Андрей Анатольевич Посняков

Довмонт. Князь-меч

Серия «Историческая фантастика»

Выпуск 3

© Андрей Посняков, 2018

© ООО «Издательство АСТ», 2018

Глава 1

Ночь кончалась. Не сказать, что уже наступило утро, но все же расползалась, таяла на глазах зыбкая темень, исходила туманом на плесе, готовилась выпасть на лугах бурной прозрачной росою – предвестницей жаркого летнего дня. Тишина стояла мертвая, лишь слышно было, как поскрипывали уключины, да еще где-то далеко в лесу уныло куковала кукушка.

Широкий плоскодонный баркас неспешно плыл по течению реки Великой, и уже совсем скоро должен был показаться Псков, богатый торговый город, вольготно раскинувшийся меж двух рек. По бортам баркаса висели щиты с гербами немецких городов – Любека, Штеттина, Риги. Со стороны это показалось бы странным (если б случилось кому смотреть) – заморский торговый гость зачем-то плыл в одиночестве – искал свою погибель? Мало ли водилось в здешних местах лихих разбойничьих шаек? Завидят лиходеи одинокий корабль, засвистят, ринутся на многочисленных лодках, обложат судно, как волки оленя! Тогда не помогут купцу ни воины в кольчугах и крепких кирасах, ни мольбы о пощаде, ни даже молитвы. Зачем же тогда такой риск? Наверно, на то имелись причины. Не зря, ох не зря, пробирался одинокий «немец» в тихой ночи, таясь от любопытных взглядов. Недаром поотстал баркас от большого торгового каравана, крался по-тихому, а шкипер с горбатым носом, кутаясь в плащ, шарил цепким взглядом по правому берегу реки. Что-то высматривал? Или кого-то? Но что можно было сейчас разглядеть-увидеть? Разве что костер.

И вправду – за излучиною, на плесе, замигала вдруг тусклая желтая звездочка, такая, что не всмотришься – не заметишь. Потянуло дымком…

– Костер, господин, – доложили гребцы.

Шкипер усмехнулся, погладил бритый подбородок.

– Вижу. Думаю, это они и есть. К берегу!

Погрузившись в воду, застыли, затабанили весла по правому борту, левые же совершили мощный гребок. Баркас резко повернул к плесу.

Лето нынче выдалось удачным. Хватало всего – и жары, и дождика, правда, старики жаловались, будто «погода бесится». Правда и есть – еще вчера ярко светило-жарило солнышко, а сегодня – оп! – и похолодало резко, и задождило, ровно как осенью, где-нибудь в октябре. А назавтра, глядишь, и снова зной, такой, что хоть сбрасывай с себя одежку да сиди день-деньской в реке – в Великой или в Пскове. Лучше – в Великой, та пошире, попрохладнее.

Вот так же нынче и сидели на реке отроцы-ребята. Микитка Овруч, Колька Шмыгай Нос да братья Еремеевы – Кабан с Лосем. Батюшка их, Еремей Волчий Хвост, охотником считался знатным, сам Довмонт-князь, когда охоты устраивал, обязательно про Еремея вспоминал. Да и так, без охоты – жаловал, чем братовья не уставали хвастать.

Самый старший из всей компании – Микитка Овруч. Пятнадцатое лето шло парню, уже взрослый совсем, отцу-гончару – подмастерье, помощник. Широкоплечий, плотный, и в руках сила есть, вот только лицо – в оспинках, рябое, ну да с лица воду не пить.

Кабан да Лось, Еремеевы братцы – оба на одно лицо. Головы круглые, волосы белобрысые, картошкой носы. Только старший – Кабан – малость повыше, зато Лось, годом брата младше, пошире в плечах.

Колька Шмыгай Нос – хилый, болезненный, потому так и прозван. На два годка Микитки моложе, а по виду – так и на все четыре! Маленький, тонкорукий, на живом тонком личике – одни сияющие глаза. Большие, синие, как у святых на ромейских иконах. Ресницы долгие, как у девицы, да и сам Колька, как красна девица, вечно смущался, краснел. Худобы, слабосильности своей стеснялся, а еще – ушей. Вот у всех уши как уши – плотно прилегли к голове, у него же – торчат, словно у кувшина ручки. Правда, русые волосы – длинные, густые, вот и не видно ушей. Да ладно с ушами, пес-то бы и с ними, хуже другое – не было у Кольки счастья, не сложилась жизнь, хоть даже и толком-то еще не началась. Сирота, рос на Застенье, у тетки, Мордухи-вдовы. У Мордухи – целая усадьба; коровы, гуси, утки. Работы хватало, держала тетка и закупов и холопов-рабов. Вот и Шмыгай Нос – тоже как раб, хоть и родственник. С парнями же – с Микиткой да Еремеевыми-братовьями, сызмальства на Застенье. Застенье – так псковский посад называли, потому что – за стенами Крома-кремля. Там еще одну стену возводили – могучую – по приказу Довмонта-князя.

– Кольша, дровишек бы в костерок-то подбросил! – Микитка Овруч повернул голову и ухмыльнулся. – Эй, Кольша! Ты спишь, что ли, там?

Подобрав с земли сучок, Микитка швырнул его в отрока, угодил в плечо. Шмыгай Нос тут же встрепенулся, сверкнул глазищами:

– А? Что?

Еремеевы грохнули смехом. Не очень-то громко – лес да река шума лишнего не любили, особливо ночью. Впрочем, ночка уже утром высвечивалась, небо уже было не темным, а серовато-синим, и луна со звездами не золотом отливали – серебром.

– За дровишками, говорю, сходи.

– За дровишками? Ага… сейчас… мигом.

Подскочив, Колька рванулся в заросли, затрещал хворостом… Его сотоварищи пока разбирали снасти: сети, уды с длинными – конского волоса – лесками. На вечерней зорьке клев нынче что-то не шел, всего-то и поймали два небольших осетра, остальное все – сорная рыба: лещ, подлещики, щуки, налим. Окуней не брали – выбрасывали, костлявые больно. Не клевало, вот и решили парни остаться на утро – вот как раз сейчас и пора бы уже собираться: сети проверить, удочки побросать. Пора, да – вот-вот и рассвет.

– Чу! Ладья чья-то, – приподнявшись, указал пальцем востроглазый Лось.

Овруч не поверил:

– Да ну! Показалось. Просто, верно, топляк. Ну, какая ладья посейчас, ночью?

– А ты глянь!

Костер уже не горел, а так, таял, сверкал углями. Поднявшись на ноги, Микитка раздвинул ветки дивной плакучей ивы, прищурился… Точно – ладья!

– Ушкуй небольшой… Верно, немецкий.

– А почему немецкий, Микита?

– По бортам – щиты, видите, какие?

Не русские были щиты. Треугольные, верно, с затейливыми картинками – гербами, хотя сейчас все равно ничего не разглядеть – темно, да и далековато малость.

– И чего немца сюда понесло?

– От каравана, верно, отбился да заплутал. Ишь, как плавно идет. Еле тащится!

– Небось, мелей боится.

– А вот и я!

Вынырнувший из зарослей Колька Шмыгай Нос ухнул в догорающий костерок хворост. Сразу же занялось, вспыхнуло яркое желтое пламя, рванулось языками едва ль не до неба!

– Вот ведь скаженный! – дав Кольше «леща», беззлобно выругался Овруч.

Шмыгай Нос обиделся, заканючил:

– Ты ж сам сказал – дрова…

– Тебе волю дай – весь лес пожжешь! – негромко рассмеялся Микита. – Помаленьку кидай, помаленьку.

– О! А ладья-то!

Еремеев Кабан махнул рукою, а братец его добавил:

– Эко как попер! Видать, к нам на костер, да.

В самом деле, после яркой вспышки огня баркас вдруг увеличил скорость, пошел напористо, бесстрашно – словно точно знал, куда.

– Немцев нам еще не хватало, – одернув холщовую рубаху, опасливо буркнул Овруч.

Пробурчал и сразу наткнулся на возражения.

– Так это ж славно – купцы! – наперебой закричали братовья. – Гости торговые! Сейчас у них разживемся чем-нибудь. Ухой угостим!

– Ага! Где ваша рыба-то?

– Гости – славно! – Колька потер руки, уж ему-то, по малолетству и малахольности своей, от торговых гостей завсегда чего-нибудь перепадало. То пряник медовый, то пирог, то обломок желтенького стеклянного браслетика, а как-то раз – мелкая серебряная монетка, немецкий пфенниг. Пфенниг тот Колька на усадьбе, в дальнем углу зарыл, под навозной кучей – и место то приметил. А тетке не сказал, ну ее! Отберет, не моргнет глазом. Еще и выпороть прикажет. Очень уж Шмыгай Нос не любил, когда его пороли – больно, да обидно – ужас как.

Немецкая ладья шла четко на костер, уже можно было разглядеть и гребцов, и гербы, и стоявшего на носу высокого человека в длинном плаще. Истинный немец! Патлы – до плеч, нос – как у хищной птицы.

В это же самое время, совсем недалеко от ребят, из узкой лодочки выбрались на берег двое. Один – судя по виду – господин, другой – слуга. Господин, статный, с открытым светлым лицом – богатый купец или даже боярин – в мягких кожаных сапогах без каблука, в летней верхней тунике – свите – добротного лазоревого сукна с аксамитовыми клиньями-вставками по подолу. На голове – круглая шапка, отороченная беличьим мехом, свита же наборным пояском подпоясана. Необычный пояс – «татарский», на серебряных бляшках – затейливая арабская вязь. Во всем Пскове мало у кого такой поясок сыщется.

Слуга же выглядел, как слуга. С неприметным лицом и пегой бородою, небольшого роста, плечистый, жилистый и, видимо, очень сильный. Одет просто – кожаные поршни с онучами, длинная холщовая рубаха, порты. На поясе – нож длинный, а у господина – кинжал.

Пройдя камышами, оба выбрались на берег, господин приказал слуге тотчас разжечь костер.

– Да поторапливайся. Как бы мы не опоздали!

– Не опоздаем, господине, – криво ухмыльнулся слуга. – А они, ежели что – подождут. Утром, по солнышку, как раз и выйдут к пристани. Никто и не подумает ничего.

– Давай, давай, разжигай, – господин нервно дернул шеей.

Слуга исчез в кустах, захрустел хворостом… и вдруг выбрался обратно, без дров, но с крайне озабоченным видом:

– Кто-то уже разложил костер! Здесь, невдалеке… рядом. Верно, рыбаки… Опасно это… да-а…

– Рыбаки? Этого еще не хватало! – раздраженно сплюнул хозяин. – Откуда они здесь взялись? Обычно ведь куда ближе к городу ловят. Ладно… пойди, посмотри… Хотя нет. Вместе пойдем. Глянем.

Брошенный в костер хворост быстро догорал, и Микитка опять послал Кольшу за дровишками. Шмыгай Нос повиновался с явной неохотою, уж больно хотелось посмотреть на купцов и, пользуясь случаем, что-нибудь выпросить. Однако, если поторопиться, то еще можно успеть… Да и вообще – если уж причалят, так сразу-то не отвалят. Однако же могут и не причалить. Просто подойдут поближе да спросят путь. Ну, чтоб на мели не напороться. Так бывает, отобьются от каравана – и на тебе. Тогда могут и ребят попросить провести ладейку. Почему бы и нет? Дадут по пфеннигу… Славно! Тот пфенниг, что под навозной кучей, и этот – уже два пфеннига. А два – это не один…

Пока погруженный в сладостные предчувствия Кольша шарился по кустам, его сотоварищи с любопытством глазели на приближающуюся ладью. Даже приветливо помахали руками. Крючконосый в ответ кивнул, улыбнулся… что-то сказал гребцам. Судно замедлило ход, осторожно поворачиваясь к берегу бортом.

В этот момент позади отроков послышались чьи-то легкие шаги. Верно, Колька принес дрова… что-то быстро…

Микитка обернулся…

– Ой! Господине…

– Господине!!! – братовья крикнули хором, видать… узнали. – А мы тут – рыбу. И вот – ладья.

– Рыба – это хорошо. И много вы тут поймали?

Господин – по виду, боярин! – переглянулся со своим слугой. Взгляд этот почему-то очень не понравился Микитке… Слишком уж быстрый, жесткий, звериный… словно все уж давно решено, осталось лишь сделать.

И сделали!

Лось Еремеев нагнулся, показать гостям рыбу…

Ловко вытащив кинжал, боярин ударил его в спину, прямо под сердце! В то же время приземистый угрюмый слуга воткнул острый клинок в грудь второму братцу, Кабану! Все это быстро, проворно – Овруч не успел моргнуть и глазом. А когда моргнул, кинулся было бежать… И словил нож в шею! Прямо на бегу! Что-то ударило, ожгло – словно «жикнула» гадюка. Потемнело в глазах, качнулось светло-синее небо, высокая трава поднялась в полный рост… и все померкло. Навсегда. Во веки веков.

Сделав пару шагов, слуга нагнулся и, вытащив нож, вытер его об одежду убитого, после чего обернулся к хозяину, посмотрел, словно преданный пес:

– Может, в реку их?

– Зачем? Чтоб всплыли на пристани? Пусть уж гниют здесь. Оттащи в лес да забросай ветками. А там – лисы, волки, медведь.

Пока слуга управлялся с убитыми, баркас встал рядом с берегом. Крючконосый шкипер спрыгнул прямо в воду, на отмель, принял с борта небольшой, но увесистый мешок. Притащил, улыбнулся:

– Вот обещанное серебро, уважаемый герр!

Сказав, не удержался, похвалил:

– Лихо вы их! Быстро и действенно. Но… стоило ли? Можно было к вам на усадьбу…

Боярин дернул шеей:

– Еще римляне говорили – и стены имеют уши. Я бы добавил: а улицы – глаза. В городе мы вряд ли смогли бы встретиться незаметно. К тому же я доверяю отнюдь не всем своим слугам. Отнюдь не всем. Это – самое удобное место. И для меня, и для вас.

– Однако… – шкипер кивнул на утаскивающего трупы слугу.

– Что ж, – меланхолично скривил губы боярин. – Предусмотреть все нельзя. Но можно исправить.

– О, это очень верно, уважаемый герр! Недаром магистр так ценит вас. Очень-очень ценит!

* * *

Степан-тиун отправил часть своих людей на отмель и к омутку – пройтись с бродцом. Вдруг да отроки просто утонули? Такое вполне случиться могло, вот и в глазах самого князя эта версия выглядела самой вероятной. Ну, не в лесу же заплутали? Что им там делать, отрокам, явившимся на плес половить рыбки. Да, лодка не перевернута, стоит себе спокойно в камышах, неподалеку, на бережку – черная проплешина кострища, хворост, шалаш. В шалаше обувка – пара вполне добротных сапог, судя по размеру – на вполне взрослого парня. Рядом с кострищем, в траве – котелок и деревянная ложка.

– Ищите еще ложки, – подумав, велел высокий блондин лет тридцати с серо-стальным взглядом. Аккуратно подстриженные, но довольно длинные волосы до плеч, холеные усики, небольшая бородка, тоже холеная, на левой щеке – родинка. Красавец, какие обычно нравятся девам, к тому же – красавец богатый и облеченный властью, о чем красноречиво свидетельствовала длинная рубаха синего немецкого сукна, нарядный наборный пояс с мечом и красный княжеский плащ – корзно, застегнутый на левом плече золотой фибулой. Меч был явно боевой, не парадный – в простых ножнах, с довольно большим перекрестьем и простой рукоятью, украшенной черненым серебром без излишней вычурности. Такая уж была мода в те времена, пришедшая из крестовых походов, из Святой Земли, где создавались рыцарско-монашеские ордена, девиз которых – скромность и умеренность во всем – коснулся и оружия. Даже – княжеского, к слову сказать.

– Степан! – спускаясь к притулившейся у отмели ладейке, блондин властно позвал тиуна.

Тот подошел, поклонился – с виду обычный, ничем не примечательный мужичок, разве что с вычурной бородкой и статный, однако лицо вовсе неприметное, правда, слишком уж пристальный взгляд. Одет тиун был просто, но и добротно – верхняя суконная рубаха, сапоги, желтая – колпаком – шапка.

– Да, княже?

И верно, блондин-то был – князь! Да не просто князь – а сам Довмонт Псковский, бывший литовский кунигас Даумантас, чья слава гремела уже от Немецкого моря, Ливонии и Литвы до Новгорода и дальше. Князь… Ну, а кому еще заниматься во Пскове судом и судебными расследованиями? Конечно же князю! Защищай, суди, расследуй. А управлять – на то вече имеется. И в Пскове, и в Новгороде Великом – так. Еще Новгород посадника своего во Псков присылал, поскольку считался «старшим братом». Многих псковичей сие тяготило… и князя, кстати, тоже.

– Поедем уже, – махнув рукой, Довмонт нахмурил брови. – Вечерню нынче сам Симеон-отче вести будет. Нехорошо опоздать.

Отец Симеон был духовником князя, человеком, не так и давно крестившим закоренелого язычника Даумантаса, нареченного ныне благочестивым христианским именем Тимофей. Впрочем, Тимофеем князя мало кто звал, все называли Довмонтом.

Припекало. Стекал по спине под рубахой липкий холодный пот. Выкупаться бы! Но… опять же – пора было поторапливаться. Пока еще доберешься до хором, называемых Довмонтовым градом, пока помолишься, освобождая сердце для отеческих наставлений пастыря – вот уже и время. Честно говоря, Довмонт уже пожалел, что лично выехал на место пропажи отроков. Хватило бы и тиуна. Хватило бы… коли б этот берег не принадлежал негласно той, что так пленила князя… и чьи зеленые очи так хотелось увидеть! Увы, не увидел… но…

Но так хотел, надеялся! Это со стороны кажется, что лес – пустой. Ой, нет! Поди, давно заметили уже и князя, и его людей те, кому надо. Заметили – доложили. Значит, скоро встреча… Ради этого, собственно, Довмонт и отправился на рядовое, в общем-то, проишествие. Еремей-ловчий, устроитель княжьих охот, третьего дня бухнулся в ноги тиуну: мол, детушки его пропали молодшие. Отправились на реку, за рыбой – и ни слуху, ни духу. Куда именно пошли, охотник не знал, это уже Степан сам, по своим каналам, дознался. Имелись у тиуна глаза и уши в Застенье, имелись.

– Господине! Там… там… – отвлекая князя от вдруг набежавших мыслей, выбежал из лесу молодой растрепанный парень в длинной суконной рубахе и остром, заломленном назад колпаке – один из людей тиуна.

– Да что ты блажишь-то? – спокойно промолвил Степан. – Докладывай по порядку, степенно – где и что?

– Там, в лесу, мертвые. Отроки. Трое. Ветками кто-то забросал.

– Ветками – так, может, медведь… – тиун искоса глянул на князя.

Довмонт усмехнулся:

– Медведь – не медведь, что гадать? Пошли-ка лучше взглянем.

Ну, коли уж представилось здесь быть, так почему б и не поглядеть-то? Может, какая мысль в голову придет, умная… Тиун – тиуном, но он-то все-таки князь! За безопасность города, всех псковичей в ответе! Это не дело, когда кто-то отроков убивает. Выяснить – кто, да враз головенку оттяпать!

Люди тиуна уже освободили трупы от веток, уложили в ряд. Хоть и жарко было, но не настолько много прошло времени, чтоб нельзя было узнать.

– Вот они, охотника Еремея чады, – с ходу определил Степан. – Эти вот двое. Этот – Кабан, тот – Лось. Или наоборот. Но – они, точно. Третьего не знаю. Мыслю – явно тоже из Застенья. Узнаем, кто.

Тиун склонился над трупами, перевернул каждый по очереди… и тихонько свистнул:

– А их всех – ножами, княже!

– Может, мечами? – хмыкнул Довмонт.

– Не, не мечами. Раны-то узкие, вон. А этого, незнакомого – в шею, сзади. Метнули ловконько. Парень-то, видать, бросился бежать и…

– Раны хорошие, – князь внимательно осмотрел убитых. – Я бы даже сказал – добрые раны.

Тиун удивленно приподнял правую бровь:

– Что значит – добрые? Поясни, господине.

В голосе его не прозвучало никакого почтения! Чисто деловой стиль – поясни, и все тут.

Довмонту сие нравилось, тем более Степан считался признанным ищейкой. Еще бы, это ж дело всей его жизни, можно сказать – профессия: искать да ловить.

– А потому добрые, что отрокам лишней боли причинить не хотели, – спрятал усмешку князь. – Могли б и иначе зарезать, с мучениями. А так – раз, и все.

Тиун покивал:

– Без мучений… быстро! Может, это кто-то знакомый был?

– Может, и так, – в голосе князя послышались нешуточные раздумья. – И это знакомый явился сюда с каким-то тайным делом. А отроки невзначай оказались случайными свидетелями – видоками. Вот их и… Не повезло.

– Не повезло, – согласно кивнув, Степан прищурился. – Не с разбойным ли людом парни столкнулись?

Довмонт откашлялся – слишком уж нехороший запах шел от убитых:

– Разбойные – не разбойные – узнаем! Поговорю кое-с кем… А ты, Степан, спроворь все в Застенье. Может, кто чего знал, видел, слышал?

– Сделаем, княже, – со всем почтением заверил тиун.

Позади захрустели кусты, прибежал от реки тиунов вьюнош с докладом. Не тот заполошный, что кричал о трупах, другой – медлительный такой увалень с вытянутым бледным лицом конторской крысы. Князь даже припомнил, как его звали – Кириллов Осетр. Или Осетров Кирилл. Так как-то.

– Ложки нашли, господине. Четыре!

– Четыре? – разом изумились тиун и князь.

Еще бы… Значит, не трое было отроков – четверо! И куда же четвертый делся? Может, он видел все – и сбежал? Или нашел свою гибель чуть подальше?

– Надо искать, однако… – Довмонт посмотрел на парня. – Постой. Вижу, ты еще что-то сказать хочешь?

– О ложках, княже, – покивал увалень… впрочем, не такой уж и увалень – вполне даже сметливый, ага! Степан кого попало к себе не набирает.

– Две ложки, новые, покупные, – быстро пояснил Кирилл (или – Осетр? Нет, все же – Кирилл). – На Застенье, у Якима-бондаря куплены. Я сам недавно такие покупал. Полбелки отдал. Ясно – это Еремея-охотника чад ложки. Вот эта – самодельная, из дуба выстругана – сила нужна, чтоб из дуба.

Тиун покивал:

– Это вот этот, плечистый.

– И вот – четвертая ложечка, – показал увалень. – Неказистая, старенькая и по концам – обгрызена. Хозяин ее – отроце хиленький, нервный, небогатый. Из закупов, а то и холоп обельный.

– Хиленький, нервный, небогатый, – Довмонт покачал головой; признаться, он ожидал услышать нечто более толковое. – Да таких отроцев по Застенью – сотни, если не тысячи!

– А тут вон еще – буквицы, – хитро прищурился помощник тиуна. – Вона, на стебельке – «Клша». Кольша – значит! Имечко.

– Вот это уже хорошо, – князь посмотрел на тиуна. – С имечком-то гораздо легче искать. А, Степан Иваныч? Верно?

Степан степенно кивнул:

– Да уж сыщем. Ничо. Время только.

* * *

Довмонт вернулся в свои хоромы несколько позднее, чем планировал, но все же к вечерне успел. Поставил свечки, помолился горячо, за кого – во здравие, а за кого уже и за упокой, да после службы остался послушать проповедь. Отец Симеон, как всегда, говорил просто – о жизни, о гордыне невместной, что ест-клюет людей слабых духом и сердцем.

– Одначе, един говорит – хочу, дескать, себе коня, как у князя, и за того коня готов и сам себя в рабство запродать и чад и домочадцев своих. Окстись, друже! На себя взгляни – зачем тебе конь, как у князя? Ты ж не князь и князем никогда не будешь. Затем, чтоб князем казаться. А зачем казаться, если не быть? Затем, что пред людьми красоваться – вот гордыня в чем, вот в чем грех великий. Иной думает: сам я плюгавый человечишко, зато на княжеском коне восседаю, и мне, яко князю, почет. Однако ж эти мысли всуе. Никто о ближнем своем денно и нощно не думает, никому нет до другого дела. И зачем тогда княжий конь? Мыслями нутро свое тешить – мол, пусть все на меня такого с восхищением и завистью смотрят. Так ведь не восхищаются. И мало кто завидует, буде такие же грешные души еси. Не восхищаются, не говорят, бо – ой, какой молодец, на таком-то коняке! Нет! Наоборот, поют вослед – вот ведь, дескать, ворюга. Где-то коня свел, собака, чтоб те навернуться с седла. Так и думают, такие и пожелания вослед посылают. Так зачем тогда не князю княжий конь? Скромней надо быть, о том и писанье священное толкует. Именно быть, а не казаться. Если ты сам никто – то и княжий конь не поможет.

Довмонт слушал духовника с удовольствием и, выходя из Троицкой церкви, чувствовал, как душа наполняется благостью. К себе в хоромы прошествовал князь пешком, отдав поводья коня слугам. Поднявшись на высокое резное крыльцо, постоял властитель немного, любуясь красотами земли псковской, кою с недавних пор считал уже родной. Солнышко село уже, и лишь последние лучи его, теплые, оранжево-золотые, еще цеплялись за прозрачные перистые облака, еще золотили маковки церквей, отражались в слюдяных оконцах многочисленных боярских теремов, зайчиками бегали по крепости – Крому.

На вершине хором, в опочивальне, блестели чуть приоткрытые ставни. Уже повисла над дальней башней луна, загорелись серебром первые звезды, и князь неспешно поднялся в опочивальню. Горели вдоль лестницы свечи, слуга бросился было вперед – отворить дверь.

– Не надо, – негромко приказал Довмонт. – Ступай себе. Я сам.

Слуга молча поклонился и исчез. Все знали, князь терпеть не мог, когда его одевают-раздевают, словно немощного старца, так что в личном пространстве обходился без слуг, лишь любил, чтоб на широком подоконнике в опочивальне всегда стояла крынка холодного кваса.

Довмонт знал, квас был и сейчас… и, кроме кваса, еще кое-что было. Ставни-то приоткрыты не зря! Кто-то тайно проник, забрался… ловкому и храброму человеку не то чтобы запросто, но вполне возможно. Как вот сейчас…

Князь знал – кто. И даже не положил рук на рукоять кинжала. Просто вошел…

– Это не я! – тут же послышался голос. Обиженный, звонкий, женский. – Ну, правда, не наши. Иисусом Христом клянусь, а еще – Одином, Фрейей и Тором.

Вот это уже было серьезно. Когда девушка из знатного варяжского рода клянется старыми богами – это кое-что значило.

– Ну, здравствуй, Рогнеда, – войдя, князь устало опустился на ложе рядом с улегшейся там же красавицей-девой в богатом мужском наряде. – Давненько не захаживала, что и говорить. Квасу хочешь?

– Попила уже. Вкусный у тебя квас, князь.

Зеленые очи красавицы насмешливо сверкнули, каштановые локоны дернулись. Ах, она была обворожительно хороша, даже и в мужском платье – узкие порты, лазоревая рубаха с шелковыми – модными! – нарукавниками, каждый из которых стоил примерно как две такие рубахи и даже дороже.

– Ты ведь хотел знать, не мои ли люди убили тех отроцев? – погладив князя по спине, тихо спросила гостья. – Отвечаю еще раз – не мои. В чем я уже и поклялась.

– Тогда кто же? – Довмонт скосил глаза.

– Не знаю, – пожала плечами дева. – Ну, не знаю, точно! Да… мои говорили, ближе к утру видели барку на Великой реке.

– Что за барка? – князь вскинул брови.

– Говорят – немецкая. Отбилась от каравана из Риги… Гости рижские привезли сукно, медь да олово, полотна.

Нежная рука юной женщины забралась под воротник князя…

– А ты откуда знаешь про караван? – улыбнулся тот. – Приценивалась?

– Ну да. Я ж и медью, и оловом торгую – ты ж знаешь.

– Пошлины торговые не платишь и купцам нашим многим жизни не даешь, – горестно покивал Довмонт.

Девушка встрепенулась, сверкнула глазищами – рысь! Пантера!

– Не даешь, не даешь, – князь нежно погладил ее по спине, чувствуя через тонкую ткань зовущее тепло податливого женского тела, истосковавшегося по плотской любви. Правду сказать, сам князь тоже истосковался, а потому не стал больше ничего говорить, просто сгреб гостью в охапку, завалил на ложе да принялся с жаром целовать в губы…

– Ах… – Рогнеда закатила глаза, вовсе не пытаясь освободиться. Наоборот, привстала, подняла с готовностью руки…

Сняв поясок, Довмонт стащил с девы рубахи. Сначала одну – верхнюю или «свиту», потом – весь в нетерпении – вторую, обнажив упругую грудь с дрожащими розовыми сосочками… кои тотчас же накрыл губами, принялся нежно ласкать языком… Гостья откровенно млела, особенно когда князь распустил шнурок на ее портах, засунув руку в сокровенное место…

– Ах, милый мой…

Полетели прочь порты… Два тела соприкоснулись кожей… словно молния прошибла обоих… Дева дернулась, застонала, изогнулась, словно боевой лук…

Зачем немецким купцам убивать отроков – Рогнеда не знала и даже предположить не могла. То же самое мог бы сказать и Довмонт: и правда, зачем? Однако все же где-то в глубине души шевелилось нешуточное подозрение, догадка. С несчастными отроками расправились безболезненно и быстро, значит, получается и вправду – знакомые. Мальчишки ведь не сопротивлялись, позволили подойти. С чужими бы, с незнакомыми, не вели себя столь беспечно. Значит – не немцы? А кто тогда?

– Я ж сказала – не мои, клянусь молотом Тора!

Сверкнули гневом зеленые очи. Дернулась рука – тонкая, но сильная. Ах, Рогнеда, Рогнеда, юная атаманша неслабой разбойничьей шайки! Красавица-дева, обликом напоминавшая хрупкий цветок, который того и гляди раздавишь. Однако впечатление это – обманчиво, разбойница всегда была себе на уме и за себя постоять сумела бы. Да и не только за себя… Князь познакомился с ней еще в Литве, помог бежать из плена… Девушка не забыла…

Юная красавица прижалась к Довмонту всем своим восхитительным гибким телом, князь ласково погладил любовницу по спине, приголубил… и все же никак не мог оторваться от своих мыслей. Если четвертого паренька не убили, он может рассказать многое. Пусть Степан-тиун ищет, пусть найдет.

– Ты квас-то пей!

– Я пью…

Пусть поможет и Рогнеда. Ее люди вполне могут наткнуться на труп… если того неизвестного отрока все же догнали и порешили… если это не сами разбойники. Красавица атаманша божится, что нет. Скорее всего, именно так и обстоит дело. Зачем разбойникам бедолаги мальчишки? Чего их убивать-то. Разве что… разве что – отомстить ловчему Еремею!

Дева скосила глаза, скривила губы:

– Чувствую, о чем ты подумал. Да, я не люблю Еремея-охотника. Можно сказать, ненавижу. Немало он крови моим людям попортил, немало. Но – убивать его детей я бы не стала. Я б лучше – его. И то раньше. Пока не было здесь тебя, князь. Уж ты-то меня из своих лесов не прогонишь… Ведь не прогонишь? Ведь верно? Ведь так?

– Ну ты, Рогнедушка, и зануда!

– Кто-кто?

– Настырная, говорю.

– Это разве плохо?

Привстав, девушка потянулась, как кошка, изогнула спинку и, погладив себя по талии, улеглась на живот. Повернув голову, игриво прищурилась, прошептала:

– Помнишь, ты мне раньше спинку гладил?

– Почему ж раньше? Могу и сейчас… а иди-ко!

Поглаживания и ласки сами собой перешли в бурное празднество любви, девушка снова стонала, изгибалась, и даже прикусила губу в порыве вновь нахлынувшей страсти, неудержимой, могучей, словно волны океана, великого океана любви!

Была ли это и в самом деле любовь? Скорее, нет, нежели да. Просто влечение, пусть даже не только плотское. Довмонт всегда любил только одну женщину… впрочем, нет – двух. Покойную свою супругу Бируте… и Ольгу, Оленьку, оставшуюся где-то далеко-далеко, в мечтах.

– Так ты поможешь мне, Рогнеда? – князь вытянулся на ложе, погладил по голове расслабленно прильнувшую к нему деву.

Красавица улыбнулась, прикрыла пушистыми ресницами глаза:

– Знаешь же, что помогу. Чего хочешь на этот раз? Кого-нибудь нужно тайно убить?

Довмонт расхохотался:

– Ну, это я и без тебя слажу. Нет, не убить. Разузнать кое-что.

– И что?

Князь рассказал про отрока. Который вроде бы как спасся, убег. Или – все же нет, и лежит где-то в лесу, неподалеку от берега, и гложут его тощее тело жадные дикие звери.

– Если убит рядом с рекою – найдем, – сверкнув очами, заверила атаманша. – От зверя мертвеца не спрячешь. Лисы, волки… все одно кто-нибудь подъедать начнет. Да и запах… А вот если убег…

– Скорее всего – в Застенье. Но там и мои люди поищут. Они и немцев найдут… если те при делах, конечно.

Князь кратко пояснил, кого именно надо искать. Нищего, вечно голодного, отрока…

– Ложку, говоришь, изгрыз? – засмеялась разбойница. – Вот уж поистине – голодный.

Она хотела уйти так же, как и явилась – через окно, по крышам, но князь не разрешил. Улыбнулся, быстро одеваясь, помог деве застегнуть рубаху:

– Нет уж, милая, пойдем-ка, я тебя провожу.

– Да я б и…

– Нет, пойдем. Ты уже как-то раз чуть не сорвалась.

Рогнеда вскинула брови:

– Откуда знаешь?

– Так мои люди всегда за тобой следят, – расхохотался Довмонт. – Когда ты тут лазишь.

– Следят? Значит, ты…

– Все знаю. Жаль, ты редко бываешь…

– Чаще не могу… пойми…

Девушка опустила ресницы и, чмокнув князя в губы, взяла его за руку:

– Ну, пошли? Да… а кто следит-то?

– Да уж не кто попало, не бойся, – покивал князь. – Гинтарс – вернейший мой человек.

– А! Тот красавчик литвин…

– Но-но! Не очень-то на людишек моих засматривайся.

На улице еще было темно, но восточный край неба уже алел рассветом. Еще немного и станет светло, запоют ранние птахи, и первый луч солнца упрется в слюдяные окна хором.

– Я отворю ворота, мой князь, – верный Гинтарс возник из темноты, неслышно, как оборотень.

Разбойница вздрогнула и тут же улыбнулась, сверкнула глазищами из-под мохнатой, натянутой на самый лоб шапки:

– Здрав будь, отроче.

– И ты будь здрава, дева.

Литовец вежливо поклонился и принялся лично отодвигать тяжелый воротный засов. Конечно, стража была в курсе дела, но так, поверхностно: мол, кого-то надобно выпустить без лишних слов. Кого именно – им знать было не надо, хватало и Гинтарса. Сей верный ратный слуга уже был пожалован князем землицей и званием сотника. С того момента, как Довмонт – тогда еще Даумантас – впервые увидел парня еще совсем мальчишкою, прошло уже около четырех лет. За это время Гинтарс вырос, раздался в плечах и вытянулся… но по-прежнему оставался все тем же добрым и преданным парнем с копною светлых волос и горящим взором больших светло-голубых глаз.

На траве уже выпала роса. По светлеющему небу побежали сизые облака, подул ветер, и Довмонт заботливо запахнул на Рогнеде плащ.

– Смотри, не простудись, девица.

– Уж как-нибудь. Прощай.

– Прощай…

Одарив на прощание улыбкою, разбойница скрылась в ночи… и тотчас где-то за углом, за длинной оградою, заржали кони. Послышался стук копыт…

– Уехала, – улыбнулся князь. – Ну, в добрый путь…

Князь… Аспирант Игорь Викторович Ранчис, петербуржец с литовскими корнями… именно им и был когда-то кунигас Даумантас, псковский князь Довмонт. С помощью языческих литовских жрецов сознание Игоря перенеслось далеко в прошлое, дабы уничтожить проклятье Миндовга, вплотную касавшееся семьи Ранчисов.

Довмонт принял крещение – только имя Христа могло справиться с языческими проявлениями сознания. Только как христианин, Игорь смог сохранить свой разум… ставший частью сознания Довмонта. Навсегда. Без всякой надежды на возвращение. Более того – именно это и сняло проклятье Миндовга. Там, в том мире, все остались живы. И Лаума, сестра, и юная красавица Ольга… невеста… а теперь уже – и жена.

* * *

Кирилл Осетров, верный человек Степана-тиуна, начал свой сыск с небольшого торжища, что притулилось на самом краю Застенья, невдалеке от высокой крепостной стены, выстроенной недавно по приказанию князя и с одобрения веча. Вообще-то во Пскове имелся и большой рынок, где, окромя русских торговых гостей, бойко торговали и купцы из Риги, Ревеля, Дерпта. На запад из Пскова шли караваны с мехом, медом, воском, кожей, щетиной, салом, льном и многим другим. Иноземные же купцы везли в Псков золото, серебро, медь, олово, свинец, сукно, полотна, драгоценные камни, вина, пергамент… Но это все – большая ярмарка, далеко не каждый день бывала. На каждый же день – вот, торжище. Кому пироги, кому квас, кому зелень. Уже и ягоды и первые грибы пошли – ими торговали мальчишки. Просили недорого, Кирилл остановился прицениться, завел разговор.

Про друзей убитых отроков отце их, Еремей-охоник, ничего толком сказать не мог, как ни пытался Степан вытянуть из него хоть какие-то сведения. Да и до отроков ли ему? Главный ловчий – голова забот полна. То же и жена его новая – ничего толкового не поведала. Прежняя же супруга охотника, Лося с Кабаном мать, померла еще лет десять назад.

Так что: никто – ничего. И что делать? Ходить по соседям, выспрашивать – не во всякий дом чужого человека пустят, да и злодеев можно спугнуть. Вдруг да они тоже недобитого Кольшу выискивают? Оченно может статься! Кирилл Осетров хоть и молодой еще был, да ушлый, понимал – не все лиходеи дураки, попадаются иногда и умные. Редко, но бывает. По большому-то счету – да, злодейства все по-глупому совершались. Нагло ограбят кого или охальники завлекут девку в толоки – снасильничают вшестером, потом и проговорятся, не выдержат. А как же – охота ж похвастать, какие, мол, мы молодцы! Между тем город слухами полнится, и по слухам этим охальников отыскать проще простого.

Вот и сейчас помощник тиуна сильно надеялся на людскую молву. Не на взрослую молву – на ребячью. Ну, кому еще-то отроки сопливые интересны?

– Грибы-то, отроче, случайно, не на Гнилом мысу собирали? – тщательно перебирая крепенькие подосиновики, прищурился молодой человек.

– Не-а, не на Гнилом. Не на Гнилом, а… – продавец, босоногий мальчишка с копной соломенно-желтых волос, поковырял пальцем в носу и прищурился. – А ты почто, челочек, спрашиваешь? Сам хочешь набрать?

– Да некогда мне по грибам. – Бледное лицо сыскаря презрительно скривилось. – По лесам да болотам шастать – еще чего не хватало!

Тут Кирилл словно бы невзначай, от жары будто бы, распахнул верхнюю одежку – простую холщовую свиту, какие обычно носили простые люди – всякие там подмастерья, смерды да рядовичи-закупы. Однако же под холщовой свитой оказалась длинная верхняя рубаха доброго немецкого сукна с богатой вышивкой по вороту, рукавам и подолу, да еще с парчовыми вставками-клиньями. О-очень недешевая рубаха, к слову сказать! Сыскной специально так одевался: покажет рубаху – знатен, богат! А накинет на плечи свиту – простолюдин простолюдином. Чтоб людей-то разговорить, кем только не прикинешься. Люди-то, они разные, разный к ним и подход.

Увидав богатый наряд, парнишка поспешно поклонился:

– Ой, дяденька! Ты, поди, боярин? И сам-то… на торг…

– Не боярин я. Приказчик у гостя заморского, – отмахнулся Кирилл. – А покупать все люблю сам. Так откель, говоришь, грибы?

– С Синего болота. Там, за Псковой-рекой…

– Знаю я, где Синее болото, – пригладив редкую сивенькую бородку, сыскной скривил тонкие губы. – Там Еремеевы братцы захаживали… раньше все они мне грибы продавали. Чегой-то нынче братовьев не видать? Потому я и к тебе…

При этих словах отрок ахнул:

– Ой, господине! Убили Еремеевых-то! Живота лишили и съели. Одни косточки в лесу за Великой нашли!

– О как! – услыхав такое, помощник тиуна несколько опешил. – Съели, говоришь? Интересно, кто же?

– Знамо, кто, – мальчик испуганно оглянулся по сторонам и, хлопнув серыми глазенками, понизил голос: – Людоеды!

– Людоеды?!

– С недавних пор где-то за Великой они завелись. Целая шайка, – сверкая глазами, шепотом продолжал отрок. – Говорят, детей воруют да девок молодых. И на лодке – за реку, а там… Ужас один, прости, Господи! – Мальчишка перекрестился на деревянную маковку видневшейся невдалеке церкви.

Другой бы эти дурацкие байки просто откинул, не обратил бы внимания… но только не Осетров Кирилл! Уже достаточно опытный в сыскном деле, молодой человек хорошо понимал – дыма без огня не бывает. Раз болтают, значит, что-то такое есть. Ну, не людоеды, конечно – голода уж лет пять как, слава богу, нет… Однако людокрады – очень даже запросто! Крадут молодых девок, парней да продают втихаря тем же новгородским купцам. В Новгороде-то Великом – самое большое живого товара торжище. Правда, недешево – заморские купцы приезжают из далеких полуденных стран, всякие там персияне и прочие. Значит, людокрады… Снова, что ль, завелись? Ведь в прошлое лето только целую шайку словили. И вот – опять. Надо все обстоятельно обсказать тиуну… да еще подразузнать… впрочем, это позже…

– Так эти-то, Еремеевых-грибников, одних только и съели?

Отрок опять ахнул, округлил глаза:

– В том-то и дело, что не одних. И дружка их – Микитку Овруча – тоже! До последней косточки все обглодали.

– Только его одного? – хитро прищурился сыскной. – У них же дружков много было.

– Да немного, – парнишка покачал головой. – Они завсегда втроем гужевались. Еремеевы да Микитка. Микитка – за главного.

– Втроем, говоришь?

– Ага. Втроем.

– А мелкий такой… Кольша? – помощник тиуна изобразил на лице самую широкую и дружелюбную улыбку. – Неужто не помнишь, а? Ну, Кольша…

– Да не знаю я никакого Кольши! Они все втроем ходили… Не, не было больше у них в дружках никого.

– Ну, как же! – не отставал Кирилл. – Мелкий такой хрюндель… голодный вечно, все грыз – то ногти, то ложку… то какой-нибудь плесневелый сухарь…

– Голодный? Ногти грыз?

Судя по вспыхнувшим глазам отрока, сыскной все же напал на след!

– А-а-а! Вот вы про кого, господине… Есть такой, да – мелкий, голодный, лопоухий. Все его Шмыгай Нос кличут. А уж Кольша он там или кто – я не ведаю. Приставучий, гад, привязчивый… Ко всем напрашивался – возьмите с собой поиграть или там, по грибы да за рыбой… Крал по мелочи, особенно – чего покушать… Змееныш!.. Что вы, говорите, господине? Ой, не знаю я, где он живет… Хотя нет. Знаю! Он как-то про Мордуху-вдову говорил…

* * *

В Троицком храме уже начинали звонить к обедне, когда молодой растрепанный парень в длинной суконной рубахе и остром, заломленном назад колпаке неспешно спустился к пристани и, заложив руки за спину, принялся глазеть на немецкие барки. Ярмарки сегодня не было, но зеваки на берегу имелись. Кто принес чего по мелочи – выменять на какой-нибудь товар, чтоб подешевле, кто просто так – любопытничал. Таких было немного, всего-то с дюжину человек, день-то стоял не воскресный – обычный, так что все в трудах… впрочем, не все – вот ведь зеваки-то брались откуда-то!

Хотя… не простые это оказались зеваки. Как только с немецкой барки сошла по дощатым мосткам парочка приказчиков, тонконогих, в смешных кургузых кафтанах и круглых суконных шапках, так зеваки тут же бросились к мосткам, закричали, перебивая друг друга:

– Уважаемый герр, у вас сурьмы не найдется?

– А сулемы?

– Я бы тотчас же и купил! О цене сговорились бы.

– И правда – чего вам потом на солнцепеке стоять? Может, и не купит никто вашу сулему.

Не простые это были зеваки – «кокошники», так их на Пскове прозвали. Сии ушлые молодые люди промышляли девичьим да женским товаром, не артелью – сами по себе. «Кокошниками» их прозвали от девичьего головного убора – кокошника, одеваемого обычно по праздникам. Впрочем, основными потребителями их товара были вовсе не юные девушки, а знатные – и не очень – женщины, многие в возрасте весьма солидном, подкатывающем годам к тридцати. Молодость безвозвратно уходила, и увядающая красота остро нуждалась в косметических средствах, всяких там притираниях, благовониях, румянах, белилах, сурьме. Чем старше дама – тем больше она красилась! А все эти средства стоили ой как недешево, к тому же в их состав входили ядовитые соединения: соли свинца и сернистая ртуть (киноварь). Для выведения же с тела волос модницы использовали негашеную известь! Постепенно на коже появлялись тёмные пятна, их нужно было замазывать, требовалось еще больше косметических средств.

Это все – о коже. Что же касаемо бровей да ресниц – то и там дело обстояло ничуть не лучше. Их чернили смесью из жира, масла и ядовитой сурьмы. Брови приобретали роскошный чёрный цвет, завлекающе блестела сурьма… Обрекая модниц на медленную, но верную смерть! Температура, боль в животе, тошнота и бессонница объяснялись обычно сглазом или порчей…

Вот только Довмонт-князь – Игорь Ранчис – в порчу да сглаз не верил, а вот в ядовитые вещества – вполне. Потому в прошлое лето убедил вече издать указ о почти полном запрете на торговлю всеми этих убийственными излишествами, чем вызвал на себя гнев многих боярских и купеческих жен. Противу женской красоты выступил – о как! Церковь, конечно, поддержала, святыне отцы и раньше-то эти белила-румяна-сурьму не жаловали. И безуспешно боролись.

А бороться было с чем! Сернистая ртуть входила и в румяна, и в краску для волос, ртутная сулема считалась непременным компонентом средства для смягчения кожи. Даже белый мышьяк – и тот употребляли «для аппетита» и мягкости кожи! Под воздействием свинца портились, желтели и гнили зубы, изо рта иной боярыни несло, словно из нужника. На этот случай ушлые «кокошники» предлагали мятные лепешечки, гвоздику и кардамон, местные же знахари продавали мел и кору дуба для чистки зубов. Впрочем, существовал и более радикальный способ – просто-напросто отбелить зубы ртутью! Результат – ослепительный! Только вот через пару месяцев от зубов оставались лишь гнилые пеньки.

С высокой смертностью женщин Довмонт боролся, как мог. Иное дело, что указ был введен в действие не так давно, и многие его нарушали. Опять же, появились мелкие спекулянты – «кокошники», до которых покуда не доходили руки.

Ага! Вот «кокошники» легко завлекли приказчиков! Словно малых детей какой-нибудь вкусняшкой. Правда, немцы не очень-то и сопротивлялись… да и не пустые с барки сошли – с мешками. Зашли за амбар – там уж торговлишка пошла вовсю!

– Сулему, сулему возьму – даю две белки!

– А я – три! Не слушай его, герр!

Между прочим, кричали «кокошники» по-немецки, на том его диалекте, что был в ходу в ливонских городах типа Риги, Ревеля или Дерпта.

– Белила, белила есть? А сурьма?

– А мне киноварь, киновари бы. Три куницы дам! Или могу – пфеннигами…

– О, я, я… Пфенниг!

Обработали приказчиков быстро. Парень в остром колпаке – звали его Семеном – и глазом моргнуть не успел, как довольные «кокошники» поспешно убрались с пристани прочь, завидев появившихся на берегу стражников.

Быстро подсчитав выручку, немцы направились в город… Семен их тут же догнал, улыбнулся:

– Гутен таг, мейне геррен!

– О! Гутен таг. Вы, к сожалению, уже опоздали, молодой человек.

– Да я не за сурьмой, – парень сдвинул колпак на затылок. – Я просто спросить хотел: не прибыл ли нынче мой старый друг, Ганс Меллинг из Дерпта?

– Ганс Меллинг? – приказчики переглянулись, задумались. – Гм…

– Он мог быть на отставшей барке, – помог немцам Семен… как научил тиун Степан, начальник.

– На тех судах, что пришли ночью, я уже спрашивал. Не нашел дружка своего, увы…

– А! Так тебе на «Красную корову» надо. Она там отстала… а потом и побоялись дальше в темноте плыть, утром только явились. Шкипера зовут Йост Заммель. Йост Заммель из Ревеля.

Со шкипером Семен говорить пока не стал; поболтал, с приказчиками, с матросами. Вернее сказать – попытался, больно уж нелюдимым оказался экипаж «Красной коровы»! Суденышко небольшое – двадцать матросов-гребцов, пара приказчиков да сам шкипер. Матросы лениво удили с борта рыбу, но особенной разговорчивостью не отличались.

– Ганс Меллинг? Ты слыхал про такого, Курт?

– Нет.

– Вот и я нет. Не, не знаем такого. Что-что? Да, припозднились, вынуждены были ночевать у излучины. Там, в камышах отстоялись, а как рассвело – в Плескау пришли.

Стояли в камышах, да. И того – не более. Ничего подозрительного, что ж. Однако ж тиуну во всех подробностях доложить надо.

* * *

Сыскарей лично Довмонт не слушал – на то тиун Степан имелся. Тот уж и доложил князю. Впрочем, особенно-то докладывать было нечего. Ну да, была немецкая барка. Припозднились купцы, встали на реке – выжидали. Бывает, чего уж. В чем криминал? А ни в чем. Какое отношение они имеют к убийству отроков? Да, судя по всему, никакого. Других, других надо искать!

Князь и сам уже не помнил, с чего бы вдруг он стал подозревать отставшую барку? Наверно, инстинктивно – потому что немцы, а от немцев, известно, всяких пакостей жди.

– Что ж касаемо Кольши, княже, – был такой паренек. У Мордухи-вдовы на усадьбе жил приживалом. Был, но сгинул.

– Как это сгинул? – отпив сбитня из большого серебряного кубка, уточнил князь. Тиуна он принимал по-простому, в малой горнице, площадью около тридцати квадратных саженей. – Пропал, что ли?

– Пропал… Но, князь, – перед этим на усадьбу вернулся! – погладив бородку, Степан поднял вверх большой палец. – Никому ничего не рассказывал, но весь трясся. Мордуха-вдова его к дьячку за маслом лампадным послала – он и пропал. Ушел, да не вернулся. С тех пор и нет.

– А что дьячок?

– Божится, что не дошел до него отрок сей.

– А…

– Нет, княже. Никто до нас к Мордухе не заходил, Кольшу этого не спрашивал. Мой человек проверил накрепко. Да… – тиун вдруг усмехнулся. – На Застенье про людоедов слух пошел. Дескать, отроков да отроковиц ловят да едят с жадностью. Вот и Еремеевых, мол, съели!

– Ого! – Довмонт всплеснул руками. – Съели, говоришь? Но ведь дыма без огня… Сам знаешь!

– Ведаю, княже. И мыслю так – людокрады в городе объявились. Ну, не в самом городе, скорей – в окрестностях, за Великой-рекой.

– За Великой-рекой…

Князь покривил губы и вновь потянулся к сбитню. Вчера посидели с боярами и верным Любартом. Выпили фряжского вина преизрядно, не побрезговали и медовухой, вот голова и потрескивала, – а сбитень помогал.

– Коли там… то мы их быстро разыщем, ага!

Степан не повел и бровью. Уж конечно, он знал о связи Довмонта с юной разбойницей Рогнедой, что держала в страхе весь правый берег Великой. Знал, но помалкивал. Так оно надежней.

Потянувшись, князь подошел к распахнутому оконцу, глянул на двор… Усмехнулся, увидев, как некий молодой увалень с бледным вытянутым лицом, распахнув холщовую свиту, подпирал спиною березу, искоса посматривая на крыльцо.

– Степан Иваныч, ну-ко, глянь… – псковской властелин обернулся. – Там твой человечек весь уже изнемог. Как его… Кириллов Осетр.

– Осетров Кирилл, – выглянул в оконце тиун. – Я его сюда не звал. Небось, сам что-то важное доложить хочет.

– Так пусть доложит, – Довмонт кликнул слуг. – Парня там, во дворе, позовите. Вон, у березы…

Явившись на зов, Кирилл Осетров сын с порога поклонился в пол. Волновался, еще бы – сам князь позвал. Надежа и опора Пскова!

– Ну, молви, – махнул рукой князь. – Только лоб не разбей.

Сыскной покрутил в руках шапку:

– К Мордухе-вдове с расспросами заявились. То мне челядин ее поведал, Онфим.

– Та-ак…

– Заявились, вызнали о пропаже и тут же ушли. Ушел. Ликом неприметен, борода пегая, рост небольшой, но широк в плечах. Одет по-простому: холщовая рубаха, порты, поршни. На поясе – нож.

– Да уж, – выслушав, хмыкнул тиун. – С таким приметами мы его сто лет искать будем.

Кирилл виновато помял в руках шапку:

– Уж, господине, что есть. Онфим-челядин сообщит, если что вдруг.

Людокрадами за рекой Великой (если они вообще там имелись) Довмонт решил заняться сам. Уж больно было щекотливое дело, вернее сказать – место. Шайка Рогнеды обитала именно там, «весь брег держала». Работорговлей юная атаманша вроде бы не промышляла… хотя кто ее знает? Чужая душа – потемки, особенно – душа разбойницы… честно-то сказать – не столь уж и чужая душа. Ну, вот такая Рогнеда? Добрая, запутавшаяся в жизни девчонка, много чего хлебнувшая на своем коротком веку. Уж так все сложилось, что, кроме как в шайке, этой зеленоглазой красотке другой дороги нет. Князь и хотел бы помочь – но как? Раве что выдать замуж за кого-нибудь из своих людей. Только вот за кого? Любарт с Гинтарсом женаты, остальные – кто что-то из себя представлял – тоже. Да и не за всякого Рогнеда пойдет, не всякого будет слушать. Да вообще никого слушать не будет! К свободе привыкла, чего уж. Ежели муж хоть словечко поперек молчит – братина в лоб полетит! А то – и не братина, а то – и сразу нож. Неуживчива Рогнедушка, и для спокойной семейной жизни, верно, не создана. С другой стороны, кто знает молодых дев? Они и сами-то себя не знают. Сегодня одного хотят, завтра – другого, послезавтра – третье. В данном случае не про мужиков речь… хотя и о них тоже.

Так вот. Рогнеду Довмонт собирался всячески прикрывать, как делал и раньше. И вовсе не потому, что та с ним спала. Могла бы и не спать. Просто князь почему-то знал, что неспособна зеленоглазая атаманша ни на какую подлость. На убийство – способна, на грабеж – так очень даже, а на подлость, предательство – нет. И это несмотря на то что ее-то саму предавали и продавали множество раз. Если б тогда, в Литве, Даумантас не выручил, не помог бежать из собственного же замка… где б была Рогнеда? Да на том свете уже.

Да что греха таить – Рогнеда сильно нравилась князю. Как и он ей… Однако никаких перспектив у такого союза не имелось. Как мог князь взять в жены лиходейку-разбойницу? Кто такая Рогнеда – все знали… или узнали бы. Так и сейчас приходилось скрывать греховную связь, которая новообращенного христианина Тимофея, как в крещении нарекли Даумантаса, почему-то не тяготила, да и юной красавице, похоже, вовсе не была в тягость.

Так что на поиски людокрадов «псковская надежа и опора» отправился самолично, прихватив с собой Степана-тиуна и двух его людей – юного сыскаря Семена с Кирилловым Осетром… тьфу – с Осетровым Кириллом. Ни у кого такая прыть Довмонта никаких подозрений не вызвала. Такие уж стояли времена, когда князья сплошь и рядом занимались теми – вроде бы обычными и простыми – делами, какие в более поздние эпохи владетельные особы, несомненно, поручили бы слугам. Да и не был псковский князь (как, впрочем, и новгородский) никакой владетельной особой. Боже упаси, не правил, а служил Псковской республике по мере своих сил. Военачальником, верховным судьей… и вот – организатором сыска. А кто же о безопасности горожан думать будет? Конечно, князь. Кому же еще-то? На то он и призван, на то – «защита и опора». От внешнего супостата псковичей защитить – хорошее дело, но и усмирить внутренних врагов – дело не менее важное. Чтоб жили люди спокойно, без страха. Чтоб не боялись за себя и детей, чтоб ночью спокойно на улицу могли выйти. Не только бояре – все.

Да и другие-то князья, вроде б и властелины, еще не вошли в подлый вкус самовластья, еще особенно себя не выделяли, свою стать не подчеркивали. Это много позже все началось, в пятнадцатом веке, в конце, с подачи ромейской бесприданницы-нищебродки Зойки – Софьи Палеолог, – ставшей благодаря папе римскому женой Ивана Васильевича, великого московского князя. Эта змея и стала на ухо Ивану петь, мол, ты же князь, Иван, да не простой – великий. Не какой-нибудь там Ванька-Иван, а Иоанн! Разницу понимать надо. И не надобно всех подряд бояр в гости звать, пусть в очереди стоят, записываются, да и поклоны как следует кладут, ломают шапки.

С тех пор и расползся, разлился византийский яд по всем русских землям… впрочем, и раньше еще великие владимирские князья от татар эту моду переняли. А чего же не перенять-то? Вон как удобно. Правило же известное, понятное и простое: я начальник – ты дурак, ты начальник – я дурак. Я – власть, лижите мне задницу до мозолей, а кто не лижет, тот власть не уважает, и вообще – подлый христопродавец и сам себе на уме гад!

Но вот не было еще так-то! Ни во Пскове, ни в Великом Новгороде – не было. Не родилась еще злоковарная ромейка Софья, не взяли еще Констатинополь-Царьград турки, да и Москва еще – в заскорузлых владимирских лесах самая поганая деревуха. Есть ли есть во вселенной какой-то край, то это вот он и есть. Вернее, был. Когда-то.

Ввиду всех этих рассуждений, Довмонт и не заботился никаким прикрытием своей деятельности. Все ведь про отроков убитых знали, и то, что сам князь лично убийц ищет – в том ничего такого необычного по тем временам не было. В конце концов – кому же еще-то?

Дабы простой народишко не смущать, Довмонт даже не одевался в простое платье. Он и так одежду носил простую. Ну, конечно, не в сермяге ходил, однако – такая вот суконная рубаха, такой плащ, как ныне на князе, у любого боярина средней руки сыщется, да и у купца – торгового гостя – тоже. У приказчика даже, чего там о купцах говорить.

О внешнем же виде – высокий, красивый, стройный, с мягкими светлыми волосами и такой же бородкой, со взглядом серо-стальным – речи вообще не шло. Да, средневековые люди отличались редкой памятью, в том числе – и на лица. Однако мало ли во Пскове стройных мужиков? Да пруд пруди. И все в большинстве своем – светлоглазые.

Потому и не опасался князь, что узнают… а и узнают – так что с того? Выехав со двора, особенно не таился, однако и не кричал на каждом углу – вот он я, князь псковский! Надежа, защита и опора.

Оставив коней на попечение воротной стражи, Довмонт и его люди спустились к пристани, однако на княжеской ладье не поплыли, а наняли у перевозчика скромную лодку… забавную такую ладейку, украшенную узорочьем и паволоками. На такой обычно дети боярские любили кататься.

– На тот берег отвезешь, пристанешь, где скажем, да подождешь.

Чернобородый мужик лодочник хмыкнул было презрительно – это еще кто тут распоряжается, еще не заплатив даже? Хмыкнул, да усмешка с губ испарилась тут же – узнал!

Рука сама собой к шапке рванулась:

– Ой… господине!

– Тихо! – цыкнул Довмонт. – Спокойно все спроворь, понял?

Лодочник закивал, побежал к ладейке, что-то крикнул гребцам – двум дюжим парнягам. Те засуетились, быстренько повыкидывали из ладьи всякий мусор.

Семен – он первым шагал – внезапно наклонился к воде… и вытащил потешную скоморошью личину – маску.

– Скоморохи, – подбежав, оглянулся на князя Кирилл Осетров.

– Ну-ну, – Довмонт скривил губы. – Начал, так договаривай.

– Я к тому, что скоморохи частенько отроцев беглых сманивают, – щурясь от отражавшегося в речной воде солнышка, быстро пояснил сыскной. – Не силой, конечно… но бывает и силой. Ежели отрок наш сам от чего-то бежать задумал – мог и к скоморошьей ватаге прибиться. Оченно даже мог.

– Умен, – скупо похвалив помощника, Степан искоса глянул на князя – вот, мол, какие у меня орлы-молодцы! Похвалил и сразу же повернулся к лодочнику. А того и спрашивать уже не надо было. Бородищу пригладил да отрапортовал:

– Сеночь бояричи со скоморохами катались. И с непотребными девками. Одна – Настасья Заваруха, другая – Олька Кривая нога, третья – Миленка Розова.

– Что, Миленка родила уже, что ли? – тиун Степан Иваныч не постеснялся обнаружить весьма близкое знакомство с предметом своей деятельности. Ну, а кого было стесняться-то? Князя, что ли? Так одно дело делали.

– Давно уже родила, еще на Пасху, – важно пояснил владелец резной ладьи.

Тиун покивал:

– А младенца, поди, придавила-приспала…

– Отчего ж придавила? Выращивает. Лебедушкой назвала. Дочку родила-то.

– Молоде-ец, – вслух подивился Степан. – Не знал, что Миленка такая… Ладно! Так что, княже, к скоморохам пойдем? Они ж, верно, где-нибудь на реке становищем встали?

– Там, там, на реке, – лодочник охотно указал рукой. – По течению, у плеса. Да я ж вас довезу вмиг! Прошу – пожалте.

Отвалив от пристани, ладейка так и поплыла вдоль берега, не выбираясь на середину реки. Видать, ловко управлявшийся кормовым веслом лодочник прекрасно знал все здешние мели.

Кибитки скоморохов виднелись за деревнями у самого плеса, невдалеке от утрамбованной возами дороги и луга со свежескошенным сеном. Сено сохло на летнем солнышке, еще не складывали стога, и запах стоял такой, что князь невольно закусил губу – больно уж сладко и славно пахло! Сухой травой, покосом… Родиной.

– Боярина Федора Скарабея землица, – выпрыгнув из ладьи, пояснил тиун. – Боярин прижимист. Не за просто так скоморохов пустил. Поди, выгодно.

Скоморохи варили уху, вкуснейший ее запах смешивался с запахом сена и росшей неподалеку смородины.

– Налимья? – подойдя, Довмонт кивнул на кипящий котелок.

– Присаживайся с нами, господине. Похлебаем. Ложка, чай, есть?

Староста бродячих мимов, потешников и музыкантов чем-то походил на цыгана… или на постаревшего музыканта, осколка хард-роковых групп семидесятых. Длинные темные патлы, кудлатая бородища почти до самых глаз – еще джинсов и черных очков не хватало.

– Ищете кого? – пригласив незваных гостей к костру, староста вовсе не намеревался тратить время даром. Лучше уж заранее расспросить, узнать…

– Да вы ешьте, ешьте! Рыбы еще наловим, наварим ушицы… хозяин разрешил.

– Скарабей-боярин? – присаживаясь, усмехнулся князь. – И много он с вас берет?

Скоморох спокойно зачерпнул деревянной лодкой ароматное варево, подул, попробовал… немножко посидел, блаженно щуря глаза, и только потом ответил:

– Сколько б ни брал – все его. Зато место удобное – и Плесков-град рядом, и на Изборск дорожка – вон. Да хлебайте вы, ватажники мои пока отдыхают. Вчерась наработались, ух! По всей реке слыхать было.

Рядом с кострищем, на свежесрезанной коре были аккуратно разложены ложки, некоторые – недавно вырезанные, светлые. Одна их таких – обгрызена, и, судя по зубам – грыз ребенок…

Уха и впрямь оказалась вкусная, налимья. Спутники князя не преминули усесться рядом, вестимо, с разрешения, и теперь тоже работали ложками, словно три дня не ели. Довмонт все подумывал, с чего бы начать расспросы, да вот беда, с таким-то вкуснейшим варевом никакие умные мысли в голову не лезли, не хотели – перебивала проклятая налимья уха!

Так ничего и не придумав, надежа и опора Пскова спросил прямо:

– Отрок с вами давно ль? Ну, этот… Кольша. Вон, ложка его.

– Ложка-то есть, – степенно покивал скоморох. – А самого отрока – нету. Сбежал! Вчерась еще уговаривался с нами в Изборск идти – и вот, видать, раздумал.

– Так вот, без ложки – сбежал? – не поверил тиун Степан Иваныч.

– Рыбу он ловить пошел, – послышался вдруг за спиной князя звонкий девичий голос. Оборачиваться не пришлось – к костру присела юная дева. Одета была просто – длинная рубаха из выбеленного холста с вышивкой, поверх подола – юбка-понева – два куска пестрой ткани, подпоясанные шнурком. Светлые волосы забраны тоненьким кожаным ремешком, симпатичное личико, большие голубые глаза… под рубахой явно проглядывала грудь – еще небольшая, не округлившаяся, с остренькими торчащими сосками. Однако вовсе не грудь юной красули сейчас привлекла внимание Довмонта – ожерелье! Янтарное ожерелье на шее. Откуда? Впрочем, это ж Псков, не глушь владимиро-суздальская! Балтика – почти что рядом.

– Глянутся бусы? – взяв одну из разложенных на куске коры ложек, девчонка потянулась к котлу.

– Красота! – улыбнулся князь. – Подарил кто?

– Да уж не украла! – хлебнув ушицы, задорно отозвалась красавица. – Я ж и на свирели, и на гудке… еще и плясать могу с бубенцами. Вчера вот наплясалась.

– Это Машенька наша, – представил девушку скоморох. – Маруся.

– Так ты вчера на ладейке плясала? – Степан Иваныч тоже вставил свое слово.

Маруся отмахнулась:

– Не-а, не на ладейке. На ладейке наши на дудках да бубнах играли, а плясала я на лугу. Невдалеке, там, где ромашки. Там и покос, а невдалеке – пристань рыбацкая. Там бусы и подарили. Парни плечистые шли, видать, к реке… остановились послушать… и бросили! Ну, право слово, бросили, Купавной клянусь. Видать, понравилось, как я плясала да пела.

– А нам можешь спеть? – подмигнул Довмонт. – Нет, ты поешь сначала…

– Угу…

Быстро дохлебав уху, Маруся поднялась на ноги, поймала брошенный старостой бубен…

– Ой, далече – далеко… далеко-далече…

Девушка раскраснелась, притопнула ногами… и голосок был такой приятный, звонкий…

– Явине, явине, – вдруг послышалось князю. – Явине-Явинскете…

Ну, ведь правда же – один и тот же мотив! Это ж литовская песня! Даумантас слышал ее еще в детстве, в Нальшанах, да и сейчас не забыл, помнил.

– Явине, Явине, приходи к нам в овин. Да зерно береги, да зерно береги…

Явине – древнее литовское божество, защищавшее хлеб в овинах…

– Ой, пойди со мной гуляти! Да травушку не помни, да травушку не помни…

Князь еле дождался, когда девчонка закончила петь. Улыбнулся, спросил вкрадчиво:

– А ты откуда эту песню знаешь?

– Так с детства еще, – усевшись обратно к костру, Маруся неожиданно загрустила. – Матушка еще была жива – пела. В деревне нашей… Ее потом полочане сожгли.

– А где деревня-то была?

– Да в Черном лесу стояла, – девушка вдруг улыбнулась, столь же внезапно, как вот только что загрустила. – Знаете, какой у нас лес? До самой Литвы тянется… и еще дальше.

До самой Литвы… Вот откуда мотивы похожие. А те парни, что бросили юной певунье весьма недешевое ожерелье? Что же, они, выходит, литвины? Если так, то что они делают здесь? Вряд ли это купцы – обо всех литовских купцах Довмонту докладывали. Значит, никакие не купцы… Что ж, Войшелк-князь не угомонился? Вновь прислал убийц? Впрочем, рассуждать сейчас – все равно, что гадать на кофейной гуще. Тем более здесь еще кофе-то нет… разве что – желудевый.

Относительно парней Маруся ничего конкретного не сказала. Парни и парни. Незнакомые, плечистые, сильные. В обычных рубахах. Наверное, из ближней деревни смерды – косцы.

– Я проверю все, княже, – шепнул на ухо Степан. – Проверим. Ежели литвины – сыщем.

– Добро, – кивнув, князь повысил голос: – Марусь, а ты что-то про отрока говорила. Ну, про Кольшу, ага?

Глава 2

Про Кольшу хитроватая скоморошья девчонка ничего интересного не поведала. Ну, подсел голодный отрок к костру – бывает. Сказал, что сирота. Может, правда, и не такой уж и сирота, может – и беглый. Так ведь в ватагу его никто не принимал, с собой не тащил. Просто накормили по доброте душевной – не прогонять же? Вот пару деньков парнишка со скоморохами и гужевался, рыбу на ушицу ловил, помогал одежу чинить, маски-личины из коры березовой да кожи ладить. А так, чтоб с ватажниками куда-то далече идти – о том и разговору не было.

– А рыбу он где ловил? – поглядев на реку, уточнил Довмонт.

Маруся показала рукой:

– Вона, на плесе. Там мостик старый. Кольша говорил – рыбное место.

Прищурившись, девушка склонила голову набок и обвела незваных гостей быстрым хитрым взглядом:

– А чей это вы про него выспрашиваете? Небось и впрямь – беглый?!

– Может, и беглый, – покивал Степан. – А, может, и родич чей. Сбег со двора, змеенок.

– Тогда уже дома Кольша, – Маруся убежденно тряхнула длинными светлыми волосами. – Если на мостках нет, значит – домой вернулся. Он ведь и не просился с нами… так, вечерял.

Простившись со скоморохами, Довмонт и его люди уселись в ладью и направились к плесу. Хорошее оказалось место! Тихая заводь с желтыми лилиями, клонившиеся к самой воде ивы, камыш с рогозом – благодать! Носились вокруг синие стремительные стрекозы, на мели резвилась вовсю серебристая рыбная мелочь. Меж ивами виднелись заросшие камышами мосточки, серые от старости и едва различимые с реки. Ежели б Маруся не показала – ни за чтоб не нашли.

Выскочив на берег, сыскные парни – Семен с Кириллом – принялись деловито осматривать берег. Кирилл – мостки, а Семен – ведущую к ним тропинку. Все свои действия парни проводили быстро, но тщательно, слева направо, по солнышку. Заросшая густой травою глинистая тропинка намокла от росы и вовсе не стремилась столь уж быстро высохнуть.

– Следы, – осмотрев, вернулся к мосточкам Семен. Сдвинул на затылок свою забавную шапку-колпак, улыбнулся довольно: еще бы, хоть что-то нашел. – Смазано все, но… судя по всему – сапоги, поршни. Двое шли. И… подбирались тайно. У мостков – так даже на цыпочках!

– Нечего и думать, схватили парня, – несмотря на внешность типичного лентяя-увальня, Кирилл Осетров был человеком проворным и дело свое знал. Что-то высмотрев, наклонился в траву и быстро выхватил из зарослей какую-то палку. – А вот и удочка!

Ну, да – она самая. Вырезанное из ветки удилище, леска из конского волоса, из дубовой коры – поплавок, крючочек кованый, между прочим, для нищего отрока – великая ценность. Просто так Кольша крючочек бы не выбросил. Никогда. Значит, и впрямь – схватили парня! Если это правда Кольша…

– А вон и лодки след, – соскочив с мостков в воду, Кирилл шагнул в камыши. Что-то потрогал рукою, понюхал… даже, сорвав с ивы листок, пожевал…

– Широкий след… вон, камыши-то, гляньте… Не ладья… но и не челн малый. Добрая лодка. Четверых запросто выдержит. Или – шестерых.

– Одначе немного таких, – пригладив бороду, подал голос лодочник. – Для перевозчиков лодка такая – слишком уж жирно, а для того, чтоб товары да сено возить – мала. Обычно по дворам такие, у смердов. Но опять же – мало у кого.

– Так-так, – Довмонт задумчиво покусал губы. – Верно, приметная лодка?

– У рыбаков можно спросить.

– Если встретим, – охолонул тиун.

– Встретим, – лодочник тряхнул головой, глядя, как вскакивают в ладейку сыскные парни:

– Обязательно встретим. Время-то ныне – рыбацкое.

Рыбаки тянули сети сразу за плесом. Чернели на светлой воде четыре челна, сверкала на солнышке серебристая рыба.

– Бог в помощь, работнички!

– И вам не хворать, господа. Благодарствуем на добром слове… Лодка чужая? Да проплывала тут давеча… Не одна. Мужи низовские сено во Псков везли… потом еще эти были, изборские – те к себе плыли… Отрока? Не, отрока не видали. А парней молодых – да. На черной зорьке вчера… проплывали такие угрюмцы. Пес их знает, куда на ночь-то глядя.

– Так не во Псков?

– Не. Вверх по течению куда-то.

Приметную ладейку видели. Правда, не так уж и много оказалось на реке рыбаков, и – чем дальше, тем меньше. Выходя за очередной плес, Великая разливалась, охватывая широким течением песчаные мели. Встав на носу ладейки, лодочник взял в руки шест и внимательно смотрел в воду, время от времени подавая команды гребцам:

– Левым табаньте!.. Правым…

– А ну, давай к берегу, – приложив ладонь козырьком ко лбу, неожиданно приказал Довмонт, заметив в зарослях всадников. Двое подозрительных типов, без кольчуг, но на быстрых конях, прячась за деревьями, ехали параллельно ладейке. Взглядами провожали, следили…

– Хотят напасть? – тиун тоже заметил возможную опасность. – Здесь место удобное – брод.

– К берегу! – погладив рукоять меча, повторил князь. – Напасть – не напасть, а… посмотрим.

Ладья послушно свернула и ткнулась носом в узкую полоску песка. Все, кроме Довмонта, пригнулись, ожидая стрел. Выскочили, хоронясь за кустами… Где-то послышалось конское ржание.

– Ох, княже, – Степан-тиун скрипнул зубами. – Похоже, влипли мы. Надо бы – в обрат.

– Успеем, – успокоил князь, прислушиваясь к голосам, что звучали невдалеке, за вербами и старой кривой ветлою. Вот снова заржал конь. Слышно было, как кто-то спешился… что-то сказал… засмеялся… А голос-то, между прочим, был тонкий, женский…

Довмонт сунул меч в ножны и выпрямился. Затрещали кусты…

– Ну, здравствуй, – выйдя на берег, сверкнула зеленым взглядом юная разбойница-дева. – Гляжу, на ладейке прогуляться решили? Что ж дев-то гулящих не прихватили? На этой-то лодочке дщери те – завсегда… Верно, борода многогрешная?

Скосив глаза на выглянувшего из камышей лодочника, девушка громко засмеялась. Словно в ответ ей, из-за деревьев послышались раскаты гулкого хохота.

Князь улыбнулся:

– И ты здрава будь. Вот ведь, Господь дал – свиделись.

– Ты, я вижу, не очень-то рад?

– Почему ж? Просто нынче дело серьезное.

– Серьезное? Х-ха!

Дерзка, дерзка дева, остра на язык – заноза! Платье на ней мужское, порты узенькие, лазоревая рубаха, темно-красный короткий плащ. Голова не покрыта, локоны каштановые – по плечам. Вольная дева! Как хочет, так и ходит, как нравится – так и живет, без оглядки, без страха в душе. Только вот надолго ли жизнь такая? Уж точно не затянется. Ну, еще год, другой… Отправится князь в поход, некому разбойницу прикрывать будет – вот и схватят, да на кол или голову с плеч – запросто! Тем более Рогнедушка не только во псковской земле промышляла, шайка ее и на литовские земли лихими набегами хаживала, заглядывала и в новгородские, полоцкие, орденские…

– Рогнеда, я здесь чужаков ищу. Парни молодые, угрюмые. На лодке плыли… Чай, не встречала?

Разбойница повела плечом:

– Сама – нет, а люди докладывали. Вчера видали парней… вот я и хочу на них глянуть.

– Вместе и глянем, – утвердительно кивнул князь. – Я своих возьму…

– Это ищеек, что ли? – красавица сверкнула изумрудным взором и ехидно прищурилась. – Хотя – твоя воля…

Поиски чужаков неожиданно затянулись, даже – с помощью разбойников. Да немного их и оказалось, татей лесных. Окромя самой атаманши, еще с полдюжины человек, правда, все при конях да и на вид – парни ушлые, палец в рот не клади.

Общими усилиями обследовали весь берег и прилегающую к нему рощицу – березы, осинки, липы. Осмотрели и тянувшийся недалече орешник, заглянули и дальше, через луга, через заброшенное заросшее поле – стернину…

– А вот и следы! Здесь кого-то вели, княже, – сойдя с тропы, Степан склонился к пурпурным соцветьям кипрея.

Не в силах сдержать любопытство, дерзкая атаманша тут же насторожилась, спросила:

– А почему – вели, а не просто – шли? И если вели – то кого?

– Отвечай, Степан Иваныч, – разрешил Довмонт.

Тиун приосанился:

– Кого вели – не ведаю, а только воистину – не своей волею шли. Да еще с руками связанными. Вон, на тропинке след… поскользнулся кто-то… Вот чтоб ты, дева, сделала, чтоб не упасть?

– За эту б осинку схватилась, – не раздумывая, отозвалась разбойница. – А что?

– А то, – Степан Иваныч хохотнул и пригладил бородку, остроконечную, аккуратно подстриженную, кою не очень-то жаловали на всей остальной Руси… окромя Пскова да Новгорода. – Сама ж говоришь – ухватилась бы. А тот, кого вели, не ухватился – упал. Вон, кустищи примяты.

– Твоя правда, – поглядев на смятые кусты, девчонка смутилась, но несильно, ее вообще мало что было способно смутить.

– Людокрады… – негромко промолвил князь. – Опять появились… Сволочи…

Ругательства «сволочи» по большому счету в те времена еще не было, оно еще появлялось только. На больших и не очень волоках обычно подвизались разного рода ватажки: помогали ладьи перетащить да и кой-что по мелочи, за не за просто так, конечно. Ватажники сии отличались буйным нравом и полным отсутствием всякого намека на благородство и хоть какую-то нравственность. Поскольку на волоках они не жили, а промышляли, как бы мы сейчас сказали «вахтой», то и вели себя соответствующе. Как всегда при родовом патриархальном строе. В своей деревне – тише воды, ниже травы, а вот на воле… Односельчан-соплеменников вокруг нет, не было кому присмотреть, пристыдить, наказать, если нужно. А нет, так и стесняться некого, и можно – всё. Красть, драться, пьянствовать. Девок в чужой деревне украсть да пустить по рукам – «в толоки», корову с чужого двора свести, коней приблудить… Вот и называли таких людишек – «с волока, с волочи». Людокрады именно такими сволочами и были.

– И куда их могли увести? – между тем вслух прикидывала Рогнеда. – Там дальше – болото, Маточкин Мох. Большое. И в полоцкие, и в литовские земли тянется. Страшная топь, кто там только ни водится… Забредешь, не выйдешь, ага.

Девчонка вздрогнула и понизила голос до шепота. Ничего не боялась разбойница, а вот болота Маточкин Мох, трясины этой гнилой – побаивалась. Впрочем, не столько самого болота, сколько тех, кто в этой трясине жил. Кикимор всяких, водяных, леших.

– Полоцк – немаленький град, – с молчаливого разрешения князя вставил свой голос тиун. – Торжище там большое. Торгуют и людьми.

Довмонт вскинул глаза:

– Людокрады?

– Они, князь.

Да, скорее всего, именно так и обстояло дело. Шайка людокрадов прихватила столь нужного для расследования парнишку… наверняка и не его одного. Прихватили и теперь вели через болото – в Полоцк. Верно, какие-то свои тайные тропинки да гати ведали.

Все так… Все логично… И все же…

Все же терзали Довмонта какие-то смутные подозрения насчет своих кровных врагов – выходцев из языческой Литвы. Войшелк, верховный князь всех литовских земель, конечно же, христианин, и не такой обманчивый, каким был его отец Миндовг, с легкостью необыкновенной переходивший из язычества в католичество и обратно. Войшелк – христианин. Но помощники-то его, воеводы – закоренелые язычники, если и принявшие христианскую веру, то лишь для отвода глаз да вида. Наряду с Иисусом Христом почитали и Дьяваса, и Пикуолиса, и еще чертову уйму богов и божков, каждому из которых приносились жертвы… и часто – кровавые, человеческие.

Литовцы… Или все-таки – людокрады? Что тут литовцам делать? Им во Псков надо – Довмонта-князя извести, а не тут, по болотам ошиваться. Хотя… та девочка, скоморошница… какие-то чужие парни кинули ей янтарное ожерелье! Просто так… за песню, очень похожую на древнее литовское заклинание.

– Я бы не стала туда идти, – поглядывая на тропинку, Рогнеда опасливо попятилась. – Там – жуткая земля. И жуткие боги. Знаешь, князь, какие стоны раздаются там ночами? О, их никто не слышит. Только мы. Иногда мне кажется, что это болото – прямая дорога в Нифльсгейм, мир вечного мрака, ледяной мир полуживых мертвецов! Именно там злобный дракон Нидхотт терзает свои жертвы. Он пожирает их медленно, чтобы…

– Не думаю, чтоб на болоте жил дракон, – перебил князь. – Скорее, там люди. Поможешь мне их поймать? Они ведь и твои враги тоже. Какие-то там чужаки шастают по твоей земле… Я бы не потерпел!

– Я не боюсь никого из людей! Ты знаешь.

– А с драконом я как-нибудь справлюсь. И с лешими-водяными – тоже.

Вообще-то Довмонт мог пойти и один, только лишь со своими верными спутниками. Недалеко. Пробираться болотами до самого Полоцка или Литвы он вовсе не собирался – на то имелись куда более удобные дорожки-пути. Здесь же, в трясине, называемой Маточкин Мох, у людокрадов, скорее всего, имелось убежище, где они прятали свой товар – украденных молодых дев, отроков. Прятали, а потом гнали тайными тропами на продажу. Преследуя похитителей людей, князь мог решить сразу две задачи: выследить людокрадов и отыскать ключик к зловещему убийству отроков – Кольшу. С чужой шайкой наверняка могла бы управиться Рогнеда – для того она и была сейчас нужна. Довмонт намеревался цинично использовать разбойницу в своих целях, а та вдруг на полном серьезе испугалась каких-то там сказочных драконов! И это – знаменитая атаманша, не боявшаяся ни смерти, ни крови, ни пыток.

– Ты видишь мой меч, – посматривая на тропинку, уговаривал князь. – Он выкован на острове Готланде. А ты знаешь, тамошние кузнецы испокон веков считались колдунами. Значит, и меч этот – волшебный. Кстати, я давно думал, что бы тебе подарить? Кольца и всякие там ожерелья-браслеты – как-то слишком убого.

– Ты! Хочешь!! Подарить!! Мне!! Меч!!!

Подпрыгнув на месте, девчонка едва не свалилась в кусты. Да свалилась бы, кабы Довмонт не поддержал, не подхватил под руку. Сказать, что юная разбойница была поражена до глубины души, значило ничего не сказать. Еще бы…

Меч! Не только весьма дорогостоящая вещь, но и сакральный символ. Подарить клинок означало выказать одариваемому самую высшую степень своего расположения, родичем признать.

Насчет Рогнеды князь именно такое и придумал… еще раньше, да все как-то не было случая, все как-то забывал. Да и меч, преподнесенный князю псковскими оружейниками, был действительно очень хорош. Конечно, не на Готланде выкован, но ничуть не хуже готландского.

– Ну, так ты дашь мне своих людишек? Некоторые, верно, знают это чертово болото. Вот, чувствую, где-то недалеко должен быть схрон.

Напрасно псковская надежа и опора (надежа и опора – без всяких кавычек, это и в самом деле было так) полагал, что юная атаманша его внимательно слушает. Какое там! Взбалмошная девчонка не отрываясь смотрела на меч, широко распахнутые очи ее сверкали, словно два изумруда.

И как тут было поступить? Князь своему слову хозяин: сказал – сделал. Улыбнулся, вытащил меч и, осторожно взяв его за клинок, протянул рукоятью к деве:

– Сей клинок зовется «Викинг»! Надеюсь, милая, тебя известно такое слово?

– Еще бы!

– Викинг! Вот ныне твоя новая хозяйка, – выспренно промолвил Довмонт. – Дарю тебя. Заклинаю тебя. Будь верен Рогнеде-деве, как был верен мне.

– Викинг… – приняв меч, разбойница истово поцеловала лезвие, с таким жаром, что едва не порезалась. – Викинг…

Из глаз девушки потоком хлынули слезы… Рогнеда беззвучно плакала, никого не стесняясь. Рыдала от радости, гордости и счастья! Не каждому, далеко не каждому дарили мечи. О простолюдинах речь вообще не шла – какой меч у простолюдина? Простолюдину меч не нужен, нужны только деньги да о собственной подлой шкуре забота. Меч – для того, кто готов отдать всё. Кто готов на всё, кто отважен и полон презрения к смерти. Для кого вся жизнь – игра. Как для Рогнеды.

Обняв девчонку за плечи, Довмонт заглянул ей в глаза и ласково молвил:

– Ну… больше не боишься драконов?

Разбойница улыбнулась:

– С таким мечом – нет. Этот клинок заколдован… я чувствую… вон, какой он горячий!

– Так мы сегодня куда-нибудь пойдем?

Юная атаманша пришла в себя довольно быстро. Повесила через плечо отданные вслед за мечом ножны, махнула рукой своим… Разбойники, кстати сказать, почтительно держались в отдалении, на глаза не лезли, прятались за деревьями и кустами. Князь даже не мог бы определить, сколько их – полдюжины, дюжина или намного больше?

– Юхан, Кнут, Славута… – быстро распорядилась Рогнеда. – Вы знаете трясину – пойдете впереди. Остальные… Сколько нам нужно людей, князь?

– И этих троих вместе с тобой – вполне достаточно.

Довмонт быстро прикинул расклад. Четверо – ну, пусть, шестеро – людокрадов, именно столько влезало в ту лодку, о которой рассказывали рыбаки. Вот, пожалуй, и все. Тайное убежище на болоте Маточкин Мох вряд ли могло быть очень большим – кто-нибудь о нем да прознал бы, а слухами земля полнится. К тому же крупную шайку давно заметили бы – те же люди Рогнеды. Нет, если и больше, то ненамного. Кроме тех, кто в лодке, еще охрана схрона – парочка человек.

Разбойники выглядели вполне солидно – здоровые молчаливые парни, чем-то неуловимо похожие друг на друга. Все плечистые, бородатые, со светло-русыми волосами, только один лишь чуть-чуть рыжеват. Впрочем, в лица их Довмонт не всматривался – не княжье дело. Рогнеда сказала, что это – ее верные люди. И больше ничего не надо было говорить – атаманше князь верил.

Кроме этих парней и самой атаманши, стоившей в бою по крайней мере двух добрых бойцов, еще и князь со своими людьми. Всего получалось восемь. Наверное, где-то даже и маловато. К тому же сыскные вряд ли хорошо управлялись с оружием, все же не профессиональные воины, не из дружины. Подумав, Довмонт попросил у Рогнеды еще с полдюжины бойцов и кое-какое оружие. Себе, взамен меча, он выбрал небольшой шестопер – насажденное на рукоять увесистое стальное яблоко с шестью платинами-перьями. Несмотря на вполне изящный вид – орудие убойное, при хорошем ударе живенько башку расшибет. Да и не так тяжел, как палица – той инерции нет. Шлем, может, с первого раза и не пробьет, но ведь удар всегда можно подправить – угодить в забрало-личину. А уж, если забрала нет… так и глаз можно вышибить запросто.

Сыскные подобрали себе оружие попроще – короткие копья, разбойники же в основном были вооружены секирами, ну и теми же копьями-сулицами, а кое-кто – и толстыми – на медведя – рогатинами. Ножи да кистени, к слову сказать, изначально имелись у всех, у разбойных же нашлись и луки со стрелами.

– Ну, что же… – оглядев всех молодцов… и одну девицу… Довмонт остался вполне доволен. – Можно и в путь. Чай, недалеко. Думаю, к вечеру обернемся.

Первыми двинулись в дорогу разбойники – они знали местность, за ними – князь со своими людьми.

– Господине-е-е! – закричал, догоняя, лодочник, про которого все давно уже позабыли. – Господине, а я? Мне-то что делать? Ждать вас, не ждать?

Псковский защитник обернулся:

– А, пожалуй, жди. Ежели к утру не явимся, греби во Псков за подмогой. Именем Тимофея-князя скажешь! Сиречь – Довмонта.

Поклонившись едва ли не до земли, лодочник приложил руку к груди и еще долго провожал уходивших в заросли воинов самым преданным взглядом. После чего вернулся в свою ладейку и, расположившись на корме, пожаловался гребцам:

– Ну, мы, робяты, и попали. Прямо как кур во щи. Тут целую ночь ошиваться – несладко… и не подождать – нельзя. Ох, Господи-и-и… Ладно, там поглядим, чего делати.

* * *

Кольша Шмыгай Нос хоть и казался маленьким да глупым, но таковым вовсе не был. Нет, маленьким-то – да, но не полным дурнем. Кое в чем разбираться научился, такая уж жизнь была, что давала не пирогов, а в морду. Когда сбежал из лесу от злых людей, поначалу домой, на усадьбу к Мордухе-вдове подался. Мордуха хоть и врезала сразу же промеж глаз кулачищем – мол, где столько времени шлялся? – но на улицу все же не выгнала и даже покормить велела. Не шибко-то, конечно, покормила, но миску вареной холодной полбы отроче навернул с удовольствием, только за ушами хрустело. Правда, часа через два снова проголодался, но это уже другая история.

После еды Кольшу сразу же двор подметать послали, а опосля – на задворье, навоз на огород раскидать. Вот и раскидывал отроче, работал вилами не покладая рук – так с виду казалось. На самом-то деле – не шибко-то и старался… Вернее – старался… работу до самого вчера растянуть, или хотя б до полудня. Заодно, улучив момент, проверил свое сокровище – закопанный под кучею пфенниг. Цела была серебряха, на месте! Никакой гад не присвоил, не отыскал. Да и кому надобно в навозной-то куче ковыряться?

Вот и Кольша не ковырялся. Денежку обратно закопав, пошатался у забора – глядел, как его челядины ставят, да давал, стервец, советы, хоть никто их и не просил. Потом челядинам всякие байки рассказывал, чтоб они, если что, сказали вдовице – дескать, работал парнишка рук не покладая! Сама-то Мордуха этого всего не видела – в ближнюю церкву после обеда сходила да легла себе почивать.

Вот и осмелел отроче без пригляду. Уселся рядом с забором и давай языком чесать. Чего ж не почесать-то? Язык, чай, не вилы, не устанешь. Сначала рассказал челядинам про белого змея, что на дальних болотах водится, да всех проходящих ест, особливо – молодых девок.

– Они ему слаще, девки-то, – пояснив, Кольша глубокомысленно поковырялся в носу и уже собрался было продолжить, как вдруг увидал подходившего к воротам усадьбы мужика. Ростом хоть и невелик, да плечистый, жилистый. Пегая борода, лицом неприметен… Да Шмыгай Нос сразу узнал того самого, из лесу… с берега… Вот он, убивец-то!

Мужик этот, конечно, Кольшу не видел, однако парнишка сразу насторожился – жизнь научила во всякие совпадения не верить. Ой, не зря живодерина этот пегобородый вокруг усадьбы круги нарезал, ой не зря! Вдруг да про Кольшу узнает что? Вдруг да начнет про отроков убиенных выспрашивать? Всякое ведь может быть, даже и то, чего вроде бы ну никак быть не может.

Насторожился отроче, с забора слез… Тут и хозяйка проснулась, послала парня с поручением на рынок. Шмыгай Нос поручение добросовестно выполнил – капусты два кочана, вдовице торговцем одним обещанные, на усадьбу едва принес, до того тяжелые. Принес, снес на кухню, опять с челядинами словцом перекинулся, а тут, на кухне-то, и Никанор-закуп сидел-отдыхал. Вот Никанор-то и молвил про погибших. И еще добавил, мол, ищут и еще какого-то отрока… Какой-то мужик на Великой улице расспрашивал, у корчмы. Корчму на Великой Кольша знал, да и мужика не в меру любопытного, кажется, уже видел… вот здесь вот, рядом с усадьбой.

Вот тут парнишка и сообразил – ложка! В ней, заразе, все дело. Оставил ведь ее там, у кострища. Такие дела пошли, что некогда забирать было. Убивцы же, видать, ложки увидали да сообразили – четыре-то на троих многовато будет. Четвертого надо искать. Его – Кольшу.

Так Шмыгай Нос рассудил и тут же вечером сбег, прихватив закопанные под навозной кучей сокровища – серебряный пфенниг, конский волос, вытащенный по случаю из хвоста одного боярского коня, да кованый рыболовный крючок. Что ж – на первое время хватит.

Куда идти, Кольша знал – к скоморохам, их ватагу он еще раньше присмотрел на торжище. Там девчонка одна была, с виду добрая – шары да обручи кидала. За ней-то Шмыгай Нос и пошел… до самого берега Великой-реки, там уж к костру скоморошьему вышел, попросился покушать. Ватажники отрока не погнали, накормили ухой… Вот и прожил Кольша у скоморохов – маски помогал делать да рыбу ловил. Может, и прижился бы в ватаге, кабы не случай…

Под вечер уже сидел он себе на мосточках, рыбку удил… как вдруг видит – лодка. В лодке – двое парней… Еще двое сзади подошли – Колька не смог и дернуться, лишь удочку бросил, да сбежать не смог – вовремя не заметил подвоха. В общем, скрутили парня. Руки связали да на дно лодки бросили. Там уже еще и девчонка лежала, такая же – связанная. Не та, что со скоморохами, другая. Шмыгай Нос особенно к ней не приглядывался, думал – хорошо это все для него или плохо? Ликом судьба повернулась иль задом?

К кому попал, Кольша понял сразу. О шайках людокрадов два лета назад по всему городу слухи ходили. Правда, давно уже никакой такой шайки не было, но вот – случилась. Продадут теперь куда-нибудь далеко-далеко… зато жив останешься! И Мордухи злобной не видеть – тоже неплохо будет. Да, может быть, еще и сбежать от злодеев представится. Не такие уж они и умные: связать – связали, а вот обыскать забыли. Как был пфенниг у Кольши в кушаке запрятан, так там и остался. Этим же кушаком руки отроку и связали.

По реке плыли не очень долго. Как стемнело – пристали к берегу, но костра не разводили, так, в лодке и спали, у Кольши вся спина затекла. Утром людокрады все же отвели пленников в кусточки – по всяким неотложным делам. Однако присматривали зорко – не убежишь. Четверо парней – двое русоволосых, как сам Кольша, один – светлый-пресветлый, аж больно смотреть, и другой – черный, с такой же черной бородой. Этот бородач тут и был за главного. Ну, как же – у него ж одного борода! У других – усы только, а у светлого и усов-то нет. Совсем голый подбородок, как колено или чья-нибудь лысая башка. Правда, волоски торчали – просто небритый, да.

Большую часть пути людокрады молчали, а когда случалось говорить, общались промеж собою на каком-то непонятном языке. Не на том, на каком говорили рижские или дерптские купцы… Кольша догадался, что на литовском. Потому что раньше литвинов видел, литвины для псковичей никакая не тайна – живут-то недалеко, рядом. Значит, литвины… Впрочем, какая разница, кто? Хрен редьки не слаще. Главное – людокрады они, а уж кто там по крови – дело десятое.

Как рассвело, больше уже никуда не плыли, а шагали по узкой тропе. Лиходеи – впереди да сзади, посередине – пленники, Шмыгай Нос и еще одна девка, на вид – чуть постарше Кольши. Та все время не то чтобы плакала, а так, подвывала-скулила.

Ближе к полудню тропа уперлась в самую жуткую трясину! Правда, людокрады знали, где гать. Пленникам развязали руки, сунули по слеге… пошли… На небольшом островке остановились передохнуть да малость обсохнуть. Здесь, на островке злодеи не особенно-то и присматривали за будущим своим товаром. Так ведь и понятно – кругом трясина непроходимая, деваться некуда. Парни просто наказали пленникам оставаться на месте, справить все свои дела и ждать. Чего ждать? Да когда поведут дальше.

– Интересно, долго еще нам идти? – дождавшись, когда лиходеи скроются за деревьями, Кольша искоса взглянул на свою невольную спутницу. Светлоокая, с длинной косою, она чем-то напомнила мальчику молодую корову-нетеля. Такая же была молчаливая, покорная…

– Откуда ты? Тебя как звать-то?

– А тебе что за дело? – девчонка окрысилась, сверкнула очами с такой злобою, словно это он, Кольша, был заодно с людокрадами.

Отрок сразу же и увял – он вообще стеснялся, когда с девчонками. Тощий, уши лопухастые, да и вообще – руки-ноги в цыпках. Непредставительный, прямо скажем, вид. Дева посидела еще немножко, потом уселась на мох, привалилась спиной к дереву и, кажется, задремала. Кольше же не спалось почему-то. Терзали его юную душу разные смутные мысли и желания. К примеру, вдруг захотелось узнать – куда это ушли злодеи? Может, совсем-совсем ушли? Испугались чего-то да решили пленников на болоте бросить. Всякое может быть, в жизни-то чего только не случается, Шмыгай Нос это точно знал.

Островок с виду казался небольшим, но лесистым. Корявые сосны перемежались зарослями чернотала, ивы и вербы, у самого болота, в камышах, густо разросся ракитник, а чуть дальше от берега синел ельник. Вот в ельник-то людокрады и пошли – Кольша приметил.

Недолго думая, парнишка шмыгнул туда же. Старался идти незаметно, неслышно ступая босыми ногами по мягкому мху. Припекало, солнечные лучи расцвечивали повисшие меж еловыми лапами паутинки сверкающим невесомым золотом. Парней в ельнике не было, а вот дальше, на самом краю болота, в осиннике, слышались голоса.

Любопытный Кольша сделал еще пару десятков шагов, подкрался поближе, да там и совсем лег на брюхо, пополз по густой траве, распугивая лягушек и змей, осторожненько выглянул…

Парни стояли на плоском мысу, вдающемся далеко в трясину, и пели. То есть не совсем пели, а мерно произносили какие-то слова, судя по всему – заклинания. Мыс казался голым – лишь пожухлая от солнца трава, осока и чахлые болотные кустики. На самом краю его торчало что-то светлое… Кольша прищурился, всмотрелся и разглядел вкопанный в землю кол. Небольшой, резной…

Лицами к этому колу и стояли злодеи. Что-то говорили… потом вдруг дружно бухнулись на колени, вытащили ножи… и к большому удивлению отрока, полоснули себя по запястьям… поднялись, подошли по очереди к колышку, щедро обмазывая его собственной кровью!

Идол! – Шмыгай Нос зажмурился в неописуемом ужасе, но тут же распахнул глаза. Нынче дрожать от страха некогда, нужно думать, как спастись. Вовсе не людокрадами оказались эти угрюмые парни – язычниками, волхвами! Именно про таких время от времени ходили по Пскову самые разные слухи один другого страшнее. Говорили, что таящиеся по урочищам язычники пьют человеческую кровь и приносят своим богам кровавые жертвы. И что все пропавшие молодые девы – дело их жадных рук. Много чего говорили… Правда, лицом к лицу никто язычников не видел и на требах их не был…. что и понятно – живыми-то волхвы наверняка никого не отпускали.

Вот и эти не отпустят. Тем более не русские они, а литвины. А литвины – еще злее! До сих пор у себя в Литве, в лесищах, бесов тешат погаными игрищами да кровь христианскую льют.

Бежать надо… бежать! Как вот только? Кругом трясина непроходимая – пропадешь, сгинешь.

Между тем парни закончили свои песнопения. Замотали запястья тряпицами, один из них – бородатый – поклонясь, вытащил идола из земли и бережно положил его в котомку. Переговариваясь уже куда более веселыми голосами, лиходеи направились к ельнику. Кольша вжался в траву…

Не заметили! Не увидели. Прошли мимо. В двух шагах совсем! Видно, сам святой Николай берег нынче Кольку. Этого святого Шмыгай Нос почитал куда больше других, потому как однажды увидал его во сне. О чем тот сон был, отрок потом и не вспомнил, но вот святого Николая разглядел четко. Потом в церкву пошел, свечку пред иконкой поставил, помолился горячо…

Переговариваясь, язычники скрылись в ельнике, и теперь нужно было действовать быстро. Мальчишка решительно вскочил на ноги и бросился к мысу, словно именно там и находилось спасение, какой-никакой выход.

Ничего там не было! Кругом, куда ни кинь взгляд, трясина. Обманчиво зеленая, плоская, без всякого намека на чахлые деревца и кочки. Тянулась она, казалось, без конца и без края, лишь верстах в трех от островка голубел в зыбкой туманной дымке далекий смешанный лес.

На левом краю мыса рос куст можжевельника, к веткам которого были привязаны разноцветные ленточки – синие, зеленые, красные. Некоторые – даже шелковые. Отрок подошел ближе, потрогал… и вдруг увидел невдалеке от мыска – пень. Большой, разлапистый, покрытый серовато-зеленым мхом, он торчал совсем недалеко, в какой-то паре десятков шагов, неведомо как занесенный в трясину. Скорее всего, пнем просто отметили нужное место, быть может, начало гати или ее конец. Как бы то ни было, а за пнем, наверное, можно было бы попытаться…

Чу! В ельнике вновь послышались голоса. На этот раз – громкие, злые. И еще – свист.

Все! Рассуждать теперь некогда, пора действовать… тем более – нечего терять.

Перекрестившись, Кольша плюхнулся брюхом в трясину, поплыл… или пополз, подгребая по себя ряску, как уж тут сказать – никто не знал бы. Как ни странно, не утонул, не засосала мальчишку злая трясина… у пня только начала засасывать… да и то не слишком сильно. Да там вообще чистая водичка оказалась! Только сверху ряска, ага…

– Стой, гаденыш! Стой!

Ага, как же! Встанешь – так точно не выберешься… что-то просвистело над левым ухом. Брошенный нож? Стрела?

Глотнув воздуха, отрок нырнул под ряску и затаил дыхание, намереваясь поторчать там, под водою, как можно дольше… Долго, правда, не смог – слишком уж грудь сдавило. Пустив пузыри, беглец осторожно вынырнул с другой стороны пня, бесшумно вдохнул, уцепился за корни. Язычников он не видел… как, верно, и они его. Осталось лишь надеяться да молиться святому Николаю Угоднику.

Еще какое-то время слышались голоса, похоже – ругательства. Потом все стихло – видать, злодеи все же сочли отрока утонувшим. Проверять, не спрятался ли беглец за пнем, никто из парней не решился – оно им надо? Все одно, кроме как по гати, с островка никакого пути нет. Так что не так уж и повезло Кольше. Одно из двух – либо помрет отрок на этом чертовом островке с голодухи, либо в болотине сгинет, попытавшись выбраться. Что и говорить – невесело.

– Помоги, святой Николай Мир-Ликийский!

Выждав некоторое время, беглец мысленно осенил себя крестным знамением, отцепился от пня и поплыл к острову… Поначалу плыл ходко, а потом едва не утонул, запутавшись в ряске, ну да святитель Николай помог. Выбрался Кольша на мысок, к кусточку… выполз, улыбнулся радостно… и ту же услышал издевательское, с едва уловимым акцентом:

– Ну и зачем ты, дурень, в болото сунулся? Навсегда здесь захотел остаться? Клянусь Перкунасом – теперь останешься! Один отрок у нас уже есть… второй не особо и нужен…

* * *

Через пять верст пути князь со своими людьми и разбойниками вышли к болоту Маточкин Мох. Трясина начиналась сразу за лесом и тянулась неизвестно куда, исчезая в предвечернем тумане. По краю болотины густо росли желтоватые камыши, осока и рогоз. Где-то неподалеку гулко кричала выпь, носились над самой ряской какие-то стремительные черные птицы. Полчища жадно зудящих комаров атаковали путников, так что пришлось намазаться особой мазью, что нашлась у Рогнеды в переметной суме.

– Запасливая ты, – улыбнулся Довмонт, глядя, как юная атаманша ловко втирает мазь в шею и кисти рук.

Девушка покивала:

– А ты как думал? Здесь ведь кругом одни леса да болота. Комарья с мошкой – жуть! Говорят, в старину, в языческие еще времена, казнь такая была. Привязывали голого человека в лесу, оставляли комарам да мошке на съедение. Вот за ночь-то всю кровь из него и выпивали.

– Зря это все, – посматривая на своих спутников, неожиданно промолвил князь. – В это болото мы точно не сунемся.

Передав мазь Степану, разбойница подбоченилась:

– Почему ж нет? Коль уж начал делать – делай!

– Так ведь трясина непроходимая!

– Непроходимая? Ну, это кому как.

– Так ты знаешь путь! – потер руки надежа и опора Пскова. – Раньше-то что молчала, негодница? Ну, ладно, ладно, не дуйся. Знаешь – так пойдем. Там, за болотом – что?

– Сначала, по гати, небольшой островок – Комариный.

– Хорошее название, доброе.

– Там и отдохнем, а к ночи ближе на Черный остров выйдем. Он большой, длинный, – Рогнеда развела руки в стороны, словно хвасталась пойманной рыбой. – Если супостатов твоих там увидим – нагоним. Если нет – уйдем. Дальше я там тропинок да гатей не ведаю. Чужая земля.

– Так и сделаем, – согласно кивнул Довмонт.

На краю болота оставили лошадей и с ним двух парней из шайки – стеречь. Дальше зашагали по гати, вслед за Рогнедою. Тайная болотная тропа почти вся скрылась под ряскою, так, что совсем не было видно, куда ставить ноги. Однако юная атаманша шагала вполне уверенно и быстро, вовсе не пользуясь слегой. Видать, неплохо знала путь… или условные знаки. К примеру – вон тот большой серый камень, или вот ту кривую сосну… одинокую высохшую осину с алой ленточкой на верхушке. Над путниками тучами вились комары… правда, не кусали – мазь оказалась весьма действенной.

Гать постепенно поднималась, вот уже и показались, стали видны бревна. Настил вел прямо на островок, поросший чахлыми кустами и ельником. Верно, это и был Комариный.

– Всем – отдохнуть, оправиться, – выбравшись на берег, Довмонт улыбнулся. – Мальчики – налево, девочки – направо. Впрочем, у нас тут лишь одна девочка…

Разбойница отмахнулась, но послушно пошла направо, в заросли можжевельника, за которыми виднелась приземистая кривая сосна. Вернулась юная атаманша очень даже быстро, весьма озабоченная. Подошла, взяла князя за руку:

– Ты должен это видеть. Идем.

Бросив беседу, Довмонт послушно зашагал сзади. Рогнеда никогда слов на ветер не бросала. Если сказал – «должен», значит, нужно было идти.

– Вот, – протиснувшись сквозь можжевельник, разбойница указала на сосну…

К ее корявым ветвям был привязан голый по пояс отрок, и тучи зудящих комаров не оставляли никаких сомнений, зачем это было сделано.

– Казнь, – тихо промолвила девушка. – Похоже, он мертвый уже. Помоги снять.

Князь вытащил нож и, подойдя к сосне, перерезал связывающие мальчишку путы… Несчастный вдруг дернулся, застонал, бледное лицо его скривилось от боли…

– Мазь! – Рогнеда бросилась обратно.

Уложив отрока на траву, князь достал плетеную баклажку:

– Пей! Вот так… во-от… Не подавись только.

Отрок принялся жадно пить, быстро звучно глотая. Тут подоспела и разбойница, обмазала мазью грудь и спину мальчишки, улыбнулась…

– Волдыри спадут скоро, ага… Князь, я думаю, ему поспать надо. Хотя бы чуть-чуть…

– Не надо, – слабая улыбка тронула побелевшие губы. Светлые глаза распахнулись, насколько могли. – Я спать не хочу… А вот попить… и еще – поесть бы…

– Пей, отроче. – На этот раз мальчишка взял баклажку сам. Приложил к губам и блаженно зажмурился…

– Вкусный-то квасок! Благодарствую.

– Пей-пей… Сейчас еще и похлебкой попотчуем. Любишь, поди, гороховую-то, да с салом?

– Угу! Только у меня ложки нет. Потерял.

Услыхав про ложку, Довмонт невольно вздрогнул и повнимательней присмотрелся к спасенному. Тощий – одни ребра торчат. Узенькое бледное личико, синие большие глазенки… совсем как у святых на греческих иконах. Ресницы длинные, как у девицы, волосы грязные – копной… так что и ушей оттопыренных не видать.

Ложка… уши… Так это ж… Ну, сразу же догадаться можно было!

Князь вскинул брови:

– Тебя ведь Кольшей зовут?

– Угу. Кольшей. Я на Застенье, у Мордухи-вдовицы, живаху.

Парнишка даже не испугался – не было сил. Не дернулся, лишь моргнул глазами, скромно попросил похлебки.

– А то чую – пахнет уже, спасу нет!

– Кушай, кушай, – Довмонт ласково потрепал отрока по голове и прищурился. – А потом расскажешь мне все. Очень и очень подробно.

– Зачем – потом? Я и сейчас могу. Похлебки только еще налейте.

– Нальем, нальем, отроче. Кушай.

Спасенный рассказал всё. Что знал, конечно. Про то, как побежал в лес за хворостом – что его и спасло. Как увидел из-за деревьев чужих людей и немецкую барку. Как убили чужаки отроков – Еремеевых братцев и Овруча Микитку.

– Быстро так убили, ловконько. Ножиком – р-раз – и всё.

– Так злодеи, значит, с барки явились? – уточнил тиун.

Кольша дернул шеей:

– Не-а, не с барки. Барка-то и не подошла еще. Лиходеи из лесу вышли, к костру.

– А выглядели? Выглядели они как?

– Как обычно. Одного я больше запомнил – плечистый такой здоровяк.

– И узнать сможешь? – не поверив, переспросил Степан.

– Этого плечистого – смогу. Я его потом у нашей усадьбы видел. А вот второго… второго – может, и узнаю, а, может, и нет. Не разглядел толком.

После всего прочего дошла очередь и до людокрадов.

– Не-а, никакие они не людокрады – язычники! – облизав ложку, отрок тряхнул падавшей на глаза челкой.

Довмонт резко насторожился – самые худшие его опасения, похоже, сбывались.

– Язычники? С чего ты взял?

– Так кусты ленточками украсили. И еще идол у них был – они его кровью мазали.

– Идол?

– Идол, идол. Плюгавый такой, мелкий.

Кольшу оставили на островке. Не одного – с тиуном Степаном Иванычем, получившим задание еще разок отрока разговорить и, вообще, побольше с ним болтать – может, еще что и выплывет. Ну, тиуна учить не надо было. С другой стороны, и сам-то парнишка был еще слишком слаб, чтобы куда-то идти, тем более – по болоту… да и дорогу на материк знала одна лишь Рогнеда.

Снова потянулась трясина, зачавкала под ногами путников зыбкая, едва видная, гать. Шли все так же быстро, но долго, дольше, чем до островка. Уже небо сделалось синим, уже заблестела прозрачным серебром молодой месяц, красуясь среди танцующих звезд. Темнело, болото прямо на глазах затягивалось зыбким туманом, со всех сторон слышались какие-то жуткие звуки – громкие и не очень. Кто-то кричал, выл утробно… а вот – гулко и злорадно захохотал! Настолько резко, что сыскной парень Кирилл Осетров вздрогнул и едва не завалился в ряску. Зря испугался. Конечно же это была обычная болотная выпь.

Идущая впереди Рогнеда вдруг замедлила шаг и остановилась. Обернулась, махнула князю рукой:

– Ну, вот он, Черный остров. Пришли.

Он и впрямь выглядел черным, это остров посреди бескрайней трясины, тянувшейся до литовских непроходимых пущ. Черные деревья, казалось, вставали прямо из тумана, полусгнившие бревна гати торчали из-под ряски черными перебитыми ребрами, а впереди угрюмо чернели огромные валуны.

– Осторожней надо, – на всякий случай предупредила разбойница. – И тихо всем. Не болтать.

Да болтать никто и не собирался, окружающая обстановка как-то не особенно-то и располагала к милой и приятной беседе. Скорее, наоборот. Черные угрюмые ели словно сдавили путников, густой промозглый туман заползал под одежду, где-то невдалеке вдруг послышался звериный рык. Кто тут мог быть, интересно? Волки? Росомаха? Рысь?

– Тут полянка недалеко – заночуем, – Рогнеду сейчас и сам князь признавал за главную – понятно, почему.

Выйдя на поляну, усталые путники наскоро подкрепились разбойничьими припасами и повалились прямо в мох. Лишь кое-кто не поленился наломать лапника, большинство же обошлось собственными плащами. У кого, они, конечно, имелись. Впрочем, было довольно тепло, клубившийся над болотом туман тянулся только до леса, а здесь, на полянке, и вовсе исчез, растаял, словно речной лед поздней весной.

Довмонт с Рогнедою улеглись рядом, укрылись одним плащом… и тут же заснули – умаялись. Перед тем как провалиться в зыбкое марево сна, князь вдруг услышал донесшийся неизвестно откуда крик. Жалобный крик боли и ужаса, скорее даже – стон.

Впрочем, может быть, показалось, ну, а не показалось – так что? Шастать по незнакомому лесу во тьме оказалось решительно невозможно. Так или иначе, нужно было дождаться утра: так лучше уж отдохнуть, как следует выспаться, а не прислушиваться ко всяким там воплям.

Довмонт выспался и распахнул глаза рано. Еще только лишь начинало светлеть, низкое небо алело зарею, и первые лучики солнца окрашивали золотом мягкие подбрюшья редких кучевых облаков.

Что-то сразу же показалось не так… Ну, конечно! Разбойницы рядом не было. Видать, поднялась уже… да пошла по своим женским делам… естественного плана. Скомандовав подъем, надежа и опора Пскова подался к болоту – со сна хотелось умыться. Примятая, со сброшенною росою, трава, красноречиво свидетельствовала о том, что в этом вопросе князь вовсе не был первым. Кто-то из воинов… Нет! Ну, конечно – Рогнеда! Кто же еще-то, а?

Юная красавица стояла на самом краю острова, на узкой полоске песка. В подвернутых узких портах, босая, в одной лишь нижней рубашке. Каштановые локоны ее, обычно распущенные по плечам, на этот раз были стянуты в тугой узел. Чтоб не мешали! Ибо Рогнеда не просто стояла… О, нет! Девушка активно махала руками, подпрыгивала, имитировала удары… А растяжка у нее оказалась такая, что обзавидовалась бы любая балерина!

Ох, как… Удар! Еще удар! Прямо каратистка какая-то! Игорь и не знал, что в то время уже практиковали подобное… Оказывается, практиковали. Впрочем, и сам князь кое-что умел.

Вышел из зарослей, улыбнулся:

– Здесь бы порезче надо.

– Не пошел бы ты лесом, князь!

– Тебе тоже доброго утречка.

Довмонт подошел ближе… улыбнулся ее шире… и вдруг обнял рассерженную девчонку за талию, прижал к себе и с жаром поцеловал в губы. Разбойница не стала разыгрывать из себя ни злобную фурию, ни скромницу. Просто прильнула, обняла молодого человека за шею… Князь развязал тесемки, стягивающие сорочку Рогнеды, скинул рубаху и, взяв девушку за руку, повел за деревья…

С внезапно нахлынувшей страстью любовники покончили быстро – следовало спешить. Уже стало достаточно светло для того, чтобы попытаться отыскать язычников и схватить их…

– Лучше просто убить, – одеваясь, посоветовала Рогнеда. – Все равно они ничего тебе не скажут. Разве ты сам не литвин?

– Знаю, что не скажут, – Довмонт согласно кивнул, прислушиваясь к утреннему щебету птиц. – И все же – хочу поговорить. Сам им кое-что расскажу и, может быть, предложу службу.

– Язычникам?!

– Ну, лиходейка же у меня есть!

– Я тебе не служу! – юная атаманша осклабилась, фыркнула, словно рассерженная кошка. Красивая – не оторвать глаз! Особенно когда сердится. Эх, был бы фотоаппарат…

Все же Игорь-Довмонт не любил Рогнеду по-настоящему. По-настоящему он любил лишь одну Оленьку, Ольгу. Любил и знал: он встретится с ней не только во снах, но и наяву, здесь, в этой жизни. Так предсказала когда-то юная куршская жрица по имени Сауле-Солнышко. Много чего пережившая в этом мире дева, к которой князь испытывал самые светлые и теплые чувства… такие же, как и к этой безбашенной атаманше. Впрочем, в воинских и разбойничьих делах Рогнеда вовсе не казалась безбашенной. Наоборот совершенно!

– Что мы должны искать? – когда все собрались вместе, спросила разбойница. – Становище, новую гать, место, где содержат пленников… Что?

– Капище!

Князь сказал, как отрезал – коротко и ясно. Тем не менее Рогнеда все равно не постеснялась уточнить:

– Что там должно быть? Берег, деревья, пустошь?

– Скорей, опушка, – пожал плечами Довмонт. – И какая-нибудь рощица. Березовая, а лучше – дубовая. Язычники-литвины очень уж любят дубы.

– Варяги тоже… – девушка усмехнулась и сухо, по-деловому, кивнула. – Есть тут, недалече, одна дубрава. Подходит?

– Вполне, – довольно протянул князь. – Думаю, взглянуть стоит.

– Тогда идем.

Все вновь пошли следом за Рогнедой. Разбойники, Довмонт с шестопером, сыскные парни с короткими метательными копьями-сулицами…

Подул верховой ветер, принес прохладу, потащил по небу темно-серые кустистые облака-тучи. Потянуло на дождь, но еще не дождило, да ветер и не унимался, дул, пусть не сильно, но уверенно, постоянно, разносил тучи, не давая пролиться ливнем. Небо все так же синело, как и ранним утром, только уже не случилось зноя, и это было очень даже хорошо.

– Вот! – останавливаясь у орешника и колючих зарослей малины, Рогнеда указала рукой.

В просветах меж ветками виднелась залитая солнечным светом опушка, зеленая от высокой травы. За опушкою дружно шумели листвою молодые дубки, а перед ними… перед ними, на врытых в землю столбах висели люди. Судя по всему – уже мертвые.

– Стоять! – свистящий шепот князя напрочь перекрыл воинам все их желание немедленно подойти, глянуть.

– Рогнеда, – не повышая голоса, Довмонт перевел взгляд на юную атаманшу и поинтересовался тропинкой: – Всегда ль она такая заросшая – едва пройти.

– Ест и другая тропа, пошире, – столь же тихо отвечала разбойница. – Я же вела вас напрямик.

– Хорошо. Сейчас посмотрим.

Взяв с собой Рогнеду и Осетрова, князь вышел на широкую тропинку, натоптанную следами множества людей.

– Однако тут их вовсе не четверо и не полдюжины, – покачал головой надежа и опора Пскова. – Гораздо, гораздо больше… Рогнеда, хорошо ль твои парни управляются с луками?

Девушка фыркнула:

– Да не хуже меня! Хочешь проверить?

– Думаю, что придется… Вот что, оставим-ка их в орешнике. Пусть будут наготове и ждут…

– А чего ждать-то, княже? – это уже спросил лупоглазый разбойник с добрым и каким-то наивно-детским лицом. Спросил, как только вернувшийся после осмотра тропы Довмонт сказал, что им нужно делать.

Князь инструктировал недолго:

– Чего ждать – сами увидите. Чай, не малые дети уже. Предупреждаю только, стрелять, как рукой махну.

Вот это лучники поняли, засели в кустах, приготовили стрелы…

Двое остались с лошадьми, один – тиун Степан Иваныч – на островке, с Кольшей, – на ходу прикидывал Игорь-Довмонт. Остается чертова дюжина – тринадцать. Из них сам князь и его люди – трое, остальные разбойники, из которых доверять по большому-то счету можно только Рогнеде. Впрочем, эта взбалмошная девчонка держала своих людишек в узде, а как уж ей это удавалось – бог весть. Юную атаманшу в шайке уважали, а некоторые – и побаивались, к тому же зеленоглазая красотка служила лесным татям еще и в качестве талисмана, ибо никогда не выпускала из своих тонких, но крепких рук неверную птицу-удачу.

Лучников оказалось шестеро, их всех князь, не раздумывая, оставил в засаде. Ведь кто знает, сколько этих язычников на самом деле?

– Господи-и-и… – сыскные парни – Кирилл и Семен – разом перекрестились, как только увидели трупы, распятые на вкопанных в землю столбах.

В основном – молодые, даже юные, девы. Нагие. У каждой – содрана кожа со спины, у каждой – перерезано горло.

– Чтоб помучились, – пояснила Рогнеда. – Но недолго. Ножом по горлу – чик. Кровушка бы-ыстро вытечет.

– Смотрите-ка, тут и парень, – показал рукой один из разбойных, здоровущий черноусый бугай – косая сажень в плечах.

В отличие от несчастных девчонок, отрок был одет. Длинная, до самых пят, рубаха, ослепительно-белая, с вышивкой красными шерстяными нитками по вороту, подолу и рукавам. Поверх рубахи – алый шелковый плащ. По тем временам – вещица дорогущая неимоверно. Шелк-то из далекого Китая привозили, как зеницу ока берегли. На подол праздничного кафтана полоску пришить, нарукавники справить, богатство свое показать – и то за счастье. А тут – целый шелковый плащ! На покойнике. Окромя же плаща – еще и серебристый шлем! Так вот, на голову мертвую и надетый. Привязан надежно ремешками – не спал, когда голова свесилась. Да! И ни капли крови. Лишь на шее – красный рубец.

– Задушили парня, – подойдя ближе, покачал головою Довмонт. – Впрочем, не его – меня. Смотрите, что на плаще-то вышито…

– «Кунигас Даумантас» – корявились на плаще желтые шитые буквицы. Латынь. Но по-литовски. Видать, чтоб богам было понятно, кого имели в виду. Что ж, теперь никаких неясностей не осталось. По княжью душу явились язычники из не такой уж и далекой Литвы. Именно так и никак иначе.

– Хоп! – кто-то рядом хлопнул в ладоши, и все дружно повалились в траву, пропуская просвистевшие над головами сулицы.

Копья летели из дубравы… оттуда же выскочили дюжие парни с секирами и мечами. Около дюжины человек… Нет! Уже две!

Вскочив на ноги, Довмонт обернулся к орешнику и махнул рукой… Тут же крикнул:

– Лежа-ать!

…и сам грохнулся наземь!

Ох, не зря князь оставил засаду. Меткие разбойничьи стрелы сразу же вывели из строя добрую половину язычников! Остальные, сообразив, в чем дело, схоронились в зарослях… Правда, долго не высидели.

Здоровенный молодой бугай с нечесаными патлами и бородою вдруг поднялся на ноги и, не торопясь, вышел на опушку. Оглянулся с ухмылкою и, скинув рубаху, ударил себя кулаком в грудь:

– Выходите, трусы! Кто там у вас за главного? Выходи!

Язычник казался огромным. Ростом около двух метров, с широченными плечами и буграми мускулов, грозно перекатывающимися под потной кожей, он чем-то напоминал быка. Чуть наклоненная голова, поистине бычий загривок, мощная, покрытая синими татуировками грудь. Приплюснутый нос, в который так хотелось вставить кольцо, маленькие, дышащие невиданной злобой, глазки, сверкающие из-под массивных надбровных дуг. Руки… несоразмерно длинные руки… как у орангутанга… впрочем, не совсем…

Неандерталец! Да, да – именно он. Игорь-Довмонт ахнул – неужто подобные существа еще сохранились в диких литовских лесах? Да нет, наверное, уж никак не могли. Просто похож. Один тип.

Правой могучей ручищей бугаина сжимал огромную суковатую дубину, больше напоминавшую вырванное с корнями дерево. Впрочем, свое грозное оружие язычник тут же отбросил в сторону, чуть не пришибив кого-то из своих. Выбросив, вытянул вперед руки и пошевелил корявыми пальцами…

– Ну, идите же, трусы!

Бахвалился, нехристь. Поединщика ждал. Что ж, будет тебе поединщик!

Довмонт поднялся на ноги… Но его тут же опередила чья-то стремительная и ловкая тень.

Рогнеда!

В три прыжка безбашенная девчонка оказалась рядом с бугаем. Ухмыльнувшись, сняла перевязь с мечом – недавним княжеским подарком – нагнулась, аккуратно положила в траву. Потом вдруг резко распрямилась, словно пружина, подпрыгнула, метнулась стрелой, уже в воздухе вытянув ногу и ударив язычника в лоб!

Хороший вышел удар! Иного бы враз снесло напрочь… да только не этого быка! Дерзкое нападение разбойницы лишь раззадорило «неандертальца». Хмыкнув, он помотал головою и глухо, по-звериному, зарычав, с неожиданным проворством бросился на девчонку. Та даже не успела сообразить, что происходит… Издав жуткий крик, язычник сгреб атаманшу в охапку, тут же сорвав с нее рубаху и порты. Заломив девушке руки, глумливо осклабился…

Все произошло очень быстро… и что-то еще должно было вот-вот произойти. Что-то очень мерзкое, гнусное…

Довмонт раскрутил на бегу шестопер…

«Неандерталец» громко завыл, рассупонивая штаны…

Князь метнул свое оружие…

С громким противным хлюпаньем перья шестопера впились в череп врага. Прямо в лоб!

Бугай замер. По щекам его потекла темная кровь пополам с мозгами… корявые пальцы разжались, выпуская жертву…

Оскорбленные в своих лучших чувствах язычники выскочили из кустов, явно намереваясь как следует проучить наглецов, не дать им ни малейшего шанса на спасение!

Подбежав, князь схватил разбойницу за руку и потащил за собой. Куда угодно, лишь бы не оставаться здесь, на опушке.

Горячие поклонники Перкунаса между тем ловили своими телами стрелы. Впрочем, эти суровые парни презирали смерть… как презирали теперь и бывшего литовского кунигаса. Видано ли дело? Не ответил на вызов. Девку вместо себя подослал, трус. Да еще так подло убил – унизил! – славного поединщика. Побоялся схватиться по-честному, один на один, как и положено воину. Поступил, как подлый трус, да падет на него вечное презрение!

Язычники-литовцы всегда отличались не только презрением к смерти, но и некой особой моралью. Только вот Даумантасу с недавних пор было плевать на мораль, особенно – на первобытную. Игорь-то был современный человек – циник. И действовал, и поступал – соответственно. Совершенно напрасно наивные почитатели ужей ждали от князя соответствующего поведения, совершенно зря! Просчитались, увы.

– Добейте всех, – покинув свое убежище, приказал Довмонт.

Кто-то из валявшихся в траве литовцев, скрипя зубами, из последних сил бросился на князя… и тотчас же наткнулся на нож.

– Только умоляю – никого не пропустите, – вытащив клинок из обмякшего тела, князь без всяких эмоций вытер его об рубаху убитого и подошел к Рогнеде.

Разбойница уже успела одеться и теперь, усевшись под дубом, натягивала сапоги. Завидев приятеля, девчонка улыбнулась, пожаловалась:

– Вот ведь свинья! Рубаху всю разорвал… Теперь только новую.

Князь присел рядом, погладил подружку по плечу:

– Да не шибко-то и разорвано. Зашить – и все дела.

Зря такое молвил! Вскинулась красавица дева, очами сверкнула, едва по загривку не огрела:

– Ты мне штопаное предлагаешь носить?

– Извини, – развел руками Довмонт. – Подарю тебе рубаху. Тебе какой цвет по нраву? Лазоревый?

– Ну да, лазоревый. Ты же знаешь! И… чтоб вставки шелковые по подолу были.

Пришлось обещать, чего уж. Главное, потом не забыть бы и про рубаху, и про вставки шелковые.

Погибших литовцев князь велел похоронить в общей могиле, в изголовье которой воткнули дубовый кол. Отправив всех прочь, Довмонт задержался, украсил кол цветными ленточками, оторванными от подола плаща:

– Прими, великий Перкунас, этих славных парней. Они были добрыми воинами здесь… столь же истово будут служить и тебе. Пусть светит их душам утренняя звезда Аушрос Варта.

Довмонт не испытывал никаких сомнений относительно правильности своих действий. Язычников нужно было добить, ибо они ничего не сказали бы. И тогда какой толк тащить за собой раненых? Выхаживать будущих мстителей? Ну уж нет, не дождетесь.

Прихватив с болотного островка Кольшу с тиуном, князь и его люди простились с разбойниками на берегу реки. Там, где их терпеливо дожидалась резная ладейка, точнее говоря – ее чернобородый хозяин и два его холопа-гребца. Попробовали бы не дождаться, ага!

* * *

Уничтожение язычников-литовцев явилось хотя и важным, но все же побочным делом: главной своей цели – отыскать пресловутых убийц и выяснить их мотивы – Довмонт и его люди так и не достигли. Разве что отыскали сбежавшего отрока – Кольшу, и это можно было считать продвижением. Раз какие-то злодеи его ищут, так можно было использовать парнишку в качестве живца. Что и делали. Правда, результатами покуда похвастаться не могли.

Как ни отпирался Кольша, а все же пришлось ему вернуться на усадьбу к тетке Мордухе. Только теперь рядом с усадьбой всегда ошивался кто-нибудь из сыскных – Осетров Кирилл или Семен, а то и сам Степан Иваныч, тиун. Впрочем, на повседневную жизнь отрока это никак не влияло. Тяжелая на руку вдовица по-прежнему заставляла Кольшу работать от зари до зари, да, не стесняясь, била. Как всегда. То затрещину влепит, то ногой пнет, а бывает – и велит выпороть на конюшне. Чаще всего – не за дело, а чтоб место свое знал.

Терпел Кольша. С обидой, но терпел. Каждый день ждал, когда же убийцы объявятся? Вот, как схватят их, так Степан Иваныч, тиун, обещался отрока к себе в рядовичи взять да приставить к сыскному делу. А что? Все по закону, по «Правде русской». Колька Шмыгай Нос ведь не челядин, не холоп обельный, не закуп и даже не смерд. Сам себе хозяин! Захочет, сей же час от вдовицы уйдет. Было бы куда только.

Одновременно с ловлей убийц на живца сыскные занялись и немцем. Тем самым шкипером с барки «Красная корова». Как помнил князь, звали шкипера Йост Заммель. Герр Йост Заммель из Ревеля. Можно, конечно, было схватить подозрительного немца за шкрябень, да в пыточную. Глядишь, и поведал бы что-нибудь… Или – не поведал бы, если и впрямь – ни при чем. Однако ссориться с иностранными купцами для Пскова было бы очень невыгодно, ни посадник, ни вече на такой шаг не пошли бы. Пришлось действовать тайно, на свой страх и риск.

– Шкипера брать покуда не будем, – лично предупредил тиуна Довмонт. – А последить – последим.

– А если он ничего делать не будет? – Степан Иваныч вскинул глаза. – Просто дождется конца торговлишки да поплывет к себе в Ревель. Так мы и не узнаем ничего.

– Уплывет, значит, и впрямь ни при чем, – нахмурился князь. – Тогда зря мы на немцев грешили.

– Как сказать, княже. Как сказа-ать, – покачав головой, тиун пригладил бородку. – Если предположить… предположить только, что шкипер Йост Заммель – соглядатай орденский… или епископа ревельского человек – не важно. Важно, что тогда он должен здесь, в Пскове, своих людей иметь. И как-то с ними связываться… как и они с ним. Сведения важные передавать.

– Немец, конечно, во Пскове птица не редкая, – вслух предположил князь. – Однако на виду, проследить можно.

– Да можно! – тиун хохотнул и устало прикрыл веки рукою. – Ежели он хоть что-то делать начнет. Встретится с кем-нибудь, записку передаст через торговых отроцев… Или, наоборот, ему передадут. Ежели во Пскове что-то важное вдруг случится.

– Случится, – неожиданно улыбнулся Довмонт. – Обязательно случится… и не вдруг, а сегодня же.

Князь громко расхохотался, уж больно забавно выглядел в этот момент Степан. Посмеявшись, кликнул слугу да угостил собеседника квасом… Заодно угостился и сам, после чего продолжил, заявив о том, что собирается внести важные изменения в строительство новой городской стены.

– У меня сегодня совет тайный… Ежели средь вечных славных мужей предатель, соглядатай немецкий… так он может и…

– Полагаете, и его возьмем?

– Если шкипер при делах – обязательно достанем! Хватило б для слежки людей.

– А вот это уже моя забота, княже.

Шкипер засуетился уже с утра! Обычно он день-деньской безвылазно сидел у себя на барке, отлучаясь разве что в выстроенную на берегу общественную уборную, а тут вдруг проявил необычайную активность. Спустился – бегом сбежал – по сходням, бросился сначала в немецкую церковь, недавно выстроенную на дворище заморских гостей – купцов, затем в корчму на Застенье, где и засел с кружкой свежесваренного пива в обществе двух рижских приказчиков и одного подмастерья.

– Собеседники, похоже, случайные, – тут же доложили князю. – В уборной же, на стенке, кто-то две полосы углем провел – условный знак, верно. Ранее никаких таких полос не было.

– Ага! – Довмонт радостно потер руки. – Все ж засуетились, суки! Теперь и у себя предателя вычислим… и немца на горячем прихватим. А, Степан Иваныч? Так?

– Так – да не так, – скептически кривил губы тиун. – Они ведь лично-то встретятся вряд ли. Разве что немца пытать…Так, а что на это посадник скажет? Вече?

– Это да-а, – вздохнув, князь с досадою покусал губы. – Верно мыслишь, Шара… тиуне! Не дадут нам санкции на арест.

Сыскной вскинул глаза:

– Чего нам не дадут, княже?

– Схватить не дадут. И в пыточную кинуть не разрешат. Эх! И как тут работать?

Про то, что в высших городских кругах есть предатель – а то и не один, – Довмонт догадывался давно. Не могло так быть, чтоб не было! Кто-то обо всем докладывал в Новгород, кто-то – великому владимирскому князю, а кто-то – немцам, архиепископу дерптскому, или того хуже – ордену. Немецкая партия во Пскове всегда была очень влиятельной, многие не видели ничего худого в том, чтобы вместо присланного из Новгорода посадника посадить наместника великого магистра с отрядом рыцарей и кнехтов. Тевтонец точно так же защищал бы Псков от чужих притязаний… в том числе – и от Великого Новгорода, надоедливого старшего братца. Так что многочисленные шпионы окопались во Пскове крепко, и взять их вот так, за здорово живешь, нахрапом, было никак не возможно. Даже и связного – того же шкипера – просто так не взять! Схватишь – обязательно прознают, обязательно найдутся защитники, поднимут вой…

– Схватить, может, и не схватим, – задумчиво глянув в оконце, промолвил князь. – Но кое-что вызнаем, точно. Глаз со шкипера не спускать! Чувствую, ох, не зря он засуетился.

Довмонт, конечно, не выдержал, решив принять личное участие в деле. Степан Иваныч, тиун, к слову сказать, был этим решением весьма доволен. Еще бы – сам князь брал на себя ответственность за всё!

В корчме на Гончарной улице, что на Застенье, ближе к вечеру стало довольно людно. Прослышав про свежее пиво, потянулись с пристани заморские гости – не только корабельщики, но и приказчики, а то и сами купцы. Хватало и своего, обычного, люда – по пути из города заглядывали в корчму и бродячие, и артельщики, и крестьяне, и вот, скоморохи – пели, играли, ходили колесом.

– Ах, дуда моя, дуда… Ах, дуда, ох, дуда!

Да вприсядку! Да с трещотками. Да с бубенцами! Весело!

По мысли князя, скромненько притулившегося в дальнем углу, дело шло к хорошей драке. И таковая не замедлила начаться. Кто-то кого-то толкнул, случайно или намеренно – бог весть. То ли немец – русского, то ли русский – немца. Да еще и датские – из Ревеля – купцы были, и шведы. Да и русские – вовсе не заодно. Псковичи, новгородцы, полоцкие… разные все.

Началось!

– А, так ты нас не уважаешь? Вот тебе, собака!

– От собаки слышу, ага!

Удар! Хороший, увесистый – прямо в лоб. Ответка – слева в скулу – прилетела незамедлительно. Тот, кто бил первым – рыжебородый мастеровой в серой свитке – отлетел в угол, упав прямо на князя.

Довмонт вежливо посторонился – да не тут-то было! Плечистый, с глазами навыкате, парень – второй забияка, – подскочив, схватил князя за ворот, занес для удара руку:

– А! Да вы все заодно тут!

Надежа и опора Пскова сунул ему кулаком под дых. Коротко, действенно и без лишних слов. Забияка согнулся… К нему на выручку тут же подбежали дружки… Кто-то уже вытаскивал кистень, кто-то – острый засапожный нож… Быть бы крови! Уже слуги князя выхватили мечи, уже закусил губу верный Гинтарс…

– Цыц! – Довмонт охолонул всех, улыбнулся… и властно приказал подать пива.

– Всем! Угощаю. Третьего дня сын родился.

– Сын – это славно! – забияки враз подобрели, даже тот, кто в угол, на князя, улетел. Да и другой подошел, в лоб ударенный.

– Сыне, говоришь? О как! Славно, славно.

Тут и пиво подоспело.

– Не побрезгуйте, други, за здоровье выпить.

Какая там драка, какая ссора? Все позабыли уже. Выпили, здравицы наперебой закричали… обнялись… до новой драки, ага.

– Он вышел, – обняв князя, шепнул верный Гинтарс. Все такой же худой, с копной светлых волос и бледно-голубым взором. – Тиун за ним пошел.

Довмонт отозвался столь же тихо:

– Вот и хорошо. Славно… А вы пейте, други! Пейте. Эй, корчемщик! Пива всем! И медовухи можно.

Пока орали да разбирали кружки, князь покинул корчму – незаметно и быстро. Вот, только что был стоял, улыбался – и вот уже – нету. Вышел, направился вместе с Гинтарсом… тут и тиун из-за угла подошел и, вроде бы как со старым знакомым, раскланялся.

– Рад тебя встретить, дорогой кум. Как кума?

– Пироги завела. Ждет, когда в гости пожалуешь.

– Так, прямо вот посейчас и пошли.

Как сказали, так и сладили. Пошли. Зашагали рядом. Кумовья встретились – чего подозрительного-то?

Крючконосый ревельский немец Йост Заммель тоже никакого подозрения не вызывал. Шел себе и шел в компании приказчиков и матросов. Даже подпевал – кто-то завел немецкую песню. Так и шли – весело. Миновав Гончарную улицу, свернули на Плавскую, с Плавской – на Кузнечную, с Кузнечной – мимо яблоневого сада, мимо деревянной церковки Флора и Лавра – открывалась прямая дорога к пристани. По ней и пошли. Все. Кроме герра Заммеля.

Хитрый шкипер свернул за деревья так ловко, что князь и его люди не сразу и заметили, даже пришлось поискать, правда, недолго. Немецкое платье от русского отличается сильно, даже и в полутьме разберешь. Широкий, с накладными плечами, кафтан, узкие штаны-чулки, мягкие, с длинными носами, туфли. По ножкам тоненьким да кривым немца издалека углядеть можно.

Вот и один паренек углядел. Первый попавшийся, кого тиун ухватил за рукав:

– Немца тут не видал, отроче?

– Немца? А вона, туда пошел. Этак быстренько.

Яблоневый сад спускался от Застенья к реке, постепенно переходя в полнейшие заросли, где обнаружить кого-либо становилось не таким уж и простым делом. Ближе к реке густые кусты и деревья словно сплетались друг с другом, цеплялись за одежду колючие заросли репейника и чертополоха. Темнело.

Какой-то нищий в дурно пахнущем рубище вскинулся прямо из-под ног Довмонта, обернулся, сверкая взором:

– Там он! У старой ветлы ходит кругами.

– Эхкм… – князь лишь крякнул, узнав Осетрова Кирилла. Эко, как замаскировался парень! Нищим прикинулся – не отличишь.

Некуда было шкиперу деться! Как ни ходи, как ни оглядывайся, как ни води с подозрением крючковатым носом. Обложили его княжьи люди. Плотно, не дернешься.

Немец и не дергался. Просто сидел на упавшем стволе подле все той же ветлы и, видимо, ждал кого-то.

Довмонт улыбался. Это было бы здорово! Сразу обоих накрыть. Шкипера и того, кто к нему на встречу явится. А пока сиди, сиди, герр Йост Заммель! Жди. Мы тоже подождем. В охотку, ага.

Между тем стемнело уже. Отзвонили в церквях к вечерне, первые звезды зажглись в синих мерцающих небесах, и медно-золотой месяц повис над деревянным куполом церкви Флора и Лавра. Где-то невдалеке, на Застенье, слышались крики припозднившихся гуляк. Гулко залаяли псы.

Шкипер все сидел, привалившись спиною к бугристому стволу старой ветлы, все никак не уходил, но похоже было, что он уже никого не дождется. Или все-таки…

Покусав губу, князь подозвал сыскного:

– Проверь.

Кирилл Осетров кивнул, запахнул поплотней рубище. Весь собой скривился, зашагал, припадая на левую ногу, заканючил гнусаво, без всяких интонационных пауз:

– А пода-айте за-ради Христа на пропита-а-ание, спаси вас господи-и-и!

Так вот и подошел к немцу, протянул руку… и тут же вскинулся, оглянулся, махнул рукой.

Сам Довмонт, да Степан Иваныч, тиун, да сыскной парень Семен – все бросились к шкиперу. Только было уже поздно! Сидеть-то герр Заммель – сидел. Да только вот не живой – мертвый. В горле его, накрепко пригвоздив шкипера к дереву, торчала короткая арбалетная стрела – болт.

– Верно, оттуда стреляли, – прикинув возможную траекторию, князь обернулся и пристально посмотрел на черневшую в ночной полутьме церковь Флора и Лавра. На деревянную колоколенку.

– А ну-ка, скорей…

Хотя… могли уже и не спешить. Станет их там неведомый лиходей дожидаться, как же!

Глава 3

Отблеск выплывшей из-за тучи луны отразился на куполе Ивановского храма, сверкнул серебром, словно выпрыгнувшая из воды рыба. Сразу же посветлело. Ночная тьма, плотно окутавшая Застенье, теперь не казалась такой уж непроглядной. Уже можно было различить и темные утесы башен, и высокие хоромы бояр, и конечно же церкви, в большинстве своем деревянные, покрытые серебристым тесом.

Город спал, но тишина ночи вовсе не казалась мертвой. Где-то махали крыльями ночные птицы, где-то кто-то скулил, а вот вскинулись, залаяли на усадьбах цепные псы. Небось, почуяли вора… или крота… Ах, нет – кошку! Вон, замяукала… затихла. Убежала – судя по раздраженному лаю.

Ну, и где же? Он должен был прийти, непременно должен. Тот лиходей с арбалетом, убийца под видом простого слуги. Может, он и есть слуга? Тогда останется только узнать – чей? Но для начала – поймать бы, схватить бы…

Князь стиснул зубы до скрипа. Он лично сидел в засаде, доверяя лишь самым верным своим людям. В псковских высших кругах за версту пахло предательством! Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы чувствовать и понимать это. Просто прийти на любое заседание веча… и все становилось ясно. Многие бояре и богатые купцы откровенно поддерживали Новгород, навязчивого старшего братца, кто-то подумывал о великом владимирском князе Ярославе, а кто – и о литовцах, о Войшелке, заклятом враге Довмонта. Нашлись и такие, кто не прочь был бы видеть в качестве защитников Пскова ливонских рыцарей, как уже было когда-то, не так уж и давно. С рыцарями, кстати, нынче был мир – и у Пскова, и у Новгорода. Торжественно подписанный, провозглашенный… Надолго ли? Все понимали, что нет.

Край неба за рекою Великой уже начинал светлеть. Довмонт передернул плечом, искоса посмотрев на верного Гинтарса, настойчиво вглядывающегося в ночь, прислушивающегося к любому шороху. Чуть левее Гинтарса притулились тиун и сыскные – Семен и Кирилл Осетров. Вся компания разместилась в старом овине, на заднедворье усадьбы вдовицы Мордухи, и терпеливо ждала. Остальные воины обретались невдалеке, в избе – в овин все не влезли.

Нынче ловили на живца, и живцом тем был, вестимо, Кольша, лопоухий и востроглазый отрок, вовсе не дурачок. Игорь-Довмонт лично разработал план, по тайному приказу князя по всему Пскову пошли гулять слухи о спасшемся отроке, запомнившем лиходеев-убийц. Сегодня же – именно сегодня – Довмонт, как бы между прочим, упомянул о том на заседании веча. Так, вполголоса сказал, мол, отрока к гостям торговым приставили, да завтра он с ними – в путь дальний. Так что – одна ночь осталась…

Могли, конечно, и не прийти. Однако же – с чего бы они тогда отрока столь живо искали? Уж кто-нибудь да явится. Скорее всего, тот самый «слуга». Впрочем, может и…

Чу! В тихой ночи вдруг послышался шорох. Ну, конечно же – подозрительный. Его и ждали, еще загодя набросав на частокол ломкую сухую солому. Она-то сейчас и шуршала, негромко, но в овине услышали. Знали, что слушать. Частоколец на мордухином заднедворье был хиленький, колья местами сгнили, местами повалились, умелому да сильному человеку через такой перемахнуть – смех один…

Ага! Вот и шаги… тихие, крадущиеся. Все на усадьбе знали: Кольша-отроче летом завсегда в старом овине спал. Кому надо – тот тоже узнал, плевое дело. Узнал и пришел, явился-таки, гадина! Теперь уж главное – не упустить.

Все затаили дыхание – ждали, поглядывая на кучу соломы, набросанную прямо напротив входа. Там, под тряпьем, лежал набитый все той же соломой мешок, изображавший отрока Кольшу. Как раз с порога и виден, тем более – почти рассвело уже…

Чья-то тень затмила дверной проем, что-то просвистело – в мешок впился нож… В этот момент верный Гинтарс, вскочив, схватил лиходея за руку, за запястье, и, сильно дернув, потянул на себя. Воин ожидал сопротивления: злодей либо попытается вырвать руку, либо нанесет удар… Однако ни того и другого не произошло. Завидев ринувшихся на него людей, опытный убивец сразу же понял, что его миссия провалилась, да мало того – он сам угодил в капкан! Сыскные ловко бросились к дверному проему, перекрывая лиходею выход, Довмонт поудобней перехватил кистень…

Однако же ударить не успел – враг оказался хитрее, сделав то, чего от него не ожидали. Вместо того чтобы броситься из овина вон, убийца резко рванулся внутрь, словно бы сам себя загоняя в ловушку…

На миг все опешили… И этого мига лиходею вполне хватило, чтобы подпрыгнуть, ухватиться за балку… и вот его уже нет! Ушел через прохудившуюся крышу! С глаз пропал буквально в пару секунд…

Пустив в ход кистень, князь угодил ушлому врагу в ногу, но было уже поздно – лиходей уходил, коренастая фигура его мелькнула над частоколом… Довмонт усмехнулся: ну, беги, беги… У частокола он тоже посадил пару воинов. Они и выскочили, ухватили злодея… вместе с ним тяжело рухнув в заросли репейника и крапивы.

– Лови, лови! – перескочив через частокол, закричал Игорь. – Живым брать, гада!

К удивлению, беглец не сопротивлялся. Впрочем, и живым его назвать уже было нельзя… Смущенно оглядываясь на князя, воины перевернули тело… Широченные плечи, руки-клещи… мертвый затухающий взгляд.

– Эхх! – Довмонт в сердцах выругался. – Как же вы так?

– Это не мы, княже. Эвон, рана-то… От стрелы, видно.

От стрелы…

Велев зажечь факелы, молодой военачальник присел на корточки, присмотрелся, заметив небольшую кровоточащую ранку под самым сердцем убитого лиходея. Этакий пистолетный выстрел…

Арбалет! Снова арбалет!

Значит…

– А ну, обыщите здесь все! Живо!

Побежали воины да сыскные. Захрустели кусточками, распугивая идущих на первую зорьку рыбаков.

– Робяты, никто тут не пробегал?

– А кого надоть-то?

– Не, никого не видели.

Не видели…

– Черт! – князь снова выругался и сплюнул. – Ну, надо ж так…

– Ничо, княже, – подойдя, попытался утешить тиун. – Посейчас рыбачков опросим… да город небольшой, вызнаем.

Довмонт лишь махнул рукой – не повезло, чего уж. Как там пословица? И на старуху бывает проруха. Иль не пословица, поговорка это. Не может ведь так быть, чтоб все всегда удавалось, вот и нынче – переигрывал князя неведомый враг. Правда, людей терял, но – переигрывал. Опять же – пока.

Опрос рыбаков, естественно, ничего не дал, да Игорь и не надеялся: уж слишком хорошо подготовился неведомый арбалетчик, слишком точно все просчитал. И человечка своего, быть может, специально подставил – чтоб и дело сделать, а потом – избавиться.

– Думаю, так и было, княже, – устало согласился Степан Иваныч. – Навряд ли лиходей о нашей засаде знал. Просто от слуги своего хотел избавиться. Убил бы тот отрока… тут же и свою бы смерть нашел. Мертвяка куда велишь деть?

– Денек-другой пусть на леднике поторчит. А ты там подсуетись, тиуне, со своим. Может, и признает кто?

– Может.

С ночи Довмонт так и не выспался. Не успел – позвали на вече. Молодой человек едва прилег, едва примостился плющить щекою подушку, как заглянул в опочивальню Гинтарс, начальник внутренней стражи. Сверкнул светлыми очами, виновато так улыбнулся:

– Не хочу показаться навязчивым, мой кунигас, однако… Однако – зовут.

Довмонт лениво потянулся:

– Куда еще? Вече?

– Так, княже.

Вече так вече, дело важное, ничего не попишешь, уж придется идти. Князь быстро встал, умылся из рукомойника, прогоняя остатки сна. Натянув рубаху, подошел к висевшему в простенке меж окнами большому серебряному зеркалу, всмотрелся, причесал частым гребнем щегольскую бородку и усы. Подмигнув сам себе, ухмыльнулся невольно – сейчас бы пиджачок, галстучек – да на заседание кафедры. Обсудить чью-нибудь заявленную на диссертационный совет тему, как всегда, важную, животрепещущую, типа эволюции подков в княжестве Рязанском в период с конца одиннадцатого века и до начала двенадцатого.

Псковское вече ныне собралось не на площади, а в специально выстроенных палатах с длинными лавками и столом для председательствующего – посадника, новгородского выкормыша Егора Ивановича Сыркова. Собрались малым составом, этаким советом – «пятьдесят золотых поясов». Знатнейшие из знатных, лучшие из лучших, самые из самых. Про себя Игорь именовал их – Совет Федерации: такие же толстомясые хари, палец в рот не клади!

При появлении князя – а он чуть припозднился, важность свою показывая – все встали, поклонились. Довмонт тоже поклонился в ответ, заняв отведенное ему место рядом с посланником, ставленником новгородским. Посадник, Егор Иванович, сидел по левую руку от Довмонта, по правую же – епископ Псковской и Изборский, Финоген, старичок желчный, но умный, сам себе на уме.

Что же касаемо собравшихся… Князь сразу же кивнул своим – тем, кто за Псков выступал, за вольности городские, за то, чтоб ни в чем «братцу старшему» не подчиняться. Вон они, по левому краю сидят оба-два: осанистый бородач с пристальным взглядом, боярин Козьма Никифорыч Косорыл, да рядом – друг его и князя – боярин Митрофан Окуньев, гордый, светлобородый, одетый в щегольской немецкий кафтан с золотыми пуговицами. Других представителей «псковской» партии – боярского сына Митри Лобзева да Окинфея Акулова, заморского гостя – на совете не было, чином не вышли.

Сперва, как принято было, обсудили местные, внутригородские дела. Опять же – самые важные, всего города и посада касавшиеся. Строить ли за счет городской казны новые стены да башни, или лучше сперва улицы замостить? Многие мостовые уж совсем прохудились да сгнили – и ходить страшно, и смотреть стыдно! По данному вопросу тут же послышались выкрики:

– На Ивановской улице грязь одна – стыд!

– Мостить, мостить надоть!

– Третьего дня на Хвостова крицу медную потеряли. Слетела с телеги в лужу – до сих пор не нашли!

– Искать лучше надо!

– Так я же говорю – мостить!

– А я говорю – стены! – Козьма Косорыл степенно поднялся на ноги и, поклонившись президиуму, испросил разрешения сказать.

– Говори, Козьма Никифорыч, – скривившись, покивал посадник. – Может, чего доброго скажешь?

Многие засмеялись, не всеми были любы псковские вольности, во все времена большинство людей не очень-то жаждет хоть какой-то ответственности. Пусть уж лучше «старший брат» за все отвечает! Или – великий князь Ярослав. Да и литовцы… да хоть немцы – лишь бы не самим!

Боярин Козьма откашлялся и пригладил бороду:

– Друже мой – его все вы знаете – Акинфей Окулов, торговый гость, намедни из Новгорода вернулся. Вернулся – и вести принес.

– А ну-ка, ну-ка, – язвительно усмехнулся посадник. – Как же, как же – всем нам очень уж интересно новгородские сплетни да слухи знать.

По правде говоря, Сырков не очень-то и хотел допускать Косорыла к слову. Не хотел, да отказать побоялся, слишком уж влиятелен был боярин, слишком богат да силен. К тому же веское слово боярина Козьмы нередко звучало и против новгородских врагов – немцев.

Подумав так, Игорь невольно улыбнулся. Надо же – немцы. Да не было еще такой нации, не сложилась. Были бранденбуржцы, саксонцы, баварцы и прочие. Друг друга мало того, что не жаловали, а и понимали-то через раз. К тому же в Тевтонском ордене кого только не было! Вся Европа, вот хоть Анри де Сен-Клера взять. Где-то теперь рыщет сей славный нормандский шевалье?

Вспомнив своего приятеля, Довмонт неожиданно для себя расчувствовался, забылся, словно солдат-первогодок на политзанятиях, да пропустил слова Косорыла… Услыхал лишь, как поднялся шум.

– Да мало ли против кого пороки?

– Что такое? – придя в себя, князь с живостью повернулся к епископу. – Чего все орут-то?

– Козьма молвил, де, строят новгородцы пороки изрядны!

«Монтажат большие стенобитные машины», – перевел про себя Игорь.

– Вот и спорят наши – супротив кого? Чьи стены новгородцы рушить собрались? Не псковские ли?

Боярин Косорыл между тем повысил голос:

– К тому же известно другу моему стало – отправили новгородцы посланцев ко великому князю Ярославу!

– О как!

– И – к племяннику его, переяславскому князю Димитрию!

– Немцев надо призвать! Немцев! – неожиданно завопил худой чернявый бояришко с рыжеватою трясущейся бородой и злобным взглядом. Офонасий Пархов, купцов рижских покровитель и друг.

– Немцев? Да ты в уме ли, боярин?

– А что такого? Отобьем новгородскую рать, потом и с немцами посчитаемся!

Посадника аж перекосило от такого бесстыдства. Он уж поднялся было, да сказать ничего не успел – перебил Федор Скарабей, господине, многими в городе уважаемый.

Вскочил – молодой, красивый, статный, в свите червленой, и шелком, и златом украшенной – князю великому такую свиту одеть не стыдно. Ломанул шапку об пол:

– Не с орденом нам, друже, дружить надобно. Не с орденом, но с великим князем Ярославом.

Довмонт при таких словах поморщился, правда, не очень сильно. Великий Владимиро-Суздальский князь Ярослав Ярославич явно не проявлял к псковскому защитнику никаких симпатий – это ведь сына Ярослава выгнали ушлые псковичи, предложив место князя беглому литвину. Недоброжелатель – да, но не враг явный. Хотя… с Ярослава всякое станется!

– А не с Ярославом, так с племянником его, Димитрием.

Ну, с этим еще – куда ни шло. Сыну покойного Александра Невского молодому переяславскому князю Дмитрию Александровичу Довмонт еще насолить не успел, не пересекались как-то.

– Не о том спорите, други! – вновь повысил голос Козьма Косорыл. – Так мы улицы мостить или стены строить будем? Ты как, князь?

– Я – за стены, – Довмонт поспешно поднял руку.

– А я – за улицы! – резко возразив, посадник оглянулся на епископа Финогена. Хитрый старец тут же занял нейтральную позицию и при голосовании воздержался. Большинством голосов победили «стены», строительство коих и поручили курировать князю – а кому же еще? Кто город охранять обязан? Знамо дело – князь. На то, чай, и позван.

* * *

Пока высшие люди Псковской республики судили-рядили промеж собой на совете, обычная городская жизнь текла своим чередом, в большинстве своем – лениво, пришпориваясь лишь изредка, ввиду каких-нибудь важных событий. Нынче же никаких таких важных событий не было, и горожане, щелкая на торгу каленые орехи, щедро мусолили последние сплетни-новости. Обсуждали загадочную смерть немецкого кормщика, болтали о людокрадах и даже о людоедах, кои, говорят, крали отроков и молодых дев.

– На Черное болото их притаскивали, – со знанием дела пояснял какой-то краснолицый пузан с повадками корчемного подпевалы. – Там и ели.

– Прямо так и ели – сырыми?

– В котлах их варили, вон что!

– А чего ж дыма-то не заметили?

– Не, братцы – сырыми! Поначалу кровушку высосут, а потом – съедят. Помните, как лет пять назад глад велик был, и по лесам на людей охотились, ели?

– Так-то – глад велик. Ныне-то, чай, не глад.

Чернобородый лодочник слушал эти все бредни да посмеивался, покуда не надоело. А потом все ж не выдержал, вставил слово:

– И не на Черном болоте, а на Маточкином Мху! И не людоеды то были, а язычники. Идолищам своим поганым в жертву дев приносили и отроцев.

– Иди ты – язычники! Откуда они здесь?

– А по лесам да болотинам кто токмо ни шляется, паря!

Невдалеке от торга, у подножия большой деревянной башни, с внутренней стороны крепостной стены, сидел, прислонившись к бревнам, стражник – востроносый парень с круглым крестьянским лицом и заскорузлыми руками. Короткая кольчужка, длинный, привешенный к поясу нож да секира – топорик на длинном древке. Видно, до меча еще не дорос парень, меч-то дорог.

Сидел себя стражник, расслабленно вытянув в траве ноги, да, млея от солнышка, с любопытством поглядывал на рыночную площадь. Сплетен не слышал – далеко, а вот проходящих мимо людей примечал с интересом, особенно – молодых да красивых девок, а таких мимо проходило во множестве. Так ведь всегда и бывает: как свободен от службы, так и нет никого, а как стражу нести, так нате вам – девы, одна другой краше! Вот прошла синеглазенькая, в поневе, на голове, поверх толстой косы, плат скромненький. Босая, корзинищу тяжелую с рынка несла – видать, не свободная, а челядинка-раба. Верно, хозяйка на рынок послала…

А вон еще две! Идут, пересмеиваются, светлоокие подружки-хохотушки. Молоденькие совсем, с головами непокрытыми, с косами. Мимо проходя, на стража глаза скосили – прыснули смехом. Мол, сиди-сиди, недотепа.

Страж – звали его Федосием – в другой-то раз, может, и свел бы знакомство… коли б не постеснялся. Мог и застесняться, да, очень уж был стеснительный перед девками… вот если б они сами к нему – тогда оно конечно, а так – боязно! Вдруг отошьют, да еще об том сотоварищам известно станет. Засмеют ведь! На всю дружину, на весь Псков засмеют. Э-эх! Махнул Федосий рукой да с грустью посмотрел вослед девам… Одна возьми – да и обернись! Язык показала, да в хохот, и подружка следом за нею – туда же. Совсем парня смутили… Хорошо еще, служба ему нынче выпала не тяжкая… но стыдная – покойника охранять! Он, мертвец-то, в леднике, в башенном подвале, лежал… И зачем мертвому охрана, спрашивается? Что он, убежит, что ли? Украсть… да, украсть могут. Ведуны. Для всяких своих богомерзких снадобий. Жир покойника, говорят, оченно хорошо от старческой немощи помогает, а волосы – от бесплодия женского. Ногти тоже для чего-то толкут да с чем-то смешивают. Так что правильно десятник караул выставил. Одного, правда, стража… да куда ж больше-то?

Так вот и сидел себе Федосий у подножия башни, на девок проходящих смотрел, на шумное торжище поглядывал, и того не замечал, что за ним самим кто-то очень даже пристально наблюдает. Наблюдают – не один человек, а два.

Двое парней невдалеке орешки грызли. Постарше Федосия лет на пять-десять. Один бровастый, с косо подстриженной бородищею, другой лупоглазый, усатенький. По одежке судить – мастеровые или даже приказчики. У того и другого – добротного сукна рубахи, да и на ногах не лапти – поршни кожаные.

Посмотрели парни на стражника, на то, как провожал тот проходивших дев долгим взглядом… переглянулись, перемигнулись, пошушукались… Лупоглазый вдруг поднялся, да, сплюнув ореховую шелуху, побежал куда-то. Долго, правда, не бегал, вернулся быстро, да не один – с девкой. Красна девка, ничего не скажешь – медная коса, с поволокою очи, синий варяжский сарафан поверх льняной рубахи – так многие юные девы ходили, не только из варяжских родов.

Красива девица, красива, не смотри, что босая – зато на запястьях браслетики стеклянные искорками желтенькими горят. Дешевые, то правда, однако не в этом дело, в том, что девку-то эту многие в Пскове знали… и очень даже хорошо! Особенно – лодочники знали и те компании, что на ладьях развеселых по ночам катались. Вот и эта – веселая была девка, на все податливая, и звали ее Миленкой Розовой. Знали девку почти все… из определенного контингента. Но вот Федосию-то откуда ее знать? Чай, не боярский сын, не богатого купца отпрыск.

– Телок! – искоса глянув на стражника, вмиг определила девка. – Что делать-то, говорите?

– Ты только отвлеки… а мы уж там сами… Не за так, дева! Дочке своей на приданое заработаешь.

– Мне б и самой на приданое не помешало. Ну, ждите… я знак подам.

– Ты только подай, не забудь. А там и мы – с телегой.

Хмыкнув в кулак, Миленка одернула сарафан и, поправив на левом плече котомку, быстро зашагала к воротам. Вроде бы к воротам и шла, а все же как-то так получилось, что оказалась у башни… Постояла… бросила на стражника взгляд да упала на коленки в траву.

– Эй, эй! – Феодосий враз вскочил, приосанился, махнул для страху секирой. – Ты почто здеся ползаешь-то, а? Не можно здесь ползати, уходи живо!

– Я б и ушла, – чуть не плача, обернулась Миленка. – Да застежку, фибулу потеряла… вот. Сарафан на одной лямке висит – дело ли? Как домой-то пойду?

Видя такое дело, непреклонный страж смилостивился, секиру свою грозную к стене прислонил… тем более дева-то красивая, не оторвать глаз!

– А ты где живешь-то?

– Да недалече, на усадьбе… там… Челядинка я, а сарафан – хозяйкин подарок. Хозяйка у меня строгая, увидит, что фибулы нет… ой… хоть и не ходи на усадьбу, прямо здесь, под стеной, и ночуй… Может, поможешь фибулку поискать, а?

Тоненький голосок девы дрожал так, что смог бы разжалобить человека и куда искушеннее Федосия, светлые очи стали мокрыми от набежавших слез…

– Ладно, – стражник махнул рукой. – Поищем, ага.

Сказал, да, не теряя времени даром, кинулся рядом с девой в траву, зашарил руками… и – нашел! Нашел, отыскал – что-то такое в ладонь попалось… глянул – а вот и она, фибула! Бронзовая, с изображением какого-то чудного конька… или дракона.

– Ой, славно как, славно!

Не сдержав чувств, девчонка поцеловала стражника в щеку. Именно что поцеловала, а не просто чмокнула. Обдала жаром розовых чуть припухлых губ! Федосий тут же зарделся – никто его еще ни разу не целовал, – а прекрасная незнакомка не унималась!

– Мне б теперь ее на место приделать… Где-нибудь… где никого нет. Сарафан сниму и…

И снова глазищами – оп!

– Ты такого места не знаешь?

Знает ли он? Знает ли? Захолонуло у юного стражника сердце, совсем про службу свою думать забыл. Да уж забудешь, когда рядом – такая!

Сглотнул Феодосий слюну, собравшись с духом, отважно взял деву за руку:

– Идем, отведу. Ага.

Кивнув, девушка послушно зашагала рядом…

– Только ты это… в подвал далеко не ходи, – на всякий случай предупредил страж. – Рядом у входа сядь, вон, на солому.

– И ты со мной рядом побудь! А то мне одной стра-ашно.

Рядом так рядом. Федосий покраснел еще больше, правда, видно этого не было – как-то темновато было в подвале, особенно – сразу после улицы.

– Ты дверь-то прикрой…

Стражник, послушно затворив дверь, обернулся… и ахнул!

Дева как раз снимала с себя сарафан… стягивала через голову, да так неловко, что стянула вместе с рубахой. Встала нагая – однако ничуть не смутилась, лишь улыбнулась да молвила:

– Ой…

Молвила, подошла… и вдруг обвила парня руками за шею, с жаром целуя в губы… Тут Федосий-то и поплыл. Что было дальше, он толком и не помнил, знал только – что очень-очень сладко… и как-то быстро… хотя, может, и не быстро – кто знает? Наверное, вот эта вот краса, что сидит сейчас в углу и улыбается.

– Устал? Давай-ка кваску изопьем… у меня в котомке баклажечка… тебя как звать-то?

– Федосий…

– А меня – Забава.

Выпил стражник, глотнул. Вкусный оказался квас… и хмельной. Стены вокруг зашатались, низкий потолок поплыл, а застеленный соломою пол вдруг изогнулся дугою и ударил парня в лоб! На том все для Федосия и кончилось…

* * *

– Как так? Как так-то?!

Довмонт был в гневе. Какие-то черти, предварительно опоив стражника, выкрали из «холодной» подготовленный к опознанию труп. Выкрали нагло, можно сказать, средь бела дня, никого и ничего не стесняясь. Пришедший в себя страж толковал о какой-то девахе – «красной, как солнышко». Больше он ничего не помнил, разве что «очи светлы» – ну, да с такими приметами можно до конца света искать.

Опрос того народца, что шарился ближе к вечеру на базарной площади, тоже ничего толкового не дал. Ну да – телеги, возы проезжали… так они всегда здесь ездят – рынок же!

– Та-ак… – намахнув кружку холодного кваса, надежа и опора Пскова постепенно успокаивался, прикидывая, что можно сделать, а чего, увы, нельзя.

– Стражнику – плетей и сослать на засеку. Пусть там комаров кормит.

Вот только наказать виноватого и оставалось… дальше-то что?

– Всех молодых воинов собрать… провести учебу! Втолковать их жестко, что да как… Ты, Степан Иваныч, этим лично займись.

– Исполню, княже.

Довмонт вдруг улыбнулся и, склонив голову набок, посмотрел на собеседника с таким видом, с каким профессор на экзамене смотрит на попавшегося со шпаргалкой студента:

– Э-э, батенька мой! Ты ведь что-то еще хотел предложить, а?

– Девица, мой князь, – спокойно покивал тиун. – Не простая девица – ушлая. Таким не так и много… Поищем. Найдем. Время только.

– Не понимаю, – потянувшись к кружке, Довмонт покусал губу и пристально посмотрел в окно, вдаль, словно хотел увидеть там что-то чрезвычайно важное. – Почему стражника-то не убили? Уж травить, так до конца – оно надежнее.

– Мыслю, так им и приказано было, – почмокал губами Степан или «полковник», как его именовал про себя Игорь-Довомнт. – А почто же не так пошло – тут гадать только. Может, отвар слабый оказался, а может… – тиун прищурился, – а, может, и дева душегубкой не захотела стать. Тут и помыслить можно – среди кого искать.

– Вот, вот, поищи… Ступай, Степане… Да! Испей квасу на дорожку.

Едва тиун ушел, как в горницу заглянул с докладом верный Гинтарс:

– Послание от посадника, мой кунигас!

Воин протянул берестяной свиток. На дорогущем пергаменте или бумаге в те времена писали только самое важное, для обычной же переписки использовали выделанную бересту, выцарапывая, выдавливая на ней буквы бронзовым острым писалом.

– Вече? Совет? – глянув послание, князь недоуменно моргнул. – Вчера ведь только собирались… Видать, важное что… А что? Что такое случилось, а, Гинтарс?

– Посланцы из Новгорода, мой вождь, – слегка поклонившись, пояснил молодой воин. – Боярин Мстислав Рогович, посадника Михаила Федоровича вернейший друг. С ним житьи люди.

Житьи люди… Мелкие свободные землевладельцы. Не бояре. Но и не смерды.

– Мстислав Рогович, говоришь… Вот ведь! – с неожиданной досадой Довмонт всплеснул руками. – Такие важные люди явились, а я – ни сном, ни духом! Князь я или не князь? Ты почему не доложил, Гинтарс?

Парень потупился и покраснел:

– Так вот, докладываю. Сам только узнал.

– Ладно, – махнув рукой, князь велел принести парадную одежду и седлать коня.

Хоть времена еще стояли простые, кондовые, а все ж негоже было князю идти на заседание вечевого совета пешком и без свиты. Невместно. Не положено. Не принято. Не комильфо.

Накинув на левое плечо дорогущий, с шелковым подбоем, плащ, Довмонт застегнул его золотой фибулой, прицепил к поясу меч и вышел на крыльцо.

– Слава князю! – отсалютовав копьями, воины приветствовали хором.

– Вольно, вольно, – садясь в седло, улыбнулся князь.

Затрубил рог. Не по-боевому – по-праздничному. Распахнулись ворота. Взметнулись в небо стяги, и первый – на лазоревом поле златая подкова, родовой герб Даумантаса, нальшанского и утенского кунигаса. Ни у кого еще в Литве, тем более на Руси, гербов не было, а князь уже себе завел. А пущай будет! Красиво, да и на имидж работает.

Такая же подкова сверкала и на треугольном щите Довмонта. Щит вез верный Гинтарс, верхом на белом коне, в сверкающей на солнце кольчуге и шлеме. Выехали из ворот, поехали… Впереди – двое воинов:

– Постор-ронись! Дорогу! Князь едет! Надежа-князь!

Случившийся на пути народишко торопливо шарахался в стороны и ломал шапки. Игорь давно уже не обращал никакого внимания на все это раболепие – такие уж были времена, привык. Да и в РФ слишком уж долго зажилась привычка лизать любому начальству задницу. Это в России. В двадцать первом веке! Чего уж про тринадцатый говорить.

К слову, не один Довмонт ехал на совет с такою вот помпою. Впереди, из-за угла показалась еще она кавалькада, ничуть не уступавшая, а, пожалуй, и превосходившая княжескую по мишуре и блеску. Правда, всего этого было там слишком много, без меры и вкуса. Какие-то разноцветные ленты, сверкающие шлемы с флажками-яловцами, яркие до безобразия плащи свиты… все это настолько бросалось в глаза, что напоминало цыганскую свадьбу. Ну да, точно – цыганскую. Медведя еще на цепи не хватало и залихватской песни, типа:

– Спрячь за высоким забором девчонку – выкраду вместе с забором!

Посреди всего этого бедлама со свитой человек в тридцать, восседал на гнедом скакуне брыластый толстяк, всем своим чванливо-замшелым видом похожий на американских сенаторов или на членов Совета Федерации.

Довмонт покривил губы, еще издали узнав местного олигарха, боярина Гюряту Собакина, богатея из богатеев, владельца многочисленных вотчин, лесов, лугов и рек со специально строенными для рыбной ловли местами – тонями. В русской версии журнала «Форбс» (коли б журнал этот в те времена издавался) сей достойнейший персонаж, несомненно, занял бы полагающееся ему место. Как всякий олигарх, боярин Гюрята отличался неимоверной жадностью, злобой и полным презрением к окружающим. Что же насчет ума… так умным Собакин не был, ум ему вполне заменяла природная звериная хитрость, чутье, именуемое иначе – чуйкой. Без этой вот чуйки, без наглости, а, паче того, без родственных связей, не сколотил бы боярин и десятой доли того, что нынче имел.

Новоявленного князя Собакин презирал, называя про себя «литовским нищебродом», однако же одновременно и побаивался, чуя в нем сильную и на все способную личность, в чем нисколечко не ошибался – чуйка не подводила.

– Собакин, – подъехав ближе, молвил Гинтарс. – Верно, быстрее нас захочет проскочить. Ускоримся?

– Не захочет, – Довмонт меланхолично хмыкнул. – И ускоряться не будем… наоборот.

По приказу князя, вся свита его поехала как можно медленнее, и боярин Гюрята терпеливо ждал, злобно глотая слюни. А попробовал бы дорогу пересечь! Тут же бы и попал на поединок, в исходе которого Собакин нисколечко не сомневался и точно знал – от этого литовского проходимца надобно держаться подальше.

– Здрав будь, Гюрята Степанович, – проезжая мимо, поприветствовал князь.

– И вам не хворать, княже, – боярин поклонился в седле и довольно пригладил бороду – князь не унизил его перед всеми, наоборот – поздоровался первым, а ведь мог и вовсе сделать вид, что не заметил. Мог бы…

На прошлом заседании совета Собакин не был, подавлял у себя в далекой вотчине очередной бунт. У него всегда с людишками было неладно: то холопы сбегут, то недовольные смерды бучу затеют, а то и закупы сожгут хоромы. Не ладил с людьми боярин – потому что жадный.

Все уже собирались в хоромах, как и вчера, рассаживались на лавках. При появлении князя встали, принялись кланяться. Милостиво кивнув, Довмонт прошел на свое место, приветствуя посадника и епископа Финогена. Рядом с посадником сидели двое мужчин в богатом боярском платье. Сам посол, Мстислав Рогович – степенный бородач с внимательным цепким взором темных глубоко посаженных глаз, и рядом с ним – человек еще достаточно молодой, судя во сему, из житьих – секретарь. Как его звали, Довмонт пока не знал – да и не интересно было. Главное-то – посланник.

Посадник, Егор Иванович, тянуть дело не стал, как князь явился, так объявил сразу:

– Посланец Новгорода Великого, Мстислав Ефимьевич Рогович, боярин, слово к нам всем имеет.

Все притихли. Роговичи – один из знатнейших новгородских родов, такого человека не пошлют по пустому делу. И впрямь дело оказалось важным…

Боярин Мстислав Ефимьевич встал, приосанился и, поклонившись собранию, степенно пригладил бороду:

– Знамо вам всем о торговле нашей по Нарове-реке, и о землях тамошних наших. У Пскова-града, я чаю, там тоже землицы есть…

– Есть, есть, – не перебивая посла, пробормотал про себя Гюрята Собакин.

– Там же и даны-рыцари… совсем совесть да честь потеряли, а еще христианами себя мнят. Колывань-город, иначе Ревелем зовомый, да Раковор-град, что немцы Везенбергом кличут – словно чирьи, гнезда вороньи! Оттуда рыцарские отряды караваны новгородские грабят… да не токмо новгородские да и псковские тоже. По всей Нарове-реке урон гостям торговым чинят! Аль то вам не ведомо, славные мужи?

– Ведомо, ведомо, любезнейший боярин Мстислав Ефимьевич, – быстро закивал посадник. – И псковской земле от данов – поруха одна. С ливонскими рыцарями замирились, вроде – так эти теперь…

– Побить их надо, и побить крепко! – посланец резко повысил голос, седоватая борода его задрожала, грозно сверкнули глаза. – В первую голову – Раковор-крепость занять, порушить. Разбойничье гнездо! А там… там поглядим.

– Даны сильны, – негромко промолвил Козьма Косорыл. – И Раковор – крепость изрядная. А что, если и немцы данов поддержат?

– Эти могут! – выкрикнул кто-то. – Что и говорить – воронье.

Мстислав Ефимьевич ухмыльнулся:

– Немцев крест целовать заставим. Заново! Что же до крепости… Так у нас и пороки есть! И камнеметы и все такое прочее, и, самое главное, войско. Вся земля русская с нами! Великий князь Ярослав Ярославич обещался с войском сыновей своих прислати. Димитрий Александрович, переяславльский князь, самолично грозился с войском прийти. Тут, в псковских землях будем собиратися… За вами, псковичи, слово!

За словом дело не стало. Севернее псковские земли лежали в опасной близости от датских владений, и тут все было ясно. Воевать так воевать! Тем более не Псков это предложил – Новгород. Да еще великого князя войско… да переяславского… Сила! Этак у датчан не только Раковор можно забрать, но и Ревель!

Осенью уже стало собираться войско. Первым – в сентябре еще – явился переяславльский князь Дмитрий. Сын Александра Невского, он словно бы нес на своем челе отсвет побед знаменитого отца, и в том была великая сакральная сила. Потому с тем, чтоб именно Дмитрий командовал объединенным войском, согласились все, и Довмонт тоже. С Дмитрием, кстати, князь сошелся быстро. Переяславский властитель оказался вполне приятным молодым человеком, ровесником самого Даумантаса. Вовсе не чванливым, и внешним обликом напомнивший Игорю последнего русского царя Николая Второго. Такая же светло-русая бородка, усы, разве что шевелюра подлиннее. Характер Дмитрий Александрович, в отличие от своего отца, имел спокойный, ровный, что должно было в немалой степени способствовать успеху задуманного похода, в ожидании которого князья предавались охотам и прочим воинским развлечениям.

Отцвела, отблестела упавшими листьями золотая осень, грянули заморозки, и вскоре, по зимникам, потянулись во псковские земли остальные русские рати. Великий князь Владимирский Ярослав не обманул – прислал сыновей, Святослава и Михаила с войском. Юные княжичи сильно походили друг на друга, только старшенький, Святослав – повыше, посильнее, однако – кроток, нешумлив, как дядя Димитрий – спокоен. Михаил же Ярославич – верткий, громогласный, шумный, про таких говорят – в заднице шило. На внешность оба брата светлоголовые, круглолицые, с едва пробивающимися усиками и серо-голубыми глазами. Княжичи тоже с восторгом предались охоте – добывали и кабанов, и косуль.

Последними явились новгородцы. Привезли с собой разобранные стенобитные машины – пороки. Войско же их, понимая всю важность предстоящего дела, лично возглавили посадник Михаил Федорович и тысяцкий Кондратий. Торговля – то, чем жил Новгород, от чего богател, и для защиты оной сей свободолюбивый град послал на сечу лучших своих сыновей! Все прежние новгородско-псковские распри на время притихли. И впрямь – не время было.

Естественно, столь серьезные военные приготовления никак нельзя было скрыть от чужих глаз. Все соседи псковичей затаили дыхание, думая-гадая – против кого собирается рать? Особое беспокойство выказывали ливонцы – недобитые литовцами меченосцы, ныне – ландмейстерство Тевтонского ордена в Ливонии. Соседушки, чтоб им пусто было. В подтверждение прежнего мирного договора, крестоносцы поспешно прислали послов, принятых на расширенном заседании вечевого совета.

Ганс фон Шверин, комтур и достойнейший воин, возглавил посольство. С ним божьи рыцари – Дитер фон Лаузе, Вольфрам фон Ашбах и Джэйсон из Фаринсборо, англичанин, давно ставший крестоносным братом. Комтур – высок, светлоглаз, насмешлив. Видно сразу – умен, жесток и способен на многое. Да и по виду – типичная «белокурая бестия». В отличие от остальных, темноликий и смуглый фон Лаузе, скорей, походил на итальянца, Вольфрам фон Ашбах повсюду хвастал своими португальскими предками, Джейсон из Фаринсборо… англичанин – он англичанин и есть. Все время говорил со слугой по-французски и важничал, задирая нос. Англию когда-то завоевали нормандцы, потомки викингов и вассалы французского короля, да и английская правящая династия – Плантагенеты – тоже была французской, и при королевском дворе, естественно, был принят французский язык, точнее говоря, один из диалектов оного, в том его виде, в каком он бытовал в описываемое время. До появления литературного французского языка (как, впрочем, и английского) оставалось еще века два-три в лучшем случае. Нынче же английская – англо-саксонская – речь считалась уделом простолюдинов, рыцари на ней не разговаривали.

– Магистр Ливонского ландмейстерства Отто фон Роденштейн прислал меня с заверениями в совершеннейшем к вам почтении и приверженности мирному договору, столь важному и выгодному для всех нас…

Слова посла лились, словно медоточивое варево, им хотелось верить… да и как было не поверить? Ведь и в самом деле, крестоносцы сами себе не враги. Снова воевать… не просто с отдельно взятыми новгородцами или псковичами, но с объединенным русским войском мог решиться не каждый. Впрочем, рыцари как раз могли, уповая на помощь божью… Могли, однако же не решались, о чем красноречиво свидетельствовала вся речь посланника ордена.

– Смею напомнить, у нас с вами мир. Датчане же нас нисколько не интересуют, хотите с ними воевать – воюйте, то ваше дело, не наше. Еще раз заверяю, мы в ваши дела не лезем.

Так вот изъяснялся крестоносец, вполне себе понятно, хоть, может, и несколько велеречиво. Однако особой веры к своим заклятым врагам у новгородцев не было – мало ли что там обещают эти крестоносные собаки? Вот если б поклялись! Мало того, целовали бы крест! Свой крест, в одном из укрепленных замков, на глазах у многих. Вот тут-то, дав клятву самому Иисусу, нарушить ее становилось весьма затруднительно.

– Целовать крест? Да пожалуйста! – крестоносец отнюдь не оказался удивлен, видимо, великий магистр предвидел подобную ситуацию и отдал соответствующие распоряжения.

– Со своей стороны и со стороны магистра, я имею все полномочия пригласить в один из приграничных замков – какой укажете – самых уважаемых рыцарей русских земель.

Толмач – белобрысый вьюнош в узком немецком кафтане – так и перевел – «самых уважаемых рыцарей».

Что ж… приглашение было получено, оставалось лишь определиться со списком бояр…

Вечером в княжеских хоромах давали пир. Именитые гости-рыцари без зазрения совести наслаждались русским гостеприимством, наплевав на собственный устав, строго ограничивающий все непотребства. Наедаться от пуза и пить вино кубками крестоносным братьям было строго-настрого запрещено… Однако этот строжайший пункт орденского устава рыцарями полностью игнорировался. Особенно усердствовал англичанин – вот уж кому поистине ничего не мешало!

Славный рыцарь Джейсон, четвертый сын одного из английских баронов, махнув пару кубков «зелена вина», принялся хвастливо рассказывать о своих великих предках и об их участии в боях за Гроб Господень. Никто англичанина не слушал, ни свои, ни чужие… разве что только Довмонт, вернее сказать – Игорь. Тому, как историку, интересно было.

– И вот славный граф де Ронсель берет лук и шлет стрелу прямо в толпу неверных… Вы слушаете меня, любезнейший герцог Домон?

– Да-да, – покивал князь. – Очень интересно. Однако же нынче в Ливонии столь же опасно, как и в Святой Земле. Я слышал, непокорные ливонцы восстали…

Собеседник хмыкнул и потянулся к кружке. Бледное вытянутое лицо его с рыжеватыми патлами и оловянным взглядом выражало высшую степень презрения.

– Восстали курши. А ливы так – скот. Мы уже справились с ними… и даже пленили их главную жрицу! Представьте себе, любезнейший герцог, эта чертова ведьма оказалась молодой девкой! Весьма привлекательной, рыженькой такой, с большими серыми глазищами… Мы бы позабавились с ней, ежели б не епископ. Запищал – ведьма, ведьма…

Рыженькая… сероглазая… жрица… Игорь-Довмонт ахнул и закусил губу. Сауле! Давняя подруга самых суровых дней… языческая жрица, предсказательница и гадалка… неужели она? Чушь! Мало ли сероглазых да рыжих…

– А как… как зовут, ну… ее имя… ну, ту ведьмочку?

– Да черт знает, как ее там зовут… – рыцарь вцепился зубами в вареный мосел, разгрыз и, сытно рыгнув, запил съеденное мясо вином.

Князь, однако же, не оставлял тему. Еще бы!

– Я однажды видал, как на площади в Полоцке пытали одну ведьму. Тоже молодую, рыжую… Со шрамом над правой бровью.

– Во! – поддакнул англичанин. – И у этой – шрам. Только, кажется, не над правой бровью, а над левой… Ну да не суть.

Сауле! Она! Теперь никаких сомнений не оставалось.

– Наверное, вы уже сожгли эту ведьму?

– О нет! Епископ ее потихоньку пытает. А сожжет, когда мы вернемся, не раньше. Как можно без разрешения комтура кого-то в его землях сжечь? Даже и епископу… Подумаешь, епископ! Ха, да кто он такой?

Довмонт поехал с посольством. Конечно, не под своим истинным именем, а под видом воинского слуги именитого псковского боярина Козьмы Косорыла. Кроме псковичей, в Ливонию еще поехали новгородские бояре и несколько епископов… и псковский Финоген – тоже. Приметливый и умный, он полностью поддержал идею князя.

– Всего нам немцы не покажут. Кое-что и исподволь вызнать можно. Благословляю тебя на то, Тимофей-княже!

Тимофей… Довмонт как-то и думать забыл о своем христианском имени, никто его так не звал, окромя духовника, отца Симеона.

Выехав в понедельник с утра, в среду вечером уже были в замке. Сложенная из массивных серых камней крепость горделиво возвышалась на вершине холма верстах в тридцати от Чудского озера, на берегу неширокой речки, уже покрывшейся льдом. Замок как замок, со всеми его атрибутами-причиндалами. Толстые стены, башни с крытыми галереями, массивные ворота, ров с подъемным мостом. На высокой главной башне – донжоне – развевалось белое с черным крестом знамя, рядом покачивался на виселице недавно повешенный труп. Вокруг трупа, каркая, летали вороны. Глаза уже выклевали, верно, теперь доедали мозг.

Гостей приняли по высшему разряду, поселив в обширных палатах, в первый же день устроили пир, пригласив на него, наряду с крестоносными братьями, и светских вассалов ордена. Часть посольских, во главе с новгородским епископом Лазарем Моисеевичем, на пир не попала – поехали дальше, в Ригу, там тоже было кого к крестоцеловальной записи приводить.

Братья же рыцари выказывали во всем нарочитую скромность, ели только рыбу и совсем не пили вина. Вассалы же – трое аквитанцев, шваб и еще один рыцарь из Фландрии – не отказывали себе ни в чем: ни в вине, ни в мясе, ни в сальных шуточках, отпускаемых по поводу запертой в подвале донжона ведьмы, о которой как раз и зашел разговор, быстро, впрочем, перекинувшийся на мировую политику. Братья вспоминали далекую Палестину, мавров и замок Монфор, до сих пор являвшийся резиденцией великого магистра ордена Святой Марии Тевтонской доблестного рыцаря Анно фон Зангерсхаузена. Ливонцы же имели своего магистра – Отто фон Родештейна, который и должен был вскорости прибыть.

Обо всех этих разговорах Довмонт узнал лишь со слов своего приятеля, боярина Козьмы Косорыла. Поскольку князь подвизался в посольстве инкогнито, под видом простого воина, то и к столу его, само собою, не звали – кормили в числе прочих на замковой кухне. Как и все воины, надежа и опора Пскова должен был нести караульную службу, охраняя вход в гостевой дом. От службы Довмонт не увиливал, справедливо надеясь вызнать все подробности о схваченной жрице через кнехтов и замковых слуг. Торжественная процедура целования креста его не интересовала нисколько. Литовский кунигас Даумантас рыцарям традиционно не доверял, на что имелись веские основания. Так что поцелуют орденские братья крест, поклянутся – и нарушат свою же клятву при первом же удобном случае, оправдывая себя тем, что клятвы схизматикам-православным никакой божественной силы не имеют.

Прибалтика не отличалась морозными зимами, однако промозглый, постоянно дувший ветер делал пребывание на улице не особо приятным, особенно в ночные часы. В такой вот час Довмонт и заступил на службу, сменив у пологого крыльца прежнюю смену. Заступил не один, с напарником – неким Микитой по прозвищу Уплетай. Ушлый, еще весьма крепкий мужик весьма солидного возраста – около тридцати пяти лет, – Микита любил не столько покушать, сколько выпить да закусить, причем желательно – на халяву. Князя он, естественно, не узнал – да никто не узнал, и вовсе не потому, что Довмонт так уж хитро замаскировался. Просто выкрасил бороду и усы басмой да натянул на голову плотную суконную шапку-колпак. В общем, не в этом было дело: просто никому и в голову не смогло прийти, что этот вот воин – сам князь! Зачем этот маскарад защитнику Пскова? Что он, прости, господи, скоморох какой? Захотел бы поехать, поехал бы и так, не прячась.

К простому же воину никто не приглядывался – была нужда! – и князь чувствовал себя вполне комфортно… Как вот и сейчас: сменив стражников, прислонил короткое копье к стеночке, подошел к напарнику, подмигнул:

– Неплохо бы, Микита, медовухи испить! В такую погоду-то, а?

Погода и впрямь была не ах, в замковых башнях угрюмо завывал ветер, с темного неба сыпалась какая-то омерзительная крупа – снег пополам с дождем. В людской, где расположились дружинники, не особенно и топили – экономные рыцари берегли дрова – воины согревались бражкой, но только те, кто сменился со стражи, остальным баловаться зельем строго-настрого запретил ответственный за караульную службу сотник, здоровенный, угрюмого вида, мужик из воинов боярина Федора Скарабея.

– Медовухи бы – славно, – хмыкнув в кулак, Уплетай обернулся, завистливо глянув на обширный замковый двор. – И у костерка бы погреться нехудо. Жаль, немчура не зовет.

На дворе замка, невдалеке от ворот, стражники-кнехты по ночам жгли костер: и для освещения, и так – погреться. Там в большинстве своем и толпилась крестоносная стража два воинов, в любой момент готовые броситься отворять тяжелые ворота и спускать подъемный мост. Мали ли, комтуру срочно куда-то понадобится… или великого магистра Ливонии на ночь глядя черт принесет.

– Так мы выпьем, иль что? – Игорь-Довмонт многозначительно хлопнул себя по кадыку.

Напарник сразу же оживился:

– А у тебя есть, что ли?

– Дак есть… Вона, за крыльцом припрятано. Будешь?

Склонившись, князь пошарил рукой в щели меж камнями и вытащил оттуда изрядную плетеную баклажку.

– Вот это дело! – обрадовался Уплетай. – А ну, давай-ко… Не пианства ради, а токмо сугрева для!

Скинув стеганый капюшон, сей достойный воин приложил к губам любезно предоставленную напарником баклажку, крякнул и сделал столь долгий глоток, что, не вмешайся Довмонт, верно, опустошил бы весь сосуд полностью!

– Эй, эй, паря! Мне-то оставь, ага.

– Уфф! Хороша медовушица! Небось настоянная, не какой-нибудь там перевар.

– А то! – отобрав флягу, князь тоже сделал пару глотков. – Не сомневайся – стоялая.

– Откель такая?

– Места надо знать рыбные. Верней – медвяные.

Стоялые меды делались долго и стоили дорого, не то что переваренные – пойло еще то! Медовый перевар еще болиголовом звали, хотя был он не так уж и крепок – меньше двадцати градусов точно. Впрочем, крепче тогда ничего и не ведали, разве что какие-нибудь алхимики водку гнали.

– Мы почто стоим-то? – Довмонт поплотней запахнулся в теплый, подбитый волчьей шкурою плащ и уселся на широкую ступеньку крыльца.

– Вот это правильно, – Уплетай тотчас сделал то же самое и вновь потянулся к баклажке. – Ну… за то, что в ногах правды нету.

Оранжевые отблески горевшего неподалеку костра выхватывали из темноты одухотворенные лица напарников, глаза их блестели, языки потихоньку развязывались, разговор становился все громче… так, что очень скоро это заметили и кнехты.

Начальник замковой стражи брат Гуго фон Аффенштайн расчетливо ставил в караулы тех кнехтов, что не смогли бы промеж собой сговориться да учинить какую-нибудь вредную для дела пакость. К примеру, просидеть всю ночь у костра, не желая обхода или, не дай бог, выпить винца на замковой кухне. Да что там говорить, могли и притащить непотребных девок, развеселых вдовиц с ближайшего хутора – такое в прежние времена случалось! И не такое случалось, что греха таить… но то – раньше, пока славный рыцарь фон Аффенштайн не стал начальником стражи.

Брат Гуго ставил напарниками врагов… или, лучше сказать, недоброжелателей. Шваба – с саксонцем, голштинца – с баварцем, воина из Тюрингии – с валлоном или фламандцем. Весь это сброд друг друга недолюбливал да и понимал плохо, так что сговориться для разного рода непотребства караульным было весьма затруднительно, тем более что они ревностно друг за дружкой служили и обо всем докладывали начальству.

Система эта в целом неплоха, однако в случае с караульными, державшими стражу в ту ночь, давно дала сбой. Впрочем, и не только с этими – со временем кнехты притирались друг к другу, бывшие враги становились друзьями, голштинец учил баварца своему диалекту, а тот его – своему. Сговаривались, чего уж – все же человеки-люди. Вот и нынешние караульщики, поджарый саксонец Готлиб и добродушного вида толстяк Клаус из Баварии сошлись уже давненько на почве общей любви к жизни во всех ее проявлениях. Цель у напарников была общая – скопить на орденской службе деньжат, вернуться домой да завести ферму, арендовав землицу у местного властелина. Об этом мечтал Готлиб, его же дружок, Клаус считал иначе:

– Зачем куда-то уезжать, дружище? Возьмем землю здесь!

– Так тут же язычники!

– Ну… не совсем здесь – можно и в Пруссии!

– Ну, ты и сказал – в Пруссии! Там же война.

– Тогда где-нибудь на побережье… Или даже именно здесь. Местные эсты народ спокойный, да и ливы тоже не склонны к мятежам.

– Эсты-то – спокойные… А русские? Они ж тут рядом. Вот уж свиньи так свиньи! – Готлиб недобро прищурился и посмотрел на русскую стражу: – Ишь, расселись! Нет, видано ли дело, эдак вот службу нести?

– Хо! Да они не просто так сидят, – обернувшись, присмотрелся Клаус. – Они пьют, кажется!

– Пьют? – саксонец завистливо покусал губу и сплюнул. – Баклага изрядная, да-а…

– Русские всегда так греются, – почмокал толстыми губами напарник. – И не такие уж они свиньи, я тебе скажу. Знаешь, дружище, прежде чем наняться в кнехты, служил я у одного купца из Любека. Купец сей хаживал в Новгород, имел там обширную торговлю и собственный двор. Я там как-то провел полгода и познакомился со многими тамошними людьми. Хорошие ребята, скажу тебе, веселые и выпить не дураки.

– Э-э, – протянул Готлиб. – Вот откуда ты знаешь русскую речь… Ого, ого… смотри! Вторую достали!

В руках русских стражей и впрямь появилась вторая баклага, ничуть не меньше первой.

Немцы уже не отрывали глаз, поминутно облизываясь:

– Интересно, что там у них? Верно, вино?

– Ха! Скажешь тоже, брат Готлиб, – вино! Откуда у них вино? Скорей, брага… или это… восхитительнейший напиток под названием «пер-реварр». Убойной силы, я тебе скажу, пойло!

– Вот бы попробовать… Клаус! Ты ж русский знаешь. А ну-ка их к костру позови!

Сделав очередной глоток, Микита Уплетай хмыкнул:

– Глянь-ко, друже, – немчура руками машет! Неужто к костру своему зовут?

– Так ведь и зовут, – покачав головой, князь решительно поднялся на ноги. – А зовут, так и пойдем! Не знаю, как ты, друже Микита, а я так до последней нитки вымок. И медовуха не помогает, ага.

Сказано – сделано. Честно говоря, Уплетаю тоже надоело дрожать… даже несмотря на пойло.

Напарники дружно оглянулись на крыльцо, словно бы боялись увидеть там грозного начальника стражи, перекрестились и дружно зашагали к орденскому костру. Немцы приветливо махали руками.

– Гутен таг! – подойдя, приветствовал Игорь. – Вернее, не день, ночь уже.

– Вот-вот, доброй ночки! – один из кнехтов – толстяк – отозвался на хорошем русском. Примерно так говорили в Новгороде и Пскове – заменяли «ч» на «ц», растягивали согласные… как Владимир Высоцкий в песнях.

– Меня Клаус зовут, а это – мой друг Готлиб. Он, как все саксонцы, чурка, но человек неплохой. Вы садитесь вон на поленья, грейтесь.

– А меня Савва зовут… это напарник мой, Микита. Ну, за знакомство…

– Ага, ага…

Так и стали дальше коротать ночь – у костерка, с выпивкой, с разговорами. Тон задавал князь, для начала раззадоривший немцев политикой.

– Вот ваш сюзерен – Фридрих-цезарь, так?

– Так, – услыхав про императора, оба кнехта кивнули.

– А верховный властелин – римский папа.

– Ну да, так оно и есть.

Довмонт хитро прищурился:

– А я вот слыхал, папа с императором друг друга не жалуют. Мало того, войну промеж собою ведут. И в Италии, и в немецких землях.

– И это – правда, – покивал толстощекий Клаус.

– Так, а вы тогда за кого – за императора или за папу?

– За папу! – кнехты откликнулись хором.

– Значит – вы неверные вассалы. Выходит так?

Немцы озадаченно переглянулись, и князь, решив, что зачин сделан, быстренько протянул им баклажку и перевел разговор на менее щекотливую тему:

– А что, говорят, у вас тут колдунья в башне сидит?

– Сидит, сидит! Да еще какая колдунья – язычница!

Вот этот разговор кнехты поддержали охотно… чего и добивался Довмонт. Оказывается, колдунья – закоренелая куршская язычница и ведьма – находится в башне уже полтора месяца. По личному приказу магистра особым пыткам ее покуда не подвергали, так, малость постегали плетьми да бросили в подземелье. Фон Роденштейн собирался лично ее допросить… да вот все как-то было недосуг.

– Ничего! Теперь уж вот-вот приедет – допросит.

Магистра ждали со дня на день, а он все не торопился: то ли тянул время, то ли показывал схизматикам-русским – кто есть кто. Мол, явились, так подождут, невелики птицы! А то ли и вообще собирался ехать не сюда, а в Ригу.

– Я вам так скажу, – после пятого глотка под большим секретом поведал герр Клаус. – Магистр только на следующей неделе прибудет. Мой земляк Адольф Бухгольц – начальник башенной стражи! И не дурак выпить, я вам скажу… Но! Болтать зря не будет.

– Да уж, да уж, – князь покачал головой. – Не торопится ваш магистр. Что и говорить – не торопится.

Адольф Бухгольц, начальник башенной стражи… любит выпить, ага…

– Так ведь куда ему спешить-то? – расслабленно хмыкнул баварец. – Еще и Рижский архиепископ не приехал… и Дерптский. Нет уж, магистр – после них! Чтоб знали!

– Так вы ж с епископами заодно вроде… – отпив, Микита протянул баклажку немцам.

Сделав долгий глоток, толстяк вытер губы ладонью и согласно кивнул:

– Ну да, заодно. Иногда. А иногда – нет. Вон, вмятину на каске видите?

Сняв с головы круглый, с небольшими полями, шлем, кнехт постучал пальцами по буквице «Т», изображавшей крест святого Антония, что считался покровителем всех простых воинов. Рядом с буквицей зияла внушительных размеров вмятина.

– От архиепископа Рижского на добрую память, – скривившись, пояснил баварец.

Уплетай округлил глаза:

– Неужто сам епископ?

– Не, не сам… воины его… монахи, чтоб им пусто было!

Дальше баварец добавил множество южнонемецких ругательств, из которых Довмонт не понял ни единого словечка. Впрочем, не только он один.

Непростые отношения ордена с епископами были, конечно, весьма интересны Домонту в качестве псковского князя, однако – отнюдь не в данный конкретный момент.

– А что ведьмочка, говорят, красива? – хлебнув, князь скабрезно подмигнул кнехтам.

– Тощая, как кошка… – хохотнул Клаус. – А так – да, вполне. Глазастенькая, и кожа тонкая, белая.

– И что же, ее никто…

– Разве что наш палач, брат Рейнгольд. Остальные все боятся – все ж таки ведьма! – баварец что-то сказал напарнику и вдруг хитро осклабился. – Ежели вы девок хотите, то… Можем устроить. В обмен на пять… нет – полдюжины таких вот баклаг.

– У вас в замке – девки? – ахнул Уплетай.

Баварец скривился:

– А кто сказал, что в замке?

– Но… тут же ворота, стражники… Подъемный мост и эвон какой рвище!

– А нам ворота и не нужны, – немцы вновь переглянулись, алчно посматривая на баклагу. – Так что? Найдется у вас полдюжины?

Напарник, Микита Уплетай, зашмыгал носом, князь же махнул рукой:

– А, пожалуй, что сыщутся, да.

Первоначально Довмонт собирался вывезти освобожденную «ведьму» вместе с посольством, однако сейчас рассудил иначе. Раз из замка можно как-то выбраться незаметно для всех, то – почему бы и нет? Разузнать, что за способ, и думать, как вытащить Сауле. Впрочем, чего и думать-то – князь все давно уже придумал, еще у себя во Пскове. Действовать нахраписто и быстро – в этом виделся секрет несомненного будущего успеха. Вряд ли Сауле так уж сильно охраняли – куда она из замка денется-то? Разве что на метле улетит.

Сговорились на следующий вечер. Еще заранее Довмонт передал кнехтам баклажки. Как и договаривались – полдюжины, только за одного себя, Микита Уплетай что-то идти побоялся. Мало ли – попадешься? Ладно немцы, так свои-то потом со свету сживут, хотя, казалось бы – в свободное от службы время каждый мог делать, что хочет. Так-то оно так, однако не о вражеской крепости речь.

Тем не менее Микита торжественно поклялся не закладывать своего более авантюрного сотоварища, и даже получил от последнего заветную баклажку, с чем и коротал вечер, укрывшись от лишних глаз за теплою печкой. Князь же встретился с Клаусом в одном из переходов замка. Сделать это оказалось неожиданно легко – уже приехал дерптский епископ с немаленькой свитою, и народу в крепости толклось преизрядно. Шумно становилось, весело – не только кнехты повеселели, но и братья рыцари, задумав нечто вроде турнира! Подобные увеселения орденский устав строго-настрого запрещал, однако достойнейший комтур Ганс фон Шверин на сей раз решил ничему не препятствовать. За что, к слову, и последовал не один донос самому магистру, но это уже совсем другая история.

Нынче темнело рано, но новоявленные знакомцы – кнехты и князь – оказались на стенной галерее еще затемно. Немцы вели себя вполне уверенно, а вот Довмонт все гадал – зачем же они забрались на стену? Он-то ожидал увидеть нечто вроде заброшенного подземного хода или запасных ворот… а тут, нате вам, стена! Между прочим, высокая.

– Да не бери в голову, все хорошо будет, – усмехаясь, успокоил Клаус. – Нынче на угловой башне – наши друзья. Глаза закроют и, если что – прикроют.

– Башня? – «Савва» покусал губу и не удержался от шутки. – Так мы птицы, что ли? Полетим?

– Птицы не птицы, а… – махнув рукой, баварец расхохотался и указал на проем меж зубцами. – Нам сюда. Пфенниги прихватил?

– А как же!

Князь увидел перед собой какую-то несуразную деревянную башенку, прилепившуюся к стене, словно ласточкино гнездо. В башенке ничего не было… кроме деревянного седалища с дыркой.

– Старый нужник, – пояснил Клаус. – Новый на западной стене устроили. Ну, а выгребная яма – это для братьев только, для рыцарей. Мы ж, кнехты, вот так – на ветру… Давай! Что стоишь-то?

Подняв полусгнившую доску, кнехты ловко спустили вниз веревочную лестницу, прихваченную Готлибом в котомке. Саксонец, кстати, сам не полез, лишь пожелал доброго пути и удачи. Понятно, кто-то должен был прибрать лестницу… ну, и спустить ее в урочное время – ближе к утру.

– Вернемся, знак подадим. Готлиб ждать будет. Ну, с Богом…

Размашисто перекрестившись, баварец ловко полез вниз, сразу же исчезая в темноте навалившейся ночи. За ним, поплевав на ладони, последовал и Довмонт…

Быстро стемнело. Оказавшись под стенами, Клаус и «Савва» спустились в замерзший ров и, миновав его, выбрались на запорошенную снегом дорогу. Обернувшись, кнехт помахал рукой стражнику на угловой башне… Мог и не махать – темно было хоть глаз выколи.

Впрочем, баварец ориентировался вполне уверенно. По всему чувствовалось, этот поход у него далеко не первый и, верно, не последний.

– Тут недалеко совсем, – сквозь вой ветра подбадривал Клаус. – Скоро будем.

Старательно вырубленная проплешина возле замка вскоре сменилась густым смешанным лесом, кнехт шагал все так же уверенно и спокойно, различая дорогу в свете выглянувшей из-за туч луны.

– Хорошо, что луна, – громко промолвил князь. – Иначе заплутали бы.

– Заплутали? – немец гулко расхохотался, спугнув сидевшую на старой ветле крупную ночную птицу, филина или сову. – Да я здесь с закрытыми глазами пройду! Хочешь, так об заклад побьемся?

Биться об заклад Довмонт вовсе не собирался – и так на немцев много чего извел, – а потому на предложение не среагировал никак. Да ушлый его спутник, похоже, и не ждал никакого отклика, тем более что и путь-то уже подошел к концу.

– Пришли, – свернув с дороги, кнехт указал на хиленький частокол, за которым угадывались какие-то строения. – Мыза! Эдна-вдовица хозяйствует. Из местных, но отец ее был датчанин… Слышь, Савва… – Клаус неожиданно обернулся. – Ты к вдовице клинья не бей, ага. Там служанки есть… ничего себе такие девки.

– Как скажешь, – вот уж тут князю было все равно. – Нам ворота-то отворят аль нет?

– Отворят. Не спеши только.

Подойдя ближе к воротам, баварец, недолго думая, пнул их ногой и громко – по-кошачьи – мяукнул. Верно, тут тоже был свой условный знак, абы кого на мызу не пускали. Что ж, все понятно, люди везде люди, и свои сексуальные потребности должны были как-то решать. Кнехты, кстати, решали их куда лучше и не в пример изысканней, нежели братья рыцари – уж те-то имели почти каждого встречного-поперечного, включая друг друга – о содомии братьев ходило немало толков.

Ворота отворил какой-то косматый парень с рогатиной. Завидев Клауса, ничего не сказал, лишь слегка поклонился, кивая на длинный бревенчатый дом – мызу. На крыльце со свечкой в руках уже дожидалась какая-то полная женщина с необъятной грудью и довольно приятным лицом. Очень даже приятным, даже при тусклом мерцании свечки. Свеча, кстати, оказалась восковой, а вовсе не сальной, как следовало бы ожидать, исходя из грабительской задачи крестоносцев. Как видно, хозяйка мызы имела вполне стабильный и очень даже неплохой доход, который сейчас и демонстрировала этой вот свечкой, явно из новгородского воска выделанной.

– Здравствуй, Эдна, – кнехт поклонился, следом за ним отвесил вежливый поклон и его спутник.

Вдовушка улыбнулась:

– Здравствуй. Что-то давненько не заглядывали… Это кто? – она указала на князя. – Что-то я его раньше не видела.

– Это мой друг, – поднимаясь на крыльцо, улыбнулся Клаус. – Угощу вас нынче его напитком.

– Что за напиток? Вино? – хозяйка явно обрадовалась и, пропуская гостей вперед, что-то крикнула косматому служке. Крикнула вовсе не по-немецки, наверное, велела плотнее закрыть ворота.

Обиталища гостеприимной вдовы оказались весьма просторными, правда, внизу было несколько промозгло и холодновато. Большой зал отапливался лишь камином, в коем виднелись остатки давно прогоревших углей.

– Присаживайтесь, – вдовица кивнула на большой стол, сколоченный из толстых, потемневших от времени досок и что-то крикнула.

По ее зову в зал скользнули две девушки в длинных юбках и простых холщовых рубахах, как видно – служанки. Одна принесла большую миску капусты, вторая – толсто нарезанный хлеб с луком и сыром. Та, что с капустой, Игорю не очень понравилась – слишком уж пухленькая, этакая пышка. Зато та, что раскладывала на столе хлеб…

Усевшись за стол, князь невольно залюбовался ее стройной фигуркой, кою отнюдь не скрывала и юбка. Тонкая же ткань вышитой сорочки подчеркивала упругую грудь. Светлые волосы девушки были убраны под какой-то забавный чепец, вернее сказать – шапку, так что выбивалась лишь прядь. Бледное милое личико, светлые глаза, длинные, трепетно подрагивающие ресницы – все это производило на князя самое благоприятное впечатление… как на любого мужчину, уже несколько дней лишенного женской ласки и неги.

– Деньги! – повернувшись, негромко потребовала Эдна.

– Пожалуйста! – Клаус аккуратно положил на стол две серебряшки. То же самое проделал Довмонт.

– Выпьем, – сразу же повеселела вдова. – Девы, давайте кружки! Живо на стол!

Весело глянув на князя, хозяйка прищурилась:

– Стройненькую зовут Мартой. Вижу, как ты нее глаз положил.

– Ну и положил, – князь и не думал отнекиваться. – Допустим.

– Выпьем, и я оставлю вас здесь, – улыбнулась Эдна. – Мы же с Клаусом удалимся в другое место.

Это «другое» место, по-видимому, являлось хозяйской опочивальней, впрочем, об этом можно было уточнить у кнехта… если б Довмонт того захотел. Что же касаемо трапезной, или людской – верно, для этого использовался зал – то никаких кроватей князь здесь не заметил. Из всего пригодного для… гм… интимного дела виднелись лишь две колченогие лавки да старый сундук…

– Сейчас прикажу принести перину, – перехватив взгляд гостя, покивала вдова. – Сундук надежный, еще батюшки моего. Не бойтесь, господин, не развалится. Верно я говорю, Марта?

– Да уж не развалится, – пригубив разлитую по кружкам медовуху, девушка раскраснелась и отнюдь не выглядела смущенной. Ну, еще бы…

– Еще по одной… да мы и, пожалуй, пойдем… А, герр Клаус?

Ушлый баварец уже вовсю тискал вдовицу, ничуть не стесняясь чьим-либо присутствием. Да и чего стесняться-то? Все прекрасно знали, зачем сюда явились припозднившиеся гости. Два пфеннига с человека за неполную ночь – не так уж и плохо. Правда, вот как насчет различных нехороших болезней…

– Мои девочки не заразные, нет, – вдовица словно бы подслушала мысли. – Третьего дня наезжал герр Линденберг, доктор из Дерпта. Наконец-таки навестил нас. Осмотрел… заодно – отпробовал. Так что – не сомневайтесь.

– Да кто б сомневался-то? – пошутил Довмонт.

Да и правда…

Эдна с Клаусом ушли, вторая служанка тоже куда-то запропастилась, Марта же подвинулась к гостю ближе, положила на руку князя ладонь, такую горячую, белую… Довмонт в нетерпении обнял деву, чувствуя, как затрепетала под тонкой тканью грудь…

Тут подоспел и слуга с постелью. Разложил на сундуке… правда, обещанная перина на поверку оказалась набитым соломой мешком, зато девчонка была выше всяких похвал. Едва только слуга ушел, Марта быстро сбросила юбку и через голову стащила сорочку, явив стройное тело с упругой грудью, торчащими пупырышками сосков и белой тонкою кожей. Дурацкий чепец теперь не скрывал ее светлых локонов…

Призывно улыбаясь, девушка улеглась на сундук. Да уж, и впрямь – тощая, какая-то исхудавшая даже. Не красавица, но вполне симпатичная… тем более – не выбирать…

Довмонт, не раздумывая, навалился сверху… затрещал сундук… не развалился бы… не развалился…

Ко всему прочему Марта оказалась весьма словоохотливой девой. К тому же гость доставил ей удовольствие, это было видно по улыбающемуся личику, по томным стонам.

– Ты добрый, – когда князь в изнеможении откинулся на постели, девчонка погладила его по груди. – Добрый и сильный. И еще – красивый, да. Почему я тебя раньше не видела?

– Я недавно в замке, – уклончиво отозвался воин. – Если хочешь, буду тебя навещать.

– Хочу, – Марта улыбнулась легкой и светлой улыбкой, почти что детской. Улыбнулась и молвила с лукавым прищуром: – Только пфенниги прибереги. У нас с этим строго.

– Приберегу, – гладя девчонку по спинке, пообещал Довмонт. – Как бы мне и самому, без друзей, сюда приходить? Боюсь, не заблудиться бы.

– Все по дороге прямо, потом у старого дуба налево. Не заблудишься даже ночью, дуб-то приметный! Да, помяукать еще. Вот так… мяу-у…

Мяукнув, Марта выгнулась, словно кошка, и принялась осыпать любовника самими жаркими ласками… иные даже Игорь никогда раньше не знал!

Вернулись в замок тем же способом, что его и покинули. Пришли – уже ближе к утру – помяукали, минут через десять Готлиб-саксонец сбросил лесенку. Пока забирались, со стороны угловой башни слышался смех, даже не просто смех, а чистое ржание. Как бы то ни было, а ночная эскапада увенчалась успехом, в том смысле, что всем сошла с рук – и кнехту, и князю.

Уже пора было приступать к главному аспекту плана – освобождению Сауле. Несчастную девушку Довмонт так еще и не видел, что и понятно: в пыточные подвалы замка кого попало не пускали. Однако где именно держал узницу, князь знал точно. Как и состав стражи… уличной, в самой башне никакого дозора установлено не было, ибо в подвал можно было спуститься только через комнату караульной стражи. Над тем, как именно это проделать, молодой человек сейчас и думал, напрягая все свои извилины. Как-то надо было. Но как?

Дело внезапно осложнилось приездом рижского архиепископа, а сразу следом за ним – и пары часов не прошло! – наконец-то изволил пожаловать и сам магистр, явившийся в сопровождении множества братьев-рыцарей и кнехтов. В замке еще издали заслышали звук походной трубы, а потом и увидели развевающееся над крестоносным воинством знамя – на белом полотнище черный тевтонский крест с золотыми мечами, в центре же – изображение небольшого щита с имперским черным орлом на золоченом поле – герб императора Фридриха.

Суматоха в замке возникла изрядная. Этим тут же, сразу же и решил воспользоваться князь. И правда – чего теперь ждать-то?

Глава 4

– Я – начальник стражи его святейшества архиепископа Риги! – выпятив грудь, Довмонт вошел в помещение караульной стражи и коротко дернул шеей – кивнул. – Приветствую вас, славные воины.

Стражники поспешно встали. Их оказалось не так уж и много, всего-то четверо, остальные были на постах. Но парни дюжие, крепкие, да и вооружены неплохо: короткие кольчуги, каски все с тем же крестом святого Антония в виде буквы «Т». У каждого на поясе внушительный тесак в кожаных ножнах, в помощь ему еще и нож, а у кого и шестопер. Воины занимались каждый своим делом – двое подремывали, развалившись на широких лавках, другой деловито чинил кольчугу, разложив ее на столе, четвертый же яростно чистил шлем, зажав его между ногами.

При появлении важного посетителя все четверо – даже дремавшие – мигом вскочили на ноги:

– Начальник башенной стражи Адольф Бухгольц! – вытянулся тот, что чистил каску – плечистый, с круглым красным лицом деревенского пивовара. Не простой кнехт – орденский сержант. Тот самый «не дурак выпить», земляк толстощекого баварца Клауса. Князь рассчитал так, чтоб попасть именно в его смену.

Надо сказать, сейчас даже друг Клаус вряд ли бы признал в князе того хитроватого русского воина, с кем познакомился совсем недавно. Нынче Довмонт выглядел совсем не так. Короткую, новгородской работы, кольчугу сменил длинный кольчужный хауберк с капюшоном. Поверх хауберка была надета роскошная шапка, чем-то напоминающая тюрбан – восточная мода распространилась через крестоносцев по всей Европе, докатившись и до сих отдаленных мест. Гладко выбритое лицо князя выражало надменность и значимость, синяя накидка-котта была расшита желтыми шелковыми крестами, на поясе висел рыцарский меч. Даже небольшая котомочка – мешок, – висевшая на левом плече гостя, была расшита жемчугом. Все знали, что архиепископ Рижский настолько богат и влиятелен, что может держать в качестве начальника стражи и какого-нибудь родовитого рыцаря.

– Меня зовут Генрих де Монсер, – продолжал незваный гость, окидывая караульщиков цепким взглядом. – Его святейшество архиепископ поручил мне проверить стражу… Прошу не обижаться, вы же знаете, архиепископ всегда отличался подозрительностью… и предусмотрительностью.

– Да уж слышали, – хмыкнул в усы «сержант». – Но без разрешения комтура или брата Гуго фон Аффенштайна ничего вам показать не можем. Так что договаривайтесь с ними, уважаемый господин де Монсер.

– Признаюсь, я и не собираюсь ни о чем и ни с кем договариваться, – незваный гость неожиданно скривил губы в улыбке. – И совершенно не намерен проявлять недоверие ко столь достойным воинам. Просто сообщу архиепископу, что все в порядке. Правда, он вполне может прислать слугу – проверить мою службу… Так вы ведь подтвердите, что я вместе с вами… в общем, проверил все караулы лично.

С этими словами князь снял с плеч мешок и, вытащив оттуда серебряную фляжку, поставил ее на стол, рядом с разложенною кольчугой:

– За понимание… Ежели не против. Выпьете потом как-нибудь. Так подтвердите?

– Да конечно, о чем говорить?

– Ну… тогда желаю спокойной службы!

Довмонт уже заметил все, что так хотел рассмотреть, – узкую винтовую лестницу, проходившую как раз через «караулку». Лестница вела на верхние ярусы башни… и вниз, в подвал.

Простившись со стражниками, князь вышел на двор и поспешно зашагал к гостевому дому, где быстро переоделся и вскоре уже был готов сопровождать «своего боярина» в замковую церковь, на церемонию клятвенного целования креста.

К церкви уже проследовали оба епископа со служителями и магистр с комтуром. Ждали только русских – и те не замедлили пожаловать, оставив сопровождающих слуг на каменной площадке у церкви. Храм был небольшой и вряд ли смог бы вместить всех желающих.

Что там было внутри, Довмонт не видел и был весьма рад тому, что церемония не затянулась надолго, ибо с затянутого тучами вечернего балтийского неба уже начал накрапывать противный зимний дождь пополам со снегом. Судя по довольным лицам показавшихся на крыльце бояр, все прошло, как надо.

– На распятии поклялись, – погладив бороду, похвастал Козьма Косорыл. – Все честь по чести.

Князь хмыкнул – он вообще не доверял немцам, а крестоносцам – в особенности. Все же Даумантас был литовским кунигасом, а у тех отношения с орденом были простыми: или они его, или он их. Вот так. Компромиссы ежели и случались, так лишь обусловленные тактической хитростью – как вот Миндовг «подарил» рыцарям Жемайтию, приняв из рук папы королевскую корону вместе с католической верой. Что вовсе не помешало ему перейти из католичества обратно в язычество.

– Ты послал людей на лесную дорогу? – улучив момент, негромко поинтересовался Довмонт.

Боярин улыбнулся в бороду:

– Вчера еще. Самых лучших, с лошадьми. Все, как ты просил. Теперь вот только мыслю – не мало ли?

– Не мало, – ежась от непогоды, князь вдруг улыбнулся. – Хорошо нынче! Дождь, снег… То нам на руку.

– Так ты хочешь уже сегодня?

– Ну, а когда еще?

В самом деле, времени для вызволения Сауле уже практически не оставалось. Только лишь одна ночь… только лишь одна.

– И далась тебе эта девчонка, княже.

– Она – мой друг, – на полном серьезе пояснил надежа и опора Пскова. – К тому же очень нам пригодится во время похода на Раковор. Эта девушка много чего здесь знает, многие ее здесь поддерживают и, я бы даже сказал – любят.

Козьма Косорыл покивал и махнул рукой:

– Ну, как знаешь. Опасно это, князь! Вдруг да…

– Вот тогда будьте готовы меня выручать!

– Всегда готовы, княже! – по-пионерски ответил боярин.

Как еще раньше предполагал князь, магистр вряд ли бы упустил случай похвастать архиепископам пойманной колдуньей, для чего тоже оставалось уже не так много времени – одна ночь. Вот эта. Ибо все гости собирались отправиться по домам поутру, задерживаться в замке никто не собирался. Тевтонцам не доверяли не только русские, но и епископы. Неуютно себя чувствовали в крестоносной твердыне. Словно коты в мешке!

Ага! Вот, появились… Вышли на крыльцо. Первым – магистр Отто фон Роденштейн, осанистый, высокий, с косматой бородой и густыми бровями, в белом, без всяких украшений плаще с вышитым красным мечом и остроконечной звездою. Не тевтонский герб – меченосцев, разбитых литовцами под Шауляем, заодно, кстати, со псковичами. Те тогда помогали рыцарям, и вообще, здесь, в Прибалтике, всегда была изрядная кутерьма, так что друзья-враги частенько менялись. Под нажимом папы тевтонцы вынуждены были принять остатки разгромленных меченосцев под свое крыло, образовав ландмейстерство Тевтонского ордена в Ливонии… пользовавшееся полной самостоятельностью во всех военных и дипломатических делах. Даже свой магистр имелся – фон Роденштейн. У тевтонцев же – великий магистр – Анно фон Зандерсхаузен, обретавшийся в далекой Палестине. Формально фон Роденштейн должен был подчиняться именно ему. Формально да.

Следом за магистром на крыльце показались прелаты. Архиепископ Рижский – хитроглазый, с улыбчивым моложавым лицом и маленькими, почти детскими, ладонями – поморщившись, глянул на затянутое тучами небо и что-то шепнул своему дерптскому коллеге, епископу Александру. Тот – круглолицый жизнелюбивый толстяк – лишь возвел пухлые руки вверх, дескать – на все воля Божия. В отличие от магистра, епископы вовсе не ограничивали себя в одежде: дорогая парча, щелк, меха – всего этого было в избытке, так что почтенных прелатов можно было принять за богатых светских дворян, каких-нибудь там герцогов или графов. Правда, у каждого на шее висел крест на толстой золотой цепи. Отличие!

Ага… вот магистр что-то сказал обоим… Те закивали, пошли к донжону… Туда же и русские двинулись – на пир. Скрепить крестоцелование и «вечную дружбу». Пакт Молотова – Риббентропа, блин.

Как и положено по этикету, гости явились на пир со своими слугами – чтоб прислуживали за столом, ну и так, для почету, чай, не голытьба в гости приехала. На пару с еще одним воинским служкой Довмонт стоял за спиной усевшегося за пиршественный стол боярина Косорыла, цепко поглядывая на епископов и магистра. Нынче была пятница, и мясного не ели – подавали рыбу и даже полбу, впрочем, князь за едой не следил, ждал другого.

Дождался. Вот магистр встал, поблагодарил всех гостей за то, что явились, а затем откланялся, сославшись на свое духовное звание, запрещавшее всякого рода излишества. То же самое сделали и архиепископы, и тут уж Довмонт был начеку, видел, как сии достойнейшие пастыри спустились по винтовой лестнице вниз. Ясно куда. К ведьме!

Теперь оставалось ждать, а если все пойдет не так, то действовать быстро и нагло – нахрапом, чего, честно-то говоря, совсем не хотелось бы. Однако… Однако все пошло, как и предполагал князь! Магистр и епископы отсутствовали где-то около получаса, после чего вновь появились на лестнице. Фон Роденштейн, простившись, поднялся наверх, гости же зашагали к выходу…

В один миг Довмонт оказался у лестницы и, оглянувшись по сторонам, быстро спустился вниз, миновав какой-то склад. Накинув на плечи припасенный в котомочке синий дорогой плащ, стукнул ногой в люк, преграждавший дорогу, закричал:

– Это я, рыцарь де Монсер из Риги! Отворяйте!

В котомочке, кстати, имелся и ломик – закаленный стальной прут.

– Да что стряслось-то? – снизу послышался недовольный заспанный голос.

Заскрипела защелка, в проеме отворившегося люка появилось усатое лицо начальника замковой стражи.

– А! Это вы… Вина, кстати, мы еще не пробовали – служба. А епископ про вас и не спросил.

– Славно, что не спросил, да не в этом дело! Крест он свой потерял, золотой, нагрудный. Видать, хотел ведьму приструнить, да потом там и оставил. Забыл! Это с ним бывает. Меня послал поискать. Поможете?

– Да уж проходите, сделайте милость. Поищем.

Радушно пропуская знакомого, Бухгольц погладил усы:

– А точно у нас потерял? Ну, в смысле – у ведьмы.

– Может, и не там. Но проверить надо!

– Проверим… Осторожнее, здесь ступенька скользкая. Вчера масло пролили. Вытирали-вытирали, а все одно – не высохло еще… Гейнц, подай-ка свечку… Да не ту! Горящую, остолоп!.. Сейчас люк отворю… оп! Ну, вот… Давайте за мной, славный рыцарь.

Едва только князь и караульный «сержант» спустились в подвал, как наверху послышался сильный шум и крики. В караулку же вновь постучали, поднимая на ноги недовольных стражей.

– Скорее, парни! Скорей. Там драка. Помогите разнять.

Драка в зале и впрямь оказалась знатной. А началось все с какого-то пустяка, про который потом никто и не вспомнил. Даже зачинщика не вспомнили, кто там кого первый оскорбил да ударил. Вроде немцы – русских. Или наоборот, русские – немцев, кто уж теперь точно скажет? Один только боярин Козьма Косорыл знал все наверняка. Он драку и учинил… по слову князя.

Довмонт действовал решительно и быстро. Как только кнехт отворил замок, князь ту же оглушил его ломиком и, подхватив свечку, откинул люк, заглядывая в подземелье. Пахнуло промозглой сыростью и тленом…

– Ты здесь, Солнышко?

Отважный молодой человек кричал по-литовски, Сауле так и значило – Солнышко.

– Слышу знакомый голос… – глухо отозвались из темноты. – Какой славный сон…

– Некогда про сон! Давай выбирайся скорее! Ходить можешь?

– Да… но не могу. Цепь!

Снизу послышалось характерное звяканье. Недолго думая, спасатель спустился в подвал, дрожащее пламя свечи выхватило из темноты бледную босую девчонку, одетую лишь в разорванную рубашку. Кроме синяков под глазами и кровоподтека на нижней губе, узница выглядела вполне себе транспортабельно. И, конечно, узнала!

– Ты!

– Одевайся, – князь швырнул на пол котомку. – Там башмаки, порты. Накинешь на плечи мой плащ… Давай поторапливайся. Я пока наверх – свяжу караульщика. Как бы он раньше времени не очнулся.

– Цепь! – тут же напомнила Сауле.

– Ах да… – Довмонт покусал губу и хмыкнул. – Однако не такая уж и толстая. Ржавая вон вся. Да и вообще, против лома нет приема!

– Что ты там шепчешь?

– Свечечку, говорю, подержи, ага…

С цепью князь справился быстро, не столь уж она оказалась и прочной. Правда, у Сауле оставались оковы на ногах – этакие ржавые железные браслеты – и звенящие обрывки цепей.

Однако же делать нечего – так, позвякивая, и пошли, не забыв покрепче связать незадачливого стражника. Грузное тело осторожно спустили в подвал, заперли вместо узницы… До утра хватиться не должны бы.

Наверху, в зале все так же самозабвенно дрались! Да что там и говорить, с момента проникновения князя в «караулку» прошло от силы минут пять, а может, и того меньше. Игорь-Довомнт заранее рассчитал все, что можно было рассчитать, в том числе и эту добрую драку, в которой почему-то больше доставалось стражникам. Боярин Козьма Косорыл был человеком не слабым и недаром считался во Пскове не последним кулачным бойцом, очень даже недаром. Как и второй его слуга…

Стражников быстренько оглоушили, после чего, пользуясь всеобщей суматохой, утащили обратно в караулку, где накрепко связали и сунули по кляпу во рты. Можно было бы их, конечно, убить да и не возиться – кунигас Даумантас так бы и сделал. Кунигас… Но только не князь… не Игорь Ранчис. Тупое убийство ему все же претило, к тому же незадачливые стражи явно указали бы на неверный след. Кто там к ним приходил-то? Ах, некий господин де Монсер, доверенное лицо рижского архиепископа? И где он сейчас? Ах, уехал с утра обратно в Ригу, вместе со своим господином… Ну, ищи его теперь, свищи… Хотя… что же выходит – столь славный господин помог бежать язычнице-колдунье? Тогда, может, он и сам язычник, какой-нибудь литовец или курон? Втерся в доверие к духовному лицу, даже, верно, крестился для вида… и вот! Да-да, так все и есть! Язычники… литовцы! Что же насчет русских? Ну, они, конечно, тоже могли… то есть – имели такую возможность. Однако зачем им язычница-то, ага?

К слову сказать, так впоследствии и рассудили. Комтур даже распорядился отправить письмо в Ригу… однако славного рыцаря де Монсера так и не нашли. Верно, и впрямь в жизни такого нет было. Никакой это не рыцарь – литовец, язычник, гад! Незадачливых стражей магистр поначалу хотел казнить, но тут уж вступился комтур. И правда, как на вулкане живем – зачем же верными людьми разбрасываться? Ну, провинились, с кем не бывает. Накажем! Но зачем же жизни лишать? Тем более из-за какой-то там непотребной куронской девки, пусть даже она трижды колдунья и ведьма. Да попадется еще! По всем замкам гонцов отправить…

Это все случится уже после отъезда гостей, после обедни. Башенная стража сменялась в полдень, вот тогда и обнаружили связанных караульщиков, а беглецам было вполне достаточно времени, чтобы спокойно уйти. Тем самым, хорошо знакомым князю путем – через старый нужник, притулившийся к могучей стене замка. Спустились по веревке, ушли, не забыв промяукать. Сработали чисто, и не сказать, что беглецам просто-напросто сильно везло. Вовсе нет! Довмонт же продумал все заранее. Правда, и элемент везения все же со счетов сбрасывать не стоило. Ну, так правда и есть – судьба любит отважных!

Уже забрезжил рассвет, когда князь с юной жрицей обнаружили на дороге небольшой отряд – полдюжины воинов личной охраны именитого боярина Козьмы Косорыла. Первой заметила их Сауле, у девушки был тонкий слух, да и привыкла она к лесам, к густым непроходимым чащобам. Во и услыхала хрип лошадей – Довмонт бы ни за что не просек, не услышал бы.

– Княже! – спешившись, старший над воинами, плечистый чернобородый мужик лет тридцати, поклонился Довмонту, прижав руку к груди. Поклонясь же, не удержался, хмыкнул:

– Непривычно видеть вас без бороды, господине.

Довмонт тоже посмеялся:

– Борода, чай, не глава – отрастет. Медовуха есть?

– А как же! Вона…

– Дайте допрежь деве.

Они согрелись лишь в придорожной корчме, что стояла на Псковском тракте. Это еще была территория ордена, и в заведении хватало всякого подозрительного люда. Какие-то странствующие католические монахи, артельщики, торговцы, скоморохи… Жукоглазые мужики-артельщики больше походили на разбойников с большой дороги, кем, скорее всего, и являлись. Нападать на семерых хорошо вооруженных мужчин, вполне способных за себя постоять, лиходеи, конечно, побаивались. В открытую, вот прямо здесь, в корчме, явно не напали бы… а вот устроив на дороге засаду – кто знает?

Впрочем, все эти мелочи сейчас мало интересовали Довмонта, гораздо важнее было то, что случилось. Князь все же сумел спасти от жуткой доли далеко небезразличного ему человека – Сауле, юную куршскую жрицу. К тому же и русское посольство сладило свое дело – тевтонцы целовали крест в том, что не будут поддерживать датчан. Ливонский магистр Отто фон Роденштейн так прямо и заявил, точнее, речь его тут же перевел молодой толмач из Пскова: «Нам с вами мир, переветывайтесь с датчанами, колыванцами и раковорцами, а мы к ним не пристаем». И хотя особого доверия к ордену ни у новгородцев, ни у псковичей не было, тем не менее считалось, что теперь можно вести полки в захваченные датскими рыцарями земли северных эстов.

Здесь, в корчме, и дождались возвращающееся на родину посольство – епископа Финогена, бояр да возвращавшихся из Риги новгородцев с епископом Лазарем.

– Ах, друже княже, как же славно сладилось все! – Козьма Косорыл от души обнял Довмонта. – Рад, что и у тебя все так же славно.

Князь предложил Сауле ехать с ним во Псков, но гордая девушка отказалась.

– Крестоносцы умучили моих родичей, отняли нашу землю, – жестко прищурилась дева. – Ты это знаешь и ведаешь, что место мое – здесь. Курши, ливы, эсты… Их земля нынче – чужая.

– Так и будешь все время мстить?

– Да!

– Но рано или поздно ты снова попадешься и…

– На все воля богов, – Сауле безразлично пожала плечами и вдруг улыбнулась: неожиданно, с озорной непосредственностью – так обычно улыбаются дети. Изможденное лицо ее, озаренное этой легкой детской улыбкой, вмиг преобразилось, став невероятно красивым и женственным.

– И все же спасибо, князь, – порывисто схватив руку Довмонта, промолвила жрица. – Знаешь, мы много чего задумали здесь… Быть может, сожжем пару замков, пока рыцари будут помогать данам!

– Но они вовсе не собираются помогать данам! – князь резко дернул шеей.

Солнышко засмеялась:

– Можно подумать, ты плохо знаешь рыцарей, кунигас.

Все же Довмонт не хотел отпускать девчонку, побаивался – слишком уж слаба еще была куршская жрица. К тому же – куда она тут пойдет? Пока еще отыщет своих…

– Не надо никого искать, мой друг, – Сауле на полном серьезе указала на двух нелюдимых парней – приказчиков или разбойных. Светлоголовые, сильные… теплые плащи, меховые шапки, за поясом – широкие тесаки.

– Это твои, что ли? – прищурился кунигас.

– Мои, – девушка повела плечом. – Они давно меня увидали. Теперь ждут только знака… Не переживай, Даумантас! Эти парни готовы умереть за меня. Нет, чес-слово!

Игорь-Довмонт вздрогнул. Показалось, будто Солнышко сказала именно так «чес-слово», как всегда говорила Оленька… та самая Оленька, которую Игорь когда-то любил… Любил и сейчас, и это тягостно-светлое чувство никак не хотело умирать в мятущейся душе молодого князя. Кстати сказать, именно Сауле когда-то предсказала…

– Я помню, – кивнув, тихо произнесла девчонка. – Все так и будет, ты знай. Ты встретишь ее, обязательно встретишь, просто… пока еще не пришло время.

– О господи! – не выдержал князь. – Так когда же, когда же оно придет?

– Придет обязательно. Ты жди. И не будь таким нетерпеливым.

– Легко тебе говорить…

– Мне? Легко?

– Ла-адно…

Они сидели за дальним столом, в самом углу полутемного зада, освещенного лишь парой факелов. Никто не подходил, не подсаживался, даже корчемные служки не тревожили – об этом по княжеской просьбе позаботился Козьма Косорыл. Сбрив бороду и усы, Довмонт словно помолодел лет на пять, а то и больше. Мало кто мог бы узнать его в таком виде, вот и русские не узнавали, косились – кого-то привечает именитый псковский боярин? Один Финоген-епископ знал, но не подавал виду.

Наконец, Сауле поднялась на ноги.

– Куда ты? – замахал руками Довмонт. – Посиди, поешь, отдохни.

– Я уже насытилась, кунигас, – Солнышко лучезарно улыбнулась. – И со всей искренностью благодарю тебя за свое спасение. Мыс тобой еще обязательно свидимся и… сочтемся.

– Сочтемся? Ты хочешь сказать…

– Я найду тебя, князь. Если вдруг будут важные вести.

Довмонт проводил Сауле на двор. Угрюмые эсты уже поджидали у самых ворот, поглаживая по гривам коней – трех мохнатых скакунов выносливой татарской породы.

Ишь ты, покачал головой князь. Припасли и для Солнышка лошадку. Заботливые. Интересно, чем им так дорога жрица? Ведь боги-то у куршей и эстов – разные. Впрочем, боги-то разные, а вот враг – один. Рыцари!

– Прощай, кунигас, – поцеловав Довмонта в губы, Солнышко прыгнула в седло и, дернув поводья, погнала коня к лесу. Не говоря ни слова, угрюмые парни-эсты последовали за жрицей, поднимая поземку копытами лошадей.

Князь все глядел деве вослед, пронзая взглядом предвечернюю зимнюю хмурость. Обернется… нет ли? Обернулась. Помахала рукой. И скрылась за деревьями, в зарослях ольхи и осины.

– Уехала, – поглядев на подошедшего боярина, вздохнул Довмонт.

Козьма Косорыл, хмыкнув, пристально посмотрел на князя:

– Гляжу, ты что-то не очень рад этому.

– Отчего же не рад? Просто хотелось бы, чтоб эта дева пробыла со мною подольше.

– Она и впрямь ведьма? Аль врут немцы?

– Пожалуй, ведьма. Но немцы, конечно, врут.

Светлые глаза князя затуманились, в сознании вдруг четко представилась та, о которой только что говорила юная жрица.

«Ты встретишь ее. Обязательно встретишь. Просто время еще не пришло».

На двор корчмы вдруг вывалили скоморохи, принялись кувыркаться, ходить на руках – как видно, репетировали, тренировались. Любопытные быстро сбежались посмотреть. Много народу набралось, почитай, почти все посольство, да еще какие-то странники, приказчики, купцы…

Особенно ловко кувыркался тощий поджарый малый. Настоящий паркур устраивал: разбегался, высоко подпрыгивал, кувыркался в воздухе, ловко приземляясь на ноги… или спиною в сугроб.

– А ну, давай, давай, паря! – со всех сторон подбадривали скомороха зрители. – Ишшо раз тако прыгнешь – куну дам!

– Лучше – пфенниг немецкий, – обернувшись, парень подмигнул собравшимся и, задорно тряхнув светлыми кудрями, сделал с разбега двойное сальто.

– От дает! – качали головами купцы.

Тут же с любопытством подвизались и странники, судя по длинным черным рясам и бородам – монахи. Глянув на них, как и вообще на все это веселье, Финоген-епископ нахмурился и, плюнув, ушел обратно в корчму. Скоморошьи игрища церковь не жаловала, обзывая все действо «глумами и кощюнами», однако Финоген не стал прогонять мимов, стар был, опытен, видел хорошо – и дружине, и боярам, и самому князю сия забава нравится. Так что – пущай. Потом грех сей отмолят.

Чтоб лучше видеть, кто-то из паломников откинул капюшоны. Не у всех там оказались седые космы, вовсе не у всех. Нашлись среди странников и молодые люди… Вот один из таких тряхнул волосищами, обернулся на чей-то зов…

Князь вздрогнул, не поверив своим глазам! Присмотрелся повнимательнее… Узнал монаха, узнал!.. Знакомое неприятное лицо, мосластое и вытянутое, как у лошади. Темные волосы, прикрытые сальными прядями оттопыренные лопухи-уши. Тот самый парень на коричневой «Ауди»-селедке! С кого все началось… Йомантас, жрец!

Ну, точно он! Все всяких сомнений. И лицо, и фигура, и наглый пронзительный взгляд… И улыбка, надо сказать, весьма обаятельная…

– Монахов видишь? – Довмонт скосил глаза на Козьму.

Кивнув, боярин сразу же насторожился:

– Ну?

– Имать их надобно, – жестко приказал князь. – Всех четверых. Особенно – вон того мосластого.

– Имать? – Козьма Косорыл любил все уточнять, даже прямой приказ защитника Пскова.

– Имать, – подтвердил Довмонт-Игорь. – Жестко, незаметно и быстро.

– Сделаю.

Приложив правую руку к сердцу, боярин подозвал воинов…

Четверых схваченных монахов допросили уже па псковской земле, устроив ночевку. Допрашивал лично князь, как ему и положено по статусу – вел дознание. Уже поднабравшись опыта в этом деле, Довмонт не стал говорить с подозрительным типом вот так, сразу, нахрапом. Сперва допросил «монахов». Причем в присутствии епископа, смиренно попросив старца Финогена задать задержанным несколько простеньких богословских вопросов. Кивнув, хитрый епископ тут же поинтересовался единосущностью Троицы и филиокве – исходит ли Святой Дух только от Бога-отца или еще и от Бога-сына тоже?

Задержанные в ответ не сказали ни слова. Троих старших «монахов» допрашивали по очереди, к «Йомантасу» же Довмонт еще и не приступал, оставил «на сладкое».

– Не монаси они, – твердо заявил отец Финоген. – Нет, не монаси.

Кто бы сомневался, ага…

Не добившись от странников ни слова «по добру», князь, однако же, не спешил приступать к пыткам. Если это упертые язычники литовцы, так любое воздействие бесполезно в принципе. Смерти язычники не боятся, наоборот, считают ее высшей доблестью, к слову, и самоубийство чтут так же.

– Давайте молодого, – наконец, приказал Довмонт. – Этих же покуда связать – и в возок. Во Пскове бросим в поруб… а там поглядим.

Допрос князь вел на неширокой опушке невдалеке от главного тракта – на Изборск и Псков. Место было открытое, ветра дули, да и снега нападало маловато, так что видна была, торчала тут и там жесткая желтая стерня, за которой унылой стеною вставал лес.

Парня привели под руки, притащили, бросили на колени в снег.

Довмонт ласково улыбнулся и произнес по-литовски:

– Ну, здравствуй, Йомантас. Лабас ритас!

Парень вздрогнул, затравленно посмотрев на князя. Вздрогнул и что называется – «поплыл», явно не отличаясь стойкостью своих старших товарищей.

– Откуда вы знаете мое имя, господин?

– Ну, хватит притворяться, парень, – нахмурился Игорь. – Давай рассказывай, как очутился здесь?

– А, вот вы о чем… Дак как… – Йомантас пожал плечами. – В Плесков вот решил податься… на зиму. Подзаработать, я ведь каменщик.

– Каменщик? – насмешливо хмыкнул князь. – А я-то думал – монах.

– Ах, вы про рясу? Ряса – их. Ну, моих спутников… Эти добрые люди дали, а я… а моя одежда… ее почти всю отобрали разбойники, и вот…

Да уж – вот вам и «поплыл». Задержанный явно валял дурака, не собираясь признаваться ни в чем.

Игорь закусил губу и недобро прищурился: не хочешь говорить? Ну, это мы еще посмотрим…

– Хватит болтать попусту. Ты, может быть, не узнал меня, парень? Так я не гордый, отойду, повернусь к солнышку… Так лучше видно?

Издевательски хмыкнув, Довмонт встал лицом к солнцу, только что выглянувшему из-за плотных серовато-белых облаков. Постоял немного, прикрыв глаза, потом вновь подошел к парню и устало сказал:

– Ты ведь язычник, Йомантас, я знаю. Мало того – языческий жрец. Криве!

– Кунигас! – это слово, казалось, вырвалось наружу помимо воли жреца. Тот просто не сдержался, узнав князя.

Без бороды и усов, верно, сделать это было непросто. Тем более Йомантас видел Игоря уже довольно давно.

– Помнишь Ольгу, Утену, языческий праздник? Как ты заманил нас… Как твой дружок, чертов жрец…

Заходясь гневом, кунигас вытащил меч… Еще немного, и он срубил бы поганую голову молодого жреца одним ударом. Срубил бы, если б не отец Финоген.

Епископ вовремя подхватил Довмонта под локоть:

– Не спеши, княже. Успеешь еще убить.

И в самом деле – особенно-то спешить некуда.

– Благодарствую, отче…

Сунув в ножны добрый, новгородской работы, меч, князь окинул Йомантаса взглядом и спокойно продолжал разговор:

– Кто ты – я уже сказал. И все твои спутники – тоже язычники. Явились вы за моей душой. Ах, Войшелк, Войшелк… все не можешь никак успокоиться. Плохой ты христианин, Войшелк…

Покачав головой, князь обернулся к воинам и махнул рукой:

– Оставьте нас.

Потом перевел взгляд на епископа:

– Отче! Я хочу поговорить с ним наедине.

Понятливый старец ничего не сказал, лишь, уходя, осенил Довмонта-Тимофея крестным знамением.

Князь снова вытащил меч… Йомантас насмешливо улыбнулся и поднял голову к солнцу. Нет, смерти язычники не боятся, смертью язычников не напугать.

Подойдя к стоявшему на коленях жрецу сзади, Довмонт острием меча перерубил стягивающие руки задержанного путы:

– Вставай. Поднимайся же, ну!

Парень поднялся, пошатываясь. Вытянутое лицо его казалось бледным, в глазах бегали желтые солнечные зайчики.

– Ну, узнай же меня! – вскричал, взмолился Игорь. – Я же не только князь, кунигас… ты знаешь! Помнишь Вильнюс, Каунас, Утену… Как ты за нами следил. За мной и Ольгой. Как вышел на меня в социальных сетях, как заманил на жертвенник? Что молчишь? Не помнишь? А я вот помню, да. И не забыл твое имя.

Ни один мускул не дрогнул на лошадином лице жреца! Взгляд Йомантаса был таким же отрешенно пустым, что и раньше.

– Ты был на старой коричневой «Ауди», – не отставал Игорь. – Я твой автомобиль помню…

Слово автомобиль князь машинально заменил на «самобеглая повозка». И вот это-то как раз и проняло молодого жреца! Проняло без шуток, до самого ливера, до самой души, если она вообще есть у язычников.

Услыхав про повозку, Йомантас вздрогнул, посмотрев на Довмонта с таким ужасом, будто князь был не князем, а самим Пикуолисом-Велнясом, жутким правителем подземного мира мертвых, явившимся по душу криве.

– Вижу, ты все же хочешь что-то сказать?

– Кто ты? – облизал пересохшие губы жрец.

– Ты знаешь!

– Не-ет! – вскрикнув, Йомантас закрыл лицо ладонями. – Клянусь всеми богами – нет! Знаю, что ты нальшанский кунигас, видел раньше в Утене… и где-то еще… где – я не знаю. Не знаю, не помню, не-ет!

– А ты вспомни… Гнедая самобеглая повозка… «Ауди», да…

– Я явился убить твою душу! – неожиданно выкрикнул парень. – А потом – убить тебя. Монахи – мои помощники… Я – старший! Я – старший жрец, криве кривейте, наследник великого жреца Будивида. Все! Что ты хочешь еще знать? Зачем тянешь душу?

– Кто вы, я и так давно уже понял, – князь насмешливо скривился и, наконец, убрал меч. – Невелика хитрость. Дураков издалека видать, да. Расскажи мне про будущее! Все, что знаешь.

– Про будущее? – Йомантас побледнел еще больше, хотя, казалось бы, куда уж еще… – Я… я не знаю… Но я вижу сны! Ужасные сны, кунигас. Будто не я, а кто-то другой, живущий в непонятном мире. Там есть повозки, двигающиеся без лошадей, да. И тебя я там тоже видел, теперь вспоминаю! То есть видел не я, а тот, другой… чьими глазами я иногда смотрю во сне.

– И что ты там видишь?

– Я уже сказал. Много всего непонятного, – постепенно успокаиваясь, жрец пригладил растрепанную шевелюру рукою. Сейчас он, похоже, был честен. По крайней мере – судя по виду.

– Это началось с полгода назад, – Йомантас продолжал тихим бесцветным голосом, словно бы разговаривал сам с собою. – Я мчался куда-то… было так страшно, ужасно… Потом я молил богов. Приносил жертвы… даже купил юную девушку-рабыню. Поначалу думал – помогло. Но нет, месяца не прошло – и опять.

– Ты сказал, что видел меня.

– Да. На белой повозке. С очень красивой молодой девой.

– И где я был, что делал?

– Где – не знаю. Кажется – мельница, – вспоминая, жрец прикрыл глаза. – Да, мельница. Водяное колесо, речка, лес… Какая-то непонятная серая дорога. Серая, с белою полосой. Он следил за тобой! Тот, чьими глазами я видел… Еще видел город. Очень непонятный город, чужой…

Полученные от Йомантаса сведения оказались весьма расплывчатыми и отрывочными. Однако стало окончательно ясно: этот молодой жрец и тот Йомантас из будущего связаны меж собой. И, может быть, не только снами…

– Поедешь с нами во Псков, – выслушав, распорядился Довмонт. – Отныне ты мой пленник. Да не переживай – в темнице гноить не стану.

Оставшихся троих язычников князь приказал бы убить… но это было бы не по-христиански. Впрочем, их убрали и без воли Даумантаса-Довмонта. Улучив момент, мужички затеяли свару со стражей, попытались бежать – и были тут же убиты. Двоих закололи мечами и копьями, третьего – самого из них хитрого или быстроногого – достали уже у леса, стрелой.

По возвращении во Псков князь велел держать пленного жреца в кроме. Голодом не морить, ни в чем не примучивать, однако строго следить и, паче того, записывать все сны узника в точности и подробно.

* * *

Удачно сладив посольство, объединенное войско русских князей во главе с Дмитрием Переяславльским собралось в новгородских землях и выступило в путь, вскорости подступив к заснеженным берегам реки Кеголы. Там встали лагерем, совещаясь, каким путем идти далее к Раковору.

Особенно-то спорить было не о чем – в датскую крепость вели три большие дороги, по ним и пошли отряды. Князь Дмитрий со своей переяславльской дружиной – по одной, Довмонт с новгородским посадником Михаилом Федоровичем и тысяцким Кондратием – по другой, владимиро-суздальские княжата – Святослав с Михаилом – по третьей. С новгородцами еще был князь-наместник Юрий Андреевич, надменный и гордый, он постоянно собачился с посадником, оспаривая любой его приказ. Ни к чему хорошему сие противостояние привести не могло, но Довмонт с этим ничего не мог поделать, новгородцы ему не подчинялись. Ему вообще здесь никто не подчинялся, кроме псковичей. Всего же воинов набралось изрядно – около тридцати тысяч. Такую ораву нужно было кормить – за всеми тремя отрядами тащились обозы. Везли продовольствие, запас стрел и вооружения, разобранные стенобитные орудия – пороки, и даже деревянные корабельные помпы – откачивать воду изо рва!

Новгородцы хорошо подготовились к осаде: в их обозе везли на больших санях разобранные стенобитные орудия и метательные машины. Погода благоприятствовала походу, не такому уж, впрочем, и дальнему. Особых морозов не было – отгремели еще в Крещение, почти все время пути лишь иногда шел снег, и то небольшой, по большей же части в бледно-голубом небе ясно сверкало солнышко, вселяя в души воинов уверенность в правоте своего дела. И правда, зарвавшихся датских захватчиков давно нужно было проучить.

Кстати сказать, о датских завоеваниях в Прибалтике аспирант Игорь Викторович Ранчис мало что знал, как-то не интересовался, да и не особенно-то на слуху они были, эти самые завоевания. Традиционная советско-российская история все больше ругала немецкие ордена, время от времени доставалось и шведам, и литовцам, и полякам, а вот о датчанах как-то забыли, что ли. Хотя Таллин ведь так и переводится – Да-Линн – «датский город», и основали его датские рыцари, правда, на месте древнего городища прибалтийских финнов – эстов. Этих последних славные потомки викингов, кстати, не очень-то ущемляли, и хотя большинство горожан составляли даже не сами датчане, а немцы, но и многим эстам тоже предоставлялось дворянское звание, на что неоднократно пеняли тевтонцы, традиционно не доверявшие местному населению и не ставившие его ни в грош. В чем-то рыцари были правы: если бы крестоносные правители в Палестине привлекали колонистов – крестьян из Европы с той же активностью, что тевтонцы в Пруссии и Прибалтике, то, верно, мавры так и не отбили бы Гроб Господень, и цвело бы Иерусалимское королевство по сей день.

Погруженный в подобные размышления, Игорь-Довмонт не сразу и заметил, как едущий впереди арьергард вдруг замедлил ход… и, теряя людей, повернул коней обратно.

– Вражины! – отдышавшись, доложил тысяцкий Кондратий, командир новгородского ополчения, весьма неглупый и знающий свое дело муж. Круглое, с заиндевевшею бородою, лицо его выражало немалую озабоченность и ярость.

– Засаду устроили, шпыни! – поясняя, тысяцкий выругался и смачно плюнул в снег. – Стрелами как начали швырять… некоторых достали. Я вот думаю, господа мои, не худо б было обойти вражин лесом!

Довмонт переглянулся с новгородским посадником Михаилом Федоровичем, осанистым чернобородым боярином, державшимся весьма достойно.

– По лесу, однако же, не пройдут кони, – подал голос молодой псковский олигарх Федор Скарабей. Красивый, светлоликий, в сверкающем на солнце чешуйчатом панцире и шлеме, он чем-то напоминал былинного русского богатыря Алешу Поповича. Треугольный червленый щит боярина украшал серебряный крест с косой нижней перекладиной.

– Боярин прав, – быстро сообразил князь. – Михаил, пошли своих пеших. Я же возьму латников… Вперед!

Тотчас же так и сделали, как сказал Довмонт, к слову которого в объединенном войске весьма прислушивались. Отряд пеших новгородских ратников ломанулся в лес, закованные в железо дружинники пустились вслед за своим князем. Конечно, в те времена еще не создали сплошной рыцарский доспех, однако двойная кольчуга и разного рода панцири создавали почти непреодолимую защиту от вражеских стрел. Пробить ее лучник мог, если только о-очень повезет, да и то – навряд ли. Разве что английский высокий лук… но тут таких не имелось. Зато имелись арбалеты. Не сказать, чтоб в избытке, – но были. Один из таких самострелов висел за спиной боярина Федора Скарабея.

Обходя лесок, конные русские витязи наметом ринулись через небольшое болотце, промерзшее до самого дна. Впереди, на верном лихом коне несся сам князь – надежа и опора Пскова. Сразу за Довмонтом скакал верный оруженосец Гинтарс, за ним – друг детства, литовский боярин Любарт, потом псковские латники-бояре – Козьма Косорыл, Федор Скарабей и – неожиданно! – Гюрята Собакин. Надо сказать, Гюрята Степанович, несмотря на всю свою спесь, особенно в походе не чванился, исполняя все приказания князя. Правда, большую часть пути Собакин провел в арьергарде, ближе к обозу. Имелся у него и свой обоз – с шатрами, запасом изысканных яств и даже с гулящими девками. Ну и что с того, что девки? Зато сколько денег боярин на поход дал! Дал не просто так, и в поход отправился не зря – датчане-то и на его северные вотчины да рыбные тони зарились.

По вооружению своему русские доспешные всадники мало чем отличались от тех же датчан или тевтонцев. Как и у рыцарей – двойная кольчуга с капюшоном – хауберк, у иных еще и усиленный панцирем-бригантиной. Кольчужно-бригантинный доспех, обеспечивающий более сильную защиту, чем просто кольчуга. Бригантиной называли доспех из металлических пластин, наклёпанных на суконной или стеганой льняной основе, или просто одеваемые поверх кольчуги нагрудники.

Треугольный шит, меч, длинное копье, палицы-шестоперы – все это тоже было одинаковым, разнились разве что шлемы. Ну, не любили русские витязи нахлобучивать на головы тяжелые ведра! Такой шлем, именуемый на немецкий манер топфхелмом, надевался поверх кольчужного капюшона, под который, в свою очередь, надевался подшлемник из войлока, для смягчения ударов по голове. Всем бы и хорошо, надежно, да вот беда – очень плохой обзор. Потому и использовались топфхелмы, как правило, только в копейной сшибке. Для рукопашной же схватки подобный шлем-топфхелм подходит плохо, и рыцари, если дело доходило до рубки, сбрасывали его. А чтобы дорогой шлем не потерялся во время боя, его крепили к шее специальной цепочкой или ремнем. В последнее же время под топфхелм стали надевать еще один шлем – каску – цервельер или хирнхаубе. В общем, много всего, однако ж русские воины обходились без этого, предпочитая конусообразный шелом восточного типа, иногда с флажочком – яловцем, вытянутый кверху и почти всегда – богато украшенный. Шею защищала кольчужная сетка-бармица, и почти у каждого имелась «дичина» – поднимавшееся забрало, железная полумаска с прорезями для глаза, в целях устрашения обычно оформлявшаяся в виде морды какого-нибудь чудовища.

Миновав болото, всадники князя с ходу вылетели к лесной опушке, где и стали дожидаться своих ополченцев – пехоту. Те так и не появились, прислали вестника, белобрысого быстроного парня с простецким лицом и внимательным взором. Звали парня Никодим, и был он подмастерьем у одного бондаря, из тех подмастерьев, что еще называют «вечными». Бедный, как церковная мышь, Никодим все же мечтал хоть когда-нибудь завести свое дело. Нужны были деньги – за этим-то парень и отправился в поход.

Все это Довмонт знал со слов Степана Иваныча, сыскного тиуна, давно положившего на Никодима глаз. Что ж, поглядим, как проявит себя парень в походе… а там и решим. Никодим, кстати, был из Гюрятиных рядовичей… как и его хозяин, кузнец. Все на Собакина работали, на его усадьбе и жили.

– Уходят, сволочи! – подбежав, быстро доложил вестник. – Наши преследуют по пятам.

– Кони пройдут? – Довмонт прищурил очи.

– Не! Лес там – на конях не можно.

По приказу князя всадники спешились и зашагали следом за Никодимом. Шли быстро, снега в лесу было немного, но деревья и кусты росли густо, да и буреломы случались – лошади не прошли бы.

Уже минут через десять князь увидел своих – спины ополченцев серели за орешником и разросшейся густо ольхою. Кое-кто был в короткой кольчуге, большинство же – в кожаных панцирях, усиленных нашитыми на них металлическими бляшками и пластинами. Секиры на длинных древках, толстые охотничьи рогатины, тесаки, и лишь не у многих – луки. Понятно, ополченцы не профессиональные воины, а чтоб метко бить из лука, надобно тренироваться всю жизнь. В этом смысле самострел – неплохая альтернатива, арбалеты имелись у многих.

Подумав про арбалеты, псковский защитник недовольно поморщился: именно из подобного оружия неведомый враг достал немецкого шкипера – агента. Да что там говорить, собственного подручного не пожалел, взял на стрелу, словно белку.

– Исчезли вражины, князь! – подбежав, доложил осанистый бородач сотник в наброшенной поверх кольчуги овчине. – Как сквозь землю провалились, гады.

– Искать! – приказал Довмонт. – Никуда они не делись. Где-то здесь, в лесу, прячутся. Балки, овраги и прочие урочища. Будем искать.

Князь приказал воинам вытянуться цепью, следом за которой выстроил еще одну, добавив и третью, и четвертую. Оставшихся воинов – спешенных всадников! – оставил при себе единым отрядом быстрого реагирования.

– Заметите врага – трубите два раза. А ежели что подозрительное увидите, тогда три.

Пошли. Зашагали по густому лесу, старательно всматриваясь в заросли. На левом фланге вспугнули кабанов, на правом – волчью стаю. Обо всем тотчас же докладывали князю, посылая гонцов-вестников.

– Медведя только из берлоги не поднимите, – пошутил кунигас. – Нам столько мяса не скушать – некогда.

Боярин Козьма Косорыл рассмеялся:

– Ой, княже, кабы мясо! А скушать – скушаем.

Пошел снег, мягкий и редкий. Здесь, в лесу не было ветра, и пушистые снежинки падали, тихо кружась, с таким дивным спокойствием, словно бы и не было никакого похода, никакой войны.

Князь поднял голову, невольно любуясь перламутрово-бархатным небом. Прятавшийся за облаками желтенький мячик солнца, неожиданно выглянув, весело мазнул лучиком по вершинам деревьев, тут же вспыхнувших золотом. Красиво! Была бы весна или лето – была б и радуга.

Справа показалась заснеженная пустошь – река. Тонкий, покрытый коричневатыми разводами лед даже на вид казался не столь и крепким.

– Не, здесь они не шли, – задумчиво промолвил Козьма. – Провалились бы, да и следов не видать. Поворачиваем, княже?

– Погоди, – Довмонт указал затянутой в кольчужную перчатку рукой в сторону густого ельника. – С чего б это воронье-то раскаркалось?

Действительно, вороны или какие-то другие птицы тучей взвились к небу.

Козьма Косорыл покусал губу:

– Не, не просто так поднялись. Небось, чуют кого-то. Не нас, мы-то от них далече. А вон, вон, гляньте-ка!

Из ельника вдруг выскочила лиса. Рыжая красавица, махнув пушистым хвостом, бросилась к реке и, шустро перебежав ее, скрылась в желтых зарослях камыша и осоки. Довмонт махнул рукой, приказав осторожно окружить ельник, что и воины и проделали… нарываясь на целую тучу стрел!

Затаившиеся вражины били метко – пораженный в шею, упал один ополченец, второй…

Видя такая дело, князь немедленно приказал трубить отход, после чего вызвал к себе всех сотников на небольшой совет.

Тут соизволил явиться и боярин Гюрята Собакин. Надменно прищурившись, поглядел на всех, да, не дожидаясь вопросов, щелкнул пальцами – подозвал своего человечка, Никодима.

– Говори, паря, ага.

Никодим оглянулся на князя – тот кивнул.

– Там, в ельнике, овраг преизрядный. В нем они и прячутся, – быстро доложил молодой воин. – Оттуда стрелы летят. Укрепились славно – и бревна, и камни, и заросли, цельная крепость!

– Пошли, – хмыкнул Довмонт. – Покажешь свою крепость. Поглядим.

– С осторожкою надоть. Там самострелы настороженные. Ну, как на дичь.

Вовремя предупредил, чего уж… Услыхав резкий звук спущенной тетивы, князь едва успел оттолкнуть Собакина. Звякнув доспехами, толстяк-боярин полетел в снег. Короткая охотничья стрела, просвистев, воткнулась в толстый ствол росшего неподалеку ясеня и зло задрожала, словно рассерженная тем, что не нашла на своем пути достойной жертвы. Если б не князь – нашла бы!

К поверженному тут же бросились слуги, помогая своему надменному хозяину подняться, отряхивая богатый плащ от налипшего снега.

Встав на ноги, Собакин прищурился:

– Благодарствую, князь. Не забуду.

Бросил слова, словно собаке – кость. Пробурчал вроде как про себя. Однако ж слова-то были хорошие.

– Ничего, Гюрята Степаныч, сочтемся, – улыбнулся зашита и опора Пскова. – Воинское дело такое. Сегодня я тебе помог, завтра – ты мне.

Немного погодя, псковичи вышли к оврагу… и тут же залегли за деревьями, скрываясь от града стрел!

– Однако быстро заметили, – падая в снег рядом с князем, крикнул Козьма Косорыл. – Интересно – как?

Как – вскоре стало ясно. Кто-то из воинов заметил растянутые промеж деревьями толстые нитки.

– Видно, от них сигнал и идет. Дернутся – колоколец звякнет.

– Да, видно, так…

Так было или не так, а Довмонт все же велел от греха перерезать все нитки к чертям собачьим. Именно так он и выразился, потеряв еще парочку воинов. Ползком подобравшись ближе, князь и бояре, наконец, смогли рассмотреть пресловутую «крепость». Поперек оврага лежали массивные древесные стволы – бревна, по краям которых виднелись кучи камней, за которыми и прятались лучники. Стрелы им подавали прямо из оврага, так же происходила смена воинов. Настоящая крепость, только рвущаяся не кверху, а вниз, в овраг. Блиндаж или, лучше сказать – дот.

Все пространство по краям оврага было заботливо расчищено: деревья срублены, кустарник выкорчеван… Вероятно, летом здесь даже скашивали траву. Не подберешься! На рывок не возьмешь.

– Что скажете, други? – собрав совет, осведомился Довмонт.

– Брать их надобно, вот чего! – Гюрята Собакин сварливо чмокнул губищами и добавил: – Я людишек своих пошлю.

– Останешься без людишек, Гюрята Степанович, – отмахнулся князь. – Сам видел – даже не подползти. Стрелами всех достанут! Это ж не просто так – постоянное убежище. Крепость.

– Ну, погоди, чудь белоглазая! – обернувшись, боярин погрозил ельнику кулаком и угрюмо прищурился: – Я свое слово сказал!

– Ты сказал – мы услышали, – жестко перебил Довмонт. – Еще какие предложения будут?

Олигарх Федор Скарабей, кутаясь в изысканно расшитый плащ, высказал идею поджога.

– Выкурим нехристей, аки ос жалящих!

– Однако зима нонче, – вступил в спор Козьма Косорыл. – Лес-то может и не загореться. Да и вырублено там все.

– Я ж говорю – пошлем людишек! – боярин Гюрята Собакин все же не оставлял своей идеи. – Одних стрелами посекут, других… пятых! А шестые – прорвутся.

Как и ранее, предложение сие положительных откликов не снискало. Терять воинов еще до главной битвы не хотел никто. Впрочем, и оставлять врагов в тылу было никак нельзя, по вполне понятным причинам.

Довмонт даже подумывал было просто оставить здесь небольшой отряд – караулить затаившихся эстов. Однако еще было не известно, сколько здесь врагов… да и лес был чужой, и явиться на выручку вражинам могли запросто. Проблему нужно было решать сейчас. Возможно даже – так, как и предложил Собакин. Если иначе просто нельзя. Жаль вот людей только…

– Вот бы Боженька дождь послал, – вслух промолвил кто-то. – Даже не дождь, а целый ливень. Затопило бы гадов ползучих, а!

Затопило… затопило бы! Князь вдруг хлопнул себя по лбу:

– Место здесь низкое… и рядом река – так?

– Истину молвишь, княже. Все так.

– И сдается мне, в новгородском обозе помпы корабельные есть.

– Чего есть, княже?

– Ну, приспособления такие. Воду качать.

Помпы доставили уже через пару часов. Привезли на санях, опустили в заранее прорубленную во льду реки прорубь. Дюжие ратники принялись качать, упарились, поскидали армяки с полушубками. Не успевая замерзнуть, вода побежала по мерзлой земле набирающим силу потоком, стекала по ложбинке, достигнув оврага…

Уже совсем скоро эсты покидали свое убежище, вернее – пытались покинуть. Выскакивали из пещеры, словно крысы с тонущего корабля! Наверху их уже ждали стрелки, по приказу Довмонта давно уже приготовившие добрые самострелы да луки. Быть может, в теплое время года вода и ушла бы, но только не сейчас, зимой! Конечно, уходила, но медленно, так что вскоре все подземное убежище напоминало бассейн.

Враги пытались прорваться, но, получив достойный отпор, предпочли сдаться на милость победителя. Бросали оружие, выползали из оврага, жалкие, мокрые и дрожащие – вот уж поистине крысы.

Искоса глянув на пленников, князь велел привести старшего, кое-что поспрошать.

– Говорят, нет у них старшего, – тряхнув темной шевелюрой, озадаченно доложил верный воевода Любарт. – Были, аж двое. Староста и военный вождь. Однако остальные убили их – те запрещали сдаваться.

Довмонт осуждающе покачал головой:

– Вот так войско! Верное, блин.

– Какой-какой блин?

– Ну, это я так, к слову… Ты вот что, друже Любарт. Коль нет вождей, веди хоть кого-нибудь.

Слегка поклонясь и приложив руку к левой стороне груди, верный воевода повелительно кивнул своим воинам. Немного погодя князю доставили воина лет тридцати пяти, молчаливого, с копной светло-русых волос и растрепанной бородою. Светлые, чуть навыкате глаза смотрели как-то застывше и обреченно, видать, сей доблестный ратник ничего хорошего уже не ждал, ни для себя, ни для своих сотоварищей.

– Как звать? – по-немецки осведомился Довмонт.

Пленный ничего не ответил, лишь скрипнул зубами и опустил очи долу.

– Не хочешь говорить – не надо, – сплюнув, пожал плечами кунигас. – Я вовсе не собираюсь тебя пытать. Да и людей ваших не велю казнить, нет. И знаешь, почему?

Эст торопливо поднял глаза – похоже, что не поверил.

– Потому что вы – крепкие рукастые парни, – охотно пояснил псковский защитник. – Вас можно выгодно продать. Очень и очень выгодно. Так что ступай себе, утешь своих… если это, конечно, утешение. Да! Постой! – Довмонт вдруг вспомнил что-то важное. – Вы что так за рыцарей-то впряглись? Что, так их любите?

– Нет, не за рыцарей, – неожиданно отозвался пленник. – За свою землю. Вы, русские, не раз приходили сюда с огнем и мечом. Сжигали посевы, угоняли скот и людей.

Услышав такое, князь презрительно ухмыльнулся:

– За свою землю, говоришь? А она ваша, эта земля-то? Сдается мне – датская. Датские рыцари да немцы над вами господа, а вы – холопы. Что молчишь? Сказать нечего? – Довмонт перевел взгляд на воинов Любарта и махнул рукой. – Увести. Полон накормить и приставить стражу.

На низком заснеженном берегу неширокой Кеголы-реки, невдалеке от зарослей ольхи и вербы, разбили парчовый шатер. Избранный главой всего объединенного войска молодой перяславльский князь Дмитрий Александрович собирал всех своих воевод на совет. Прекрасно понимая, что своим избранием он обязан не собственным заслугам, а воинской славе покойного отца, Александра Ярославича Грозные Очи (впоследствии прозванного Невским), Дмитрий не хотел рисковать по-пустому и внимательно прислушивался к советам людей, в воинском деле куда более опытных, чем он сам.

В просторном шатре собрались все князья и воеводы, пришли и новгородский посадник с тысяцким. Молодые владимиро-суздальские князья Ярославичи скромненько уселись позади всех, чуть ближе к Дмитрию пристроился и Довмонт, остальные рассредоточились по всему шатру, загомонили.

Надменный новгородский князь Юрий Андреевич, повысив голос, призывал всех идти не на Раковор, а сразу на Ревель:

– Разрушим там все, пожжем. К ногтю прижмем!

Еще князь Юрий требовал разрушить Нарву, ну а Раковор или, как его называли рыцари – Везенберг, оставить напоследок.

– Ревель? Нарва? Да хватит ли сил-то?

– А почто их на Раковор тратить? Что толку с этого Раковора?

Новгородский посадник Михаил Федорович и тысяцкий Кондратий своего князя поддерживали, кивали. Всем было ясно – почему. Ревель да Нарва – морские порты, старинные новгородские соперники-конкуренты. Разорить их, а уж потом можно и Раковором заняться.

– Гиблое дело предлагаете, – не выдержав, поднялся с лавки Довмонт. – В Раковорской крепости большое войско. Ну, пойдем мы на Ревель или Нарву – раковорские рыцари нам обязательно в тыл ударят.

Не успел князь закончить, как тут же послышались одобрительные голоса:

– Верно говорит литвин! Верно!

Юрий Андреевич, впрочем, не унимался, все звал походом на Ревель.

Выслушав, Дмитрий Александрович призвал всех к порядку, пригладил ладонью небольшую черную бороду и с хитрецой глянул на князя Юрия:

– У вас, новгородцев, вече сильно. Вот и мы тут сейчас устроим вече. Поглядим, кто тебя поддержит, а кто – Довмонта Псковского?

– Ха! Псковского… – Юрий нехорошо ухмыльнулся, явно не считая литвина законным псковским князем.

Эх… двинуть бы ему промеж глаз! Прямо по наглой морде, помечтал Довмонт-Игорь, глаза прикрыв… Слышал, как многие именно его поддержали… Не в том, конечно, чтоб морду наглому князю набить, а в том, чтоб сначала рыцарское войско в Раковоре… если и не разбить, так хотя запереть осадой. А уж потом можно и подумать насчет Ревеля-Колывани.

Большинством голосов победила точка зрения псковского защитника-князя. Еще бы… Новгородцы-то понятно, в свою дуду дудели… но ведь и обо всех остальных тоже думать нужно. И об общей безопасности – того паче. Не тот противник рыцари, кого можно с нахрапа взять.

– Да не так их и много, данов-рыцарей, – уходя, бурчал себе под нос князь Юрий. – Тем более немцы им помогать не станут – не зря ведь крест целовали, клялись.

Посадник, Михаил Федорович, лишь хмыкнул:

– Ой, не верю я немцам, княже! Ой, не верю! Мало они нас обманывали-то, а?

* * *

У каждого воеводы, у каждого боярина в лагере псковичей, вытянувшемся подальше всех прочих от реки, на самой опушке густого смешанного леса, был свой шатер. У кого поскромней, у кого – побогаче, но самый скромный – у князя. Обычный походный шатер – палатка с развевающимся флагом-гербом – златой на лазоревом поле подковою. Самый же богатый шатрище, ясно, у кого – у боярина Собакина, Гюряты Степаныча. У него и обоз большой самый… Туда Довмонт пленных эстов отправил, велел стражей приставить, следить да подкармливать. Боярин зубами скрипнул, однако же отказать – не отказал. Может, просто побоялся спорить, а, может, все же испытывал благодарность за собственное от вражеской стрелы спасение. Как бы то ни было, а взял Собакин пленников, исполнил приказ княжий.

Однако ж вечером Довмонта в шатер свой не пригласил… впрочем, никого не пригласил Гюрята Собакин. Он наособицу, сам с собой, любил гулять, с клевретами верными да подпевалами-льстецами. Вот и неслось на весь лагерь:

– Слава нашему родному Гюряте Степанычу!

– Ох, Гюрята Степаныч! Ты один – наша надежа и опора. Побольше б таких во Пскове людей.

Таковые слова хорошо были слышны в соседнем шатре – тоже боярском, но куда скромнее. Впрочем, на собакинские славословия там не обращали внимания, не прислушивались. Там другая игра шла.

Хозяин шатра сидел спиной к жаровне, к углям, так что не видно было лица, да и вообще в шатре было темновато. Перед ним, поминутно кланяясь и зажав снятую шапку в руке, стоял невысокий воин. Обычное крестьянское лицо, борода клочками, поверх короткой кольчужки – овчина мехом наверх. На поясе, однако же, не простой тесак – меч! Видать, трофей… или подарок. Однако ж кто бы мог простолюдину столь дорогой подарок преподнести? Гм, гм – меч… Не по Сеньке шапка!

– Подойди, Дементий, возьми… – милостиво кивнув, боярин протянул воину некий весьма необычный предмет, в котором опытный взгляд признал бы рукоять рыцарского меча с серебряным крестом на самом навершье. Верно, из Палестины тот крест, а в полой рукоятке – мощи какого-нибудь почитаемого святого.

– Покажешь это любому рыцарю. Тебя проведут к магистру или к одному из комтуров. Расскажешь, сколько воинов, кто командует и все то, что магистр или комтур спросит. Потом вернешься сюда, все так же незаметно, лесом. Все понял, Дементий?

– Понял, мой господин! – воин низко поклонился и сунул рукоять меча за пояс.

– Смотри, не потеряй. И помни – уже очень скоро ждет тебя награда! Когда рыцари явятся во Псков, ты будешь назначен тысяцким.

– Тысяцким! – счастливо ахнул Дементий. – Но, господине… я же…

– Не боярского рода, хочешь сказать? Это ничего. В Новгороде, чай, не все бояре в тысяцких. Верь – так и будет, Дементий! А теперь – ступай, и да пошлет Господь тебе удачу.

Выпроводив ратника, хозяин шатра вальяжно вытянул ноги и потянулся к походному столику, где стоял невысокий кувшинец с вином. На поясе боярина глухо звякнули серебристые бляшки, украшенные затейливой арабской вязью.

* * *

Никодим-рядович, обычный подмастерье, а ныне – доблестный воин батюшки боярина Гюряты Степаныча, задумал починить прохудившийся бочонок. В рассохшемся бочонке хранилось сало, нынче привлекавшее своим аппетитным запахом всякую живность, в основном – ворон. Наглые птицы так и вились над шалашом, а, скорее, просто навесом из лапника, который Никодим делил с еще одним ратником, Ивановым Карасем, большим любителем поспать, к слову. Вечерело, и приятели развели рядом с навесом небольшой костерок. Все, как надо, сладили – расчистили от снега землю, притащили из лесу хвороста. Как все. Хоть и не шибко-то большой морозец нынче стоял, а все ж замерзать как-то не очень хотелось. С костерком же ночлег в чужом недобром краю казался куда как уютнее, и костерков таких вокруг горело – множество, ибо кругом рос густой лес, и дровишек, слава богу, хватало.

Напарник, Иванов Карась, храпел так, что временами казалось, будто это именно его могучий храп прижимает к земле хиленькое оранжево-желтое пламя, что, конечно же, вряд ли соответствовало действительности. Осуждающе покачав головой, Никодим осмотрел бочонок и причмокнул губами. Однако не так ведь и трудно починить! Обруч только новый сплести взамен старого. Запросто: ольхи неподалеку, у леса – целые заросли. Тем более еще и не начинало темнеть, хоть тусклое зимнее солнышко и подмигивало из-за кучевых облаков над дальним лесом. Маленький оранжевый шарик уже цеплялся за вершины деревьев, и надо было поторапливаться – с наступлением темноты Довмонт-князь удваивал караулы, так, что к ольховнику уже нельзя будет подойти, без риска словить стрелу или сулицу.

Поставив бочонок поближе к безмятежно храпящему сотоварищу, молодой воин поднялся на ноги и, швырнув в костер побольше хвороста, поспешно зашагал к реке. Именно там и росла ольха, в количестве просто неимоверном.

Добравшись до заветных зарослей, Никодим вытащил нож… и вдруг замер, увидав, как кто-то из воинов, таясь, пробирается по льду реки! Незнакомец шел именно что таясь, воровски. Не по натоптанной водоносами-ратниками тропинке шагал, взял куда круче, пробираясь той же ольхою, зарослями. Небось, не думал, что кто-то заметит, и все же – оглядывался. Вот и сейчас оглянулся…

Прищурился Никодим – узнал!

Аж присел, хлопнул себя по армячку руками:

– Ох, епстать! Это ж никак Дементий-слуга! Ну, точно – он! Что же воевода-то его, боярин…

Чьи-то шаги послышались вдруг прямо за спиною Никодима. Легкие такие шаги, крадущиеся…

Выхватив тесак, ратник резко повернулся… и растерянно сунул свое орудие обратно в ножны, поклонился, узнав того самого боярина, воеводу, чей холоп Дементий сейчас куда-то подался, похоже, задумал сбежать!

– Тсс! – кивнув, боярин прижал к тонким губам указательный палец. – Я, паря, давно за чертом этим присматриваю. Мыслю – перебежчик он.

– Ой, господине…

– Мы посейчас с тобой вместе его и возьмем. Никуда он от нас, паскуда, не денется.

Никодим аж покраснел от ощущения собственной важности. Еще бы, видано ли дело – сам боярин его в напарники берет! Так ведь и сказал – «вместе».

– Давай-ка побыстрее пойдем… Оружие – тесак у тебя? – спросил-улыбнулся боярин. Поясок поправил. Красивый такой поясок, с серебряными бляшками, а на них узоры какие-то.

– Ишшо и ножик найдется!

– Добро… Ну, иди, иди, а язм за тобою…

Взыграла у парня кровь, пуще прежнего собой загордился. Одно сейчас тревожило – не сплоховать бы! А ну, как упустят переветника? Боярину-то что, он, небось, неуспех на того же Никодима и повесит. Нельзя сплоховать, не-ет. Никак не можно.

– Хорошо б его прям на реке имати…

Обернулся Никодим. Что-то в руке боярской блеснуло… Блеснуло, да, пронзив армячок, ужалило прямо в сердце. И померкло все. Словно – вот так вот резко, сразу – наступила-пришла ночь.

– Ну, лежи, дурачок, – наклонясь, боярин тщательно вытер нож об рубаху убитого. – Лежи… А нож добрый! Славный подарок… помнится, от шкипера. Тот тоже славный человек… был.

Снова улыбнулся боярин, теперь уж – сам себе. Сам себя же и похвалил – недаром проводить слугу вышел. Не вышел бы, бог его знает, как бы тут все еще сладилось?

Сунув нож за голенище мягкого замшевого сапога, боярин проводил взглядом благополучно скрывшегося на том берегу Дементия и спокойно зашагал себе обратно в лагерь. Только вот путь его неожиданно прервали.

Слева, откуда-то из кустов выпрыгнул вдруг ухватистый парень в лаптях и добротном полушубке, подпоясанном кожаным поясом, за которым болтался изрядных размеров нож.

Боярин вовсе не был трусом, живенько отскочил назад, выхватил из ножен меч да возопил грозно:

– А ну, на колени!

Бродяга послушно упал коленями в снег и, сунув руку за пазуху, вытащил оттуда круглый кусочек пергамента:

– К герцогу Довмонту слово имею! К нему пришел.

Ежели б не набежали тут же ратные людишки, пришил бы бродягу боярин, от греха. Однако же не вышло – народищу сбежалось изрядно. И самое-то худое, Довмонтов оруженосец, Гинтарс – тут как тут. Ну, понятно – его нынче очередь держать ночную сторожу.

– К Довмонту, говоришь, слово имеешь?

– О, да, да. Вот! Ему передай… он поймет.

Взяв в руки кусочек пергаметна, молодой литвин едва не расхохотался. На листике, прямо посередине, было нарисовано забавное лучистое солнышко.

* * *

Переправившись через реку Кеголу, объединенное русское войско выступило в направлении Раковора. Князья и воеводы отдавали приказы, строились в походные колонны полки. Правда, если б кто-то из лазутчиков мог сейчас видеть (а, впрочем, быть может, и видел, наблюдал) русских, он был бы, мягко говоря, в недоумении. Вроде бы готовились к переходу, пусть к не такому уж и дальнему, однако оружие уже сейчас было приведено в состояние ожидаемого близкого боя. Шлемы на головах у всех, щиты, длинные копья. Длинная двойная кольчуга и тяжелый шлем – не такая уж и удобная вещь для похода, не говоря уже о тяжелом таранном копье. Тем не менее даже князья надели шлемы с личинами, взяли в руки копья и шиты, освобождая оруженосцев.

Правда, так поступили не все. Лишь только те, кто поверил взволнованным словам псковского князя. Главный в этом походе, Дмитрий Переяславльский, может быть, и не поверил, но все же проявил разумную осторожность и предусмотрительность, став примером для своих воинов… но, увы, не для всех воевод. Лишь молодые владимиро-суздальские князья, Святослав с Михаилом, в любой момент были готовы к бою, так же – и псковичи. Новгородцы же беспечно посмеивались: мол, успеем еще шеломы надеть, недолго. Юрий Андреевич, надменный новгородский наместник, так и ехал без шлема, нахлобучив на голову мохнатую бобровую шапку. Тяжелый чешуйчатый панцирь князя пока пылился в обозе, лишь легкая короткая кольчужка прикрывала грудь. Щит и неудобное в походе копье, само собою, вез верный оруженосец, гарцевавший позади князя на не таком уж и лихом коне.

– Эй, пскобские! – смеясь, задирали новгородцы. – Не рано ли на осаду собрались?

– Они копьями, копьями стены раковорские собрались таранить!

– Или шеломами – с разбегу!

Псковские ратники угрюмо молчали, лишь некоторые огрызались, но, слава богу, не доходило дело до драк. Низкое балтийское небо затягивали перламутровые облака, иногда шел мягкий снег, а бывало, что и проглядывало солнышко… вот как сейчас. Выглянуло, улыбнулось, отразилось в шеломах, словно благословляя ратников, вселяя удачу.

Но тут вдруг…

Что-то заблестело впереди, совсем рядом, за редколесьем. Интересно, чему б там блестеть? А тоже шлемам! Тяжелым рыцарским «ведрам»-топфхелмам!

Врагов оказалось много, очень много, куда больше, чем рассчитывали русичи. В лучах золотистого солнышка сверкали латы и шлемы. Угрожающе покачивались наконечники копий. Нетерпеливо перебирали копытами покрытые длинными накидками кони. Легкий ветер развевал над вражеской ратью знамена, красовались на щитках и рыцарских коттах разноцветные гербы. Средь них – черный тевтонский крест на белом фоне!

– Немцы! – ахнули воеводы. – Вот ведь сволочи! Нарушили целовальную запись, ага!

– Да плевали они на эту запись!

– Правду говорили – нельзя немцам верить.

– Покарай их Господь!

Да, на помощь датчанам, нарушив недавно данную клятву, явились и немцы, точнее – ливонские рыцари-крестоносцы, кроме немцев, имевшие в своем составе целую тучу рыцарей почти со всех европейских земель, разве что окромя самых дальних – Португалии с Испанией – тамошним рыцарям было чем заняться и у себя, отвоевывая захваченные маврами земли.

Презрев целование креста, крестоносное воинство явилось во главе со своим магистром, Отто фон Роденштейном. Рыцари уже выстроились в «свинью», удобнейший строй для атаки. Удобнейший вовсе не для того, чтоб, как писали позже некоторые историки, нанести таранный удар по врагу. Толку от такого удара было бы мало, ведь большинство воинов оставались в задних шеренгах и ничем не могли помочь своим сотоварищам, пусть даже самым опытным и крутым. Да и окружить такую колонну было бы довольно легко – враги ведь тоже не дурни! «Свинья» или «кабанья голова», как говорили сами рыцари, нужна была для того, чтобы воины, приближаясь к врагу, смогли сохранить четкий и плотный строй. Достигнув противника, непосредственно перед атакой, тевтонцы, словно разбитые бильярдные шары, рассыпались по всему фронту.

Немцы! Все-таки решили помочь датчанам, несмотря на все разногласия. Ударить единым фронтом – и победить. Русских, правда, было больше, – но когда превосходство врага останавливало рыцарей?

Крестоносцы послали гонцов к датчанам почти сразу же после того, как поклялись русским не вмешиваться! Вмешались, не боясь самого Иисуса Христа. Клятвопреступники, сволочи, лживые твари! Все же пришли…

Именно об этом еще вчера Довмонта предупредила Солнышко, послав своего человека. Решение магистра помочь данам быстро распространилось среди орденских братьев и кнехтов, да подготовку стремительного похода и невозможно было скрыть. Об этом предупредила Сауле, и ради этого кунигас поспешил на ночь глядя к Дмитрию, срочно созывать совет. Предупредил! Однако ж не все вняли. Что ж, Бог им судья.

Грозная рыцарская «свинья» уже начала свой разбег! Затрубили трубы. Взметнулись в небо сигнальные стяги. Опустились, легли на упоры длинные тяжелые копья. Под копытами лошадей задрожала покрытая снегом земля. Не так уж и много нынче было снега. Ветер сдувал, да и почти всю зиму частенько шли дожди.

Глава 5

Русские войска перестраивались прямо на глазах у врага – быстро и четко. Все – благодаря Довмонту и поверившему ему переяславльскому князю. От занятого новгородцами центра понеслись на правый фланг отряды Дмитрия и верная дружина псковского князя. Крайнюю правую точку занял владимиро-суздальский князь Святослав Ярославич, брат его, Михаил, вместе с другими князьями прикрыл левый фланг.

Дрожала мерзлая земля, реяли в небе стяги. Неслись, неудержимо неслись рыцари!

– А ну, братие! – выхватив меч, закричал новгородский посадник Михаил Федорович. – Накажем клятвопреступников! Постоим за вольности и торговлю нашу! Кто против Бога и Святой Софии?

– Кто против Бога и Святой Софии?!

Дружным рыком новгородцы воины подхватили клич. Взметнулось вверх златотканое парчовое знамя, забили барабаны, затрубили трубы и рога. Не дожидаясь подхода врага, новгородская конница помчалась в атаку, за ней поспешала к пехоте и замешкавшаяся дружина князя Юрия, вмиг потерявшего всю свою самонадеянность и надменность.

Миг – и два войска с грохотом сшиблись! Ржали, взвивались на дыбы кони, с треском ломались копья, звенели мечи. Поднятый копытами коней снег стал черным от мерзлой земляной пыли. Пешие ратники тысяцкого Кондратия ловко стаскивали крестоносцев с коней коваными крючьями, прикрепленными на древки топоров и пик. Стаскивали, забивали палицами и дубинами. Впрочем, не столь уж часто это случалось: закованные в броню крестоносцы были грозным соперником.

Вот дюжина рыцарей окружила пеших, ударили в копья да, выхватив мечи, принялись рубить, сея страшные удары, оставляя вокруг обезглавленные и разрубленные тела. Новгородцы огрызались без страха:

– Кто на Бога и Святую Софию?

То же самое творилось сейчас везде. Две рати сшиблись, смешались, и вскоре, как это часто бывает, сеча разбилась на отдельные конкретные схватки. Довмонт-князь в серебристом шлеме с золоченой полумаской-забралом с ходу ударил копьем всадника в синей накидке-котте с большим желтым крестом на груди. Такой же крест, в окружении золотых корон, был изображен на щите рыцаря и на попоне коня, расшитой пышною бахромой. Над глухим шлемом врага колыхались разноцветные перья, золоченая рукоять меча сверкнула – больно глазам!

Датчанин! Явно не тевтонец, те все-таки одеты поскромнее – выделываться устав ордена не велит. Что ж, а ну-ка, посмотрим, чей меч лучше? А ну…

Ловким движением Довмонт поставил под удар свой лазоревый щит с изображением золотой подковы. Такая же лазоревая котта покрывала доспехи князя, а лазоревая попона – коня. Удар… Звон… Навершье щита, покрытое стальной полосою, выдержало, даже не треснув. Правда, чуть выгнулось… Добрый у вражины меч… Оп! Князь ударил сам, резко, быстро… однако соперник оказался ловок, встретив клинок врага щитом.

Обменявшись ударами, всадники разъехались, насколько это им позволяла накаляющаяся обстановка битвы. Повсюду смешались люди и кони, слышались крики и стоны, проклятия, конское ржанье и звон мечей. Кровь лилась рекою, и отрубленные конечности падали в вязкий черный снег. Вот, подпрыгивая на кочках, покатилась чья-то голова… русская, датская, немецкая? А черт ее… может, эта голова принадлежала какому-нибудь кнехту или эсту… Сразу двое таких чертей бросились вдруг на Довмонта, как видно, желая помочь своему. Крестоносец, верно, вовсе не нуждался в подмоге простолюдинов… повернулся, гневно махнул мечом…

Князь тоже взмахнул. Но не угрожал – рубил! Взвил коня на дыбы, да со всего размаха… Страшная вещь! Не особо и стоящая кольчужка у кнехтов… Враг даже не вскрикнул, разрубленный почти напополам ужасным ударом.

Не тратя времени на второго – им тут же занялся верный оруженосец Гинтарс, – князь повернул коня к рыцарю. Тот уже мчался, вертел над головою мечом, выбирая момент для удара… И удар вышел славный! Щит с изображением подковы не выдержал, лопнул почти точно посередине. Отбросив бесполезные обломки, Довмонт вынужден был поставить под следующий удар клинок, рискуя его сломать.

Раздался звон, а затем – противный железный скрежет, полетели искры. Противники уже не разъезжались, однако молотить друг руга мечами в такой близи было как-то несподручно. Отбросив щит, враг быстро сбросил с головы мешающий обзору топфхелм, под которым оказался еще один шлем – обычная круглая каска, надетая поверх кольчужного капюшона. Лицо врага неожиданно оказалось смуглым, быть может, он недавно прибыл из Святой Земли, либо являлся таким от природы. Однако же усы и борода были светлыми и густыми.

Датчанин закружил, выбирая момент для удара. Нож его, а, скорее, кинжал, похоже, ничуть не уступал мечу и был вполне способен пробить княжеские доспехи. Действовать нужно было быстро, буквально в секунды. Князь так и сделал: свободной рукой, закованной в латную перчатку, от всей души саданул по голове вражеского коня! Руку, конечно, отшиб – рыцарский конь тоже был защищен доспехом, – однако вражескую задумку испортил и сам, в свою очередь, ринулся в контратаку… Собственно говоря, даже не ринулся – просто выхватил из-за пояса шестопер да нанес удар в горизонтальной плоскости, целя врагу в висок.

Куда целился – туда и угодил. Будь на голове рыцаря тяжелый топфхелм, ничего бы вражине не сделалось. Однако легкая каска – не закрытый шлем, а капюшон хауберка оказался не слишком надежной защитой.

Удар! Треск… Левый глаз врага окрасился кровью. Рыцарь пошатнулся в седле, выронив из руки кинжал… Не теряя времени даром, Довмонт обрушил на датчанина целый каскад ударов, так, что бедолага, теряя сознание, повис на луке седла.

– Не добивать! Это мой пленник.

Князь обернулся к верному Гинтарсу, ни на шаг не отстававшему от своего господина. Оруженосец все понял, подозвал воинских слуг, – те ловко стащили рыцаря с коня, спеленали. Конь тоже далеко не ушел – трофей знатный!

Взяв в руки запасной щит, поданный Гинтарсом, Довмонт внимательно осмотрелся вокруг, силясь понять, во что превратилась битва. Правый фланг во главе с Дмитрием Переяславльским сражался достойно, даже начал теснить рыцарей к балке. То же самое – к удивлению князя – делалось и слева, где бразды командования держал молодой Ярославич. Впрочем, там было мало рыцарей, все больше кнехты да ополчение эстов. Владимиро-суздальский князь громил их и в хвост и в гриву, любо-дорого было посмотреть. Помощь к пешему крестоносному воинству что-то не очень спешила, похоже, магистр потерял нить управления боем, что тоже случается, и довольно часто.

Фланги теснили врагов, а вот центр… Славные новгородцы слишком уж сильно понадеялись на свое ополчение. Всадников посадника Михаила оказалось мало, а дружина князя Юрия, как видно, билась отдельно, не обращая никакого внимания на положение пеших ратников. Ну да, он же князь – какое ему дело до простолюдинов? Под ногами только путаются, мешают.

Оценив положение дел, Довмонт подозвал знаменосцев и вестника.

– Поднять желтый стяг! Трубить тревогу!

Желтый стяг означал: внимание, есть важное сообщение. С сообщением бросился вестник, со всей прытью, на которую только был способен его конь. Князь очень надеялся, что Дмитрий либо услышит звук трубы, либо увидит флаг. И сделает все, чтоб дождаться гонцов… Ага! Вот взвилось над толпой ратников зеленое знамя. Гонец достиг цели. Сообщил. Дмитрий Александрович все понял.

Понял и сам понесся к Довмонту вместе со всей своей дружиной, предоставив добивать врагов владимиро-суздальскому князю Святославу.

– Новгородцам худо, князь! – псковский защитник приветствовал главнокомандующего кивком, не до вежливых поклонов было. – Надо помочь!

– Как у вас? – Дмитрий сверкнул взглядом.

– Справимся, – улыбнулся Довмонт.

– Тогда поможем. Вперед!

Они понеслись вместе, конь о конь. Два князя. Переяславльский Дмитрий и псковской – Тимофей-Довмонт. За ними ринулись обе дружины. Довмонт лишь оставил за себя верного и многоопытного Любарта.

Радостно затрубили трубы, забили барабаны, громко и бодро. Развевались за плечами князей цветные плащи. Все видели – помощь идет, она уже близко! Это сильно воодушевило новгородцев… Тех, кто еще сражался, кто оставался в живых. Уже не было видно ни грузной фигуры посадника, ни тысяцкого. Верно, ранили или убили.

Что касаемо князя Юрия, то тот и вовсе спасался бегством, наплевав на участь пеших. Его дружина с прытью, достойной лучшего применения, улепетывала от врага почти всем своим составом. Что ж, случалось и такое…

– Эй, мужи новгородские! – выехав на пригорок, вскричал, что есть мочи, Довмонт. – С нами князь! И Господь – с нами! Кто на Бога и Святую Софию?!

– Кто на Бога и Святую Софию?! – потрясая секирами, откликнулись ратники.

– Кто на Бога?!

Битва продолжилась с новой силой, только теперь перевес оказался на стороне русичей, и ближе к вечеру это стало ясно любому. Неистовое сопротивление новгородцев не позволило ливонским рыцарям оказать помощь своим союзникам, и те были остановлены еще раньше. Довмонт и Дмитрий поспешили на помощь новгородской рати, владимиро-суздальский князь и псковские бояре во главе с воеводой Любартом довершали разгром датчан.

Кованая рать магистра Отто фон Роденштейна оказалась в окружении, и многие рыцари обрели покой на мерзлой эстонской земле. Погиб и дерптский епископ Александр, но об этом русские узнали много позже, сейчас же…

Рыцари позорно бежали! Грозное войско магистра предпочло скрыться под защиту неприступных стен Раковора. Однако часть крестоносцев все же нанесла напоследок неслабый урон!

– Смотри, княже! – улучив момент, к Довмонту подскочил верный оруженосец, указывая острием меча назад, за реку, откуда поднимались густые черные клубы! Налетевший с моря ветер разносил дым над рекой и над лесом, даже видны были отблески пламени.

– Немцы обоз громят! – покусал губы князь. – А ну, быстро, Гинтарс. Может, успеем.

Юный знаменосец вскинул над головой зеленый вымпел. Призывно затрубила труба. Псковская дружина, предоставив остальным гнать воинство Роденштейна, вслед за своим князем устремилась к реке.

Увы, было уже поздно! Рыцари разграбили все. Близ самой реки догорали остатки возов. Часть лошадей крестоносцы угнали с собой, прихватив и значительную часть трофеев, а самое главное – были уничтожены стенобитные орудия и прочие осадные машины. Порублены, сожжены напрочь! Зарубленная и проткнутая копьями прислуга лежала в кровавом снегу.

– Сволочи! – Довмонт гневно взмахнул мечом. – Вперед! Догоним гадов! Догоним и перебьем!

Между тем уже смеркалось. Солнце село уже, хотя западный край неба еще оставался светлым. Впрочем, ждать темноты оставалось недолго.

– Что ты, князь! – подъехав, Дмитрий Переяславльский скорбно покачал головою. – Куда ты собрался на ночь глядя? Преследовать врагов во тьме? Переломать лошадям ноги и случайно перебить своих? Этого ты хочешь? Охолонь. Остынь, говорю тебе! Утро вечера мудренее. Сейчас отдохнем, перевяжем раненых, напоим лошадей…

– Рыцари могут спрятаться в Раковоре! – возразил кунигас.

Дмитрий Александрович хмыкнул:

– Думаю, они уже там. Раковор близок.

Довмонт не стал перечить: действительно, князь Дмитрий был прав. Зачем куда-то нестись ночью, во тьме? Люди и кони устали и нуждались в отдыхе.

Вновь вдоль реки Кеголы и на опушке леса оранжевыми звездочками запылали костры. Воины грелись, перевязывали раны, в большинстве же своем – спасли. Тупо, без снов, и часто – на голой промерзлой земле. Просто ложились у костра, накидав лапника и подстелив сверху плащ.

Рыцарей разбили – это было приятно. Однако разбили не до конца, вражеское войско все ж таки смогло укрыться за стенами Раковора. Раковор… он же – Везенберг, Раквере… Игорь как-то был там, отдыхал в spa-отеле. Эстония от Петербурга недалеко, многие ездили. Рядом с отелем – старинная кирха, а на высоком холме – замок. Вход не бесплатный, Игорь сейчас уже и не помнил, сколько. Недорого. В самом замке – парни в рыцарских накидках, стрельба из лука, пивные и прочее развлекалово для туристов. Надо сказать, замок смотрелся весьма солидно. Крутые склоны холма, ров, могучие стены и башни… На рывок не возьмешь, нет. Тем более без осадных машин. Только если окружить, взять в плотное кольцо долгой и терпеливой осады.

Тимофей-Довмонт-Игорь не помнил, как заснул. Как и все – провалился в темноту, глаза сами собой закрылись. Неимоверная, накопившаяся за день усталость брала свое, и большинство ратников проснулось лишь ближе к полудню. Подсчитывая потери, предали земле мертвых. С особым почетом – новгородского посадника Михаила, тысяцкого Кондратия и еще тринадцать бояр. Всего убитых оказалось около пяти тысяч, у крестоносцев же – бог весть. Наверное, меньше… рыцарей вообще было меньше. Из русских же войск меньше всего пострадала псковская дружина, что было заслугой Довмонта… и Сауле.

Самое неприятное – в ходе битвы безвестно пропал Любарт, литовский и псковский боярин, воевода и друг детства Даумантаса-Довмонта. Человек, которому князь безгранично доверял. Средь убитых Любарта не отыскалось… как и среди живых. Осталось предположить, что воеводу могли пленить. Немцы, датчане, эсты… Естественно, Довмонт хотел бы как-то выручить друга… но для этого нужно было сначала узнать, что с ним и где он есть.

Похоронив убитых, отслужили скорбный молебен, после чего князь Дмитрий созвал всех воевод на совет. Там присутствовал и надменный князь Юрий, ловко оправдавший свое бегство тем, что пытался спасти обоз. Действительно…

– Если у нас еще хоть что-то осталось – это моя заслуга!

Вот так вот. Не больше, не меньше. Тля!

– Чего ж ты, княже, пороки-то не упас? – ехидно спросил кто-то из суздальцев.

– Не успел. Поспешал, как мог, однако же увы… – Юрий развел руками.

Потеря осадных машин казалась роковой – штурмовать крепость было не с чем. Для долгой же осады, увы, уже не оставалось припасов.

– Не знаю, как немцы, – шумно выдохнул молодой владимиро-суздальский княжич Михаил Ярославич. – А даны больше не сунутся. Хватило!

Ну, хоть так… Щелчок по носу рыцари получили, конечно, ощутимый. Однако Раковор-то оставался у них. От крепости всего ничего до Нарвы реки, до земель новгородских.

– Раковор богат. Припасов много, – тихо промолвил князь Юрий.

Дмитрий с досадою покусал ус:

– Вот то-то и оно…

Простояв на месте битвы три дня и похоронив всех погибших, русские рати тронулись в обратный путь. Все. Кроме Довмонта с дружиной и некоторых, примкнувших к нему бояр.

Инициатором похода по северным эстонским землям неожиданно для князя стал боярин Гюрята Собакин. Ну, не давали Гюряте Степанычу покоя богатства датских рыцарей. Откуда у рыцарей богатства? Ясно, с крестьян, да еще – с торговли. Оброки, пошлины и все такое прочее.

– Мы, князь, села да хутора их пожжем, малые городки пограбим, – чмокая толстыми губами, пояснил свою мысль боярин. – Какой-никакой, а урон нанесем. Тем битву и закончим. А трусы эти немецкие, шпыни ненадобные, пущай себе сидят в своем замке.

Интерес Собакина был, что называется, на виду. И пограбить, и… земли-то его, вотчины, здесь, рядом, по северному берегу Чудского озера.

Боярина охотно поддержали. Действительно, какая-то незаконченная вышла битва. Бились-бились, и на тебе! Ушли рыцари, в Раковоре заперлись. Ну, сидите, сидите… а мы пока земли ваши разорим! Посмотрим, сколько у вас потом богатства будет.

Довмонт решительно поддержал Гюряту. Князь вовсе не собирался возвращаться домой, не выяснив судьбы сгинувшего Любарта. Скорее всего, пленник – в Раковоре… Хотя рыцари ведь могли и не успеть прихватить с собою всех пленных. Может, боярина держат на каком-нибудь хуторе… Кто знает? Вполне…

Обойдя Раковор с востока, лихая псковская дружина уже через пару часов выбралась к побережью. Неширокая замерзшая речка впадала в залив, покрытый желтоватым льдом. Невдалеке от реки, на побережье залива, виднелись бревенчатые причалы-пирсы, около которых вмерзло в лед полдюжины торговых судов. Небольшие одномачтовые корабли с высоким надстройками – когги – все же были достаточно массивными для того, чтобы просто вытащить их на берег, как местные жители поступили с рыбацкими лодками.

Невдалеке от залива, вдоль реки рос небольшой лесочек, за которым укрылось селение. Невдалеке, ближе к реке, виднелась выстроенная на холме деревянная башня, защищавшая гавань. Башню окружал массивный частокол с мощными воротами, обитыми толстыми железными полосами.

– Эх, был бы таран, княже… – боярин Козьма Косорыл с досадою покусал губу и сплюнул.

– Можно его просто сжечь! – скосив глаза на молчавшего князя, Гинтарс осмелился подать голос.

– Можно и сжечь, – неожиданно нахмурился князь. – Дурацкое дело нехитрое. Только знать бы сперва – может, там Любарта держат?

Боярин негромко рассмеялся:

– Так узнаем! Выставим на дороге засаду. Пусть схватят кого-нибудь да приведут.

– Пожалуй, так и поступим, – согласился Довмонт.

Кивнув, князь осторожно опустил придерживаемые руками еловые ветки и зашагал к опушке, к коням. Нынче Довмонт лично возглавил разведку, хотелось самому глянуть, составить мнение – что тут да как.

С полдюжины разведчиков-соглядатаев сейчас пряталось в ельнике, невдалеке от бревенчатых укреплений замка. Вдоль реки, от Раковора к замку вела наезженная дорога. Не доходя до холма версты две, дорожка раздваивалась – одна повертка вела к замку, другая – к лесу, к расположенному невдалеке от моря селению. В перелеске тут и там попадались заснеженные пустоши – распаханные поля, луга, сенокосы. На пустошах виднелись стога, заботливо укрытые рогожками.

– Богатое селение, – хмыкнул Козьма. – Мыслю – будет, чем покормить лошадок.

– Покормим, – Довмонт покусал губу и задумался, поглаживая коня по холке.

Прежде чем нападать, нужно было перекрыть все пути-дорожки, чтоб местные жители не вызвали раньше времени помощь из Раковора.

– Да не сунутся они, – придерживая поводья, уверенно протянул боярин. – Не знают же – ушло наше воинство или нет.

– Верно, так, – князь отрывисто кивнул, соглашаясь. – Не знают. Но скоро узнают.

– Так, пока не узнали, надобно и напасть!

– Согласен. Что там с засадой? Поймали кого-нибудь? Привели?

– Пока еще нет, княже. Ждем.

Ждать, слава богу, пришлось недолго. Не прошло и получаса, как оставленные у дороги воины привели какого-то испуганного мальчишку, растрепанного белобрысого пацана лет десяти-двенадцати, одетого в овчинный полушубок и теплые сапоги.

– Нашли кого, – хмыкнул за спиной князя Гинтарс.

– С ним второй был, – ратник пригладил бороду и нахмурился. – Ушлый такой мужичонка. Нефеда едва не пришиб, да бежать бросился со всех ног. Пришлось на стрелу взять.

– Ладно, – спрыгнув с коня, князь бросил поводья коня слугам. – Кто есть – тот есть. Другого ловить некогда… Эй, парень! Немецкую речь ведаешь? Вижу, что ведаешь. По глазам вижу, ага.

– Ишь, как зыркает, волчонок, – недобро прищурился Косорыл. – Небось, его бы воля, он бы нас… Отвечай, когда князь спрашивает!

С этим словами боярин отвесил парнишке затрещину, так что лохматая голова отрока дернулась, а по щекам покатились слезы. Впрочем, пощады пленник не просил, да и вообще вел себя нагло – молчал, как партизан на допросе. Впрочем, почти так оно и было.

– Я не буду спрашивать, сколько в вашем селении мужчин, – промолвил Довмонт, тщательно выговаривая каждое слово. – Поверь, это меня не интересует. Скажи лишь одно – есть ли там русские пленники? Если есть – может быть, мы сможем договориться. Так есть?

Парнишка презрительно молчал. Даже отвернулся.

– Сейчас мы будем тебя пытать, – злобно ощерился Косорыл. – Дурень! Ну, как есть – дурень.

Боярин Федор Скарабей, как всегда, изысканно одетый и очень красивый лицом и фигурой, повернулся к Довмонту, предложив помощь одного своего человечка, знающего толк в пыточном деле.

– Не надо, – угрюмо отказался князь. – Некогда нам тут, с пытками. Сожжем мы эту деревуху ко всем чертям!

Псковский оборонитель произнес эту фразу по-русски, но упрямый мальчишка ее, похоже, хорошо понял. Побледнел и, наконец, соизволил раскрыть уста:

– Мы не воюем. Мы – мирные. А пленные у нас были. Их дальше, к Ревелю повели.

– Точно в Ревель? – грозно нахмурился князь. – Не путаешь?

– В Ревель, да, – отрок повел плечом. – Так говорили ратники. А уж какой они дорогой пойдут – то я не ведаю.

– Пора, князь, – нетерпеливо промолвил Козьма Косорыл. – Увидят нас скоро, как пить дать, увидят. Больше ждать невместно. А тут вон много всего!

– Слушай мою команду! – вскочив в седло, Довмонт приподнялся на стременах. – Моя дружина и воины Гюряты Степаныча атакуют деревню. Федор, останетесь с отрядом здесь – прикрывать, буде из замка подмогу вышлют. Козьма! Ты со своими – пожжешь к черту все корабли!

– Сделаем, княже, – в ответ усмехнулся боярин. – Сла-адим.

– Тогда вперед!

– А с этим что делать? – наклонившись в седле, верный Гинтарс схватил за шиворот пленника.

– А что хочешь, – отмахнулся князь. – Нам он больше без надобности.

Дав коню шенкелей, верный оруженосец все так же за шиворот оттащил отрока к лесу и, швырнув в снег, погрозил кулаком:

– Смотри у меня, еще попадись только!

Сказал, поворотил коня и, поднимая снежную пыль, пустился догонять князя.

Уехал, а пленник остался. Поднялся на ноги, размазывая по щекам злые слезы, да бросился в лес… Отрок понимал – селение ему не пасти, не успеть просто. Но можно добраться до замка и позвать на подмогу отряд! Да! Так и сделать. Скорей…

Сын местного охотника, парень знал в этом лесу все тайные тропки. По ним и побежал в замок, далеко обходя оставленный в засаде отряд. Надеялся, что стражники его помнят – не так давно они с отцом привозили оброк. Ноги скользили в снегу, глаза застилали слезы – было жалко убитого отца, вообще – всех своих. Только бы кнехты не взяли его на стрелу! Не приняли бы за лазутчика. Не должны, сам комтур, господин Юхан Лундстрем его знает, отец как-то показывал ему охотничьи места.

Вот уже и ров! И мост, и ворота… и летящие вослед русские стрелы! Не попали – уже было слишком далеко.

– Эй, кто таков? – грозно окликнули сверху.

– Я Томас! Сын охотника Ларга. Мой отец…

Стражники и правда узнали. Только ворота не распахнули, не опустили подъемный мостик. Просто сбросили со стены веревку – лезь!

Томас и полез – что ему? Вмиг оказался за частоколом. Завидев комтура, упал на колени:

– Господин Лундстрем! Там русские! Они сейчас сожгут селение и корабли. Надо поскорее выслать отряд!

– Отряд, говоришь? – комтур насмешливо прищурился. Длинный синий плащ его напомнил отроку безбрежное море. – Ты полагаешь, стоит отдать отряд на растерзание русским? А я вот так не считаю!

– Но, господин комтур…

Щелкнув пальцами, рыцарь обернулся к воинам. В синих глазах его вспыхнул благородный гнев, седоватая борода дернулась:

– Этого хитрого парня, несомненно, прислали русские. Чтоб выманить наш отряд и оставить крепость без гарнизона. А ну-ка, парни, вздерните-ка его над воротами. Живо!

Приказ исполнили тут же. На воротной башне как раз имелась удобная перекладина… Накинули петельку, и… Закачался бедняга Томас, захрипел… дернулся пару раз и затих, бессильно вытянув ноги.

– Пусть пока повисит, – бесстрастно улыбнулся комтур. – Потом отдадите труп господину лекарю. Пригодится для снадобий. Смотрите у меня, сами сало не срежьте!

– Да нет в нем сала-то, господин.

* * *

Псковские отряды ворвались в селение с намета. Оно не было слишком укреплено, так, хиленький частокол – больше для зверья, нежели от вражеских воинов. Довмонт и Гюрята наступали с разных сторон, взяв селение в клещи. Так, чтоб ни один не ушел, а паче того не смог ничего вывезти.

Отгоняя редких защитников целой тучею стрел, псковичи просто изрубили ворота секирами. В щепки! Впрочем, наиболее ловкие воины уже перебрались через частокол и так! Просто приставили к нему с разбегу заранее вырубленные колья – подходящих деревьев в округе хватало.

Перепрыгнули, перебрались с молодецким посвистом! Да на рогатины всех! Да в секиры!

Местные, конечно, защищались отчаянно. Только вот было их слишком мало. Да и не воины – рыбаки, крестьяне. Псковские латники делали с ним все, что хотели, а хотели они одного – разорить, отомстить, пограбить!

Конечно, у защитников нашлось и оружие – топоры, палицы-дубины, у кого-то даже и тесак, и сплетенные из прутьев щиты, обтянутые бычьей кожей. А вот кольчуг почти не имелось, как и надежных шлемов.

Когда пали ворот, в селение ворвались конные ратники, принялись колоть, рубить, топтать лошадьми…

– Слева, княже!

Гинтарс предупредил вовремя, и Довмонт ловко уклонился от пущенного копья. Уклоняясь же, в свою очередь метнул шестопер в здоровенного эста, угодив тому прямо в голову! Тут же подскочили и прочие воины, быстро покончив с небольшой группой вооруженных мужчин. Просто зарубили всех, да перетыкали копьями.

Лишь очень немногие все же сумели бежать, вырвались и со всех ног улепетывали к лесу. Псковские лучники посылали вслед беглецам стрелы. Кого-то достали, кого-то нет. Ну, да пес с ними… два-три человечка погоды не делали.

Покончив с организованным сопротивлением, воины пошли по избам. Сгоняли на небольшую площадь женщин и детей-подростков, всех тех, кого можно было выгодно продать иль обратить в холопов. Здесь же, на площадь, стаскивали и все найденное добро – нехитрые крестьянские пожитки перемежались с инструментом ремесленников, редким оружием, кожами и посудой. Стоял страшный шум: радостно крича, воины ловили домашнюю птицу, горестно стенали женщины, орали лети. С моря потянуло дымком – ратники Козьмы Косорыла жгли корабли.

Тут же пошла и потеха: ратники ловили молодых девок, затаскивали на сеновалы, задирали подолы… А как же! Победитель всегда прав. Горе побежденным!

Сие безобразие неожиданно прекратил боярин Гюрята, пригрозив лишить охальников доли. Непорченые светловолосые девки стоили на новгородском или полоцком торгу гораздо дороже тех, коих уже отпробовали. Намного, намного дороже. Девственниц охотно покупали татары, увозили в Орду. Кстати, юные мальчики тоже шли ничуть не хуже девиц. Гюрята обо всем этом прекрасно знал, а потому живенько прекратил непотребную порчу живого товара. Угрозы боярина подействовали весьма быстро, никому не хотелось вот так запросто лишаться добычи. Наиболее же упертых охаживали батогами. А чтоб знали!

Следующими на пути довмонтовой рати оказались несколько приморских мыз, разграбленных и сожженных походя, без особых заморочек, пополнив обоз возами с зерном и бочками с засоленной рыбой. Весть о русском войске разносилась по датским землям в Эстляндии не слишком-то быстро: телеграфа не было, а редким вестникам на дальних хуторах да мызах верили слабо. Все же знали – крестоносное воинство победило русских варваров, и те поспешно убрались к себе. Именно об этом трубили на всех площадях посланные ливонским магистром глашатаи.

Да и Довмонт шел быстро, буквально летел, словно на крыльях. У слишком укрепленных замков не задерживался, проходил мимо, не оставляя в округе ни единого не разграбленного хутора и полностью игнорируя гарнизон. Псковских ратников все равно было намного больше гарнизона любого замка!

Князь все же хотел разыскать и освободить Любарта, если сей славный воин был еще жив. Князь шел по пятам за разбитым войском архиепископа Ревеля, именно там находился полон – пленники, которых гнали в город. Кого-то хотели казнить на ратушной площади, а кого-то вешали по пути, отмечая дорогу покойниками. Псковичи опознавали своих, снимали с деревьев, хоронили, наливаясь праведным гневом. Довмонт же строго-настрого приказал щадить пленников, особо не бесчинствовать и не жечь все подряд. Так и делали. До тех пор, пока…

Как-то ближе к вечеру войско остановилось на ночлег в сосновом лесу. Было тихо, солнце садилось, и вершины деревьев горели закатным пожаром. Вкусно пахло смолой, почему-то – теплой, почти как летом.

Как обычно, выставив караулы, отправили по округе разъезды – высмотреть удобные дорожки-пути. Хотя направление движения и так было предельно ясным – прямо по побережью, не ошибешься никак, мимом Ревеля не проскочишь. Ревель, кстати сказать, Довмонт вовсе не собирался брать – не хватило бы сил. Словно гребень, псковское войско проходило по хуторам, городкам и селам, буквально вычесывая добычу, угоняя в полон тех, кто не успел убежать.

Первый разъезд вернулся вечером, второй – чуть позже, когда уже почти совсем стемнело. Вернулись не пустые – привели на аркане пленников, коих князь и бояре тут же пожелали допросить.

Выбрали одну немолодую женщину лет тридцати, уж та должна была знать куда больше подростков, захваченных вместе с нею. Кожаные башмаки и серое шерстяное платье с накинутым поверх него полушубком, янтарные бусы – сорванные, но представленные боярам и князю. Пленница явно не казалась бедной, впрочем, и особенно богатой также не выглядела. Скорее, хуторянка, супруга хозяина мызы… или сама – хозяйка, быть может, даже вдовица.

Так и оказалось.

– Меня зовут Яуне или, в крещении, Мария. Люди называют меня Яуне-вдова. У меня хутор… был…

Женщина едва сдерживала слезы, однако стенания врагов здесь никого не трогали.

– Не видела ли ты здесь ревельское войско, Яуне-вдова? – велев усадить вдовицу к костру, негромко поинтересовался Довмонт.

Пленница тут же кивнула:

– Они шли в Ревель.

– При них было много пленников?

– Были… – Яуне задумчиво поднесла руку к груди. Видно, как обычно, хотела перебрать бусы. – Не сказать, что много, но были. К некоторым ревельцы относились с почтением.

– А ты запомнила хоть кого-нибудь?

– Нет. Мне ни к чему.

– И давно они проходили?

– Сегодня с утра.

С утра! Значит, князь шел по пятам. Скорей бы нагнать… освободить Любарта… если он все же там, среди пленных.

– И куда пошли? Какой дорогой?

Вдовица пожала плечами и зябко поежилась:

– Вот уж этого я не знаю, господин. У нас тут к Ревелю тремя путями можно дойти. Можно по побережью, через хутора Высу да Локсу. Но там ветры все время дуют, заносят путь. Можно – через лесные мызы, а можно и вообще через Пайде.

– Пайде? – изумился князь. – Это ж далеко к югу!

– Не так уж и далеко. А дороги там лучше и безопаснее.

Утром Довмонт все же рискнул, разделив войско на три отряда. Первый – боярина Гюряты Собакина – помчался берегом на Высу, второй – боярина Козьмы Косорыла – пошел лесом, третий – княжеская дружина на быстрых конях – собрался перехватить ревельцев по пути в Пайде.

– Мы просто поскачем с полсорока верст и, если никого не обнаружим, выйдем обратно к морю, – вскакивая в седло, пояснил Довмонт.

– Ужо будем ждать, – Козьма намотал на руку поводья. Он нынче шел лесом и не собирался никуда спешить. Да и при всем желании не смог бы – с захваченным-то добром, с пленниками.

Князь обернулся быстрее всех прочих. Разграбив пару-тройку лесных хуторов, надежа и опора Пскова расспросил, кого смог, лично убеждаясь, что никакими ревельцами тут и не пахло, ни с пленными, ни без. Ну да, что они, дураки – триста верст киселя хлебать? Верно, пошли себе лесом или вдоль побережья. Подумаешь, ветер!

Боярина Косорыла с приданным ему для усиления отрядом Федора Скарабея Довмонт нагнал уже часа в три пополудни. Искать долго не пришлось – увидев поднимающийся высоко над лесом дым, князь повел дружину именно туда и не прогадал – псковичи как раз жгли очередную мызу.

Велев боярам продвигаться к побережью, Довмонт помчался туда же, ориентируясь по ветру – тот как раз задул с моря, нагнал на небо серые снеговые тучи, тотчас же разродившиеся мокрым и липким снегом. Запевшая было метель тут же и прекратилась, ветер вовсе не собирался сдаваться и быстро уволок тучи на юг, явив ратникам чистое голубовато-белесое небо.

Заблестевшее на небосклоне солнышко золотом вспыхнуло на кольчугах и шлемах, отразилось в уставших глазах.

– Там, впереди, князь! – едущий впереди Гинтарс вдруг придержал коня, обернулся и вытащил меч. – Кто-то скачет…

Все сразу же рассредоточились, закрылись щитами, выставили копья вперед. За голыми деревьями показались всадники, судя по остроконечным шлемам – свои.

– Боярина Собакина люди, – присмотревшись, переглотнул Козьма. – Ну, слава Господу.

– Ну, здрав будь, князь! – боярин Гюрята Степаныч подъехал ближе и почмокал губами. – Кажись, напали мы на след. Полон по ревельской дороге ведут. По той, что близ моря.

– Перехватить! – радостно воскликнул Довмонт. – Быстро! Сейчас же.

Собакин покачал головой и скептически покривил губы:

– Быстро, пожалуй, не выйдет. Покуда скачем, покуда ищем, туда-сюда – до темноты не управимся.

– Ты ж, боярин, только что про ревельскую дорогу молвил! – недоуменно уточнил князь.

– Мыз в той стороне много. Лесных хуторов, селений. Поди, угадай, куда супостаты на ночлег свернули, зашли.

Боярин был прав, и Довмонт понимал это. Понимал – умом, но не душою, не сердцем! Желание отыскать старого друга и выручить его из беды – вот что сейчас двигало князем куда больше, чем желание устрашить рыцарей или захватить богатую добычу.

В конце концов, решили ехать к побережью, а уж там, как Бог даст. Встретят, нагонят врагов – хорошо, ну, а коли Господь того не даст, так можно и поискать ночлега. До Ревеля оставалось не так уж и далеко, и уже через неделю князь планировал вернуться домой. Разорить как следует все, что еще осталось в пределах досягаемости, да вертать назад. Этот нехитрый план устраивал всех воинов и бояр. Однако князь хотел большего! Любарт должен быть освобожден… если он вообще еще жив.

Солнце уже начинало клониться к закату, когда высланный вперед дозор вернулся с пленником – скрюченным мужичонкой неопределенного возраста, до самых глаз заросшего светлой кудлатой бородищей. Старая одежонка в заплатках, овчинный полушубок, засаленная суконная шапка – пленник явно не принадлежал к благородному сословию. Да и пахло от него – мама, не горюй! Не один Довмонт заколдобился, зажимая пальцами нос. Утонченный красавец Федор Скарабей даже спал с лица и поспешно отъехал подальше. Правда, очень скоро вернулся – любопытно стало, что тут да как.

Дело усложнялось еще и тем, что этот вонючий черт (как тотчас же прозвал пленника Козьма Косорыл) не особенно-то хорошо говорил по-немецки… как и по-датски… впрочем, датского языка никто из русских витязей не знал.

– Так ты кто таков-то? – махнув рукой на приличия, Довмонт лично допрашивал пленного… вернее, пытался.

– Я-а-а… Я-а-ак…

– Ага… понял. Ты, значит – Яак!

– Яак? – переглянулись бояре.

– Ну да, – князь хмыкнул в кулак и неожиданно для всех рассмеялся, явно что-то вспомнив.

И впрямь вспомнил. Их той, прошлой, жизни… Даже пояснил с охотою:

– Ну, как Яак Йоала! Мачеха моя его очень любила. Ну, помните: Я пою в тихом городке… Или эту: Лава-анда, горная лава-нда… как-то так.

Бояре снова переглянулись. Как-то очень даже озадаченно.

– Ах, да не берите в голову, парни!

Быстро вспомнив, кто он и где, Игорь вновь повернулся к пленнику:

– Ну, так кто ты? Понимаешь – кто?

– Свиней я пасу, – наконец, отозвался мужичонка. – Не своих – хозяйских. Там дубрава недалеко. Желуди. Свиньи их – ам, ам. Желуди, понимаешь? Ам, ам.

– Ах, свинопа-а-ас, – протянул князь. – Все с тобой понятно. А хозяин твой кто? Небось какой-нибудь благородный господин, рыцарь?

– Господин, у-у-у! Не рыцарь, нет. Этот… бауэр!

– Бауэр! И что, большая у твоего бауэра ферма? Не понял? Земли, спрашиваю, много ли?

Свинопас часто закивал и так же часто заговорил, затараторил так, что едва можно было понять. Князь уловил только, что бауэр не датчанин, а немец, и весьма зажиточный. Пахотной земли много, а еще и лес, и луга, и выгоны, а вот покосов хороших маловато. Все добрые покосы заграбастали клятые жители Локсы. Локса – то ли небольшой городок, то ли селение… то ли это просто болото так называлось, а городок – как-то по-иному, этого никто уже не разобрал.

– А что, не знаешь ли, ревельцы, воины, куда подались? К хозяину твоему или в эту… как ее… в Локсу? Ну, в городок…

– К хозяину – не-а! – уверенно отозвался пленник. – Хозяин их – у-у-у! Палками приказал прогнать.

– О как! – Довмонт изумленно моргнул. – Это за что же палками?

– Ревельцы – те еще жуки, у-у-у! Завсегда нашего брата крестьянина обидят. Вот и в прошлый раз – трех свиней украли, у-у-у!

– Воры, значит, ревельцы.

– Воры, ага! Я и говорю. Три свиньи сожрали – не подавились. У-у-у!

– Значит, я так понимаю, ночевать они в Локсе будут… Ну, или так там эта чертова дыра называется…

– Угу, угу, – закивал свинопас. – Туда и пошли, ага. На конях, пешие. Полон погнали.

Полон…

Свинопаса не тронули – отпустили. Рассказал он не так уж и мало, к тому же прояснил самое главное. Да и так… воевать со свинопасами было как-то не комильфо. Повезло мужичку, чего уж. Даже по шее не настучали, просто объехали. Пришпорили лошадок, понеслись так, что при всем своем желании недалекий эст Яак не успел бы никого предупредить.

Селение взяли с налета. Эту самую Локсу или как ее там. Никаких особенных укреплений там не было, похоже, местные жители больше надеялись на лес. Однако нынче укрыться не успели, просто не подумали, надеясь на ревельское войско. Ну, ревельцы же только что были, прошлись походом, даже наскоро повесили каких-то чертей.

– Каких чертей? – сняв шлем, Довмонт хмуро посмотрел на старосту, не старого, но уже изрядно поседевшего мужчину с желтым скучным лицом провинциального аптекаря.

– Да, коли изволите взглянуть, так идемте… Там, на заднем дворе, где липы…

На заднем дворе обширной усадьбы действительно росли высокие липы, смотревшиеся настоящими красавицами даже сейчас, без листвы. Их было семь, этих красавиц. И на каждой – по два висельника. Всего, стало быть, десять повешенных.

– Почтенный олдерман Питтс говорил, что эти люди задумали побег… и попались, – пояснил староста.

Он еще что-то говорил… Довмонт не слушал. Он смотрел… смотрел на длинную фигуру своего старинного друга. С кем когда-то играл, бегал, смеялся, с кем провел детство… там, в Литве, в Нальшанах и Утене. Нынче товарищ детских игр недвижно висел на ветке… на перекинутой через ветку веревке, точнее сказать. Висел, покачивался на ветру, среди прочих трупов.

Ах, Любарт, Любарт… боярин, воевода… А ревельцы – сволочи! Ну, надо же, так подло поступить с благородным мужем. Ладно бы голову отрубили или посадили на кол. А то повесили! Словно никому не нужного бродягу… Вот ведь судьба – поистине злодейка.

– Любарт… – спешившись, тихо прошептал верный Гинтарс. – Воевода… Мы отомстим за него, кунигас!

– Отомстим, – посерев лицом, Довмонт жестом подозвал воинов. – Снимите всех, достойно похороните… Хотя… Любарта мы похороним сами. Я, Гинтарс и все литвины…

С моря завывал ветер, швырял пригоршнями снег, срывал плащи. На скорбных лицах верных воинов Даумантаса плясали отсветы факелов. Всех повешенных похоронили на склоне холма, а вот Любарта – в дубраве. Не только потому, что он был воевода, боярин и близкий друг князя, нет. Просто всех остальных отпевал бывший при войске священник, отец Власий, Любарт же…

Сей достойный литвин вовсе не считал себя христианином и крестился он чисто формально, не оставив веры в древних литовских богов, которым время от времени приносил жертвы – черных петухов, уток, а иногда – и людей. Обо всем этом доложил князю Гинтарс, вовсе не разделявший языческие пристрастия воеводы. То есть Гинтарс тоже чтил старых богов, но так, без излишнего фанатизма и не отвергая веры в Иисуса Христа. Раз в месяц приносил в жертву курочку… сам же ее потом и съедал вместе с молодой женой.

– Так он не оставил язычество? – Довмонт покачал головой и сурово стиснул зубы. – Что ж. Тем хуже для наших врагов. У нас ведь есть пленные ревельцы?

Кровавый поход и гнусная смерть друга сделали свое черное дело – в кунигасе просыпался язычник! Тот, для кого смерть была лишь частью мира, а человеческая жизнь не стоила ничего. Ни своя, ни чужая…

Воины-литвины совершенно правильно поняли своего князя и одобрительно зашумели. Кто-то, вскочив на коня, сразу же направился в град, к пленникам… Оставшиеся принялись рыть могилу, и первым взялся за лопату сам кунигас. Мерзлая эстляндская земля поддавалась плохо, правда – только поначалу. Потом пошло легче, но Довмонт уже больше не копал. Просто присел рядом с мертвым товарищем и тихо вздохнул:

– Любарт, Любарт, друже… Как мне тебя будет не хватать! Сколько себя помню, ты всегда был рядом. И в битвах, и на пиру, и в скорби, и в радости. Я верил тебе, как себе, друг. Ты знал об этом… знаешь, и всегда будешь знать… даже там, где скоро окажется твоя душа. Не сомневайся, мы похороним тебя достойно. Так, как ты сам бы хотел. И пусть рядом нет криве-жрецов, мы сами споем погребальную песнь…

– Могила готова, княже, – подойдя, тихо доложил Гинтарс. Постоял, подождал, когда князь поднимется на ноги, и добавил:

– Воины привели рыцаря с конем. И еще – дев. Трех местных красавиц.

Довмонт ничего не ответил, лишь кивнул – хорошо. В конце концов, верный Любарт заслужил славную тризну…

Глубокая яма, вырытая меж корнями кряжистого дуба, зияла чернотою и холодом. Казалось, это был вход в иной мир, дорога на тот свет, к чертогам древних богов и богинь – Дьяваса, Перкунаса, Ауштры… Нынче они принимали к себе Любарта… и властно звали Даумантаса… и кунигас вовсе не противился этому зову. Не мог… или не хотел? Игорь Ранчис, оставшийся ныне где-то далеко на задворках княжеской души, не мог ни на что повлиять, лишь с ужасом наблюдая за происходящим. Впрочем, даже и не с ужасом, а так, отрешенно… как телезритель.

Воины-литвины негромко затянули погребальную песнь. В ней пелось о храбрости и мужестве воеводы, о его удаче в боях, о том, как славно станет его душе уже совсем скоро. Тело мертвого боярина опустили в могилу… Один из воинов скинул с себя кольчугу и рубаху, и, голый по пояс, подошел к Довмонту:

– Меня зовут Вайшнорас, княже. Мой дед был криве, жрецом. Я кое-что умею…

– Делай, – бесстрастно кивнул кунигас.

Низко поклонившись князю, Вайшнорас встал на самом краю могилы и, обернувшись, подал знак воинам. Сейчас он, внук жреца, был здесь за главного. Именно через него образовывалась сакральная связь с богами, и Вайшнорас четко осознавал это. Понимал – сплоховать нельзя, нужно все сделать так, как требовали обычаи… и древние, но вовсе не забытые литовцами боги!

Этот молодой воин и сам нынче был как бог. Внук жреца сам стал жрецом, по крайней мере на время… и совсем не ощущал холода. Мускулистый торс его казался красным в дрожащем пламени факелов… красным, как кровь.

Воины с суровыми лицами подвели к Вайшнорасу трех юных дев. Босые, в одних тонких льняных рубашках, девушки, однако же, дрожали вовсе не от холода, а от страха. Одна из пленниц плакала, размазывая слезы по щекам, две других обреченно опустили головы…

– Не плачь, девица, – взяв жертву за руку, мягко улыбнулся жрец. Улыбнулся… достал левой рукой нож и, поставив девушку на колени, одним взмахом перерезал ей горло.

Тут же на колени поставили и двух других дев… Вайшнорас сделал свое дело быстро и ловко – и впрямь внук жреца не потерял сноровки! Алая дымящаяся кровь оросила мерзлую землю, воины тут же столкнули в могилу теплые тела жертв.

Жрец затянул песнь… ее подхватили все, включая князя…

– Теперь у тебя есть красивые наложницы, славный Любарт, – подняв к небу окропленные жертвенной кровью руки, с улыбкой промолвил Вайшнорас. – Славные молодые девы. Владей ими, герой! Будет у тебя и боевой конь… и достойный оруженосец…

Тотчас же послышалось ржание – воины подвели к могиле коня, а следом за ним – молодого светловолосого парня, недавно посвященного в рыцари. С ним долго не церемонились.

– Славный рыцарь Михаэль? – негромко уточнил криве.

Парень отрывисто кивнул:

– Да!

Это было его последнее слово. В свете факелов зловеще сверкнул нож, и алая кровь вновь окропила могилу. Туда же полетело и тело.

– Вот тебе оруженосец, славный Любарт!

Наконец, дошло дело и до коня, но и его опытный внук криве зарезал быстро. Десяток воинов тут же столкнули тушу вниз.

– А вот и верный конь! Владей им.

Снова затянули песнь… Ветер стих, и мокрый снег падал на головы воинов.

Вообще-то погребенных нужно было сжечь, однако, ввиду полного отсутствия времени, могилу просто забросали землей, закопали. Холма не насыпали, не ставили и каких-то знаков – сам дуб и был таким знаком и памятником.

С этого времени Довмонт не знал пощады, предав огню и мечу все северные эстляндские земли, от Нарвы до Ревеля. Верная дружина псковского князя разрушала, грабила, жгла все, до чего могла дотянуться, оставляя после себя выжженную землю, горе, слезы и страх. А еще – ненависть!

Князь закусил удила, словно взбесившийся конь. Именно что взбесившийся, от слова «бес». Древние боги языческой Литвы снова воспрянули в мятущейся душе Даумантаса, так, что славный князь почти забыл о своем христианском имени. Имя же Довмонт отныне вызывало ужас.

Небольшое селение попалось на пути Довмонта уже у самого Ревеля и, как всегда, было захвачено с ходу. Воинов и всех защитников селения убили, тех же, кого можно было оставить в живых – оставили, взяли в полон. Кроме людей, захватили муку и зерно, лошадей и телеги – все это было на руку быстро богатевшей дружине. Каждый воин – без разницы, язычник ли, христианин – все больше и больше уважал своего князя. Еще бы, ведь поход выдался на редкость удачным! Ни одного поражения псковичи не потерпели, преследовали и громили всех. Что же касается рыцарей… то те трусливо прятались за стенами Ревеля и Раковора! Прятались, исходя лютой злобой.

Облачное перламутровое небо слегка подсвечивалось невидимым желтым солнцем. Было довольно тепло, правда, снег еще не таял. Главная площадь селения наполнилась народом – сюда согнали всех пленных. Невдалеке, исходя искрами, догорали деревянные стены. Сквозь синеватый дым, стелющийся над вершинами сосен, виднелись серые стены замка, расположенного верстах в трех к северу от селения. Кто смог, тут ушел под их защиту. Успели не все.

– Пленные олдермены хотят говорить с тобой, князь, – доложил верный Гинтарс, отвлекая Довмонта от невеселых дум.

– Я не хочу их видеть, – отмахнулся князь. – И слышать их не хочу. Они виновны в смерти Любарта.

– Прикажешь отрубить им головы?

– Много чести. Повесить! Прямо сейчас и здесь же, на площади.

Довмонт не присутствовал на церемонии казни – вот еще, много чести для всяких там. Князь отправился подсчитывать трофеи, вполне справедливо посчитав это куда более приятным, чем смотреть на дергающиеся в петельках тела. Казнь же происходила буднично и быстро. Трех олдерменов – купеческих старейшин из Ревеля, некогда бывших со своими отрядами под стенами Раковора – повели к виселице, надели на шеи петли. Виселицу специально не строили, обошлись местной, случайно уцелевшей в огне пожарища. Кто-то из сотников зачитал приговор…

Олдермены приняли свою судьбу стойко. Не просили пощады, не пытались вырваться – все равно не удалось бы. Просто, когда пришел смертный час, гордо вскинули головы, а один, с бритым красивым лицом, завопил:

– Прощайте, други! Прощайте, и не поминайте лихом, да хранит вас…

Кто там должен был хранить попавших под замес жителей – сам Господь или Святая Дева – олдермен сказать не успел. Захрипел, задергался… и затих, вытянувшись струною.

В толпе пленных прошелестел горестный вздох. Женщины и дети заплакали. Лишь один отрок не плакал, сдерживался, крепко стиснув зубы. Его узкое, еще совсем детское лицо, обрамленное каштановыми локонами, скривилось от ненависти и горя, синие глаза побелели, изо рта же вырвался сдавленный крик:

– Отец!

Да, один из только что повешенных олдерменов, увы, приходился несчастному парню отцом. Что ж, бывает…

– Ах, бедный Альбрехт, – стоявший рядом высокий старик с растрепанной седой бородою обнял парня за печи. – Мужайся, мой мальчик, мужайся. И помни – на все воля Божия.

– Я отомщу, – сузив глаза, яростно прошептал отрок. – Обязательно отомщу. И буду жить только ради этого.

– Тсс! – старик тревожно оглянулся по сторонам, – Тихо, Альбрехт, тихо. Поверь, здесь многие могут донести.

– Пусть доносят! Трусы.

Пошел снег, мягкий, как вата. Каштановые волосы юноши быстро стали белыми… словно седыми. Тонкие губы, кривясь в едва сдерживаемом плаче, шептали:

– Я отомщу за тебя, отец! Обязательно отомщу.

* * *

Довмонт вернулся во Псков в самом начале марта. Серый ненастный день взорвался ликующим колокольным звоном, на глазах превращаясь в праздник. Первыми ударили колокола Троицкого собора, их подхватили на колокольнях многочисленных местных церквей, в большинстве своем – деревянных, малиновый звон поплыл над Мирожским монастырем – грозной псковской крепостью.

Весь честной люд ринулся на торговую площадь – встречать возвратившуюся дружину. Спугнутые многолюдством и колоколами птицы – вороны и галки, – недовольно галдя, закружили на Кромом.

Православный люд радовался – собакам-рыцарям наконец-то начистили морду! И поделом, за все их обиды. Слухи о походе ходили самые разные:

– Говорят, Довмонтий-князь сам Ревель град сжег!

– Да что там Ревель! Бери дальше – Ригу!

– Неужто и Ригу?

– Ригу, Ригу… ага.

– Это что ж, братцы, Нарва теперь наша?

– Нарва-то – Нарва… А Раковор? Говорят, ведь так и не взяли.

– Наш-то князь – да не взял?

– Гляньте, гляньте, православные! Едут! Вона, за леском показались.

– Да где?

– Да вон! Ты, паря, совсем уж ослеп? Точно – тетеря.

– Сам ты тетеря, ага.

Колька Шмыгай Нос обиделся. Никогда его еще слепой тетерей не обзывали. Ладно бы – глухой. Но слепой – это что-то новенькое.

О возвращении войска стало известно еще поутру – прискакали в Кром загодя посланные князем гонцы, принесли весть радостную. Вместе с другими псковскими мальцами, Кольша побежал к западным воротам, еще иногда прозываемых – немецкими. Отроки забрались было на стены, так их оттуда живо шуганула стража, пришлось бежать к деревьям, а уж с них и смотреть. Вот первыми и заметили дружину, закричали, загалдели радостно.

Особенно радостно было Кольше. После той жуткой истории с язычниками Довмонт-княже не обманул, приставил парня к сыскным – под начало тиуна Степана Ивановича, обликом, к слову, больше напоминающего немца. Впрочем, во Пскове многие так ходили – бороды стригли, подвивали усы, даже, случалось, завивали щипцами локоны. Кольша, правда, не завивал – и без того был лохматый, так, что даже уши лопухастые не торчали.

– Вон он, князь, вона-а!

– Довмонт наш!

– Защита и опора!

– Ужо показал немчуре, где раки зимуют! Небось, теперь будут знать.

Довмонт нарочно сделал остановку невдалеке от города. Чтоб воины привели себя в порядок, почистили кольчуги и шлемы, выстроили бы в стройную колонну полон… Так вот и вошли в Немецкие ворота под приветственные крики горожан: впереди, на гнедом коне – сам князь в золоченом шлеме с поднятым забралом-личиною, следом за князем – бояре в сверкающих доспехах, за ними – простые ратники в роскошных трофейных плащах да шубах, а уж потом – нескончаемой вереницей – пленники, и уже за ними – возы с немецким добром. А добра вышло – дай бог каждому! Золотые и серебряные монеты, медь да олово в кованых слитках – укладах, драгоценная посуда, оружие, бочонки с красным и белым вином, увесистые кипы сукна. Это уже не говоря о зерне, о мешках с мукою…

– Слава князю!

– Воинству псковскому – слава!

– Во веки веков!

Всем было лестно – давненько уже не удавалось вот этак вот прищемить рыцарям хвост! Последний, кому удалось – Александр Ярославич Грозные Очи, некогда прищучивший рыцарей на хрупком весеннем льду Чудского озера. Так это когда было-то? Да и полон, и добычи Александр не взял. И, что там греха таить, вовсе не псковский он герой… где-то наоборот даже. Иное дело – Довмонт, Тимофей-княже. Пусть и литовец – и что ж? Псков его приютил – и не пожалел о том ни разу!

– Слава Довмонту-князю-у-у-у!!!

У широко распахнутых ворот князя встречали все именитые люди города во главе с посадником, Егором Ивановичем и епископом Финогеном. За ними толпились бояре, старцы градские, игумен Мирожского монастыря Ферапонт и прочие священнослужители.

– Рад видеть тебя в добром здравии, княже!

Посадник и епископ обняли по очереди всех спешившихся героев: самого князя, его воевод и бояр.

– И тебе не хворать, Гюрята Степаныч!

– Козьма Никифорыч – долгие лета!

– Будь здоров, Федор Иваныч!

Все они были теперь не просто бояре да воеводы – герои! Даже боярин Собакин, про которого все знали, что сволочь, и тот – герой. А как же! От стрел да стычек не увиливал, держался стойко… ну а насчет того, как добычу делить – так это только еще предстояло.

Одно нехорошее известие ожидало Довмонта во Пскове. Впрочем, назвать ли его нехорошим, недобрым или каким другим – все зависело от того, как на то посмотреть, принимать или не принимать близко к сердцу. Дело в том, что некий язычник Йомантас – бежал! Тот самый черт, с помощью которого князь, а вернее – Игорь, так надеялся узнать хоть что-нибудь о самом себе. Теперь вот не узнаешь. Бежал, собака! Ушел, обхитрил караульных… да никто его толком-то и не охранял, особенно после отъезда князя.

Как бы то ни было, а известие о побеге Йомантаса особого впечатления на Довмонта не произвело. Как-то не до того стало по возвращению надеже и опоре Пскова. Под колокольный звон, а особливо – после торжественного молебна, постепенно исчезало, испарялось, уходило из души князя языческое наваждение, нахлынувшее в походе под влиянием позорной смерти Любарта. Довмонт-Тимофей вновь ощутил себя христианином. Мало того – христианином кающимся, грешником!

Целыми днями Довмонт ходил по церквям и молился, молился, молился. Строил храмы, жертвовал монастырям и пустыням изрядные средства. Духовник, отец Симеон, да Финоген-епископ нарадоваться на князя не могли. А как были рады духовные! Раньше-то новообращенный язычник как-то особого рвения в святой православной вере не проявлял, исключая разве что самых первых дней сразу после крещения. Нынче же – вот! Настоящий духовный подвиг.

Слава об особой набожности псковского князя быстро разнеслась по всем русским землям, вызывая у многих самое горячее одобрение, у иных же – искреннюю зависть, а у некоторых – и злобу. Довмонт не обращал ни на кого внимания: молился, общался с духовными, посещал церкви и монастыри, а еще делал все для укрепления мощи Пскова. Строил стены и башни, задумал даже расширить Кром, пригласив архитекторов из далеких фряжских земель.

Так что бежал ли Йомантас… не бежал ли… на все Божья воля! Тем не менее князь на всякий случай объявил о побеге и назначил за поимку беглеца награду. Не маленькую, однако, и не очень большую, на церкви и монастыри Довмонт жертвовал куда как щедрее.

Степан Иваныч, тиун, начальник сыскного ведомства самолично составил словесный портрет сбежавшего язычника, не забыв упомянуть и мосластое, вытянутое, словно лошадиная морда, лицо, и оттопыренные уши. Упомянутый портрет был разослан грамотцами по всем городским воротам и корчмам, так, что нельзя сказать, чтобы беглеца совсем не искали. Землю, правда, не рыли, ибо князь-надежа не требовал. Он вообще в последнее время ничего ни от кого не требовал – все молился, молился и молился.

* * *

Многих в окружении великого литовского князя Войшелка Йомантас знал еще язычниками. При православном князе они, конечно, тоже стали православными… но так, немножко, краешком. Слегка христиане, но больше – язычники, тайно, но неутомимо славящие древних богов.

Эти-то «слегка христиане» и занялись интригами против бежавшего во Псков Даумантаса-Довмонта. Занялись с благословения Войшелка, вполне справедливо полагавшего, что убийца его отца и малолетних братьев должен быть наказан. Повинен смерти есть! А уж, каким образом «повинен» – то дело десятое. Вот бояре и действовали, призвав на помощь старых богов, так и получилось, что великий князь литовский – православный христианин, а исполняющие его приказы люди – самые закоренелые язычники. Иных-то в литовских пущах, почитай, что и не было.

Молодого криве Йомантаса тоже привлекли к делу. Кроме как поить молоком священных ужей, парень еще неплохо знал русский, тот его диалект, на каком говорили в Пскове. Это все и решило! Потеряв первую группу убийц, доверенное лицо Войшелка, боярин Таутвидас с родовым прозвищем Дудочка – Скудучай, неспешно отправил вторую и теперь уж, верно, подумывал и о третьей. Не мытьем, так катаньем, ага.

Йоманатас, к слову, с побегом не торопился. Несмотря на свою молодость, он вообще не любил спешить, особенно в каком-нибудь важном деле. А еще молодой жрец очень уж дрожал за свою шкуру, и даже, сидя в заточении, старательно продумывал, что бы такого рассказать Даумантасу. Что-то эдакое, необычное, якобы увиденное во снах. Парень далеко не глупый, Йомантас сразу понял: именно в них, в этих его снах – все и дело! Именно поэтому и пощадил его Довмонт-князь.

Увы, подобные необычные сны жрец видел редко, даже особенно их и не запоминал. Потому что и запоминать-то было нечего! Не сны, а какие-то отрывистые картинки. Странно одетые люди, огромные дома, повозки без лошадей. Все это пугало. Йомантас даже пару раз принес в жертву богам трех белых куриц. Однако не помогло – все равно так ничего и не понял в этих своих снах. Хитрый жрец знал лишь одно – они как-то связаны с Даумантасом, которого он тоже видел во снах и запомнил. Самого князя запомнил и его спутницу… или жену – красивую молодую деву в срамном одеянии, каких-то куцых штанишках, совсем не закрывающих ноги. Это кем же надо быть, чтоб вот так бесстыдно на люди выйти?

Совершить побег оказалось легко, легче, чем думал Йомантас. После отъезда князя и его верных людей к Раковору, никто за узником особенно не следил и запирали его на засов лишь на ночь. Все остальное время молодой жрец спокойно гулял по обширному двору и даже пару раз выходил за ворота, правда, к обеду всегда возвращался, так что стражники и слуги к его виду привыкли. Особых надежд на то, что князя убьют в походе, Йомантас не питал, а потому сразу же после отъезда Довмонта принялся готовиться к побегу.

Собственно, сложность представлял не сам побег, а то, куда потом деваться? Пробираться обратно в Литву что-то не очень хотелось, Скудучай-боярин спросил бы строго – почему вернулся, не исполнив приказ великого князя? Почему подлый убийца Даумантас до сих пор жив? И что мог ответить на то Йомантас? Литва – не вариант, нужно было искать что-то еще… скажем, Новгород или Владимир, Суздаль… или даже Рига, Дерпт – куда б не смогли дотянуться длинные руки великого литовского князя. Опять же, если какое-то время жить в тех местах, так надобно прикинуть – на что? Одиночке не выжить, ясно, значит – пристать к какой-нибудь ватаге, артельщикам. Куда и к кому можно податься изгою? Само собой – в послушники, в монахи…

В монахи Йомантасу что-то совсем не хотелось, все-таки он был жрец и побаивался мести своих древних богов. Да и скучновато в монахах, если уж откровенно. Работать во славу чужого бога не покладая рук, денно и нощно молиться и класть поклоны – нет, все это вовсе не привлекало хитрого парня. Податься в бродячие артели, к плотникам или каменщикам… так там работать придется, вкалывать, что тоже не хотелось, да и дела жрец никакого не знал. Умел только возносить требы… и еще играть на маленьких деревянных колокольчиках – скрабалай – с трещотками и без. Обычно Йомантас играл на таких по большим языческим праздникам, а иногда – на свадьбах… Нехудо так играл…

Вот тогда-то парня и осенило! Как только про колокольчики вспомнил. Скоморохи! Вот куда и податься на первое время, со скоморошьей ватагой уйти… а там видно будет. Скоморохов Йомантас приметил еще на Крещение – кувыркались в масках да вывернутых тулупах на площади, играли на дудках, пели… Дева там еще была красивенькая – светлые волосы, миленькое тонкое личико, большие голубые глаза… Где искать скоморохов, Йомантас знал. Да их и искать-то не надо было! Почитай, каждый день на торгу преставление давали.

За скоморохами узник и пошел. Посмотрел представление да зашагал следом. Знал – ватажники люди вольные, а вот где те живут – не ведал. К радости беглеца, скоморошье пристанище оказалось не так уж и близко от города. На берегу Великой-реки сложена была бревенчатая полуземлянка-избенка. Вокруг кусты густые, ольховник с вербой, и совсем рядом – лес.

Собравшись с духом, постучался Йомантас в избенку, да с порога бухнулся на колени – не гоните, мол. На вопрос – кто таков, отвечал то, что придумал: беглец с земель орденских, рыцари-собаки примучили вконец, вот и пошел по миру горе-злосчастие мыкать. За приют готов все, что угодно: дровишки заготовлять и все такое прочее.

– Дровишки мы и сами заготовим, ништо, – хмыкнула голубоглазая дева. – А что ты еще умеешь? Ну, песни петь или еще чего?

– На колокольцах играю, – жрец застенчиво опустил глаза. – Из дерева вырежу… да трещотки…

– Трещотки и у нас есть! – живо заинтересовался скомороший староста, патлатый, с кудлатой бородищей почти до самых глаз. Все кликали его почтительно – Старче, однако слишком уж древним староста вовсе не выглядел, даже вон патлы не седые, а черные.

– Трещотки есть, и колокольцы сыщутся. Правда, не деревянные – медные. А ну-кось, дайте-ка ему, робяты…

Сыграл Йомантас от души. Как играл для богов, когда тем приносили жертвы. Скоморохам понравилось, лишь девчонка – Маруськой ее звали или еще – Машенькой – хмыкнула, да попросила «малость повеселее». Беглец не кобенился, плясовую сыграл. Так вот и приняли его в ватагу, маску-личину сладили, и стал бывший криве с ватагой по дворищам таскаться, представления устраивать, на колокольчиках да трещотках играть. Не сказать, чтоб все это Йомантасу сильно по душе пришлось… однако все ж сам себе хозяин. Не надобно думать-гадать – а ну, как князь вернется – и что? Что еще он узнать захочет? Не вздумает ли казнить от греха?

* * *

Булгарский купец Али-Адбрахман сторговал почти четверть полона, пригнанного из ливонских и латгальских земель. Торговался, но особенно за ценой не стоял, не скупился, знал – за красивых мальчиков и юных светловолосых девственниц в Орде дадут такую цену, что окупится всё! К тому же купец спешил – скоро весна, растают все зимники, все пути дорожки, наступит распутица, и тогда уж жди, пока стает на реках лед, а уж потом – лодочным караваном. Путь труден – реки, куда надо, не текут, много волоков, переносов. Зимой-то – напрямик, по наезженному санями тракту, куда как удобнее. Правда, холодно, – но тут уж приходилось терпеть, брать с собой в сани жаровню и парочку молодых дев… а лучше – мальчиков. Али-Абдрахман ни теми, ни другими не брезговал, хотя имел четырех жен в славном ордынском городе Джукетау, что на Итиль-реке. Вообще-то юные девушки были торговцу куда более по душе, но… мальчики-то лучше, потому как девы должны девственными остаться – за таких куда больше денег дадут. Хитер был купец, умен, деньги считать умел – и свои, и чужие.

Вот и ныне, скупив часть полона, лично осмотрел всех, велев по очереди привести в разбитый на берегу шатер всех невольников. Девок заставлял раздеваться, лично осматривал, ощупывал… и довольно цокал языком:

– Якши!

Красивые нынче в полоне девы! Светловолосые, светлоокие, вот только тощие, исхудали больно. Ну, так то невелика беда, чай, в пути-то и подкормить можно. Вложиться, чтоб потом заработать – первая заповедь любого удачливого купца! Красивых белокожих дев – можно и в возках везти, чтоб ноженьки не натерли, да не замерзли… остальные и пешком за санями побредут, невелики бояре.

Вот и выбирал купец:

– Эту – в сани… Эту, глазастенькую – тоже…

Насчет девственности рабынь Али-Абрахман не сомневался, всех девушек еще на стадии покупки тщательно смотрел лекарь-табиб.

– Так… эту тоже в сани… А эти чернавки и пешком дойдут… Кто еще остался?

– Мальчики, любезнейший господин Али.

– Ну, давай мальчиков… Э! Ты кого привел? Волос черен, как вороново крыло… пешком пускай… Ага… Беловолосых да белоглазых что, нету?

– Нету, господин, – верный слуга Фартах поклонился, приложив руку к отвороту теплого зимнего халата. – Еще один остался… Но тоже не светленький… Хотя кожа хорошая, белая…

– Ладно, поглядим, – купец щелкнул пальцами, с подозрением оглядывая введенного парня, совсем еще юного отрока с узким детским лицом и синим взором. Волосы да, не светлые… какие-то рыжеватые, что ли… Но в общем…

– Снимите с него рубаху… ага…

И впрямь кожа белая, чистая…

– Как тебя зовут, славный юноша? – улыбнулся Али-Абдрахман.

Повторив вопрос по-немецки, Фартах хлестко ударил невольника по губам тыльной стороной ладони.

– Отвечай, свинья, когда хозяин спрашивает! Или хочешь, чтоб с тебя содрали кожу?

– Меня зовут Альбрехт, – выдавил из себя парнишка.

Слуга тут же перевел:

– Его зовут Али-Брехт, господин.

– Надо же! Почти как меня.

Хохотнув, купец велел поместить юношу в возок. Невдалеке от его собственного.

Отдав все необходимые распоряжения, Али-Абдрахман велел готовиться к отъезду. Да все уже было готово – и возы, и телеги, и воины. Купец даже нанял дополнительно две дюжины местных стражей. Не до конца пути и даже не до Твери – до Торопца только. По всему Пскову ходили слухи о каких-то ужасных разбойниках, что завелись в пригородных лесах по берегу реки Великой. Вот их-то и опасался купец, расчетливо наняв дополнительную охрану.

Выехали еще засветло, едва только начало светать. Стоял небольшой морозец, и полозья саней и кибиток ходко скользили по зимнику, так что не приходилось даже погонять лошадей. Если б не пеший полон, так могли бы рвануть так, что уже очень скоро были бы дома… Если б не пеший полон. Ну, а куда их было девать-то? Саней на всех не хватало. Так что в загородные леса добрались, лишь когда совсем рассвело. Славно стало – покрытые сребристым инеем деревья, солнышко, хрустящий под полозьями снег.

Задремавший было купец совсем проснулся и приказал привести к нему юных светлооких рабынь. Чтоб пели песни, плясали в просторной кибитке и вообще всячески развлекали. Явившиеся невольницы покорно уселись в углу. Для танцев все же не хватало места, а песни они пели такие заунывные, что почтеннейший работорговец с досадой махнул рукой и, прогнав девок обратно, вспомнил о мальчике Али.

– А приведи-ка, Фартах!

Мальчишка держался скованно, дергал тонкой шеей, косил глазами, словно угодивший в капкан волчонок.

– Садись, садись, вьюнош, – ласково велел Али-Абдрахман. – Вот шербет, изюм – кушай. А овчину свою сними, у меня здесь тепло… вот, смотри – жаровня. Фартах. Ты подложи еще углей, а потом ступай себе… Ступай, ступай, когда понадобишься – позову.

Подбросив в жаровню углей, тощий слуга, кланяясь, потряс редкою бороденкой и удалился, выпрыгнув из кибитки.

Купец юному Альбрехту не понравился. Да и как может понравиться работорговец? Толстый, похожий на жабу, с круглой физиономией сварливой и алчной бабы, торговец все же показался человеком не злым. Отправив слугу, разговаривал с отроком ласково, угощал… Говорил, говорил что-то непонятное, сверкая маслеными глазками… А потом вдруг прижал к себе, полез потными руками под рубаху…

В ужасе отпрянув, Альбрехт схватил висевший на поясе работорговца купца кинжал…

Красавица Рогнеда осадила коня на берегу покрытой снегом реки, поправив на голове беличью шапку, окинула зеленым взором идущий по замерзшему льду караван – возы и кибитки.

– А людишек купчина прикупил богато, – хмыкнула юная атаманша.

Гарцевавшие рядом разбойники почтительно молчали. Лишь один – чернобородый мужик с угрюмым взглядом – напомнил о дополнительной страже.

– Справились бы и со стражей, – Рогнеда презрительно усмехнулась. – Только этот вот караван нам ныне без надобности. Абдурахман-купец живым товаром торгует. Ну, отобьем – и где нам товар сей держать? Померзнут все, да и с продажей – морока. Не-ет, ордынцев лучше на подходе щипать. Когда у них злато, да паволоки, да самоцветы. А живой товар – что? Уходим пока. Сегодня еще тверские гости пожалуют… вот их и посмотрим!

Атаманша схватила поводья, заворачивая коня к лесу… как вдруг кто-то из разбойников закричал:

– Ой, краса наша! Ты глянь, глянь только.

Рогнеда вмиг повернулась, сверкнув дивными изумрудными очами и удивленно хмыкнула:

– Похоже, бежит кто-то.

– Небось, невольник из каравана сбежал! Смельчак… на верную смерть. Зимой-то! Вон, в рубашонке одной…

– Чего ж не гонятся за ним?

– Так еще толком и не увидели… Да и нас, верно, боятся.

– Ничего. Сейчас возьмут на стрелу.

– Ежели он до ракитника добежит, так и не успеют…

– Ой, гляди-гляди!

Беглеца, наконец, заметили. Полетели вдогонку бегущему стрелы. А тот, молодец, рвался к ракитнику со всех ног! Единственное спасение, и то – только на время. Потом-то все одно – замерзать.

Тем не менее невольник уходил… уже не достать было стрелою, спрятался в густых зарослях, укрылся… Впрочем, тут же к ракитнику с гиканьем поскакали трое!

– А ну – туда! – сжала губы разбойница. – Туда все – живо! Поможем бедолаге, ага…

Сечи никакой не случилось. Завидев разбойных, всадники бросились обратно к каравану, уже показавшему свой хвост где-то далеко на излучине. Беглец же…

– Здесь, здесь он где-то. В кустах прячется. Ищите лучше, ага…

– Да вот же он, госпожа наша!

– Ой… – спрыгнув с коня, Рогнеда всплеснула в ладоши. – Малой-то какой. Совсем еще отроче. Ты кто такой-то? Что-что? Альбре-ехт… Так ты немец!

Обернувшись, атаманша махнула рукой:

– Давайте-ка его на коня. Да плащом накройте, вон, дрожит весь. Тоже мне – Альбрехт… ага.

Глава 6

Стоял конец апреля, и мокрая весна постепенно уступала свои права близкому лету. Уже отбежали ручьи, и снег почти весь растаял, лишь в лесах да по урочищам еще лежали черные сжавшиеся сугробы. Постепенно просыхали дороги, тем более что последние дни выдались теплыми, солнечными. Вымахала почти в полный рост молодая травка, покрылись зеленью луга, и серебристые соцветия пастушьей сумки щекотали вымя коров, уже выгнанных на выпасы.

– Но! Но, Горька, куды? Куды, задерит твою рога!

Юный пастушок Фимка дело свое знал. Тощий, с копною белобрысых волос и большими серовато-зелеными глазами, восторженно смотрящими на мир, к тринадцати годам отрок уже зарекомендовал себя, как человек, которому можно спокойно доверить стадо. Вот и выбрали парня в пастухи на сельском сходе… В пастухи! Не в подпаски, в подпасках у Фимки нынче был братец двоюродный, малолетний Левка по прозвищу Короед. Потому как всегда что-то жевал, а в голодное время – и древесной корою не брезговал.

– А ну, Горька, псс!

Щелкнув кнутом, парнишка подбежал к черной, с белыми пятнами, буренке и ласково погладил коровушку по холке. Приговаривал вполголоса, протяжно этак, будто песню пел:

– Не ходи, Горюшка, к лесу. Там овраг – ноги переломаешь. И травы вкусной там нет, а вот волк – оченно даже запросто. Выскочит, зубами – щелк!

Про волков Фимка, конечно, приврал – в перелеске их давно уже не водилось, боярина Гюряты Степаныча охотнички повывели всех, стрелами да рогатинами побили. Шкуры кому на плащ пошли, кому на шапку, а кому – и на полушубок. Всем хорошо. Охотникам – обновка да слава, а деревенские от волков избавились.

Ромашкино – деревня большая, в семь дворов, и в каждом дворе человек по тридцать живало. Хорошо, весело! Людей много, ежели что – в трудную минуту друг другу помогут. Коров держали, овец да коз, ну и лошади были – для возов, а пуще того – для запашки. Сейчас еще не пахали – рано. Здесь север все-таки, земли немецкие рядом, море Варяжское. Еще не просохла, не нагрелась землица, да и снег по межам лежал. Ноздреватый такой, серый, тяжелый.

Из всех деревень боярина Собакина Ромашкино – самая большая, и ромашкинские крестьяне-смерды самыми зажиточными считались… да и были бы, кабы боярин по семь шкур не драл! Его землица, чего ж… Оброк плати, да отрабатывай на барской запашке барщину. И все ж ромашкинские не жаловались, жили себе. Овес, рожь сеяли да лен, еще и промыслами занимались – бортничали, охотились, рыбку ловили, а недавно в Черном урочище смолокурню завели. Били челом боярину – тот разрешил, правда, долю потребовал изрядную, мироед чертов! Тут уж ничего не поделать, нет земли без боярина… хотя в старые-то времена, говорят, были. Старики помнят, когда еще и заливные луга и выгоны – все деревенским принадлежало… Ныне же осталось только два выгона, за все остальное – плати.

Щелкнул Фимка бичом, отогнал коровенок от леса да уселся в траву на пригорке, привалившись спиной к шершавому стволу старой березы, высоченной, с корявыми ветками, еще не тронутыми первой листвой. Почки уже набухли и вот-вот должны были показаться листочки… но пока еще не было. Впрочем, скоро уже – день-два и…

Удобное место было под березой, высокое, сухое. Все стадо как на ладони – видно. Да не только стадо – и нераспаханное еще поле, и дорогу, и – чуть левее – ростки озимых. Солнышко припекало славно, почти как летом, однако ветерок-то еще холодненький дул. С немецкой стороны, с моря.

Плыли по бледно-синему небу белые кучерявые облака, щекотали Фимкины щеки длинные стебли таволги, а прямо над головой долбил ствол березы дятел. Славно! Перекусить бы еще… Пора бы!

Прищурив глаза, отрок глянул на солнышко. Да, пора бы уж Левке вернуться. С утра еще побежал малый в деревню, чего-нибудь взять поснедать. Лепешку черствую, да может, старшие братовья на зорьке рыбу поймали. Рыбу бы хорошо! Налима или щучку… да можно и окушков, даром что костлявые. Разложили с Левкой костерок, напекли бы рыбех на углях. Еще б соли бы… Ну, это уж мечтания.

Да где же Левка-то? Что-то припозднился брат. Не свалился ли по пути в овраг? Там есть такой, коварный…

Решительно поднявшись на ноги, отрок сунул за пояс хлыст и побежал к шалашику, где, быстро намотав онучи, надел на ноги лапти. По лесу-то, по сучьям босым не побегаешь. Да и змеи, говорят, просыпаться начали.

В лесу оказалось зябко, и Фимка тут же продрог, пожалев, что не накинул на плечи армячок. Уж не вспотел бы! Кое-где еще лежал снег, солнечные лучи его не трогали, предпочитая весело прыгать по вершинам высоких сосен и елей. Рядом, в орешнике, перекликались грачи, а где-то в глубине леса гулко куковала кукушка.

Вот и овраг, тот самый, коварный…

– Эй, Левка! – громко позвал пастушок.

Никакого ответа не последовало. Значит, не пришел еще парнишка, припозднился.

– Вот ведь, лентяй, – Фимка недовольно хмыкнул. – Я бы на его месте так бегом бежал бы!

Почему-то так и представилось, будто младший братец принесет с собой рыбу. Может, даже достанет и соль… возьмет щепоточку незаметненько – хватило б надолго. Хватило б, ага. Принесет Левка соль, как же! Нет, уж тут самому надобно. Пожарить рыбку на углях, посолить – ух, объедение.

Глотая слюну, пастушок выбрался из леса на опушку… и тут же увидел Левку. Братишка лежал в нежной весенней траве, упав навзничь, словно споткнулся… Только не споткнулся… В спине мальчика, под левой лопаткой, торчала короткая арбалетная стрела.

– Левк-а-а-а! – зарыдав, Фимка бросился к брату, перевернул, припал к груди, принялся тормошить… понимал – зря все это, мертвые не поднимутся, а Левка-то лежал – мертвый. Мертвее некуда.

Кто ж его так? Лесные разбойнички-тати в здешних местах давно уже не шалили, да и самострелов у них не было – оружие дорогое, да и стрелы к нему недешевые. Кто тогда? Новгородцы-ушкуйники? Или – немцы? И те, и другие – могли. Левка, верно, увидел, наткнулся на отряд да сразу бросился бежать… Вот и подстрелили. Достали стрелой уже на излете! Ежели в полную силу – насквозь прошили бы…

Ах, Левка, Левка… Пообедали. Поели рыбки…

Размазав по щекам слезы, Фимка уже больше не рыдал. Некогда! Кто бы это ни был – тати, ушкуйники, рыцари, – надо было срочно бежать в деревню, предупредить своих.

– Ты полежи тут пока, Левушка. А я – быстро… Я сейчас…

Зло сплюнув, отрок бросился напрямик, лесом. Бежал так, что дух захватывало, не обращая внимания на бьющие по лицу ветки. По пути едва не свалился в овраг, да неудачно перепрыгнул ручей, тут же промочив ноги. Все это было неважно. Успеть бы! Успеть…

Запах гари пастушок ощутил несколько позже, нежели увидел дым. Ветер дул в спину, уносил черные дымные клубы, а над старым плетнем, что на околице, поднимались языки пламени. Деревня горела! Мало того, тут и там разъезжали меж избами вооруженные всадники с черно-желтыми крестами на щитах и накидках. Немцы!

Враги не щадили никого! Много мужиков уже лежало заколотыми, с пробитыми головами. Да что там мужики, хватало и убитых детей, и женщин…

Вот послышался визг: несколько пеших воинов – кнехтов – гогоча, словно гуси, потащили в овин молодых дев, на ходу срывая с них одежду. Одна из дев вырвалась, побежала… Кнехт в железной каске с черным крестом в виде буквицы «Т» нагнал ее в два прыжка, ударил через плечо тесаком… Брызнула кровь, дева упала…

Похоже, рыцари разобрались с деревней очень быстро, сопротивление уже было подавлено. Да что говорить, никаких укреплений ведь не имелось, даже частокола – и того не было, один плетень. Надеялись на близкую усадьбу… да вот нынче не успели. Или немцы оказались хитрее, окружили заранее, обошли… Левку вот, убили, чтоб не успел предупредить.

Да, уже не сопротивлялся никто. Все, кто мог – были убиты. С закованным в железо рыцарем кто ж мог сладить? Уж точно не крестьянин с вилами. Кроме рыцарей, еще были кнехты – копейщики, арбалетчики… твари!

У колодца развлекались трое рыцарей в синих плащах с желтыми крестами. Дюжий кнехт подбрасывал высоко в небо младенца, а рыцари наперебой ловили ребенка на копья! Двух уже поймали… бросили окровавленные комочки в колодец!

Рядом открыто насиловали деву. Раздели, привязали к плетню, разведя в стороны ноги… и – по очереди. Всей толпой… Тешились, сволочи.

Фимка уже больше не плакал. То, что он видел – это было что-то запредельное, нечеловеческое совсем. Вот когда отрок порадовался, что был сиротой. Если б его матушку вот так вот… Впрочем, имелись и сестры…

Чем он, простой пастушок, мог сейчас помочь родным и близким людям? Только одним! Бежать со всех ног на усадьбу, предупредить, позвать помощь. Ведь немцы же!

И снова побежал отрок. Помчался со всех ног. Мимо околицы – к речке, там по берегу, перелеском, по тропе… Вот и усадьба! Холм, ров. Высокий частокол, бревенчатые башни – целая крепость, попробуй, возьми.

Ринулся отрок к мостику, пробежал, заколотил в ворота.

– Какого лешего ломисси? – свесился с воротной башни чернобородый увалень-страж. – Вот щас ка-ак дам в ухо!

– Да подожди ты – в ухо, Фома, – второй страж – молодой, с узким лицом и горящим взором, оказался куда как умней своего напарника. Глянул на Фимку внимательно и первым делом спросил:

– Ты не с Ромашовки ли будешь?

– Оттуль!

– И что там у вас горит? Небось, старый овин загорелся? Давно было говорено – почистить, а мужики ваши ленились все. Ничо! Вот ужо приедет скоро боярин-батюшка, он вам покажет, ужо!

– Не, не овин, – Фимка чуть не плакал, уже голос сорвал кричать. – Там немцы! Рыцари! Немцы!

– Хм… немцы? Так у нас с немцами мир!

– Ну, я ж видел, да! Рыцари, на конях… с крестами. Примучили, убивают всех… жгут. Надо б отряд какой на подмогу, ага.

Стражники озадаченно переглянулись:

– А вдруг и впрямь немцы? Похоже, парень не врет. Воеводе бы доложить, тиуну.

– Да и этого запустить… – молодой стражник перешел на внутреннюю сторону башни и крикнул вниз: – Эй, вы там! Ворота отворяйте.

Обо всем, что видел, пастушок рассказал тиуну и воеводе. Анемподиста-тиуна парнишка и раньше знал – кровопивец был тот еще, недоимщиков не щадил ни капли. А вот воевода был какой-то новый, раньше его Фимка на усадьбе не видел. Осанистый такой, весь из себя важный. Борода рыжая, глаза же – навыкате, злые. По всему чувствовалось – такой вражинам спуску не даст.

Однако, вместо того чтобы немедленно отправить отряд в деревню, воевода как-то иначе действовал. Вначале почесал бороду:

– Немцы? Так-та-ак…

А потом приказал срочно послать гонца во Псков, затворить понадежней ворота и готовиться к осаде.

– Да как же к осаде-то, батюшка? – повалившись на колени, зарыдал Фимка. – Там же, в деревне, живые еще остались…

Воевода сразу озлился:

– А ну, молчать! Неча тут кликушествовать. Не дозволю всяким говнам…

Анемподист-тиун ничего не сказал, лишь улыбнулся гаденько, подозвал слуг, шепнул…

Те тут же схватили отрока и вмиг потащили его к амбару. Там сорвали рубаху, портки, разложили на козлах – и в плети… Били с оттяжкою, больно. Извивался Фимка, кричал… Потом затих в уголке… правда, похоже, не умер.

К вечеру же к усадьбе подошли немцы. Подошли, окружили и стали слать горящие стрелы. Действовали, стервецы, неспешно, не торопясь. Первым вспыхнул овин. За ним занялась рига. Соломы старой там оказалось немерено. Можно было б смердам отдать – на матрасы, да где уж там. Так и сгорела. Да, мало того, что сгорела – от соломы той хоромы воеводские занялись да амбары оброчные. Тут уж всех тушить погнали. А где воду-то взять, коли один колодец? Изо рва нынче не больно-то возьмешь – немцы.

Понимая сложившееся непростое положение, воевода решил пробиваться из усадьбы боем, прихватив с обозом все добро. Все одно – сгорит. Да и не так уж и много немцев.

Ну, это только так казалось, что не много. Едва только дружина с обозом выехала на дорогу, как немцы объявились во множестве, и рыцари, и кнехты. Затрубили трубы, закованные в броню крестоносные всадники с ходу ринулись в атаку. Ощетинилась копьями и конная русская дружина, да по знаку воеводы бросилась навстречу врагам. Сшиблись! С треском переломились копья. Взметнулись к небу секиры и палицы, выскочили из ножен мечи.

Завязался бой, злая, жестокая рукопашная схватка, когда мало что уже зависело от воеводы, а больше – от личного мужества и умения каждого бойца. И еще – от многочисленности последних. Рыцарей оказалось больше. Намного. На место одного убитого кнехта тут же вставали трое!

Победно голосили трубы. Развевалось на ветру желтое тевтонское знамя с черным имперским орлом!

Русское воинство отступало, с ходу потеряв многих бойцов. Раненный в руку воевода отдал запоздалый приказ ставить возы в круг. Хоть так задержать рыцарей. Однако поздно уже, поздно!

Усадьба пылала, трещали и рушились со страшным грохотом башни, а вот уже занялся частокол. Побежали и по нему огоньки пламени, смачно пожирая смолистые бревна. Едкий густой дым заволок все вокруг…

Кашляя, выбрался из амбара избитый в кровь Фимка. Кое-как натянул одежку… и совсем не чувствовал спины. Ни лежать, ни сидеть не мог… Однако не до лежаний тут, спастись бы! Хотя – стоит ли? Родных да близких, почитай, что уже и нет – всех немцы порубили.

Пошатываясь, вышел отрок на мостик. Перила горели уже, дымился настил. За мостиком поджидали кнехты. Поманили ласково, схватили, заломили за спину руки, связали да отогнали к обозам, в полон. Там Фимка неожиданно обрадовался, увидав знакомых парней и девок. Впрочем, до радости ли? Что немцы с полоном сделают? Угонят, продадут в рабство, а, может, и просто убьют, заморят голодом.

Дул ветер, уносил черный дым к величавому Чудскому озеру. Деловито пересчитав полон и добычу, тевтонцы двинулись дальше – в глубь псковской земли!

* * *

Припарковав белый «Ситроен» у высотного дома, расположенного в жилом массиве, известном под именем «Изумрудного города», Игорь поднялся на лифте на десятый этаж и позвонил в дверь. Неохота было доставать ключи, неудобно, и так в каждой руке по пакету. Заехал по пути в супермаркет, вроде ничего особенного не купил, а вот поди ж ты, едва донес.

– Открыва-ай, милая!

Дверь отворилась, любимая женушка – Оленька – бросилась на шею. Вся такая милая, желанная… в коротких домашних шортиках и майке с надписью «Тролль Гнет Ель».

– Любимы-ый… А я тебе раньше ждала, чес-слово. Ого, пакетищи! И чего ты тут такого набрал?

– Да ничего особенного. Хлеб, фрукты… Тебе ж витаминки нужны, милая!

Действительно, нужны. Ольга была на третьем месяце, и супруги ждали первенца. Почему-то все говорили, что родится мальчик, Игорю же было все равно – кто. Мальчик, девочка – лишь бы малыш оказался здоровым.

– Как родится, сразу надобно в детский сад записать… И – в школу!

Вот тут Ольга была права, насчет детского сада. Покупка квартиры и кризис несколько подорвали финансовое состояние молодой семьи, и элитный детский сад супруги явно не потянули бы. В обычный же следовало записаться заранее, быть может, даже сейчас.

Игорь заканчивал аспирантуру, модный же дом, где он был управляющим, как-то не приносил в последнее время особенной прибыли. Верно, потому, что им мало кто занимался как следует. Игорь сел за диссертацию, а мачеха занялась личной жизнью. Что же касаемо сестры Лаумы, то она помогала, да и много чего делала… Однако и у нее была своя жизнь.

– Академку возьму, – усевшись на диван, молодой человек устало вытянул ноги. – Займусь бизнесом вплотную. А то, чувствую, у разбитого корыта останемся.

– Да не переживай, не останемся, – Ольга уселась к мужу на колени, погладила по голове. – Мы ж с тобой умные, да и сестра поможет. Кстати, Лаума в гости звала. На дачу, сразу после Нового года. А что? На лыжах покатаемся…

– Тебе только на лыжах сейчас…

– Да ладно!

Ольга потянулась, изогнувшись, словно кошечка, и Игорь тут же погладил ее по спине, запустив руки под футболочку. А потом принялся целовать, целовать, целовать… нежную шейку, губы, упругую, с тонкой белой кожею, грудь…

– Ах, ты ж…

Сразу после секса супружница упорхнула в ванную, вернулась, завернутая в полотенце, уселась на диван, вытянув ноги… и вдруг нахмурилась:

– Ты знаешь, сегодня в магазине на меня пялился какой-то лохматый парень!

– Что еще за парень?

– Лицо такое… вытянутое, неприятное… Как у лошади. Ой! Кажется, я его уже где-то видела… Ну, да, видела, чес-слово! Помнишь, летом мы с тобой ездили в гости в Литву?

* * *

Йомантас! Ну да, а кто же еще-то? С неприятным «лошадиным» лицом.

Князь проснулся в холодном поту и, усевшись на ложе, протянул руку за квасом. Налитый в обычную крынку напиток сей всегда стоял рядом, на подоконнике. Сделав несколько долгих глотков, Довмонт поставил крынку на место и, задумчиво покусав губы, глянул в окно. Светало уже, и первые петухи наперебой призывали солнышко. Узкая алая полоска рассвета на глазах становилась шире.

День начинается. В Троицком соборе вот-вот ударят в колокола. К заутрене… Вот! Ударили!

Князь перекрестился на висевшую в углу икону Николая Угодника и, быстро одевшись, поспешно зашагал в церковь. На воздухе было хорошо, свежо. Росная трава расстилалась под сапогами, обещая солнечный и теплый апрельский день.

Довмонт вернулся в хоромы каким-то другим – деятельным, быстрым, активным. Таким он не был уже давно – с тех пор, как вернулся из похода. Все стояло перед глазами мертвое лицо Любарта… и мертвые девушки, жертвы… Князь все пытался замолить грех – и не мог.

Нынче же что-то подействовало – то ли этот непонятный, явно о чем-то предостерегающий, сон… то ли, наконец, помогли молитвы… Как бы то ни было, а надежа и опора Пскова (надежа и опора – на полном серьезе, без всяких смешков!) вновь обрел свой привычный вид; умылся, растерся холодной водою до пояса, да велел привести брадобрея – бороду подровнять.

А еще велел позвать сыскных! Не так себе велел, походя, а вполне суровым голосом. И в самом деле, чего они там возятся-то? Давно должны были уже словить беглого жреца… если тот еще жив, правда.

Вежливо покашляв, в горницу вошел Степан Иваныч, тиун. Поклонясь, потеребил остроконечную бородку, поправил на плечах синюю, с узорочьем, накидку-свиту… Щеголь, мать-ити!

– Звал, княже?

– Звал, звал! – насмешливо покивал Довмонт. – Чего кота за хвост тянешь?

– Кота?!

– Я про Йомантаса, жреца беглого.

– Ищем, надежа князь! – тиун истово перекрестился и тут же вздохнул, поправился: – То есть – искали. Везде, княже, искали, месяц почти. Всех перетеребили – и не нашли. Значит, сбег… или в живых нету.

– А, может, просто искали худо, спустя рукава? А что? Я вас не подгонял, не спрашивал…

Довмонт расслабленно хмыкнул и ударил ладонью по столу:

– Вот что, Степан Иваныч, ты давай-ка, своих настропали. Чтоб носом землю рыли!

– Так они и так роют, княже, – заступился за своих тиун.

– Знаю, что роют, – усмехнулся князь. – Только вот результат – где? Пусть еще разок все хазы да норы пройдут… и через пару дней мне доложат! Все. Ступай, Степане. Ступай и помни – жду!

Поклонившись, Степан Иванов-сын вышел от князя и, вернувшись к себе в сыскную избу, окинул строгим взглядом сидевших на лавках парней: Осетрова Кирилла и Семена. Да, здесь же, в горнице ошивался и мелкий отроче Кольша Шмыгай Нос. В новой верхней рубахе с широким узорчатым оплечьем, подпоясанной желтым кушаком, в мягких, со скрипом, сапожках, парень нынче выглядел щеголем! Еще бы… чай, не лаптем щи хлебает!

Хотел было тиун Кольшу выпроводить – маловат еще для особенно секретных дел, да передумал. Не такое уж и дело было секретное, да и вообще, отрок много где ошивался, много чего слышал. Оденется бедняком – никто его и не стесняется, кроют правдой-маткой и князя, и бояр, и вече, и прочую псковскую власть. И ведь верно кроют-то! То дороги не замостили, то стражу с рогатками на дальних переулках не выставили – вот двух честных дев там в толоки и взяли. Третьего дня еще! Ох, узнает князь, еще пуще рассердится… не любил он прелюбодеев-насильников, даже слово особое для них выдумал – маниаки. Это слово тиун Степан Иваныч, кстати, тоже употреблял, не особо стесняясь. Когда своих парней ругал за неумелость да леность. Вот и сейчас уселся за стол, посмотрел, набок голову свесив:

– Ну, что, маниаки, молвите?

Сыскные разом повскакивали, выстроились в ряд. Кольша Шмыгай Нос – тоже. И видно ведь было, пащенок начальника не боится ни на немецкий грош… Рад даже, что к нему, как к взрослому, такой же спрос.

– О беглом волхве литовском именем Йомантас осмелюсь напомнить вам, бездельникам да плутам изрядным, – скучным голосом продолжил тиун. – Посейчас только сам князь наш, защита и опора, очень сим беглецом интересовался. Спрашивал, почто до сих пор не пойман?

– Дак ведь нет его в граде, – Кирилл Осетров скорбно развел руками. – Был бы, словили б уже. Верно, Семене?

– Ты на других-то не кивай! – прикрикнул Степан Иваныч. – Каждый за себя ответит. Пока же видеть вас не желаю! Все, прочь пошли. И покуда точно все про беглеца того не узнаете, на глаза не показывайтесь, вот так!

– А толоки как же? – поклонившись, Кирилл все же осмелился напомнить об еще одном важном деле.

Тиун покряхтел:

– Толоками тож занимайтесь. Ох, чувствую, князь и за них тоже спросит. Да еще как!

Выйдя из сыскной избы красные, как вареные раки, парни быстро распределили промеж собой вектор поисков. Собственно, распределял-то Кирилл Осетров, как самый опытный:

– Я средь купцов еще разок поспрошаю, на торгу. Ты, Семене, – на пристани пошуруй. Ну, а ты… ты…

– А я – на Застенье.

– На Застенье так на Застенье. Давай.

* * *

На Застенье Кольша первым делом побежал на торг, куда же еще-то? Где все новости, все слухи да сплетни, узнать, как не на площади торговой? На дворе конец апреля стоял, кое-где и подсохли уже стежки-дорожки, реки освободились ото льда. Правда, по рекам плыть еще опасно было: с талых снегов, с болотин вскрывшихся воды ого-го, и течение – бурное. По такому-то течению запросто об камень ладью! Не успеешь и охнуть. Потому, покуда только пешие караваны шли – из немецких земель, из Литвы, из Полоцка. Новгородцы да суздальцы еще не пожаловали, в их краях едва только снег сошел и грязища стояла непролазная.

Тем не менее на торгу было весело и людно. Явившиеся после распутицы купцы цены не гнули, стараясь получить прибыль не столько с навара, сколько с оборота. Не подороже продать, а побольше. Товар у немецких купчин был все тот же, традиционный. Бочонки с вином, сукно свитками-штуками, медь с бронзой в крицах-укладах, украшения, подсвечники серебряные, поставцы, а еще – новомодный материал для письма – желтоватая рыхлая бумага.

Оружия немцы открыто не продавали – на то запрет от папы римского был. Однако все на торгу знали, к какому купцу подойти, какое слово молвить. Вот и подходили… пересекались взглядами, перемигивались, потом пошептались – оп! Вот уже и арбалет фряжский ушлый псковитянин сторговал, да стрелы к нему… потом и бригантину-панцирь… а то – и меч рыцарский! Все можно было купить, несмотря ни на какие запреты. Конечно, массовой торговли оружием не было… Впрочем, может, и была – тайная, контрабандой – кто знает? Скорее всего, была. Даже не «скорее всего», а… Была, была – Кольша это знал точно. На всякого такого торговца в сыскной избе карточка из березовой коры заводилась. Выцарапывали писалом имечко, кораблик – если был – и тех, кто с купчиной сим связан. Записывали все в подробностях, да клали под пресс – авось пригодится.

Еще были «кокошники». Те, кто товарами бабьими промышлял, всякими там белилами-румянами и прочим. Такие молодцы на особом учете стояли – по строгому приказу князя. Хотя, как сказать – Кольша, будь его воля, сим ушлым народцем и вовсе не занимался. Подумаешь, «женскому здоровью вред». А ты не молодись, не будь дурой! А если дура – так и поделом. Меньше дур – умней народишко. Иная ведь старушенция лет тридцати захочет на деву юную походить – белилами намажется, щеки нарумянит, брови в нитку выщиплет, накрасит губищи – глянешь, не баба, а черт-те что! Смотреть страшно, не то что целовать али там еще что… Разве в темноте только.

Ухмыльнулся Кольша и даже не покраснел. Не впервой его уж мысли срамные посещали – взрослел и подумывал уже о том, как скопить денежку да пойти к гулящим. А что? В тринадцать-то лет – самое оно время. Другое дело, что страшновато. Да и деньгу, опять же, жалко. Лучше б так… чтоб денег не платить. Вот, скажем, скоморошья девка Маруська. Хорошая девка, гладкая, и на лицо – красна, а самое главное – добрая. Вон как в прошлолетось Кольшу-беглеца привечала! Без нее совсем пропал бы… Хотя и так ведь почти пропал – как бы не князь-батюшка, так уж и в живых бы не был.

Так вот Маруська… Нехудо бы к ней как-то подкатить. Может, ягод набрать лукошко, подарить – на, мол, кушай. Да уж… ягодам-то еще не скоро, а девку попробовать хочется, так, что совсем мочи нет. Хоть поцеловаться бы… может, научит? А что бы и нет? Маруська – девка добрая.

Ощутив внизу живота некое срамное томление, Шмыгай Нос покусал губы и пошарил взглядом по площади. Искал скоморохов. Между прочим, совершенно правильно искал. Где скоморохи, там – толпа, а где толпа – там и слухи, и сплетни. Может, и гада того сбежавшего кто-нибудь где-нибудь видал.

Ага! Вон толпа. А вон – и скоморохи. Крутятся, колесом ходят, на гудках-бубнах-гуслях наяривают так, что ноги сами пускаются в пляс. Вон и Маруська в длинной красной юбке, на шее – бусы янтарные. Не у каждой боярышни бусы такие есть. Пляшет Маруська, руками плещет, песню поет:

– Ой, Ярило, Ярило-о-о!

Нехорошая песня. Срамная. Язычники-волхвы такие певали. Глумы да кощуны называются. Финоген-епископ узнает, велит за такие песни имать да в плети! Ой, Маруська, ой, бесстыдница, и как же ты плетей-то не боишься?

Зато песня – да, веселая. Народишко вон как хохочет, да подает охотно. Кто бусинку бросит, кто шкурку беличью, кто браслетик стеклянный, а кто – и немецкую денежку – пфенниг! Вона, в сундучке скоморошьем подаяний набралось изрядно. Небось, потому и песню такую затянули. Ничего не боятся, собаки!

– Ты к Яриле приходи, ты к Яриле заходи! На Калинов-линов мост, на Калинов-линов мост…

Ужас, какая песня привязчивая! Услыхал разок – дальше само собою поется:

– На Калинов-линов мост, на Калинов-линов мост…

Пробрался Кольша в толпу, навострил лопухастые уши. Тут и песня кончилась, люди в ладоши захлопали – благодарили. Шмыгай Нос знакомых увидел, одного за руку потянул:

– Здоров, Евлам. Парня тут такого не видел?

– Какого ишшо парня? Ты лучше б про девку спросил, гы! – мордастый здоровяк Евлам гыкнул и выпятил пузо.

– Девка-то мне не надобна, мне парень нужен. Занял третьего дня две немецкие монеты – и как в воду.

– Монеты, гы? Ты б еще всем раздал… – Евлам вдруг прищурился и схватил Кольшу за ухо. – А ну, гри, откель у тя монеты, пащенок? И сапоги такие – откель? Небось, ограбил кого? Убил?

– Пусти-и-и, – заверещал отроче. – Никого я не убивал, не грабил.

– Откель тогда? – бугаинушка та-ак сжал Колькино ухо, что казалось, вот-вот оторвет его совсем.

– Да хозяйка, Мордуха-вдова подарила… я ж при ней… – выкручиваясь, Кольша сболтнул первое, что пришло в голову.

– Хы! – не поверил Евлан. – И что это она к тебе так? Ране-то в черном теле держивала.

– Так я раньше малой был, – отрок зло ощерился и бросил – опять же, назло: – Теперь живу я с ней. Как мужик, да. Вот вдовица подарки и дарит!

От удивления Евлан ослабил хватку, а потом и вовсе отпустил паренька, даже руку протянул:

– Во как! Уважаю. Однако – да-а.

– Да иди ты!

Вырвавшись, Кольша поспешно отбежал в сторону. Ухо горело огнем, из глаз сами собой лились крупные злые слезы.

– Ты что это плачешь, Коленька? Аль обидел кто? Ты мне скажи, я с твоими обидчиками разберуся.

Оглянулся отрок…

Маруська! Стоит себе рядом, пялится. Вся такая улыбающаяся, красивая. Светлые волосы забраны тоненьким кожаным ремешком, глазищи голубые сияют. Жаль, титек под кожушком не видать… но, верно, выросли, больше, чем прежде, стали. Впрочем, Маруськиных титек Кольша и раньше-то не видал… так, торчало под рубахой что-то.

– Ну что ты, не плачь! Ой, ухо-то… Больно?

– Да так… – отрок уже успокоился, лишь по привычке шмыгал носом. – Ты чего одна?

– Так наши ушли уже. А я к колечку приценивалась. Красивое такое – вот!

Девчонка с гордостью показала палец.

– Славно! – заценил Шмыгай Нос. – Небось дорогое?

– А то! Да ныне могу позволить. Посейчас заработали изрядно.

– То-то вы глумы да кощуны пели! – позабыв про ухо, Кольша растянул губы в улыбке. – На такую-то срамоту народишко завсегда падкий. Епископа не боитесь? Может и в батоги.

Маруська отмахнулась:

– Да пес с ним. Все одно мы завтра уходим.

– Уходите? – У отрока провалилось сердце. – И куда? И надолго ли?

– В низовские земли подадимся, – довольно поведала девушка. – А надолго ль – не знаю. До осени, а, может, и до зимы.

– Значит, осенью или зимой с тобой только и свидимся… – понурив голову, Кольша вдруг вскинул глаза и молвил, шалея от собственной смелости: – Марусь… а можно, я тебе провожу?

Девчонка вовсе не обиделась, а, наоборот, улыбнулась:

– Проводи, пожалуй. Коль ног не жаль.

– Да не жаль…

Так они и пошли, торг миновали, Застенье, а, как вышли на тракт, что шел вдоль Великой, так и за руки взялись. Шли. Кольша все время болтал, что-то смешное рассказывал, отчего скоморошница все время смеялась. От смеха этого, от очей голубых лучистых Кольше стало так хорошо, как, верно, никогда еще не было.

– А вон береза-то – распустилась уже! – Кольша показал рукой на рощицу, что вымахала прямо на берегу реки.

– Да где? Не вижу.

– Да вон! Вон, листочки-то. Хочешь, так ближе подойдем.

Подошли…

– Вона, глянь!

Девчонка подняла голову, и Шмыгай Нос, снова набравшись смелости, обнял ее за талию и чмокнул в щеку.

Чмокнул и, опустив глаза, прошептал:

– На прощанье…

– На прощанье целуют не так… Смотри – вот как надо!

Взяв парня за ворот рубахи, Маруська притянула его к себе и с жаром поцеловала в губы…

Тут Кольша совсем ошалел, полез рукою под юбку… И тут же получил коленом в пах. Скрючился, заныл:

– У-у-у…

– Под юбку не лезь, – усмехнувшись, спокойно предупредила дева. – А целовать… целуй, то мне приятно.

– А можно… можно, я грудь твою поцелую?

– А по голове тебе не треснуть?

– Да ла-а-адно…

Про беглеца отрок спросил, когда уже подходили к скоморошьей заимке. Вспомнил, наконец…

– Вытянутое лицо, лохматый, уши, как у тебя? – жуя сорванную травинку, переспросила Маруська. – По-русски говорит странно… Говорил…

Кольша сразу же насторожился:

– Что значит – говорил?

– Был такой, – покивала дева. – С месяц, да больше, в ватаге прожил. На колокольчиках игрывал, на трещотках. Сказал, что из беглых, с немецких земель. Особо о себе не рассказывал. Мы его Гриней кликали.

– Гриней, говоришь… А где он сейчас, этот Гриня?

– Да сеночь ушел. Видать, узнал, что мы в низовские земли уходим. Не захотел туда.

Ушел. Закусив губу, отрок забыл и про деву… Лохматый, с лошадиным лицом, уши оттопыренные! Хоть куда приметы. Он это, он! Беглец литовский, коего сам князь-батюшка ищет. Как же раньше-то у скоморохов поискать не пробовали? Не сообразили… Да и не подгонял никто, не требовал…

– Марусь… А как он ушел – кто-то ведь видел?

– Ну… Старче наш, верно, видел. Он и сказал.

– А как бы со старцем вашим поговорить? Можно? Я ведь его помню.

– Он тебя тоже помнит. А поговорить можно, чего. Только сейчас Старче по делам, по людям пошел. К вечеру явится, вот и ты приходи – вечером.

– Приду… еще поцелуемся, а?

– Там увидим.

* * *

Узнав о том, что скоморохи собираются в низовские земли, Йомантас и впрямь решил уйти. Ушел бы все равно, собирались бы ватажники, не собирались – уже дорожки просохли, уже можно было пробираться в Ригу, Ревель, Дерпт. Можно даже обратно в Литву, но – с осторожностью, сперва узнать, не серчает ли великий князь? Ведь приказ-то его так и не выполнили, Довмонта-Даумантаса не извели, не убили. Ну да Войшелк отходчив. Да и боярин Скудучай, небось, все так же влиятелен. Йомантас же – не из последних жрецов, нет. Еще пригодится, а как же! Значит, что же, в Литву? С полоцкими купцами можно…. Только не в городе к каравану пристать, а по пути. Жрец знал, что его ищут… не могли не искать.

От ватажников беглец своих намерений не скрывал, еще с вечера тщательно выспросил старосту о том, как лучше идти. Все понял, покивал, поблагодарил, а уж утром, еще засветло, поднялся, да, забрав пожитки, по-змеиному тихо проскользнул в дверь.

Восточная половина неба алела зарею, сверкающим жемчугом висели в траве крупные холодные капли. Судя по росе и по чистому небу, день нынче ожидался хороший, теплый, солнечный и сухой. Впрочем, беглецу было все равно. Лишь бы выбраться, лишь бы сладилось все. Полоцкие-то купцы как раз и шли в Новогрудок… Войшелк-князь именно там и жил. Так что пока все складывалось удачно, вот и дальше бы так…

Утро выдалось славное, шагалось легко, тем более что за плечами была лишь полупустая котомка. Полкаравая, кусок вареной рыбы, соли щепоточка – на день хватит, а дальше Йомантас надеялся нагнать купцов. И, несомненно, нагнал бы, кабы…

Они, видать, прятались за кустами орешника, поджидали. Выскочили резко, беглец не успел далеко уйти. Трое угрюмых здоровяков самого гнусного вида, похоже, разбойники из шайки пресловутой атаманши Рогнеды, которую тут все боялись.

Напали, приставили к груди кинжалы! Вот ведь дурни. Нашли, на кого нападать. Йоманатас даже не очень и испугался, вел себе спокойно. Упаси, боги, не сопротивлялся – один-то против троих? Спокойно поздоровался, дал себя обыскать, связать… лишь усмехнулся:

– Как видите, уважаемые, я весьма небогат. Берите все, я не в обиде.

– С нами пойдешь! – один из разбойников нехорошо ухмыльнулся и подогнал: – Живо!

Людокрады! – тут же осенило жреца. Про таких он слышал, скоморохи рассказывали. Нехорошо, очень нехорошо. Вот ведь попал с утра. Угораздило. Вот именно, что с утра… А не лично ли его людокрады и дожидались? Не просто ведь так сидели в кусточках с утра. Да и та тропинка, что вилась по бережку Великой-реки, не очень-то походила на наезженную дорогу.

Значит, именно его, Йомантаса, людокрады и ждали. Старче, сука, сдал!

– Ты только не вздумай бежать, человеце, – предупредил невысокий детина с круглым крестьянским лицом и клочковатою бородою. Поверх рубахи на плечи разбойника была накинута овчина, а на перевязи, в кожаных ножнах, висел не какой-нибудь тесак, а самый настоящий меч! Без излишних украшений, но видно, что рыцарский. Откуда у простого татя такой меч? А откуда угодно! Мог и украсть, а, скорее, просто убил хозяина клинка. Убил подло, исподтишка, а как иначе справиться с рыцарем простолюдину?

Обладатель меча, похоже, и был тут за старшего, остальные двое обращались к нему почтительно – дядько Дементий.

Йомантас все же попытался хоть что-то прояснить:

– Зачем я вам?

– Узнаешь!

Шли не очень-то долго, от силы верст пять, когда впереди, за деревьями показалась усадьба. Обычная такая усадьба, какая не одна бывает у каждого уважающего себя боярина. Ну, а если и одна – то не у боярина, а у своеземца, или, как их называли в Новгороде и Пскове – «человека житьего». Кто б ни был хозяин усадьбы, боярин или «житий человек», а видно было, что за всеми строениями здесь следили. Крепкий тын, тесовые ворота, обитые железом, бревенчатая башня посреди двора – все честь по чести, не забалуешь. Еще имелись связанные друг с другом сенями избы – хоромы, три избы поменьше – для дворовых, и всякого рода хозяйственные постройки – амбары, коровник, птичник, а на заднедворье – овин и пилевня.

В сложенном из толстых бревен овине дымилась печь – видать, просто протапливали, ибо сушить еще было нечего, чай, не осень – весна. Стоявшая рядом с овином пилевня – сарай для хранения мякины, соломы и прочей мелочи – была сколочена из таких мощных досок, что больше напоминала узилище.

Именно туда и бросили беглеца, даже руки не удосужились развязать, Пикуолис их покарай! Ворочаясь на старой соломе, жрец все шептал молитвы, просил помощи у многочисленных литовских богов и богинь. Те вроде как начали помогать – в пилевню вошли два дюжих мужика, принесли лепешку и фляжку воды, развязали руки.

Ну, хоть голодом не собрались морить – и то хлеб. Хотя, с другой стороны – зачем людокрадам морить голодом свой живой товар? Никакого смысла. Наоборот, кормить надо, чтоб ноги передвигались, шли, да и потом, на рынке, не гремели костями. А вообще-то, как-то не очень все эти люди напоминали людокрадов. Усадьба эта, воины – именно, что воины! – Йомантас разглядел на воротных слугах и кольчуги, и шлемы.

Все разрешилось к вечеру. Сквозь щели сарая жрец видел, как во дворе засуетились, забегали – видно, встречали хозяина! Снаружи послышался утробный звук рога. Заскрипел засов, распахнулись настежь ворота. Въехал какой-то богато одетый человек, как видно – боярин. Йомантас его раньше не видел, а если и видел, так не приметил. Да и лица из пилевни было не разглядеть – далековато. Одначе, судя по воинам, по одежке – боярин-то был не из последних, важный такой господин.

Немного погодя после приезда хозяина усадьбы уже ближе к ночи, беглеца вывели из сарая и привели в овин. Печь уже не топилась, но сильно пахло дымом, а в углу краснела углями жаровня. Возле жаровни, в резном деревянном кресле с высокою спинкой, как видно, специально принесенной в овин, сидел, вытянув ноги, тот самый богатей – боярин. Позади него горела свеча, так что лица Йомантас не разглядел… да оно ему нужно – всяких бояр разглядывать? Выбраться бы отсюда скорей…

Глянув на приведенного пленника, боярин молча кивнул. Дюжие парни во главе с тем самым Дементием враз подскочили к жрецу и, сорвав с него одежду, привязали к железной решетке, под которую тотчас поместили жаровню да принялись орудовать кузнечными мехами – разжигать угли!

Несчастный узник выгнулся и закричал от нестерпимой боли! Да и как было не кричать, коли кожа уже горела, и казалось, что от нестерпимого жара в жилах закипает кровь.

Боярин махнул рукой, и жаровню тотчас убрали.

– Это мы только начали, – послышался тихий насмешливый голос. – Так сказать, для знакомства. Так что ты, мил человек, не вздумай молчать. Отвечай на все вопросы понятно и четко. Тем более мы и так о тебе много чего знаем… Ты – литвин, язычник, мало того – волхв.

– Спрашивайте, – Йомантас скрипнул зубами. – Уж будьте уверены, я скажу все. Что мне от вас скрывать-то?

– Что от тебя было нужно князю? – приподнялся в кресле хозяин усадьбы.

– Точно не знаю… Он расспрашивал меня про мои сны.

– Что еще за сны? Ты не лжешь ли, часом?

– Господин, клянусь всеми богами – не лгу! – вытянув дудочкой губы, жрец издал сиплый звук, должный символизировать его полную преданность. – Он спрашивал – я рассказывал.

– Что именно? Очень любопытно. Расскажи-ка и нам.

Йомантас поспешно пересказал все свои сны – не так уж их было и много. Внимательно выслушав, боярин поднялся на ноги и тихо осведомился:

– Всё?

– Всё, всё! – истово заверил жрец.

Впрочем, все его заверения не помогли, хозяин усадьбы повернулся к мучителям:

– А ну-ка, пожгите его еще, парни.

И вновь нестерпимый жар принялся терзать все тело Йомантаса! Узник орал как резаный, да любой бы на его месте орал – не очень-то приятно, когда вас вот так поджаривают, живьем.

– Хватит, – поморщившись, боярин прекратил экзекуцию и вновь вкрадчиво приказал: – Говори!

– Что ты еще хочешь услышать, господине? – простонал жрец.

– Все то же самое. Зачем ты нужен князю?

– Не знаю, не знаю – зачем! Он просто спрашивал меня… у-у-у… я уже всё сказал…

Увидев парней с жаровнею, Йомантас поник головой…

– Похоже, и впрямь всё… – вновь прозвучал тихий спокойный голос. – Впрочем, завтра попробуем плети.

– Я б, господине, еще и ведьму позвал, – так же тихо вдруг промолвил Дементий.

– Ведьму? – оживился боярин. – А это – дело. Сегодня же пошли за ней. Да-а… эта старуха кого хочешь разговорить сможет.

Поднявшись с кресла, боярин зашагал к двери. Вскинув голову, Йомантас проводил его взглядом, успев заметить необычный пояс своего мучителя – «татарский», с округлыми бляшками, тускло блестевшими серебром.

* * *

Игорь едва успел затормозить! Вот едва-едва… Какой-то человек выскочил во дворе из-за трансформаторной будки, бросился наперерез… Визг тормозов. Стук. Все-таки – стукнул… чуть-чуть, тут уже никак было не остановиться – лед! Бегущий упал, но тут же вскочил, едва Игорь успел выскочить из машины. Вскочил и бросился бежать, петляя, как заяц. Нелепый такой заяц в светло-синих застиранных джинсах, кургузой курточке и красной шапочке петушком, едва прикрывавшей давно не мытые патлы.

– Придурок! – выскочив, заорал аспирант.

Бегущий вдруг замер и обернулся. Молодой парень с вытянутым унылым лицом и оттопыренными ушами… Йомантас! Жрец!

– Эй, постой! – Игорь хотел было догнать жреца, бросился в погоню…

Куда там! Парень оказался настоящим паркурщиком, прыгал и петлял так – обзавидуешься. Вот впереди вынырнула из арки машина – синий «Логан». Йомантас бежал прямо на нее, и, похоже, уже не мог остановиться. Да и водитель – не мог. Впрочем, не водитель – водительница, блондинка лет тридцати из соседнего с Игорем подъезда.

– Куда ты, дурак! Стой!

Прыжок! Прямо на капот. И дальше – на крышу, на дорожку, под арку… Все! Нету жреца. Был да сплыл. Лови его теперь.

Соседка была в полном трансе. Побледнела, вцепилась в руль… Игорь подошел, постучал по стеклу пальцами:

– Все в порядке?

– Пожалуй, да… Что это было?

– Не знаю. Какой-то паркурщик.

– Идиот! Ой… я его не…

– Нет. Убежал уже.

– Бывают же такие идиоты, господи-и…

Взяв себя в руки, женщина поехала парковаться, туда же, сев в свое авто, направился и аспирант, весьма потрясенный столь неожиданной встречей. Выходит, жена-то была права. Вовсе не показалось ей! Не показалось…

Супруге молодой человек ничего не сказал. Еще чего не хватало – расстраивать беременную. Наскоро пообедав, уложил жену отдохнуть, да, сославшись на срочную работу, притащил на кухню ноутбук. Порыскал, нашел в соцсети группу литовских нео-язычников, а уж в ней знакомое имя – «Йомантас Скирдас». Правда, ничего это не дало – «пользователь молча удалил свою страницу».

Ну, черт с ним. Удалил так удалил. Однако что он тут вообще делал? Вернее сказать – делает.

Захлопнув гаджет, Игорь вздрогнул, услыхав зов юной супруги. Вышел из кухни, заглянул в спальню:

– Ты что-то хотела, милая?

– Тебя хотела. Ну, посиди со мной, а?

Оленька вытянулась, словно кошечка, перевернулась на спину, потянулась, обнажив темную ямочку пупка… Игорь присел рядом, наклонился, целуя животик… и того, кто в этом животике был.

Поцеловал, залез руками под кофточку, чувствуя нежную теплоту кожи и упругую грудь с уже наливавшимся твердым соском… Сбросив с себя одежду, молодой человек притворно зарычал, словно голодный тигр, и мигом стащил с красотки женушки спортивные штаны…

Влюбленные супруги очнулись от настойчивого звонка в дверь. Игорь вздрогнул и быстро оделся. Так мог звонить только чужой, свои обычно предупреждали о визитах по телефону, а этот, вишь ты, пробрался в подъезд, минуя домофон… и теперь вот названивал!

– Игорь, кто там?

– Сейчас посмотрю… – молодой человек подошел к двери и громко спросил: – Кто?

– Участковый! – с готовностью отозвались снаружи. – Могу кси… могу удостоверение в глазок показать.

Игорь махнул рукой и потянулся к замку:

– Да уж не надо… в глазок-то… Проходите…

– И все же взгляните, – молоденький вихрастый парнишка все же протянул раскрытые корочки.

– Востриков, Михаил Иванович, старший лейтенант… Вот, на кухню проходите, товарищ старший лейтенант. У меня жена… не совсем одета.

– На кухню так на кухню.

Усевшись за стол, неожиданный визитер не отказался и от предложенного кофе. Тут как раз явилась и Оленька – уже оделась:

– Здра-авствуйте! Мы что-то натворили?

– Ну, сразу и натворили… – поставив чашку с кофе на стол, полицейский порылся в своей папке и, вытащив оттуда фотографию, показал супругам:

– Узнаете?

Знакомое вытянутое лицо, ухмылка, недобрый – исподлобья – взгляд… Он! Йомантас! Жрец!

Игорь, правда, хотел было сказать, что с подобным типом не знаком… Однако Ольга опередила:

– Это литовец! За нами следил в Литве еще, звал на какую-то вечеринку, да мы не пошли, не сложилось.

– Литовец, так-так…

Участковый покивал, убрав фотографию в папку, обвел супругов пристальным цепким взглядом, словно подозревал молодую пару не менее как в измене Родине:

– Так как зовут, не помните?

– Йомантас, кажется, – нехотя отозвался Игорь. – Но, в общем-то, мы не знакомы. Виделись-то всего один раз. А что случилось-то? Почему вы к нам с этим фото пришли?

– Видите ли, он у вашего подъезда ошивался, про вас выспрашивал.

Оленька ахнула:

– Про на-а-ас?! С чего бы это?

– Вот и я хочу разобраться – с чего?

– Так у него б самого и спросили!

Ничего не ответив, старший лейтенант поднялся на ноги и, надев форменную кепку, простился, наказав, если супруги вдруг еще что-нибудь вспомнят – обязательно позвонить.

– Вот моя визитка. Честь имею.

– И вам всего доброго.

Закрыв за участковым дверь, Ольга принялась нервно ходить по комнате из угла в угол и… не то чтобы она разговаривала с мужем, скорее, просто рассуждала вслух, высказывая самые различные предположения насчет неожиданного появления литовца.

– Может, опять нас хочет куда-то завлечь? Или ограбить задумал!

– Ну да, конечно, ограбить, – молодой человек не выдержал и рассмеялся.

– Тебе смешно! – юная женушка яростно сверкнула глазищами и выдала вслух такую тираду, коей, верно, позавидовал бы и какой-нибудь конюх или боцман торгового флота. Впрочем, беременным так ругаться можно, чего уж.

– В общем, хорошо, что его полиция схватила, – отведя душу, подытожила Оленька. – Ну, что? Давай обедать?

– Скорей уж ужинать, – глянув в окно, Игорь махнул рукой. – Пойду, разогрею, ага. Ты борщ будешь?

– Хм… не знаю даже… Ну, разогревай и на меня. Если расхочется – так ты все доешь, ладно?

– Раскормишь ты меня, милая.

Чмокнув женушку в щечку, аспирант отправился на кухню, где, кроме того, что поставил разогреваться борщ, еще и отправил эсэмэску одному хорошему знакомому, некогда тоже учившемуся на истфаке, а ныне трудившемуся в соседнем полицейском участке в скромной должности оперативного уполномоченного уголовного розыска. Звали знакомого – Кирилл, и не сказать, чтоб во время учебы они с Игорем так уж дружили. Нет, вовсе не были не разлей вода, так… Просто месяц назад как-то невзначай встретились в магазине, немножко потрепались «за жизнь», вспомнив «старые добрые времена», договорились до вовсе необязательного «хорошо бы как-нибудь встретиться, посидеть» да обменялись телефонами.

Прислав в ответ «попробую разузнать», Кирилл откликнулся неожиданно быстро, позвонив уже через пару часов. Оленька как раз смотрела какой-то нудный сериал, то есть – полусмотрела-полудремала… Тем лучше!

Накрыв женушку пледом, Игорь свалил на кухню…

Новости оказались не такими уж чтоб «ах», но тем не менее вполне заслуживали внимания. Как оказалось, Йомантаса этого наряд принял по мелкому хулиганству. Поместили было в «клетку», да, увидев литовский паспорт, просто выкинули пинком под зад, наказав больше не бузить и не пугать честных граждан. Выкинуть-то выкинули, а рапорт-то уже по компу прошел! Вот участковый и засуетился – материал-то списать надо.

– А что этот Йомантас устроил? Надеюсь, не международный скандал.

– Да, слава богу, нет, – собеседник хохотнул в трубку. – Поначалу сидел себе твой знакомец смирненько в баре, ну, знаешь, подвальчик этот, «Роско». Тот еще гадюшник, между нами говоря. Так вот, сидел-сидел, даже подремывать начал… и вдруг ни с того не с сего заорал, за вилку схватился… Повезло, что днем – обычного контингента не было, а то рожу бы начистили враз! А так, что – девчонки наряд вызвали… Такая вот история, брат.

– Спасибо, с меня причитается. Пиво-то еще пьешь?

– А то…

– Слушай… А что он орал-то, случайно, не знаешь?

– Знаю – рапорт читал. Значит так… бегал с выпученными глазами, орал, что сил нет терпеть. Будто его кто-то жарит на железной решетке. Как шашлык или, верней, барбекю.

* * *

Вечерело. Оранжевый шар солнца закатился за дальние холмы, лишь последние прощальные лучики золотили вершины сосен, возвещая кончину дня. Небо понемногу темнело, звезды и луна становились все ярче, а в лесу уже давно не было видно ни зги… что, впрочем, вовсе не мешало лихим всадникам, не боявшимся ни Бога, ни черта. Уж эти-то люди ориентировались в ночном лесу прекрасно, по всему чувствовалось – это был их родной дом или, уж по крайней мере, хорошо знакомое место.

Невдалеке от всадников, у лесной дорожки засели в кусточках двое востроглазых парней. Сидели, лясы не точили, и все что-то высматривали…

– Не, видать, решили прямо в пути ночевать, – один из парней шмыгнул носом и зябко повел плечом. – Правда и есть – эко, темень-то!

– Темень – не темень, а я б на их месте ходу прибавил, – зевнув, лениво возразил второй – повыше и поосанистее первого. К тому же с бороденкой. У сотоварища-то пока пробивались лишь редкие усики.

– Да не будет тут никого! Говорю ж – в пути заночевали. Надо бы доложить!

– Я те доложу! – бородатый приставил к носу напарника изрядных размеров кулак.

– Что ж, теперь до утра тут сидеть будем?

– Понадобится – и до утра посидим! Аль ты недоволен, а?

– Что ты, что ты, – скривившись, парень замахал руками, словно бы отгонял внезапно налетевших комаров или мошку. Да не было пока ни комаров, ни мошки – рановато, весна еще только в силу входила.

– Тсс! – бородач вдруг приложил палец к губам и настороженно прислушался. – Слышишь? Лошадь заржала. Едут!

– Дак, может, деревенская лошадь-то!

– Деревенские в этакую пору не ходят. Беги, докладай.

Господин Исаак Фенкель, почтенный краковский негоциант, все же решил дотянуть до постоялого двора. Ночевать в лесу – это было бы слишком. Слишком уж неразумный риск, хоть про лихих людей никто в этих местах покуда не слыхивал – все же дороги едва только подсохли. Но тем не менее господин Фенкель все же не любил излишнего риска и всегда поступал в соответствии с правилом – береженого Бог бережет.

Решив этой весной быть первым во Пскове и Новгороде, купец взял с собой людей понадежней: каждый приказчик, каждый возница или погонщик одновременно был и воином. Кроме того, Фенкель нанял в качестве охранников дюжину отчаянных сорвиголов, а также, отбывая в неблизкий путь, заказал в краковской синагоге особый молебен – на удачу в делах. Впрочем, удача Исаака баловала, о чем, смеясь, заявил и ребе, провожая негоцианта в путь.

Караван господина Фенкеля вез в Псков дорогие ткани, покрытые черненым узором панцири из Милана, муранское стекло и целый воз венецианских зеркал, которые купец рассчитывал очень выгодно продать не так во Пскове, как в Новгороде, где проживало очень много русских нобилей – «золотых поясов», – не отказывавших себе в роскоши и вообще – ни в чем.

В Новгороде же располагался и рынок невольников, самый крупный на севере, ничуть не уступающий Бирке. Господин Фенкель собирался прикупить живого товара, девушек и юношей-подростков. Именно таких, причем – не для чего дурного, просто в Польше, в Италии, в германских и цесарских землях существовал устойчивый спрос на расторопных и работящих слуг. Хорошая служанка стоила почти как мул! А если уж она что-то умела делать, скажем, ткать или прясть… Могла и заработать прилично, отложить деньжат…

Дело стоящее, риска прогореть практически не существовало. Правда, один из попутчиков – воистину Фома Неверующий! – все сомневался. Дескать, всех красивых невольниц и крепких здоровых мальчиков в Новгороде сразу же скупают татары или персиянские гости-купцы.

Вот тут почтеннейший Исаак позволил себе рассмеяться:

– Да, скупают. Но мне-то, уважаемый герр Йозеф, не нужны ни крепкие, ни красивые. Мне все равно какие. Да и… уродливую-то служанку купят куда быстрей!

– И все же… не знаю, не знаю…

Не знает он. Вообще, этот молодой гой по имени Йозеф Райс прибился к каравану уже по пути, в Оденсе. Ему нужно было срочно во Псков, вот господин Фенкель и взял. Вовсе не по доброте душевной, во время беседы сей прыткий юноша показал рекомендательное письмо от весьма влиятельного и уважаемого в Кракове человека. Ну, как было отказать? Тем более и просился-то герр Райс только до Пскова. Да и, к слову сказать, внешне выглядел очень даже неслабым и с оружием управляться умел… ну так пусть едет, заодно поучится умению вести дела.

Да уж, выглядел молодой человек вполне солидно, чем-то неуловимо напоминая венецианских наемных убийц – брави, клану которых почтеннейшему купцу случилось когда-то оказать некую услугу. Герр Йозеф тоже был такой же поджарый и мускулистый, брил, как и брави, лицо, и даже волосы имел цвета воронова крыла. А еще – взгляд: светлые, глубоко посаженные глаза смотрели куда как хватко! Про повадки можно было уже и не говорить – во время нередких разговоров с парнем Исаак почти физически ощущал в собеседнике словно бы сжатую пружину или натянутую тетиву, готовую в любой момент сорваться.

Вообще, по всему чувствовалось, что, несмотря на молодость – ему вряд ли было больше двадцати пяти – герр Йозеф Райс человек опытный, бывалый. Впрочем, ничуть не опытнее почтенного господина Фенкеля. Кстати, именно Райс, когда стало темнеть, вдруг предложил заночевать в лесу. Курам на смех! Еще и обосновывал, призывал свернуть на опушку да поставить возы в круг, да выставить ночную стражу…

Нечего сказать – всех повеселил, позабавил! Даже вечно хмурый Бруно, старый слуга купца, и тот ухмыльнулся.

– Совершенно незачем нам ночевать на опушке, – хмыкнул господин Исаак. – В пяти лигах отсюда – большой постоялый двор. Там частокол, воины и всегда много народа.

– Но даже пять лиг – расстояние! Тем более сейчас, ночью.

– Мы доедем.

– Но если на нас нападут…

– Некому тут нападать в это время, – торговец поправил на голове круглую шапку. – Да, даже если б и напали… Все мои парни отнюдь не робкого десятка… думаю, что и вы – тоже.

– Можете на меня рассчитывать, герр Фенкель! – тут же заверил приказчик. На поясе его, кстати, висел изрядных размеров тесак и, мало того – еще и узкий кинжал в обтянутых змеиной кожей ножных.

– Хорошо, хорошо, – Исаак покивал, поглаживая длинную черную бороду, недавно подкрашенную басмой. – Однако же уверяю, ваше личное мужество вряд ли нынче понадобится. Еще раз повторю – постоялый двор недалеко. Если кто-то и рискнет напасть, мы обязательно будем трубить в рога, и воины с постоялого двора немедленно придут на помощь. Именно для того они там и сидят… Да ну вас с вашими страшилками, герр Йозеф! Ничего не случится. Уже через час мы будем на месте.

Между тем уже изрядно стемнело, так, что возницы еле-еле угадывали дорогу. Правда, впереди ехали двое всадников, да еще купец послал освещать дорогу молодого служку с факелом. Служка шел быстро… и вдруг пропал! Оранжевый огонек в ночи сгинул, словно и не было.

– Может, ветром задуло?

– Так нет же ветра-то!

– Значит, споткнулся служка, упал… Эй, Сла-авен!

Вместо ответа в зарослях по обе стороны дороги вдруг вспыхнули огоньки! Вместо одного погасшего факела – целая дюжина… Да что там дюжина – много, много больше! Даже не факелы, а… свечки, что ли…

Что-то просвистело… Светлячки! Летающие светлячки – стрелы!

Охнув, сидевший впереди возница схватился за грудь и упал с телеги.

– К бою! – приказал купец.

Да и не нужно было приказывать, все и так понимали, что произошло, и собирались защищать свои жизни до последнего.

– Трубите в рог! Живо!

Тревожный звук рога разорвал ночную тишь… Где-то в отдалении послышался точно такой же звук… Ответ!

– Слышали? – обрадованно закричал Исаак. – Они нам ответили. Значит, совсем скоро придет подмога.

Сотник Онуфрий Весло велел трубачу опустить рог и приказал всем воинам строиться. На обширном, заставленном возами дворе вскорости выстроились с полсотни парней – молодец к молодцу. Все в кольчугах, при шлемах, со щитами. У кого – татарская сабелька, у кого – шестопер да секира, а у кого – и меч. Кони уже нетерпеливо грызли удила. Эх, несдобровать врагу! Несдобровать.

– Отворяйте ворота, – окинув молодцов довольным взглядом, Онуфрий махнул рукой. – Одначе поехали, парни. Ужо!

Из распахнувшихся ворот постоялого двора отряд вылетел на рысях, всадники понеслись в ночи – дорожка-то была хорошо знакомой. Тем более в небе ярко сверкала луна.

Неслись. С гиканьем, с посвистом молодецким… Словно птицы летели! И вдруг… Скачущий впереди всадник вдруг провалился в какую-то яму… за ним другой, третий… Остальные взвили коней на дыбы…

Пугая лошадей, придорожные кусты вдруг занялись огнем! Вспыхнули враз, словно факелы, так что весь отряд стал виден как на ладони. И тогда полетели стрелы. Откуда – не понять, со всех сторон разом!

Неведомые стрелки били по лошадям, воинов почему-то щадили. Так, иногда прилетало, конечно, ранило. А вот коней-то выбили почти всех – очень умело и быстро.

– Отходим, – закричал сотник. – Лошадей уводите… живо!

– А кто ж там трубил, господине?

– Они и трубили. Выманивали, сволочи! Ничо… ужо, днем… ужо…

Торговцы так и не дождались подмоги. Какое-то время они еще сопротивлялись, пытаясь укрыться за повозками. Не получалось! Пылали подожженные возы – первый и последний, и разящие стрелы летели со всех сторон, находя свои жертвы.

– Господин, они чем-то облили телеги! – заполошенно орал Бруно, старый верный слуга. – Чем-то горючим, похожим на ромейский огонь!

– Откуда у них ромейский огонь? – прячась от стрел меж телегами, недоверчиво хмыкнул герр Йозеф Райс. – Славные рыцари Христа давно перебили там всех ромеев.

– Как и нас сейчас перебьют. О, горе нам, горе!

Наскоро перекрестив лоб, Бруно проворно опустился на коленки и пополз под телегу… где уже давно схоронился почтеннейший Исаак. Ушлый торговец давно уже понял, что сопротивление бесполезно, и лишь выбирал удобный момент для того, чтобы сдаться в плен.

Вот, вроде бы прекратили сыпаться из ночи огненные стрелы… Да – почти совсем. Одна-две – не градом…

– Эй, эй! – выбравшись из-под телеги, Исаак заорал в темноту, завидев за кустами чьи-то быстрые тени. – Мы сдаемся! Сдаемся! Не надо стрелять.

– Выходите к последнему возу, – послышался чей-то насмешливый голос… похоже, что женский.

И впрямь – женский! Купец не поверил своим глазам, увидев в огненном свете юную деву в кольчуге и шлеме, воительницу на гнедом скакуне.

– Разбойница, – поднимая руки, негромко промолвил Йозеф. – Кажется, я о ней что-то слышал.

Появившиеся словно из-под земли лиходеи слушались свою атаманшу беспрекословно. Впрочем, похоже, они четко знали, что делать. Пока ночные всадники окружали сдавшихся, пешие с рогатинами и тесаками проверили весь караван, заглянув и под возы, и под рогожки.

Кто-то из торговых попытался бежать. Увы, неудачно – в три прыжка настигнув бедолагу, здоровенный лиходей ударил несчастного по голове огромной дубиной.

– Сдавайтесь! – почтеннейший Исаак Фенкель снова закричал, как мог, громко и даже велел Бруно трубить в рог…

Правда, какой-то малолетний разбойник, подскочив, выхватил рог из рук старика и, погрозив кулаком, выругался по-немецки.

– Молодец, Аль, – похвалив парня, юная атаманша привстала в стременах и что-то сказала по-русски. Видать, скомандовала уходить.

Нападавшие ловко выпрягли мулов из догоравших возов, столкнули в кусты последнюю телегу, еще тлевшую, еще дымившуюся… и пахнувшую какой-то дрянью. Терзаемый любопытством, Йозеф улучил момент и поднял с земли стрелу. Пощупал пальцами… понюхал… поморщился… и что-то пробурчал про алхимиков. Почтенный торговец искоса взглянул на молодого человека и поморщился:

– Я бы не советовал вам, герр Райс, как-то выделяться из толпы…

– Ну, не такая уж тут и толпа.

«Брави» хмыкнул: и впрямь, пленников, насколько можно можно было судить, оказалось человек сорок, в основном – приказчики, погонщики и прочая шушера. Почти все воины были убиты. Всех пленных повели в лес по узкой дороге. По ней же, поскрипывая, покатили и возы. Лошадей и мулов погоняли все те же погонщики и возницы, только теперь за каждым присматривал разбойник.

Старый Исаак горестно качал головой, на ходу прикидывая, во что ему обойдется выкуп. Бруно, слуга, шептал молитвы… как, впрочем, и многие. Что же касаемо герра Райса, то тот вовсе не выглядел подавленным или устрашенным. Казалось, и лихой ночной налет, и пленение ничуть не вывели его из себя, вообще не повлияли никак.

Пленных связали. Ехавшие впереди всадники освещали путь факелами, со всех сторон давила ночная тьма. Вскоре стало сыро, под ногами зачавкало…

– Здесь со всех сторон – болото, – обернувшись, громко произнесла разбойница. – Вдруг кто надумает бежать и вдруг развязался – туда и дорога. Не выберетесь ни за что. Если мои воины допрежь того не достанут беглецов копьем или стрелою. Стреляют они хорошо, вы видели.

Юная атаманша говорила по-немецки, причем довольно хорошо, бегло. Впрочем, в этих краях немецкий знали многие, почти все. Ту его разновидность, на которой говорили в Риге, Ревеле, Дерпте…

– Может, я б и рванул, – промолвил Иозеф.

Тихо так сказал, однако купец услышал и, хмыкнув, повел плечом. Хочешь сложить голову – пожалуйста!

Впрочем, «брави» такой судьбы вовсе не жаждал. Усмехнулся:

– Однако не ведаю я здешних земель. Да и руки связаны… Неудобно как-то бежать.

Шли долго, однако не торопясь. Торопиться не позволяли тяжелые возы с поклажей. Медлительным и меланхоличным мулам было абсолютно все равно – в плену они или нет. Лишь бы кормить не забывали да не подгоняли почем зря.

* * *

Боярин Гюрята Степанович Собакин явился на заседание вечевого совета в самых расстроенных чувствах. Растроенность сия выражалась в немереной злобе, брызжаньи слюной и употреблении всяческого рода ругательств, кои боярин вовсе не стеснялся употреблять и в обычные дни.

Вот и теперь, едва только вошел – так и начал… Так что Финоген-епископ пристукнул посохом об пол и, ехидно хмыкнув, сказал:

– Ты бесов-то не тешь, Гюрята Степанович! Ругань-то свою за порогом оставь и скажи спокойненько – чего такого приключилось?

– Да не могу я спокойненько, отче! – плюхнувшись на лавку, боярин саданул кулаком по столу и запричитал, колыхаясь всем своим грузным телом. Красное брыластое лицо его походило на свеклу, казалось, вот-вот, и того чертова толстяка хватит удар… Честно говоря, немало б народу обрадовалось, коли б черт Гюряту прибрал!

– Немцы! Собаки орденские! – отдышавшись, продолжил олигарх. – Все мои землицы по Чудскому озеру разорили, суки! Три усадьбы сожгли, людишек поубивали, а кого – в полон. Да что там людишки! Скотину – и ту угнали, змеи поганые! Поросятушки мои, телятушки, коровушки… Когда я теперь столько разведу? Ой, ой, горе-то – ой! И посевы все… посевы! Все подчистую! Нищ нынче боярин Собакин, нищ, как голодранец последний. Впору побираться идти!

– Немцы? – епископ озадаченно поскреб бороду и переглянулся с посадником.

Посадник, Егор Иванович Сырков, выкормыш новгородский, покряхтел и поднялся с лавки:

– И правда, Гюрята, – уймись! Вой твой слушать – позору больше. С чувством, с толком говори… Точно – немцы то были? Или, может, людищи твои встали, бунт подняли?

– Да восстали бы – дак я их, мхх! Посмели бы только, – Собакин погрозил кулаком неизвестно кому. – В том-то и дело – рыцари! Анемподист, тиун мой, вотчины дальней управитель – прискакал на коне без роздыха, да вот поведал. Горькую весть принес.

– Ага, – выслушав, покивал Финоген-епископ. – Так это, стало быть – тиун твой поведал. А не позвал бы ты его сюда, сыне? А мы тем временем за князем пошлем. Вместе выслушаем, вместе и решим – что делать.

Гюрята вскочил на ноги и снова заблажил:

– Дак ведь, пока вы тут решаете, немцы поганые все мои вотчины пожгут!

– Тиуна зови, – строго промолвил посадник и, подозвав служку, велел тотчас же бежать за князем.

Довмонт прибыл на совет сразу же, отбросив все сыскные дела. Едва только услыхал про немцев. Тут как раз и собакинские холопы притащили Анемподиста-тиуна – человечка даже на вид мерзкого, с бороденкой дрожащей.

– Ну, вот, – почмокал губами боярин. – Рассказывай, Анемподист. Все, как есть, изложи.

Тиун изложил. Не особенно кратко, да еще и путано, потому пришлось переспрашивать уточнять.

– Так, говоришь, внезапно вороги объявились? – прищурился отец Финоген.

Анемподист поспешно закивал:

– Так, так, отче. Мы с воеводой едва успели ворота запереть! Глянь, а немчура-то уж тут! Во многолюдстве великом.

– А с чего вы там взяли, что это немцы? – прекрасно зная крутой нрав Собакина и его отношение к зависимым людям, боярин Козьма Косорыл счел необходимым уточнить и этот вопрос.

– Так, батюшко, видно же! – тиун поскреб шею. – Кресты немецкие, рыцари в белых накидках, кони…

– И много рыцарей? – поинтересовался Довмонт.

На сей простой вопрос допрашиваемый ответил просто и со всей возможною важностью:

– Без числа!

Что значило – немереное количество.

На предложение князя хотя бы примерно прикинуть количество вторгшихся крестоносцев, Анемподист ничего толкового ответить не мог, как не смог и рассказать, сколько было рыцарей, а сколько пехоты, кнехтов? Твердил одно – много, мол.

– Ворвались, пожгли усадьбу, язм едва ноги унес! И сразу во Псков – с вестью.

– Так. А когда рыцари напали? Ну, усадьбу когда сожгли?

– Напали вчерась, поутру. И сожгли… до обеда еще.

Епископ пристукнул посохом:

– О как! Этак немцы посейчас пред стенами псковскими будут! Велите-ка тревогу трубить. В колокола бити!

– Да, могут и прийти, – согласился посадник.

– Не могут! – Довмонт поднялся на ноги и поправил плащ.

Длинная суконная свита с крученым проволочным узором – канителью, да лазоревая рубаха, да красный плащ, да сапоги зеленого сафьяна, да меч – оружейников псковских подарок – вся это красота стоила немалых денег, вполне сопоставимых с какой-нибудь «Ламборджини» или «Порше». Расходы сии были вполне оправданны. Что поделать – феодализм! По одежке встречали, да и провожали тоже. Одежда есть показатель социального статуса.

– Почему ж не могут? – живо переспросил Финоген. – Ведь по времени-то им в самый раз.

– В самый раз, отче, это с гостями торговыми ехать. Или так – из вотчины да на ярмарку. Когда кони сыты да не усталы, когда люди спокойны. У рыцарей же ныне – не так.

Князь чуть помолчал и продолжил, искоса поглядывая на хмурившегося Гюряту:

– Какая-никакая, а была битва. Пусть даже не большое сражение, однако ж люди устали, кони – тоже. А еще раненые – перевязать. Да схоронить убитых, да пересчитать добычу, полон. Все это – время, и немалое. Предлагаю вот что. Не сидеть здесь сиднями, а ударить малой дружиной. Быстро. Почти налегке подойти… пока не ждут.

– Вот это – правильно! – боярин Собакин опять не удержался, ухнул кулачищем об лавку. – Вот это – молодец, князь! Живо, поскачем, всех ворогов перебьем. Я там все стежки-дорожки ведаю.

Глава 7

За холмами вставало солнце. Загорелись золотом облака, вспыхнули вершины сосен, прямо на глазах таял, растекался по оврагам туман. Утро выдалось прохладным, но высокая трава исходила крупной росою, обещая теплый, почти что летний, день. Уже проклюнулись на деревьях первые клейкие листочки, вернулись с далекого юга птицы: в ракитнике, не умолкая, пели малиновки, а в густых ветвях ольхи затянул свою песнь соловей.

Росные заросли таволги, кипрея и пастушьей сумки щекотали коней. А вот прямо из-под копыт с шумом выпорхнул жаворонок! Замахал, захлопал крылами, закружил, норовя увести подальше от своего гнезда всадников с черными крестами. Нужны им птичьи гнезда, ага! Они другие разоряли – человеческие.

Рыцарь Конрад фон Шнайдер придержал коня на развилке и, не оборачиваясь, поднял вверх затянутую в кожаную перчатку руку. Звякнул под белой коттой хауберк из двойной кольчуги с откинутым капюшоном. Глухой тяжелый шлем рыцаря – топфхелм – был приторочен к седлу, второй шлем – обычная легкая каска – лежал в переметной суме, так что извлечь его можно было очень даже быстро. Когда разоряли усадьбу русских схизматиков, фон Шнайдер получил по голове огромной дубиной. Вовремя не заметил нападавшего, хорошо – топфхелм выдержал удар, даже не прогнувшись. Однако в голове шумело изрядно, да и звон стоял в ушах до сих пор. Вот и ехал славный орденский брат с непокрытой головою – проветривался.

– Да, брат Конрад? – к остановившемуся рыцарю тут же подскочил кнехт. Коротконогий, но плечистый, сильный, в кожаном, с нашитыми металлическими полосками панцире и круглом шлеме. Не простой пехотинец – десятник или, как их называли на латинский манер – сержант.

– Веди русского, – хмуро бросил рыцарь. – Пусть укажет путь.

Молча кивнув, сержант зашагал в самый конец колонны, к полону. Кроме самого брата Конрада, в отряде еще имелось лишь трое рыцарей, остальные – пехота: кнехты да ополченцы – ливонские и латгальские мужики, быдло, мясо войны. Сражаться их никто не учил, обучались сами… кто успевал, прежде чем сложить голову на поле брани или, если повезет, спешно бежать от русских мечей. Кроме этих, имелись еще «моряки» – такое же быдло, наемники с побережья. Немцы, датчане, поляки… Алчный сброд, охочий до барахла и женщин. Ни датских рыцарей – «мужей короля», ни епископских отрядов из Риги и Дерпта нынче в походе не было. После Раковора их вообще осталось мало! Повыбили.

Впрочем, и с таким вот войском – пехотой – дела продвигались не так уж и плохо. Всего за пару дней крестоносное воинство сожгло немало укрепленных вотчин, награбило много добра и захватило изрядный полон. В плен угодил даже местный воевода, кстати сказать – сдался сам пре первой же опасности. Он, кстати, и показывал все пути-дорожки. Выслуживался. Брат Конрад таких вот гадов-предателей не уважал, но всегда использовал, ежели таковые вдруг находились. Причем потом, если была возможность, выполнял все обещания – сохранял жизнь, даже немного платил и отпускал, ибо от предателей иногда выходила довольно большая польза, куда большая, нежели от «моряков» да кнехтов. Вот как сейчас…

– Звали, господин рыцарь?

Подойдя, пленный воевода поклонился и, пригладив рыжую бороду, с готовностью уставился на немца темными, чуть навыкате, глазами, враз потерявшими былую надменность и злость.

– Звал, Дор… Дор-ми… донт… – фон Шнайдер едва смог выговорить ужасное русское имя. – Здесь развилка. Куда?

Воевода не говорил по-немецки, однако орденский брат немного знал русскую речь. Выучил специально, выполняя некогда данный Святой Деве обет.

– А это, вам куда, любезный господине, надоть? – выгнулся пленник. – Ежели на Гдов – так вон дорожка, а ежели к вотчинам – так туда. Вотчины там богатые, славные! Коли что – готов на себя управление ими взять. Так и передайте славному магистру.

Ничего более не сказав, рыцарь почесал острый, тронутый темной щетиною подбородок и задумался, поглядывая то на лес, то на полон, то на войско. Воевода терпеливо ждал, теребя в руках шапку.

Фимка покусал губу, сплюнул и отвернулся. Не в силах был смотреть на такое позорище! Эх, воевода, воевода, Дормидонт Иович. Надменным да грозным ты был для своих, для врагов же вмиг стал ласковым и пушистым. Ишь, как теперь лебезишь, стелешься… Тьфу!

Потеребив связывающую запястье веревку – вроде бы как ослабла! – отрок невзначай наступил босой ногой на острый сучок, споткнулся, полетел в траву… под хохот обернувшихся кнехтов. Наемники так и прошли мимо, о чем-то про меж собою болтая и не обращая на Фимку никакого внимания. Просто забыли – обсуждали молодых девок-пленниц, на них и пялились. Один даже подбежал, шлепнул какую-то молодушку по попке… Его сотоварищи грянули глумливым смехом. Фимка же…

Отрок живо смекнул: лес – густой, с оврагами да урочищами – вот он, рядом. Трава – густая, высокая, а что от росы мокра – так и ладно… Веревку мальчишка стянул быстро – гнилой оказалась, некрепкою… Развязав руки, быстро пополз к лесу, стараясь не высовываться из травы.

Сердце стучало – вот-вот выпрыгнет, а еще казалось, что побег-то уже заметили, что сейчас прибегут кнехты, ударят с ходу, без особого замаха, копьем. Или тесаком полоснут, перерубят на раз позвоночник… или вообще не побегут никуда – больно надо! – просто будут из самострела выцеливать. Поднимется Фимка у леса – тут и словит меж лопаток стрелу.

Не поднимался беглец, полз, не высовывался, вжимаясь в траву. Забыл и про саднящую спину – исполосованную, кстати, по приказу тиуна и воеводы… вот этого вот переветника, чтоб ему сдохнуть!

Вот и лес! Вот кусты малины, смородина… колючки, репейник какой-то… Тьфу ты! Перепелка вспорхнула из-под руки! Закружила, забила крыльями… Мальчик осторожно поднял голову, обернулся – колонна уже скрылась за деревьями. Увлеклись кнехты девками, позабыли про парня. Да кому он нужен-то? Позабыли… Вспомнят – так искать уж не побегут, далековато. Просто не станут докладывать… да никто и не спросит, пленных нынче полно.

Добравшись до спасительного лесного сумрака, Фимка, наконец, поднялся на ноги… Нос к носу столкнувшись с оружными людьми! Один – молодой, высокий и чем-то похожий на самого Фимку – такой же худой, лохматый, узколицый. Только глаза у Фимки – серые, с зеленоватым отливом, а у этого – светло-голубые. И подбородок бритый. Видно, что выскоблен. Ишь ты… немец, что ли?

С узколицым еще были двое – тоже молодые, можно сказать – юнцы. Все трое – в коротких тускло блестящих кольчугах, у пояса – мечи да кинжалы.

Завидев Фимку, враз вытащили мечи, узколицый же ухмыльнулся:

– Ну, здрав будь. Откуда взялся такой?

– Отвечай, когда спрашивают!

Нет, слава богу, не немцы – говорили по-русски, да и по виду вроде бы как свои… кроме этого, бритого.

Загрустил Фимка – куда теперь деваться прикажете? От троих воинов не убежишь, не уйдешь… даже не дернешься.

– От немцев я… сбег. Из полона.

– От немцев… так-так… – узколицый довольно прищурился и, опустив меч, обернулся. – Давайте-ка его – к князю.

Сказав, снова на Фимку посмотрел, кажется, без всякой злобы:

– Ну, шагай, отроче. Только бежать не вздумай – убьем.

* * *

Довмонт размышляя, не сходя с коня. Куда двинутся крестоносцы – вот вопрос. Отправятся штурмовать Гдов или удовлетворятся грабежом вотчин? Судя по всему, воинство у рыцарей ныне изрядное, никто из местных особого сопротивления ему не оказывал. По крайней мере, так говорил Анемподист-тиун, нынче пребывавший при воинстве своего боярина, Гюряты.

Князь с войском нынче шерстил все, что ближе к побережью Чудского озера, Собакин же со своей дружиной отправился по разоренным вотчинам. Довмонт собирался встретить немцев в лоб, перекрыв им путь на Гдов и к Пскову, Гюрята должен был нанести удар с тыла. Все рассчитали, обговорили спокойненько, несмотря на дурной боярский нрав, условились о гонцах и сигналах.

Оставалось только найти рыцарей… Довмонт еще засветло выслал разведку и теперь ждал.

– Вернулся Гинтарс, княже, – подбежав, доложил молодой воин из стражи.

– Наконец-то! – скривив губы, князь заворотил коня и поехал навстречу верному своему оруженосцу и другу.

– Вот, мой кунигас, – выбравшись из лесу на опушку, Гинтарс подвел к Довмонту тощего оборванца, совсем еще мальчишку. – Он знает, где рыцари. Расскажет все.

Глянув на беглеца, князь хмыкнул и тут же кивнул:

– Говори.

Выслушав отрока, надежа и опора всей псковской земли снова задумался, теперь уж куда более конкретно. Рыцари не пошли на Гдов, свернули. Значит, хотят вернуться домой, по пути разорив еще не разграбленные земли. Что ж… надо нагнать их… и предупредить Собакина, чтоб поворачивал и не тратил зря время.

– Гонца к боярину Гюряте! Живо. Всем готовиться к выступлению. Проводник у нас теперь есть. Гинтарс! Возьми отрока к себе на коня.

– Слушаюсь, мой кунигас. Садись… как там тебя?

– Фимка!

Войско поехало ходко, в два ряда. Наезженная возами дорога вела на Гдов, но туда Довмонту было не надо, и вскоре, сообразуясь с указаниями юного проводника, князь повернул к северу.

Повернул да зыркул глазом на Фимку:

– Туда ль?

Держась за гриву коня, мальчишка затряс головою:

– Туда, туда, господине. Я слыхал, там все отряды немецкие соберутся – кнехты хвастались. Радовались, что скоро дома будут.

– Угу, угу… Так, обоз у них, говоришь, большой?

– Да уж, господине, не маленький. Награбленного добра много, да и полон…

Пока разговаривали, едва не пропустили повертку, хорошо, отрок оказался внимательным, востроглазым, закричал, как проехали:

– Эй, эй! Стойте! Нам – туда.

Лесная дорожка, само собой, оказалась куда хуже гдовского тракта. Темная, заросшая, влажная. Деревья, в большинстве своем осины и ели, росли близко и густо, то и дело приходилось пригибаться, уворачиваться от бьющих в глаза веток. Тут и там попадались темные слежавшиеся сугробы, лужи, по оврагам да урочищам и вообще еще белел снег.

Через пару часов неспешной – быстрее не выходило – рыси княжеская дружина уперлась в речку. Бурную, с темной холоднющей водою!

– Это Мироповна-река, – спрыгнув с коня, охотно пояснил Фимка. – Летом мелкая, а посейчас вона!

Князь тоже спешился, подошел к реке и, сев на корточки, потрогал воду рукою. Однако холодна!

– И что, никакого брода нет?

– Дак он и здесь, брод-то, – показал рукой отрок. – Но нонче навряд ли проедем. Разлив, одначе. Эвон, все луга залило. Тут другой брод есть, недалече, мелкий, летом перекаты одни. Мыслю, немцы туда как раз подались.

Довмонт в нетерпении взметнулся в седло:

– Ну, так веди, коли так… Сусанин хренов.

Догадываясь, что и рыцари тоже могли воспользоваться именно тем бродом, князь вел дружину весьма осторожно, выслав вперед пешую разведку – чтоб копытами не греметь. Самых быстроногих выбрал, отправил вместе с Фимкою, налегке, без кольчуги и лишнего оружия.

– Смотрите, чтоб вас не заметили. Как увидите рыцарей, сразу ко мне с докладом.

– Не беспокойся, княже. Все, как сказал, сладим.

Разведчики исчезли за деревьями, свернув на какую-то малозаметную тропу. Имелась и еще одна тропа, куда более широкая, напоминавшая даже лесную дорожку. По ней, однако же, не пошли. Юный проводник пояснил, что сия тропа вела в деревню Ромашкин и дальше на боярскую усадьбу. Однако же и деревню, и усадьбу рыцари уже успели разграбить. Тогда с чего б им объявляться там снова?

– А вот здесь – шли! – припав к тропке едва ль не щекой, отрок указал пальцем. – Вона следы. Вот копыта… вот колеса – возы. А вот – босые ноги, пленники.

Парни все же нагнали немцев, убедились – вот он, отряд. Все, как и сказал Фимка: впереди – рыцари оруженосцы, затем кнехты, возы с награбленным добром, и позади, под охраною, пленные.

Вернувшись назад, разведчики обсказали все князю, и тот махнул рукой:

– Едем. Что там с бродом?

– Коли немцы с полоном прошли, так мы – тем паче.

Кони взялись наметом – ходко и быстро. Дабы не спугнуть врага, Довмонт запретил все шумовые сигналы – трубы, барабаны, рога, даже посвист. Все приказания передавались вестниками.

Речка Мироповна журчала за деревьями слева от тропы, то удаляясь, то вновь сверкая на солнышке перекатами да темной волною. Вот пошли сплошняком густые заросли вербы, их сменила черемуха, ракиты, ветла. Закачались над самой водой плакучие ивы…

Тропа резко свернула к реке.

– Вот, княже, и брод, – указал Фимка.

– Вижу… – натянув поводья, князь направил коня прямо в реку… выехал, едва замочив сапоги. Однако течение оказалось бурным…

– Осторожно всем! Пешим вместе с конными переправляться. Да не мешкать, живей.

Ратники и так не мешкали, форсировали реку с ходу да нагнали передовой отряд. Довмонт все же обернулся, махнул рукой:

– Скорей!

Поехали, поскакали, выслав вперед легковооруженных всадников на быстрых татарских конях. Разъезд вернулся быстро:

– Там враги, княже. Нагнали почти.

– Понятно, – скрипнул зубами князь. – Что там за местность?

– Лес. Кажись, дубрава.

– А дальше?

– Хм…

– А дальше река петлю делает, – вмешался в беседу Фимка. – Там луга, сенокосы.

– Луга заливные?

– Да большей частью – нет. Пройти да проехать можно.

– Вперед! До лугов ехать скрытно.

Опять – в намет. Полетела из-под копыт жирная вязкая грязь. Ударили по лицам ветки. Правда, тропка вскоре расширилась, превратилась в самую настоящую дорогу, вполне даже проезжую… в некоторых местах. Впрочем, и глубокие лужи, и грязь всадникам не шибко мешали, а вот что касаемо возов… Видно было, как вражеские возницы огибали непроезжие места: тут кусты полегли, там – вообще вырублены, здесь – трава примята.

– Стоять! – увидав впереди остановившихся разведчиков, приказал князь.

Взметнулся ввысь узенький красный стяг. Все застыли.

Лес заканчивался. Впереди, на склоне холма – обширный луг, тянувшийся до самой излучины.

Подъехав ближе, Довмонт спешился, отвел рукой ветки березы…

Враги растянулись по всей дороге, от холма до излучины. Обоз, полон, кнехты. Впереди поблескивали шлемы и щиты рыцарей.

– Проверьте луг, – живо распорядился князь. – Только так… незаметно.

Разведчики тут же бросились в траву, поползли ужами… Вернулись – грязные, мокрые, – доложили:

– Кони пройдут, княже.

– Славно! Слушайте все сюда…

Дружина защитника Пскова обрушилась на врага с трех сторон! Слева, и справа – по лугу – на рыцарей и кнехтов, и сзади – по дороге – на возы, на стражу, охранявшую полон.

Вылетели из лесу, погнали коней, уже не скрываясь! Сверкнуло в доспехах солнце. Земля задрожала от сотен копыт. Послышался лихой посвист, затрубили рога, дробно зарокотали барабаны.

Припав к гриве коня, Довмонт направил копье на рыцаря в белой котте. Вражина едва успел подставить щит! Впрочем, коня развернуть не успел и едва не вылетел из седла – настолько сильным оказался удар. Да что там удар – удары! Полк левой руки и полк правой руки ударили одновременно – с флангов, легко смяв походный строй крестоносцев. Рыцарей там было мало, в основном – кнехты, а это воинство плохо держало удар.

Тем не менее князь сцепился с рыцарем. Тем самым, в белой котте, с черным крестом, точно в середине которого парил на златом фоне черный имперский орел. Орден – вассал императора Фридриха… самого упертого врага римского папы… коему тевтонцы тоже обязаны были подчиняться – все ж таки рыцари Христа. Такой вот оксюморон – невозможное возможно. Хотя особенно-то отношениями подчинений крестоносцы себя не утруждали, все больше и больше действуя, как вполне самодостаточное государство.

– Да поможет нам Михаил Архангел! – отбросив обломок сломавшегося копья, Довмонт выхватил меч и сразу нанес удар. Наотмашь, поверх щита, целя в плечо рыцаря, далеко не полностью закрытое щитком – айлеттом – с изображением «Т»-образного креста святого Антония. Среди историков ходила версия, что именно от таких щитков и произошли погоны…

Айлетт прогнулся, но выдержал… Крестоносец попытался развернуть коня – без особого успеха, мешали столпившиеся на дороге кнехты, в основном – молодые, старые-то полегли под Раковором. Никто их воевать не учил, а боевого опыта – в силу сопливости возраста – эти парни еще набраться не успели. Вот и мешали рыцарям. И гибли – во множестве, по большей части – глупо. Как и сейчас…

Литовская дружина Даумантаса – великолепные, обученные и закаленные во многих схватках вояки – войдя в раж, колошматили тевтонское воинство и в хвост и в гриву. Все ухватки рыцарей они прекрасно знали, ибо воевали с ними с самого детства.

Хоп! Крестоносец все ж сбил крупом коня парочку кнехтов, развернулся… сверкнул на солнце меч… Довмонт тут же подставил под удар щит – как и положено. Послышался грохот… треск… Вражеский меч все ж разрубил навершье и застрял в поле щита. А вот побыстрее вытащить его рыцарю не хватило места, слишком уж близко они прижались друг к другу – стояли конь о конь. Не тратя времени даром, князь резко повернул щит, затрудняя противнику маневр. Угодивший в ловушку клинок противно заскрежетал, но не сломался, а со скрипом вылез… как раз в этот момент князь, поднявшись на стременах, ударил противника рукоятью меча по изголовью топфхелма. Ударил сильно и быстро и тут же отпрянул. Глухой шлем – просто замечательный в копейной сшибке – в рукопашном бою не давал почти никакого обзора. Сбросить тяжелое «ведро» рыцарь не успел, а теперь уж и не пытался – во время-то боя! Просто махал мечом почем зря, словно ветряная мельница крыльями.

Довмонт сие быстро просек и тут же использовал – применив довольно редкий боевой прием, характерный, пожалуй, для куда более позднего времени. Не рубил от плеча, просто поставил меч параллельно земле и нанес быстрый укол, почти без замаха. Острие клинка пронзило сочлененье кольчуги на правом плече рыцаря, белое оплечье котты окрасилось кровью… правая рука крестоносца бессильно повисла, выпавший меч закачался на узком и длинном ремешке, упал под копыта…

Из последних сил рыцарь двинул щитом по шлему князя… Однако к такому маневру Довмонт оказался готов, подставив свой щит, вернее – его остатки… Тот и треснул, и князь живо отбросил его, выхватив левой рукой шестопер… Им-то по вражине и ахнул! Сначала – по раненому плечу, потом – несколько раз – по шлему. Чтоб звон стоял! Чтоб этот луг адом показался!

Качнувшись в седле, крестоносец едва не упал… спасла высокая лука. Впрочем, это уже был не боец…

– Мой пленник! – обернувшись, бросил Довмонт верному Гинтарсу и погнал коня прямо по кнехтам – на правый фланг.

Там уже все заканчивалось, арбалетчики литовской дружины князя выбили редких рыцарей, пехотинцы же для крепких конных воинов, опытных и прекрасно вооруженных особой проблемы не представляли. Поверх длинных кольчуг ратники Довмонта еще надевали пластинчатые панцири, ничуть не уступавшие… а, пожалуй, и превосходившие рыцарские доспехи-бригантины.

Кнехтов и всех прочих наемников было много, куда больше, нежели воинов Довмонта. Однако воюют не числом, а умением – что князь в очередной раз и доказал. Вскоре все было кончено. Потеряв рыцарей, многочисленные кнехты предпочти сдаться в плен.

Все возы с награбленным добром достались псковичам. А как радовался освобожденный полон!

Особенно старался рыжебородый толстяк с глазами навыкате. Аж слезу пустил:

– Ах, вы ж, милые мои. Так их, так, супостатов… А мы их тоже молотили, ага!

Толстяк потряс окровавленной секирой, вероятно, подобранной здесь же, на лугу или в дорожной грязи. Потрясая, обернулся на трясущихся пленников и грозно вопросил:

– Тако, людищи?

Те испуганно закивали:

– Так, так.

По всему выходило, мужик-то – герой. Хоть и пленник.

– Ты кто таков будешь? – хмыкнув, поинтересовался князь.

Рыжебородый выпятил живот и приосанился:

– Батюшки-боярина Гюряты Степаныча воевода Дормидонт. Дормидонт Иович. Отныне – твой на веки слуга, княже!

– Что ж ты, Дормидонт Иович, усадьбу-то сдал? – недобро прищурившись, князь вспомнил слова Фимки, даже поискал парнишку глазами… да так и не нашел.

И не мог найти: лежал отрок в траве, средь таволги, пастушьей сумки и кашки, лежал с широко распахнутыми глазами, пронзенный злым тевтонским копьем. В мертвых очах отрока отражались равнодушные облака, медленно плывущие по высокому бледно-синему небу.

– Усадьбу то не я, то – холопи! – воевода пошлепал губищами. – Они не удержали, они. Ратников-то мало у нас было, ага.

Дормидонт Иович посмотрел на князя незамутненным взглядом, исходящим самой искренней преданностью, и добавил:

– Там, княже, и другой отряд орденский рыщет. С обозом да награбленным добром.

– С обозом, говоришь? Дорогу знаешь?

– А как же, господине!

– Веди!

Другой немецкий отряд догоняли зря – с ним уже расправился боярин Гюрята Собакин. Налетел со всей ратью, выбил рыцарей, а уж потом с десяток пленных кнехтов – повесил. Средь немецких наемников болтался на березовом суку и один оборванец.

– Этот – тоже немец? – усмехнулся Довмонт.

– Это – холоп мой беглый, – Собакин вдруг подобрел и присвистнул. – Это что же, княже? Выходит, мы с тобой этакую ораву побили! Ить немцев-то поболе нашего раз в пять было, ага!

– Славная победа, государь! – поддакнул ошивавшийся тут же воевода. – Добра всякого сколько… да полон… и свой-то полон отбили… Славно! Не стыдно и обратно во Псков.

Вот тут воевода Дормидонт Иович был полностью прав. Не стыдно!

* * *

В Чертов лес, расположенный за Псковой-рекой, местные жители почти не заглядывали – боялись. Слишком уж много в нем было урочищ, буреломов, болотин да всяких гиблых мест, где можно было запросто сгинуть, пропасть, так, что даже и косточек не сыщут. К тому же именно там, в Черном лесу, располагалась небольшая усадьба, хозяйка которой давно пользовалась среди псковичей самой дурной славной. Иногда и усадьбу ее так и называли – Ведьмин хутор. Так ведь и «чертовым»-то лес прозвали из-за ведьмы… правда, иные утверждали обратное, мол, именно потому колдунья там и поселилась, что «чертов», чтоб ближе к нечистой силе быть.

Так оно иль не так было – неведомо, однако слухи о хозяйке лесной усадьбы ходили разные, один другого ужасней. Говорили, что колдунья может запросто наслать на поля град, вызвать ураган, бурю, заговорить кого-нибудь, а если надо – то и навести порчу. Рассказывали и обратное – дескать, ведьма многих несчастных излечила, кого от лихоманки, кого от колик, а кого-то – даже и от падучей. Впрочем, слухи эти ходили лишь по ближним деревням, располагавшимся здесь же, в Запсковье. Городские же власти ничего такого не знали, не ведали. Ну, живет себе в лесу вдовица, своеземица – усадьбой владеет по праву, не какая-нибудь там беглая или кто. Ратников, правда, в ополчение и в дружину не выставляет – некого, но воинский сбор платит исправно. Вестимо – натурой: медом, пушниной, грибами сушеными да вяленой рыбой.

Окромя самой своеземицы, на усадьбе жило еще три обельных холопа, закуп-старик и две челядинки – старые девы. Не шибко много, да вот перебивались как-то, хозяйствовали. Владелица усадьбы в город не наезжала совсем, когда нужно что – отправляла закупа до холопей. Те брали лошаденку, навьючивали да вели по тропинкам, по гатям – проходимых-то дорог в Чертовом лесу не имелось, на телеге иль на санях не проедешь даже зимой. Что и говорить – урочище!

По такой-то вот тропе и пробирался нынче посланный хозяином Дементий. Хоть места эти с детства знал – все ж местный, – одначе заплутал, походил кругами, едва на тропинку выбрался. Выругался, глянул на солнышко да, сплюнув, зашагал себе дальше, выгадывая, как бы из господского-то серебра себе толику малую урвать. Так всегда все слуги выгадывают, честных-то нету, ага…

Чу! Услыхав где-то слева характерный звук спущенной тетивы, Дементий, не раздумывая, бросился грудью в траву, вжался в грязищу… Пролетевшая над ним стрела впилась в толстый ствол старой осины и зло задрожала. Видать, от обиды – промазала!

Слуга чуть отполз и, осторожно поднявшись на ноги, сделал два шага назад. Замерев, осмотрелся вокруг… и удовлетворенно кивнул, узрев разряженный самострел, прилаженный рядом, в кусточках, как раз напротив тропинки. Прямо на тропу он и был насторожен… на зверя? Иль все же на человека? На слишком любопытного путника, незваного гостя.

Сплюнув, Дементий пошел дальше куда более осторожно, пробирался неслышно, буквально как тень. Опытный душегуб, он вовремя заметил еще два самострела и одну волчью яму, прикрытую ветками и травой. Листва еще только-только пошла, ветки лежали голые – это и спасло проходимца, иначе обязательно угодил бы в яму.

– Ну, старуха! – не выдержав, выругался про себя путник. – Ну, ужо, ужо…

Долго ли, коротко ли, а все же выбрался Дементий на небольшую опушку. Распаханное поле явно недавно проборонили, видать, готовились к севу, невдалеке, за деревьями, виднелся луг, на котором паслись три бурые коровенки, ближе же к лесу располагался частокол, за которым виднелась высокая крыша, крытая светлой липовой дранкою.

За коровами присматривал пастух – согбенный седобородый старец с клюкой и недобрым взглядом. Он-то и узрел незваного гостя и, с невероятным проворством выскочив на тропу, зашипел, замахнулся клюкою:

– Кто таков? Почто пожаловал?

– К хозяйке твоей в гости, – как ни в чем не бывало ухмыльнулся Дементий. – Поди, холоп, доложи.

– Не холоп я!

– Мне все одно, кто ты. Живей давай, борода, кому сказано!

– Это кто ж здесь так орет-то? – слева вдруг возникла, словно бы ниоткуда, сутулая старуха в убрусе и широком платке, накинутом поверх сарафана добротного темного сукна. Подле старухи глухо рычал огроменный пес серой, с желтыми подпалинами, масти. Клыки у него были – ого-го! – и Дементий живо выхватил кистень:

– Собачку-то прибери – не пожалею. Ты – Ольга-вдовица?

– Зови меня Хельгой, – сверкнув очами, вдовица неожиданно улыбнулась, и Дементий пораженно ахнул. Не такой уж и старой оказалась эта лесная ведьма. Вернее сказать, даже и вовсе не старой, правда, не особо и молодой, лет хорошо за тридцать. Вытянутое лицо с породистым, с горбинкою, носом и сейчас казалось красивым, правда, кустистые брови и глубоко посаженные белесые, словно у мертвой рыбы, глаза придавали всему лицу довольно зловещее выражение. Как, верно, и должно быть у всякой ведьмы. Однако же красива, красива, не отнимешь… и не сутулая она вовсе, просто – высокая, выпрямилась – так на голову выше гостя.

– Ну, что выпялился? Говори, чего надобно? Не зря ведь через весь лес тащился.

– Так может, мы это… в избу, – Дементий пригладил бороду и покосился на пастуха.

– В избу? Так я тебя в гости не звала, – сказала, как отрезала, вдовица. Тонкие губы ее изогнулись в усмешке. – Говори, не стесняйся… А ты поди прочь, Бьорн. Не то волки опять телку задерут.

Ведьма что-то добавила на незнакомом языке – как собака пролаяла. Кстати, и псинище словно бы речь хозяйскую понял: рычать перестал, уселся да лишь грозно водил мордой.

Бьорн, Хельга… Да она варяжского рода! – наконец, догадался незваный гость, припоминая, что во Пскове варяги селились давно, лет триста, если не больше. Кто-то смешался с местными, ославянился, а некоторые не смешивались, продолжая хранить язык и даже древнюю веру, поклоняясь Одину, Тору, Фрейе и прочим богам и богиням, ныне давно позабытых потомками варягов – свеями, данами и мурманами. Те-то позабыли, крест Христовый язычникам на мече несли. А эти вот – помнили…

– Ну, коли так, ходить вокруг да около не стану.

Скинув с плеча котомку, Дементий развязал узелок и, отсчитав дюжину старинных серебряных монет с дивным узором, с улыбкой протянул их колдунье:

– Вот!

– А почто все не даешь? – ухмыльнулась вдовица. – Думаешь, хозяин твой не прознает?

Ишь ты… ушлая! Ну, так оно и понятно – ведьма.

– Две себе оставлю… Остальное – забирай.

Пошевелив бровями, гость попытался придать своей физиономии выражение самой настоящей искренности… получилось плохо, даже Хельга не выдержала, расхохоталась:

– Ты брови-то не хмурь. Говори, что за дело? Заговорить кого… или порчу навести?

– А ты и впрямь можешь… порчу?

– Не на всех, – честно призналась ведьма. – Случаются до того сильные духом люди, что ни в какую, никак. Таким сами боги благоволят, а уж против их-то воли мне ли, дщери неразумной, идти? Так что… тут уж – как выйдет.

Дементий задумчиво покивал и пришурился:

– Не надо порчу. Человечка одного разговорить надобно.

– Раз-го-во-ри-и-ить? А плетьми не пробовали? Огоньком?

– Пробовали. Да боимся – помрет, – со всей прямотой пояснил Дементий.

Хельга покачала головой:

– О как! Помрет. Он что же, такой упорный?

– Да не помнит почти ничего…

– А! Так ему вспомнить помочь надобно?

– Пожалуй, что так, – покивал слуга. – Ты бы собралась, госпожа Хельга. У меня там лодка, гребцы… Не сомневайся, за услуги твои хозяин еще столько же надбавит. За одни токмо хлопоты, без розуменья, сладишь ты дело аль нет. Ну, а уж коли сладишь…

– Сделаем, не сомневайся, – колдунья покусала губы и задумалась, словно выгадывала – стоит ли игра свеч?

– Хозяин твой, видать, человек непростой?

– Да уж непростой! – гость подбоченился и с гордостью тряхнул бородою.

– Служки епископские обо мне расспрашивают… их бы прищучить… Хотя об том я с господином твоим говорить буду. Пожди! Сейчас соберусь и пойдем… Мьольнир, сторожи.

Пес грозно глянул на Дементия, и тот опасливо попятился, на всякий случай нащупав за пазухой кистень.

Путь оказался не таким уж коротким, плыли на лодке, да потом еще шли, покуда, наконец, не оказались перед тесовыми воротами усадьбы, расположенной невдалеке от торгового тракта. Завидев гостей, как видно – долгожданных, воротная стража проворно заскрипела засовом.

– Сюда, – покосившись на свою спутницу, Дементий указал рукой.

Миновав обширный двор, доверенный хозяйский слуга и ведьма поднялись по высокому крыльцу в сени, а там уж – и в горницу, с широкими сундуками и лавками, покрытыми недешевым сукном. В свинцовом переплете окна сверкали прозрачные плоские стекла, не какая-нибудь там слюда! Резные шкафчики, подсвечники черненого серебра, добротная одежда челяди – все указывало на богатство владельца усадьбы.

Впрочем, что-то неуловимо свидетельствовало о том, что хозяин здесь все-таки не живет, а бывает лишь наездами. Слишком уж чистые стекла – видать, недавно протерли, да пол вычищен, надраен с песком, тоже недавно, даже не высох еще.

Войдя, Дементий низко поклонился сидевшему в высоком кресле боярину и с порога перекрестился на висевшую в красном углу икону. То же самое проделала и гостья, правда, низко не кланялась, спину не гнула, а так, вежливо кивнула.

Боярин скривил губы в улыбке и махнул холеной рукой:

– Ты – та, кого называют Хельгой?

– Так.

– Дементий, оставь нас… и приготовь там все.

Отвесив поясной поклон, слуга поспешно вышел. Предложив гостье сесть, господин поднялся на ноги и неспешно прошелся по горнице. В такт его шагам, обутым в мягкие дорогие сапожки, звякнули на поясе бляшки. Серебряные, украшенные затейливой восточной вязью.

– У меня есть человек, который видит странные сны, – остановившись напротив ведьмы, негромко промолвил боярин. – В этих снах – один человек… его все знают. Я хочу знать, может ли тот, что видит сны, как-то воздействовать на того, кого видит?

– Что за сны? – колдунья сверкнула глазами.

– Он расскажет сам. Идем.

Спустившись с крыльца, боярин быстро зашагал в конец двора, к приземистому амбару… хотя, судя по очагу, это был, скорее, овин или рига. Кроме очага внутри еще имелись снопы, цепи для обмолота и… дыба! Дыба, к которой Дементий и двое его подручных деловито подвешивали бледного лохматого парня с вытянутым, словно лошадиная морда, лицом.

– Это Йомантас, – светски представил хозяин. – Можешь поговорить с ним… И не гадай – я заплачу щедро!

Гостья неожиданно хмыкнула и прищурилась:

– Мне бы не только серебра, господине. Заступы бы!

– Чего? – не поверил боярин. – Тебя кто-то смеет обидеть? Не боясь за свою жизнь?

– Этот – смеет, – ведьма покривила тонкие губы. – Финоген-епископ своих людишек шлет. Надо б, чтоб не слал.

– Добро, – спокойно кивнул владелец усадьбы. – Я поговорю со святейшим старцем. А ты действуй, действуй, любезнейшая Хельга!

– Покиньте нас, – всмотревшись в лицо Йомантаса, жестко приказала колдунья.

Боярин махнул рукой, прогоняя слуг. Сам же задержался на миг в дверях, многозначительно посмотрев на ведьму, и, так ничего и не сказав, вышел.

Что делала приглашенная колдунья с незадачливым литовцем, ни сам боярин, ни уж тем более верные его слуги не ведали, и подсматривать даже не пытались. Боялись, а как же! Все ж таки – ведьма. Вдруг да ураган вызовет или прямо сейчас в свинью превратит? Плюнет, произнесет заклинание – и побежишь хрюкать.

Надо отдать должное, терпением хозяев гостья не злоупотребляла. Не прошло и часа, а она уже вышла во двор, устало вытирая выступивший на лбу пот тыльной стороной ладони.

Прохаживавшийся невдалеке боярин тут же подошел к ведьме, отбросив всю свою важность:

– Ну?

– Он литовец и верит своим богам, – уклончиво промолвила Хельга. – Нужно принести им жертву, и они помогут ему во снах.

– Так он может повлиять?!

– Возможно. Принесем жертву – увидим.

– А… – хозяин усадьбы несколько замялся и даже понизил голос: – А что это должна быть за жертва?

– Молодая рабыня, – усмехнулась ведьма. – Желательно – девственница. Думаю, на первый раз достаточно будет и одной.

– На первый раз?

– На каждый сон, мой господин. На каждый!

* * *

Отстояв обедню, Тимофей-Довмонт еще долго беседовал со своим духовным наставником отцом Симеоном, после чего, вскочив в седло, проехался по всему городу вместе с верным Гинтарсом и парой расторопных слуг. Князь примечал лично – где нужно срочно укрепить стену, а где и выстроить новую. Кроме укреплений, еще возводились церкви, которым Довмонт по мере своих возможностей делал щедрые подношения. В планах князя еще значилось открытие церковных школ, а также – скриптория для переписки книг.

На все требовались средства. Недавно отбитую у немцев добычу князь велел раздать ограбленным людям, за знатных же пленников выкуп еще не пришел, приходилось спешно распродавать старый, еще раковорский, полон. Вообще-то Довмонт не поощрял торговлю людьми, но нынче требовалось поторапливаться – ибо пленные немцы показывали, что новый ливонский магистр Отто фон Лютерберг собирает огромное войско с целью нападения на Псков. Именно на Псков, а не просто на псковские земли. Надменный ливонец собрался-таки отомстить за позор Раковора, за убитых рыцарей, за погром. Необходимо было укрепить стены, и князь велел срочно распродавать полон. Кого-то повезли в Новгород и Полоцк, кого-то надеялись сбыть и здесь, ибо первые торговые гости уже потянулись в город.

Эльду захватили в полон в Вирланде, на побережье. Русские налетели, как вихрь, все за грехи, верно. Мало кто из местных успели схорониться, почти всех угнали во Псков. Окромя самой Эльды, еще двух ее братьев-погодков, младшему из которых едва миновало тринадцать, да еще несколько женщин-односельчан. Братьев продали сразу же – местный кузнец взял их в помощники, обращался хорошо, кормил раз в день, да и бивал не часто. Эльда про то знала – братья забегали, рассказывали. Приносили с собой то лепешку, то печеной рыбки кусок. Боярин Собакин держал свой полон впроголодь, так что частенько узникам приходилось побираться. Ходили по всему Пскову, звенели цепями, попрошайничали. Стыдно… А куда денешься?

Добрые люди подавали, пусть и не особенно щедро, но с голодухи за зиму не помер никто, разве что – отощали. Да и мало уже осталось собакинских полоняников: рукастые односельчанки – умелые пряхи – хозяев себе нашли быстро. Не псковских, из Гдова – ну, да там и до родимой стороны недалеко. Эльда же вот как-то засиделась – никто не заглядывался, хоть и была девка на выданье – шестнадцатое лето – да уж больно отощала, так, что кости торчали. К тому же – рябая, веснушки по всему лицу, а с лица и на шею, и на плечи спускались – такая уж уродилась.

Кстати, рябая полоняница тоже прясть умела. Не шибко быстро, но – пряла… Так что нашелся по весне и на нее покупатель – роста невысокого, однако плечист, лицо простое, крестьянское, борода клочковатая. Обычный мужик. Только что взгляд – бегающий какой-то, недобрый.

Покупатель сей в узилище как раз девами младыми интересовался. Вот ему Эльду и вытолкнули, честно предупредив – рябая. Могли б и не предупреждать, и так видно было.

Посмеялся мужик:

– Да мне хоть, рябая, хоть сивая… хоть бодливая, словно корова. Инда, с лица воду не пить… Собирайся, убогая!

* * *

Беседой со скоморошьим старостой Кольша Шмыгай Нос остался недоволен. Какая там беседа! Старче все хмыкал да отнекивался, видно было – стремился поскорей отделаться от настырного парня. Ишь, пристал с вопросами, как репейник…

– Тебе зачем литвин-то, паря?

– Пфенниг должен! Серебряный.

– А-а-а… – староста хмыкнул и откровенно зевнул, прикрывая рот заскорузлой ладонью. – Прощайся со своим пфеннигом. Не сказал литвин, куда подался. Наверное, на родную свою сторону пошел. Куда еще-то? Весна, лето скоро… Вот и мы посейчас уходим, ага.

Это правда, уходили скоморохи, в низовские земли подались. Народ там, говорили, добрей и веселье любит. Да и святые отцы особых препон не чинят… не то что некоторые. Так что, прощевай, отроче, ничем тебе помочь не можем.

Другой бы, на Колькином месте, плюнул бы давно да ушел, однако только не Шмыгай Нос! Очень уж он был настырный. Хлипкий – любой обидит, – однако своего добивался почти всегда. Не мытьем, так катаньем.

Тем более и повод нашелся – уходила ватага, надо было с Маруськой проститься. Скрепя сердце сбегал отрок в сыскную избу, где хранил заветную свою шкатулочку. В ней, кроме пфеннига немецкого, еще несколько зеленых бусин – на такие много чего купить можно! Вот и Кольша купил. Ленточку алую, шелковую! Как раз девчонке – в косу.

Прибежал к скоморохам, Маруську за руку выдернул:

– Пошли!

– Да некогда мне. Не видишь – собираемся.

– Пошли, говорю. Вон, на берег, близко… Простимся хоть по-людски.

Вздохнула дева. Ресницами пушистыми моргнула. Слезинка скользнула по щеке: все ж расставание – не встреча.

– Ну, идем, ладно.

Пришли оба на берег, сели под старой березой. Кольша носом шмыгнул, да руку за пазуху:

– А ну-ка, глаза закрой!

– Зачем это?

– Закрой, говорю. А зачем – увидишь. Не бойся, плохого не сделаю.

– Смотрии-и-и…

Закрыла девчонка глаза, спиной к стволу березовому прислонилась… Отрок быстренько ленточку вытащил:

– Открывай!

Маруська открыла… ахнула! На узкой Колькиной ладони алая лента огнем горит, прямо пылает, так, что не оторвать глаза!

– Ой… Кольша… неужто шелковая?

– А то какая?

– И это что… мне?

– Тебе, тебе… Косу заплетешь, ужо…

– Ой, Кольша…

Парень и опомниться не успел, а Маруська его губы поцелуем ожгла! Настоящим поцелуем, жарким. В губы это вам не в щечку!

Сомлел Колька, запылали щеки пожаром. Забыл зачем пришел. Нет, ну ясно – проститься. Одна че…

– Марусь, а вы когда в обрат-то?

– Старче сказал – по осени. А вообще – как пойдет.

– Я тебя жать буду.

– И я…

Снова поцелуй, еще жарче. Такой, что не оторваться, что… Впрочем, Маруська-скоморошница себя блюла! Она ведь не какая-нибудь там, ага…

– Марусь… ты так сладко целуешь, ох и сладко!

Тут и девчонка покраснела, не надобно и румян.

– Скажешь тоже…

– Нет, правда-правда! Марусь… а перед тем как литвин ваш ушел, к старосте кто-нибудь приходил?

– Тьфу ты! Нашел, что спросить! – девчонка явно обиделась, что и понятно – такое вот романтическое прощание у них выходило, и тут нате вам с кисточкой – литвин.

Впрочем, особо-то прощаться отроку-отроковице не дали: послышался уж на всю реку зов:

– Мар-у-уська! Уходим уже, э-эй!

Вскочила девчонка на ноги:

– Пора мне.

– Ну, все-таки… Приходил?

– Тьфу… Да был какой-то. Неприметный такой мужичок, но плечищи – ого! Меня еще, гад, ущипнул – я потому и запомнила.

– А звали-то, звали-то его как?

– Да пес его… Он еще говорил, будто у боярина тиуном служит. Верно, врал. Нешто тиуны в этакой-то посконине ходят? Ой… кажись, вспомнила – Дементий. Точно – Дементий. Так у нас парня одного звали, он потом к ордынцам ушел.

– Дементий, говоришь? Ага-а-а…

Проводив скоморохов, Шмыгай Нос направился обратно во град. Шел неспешно, по пути заглядывал на луга, болтал с пастушонками… От них и про усадьбу боярскую узнал, что тут вон, недалече…

– А Дементий там никакой не тиун. Простой слуга. Правда, особливо доверенный.

Особливо доверенный! Вот как. Ладно, поглядим.

Азарт, азарт вдруг овладел отроком, какой бывает, верно, лишь у охотничьих собак, идущих по следу дичи. Такой, что не отмахнешься, не справишься. Азарт сей и привел Кольшу к усадьбе, хотя куда умней было бы доложить обо всем тиуну Степану Иванычу… или хотя бы сыскным парням рассказать, Кириллу с Семеном.

Вот и доложил бы. Вот бы и рассказал. Так нет, куда там! Да и что рассказывать-то, о чем доложить? Прячется ли литвин на усадьбе, или его там прячут… да и вообще – тот ли это литвин? Пока вилами по воде все. Хотелось бы поточнее выяснить.

Нужную усадьбу Шмыгай Нос отыскал быстро. Да и что ее искать-то? Первый же встречный пастушок показал:

– Эвон, за ракитником на полуночь повернешь. Там сосна кривая, потом луг… а там сам увидишь.

На кривую-то ту сосну и забрался отрок, примостился на толстом суку, углядел недалече усадьбу. Все честь по чести: частокол, ворота тесовые, за частоколом – хоромы боярские, крыши высокие дранкой на солнце блестят. Окромя хором – еще и амбары и постройки разные прочие, а средь них – и пара курных изб. Для холопей, вестимо, для челяди. А холопы с челядью без дела сидеть не должны. На хозяина должны работать, богачество господское трудом своим преумножать. Значит, в поле выйдут, в лес – за хворостом, за дровами, да даже и вот – скотинку пасти. Неужто никто про литвина не знает? Те пастушки, с коими уже переговорил Кольша – не знали. Ну, так ведь они и не с этой усадьбы. А с этой – вон! Целых двое, и стадо большое у них. Не стадо, а загляденье. Телки все гладкие, круторогие… видно, что боярские, издалека.

– Дементий? Ну, знаем такого… Литвин? Не, литвина не видели. А девку-челядинку новую днесь на усадебку привезли. Не наша девка – немецкая або чудь. Рябая вся – в веснушках.

Рассказав, подпасок сунул в рот палец и гыкнул. Шмыгай Нос тоже улыбнулся, вроде как просто так завернул, поболтать:

– Ну, пойду я. Пора.

– Ты сам-то из каких будешь? Из посадских?

– Из посадских, ага. Из самого что ни на есть Застенья… Значит, не видал парнягу-то? Жаль. Он мне серябряху должен.

– Неужто целую серебряху?! – округлил серые глаза пастушок.

Кольша приосанился:

– А то! Я б и тебя, брат, не забыл, знаешь. Коли б получил должок… Ты пряники любишь?

– Медовые! Вкуснотища – умм!

– Вот! Угостил бы. Ну, а коли, говоришь, не видал…

– Постой, постой, – забыв про коров, пастушок, видно, всерьез размечтался о прянике. – Знаешь, что… Окромя усадьбы тут еще заимка охотничья, вниз по реке верст пять, в самой чаще… Так, может, должничок-то твой – там. Так бывает, когда господин охоту готовит, нанимает многих. Не упомнишь, да и не увидишь всех.

– Заимка, говоришь? А как же ее сыскати?

* * *

Соскочив с ложа, юная красавица Рогнеда нагой подбежала к окну, потянулась, встала на цыпочки, доставая низкий потолок руками. Обернулась, улыбнулась лукаво:

– Ну, что ты спишь-то! Смотри, солнышко уже встало.

– Что-то не вижу я никакого солнышка, – встав, Довмонт быстро оделся. Как ни крути, а разбойная красотка была права – утро уже, даже и князьям поспешать надо, потому как ждали дела.

– Чую, немец вот-вот нагрянет, – вздохнув, признался князь. – Эх, успеть бы стены закончить. Еще б башню воротную укрепить.

Рогнеда вдруг засмеялась, подошла к возлюбленному, прижалась, положила голову на плечо. Мягкие золотисто-каштановые локоны упали князю на грудь. Довмонт покусал губы… При встречах с юной атаманшей он почему-то всегда чувствовал некую неловкость, ибо их запретная страсть не могла иметь продолжения. Князь не мог жениться на худородной, тем более – на разбойнице, Рогнеда это прекрасно понимала… и ничего такого не требовала, не упрекала, ни единым словом, ни взглядом.

Однако князь – Игорь! – все-таки переживал. А как же! Ведь мы в ответе за тех, кого приручили.

– Вот что, милая, – молодой человек нежно погладил девушку по спине. – Не худо бы тебе стать вдовицей!

– Ке-ем? – вскинув голову, красотка изумленно сверкнула очами. Словно вспыхнули два изумруда! – Сам-то понял, что молвил? Хм, вдовицей… у меня и мужа-то нет.

– А мы найдем, – невозмутимо промолвил князь. – Старого, немощного…

Девчонка обиженно отпрянула, накинув на плечи валявшийся на лавке плащ. Передразнила с укором:

– Старого, немощного! Вот уж благодарю за заботу.

– Не хочешь старого, можно – мертвого, – с хитрой улыбкою Довмонт уселся на скамью рядом с девой.

Та ахнула, вскочила:

– Ты что, совсем уж ума лишился? Мертвеца мне в мужья предлагать!

– Да ты не ерепенься, а выслушай!

Князь мягко взял юную атаманшу за руку, усадил на колени:

– Можно ведь тебя замуж за умирающего выдать, вполне. Такого, чтоб без родичей. Не за простолюдина, нет… Выморочное имущество – твое…

– Да не больно-то нужно! – разбойница вновь встрепенулась. – Что я, в бедности, что ли, живу?

Довмонт словно не слышал, все продолжал гнуть свою линию:

– Ты же умная девушка, Неда. Понимать должна – не в имуществе дело, и даже не в званьи боярском. В положении! Будешь ты считаться полноправной вдовой. Замуж захочешь выйти – никто тебе слова плохого не скажет. И что не девственна – о том тоже шептаться не будут. Оно ж понятно – вдова.

– Тьфу ты! – сверкнули глаза-изумруды. – Вот вроде и верно ты все говоришь, а… тошно как-то!

– Это сейчас тебе тошно, – князь погладил девушку по плечу. – А через десять лет?

– Я не доживу!

– Доживешь! – нахмурив брови, Довмонт повысил голос. – Я все для того сделаю.

– Десять лет… – Рогнеда покачала головою. – Какая ж я тогда буду старая!

– Не старая, а все такая же красивая, как сейчас! В дом тебя супругой ввести – всякий за счастье почтет. А уж я в том помогу, не думай… Ну, что загрустила, душа моя?

– Непонятно у нас все как-то… – опустив глаза, тихо промолвила дева. – Вот, живем с тобой в грехе… а ты меня за падшую не считаешь. Как к человеку относишься.

– Так ты ж и есть человек. И для меня – не полюбовница только, а еще и друг. Самый настоящий, надежный.

Рогнеда шмыгнула носом, видать, приятно было слышать такие слова.

– Ну, не грусти уже… Ага?

– Да не грущу я… просто задумалась. Два немчина из моей ватаги сбежали. Один – пленник, другой…

– Другой – алхимик, – неожиданно продолжил Довмонт. – Совсем еще юный отроче. Это он тебе греческий огонь сделал? Которым ты купчишек немецких пожгла? Да и сторожу нашу напугала.

Разбойница вскочила на ноги:

– Откуда знаешь?

– От верблюда! Неужто у меня сыскных людей нету? Ох, Рогнедушка… Ты мне не вздумай торговлю порушить!

– А то что?

– А ничего. На цепь посажу… да замуж выдам. Ну, чего встала? Немцев-то твоих поискать?

– Сама найду, чай, не дура.

– Не дура, не дура… душа наша, краса…

Князь ухватил девушку за руку, потянул, вновь усадил на колени и поцеловал в грудь. Рука его, скользнув по спине девы, пробралась к животику, поласкала пупок и нырнула меж бедер, к лону. Рогнеда прикрыла глаза, задышала тяжело и часто, закусила губу… и вдруг, сверкнув манящими изумрудами глаз, оседлала князя, словно лихая наездница горячих татарских кровей!

* * *

Небо над головой быстро темнело, становясь низким и угрюмым. Черные кроны деревьев едва виднелись вдали, под ногами путников жадно чавкала трясина.

– Ой, не пройдем, Йозеф! Затянет нас.

– Не затянет, – Йозеф Райс оперся на слегу, обернулся. – Не бери в голову, мой юный друг. И помни – я тебе обязан. Если бы не ты, никогда б из шайки не выбрался. Так что не думай! Теперь моя очередь подумать о тебе… и о нас. Идем! Не вешай носа.

– Да я не вешаю, – отрок устало вздохнул, и Йозеф подбодрил его еще раз. И улыбкой, и словом:

– Видишь там, впереди – темнота?

– Ну…

– Это лес. Твердая почва.

– Но до него же…

– А сломанную вершину ели ты заметил?

Ничего такого Альбрехт не замечал и молча мотнул головой.

– А я заметил, – спокойно продолжил герр Райс. – Как ты думаешь, кто и зачем ее сломал? Я так полагаю – разбойники. Условный знак. Так что не заплутаем мы и в трясине не утонем. Надо просто внимательней быть. Ну, недолго уже. Шагай, дружище.

– Иду…

Юный Альбрехт давно уже собирался уйти от разбойников, да только все не мог выбрать подходящий момент. За ним присматривали и не очень-то доверяли, что и понятно. Чтобы добиться хоть какой-то свободы, хотя бы самой малости, Альбрехт вспомнил своего покойного дядюшку, что занимался поисками философского камня и прочими подобными делами. Одно время Альбрехт даже ему помогал – толок в порошок какие-то снадобья, мыл всякие склянки, ну и был всегда под рукой – сбегай-принеси-подай. Отец, хоть и был олдерменом, этому не препятствовал: дядюшка находился под опекой местного барона, и всеми своими делами занимался в баронском замке. Там-то, в замке, он создал «ромейский огонь», вернее сказать, воссоздал, используя старинный манускрипт, написанный славным рыцарем Робером де Клери после взятия Константинополя во время крестового похода, случившегося в лето одна тысяча двести четвертое от Рождества Христова.

Рецепт этот Альбрехт запомнил и никогда не забывал, надеясь, что пригодится. Конечно, не такое уж и сильное выходило пламя, но горело практически неугасимо. Эта идея очень понравилась атаманше Рогнеде, грозной и невероятно красивой деве. В шайке ею гордились, побаивались и слушались беспрекословно. А кто не слушался, того… однако ж не будем о грустном.

Все необходимые снадобья доставили быстро: и киноварь, и ртуть, и хлопок, и даже персидское земляное масло. Вышло здорово! Ночью, да в темноте ка-ак полетели огненные стрелы, сея в сердцах врагов самый настоящий ужас. С тех пор разбойники к Альбрехту подобрели, правда, присматривали за ним по-прежнему, но уже не так строго, и даже разрешили пообщаться с соплеменниками из пленных. Из тех, кто дожидался выкупа, остальных всех погнали в Новгород – продавать. Богатеев, таким образом, осталось немного – польский еврей-купец, пара его приказчиков да некий Йозеф Райс, немец, больше похожий на итальянца. Весь из себя мускулистый, поджарый, чернявый, с черной щетиною, однако глаза – светлые. Цепкие такие, внимательные.

Вот с ним-то и болтал Альбрехт дни напролет. А что еще было делать-то в разбойничьем убежище за Великой-рекой? Пусто кругом, безлюдье – лес один, урочища да непроходимая трясина.

Герр Райс… или просто Йозеф, как почти сразу стал его называть юный немчин – оказался человеком бывалым, много чего интересного знал и охотно рассказывал, вызывая живой интерес вовсе не только у одного отрока. Сама атаманша – Рогнеда – тоже подходила иногда к амбару, слушала… Честно сказать, Альбрехту ее было жаль. Такая красивая дева – и вдруг разбойница! Могла бы, верно, и за местного герцога замуж выйти… Хотя нет. Если простолюдинка, то не могла. Но! Тогда за богатого купца! В золоте бы купалась, серебром умывалась, из оловянной посуды кушала! И ничего бы не делала – просто жила б в холе да неге…

Об этом вот, как-то уже под вечер, шепотком поведал Альбрехт. Дверь в амбаре была сколочена из крепких и толстых досок, но с большими щелями, чтоб воздух поступал. Вот через эту решетку с пленниками и общались.

– В холе да в неге, говоришь? – переспросив, хохотнул за решеткой герр Райс. – Ах, мой юный друг, ты плохо знаешь женщин! Особенно таких, как эта Рогнеда. Ты на нее взгляни только! Огонь. Не-ет, такая в золотой клетке жить не будет. Зачахнет просто, умрет. Ей свобода нужна, а еще – власть. И то, и другое она здесь, в шайке, имеет. Так что не переживай, юный мой друг Альбрехт! Лучше о себе переживай… – узник вдруг понизил голос. – Скажи, ты так и намерен всю жизнь провести в этой шайке? Нет, с такой красоткой-атаманшей это, может быть, и приятно, но…

– Нет, – быстро отрезал парнишка. – У меня совсем другие намерения.

– У меня – тоже, – приглушенный голос узника отозвался болотным эхом. – Я слышал, как ты вчера молился, извини. Это было так звонко! Особенно когда ты призывал все мыслимые несчастья на голову герцога Плескау.

– Я… ты… – мальчишка замешкался, но Йозеф вовсе не собирался давать ему время на раздумья.

– Признаться, и я имею претензии к герцогу Дауманту. Может, объединим усилия, друг? Ты поможешь мне, а я – тебе. И мы легко отсюда выберемся.

– Легко? – тут уж Альбрехт не выдержал, вскрикнул.

– Тсс! Тише, мой юный друг, тише. Не надо будить моих богатых соратников. Пусть себе спят и дожидаются выкупа.

– Ты говоришь – легко? – оглянувшись по сторонам, яростно зашептал отрок. – А дозор? А лес? А болото?

– Умный и внимательный человек найдет дорогу везде, – Йозеф говорил уверенно и спокойно, и эта уверенность постепенно передавалась и его юному собеседнику. – Что же касается дозорных… то предоставь это мне. Поверь, я с ним справлюсь.

Он справился. Едва Альбрехт отпер засов, герр Райс возник на пороге собранный и стремительный, словно готовый к охоте волк. Тут же задвинув засов обратно, он махнул рукой и нырнул – буквально нырнул – в заросли! Отрок последовал за ним… и увидел мертвого воина. Точнее сказать, разбойника, молодого смешливого парня. Судя по всему, Йозеф просто сломал ему шею. И как только удалось?

– Есть и второй дозорный, – нервным шепотом предупредил Альбрехт.

– Я знаю… Отыщу…

Второго стража немец достал ножом. Тем, что взял у первого. Просто метнул… Ловко так! Воин даже не захрипел, повалился, словно мешок с мякиной. Был человек – и нету.

– Теперь у нас два ножа, тесак, и секира… Держи, друг!

Йозеф отдал своему юному спутнику нож и тесак, взяв себе тяжелую секиру и второй – окровавленный – нож. Честно сказать, Альбрехта от увиденного потряхивало… хотя и разбойников не было жалко ничуть. Сами судьбу свою выбрали.

– Ну, пошли, – осмотревшись, просто позвал Йозеф. – Вон – тропинка. Думаю, нам пока по ней…

Так и шли. Весьма ходко. Пока узкая тропка не уперлась в трясину. Тогда пошли и по болоту – ушлый герр Райс, оказывается, углядел условный знак.

– Эй, Альбрехт, не спи! Чаще, чаще переставляй ноги.

– Да не сплю я…

– Но вижу – устал. Ничего, уже почти пришли. Вон он, лес – рядом.

– Ты что, видишь в темноте?

– Еще не так уж и темно, друг мой. Вон, луна, звезды….

Они все же дошли, выбрались на низкий берег. И сразу побрели черт-те куда – подальше от гати. Понятно, почему…

Заночевав в лесу, путники двинулись дальше еще засветло. Слава богу, болота больше не встречались, зато буреломов было в избытке да всяких там оврагов, того и гляди, упадешь да сломаешь себе шею.

– Йозеф! Куда мы идем? Тут же нет никакой тропинки! Или ты снова видишь то, чего не замечаю я?

– Ты тоже можешь все заметить. Если будешь внимательным. Солнце где встает?

– На востоке.

– А нам надо на север – к реке.

– Откуда ты знаешь, что нам надо на север? Может, на юг?

– На юг – полоцкая земля, брат. А нам надо в Плескау. Или ты уже оставил мысль поквитаться с тамошним герцогом?

– Не оставил… – Альбрехт покусал губу и упрямо набычился. – Он велел повесить моего отца. Пленил и продал всех моих родичей.

– Сволочь, – покивал герр Райс. – Несомненно, за такие дела он повинен смерти.

– Я убью его, чего бы то ни стоило! Уж не сомневайся, друг, отомщу за всё.

* * *

Кольша подобрался к заимке уже после полудня. Пока шел, пока присматривался, кружил вокруг да около. Да по пути еще и размышлял, думал. Если вот просто так зайти, напролом? Мол, будьте здравы: заплутал, заблудился – поможите выбраться. Так бы малец и сделал, кабы жизнь до того не научила не доверять никому, и уж тем более – незнакомцам. Впрочем, в те суровые временам чужакам не доверял никто.

Вот и отрок, прежде чем стучаться в ворота, обнаружил невдалеке высокую раскидистую липу с толстыми и густыми ветвями, чуть тронутую первой желто-зеленой листвой. Рядом росла еще одна липа, чуть пониже, с толстым стволом и дуплом, вокруг которого вились и жужжали пчелы. Видать, не простое то было дупло – борть, гнездовье пчелиное, рой. Верно, из заимки сюда за медком наведывались. Правда, нынче-то еще весна – не до меда.

Разул Кольша поршни, припрятал здесь же – а мало ли? Обувка-то недешевая, не какие-нибудь лапти. Оглядевшись по сторонам и не заметив ничего подозрительного, парнишка проворно забрался на липу, почти на самую ее вершину. Угнездился поудобней на толстой ветке – вот она, заимка, внизу. Все как на ладони. Нет, конечно, лица не разглядишь – далековато, однако ж и частокол виден, и ворота, и двор, на дворе – изба бревенчатая на подклети высокой, с крыльцом, а, окромя избы, еще и амбар, и банька. Не заимка – усадьба целая, пусть и небольшая.

Издалека, с липы, двор казался пустым – ни людей, ни домашней птицы, ни свиней или там коз. Так оно и понятно – заимка же! Не для хозяйства – для охотничьей надобности. Вот собаки там должны быть, ага. Только вот где? Видно, в будках, на цепи сидят… или… или вовсе не амбар там, а псарня! Сидят себе, хвостами машут… а не лают, потому как ветер-то – со стороны заимки, да и тот – небольшой.

Коли собаки, так уж верно, незаметно на двор не проберешься, хоть частокол и не очень высок. Осталось одно – отсюда вот, с липы, понаблюдать – кто там, на заимке, обитает? Может, и литовец покажется?

Вздохнул Кольша. Литовец-то беглый, может, и покажется, да только вот узнает ли его отрок? С этакого-то расстояния, ага…

Надо было что-то придумать, что-то такое, что позволило бы оказаться во дворе. Ну, да – притвориться, будто заблудился… Или вот – будто за травами лечебными пошел. Травищи нарвать всякой… мол, не надо ли вам? Так, верно, не надо. Они и сами, коли понадобится, могут нарвать. Те, кто на заимке таился. Именно, что таился: Кольша уже просидел на суку уже около часа, так, что ноги затекли – а двор все так же был пуст, и ни одна собака не тявкнула.

Прямо сонное царство какое-то! Тогда и прийти, стукнуть в ворота… не откроют, так и ладно… хотя нет, не ладно, как тогда угнать – там литовец иль нет? Эх, что ж такое придумать-то? Прав оказался тиун Степан Иваныч, учил ведь – сначала придумай, что да как делать, а потом уж и действуй. Кругом прав тиун, кругом! Правда, он же советовал, коли ничего в голову не идет – делать то, к чему душа ляжет. Прямо наобум! Вот как Кольша сейчас.

Встрепенулся отроче – а, пойду-ка! Пополз аккуратненько по стволу вниз… И тут вдруг услышал звук охотничьего рога. Трубили не так уж и далеко, где-то в лесу… скорее всего, на той тропинке, по которой сам Кольша сюда и явился. Вот снова затрубили…

Шмыгай Нос опрометью взметнулся на старое место, притаился… Оп-паньки! А во дворе-то зашевелились! Видать, тоже услышали рог.

Спустился с крыльца дюжий мужик с черной бородою. Цыкнул на лающих собак… Точно! Не амбар это, а псарня!

Еще один мужик вышел – тощий, в длинной посконной рубахе и треухе. Оба сразу пошли к воротам… распахнули, встали рядком, глядя на лесную дорожку. Похоже, только двое их на заимке и было. Жаль… Хотя – вдруг они литовца взаперти держали? Разузнать бы точно, да поскорей отседова прочь! Больно уж место неласковое, смурное. Именно что так.

Вот ведь, и липы красивые, и дуб невдалеке растет, а лес кругом – очень уж мрачный. Ели какие-то угрюмые, темные, слишком уж густые. И к частоколу слишком близки, верно, на дворе-то все время темно, солнышка из-за елок не видно. Так ведь – заимка! Все равно, есть ли на дворе солнышко. Поохотились, в баньке попарились – да и в путь. Чего тут сидеть-то? Заимка – она заимка и есть.

Ох ты ж! Кольша чуть с ветки не упал, углядев показавшуюся на лесной дорожке процессию. Впереди, на мохнатой татарской лошадке, ехал обычный мужик в зипуне и суконной шапке, а вот следом за ним восседал на гнедом скакуне самый настоящий боярин! Судя по платью – да! Впрочем, может, конечно, и не боярин, но, если и купец, то о-очень богатый, из заморских гостей. Златом сияла парчовая свита, складками спускался по крупу коня дивный темно-красный плащ, подбитый горностаевым мехом, шапка круглая – из соболя, уж явно не из бобра, сапоги черевчатые, на поясе – меч-кладенец. Ну, как есть – боярин! Хозяин всех здешних лесов и этой вот заимки.

Следом за боярином ехала какая-то женщина в убрусе и недешевом плаще. На боярыню она, правда, не смахивала, но простолюдинкой явно не была тоже. Вот та девчонка, что везли на санях-волокушах – прямо по тропе… Вот та – да, из простых. И платье – посконина, и ноги босы, и волосы светлые – по плечам, а руки – явно за спиной связаны. Иначе б с чего она в такой неудобной позе сидела?

Верхом на том коньке, у которого волокуши – молодец с саадаком и саблей, за ним – еще двое таких же. И, кажется, все.

Вышедшие из ворот слуги принялись кланяться господину, подхватили поводья коня… Все заехали на двор, спешились, простоволосую деву подняли с волокуши, повели в баньку, да там и заперли. Кольша все это прекрасно видел, вот только лиц так и не мог разглядеть – далековато, да, пока то, да се, уж начало и смеркаться.

И тут вдруг отрок увидел его! Какого-то лохматого парня вывели из избы… именно вывели: двое дюжих парней шли по бокам, вели словно на плаху. Лохматый… Может, это он и есть – литовец? Кольша как-то видал его, запомнил. Фигура похожа, волосы, рубаха – точно его. Лица вот не разобрать… Да он! Точно – он. Или все же подобраться поближе?

Уж совсем было собрался отроче слезть… да не успел. Пока собирался – парни с заимки вышли, заходили по лесу, рядом с липами. Хворост в лесу собирали да складывали его кучею возле старого дуба. Зачем? Сие покуда было непонятно.

Понемногу начинало темнеть, белесое вечернее небо сделалось синим, и желтое солнце скрылось за дальним лесом, напоследок позолотив нижние края облаков. Оранжевый закат пылал пожаром… а вскоре запылал и костер! Как раз там, у старого дуба…

Там же вдруг показались и люди. Пришли со двора. Боярин, приехавшая с ним женщина и тот самый, лохматый… Литовец? Похоже, что он. Слуги еще привели девушку, точнее сказать, притащили… и стали привязывать к дубу! Прямо к стволу.

Кольша напрягся – интересно, что это тут собрались делать? Отрок вытянул шею, стараясь не упустить ни одной подробности еще пока непонятного действа, разворачивавшегося прямо у него на глазах. По всему чувствовалось, что с девой собирались сделать что-то нехорошее, недоброе…

Подойдя к дубу, боярин махнул рукой. Плечистый слуга тут же рванул на девчонке одежду! Кольша даже слышал, как затрещала ткань. Пламя костра выхватило из темноты тощее девичье тело, видно было, как колыхнулась грудь… Шмыгай Нос закусил губу – он уже и думать забыл, что вот только что собирался слезть с липы и дать деру. Смотрел! Во все глаза смотрел.

Дальше стало еще непонятней. Боярин, женщина и слуги вдруг отошли прочь, едва ли не под самую липу, в ветвях которой прятался любопытный отрок. Отошли, оставив литовца… пусть так – литовца – одного… вернее сказать – с девой. Только дева-то была привязанной, а литовец – Йомантас – свободен… Вот он что-то поднял с земли… бубен! Ударил… заголосил, забегал вокруг дуба, подпрыгивая и все громче крича!

Странная это была песнь. Да и танец – странный. Литовец словно бы умолял кого-то: падал на колени, воздевал руки к усыпанному звездами небу, к молодой луне… Кольша разбирал даже отдельные слова, правда, не понимая смысла.

– Вакарине! Вакарине! Велиона! Земине!

Все громче и громче кричал литовец, кружась в своем странном танце. Вот, отбросив бубен, упал на колени перед девой, исступленно провел ладонями по животу и бедрам пленницы, явно дрожащей от страха… Снова отпрыгнул. Схватил бубен, заколотил… подпрыгнул, как мог, высоко…

– Вакарине, Вакарине… Пикуолис, Дьевас, Перкунас!

Опять приник к деве, погладил, поцеловал в живот… Резко отбросил бубен… В руке литовца сверкнул кривой нож…

– Велиона! Земине!

Закричав, Йомантас воткнул нож в живот несчастной… та закричала от боли, дернулась… хлынула кровь…

Литовец завыл, словно дикий зверь, и, вытащив нож, рассек жертве горло!

Кольшу едва не стошнило, да и те, кто стоял под липою, явно испытывали похожие чувства. Все. Кроме боярина и женщины. Они-то как раз и поспешили к дубу, что-то приказав слугам… Те быстро отвязали от дубового ствола мертвую девушку и, раскачав, швырнули тело в костер.

– Добавьте еще сучьев! – громко приказал боярин.

Хрипловатый голос его вдруг показался отроку каким-то смутно знакомым. Впрочем, парня сейчас просто трясло, зуб на зуб не попадал от отвращения и ужаса, так что не до голосов было.

А зря!

Раскидистая крона липы лишь казалась густой. Листва еще не вошла в полную силу, к тому же яркая молодая луна светила отроку прямо в спину…

– А ну, слезай! Слезай, говорю, иначе достану стрелой.

Кольша даже не сообразил, что это – ему. Как сидел, так и сидел, не шелохнулся… пока что-то не просвистело над самым ухом. Стрела!

Литовец лежал в молодой траве навзничь, не шевелясь и раскинув в стороны испачканные в крови руки… устал…

Литовец… язычник… Так он жертву приносил, вот что! Теперь поня-атно… Но это все… Они что? Тоже язычники?

– Слезай, кому сказано!

– Что там такое, Дементий? – обернулся боярин.

– Черт какой-то на дереве прячется… Сейчас мы его скинем. Эй, робяты…

Дожидаться «робят» Шмыгай Нос не стал – ну, точно, скинули бы. Слез. Да попытался тут же сбежать, сигануть в темноту. Увы, неудачно… Сильные руки схватили парня за шиворот, за ухо…

– И кто это у нас?

Боярин подошел совсем близко. Звякнули на поясе бляшки… Кольша непроизвольно ахнул – узнал. Все ж таки вспомнил! Это ведь тот самый! Убийца! С реки…

Дернулась холеная бородка, надменное лицо вдруг удивленно скривилось:

– Ох ты ж боже мой! Ну, надо же… Не тот ли ты, отроче… Да ведь верно – тот. Ну-у-у, паря… вот и свиделись. Ишь ты – пристатилось, пришлось.

Глава 8

Жрец больше не появлялся. По крайней мере, Игорь его не видел, да и Ольга – тоже. Исчез Йомантас, пропал, быть может, обратно на Литву подался. Зачем вот только приезжал? Один Бог знает или, лучше сказать – Пикуолис. Что ж, пропал и пропал – туда и дорога, с такими типами, как этот чертов язычник, лучше вообще не встречаться, не видеть больше никогда. Тем более с беременной-то супругой…

Игорь успокоился, а вскоре и совсем думать забыл про молодого жреца. Лишь так, вспоминал иногда – мол, забавный такой парень. Забавный – в этой жизни. А как насчет той, в которой милую Оленьку принесли в жертву кровавым литовским богам? Правда, молодой аспирант Игорь Ранчис и его беременная красотуля-жена той жизни не ведали и не помнили. Для них ее не было. Только для Довмонта – была… и, верно, еще – для Йомантаса…

В последний месяц в жизни Йомантаса Скирдаса произошло нечто такое, чего он еще до конца не осознал, но что давило на него с доселе неведомой силою, властно и непреклонно, заставляя делать то, что сам молодой жрец, наверное, не очень-то бы и хотел. Не хотел, но делал, с каждым днем, с каждым часом, с каждой минутою осознавая себя не безработным из Каунаса, а некой сверхъестественной сущностью, криве кривейте – великим языческим жрецом!

Молодой человек чувствовал, что душа его жила еще давным-давно, в древние дохристианские времена. Тогда он, Йомантас, тоже был криве-жрецом, но не таким карикатурным, как ныне – в современной неоязыческой секте, а настоящим посредником между грозными богами и людьми. Перкунас, Пикуолис, Дьевас властно требовали крови, жертв – и Йоманатас остро чувствовал это… с каждым днем все сильней.

Криве из давних времен тоже требовал своего… нужно было разыскать некоего человека (криве сказал – князя)… пока только разыскать и ждать. Йомантас нашел. И ждал, затаился, отыскав временный приют в дешевой ночлежке, пышно именуемой хостелом. Впрочем, этому неказистому парню с черной душой языческого жреца и завистливым сердцем было все равно, где и как жить. Лишь бы выполнить волю богов… и приказы из прошлого.

Еще будучи подростком, будущий жрец чувствовал влечение к чужой боли, страху и крови. Драться с сильными он боялся, младших же при случае унижал – бил, издевался… пока те не собрались кучей да не надавали обидчику так, что тот долго боялся показать на улицу нос. Будущий жрец жил тогда в Тракае, с сильно пьющим и давно опустившимся отцом, от которого видел больше зла, недели добра. После смерти отца парня забрала двоюродная тетка из Каунаса… Там Йомантас поступил в технический колледж, однако учеба вовсе не казалась ему интересной, именно в то время в жизнь парня вошла новая вера в древних могучих богов. Он сошелся с язычниками… и даже принес в жертву черного петуха.

Петух… купцы… кошка… Это все было пустое. Не того хотели боги. Вовсе не того.

Великий жрец Каринтас, глава языческой секты, пышно именуемой «Дом Пикуолиса», как-то обмолвился о том, что давно витало в воздухе – о настоящем подарке богам. Человек! Вот кто был нужен.

Тогда Йомантас отыскал бомжа… Тот бедолага был первым, кто нашел свою смерть в дубовой роще под Зарасаем. Затем еще была беглая девчонка и… и двое чужаков! Не какое-нибудь там отребье – уважаемые люди из Санкт-Петербурга. Некий молодой аспирант и его красотка подружка… Ах, как она кричала, трепыхаясь под жертвенным ножом! Жаль только, нож тот не был в руках Йомантаса… Да были ли вообще? Разве что во сне…

Вскоре выяснилось, что те, кого принесли в жертву, спокойненько жили себе в Петербурге и ни о чем не печалились. И это было неправильно! Оба – аспирант и его юная супруга должны были умереть. Но для этого Йомантасу нужна была сила… и он знал, как ее получить.

Эту девчонку он выпасал давно. Юная смазливенькая особа из неблагополучной семьи, одетая в драные – несмотря на холода – джинсики и кургузую курточку, показалась молодому жрецу вполне подходящей для роли жертвы. Таких обычно не ищут… а если и начинают искать, так далеко не сразу. Неказистая, конечно, тощая… но уж какая попалась.

Йомантас таскался за девкою пару дней, выяснил, что зовут ее Лена, а кличка – Коза. Так и кликали – Ленка Коза. Знакомые – такое же отребье, неприкаянные подростки-недопески, жалкие и злобные ко всему миру. С кем-то из парней – или даже со всеми сразу – Ленка Коза занималась сексом по чердакам, дома ночевала редко, училась же… Впрочем, где и как она училась, Йомантаса не интересовало вовсе. Он давно присмотрел подходящий подвал и лишь ждал момента.

Такой момент наступил очень быстро: Как-то вечером Ленка сидела на остановке, ждала автобуса. Пару раз попыталась стрельнуть сигарету у прохожих – безуспешно. То ли жадные все были, то ли не курили вообще – нынче пошла такая мода, на некурящих.

Жрец присел рядом на край скамьи. Улыбнулся – когда надо, он умел быть обаятельным, несмотря на отталкивающий вид.

– Привет.

– Привет, – девушка повернула голову и поморгала. – Не помню, ты кто?

– Джерри. Курить хочешь?

– Ага!

Дальше все оказалось просто. Угостив девчонку сигаретой, Йомантас без труда завлек ее в присмотренный подвал обещаниями «бухла и травки». В подвале было тепло и относительно сухо, Ленка сразу сбросила куртку и задрала на тощем животе свитерок:

– Ну, давай, угощай. Джерри! Покурим, бухнем, а потом трахнемся. Только быстрей, у меня еще сегодня тус. Зойке Кобыле – пятнадцать, прикинь!

– А давай мы сначала… ну, это… А потом уже и бухнем. Тебе будет так хорошо… так, как никогда еще не было.

– Много ты знаешь, как мне было, – девушка недоверчиво прищурилась. – А ты не кинешь? У тебя бухло-то есть?

– Ах да…

Йомантас вытащил из сумки бутылку дешевого портвейна, поставил на пол и кивнул на старый топчан:

– Ложись.

Ленка быстро скинула с себя свитер, надетый прямо на голове тело, потрясла тощей грудью, ухмыльнулась:

– Может, для начала…

– Может…

Острый нож жреца вошел в сердце юной распутницы с быстротой пули! Лишь что-то хлюпнуло, худое девичье тело выгнулось дугой… Прежде чем жертва испустила дух, Йомантас успел полоснуть ей клинком по горлу, так, чтоб хлынула кровь… чтоб боги были довольны, чтоб видели, чтоб дали силу…

* * *

Скинув одежду, Оленька долго крутилась перед зеркалом. Осматривала животик. Вот, если повернуться боком, то вроде как и заметна некая округлость… а вот если встать прямо – то и вовсе нет. А если чуть-чуть наклониться…

Длинные светло-русые локоны юной красавицы упали на плечи и грудь, словно б защекотали. Девушка улыбнулась, прищурилась и, с нежностью погладив животик, отправилась в ванную. Захотелось вдруг полежать в теплой водичке, расслабиться…

Ванна уже набралась, уже вздыбилась голубовато-белая пена, похожая на февральский снег… ах, как пахло! Прямо чудесно. Нет, не зря Оленька всегда выбирала этот аромат – моря и роз…

– Ай!

Пожалуй, водичка-то горячевата… хотя, если так осторожненько влезть, постепенно… сначала – ноги, потом медленно сесть… ай-ай! – вот так… во-от… Теперь вытянуться, лечь… Нет! Пожалуй, все же холодной прибавить…

Привстав, девушка протянула руку… неловко задев лежащий рядом, на стеклянной полочке, фен, с длинным черным проводом, воткнутым в розетку…

Никто и внимания не обращал, что ближняя к фену часть провода оголилась, просто протерлась изоляция…

Фен упал в воду!

Яркая вспышка!.. Удар…

Оленька дернулась, вскрикнула от боли… и сразу осела, вытянулась во всю ванну, полностью погружаясь в воду. Плотная пена скрыла ее, словно сколы льда утонувшее судно… и теперь напрасно звонил брошенный на стиральную машину мобильник.

* * *

– Да где ж она? Музыку слушает, что ли? Или случилось что?

Раздраженно сунув смартфон в карман, Игорь вырулил на широкий проспект и резко прибавил скорость. Тревога за жену охватывала его в последнее время все чаще… хотя, наверное, никаких причин к этому не имелось. Беременность проходила нормально, без всяких осложнений… Ну да, иногда Оленьку тошнило, иногда тянуло то на соленое, то на сладкое… как у всех.

Молодой человек снова вытащил смартфон…

– Боже!

Откуда он взялся, это чертов КамАЗ? Вылетел из-под «кирпича», внезапно, вздыбился непрошибаемою стеною… Игорь нажал на тормоз, но было уже поздно. Мишину занесло, ударило о бампер грузовика левым боком… Удар… Грохот… И все! Не помогли никакие «подушки»…

* * *

– Боже!

Довмонт проснулся в холодном поту. Вскочив с ложа, выбежал в горницу и, упав на колени перед висевшей в углу иконой Божьей Матери, принялся долго и страстно молиться.

– Помоги, помоги, святая заступница-дева! Сделай так, чтоб все это оказалось лишь только сном…

Сотворив молитву, князь несколько успокоился, но спать уже не ложился – просто боялся. Боялся увидеть опять… Да и небо за окном уже начинало светлеть, еще немного и первый луч солнца зажжет златом тесовые крыши Крома. Утро уже. Пора вставать.

Заутреню надежа и опора Пскова отстоял в церкви Святой Троицы. Снова долго молился, поставил свечки за здравие, а пред иконой Николая Угодника прочел особую молитву об охранении родственников от всякого рода зла.

Финоген-епископ, ныне самолично творивший службу, то и дело посматривал на князя, а после заутрени не поленился, подошел, спросил:

– Вижу, гложет тебя что-то, сыне. Небось, опять недобрый сон привиделся?

– Вот именно, что сон, отче, – склонив голову, тихо пробормотал Довмонт.

– Молись, молись, чадо, – благословляя, Финоген повысил голос. – Молись, и будет тебе удача во всем. Во вспомоществовании Божием не сомневайся и не ходи смурной – то есть грех.

– Знаю, – князь попытался улыбнуться, вот только улыбка вышла какой-то кривой. Впрочем, что нужно было делать, Игорь-Довмонт знал и, едва возвратившись в свои хоромы, послал Гинтарса за сыскными.

Те явились быстро – еще бы, сам князь отправил гонца! Знать, дело важное, спешное – некогда и сны досмотреть. Вошли, поклонясь, встали скромненько у порога: Степан Иваныч, тиун и двое лучших его парней – Осетров Кирилл с Семеном.

– Ну? – сидя в резном кресле с высокою спинкой, Довмонт обвел вошедших хмурым взглядом. – Что скажете? Долго еще будете сбежавшего жреца искать?

– Сыщем! – пригладив бородку, тут же уверил тиун. – И уже очень скоро.

Едва сдерживая гнев, князь покривил губы:

– Что сыщете – не сомневаюсь. Вот только – скоро ли?

Кирилл Осетров выставил вперед пухлую ногу, обутую в лиловый персидский сапог:

– Дозволь молвить, княже?

– Ну!

– Кольша наш, младшой, думаю, отыскал уже беглеца. Вот-вот объявиться должен.

– Должен? – Довмонт издевательски ухмыльнулся. – Ну-ну… Как бы нам его самого не искать!

Надежа и опора Пскова как в воду глядел! Не явился Кольша в сыскную избу ни утром, ни даже к обеду… А ведь всегда в это время прибегал, даже если и что-то срочное да важное делал.

– Видать, князь-то наш прав оказался, – скорбно покачав головой, протянул тиун. – Искать отроца надобно. И, чувствую – чем скорее, тем лучше. Где его черти носят – ведаете?

– А пес его…

Семен махнул было рукой, но вдруг прикусил губу:

– Скоморохи! Он что-то про них памятил… Может, беглец-то наш со скоморохами снюхался?

Постучав пальцами по столу, Степан Иваныч прищурился и скептически хмыкнул:

– Со скоморохами, говоришь? Так их уж в городе нету. Одначе все одно. Становище их проверьте… И того, на чьей землице те кощунники-глумы жили.

* * *

Завтра же, на день праведника Иова Многострадального, Довмонт навестил соседний Мирожский монастырь, основанный лет двести назад на левом берегу реки Великой. Не без помощи князя, ныне монастырь стал центром православной культуры и образования (монахи переписывали книги и даже делали переводы с древнегреческого и латыни). Обитель первой встречала врагов – немцев, литовцев и прочих – башни его служили дозорными вышками. Еще и по этой причине Довмонт не обделял вниманием обитель, часто советуясь с игуменом, отцом Варсонофием, не только по духовным, но и по военным делам. Поднявшийся еще с раннего утра ветер к обеду еще больше усилился, погнал по Великой-реке грозные темно-синие волны, рассупонил, разогнал тучи-облака.

В честь приезда высокого гостя обедню вел сам настоятель. Осанистый, чернобородый, с широким смуглым лицом, он чем-то напоминал грека, однако был истинно по-русски открыт и прост душою… в отличие от того же Финогена-епископа. О! Тот-то был себе на уме, из тех, кому палец в рот не клади – всю руку заглотит. Иное дело – отец Варсонофий, за справедливость и простоту души его все в округе уважали и чтили. Все священное действо происходило в величественном Спасо-Преображенском соборе – первом каменном расписном храме на Руси, выстроенном на средства новгородского епископа Нифонта, кстати – грека. Как и византийские храмы, собор имел в плане вид равноконечного креста, каковым и оставался даже после недавней перестройки, хотя снаружи теперь напоминал куб. К слову сказать, каждый кирпичик храма был помечен крестом, что имело магическое значение. Слушая Варсонофия, князь машинально крестился, любуясь великолепными фресками, покрывавшими все стены собора. Рядом ревностно клали поклоны сопровождавшие Довмонта бояре – Козьма Косорыл, Митря Лобзев, Федор Скарабей и прочие, всего человек двадцать, да у каждого еще – слуги. Вот и выходило этакое многолюдство! Лишь Гюряты Собакина не было: тот спешно восстанавливал все свои хозяйства. Князь хоть и настиг рыцарей, да те успели не только пограбить, но и пожечь, и многие постройки разрушили. Приходилось теперь восстанавливать, а без хозяйского пригляду – как? Вот и обретался Гюрята у себя в вотчинах.

После обедни князь в сопровождении отца настоятеля, бояр и прочей свиты отправился обозревать башни. Большую часть монастырской стены ремонтировали совсем недавно, но все же кое-что еще требовало доработки. К примеру, неплохо было бы углубить ров, да выкорчевать пробивавшиеся на той стороне кусточки, чтоб вражинам, в случае чего, от стрел было прятаться негде.

– Стреляют-то твои чернецы как? – обернувшись к иноку, поинтересовался Довмонт.

Игумен улыбнулся в бороду:

– Ты не сомневайся, сыне, стреляют добре. Самолично третьего дня проверял. Понимаю, молитва – молитвою, но и оборонять обитель надобно дюже! Ты бы, княже, ратников на подмогу прислал. Башен-то у нас много, а монаси…

– Пришлю, – коротко кивнув, Довмонт спустился к мостику, как вдруг…

Как вдруг верный Гинтарс коршуном бросился на своего господина и друга! Налетел, сбил с ног, едва ль не в ров, закричал, оборачиваясь:

– Все сюда! Сюда все! Закрывайте князя! А вы все – быстро вон к той башне!

– Что такое? – быстро спросил Даумантас.

– Стрелок, мой кунигас, – прищурившись, воин отвечал по-литовски, как в старые добрые времена, когда еще подростком хаживал с кунигасом Даумантасом в ливонские земли.

– Стрелок?

– Там, на башне. Там очень удобно для засады…

– Но там же монахи! Отец Варсонофий…

– Да-да, монахи!

– А впрочем, глянем. Быстрее! Бежим.

Уже все бежали к башне – и дружинники князя, и бояре, и свита. Так что Довмонт с Гинтарсом и отцом настоятелем поднялись на смотровую площадку последними. Пришлось даже прикрикнуть:

– А ну, расступились все!

Рванул шапки порыв ветра. Ратники, а следом за ними – и бояре, поспешно отошли в стороны, после чего князь, наконец, смог рассмотреть все, что творилось на башне. Собственно, ничего особенного там не творилось, просто лежали один подле другого два трупа – дюжего чернеца-монаха в длинной черной рясе и худощавого молодого парня. Его узкое, почти совсем детское лицо, обрамленное длинными светлыми локонами, казалось умиротворенным и гордым, в широко распахнутых навеки застывших глазах отражалось синее, с белыми плывущими облаками, небо.

– Где-то я его уже видел, – вполголоса пробурчал Гинтарс. – Только не помню, где.

– А вот и оружие! – нагнувшись, отец Варсонофий вытащил из-под убитого юноши арбалет. Небольшой, еще довольно примитивный: выточенное из какого-то твердого дерева ложе, тисовый лук, металлический спусковой крючок, стремя, служившее для натягивания тетивы – арбалетчик упирался в него ногою.

– У него еще три стрелы, – верный Гинтарс тут же обыскал убитого, предъявив князю явные доказательства причастности того к покушению.

– Чем его убили? – велев лишним уйти, тихо уточнил Довмонт.

Верный оруженосец опустился на колени, перевернул тело… и удивленно присвистнул:

– Похоже – нож, мой господин. Сзади, под ребро – прямо в сердце. Тот, кто бил, был ловок. И знал, куда бить.

Князь хмыкнул:

– Ну, это все мы знаем. Еще что есть?

– Кроме стрел – ничего. Ни перстней, ни даже креста нательного. От кинжала – одни ножны.

– А штаны-то у него – немецкие, узкие, – покачал головой игумен.

– Вот, отче! – вскинув голову, Гинтарс сверкнул серыми, как пасмурное небо, очами. – Я же говорю – видел! Точно – из пленников. Видно, бежал да захотел отомстить. Хорошо, я заметил его!

Качнув головой, Довмонт порывисто обнял верного своего друга:

– Спасибо, брат. Нынче ты спас мне жизнь. Как заметил?

– Ты же сам велел мне всегда помнить про арбалетчика, – Гинтарс смущенно повел плечом. – Вот я и помню. И вижу – с этой башни можно сделать прицельный выстрел, а потом бросить арбалет и сбежать.

– Так ты специально стрелка, что ли, высматривал? – еще больше удивился князь.

Юноша покусал губы:

– Ну да. Ты ж предупредил. А я – глава твоей охраны.

– Однако спасибо еще раз…

Игорь все никак не мог привыкнуть к невероятной наблюдательности и памятливости средневековых людей. Невероятной – с точки зрения современного человека, собственная наблюдательность жителям средневековья вовсе не казалась чем-то из ряда вон выходящим, ведь от этого частенько зависела жизнь. Довмонт ведь когда еще говорил парню о стрелке? Давно. А Гинтарс запомнил накрепко! Да мало того, что запомнил – действовал.

Оглядевшись, князь уже окончательно прогнал с башни оставшихся бояр и даже попросил уйти отца Варсонофия. Все они как-то мешали составить логически выверенную картину происшествия. Толпились тут, ахали, охали, шептались…

– Ты, Гинтарс, останься… Остальные…

– Так, княже, убитых-то убрать?

– Потом уберете. Сейчас пока не мешайте.

Та-ак…

С первого взгляда все выглядело так: незаметно пробравшись по лесенке на площадку, юный немец – или кто он там был – первым делом поразил сторожевого монаха стрелой, потом быстро натянул тетиву, выстрелил в князя… и тут вдруг недобитый чернец пришел в себя, поднялся из последних сил на ноги и шваркнул негодяя кинжалом!

– Могло такое быть, Гинтарс?

– Судя по монаху – вряд ли. Вон, стрела-то в шею угодила. Не-ет, подняться он бы уже не смог.

– Вот! – Довмонт поднял вверх указательный палец. – Значит, бы кто-то третий. И куда ж он делся, позвольте спросить?

Верный оруженосец лишь поморгал в ответ. Ни в милиции, ни в полиции он все же не работал и к сыскному делу отношения не имел.

Зато князь имел! Самое непосредственное.

Посылать гонцов за сыскными он не стал – пусть уж лучше тиун и его команда ищут бежавшего жреца, нечего их отвлекать от столь важного дела. Что же касается неудавшегося покушения, то Игорь решил разобраться в нем сам, и сейчас же, так сказать – по горячим следам. Поискать этого самого третьего, который, несомненно, был… Вот только куда-то делся! Однако ж не птица он, чтоб улететь, и не святой дух, чтоб вот так вот бесследно испариться.

Не обнаружив на смотровой площадке никаких новых улик, Домонт в сопровождении Гинтарса спустился вниз и, пройдя ворота, принялся бродить у подножья башни, внимательно разглядывая примятую траву. Именно что – примятую! Хотя спрыгнуть вражина не мог – неминуемо разбился бы! Что же он, ниндзя, что ли? По стене, словно паук, сполз? Загадка!

Обосновавшись в трапезной, князь велел по очереди привести к нему караульных с соседних башен. Таких оказалось двое: один – монах, другой – послушник, из бывших смердов, разоренных литовскими набегами. Оба не поведали ничего! Просто не видели, не туда смотрели.

– А куда смотрели?

– Дак, батюшко-князь…

Понятно. На князя да на свиту его пышную и смотрели – во все глаза пялились! Такой вот в обители Мирожской «устав гарнизонной и караульной службы». Впрочем, на то они и монахи, а не воины.

Под постную трапезу – ибо пятница была – Довмонт примерно прикинул то, как все происходило, используя в качестве слушателя гостеприимного отца Варсонофия. Выходило так: отрок действовал не один, а с кем-то еще. Именно он и убил юношу, когда понял, что пора срочно уносить ноги. Почему не убежали вдвоем? Значит, что-то помешало. Или кто-то… Нет, скорее, все-таки – что-то. Двоих куда легче заметить, да и… Ремень! Какой-нибудь аркан, веревка… Да, наверняка что-то такое имелось. Почему не два аркана? А пес его знает, почему. Может, и было прихвачено, да вот особой суматохи внизу не вышло – князя-то не убили! А, может, тут совсем другой расклад, куда как хитрее, подлее даже. Парня-то, верно, и не планировалось оставлять в живых. Убил – погибни. И никаких следов.

– Аркан, глаголишь? – игумен откусил кусочек белой рыбки и умиротворенно прикрыл глаза. Прожевал, а уж потом продолжил с хитрым прищуром: – А куда ж тогда он делся – аркан-то? Сам собой развязался каким-то чудом?

– Перетерся и лопнул? – вслух рассуждал Довмонт. – Может быть. Почему бы и нет? Случайностей в нашей жизни куда больше, нежели кажется.

– Лопнул, – отец Варсонофий согласно кивнул. – Вы там, под башней-то хорошо глядели?

– Да всю траву вытоптали.

– А дальше, в крапиве? Ну, вдоль стены.

– Вдоль стены? – удивленно переспросил Довмонт. – Это еще зачем же?

– Так ветер-то сегодня какой! Отнести могло запросто… Я, княже, посейчас пошлю служку…

Служка отыскал! Не аркан, просто длинную веревку, сплетенную из пеньки. Как и предположил игумен, ее отнесло ветром к подножью стены. Тщательно осмотрев веревку, князь нахмурил брови: конец вовсе не прохудился, не истерся – был обрезан острым ножом или кинжалом!

– Это как же так получается? – отец Варсонофий покачал головой. – Чудны дела твои, Господи.

Довмонт задумчиво прищурился и покусал ус:

– Не господние здесь дела, отче. Людские!

Веревку явно перерезал кто-то из свиты! Из своих, из тех, кто бросился на башню, скопился там во многолюдстве… Может, специально и скопились? Чтоб дать убийце уйти… Ну, нет, это, конечно, вряд ли. Подозревать всех – гиблое дело. Не все, нет… но кто-то – однозначно. Оба убийцы – и мертвый мальчишка, и тот, кто его убил – явно имели сообщника в свите. Что ж… ничего необычного. Ведь предатель – немецкий шпион, речной убийца – так и не был найден. Затаился гад, осторожничал, залег на дно… И вот вам, нате – вынырнул.

Он и перерезал веревку, чтоб дать возможность скрыться второму убийце. В такой-то суматохе да в толпе – плевое дело. Тем более поначалу-то никто по сторонам не смотрел, все на трупы пялились. Хитер, хитер, ничего не скажешь. Ну, да теперь-то проявился! Хоть так. А, раз проявил себя – так сыщутся и зацепки, надо только искать. Тщательно, методично, не торопясь, но и поспешая – так же, как собирать материал для будущей диссертации.

* * *

Почему его не убили сразу, Кольша не знал. Верно, решили оставить покуда в живых, чтоб при случае принести в жертву своим поганым божкам! Чертовы язычники, верно, ждали какого-то подходящего праздника… или еще чего-то, тут уж было не разобрать.

Парня пока держали в амбаре, где хранились хомуты, седла и большие, с широкими полозьями, сани. Еще в хозяйстве имелись сани-волокуши, но те повсеместно использовались и летом. Амбар запирался массивной дверью, сколоченной из толстых дубовых досок. С той, уличной, стороны, дверь прочно держал засов. Основательный, крепкий, он был всунут в железные проушины и не оставлял узнику никаких шансов выбраться. Петли тоже были железные, кованые, крыша же – из теса. Тоже надежная – не вылезешь. Оставался один выход – пол.

Используя найденное стремя, узник быстро выкопал большую яму в дальнем углу сразу за санями. В сани же складывал и землю, прикрывая старой рогожкою. Раз в день, с утра, Дементий выводил пленника в уборную, и Кольша имел возможность осмотреться. Надо сказать, увиденное его вовсе не порадовало – амбар все ж таки находился довольно далеко от частокола… да и колья наверняка вкопаны глубоко. Чтоб их обойти, это какой же подкоп надобно вырыть! Дружина кротов не справится, не то что человек.

Приуныл паренек, загорюнился. Даже и яму рыть перестал. А к чему рыть-то? Видно же, что бесполезно. Надо что-то другое придумывать, вот только что? Слава Господу, время, кажется, еще было. На дворе – Кольша видел в дырочку, сквозь выпавший сучок – появлялись лишь пара слуг, да Дементий, ну и иногда язычник-литвин, которого больше не держали в амбаре, а перевели в избу. Кольша так полагал: не то чтоб язычнику доверяли, просто показывали свое благорасположение. Что-то он такое сделал, видать. Для боярина… Нет, ну ведь вот же – живоглот! Не литвин – боярин. С немцами снюхался, с язычником, вот… Гад, каких мало! Выбраться – все князю про него рассказать, а там уж и выяснится, кто это, у кого заимка в дальнем лесу. Выяснится, обязательно выяснится… только вот как бы поскорей сбежать? Эх, были бы крылья – улетел бы…

Из-за частокола – Кольша услышал – вдруг послышался чей-то крик. Спустившийся с крыльца Дементий махнул слугам, и те распахнули ворота, впустив предателя-боярина со свитой и ту самую женщину, которую отрок уже видел раньше, но так толком и не смог рассмотреть, а сейчас приник глазом к дырке.

Не молода уже… но и не старуха. Спутанные волосы, перевязанные широкой ярко-красной повязкой, бесстыдно разлеглись по плечам, как у какой-нибудь непотребной девки. Вытянутое лицо сперва показалось Кольше красивым… правда, все впечатление портил слишком большой, с горбинкою, нос. Кустистые брови и глубоко посаженные белесые, словно у мертвой рыбы, глаза придавали всему лицу какое-то зловещее выражение.

Отрок поежился, но испугаться не успел – получив приказание хозяина, Дементий отправился прямо к амбару. Скрипнул засов, дверь приоткрылась…

Оттолкнув слугу, Кольша вылетел из амбара неудержимой арбалетной стрелою и стремглав помчался к воротам… Тяжелые створки еще только закрывали, не особенно-то и торопясь, еще, верно, можно было успеть проскочить…

Не успел. Поймали. Кто-то из слуг бросился наперерез, сбил с ног… Рывком подняв мальчишку из пыли, Дементий отвесил ему звонкую затрещину.

Звякнув затейливым поясом, боярин нехорошо засмеялся:

– Прыткий! А? Уважаемая Хельга, что скажешь?

– Поглядим, – хмыкнула женщина. – Может, на что и сгодится. Вы сами-то что собрались с ним делать, господин?

– Собрался убить, – хозяин вотчины пожал плечами. Просто пожал, вовсе без всякой злобы.

– Видишь ли, любезнейшая, отроче сей слишком много узнал… Впрочем, если ты намерена использовать его, то…

– Этого-то заглотыша? – Хельга откровенно расхохоталась, показав крупные, крепкие, как у лошади, зубы. – Боярин, не оскорбляйте чужих богов! Могут и обидеться.

– Ну, раз не нужен… Дементий! Сооруди быстренько петлю, – хохотнув – и чего развеселился? – именитый вотчинник указал пальцем на задний двор. – Мы его на той березе повесим. Пусть повисит. Вместо чучела, чтоб галки рассаду не поклевали.

Женщина покачала головой:

– Рано еще для рассады-то. А вешать его не торопитесь… Лучше мне отдайте… может, и впрямь, сгодится куда…

– Так я ж сразу и предложил!

Кольшу вновь закинули в амбар, откуда вывели лишь ночью. В темно-синем небе ярко сверкала серебряная молодая луна, а на поляне, возле старого дуба, вновь пылал костер. Отрок похолодел: он уже представлял, что сейчас с ним сделают. То же самое, что и с той несчастной девой – принесут в жертву мерзким языческим божкам!

Да и эта Хельга ясно кто. Ведьма! Да не простая – варяжская. Потомки варягов жили на Пскове отдельной улицей, у них даже своя церковь была, вполне себе православная. Только вот люди шептались – и старых своих богов варяги не позабыли, как не позабыли и язык.

Между тем к дубу подвели и беглого волхва. Подойдя к костру, литвин скинул рубаху и, подняв голову к небу, что-то зашептал, видать, молился. Бледное, вытянутое, словно лошадиная морда, лицо его казалось отрешенным от всех земных дел.

Сорвали рубаху и с Кольши, привязав паренька к толстому и шершавому стволу. Отрок уже и не пытался вырваться – куда там. Лишь дернулся пару раз да похолодел от липкого страха, в любой момент ожидая самой лютой смерти… такое, впрочем, в короткой жизни парня случалось уже не раз. И всякий раз Господь отводил беду! Может, и в этот раз отведет?

Отрок принялся с жаром молиться. Пресвятой Богородице и всем святым, которых знал… Правда, долго творить молитвы не получилось: подойдя ближе, ведьма хлестко ударила Кольшу по губам. Потом обернулась, осторожно взяла из рук слуги чашу с каким-то дымящимся зельем, поднесла:

– Пей! Пей, если не хочешь, чтоб с тебя с живого содрали кожу.

Шмыгнув носом, отрок послушно сделал несколько глотков…

Выпил и сразу же провалился в глубокий и до жути реальный сон. Кольша словно бы находился в каком-то городе, где пугало – всё! И огромные, с прозрачными окнами, дома, и гладкие широкие улицы с проносящимся по ним железными повозками без лошадей. От одного этого уже можно было сойти с ума. А еще был запах. Отвратительный, мерзкий, дымный… верно, так пахло в аду!

В ад отрок потом и спустился. Следом за литвином. Да-да, беглый литовский волхв тоже был здесь, и Кольша знал, что должен за ним следить и ничего не бояться… ибо он не сам по себе, а в ком-то еще. Странная одежда – синие линялые порты и куцый армячок, непонятно из чего сделанный. На голове – вязаная шапка, обувь – вообще непонятно из чего сделана…

Верно, это был кто-то другой, не Кольша. Но он делал то, что Кольша хотел. Шел, куда надо – за литвином. А тот спустился в ад!

Нет, поначалу-то отрок не заподозрил ничего жуткого, ибо жуть была тут повсюду! Просто шагал за волхвом, стараясь не потерять его в неведо откуда взявшейся толпе. Волхв – он тоже был одет очень странно, примерно как и Кольша – вытащил из кармана… непонятно что. Обрывок пергамента иди что-то подобное… Приложил… непонятно к чему… Кольша сделал то же самое. Разверзлись створки… потекла вниз черная гусеница – лестница, на каждой ступеньке которой стояли-ехали люди. Язычник тоже стоял. И – Кольша.

Вскоре все очутились в огромном, ярко освещенном амбаре, и пораженный до глубины души отрок совсем потерял литвина, а, когда пришел в себя, принялся метаться, искать.

Вот тут-то Шмыгай Нос и понял, где оказался. Из огромной черной норы вдруг донесся рев истинного апокалипсического зверя! А потом показался и сам зверь. Огромная железная змея, сверкающая, с горящими глазами! Этого Кольша уже перенести не смог…

– Эй, эй! А ну, поведай нам, что ты видел?

Отрок проснулся от того, что его хлестали по щекам. Больно так, противно… Кто эта женщина? Кто все эти люди? И вообще – кто он сам?

– Похоже, ничего мы от него не узнаем, уважаемая, – негромко молвил боярин.

Ведьма согласно кивнула:

– Да, он потерял разум. Может, не навсегда – на все воля богов. Так я заберу его? Месяц, другой – и он придет в себя, вспомнит. Или не вспомнит и не придет.

– Забирай, обещал же.

Скривив тонкие губы, боярин махнул рукой. Этот чертов отрок теперь был не опасен. Кому он что расскажет? Сошел с ума… Правда, колдунья сказала… Ну, и что с того? Ну, и придет в себя через месяц. Через месяц во Пскове будут иметь власть уже совсем другие люди! В том числе… х-ха!

Боярин горделиво улыбнулся и велел седлать коня. Утро уже. Светало. Следовало спешить, ибо впереди ждали поистине великие дела.

* * *

– Немцы, князь! – верный оруженосец Гинтарс прямо-таки ворвался в горницу. – Гонец с Мирожской обители прискакал. Рыцари! Идут во многолюдстве, с хоругвями. На Псков путь держат!

– Понял, – вскочив на ноги, князь быстро набросил на плечи плащ и, забыв про шапку, выбежал во двор.

– Коня мне! И, да – собрать всех бояр, воевод, посадника… Пусть на Полночную башню идут. Я там их ожидать буду.

Отдав приказ, Довмонт птицей взлетел в седло и в сопровождении дружинников наметом помчался к западным – полночным – воротам.

– Постор-рони-ись! – закричали глашатаи.

Бросились по сторонам людишки – мастеровые, мелкие торговцы, артельщики… В Троицкой церкви ударили в набат. Тревожный звон тут же подхватили колокола прочих церквей, а также Ивановской женской обители. Во всех концах города кончали работы, бросали все свои дела, собирались на площадях… куда уже были посланы вестники.

Кто-то напал – всем ясно было. Гадали только – кто? Ливонские немцы, литовцы, поляки, полочане, новгородцы, татары, низовские князья? Напасть всякий мог, врагов да недоброжелателей у Пскова хватало. Гадали… однако же большинство склонялось к немцам. Их под Раковором побили, вот они и решили отомстить. Тем более только что, в мае на северных псковских рубежах безобразничали. Они, они – рыцари, чтоб им пусто было.

– Немцы и немцы, да хоть кто! Довмонт-князь, надежа наша, их всех побьет!

На том и порешили – да никто и не спорил. Верили псковичи в своего князя, не раз уже убеждались – надежен, и любого ворога поразит.

Плыл над городом тревожный колокольный звон, и прятавшееся за легкими облаками солнце освещало собиравшийся по улицам и площадям люд. Стоя на площадке воротной башни, Довмонт вглядывался в утреннюю хмарь и спокойно отдавал приказания:

– Посадских всех – в город, немедленно. Посады – сжечь. Лучше мы сожжем, чем немцы.

Спустился с башни вестовой, поскакал…

– Ворота покуда не запирать. Всех, елико возможно, принять. Открытыми держать до последнего. Мосты все смолою облить… поджечь опять же, как немцы появятся. А потом – со всех ног… Таковые смельчаки, я чаю, найдутся?

– Сыщутся, княже, – глава «застенного» ополчения, боярин Кузьма Косорыл уже стоял возле князя.

Да все уже припожаловали: и посадник, Егор Иванович, и епископ Финоген, и воеводы… Кто-то уже и на своих местах был, на стенах, у ворот на башнях. Быстро собрались, каждый знал, что делать – недаром князь постоянно проводил тренировки-учения.

Никакой паники в городе не было – всех паникеров тут же хватали особые летучие отряды. Покуда бросали в поруб, чтоб потом передать сыскным, а уж те вдумчиво разобрались бы, с чьего голоса поют паникеры? В чью дуду дуют?

Отряды ополченцев вооружались прямо на глазах – быстро. Посадским людям выдавали за счет городской казны и щиты, и кольчуги, и шлемы – тоже заслуга Довмонта. Ну, а рогатины, топоры, дубинки да со стрелами луки – это каждый должен был свое иметь.

– Застенье готово!

– Кром готов!

– Воротные готовы… посадские…

Князь отрывисто кивнул:

– Добро. Дозоры вернулись?

– Нет еще.

– Полночные ворота не запирать. Ждать. Остальные – можно.

Вестники докладывали четко и в срок. Никто не ощущал страха… лишь в нетерпении рвались к мечам руки! Эх, порубать бы поганцев! Скорей бы сеча!

– Вот они, княже! – закричали вдруг с угловой башни. – Рыцари! Стяги их. Во-он!

Да князь и сам уж увидел, как из-за дальнего леса вытекала, поблескивая на солнце, длинная броненосная змея рыцарского крестоносного войска. Проходя трактом, растекалась вдоль реки, вздыбливаясь у бродов шатрами. Уже можно было разглядеть и всадников, и пехоту – простых ливонцев и кнехтов. Уже отчетливо виднелись на щитах и стягах черные тевтонские кресты и хищный имперский орел на золотом фоне. Крест – папа, орел – император. Папа и император – нынче враги. Непримиримые! А тут – и крест, и орел – вместе. Эклектика. Парадокс. Загадка.

– Сколько ж их, Господи! – посадник перекрестился.

Немцев и впрямь оказалось много. Словно море, они растекались вокруг Пскова, захватывая пригороды, дороги, мосты через мелкие речушки, лесные селения. Растекались, разбивали шатры и вроде бы как не выказывали никакого намерения взять город приступом вот сейчас, немедленно! Просто начали осаду.

Вернувшиеся разведчики доложили о том, что никаких осадных орудий они в немецком обозе не заметили, и, хотя крестоносное воинство возглавил сам ливонский магистр Отто фон Лютерберг, рыцарей там было мало, в основном кнехты да наемники с побережья, так называемые «моряки». Этих-то имелось во множестве, правда, вот был ли с них толк?

– Прощупаем, – подумав, решил князь и лично отобрал воинов для дерзкой вылазки, которую сам же и возглавил.

Довмонт и его воеводы заранее продумали все: в какое время выступить, где нанести удар и в каком месте повернуть обратно. Как рассчитали, так и действовали – четко, по плану.

Где-то под вечер вдруг резко распахнулись ворота, и на успокоившийся за день орденский караул вылетела конная рать князя! Ведомые боярином Митрофаном ратники завязали скоротечный бой, большая же часть дружины, миновав брод, ринулась к обозам, к шатрам.

Немцы, конечно, заметили врагов и быстро приняли меры. Быстро – как уж смогли. Рыцари немедленно вскочили на коней, выставили вперед копья, пехота же действовала куда как медленнее и даже весьма неумело. Вместо того чтобы встать у рыцарской конницы по флангам, ополченцы и кнехты столпились кучами в разных местах, став легкой добычей для русских мечей!

– За вольности господина Пскова! – опустив копье, Довмонт бросил укрытого кольчугой коня на рыцарский строй. Позади, сразу за князем, неслись дружинники в тяжелых чешуйчатых бронях. На концах копий развевались флажки, сверкали в лучах заходящего солнышка кольчуги и шлемы.

Дрожала земля. Сквозь золоченое забрало – «личину» – князь отлично видел соперника – рыцаря верхом на черном коне, покрытого длинным цветным покрывалом с желтыми и синими крестами. Судя по всему, это был не крестоносный брат, а вассал ордена, но вассал знатный, с собственным отрядом. На глухом шлеме рыцаря был изображен золоченый крест с загнутыми краями, копье перевязывала желто-синяя лента, на щите гордо красовался герб – синий рыцарский шлем на золотом поле.

Разгоняя коня, Довмонт усмехнулся в усы. Замечательная броня! Оружие, шлем, щит – все замечательное, дорогое… можно даже сказать – фирменное. А конь? Каков красавец!

Где-то позади и рядом запели трубы. Крестоносцы ответили им утробным воем рогов. Долго, впрочем, не выли – сшиблись!

Первый удар! С треском сломались копья. Кого-то вышибли из седла, кого-то пронзили насквозь, а кому-то всего лишь раздробили в щепки щит. Те, у кого копья не сломались, их просто выбрасывали. Длинное древко неудобно в ближнем бою. Куда лучше добрый рыцарский меч! Шестопер, палица, секира!

Острие княжеского копья угодило вражине в щит, прямо в изображенный на нем шлем. Конечно же, щит не выдержал, разломился на два бесполезных куска. Раздраженно отбросив их, рыцарь выбросил и копье, кстати, оставшееся целым – оно лишь скользнуло по щиту князя.

Довмонт тоже бросил древко и привстал в седле. Мечи скрестились со звоном! Оставшийся без щита крестоносец был вынужден подставить под удар свой клинок. Очень хороший, крепкий… Скрестив мечи еще пару раз, князь, улучив момент, ударил вражину щитом. Изо всех сил – прямо по шлему, на какое-то мгновение оглушив рыцаря… Правда, тот быстро пришел в себя, все-таки глухой топфхелм обеспечивал весьма неплохую защиту. Ну, а что касалось видимости…

Князь это прекрасно понимал, а потому резко бросил коня влево… затем и вправо, уходя из зоны просмотра шлема… Рыцарь взмахнул мечом… видно было, что – просто так, без цели. Довмонт же склонился к гриве коня – над плечом его пролетело короткое копье – сулица. То верный Гинтарс расправился с рыцарским оруженосцем.

Отбросив щит, князь выхватил притороченный к седлу шестопер и, подняв коня на дыбы, с размаху ударил рыцаря по шлему. Ослабив хватку, оглушенный враг выпустил из руки меч… И Довмонт принялся бить по шлему соперника, не переставая. От души. Словно сваи вколачивал!

Тут помогли и дружинники, стащили врага из седла…

– Не убивать! – откинув забрало, приказал князь. – Это – мой пленник. На лошадь его. И заберите коня – отходим.

Довмонт глянул на солнце, золотистый край которого едва-едва показывался за дальним лесом. Еще немного – и начнет темнеть. Самое время сворачиваться.

Взвились к небу сигнальные стяги. Трубы заиграли отход. Княжеские дружинники живо заворотили коней и помчались обратно к реке, к броду. Их, конечно, преследовали – но поздно. В наступивших сумерках рыцари ломали ноги коням, в реку же, в брод, так сунуться и не решились: оставленная князем засада осыпала их целым градом стрел.

Закрылись за спинами ратников тяжелые городские ворота. На площадях и улицах горели факелы. Собравшийся народ встретил своего князя одобрительным углом. Еще бы, вылазка оказалась на редкость удачной! Побили множество кнехтов, пленили рыцарей, захватили трофеи, пол-обоза сожгли!

– Что тут и говорить – удача! – войдя в княжьи палаты, епископ Финоген с порога перекрестился.

– А вот и не удача, отче! – резко возразил Довмонт. – Не удача, а тонкий и четкий расчет. Как мы задумали, так все так и вышло.

Старец поджал губы:

– Все одно – Господа возблагодарить не худо б.

– Кто бы спорил, – развел руками князь. – Однако ж допреж молебна хотелось бы воевод выслушать. Ась? Все здесь?

– Все, княже.

– Ну, а раз здесь, так молвите – что вам там показалось? Что виделось?

Через какое-то время все стало ясно. Не имелось во вражеском воинстве в достатке рыцарей, как воинов умелых. Все новобранцы – ополченцы, наемники… Да и откуда старым-то быть, коли их под Раковором побили?

– Думаю, и вовсе не собрался магистр Псков штурмом брать, – окинув всех взглядом, Довмонт подвел итоги. – Напугать захотел, стервец! Ну, да мы пуганые. Еще поглядим, кто кого напугает! Да… и зря мы к новгородцам за подмогой послали. Впрочем, может быть, и не зря.

– Да пока они еще со своей подмогой явятся!

Новгородцы явились на удивление быстро – едва ль десять дней прошло с начала осады. Дружину привел спесивый новгородский князь Юрий Андреевич, тот самый, что бегал от немцев при Раковоре, а нынче вот, обидчикам своим отомстил. Убоявишись, тевтонцы отступили за реку Великую и немедленно выслали гонцов – заключать мир: «кланяемся на всей воли вашей, от Наровы всей отступаемся, а крови не проливайте».

– Так и сказали? – смеялся чуть позже Довмонт.

– Так, так, княже. Мыслим, не увидим мы больше тевтонов у наших стен!

– Ага, не увидим… Зарекалася коза по воду ходить… или как там правильно?

* * *

Кроме унизительного для немцев мира, главный псковский воевода испытал еще один повод для радости. После снятия осады явились наконец-то сыскные, до того шаставшие в диких псковских лесах да болотинах. Все – во исполнение воли князя!

Пришли не одни, притащили все ж таки беглеца – Йомантаса, и вот в этом была настоящая радость. Князь теперь точно знал, что с ним делать. Поступить так, как было принято у язычников! Без всякой жалости… Впрочем, кое-что все ж таки уравнять.

Все действо происходило на лесной поляне, куда князь призвал лишь самых избранных из своей литовской дружины. Суровые молчаливые парни из нальшанских пущ! Богатыри. То ли христиане, то ли язычники – кто знает? Такие нынче и были нужны. Те, кому кунигас мог безоговорочно доверять.

Уже горели костры, и оранжевое буйное пламя лизало ночную тьму. Князь стоял посередине поляны – в белой рубахе, с непокрытой головой, с одним лишь длинным кинжалом в руке. Ему навстречу, кусая губы, шел молодой жрец. Со щитом и мечом. Не совсем равные силы, ну так и воинское умение у обоих разное. Довмонт хотел, чтоб была бы хоть какая-то справедливость. Хотя бы – чисто внешняя. Так и сделали.

Саму идею поединка неожиданно подал Гинтарс. Сказал, что, мол, в старину так и делали, когда хотели извести чьи-то чары или заклятье. Что его родная тетка была жрицей, и она…

Князь дальше не слушал – он понял всё. Понял и ругал себя, что не поступил так еще раньше, как только Йомантас оказался в его руках. Ну, тогда не мог – уж слишком это было бы не по-христиански. Но по христиански ли вел себя жрец? Стало быть, и с ним нужно поступить без всякого милосердия, тем более – на кону родные люди.

Сделав пару шагов, Йомантас остановился на середине поляны. Застыл, испуганно поджав губы, и, когда князя приблизился, нерешительно взмахнул мечом…

– Бейся! – сплюнув, выкрикнул Довмонт. – Бейся, если не трус.

– Я же не воин…

Жрец опустил глаза… и тут же ударил! Исподтишка, снизу верх, целя сопернику в пах. Если бы на месте князя оказался менее опытный воин – на том бы все и закончилось…

Отпрыгнув в сторону, Довмонт покрутил в руке кинжал. Йомантас чуть присел, пружиня ноги, и прыгнул, словно готовящаяся ужалить змея! Прыгнул, швырнул в князя щит… и вдруг побежал к лесу!

Он бежал быстро, как заяц, неведомо как находя дорогу в ночном лесу. Бежал… Правда, не убежал далеко… Пущенная кем-то стрела настигла его у ручья, угодив прямо в шею…

– И как же так? В темноте-то? – склонился над убитым Довмонт.

Покачав головой, выпрямился и сурово спросил:

– Кто стрелял? Я ж предупреждал, чтобы…

– Не знаю, кого ты предупреждал. Уж точно – не меня.

Из-за кустов выбралась, встала в чарующем свете луны юная красавица-дева, с луком в руках, в мужском платье и коротком летнем плаще. Улыбнулась, без всякого страха взглянула на князя, на воинов…

– Просто вижу, бежит. А вы за ним гонитесь. Я и… вот.

– Рогнеда! – Довмонт не знал, что и сказать. – Ты как здесь?

– Лакомилась немецким обозом, – подойдя ближе, кратко пояснила разбойница. – Кстати, у меня для тебя кое-кто есть…

Обернувшись, она залихватски свистнула, и на поляну из лесу выбежал… Кольша, по прозвищу Шмыгай Нос! Один из сыскных парнишек.

– У землячки своей нашла, Хельги. Та хотела сделать его вечным своим слугой, но я-то увидела, вспомнила – твой человек! Ведь так, князь?

– Пожалуй, что так.

– Тем более он сказал, что узнал твоего врага, что видел.

– Княже! – бледный, как смерть, отрок бросился на колени. – Я видел его, видел! Узнал. Он из тех, из сановных, из твоей свиты… Я могу опознать!

– Догадываюсь, кто это, – вспомнив доклад тиуна, нахмурился князь. – Ладно! Утро вечера мудренее. Собирайтесь!

– Увы, нынче я не смогу навестить тебя, мой славный князь, – тихо промолвила атаманша. – Как-нибудь в следующий раз. Обязательно!

Сверкнула зелеными глазищами, повернулась… исчезла, растворилась в лесу… чтоб когда-нибудь обязательно вернуться.

* * *

Через пару дней, с утра, в княжеские палаты, запыхавшись, поднялся гонец, посланный посадником.

Довмонт, конечно же, ждал его… но не подал виду.

– Посланник к тебе, княже! – доложил верный Гинтарс.

– Пусть войдет…

Гонец – молодой парень в зипуне и красной, подбитой беличьим мехом шапке – поклонясь, доложил:

– Беда, княже. Боярин Федор Скарабей убит нонче ночью на своей усадьбе неведомыми татями.

– Ай-ай-ай, – посетовал князь. – Что за дела творятся? Беру сыскных и самолично отправлюсь в усадьбу. Самолично. Так посаднику и передай!

Сыскных и искать не надобно было – с вечера дожидались, готовые. Все, как один – молодец к молодцу. Степан Иваныч, тиун, Кирилл с Семеном да Кольша, который, верно, так бы и сгинул в беспамятстве, кабы не варяжская ведьма Хельга… да не племянница ее, Рогнеда.

– Слышали все? – глянув на парней, усмехнулся Довмонт. – Ну, инда, поедем, взглянем.

Псковская усадьба именитого боярина Федора Скарабея была полна народу. Боярские рядовичи и челядь бегали по всему двору, испуганно косясь на посланных посадником стражей, взявших под караул боярские палаты, где, собственно, и произошло убийство.

Завидев князя, стражники бодро отсалютовали сулицами и расступились, освобождая проход на крыльцо.

– Здесь? – на всякий случай уточнил Довмонт.

– Здесь, здесь, княже.

Вся сыскная компания поднялась вслед за князем в горницу, вернее сказать – в людскую. Раскинув руки, боярин лежал на полу, возле широкой лавки. В левом боку его, прямо под сердцем его зияла ножевая рана. Бурая кровь запеклась на узорчатой свите, на лазоревой верхней рубахе с шелковыми дорогущими вставками, испачкала даже пояс, красивый, необычный пояс, называемый еще «татарский» – на серебряных бляшках – затейливая арабская вязь.

– Что ж… – перешагнув через тело, тихо, сам себе под нос, пробурчал Довмонт. – Вижу, исполнили все, как надо. Ин ладно… Степан Иваныч! Осмотрите здесь все и опросите дворню… только шибко не увлекайтесь.

Именитый псковский боярин Федор Скарабей, олигарх, красавец… убийца и немецкий шпион, отправился на тот свет по личному приказу князя, ибо как-то по-другому поступить было нельзя. Ну, опознал его Кольша, и что с того? Кто Шмыгай Нос, а кто Федор? Чьим словам веры больше? Тут даже смешно и дергаться. Да и остальные улики – все косвенные, прямых нет. Показания ведьмы Хельги… так ту саму сразу хватать да судить можно. Сыскные? Опять же – показания косвенные.

Из всех высокопоставленных лиц лишь одному князю ясно было, что это именно Федор Скарабей убил мальчишек, не вовремя оказавшихся свидетелями его разговоров с агентами ордена. Это именно боярин передавал рыцарям сведения под Раковором, именно он «прикрыл» бегство одного из несостоявшихся убийц, в суматохе перерезав веревку, свисавшую со стены крепостной башни. Именно он… Боярин Федор Апраксевич Скарабей! Баловень судьбы. Богач. Ну, чего ему еще надо-то было? Даже не верится… Ему, князю, со всеми доказательствами – не верится! Что уж говорить о посаднике, о суде, о вече?

Вот и пришлось самому… Попросил Рогнеду, а уж в ее шайке достойные исполнители нашлись.

– Давайте, заканчивайте тут, а я поехал. К обеду жду.

Явившиеся к обеду сыскные предоставили князю арбалет! Красивый, украшенный серебряными пластинками, с луком из рога горного козла, и самое главное – небольшой, компактный. Под плащом незаметно носить можно вполне. Еще серебро нашли… и закладные расписки. Не таким уж и богатым на поверку оказался боярин. Много кому должен был. Вот и пытался поправить дела предательством.

– Ладно, бог нынче ему судья, – выслушав, молвил Довмонт. – Еще чего интересного нашли?

– Да нет, княже… хотя… – тиун почесал затылок и кивнул. – Человек там был один, на усадьбе. Немец. Говорит, что приказчик, гость. Чернявый такой, больше на фрязина похож. Я его пока велел в поруб бросить…. А там поглядим. Кто знает, может тоже соглядатай орденский?

За всей суматохой князь отошел ко сну лишь после полуночи. Лег и, едва только смежил веки, уснул…

* * *

– Да что ж ты не отвечаешь-то? – нервно набрав жену, Игорь вырулил на широкий проспект и…

…хотел было прибавить скорость, но вдруг заметил небольшой магазинчик электротоваров. Невдалеке, как раз на проспекте.

Молодой человек еще не понял, зачем ему этот магазин, а руки уже повернули руль к тротуару… Зачем, зачем же… Оп… Ну, конечно же! Фен новый купить. Старый-то через раз включается. Тем более Ольга давно просила.

Захлопнув дверь, Игорь увидел грузовик – оранжевый КамАЗ, лихо выскочивший из переулка, и поежился. Вот ведь, ездят же люди! Профессионал, мать ити. А вдруг ехал бы кто? Да еще на скорости… Вряд ли бы успел отвернуть.

Тут запищал смартфон… «Олик»! Ну, наконец-то!

– Ну, наконец-то! Звоню тебе, звоню… Что-что? …Пробки вырубило? Фен в ванну упал… ага… Ты сама-то как? …Ах, в воду влезть не успела… Ну, слава богу… И не лезь, поняла! Я тебе дам – «чес-слово»! Ты, знаешь, это… сама к щитку не ходи, нет. Я сам схожу, как приеду… Что? Электриков вызвать? Да говорю ж, приеду – поглядим. Может, и сами справимся.

* * *

Снег, белый и пушистый, падал за окном, тихо кружась. В жарко натопленной горнице горели восковые свечи. В креслах за небольшим столиком играли в шахматы двое: Довмонт и его друг со времен Раковора, переяславльский князь Дмитрий Александрович. Довмонт проигрывал, и Дмитрий был в прекрасном настроении, шутил, напевал что-то себе под нос:

– Ай, неважный ты игрок, Тимофей Довмонтьевич! Давай уж напрямки, без обид.

– Ну, неважный, – незаметно мигнув слуге, хмыкнул князь. – Вот если б мы с тобой в покер сообразили! Слушай, Дим-Саныч! А давай вина попьем?

– Дак вчерась пили. На пиру. Так упились – забыл?

– А мы – по новой.

– По новой так по новой, – махнув рукою, покладисто согласился гость. – И то сказать, вкусное у тебя вино! Поди немецкое?

– Фряжское.

– О! Фряжское. Мальвазея! Слушай-ка… – князь Дмитрий вдруг вспомнил что-то важное. – Дочка моя, Машенька, на тебя посмотреть хотела. Ты для нее, как Александр Македонский – герой.

– Дочка?

– Я ж ее с собой привез – упросила. На пир не стал – мала еще. А в невесты – самый раз! – Дмитрий понизил голос: – Сам сватать не буду, но ты подумай: рано ли, поздно ли – а владимирский стол – мой! А ты – на западных рубежах, во Пскове… и, кто знает, может, еще и в Новгороде.

Довмонт поспешно пустил глаза, скрывая усмешку. Вот, теперь понятно стало, зачем Дмитрий Александрович приезжал. Не только «друга раковорского» навестить, не-ет. Коалицию политическую сколачивал! Планы далеко идущие строил. Дочку вот даже привез…

– Так я велю позвать?

– Зови, коль привез. Чего уж.

Выпить еще не успели, как юная княжна вошла. Подошла, опалила синим небесным взором! Сколько ей было сейчас – лет десять, двенадцать, четырнадцать? Юная красотулька! Внучка Александра Невского, между прочим. Густые светло-русые локоны, чистое, слегка вытянутое, личико… знакомое до боли, до жути!

Князь не поверил своим глазам. Перед ним стояла Ольга! Правда, маленькая еще, но… Она! И глаза, и лицо, и повадки… Значит, права оказалась Сауле, значит, не ошиблась… Вот и встретил князь свою любовь, нашел… Точнее, это она его нашла.

– Вы, как Александр Македонский, герой, – с улыбкой промолвила Машенька. – Чес-слово!

Князь вздрогнул: это было Ольгина присказка – «чес-слово»!

– Папенька сказал – вы только к врагам злой. А к друзьям – добрый. Ко мне тоже добрым будете?

Ах, милая… Неужели еще будет на этом свете счастье? Вот здесь, в средневековье диком, тупом… Будет! Впрочем, почему будет – есть! Вон оно стоит, улыбается, смотрит с лукавым прищуром. Словно из тех девчонок, что пишут такой вот статус в «Вконтакте»: «Маленькая? Ф-ф… Подрасту – офигеете!»

Content

Андрей Анатольевич Посняков
Довмонт. Князь-меч

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8