однако, в привычном обмене мнениями «хорошо информированные круги» по-прежнему сохраняют свой престиж. Мы почему-то считаем, что французское «on dit» соответствует нашему «говорят». Между тем парижанин информирует своих читателей о том, что говорится в кафе его приятелями и им самим; лондонец же воздает должное каким-то загадочным джентльменам, которые «раз говорят, значит знают». В Англии, в отличие от Германии и Соединенных Штатов, быть хорошо информированным вовсе не значит досконально изучить предмет, написать диссертацию или защитить диплом. У нас «хорошо информирован» тот, кто на дружеской ноге с великими мира сего. Завоевать такую репутацию для молодого, до поры до времени застенчивого человека крайне полезно. И совсем нетрудно. Как и во всяком искусстве, главное – овладеть азами.

Трудно – не познакомиться с великим человеком, многие из нас время от времени оказываются в непосредственной близости от него, а извлечь из встречи с ним максимальную выгоду. Предположим, вас в последний момент пригласила на ленч рассеянная знакомая; вы входите в гостиную, и первое, что бросается в глаза, – это лицо, давно известное вам по кинохронике и карикатурам. Вас знакомят, после чего вы благоразумно растворяетесь среди гостей. За столом он сидит через шесть человек от вас. Издали вы слышите (или вам только кажется), как он говорит, что всегда отдавал должное овсяной каше. Уезжает он сразу после ленча. Вы дожидаетесь, когда за ним захлопнется дверь, после чего уходите тоже. Ничто, казалось бы, не свидетельствует о том, что в результате этой встречи вы вошли в круг «хорошо информированных особ».

– Сегодня на ленче у Мэри был премьер-министр, – сообщаете вы своему редактору.

– В самом деле? И что же он сказал про Палестину?

– Что-то не припомню, чтобы он затронул эту тему.

– Вот как.

Чуда, как видите, не произошло. Но есть ведь и другой способ подачи материала:

– Сегодня я завтракал с премьер-министром.

– Что вы говорите?! И что же он сказал про Палестину?

– Рядом с ним сидела Мэри, а премьер-министр, как вы знаете, при ней никогда ничего не говорит. Впрочем, на этой неделе он все равно ничего про Палестину не скажет. Задайте мне этот же вопрос в следующий четверг, и может быть, мне будет что вам рассказать.

Когда же знаменитостей под боком не оказывается, всегда можно назвать совершенно незнакомые имена, причем с таким авторитетным видом, что усомниться в ваших словах не посмеет никто. Если воспользуетесь этой тактикой, когда встречаетесь с таким же, как вы, «хорошо информированным человеком» – вам эта встреча ничего хорошего не сулит. Приведу пример. В ответ на ваше заявление о том, что парагвайское правительство находится в руках военной хунты, ваш собеседник, дабы продемонстрировать свою осведомленность, задает вам неожиданный вопрос: «А как же Эрнандес, Сервантес или Альварес?» Об этих государственных деятелях вы слыхом не слыхивали – как, надо полагать, и ваш осведомленный собеседник. Глубокомысленно помолчав с минуту, отпарируйте: «За них можете не беспокоиться. Возможно, мне бы не следовало об этом говорить, но не далее как сегодня утром я побывал у самого Генри Скэдмора». На эту реплику есть только один ответ: «Полагаю, Скэдмор, как всегда, ничего от вас не утаил». Ответ, что и говорить, недурен, но в этом случае вашему собеседнику грозит нажить себе врага на всю оставшуюся жизнь. Вообще же, «хорошо информированные люди» должны относиться друг к другу с известной лояльностью.

Все «хорошо информированные люди» подразделяются на две школы, и та и другая пользуются сегодня широкой популярностью.

Всякий, кто стремится сделать журналистскую карьеру, должен решить, к какой школе он хочет принадлежать, и вести себя соответственно. Все зависит от вашего темперамента.

Из двух школ более простая – это, пожалуй, «сотрудник спецслужб». Тот, кто собирается им стать, должен был в прошлом немного попутешествовать на Ближнем Востоке, да и на Дальнем, по возможности, тоже. Должен он также демонстрировать интерес к языкам, а это куда проще, чем знать их. Если, скажем, вдруг выяснилось, что вы не понимаете, что написано в меню, вкрадчиво скажите: «У меня никогда не получалось уделять внимание романским языкам» или, еще лучше, вульгарной латыни, а на такие прямые вопросы, как «Вы говорите по-венгерски?» – отвечайте: «Не так хорошо, как хотелось бы». Вообще, задавайте лингвистические вопросы как можно чаще. Если кто-то, к примеру, говорит, что провел три недели в Каире, вместо того чтобы интересоваться отелями, спросите: «А на демотическом армянском там сейчас говорят?»; если же зашел разговор об охоте в Кении, поинтересуйтесь: «Там ведь можно с грехом пополам объясниться на суахили, арабском или кикуйю, не правда ли?» Не повредит также разбираться в произношении: «…по-каталонски она говорила с сильным критским акцентом…»

Вид у «сотрудников спецслужб», как правило, ничем не примечателен. Время от времени, правда, они появляются в сопровождении довольно странных личностей и на вопрос, кто эти люди, уклончиво отвечают: «Это ведь моя работа, сами понимаете…» У них должна быть отличная память на дипломатические назначения, причем не только наши, но и во всем мире: «Едете в Варшаву? Ну-ка посмотрим, кто там сейчас возглавляет посольство Таиланда…» Если хотите польстить вашим друзьям и заодно поднять собственный престиж, обратитесь к ним с просьбой: «Едете в Париж? Не могли бы вы выяснить для меня одну вещь? Мне бы очень хотелось знать, кому принадлежит еженедельник под названием “Les Faux Bonhommes”[669]…» «Или: «Скажите, вас не затруднит, когда будете в Будапеште, отправить вот это письмо? Не хотелось бы, чтобы оно попало в руки правительства…»

Главное же, напустите на себя таинственный вид: «Может статься, на следующей неделе мне придется ехать за границу. Куда? Буду знать наверняка, только когда окажусь в Париже. Все будет зависеть от того, что я там услышу… Что буду делать? Ну (с многозначительной улыбкой)… скорее всего, немного поиграю в гольф. Когда еду за границу, всегда беру с собой клюшки для гольфа. Избавляет от необходимости отвечать на щекотливые вопросы».

Преимущество этой школы в том, что, поскольку основная ее цель – остаться незамеченным, разоблачить себя почти невозможно; недостаток же в том, что в конфиденциальной, компанейской обстановке разоблачить себя очень даже просто. Есть у этой школы и минусы, порой довольно досадные.

Людям более общительным и экспансивным я бы порекомендовал школу «прожигателя жизни». Личное присутствие здесь значит многое, роль, которую следует играть, – развязный и безвкусный прожигатель жизни. У «сотрудника спецслужб» должны быть связи с русским балетом, Уилтширом и модными еженедельниками; «прожигатели жизни» ходят на биржу, фланируют по Флит-стрит, торчат в курительных Палаты общин. Моются они лишь по большим праздникам, да и на парикмахера у них, как правило, времени не хватает. Их отличает грубый, задиристый голос, гангстерский словарь, панибратство. Они сторонятся умеренности и либо пьют без просыпу, либо капли в рот не берут; они хвастаются своими любовными победами, и источники информации у них большей частью общедоступны. Они знают всех и каждого с годовым доходом в двадцать тысяч фунтов и готовы, причем по собственной инициативе, представить подробную информацию о размещении этих средств. «Старик такой-то вложил сто тысяч туда-то», сообщат они, или: «Такому-то в сообразительности не откажешь – на прошлой неделе он заработал очень неплохо». Им известны все до одной государственные сплетни, которые они черпают в парламентском лобби и в кабинетах парламентских организаторов. Секреты членов Кабинета, интимного характера прежде всего, для них секретами не являются. Грубые манеры не мешают им проявлять повышенную заботу о себе и своих удобствах, и мало кто из них путешествует дальше Лос-Анджелеса или Лидо.

Главное – проявлять в случае разоблачения гибкость. Вы, например, рассуждаете за столом об особенностях каталонского национализма, и в самом конце вашего монолога кто-то из присутствующих позволяет себе не согласиться с тем, что Бильбао и Герника находятся в Каталонии. Пусть это вас не смущает. Либо с возмущением выпалите: «Чего спорить с коммунистами (или с фашистами)?!» Или закричите: «Я не говорю про Каталонию. Я говорю про басков», или: «Кто сказал про Бильбао? Я говорю про Барселону», или: «Дорогой вы мой, посмотрите на карту. Я здесь не для того, чтобы обучать вас азам географии». Любого из этих ответов (или всех одновременно) будет вполне достаточно, чтобы спасти вашу репутацию. Всякий спор воспринимайте как нападки на вас соперника во время предвыборной кампании. Распоряжайтесь статистикой по своему усмотрению. Если, например, кто-то говорит: «Все судовые инженеры – шотландцы», авторитетно уточните: «Согласно последним цифрам, предоставленным торговым флотом, число шотландцев составляет 78,4 процента». Подавайте общеизвестные факты как собственную информацию. Например, вместо того чтобы заметить: «Какой дождливой оказалась вся прошлая неделя», скажите: «В Гринвиче мне сообщили, что за последние полтора месяца выпало рекордное количество осадков». Вместо того чтобы сказать: «Последнее время ограблено много ювелирных магазинов», объявите: «Специальный уполномоченный сообщил мне, что Скотланд-Ярд положит этому конец». Когда упоминаете большие компании, называйте их именем главного акционера: «Эшфилд строит новую автозаправочную станцию», «Монд повышает цену таблеток», «Напишите об этом Астору».

Если следовать этим нехитрым инструкциям и изучить приемы тех, кто неплохо проявил себя в деле, вы сможете обеспечить себе блестящую юность, процветающую зрелость, титул Великого Старца и в итоге – немало хвалебных некрологов.

Из дневников

1960–1964

Декабрь, 1960

Слабеющая память и старческий зуд писать письма в «Таймс» на любую тему подтолкнули меня к решению время от времени записывать все, что приходит на ум.

Не одну, наверно, сотню раз сдавал я шляпу старику гардеробщику в «Ритце». На днях, когда после обеда я спустился в гардероб, его на месте не оказалось, и я сам забрал свои вещи. В шляпе я обнаружил карточку всего с двумя словами: «Нездоровый румянец».

28 декабря 1960

<…> Вспоминали с Кристофером об обеде, когда были у Клоделя[670]. Визит этот помню смутно: en voyage[671] в Париж мы крепко выпили. Старик был глух и нем. За столом собралась вся его семья – жена, сыновья и невестки. Вместо приветствия вложил мне в руку только что вышедшее édition de luxe[672] своих стихов. Подарок? Стал его благодарить, но он отобрал книгу и положил ее на стол. Я решил, что достанется она мне лишь в том случае, если весь вечер буду себя хорошо вести. Оживленная беседа – в основном по-английски. Время от времени губы старика начинали двигаться, и тогда раздавался сдавленный крик: «Тише! Папа говорит!» – прерываемый невнятными, животными звуками. Некоторые из этих звуков адресовались мне. Мне послышалось, что он сказал: «Как будет по-английски potage de midi?», и я ответил: «Суп к обеду». Потом выяснилось, что он – автор сочинения под названием «Partage de midi»[673]. В его черепашьих глазах вспыхнула злоба. После обеда дамы затеяли спор, дать ли папе коньяку. Взяв рюмку, он немного оживился, велел принести альбом с фотографиями, посадил меня рядом и стал своими артритными пальцами переворачивать страницы. <…> Когда мы уходили, положил руку на édition de luxe, бросил на меня взгляд, полный змеиной ненависти, – и оставил книгу лежать на столе. На следующий день он сообщил одной из своих невесток, что мы с Кристофером – très[674] джентльмены.

31 декабря – 1 января 1961 года

Из «Дейли мейл» пришел сигнал романа Грэма Грина «Ценой потери». Хотели, чтобы я написал рецензию, – заплатили бы, надо полагать, фунтов сто. Пришлось отказаться: что бы ни написал, потом было бы стыдно. Тема, если говорить начистоту, касается непосредственно его самого: досада писателя-католика, которого, вопреки его желанию, превозносят как католического писателя и который в то же время, совершая прелюбодеяние, лишает себя божественной благодати. Герой «Ценой потери» – усталый, изверившийся сластолюбец, который прячется вдали от цивилизации, в лепрозории в Конго, – вновь обретает человеческие черты, но не веру и с жизнью расстается самым абсурдным, мелодраматическим образом. Врач – атеист. Правоверные миссионеры более не пытаются сеять разумное, доброе, вечное и ничем, кроме строительства и финансов, не интересуются. Пренелепый католик-мирянин внушает своей юной жене мистические идеи. Удались автору превосходная проповедь отца настоятеля и затхлая атмосфера, царящая в лепрозории. Попадающий в лепрозорий журналист – грубая подделка. В первый раз – молюсь, чтобы это было лишь мимолетное настроение, – Грэм предстает напрочь лишенным веры. К этому надо прибавить (нет, убавить): мастерство Грина тускнеет. Сложное положение, в котором оказался герой, описывается трижды, один раз – в «волшебной сказке», которая, по идее, должна продолжаться всю ночь, но рассказывается всего-то десять минут. Эпизод с бегством Део Грация не получился. Грэм всегда недоволен. В своих ранних книгах он ропщет на бедность и безвестность; сегодня – на успех. Винюсь: я был одним из тех, кто причислил его к «гнусной» категории «католических писателей». Раньше он сетовал на неумеренность своих сексуальных потребностей, теперь – на их нехватку. Такую книгу я рецензировать не могу.

5 февраля 1961 года

Обедал с Тони и Вайолет Поуэлл[675]. Отправились на панихиду по сэру Эдварду Лонгфорду. При приближении к юдоли печали чувства к усопшему сменились малопристойными шуточками. <…> Когда Нэнси[676] сказали, что за завтраком он замертво свалился под стол, она заметила: «Прямо как Чарльз Диккенс». Когда ее пригласили на похороны, она заявила: «На наши похороны он не приходил ни разу». <…>

12 февраля 1961 года

Огромное удовольствие рассчитывать прислугу: можно выбросить все подарки, которые они мне преподнесли.

4 мая 1961 года

Во многих книгах вплоть до самого последнего времени героя облыжно обвиняют во всех смертных грехах и у него появляется возможность наконец-то выяснить, кто его настоящие друзья, а кто нет, – ведь настоящий друг никогда не заподозрит его в преступлении. Интересно, а кого бы из своих друзей счел не запятнанным ни в одном дурном деле я? Если бы, к примеру, до меня дошли слухи, что Эндрю Девоншир арестован за гомосексуализм, Энн Флеминг – за отравление мужа, а Боб Лейкок – за кражу со взломом, что бы я решил? – «Надо же? Кто бы мог подумать?»

21 июня 1961 года

Помню, как мы с Грэмом Грином в обществе знаменитостей отправились в Реймс на завод шампанских вин. Перед вылетом нам вручили список членов делегации. Среди них был и Алан Прайс-Джонс. «Я остаюсь, – заявил Грэм. – С этим Джонсом я не поеду!» – «Что ты против него имеешь?» – «Он мне глубоко отвратителен». – «Его не будет, он всегда принимает все приглашения и в последний момент останавливается на самом заманчивом. Его наверняка перехватили». И Грэм сел в автобус. Но в аэропорту нас ожидал Алан – он приехал на машине. Грэму деваться было некуда. С собой у него была бутылка виски, и он тут же, чтобы поднять себе настроение, к ней приложился. Прикладывался он к бутылке и во время vin d’honneur[677], и на банкете. После ужина, в одиннадцать вечера, Грэм решил отправиться в бордель и был искренне удивлен, узнав, что в это время бордели уже закрыты. Спать я пошел рано – на следующий день мы должны были чуть свет выехать в Эперней. Утром в холле я обнаружил Алана Прайс-Джонса, он был свеж и элегантен и выглядел восемнадцатилетним. Следом за ним из лифта вывалился Грэм: глаза красные, как у кролика, лицо белое, руки дрожат. «До четырех утра пил виски», – выпалил он. «С кем?» – «С Аланом Прайс-Джонсом».

15 июля 1961 года

Узнав о самоубийстве Хемингуэя, перечитал «Фиесту». Когда книга вышла впервые, она меня поразила: вместо рыбной ловли и боя быков – пьяные разговоры. Язык и сейчас, когда я ее перечитал, производит сильное впечатление, а вот сюжет оставляет желать… Вначале Роберт Кон описан очень подробно, чего нельзя сказать о других персонажах. Вся книга задумана как трагедия Кона, однако сам он к финалу отступает в тень.

18 июля 1961 года

Глубоко аморальный принцип: «Через сто лет все будет точно так же». Мораль целиком зависит от случайности.

Душу язычника принято сравнивать с птицей, пролетающей через освещенный холл и исчезающей в темноте. Лучше было бы сравнить ее с птицей, мечущейся в темной комнате и бьющейся в окна, между тем как за открытыми дверями – воздух и солнце.

Политик – не тот, кто стремится к власти, чтобы проводить политику, которую считает необходимой, а тот, который проводит политику, чтобы добиться власти.

В отрочестве мы все американцы, умираем же французами.

Двойники не узнают друг друга.

Требовать истину от низших классов – неслыханная наглость.

Нервы домработницы.

Раньше король был жертвенным животным, потом – жертвой предательства и убийства. В наши дни корону водрузил себе на голову народ. И теперь не снести ему головы.

Кем ты сегодня обедаешь?

Политики торгуют, припрятав ценники.

Нации не доживают до старости. Они заболевают и умирают в день своего совершеннолетия.

26 марта 1962 года

Когда мы молимся, нас предупреждают, чтобы мы не ждали от Бога ответа, не испытывали чувства близости к Богу. Утешения ниспосылаются очень редко, на них не следует рассчитывать, не следует придавать им значение. «Не можешь молиться? Есть что просить у Бога? Ты пытался? Жалеешь, что не получилось? Значит, действительно молился». Для скептика в этом суть обмана.

9 мая 1962 года

Совершить внутренний акт самоотречения и стать чужим этому миру; наблюдать за своими соотечественниками так, как наблюдал бы за иностранцами, удивляясь их обычаям, с терпением относясь к их глупостям и с равнодушием – к их враждебности. Не в этом ли секрет счастья в наш век посредственности?

Искусственность Киплинга не в пример больше искусственности его современников-декадентов. В казармах слыхом не слыхивали о Гомере и лире.

Помазанием Церковь из последних сил защищает уши от вторжения звука. Но Природа провидением Господним сделала это намного раньше. Человек уже слышал все, что было миру сказать ему, и больше ничего слышать не хочет.

5 октября 1962 года

Писать, думать и молиться можно исключительно о других; мечтать же – только о самом себе.

10 июня 1963 года

Друзей мы любим не за их умение забавлять нас, а за наше умение забавлять их. В моем случае таких людей становится все меньше.

3 сентября 1963 года

Тридцать пять лет назад, чтобы познакомиться с людьми, чьи представления о жизни и манера выражаться вам чужды, приходилось ехать очень далеко и испытывать в пути немалые неудобства. Теперь же для этого достаточно переступить порог собственного дома.

Март 1964 года

Рэндолфа Черчилля[678] положили в больницу, ему должны были удалить легкое. Объявили, что опухоль не злокачественная. <…> Перед отъездом в Рим я встретился с Эдом Стэнли в «Уайте» и сказал ему, что прогресс современной науки очевиден, раз у Рэндолфа удалось найти хоть что-то «не злокачественное».

Пасха, 1964 год

Сравнить церковную службу с охотой. Основная задача охотника (священника) – выследить лису и подстрелить ее. Если он выследит лису и охота удастся, ему заплатят. Одни, если они хорошо держатся в седле и знают местность, не отстают от собак и подбирают добычу; другие выпивают в укрытии и, не торопясь, ездят по ухоженным дорожкам.

Когда я впервые пришел в церковь, меня поразила не торжественность церемониала, а то, как умело справляется со своим делом священник. Перед ним стояла очень важная задача, которую, кроме него, выполнить было некому. Он и служка поднялись к алтарю со своими принадлежностями и взялись за дело, совершенно не интересуясь тем, что происходит у них за спиной, и – уж тем более – вовсе не собираясь произвести на прихожан впечатление.

Письма Джорджу Оруэллу и Грэму Грину

Джорджу Оруэлу

30 августа 1945

Дорогой мистер Оруэлл,

необычайно благодарен Вам за Вашу искусную и прелестную аллегорию[679]. Это одна из тех книг, которую мне конечно очень хотелось купить и которая, где бы я ее ни спрашивал, конечно же всюду распродана.

Искренне Ваш Ивлин Во

* * *

Грэму Грину

3 мая 1948

<…> Месяца полтора читатели будут заваливать Вас письмами, а потом, как-то вдруг, потеряют к Вам всякий интерес. Я всегда читал все письма подряд и довольно грубо отвечал на некоторые из них, что неправильно: надо либо не читать их вовсе, либо посылать в качестве ответа свою фотографию с автографом и выражением искренней благодарности.

Посоветовал бы Вам написать подробную (страницы на четыре) автобиографию, напечатать ее и распространить. Это избавит Вас от необходимости отвечать на вопросы. Ближайшие полтора месяца, пока Вы герой дня, читательскому любопытству не будет предела.

Как Вы считаете, католики сочтут Вашу книгу[680] нарочито папистской? Если так – хлопот не оберетесь: Вам сделают выговор епископ Лондонский, епископ провинции Онтарио и почетный доктор из колледжа Лойолы в Балтиморе. <…>

* * *

Джорджу Оруэллу

21 июня 1948

Дорогой мистер Оруэлл,

в больнице, полагаю, получить письмо приятно всегда – даже от человека малознакомого. В надежде на это спешу сообщить Вам про книгу Вудхауса, о существовании которой слышу впервые; полагаю, и Вы тоже. Речь идет об «Истории о том, как Кларенс спас Англию», романе, изданном в 1909 году «Астон-Риверз» с тошнотворными иллюстрациями Гаррисона.

«Кларенс» имеет прямое отношение к Вашему эссе[681] и к нашей переписке по этому поводу.

Тема книги – захват Англии армиями Германии, России, Китая, Марокко и т. д. Население, за исключением бойскаутов, ведет себя подобострастно. Худшее надругательство: завоеватели топчут дерн на поле для гольфа и проваливаются в лунки.

«Лондон подвергся бомбардировке. По счастью, дело было в августе, и город был пуст».

Бойскаут Кларенс – карикатура, он ходит и бормочет себе под нос: «Родина моя, Англия моя, моя падшая, загубленная Англия» и т. д. <…>

Если когда-нибудь надумаете переработать свое эссе, то эту книгу, безусловно, упомянуть бы стоило. Читается она точно так же, как его берлинские радиопередачи; сам Вудхаус, по словам одного моего знакомого, считает «Кларенса» одной из своих лучших книг.

Отвечать на мое письмо необязательно. Я так обрадовался, обнаружив это отсутствующее звено в нашем споре, что решил дать Вам знать.

Искренне Ваш Ивлин Во

* * *

Джорджу Оруэллу

17 июля 1949

Дорогой Оруэлл (Блэр?) – какое из имен Вы предпочитаете?

Вы, по всей видимости, удивлены, отчего это я не поблагодарил Вас за «1984». Дело в том, что издатель не потрудился прислать мне роман, и в конце концов я купил его себе сам. Должен тем не менее выразить Вам свою благодарность – книга поучительна и необычайно увлекательна. Я видел несколько рецензий, английских и американских, – все они отдают «1984» должное. Не стану повторять то, что в них говорится. Поверьте, я полностью разделяю восхищение рецензентов Вашим мастерством – чего стоит хотя бы блестящая сцена в пабе, где Уинстон пытается выудить из старика воспоминания о дореволюционных временах.

Вместе с тем чувство потрясения, на которое Вы, надо полагать, рассчитывали, я не испытал. И в первую очередь, вероятно, потому, что не могу согласиться с Вашей философией. Вы отрицаете существование души (по крайней мере, Уинстон отрицает) и материи противопоставляете только разум и волю. Сейчас стало очевидным, что материя может – и в определенных условиях будет – управлять разумом. Таким образом, у Вас ничего, кроме материи не остается. Но ведь проблема вовсе не нова. Мы всегда признавали существование безумия, когда разум и воля действовать не способны, но никто никогда не отказывал безумцам в наличии души.

Бунт Уинстона фальшив. Его «Братство» (реальное или вымышленное) не более чем еще одна банда, такая же, как Партия. Фальшью мне представляется и то, что этот бунт, как и у леди Чаттерли[682], находит выражение в сексуальном акте; вступив в интимную близость, Уинстон словно бы заключает мистический союз с пролами, в результате чего обретает почву под ногами.

Не исключено, что в 1984 году мы будем жить примерно в том мире, какой Вы нарисовали. Но для меня этот мир неправдоподобен уже хотя бы потому, что в нем отсутствует Церковь. Мне уже однажды приходилось писать, что теперь, когда роль Церкви очевидна всем, Вы словно бы не подозреваете о ее существовании. Не принимайте, если хотите, ее сверхъестественный смысл, но Вы же не можете не признать уникальный характер Церкви как социального и исторического института. Пламя ее негасимо, хотя конечно же его ничего не стоит загасить в каком-то определенном месте и на какое-то определенное время. Но и такое случается реже, чем Вы думаете. Потомки новообращенных святым Ксавьером в Японии[683] сохраняли свою веру триста лет, и когда в страну в прошлом веке пришли европейцы, оказалось, что они, как и три века назад, читают «Аве Мария» и «Патер Ностер». Братство, способное бросить вызов Партии, – это братство любви, а не прелюбодеяния в Беркшире и уж тем более не серная кислота, которую выплескивают детям в лицо. И люди, которые любят распятого Бога, никогда не сочтут пытку всемогущей.

Вот видите, как взволновала меня Ваша книга, раз я рискнул прочесть Вам проповедь. <…>

* * *

Грэму Грину

27 марта 1950

Дорогой Грэм,

спасибо огромное за «Министерство страха» и «Путешествие без карты». Свой экземпляр «Путешествия» я потерял, и оно выветрилось у меня из памяти. Обе книги немедленно перечитаю. Поймал себя на том, что последнее время полюбил перечитывать – особенно написанное Вами. С гордостью взираю на целую полку Ваших книг с дарственной надписью.

Вот видите, папа Вас проклял – проклятие чуть ли не именное, а? «Ожесточенные и аморальные книги, скрытые под мишурой эстетики». Суровые слова.

Жду не дождусь рассказа о Ваших бостонских злоключениях. <…>

…Вы меня не узна́ете. Сижу на диете доктора Галлера и весь усох. Стал очень похож на Минти – мне всегда казалось, что мы с ним на одно лицо.

Всегда Ваш Ивлин

Кстати, о перечитывании. Перечитал «Брайдсхед»[684] и пришел в ужас. Оправданий найдется немало: спешка, казармы, затемнение, – но для мирного времени книга не годится. А вот сюжет, по-моему, отличный. Летом сяду переписывать.

* * *

Грэму Грину

27 июля 1950

По возвращении обнаружил Ваш трогательный подарок – «Третьего человека»[685]. Прочту с огромным любопытством, хотя пьеса мне вряд ли понравится так же, как понравилась книга или фильм. Пожалуйста, не бросайте «Брайдсхед» – уверен, у Вас получится отличный фильм. И не подумайте, что я буду придираться. Я придираюсь к стряпне, теологии, одежде, грамматике и собакам.

И.

* * *

Грэму Грину

18 августа 1951

Дорогой Грэм,

большое спасибо за «Конец одной любовной связи»[686] – сегодня получил. Не знаю, показывал ли Вам Кэремен мою рецензию. Сквозь сдержанный стиль просматривается огромное восхищение Вашей книгой. Надеюсь – нет, не сомневаюсь, – она будет иметь успех.

В конце следующей недели Лаура увозит детей, и я почти месяц буду один. Могу ли надеяться, что Вы скрасите мое одиночество? Обуреваемый воспоминаниями о военном времени, пишу нескончаемый роман из армейской жизни. Очень, кстати говоря, вдохновился, когда прочел, что, по мнению Бендрикса[687], 1000 слов в день – результат неплохой. Когда-то мне удавалось писать и 3000 слов в день, да и теперь довожу иной раз счет до 1200. Впрочем, Бендрикс, подозреваю, пишет лучше меня.

В Америке, когда человека посвящают в духовный сан, он получает предложение от страховой компании застраховаться на случай лишения сана. Что ж, в этом, судя по всему, есть смысл.

Ронни Нокс[688] предлагает Вам сюжет: благородный священник берет на себя чужие грехи, чтобы помочь нуждающимся.

Так приезжайте же, если лежит душа.

Всегда Ваш Ивлин

* * *

Грэму Грину

Пепельная среда, 27 февраля 1952

Дорогой Грэм,

<…> жаль, что наш с Вами февраль на Капри не состоялся. С Рождества меня преследуют такие сильные боли, что еду погреть старые кости в другое место (На Сицилию. – А. Л.). Не удивился, когда прочел в газетах о Ваших сайгонских злоключениях. Сами виноваты – не надо было признаваться в своем красном прошлом. Прочел, как вы разнесли в пух и прах американскую разведку. Эти шпионы, надо полагать, обнаружили у Вас «волчий билет»[689]. Признавайтесь.

Ни минуты не сомневаюсь, что Ваш текст ужасно извратили. Говорить по душам с журналистами – безумие. Американцы конечно же трусы. Они, почти все, потомки негодяев, которые из страха перед военной службой сбежали от своих законных монархов. Хорошо, что Вы вбили им это в голову. Но какой-то безумный репортер заявил, что Вы сказали, будто католическая вера запрещает правителю нанимать шпионов для выявления потенциальных бунтарей. За такое и под суд отдать могут. Этот же репортер написал, что, на Ваш взгляд, демократия совместима с католицизмом. Такая точка зрения, может, и не подсудна, но очень вредна.

Кончил книгу, которую писал[690]. Не получилась. Разумеется, все писатели пишут плохие книги, но сейчас, именно в это время, мне обидно. В ней есть несколько отличных фарсовых сцен – но только на первых страницах. Дальше – скучно. Что ж, такой была война. <…>

* * *

Грэму Грину

7 октября 1952

Дорогой Грэм,

Ваше письмо очень меня согрело. Спасибо большое.

Когда Вы возвращаетесь? Что-то давно мы не виделись.

Завершается сорок девятый год моей жизни. А Ваш только начинается. Говорят, впереди – критический период, который скажется на всей последующей жизни. Это был год дружеских потерь. И не из-за смертей, а из-за жизненных передряг. Наша с Вами дружба началась довольно поздно. Дай Бог, чтобы продолжалась.

Пожалуйста, оставьте мне билеты на Вашу премьеру. Буду громко аплодировать и кричать: «Автора!»

Не скрою от Вас, мне показали Ваше письмо про Чаплина в «Нью стейтсмен»[691].

Если Кэтрин еще на Капри, большой ей от меня привет.

И.

* * *

Грэму Грину

2 мая 1954

Дорогой Грэм,

с тех пор как Вы показали мне письмо Великих Инквизиторов[692], мое негодование только растет. Письмо это столь же бессмысленно, сколь и несправедливо – злостное извращение благородной книги.

Вы хотите, чтобы почитатели «Силы и славы» подняли свой голос в защиту романа? Я готов и буду рад. Не думаю, впрочем, чтобы в Вашем положении следовало бы (следует?) прибегать к подобным мерам. Знаю, у Вас есть самые лучшие духовные наставники; мне же, человеку непосвященному, казалось бы, что сейчас слово за инквизиторами. Вы ведь не обращались в Церковь за одобрением. Их дело рекомендовать внести в роман изменения и тем самым выставить самих себя на посмешище. На то, чтобы написать свое первое письмо, у них ушло четырнадцать лет. У Вас на ответ уйти должно столько же.

Но если Вам кажется, что публичный протест все же необходим, можете на меня рассчитывать.

Всегда Ваш Ивлин

* * *

Грэму Грину

3 января 1961

Дорогой Грэм,

мне прислали сигнальный экземпляр «Ценой потери», и я прочел роман с огромным интересом. Я мог бы многое сказать о великолепном описании лепрозория, а также о том, с каким блеском Вы решаете проблему диалога на четырех языках. Особенно мне понравилась проповедь отца-настоятеля. Но рецензировать роман я не буду, за что прошу меня извинить.

Конечно, я знаю, как вредно отождествлять вымышленные персонажи с их автором, но <…> этот роман дает ясно понять, что репутация «католического писателя», к которой Вы вовсе не стремились, вызывает у Вас раздражение. Сознаю, есть тут доля и моей вины. Двенадцать лет назад я прочел здесь и в Америке несколько лекций, где с излишней самонадеянностью попытался истолковать то, что, по моему глубокому убеждению, являлось апостольской миссией, которой могли пренебречь читатели, шокированные откровенной сексуальностью некоторых Ваших тем. В каком-то отношении я, по существу, повел себя, как Рикер. Мне очень жаль, что своим вмешательством я способствовал возникновению неловкой ситуации, и я молюсь, чтобы это была всего лишь неловкая ситуация и чтобы отчаянные поступки Морин и Керри оставались не более чем художественным вымыслом.

Всегда любящий Вас Ивлин

* * *

Грэму Грину

5 января 1961

Мой дорогой Грэм,

боюсь, Ваш секретариат в настоящее время переключился на Лаос, но я вынужден вмешаться, чтобы поблагодарить Вас за много добрых слов в Вашем письме, а также чтобы прояснить кое-какие спорные вопросы. Ответом можете себя не утруждать.

Я не настолько безумен, чтобы полагать, что Рикер списан с меня. Я воспринимаю его не как свой портрет, а как карикатуру на некоторых Ваших почитателей (в том числе и на себя), попытавшихся навязать Вам позицию, которую Вы сочли для себя оскорбительной. В романе найдется немало подобных намеков, замечать которые мы отказывались. И вот теперь Вы открыто от нас отреклись. Ваши бывшие товарищи относятся к Вам не столько с «враждебностью», сколько с сожалением Браунинга к своему «Погибшему вождю»[693] – естественно, без обвинений в корыстолюбии.

Рецензию на «Ценой потери» мне заказал не «Манс», а «Дейли мейл». Они хотели сенсации. Того же, вне сомнения, захотят и другие газеты. Не думаю, что Вы вправе обвинять читателей, которые восприняли роман как публичное отречение от веры. На мой взгляд, словосочетание «взвешенный атеизм» лишено смысла, ибо атеист отрицает высшую цель человека – любить Бога и служить Ему. Только в самом поверхностном смысле может атеизм быть «взвешенным». «Бесплодная земля» атеистов[694] куда более чужда мне, чем Ваш лепрозорий.

Желать Вашей книге успеха я не могу – но и бросаться на нее в сенсационную атаку, как того хочет «Мейл», тоже не стану. <…>

Упаси меня Бог копаться в тайнах Вашей души. Просто меня огорчило Ваше публичное выступление.

Неизменно преданный Вам Ивлин

* * *

Грэму Грину

Январь 1966

Дорогой Грэм,

собирался поздравить Вас с «Комедиантами»[695] и поблагодарить за то, что, как и подобает настоящему другу, Вы прислали мне экземпляр, – но раскрыл газету и обнаружил сногсшибательную новость: Вы стали кавалером ордена Почета. Если не ошибаюсь, один из Ваших героев как-то заметил, что если чего и стоит добиваться, так только общественного признания. Боюсь, мое письмо затеряется в огромной пачке поздравительных реляций. Если же оно все-таки просеется сквозь сито Вашего секретариата и попадет Вам в руки, примите его, пожалуйста, как выражение самой чистосердечной радости.

От «Комедиантов» я в полном восторге. С годами Вы нисколько не растеряли свою мощь. Эта книга могла быть написана и тридцать лет назад – и никем, кроме Вас.

1965 год был плох по многим причинам: выпадали зубы, умирали друзья, «aggiornamento»[696]. Новых напастей жду со смирением.

Конечно же не отвечайте.

С любовью Ивлин

Грэм Грин

(1904–1991)

В антологию вошли фрагменты из путевых заметок Грина о Мексике «Дороги беззакония» (1938), которые легли в основу «Силы и славы», одного из лучших романов писателя, а также эссе «Утраченное детство» (1947), давшее название первому сборнику очерков и критических статей Грина (1951).

Из книги «Дороги беззакония»

Граница. Через реку

Граница – это больше, чем таможня, чиновник, проверяющий ваш паспорт, солдат с ружьем. Там, по другую сторону границы, вас ожидает новый мир, и с жизнью сразу что-то происходит, как только вам проштемпелюют паспорт и вы, ошеломленный и безгласный, оказываетесь среди менял. Тот, кто отправился на поиски красот природы, воображает себе дивные леса и сказочные горы; романтик думает, что женщины в чужом краю красивее и сговорчивее, чем дома; несчастный верит в новый ад, а тот, кто путешествует в надежде встретить смерть, ждет, что она его настигнет на чужбине. Здесь, на границе, все как будто начинается сначала, она сродни чистосердечной исповеди – счастливый краткий миг душевного покоя между двумя грехопадениями. О смерти тех, кто умер на границе, обычно говорят: «счастливая кончина».

Лавки менял составляют в Ларедо целую улицу, сбегающую вдоль холма к мосту, принадлежащему двум странам; по другую его сторону, в Мексике, они ползут вверх на холм точно такой же улицей, только чуть погрязней. Что побуждает путешественника остановиться перед тем или иным менялой? Одна и та же цена на доллар была выведена мелом на всех лавчонках, спускавшихся к небыстрым бурым водам реки: «1 доллар – 3 песо 50 сентаво». Турист, должно быть, выбирает менялу по его физиономии, но тут и лица были одинаковы – лица метисов.

Я думал, что подсяду здесь в попутную машину, что в Мексику течет поток автомобилей с американскими туристами, но их тут не было совсем. Казалось, жизнь давала себя знать лишь в виде громоздившейся у волнореза кучи пустых жестянок и истоптанных ботинок, из-за чего самого себя ощущаешь чем-то, что вынесло волной на берег. В Сан-Антонио меня уверили, что в Ларедо легко найти машину и перебраться на другую сторону; таможенный чиновник, чья будка находилась рядом с въездом на мост, сказал, что это правда, он знает совершенно точно, что из Сан-Антонио поедет мексиканец «на роскошной немецкой машине» и он конечно подвезет меня до Мехико за два-три доллара. И потому я ждал и ждал, а мексиканец все не появлялся, не думаю, что он вообще существовал на свете, хотя не знаю, кому я здесь был нужен, ведь это мое прозябание не приносило денег никому из местных.

Каждые полчаса я спускался к реке и глядел на Мексику. Казалось, там все было так же, как и здесь: лавки менял, взбегавшие на холм под жарким солнцем, кучка людей, собравшихся у въезда на мост, намытые водой наносы у другого волнолома. Наверное, эти люди говорили: «Из Монтеррея в Нью-Йорк едет американец в роскошной немецкой машине, он и подбросит вас за два-три доллара», а кто-то вроде меня стоял в Рио-Гранде, смотрел на лавки с нашей стороны и думал: «Там, за мостом, лежат Соединенные Штаты», и поджидал несуществующего путешественика. С таким же чувством человек глядит на собственное отраженье в зеркале.

Я говорил себе, что за мостом находятся великие надгробия истории: Чичен-Итца, Митла, Паленке[697] – всё то, чем Мексика притягивает археологов; яркие пледы, сомбреро, серебро из Таско, манящие туристов; реликвии Кортеса и конкистадоров, которые так интересны историкам; фрески Ороско и Риверы ждут искусствоведов, а бизнесменов привлекают нефтяные скважины Тампико, серебряные рудники Пачука, кофейные плантации Чьянас, банановые заросли Табаско. Все говорят, что в Мексике за доллар можно купить много всякой всячины. <…>

Вы быстро привыкаете к тому, что в Мексике вас всюду ждут разочарования. Так, в городе, который показался вам прекрасным в сумерки, при свете дня видна разруха, дорога неожиданно кончается, погонщик мулов так и не приходит, великий человек при знакомстве цедит слова, и вас так утомляет долгая дорога, что, наконец добравшись до прославленных руин, вы не способны ими любоваться. <…>

Петушиный бой

В воскресный полдень на арене для корриды давали представление родео, но для хорошей труппы в казне у штата не сыскалось средств. Щедро украшенные места для почетных гостей были пусты. Казалось, в Сан-Луисе все делалось вполсилы, и город жил, косясь все время на дорогу в Лас-Паломас (но и при таком косоглазии нетрудно было многое приметить: проехала машина губернатора Техаса, которого почтили праздничным обедом, промчался в горы распаленный, покрытый пылью и набитый деньгами американец, и даже главный шпион ничтожного, гонимого Родригеса тащился в ту же сторону), все совершалось здесь под знаком близившегося мятежа.

Для боя были отобраны два петуха. Мужчины в вышитых огромных шляпах размером с колесо телеги и в узких полотняных брюках, с пухлыми лицами и мягким взглядом теноров, похожие на персонажей голливудской оперетки с участием Джона Боула, смотрели из-за загородки. Словно прицениваясь на базаре, они ощупывали петухов и запускали пальцы глубоко под перья; затем прогарцевал кортеж наездников, сопровождавший скрипачей в пестро-клетчатых пледах. Став тесной группкой, как будто для того, чтоб побеседовать друг с другом, и вроде бы не замечая окружающих, они запели что-то протяжное и грустное об увядающих цветочках под тихое повизгиванье скрипок. Двое мужчин достали из пунцовых кожаных шкатулок необычайной красоты по паре маленьких блестящих шпор и стали алыми бечевками привязывать их к лапам петухов – очень неспешно и сосредоточенно. Но это пение и шествие людей и лошадей были всего лишь прелюдией к кровавой суете, готовившейся на песке арены, к боли, увиденной в далекой перспективе, к смерти, разыгранной в миниатюре.

Смерть требует определенных ритуалов. В надежде приручить ее люди придумывают собственные правила, которые необходимо соблюдать: не разрешается бомбить незащищающийся город, и тот, кто получает вызов на дуэль, имеет право выбрать оружие… В песке были прочерчены три линии, в смерть тут играли, словно в теннис. Кричали петухи, и духовой оркестр гремел на каменных сиденьях; ветер срывал песок и нес через арену, – здесь, среди гор, en sombre[698] было довольно зябко. И вдруг мне стала отвратительна вся эта пантомима, вся эта ложная торжественность по поводу того, что было так естественно, как отправление нужды: мы умираем точно так, как оправляемся, к чему же эти шляпы размером с колесо, узкие брюки и духовая музыка? Пожалуй, в этот день я начал ненавидеть мексиканцев. Сначала петухов придвинули друг к другу, чтобы они соприкоснулись клювами, потом их развели по внешним линиям, прочерченным в песке, и музыка замолкла. Но птицам не хотелось драться – смерть не желала давать представление, и, повернувшись спинами друг к другу, они заковыляли в разные стороны, переставляя лапы, словно на ходулях, из-за привязанных к ним шпор, но вскоре замерли, поглядывая равнодушно на улюлюкавших, свистевших зрителей, высмеивавших их, как робких или невезучих матадоров.

Их отливавшие металлом клювы вновь свели, как будто для того, чтоб высечь электрическую искру из обнаженных проводов. На сей раз это помогло; их отпустили, и, немедленно порхнув в свободное пространство, они сошлись, чтоб за минуту все окончилось. Заранее было ясно, кто выйдет победителем из этого сраженья, – крупный зеленый петух, взмывавший над противником и прижимавший его к песку, точно пушинку, топорщился, словно гигантский ерш. Щуплый рухнул оземь и притих, последовал зловещий удар в глаз, в другой, еще, еще, и все было кончено. Мертвую птицу подняли за лапы и подержали так, пока не показалась кровь из клюва, полившаяся узкой черной струйкой, как из отверстия воронки. Вскочив на каменные скамьи, дети, ликуя, наблюдали за происходившим. День был холодный, начал накрапывать дождь, родео было хуже некуда, актеры всякий раз промазывали, метя в лошадей, и, так как смерть все досмотрели до конца, делать здесь больше было нечего: грянула музыка, и оркестранты кое-как исполнили финал. Неподалеку, у казармы, маршировали взад-вперед солдаты, поодаль возвышалась церковь Гуадалупской Божьей Матери, и дальше в этом же ряду стояла тюрьма; гремел трамвай, спешивший в город, и раздавался барабанный бой.

Когда спустилась темнота, я пошел в Темпло-дель-Кармен, чтоб получить благословение. Для чужестранца вроде меня это было как возвращение домой, там говорили на родном мне языке: «Ora pro nobis»[699]. Над алтарем на поразительно серебряном, похожем на капусту облаке сидела Божья Матерь с Младенцем на руках; в стеклянных гробницах, выстроившихся вдоль стен, стояли ужасающие статуи в заплесневелых мантиях. Но все же это был мой дом, тут все было понятно. С трудом переставляли ноги утомленные работой, босые старики в хлопчатобумажных брюках, и я опять подумал: как можно им отказывать в аляповатой роскоши сусальной позолоты, в запахе ладана или в такой парящей в облаках, прекрасно отдаленной, чистенькой фигуре? Горели свечи, но неожиданно зажегся венчик лампочек, изображавших нимб над головой Мадонны. Даже если бы это была выдумка и Бога бы не существовало, их жизнь была счастливее с этим далеким, неземным обетованием, оно им приносило больше радости, чем жалкие социальные реформы, крошечные пенсии и фабричная мебель. Возле собора на обочине сидели группками индейцы и подкреплялись, свое нехитрое хозяйство они носили при себе, словно палатки, раскинуть их можно всюду, где придется.

Заметки о Мехико. Воскресенье

Сегодня я ходил на службу в огромный собор – мощные позолоченные витые колонны и потемневшие от времени изображения любви и страданий. У входа продавали маленькие фотографии отца Про: вот он в Бельгии, с настоятелем монастыря; угрюмый, взгляд отсутствующий, упрямый рот и очень серьезные глаза. А эта фотография сделана в полиции: джемпер, дешевый полосатый галстук, небрит; на этот раз рот чувственный, но такой же упрямый, вид сдержанный. Встал на колени и молится перед казнью в маленьком жутком дворике за Главным полицейским управлением. Стоит, раскинув руки и закрыв глаза, между двумя старыми манекенами, из тех, что используются в качестве мишеней в учебной стрельбе. Лежит скорчившись, руки сложены на груди, сейчас пристрелят, чтобы не мучился. В морге: веки не смежены, тяжелый рот приоткрыт, застывший оскал и лицо, словно маска; можно, кажется, взять ее в руки и надеть. Под фотографиями слова молитвы, той, что, по их словам, доходит чаще всего. Народ хранит эти реликвии (у матери зубного врача есть носовой платок, смоченный кровью Про); его, я слышал, уже причислили к лику святых.

В воскресенье Аламеда похожа на сцену из фильма Рэне Клера: состоятельные семьи под раскидистыми деревьями, фотографы; преобладают голубые и розовые цвета; виллы, озера, лебеди, розы – словно находишься не в Мексике, а в эдвардианской Англии; над головой стрекочут какие-то допотопные летательные аппараты. Повсюду, над стенами и деревьями, задирают свои побитые древние головы церкви. В Либера-Релихиоса стоит статуя Младенца Христа, приподнятые руки полны лотерейных билетов. Под куполом Сан-Фернандо святые старцы окутаны, словно тончайшим покрывалом, небесно-голубым светом, могучий поток воздуха уносит их ввысь, облака разбросаны по расписному потолку, будто теннисные мячи, отчего создается ощущение полной свободы и праздничности (ни одной мрачной краски), а венчает всю эту грандиозную картину сияющий на самом верху лик Сына Человеческого.

Все, кто не пошел на бой быков, идут в Чапультепек, и городские улицы пустеют. Говорят, парк Чапультепек, как и Аламеда, восходит к временам Монтесумы: громадные, покрытые бородатым испанским мхом старинные деревья (одно из них двести футов в высоту и сорок пять в обхвате); усыпанные маленькими лодками озера, искусственные пещеры, холодные сумрачные гроты, а на отвесной скале – пустой замок, охраняемый нерадивыми солдатиками, которые то гоняются по кустам за девушками, то сидят на парапете возле караульной и читают дешевый роман. У Дворца Максимилиана стеклянный, как у лондонского Хрустального павильона, фасад и массивные стены двухсотлетней кладки, а перед дворцом, внизу, стоит памятник несчастным кадетам, которые бессмысленно погибли при обороне замка во времена американского вторжения. Последний оставшийся в живых кадет бросился со скалы, привязав к поясу мексиканский флаг – тот самый, с орлом и змеей, что носят на рубашках и рисуют на тыквах для туристов. В Мексике все памятники имеют кровавую предысторию.

В газетах появилось сообщение об убийстве двух сенаторов. Одного застрелили в Хуаресе, на американской границе, а другого – вчера вечером в баре, в трех минутах ходьбы от моего отеля, на другом конце Синко-де-Майо. Убийца выпустил в сенатора целую обойму, после чего вышел из бара, сел в машину и уехал из города. По существу, это убийство ничем не отличается от всех остальных – разве что высоким положением жертвы. Только и читаешь: «изрешечен пулями».

То ли из-за царящей здесь атмосферы насилия, то ли из-за высоты над уровнем моря (около семи тысяч футов) – но уже через несколько дней Мехико на большинство приезжих начинает действовать угнетающе. <…>

1997

Крошечное здание музея затесалось между двумя магазинами неподалеку от Национальной школы. Я шел узким, темным, извилистым коридором и заглядывал в ярко освещенные комнатки по обеим сторонам: монах в рясе избивает обнаженную женщину или допрашивает ее с факелом в одной руке и с хлыстом в другой. Женские тела вылеплены с трогательной чувственностью: розовые бедра, округлые груди. Передо мной по коридору шел низкорослый индеец с женщиной. На восковые фигуры они смотрели с нескрываемым любопытством, но вряд ли понимали смысл того, что видели: избитая женщина была для них просто избитой женщиной, не больше. И то сказать, они ведь как дети: что им пытки, выставленные на обозрение в этом тесном коридоре? Что им пропаганда?

Наверху был Троцкий. (Он жил под Мехико на вилле у Риверы, на его письменном столе лежал револьвер, корреспондентов при входе обыскивали, ночью вилла освещалась прожекторами и охранялась регулярными войсками – в газетах писали, что Сталин подослал к нему убийц.) Троцкий стоял в брюках гольф, в коротком розовом галстуке и в свободной куртке с нагрудными карманами – вылитый Шоу. Рядом под стеклянным колпаком были выставлены для сравнения два восковых слепка – натруженная рука рабочего и холеная рука священника. А какая же рука у Троцкого – как у рабочего или как у священника? Над стеклянным гробом, где лежал в алом, шитом золотом одеянии восковой священник, склонился восковой индеец, и мне вспомнился старый худой чьяпасский епископ в изношенной черной сутане и власянице святого Фомы Беккета[700]. Тут же изображалась сценка из индейской жизни: хижина, индеец у постели умирающей жены, а на полу, рядом с пустой миской, ребенок. Их благословляет священник, а внизу надпись: «Весь их капитал – 50 центов, а месса стоит полтора песо».

Антикатолицизм часто сочетается с любопытным по своей наивности религиозным предрассудком. Люди ведь не могут жить совсем без веры, независимо от того, верят ли они в неизбежность победы пролетарской революции или в то, что черная кошка, если перебежит дорогу, принесет им несчастье. Вот и здесь, в этом маленьком антирелигиозном музее восковых фигур, я увидел какую-то знаменитую цыганку с младенцем в колыбели; младенец должен был, по ее предсказанию, в 1997 году править Мексикой из Лондона – столицы мира.

Гуадалупе

Гуадалупе – национальная святыня, место поклонения для всей Мексики, находится всего в пятнадцати минутах езды трамваем от собора, в пригороде, который, как и некоторые лондонские, сохранил черты и атмосферу деревни. В стране нет ни одного города, где не было бы храма Гуадалупской Божьей Матери.

Строгая, неказистая на вид церковь восемнадцатого столетия стоит на маленькой рыночной площади. Торгуют здесь каждый день и чем угодно: мороженым, фруктами, маисовыми лепешками, которые жарят прямо при вас и заворачивают, как печенье, в цветную бумагу; синим гуадалупским стеклом цвета аптечных склянок, небольшими аляповатыми игрушками. При выходе из часовни, построенной на источнике, который, по преданию, забил под ногами Богоматери, находится склад пустых бутылок из-под виски; в них развозят довольно противную на вкус целительную воду. В церкви над алтарем висит чудотворный мексиканский плащ с изображением темнокожей индейской Богоматери, которая склоняет голову с таким благородством и добротой, каких в безбожной Мексике нигде больше не встретишь.

Первый раз Пресвятая Дева появилась в Амекамеке, в пятидесяти милях от Гуадалупе, но внимания на нее никто не обратил. Затем, 9 декабря 1531 года, когда крестьянин Хуан Диего подымался на гору Тепаяк, у подножия которой теперь стоит церковь, перед ним предстала Богоматерь (вдруг раздалась музыка и все кругом осветилось), назвала его «сын мой» и велела передать епископу Сумарраге, чтобы тот на этом месте построил церковь, откуда она могла бы с любовью взирать на индейцев. (Сумаррага был тем самым епископом, который, к великому сожалению археологов, сжег индейские рукописи на рыночной площади Тлателолко – города, куда собирался Диего за разъяснениями.)

Примечательно, что это видение сыграло, по всей видимости, большую патриотическую роль, ведь Мехико был захвачен Кортесом всего десять лет назад, страна еще не была окончательно покорена, и вряд ли простой испанский солдат пришел бы в восторг, если бы индеец сообщил ему, что Дева Мария назвала его «сын мой». Мексиканские политики утверждают, что эта легенда придумана Церковью для умиротворения местного населения. Однако если легенда и в самом деле придумана Церковью, то с другой целью. Ведь Богоматерь потребовала возвести храм, откуда бы она могла любить своих индейцев и хранить их от испанских завоевателей. Легенда дала индейцам чувство собственного достоинства, заставила поверить в свои силы; это была не охранительная, а освободительная легенда.

Епископ конечно же не поверил Диего. Священники и епископы ведь тоже люди, и им не меньше нашего свойственны предрассудки своего народа и своего времени. Такое выражение, как «сын мой», могло застрять в глотке даже у епископа, как бы на словах он ни ратовал за родство с индейцами. (Точно так же энциклика папы «Rerum Novarum» в свое время застряла у епископа в Сан-Луис-Потоси, причем не в глотке, а в чулане, где ее случайно обнаружил священник после революции Каррансы[701].) В воскресенье 10 декабря (у этой легенды исключительно точная датировка) Богоматерь опять явилась Диего на горе Тепаяк, и он стал слезно умолять ее отправить к епископу более представительного посыльного (быть может, какого-нибудь испанца), которому бы епископ поверил. При желании она могла бы явиться самому Кортесу, власть которого была неограниченной.

Но человеческая мудрость ничто по сравнению с мудростью Божией, и можно только гадать, что было бы с видением Пресвятой Девы, явись она поработителю вместо поработимого. Наверняка была бы построена богатая церковь, но ходили бы в нее индейцы – вот вопрос. Можно не сомневаться, что такую церковь в конце концов закрыли бы, как и все остальные в Мексике, да и забыл бы захватчик о видении из-за неотложных государственных, политических и военных дел. А между тем церковь Девы Марии в Гуадалупе оставалась открытой, даже когда гонения на духовенство были в самом разгаре, никакое правительство не осмелилось бы лишить индейцев их Богоматери, а единственный человек, который угрожал ей, в конечном счете поплатился за это карьерой. Когда Гарридо Канабаль, диктатор Табаско, прибыл в столицу в сопровождении краснорубашечников, чтобы занять пост министра сельского хозяйства в правительстве Карденаса, он отдал своим людям тайный приказ разрушить храм Гуадалупской Божьей Матери точно так же, как уже были разрушены все церкви в Табаско. Церковь охраняли круглые сутки, и кончилось тем, что Гарридо выдворили из Мексики в Коста-Рику. Гуадалупская Божья Матерь, как Жанна д’Арк во Франции, явилась олицетворением не только веры, но и национального чувства. Она была патриотическим символом даже для неверующих…

Итак, Богоматерь снова отправила крестьянина к епископу Сумарраге, и тот из вполне естественной предосторожности потребовал доказательств. Явившись Диего в третий раз, Дева Мария обещала ему на следующий же день представить доказательства, однако назавтра в назначенное место Диего не пришел: тяжело занемог его дядя, и он совсем забыл про встречу, а может быть, его отвлек факт приближающейся смерти, более значительный и реальный, чем видение, в истинности которого он, вполне вероятно, успел и сам усомниться после разговора с епископом, отличавшимся мудростью, взвешенностью и здоровым скепсисом отца церкви. Во вторник, двенадцатого числа, Диего пришлось опять отправиться в Тлателолко, на этот раз за священником к умирающему дяде, но, убоявшись той каменистой тропинки, где ему являлась Богоматерь, он пошел другой дорогой, как будто, изменив маршрут, можно избежать встречи с Богом. По сути, он проявил такой же рационализм, как и скептически настроенные современные католики, которые с недоверием относятся к видению на том основании, что у Гуадалупской Богоматери смуглая кожа, полагая, по-видимому, что происхождение – такой же признак духа, как и плоти.

Однако избежать встречи с Пресвятой Девой не удалось. Она возникла перед ним, не сказав, впрочем, и слова упрека. Ведь Богоматерь вообще не совместима с идеей наказания. Она сообщила индейцу, что его дядя уже здоров, велела ему подняться на вершину горы, собрать среди скал букет роз и передать их епископу. Диего завернул розы в плащ, а когда раскрыл его, чтобы вручить цветы епископу, то обнаружил, что лик Богородицы запечатлелся на плаще, который теперь и висит над алтарем <…>.

Троллоп в Мексике

Полная безысходность. Я еще ни разу не был в стране, где бы приходилось жить в атмосфере такой ненависти, как здесь. Дружба в Мексике ничего не стоит, ее проявление – своего рода защитная реакция. В приветственных жестах, которыми обмениваются прохожие, в рукопожатиях, похлопываниях по плечу, объятиях сквозит желание лишить идущего навстречу свободы действий, не дать ему в случае чего вытащить пистолет. В Мексике, насколько я понимаю, всегда царила ненависть, теперь же она стала официальным учением, заменила в школьной программе любовь. Цинизм, подозрительность возведены в ранг государственной идеологии. Загляните в окна профсоюзного комитета в Вилья-Эрмосе, и вы увидите развешанные по стенам маленькой аудитории картинки, отдающие ненавистью и цинизмом: распутный монах целует ноги распятой женщине, один священник напивается вином для причастия, другому перед алтарем протягивают деньги умирающие от голода муж с женой. Краски яркие, броские, как на афише, и поневоле вспоминаются такие же поучения в картинках монахов-августинцев. Однако у тех, по крайней мере, за уроками-наказаниями следовали уроки любви. А эта ненависть, кажется, не имеет границ. Она отравляет самые источники человеческого существования, с крысиной жадностью мы пьем из этого источника и, как крысы, распухаем и дохнем. Признаки ненависти находишь повсюду, даже в маленьком жалком военном оркестре, что маршировал по городу, пока передавали речь губернатора штата, – у оркестрантов были не только трубы и барабаны в руках, но и винтовки за спиной.

Подходил к концу мой последний день в Вилья-Эрмосе, наутро я улетал в Сальто. Мы с хозяином отеля сидели на верхней площадке и, чтобы было не так душно, энергично раскачивались в креслах-качалках. Хозяин был стариком с острой бородкой и породистым испанским лицом; сорочка с короткими рукавами, старые подтяжки, пояс. Он тоже, как и зубной врач, с грустью вспоминал времена Порфирио Диаса[702]. Тогда губернаторы в Табаско правили по тридцать лет и умирали в бедности. А теперь – всего три-четыре года и возвращались в Мехико миллионерами. Как раз в это время проходила предвыборная кампания между Бартлеттом и кем-то еще, но выборы никого не занимали; в Сапате расстреляли несколько человек, однако жителям Табаско было совершенно безразлично, кто победит.

Ночь была ужасающей. Мостовая перед домом чернела от жуков. Они лежали на всех лестницах, от электростанции до отеля. Словно крупные градины в воду, они тяжело шлепались на пол, срываясь со стен и ламп. Гроза прошла стороной, и в Вилья-Эрмосе не посвежело. Я вернулся к себе в номер и убил семь жуков; убитые передвигались по полу с такой же скоростью, как живые, – их тащили на себе муравьи. Я лежал в постели и ностальгически читал Троллопа. Время от времени я вставал и убивал жука (всего двенадцать). С собой я взял только «Доктора Торна» и первый том «Сельских прогулок» Коббета[703] (остальные книги остались в Мехико). Коббета я уже кончил, а «Доктора Торна» приходилось читать понемногу: не больше двадцати страниц в день, включая послеобеденную сиесту. Но, несмотря на то что я, как мог, растягивал удовольствие, на Вилья-Эрмосу Троллопа все равно не хватило; к тому же я ужасно расстроился, обнаружив, что по вине переплетчиков в книге недостает целых четырех страниц (пятой части моего дневного рациона). И каких страниц! Ведь именно здесь Мэри Торн наконец-то улыбнулось счастье, а каким образом, я так и не узнаю. <… >

Итак, Англия исчезла, а Мексика осталась. Мне еще никогда в жизни так не хотелось домой, как теперь, – и все из-за Троллопа. Его Англия, правда, была не той Англией, которую знал я, и все же… Я лежал на спине и мысленно пытался перенестись домой. Об этом в свое время писал Жюль Ромен. Я тщательно восстанавливал в своем воображении домашнюю обстановку: стул за стулом, книгу за книгой; вон там окна, мимо проезжают автобусы, с улицы слышен крик детворы. Но все это было лишь в воображении, а в жизни – голая комната с высокими потолками, снующие по полу муравьи, духота и кислый запах с реки.

Возвращение в столицу. Пуэбла

Пуэбла – единственный город в Мексике, где, как мне показалось, можно жить. Отличается он не только какой-то по-мексикански ущемленной красотой, но и изяществом. В его облике еще со времен Максимилиана сохранилось что-то французское. Здесь продается старое французское стекло, пресс-папье с портретами Карлотты[704]; даже в городских искусствах и ремеслах ощущается викторианская, европейская культура: фарфор, напоминающий бристольский, аппетитная фруктовая нуга на палочках, соломенные игрушки, как на картинах Челищева[705]. Я никогда не думал, что изразцы, которыми выложены стены церкви, могут быть такими изысканными по цвету; впрочем, бывают они и чудовищными: расписанные лиловой и зеленой краской аляповатые изразцовые сиденья в парках рекламируют сигареты и минеральную воду местного производства. До сих пор стоит у меня перед глазами точеное бледно-желтое здание церкви на фоне синего неба. Воздух в Пуэбле прозрачный и чистый, дышится здесь легче, чем в горном Мехико. Женщины красивые и нарядные. В Пуэбле сохранился, если можно так выразиться, «общественный католицизм», не имеющий ничего общего с католицизмом Сан-Луиса, который граничит с насилием, апатией Орисавы, терпеливым легкомыслием столицы и дикими религиозными предрассудками Чьяпаса. Я хотел побывать в Пуэбле еще раз, когда поправлюсь, но ничего не вышло.

Подпольный монастырь

В Пуэбле меня больше всего интересовал таинственный женский монастырь Санта-Моника, где, по словам одного американского бизнесмена, можно увидеть останки детей, рожденных монашками. Место, где находится монастырь, довольно мрачное и необычное на вид; если оно и красиво, то какой-то потусторонней красотой. Монастырь был основан в 1678 году, но во времена Хуареса, когда начались религиозные гонения, про Санта-Монику почему-то забыли, и только в 1935 году туда проникли агенты спецслужб. Монастырь существовал уже на протяжении почти ста лет, послушницы принимали обет, жили и умирали, а власти понятия о нем не имели. Жизнь за монастырской стеной была такой обособленной, что ничего не стоило обрубить все нити, соединяющие монастырь с городом. Все, кроме одной. Этой связующей нитью неожиданно оказалась служанка, ей отказали от места в том самом доме, за которым скрывался монастырь.

Дом этот стоял на окраине, в самом конце улицы, знававшей лучшие времена: высокие серые здания, которые некогда принадлежали городской знати, теперь по большей части сдавались в аренду. Входная дверь, как в гостинице с сомнительной репутацией, всегда была открыта настежь, а за ней лестница с каменными ступенями подымалась на второй этаж в маленькую комнатку, бывшую спальню, где в ожидании посетителей сидели какие-то подозрительные личности. Вид у них был такой же сытый и властный, как у политиков на балконах, но одевались они похуже, да и держались поскромнее – дела шли неважно. Сейчас в бывшем монастыре заправляли масоны, превратившие его в своего рода антирелигиозный музей. Один из экскурсоводов – такой же жалкий и ушлый на вид, как и все остальные, – сразу же согласился, не дожидаясь, пока соберется группа, показать мне монастырь. Позднее, спускаясь вниз на четвереньках через проделанный в полу люк, мы чуть не столкнулись с шедшей впереди группой туристов, и до меня донеслись обрывки фраз их экскурсовода: тот, как положено, отпускал шуточки в адрес церкви. А мой почему-то не шутил, он просто всюду водил меня и рассказывал. Первым делом мы пошли в маленькую столовую. Именно сюда три года назад по доносу уволенной служанки и заявилась полиция. Служанке было известно только, что за стеной находится монастырь. Она знала, что туда (куда именно?!) передается провизия, а оттуда (каким образом?!) – вышивка на продажу. Дом был небольшой, в конце длинной улицы; обстановка столовой – самая заурядная: стол, на столе ваза с цветами, несколько стульев, в алькове на месте буфета две полки, на полу у стены еще одна ваза с цветами. Детективы уже потеряли к этой комнате интерес, когда один из них по чистой случайности сдвинул цветы в вазе у стены и под ними оказалась кнопка звонка. Он нажал на кнопку, стена с полками раздвинулась, и его взгляду предстала лесенка, спускавшаяся прямо в кабинет настоятельницы. В монастыре оказалось около сорока монашек, уже немолодых женщин – послушниц последние годы не было.

«Что же с ними сделали?» – «Разогнали, – вполне миролюбиво ответил мой гид. – Живут теперь монашками в миру».

Мы спустились в маленький, до ужаса благопристойный кабинетик настоятельницы: два книжных шкафа со стеклами, стол под грязной скатертью, по стенам темные картины с изображением святых, суровый лик испанской Богоматери, распятие. Из кабинета вход в спальню: деревянная доска вместо постели, а над ней искаженное болью лицо Христа. Но кабинета и спальни полиции было недостаточно – они искали часовню. И в конце концов нашли ее: отвалили от стены каменную плиту за единственной в доме ванной и через люк (как мы сейчас) проникли в часовню с рядами стульев вдоль стен. Над каждым сиденьем свисала веревка с терновым венцом, а в глубине высился огромный позолоченный алтарь. В раке под стеклянным колпаком хранилось сморщенное, цвета запекшейся крови сердце основателя монастыря. Другие реликвии находились в старой часовне, где в стене были проделаны отверстия, чтобы монашки во время службы могли видеть алтарь соседней церкви. Из-под стекла вынули сердца и языки, которые либо заспиртовали в банках, либо просто вывалили на тарелку, словно обыкновенные куски мяса, – все, что осталось от давно умерших людей. Неизвестно даже, кого именно. Еще один люк вел в темный подвал, куда монашки спускались молиться и где хоронили мертвых. Тела сначала замуровывали, а когда трупы высыхали, кости сбрасывали в общую могилу. Теперь эту могилу разорили, а несколько черепов оставили в качестве наглядных пособий для антирелигиозной пропаганды.

Мы снова поднялись наверх, в комнату с гобеленами, на которых с трогательной наивностью изображались страдания Карло Дольчи[706]. Политики этими картинами очень гордились: общая могила не представляла для них никакой ценности, зато гобелены, по словам гида, стоили миллион песо. Я отпустил по этому поводу какое-то неосторожное замечание, но мой спутник на него не отреагировал. Когда же мы вышли, он рассеянно сказал: «Да, церковь они обобрали до нитки». Я не поверил своим ушам: вот тебе и масон! Я сказал ему, что я католик, на что он тихим, вкрадчивым голосом, который так не вязался с его ушлым видом, ответил: «В таком случае вы можете посочувствовать этим несчастным женщинам и тому делу, за которое они боролись». Спустившись по широкой, колониального стиля лестнице под навесом из листьев папоротника, мы вышли в засаженное деревьями и розовыми кустами патио, которое было разгорожено на две неравные части: сад поменьше предназначался для послушниц, а тот, что побольше, – для монашек. Светило солнце, пахло цветами, было тихо, безмятежно; у стены в центре стоял крест, увитый кустарником, словно плющом. Гид сорвал розу и протянул мне – «на память о бедных женщинах». Недавно я нашел ее, ту самую высохшую розу, которую тогда вложил наугад между страниц «Барчестерских башен». Теперь от слов мистера Эйрбина исходил аромат сухих розовых лепестков. «Ответьте мне, – сказал мистер Эйрбин, внезапно останавливаясь и поворачиваясь к своей спутнице. – Ответьте мне лишь на один вопрос. Вы не любите мистера Слоупа? Вы не собираетесь за него замуж?» Как же все-таки далеко от Барчестера до Пуэблы, до темного подвала с замурованными трупами, до черепов из общей могилы, до бывшего монастыря, где масоны вместе с посетителями музея пробираются на четвереньках из ванной комнаты в заброшенную часовню. Расстояние, которое отделяет Барчестер от Пуэблы, в несколько тысяч миль не укладывается, оно неизмеримо больше, эти города так далеки друг от друга, как только могут быть далеки души двух разных людей. <…>

Утраченное детство

Быть может, только в детстве книги оказывают на нас такое большое влияние. Повзрослев, мы восхищаемся, развлекаемся, можем даже, под влиянием какого-нибудь автора, изменить уже сформировавшиеся взгляды, однако большей частью в книгах мы находим лишь подтверждение того, о чем уже не раз думали. Как и во время любовной связи, мы видим не черты лица нашей возлюбленной, а наши собственные – приукрашенные – черты.

В детстве же все книги – это прорицание; они предсказывают нам будущее и, подобно гадалке, что видит в картах долгую дорогу или смерть от воды, на будущее влияют. Скорее всего, именно поэтому книги так нас в детстве и волновали. Разве может сравниться то, что мы извлекаем из книг сегодня, с тем волнением и откровением, какие мы испытывали первые четырнадцать лет нашей жизни? Разумеется, и теперь мне будет небезынтересно узнать, что весной из печати выходит новый роман Э. М. Форстера, но подобное предвкушение сдержанного интеллектуального удовольствия не идет ни в какое сравнение с тем сердцебиением, с тем испуганным ликованием, какое я ощущал, обнаружив на библиотечной полке доселе нечитанные романы Райдера Хаггарда, Перси Уэстермена, капитана Бриртона или Стэнли Уэймена[707]. Нет, не теперь, а именно тогда, в те, еще юные годы, я ждал, что разразится кризис, что наступит мгновение, когда жизнь совершит очередной поворот на своем пути к смерти.

Отчетливо помню ту внезапность, с какой я вдруг, словно ключ повернулся в замке, обнаружил, что умею читать, – и не просто предложения в учебнике, где слоги соединяются между собой на манер вагонов поезда, а настоящую книгу. Книга – приключения Диксона Бретта[708], детектива, – была в бумажном переплете, а на обложке был нарисован мальчик: связанный по рукам и ногам, с кляпом во рту, он болтался на веревке в колодце, и вода доходила ему до пояса. Все лето, пока продолжались каникулы, я хранил свою тайну – мне не хотелось, чтобы знали, что я умею читать. Вероятно, уже тогда, не вполне отдавая себе в этом отчет, я понимал, какая мне грозит опасность. Пока я не умел читать, мне ничто не угрожало – колеса еще не начали вертеться; теперь же, притаившись на книжных полках, будущее выжидало, какую жизнь выберет себе ребенок – аудитора, или колониального чиновника, или плантатора в Китае, хорошо оплачиваемую работу в банке, счастье или несчастье и в конечном счете – не только жизнь, но и смерть, ведь смерть мы выбираем себе точно так же, как и работу. Она слагается из наших дел и уклонения от дел, из наших страхов и мгновенно принятого мужественного решения. Думаю, мать раскрыла мой секрет, ибо перед отъездом домой мне подарили в дорогу еще одну настоящую книгу – «Коралловый остров» Балантайна[709], с единственной, правда, цветной, картинкой на фронтисписе. Но я так ни в чем и не признался и всю дорогу тупо смотрел на эту картинку, книгу же не раскрыл ни разу.

Однако дома, на полках (их было много – семья была большая), меня уже поджидали книги – и прежде всего одна книга, – но перед тем, как протянуть руку к ней, давайте снимем с полки несколько других – наугад. Каждая из них была магическим кристаллом – мальчику мнилось, что он видит, как в этом кристалле творится жизнь. На броской многоцветной обложке значилось: Капитан Гилсон. «Пиратский аэроплан»[710]. Эту книгу – историю о пропавшей цивилизации в Сахаре и о подлом американском пирате, который, прилетев на аэроплане, похожем на воздушного змея, с бомбами размером с теннисные мячи, потребовал от золотого города выкуп, – я прочел, наверно, раз шесть, не меньше. Спас город юный офицер, он геройски прокрался в пиратский лагерь и вывел аэроплан из строя. Его схватили, и он смотрел, как пираты копают ему могилу. Расстрелять его должны были на рассвете, и чтобы провести время и отвлечь молодого человека от невеселых мыслей, галантный янки сел играть с ним в карты, в невинную детскую игру «кун-кан». Память об этой ночной игре на краю могилы преследовала меня потом многие годы, пока, наконец, я не справился с этим наваждением, использовав эпизод из «Летчика пирата» в своем собственном романе, где герои примерно в таких же обстоятельствах играют в покер.

А вот «Софи из Кравонии» Энтони Хоупа[711] – история о судомойке, ставшей королевой. Один из первых фильмов, который мне довелось видеть в 1911-м, кажется, году, снят был по этой книге, и я до сих пор слышу грохот перетаскиваемых через Кравонианский перевал пушек королевы – в эти минуты тапер что было сил колотил по клавишам стоявшего перед экраном пианино. Тогда же были прочитаны «История Фрэнсиса Клада» Стэнли Уэймена и конечно же «Копи царя Соломона» – в те годы самая моя любимая книга.

«Копи царя Соломона» не вызвали смятения в моей душе, но на будущее, безусловно, повлияли. Если б не эта романтическая история с участием Алана Куотермена, сэра Генри Кертиса, капитана Гуда и, прежде всего, столетней колдуньи Гагул, разве стал бы я девятнадцати лет от роду изучать списки чиновников в Министерстве колоний, разве пытался бы сделать карьеру на нигерийском флоте? Да и позднее, когда я мог бы уже образумиться, мое странное увлечение Африкой по-прежнему давало себя знать. В 1935 году я лежал в лихорадке на армейской койке в хижине либерийского туземца, в пустой бутылке из-под виски догорала свеча, а в темном углу возилась крыса. Если б не неизъяснимые чары Гагул, которая, точно кобра свой капюшон, расправляла морщины на лысом желтом черепе, я бы разве просидел весь 1942 год в маленькой душной комнатушке во Фритауне, в Сьерра-Леоне? Между землей Кукуанов за пустыней и горным хребтом, прозванным Грудью царицы Савской, и домом с жестяной крышей на болотах, где стервятники разгуливали, как индейки, а бродячие собаки лунными ночами не давали мне своим воем заснуть; домом, мимо которого ехали в клуб белые женщины с желтой от антималярийных таблеток кожей, – общего было немного, но, по крайней мере, и земля Кукуанов, и этот дом находились на одном и том же континенте, принадлежали, пусть и с некоторой натяжкой, к одной и той же области воображения, к не покидающему тебя чувству неуверенности, когда не знаешь, куда идти и зачем. Однажды я подошел к Гагул и ее преследователям совсем близко. Было это ночью в Жигите, на либерийской стороне границы с Французской Гвианой, когда мои слуги сидели в хижине, захлопнув ставни и закрыв руками глаза; кто-то снаружи бил в барабан, и все жители попрятались в домах, пока по городу расхаживал огромный колдун, увидеть которого значило ослепнуть.

Но удовлетворить меня полностью «Копи царя Соломона» не могли: ответ, который в них заключался, был неверным. Ключ к замку немного не подходил. Другое дело Гагул: разве не поджидала она меня в моих снах каждую ночь в проходе у комода? Да и сейчас, когда я болен или устал, она продолжает меня ждать – хотя теперь колдунья облачена в теологические одежды Отчаянья и говорит словами Спенсера:

Чем больше жизнь – тем больше грех;

Чем больше грех – тем горше наказанье[712].

Да, Гагул осталась в моем воображении навсегда, а вот Куотермен и Кертис – не были ли они даже для меня, десятилетнего, слишком уж хороши, слишком непогрешимы? То были люди такой непреклонной прямоты и твердости (свою ошибку они готовы были признать, только чтобы доказать, что способны ее исправить), что мятежная душа ребенка не могла долгое время усидеть на этих монументальных плечах. Ведь ребенок, в конце концов, совсем неплохо разбирается в том, что происходит, – если чего ему и не хватает, так это отношения к происходящему. Он прекрасно себе представляет, что такое трусость, стыд, обман, разочарование. Когда прижатый к скале, обливающийся кровью от десятка ран сэр Генри Кертис отважно сражается с полчищами твала, не выглядит ли его героизм несколько преувеличенным? Герои Хаггарда сродни платоническим идеям: в жизни – той, какую только начинает познавать молодой человек, – им нет места.

Когда же (мне тогда было, наверно, лет четырнадцать) я снял с полки «Миланскую гадюку» мисс Марджори Боуэн[713], будущее мое, не знаю – на счастье или на беду, прояснилось. С этого дня я начал писать. Все остальные варианты будущего исчезли: потенциальному чиновнику, университетскому преподавателю, клерку пришлось искать другие инкарнации. Многочисленными подражаниями великолепного романа мисс Боуэн, историями, действие которых происходило либо в Италии шестнадцатого века, либо в Англии двенадцатого и которые отличались неслыханной жестокостью и отчаянным романтизмом, в мгновение ока заполнились мои школьные тетради. Казалось, об этом времени я буду писать всю оставшуюся жизнь.

Почему? На первый взгляд «Миланская гадюка» не более чем история войны между Джан Галеаццо Висконти, герцогом Миланским, и Мастино делла Скала, герцогом Веронским, рассказанная с энергией, изобретательностью и поразительным чувством стиля. Почему эта история проникла мне в душу, разукрасила и объяснила ужасный мир каменных лестниц и беспокойных спален закрытой школы? В нашем мире нет смысла мечтать о том, что станешь сэром Генри Кертисом; что же касается делла Скала, отказавшегося в конце концов от честности, которая никогда не окупается, предавшего своих друзей и умершего обесчещенным, ибо даже его предательство не увенчалось успехом, то ребенку легче скрыться под его маской. Что же до Висконти, бесстрастного красавца, злого гения, то я много раз видел, как он проходит мимо в праздничном, пропахшем нафталином черном костюме. Звали его Картер. Он сеял ужас на расстоянии, словно снежная туча, сгустившаяся над только что вспаханным полем. Добро лишь раз нашло свое идеальное воплощение в человеческом теле, и больше это не повторится никогда; зло же найдет в него путь всегда. Человеческая природа не черно-белая, а черно-серая. Все это я вычитал в «Миланской гадюке» и, осмотревшись по сторонам, увидел, что все обстоит именно так.

Обнаружил я в книге и еще одну тему. В конце «Миланской гадюки» есть превосходная сцена, тот, кто прочитал роман, ее не забудет: все враги повержены, делла Скала мертв, Феррара, Верона, Наварра, Мантуя пали, то и дело появляются гонцы с донесениями о новых победах, весь мир снаружи рушится, а Висконти сидит, шутит и пьет вино, разглядывая его на свет. Я не слишком интересовался античностью, иначе бы, наверно, обнаружил, что мисс Боуэн позаимствовала у древних ощущение рока, скрывающегося даже за самым громким успехом, чувство, что маятник вот-вот качнется в другую сторону. И это тоже было мне понятно – обреченные, если посмотреть вокруг, встречались на каждом шагу: чемпион по бегу, который в один прекрасный день рухнет на финише; директор школы, который за сорок ужасных одинаковых лет растеряет всю свою власть; ученый… Поэтому, когда успех, пусть и самый незначительный, коснется и тебя, остается только молиться, чтобы неудача не шла слишком долго по его следам.

Четырнадцать лет ты прожил в диких, непролазных джунглях без карты – теперь же, когда тропинки в джунглях наметились, ничего не остается, как по ним идти. Однако желание писать мисс Боуэн внушила мне главным образом своей энергией. Ее нельзя было читать, не поверив, что писать – значит жить и радоваться жизни, а когда ты понимал, что это ошибка, было уже поздно: первую книгу ведь любишь всегда. Как бы то ни было, это ей я обязан композицией своих книг – в дальнейшем религия объяснила мне эту схему иначе, но схема как таковая была: высшее зло шагает по миру там, где высшему добру не пройти больше никогда, и только маятник гарантирует, что в конце концов справедливость восторжествует. Человек никогда не бывает доволен, и мне часто хотелось, чтобы единственной книгой, к которой потянулась моя детская рука, была «Копи царя Соломона» и чтобы будущее, которое я снял с книжной полки в детской, было оторванной от мира, душной комнаткой в Сьерра-Леоне, двенадцатью инспекционными поездками по зараженным малярией районам и, в довершение всего, гемоглобинурийной лихорадкой, свалившей меня, когда нависла угроза отставки. Какой смысл желать? Книги всегда рядом, они поселяют в нас смятение, и теперь наши дети, в свою очередь, снимают с полки свое будущее и листают его страницы. В своем стихотворении «Жерминаль» АЕ[714] писал:

В древних тенях и сумерках,

Где детство бродило,

Горе мира рождалось.

Зрела героев сила.

Иисуса Христа могила[715].

Уистен Хью Оден

(1907–1973)

Поэт, драматург, публицист, критик У. Х. Оден представлен эссе, а вернее – разрозненными изречениями «О чтении» из сборника литературно-критических статей писателя «Красильщик скрыть не может ремесло» (1962). Название этого сборника представляет собой скрытую цитату из 111-го сонета Шекспира.

О чтении

Книга – зеркало; если в него смотрится осел, вы не увидите в нем апостола.

Хорошо читает лишь тот, кто читает с определенной целью. Ради того, например, чтобы добиться власти. Или же из ненависти к автору.

Интересы писателя и интересы его читателей никогда не совпадают; если же по случайности совпадут, то это редкая удача.

В отношении писателя большинство читателей придерживаются двойного стандарта. Они могут ему изменять, сколько им захочется, он же должен оставаться им верен всегда.

Читать – значит переводить, ибо не бывает двух людей, чей опыт бы совпадал полностью. Плохой писатель сродни плохому переводчику, он воспринимает буквально то, что следует понимать фигурально, и воспринимает фигурально то, что следует понимать буквально. Для того чтобы научиться читать, знания – вещь сама по себе ценная – менее важны, чем чутье; некоторые великие ученые были плохими переводчиками.

Мы часто извлекаем из книги вовсе не тот смысл, какой вкладывал в нее автор, однако происходит это лишь в том случае (я имею в виду взрослого читателя, а не ребенка), если мы делаем это сознательно.

Большинство из нас, читая, уподобляются тем мальчишкам, что подрисовывают усы девицам на рекламных изображениях.

Литературная значимость книги проявляется среди прочего в том, что прочесть ее можно по-разному. Порнографический же роман лишен литературной ценности по той причине, что, если попытаться воспринять его не как сексуальный возбудитель, а как, скажем, психологическое описание сексуальных фантазий автора, он наскучит, и очень быстро.

Хотя всякое литературное произведение имеет не одно, а несколько прочтений, число этих прочтений ограниченно и может быть выстроено в иерархическом порядке: одни прочтения, несомненно, «вернее» других, какие-то сомнительны, какие-то ложны, а некоторые, вроде чтения романа с конца, откровенно абсурдны. Вот почему для жизни на необитаемом острове хороший словарь предпочтительнее литературного шедевра, ведь по отношению к своим читателям словарь абсолютно пассивен и может, стало быть, иметь сколько угодно прочтений.

Невозможно читать писателя неизвестного так же, как читают писателя именитого. Читая нового автора, мы отмечаем либо только его достоинства, либо только его недостатки, и даже если видим и достоинства и недостатки, мы не в состоянии установить между ними связь. Когда же речь идет об именитом авторе, мы не получим удовольствие от его мастерства, не отметив и его слабые стороны. Более того, именитого автора мы никогда не судим только с эстетических позиций. Помимо литературных достоинств его новая книга имеет для нас еще и исторический интерес, ибо это поступок человека, который давно привлекает наше внимание. Для нас он не только поэт или прозаик; он вдобавок еще и действующее лицо в нашей биографии.

Поэт не может читать другого поэта, прозаик – другого прозаика, не сравнивая их произведения со своими. И вот что он при этом думает: «О Боже!» «Мой прапрадедушка!» «Мой дядя!» «Мой враг!» «Мой брат!» «Мой безмозглый брат!»

В литературе вульгарность предпочтительнее невыразительности подобно тому, как даже самый дешевый портвейн лучше сырой воды.

Хороший вкус – это скорее вопрос отбора, чем отказа, и когда хороший вкус вынужден от чего-то отказываться, то делает он это с сожалением, а не с удовольствием.

Удовольствие от чтения никак не назовешь надежным критическим советчиком, однако оно – наименее ненадежное.

От чтения ребенок хочет получать удовольствие, но одно удовольствие от другого он не отличает: для него нет разницы, например, между эстетическим удовольствием и удовольствием, которое получаешь, чему-то учась или о чем-то мечтая. В отрочестве мы начинаем понимать, что есть разные виды удовольствий, причем некоторые нельзя получать одновременно, однако определить их самостоятельно мы не способны. Будь то гастрономический вкус или вкус литературный, подросток ищет наставника, чьему авторитету он готов поверить. Он ест или читает то, что ему рекомендует наставник, и случается, ему приходится немного себя обманывать – делать вид, что маслины или «Война и мир» нравятся ему немного больше, чем на самом деле. Между двадцатью и сорока годами мы стремимся найти себя, понять, что мы собой представляем, выяснить разницу между случайными недостатками, избавиться от которых наш долг, и недостатками, так сказать, врожденными, присущими нашей природе, безнаказанно преодолеть которые мы не в силах. Мало кому из нас удается выяснить эту разницу, не совершая ошибок, не пытаясь стать человеком более всесторонним, чем это допустимо. Именно в этот период один писатель идет на поводу у другого писателя или же оказывается в плену какой-то идеологии. Если кто-то в возрасте от двадцати до сорока говорит, когда речь заходит о произведении искусства: «Я знаю, что мне нравится», он хочет этим сказать: «Собственного вкуса у меня нет, но я разделяю вкусы своего культурного круга». Если вам от двадцати до сорока, самым очевидным признаком истинного вкуса является неуверенность в том, есть он у вас или нет. После же сорока, если только к этому времени мы окончательно не утратили своей индивидуальности, удовольствие от чтения может вновь стать тем, чем оно было в детстве, – истинным советчиком того, что читать.

Хотя удовольствие от произведения искусства нельзя смешивать с другими удовольствиями, связано оно с ними уже хотя бы потому, что это наше удовольствие, а не чье-то еще. Все наши суждения, эстетические или моральные, какими бы объективными мы ни пытались их изобразить, являются отчасти логическим обоснованием, а отчасти коррекцией наших субъективных желаний. Если вы пишете стихи или прозу, ваше представление о рае – ваше личное дело. Однако с того момента, как вы становитесь литературным критиком, вы должны, как честный человек, поделиться своими мыслями о рае с читателем, чтобы он понимал, что́ вы собой представляете. Привожу поэтому свои ответы на анкету, которую сам когда-то составил; хотелось бы, чтобы моему примеру последовали и другие критики.

Рай. Гористая местность вроде Апеннин, известняк, порода вулканическая, хотя бы один потухший вулкан. Морской берег изрезан, обрывист.

Климат. Английский.

Этнос. Разнообразный, как в Соединенных Штатах, с некоторым преобладанием нордического.

Язык. Смешанного состава, как английский, при этом флективный.

Меры длины и веса. Нестандартные и сложные. Не десятичные.

Религия. Римско-католическая – в ее легкомысленной средиземноморской разновидности. Много местных святых.

Население столицы. Как в идеальном городе Платона – 5040 человек. Или немногим больше.

Форма правления. Абсолютная монархия. Монарх избирается пожизненно, жребием.

Природные ресурсы. Ветер, вода, торф, уголь. Никакой нефти.

Экономическая деятельность. Добыча свинца, угля. Химические заводы, деревообрабатывающие фабрики, овцеводство, овощеводство, тепличное садоводство.

Транспорт. Гужевой, а также узкоколейные железные дороги, баржи, воздушные шары. Никаких автомобилей и самолетов.

Архитектура. Государственные здания – барокко; церковная архитектура – романская или византийская. Жилые дома – георгианский стиль или колониальный американский.

Мебель и домашняя утварь. Викторианская, за вычетом кухни и ванной, кухня и ванная должны быть оборудованы по последнему слову техники.

Одежда. Парижские моды 1830–1840 годов.

Источники информации. Сплетня. Журналы технические и научные, никаких газет.

Скульптура. Статуи знаменитых и уже скончавшихся поваров.

Развлечения. Религиозные процессии, духовой оркестр, опера, классический балет. Никакого кино, радио или телевидения.

Попытайся я записать имена всех поэтов и прозаиков, которым я благодарен за их книги, ибо знаю, что без них моя жизнь была бы беднее, – перечень растянулся бы на много страниц. Когда же я пытаюсь вспомнить всех критиков, к которым испытываю благодарность, то насчитываю тридцать четыре имени. Из них двенадцать немцев и только два француза. Не означает ли это, что я пристрастен? Несомненно.

Причина того, что хорошие литературные критики встречаются реже, чем хорошие поэты или прозаики, кроется в природе человеческого эгоизма. Поэту или прозаику приходится учиться быть скромным перед лицом предмета изображения, который есть сама жизнь. Предмет же изображения критика, перед лицом которого ему приходится учиться быть скромным, – это не жизнь, а авторы, то бишь человеческие особи, поэтому такой скромности добиться гораздо сложнее. Гораздо проще сказать: «Жизнь много сложнее, чем все, что я мог бы о ней написать», чем сказать: «Книга мистера А. важнее, чем все, что я мог бы о ней написать».

Есть люди, которые слишком умны, чтобы стать писателями, однако критиками они не становятся.

Писатели, прости господи, бывают людьми довольно глупыми, однако они далеко не всегда так глупы, как кажется определенной категории критиков. Когда такой критик ругает какую-нибудь книгу, ему не приходит в голову, что ее автор мог угадать, что́ критик о нем скажет.

В чем состоит функция критика? На мой взгляд, он мог бы оказать мне одну или несколько услуг:

(1) Познакомить с авторами или произведениями, ранее мне неизвестными.

(2) Убедить меня, что я недооценивал какого-то автора или какую-то книгу, поскольку не читал ее с должным вниманием.

(3) Указать на связь между произведениями разных эпох и культур, которую сам я заметить не мог и не могу по недостатку знаний.

(4) Предложить прочтение книги, которое бы прояснило ее смысл.

(5) Пролить свет на творческий процесс автора.

(6) Пролить свет на связь искусства с жизнью, наукой, экономикой, этикой, религией и т. д.

Первые три услуги предполагают образованность. Образованный человек – не тот, кто обладает обширными знаниями, а тот, чьи знания представляют ценность для других. Человека, знающего наизусть манхэттенский телефонный справочник, не назовешь образованным, ибо невозможно представить, чтобы у него появился ученик. Образованность – понятие временное, ибо предполагает связь между тем, кто знает больше, и тем, кто знает меньше. По отношению к читателю каждый рецензент является человеком лишь временно образованным, поскольку он прочел книгу, которую рецензирует, а читатель рецензии – нет. Хотя знания, которыми владеет критик, могут представлять ценность, сам он вовсе не обязательно эту ценность сознает; всегда возможна ситуация, при которой ученик, кому он передает свои знания, лучше представляет себе их ценность, чем он сам. В целом же у образованного критика цитаты, которые он приводит, важнее, чем его собственные наблюдения.

Последние три услуги предполагают не недюжинные знания, а недюжинную проницательность. Критик демонстрирует недюжинную проницательность, если поднятые им вопросы свежи и важны, пусть даже его ответы на эти вопросы выглядят не всегда убедительно. Скорее всего, найдется немного читателей, которые согласятся с выводами Толстого в его работе «Что такое искусство?», однако прочитавшего эту книгу вопросы, поднятые Толстым, едва ли оставят равнодушным.

От критика не требуется, чтобы он разъяснил мне, что мне должно нравиться, а что – нет. Будет куда полезнее, если он скажет, какие книги и авторы нравятся ему. Знать это и впрямь важно, ведь если я буду знать, что ему понравилось из того, что я читал, я пойму, стоит ли верить его мнению о книгах, которые я не читал. Но пусть не вздумает устанавливать для меня законы. Ответственность за то, что я читаю, несу я, и только я. Не стоит прислушиваться к писателю, выступающему в роли критика, ведь в этом случае он спорит сам с собой, решает, какую книгу ему написать и каких тем избегать. К тому же, в отличие от ученого, он еще меньше знает, что пишут его коллеги, чем обычные читатели. Поэт, которому за тридцать, может читать запоем с утра до вечера, однако очень маловероятно, чтобы он читал современную поэзию.

Мало кто из нас может похвастаться тем, что мы никогда не ругали книгу или автора с чужих слов, зато очень многие из нас могут похвастаться тем, что мы никогда не хвалили книгу, которую не читали.

Наказ «Не противься злому, но побеждай зло добром»[716] в жизни выполнить невозможно – в искусстве же это общее место. Плохое искусство всегда с нами: только сегодня оно плохо чем-то одним, а завтра чем-то другим. А потому нет необходимости на него нападать – оно все равно рано или поздно погибнет. Даже если бы Маколей никогда не писал разгромную рецензию на Роберта Монтгомери[717], сегодня мы все равно не считали бы Монтгомери великим поэтом. Для критика единственно разумный путь – молчать о произведениях, которые он считает плохими, и в то же самое время превозносить те произведения, которые, с его точки зрения, хороши – особенно если читатель их либо не замечает, либо недооценивает.

Бывают книги, незаслуженно забытые, но книг, которые незаслуженно помнят, не существует.

Некоторые критики полагают, что выводить плохого писателя на чистую воду их моральный долг, ибо, если этого не делать, он будет пагубно действовать на других писателей. Действительно, молодой писатель может под воздействием писателя более опытного сбиться с пути, однако куда более вероятно, что с пути истинного его сведет не плохой, а хороший писатель. Чем талантливей и оригинальней автор, тем опаснее он для авторов менее одаренных, которые пытаются найти свое место в литературе. С другой стороны, произведения сами по себе слабые часто нас вдохновляют и становятся косвенной причиной для создания хороших книг.

Если вы хотите привить кому-то хороший вкус, надо не говорить, что то, что этот человек привык есть (скажем, водянистую, переваренную капусту), в рот взять нельзя, а уговорить его попробовать овощи, которые приготовлены должным образом. Иногда, не спорю, можно добиться более быстрого результата, если сказать: «Только самые вульгарные люди любят переваренную капусту; лучшие люди предпочитают капусту по-китайски», однако надолго такого совета, скорее всего, не хватит.

Если рецензент, чьему вкусу я доверяю, ругает книгу, я испытываю некоторое облегчение: каждый день из печати выходит столько книг, что с удовольствием думаешь: «Ну вот, хотя бы эту можно не читать». Впрочем, промолчи рецензент – и эффект был бы тот же самый.

Ругать плохие книги не только бессмысленно, но и вредно. Если я счел книгу и в самом деле плохой, то интерес я испытываю не к автору, а к самому себе – к своему уму, сообразительности, злобе. Невозможно рецензировать плохую книгу, не рисуясь.

Есть в литературе один порок, который ни в коем случае нельзя обходить молчанием и следует постоянно и во всеуслышание изобличать. Я имею в виду порчу языка. Дело в том, что писатели не способны придумать свой собственный язык и зависят от языка, доставшегося им по наследству, а потому, если плох он – плохи и они. Вот почему критик, озабоченный этой проблемой, должен придираться не к языку литературных произведений, а к языку улицы, к тому, как его коверкают простые люди, журналисты, политики и т. д. Мало того, он и сам должен писать на таком языке, к которому призывает. Много ли найдется сегодня в Англии и Америке критиков, которые бы владели своим родным языком столь же виртуозно, как Карл Краус[718] немецким?

Самих рецензентов винить не в чем. Многие из них, надо полагать, с гораздо большим удовольствием рецензировали бы лишь те книги, которые, при всех своих недостатках, пришлись им по вкусу. Но вся беда в том, что если бы критик, работающий в отделе рецензий крупной воскресной газеты, писал только о тех книгах, которые ему нравятся, его колонка наверняка бы пустовала никак не меньше одного раза в месяц. Всякий добросовестный критик, которому хотя бы раз приходилось писать короткую рецензию на только что вышедший поэтический сборник, знает, что разумнее всего было бы привести несколько цитат, никак их не комментируя. Однако, поступи он так, и редактор газеты счел бы, что свою зарплату рецензент не отрабатывает.

Рецензентов справедливо ругают за их привычку сортировать авторов, наклеивать на них всевозможные ярлыки. Сначала критики делили всех писателей на древних (греческих и латинских) и современных (всех, кто пришел вслед за классиками). Потом стали расставлять авторов по эпохам – августианцы, викторианцы и т. д.; теперь же группируют по десятилетиям: писатели тридцатых, сороковых и пр. Очень скоро, надо думать, появится классификация по годам, будто это не писатели, а автомобили. Абсурдна даже классификация по десятилетиям, ибо в этом случае получается, что писатели прекращают писать в возрасте тридцати пяти лет.

«Современник» – определение нелепое до крайности. Мои современники – это попросту те люди, кто ходит по земле, пока жив я, – независимо от того, младенцы они или столетние старцы.

Всякому писателю и уж точно поэту постоянно задают каверзный вопрос: «Для кого вы пишете?» Вопрос, разумеется, глупый, но у меня имеется на него не менее глупый ответ. Бывает, мне попадается книга, которая, как мне кажется, написана специально для меня и не для кого больше. Подобно влюбленному ревнивцу, я не хочу, чтобы о ней кто-нибудь знал. Так вот, иметь миллион таких читателей, которые не подозревают о существовании друг друга, читают тебя со страстью и никогда не делятся впечатлениями о прочитанном, – заветная мечта любого автора.

Кингсли Эмис

(1922–1995)

К. Эмис – автор многих романов, в том числе наиболее известного «Счастливчик Джим» (1954), который, наряду с пьесой Джона Осборна «Оглянись во гневе», стал яркой манифестацией литературного движения так называемых сердитых молодых людей. Эмис известен также как автор рассказов, шпионских романов, комической прозы и книг о научной фантастике. В антологию мы включили главу «Семья» из автобиографической книги Эмиса «Мемуары» (1992).

Мемуары

Семья

Говорят, отец моего отца был родом из Восточной Англии, которая в детстве виделась мне какой-то далекой, неведомой горой или пустыней. Звали его Джозеф Джеймс Эмис, в нашей же семье его в шутку величали Патером или Папашей. Мне он запомнился краснолицым толстячком с живыми влажными глазками и густыми пушистыми усами, которые ассоциировались у меня со стилем «кайзер Билли»[719] времен Первой мировой войны. Нос у него был в фиолетовых прожилках, и из него, что мне почему-то казалось особенно странным, то тут, то там торчали длинные, дюйма в два, волоски. Папаша то и дело разражался низким, идущим откуда-то изнутри и потому похожим на трубный глас смехом, однако что-то не припомню, чтобы он когда-нибудь улыбался. Только теперь, взявшись писать эту книгу, я вдруг сообразил, как я его не любил и боялся. Если не считать рождественских обедов и дней рождения, виделись мы довольно редко, однако мне хватало и этого. Как-то на Рождество он ухитрился подарить мне и моему двоюродному брату Джону одинаковые галстуки. Быть может, в шутку.

Он любил ходить в рестораны, где, подозреваю, немало пил, и, надо признать, я восхищался тем, как лихо он заправляет салфетку за воротничок рубашки, что в те времена считалось дурным тоном. Он был непревзойденным рассказчиком анекдотов, к которым, выпив и закусив, приступал обыкновенно без всякой преамбулы, чтобы анекдот воспринимался как история из жизни. Один такой анекдот потряс меня настолько, что я запомнил его на всю жизнь. Шотландец (по молодости лет мне было еще невдомек, что шотландцев принято считать скупердяями) повел жену в ресторан. Оба заказали стейк. Когда мясо подали, жена принялась есть с невероятной скоростью, муж же к своей тарелке даже не притронулся. «Вам не нравится мясо, сэр?» – «Нет-нет. Я жду, когда освободятся зубы жены». Не слышал я тогда и о вставных челюстях, а потому живо представил, как муж выдирает у жены прямо из десен зубы и вставляет их себе в рот. Со мной дед заговаривал, только когда здоровался или прощался.

Он был состоятельнее родителей; его дом и земля располагались в Перли, в Суррее, в привилегированном районе, тогда, году в тридцатом, еще полудеревенском, хотя уже, наверное, входившем в Лондон в результате ленточной застройки. Наш дом в Норбери находился от дедовского особняка в получасе езды на автобусе, на полпути к Лондону. Назывался особняк «Барчестер», однако по ассоциации с романом Троллопа его назвал не дед, а предыдущий владелец. В доме, как и во всякой, даже не слишком состоятельной семье тех лет, держали слуг, что не мешало Матроне (Мамашей, по аналогии с Папашей, ее никто не называл) быть рачительной хозяйкой, о чьей бережливости ходили легенды.

Чего только про нее не говорили! Например, что по утрам она оставляла служанкам всего две спички. Одной, вероятно, рассуждала она, чтобы разжечь газ, может и не хватить – спички ведь нередко ломаются, однако три были бы непозволительным пиротехническим пиршеством. Для экономии туалетной бумаги Матрона разрезала обертку и пакеты, оставшиеся от покупок в бакалейной лавке, на кусочки и вешала в уборной на крюк, и если верить дяде Пресу, однажды утром он порезал себе задницу обрезками застрявшей в таком пакете наждачной бумаги, что я не преминул обыграть в одном своем романе – хранить фамильные секреты художник ведь не обязан. Поскольку не могу припомнить, чтобы нас хотя бы раз, за исключением одного-двух рождественских обедов, в «Барчестере» чем-нибудь угощали, допускаю, что Матрона старалась принимать гостей как можно реже.

Папаша был стекольщиком, то есть торговал оптом изделиями из стекла, в том числе и стеклянной посудой, в основном той, из которой пьют, а не едят, и, по словам отца, долгие годы, пока его не стало теснить массовое производство, дела его шли неплохо. Торговал Папаша и небьющейся посудой – разумеется, не в буквальном смысле слова, а необычайно прочной; мне кто-то объяснил, что прочность такой посуды достигается внутренним натяжением и что она не разобьется, если, скажем, смахнуть ее со стола на ковер. От сильного же удара она разбивается мгновенно, с оглушительным хлопком, превращаясь скорее в труху, чем в осколки. Подобно тому как Папаша начинал без всякого предисловия рассказывать анекдот, он мог вечером незаметно войти в гостиную с тарелкой из небьющегося стекла в руке и, притворившись, будто собирается бросить ее, к вящему изумлению собравшихся, об пол, запускал ее в камин, где она внезапно взрывалась, точно он метнул в огонь не тарелку, а ручную гранату. Сам же Папаша оставался при этом совершенно невозмутим. Взяв как-то со стола один из своих жутких темно-янтарных бокалов, якобы относящихся к эпохе Якова I, этот смешливый, непоседливый, нелепый человечек спросил у своего важного американского клиента, не хочет ли тот кое на что посмотреть. Американец, естественно, проявил интерес, тогда Папаша подошел к камину и воспроизвел свой фокус с ручной гранатой. Хочется думать, что этим он внес свой скромный вклад в крах фирмы «Дж. Дж. Эмис и компания» и соответственно – в процветание «Вулворта».

Немалую роль сыграл Папаша и тогда, когда семья пыталась не допустить или, на худой конец, испортить свадьбу Глэдис Эмис, его дочери и моей тетки, с гарвардским профессором Ральфом Фостером, ученым, как я впоследствии узнал, весьма крупным. С этой свадьбы прошло более шестидесяти лет, поэтому за точность сведений ручаться не могу, однако мне запомнилось, что последняя попытка предотвратить их брак была предпринята буквально накануне свадьбы и инициатором была скорее Матрона, чем Папаша. Хорошо помню тем не менее, как в тот роковой вечер мои родители, вняв увещеваниям дяди Преса, отправились в «Барчестер» с хмурыми лицами, чтобы уговорить Папашу (может быть, Матрону) отступиться. Поскольку Глэдис шел тогда уже двадцать второй год и в официальном согласии родителей она не нуждалась, да и Ральф был вправе жениться, на ком считает нужным, ничего, кроме занудства и брюзжания, старикам, понятное дело, не оставалось, однако в то время для мальчика моего возраста в их поведении не было ничего предосудительного. И все же я был на стороне родителей, а отнюдь не деда с бабкой. По какой-то причине, не имевшей никакого касательства ни к одному из моих родственников по отдельности, мне казалось гораздо более естественным, что дядя Прес с тетей Поппи тоже поддерживают Глэдис и Ральфа.

Как бы то ни было, добродетель и здравомыслие восторжествовали, свадьба состоялась, и Фостеры благополучно отбыли в Америку. Увы, очень скоро, всего-то тридцати шести лет от роду, Ральф внезапно умер от разрыва сердца прямо на бейсбольном матче («Нервы!»), однако к тому времени успел произвести на свет двоих детей, Бобби и Розмари. (Эта история пересказывается в девятой главе моего романа «Старые хрычи».) Бобби я, по-моему, вообще никогда не видел, а вот Розмари, когда ей было лет десять-двенадцать, пересекла со своей матерью океан; умненькая и прелестная, она все же была еще слишком юной и моим тогдашним сексуальным интересам соответствовать не могла.

Вообще, Америка в виде американских дядюшек, тетушек и двоюродных сестер и братьев фигурировала в моей жизни с раннего детства, и, интересуйся я историей семьи, мое впечатление, что большинство Эмисов эмигрировали в Виргинию еще в начале девятнадцатого века, получило бы весомое документальное подтверждение. Запомнились мне типичный южанин дядя Том (sic!), вероятно, двоюродный брат деда, и кузина Уретта, чье чудно́е имя, как говорили, навеяно было каким-то сном. Мою бабушку она называла тетя Джу (вместо Джулия), и это звучало весьма непривычно.

По отцовской линии у меня было два дяди – один холостяк, другой женатый, две тетки – одна из них та самая Глэдис, которой суждено было вскоре нас покинуть, и двое двоюродных братьев, на ком список родственников по отцу, собственно, и заканчивался (одних я знал, о существовании других лишь догадывался). Несмотря на то что жили Эмисы на незначительном расстоянии друг от друга, виделись мы нечасто, что во времена, когда автомобиль для большинства был еще редкостью, факт, быть может, не столь и примечательный. Младший брат отца, дядя Лэсли, был, пожалуй, единственным моим родственником, который представляет интерес для литератора. После того как Папаша провел свой последний значительный эксперимент, скончавшись от инфаркта (хотя тогда ему было уже за семьдесят, поговаривали, что путь на тот свет ему сократили по своей нерадивости врачи), Лэсли взял на себя заботу о Матроне, а заодно и о том, что еще оставалось от фирмы «Дж. Дж. Эмис и компания».

Я не слишком расстроился, когда Дж. Дж. Эмис ушел из жизни, причем заодно и из моей, однако родители продолжали наносить визиты Матроне, поселившейся вместе с Лэсли в Уорлингеме, к югу от Перли. Мне нравился Лэсли, единственный родственник старшего поколения, который проявлял ко мне интерес, а возможно, и симпатию. Это был человек небольшого роста, с правильными чертами лица и густыми, прямыми, темными, всегда тщательно расчесанными волосами. В этом я брал с него пример, о чем он, впрочем, даже не подозревал: прическе и я, и мои сверстники уделяли в то время повышенное внимание. Повзрослев, я понял, какой, в сущности, безотрадной жизнью он жил. Каждый день после работы Лэсли направлялся, сойдя с поезда, в паб напротив дома, где, прежде чем предстать перед Матроной, с которой он проводил все вечера, изрядно накачивался пивом. Случалось, что после ужина, если день выдавался не слишком изнурительный, он возил мать в тот же или в какой-нибудь другой паб. Поскольку Матрона не желала или не могла дойти до пивной сама, Лэсли приносил бокалы с портвейном прямо в автомобиль; не знаю, правда, пил он потом вместе с матерью в машине или же возвращался в поисках компании в паб. Матрона была огромным, устрашающего вида существом с волосатым лицом; дожила она почти до девяноста лет, вызывая у меня такое непреодолимое отвращение и страх, какие к Папаше я не испытывал никогда.

Однажды – это было, вероятно, уже во время войны – отец по большому секрету сообщил мне, что к нему в контору явился дядя Лэсли. Отец был мрачен как никогда.

– И знаешь, что он мне сказал? Что ему нравятся мужчины. И что он хочет (тут отец, сколько помню, сделал над собой усилие) с ними спать. Каково?

– А что сказал ему ты?

– Я сказал: «Я бы на твоем месте обратился к врачу».

Не знаю, что посоветовал или прописал дяде врач, но, как в дальнейшем выяснилось, Лэсли в медицинском вмешательстве особой нужды не испытывал. Когда наконец, с большим опозданием, Матрона отправилась на тот свет, Лэсли вдруг понял, что разбогател, и отбыл в кругосветное путешествие. Поскольку за эти годы я заметно повзрослел, отец доверительно сообщил мне со смехом, в котором слышались зависть и восхищение, что, по некоторым сведениям, Лэсли переспал со всеми женщинами на борту. По всей видимости, этому занятию он предавался и на суше, причем до конца своих дней, который, увы, наступил довольно скоро – спустя пару лет.

Мне почему-то всегда казалось, что эта история просто создана для Сомерсета Моэма, хотя про выдуманный гомосексуализм Лэсли он бы наверняка умолчал. Я же, напротив, пиши я роман, а не мемуары, эту деталь ни за что бы не упустил; своим присутствием Матрона устранила женщин из жизни Лэсли, однако его любовный пыл от этого нисколько не пострадал: скончавшись, мать лишь высвободила его естественную гетеросексуальную сущность. И Моэм, и я, да и многие писатели, могли бы воспользоваться и некоторыми другими запомнившимися мне деталями. Придя однажды на вечеринку – это событие относится, должно быть, еще к двадцатым годам, – Лэсли спросил, можно ли унести бутылку с собой. «Можно». – «Любую?» – «Любую». В результате он явился домой с бутылкой соуса. Когда Лэсли жил с матерью в Уорлингеме, я как-то заметил, что он в огромных количествах поедает петрушку; на мой вопрос «почему?» дядя ответил, что в петрушке содержится органическая медь, но, какой от этой меди прок, объяснить не сумел. Не сказал Лэсли и самого главного: петрушка бурно росла в его жалком огородике.

Бедняга Лэсли. Мне почему-то запомнилось (или я себе это только вообразил?), как он несет бокал портвейна Матроне в машину и потом возвращается в паб, где я, уже взрослый, сижу с родителями и выпиваю на равных. Вид у него, несмотря на искусственную улыбку, затравленный.

Кого я действительно любил, так это своего деда по материнской линии. Он собирал книги, настоящие книги, поэзию; книги эти стояли по стенам в одной из комнат его маленького домика в Камберуэлле. Жаль, что дед рано умер и не успел рассказать, что он о поэзии думает, – мне бы его познания очень пригодились. Правда, со слов матери я знал, что думает о книгах его жена – Бабка. Дед, по наивности, имел обыкновение читать ей вслух свои любимые стихи, она же, стоило только ему опустить глаза к странице, кривлялась и строила рожи, отчего я ненавидел ее еще больше. После смерти деда я рассчитывал, что мне достанется существенная часть его библиотеки, однако Бабка разрешила взять всего пять томов, да и то при условии, что я напишу на форзаце: «Из коллекции моего деда». Я взял Кольриджа, Байрона, Шелли, Китса и Вордсворта, и Кольридж с Китсом хранятся у меня по сей день. К своему стыду, я исписал весь том Байрона пометками, когда двадцать лет спустя читал о нем лекции, и с полки эту книжку убрал.

Чтобы представить себе Бабку, достаточно вспомнить маленьких, ссохшихся, страшных старух в черном, которые некогда сидели на парапетах или у входа в магазины на континенте. Под правым глазом у нее было нечто похожее на бездонную черную дыру величиной с булавочную головку, отчего поцелуй, которым она меня встречала, вселял в меня еще больший страх. Раз в неделю мы с матерью доезжали до Брикстона, после чего пересаживались на камберуэллский автобус и выходили на остановке Лоут-Роуд, у поворота на Колдхарбор-Лейн. Теперь, по прошествии стольких лет, Лоут-Роуд видится мне одной из тех улиц, где десятилетний киногерой – из тех, что рождаются нищими, а умирают принцами, – дает себе торжественную клятву никогда больше не возвращаться, хотя в действительности там, быть может, и не было ничего такого ужасного.

Бабка делилась с матерью семейными новостями, рассказывала, что у Лили кашель усилился и что Нелл пошла на поправку: «Доктор сказал, что она от природы крепкая. Лучевая терапия сказывается». Иногда Бабка спрашивала у меня про школу, и из ее вопросов следовало, что я почему-то казался ей года на два моложе, чем был на самом деле; пару раз она, помнится, поднимала меня на смех – ей не нравились игрушки, которые я с собой привез. Однако главной достопримечательностью Лоут-Роуд была конечно же никакая не Бабка, а тетя Дора.

Смуглая, сероглазая, бледная, неизменно ласковая со мной, однако всегда недовольная жизнью, тетя Дора была моложе матери лет на пять. Она не признавала ни косметики, ни драгоценностей, что в те времена было редкостью, и отличалась такой же старомодностью и неприбранностью, как улица, на которой жила. Я ни разу не видел, чтобы она надевала что-нибудь, кроме черного джемпера и черной юбки. От нее – так, во всяком случае, мне казалось – постоянно исходила какая-то тревога. Пока другие разговаривали, она то и дело наводила порядок: подберет упавший на пол лепесток, выбросит пустую коробочку из-под иголок, снимет с гардины или со скатерти приставшие волос или пух. Мать курила и, закуривая, всегда, перед тем как бросить спичку в затейливой формы пепельницу, несколько раз для пущей верности ею помахивала. Дора тут же вскакивала, выхватывала погасшую спичку из пепельницы, несла на кухню и, прежде чем выбросить в ведро с мусором, держала ее с полминуты под струей холодной воды. Никто не обращал на эту процедуру внимания – во всяком случае, никто ничего не говорил, – у меня же возникала масса вопросов, которые я задавал матери на обратном пути, но мать меня успокаивала:

– Да нет, она просто немножко странная. Тревожная.

– Но ведь спичка уже погасла, когда она извлекла ее из пепельницы. Это все видели.

– Так уж она устроена. Не обращай внимания.

Но не обращать внимания я не мог; выходило, что моя тетя не в себе, я же – без всяких, впрочем, на то оснований – всю жизнь, с самого детства, испытывал нешуточный страх перед сумасшедшими. Дору, разумеется, никак нельзя было назвать сумасшедшей – она страдала неврозом навязчивых состояний. Полагать, что мать в 1932 году, а может и раньше, знала этот термин, понятно, нельзя, и все же она могла бы выразиться не столь уклончиво. Правда, в те времена на подобные темы особенно не распространялись.

Здесь следовало бы добавить, что сестра вызывала у матери зависть и раздражение, граничившие с ненавистью. Мать с ее золотистыми волосами и нежной кожей была женщиной привлекательной, на чем сходились все мои одноклассники – как известно, самые верные ценители женской красоты. Дора же, на мой столь же неискушенный взгляд, была собой нехороша, и, быть может, теперь лишь, в силу литературной условности, мне кажется, будто в этих устремленных на меня из прошлого серых глазах было что-то прекрасное и чистое, даже когда она смотрела перед собой не видящим от волнения взглядом. И тем не менее, о чем мать не раз напоминала мне и отцу, украшения и наряды доставались всегда почему-то Доре, а не ей. У матери было приятное меццо-сопрано, которое, насколько мне известно, она ни разу не демонстрировала на публике, но которое мне нередко приходилось слышать на самодеятельных музыкальных вечерах – довольно распространенном явлении нашей культурной жизни до 1939 года. Как поет Дора, мне слышать не довелось, но Эмисы утверждали, что к учителю пения водили обеих сестер и тот, их прослушав, счел, что у моей матери голос лучше. Тем не менее учиться петь отдали Дору.

В отличие от матери, Дора много пела на публике. Перед Первой мировой войной было принято, чтобы профессиональный певец (в те годы, как правило, певица) исполнял вместе с аудиторией национальный гимн на собраниях, банкетах и обедах, которые давала Гильдия лондонского Сити. За это певица – в данном случае Дора – получала бесплатное вечернее платье, бесплатный обед и пять гиней в придачу. Для 1910 года совсем недурно – во всяком случае, было чему позавидовать.

Или не было – какая разница? Однажды, когда мы с матерью сидели в маленькой и на удивление мрачной кухоньке, выходящей на задний двор, тетя Дора, как всегда вежливо, мне сказала:

– Ты не переставишь свой стул чуть в сторону? А то я не вижу, есть кто-то в саду или нет. (Сколько помню, на задний двор с улицы прохода не было.)

Недоумевая, кто бы там мог оказаться, мать спросила, не боится ли Дора хулиганов (в те дни их не было даже у нас, на юго-востоке Лондона), грабителей и так далее.

– Нет-нет, я просто хочу убедиться, что там никого нет, – ответила Дора.

Спустя некоторое время Бабка поинтересовалась, не хочу ли я пойти в сад поиграть, что я тут же и сделал, хорошо понимая, что в саду мне будет вольготнее, а может, и безопаснее. Сад представлял собой убогую бетонную площадку с двумя цветочными клумбами футов шести каждая, между которыми проходила гаревая дорожка с бордюром из створчатых раковин, упиравшаяся не то в стену, не то в забор. Для того чтобы на этом пространстве придумать какую-нибудь игру, понадобилась бы изобретательность Эдварда де Боно[720]; о том же, чтобы просто побегать, не могло быть и речи из-за густо засаженных клумб, за которыми Дора усердно ухаживала и которые я до сих пор вижу с необычайной ясностью: ноготки, львиный зев, маргаритки, желтофиоль – правда, не все разом. И по сей день запах желтофиоли будит во мне, причем совершенно непроизвольно, воспоминания о садике на Лоут-Роуд, 27.

Не менее усердно ухаживала Дора и за Бабкой, и каким бы неуютным их дом ни был, в нем неизменно поддерживались чистота и порядок. Без Доры Бабка не прожила бы и дня. У нее, правда, был сын, дядя Джордж, но он постоянно отсутствовал; за всю свою жизнь я видел его лишь дважды и запомнил только, что волосы у него курчавые и что он почтальон; возможно, из-за своей пролетарской профессии он с моими родителями и не встречался.

Полное имя Доры, в тех редких случаях, когда мне доводилось его слышать, было не Дора Лукас, а Дора Макнесс – миссис Макнесс. С мужем она разошлась. Артур Макнесс тоже был певцом, подвизавшимся в музыкальном шоу «Забияки», которое выезжало с фронтовыми концертами в Первую мировую. Когда они поженились и когда развелись, мне неизвестно, но подозреваю, что между свадьбой и разводом лет прошло немного. Мой отец, у которого времени на тещу не оставалось, говорил, помнится, что старухе трудно было обходиться без Доры и она уговаривала ее вернуться, выдумывая красочные истории о том, что мог вытворять (или вытворял) Артур во Франции с мамзельками из Армантьера. Надо сказать, что сегодня истории эти представляются мне куда более правдоподобными, чем в юности.

У Доры, особенно в отношениях с матерью, и в самом деле было немало странного. Несколько лет назад мой друг, выдающийся психолог Джим Дарем, объяснил мне, что история с погашенной спичкой, которую Дора держала под струей воды, да и все прочее, было частью невротического ритуала, суть которого состояла в том, чтобы себя обезопасить, обеспечить благоприятное течение дел. Сходным образом ацтеки ежедневно проливали несколько галлонов крови лишь для гарантии – чтобы знать, что на следующее утро солнце встанет как обычно. Верно, до сих пор оно не обманывало их ожиданий, и, очень может быть, пролитая кровь никакого отношения к восходу не имела, но какими бы идиотами они оказались, если бы в один прекрасный день перестали проливать кровь и солнце на следующее утро не поднялось бы. Смысл же Дориного ритуала, если я правильно понял Джима, заключался в том, чтобы продлить жизнь ее матери. Оставила бы спичку в пепельнице – и как знать…

Дора и в самом деле проявляла о своей матери искреннюю заботу и как-то ночью то ли в 1940-м, то ли в 1941 году, когда возле их дома взорвалась бомба, накрыла старуху своим телом, возможно даже пострадав сама. К тому времени я уже вырос и обрел право видеться с ними не чаще, чем мне хотелось (то есть не видеться вообще), а потому так и не узнал, о чем теперь жалею, за что именно Дору упекли в психбольницу. Там она расцвела: все восхищались ее кулинарными способностями, и на кухне она стала своим человеком. С того дня, как ей сообщили о смерти матери, все ее невротические симптомы как рукой сняло. Подобные явления объяснению не поддаются – остается им лишь удивляться.

Внезапно излечившаяся от безумия пятидесятилетняя Дора осталась без кола и двора – податься ей было решительно некуда. Между ней и больничным начальством состоялся разговор, при котором мне бы очень хотелось присутствовать. Доре было сказано, что с учетом ее стабильного психического состояния, а также пользы, которую она принесла, работая на кухне, можно подготовить соответствующие бумаги и занять ее, так сказать, по производственной части. Доре это предложение понравилось, и ее статус в больничной системе довольно быстро повысился. Помню, я даже хвастался своим приятелям, что у меня есть безумная тетка, которая так хорошо проявила себя в психушке, что по выходе ей предложили, так сказать, именную стипендию.

Последний раз я видел Дору много лет спустя, когда она заехала повидать меня и родителей. Узнать ее было совершенно невозможно: маленькая, в платке и брюках, живая, доброжелательная – в новом обличье она почему-то вызвала у меня какое-то особое отвращение. Мать реагировала на нее сначала безучастно, а затем – с неприкрытой враждебностью. Можете сказать, что я крепок задним умом или мыслю шаблонно, но думаю, что именно тогда я стал свидетелем ненависти, о которой мне уже приходилось говорить, и чувства ущемленного достоинства, дававшего себя знать все эти годы; в тот день я впервые увидел это воочию, а не узнал из намеков и пересказов. Подобное поведение было моей матери совершенно несвойственно, да и необычно прозвучали упреки отца: после поспешного ухода Доры он выговаривал жене за то, как она держалась с сестрой.

Рост Доры в иерархии госпитального сервиса между тем продолжался до тех пор, пока она не заняла чуть ли не руководящую должность в одной из крупных лондонских клинических больниц – то ли в Гайз, то ли в Бартс, когда вдруг, совершенно неожиданно, умерла, не успев, как в свое время и Лэсли, в полной мере насладиться обретенной свободой. Об этих двух печальных судьбах остается сказать лишь одно: если есть на свете прогресс, он должен способствовать тому, чтобы в наши дни жизнь таких людей складывалась по-иному.

Когда дед по материнской линии не читал своей кривляющейся супруге «Прелюдию»[721] или не обслуживал покупателей в магазине готового платья в Брикстон-хилл, он, очень возможно, играл в местной часовне на органе, чему выучился сам, без посторонней помощи. Эта часовня принадлежала баптистской общине, располагавшейся по соседству, в Денмарк-Хилл, районе, более известном сегодня благодаря находящейся здесь крупной психиатрической больнице Модсли. Согласно семейному преданию, которому у меня нет никаких оснований не верить, именно в этой часовенке еще детьми впервые встретились мои родители. Вне всяких сомнений, они часто встречались там и в дальнейшем, однако к тому времени, как я стал проявлять интерес к подобным вещам, община эта давным-давно распалась. Несколько десятилетий английские баптисты тысячами переходили в лоно англиканской церкви, причем по крайней мере двое из них пошли еще дальше, и к началу двадцатых годов мать с отцом почти полностью перестали соблюдать религиозные обряды, хотя мать еще несколько лет после этого ходила в церковь на Рождество и в День перемирия[722].

Каким бы смехотворным мне это ни казалось в те годы, родители твердо считали себя вероотступниками, а потому не дали мне никакого религиозного воспитания, хотя с азами школьной теологии никогда не спорили. Отец вообще был глубоко убежден, что мне не следует забивать голову всей этой церковной чепухой, а заодно и игрой на пианино, о чем я до сих пор, спустя полвека, очень жалею. Вместе с тем (поскольку об этом все равно надо будет сказать, лучше сделать это теперь, чтобы несколько оживить повествование) он никогда ни прямо, ни косвенно не занимался моим сексуальным воспитанием, если не считать прочитанного мне со страстью краткого курса о том, что может случиться с мальчиками, которые занимаются рукоблудием. Всякая эякуляция (отец, разумеется, выражался иначе) разжижает кровь, и жертва онанизма в конечном счете впадает в безумие.

Тем же читателям, которые едва сдерживают улыбку, должен сообщить, что, по словам одного моего приятеля, в их школе достигших полового созревания мальчиков в обязательном порядке возили на экскурсию в местную психбольницу, в отделение, где содержались страдающие онанизмом подростки. Возможности удостовериться в правдивости его рассказа у меня нет – было это примерно в 1945 году.

Раз уж мы коснулись этой темы, думаю, имеет смысл немного ее развить. Маньяков-онанистов в природе не существует – в отличие, увы, от шизофреников или психопатов. Вот почему моему приятелю, который наверняка меня не разыгрывал, демонстрировали не онанистов, а шизофреников, которых выдавали за жертв дурной привычки. Не исключаю также, что подобные экскурсии были в то время в порядке вещей, и, если вам в это верится с трудом, напомните себе, что вашим воспитанием не занимались люди, родившиеся в викторианские либо в поствикторианские времена. В конце концов, дурную славу викторианцам принесли именно такие взгляды, не правда ли?

Библией, или, так сказать, «Черной книгой» борцов против подросткового онанизма стали «Функции и расстройства половых органов» Уильяма Эктона, опубликованные незадолго до его смерти. «В случае рукоблудия, – пишет Эктон, – лицо больного становится бледным, одутловатым, покрывается угрями (знаем, знаем!), рост приостанавливается, кровь разжижается, онанист делается нечист, начинает избегать товарищей и, если и впредь будет предаваться пороку, рискует ослепнуть и превратиться в калеку. Склонные же к полноте…» – нет ничего удивительного, что от одного перечисления роковых последствий подросткового греха кровь стыла в жилах. Отец, впрочем, так далеко, как Эктон, не заходил никогда.

Я был достаточно разумным мальчиком, чтобы не поддаваться страху, который отец частенько на меня нагонял, и своим скепсисом с ним не делился. В дальнейшем я делал все по-своему, но под покровом молчания и притворства. Отца подобное положение устраивало: несмотря на желание предупредить меня о грозящем безумии, он в такого рода вопросах был довольно робок. Если не считать факта моего собственного рождения, его сексуальная жизнь всегда, вплоть до самого последнего времени, оставалась для меня тайной за семью печатями. Мне всегда почему-то казалось, что жизнь эта не отличалась особой активностью, однако опыт учит нас, что легче всего попасть впросак, высказывая подобные суждения, – даже когда речь идет о людях самых нам близких.

Если чтение назидательных лекций было со стороны отца по меньшей мере глупостью, то нежелание познакомить меня с тем, что на его языке называлось «правдой жизни», – непростительной ошибкой. В возрасте семи лет я, как и все мальчишки того времени и моего круга, уже располагал, хотя и с некоторыми существенными упущениями, которые привели бы в ярость современных феминисток, основными, пусть и непроверенными, сведениями из означенной области, и почерпнута эта низкопробная информация была, естественно, у моих одноклассников, в чем лично я не вижу ничего страшного. Гораздо хуже было то, что родители никогда не заводили со мной откровенный разговор на эту тему, из-за чего я не только не мог при них высказываться об этой стороне жизни, но даже не имел права подавать виду, что я в курсе дела.

Мне было, должно быть, лет четырнадцать, когда соседка позволила себе отпустить в моем присутствии какое-то вполне невинное замечание о чьем-то медовом месяце или коснулась какой-то другой, столь же предосудительной темы. Пытаясь заставить ее замолчать, моя мать возмущенно замотала головой (смешнее всего, что я это прекрасно видел). Подобные предрассудки, понятное дело, не способствовали взаимопониманию между родителями и детьми. Мне было, наверное, уже лет шестнадцать, когда мать заметила: «Сейчас, надо думать, ты уже знаешь все, что полагается, о браке и всем прочем», на что я ответил: «Думаю, да, мама». Я слишком хорошо к ней относился, чтобы добавить: «Но ты бы очень облегчила мне жизнь, если б сказала что-то в этом роде лет шесть назад».

Как уже было замечено, домашнее сексуальное воспитание нередко – а может, и всегда? – не воспитание, а что-то вроде продажи индульгенции. Тем не менее без него не обойтись. Никогда не забуду одну сцену, разыгравшуюся много позже, когда в роли отца пришлось выступать уже мне. Началось все с того, что я услышал в гостиной голос жены: «Отец ждет вас обоих в кабинете». Кабинет, к слову, был достаточно велик, чтобы вместить носорога, но повернуться этому носорогу было бы уже негде.

Филипп и Мартин вошли с таким отсутствующим, невинным выражением на лицах, какого удается добиться лишь самым искушенным режиссерам. Одному тогда было, вероятно, шесть лет, другому семь. Монолог, который я произнес, тотчас выветрился у меня из памяти; тем не менее, помнится, я совершенно сознательно апеллировал к сведениям из области анатомии, употреблял вполне однозначные существительные, то и дело, впрочем, сбиваясь на указательное местоимение «это» и повторяя фразу: «Папа посеял семя». А что бы говорили на моем месте вы? Я никогда не испытывал к моим сыновьям большей любви и восхищения, чем в эти минуты, когда они слушали меня с необыкновенно сосредоточенным, серьезным видом. А ведь я знал, что они знают; и они знали, что я знаю, что они знают, и так далее, до бесконечности, но что из того? Из кабинета оба вышли в глубоком молчании, каковое благоговейно хранили до тех пор, пока не отошли на почтительное расстояние. Только через пару лет Филипп признался, что по пути в кабинет шепнул брату: «Вот увидишь, он будет рассказывать нам про это». И все же разговор состоялся. Нет другой такой области, где обязательно нужно говорить о том, о чем говорить необязательно.

Однако вернемся к моему отцу и его попыткам воздействовать на мою половую жизнь. Дата его последнего запрета на занятия онанизмом не зафиксирована, но, вероятней всего, это было до 1939 года. В 1939-м мне исполнилось семнадцать, и я на всех парах приближался к еще более страшной угрозе – я вступал в область внебрачных связей, хотя (предположительно), как и 95 процентов моих сверстников, еще этой грани не переступил. Ознаменовался этот год не только моим семнадцатилетием, но и началом войны, вследствие чего я вместе со школой был эвакуирован в Уилтшир, а затем, и довольно скоро, оказался в Оксфорде и еще через некоторое, более продолжительное, время – в армии. Отцу наверняка меня не хватало, однако мысль о том, что теперь он наконец-то не несет ответственности за мою сексуальную жизнь, несколько смягчила горе расставания. Но тут нежданно-негаданно грянул адюльтер, и воцарившаяся было семейная идиллия рухнула.

Вследствие целой серии самых невероятных случайностей и стечения самых непредвиденных обстоятельств, совершенно неприемлемых ни в романе, ни в пьесе и при этом никоим образом не бросающих тень на моего отца, он обнаружил, что я завел роман с замужней женщиной. Отец не только был этим известием потрясен, но и оказался в тупике. Лишить меня карманных денег он не мог, поскольку теперь я получал их из рук полкового кассира; выгнать из дома, своего собственного дома, где я в это время находился на побывке, не мог тоже – мать бы не допустила, да и «растлительница» находилась более чем в двухстах милях. В результате он написал мне письмо на двух страницах, без единой помарки, не пропустив ни единой запятой, – что-что, а читать и писать он умел. Как же хорошо, что сейчас у меня этого письма под рукой нет. Я его подвел, писал отец, и впоследствии он то и дело давал понять, что так оно и было. (Не забудьте, в 1943 году мне исполнился двадцать один.) Больше же всего он упрекал себя самого за то, что не уследил за моей нравственностью, а я не сумел справиться с искушением. «Я бы попросил тебя с ней расстаться, – писал отец, – если б надеялся, что ты обратишь на мои слова хоть каплю внимания». Эти слова, сколько помню, очень меня тогда напугали. Затем он отпустил в «ее» адрес какое-то чванливое замечание, и мне сразу же полегчало.

Может показаться, что религиозность отца до той поры выражалась лишь через отрицание: он не навязывал мне своих взглядов, но ограничивал мою сексуальную свободу. (Сходным образом он неодобрительно относился к употреблению имени Христа в ругательствах – своего рода непоследовательный снобизм, если вдуматься.) Однако вся та христианская мораль, связанная с верой, от которой он вроде бы отказался или, по крайней мере, о которой помалкивал, никуда не делась – отсюда его добросовестность, терпение, бережливость. И он за собой это знал. При всем его теоретическом безверии или неверии, а возможно, от скуки, он всякий раз, когда мои недостатки приводили его в отчаяние, списывал их на мой атеизм. И я не был бы его сыном, если б не чувствовал, что в этом что-то есть. А быть верующим значило для него быть благочестивым протестантом. Мэтью Арнольд[723] гораздо меньше бы беспокоился о будущем христианской этики в век безверия, имей он возможность пару раз перекинуться словом с моим стариком.

Во всем этом и во многом другом отец был типичным горожанином и представителем своего времени: место рождения – Лондон, год рождения – 1889; место смерти – Кембридж, год смерти – 1963. Вместе с дядей Пресом и дядей Лэсли он ходил в Школу лондонского Сити, которая всего год или два назад переехала из здания на набережной Виктории, где находилась больше ста лет. Никаких университетов – из-за Папашиной скупости, надо полагать, он не кончал; его университетом была контора в Сити. Существует распространенная теория: чем хуже мы относимся к родителям, тем меньше нам нравится их стиль жизни и занятия. В данном случае, однако, теория эта не работает. Мне не нравились лишь отдельные, второстепенные черты отцовского характера, однако словосочетание «контора в Сити» по сей день вызывает у меня глубочайшее отвращение и тоску. Как бы то ни было, об этом мы больше говорить не будем. Всю войну отец провел в Шотландии, обслуживая военные самолеты – по тому времени работа, возможно, не самая пыльная, после чего устроился в компанию «Горчица Колмэна», где и проработал до пенсии. Точка.

За свое воспитание я могу быть ему только благодарен. Благодарен от всей души. Претендовать на то, что я честнее, ответственнее, бережливее, прилежнее большинства людей, я не вправе, и все же не сомневаюсь: я никогда бы не проявил этих качеств, если б не воспитывался под сенью часовни. С другой стороны, стоило мне ощутить, каким хочет видеть меня отец, какой характер пытается вылепить, как я начал оказывать ему отчаянное сопротивление, и не проходило и недели, чтобы между нами не возникали громкие скандалы. И так – годами. И дело тут, думаю, вовсе не в том, что по природе я был как-то особенно несговорчив и упрям или что он не выносил, чтобы подвластное ему существо насмехалось над его жизненными принципами или, по крайней мере, пыталось им противостоять. Правда, отцом он стал относительно поздно, поэтому, когда я стал понимать, что он тоже может ошибаться, ему было уже под пятьдесят и к тому времени он, очень возможно, растерял всю свою гибкость. Других детей у него не было, что, как это часто случается, лишь обострило наш конфликт.

Единственному ребенку в семье не хватает не столько союзников, сколько способа отвлечь от себя внимание; ему попросту нужен кто-то еще, с кем можно было бы разделить родительскую опеку. Когда же находишься с родителями один на один, поневоле возникает желание любой ценой отстаивать свои интересы. Что же до меня, то, с одной стороны, у меня появилась невесть откуда взявшаяся изрядная подростковая самонадеянность и чувство умственного превосходства, а с другой – я в полной мере унаследовал отцовское упрямство. Второго обстоятельства было вполне достаточно, чтобы постоянно вступать с отцом в словесные перепалки, пустяшная суть которых была понятна не только нам обоим, но и всем членам семьи, однако отказываться от стычек мы ни под каким видом не желали. Есть, надо полагать, семьи, где этого не происходит.

Постоянным предметом наших разногласий было то, что можно – не без некоторой, правда, натяжки – назвать искусством. Для моего отца, человека по этой части достаточно простодушного, искусство состояло из опер Гилберта и Салливана, из эдвардианских баллад (по существу, ни одна из них не попалась мне на глаза в зрелом возрасте), которые он с матерью и друзьями нередко распевал под фортепьяно, из модных театральных постановок Уэст-Энда, где преобладали музыкальные комедии на манер тех, что сочиняли Лупино Лейн или Лэсли Хенсон и Фред Эмни, а также из детективов таких авторов, как Р. Остин Фримен, Фрэнсис Грирсон и Джон Род. Этот, правда далеко не полный, перечень казался мне тогда и кажется до сих пор удручающе коротким, особенно для человека, отличавшегося живым и пытливым умом. Как бы то ни было, у меня на искусство были свои взгляды.

Из всех видов искусства предметом самых ожесточенных домашних споров была музыка. Отчасти потому, что именно музыка вызывала у моего отца неподдельный интерес, который я тогда за отсутствием времени не понимал и не разделял. Он навязывал мне Гилберта и Салливана и водил на «Пензанских пиратов» и на «Стражников», где я, маленький подлец, натужно зевал. Пытался отец увлечь меня и эдвардианскими балладами – я же издевался над их бесхитростными рифмами и порывался выяснить, отчего отсутствуют ноты Шуберта и Вольфа[724] (Вольфа?! Я что, спятил или просто шутил?) под откидной крышкой нашего фортепьянного табурета. Я не упускал случая обвинить отца в том, что на самом деле музыку он не любит, на что он с досадной меткостью отвечал, что моя критика имела бы смысл, научись я играть на пианино хотя бы так, как он. Однако куда более существенным раздражителем была не конкретная музыка, а музыка вообще. Если погожим летним днем я тащился в картинную галерею или же портил глаза, валяясь на диване с книжкой, вместо того чтобы дышать свежим воздухом (и не подвергаться искушению заняться онанизмом), отец – во всяком случае, когда пребывал в хорошем настроении, – ко мне не приставал. Тогда как из-за музыки в доме то и дело назревал скандал. Да и чего было ждать, если за стеной день-деньской горланил, доводя мою бедную мать до исступления, проклятый радиоприемник либо одна пластинка сменяла другую. И какие это были пластинки!

Впрочем, пластинки могли быть самые разные. Отцовская неприязнь к католикам распространялась на многих – от Гайдна до Труаза и его пьес для мандолы, от Бенни Гудмена до Бородина. Проявления неприязни в каждом отдельном случае ему было мало – обычно он выносил окончательный вердикт, нередко в форме аналогии. Например, одна вещица Дюка Эллингтона (по-моему, из сюиты «Черное, коричневое и бежевое» – в любом случае нечто от примитивизма очень далекое) вызывала у отца ассоциацию с толпой дикарей, танцующих вокруг котла, где варятся человеческие останки. «Туонельский лебедь» Сибелиуса, напротив, ассоциировался у него то с образом маленького мучающегося от боли зверька, то зверя большого и тоже страдающего от боли. В этих ассоциациях скрывалась какая-то ужасная правда – вот, наверное, почему я не мог оценить, хотя и должен был, насколько все это было смешно, и вот почему музыка – любая – вызывала у меня тогда такое отвращение.

В иной семье, в ином доме, в ином районе эту проблему, равно как и многие другие, решить бы ничего не стоило. Только не в доме номер 16 в юго-восточном Норбери. Когда в начале века между Лондоном и городками южного направления проводили железную дорогу, станции строили на расстоянии всего нескольких миль одна от другой; предприниматели уверяли, что станции эти со временем станут жилыми центрами, откуда люди будут ездить на работу в Лондон, и что вокруг вырастут дома и магазины. Так и случилось. Из всех этих городков Норбери был самым удаленным. Станцию надо было как-то назвать, и на ней повесили табличку «Норбери-Манор», позаимствовав название у какого-то мало кому известного загородного особняка. Дома здесь разрешалось строить двухэтажные и на расстоянии сотни ярдов друг от друга, а магазины открывать исключительно на Хай-стрит, в те годы именовавшейся Главной улицей. Таким образом, никаких корней у Норбери не было и быть не могло. (На это, между прочим, сетует Стенли во второй части моего романа «Стенли и женщины», хотя и признает, что в отсутствии корней тоже есть свои преимущества. И я того же мнения.) Стены в доме номер 16 по Букингем-Гарденз были не особенно толстыми, и все происходившее у соседей было отлично слышно. А по вечерам в их гостиной непременно работал радиоприемник и вокруг него собирались все домочадцы.

Тому, кто рос, слушая Третью программу Би-би-си и Радио-3, трудно себе представить, как мало было музыки в тридцатые годы. Музыку классическую, даже самую известную, не удавалось поймать месяцами. Поэтому, когда выдавался случай, мне всегда очень хотелось послушать Вторую симфонию Брамса; отец же после целого рабочего дня, да еще часа в поезде, легко без Брамса обходился. Так вот и жили.

Постоянное стремление отца держать меня при себе (и в прямом, и в переносном смысле), а также скромные размеры нашего тогдашнего дома, как и всех последующих, способствовали развитию у меня клаустрофобии. Отец с матерью ограничивали и круг моих друзей, и мои с ними встречи с таким рвением, будто мы жили среди семей, в которых свирепствовали мужская проституция и подростковый алкоголизм, причем далеко не в первом поколении. Когда я сидел дома (а дома, если не надо было идти в школу, я сидел всегда), мне говорилось, что чтение при посторонних – дурной тон, чтение же за закрытой дверью – проявление необщительности. С детства меня приучали проводить время в кругу семьи, отчего я до сих пор терпеть не могу, когда за столом остаются сидеть после окончания трапезы. Обычай этот сохранялся и впоследствии, когда я стал жить отдельно. Всякий раз, когда, уже после женитьбы, я приезжал с семьей к родителям либо они гостили у нас, все следовало делать вместе, в присутствии домашних, отчего отношения в семье, понятное дело, лучше не становились.

Не сходились мы с отцом и в вопросах политики. Об этом скажу буквально два слова. Если отец поначалу был экс-либералом образца Ллойд Джорджа, а после Первой мировой войны стал консерватором и в течение многих лет активно работал в своем избирательном округе и в местной Ассоциации налогоплательщиков, то я, великовозрастный болван, примыкал к левым и не изменил своих взглядов не только после того, как на вопрос: «Что было бы, если бы кто-то проголосовал против Сталина?» – получил ответ: «Неужели это пришло бы кому-нибудь в голову?» – но и после того, как решил, что ответ этот лишен всякого смысла. Я часто размышляю, что бы подумал про меня мой старик, если бы услышал, как я рассуждаю, предположим, о газете «Обсервер» в 1990 году.

Отец хотел, чтобы из меня получился Уильям Роберт Эмис, причем усовершенствованный – в том числе и по части спортивных достижений. Он сам отнюдь не чуждался спорта, да и на вид похож был на спортсмена: среднего роста, широкоплечий, коренастый. Если он что и любил по-настоящему, то в первую очередь не Гилберта и Салливана, а теннис и крикет. В теннис он играл, причем здорово, до преклонных лет; в крикет же с легкостью переигрывал молодых, гоняя их по всей площадке, и в шестьдесят с лишним лет был капитаном местной крикетной команды. До последнего дня он превосходно владел ударом, да и подрезать умел как никто, а ведь клубный крикет был в те годы в расцвете. Отец непременно хотел, чтобы я играл еще лучше, чем он, даже пригласил мне тренера, что было ему явно не по карману, и сделал все зависящее, чтобы меня взяли играть за графство Суррей. Однако к его глубокому разочарованию, которое он как настоящий мужчина скрывал, я его надежд не оправдал – то ли подвело зрение (правый глаз у меня никуда не годился), то ли я просто подкачал.

В крикет я играл хуже отца, зато карьеру сделал не в пример лучше, ведь в своей жуткой горчичной фирме он дослужился всего-то до старшего клерка и считал себя поэтому неудачником. Впрочем, по этому поводу он никогда не унывал и полагал своим долгом сделать все, что в его силах, чтобы дать больше шансов мне. Обошелся я ему, надо сказать, недешево: несмотря на всевозможные стипендии, которые я получал, он не только не мог рассчитывать на финансовую поддержку с моей стороны, но и сам оказывал мне материальную помощь. И тут, пользуясь случаем, я должен признаться в мелкой, но отвратительной лжи: я всегда писал, что без стипендий мне ни за что не удалось бы подняться в жизни. В действительности же за первый год моего обучения в Школе лондонского Сити заплатил отец – в надежде, что на второй год мне дадут стипендию. Такая поддержка может показаться сущей мелочью, однако мне, по крайней мере, всегда хватало разумения видеть это совсем в другом свете. Отец не был бы самим собой, если бы, гордясь мной и радуясь за меня (хотя и не вполне понимая, чем вызван мой писательский успех), не предупредил, чтобы я не думал, будто смогу литературным трудом кормить себя и свою семью. Для тех лет совет этот был вполне дельный.

С сожалением должен признать, что в обществе отца мне большей частью было скучновато, хотя я и стыдился этой скуки, но, надеюсь, мне удавалось ее скрыть. Как и большинство пожилых (и не только пожилых) людей, в своих рассказах и воспоминаниях он все валил в одну кучу: и крикет, и – прости господи – Сити, и друзей, появившихся у него за то время, что я стал жить своим домом, и собутыльника в пабе, и попутчика в поезде. Впрочем, уверен, ему тоже было не слишком интересно, когда я рассказывал о своих делах, таких же далеких для него, как бизнес для меня. Грустно сознавать, как глухи и невосприимчивы мы к тем, кто нам более всего дорог, и какими нетерпимыми и раздражительными мы становимся, когда нам отвечают той же монетой.

Завершать портрет отца на этой ноте было бы неправильно. Эпоха наших с ним ссор была, что вовсе неудивительно, и временем наибольшей близости. В те годы отец отличался несравненным даром комика и имитатора и был, пожалуй, одним из самых остроумных людей, каких мне приходилось знать. Все его истории превращались в потрясающие спектакли, где были задействованы одновременно и лицо, и голос, и пластика тела. Моя мать использовала такие же приемы, и одно время мне казалось, что в анекдотах без этого не обойтись. Я и сейчас думаю, что анекдот многое теряет, когда его рассказывают, а не показывают. Мне хорошо запомнились отцовские показы: вот он проворно ковыляет по комнате в своем сером или светло-бежевом костюме (а ведь галстук он так завязывать и не научился), изображая престарелого директора фирмы; а вот, секундой позже, морщит брови и таращит глаза, вышучивая соседа по дому.

Я уже говорил, что моя мать, по единодушному признанию, была женщиной привлекательной. Она пользовалась огромным успехом в роли императрицы Абиссинской, которую исполняла то ли в 1936-м, то ли в 1937 году на банкете-капустнике «Ужин у лорда-мэра», что ежегодно устраивала местная Ассоциация консерваторов (участвовал в этом действе и я – в каком-то нелепом одеянии, с жезлом в руке). Отец в роли Хайле Селассие[725] пользовался, впрочем, успехом еще большим, во всяком случае – более громким. В нем и в самом деле была актерская жилка: даже в совершенно трезвом состоянии ему ничего не стоило прикидываться в поездах и пабах иностранцем или глухим. Теперь-то я понимаю, что черту эту он позаимствовал у своего отца.

Хотя мать умела на своем настоять, человеком она была во всех отношениях более спокойным и выдержанным. Мягкая, даже робкая, с расстроенными – хотя иначе, чем у Доры, – нервами, она всю жизнь страдала слабым сердцем, отчего и умерла шестидесяти шести лет. Мы с отцом смеялись над ее суевериями, она, например, боялась числа тринадцать или разбитого зеркала, опрокинутой солонки, а также считала необходимым ненадолго присесть, если, выйдя из дома, зачем-то должна была вернуться. Я, надо признаться, сотрясался от внутреннего смеха, когда ловил себя на том, что унаследовал у нее эту черту, сказавшуюся и на моих литературных занятиях. Такие ужасающие фразы, как «Страшные симптомы неизлечимой болезни впервые дали о себе знать в то самое утро, когда до него дошли слухи о награждении», невесть откуда взявшись, вертелись у меня в голове в любое время дня и ночи. Уж лучше бояться дурных примет, чем писать о них!

Как и большинство матерей того времени, моя мать была преисполнена решимости содержать семью «в порядке», а это означало, что она берется управлять нашими пищеварительными процессами, с каковой целью мы постоянно что-то такое глотали, на собственном опыте подтверждая представление англичан, будто все полезное должно быть отвратительно на вкус: настой сенны, калифорнийский сироп из инжира и слабительное из ревеня, хуже которого на свете, кажется, нет ничего. Оттого что слабительное из ревеня заедали черносмородиновым джемом, который с тех пор я никогда в рот не беру, оно лучше не становилось. Сдается мне, что недавно возникшие у меня нелады с желудком восходят именно к тому периоду.

Мать принимала во мне и в моем здоровье участие самое деятельное. Как бы громко ни смеялись все те, кто хотя бы раз взглянул на меня за последние десять лет, поверьте, тогда я был худеньким мальчиком с плохим, что ничуть не удивительно, аппетитом. Мои торчащие лопатки вызывали у матери беспокойство, и кончилось тем, что она вызвала семейного доктора, симпатичного старичка, который тщательно обследовал, против моего желания, мои ногти – я их тогда безжалостно обкусывал и никому демонстрировать не хотел. Впоследствии я узнал, что белые пятна на ногтях или под ними должны были свидетельствовать о недоедании, чего доктор Прингл, вероятно, у меня не обнаружил и объявил меня «хорошо питающимся ребенком».

Но этим мама не удовлетворилась и попробовала подкормить меня общеукрепляющим средством «Пэрриш» – вонючей красноватой жидкостью, от которой, если не сосать ее через соломинку, чернели, как я слышал, зубы. Не слишком доверяя общеукрепляющему, мать садилась за обедом напротив меня и кормила собственноручно – не самый лучший способ возбудить аппетит! И тем самым, как я теперь понимаю, также закладывалась основа моего будущего развития. Когда же я вырос и кормить меня силой стало невозможно, мой аппетит подстегивался лишь словесно. Стоило материнским уговорам войти в привычку, как я, спустя несколько минут после начала трапезы, принимался ныть: «Мам, можно я не все съем?» – после чего она делила оставшуюся в тарелке пищу на то, что разрешалось оставить, и на то, что съесть я был обязан. О Господи! Воспоминание об этих обедах повергает меня в трепет до сих пор, и официант, который обратит мое внимание на недоеденный бифштекс, пусть на мое расположение не рассчитывает. Мать же так заботилась о сыновнем благополучии, вела себя со мной так мягко, что я никогда на нее не злился, мне хотелось только одного – чтобы обед поскорей кончился.

Мои родители, как, впрочем, и многие другие супружеские пары, никогда, сколько я помню, на лиц противоположного пола не засматривались, да и жизнь их складывалась таким образом, что, если бы что и было, я бы наверняка обратил на это внимание. И тем не менее хорошо помню, что, когда мне было лет десять, какой-то загадочный священник по имени Штеймиц, которого по столь же загадочной причине прозвали Перезвон, на мою мать засматривался. Этот дородный мужчина в черной сутане, с глазами навыкате почему-то постоянно ошивался возле нашего дома, и, как мне тогда по молодости лет казалось, пахло от него гнилыми яблоками – только потом я сообразил, что это был запах не яблок, а спиртного. Подобная личность, да еще с такими колоритными именами, поневоле просится на страницы романа. Я, кстати, так и не узнал, что было общего у священника, да еще католического, с моими родителями.

Потом был дядя Томми (на самом деле никакой мне не дядя) – высокий, красивый, обаятельный нувориш, чью жену, на мой тогдашний взгляд, очень немолодую, симпатичную толстушку, так и называли, причем в лицо, – Пончиком. Приходил Томми всегда неожиданно и без Пончика. Однажды он объявился достаточно далеко от нашего дома в Ист-Рантоне, на Норфолкском побережье, где я с родителями в это время проводил каникулы. Как всегда, возник он словно бы невзначай и на весьма почтительном расстоянии: шел себе как ни в чем не бывало по главной улице, но не приближаясь к нам, а удаляясь. Наименее нелепым определением его отношения к матери было бы, думаю, «восторженное почитание», однако определение это плохо сочетается с миром общих домов на две семьи, ранним утренним кофе и поездом 8.30 в Блэкфрайерз[726], с танцами за обедом, с безавтомобильным и, по современным понятиям, почти безалкогольным миром, в котором (я в этом ни минуты не сомневаюсь) дядя Томми ни разу даже пальцем до нее не дотронулся. Словом, все мои попытки вызвать в памяти какие-то амурные истории родителей ни к чему не приводят. И слава Богу: дети ведь ничего не смыслят в жизни своих родителей и, по сути, жизнью их не интересуются, а потому в воспоминаниях такого рода всегда есть что-то натужное и фальшивое. Вернее – было бы, воспользуйся я этими воспоминаниями как прозаик.

Куда более важно, что дядя Томми всякий раз, когда он у нас объявлялся, приносил мне плитку шоколада «Марс». А заодно – литературный еженедельник Джона О’Лондона, прославлявший Джека Сквайра и Джека Пристли и прекративший свое существование в шестидесятые годы. У Томми имелась немалая библиотека, причем некоторые книги выпущены были Таухницем, европейским издателем, специализировавшимся на литературе, которая по британским меркам считалась неприличной. Я сразу же и с большим огорчением отметил для себя, что, во-первых, среди этих книг нет «Любовника леди Чаттерли» и что, во-вторых, «Контрапункт» Олдоса Хаксли, роман, пользовавшийся по тем временам почти такой же скандальной славой, состоит из двух томов. Предвкушая истинный пир непристойности, я полдня читал этот роман и испытал, быть может, самое большое литературное разочарование в жизни, ибо довольно скоро пришел к убеждению, что «Контрапункт» ничуть не более увлекателен, чем «Магнет»[727], номер которого я предусмотрительно держал про запас. Свой роман Хаксли писал «не с того конца» и так до контрапункта и не дошел. С тех пор я эту книгу не раскрывал ни разу.

Но я отвлекся. Хотя мать отлично варила варенье и никогда не отказывалась напоить чаем игроков в крикет, главным ее увлечением, как и у меня в молодые годы, было чтение; с книгой она не расставалась точно так же, как с сумочкой или вязаньем. Классику она не любила, но и «муры» не читала тоже – среди ее любимых авторов (некоторых ей рекомендовал Филип Ларкин[728]) были, сколько помню, Нора С. Джеймс и Энн Бридж. Хотя мое призвание с материнской страстью к чтению, возможно, никак и не связано, она, как, пожалуй, никто другой, помогла мне обрести себя. Помогла тем, что не родила мне брата или сестру, тем, что ограничивала круг моих знакомств, тем, что была дочерью литературно одаренного человека, тем, что пасмурным осенним днем, когда читать мне было решительно нечего, намекала (убежден – без всякой задней мысли), чтобы я что-нибудь «такое» написал. Несмотря на расшатанные нервы и слабое сердце, мать была женщиной живой, общительной. Она любила посмеяться, выкурить сигаретку, выпить джина с тоником (не больше двух рюмок) и, увы, не отказывала себе в бокале «Ки-Стоун» или «Биг-Три», полагая, что в вине содержится железо. Вместе с тем это общительное, нежное создание было способно на многое. Ведь это она, когда моя первая жена забеременела до женитьбы, сказала отцу, чтобы тот не валял дурака и перестал угрожать мне анафемой; это она убедила моих будущих тестя и тещу не бойкотировать нашу свадебную церемонию. Мать, одним словом, была первой в устрашающе длинном ряду людей, которых я сумел по достоинству оценить и которым по-настоящему отдал должное лишь теперь, когда их уже нет в живых.

Умерла она в 1957 году – от удара. Когда мы с Хилли вошли в маленький домик на Шраблендз-авеню в Беркампстеде, вид стоящего в одиночестве отца показался нам чем-то нелепым, диким. «Как же так?» – по многу раз подряд вопрошал он и не получал ответа. Впоследствии, выйдя на пенсию, он переехал к нам, в Суонси. А как иначе? И конечно же мы взяли его с собой, когда поехали в Америку, где пробыли два года, 1958-й и 1959-й. В Суонси отцу жилось неплохо, однако делать ему было совершенно нечего, и, хотя раньше он часто бывал у нас вместе с матерью, знакомых его возраста у него не оказалось. Я видел, как он мучительно пытается по утрам занять себя: ходит гулять или же садится в автобус и едет в центр, покупает «Дейли телеграф» и, зайдя в кафе, разгадывает, в меру своих способностей, кроссворд, затем идет в паб, где в полном одиночестве выпивает стакан светлого эля, к обеду возвращается домой и весь остаток дня мается от безделья. Некоторое время он так и существовал, однако затем, сославшись на необходимость искать работу, отбыл в Лондон.

Работать (от полной безысходности, лишь бы не бездельничать) он устроился в фирму, которая производила предметы ухода за домом – щетки, тряпки для уборки и вытирания пыли. Вдобавок он завел себе пару подруг, отношений с которыми – во всяком случае, с первой из них – нисколько не скрывал. Никогда не забуду той робкой гордости, с какой он сообщил мне:

– Знаешь, она хорошенькая, по мне – даже очень. Сильно моложе меня, сам понимаешь. Что тут сказать, в моем-то возрасте поневоле задумаешься. По-твоему, я не задумался? Ну, а потом… собственно… м-да… чего тут говорить…

Приятно и трогательно было слышать от него такое. А между тем жить ему оставалось недолго. У него открылась – так, по крайней мере, он думал или же делал вид, что думал, – язва кишечника, которая на поверку оказалась неизлечимым раком. Конец наступил очень быстро: 25 марта 1963 года отец написал мне своим четким, красивым почерком веселое письмо, в котором благодарил за то, что я положил его в больницу в Кембридже, где я тогда еще преподавал. А 18 апреля он скончался, оставив то немногое, что у него было, одной из своих подруг, не только отказавшейся разделить с нами его скромное имущество, но вдобавок потребовавшей, чтобы мы вернули ей отцовские часы и бумажник, которые Хилли передала Филиппу и Мартину. Вот почему от отца у меня осталось только это последнее письмо, а от матери – вообще ничего.

Примечания

1

Занятия налагают отпечаток на нрав (лат.). Ставшая афоризмом цитата из Овидия («Героиды», XV, 83).

2

Букв.: собиратели тмина; здесь: воплощение педантизма (лат.).

3

Квинт Мевий Корд Суторий Макрон (21 до н. э. – 38) – префект преторианской когорты, получивший эту должность после ареста и казни Луция Элия Сеяна (20 до н. э. – 31), в прошлом всемогущего фаворита Тиберия.

4

Здесь и далее обозначенные цифрами комментарии составителя см. в конце раздела каждого автора.

5

Имеется в виду первая, победоносная, война с Голландией (1652–1654) во времена Кромвеля.

6

В действительности голландский флагман назывался не «Урания», а «Оранский» (или «Оранжевый»). Оранские – принцы, наместники Соединенных провинций (Нидерландов).

7

Тексел – остров у побережья Голландии, где во время третьей англо-голландской войны голландский флот под командованием адмирала М. Ройтера взял реванш и разбил превосходящие силы англо-французского флота.

8

Вербовка в английский флот, наперекор законам, осуществлялась насильно вплоть до наполеоновских войн.

9

Матросам выплачивали жалованье «билетами», причем, как правило, с опозданием. Обычно трактирщики, пользуясь отсутствием у матросов наличных денег, обменивали им «билеты» на деньги с выгодой для себя.

10

В 1655 г. Пипс женился на пятнадцатилетней Элизабет Маршан, урожденной Сен-Мишель (1640–1669), дочери бежавшего в Англию гугенота, по любви, что, впрочем, не мешало ему ей изменять; интрижка Пипса с ее молоденькой компаньонкой Деби Уиллет Элизабет пережила очень тяжело и пригрозила мужу, что примет католичество. Брак их был бездетен, что удручало чадолюбивого Пипса. Супруги нередко ссорились и в 1664 году даже на некоторое время разъехались.

11

Во времена Пипса и до середины XVIII в. Варфоломеевская ярмарка открывалась ежегодно 24 августа в лондонском предместье Смитфилд в День святого Варфоломея и продолжалась две недели.

12

Одли-Энд – особняк, построенный государственным казначеем первым графом Саффолком в царствование Якова I (1603–1625); во времена Пипса считался самым большим частным владением в стране.

13

Имеется в виду Стоунхендж, один из самых больших и известных кромлехов близ Солсбери, графство Уилтшир.

14

своего супруга (исп.).

15

…она… к своему супругу… руки, когда я… из них… с ней (исп.), в лодку… поцелуев (фр.), …она… когда… касаться тебя… упреком… Я не (исп.), и (фр.), ее муж довел… моего дома (исп.).

16

Пипс приятельствовал с английским физиком и химиком, учредителем Лондонского королевского общества Робертом Бойлем (1627–1691).

17

…руку под ее… (лат.)

18

1 Цар 20: 3.

19

Чарльз Форд (1682–1741) – ближайший друг Свифта, владелец поместья Вуд-Парк в графстве Мит на севере Ирландии. В 1712 г. Свифт выхлопотал Форду пост редактора лондонского справочного издания «Гэзетир». Сохранилось 69 писем Свифта к Форду.

20

Кэтрин Тофтс – актриса театра Друри-Лейн. Леди Маунтермер, она же Мэри Черчилль, младшая сестра герцога Мальборо, в 1705 г. вышла замуж за лорда Маунтермера.

21

Имеется в виду «Письмо касательно энтузиазма» (1708) философа и эссеиста Энтони Эшли Купера лорда Шафтсбери (1671–1713).

22

«Но по отношению к ним я недоверчив» (лат.).

23

В Ларакор, где у Свифта был приход в нескольких милях от поместья Фордов.

24

Уильям Кинг (1650–1729) – священник, богослов, политический деятель, придерживался вигистских взглядов; в 1689 г. стал деканом дублинского собора Святого Патрика, с 1702 г. – архиепископ Дублинский. На протяжении многих лет вел со Свифтом активную переписку.

25

Роберт Гарли граф Оксфорд (1661–1724) – политик и общественный деятель; начинал как виг; с 1711 по 1714 г. возглавлял кабинет тори; после смерти королевы Анны (1665–1714) был обвинен в государственной измене и посажен в Тауэр, где провел два года (1715–1717), после чего был оправдан. Возглавляя кабинет министров, использовал в своих интересах крупнейших памфлетистов эпохи – Свифта и Дефо.

26

Эта надежда Свифта основана на том, что одно время он претендовал на звание придворного историографа.

27

Свифт имеет в виду королеву Анну.

28

Генри Сент-Джон виконт Болингброк (1678–1751) – политик, общественный деятель, автор исторических, философских, религиозных произведений; с 1710 г. министр иностранных дел в правительстве тори; после возвращения в Англию из эмиграции посвятил себя литературному труду. Большинство писем Свифта Болингброку приходится на 20–30-е годы.

29

Болингброк был смещен с поста главного государственного секретаря (министра иностранных дел) 31 августа, за две недели до написания этого письма, о чем находящийся в Ирландии Свифт узнал из «Дублинской газеты» от 11 сентября.

30

В «Экзэминере» от 5 апреля 1711 г. Свифт в этой связи писал: «Основополагающий принцип партии вигов, представляющий огромную опасность для конституции, заключается в предпочтении денежных интересов земельным».

31

не отчаиваться насчет государства… дела сами по себе устраиваются к лучшему (лат.).

32

Полибий (204–122 до н. э.) – древнегреческий историк, автор сорокатомной «Истории», охватывающей историю Греции, Македонии, Малой Азии, Рима от 220 до 146 г. до н. э.

33

То есть о здравомыслящем сельском сквайре из журнала «Зритель» Джозефа Аддисона (1672–1719) и Ричарда Стила (1672–1729).

34

Филипп де Коммин (1447–1511) – французский дипломат и историк.

35

Имеются в виду «Исследование поведения последнего кабинета министров королевы» и сохранившееся письмо Свифта Болингброку от 17 марта 1718 г.

36

Намек на то, что Болингброк находился во Франции при дворе Претендента (Карла II).

37

«покуда не почтешь ты за счастье быть при Вифинском тиране» (лат.). Ювенал. Сатиры, 10, 62.

38

с которым часто коротал я долгий день (лат.).

39

Находясь во Франции, Болингброк приобрел акции Миссисипской коммерческой компании Джона Ло, которая в 1719–1720 гг. котировалась очень высоко, однако в мае 1720-го потерпела финансовый крах.

40

Для богатого любая земля будет родиной (лат.).

41

боги рассудили иначе (лат.).

42

нищ и жалок духом (лат.).

43

Александр Поуп (1688–1744) – поэт, переводчик, эссеист, ближайший друг и корреспондент Свифта. Дружба Свифта и Поупа началась в 1713 г. после того, как Свифт высоко отозвался о поэме Поупа «Виндзорский лес» (1713). Вместе с памфлетистом и врачом Джоном Арбетнотом (1667–1735), поэтом и драматургом, постоянным корреспондентом Свифта Джоном Геем (1685–1732) Свифт и Поуп, высмеивая ученый педантизм и схоластику, сотрудничали в «Мемуарах Мартина Писаки» (1741). А в дальнейшем договорились о выпуске совместного собрания сочинений. Вот что говорится про Поупа в свифтовской автоэпитафии, поэме «Стихи на смерть доктора Свифта»:

Поуп – рифмы друг и фальши враг;

Вздохнешь невольно: «Мне бы так!»

Чеканный, звучный Поупа стих

По мысли стоит трех моих.

В порыве зависти слепой

Кричу: «Будь проклят гений твой!»

44

Свифт был назначен деканом собора Святого Патрика.

45

Чарльз Монтегю лорд Галифакс (1661–1715) – политик, финансист, общественный деятель, литератор; при Вильгельме Оранском занимал крупные государственные посты (министр финансов в 1694 г.), при королеве Анне остался не у дел, однако Георгом I (1660–1727) был назначен первым лордом адмиралтейства. Отношение Свифта к Галифаксу варьировалось от дружеского до откровенно презрительного.

46

словно сидел с ними вместе в троянском коне (лат.).

47

о ничтожестве мира и бегстве от него (лат.).

48

Здесь: числом друзей (лат.).

49

«Такова одинокая жизнь» (лат.).

50

и не случайно (фр.).

51

Найтли Четвуд – землевладелец, переселившийся из Англии в Ирландию; друг Свифта; с 1714 по 1732 г. Свифт написал ему 58 писем – больше, чем любому из своих многочисленных корреспондентов.

52

С апреля по октябрь 1725 г. Свифт гостит в Килка-Хаус у Томаса Шеридана (1678–1738) – учителя, проповедника, деда драматурга и политика Ричарда Бринсли Шеридана (1751–1816). В доме Т. Шеридана, одного из самых своих близких ирландских друзей, Свифт писал «Гулливера», задумал «Письма суконщика».

53

Аллюзия на библейскую историю о винограднике Навуфея (3-я Цар., 21; 4-я Цар., 9).

54

вы, все прочие (фр.).

55

Мэвий – второстепенный римский поэт, современник и хулитель Вергилия.

56

Генриетта Говард графиня Саффолк – меценатка и фаворитка принца Уэльского, впоследствии Георга II (1683–1760); жила в Твикенхеме, неподалеку от А. Поупа, где Свифт во время своего предпоследнего приезда в Англию в 1726 г. с ней и познакомился.

57

пустяк (фр.).

58

Чарльз Воган (1698?–1752?) – ирландский революционер, авантюрист, литератор. Бежал после восстания 1715 г. из Ньюгейтской тюрьмы во Францию, участвовал в похищении из Инсбрука Клементины Собесской, невесты младшего Претендента Якова II; в дальнейшем служил в испанской армии, где получил звание бригадного генерала.

59

Имеются в виду «Полное собрание изящных и остроумных разговоров», «Наставление слугам» и «История четырех последних лет правления королевы».

60

Поэма А. Поупа «Опыт о человеке» (1732–1734), где в афористической форме даны основы моральной философии с античных времен, первоначально была напечатана анонимно.

61

Бо́льших насмешников нет нигде: взрослых и старых,

И у мальчишек у всех как носорожьи носы. (лат.).

Марциал. Эпиграммы (кн. I, 3,5). Перевод Ф. Петровского.

62

в тридцатый год правления Елизаветы (лат.).

63

в двадцать пятый год правления Георга II (лат.).

64

Исаак Бикерстафф – персонаж, придуманный Дж. Свифтом, герой «Предсказаний на следующий год Исаака Бикерстаффа» (1708) – пародии Свифта на астрологический альманах Джона Партриджа.

65

Римский император Пертинакс (126–193), согласно древнегреческому историку Диону Коккеяну (между 155 и 164 – после 229), автору «Римской истории» в 80 книгах, правил всего 87 дней и был убит собственными солдатами («Римская история», кн. 73).

66

Марк Фабий Квинтилиан – римский оратор, учитель Тацита, автор монументального труда «Об ораторском образовании»; с 68 г. руководил риторической школой в Риме.

67

Кассий Лонгин – греческий философ и критик III века н. э.; автор трактата о литературной критике «О возвышенном».

68

Цитата из «Эссе о критике» Александра Поупа (1711).

69

Джон Олдмиксон (1673–1742) – английский критик; автор «Очерка о критике» (1728).

70

Улица в Лондоне, где селились журналисты.

71

Но не сюда сходятся шутливые лиры (лат.).

72

Мне кажется, что три сотрапезника расходятся во мнении (лат.).

73

Альбумазар (805–885) арабский астроном, маг-мошенник и герой одноименной комедии драматурга Томаса Томкиса (1580?–1634?).

74

«Маленький французский адвокат» (1619) – комедия Джона Флетчера (1579–1625), написанная совместно с Филиппом Мессинджером (1583–1640) или с Фрэнсисом Бомонтом (1584–1616).

75

«Ярмарка в Шотландии» – комическая опера шотландского драматурга Джозефа Митчелла (1684–1738); ставилась на сцене театра Друри-Лейн в 1731 г.

76

Роберт Уилкс (1665–1732) был актером, а с 1709 г. директором лондонского театра Друри-Лейн.

77

Барнаби Бернард Линтот (1675–1736) был известен своей эрудицией.

78

«Федра и Ипполит» – трагедия Сенеки.

79

Танбридж-Уэллс – в георгианской Англии модный курорт в тридцати четырех милях от Лондона.

80

Какой хваткой я удержу Протея, меняющего облик (лат.).

81

Безумствовать можно, но в меру (лат.). – Гораций. Сатиры, кн. II, 3.

82

Бедлам – дом для умалишенных в Лондоне, в Бишопсгейте; сокращенное, англизированное от «Вифлеем»; ведет свое название от монастыря Святой Марии Вифлеемской, основанного в 1247 г.; как сумасшедший дом существует с 1377 г.

83

…молчанием злобным пугают (лат.). – Персий. Сатиры. III, 81.

84

Уильям Уистон (1667–1752), английский астроном и математик.

85

Имеется в виду поэма Джона Мильтона «Потерянный рай», II, 112–113.

86

Речь идет о трактатах Цицерона «О дивинации» и «Сон Сципиона».

87

И признаю тебя Аполлоном. – Вергилий. Эклоги. III, 104. Перевод С. Шервинского.

88

А доблесть грязных всех чуждается страстей,

Одною славою блистая благородной,

И, внемля ветреной толпе, не сродно ей

Секиру брать и класть по прихоти народной.

Гораций. Оды, кн. III, II. Перевод А. Фета.

89

Согласно древнегреческим мифам, стоглазого великана Аргуса убаюкал игрой на лире Гермес, а трехглавого пса Цербера задушил Геракл.

90

Что добродетель, порок, что полезно для нас или вредно, / Лучше об этом, ясней, чем Хрисипп или Крантор, он учит. – Гораций. Послания, кн. I. Перевод Н. Гинцбурга.

91

«Из мелочей складывается повседневная жизнь». – Плиний Младший. Письма, III, 1.

92

Саллюстий (86 – ок. 35 до н. э.) – римский историк. Джонсон имеет в виду его труд «О заговоре Каталины».

93

Филипп Меланхтон (наст. имя Шварцерд, 1497–1560) – немецкий ученый и религиозный реформатор.

94

Йохан Де Витт (1625–1672) – голландский государственный деятель; был убит разъяренной толпой в Гааге. Выведен в романе А. Дюма «Черный тюльпан».

95

Томас Тикелл (1686–1740) – поэт, секретарь Джозефа Аддисона, составитель и издатель его произведений; переводчик первой книги «Илиады».

96

Франсуа Малерб (1555–1628) – французский поэт; разрабатывал нормы французского литературного языка.

97

Имеется в виду сэр Мэтью Хейл (1609–1676), юрист и правовед, реформатор английской правовой системы.

98

Сэмюэль Ричардсон (1689–1761) – английский писатель и издатель, творчество которого С. Джонсон высоко ценил, в том числе и его роман в письмах «Кларисса, или История молодой леди» (1747–1748); имя героя этого романа Ловелас стало нарицательным.

99

именной указатель (лат.).

100

Томас Уортон (1728–1790) – поэт, профессор поэзии в Оксфорде.

101

Вероятно, речь идет о работе над собранием сочинений Шекспира, вышедшим с предисловием Джонсона лишь десять лет спустя, в 1765 г.

102

Имеются в виду перевод с латыни на английский «Корабля дураков» Себастьяна Бранта (1458–1521) в переводе (1509) шотландскго поэта, священника и богослова Александра Барклея (1475?–1552), а также «Эклоги» (1515–1521) его собственного сочинения.

103

Жена Джонсона, которая была старше него на двадцать лет и с которой они вместе с 1735 по 1737 год преподавали в школе под Личфилдом, умерла в 1752 г.

104

То есть критика Джозефа Уортона (1722–1800).

105

Джонсон имеет в виду свой «Словарь английского языка», над которым он работал с 1746 по 1755 г.

106

Имеется в виду поэма «Неистовый Роланд» (1532) Лудовико Ариосто (1474–1533).

107

Аллюзия на «Одиссею» Гомера.

108

Филип Дормер Стэнхоуп лорд Честерфилд (1694–1773) – государственный деятель, писатель и дипломат; известны его «Письма к сыну», писавшиеся практически ежедневно на протяжении более тридцати лет и опубликованные в 1774 г.

109

Владельцем журнала «Уорлд», выходившего с 1753 по 1756 год, был Роберт Додсли (1703–1764) – поэт, драматург, книготорговец, издатель.

110

Далее Джонсон цитирует первые строки эпической поэмы «Аларик, или Поверженный мир» (1654) французского поэта и драматурга Жоржа де Скюдери (1601–1667).

111

победителем победителя мира (фр.).

112

Дьюри – английский генерал, родственник оксфордского друга Джонсона Дэвида Ленгтона; в 1758 г. был убит во время французской кампании.

113

Миссис Трейл – близкая приятельница Джонсона, жена его друга Генри Трейла.

114

дух (лат.).

115

как о крайнем средстве (лат.).

116

изобилие делает меня бедным (лат.).

117

Джон Хинксмен (ум. в 1762 г.) – книготорговец, работавший одно время у адресата этого письма Роберта Додсли; с 1757 г. – владелец книжной лавки в Йорке, где продавались первые два тома «Тристрама Шенди».

118

Здесь: с разнообразными примечаниями (лат.).

119

Здесь: с первой попытки (фр.).

120

Мармадьюк Фозергил (ум. в 1778 г.) – йоркский хирург.

121

То есть из Священного Писания.

122

То есть в той должности, что Джонатан Свифт занимал в Дублине.

123

пышные украшения (лат.).

124

В «Тристраме Шенди» (т. 2, гл. 9) Стерн вывел в карикатурном виде своего недруга, акушера Джона Бертона (1710–1761): перекрестившись (Бертон был католиком), незадачливый Слоп не удержался в седле и упал с пони.

125

Излишне любит собственное дарование (лат.).

126

Миссис Ф. – вероятно, миссис Фергюсон, приятельница Стерна и Джона-Холла Стивенсона (1718–1785), йоркширского землевладельца, литератора, ближайшего друга Стерна, выведенного в образе благоразумного Евгения в «Тристраме Шенди» и в «Сентиментальном путешествии».

127

Стерн имеет в виду настоятеля йоркского собора Джона Фаунтейна (1714–1802), стремившегося с помощью Стерна заполучить сан.

128

Дэвид Гаррик (1717–1779) – актер и режиссер, постановщик и исполнитель шекспировского репертуара, совладелец театра Друри-Лейн, близкий друг Стерна, О. Голдсмита, С. Джонсона. Это письмо написано Стерном от имени Кэтрин Форментл, певицы, возлюбленной Стерна.

129

Гарри Годдард (1708–1767) – землевладелец, врач, практиковавший в Фостоне, близ Йорка; знакомый Стерна.

130

Среди нападок на автора «Тристрама Шенди» едва ли не самым резким было помещенное в «Королевском женском журнале» за апрель 1760 г. и перепечатанное почти во всех лондонских газетах письмо Джона Хилла (1716–1775), литератора-графомана, журналиста, злейшего врага Филдинга и Стерна. С 1751 по 1753 г. Хилл печатал ежедневные письма за подписью «Наблюдатель» в «Лондонском рекламодателе» и в «Литературной газете». 12 июня 1760 г. Хилл разразился семидесятистраничным памфлетом под названием «Остроты, проделки, нелепые приключения и юмористические истории Тристрама Шенди… включая “Проповедь о лжи”, прочитанную мистером Йориком в Сент-Джеймском парке 10 апреля 1760 года».

131

Стерн цитирует выводы, которые Санчо Панса сделал из своего злополучного правления «островом» («Дон Кихот», том II, гл. 58).

132

Мэри Маккартни (?–1765) – знакомая Стерна; в 1761 г. вышла замуж за губернатора Ямайки.

133

Возможно, аллюзия на библейское: «Что холодная вода для истомленной жаждою души, то добрая весть из дальней страны» (Книга притчей Соломоновых: 25, 25).

134

следуя предписанному (фр.).

135

В Ветхом Завете (Неемия, 13: 23, 26) моавитянки – «чужеземные жены», сожительство с которыми считалось тяжким грехом.

136

Основы вероучения англиканской церкви изложены в 39 статьях.

137

Схожую мысль высказывает Свифт в поэме «На смерть доктора Свифта», а также Франсуа де Ларошфуко: «В неудачах наших лучших друзей мы всегда находим нечто, что не вызывает у нас отрицательных эмоций».

138

Джон Льюис Лигоньер (1680–1770) в 1764 г. был главнокомандующим английскими войсками.

139

«Сентиментальное путешествие».

140

Лука: 18, 13: «Мытарь же, стоя вдали, не смел даже поднять глаз на небо; но, ударяя себя в грудь, говорил: Боже! Будь милостив ко мне грешнику!»

141

В 18-й главе первого тома «Тристрама Шенди» рассказчик предупреждает: «…я должен сделать одно предостережение моим читательницам, а именно: пусть не считают они безусловно доказанным… что я человек женатый» (перевод А. Франковского).

142

«Сотовый мед каплет из уст твоих, невеста; мед и молоко под языком твоим…» (Песнь песней 4: 11).

143

На Джерард-стрит жили близкие друзья Стерна Уильям (1721–1783) и Анна (?–1798) Джеймсы, в чьем доме Стерн познакомился с Элизабет Дрейпер.

144

Джон Юстас (?–1782) – врач из Северной Каролины, знакомый Стерна.

145

и когда я умру, мое имя войдет в число тех героев, что умирали с шуткой на устах (фр.).

146

«Не умру, но буду жить и возвещать дела Господни» (Пс 117: 17).

147

4-я Цар 20: 1.

148

«Тяжело больной, я продолжаю шутить до самой смерти», – писал французский поэт Поль Скаррон (1610–1660).

149

Имеется в виду французский священник и писатель, автор «Способа выйти в люди» Франсуа де Векрвиль (1558–1612).

150

«…помните сей день, в который вышли вы из Египта, из дома рабства…» (Исх 13: 3).

151

Лидия Стерн (1747–?) – Дочь Стерна Лидия с середины 60-х жила с матерью во Франции, где в 1772 году, приняв католичество, вышла замуж за сборщика налогов Жана Батиста Медала (1752–1775).

152

Тебя я доверю той… (то есть миссис Джеймс) покуда не пропитаешься… – «Макбет», акт I, сц. 5. Перевод Б. Пастернака.

153

Это последнее письмо Стерна. Писатель умер от плеврита 18 марта 1768 года и был похоронен 22 марта на лондонском кладбище Святого Георга на Ганновер-сквер.

154

В древности слезы считались чудодейственным средством. См. Пс 55: 9: «… положи слезы мои в сосуд у Тебя…»

155

Тот, кто отправляет путника в дорогу,

Словно бы зажигает другой факел от своего;

Оттого, что он зажег факел своего друга,

Свет от его собственного факела меньше не становится (лат.).

Энний.

156

В феврале 1763 г. премьер-министр Джон Стюарт лорд Бьют (1713–1792) отказался поддерживать издаваемый Смоллеттом с мая 1762 г. журнал «Британец» на том основании, что журнал, выступавший в защиту непопулярной политики правительства, лишь разжигает всеобщее недовольство. В апреле того же года Смоллетт потерял единственную дочь.

157

Вместе со Смоллеттом в путешествие по Франции и Италии отправились его жена Анна Смоллетт, его знакомая мисс Анна Кэрри с мужем (в 1769 г. она вышла во Флоренции замуж за английского консула в Ливорно Джорджа Раннера, у которого жили Смоллетты), а также племянница писателя мисс Франсес Ласселз и его слуга Александр Толлуш.

158

постоялыми дворами (фр.).

159

Семилетняя война (1756–1763) завершилась менее чем за пять месяцев до отъезда Смоллетта из Лондона.

160

аббат (фр.).

161

сброд, чернь (фр.).

162

каши (фр.).

163

Туринской плащаницы… Святого Креста… Святой Вероники (фр.).

164

Имеется в виду госпожа Баллантайн, жена шотландского купца, жившая в это время в Булони.

165

Эдинбург в XVIII веке был печально знаменит весьма несовершенными водопроводом и канализацией.

166

клизме, лекарстве… биде (фр.).

167

«Ты что, не чувствуешь? Необходимо его переодеть – от него явно исходит дурной запах! (ит., венецианский диалект.) – Цитата из пьесы «Добрая жена» (1749) Карло Гольдони (1707–1793).

168

шуточками (фр.).

169

Патрик Келчер, ставший приходским священником прихода Сан-Николя в 1754 г.

170

Еда (фр.).

171

закусками (фр.).

172

Здесь.: поваром (фр.).

173

блюда (фр.).

174

Речь идет об эпизоде из «Дон Кихота» (т. I), когда странствующий рыцарь нападает на стадо овец, в результате чего теряет несколько зубов от камня, выпущенного из пращи пастуха.

175

То есть госпожи маркизы (фр.). – Имеется в виду Жанна Антуанетта Пуассон, маркиза де Помпадур (1721–1764), любовница Людовика XV. Мсье Ли намекает на то, что маркиза, способствуя союзу с Австрией, развязала Семилетнюю войну.

176

Речь идет об эпизоде Семилетней войны – осаде французами Минорки и взятии Махона (1756) под командованием маршала Франции герцога Ришелье (1696–1788), ставленника маркизы де Помпадур.

177

Здесь речь идет об английском полководце и государственном деятеле Джоне Черчилле, первом герцоге Мальборо (1650–1722). Хорошо известна, в том числе и по-русски, популярная песенка «Мальбрук в поход собрался».

178

Франсуа д’Обинье Ментенон (1635–1719) – любовница, впоследствии вторая жена Людовика XIV; первоначально жена Поля Скаррона.

179

куму (фр.).

180

См.: Дон Кихот. Т. II, гл. 15.

181

В XVIII веке одно су равнялось двадцатой части ливра и соответственно двадцатой части одного фунта стерлингов.

182

«Ах, да здравствует молодость! – И любовь» (фр.).

183

Здесь: ликерами (фр.).

184

верующая (фр.).

185

Возможно, Смоллетт имеет в виду клуб «Андерсон» в Глазго, где в те годы обедали местные литераторы и университетские профессора.

186

мельком (фр.).

187

Сокровищ Сен-Дени (фр.).

188

Вероятно, это Арчибальд Гамильтон-старший (1719–1793) – владелец типографии, где печаталось «Критическое обозрение», издававшееся Смоллеттом.

189

таможенное пропускное удостоверение (фр.).

190

наемную карету (фр.).

191

слугу, лакея при гостинице (фр.).

192

трактирщика (фр.).

193

Жан-Батист Люлли (1632–1687) – французский композитор.

194

Букв.: круглый парик (фр.).

195

дешевую (букв. маленькую) почту (фр.).

196

Пенни-почта, то есть почтовые услуги ценой в один пенс, была создана в Англии в 1683 г. В Париже первые, неудачные, попытки создания такой почты относятся к 1653 г., однако королевский патент на «маленькую почту» (petite poste) получен был лишь в 1758 г. Пиарроном де Шамуссе (1717–1773).

197

охотятся (фр.).

198

летним нарядом… демисезонным нарядом (фр.).

199

портних (фр.).

200

добротное английское сукно (фр.).

201

Здесь: залихватски (фр.).

202

щеголь (фр.).

203

торговцев (фр.).

204

чистосердечно (фр.).

205

Нужно уметь торговаться (фр.).

206

Скорее всего, это Кэтрин Маколей – историк, жена друга Смоллетта, шотландского врача-акушера Джорджа Маколея (1716–1766).

207

О трех вождях индейских племен, посетивших Лондон в мае 1762 г., Смоллетт пишет в «Продолжении истории Англии» (часть пятая).

208

Во времена Смоллетта считалось, что именно поляки подвержены кожному заболеванию головы, которое по-латыни так и называлось – plica polonica («польский колтун»).

209

Название «бушу» уроженцы мыса Доброй Надежды дали растению, которое прежде называлось diosma crenata.

210

в свете, в великосветском обществе (фр.).

211

С похожей парой сталкивается, приехав в Париж, герой романа Смоллетта «Перегрин Пикль» (1751).

212

щеголь… щеголи… (фр.)

213

подмастерья цирюльника (фр.).

214

сочинять то, чего не существует (лат.).

215

говорить неправду о том, что существует (лат.).

216

Сокращение от Par negotiis neque supra – букв.: соответствующий делам, но не сверх того, то есть деловой человек (лат.).

217

Томас Тинн, лорд Бат (1734–1796) – политик и государственный деятель; в 1765 г. вице-король Ирландии, государственный секретарь (1768–1770, 1775–1779).

218

Из Второго послания Апостола Павла к Тимофею: 3, 15: «Притом же ты из детства знаешь священные писания, которые могут умудрить тебя во спасение верою во Христа Иисуса».

219

В 1759 г., когда писался этот очерк, театр Друри-Лейн открылся 22 сентября, Ковент-Гарден – 24 сентября.

220

То есть журналистам, продажным писакам, живущим на Граб-стрит.

221

Джон Пальмер – один из ведущих актеров театра Друри-Лейн; в театральном сезоне 1759 г. сыграл роль Меркуцио в «Ромео и Джульетте».

Чарльз Голланд исполнял на сцене Друри-Лейна как трагические, так и комические роли.

Эдвард Шутер – ведущий исполнитель комедийных ролей в Ковент-Гардене.

222

24 сентября, в день открытия сезона в Ковент-Гардене Э. Шутер сыграл роль Лавголда (буквально: любитель золота) в фарсе Г. Филдинга «Скупой», написанном по мотивам одноименной комедии Мольера.

223

25 сентября 1759 г. в театре Друри-Лейн игрался фарс Филдинга «Шарлатан» – переложение «Мнимого больного» Мольера.

224

Имеется в виду Катон Младший (95–46 до н. э.) – республиканец, противник Юлия Цезаря; покончил с собой. Катон – герой многих трагедий, в частности одноименной трагедии (1713) Джозефа Аддисона.

225

Имеется в виду папа римский Александр VI, в миру Родриго Борджиа (1431–1503).

226

Вероятно, имеется в виду любимый сын Александра Хуан, убитый в 1497 г.

227

Лорд-мэру Дублина, где Свифт прожил большую часть жизни.

228

Акт I, сц. 4. Перевод М. Лозинского.

229

Дэвид Гаррик учился в школе в Личфилде, где преподавали Джонсон и его жена, а после закрытия школы в 1737 г. последовал за Джонсонами в Лондон.

230

скуку жизни (лат.).

231

Мтф 6: 2.

232

Колли Сиббер (1671–1757) – актер и драматург, известен главным образом пьесой «Беспечный муж» (1705); в 1730 г. Сиббер получил звание «поэта-лауреата» – с точки зрения многих писателей, в том числе Поупа и Джонсона, незаслуженно.

233

Томас Грей (1716–1771) своей поэтической славой обязан сентиментальной поэме «Элегия, написанная на сельском кладбище» (1751).

234

ветреник (фр.).

235

«Путешественник» – поэма Оливера Голдсмита (1764); первое произведение, которое писатель выпустил под собственным именем.

236

сами по себе (лат.).

237

Широко известна джонсоновская сентенция: «Если вам надоел Лондон, значит, вам надоело жить».

238

В 1763 г. по Парижскому договору Канада (или Новая Франция, как она тогда называлась) перешла во владение Великобритании.

239

Имеется в виду «Лондон газетт» («Оксфордский вестник» – учрежденный в ноябре 1665 г. в Оксфорде официальный правительственный орган, выходивший дважды в неделю – по вторникам и пятницам.

240

В 1762 г. Джонсон был удостоен почетной ежегодной пенсии в 300 фунтов, которую ему от имени короля вручил премьер-министр лорд Бьют. «Под пенсией, – заметил Джонсон, – в Англии подразумевается жалкое денежное пособие, которое государство выплачивает своему подданному за государственную измену».

241

После низложения в ходе государственного переворота 1688–1689 гг., получившего в английской истории название «Славная революция», Якова II Стюарта на английском престоле воцарилась Ганноверская династия (1714–1901), к которой принадлежал и даровавший Джонсону почетную премию Георг III (1738–1820).

242

Фридрих Великий (1712–1786).

243

Трактат Жан Жака Руссо «Рассуждения о начале и основании неравенства между людьми» (1755).

244

Уильям Петти (1623–1687) – экономист; создатель теории стоимости.

245

при прочих равных (лат.).

246

Джонсон постоянно полемизирует с философом, историком, экономистом и публицистом Дэвидом Юмом (1711–1776), подвергает резкой критике его агностицизм и гедонизм.

247

полноты (лат.).

248

пустоты (лат.).

249

Джеймс Томсон (1700–1748) – шотландский поэт и драматург; известен главным образом поэмой в четырех книгах «Времена года» (1726–1730).

250

Томас Шеридан (1719–1788) – актер, режиссер, драматург, директор Друри-Лейна; отец Роберта Бринсли Шеридана. Ежегодную пенсию Джонсон получил во многом благодаря его стараниям.

251

Сэмюэль Фут (1720–1777) – актер и драматург; друг Джонсона и Гаррика; добился популярности, имитируя знаменитых политиков, писателей и др.

252

Томас Шеридан, вслед за Джонсоном, составлял «Всеобщий словарь английского языка» (1780).

253

Гроций, наст. имя Гуго де Гроот (1583–1645) – голландский юрист, историк и государственный деятель; заложил основы международного права.

254

Из Хариджа Босуэлл отплывал в Голландию, в Утрехт; Джонсон и в дальнейшем нередко провожал Босуэлла, когда тот возвращался из Лондона в Шотландию.

255

На замечание Джонсона, что он «всегда имел склонность ничего не делать», Босуэлл заметил однажды (2 августа 1763 года), что ему с трудом верится, что «самый ленивый человек в Англии написал самое трудоемкое сочинение – “Словарь английского языка”».

256

Джоном Буллем философом (фр.).

257

«Рэмблер» («Рассеянный») – журнал Джонсона, в котором печатались эссе на различные темы, литературные портреты, аллегории, критические статьи, написанные, за редким исключением, самим Джонсоном. Всего вышло 208 номеров журнала.

258

во дворец Императора (фр.).

259

3 июня Джонсон и Босуэлл выехали из Лондона в Оксфорд и прожили две недели в Пемброк-колледже, где когда-то учился Джонсон; их принимали президент колледжа доктор Адамс и друг Джонсона гебраист доктор Кенникот.

260

Джонатан Уайлд (1682?–1725) – преступник, кончивший жизнь на виселице; про Уайлда писали Дефо («Джонатан Уайлд», 1725) и Филдинг («История жизни покойного Джонатана Уайлда Великого», 1743).

261

Имеется в виду лейб-медик королевского двора, общественный деятель и филантроп Джон Радклиф (1650–1714).

262

После перенесенного в 1783 г. удара Джонсон до самой смерти страдал водянкой.

263

У лорда Честерфилда было два сына (обоих звали Филипп): незаконный, который родился в 1732 г., вел распутную жизнь и умер тридцати шести лет, и усыновленный, моложе брата на двадцать пять лет. Назидательные письма лорд Честерфилд писал обоим сыновьям.

264

Акт I, сц. 2. Перевод М. Лозинского.

265

Джон Хукэм Фрир (Фрер) (1769–1846) – политик, литератор, переводчик Аристофана, издатель; автор юмористических стихов и пародий, в частности – на эпос о короле Артуре.

266

страх плоти человеческой (лат).

267

мне чуждо (лат.); сокращенный вариант афоризма Теренция «Ничто человеческое мне не чуждо» («Nihil humani a me alienum puto»).

268

Аллюзия на одноименную книгу Свифта (1697).

269

Здесь: общий грех (нем.).

270

Евангельская аллюзия: Лк 16: 20, 21.

271

У. Шекспир. «Буря», акт IV, сц. 1. Перевод М. Донского.

272

Банкер-Хилл – холм близ Бостона, где в июне 1775 г. произошло сражение между американскими повстанцами и английской регулярной армией.

273

исчезнувшие, погибшие (фр.).

274

«Буря», акт III, сц. 1. Перевод Б. Пастернака.

275

У. Шекспир. «Мера за меру», акт III, сц. 1. Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

276

«Занетто, оставь женщин и займись математикой» (ит.).

277

Хэзлитт цитирует поэму «Гронгарский холм» (1726) валлийского поэта Джона Дайера (1699–1757).

278

до бесконечности (лат.).

279

беллетристика (фр.).

280

Акт V, сц. 2. Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

281

Гвидо да Сиена (вторая половина XIII в.) – сиенский живописец, предшественник Дуччо ди Буонисенья; известен композицией «Маэста» (1275–1280).

282

Увидел и погиб (лат.). Мне кажется, Шелли и раньше никогда не путешествовал без пистолетов – для самозащиты – и морфия, чтобы справиться с непереносимой болью. Он часто испытывал тяжелейшие физические страдания, и это письмо, вероятно, писалось в предчувствии, что со временем они станут неизличимыми и настолько мучительными, что он хотел себя от них обезопасить. – Примеч. автора.

283

У. Шекспир. «Юлий Цезарь». Акт II, сц. 3. Перевод М. Зенкевича.

284

Не родиться совсем… возвратиться скорее. – «Эдип в Колоне». Перевод С. В. Шервинского.

285

«Но особенно он прославился открытием знаменитого рассола… Петр клал в него щепотку особого порошка пилимперлимпимп… – Дж. Свифт. Сказка бочки (1696). Раздел IV. Перевод А. Франковского.

286

Томас Медвин (1788–1869) – поэт, драматург, издатель Байрона; троюродный брат Шелли, с которым он был близок в детские годы, а затем – в Италии.

287

Чарльз Оллиер (1788–1856) – писатель, издатель, публиковавший Шелли.

288

враждебное отношение к религии (лат.).

289

Джон Хэмпден (1594–1643) – политик; лидер оппозиции Карлу I.

290

Имеется в виду юмористический трактат о носах в 4-й книге «Тристрама Шенди».

291

«Севильском цирюльнике» (ит.).

292

хвалителем былых времен (лат.).

293

Ср.: Гораций. Наука поэзии, 169–173: «Старца со всех сторон обступают одни беспокойства… // Вечно ворчит и брюзжит, выхваляет минувшие годы». Перевод М. Гаспарова.

294

Хорэс Смит (1779–1849) – прозаик, поэт, драматург, пародист.

295

Ч. К. – инициалы Чарльза Клермонта, брата Клермонт, подруги Байрона.

296

Джон Гисборн (?–1836) – друг Шелли в Италии.

297

«Искусного чародея» (исп.).

298

В 1818 г. Кроукер выступил в «Ежеквартальном обозрении» с резкой критикой поэмы Китса «Эндимион» (1818).

299

Джордж Гордон Байрон. «Дон Жуан».

300

«Настанут хорошие времена» (ит.).

301

Имеется в виду Леопольд II (1797–1869) – герцог тосканский, правитель Италии, известный своими либеральными взглядами.

302

«Теперь вы довольны?» (ит.).

303

Аллегра – дочь Байрона от Клер Клермонт; умерла в монастыре Баньякавалло.

304

Константин Франсуа Вольней (1757–1820) – французский политик, писатель, лингвист, ориенталист.

305

«Изверившийся» (фр.).

306

Китс знакомится с Фанни после возвращения из Шотландии в августе 1818 г., однако впервые упоминает о ней в письме к старшему брату Джорджу только в середине декабря, после объяснения в любви. Официальная помолвка Китса и Фанни состоялась в октябре 1819 г. В доме матери Фанни, вдовы Франсес Рикеттс Брон, Китс живет с середины октября 1819-го до сентября 1820 г. Последний раз тяжелобольной поэт видит свою невесту 13 сентября 1820 г., после чего перестает ей писать и не читает ее писем. Спустя 12 лет после смерти Китса Фанни выходит замуж за немецкого еврея Луиса Линдо и живет большей частью на континенте.

307

Китс цитирует строки из трагедии Филипа Мэссенджера (1583–1640) «Герцог Миланский» (1623. Акт I, сц. 3).

308

«И сказали Халдеи царю по-арамейски: “царь! вовеки живи! скажи сон рабам твоим, и мы объясним значение его”» (Дан 2: 4).

309

Здесь: некстати (фр.).

310

«Что делать?» (фр.)

311

Китс цитирует строки из трагедии Джона Форда (1586–1639?) «Как жаль ее развратницей назвать» (1633. Акт III, сц. 1).

312

В том случае, если Фанни отказывается разорвать помолвку с Китсом.

313

Неточная цитата из элегии Джона Мильтона «Лисидас» (1638).

314

Имеется в виду двухтомник «Переписка Ж. Ж. Руссо с мадам Лятур де Франкевиль и дю Пейру» (1803).

315

Романа в письмах Руссо «Юлия, или Новая Элоиза» (1761).

316

Барри Корнуолл (наст. имя Брайен Уоллер Проктер, 1787–1874) – поэт и драматург. Стихотворения из наиболее известного поэтического сборника Проктера «Английские песни» (1832) переводил А. С. Пушкин («Пью за здравие Мэри»).

317

Речь, вероятнее всего, идет о юристе и поэте, друге Китса Джоне Гамильтоне Рейнолдсе (1794–1852) и его сестрах – Джейн (1791–1846), жене известного поэта Томаса Худа (1799–1845), и Марианне (1797–1874), с которыми переписывался Китс. В ноябре 1821 г. Фанни Брон писала сестре поэта Фанни Китс: «Никогда не сходись близко с Рейнолдсами… С каждым днем я все больше убеждаюсь, с какой злобой они ко мне относятся».

318

У. Шекспир. «Троил и Крессида». Акт III, сц. 1. Перевод Т. Гнедич.

319

В поэме Эдмунда Спенсера (1552–1599) «Королева фей» (1590).

320

Чарльз Уэнтворт Дилк (1789–1864) – чиновник военно-морского ведомства, друг Китса; автор шеститомного издания «Старые английские пьесы» (1814–1816); после смерти Китса вел финансовые дела Фанни Китс и Фанни Брон; в тридцатые годы печатал в литературном еженедельнике «Атенеум» материалы о Китсе.

321

Акт III, сц. 1. Перевод М. Лозинского.

322

Китс намекает на связь своего друга Чарльза Брауна (1787–1842), предпринимателя, литератора, художника, с ирландкой Абигейл О’Донохью, впоследствии его женой.

323

Аллюзия на поэму А. Поупа «Похищение локона» (1714).

324

плут (фр.).

325

«Отпускай хлеб твой по водам, потому что по прошествии многих дней опять найдешь его» (Еккл 11: 1).

326

Ин 18: 36.

327

Переиначенная цитата из «Гамлета» (акт I, сц. 5): «И в небе и в земле сокрыто больше, чем снится вашей мудрости…». Перевод М. Лозинского.

328

«Безутешная» (ит.).

329

У. Шекспир. «Антоний и Клеопатра». Акт V, сц. 2. Перевод М. Донского.

330

Кол 22: 8.

331

Реминисценция из «Гамлета» (акт III, сц. 2): «…ибо все, что так преувеличено, противно назначению лицедейства, чья цель как прежде, так и теперь была и есть – держать как бы зеркало перед природой…» Перевод М. Лозинского.

332

Все достается тому, кто умеет ждать (фр.).

333

Энн Изабел Теккерей (1837–1919) – писательница, дочь Уильяма Мейкписа Теккерея. Мужем Энн И. Теккерей был заместитель министра по делам Индии Ричмонд Ритчи (1854–1912).

334

блеском (фр.).

335

Джон Генри Ирвинг (1838–1905) – английский актер и режиссер. Сестры Бейтмен: Кейт (1843–1917), Вирджиния (1853–1940), Изабел (1854–1934) – американские актрисы; выступали как в британских, так и в американских театральных постановках. Вирджиния и Кейт играли в спектакле по роману Г. Джеймса «Американец» (1877).

336

К этому времени относятся два эпистолярных рассказа Джеймса: «Связка писем» («Паризьен», декабрь 1879) – рассказ впоследствии вошел в сборник «Дневник пятидесятилетнего мужчины», и «Точка зрения» («Сенчури мэгэзин», декабрь 1882) – рассказ, вошедший в «Осаду Лондона» (Бостон, 1883).

337

Этот список американских «недостатков» Джеймс почти дословно приводит в написанной им биографии американского писателя Натаниеля Готорна (1804–1864).

338

Мадам де Севинье (урожд. Мари де Рабютен-Шанталь, 1626–1696) – французская писательница; известна прежде всего своим эпистолярным наследием. Английская биография мадам де Севинье, написанная дочерью Теккерея Энн Изабел Ритчи, вышла в 1881 г.

339

Демуазель де Гриньян – внучка мадам де Севинье Мари Бланш (1670–?), чей отец граф де Гриньян промотал ее наследство.

340

Хамфри Уорд (урожд. Мэри Августа Арнолд, 1851–1920) – автор романа «Мисс Бретертон» (1884), героиней которого является актриса.

341

природы актрисы (фр.).

342

Фанни (Фрэнсис Энн) Кембл (1809–1893) – английская актриса; переиграла множество трагических и комических ролей классического женского репертуара в лондонском Ковент-Гардене.

343

Рашель – сценическое имя французской трагической актрисы Элизабет Феликс (1820–1858).

344

Красивый молодой человек (фр.).

345

Лепел Генри Гриффин (1840–1908) – историк, писатель; автор книг о путешествиях.

346

пагубой (фр.).

347

англофоб (фр.).

348

Роман Джеймса «Бостонцы» (1886) печатался в 1885–1886 гг. отдельными выпусками в американском ежемесячном журнале «Сенчури иллюстрейтед мансли мэгэзин», основанном в 1870 г.

349

скрепя сердце (фр.).

350

Роман Джеймса «Княгиня Казамассима» печатался с продолжением в ежемесячном американском журнале «Атлантик мансли» с сентября 1885-го по октябрь 1886 г.; отдельной книгой роман вышел одновременно в Лондоне и в Нью-Йорке в 1886 г.

351

Своим сатирическим настроем «Бостонцы» вызвали нарекания у старшего брата писателя Уильяма Джеймса, а также у поэта и критика Джеймса Расселла Лоуэлла (1819–1891), который в 1857 г. основал «Атлантик мансли» и до 1861 г. был его главным редактором.

352

Юджин Ли-Гамильтон (1845–1907) – литератор, единокровный брат английского прозаика Вернона Ли (наст. имя Вайолет Пейджет, 1856–1935).

353

в прошлом (фр.).

354

произошло (фр.).

355

обхаживает ее по сей день (фр.).

356

высиживает (фр.).

357

В последствии Джеймс пишет по мотивам этой истории рассказ «Письма Асперна» (1888).

358

Графиня Гамба – дочь тосканского поэта-сатирика Джузеппе Джусти; вышла замуж за племянника последней любовницы лорда Байрона Терезы Гвиччиоли.

359

Здесь: в связи с тем (фр.).

360

Ей глубоко наплевать (фр.).

361

Теодор Чайлд – английский журналист и издатель; в 80-е годы XIX в. был корреспондентом ряда лондонских газет в Париже, издавал англо-французский журнал «Паризьен» («Парижанин»).

362

«Trente ans de Paris» – «Тридцать лет в Париже» (фр.), воспоминания Альфонса Доде (1840–1897).

363

собрату по перу (фр.).

364

разбросанность (фр.).

365

С октября 1888-го по июнь 1989 г. Джеймс написал большую статью-рецензию на «Дневник братьев Гонкур» для «Лондонского двухнедельного обозрения», а также очерки «Оживленный разговор» («Скрибнерс мэгэзин», март 1889 г.), «Наши художники в Европе» («Харперс нью мансли мэгэзин», июнь 1889 г.), «После спектакля» («Нью ревью», июнь 1889 г.).

366

Здесь: собранности (фр.).

367

Как у Мопассана (фр.).

368

Ипполит Тэн (1828–1893) – французский литературовед, критик, философ. С мая 1868-го по июль 1876 г. Джеймс опубликовал – в основном в журнале «Нейшн», нью-йоркском еженедельнике, выходившем с 1755 г., несколько рецензий на произведения Тэна.

Жюль Жуссеран (1855–1932) – французский историк литературы и дипломат; с 1902-го по 1925 г. посол Франции в Вашингтоне.

369

Джордж Дюморье (1834–1896) – английский художник-карикатурист и писатель; известен прежде всего романом «Трильби» (1894).

370

добродушия (фр.).

371

Так первоначально называлась пьеса Джеймса по его роману «Американец».

372

такого, каким ему следует быть (фр.).

373

Деревня близ Флоренции.

374

главным образом (фр.).

375

до конца (фр.).

376

Джеймс писал эссе-некролог о Джеймсе Расселле Лоуэлле, который был напечатан в январском номере «Атлантик мансли» за 1892 г.

377

Рассказ, обещанный издателю лондонского «Инглиш иллюстрейтед мэгэзин» сэру Клементу Кинлоку-Куку, так и не был написан.

378

неприятного привкуса (фр.).

379

Эдвард Комптон (1854–1918) – английский актер и режиссер; основатель театра «Комптон комеди компани» (1881–1918), известного своим классическим репертуаром (Шекспир, Шеридан, Голдсмит и др.).

380

Тема подозреваемой прислуги постоянно встречается в записных книжках Джеймса (записи от 21 декабря 1895 г., 16 мая и 5 октября 1899 г.).

381

«Pierre et Jean» – «Пьер и Жан» (1887), роман Ги де Мопассана.

382

Октав Фейе (1821–1890) – французский новеллист и драматург.

383

Чем дальше я иду, тем больше понимаю (фр.).

384

Достаточно, хватит (ит.). Любимое словечко Джеймса.

385

Без спешки, без отдыха (нем.).

386

Джеймс окончательно порывает с театром после провальной премьеры его пьесы «Гай Домвилл», состоявшейся в январе 1895 г. в лондонском театре «Сент-Джеймс».

387

В 1895 г. Джеймс обещал дать три рассказа в «Атлантик», согласился написать два романа для лондонского издательства «Хайнеман», а также новеллу для журнала «Космополис», первый номер которого должен был выйти в январе 1896 г.

388

Хорэс Элиша Скаддер (1838–1902) – американский писатель, издатель; с 1890-го по 1898 г. – главный редактор «Атлантик мансли», где печатался Г. Джеймс.

389

Будем, не покладая рук, напряженно, набравшись терпения, трудиться (фр.).

390

За дело, мой хороший, за дело, и будь непреклонен! (фр.)

391

француженкой… англичанкой (фр.).

392

Рассказ Джеймса «История издателя» вышел в мае 1898 г.

393

творение (фр.).

394

Пьеса Генрика Ибсена «Йун Габриэль Боркман» вышла в 1896 г.

395

Джеймс имеет в виду свой роман «Что узнала Мейзи», выходивший серийными выпусками в журнале «Нью ревью» с января по август 1897 г.

396

Честная женщина не заводит романов (фр.).

397

В сентябре 1897 г. Джеймс взял в долгосрочную аренду (на двадцать один год) дом Лэм-хаус в Райе, в Суссексе, а в июле 1898 г. приобрел этот дом в собственность.

398

Сэр Джордж Александер (наст. имя Джордж Александер Гибб-Сэмсон; 1858–1918) – английский актер и режиссер, директор театра «Сент-Джеймс», где шла – и провалилась – пьеса Джеймса «Гай Домвилл».

Фэй Дэвис (1872–1945) – американская актриса; играла в труппе Джорджа Александера; прославилась в роли Флавии в пьесе Энтони Хоупа «Пленница Зенды».

399

Эдмунд Уильям Госс (1849–1928) – английский критик, эссеист, поэт, драматург, переводчик; близкий друг Джеймса.

400

Элизабет Шерман Камерон (1857–1944) – жена сенатора Джеймса Дональда Камерона, многие годы близкая подруга американского писателя и историка Генри Брукса Адамса (1838–1918).

401

«Jongleur» (фр.) – «Жонглер». Завершив две первые части этого романа, Джеймс бросил его и вернулся к нему лишь в 1914 г.; сокращенная версия так и незаконченного романа вышла лишь после смерти писателя в 1917 г.

402

В апреле 1901 г. в Лэм-хаусе у Джеймса гостил Уильям Джеймс с женой и дочерью.

403

Имеется в виду Сара Уаймен Уитмен (умерла в 1904 г.) – бостонская художница и археолог-любитель, которую братья Джеймсы высоко ценили.

404

честной женщины (фр.).

405

Здесь: не разменивается (фр.).

406

Дуглас Хейг (1861–1928) – английский фельдмаршал; с декабря 1915 г. командующий британским экспедиционным корпусом во Франции.

407

Томас Уильям Бич (1868–1957) – журналист, во время Первой мировой войны был военным корреспондентом лондонской «Дейли мейл».

408

Чарльз Эдвард Монтегю (1867–1928) – писатель и критик. Во время Первой мировой войны в возрасте сорока семи лет пошел на фронт добровольцем-рядовым; в 1922 г. выпустил книгу «Разочарование», где описал свои военные впечатления.

409

То есть хвастливого вояки (от исп. matamoro – позер, драчун, забияка).

410

Вальми – селение под Верденом, где 20 сентября 1792 г. во время войны революционной Франции против Первой антифранцузской коалиции французская армия разбила австро-прусские войска. Дрезденское восстание проходило 3–9 мая 1849 г. на завершающем этапе революции 1848–1849 гг. в Германии и потерпело поражение.

411

Обозначение музыкального темпа (ит.).

412

Филип Гиббс (1877–1962) – английский журналист и писатель; после войны выпустил несколько томов воспоминаний военного корреспондента.

413

Генри Ролинсон – генерал, командующий 4-й английской армией на Сомме.

414

Имеются в виду портрет Филиппа IV кисти Диего Веласкеса и портрет Карла V кисти Тициана.

415

Горацио Нельсон (1758–1805) – английский флотоводец, вице-адмирал.

416

Шоу с женой жили в доме № 10 на Аделфи-террас с 1898-го по октябрь 1927 г., когда они переехали в квартиру на Уайтхолл-корт.

417

Герберт Спенсер (1820–1903) – английский философ и социолог, один из родоначальников позитивизма. Автобиография Спенсера вышла в 1904 г.

418

Эта беседа состоялась во время приезда А. Франса в Лондон для выступления на заседании Фабианского общества незадолго до начала Первой мировой войны.

419

при отсутствии воздержавшихся (лат.).

420

это ясно без слов (фр.).

421

Хукка (инд.) – прибор для курения.

422

Сластена (фр.).

423

Слова о том, что Варавва был издателем, приписывают Байрону.

424

Библейская аллюзия: «Вот мое желание, чтобы Вседержитель отвечал мне, и чтобы защитник мой составил запись» (Иов 31: 35).

425

Мартин Таппер (1810–1889) – английский писатель и поэт; известен одно время популярной «Философией в поговорках» (1876), в которой собраны стихотворные афоризмы и пословицы.

426

Чарльз Лэм (1775–1834) наиболее известен печатавшимися в периодике «Очерками Элии» (1823).

427

Бенджамин Хейдон (1786–1846) – английский художник и искусствовед.

428

Эдвард Фицджеральд (1809–1883) – поэт, переводчик «Рубаи» Омара Хайама (1859).

429

Статья журналиста и политического деятеля либерального направления Чарльза Фредерика Генри Мастермена (1874–1927) о Честертоне появилась в январском номере журнала «Букмэн» за 1903 г.

430

Бритомарта – женщина-рыцарь, персонаж «Королевы фей» Эдмунда Спенсера.

431

Смит (Smith) – по-английски означает «кузнец».

432

«Arma virumque» (лат.) – «Мужи оружия», первые слова «Энеиды» Вергилия.

433

Тор – в скандинавской мифологии бог-громовержец, вооруженный молотом.

434

Под Бленгеймом в 1704 г. английские войска под командованием герцога Мальборо нанесли поражение французам и баварцам.

435

Олд-Кент-роуд – дорога из Лондона в Дувр. Тутинг – квартал в юго-западной части Лондона.

436

Честертон – автор нескольких десятков детективных рассказов, объединенных в пять книг о патере Брауне.

437

Аллюзия на автобиографическую книгу Томаса де Куинси (1785–1859) «Исповедь англичанина, курильщика опиума (1822).

438

В «Письме французской академии» (1778) Вольтер писал: «Шекспир – дикарь с проблесками гения, сверкающими, как искры в кромешной тьме».

439

Премьера «Макбета» с Э. Терри и Г. Ирвингом в главных ролях состоялась в лондонском театре «Лицеум» в 1888 г.

440

Речь идет о Дж. Марлоу, чье выступление в роли леди Макбет в 1910 г. произвело сенсацию.

441

Джон Морли (1838–1923) – государственный деятель, издатель, эссеист, автор литературных биографий.

442

Из пьесы У. Шекспира «Антоний и Клеопатра», акт II, сц. 2. Перевод Мих. Донского.

443

Чарльз Уильям Бирсфорд, первый барон Бирсфорд (1846–1919) – адмирал, член парламента.

444

После войны и до конца жизни Вудхаус жил в США; в Англии он был персоной нон-грата из-за своих радиовыступлений в 1941 г., записанных на немецком радио и использованных геббельсовской пропагандой.

445

Эдвард Вуд, граф Галифакс (1881–1959) – вице-король Индии (1926–1931), министр иностранных дел (1938–1940), посол Великобритании в США (1941–1946); в 1931 г. предложил провести круглый стол на тему «Самоуправление Индии».

446

Сказано после смерти Уильяма Темпла, архиепископа Кентерберийского.

447

Миссис Ле Гри – бельгийка, хозяйка дома в Ричмонде, где Вульфы снимали комнаты с октября 1914 по март 1915 г.

448

Л. – муж Вирджинии Вулф Леонард Вулф (1880–1969), писатель, критик, член Фабианского общества; в 1917 г. основал вместе с женой издательство «Хогарт-пресс», где печатались в том числе и переводы произведений русских писателей; был литературным редактором журнала «Нейшн» (1923–1930), а также основателем и главным редактором «Политикал куотерли» (1931–1959). Л. Вулф рецензирует «Цейлонские народные сказания» не случайно: в 1904–1912 гг. он находился на колониальной службе на Цейлоне.

449

«Гай Маннеринг» – роман В. Скотта (1815).

450

До смерти отца, писателя, критика, филолога, редактора первого «Словаря национальной биографии», сэра Лэсли Стивена (1832–1904) В. Вулф (урожденная Стивен) жила в фамильном особняке на Гайд-парк Гейт.

451

Флора Вулф (1886–1975) – младшая из трех сестер Леонарда Вулфа.

452

Филип Сидни Вулф (1889–1965) – младший из пяти братьев Л. Вулфа; во время войны служил в полку королевских гусар, в 1917 г. был ранен под Комбре.

453

1 января 1915 г. в результате железнодорожной аварии в Эссексе погибло десять человек, более тридцати были ранены.

454

В Блумсбери, в дом № 46 на Гордон-сквер Стивены переехали после смерти отца В. Вулф; здесь же с 1907 г., женившись на ее старшей сестре художнице Ванессе Стивен, жил художественный критик Клайв Белл (1881–1964). Дом № 46 в Блумсбери стал в 1905–1906 гг. местом встреч «блумсберийцев», группы критиков и писателей авангардистов, выступавших против викторианских ценностей, куда входили В. Вулф, К. Белл, Э. М. Форстер, Литтон Стрэчи, Кристофер Фрай и др.

455

В. Вулф читает «Историю Франции» (1833–1846) французского историка Жюля Мишле (1798–1874), взятую у К. Белла, и «Идиота» в переводе Констанс Гарнетт (1862–1946) – эту книгу ей подарил муж.

456

Уолтер Лэм (1882–1968) – секретарь Королевской академии искусств; учился в Кембридже с Л. Вулфом и К. Беллом.

457

Хаусмен Альфред Эдвард (1859–1936) – поэт, филолог-античник, автор популярного во время Первой мировой войны поэтического сборника «Парень из Шропшира» (1896); с 1911 г. преподаватель латыни в Кембридже.

458

Принцесса Виктория (1868–1935) – вторая дочь Эдуарда VII, сестра Георга V.

459

Фанни Бёрни (1752–1840) – английская романистка, автор романов «Эвелина, или История юной девицы, завоевывающей свет» (1778), «Сесилия, или Мемуары наследницы» (1782), «Камилла, или Картины юности» (1796), а также мемуарной литературы: «Ранние дневникии 1768–1778», где описываются встречи с С. Джонсоном, Д. Гарриком, Д. Рейнолдсом, Э. Бёрком, и «Дневники и письма, 1778–1840» – в них Ф. Бёрни описывает нравы двора Георга III, где она состояла хранительницей гардероба королевы Шарлотты.

460

Сесил Вулф (1887–1917) – четвертый из пяти братьев Л. Вулфа; погиб на фронте.

461

В. Вулф присутствовала на трех одноактных пьесах: «Der Tag» Джеймса Барри, «Доктор Билл» Фреда Лоу и «Доктор Джонсон» Лео Тревора.

462

«День» (нем.).

463

Литтон Стрэчи (1880–1932) – биограф и эссеист, автор биографических книг: «Выдающиеся викторианцы» (1918), «Королева Виктория» (1921), «Елизавета и Эссекс» (1928).

464

Фанни Кембл (1809–1893) – актриса, поэтесса, мемуаристка («Записки о поздних годах жизни», 1882).

465

14 января 1915 г. в морском сражении при Доггер-Бэнк был потоплен немецкий крейсер «Блюхер».

466

«Аббат» – роман В. Скотта (1820).

467

Роман «По морю прочь», над которым В. Вулф работала с 1913 г.; он вышел 26 марта 1915 г.

468

Такой фразой заканчиваются обычно дневниковые записи С. Пипса.

469

Леонард Вулф рецензировал для «Литературного приложения к “Таймс”» книгу шведского принца «На землях солнца. Заметки и воспоминания о путешествии на Восток». Рецензии для «Литературного приложения к “Таймс”» В. Вулф писала с 1905 г. и до конца жизни.

470

Прах Томаса Гарди был с почестями похоронен в Уголке поэтов в Вестминстерском аббатстве, а сердце, согласно его завещанию, на родине, в Стинсфорде.

471

Макс Бирбом (1872–1956) – критик, карикатурист, пародист; в сборнике «Рождественская гирлянда» пародировал стиль Генри Джеймса, Герберта Уэллса, Редьярда Киплинга и др.

472

Статья В. Вулф «Романы Джорджа Мередита» появилась в «Литературном приложении к “Таймс”» 9 февраля 1928 г., а статья «Романы Томаса Гарди» – 19 января 1928 г. там же.

473

Роман «Орландо» увидел свет только в 1928 г.

474

местного вина (фр.).

475

Хью Уолпол (1884–1941) – писатель, автор романов из школьной жизни. Уолпол вручил В. Вулф, своей приятельнице и постоянной корреспондентке, феминисткую премию Французского института «Femina – Vie Heureuse».

476

Элизабет Робинс (1862–1952) – актриса, писательница; феминистка.

477

Роман В. Вулф. «На маяк» вышел в 1927 г.

478

Оттолайн Моррелл (1873–1938) – меценатка, хозяйка литературного салона; приятельница В. Вулф, О. Хаксли, Д. Г. Лоуренса.

479

Имеется в виду Мари Вулф, урожденная де Йонг (1850–1939) – мать Леонарда Вулфа и его пяти братьев и трех сестер.

480

Элен Макэффи (а не Маккей) (1884–1956) – американский критик, издавала журнал «Йейль ревью», где В. Вулф печаталась дважды; статью о Фанни Бёрни она так и не написала.

481

Ребекка Уэст (наст. имя Сесили Изабелла Фейрфилд, 1892–1983) – журналистка, романистка; печаталась в феминистских изданиях.

482

Гиртон – женский колледж в Кембридже; основан в 1869 г.

483

К манере романов «Миссис Дэллоуэй» (1925) и «Комната Джейкоба» (1922).

484

«Бабочки» – первоначальное название романа Вулф «Волны» (1934).

485

Черты характера отца В. Вулф Лэсли Стивена воплотились в образе мистера Рамзея («На маяк»).

486

Джеральдин Джусберри (1812–1880) – романист, критик; в 1929 г. в «Литературном приложении к “Таймс”» была напечатана статья о ней В. Вулф.

487

Морис Бэринг (1874–1945) – романист, поэт, критик, пародист, переводчик, а также лингвист, журналист и дипломат; автор книги «Основные вехи развития русской литературы» (1910), а также сборника литературных пародий «Недостоверная история» (1934).

488

В статье «Современное эссе» из сборника «Обычному читателю» В. Вулф хвалит Макса Бирбома и ругает Беллока.

489

«Пенденнис» (1848–1850) – роман У. М. Теккерея.

490

«Тэсс из рода д’Эрбервиллей» (1891) – роман Т. Гарди.

491

«Елизавета» – то есть «Елизавета и Эссекс» Л. Стрэчи; 28 ноября 1928 г. В. Вулф записывает в дневнике: «Взялась читать “Эссекса и Елизавету” (Литтона) и, да простит меня Бог, так и не дочитала – слабая книга».

492

Джордж Огастес Мур (1852–1933) – англо-ирландский романист и новелист.

493

Уильям Арчер (1856–1924) – театральный критик, пропагандист творчества Ибсена в Англии; в книге «Старая драма и новая» (1923) выделял Ибсена, Шоу и Голсуорси.

494

То есть есть Станислав Джойс (1884–1955).

495

Одно время Джойс подумывал принять духовный сан.

496

В неоконченном романе Джойса «Стивен-герой».

497

В 1904 г. Джойс покидает Ирландию навсегда.

498

«Доверие» – повесть Генри Джеймса.

499

Фредерик Марриет (1792–1848) – английский писатель, в прошлом капитан флота; писал в основном о морских приключениях, а также книги для детей.

500

Герман Хейерманс (1864–1924) – нидерландский писатель и драматург.

501

Г. Дж. – Генри Джеймс.

502

Эдмондо де Амичис (1846–1908) – итальянский прозаик и эссеист.

503

Рукопись «Портрета художника в юности».

504

Аллюзия на «Героя нашего времени»: «“Исповедь” Руссо имеет уже тот недостаток, что он читал ее своим друзьям» («Журнал Печорина»).

505

«Личины» – рассказ из сборника «Дублинцы». В письмах Джойса упоминаются и другие рассказы из этого сборника: «Сестры», «В день плюща», «Несчастный случай», «После гонок», «Земля», «Мать» и др.

506

Имеется в виду статья Л. Толстого «Одумайтесь» («Таймс», 27 июня 1904 г.).

507

Сидни-Парейд – пригород Дублина.

508

Джон Генри Ньюмен (1801–1890) – теолог, лектор, писатель, автор исповедальной автобиографии «Apologia pro Vita Sua».

Эрнест Ренан (1823–1892) – французский писатель, филолог, автор «Жизни Иисуса» (1863–1868).

509

Грант Ричардс (1872–1948) – издатель и публицист; издавал «Дублинцев» и «Портрет художника…».

510

«Камерная музыка» (1907) – первый опубликованный поэтический сборник Джойса, куда вошли его ранние, в основном любовные, стихи, писавшиеся между 1901 и 1904 гг.; первоначальное название сборника «Тридцать песен для влюбленного».

511

Уильям Хайнеман (1863–1920) – издатель; издавал в основном классику, в том числе и русскую.

512

Вероятно, «Аравия».

513

Имеется в виду рассказ «Милость Божия»; к тому времени Джойс еще не написал «Двух рыцарей», «Облачко» и «Мертвых».

514

То есть в «Дублинцах».

515

«Вторая миссис Тенкерей» (1893) – пьеса английского драматурга и актера Артура Уинга Пинеро (1855–1934).

516

Килдар-стрит – центральная улица Дублина. Ленехэн – персонаж рассказа «Два рыцаря».

517

Харриет Уивер – дублинская меценатка, издатель; оказывала Джойсу содействие.

518

Английский цензор считал, что «Улисс» – военная шифровка; слова-лейтмотивы были подчеркнуты в тексте разными карандашами.

519

Дик Свивеллер – персонаж романа Ч. Диккенса «Лавка древностей».

520

мелкого буржуа (фр.).

521

В «Улиссе» восемнадцать эпизодов.

522

Намек на то, что Джойс часто переезжал.

523

Анна Лиффи – поэтическое название реки Лиффи, на которой стоит Дублин.

524

Часть выигрыша на скачках жертвовалась больницам.

525

Имеется в виду роман Ш. О’Фаолейна «Одинокая птица» (1936).

526

Альфред Бирн был мэром Дублина.

527

Намек на скаредность дублинского градоначальника.

528

Так звали Джойса его домашние.

529

Намек на «дьявольские происки» дублинских властей.

530

Эрнест Генри Робертс Коллингз (1882–1932) – английский художник, книжный график; посвятил Лоуренсу свою «Книгу рисунков» (1914).

531

Леди Цинтия Асквит (урожд. Чартерис, 1887–1960) – английская мемуаристка, литературный секретарь шотландского писателя Джеймса Барри (1860–1937), невестка премьер-министра Великобритании Герберта Асквита.

532

То есть математика и философа Бертрана Расселла (1872–1970).

533

Карло Линати (1878–1949) – итальянский критик, переводчик Лоуренса.

534

Эдмунд Джон Миллингтон Синг (1871–1909) – ирландский драматург.

535

Эрл Генри Брустер (1878–1957) – американский художник, буддист, друг Лоуренса. В 1922 г., по пути в Америку, Лоуренс побывал вместе с женой у Брустеров на Цейлоне. Брустер – автор книги «Д. Г. Лоуренс. Воспоминания и переписка» (1934).

536

опасный возраст (фр.).

537

Терпение! Терпение! (ит.)

538

Увидим! (ит.)

539

Тише едешь, дальше будешь! (ит.)

540

Анни (Нэнси) Росс Перн (1892–1950) – сотрудница лондонского офиса издательства «Кертис Браун», где печатался Лоуренс.

541

Альфред Абрахам Кнопф (1892–1984) – нью-йоркский издатель; в 1932 г. первым в Америке издал сокращенный вариант «Любовника».

542

Здесь: на волю случаю (фр.).

543

Лоренс Эдвард Поллинджер (1898–1976) – редактор в издательстве «Кертис Браун»; с 1958 г. – директор правового агентства, ведающего правами Лоуренса.

544

Гарольд Трамп Мейсон (1893–1983) – владелец центрального книжного магазина в Филадельфии, основатель издательства «Кентавр-пресс», где в 1925 г. вышел сборник эссе Лоуренса «Размышления о смерти дикобраза и другие очерки».

545

Эдвард Дэвид Макдональд (1883–1977) – американский библиограф; составитель «Библиографии произведений Д. Г. Лоуренса» (1925), издатель книги «Феникс. Посмертные записки Д. Г. Лоуренса» (1936).

546

Мартин Секер (1882–1978) – английский издатель; издавал прозу и поэзию Лоуренса.

547

Джонатан Кейп (1879–1960) – английский издатель.

548

Мария Джульетта Хаксли, урожденная Бейо (1896–1994) – художник-любитель, приятельница Лоуренса, жена биолога Джулиана Сорела Хаксли (1887–1975), автор автобиографии «Листья тюльпанного дерева» (1986).

549

«Пусть и то сделает Бог с врагами Давида, и еще больше сделает, если до рассвета утреннего из всего, что принадлежит Навалу, я оставлю мочащегося к стене» (1 Цар. 25: 22).

550

на картине (нем.).

551

Альберт Кертис Браун (1866–1945) – управляющий директор крупнейшего литературного агентства; с 1921 г. литературный агент Лоуренса.

552

«Джон Томас» – одно из первоначальных названий «Любовника».

553

Имеется в виду английский парламент.

554

Мария Кристина Чемберс (урожденная Мена, умерла в 1965 г.) – мексиканская новеллистка. Публиковалась под своей девичьей фамилией. Горячая поклонница творчества Лоуренса; жена Генри Келлетта Чемберса, редактора американского журнала «Литерари дайджест».

555

Лоуренс вывел леди Оттолайн Моррелл в образе Гермионы Роддис («Влюбленные женщины»).

556

Ричард Олдингтон (1892–1962) – английский поэт, романист и биограф; автор автобиографического романа «Смерть героя» (1929).

557

Близкие друзья называли Лоуренса на итальянский манер – Лоренцо.

558

Лоуренс имеет в виду американского прозаика и поэта Джосиа Гилберта Холланда (1819–1881) и его стихотворение «Ступени».

559

Мейбл Додж Стерн Луган (1879–1962) – американская меценатка; по ее приглашению Лоуренсы в 1922 и в 1924 гг. жили на ее ранчо в Таосе, штат Нью-Мексико.

560

Бедные мы! (ит.)

561

Альфред Штиглиц (1864–1936) – американский фотограф, муж известной американской художницы Джорджии О’Киф (1887–1986), приятель Лоуренса, которому Штиглиц предложил устроить в Нью-Йорке выставку.

562

Лоуренс цитирует начало хрестоматийного стихотворения Генри Уодсуорта Лонгфелло (1807–1882) «Стрела и песня». Перевод Д. Михайловского.

563

дорогой (ит.).

564

Будь все проклято! (ит.)

565

Люси Тэнтамаунт – светская львица, персонаж «Контрапункта». Ее прототип – Нэнси Кунард, представительница лондонской богемы 1920-х гг., у которой был непродолжительный роман с Хаксли.

566

Моррис Леопольд Эрнст (1888–1976) – американский юрист, специализировался на делах о клевете и нарушениях авторского права. Совместно с Уильямом Сигалом Эрнст – автор книги «За чистоту. Непристойность и цензура» (1928).

567

«За чистоту. Непристойность и цензура».

568

Лоуренс цитирует стихотворение Джонатана Свифта «В женском будуаре» (1732): «Ах! Селия? Селия, Селия срёт!» (Oh! Celia? Celia, Celia shits!).

569

Лк 10: 37.

570

Эдвард Морган Форстер (1879–1970) – английский писатель и критик.

571

Джон Миддлтон Марри (1889–1957) – английский журналист, критик, биограф Лоуренса, с которым его связывали близкие, но непростые отношения. Марри – муж известной новеллистки Кэтрин Мэнсфилд (1888–1923).

572

Фрида – жена Д. Г. Лоуренса, по происхождению немка; в первом браке жена английского профессора-филолога Эрнста Уикли.

573

Имеется в виду раннехристианский некрополь древнего Эфеса «Семь спящих отроков эфесских».

574

Пристли цитирует «Сказание о Старом Мореходе» Сэмюэля Тейлора Кольриджа. Перевод В. Левика.

575

У. Шекспир. «Сон в летнюю ночь» (акт I, сц. 2). Перевод Т. Щепкиной-Куперник.

576

У. Шекспир. «Буря» (акт IV, сц. 1). Перевод Мих. Донского.

577

Пс 81: 5.

578

Пс 142: 4.

579

Йорик – королевский шут из «Гамлета» и сельский пастор из «Тристрама Шенди» и «Сентиментального путешествия» Лоренса Стерна.

580

Из «Оды бессмертию» (1807) Уильяма Вордсворта (1770–1850).

581

Лев во многих мифологиях – символ мощи, власти и величия. В средневековых сочинениях Единорог – символ чистоты, девственности. Лев и единорог изображены на английском гербе.

582

Гарольд Макмиллан (1894–1986) – премьер-министр Великобритании и лидер консерваторов в 1957–1963 гг.

583

забегаловки (фр.).

584

«Бедекер» – немецкий путеводитель, в основном с описанием культурного ландшафта.

585

Тоска (фр.).

586

«Путь паломника из этого мира в мир иной» (часть I – 1678; часть II – 1684) – аллегорический роман Джона Беньяна (1628–1688), где описаны странствия Христианина, который по совету Евангелиста бежит из Града Разрушения.

587

Джигадибз – персонаж драматической поэмы Роберта Браунинга (1812–1889) «Оправдание епископа Блогрэма»; Дики Сладж, или Болтун, – персонаж романа В. Скотта «Кенилворт» (1821).

588

Хаксли обыгрывает строки из стихотворения Э. Марвелла «Своей жеманной любовнице»: «Сударыня, будь вечны наши жизни, / Кто бы стыдливость предал укоризне?» (перевод Г. Кружкова).

589

Имеется в виду поэт-«кавалер» Роберт Геррик (1591–1674), которого Алджернон Чарльз Суинберн (1837–1909) называл «величайшим песенником, родившимся на английской земле».

590

точном слове (фр.).

591

реклама (фр.).

592

«Кефалического масла» (фр.).

593

Аллюзия на роман О. Бальзака «Прославленный Годиссар» (1834).

594

Помпонацци, Слокенбергий – пародийные персонажи из четвертого тома «Тристрама Шенди»; Слокенбергий – автор латинского трактата о носах.

595

Леонард Хаксли – отец писателя; одно время – директор школы в Прайорс-филд. После смерти жены, матери четверых детей – Олдоса, его старших братьев Джулиана и Трева и младшей сестры Маргарет – переехал в Лондон и вскоре женился на Розалинд Хаксли.

596

Весну и начало лета 1912 г. Хаксли проводит в Марбурге, где изучает немецкий язык и музыку.

597

Розер – хирург, работавший в марбургском университете. Сальватор Роза (1615–1673) – итальянский художник.

598

Эрнест Кларк – лондонский окулист; осенью 1910 г. у Хаксли произошла отслойка сетчатки, он вынужден был на время покинуть Итон, куда поступил в сентябре 1908 г. за два месяца до смерти матери. Зрение стало постепенно возвращаться только после операции. Осенью 1912 г. Олдос должен был поступить в Оксфорд.

599

Цитата из дневников Сэмюэля Пипса.

600

Джелли Д’Арани – скрипачка, приятельница семьи Хаксли.

601

Джулиан Хаксли (1887–1975) – биолог и философ; старший брат Олдоса.

602

Рихард Штраус (1864–1949) – немецкий композитор и дирижер; Макс Регер (1873–1916) – немецкий композитор, пианист, органист, дирижер.

603

Фелисьен Ропс (1833–1898) – бельгийский живописец и график мистико-эротического направления; Луи Огюст Матье Легран (1863–1951) – французский художник-постимпрессионист.

604

Эдвард Элгар (1857–1934) – английский композитор. Фредерик Лейтон (1866–1896) – английский художник; Лоренс Альма-Тадема (1836–1912) – английский художник голландского происхождения; автор картин на исторические сюжеты.

605

манией величия (фр.).

606

«Rire» («Смех») – эссе французского философа Анри Бергсона (1859–1941), полное название: «Смех. Эссе о значении комического» (1900).

607

Хаксли вложил в письмо свое стихотворение «Август 1915. Старый дом», оно войдет в первый поэтический сборник писателя «Горящее колесо» (1916).

608

Сэр Уильям Поллард Блейз – член парламента, радикал, выступавший в защиту свободы слова.

609

Жюль Лафорг (1860–1887) – французский поэт.

610

«Легендарные нравоучения» (1887).

611

Огюст Вилье де Лиль-Адам (1838–1889) – французский писатель-мистик и символист.

612

Жюль Ромен (1885–1972) – французский писатель.

613

Адольф Монтичелли (1824–1886) – французский художник.

614

«Jugend» («Молодость») – мюнхенский художественный журнал 90-х годов XIX века, провозвестник течения в живописи, получившего название «югендштиль».

615

Борис Васильевич Анреп (1883–1969) – поэт, художественный критик, художник-мозаичист.

616

Рецензия на «Горящее колесо», а также еще на два поэтических сборника, выпущенных лондонским издательством «Блэкуэлл» в серии «Искатели приключений», появилась в «Литературном приложении к “Таймс”» 5 октября 1916 г.

617

Невеста Хаксли, «прелестная бельгийка» Мария Нис, которую родители отправили в Англию в 1915 г., жила сначала в Гарсингтоне, где с Хаксли и познакомилась, а затем в Лондоне, где давала уроки французского, после чего, расставшись с женихом, провела во Флоренции у матери более двух лет.

618

В Итоне Хаксли будет преподавать с сентября 1917-го по февраль 1919 г.

619

Чартерхаус – одна из старейших частных школ в графстве Суррей; основана в 1611 г.

620

Джульетта Бейлотт – художница, архитектор, одно время – гувернантка леди Оттолайн Моррелл в Гарсингтоне, имении члена парламента Филипа Моррелла; Д. Бейлотт – будущая жена Джулиана Хаксли.

621

немного неприличным (фр.).

622

В оригинале religion of nationalism (англ.).

623

священный эгоизм (ит.).

624

Джон Колет (ок. 1467–1519) – один из первых английских гуманистов, друг Томаса Мора и Эразма Роттердамского.

625

Диалог «Утопия» (1516) Томаса Мора (1478–1535) – описание идеального фантастического острова «Утопия». «Воспитание христианского государя» (1516) – трактат Эразма Роттердамского (1469–1536).

626

«Эдинбургское обозрение» (1802–1929) – ежеквартальный журнал, выходивший в Эдинбурге и выступавший в начале позапрошлого века с резкой критикой английских романтиков.

627

Джон Коллингс Сквайр (1884–1958) – литературный критик и эссеист, пародист, поэт; в это время был литературным редактором в «Нью-Стейтсмен».

628

Хаксли подробно описывает свой визит в Бельгию в письме отцу от 19 апреля 1919 г. 10 июля Хаксли женится на Марии Нис, уходит из Итона и переезжает в Лондон, где перед отъездом за границу снимает квартиру в Хэмпстед-Хилл-Гарденз.

629

Летом 1921 г. Хаксли работает над своим первым романом «Желтый Кром», который вышел в ноябре того же года.

630

Стэнли Болдуин (1867–1947) – премьер-министр Великобритании в 1923–1924, 1924–1929, 1935–1937 гг.

631

В 1923 г. у Джулиана Хаксли вышла книга «Эссе биолога».

632

Второй роман Хаксли «Шутовской хоровод» вышел ровно через два года после первого – в ноябре 1923 г.

633

Роберт Николс – поэт, близкий друг Хаксли, учился вместе с ним в Бэллиол-колледже.

634

«Лао-цзы» – древнекитайский трактат VI–V вв. до н. э., каноническое сочинение даосизма.

635

Мэттью – сын Хаксли и Марии Нис.

636

С сентября 1925 г. по июнь 1926-го Хаксли с семьей совершает кругосветное путешествие: Индия, Ява, Гонконг, США.

637

Сароджини Найду (1879–1949) – индийский политический деятель, феминистка, писательница; первая женщина-президент Индийского национального конгресса.

638

Валлабхаи Джевербхай Патель (1875–1950) – индийский юрист и государственный деятель, один из лидеров Индийского национального конгресса во время борьбы индийцев за независимость.

639

Спустя пять лет эти мысли нашли свое выражение в антиутопии Хаксли «О дивный новый мир» (1932), задуманный как пародия на научно-фантастический роман Уэллса «Люди как боги» (1923). Роман вышел в январе 1932 г.

640

Сборник путевых очерков Хаксли «Смеющийся Пилат» (октябрь 1926 г.).

641

Имеется в виду сборник эссе Хаксли «Должные занятия» («Proper Studies») (ноябрь 1927 г.).

642

Флора Струсс – английская писательница и журналистка, писала под псевдонимом Флойд Старки.

643

стиль – это человек (фр.).

644

Это письмо написано по-французски.

645

Антон Диабелли (1781–1858) – австрийский композитор и издатель музыкальной литературы.

646

С конца января по начало марта 1928 г. Лоуренсы и Хаксли жили в швейцарских Альпах в гостинице «Шато Бо-Сит» в Диаблерете, куда к ним приезжали Джулиан Хаксли с женой.

647

«Огромная камера» («The Enormous Room», 1922) – автобиографический роман американского поэта Эдварда Эстлина Каммингса (1894–1962).

648

…тем лучше… тем хуже (фр.).

649

Имеется в виду пьеса «Этим путем в рай» («This Way to Paradise») по роману Хаксли «Контрапункт» (1928). Премьера пьесы состоялась в лондонском театре Дэли и игралась всего месяц, до 1 марта.

650

Этими же опасениями (отчасти оправдавшимися) Хаксли делится с Д. Г. Лоуренсом (письмо от 11 февраля 1930 г.) и с Робертом Николсом (письмо от 17 февраля 1930 г.).

651

Статья Д. Г. Лоуренса «Порнография и непристойности» печаталась трижды: сначала в парижском журнале на английском языке «This Quarter» (август-сентябрь 1929 г.), потом, в том же году, в «Фейбер энд Фейбер», а годом позже – в нью-йоркском издательстве Альфреда А. Кнопфа.

652

Здесь: с путаным сознанием (фр.).

653

Эдвин Мьюир (1887–1959) – шотландский поэт, педагог, критик и переводчик; Кафку переводил вместе с женой. Мьюир первым познакомил английскую читающую публику с австрийским классиком.

654

Кетван Робертс – лондонская приятельница Хаксли, их переписка продолжалась более четверти века.

655

Антиутопию «О дивный новый мир».

656

Наоми Митчисон – писательница, драматург, дочь Джона Скотта Халдейна, друга семьи Хаксли по Оксфорду.

657

«Последние стихотворения» Лоуренса вышли в 1932 г., через два года после смерти писателя. Большая часть стихов была написана весной-летом 1929 г.

658

В письме Кетеван Робертс от 1 октября 1932 г. Хаксли пишет: «Перечитываю “Войну и мир” – потрясающая книга! Старик, надо признать, заткнул за пояс чуть ли не всех остальных писателей. А чего стоят его замечания о Наполеоне – великолепный комментарий к Муссолини… и ко всей этой идиотской фашистской риторике!»

659

Во время голода (Х век) архиепископ из Майнца Гатто согнал всех бедняков в амбар и сжег их со словами: «Они – как мыши, годны лишь на то, чтобы пожирать зерно». Легенда гласит, что после этого армия мышей напала на скрывавшегося в своем замке архиепископа и сожрала его.

660

«Ах, дорогой Зульцер, он не знает эту проклятую породу» (нем.).

661

Кто знает? (исп.)

662

С января по май 1933 г. Хаксли с семьей путешествует по Венесуэле, Гватемале, Мексике и Соединенным Штатам; путевые впечатления легли в основу его книги «За Мексиканским заливом» (апрель 1934 г.).

663

Эдвард Морган Форстер (1879–1970) – английский писатель, автор романов, рассказов, биографий, литературоведческого исследования «Аспекты романа» (1927).

664

«Франция на пороге 1935 года» (фр.).

665

В апреле 1935 г. Томасу Манну исполнилось 60 лет.

666

Хаксли обыгрывает название новеллы Манна «Марио и волшебник» (1930).

667

Хаксли и Манн встретятся после 1937 г. в Калифорнии, где Хаксли проживет всю оставшуюся жизнь, а Манн – до конца войны.

668

Роман «Слепой в Газе» (1936).

669

«Фальшивые простаки» (фр.).

670

Поль Клодель (1868–1955) – французский писатель-католик; поэт, философ, драматург, дипломат. «Partage de midi» (1905) – «Полуденный раздел», пьеса Клоделя.

671

по дороге (фр.).

672

подарочное издание (фр.).

673

«Полуденный раздел» (фр.).

674

очень даже (фр.).

675

Энтони Даймоук Поуэлл (1905–2000) – английский писатель, известен циклом из двенадцати романов «Танец под музыку времени» (1951–1975).

676

Нэнси Фримен Митфорд (1904–1973) – английская писательница, известна романами «Любовь в холодном климате» (1949) и «Не говорите Альфреду» (1960); близкая подруга И. Во.

677

Здесь: произнесения тостов (фр.).

678

Рэндолф Черчилль (1911–1968) – писатель, журналист, политик; сын Уинстона Черчилля, автор его двухтомной биографии.

679

За сатирическое иносказание Джорджа Оруэлла «Скотный двор» (1945).

680

Имеется в виду роман Г. Грина «Суть дела» (1948).

681

16 февраля 1945 г. в «Трибьюн» появилось эссе Оруэлла «В защиту Вудхауса», на которое Во отозвался рецензией в «Тэблет».

682

Констанция Чаттерли – героиня романа Д. Г. Лоуренса «Любовник леди Чаттерли».

683

Миссионер святой Фрэнсис Ксавьер (1506–1552) с 1549 по 1551 г. жил в Японии.

684

То есть свой роман «Возвращение в Брайдсхед» (1945).

685

Роман Г. Грина «Третий человек» (1950) был первоначально написан как сценарий и в 1949 г. экранизирован Кэролом Ридом.

686

Роман Г. Грина (1951).

687

Морис Бендрикс – писатель, герой «Конца одной любовной связи»; повествование в романе ведется от его имени.

688

Рональд Арбетнот Нокс (1888–1957) – теолог, журналист; автор детективных романов и шуточных стихов. Ноксу принадлежит новый перевод Библии, основанный на Вульгате (1945–1949).

689

Возможно, речь идет о том, что Грину отказали в Гонконге в американской визе. Под «волчьим билетом» И. Во имеет в виду «красное» прошлое Грина.

690

По всей вероятности, это роман «Люди при оружии» (1952) – первая часть трилогии «Почетный меч» (1965).

691

Г. Грин написал открытое письмо в поддержку Чарли Чаплина, которому из-за его якобы коммунистических симпатий был запрещен въезд в США.

692

Роман Грина «Сила и слава» (1940) был осужден в Ватикане, однако Грин отказался внести в него изменения под тем предлогом, что рукопись уже находится у издателя.

693

Герой стихотворения Роберта Браунинга (1812–1889) порвал с друзьями за горсть серебра.

694

Аллюзия на одноименную поэму Т. С. Элиота (1922).

695

«Комедианты» – роман Грэма Грина (1966).

696

Здесь: приведение дел в порядок (ит.).

697

Чичен-Итца – столица древнего государства индейцев майя; разрушена в XII в. Митла – город на юге Мексики, религиозный и культурный центр индейцев сапотеков в X–XVI вв. Паленке – город в мексиканском штате Чьяпас, культурный центр майя, известен «Храмом надписей» – архитектурным памятником доколумбовой эпохи.

698

в тени (исп.).

699

Молитесь за нас (лат.).

700

Фома Беккет (1118–1170) – архиепископ Кентерберийский; убит сторонниками Генриха II (1133–1189).

701

Венустиано Карранса (1859–1920) – мексиканский государственный деятель, один из лидеров революции 1910–1917 гг., первый президент революционной республики; во время государственного переворота был свергнут и убит.

702

Порфирио Диас (1830–1915) – президент Мексики в 1877–1880 гг. и в 1884–1911 гг. Установил диктатуру и был свергнут в ходе революции.

703

«Доктор Торн» (1858) – роман Энтони Троллопа (1815–1882) из цикла «Барчестерские башни». Уильям Коббет (1762–1835) – английский публицист и историк, автор многочисленных памфлетов и очерков, в том числе нравоописательного очерка «Сельские прогулки» (1830).

704

Фердинанд Максимилиан (1832–1867) – брат австрийского императора Франца-Иосифа; в 1857 г. вступил в брак с бельгийской принцессой Карлоттой; в 1864 г. был провозглашен императором Мексики.

705

Павел Челищев (1898–1957) – американский художник русского происхождения.

706

Карло Дольчи (1616–1686) – итальянский портретист.

707

Перси Фрэнсис Уэстермен (1876–1960) – прозаик, автор приключенческих морских романов и рассказов.

Фредерик Седлейр Бриртон (1872–1957) – автор документальных и исторических повествований о подвигах английской армии в Англо-бурской и Первой мировой войнах.

Стэнли Джон Уэймен (1855–1928) – автор приключенческих романов и повестей в традиции Стивенсона.

708

Сыщик Диксон Бретт – персонаж романов и повестей писателя детективного жанра Стэнлиена Кинга.

709

Роман шотландского писателя, автора приключенческих романов Майкла Балантайна (1825–1894).

710

Чарльз Джеймс Луис Гилсон (1878–1943) – морской офицер, автор историко-приключенческих романов «Пиратский аэроплан», «Пиратская яхта» и др.

711

Энтони Хоуп Хокинс (1863–1933) – автор популярных в свое время романов «Узник Зенды» (1894) и «Руперт из Хенцау» (1898), выходивших под псевдонимом Энтони Хоуп. Роман «Софи из Кравонии» («Софья Кравонская») был опубликован в 1906 г.

712

Грин цитирует незаконченную поэму Э. Спенсера «Королева фей» (перевод В. Микушевича).

713

Марджори Боуэн – литературный псевдоним автора популярных исторических романов для юношества Габриэллы Маргарет Кэмпбелл (1886–1952); роман «Миланская гадюка» вышел в 1906 г.

714

АЕ – псевдоним ирландского поэта и драматурга, деятеля Ирландского возрождения Джорджа Уильяма Расселла (1867–1935).

715

Перевод Р. Дубровкина.

716

«Не противься злому…» – контаминация из двух евангельских цитат: Мтф 5: 39; Рим 12: 21.

717

Роберт Монтгомери (1807–1855) – второстепенный поэт, автор в свое время популярных религиозных стихотворений и поэм, против которых в «Эдинбургском обозрении» с резкой критикой выступил политик и историк Томас Бабингтон Маколей (1800–1859).

718

Карл Краус (1874–1936) – австрийский писатель-сатирик, издатель, критик, поэт, переводчик Шекспира, автор афоризмов.

719

Имеется в виду Вильгельм II Гогенцоллерн (1859–1941) – германский император и прусский король в 1888–1918 гг.

720

Эдвард де Боно – английский психолог, автор методик по развитию творческих способностей.

721

Стихотворный цикл У. Вордсворта.

722

День перемирия – 11 ноября 1918 г., последний день Первой мировой воины.

723

Мэтью Арнольд (1822–1888) – английский поэт, критик, публицист.

724

Хуго Вольф (1860–1903) – австрийский композитор.

725

Хайле Селассие I (1892–1975) – император Эфиопии в 1930–1974 гг.

726

Блэкфрайерз – железнодорожный вокзал и станция метро в лондонском Сити.

727

«Магнет» – английский детский юмористический журнал.

728

Филип Артур Ларкин (1922–1985) – английский поэт и прозаик.

Content

Александр Ливергант
Национальный предрассудок

От переводчика и составителя

Фрэнсис Бэкон (1561–1626)

Об учении

О честолюбии

О путешествиях

Из «опытов и наставлений»

Сэмюэль Пипс (1633–1703)

Из «Дневников»

Война

Развлечения

Дела семейные

Дэниэль Дефо (ок. 1660–1731)

Буря, или Рассказ о невиданных разрушениях и несчастьях, вызванных недавно случившимся ужасающим ураганом, разразившимся на суше и на море

Джонатан Свифт (1667–1745)

Из писем

Генри Филдинг (1707–1754)

Правила для критиков

О юморе

Диалог в духе Платона в Танбридж-Уэллсе между философом и светской дамой

Триединство

Любовный треугольник

Сон в руку

Сэмюэль Джонсон (1709–1784)

Аллегория критики

О пользе биографии

Из писем

Лоренс Стерн (1713–1768)

Из писем

Тобайас Джордж Смоллетт (1721–1771)

Из книги «Путешествие по Франции и Италии»

Письмо первое

Письмо четвертое

Письмо пятое

Письмо шестое

Письмо седьмое

Эдмунд Бёрк (1729–1797)

Разрозненные наблюдения

Истинный джентльмен

Здравомыслящий человек

Хороший человек

Оливер Голдсмит (1728–1774)

Из китайских писем

Человек в черном

Светский лев

Национальные предрассудки

Эссе из лондонской периодики

Замечания о наших театрах

О преходящей славе людской

Нищий философ

Джеймс Босуэлл (1740–1795)

Из книги «Жизнь Сэмюэля Джонсона»

1763

1784

Сэмюэль Тейлор Кольридж (1772–1834)

Из записных книжек

1795–1798

1799

1799–1801

1801–1802

1803

1804

1805

1806

1807

1808

1809

1810

1811

1814–1815

1817

1818

1819

Уильям Хэзлитт (1778–1830)

О страхе смерти

Liber Amoris

Портрет

Приглашение

Поручение

Флажолет

Признание

Ссора

Примирение

Томас Лав Пикок (1785–1866)

Воспоминания о Перси Биши Шелли

Часть II

Джон Китс (1795–1821)

Письма к Фанни Брон

Чарльз Диккенс (1812–1870)

Современная наука поимки воров

Сэмюэль Батлер (1835–1902)

Из «Записных книжек»

Генри Джеймс (1843–1916)

Из «Записных книжек», 1879–1901

1879

1881

1884

1887

1888

1889

1890

1891

1892

1893

1894

1895

1896

1898

1899

1900

1901

О литературной критике

Бернард Шоу (1856–1950)

Первая мировая

Война с точки зрения здравого смысла

На фронте

Кто я такой?

Джозеф Конрад (1857–1924)

Размышления, навеянные гибелью «Титаника»

Редьярд Киплинг (1865–1936)

Англичанин в Индии

Хилэр Беллок (1870–1953)

О выборе книг

Разговор с кошкой

Уильям Сомерсет Моэм (1874–1965)

Из книги путевых очерков «Джентльмен в гостиной»

I

II

III

IV

V

VI

VII

Гилберт Кийт Честертон (1874–1936)

В защиту человека по имени Смит

Об англичанах за границей

Как пишется детективный рассказ

Макбеты

Уинстон Черчилль (1874–1965)

Хобби

Изречения и размышления

О современниках

О языке и литературе

Личное

Пэлем Гренвилл Вудхаус (1881–1975)

О героинях и криминальных романах

Вирджиния Вулф (1882–1941)

Из дневников

1915 год

1928 год

Джеймс Джойс (1882–1941)

Из писем

Кошка и черт

Дэвид Герберт Лоуренс (1885–1930)

Из писем

Джон Бойнтон Пристли (1894–1984)

О путешествии в поездах

Всё о себе

Единорог

Факт или вымысел?

Олдос Хаксли (1894–1963)

Почему не остаться дома?

Реклама

Из писем

Ивлин Во (1903–1966)

Хорошо информированные круги… и как в них попасть

Из дневников

1960–1964

Письма Джорджу Оруэллу и Грэму Грину

Грэм Грин (1904–1991)

Из книги «Дороги беззакония»

Граница. Через реку

Петушиный бой

Заметки о Мехико. Воскресенье

1997

Гуадалупе

Троллоп в Мексике

Возвращение в столицу. Пуэбла

Подпольный монастырь

Утраченное детство

Уистен Хью Оден (1907–1973)

О чтении

Кингсли Эмис (1922–1995)

Мемуары

Семья

Примечания