Джеймс Гриппандо

Не вижу зла

Глава первая

– Моего мужа убили, – произнесла Линдси Харт безжизненным голосом скорбящей молодой вдовы. Похоже, она все еще не могла поверить в то, что с ее губ сорвались такие слова, как и в то, что этот кошмар произошел на самом деле. – Убили выстрелом в голову.

– Мне очень жаль. – Джеку хотелось добавить еще что-нибудь, но ему уже приходилось бывать в такой ситуации, и он знал, что больше сказать, в общем-то, нечего. Что на все воля Божья? Что время лечит? Вряд ли эти слова помогут ей, и уж конечно, не прозвучавшие из его уст. Люди иногда обращаются к незнакомцам за утешением подобного рода, но, когда в роли незнакомца выступает адвокат уголовного права, взимающий со своих клиентов почасовую плату, такое случается редко.

Джек Суайтек был одним из лучших защитников, которых могла предложить адвокатура Майами. В течение четырех лет он защищал заключенных, приговоренных к смертной казни, потом сменил амплуа и стал федеральным обвинителем. В настоящее время он уже третий год занимался частной практикой, постепенно зарабатывая себе имя, хотя ему еще не посчастливилось получить одно из тех высокооплачиваемых, привлекающих внимание дел в суде присяжных, которые вывели на звездную орбиту многих значительно менее опытных и достойных адвокатов. Но для человека, который сумел опровергнуть обвинение в убийстве, пережил развод с психопаткой, а однажды обнаружил в собственной ванной обнаженное мертвое тело своей бывшей подружки, дела его шли совсем неплохо.

– Полиция знает, кто это сделал? – спросил Джек.

– Они думают, что знают.

– И кто же?

– Я.

Вопрос, который должен был естественно последовать за подобным заявлением, застрял у Джека в горле, но, прежде чем он сумел сообразить, как бы поделикатнее коснуться этой темы, Линдси сказала:

– Я не делала этого.

– Есть свидетели, которые утверждают обратное?

– Нет, насколько мне известно. Этого следовало ожидать, ведь я невиновна.

– Орудие убийства нашли?

– Да. Оно лежало на полу спальни. Оскара застрелили из его собственного табельного пистолета.

– Где это произошло?

– В нашей спальне. Пока он спал.

– Вы были дома?

– Нет.

– Тогда откуда вы знаете, что он спал?

Она поколебалась, словно не зная, что ответить.

– Следователи сказали мне, что он лежал в постели и что они не обнаружили никаких следов борьбы, так что вполне логично предположить, будто его либо застали врасплох, либо он спал.

Джек сделал паузу, не столько для того чтобы собраться с мыслями, сколько для того, чтобы решить, какое впечатление на него производит Линдси Харт. На ней был строгий деловой костюм темно-серого цвета, который выглядел несколько более консервативным, чем традиционное черное траурное одеяние, хотя она осмелилась слегка оживить свой наряд шелковой блузкой и шарфиком. Она была очень мила – и наверняка обычно выглядела еще более привлекательной, чем в данный момент, поскольку, как подозревал Джек, от горя она потеряла несколько килограммов и не уделяла достаточно внимания своему внешнему виду.

Он сказал:

– Я знаю, что вам сейчас нелегко. Но неужели никому не пришла в голову мысль, что ваш супруг сам выстрелил в себя?

– Оскар не совершал самоубийства. Он слишком любил жизнь, и ему было ради чего жить.

– Как и большинству людей, которые лишают себя жизни. Они просто теряют перспективу.

– Когда обнаружили его пистолет, он стоял на предохранителе. Вряд ли Оскар сначала выстрелил себе в голову, а потом поставил оружие на предохранитель.

– На это мне нечего возразить. Хотя мне представляется любопытным, что кто-то застрелил вашего супруга, а потом позаботился о том, чтобы поставить пистолет на предохранитель.

– В смерти моего мужа вообще много любопытного. Вот почему мне нужны вы.

– Справедливое замечание. Давайте вернемся к тому, что вы делали в день его смерти. В котором часу вы покинули дом?

– В пять тридцать, как всегда. Я работаю в больнице. Моя смена начинается в шесть.

– Полагаю, вам нелегко убедить полицию в том, что ваш муж был еще жив, когда вы уходили.

– Судебно-медицинский эксперт считает, что смерть наступила где-то около пяти часов.

– Вы видели акт вскрытия?

– Да, совсем недавно.

– Сколько времени прошло после смерти вашего мужа?

– Вчера исполнилось десять недель.

– Вы разговаривали с полицейскими?

– Естественно. Я старалась сделать все возможное, чтобы помочь им найти убийцу. До тех пор, пока мне не стало ясно, что они подозревают меня. Вот тогда я и решила, что мне нужен адвокат.

Джек почесал в затылке.

– Пока что мне в голову не приходит ничего заслуживающего внимания, хотя обычно, когда речь идет об убийстве, я превращаюсь в этакого охотника за сенсациями, – сообщил он. – Вы разговаривали с сотрудниками отдела по расследованию убийств города Майами или Майами-Дейд?[1]

– Ни то ни другое. Это были агенты СКР ВМФ, службы криминальных расследований Военно-Морского флота. Все случилось на территории военно-морской базы.

– Какой именно?

– Гуантанамо.

– Вы имеете в виду Гуантанамо на Кубе?

– Да. Мой муж был кадровым военным. Мы живем там почти шесть лет. Или, по крайней мере, жили до того, как он погиб.

– Я и не подозревал, что там живут семьями. Всегда считал, что на Кубе у нас только солдаты, которые приглядывают за Кастро.

– О нет, что вы. Это огромная община, насчитывающая тысячи человек, которые там живут и работают. У нас есть школы, собственная газета, даже ресторан «Макдональдс».

Джек поразмыслил над услышанным, потом заметил:

– Должен заявить вам со всей откровенностью: у меня нет совершенно никакого опыта в делах, связанных с военными.

– Это не только сугубо военное дело. Я, например, штатский человек, поэтому меня могут судить только как штатского человека, хотя мой муж был флотским офицером.

– Понимаю. Но преступление было совершено на территории военно-морской базы, и вы уже общались по поводу расследования с агентами СКР ВМФ. Кто бы ни представлял ваши интересы, он должен быть своим человеком в коридорах флотского бюрократизма.

– Вы им станете. – С этими словами она достала из своей сумки папку-скоросшиватель и положила ее на стол перед Джеком. – Вот отчет СКР ВМФ о следствии по делу. Я получила его всего два дня назад. Взгляните сами. Думаю, вы согласитесь, что он не выдерживает никакой критики.

Джек не притронулся к отчету, и тот остался лежать на столе.

– Я не пытаюсь отделаться от работы, но в этом городе я знаю нескольких адвокатов – бывших военных.

– Никто другой мне не нужен. Я хочу нанять адвоката, который, не жалея сил, настойчивее, чем кто-либо другой, боролся бы за то, чтобы доказать мою невиновность. И этот человек – вы.

– Благодарю вас. Приятно сознавать, что моя репутация известна даже на Кубе.

– Ваша репутация здесь ни при чем. Вопрос в том, кто вы такой на самом деле.

– Это похоже на комплимент, но я не уверен, что понимаю, о чем речь.

– Мистер Суайтек, каждая минута, которую следователи уделяют моей персоне, это потраченная впустую минута. Если кто-нибудь не откроет им глаза, то убийца моего мужа останется безнаказанным. Это будет ужасной трагедией.

– Не могу с вами не согласиться.

– Да, вы правы. Поверьте мне. Это не просто еще один пример того, как власти преследуют невиновного. Если они не схватят человека, который убил моего мужа, это станет трагедией – для вас.

– Я знаю вашего супруга?

– Нет. Но от этого дело не становится менее личным. Мой муж… – Она глубоко вздохнула, и голос ее дрогнул. Затем сделала еще одну попытку. – Мой муж был отцом вашего ребенка.

Джек нахмурился, смущенный и растерянный.

– Повторите, пожалуйста.

– Мне кажется, вы понимаете, о чем я говорю.

Джек быстро перебрал в уме все возможности и пришел к выводу, что этому могло быть только одно объяснение.

– У вас приемный сын?

Она кивнула, и выражение ее лица было очень серьезным.

– И вы хотите сказать, что я – биологический отец?

– Матерью была женщина по имени Джесси Меррилл.

Джесси, последняя по счету женщина, с которой он встречался до того, как без памяти влюбился в другую и женился на ней – и развелся впоследствии. Только на пятый и последний год своей супружеской жизни с Синди Пейдж Джек узнал, что Джесси была беременна, когда они расстались, и что она отдала их ребенка на усыновление.

– Я не знаю, что сказать. Не стану отрицать того, что у Джесси родился ребенок и что она утверждала, будто я – его отец. Я просто никогда не вникал в подробности. Мне казалось, что не стоит вмешиваться в жизнь семьи, которая усыновила мальчика.

– Это было очень разумно с вашей стороны, – заметила она дрогнувшим от сдерживаемого волнения голосом. – Но мой муж и я сознавали, что когда-нибудь нашему сыну, возможно, захочется встретиться со своими биологическими родителями. И мы занялись их поисками несколько лет назад.

– Вы совершенно уверены в этом?

– Я могла бы показать вам нашу переписку, но, как мне представляется, в этом нет необходимости. – Она в очередной раз запустила руку в сумочку и извлекла оттуда моментальный снимок.

– Это Брайан, – сказала она.

Медленно тянулись секунды, и фотография, казалось, повисла в воздухе между ними. Наконец Джек протянул руку через стол и взял ее за уголок, как будто боялся, что прошлое обожжет его, если он ухватится за нее покрепче. Его взгляд остановился на улыбающемся лице десятилетнего мальчугана. Он никогда не видел ребенка раньше, но сразу же узнал эти темные глаза и нос римлянина.

– Я – его отец, – сдержанно и сухо произнес он, как если бы эти слова вырвались у него против его желания.

– Нет, – ответила она, и тон ее голоса был ласковым, но твердым. – Его отец мертв. И, если вы не поможете мне найти человека, который убил его, мать Брайана может оказаться за решеткой до конца своих дней.

Глаза их встретились, и Джек обнаружил, что пытается найти слова, наиболее уместные для подобной ситуации, к которой адвокат по уголовным делам никак не мог оказаться подготовлен.

– Наверное, вы правы, – негромко произнес он. – Это и вправду личное дело.

Глава вторая

Джек никогда не считал себя пьяницей, но после столь неожиданной и ошеломляющей встречи с приемной матерью своего биологического отпрыска – в тот момент слово «сын» показалось ему чересчур личным – он понял, что ему нужно выпить. Его приятелю Тео Найту принадлежал бар под названием «Живчик» неподалеку от въезда во Флорида-Киз, что, в общем-то, было достаточно далеко, чтобы ехать туда за стаканом утешения, но Тео всегда умудрялся сделать так, что о путешествии жалеть не приходилось.

– Бурбон, – сказал Джек бармену. Разумеется, он отдавал себе отчет в том, что искушает судьбу, заказывая не лучший сорт, но даже просто войти в такое место, как «Живчик», было уже опасно, так что какого черта?

«Живчик» представлял собой старую бензозаправочную станцию, переделанную в бар, причем «баром» назвать это место можно было с большой натяжкой. Когда вы попадали туда, у вас складывалось впечатление, будто парни в замасленных комбинезонах на смотровой яме никуда не делись, а просто перебрались к стойке бара, искренне удивляясь, откуда взялись тут кошмарный оркестр и пьяные байкеры. Но эта забегаловка была курочкой, несущей золотые яйца, и в баре зачастую яблоку негде было упасть, особенно когда Тео брал в руки саксофон и играл до самого утра. Он вполне мог позволить себе сделать в помещении хотя бы косметический ремонт, но, совершенно очевидно, оно нравилось ему и в таком виде. Джек подозревал, что всему виной было самолюбие, что Тео ухмылялся про себя каждый раз, когда какой-нибудь лощеный красавчик вместе с подружкой, щеголяющей в нарядах от Гуччи, навещали его притон, куда в другие дни их было не затащить и на аркане, и все ради того, чтобы послушать Тео и его джаз-банд, которые играли не хуже музыкантов Гарлема.

Вечер только начался, и оркестранты еще не собрались. Тео сидел на сцене в гордом одиночестве. Он не часто развлекался пением или игрой на пианино, разве что в кругу ближайших друзей. Джек наблюдал за ним, сидя у стойки бара, потягивая обжигающий горло бурбон и слушая, как Тео заливается соловьем, перекладывая сатирические стихи собственного сочинения на популярные мелодии. Сегодняшней его жертвой стала Бонни Райт с ее мегахитом 1991 года «Я не могу заставить тебя полюбить меня». Это была навевающая тоску песенка о том, как некая женщина в последний раз ложится в постель со своим жестокосердным дружком, уже зная, что он ее бросит. Тео с присущим ему юмором отредактировал текст, и в его исполнении песня превратилась в эстрадный номер под названием «Песня самоубийцы»:

Вскрой мне вены на руках.

Выброси из окна.

Всади пулю мне в голову,

Потому что ты не можешь заставить меня

Продолжать жить дальше,

Если мне этого не хочется…

Аудитория ревела от восторга. Тео пользовался заслуженной популярностью, во всяком случае, среди любителей заложить за воротник.

– Привет, Джеки! – Тео наконец заметил его и, понравилось это Джеку или нет, громогласно объявил всем собравшимся о его появлении. Потом спустился с маленькой эстрады и присоединился к своему другу у стойки бара.

– Забавный номер, – заметил Джек.

– Ты находишь самоубийство забавным?

– Этого я не говорил.

– Ответ неверен. Забавно все, Джек. Боюсь, пока ты не поймешь этого, мне придется продолжать брать с тебя двойную плату за это дрянное виски.

Тео сделал знак бармену, который мгновенно подал им новые порции: еще один бурбон для Джека, газированную воду для Тео.

– Собираюсь поиграть нынче вечером, – пояснил Тео, как будто извиняясь за свой безалкогольный напиток.

– Именно поэтому я и приехал сюда.

– Лжец. Мы знакомы десять лет, и ты по-прежнему думаешь, что я не изучил тебя? Джек Суайтек не станет ни с того ни с сего пить неразбавленный бурбон, если только его не бросила женщина, или не признали виновным, или и то и другое вместе.

Джек криво усмехнулся, осознание того, что он настолько предсказуем, не доставило ему удовольствия.

Внезапно Тео уставился куда-то мимо него, и, проследив за его взглядом, Джек увидел бас-гитариста, готовящегося к вечернему выступлению. Зрители начали придвигаться поближе к сцене, занимая хорошие столики, и Джек понял, что ему недолго осталось находиться в обществе друга. Но и в этом не было ничего нового.

– Итак, что стряслось на сей раз? – поинтересовался Тео.

– Только для тебя в двух словах: Джесси Меррилл.

– Ага! Тебе не кажется, что есть нечто сверхъестественное в том, что я слышу это имя сразу же после того, как спел «Песенку самоубийцы»?

– Она вернулась.

– Из мертвых?

– Не в буквальном смысле, идиот.

Джеку понадобилось несколько минут, чтобы познакомить приятеля с рассказом Линдси Харт. Тео не был адвокатом, но если Джек решит заняться делом Линдси, Тео наверняка примет участие в расследовании, так что в данном случае речь о злоупотреблении доверием клиента со стороны его адвоката не шла. Помимо всего прочего, Джеку просто необходимо было поговорить об этом с кем-нибудь, а Тео был одним из немногих, кто был полностью посвящен в подробности истории с Джесси Меррилл. Он также был единственным клиентом Джека, которому пришлось отсидеть в камере смертников за убийство, которого он не совершал.

Тео позволил ему выговориться, а потом улыбнулся и покачал головой.

– Для парня, который занимается любовью с женщинами исключительно в дни солнечного затмения, да и то через раз, ты умудряешься извлечь максимум возможного из каждого своего романа.

– Премного благодарен. Кстати, к твоему сведению, это бывает через одно частичное солнечное затмение.

– Парень, ты настоящее животное. – Тео зачерпнул ладонью горсть арахиса и принялся жевать, разговаривая с набитым ртом. – Эта Линдси в полном дерьме?

– Не уверен. Я попробовал прочесть отчет о следствии по делу, перед тем как ехать сюда, но не смог сосредоточиться.

– Похоже, эти новости о Джеке-младшем застали тебя врасплох, а?

– Врасплох? Да я знал об усыновлении вот уже пару лет, с тех самых пор, как умерла Джесси. Но по-настоящему осознал это, только когда Линдси показала мне его фотографию. У меня в самом деле есть сын.

– Нет, это только ее ребенок. Все, что ты сделал, это занимался сексом со своей подружкой.

– Все не так просто, Тео. Он очень похож на меня.

– Неужели? Или тебе просто так показалось, потому что так утверждает его мать, и по какой-то извращенной дарвинистской причине тебе хочется, чтобы это оказалось правдой?

– Можешь мне поверить. Сходство поразительное.

– Полагаю, могло быть и хуже. Он мог быть похож на одного из твоих друзей.

– Ты когда-нибудь бываешь серьезным?

– Нет, но я могу притвориться. – Тео сделал глоток. – Итак, ты будешь ее защищать?

– Еще не знаю.

– А что подсказывает тебе чутье? Она невиновна?

– Какое это имеет значение? Я защищал многих клиентов, которые были виновны. Я даже тебя счел виновным, когда твоя апелляция впервые попала ко мне.

– Но я не был виновен.

– Я защищал бы тебя с таким же рвением, будь ты виновен.

– Возможно. Но я чувствую, что здесь совсем другое дело.

– Ага, ты тоже видишь дилемму?

– Да, если не считать того, что там, откуда я родом, мы называем это не дилеммой. Мы называем это «запутаться в собственных штанах».

– Ух ты. Но в данном случае, по-моему, звучит подходяще.

– Ну еще бы. Скажем так, твою клиентку обвиняют в убийстве мужа, и ты согласился выступить в роли ее адвоката. Скажем так, она виновна, но ты способен совершить чудо и убедить присяжных в обратном. Она свободна. И что это дает тебе?

– Она забывает обо мне. А что это дает ее сыну?

– Он останется жить с убийцей, только и всего.

Джек уставился на свой стакан с бурбоном.

– Не совсем то, что должен сделать уважающий себя адвокат по уголовным делам для того, кто является его собственной плотью и кровью, – произнес он.

– С другой стороны, если ты не возьмешься за это дело… Предположим, она невиновна, но какой-нибудь олух-адвокат – вроде того, который защищал меня в суде, – проваливает дело, и ей выносят обвинительный приговор. Для мальчишки все заканчивается тем, что он лишается и матери, и отца, по крайней мере тех матери и отца, которых он когда-либо знал. Ты сможешь жить с этим?

– Я бы сказал, что ты очень верно выразил то, в чем состоит дилемма.

– К черту твою дилемму. Тысячи маленьких металлических зубцов готовы вцепиться в твой…

– Я все понимаю, Тео. Что, по-твоему, я должен сделать?

– Ничего особенного. Возьмись за ее дело. Если ты начнешь вести его и обнаружишь, что она виновна, то откажешься и умоешь руки.

– Это рискованно. Как только делу об убийстве дан ход, уже нельзя взять и отказаться от него. Судья просто не позволит тебе отойти в сторону, если ты не захочешь вести дело своего клиента только потому, что считаешь его виновным. Будь это в порядке вещей, адвокаты пачками отказывались бы представлять интересы своих клиентов в суде.

– Тогда ты должен придумать, как убедить самого себя в том, что твоя клиентка невиновна, еще до того, как возьмешься за это дело. Как насчет того, чтобы попросить ее пройти проверку на детекторе лжи?

– Я в них не верю, особенно если учесть, в каком она сейчас эмоциональном состоянии. С таким же успехом можно подбросить монетку.

– Ну, так что ты мне скажешь?

– В общем, если хочешь знать, ее могут осудить хоть завтра. Мне нужен быстрый ответ, но, как обычно, такового не существует.

Тео взял стакан с виски из рук друга, опустил его на стойку и отодвинул в сторону.

– Тогда поднимайся с этого чертова стула, отправляйся домой и прочти отчет о следствии по делу. Читай его так, как если бы этот мальчуган был для тебя посторонним.

Тон его голоса был суровым и безжалостным, Тео больше не улыбался, но Джек знал, что эти слова произнес друг. Джек поднялся и положил на стойку пятерку, чтобы расплатиться за них обоих.

– Эй, – сказал Тео. – Я не шутил.

– Я знаю.

– Я имею в виду счет, гений. До тех пор, пока к тебе не вернется чувство юмора, я беру с тебя двойную плату, помнишь?

Джек достал портмоне и бросил на стойку еще одну банкноту.

– Благодарю за преподанный урок, – со смешком бросил он.

Но, протискиваясь сквозь шумную толпу к выходу, слыша вокруг бессвязные обрывки бессмысленных разговоров, он не мог не думать о том, чем был вызван этот принужденный смех, и улыбка его увяла.

Ему очень хотелось, чтобы Тео оказался прав. Он молил Господа о том, чтобы все происходящее показалось ему смешным.

Глава третья

На следующий день, после полудня, Джек поднялся на пятый этаж конторы прокурора округа в нижнем Майами. Он провел большую часть ночи, изучая отчет СКР ВМФ, который оставила ему Линдси Харт. Джеку еще никогда не доводилось держать в руках отчет о следствии по делу, составленный Службой криминальных расследований Военно-Морского флота, но он ничем не отличался от сотен других полицейских отчетов, с которыми ему приходилось иметь дело, с одним-единственным исключением: здесь явно поработала рука цензора. Казалось, что на каждой странице были вычеркнуты какие-то сведения – иногда весь параграф, иногда свидетельские показания целиком; очевидно, командование сочло их слишком опасными для глаз штатских.

Первой мыслью Джека было, что СКР ВМФ хотела утаить информацию от Линдси, поскольку ее подозревали в убийстве. Однако, позвонив приятелю в военно-юридическом управлении, занимавшемуся делами резервистов, он узнал, что это было обычным делом, когда семья погибшего военнослужащего получала отредактированные следственные отчеты. Даже в тех случаях, когда смерть наступила по причинам, не связанным с военными действиями – будь то убийство, самоубийство или несчастный случай, – оставшиеся в живых наследники далеко не всегда имели право узнать, что именно делал их любимый в момент гибели, с кем разговаривал или даже что он написал в своем дневнике за несколько часов до того, как девятимиллиметровая пуля разнесла ему череп. Конечно же, у военных зачастую возникала юридически обоснованная необходимость соблюдать секретность, особенно в таких местах, как Гуантанамо, единственной оставшейся базе США на территории коммунистов. Но работа требовала от Джека здорового скептицизма.

– Джек, надеюсь, ты понимаешь, что я не стремился выглядеть умником, разговаривая с тобой по телефону? Я вправду не имею никакого отношения к этому делу Харт.

Джерри Шафетц сидел за своим столом, закинув руки за голову. Джек сотни раз видел его в этой позе в те времена, когда Джерри был его начальником. Тогда они обычно работали до позднего вечера, обсуждая все на свете: начиная с того, в каких свитерах «Дельфины из Майами» выиграли больше футбольных матчей – цвета морской волны или в белых, и заканчивая тем, сумеет ли дожить до суда их главный свидетель по делу, если не включить его в федеральную программу защиты свидетелей. Джек иногда скучал по старым временам, прекрасно, впрочем, понимая, что, даже если бы он остался, все пошло бы совсем по-другому. Джерри поднялся по служебной лестнице до должности первого заместителя прокурора округа, и спор с ним теперь доставлял намного меньше удовольствия, поскольку ныне он знал все.

– Дело находится здесь, в Майами. Я прав? – поинтересовался Джек.

Джерри хранил молчание. Джек сказал:

– Послушай, это не тайна, что Линдси Харт – гражданское лицо и она не может предстать перед военным трибуналом. Она родом из Майами, поэтому нетрудно вычислить, не создавая никакой угрозы национальной безопасности, что если ей предъявят обвинение в убийстве мужа, то сделают это именно здесь, в Южном округе Флориды.

Со стороны Джерри не последовало никакой реакции.

Уголки губ Джека изогнулись в улыбке.

– Да ладно тебе, Джерри. Неужели ты не можешь сказать мне даже этого?

– Я могу сказать тебе следующее: теоретически ты можешь быть прав.

– Хорошо. Тогда, рассуждая теоретически, ты мог бы передать от меня послание прокурору, назначенному для этого дела. Я прочел отчет СКР ВМФ. То есть то, что они называют отчетом. Ровно половина необходимой информации в нем отсутствует.

– Собственно говоря, миссис Харт крупно повезло, что она вообще увидела хоть какой-то отчет.

– Что ты имеешь в виду?

– Агентству или соответствующей службе может потребоваться по меньшей мере шесть месяцев, чтобы подготовить окончательный отчет. Эти же подсуетились намного быстрее. Твоя клиентка должна быть довольна.

Джек улыбнулся про себя. Именно так он и думал: первый заместитель действительно знал все.

– Теоретически она – не моя клиентка, – заметил Джек. – Во всяком случае, пока. Как я говорил тебе по телефону, я еще не решил, стоит ли мне браться за ее дело.

– Откуда тебе знать, что дело вообще будет?

– В Службе криминальных расследований ВМФ пришли к выводу, что ее муж был убит.

– Я имею в виду – дело против нее.

Джек оценивающе взглянул на него.

– Ты хочешь сказать…

– Я ничего не хочу тебе сказать. Мне показалось, что я дал ясно это понять с самого начала.

– Ладно. Права она или нет, но миссис Харт, похоже, считает, что она является главной подозреваемой.

Джерри многозначительно промолчал.

– Для женщины, заявляющей о своей абсолютной невиновности, она оказалась в чертовски неприятном положении, – сказал Джек.

– Они все заявляют о своей невиновности. Вот почему я до сих пор сижу по эту сторону стола. Я уважаю твою работу, Джек, но зато спокойно сплю по ночам, зная, что не защищаю виновных.

Джек подвинулся на самый краешек стула и взглянул своему бывшему боссу прямо в глаза.

– Вот почему я здесь. Это дело поставило меня в затруднительное положение. Линдси Харт… – Он спохватился и умолк, чтобы не сказать лишнего. Джерри, конечно, был его старым приятелем, но он по-прежнему оставался на другой стороне. – Будем считать, что она просто знакомая одного друга. Очень близкого друга. Я хочу помочь ей, если смогу. Но мне не хотелось бы впутываться в это дело, если…

– Если что? – насмешливо фыркнул Джерри. – Если она виновна?

Джек не улыбнулся в ответ. Выражение его лица оставалось очень серьезным и сосредоточенным.

– Перестань, Джек. Ты ведь не ждешь от меня, что я посмотрю тебе в глаза и скажу: «Да, ты тот самый парень, который ей нужен. Возьмись за это дело. Следователи дышат в затылок не тому человеку». Или все-таки ждешь?

– В данный момент мне всего лишь хочется знать, насколько честна со мной моя собственная клиентка. Мне нужно кое в чем удостовериться. Это имеет отношение к тому, когда наступила смерть.

– Даже если бы мне были известны подробности этого дела, а они мне неизвестны, я не имею права комментировать ход расследования.

– Еще как можешь. Вопрос лишь в том, захочешь ли ты это сделать.

– Назови мне хотя бы одну вескую причину, почему я должен так поступить.

– Потому что я прошу об одолжении, прошу во имя дружбы, которая когда-то существовала между нами.

Джерри отвел глаза, словно подобная просьба заставила его почувствовать себя неловко.

– Такое впечатление, что для тебя это глубоко личное дело.

– Сейчас для меня нет ничего более личного.

Несколько секунд Джерри сидел молча, размышляя. Наконец он взглянул на Джека и спросил:

– Что тебе нужно?

– В отчете СКР ВМФ отсутствует масса информации, но один момент приводит меня в совершеннейшее замешательство. Линдси Харт утверждает, что ее муж был еще жив, когда она ушла из дому в половине шестого утра. По словам же судебно-медицинского эксперта, смерть наступила между тремя и пятью часами утра.

– Не в первый раз заключение судебной экспертизы противоречит версии подозреваемого.

– Выслушай меня. Жертву убили выстрелом в голову из его собственного оружия. В отчете ни слова не говорится о глушителе. Фактически его застрелили из его же пистолета, который был обнаружен в спальне в нескольких футах от тела. Никакого глушителя в пределах видимости, никакой простреленной подушки или одеяла, которым воспользовались, чтобы приглушить звук.

– Ну и что?

– У них есть десятилетний сын. Если Линдси Харт застрелила своего мужа между тремя и пятью часами утра, то не кажется ли тебе, что мальчик должен был слышать звук выстрела?

– Все зависит от того, насколько велик их дом.

– Это военная база. Если учесть, что это дом офицера, мы с тобой говорим о двух находящихся рядом спальнях общей площадью одиннадцать сотен квадратных футов.

– А что говорится в отчете Службы криминальных расследований?

– Я не нашел там вообще ничего. Может быть, это было на одной из недостающих страниц.

– Может быть.

– Как бы то ни было, я хочу знать, что думают следователи по поводу звука выстрела. Как могло так случиться, что женщина стреляет из «беретты» калибром девять миллиметров, а ее десятилетний сын преспокойно спит в соседней комнате и ничего не слышит?

– Возможно, у него крепкий сон.

– Ну, конечно. Они вполне могли предложить именно такое объяснение.

– А если на самом деле все обстояло именно так?

Джек сделал паузу, как будто для того, чтобы подчеркнуть слова.

– Если это лучшее, что они могут предложить, тогда Линдси Харт, похоже, только что нашла себе адвоката.

Воцарилась гнетущая тишина. Наконец Джерри изрек:

– Я посмотрю, что можно сделать. Возможность не дать Джеку Суайтеку взяться за это дело может стать тем побудительным мотивом, который вынудит федерального прокурора поделиться информацией.

– Вот это да! Это самый приятный комплимент, который я от тебя когда-либо слышал.

– Или, может быть, мне просто не нравятся женщины, которые сначала убивают своих мужей, а потом бегут и нанимают сообразительных и шустрых защитников.

Джек медленно кивнул, соглашаясь, что заслужил такую отповедь.

– Чем скорее я узнаю то, что меня интересует, тем лучше, о'кей?

– Как я только что сказал, посмотрю, что здесь можно сделать.

– Договорились. – Он поднялся, пожал Джерри руку, потом поблагодарил его и попрощался, не ожидая, пока его проводят к выходу. Он и сам знал дорогу.

Глава четвертая

Ответ пришел быстрее, чем он рассчитывал. Зато он оказался таким, какого Джек никак не мог ожидать.

В выходные дни Джек отдохнул, немного покатался в заливе на лодке с Тео, поработал в саду. При этом он никак не мог отделаться от мысли, что его жизнь могла бы сложиться совершенно иначе. Поначалу он испытывал к Джесси Меррилл просто физическое влечение. Она была настоящей красавицей, отнюдь не ханжа, да и имидж плохой девочки был по большей части всего лишь игрой. Она была ничуть не глупее тех женщин, с которыми Джек встречался в юридической школе, и если ее впечатляющие знания включали и то, как доставлять удовольствие мужчинам, то кто он был такой, чтобы упрекать ее в этом? К несчастью, ему и в голову не приходило, что она могла оказаться «той самой, единственной», до тех пор пока она не процитировала ему освященную временем тираду на тему: «Я тебя недостойна, надеюсь, мы останемся друзьями». Джек отдал бы все на свете, чтобы вернуть ее. Через пять месяцев, когда она действительно вернулась, Джек уже без памяти влюбился в Синди Пейдж, девушку своей мечты, свою будущую невесту, женщину, с которой он в конце концов развелся и больше не разговаривал. Джесси благоразумно и великодушно отошла в сторону, пожелав ему счастья и ни словом не обмолвившись о том, что носит его ребенка.

Как все могло бы повернуться, не встреть он Синди? Поженились бы они с Джесси? Сумела бы тогда Джесси избежать тех жизненных передряг, которые стали причиной ее смерти в столь молодом возрасте? Вероятно, тогда у Джека был бы сейчас сын, которого он брал бы с собой на бейсбол или на рыбалку, оберегая от развращающего влияния дядюшки Тео. К вечеру воскресенья Джек создал в своем воображении волшебный маленький мирок, в котором они втроем жили счастливо, и образ сына стоял у него перед глазами, как будто все было так на самом деле – он чувствовал звук его голоса, запах волос, худенькие ручки десятилетнего мальчика, обнимающие его, когда они вдвоем барахтались на полу.

Потом наступило утро и раздался телефонный звонок из окружной прокуратуры, напомнив ему, что в этом мире ничто не совершенно.

– Сын Линдси Харт страдает глухотой, – объявил Джерри Шафетц.

Джек едва не лишился дара речи, и его хватило лишь на то, чтобы пробормотать очевидное:

– Вот почему он не слышал выстрела.

– Вот почему он ничего не слышит, – подытожил прокурор.

Джерри продолжал что-то говорить, и Джек крепче стиснул телефонную трубку, боясь, что она выпадет у него из рук. Он наверняка попробовал бы выудить у Джерри дополнительные сведения и даже смог бы продержать его у телефона до самого утра, если бы его мальчик был всего лишь очередным мальчишкой. Но обстоятельства не дали Джеку возможности сделать вид, будто ему все равно. Его связь с сыном Линдси Харт ни в коем случае не должна была стать известной Джерри и остальному миру. Он не мог позволить себе допустить оплошность.

– Джерри, я тебе крайне признателен за услугу.

– Означает ли это, что ты не собираешься защищать ее?

– Я должен поразмыслить об этом.

– Но ты сказал…

– Я знаю. Извини, но я должен бежать.

Казалось, телефонная трубка весила добрый центнер, когда он опустил ее на рычаг. Он подошел к окну в кухне и уставился на залив Бискейн,[2] наблюдая в тишине за тем, как теплый юго-восточный бриз гонит к берегу бесконечную череду волн, с негромким плеском накатывающихся на волнорез. Они не олицетворяли собой всесокрушающую мощь природы, не представляли зрелище, способное вселить в душу страх и трепет. Но они были вечными в своей бесконечности, неустанными и непрекращающимися, подобно эмоциям, которые бурлили в душе Джека.

Перед его мысленным взором вдруг возникла следующая картина. Джек – преисполненный гордости молодой отец, стоит в детской комнате больницы и держит на руках ребенка. Он улыбается во весь рот и наблюдает за тем, как к нему приближается врач с серьезным выражением лица, и тогда улыбка Джека увядает. Совершенно очевидно, что врач явился не с добрыми новостями, и Джек откуда-то знает: врач собирается сказать ему, что ребенок страдает глухотой. Внезапно картина меняется. Джек больше не молодой отец, он превратился в маленького мальчика, которого держит на руках другой мужчина. Этот мужчина в больнице – отец Джека, молодой Гарри Суайтек, и каким-то чудесным образом этот крошечный сонный новорожденный Джек слышит и понимает, а доктор кладет руку на плечо Гарри Суайтека и мягко произносит: «Мне очень жаль, мистер Суайтек. Мы сделали все возможное, но не смогли спасти вашу супругу». Джеку показалось, что он падает, когда его отец рухнул на стул, ощутил, как крупная дрожь сотрясает его тело, когда он осознал всю тяжесть и ужас случившегося, почувствовал, как руки молодого вдовца крепче обняли его, словно намереваясь никогда не отпускать от себя своего ребенка. Гарри что-то говорил, голос его звучал приглушенно, он уткнулся лицом в хлопчатобумажное одеяло, в которое закутан его сын. В словах звучали одновременно и любовь, и ярость, ярость горькая и бесконечная. Мысленно Джек по-прежнему видел себя закутанным в одеяло, и только годы летели мимо. Его отец продолжал говорить, похоже, он не понимал, что мальчик взрослеет, он все еще был убежден, что сын ничего не слышит. Джек не знает, в какой именно момент это случилось, но врач вернулся. Он старался не смотреть в глаза Джеку или его отцу, словно не мог решить, кому из них он должен сообщить неприятное известие.

– Мальчик страдает глухотой, – проговорил врач, и Гарри вздрогнул от сдерживаемых рыданий, а Джеку было мучительно больно сознавать, что пройдет почти тридцать лет, прежде чем к нему вернется слух и он сможет понять, что говорит ему отец.

Джек отошел от окна, пытаясь избавиться от ложных воспоминаний, хотя это совсем не воспоминания, а причиняющие боль картины прошлого, которое никак не оставит его в покое, – прошлого, разобраться в котором он так себе никогда и не позволил. И оттого, что он узнал о существовании собственного сына, ему не стало легче.

Или все-таки он испытал облегчение?

Потянувшись за телефонной трубкой, он внезапно вновь ощутил себя адвокатом. Он набрал номер коммутатора отеля «Интер-континенталь», изменил голос и сказал оператору:

– Я хотел бы поговорить с одной вашей гостьей, если можно. Ее зовут Линдси Харт. Дело срочное.

Глава пятая

Джек встретился с ней в своем офисе, лицом к лицу. Ему необходимо было решить, насколько он может доверять Линдси, а по телефону этого не сделаешь.

– Почему вы не сказали мне, что мальчик глухой?

Его обвиняющий тон заставил Линдси вздрогнуть и замереть, но ответила она спокойным голосом.

– Он родился таким. Я думала, вы знаете.

– Пожалуйста, не лгите мне.

– Это святая правда.

Джек задумался над ее словами, но при этом не упускал из виду язык тела. Она еще сильнее сжала губы.

– Я вам не верю, – заявил он.

– Для чего мне лгать вам в таких вещах?

– Мне известно лишь, что после того как я прочел отчет Службы криминальных расследований о следствии по делу, я позвонил вам и сказал, что меня беспокоят показания судебно-медицинского эксперта относительно времени наступления смерти. Я не мог взять в толк, почему, если, как предполагается, вы стреляли из пистолета в собственном доме около пяти часов утра, в деле отсутствовали свидетельские показания вашего сына и он вообще не упоминался. Мне казалось невозможным, чтобы он не слышал стрельбы в соседней комнате.

– И я согласилась с вами.

– Но вы опустили ключевой факт.

– Он не слышит, Джек. Это не превращает его в неодушевленный предмет. Он способен чувствовать и осязать происходящее.

– Итак, когда я позвонил вам и заявил, что в отчете о следствии по делу есть огромный пробел, вы решили, будто я имею в виду именно это – то что ваш сын должен был ощутить выстрел в соседней комнате?

– Грохот захлопнувшейся двери, звук шагов стрелявшего человека, в панике мечущегося по комнате. Все эти движения вызывают вполне определенные ощущения.

– Пожалуйста, просто ответьте на мой вопрос. Вы действительно решили, что я говорю именно об этом?

Джеку не доставляло удовольствия вот так давить на нее. Но если и существовало что-то, с чем он не мог справиться, так это клиент, который лжет своему адвокату.

– Нет, – наконец ответила она. – Я точно знала, о чем вы думаете. Вы исходили из предположения, что он должен был слышать выстрел.

– Вы знали это. Тем не менее, вы позволили мне сломя голову броситься в прокуратуру округа с утверждением, что Линдси Харт не могла застрелить своего супруга так, чтобы мальчик этого не услышал.

– Я не знала, что вы собирались разговаривать с прокурором. Вы сказали, что вам нужно время, чтобы все обдумать, что вы сообщите мне, если решите взяться за это дело.

– Получается, вы сочли допустимым ввести меня в заблуждение, при условии что это останется между нами?

Она опустила глаза и прошептала:

– У меня было такое чувство, словно я и так взваливаю на вас непомерный груз, даже не упоминая о том, что он не слышит.

Линдси Харт казалась искренней, но ее губы снова сжались характерным образом.

– Я не уверен, что это все объясняет, – заметил Джек.

Она заговорила негромким, спокойным голосом, по-прежнему избегая смотреть ему в глаза.

– Вы должны понять. Когда вы прочли отчет о ходе следствия и позвонили мне, вы были так уверены в том, что время смерти свидетельствует о моей невиновности. Я… Я не могла своими руками разрушить то единственное, что работало на меня. Просто не могла.

– Вы полагали, что можете обманом вынудить меня стать вашим адвокатом?

Внезапно ее начала бить дрожь. Джек инстинктивно выхватил упаковку салфеток из верхнего ящика стола и протянул ей.

– Я невиновна, – проговорила она срывающимся голосом. – Можете ли вы себе представить, каково это – быть несправедливо обвиненной в убийстве отца вашего ребенка?

– Могу себе представить.

– Тогда неужели вы не видите? В тот момент для меня не имело значения, почему вы думаете, что я невиновна. Мне важно было всего лишь знать, что вы поверили в то, что я не совершала этого.

– Ваш обман вряд ли способен укрепить мою веру.

– Если я могла бы доказать свою невиновность, то не нуждалась бы в вас.

Она промокнула слезинку, и Джек дал ей время прийти в себя.

– Разумная мысль. Но если вы солгали, то не получите меня.

– Простите меня. Этого больше не повторится. С тех пор как это случилось, меня не покидает чувство, что все против меня. Полиция, вообще все. Такое ощущение, словно они уже все решили.

– Как, по-вашему, почему так происходит?

– Я думаю, все дело в моем интервью «Газетт».

– Что такое «Газетт»?

– Это местная газета, которая издается на базе. Они спросили меня, что, по моему мнению, случилось с моим мужем, ну, я и сказала им. А они все напечатали. С этого самого дня окружающие стали вести себя так, словно у меня на лбу написано крупными буквами: «Солдат противника».

– Что именно вы сказали?

Она заколебалась, явно не уверенная в том, что Джек готов выслушать ее версию.

– Моего мужа не столько убили… сколько устранили.

– Что вы имеете в виду под словом «устранили»?

– Заставили замолчать.

– Кто?

Похоже, это получилось у нее непроизвольно, но она судорожно стиснула бумажную салфетку в кулачке.

– Этот отчет СКР ВМФ был тщательно отредактирован, из него вымарали всю секретную информацию. Как вы думаете, что они скрывают?

– Насколько я понимаю, подобное случается сплошь и рядом и характерно не только для данного случая.

– Я уверена, что такое происходит регулярно. Как только у флота появляется что скрывать.

Она уже начала изъясняться, как параноик, но Джек тщательно подбирал слова.

– После того, что вам довелось пережить, вы, разумеется, имеете право на определенный скептицизм.

– Вы можете этого и не знать, но расследование военными уголовных дел об убийствах выглядит весьма жалко.

– Это достаточно серьезное обвинение.

– Я не говорю, что они некомпетентны. Я хочу сказать, что некоторые люди в армии совсем не прочь скрыть кое-что.

– А вам это известно, потому что…

– Я была двенадцать лет замужем за кадровым военным. И я сделала свое домашнее задание. Известно ли вам, что однажды Служба криминальных расследований флота пыталась убедить отца и мать в том, что их сын выстрелил себе в голову, несмотря на научно доказанный факт: для того чтобы сделать это, он должен был нажать на курок, стоя на голове?

– Какой ужас!

– Это еще цветочки. В другом случае СКР ВМФ заявила, что морской пехотинец сам нанес себе ранение, и сделала это заявление девятого июля. А знаете, когда они получили результаты баллистической экспертизы, порохового теста, а также исследований крови и тканей? Шестого августа.

– Совершенно очевидно, что вы разбираетесь в том, что говорите. Но в данном случае речь не идет о том, чтобы представить убийство как самоубийство.

– Дело в том, что они способны на все ради своих целей. Им было нужно убрать со своего пути моего мужа, потому что никто не поверил бы в то, что он совершил самоубийство. Для этого он слишком любил жизнь. Вот почему они расправились с ним и, вместо того чтобы назвать это самоубийством, подстроили все так, будто бы его жена сделала это. А потом сочинили так называемый отчет о следствии по делу, в котором полно дыр. Вся мало-мальски важная информация из него удалена под тем предлогом, что это делается для защиты военной тайны и национальной безопасности.

Джек уставился на нее долгим, тяжелым взглядом.

– Просто ради поддержания разговора допустим на минуту, что мы имеем дело с подлогом. Вы утверждаете, что военные решили не выдавать его смерть за самоубийство, поскольку считали, что никто не поверит в то, что ваш муж покончил с собой.

– Правильно.

– Но по какой-то причине военные пришли к выводу, что все легко поверят в версию, будто вы убили своего супруга.

Она не нашлась что ответить и явно чувствовала себя не в своей тарелке от того, как повернул дело Джек.

– Это и есть суть любой провокации, – сказала она.

– Провокация – это слишком сильно сказано. Особенно если учесть, что вы до сих пор не назвали мне ни одного мотива.

– Если бы вы знали моего мужа, то поняли бы мои подозрения. Почти треть нашей совместной жизни прошла в этой обнесенной забором дыре на Кубе. Год за годом я умоляла его подать рапорт с просьбой о переводе. Люди на базе подобрались милые, и они осознают себя сообществом. Но я ненавидела изоляцию. Оскар же, напротив, был истинным мистером Гуантанамо. Он хотел достичь высот в своей карьере именно там, на острове, и не испытывал ни малейшего желания переезжать куда-либо. Потом вдруг все переменилось. За две недели до того, как его убили, он сказал мне, что, по его мнению, пришло время уезжать.

– Может быть, он изменил свою точку зрения. Попросту передумал.

– Нет. Этому предшествовали всякие мелочи: то, как он лежал по ночам без сна, как внезапно у него появилась привычка класть рядом с собой на тумбочку заряженный пистолет. Скорее всего, он не ожидал, что я замечу такие вещи, но я заметила. Его что-то беспокоило. Внезапно он стал вести себя как человек, который убегает или скрывается от кого-то. Как человек, который знает нечто такое, что ему знать не полагается.

– Например?

– У военных полно секретов. И много людей погибло, пытаясь сохранить их.

– Мне нужно нечто большее.

– Тогда помогите мне найти это, черт возьми.

Она явно была в отчаянии, и Джек прекрасно понимал ее. Он встал, обошел стол и уселся рядом с ней, стараясь развеять атмосферу холодной официальности. Теперь между ними не было преграды в виде письменного стола.

– Послушайте, вы, наверное, думаете, что адвокаты только и делают, что защищают клиентов, которые виновны, и удивляетесь, почему это парень так носится с понятиями виновности или невиновности. Но сейчас случай совсем…

– Другой, – закончила она его мысль. – Я знаю.

– Вы понимаете почему?

– Естественно. Вы хотите, чтобы все устроилось как можно лучше для вашего, – она спохватилась и поправилась, – для моего сына. Так же, как и я. Вот поэтому я бы никогда – даже если бы желала Оскару смерти, – я бы никогда не смогла застрелить его в нашем доме, пока мой сын спал в соседней комнате. Все равно, глухой он или нет. Это говорит вам о чем-нибудь, мистер Суайтек?

Джек встретился с ней взглядом, и внезапно воцарившееся молчание перестало быть тягостным и неловким. Как ни банально это звучит, но у него открылись глаза.

– Да, Линдси, говорит. И, мне кажется, будет лучше, если вы станете называть меня Джеком.

Глава шестая

Алехандро Пинтадо был занят поисками хороших новостей. В буквальном смысле.

Как обычно, поиски привели его во Флоридский пролив – полосу воды шириной примерно девяносто миль, которая соединяла Мексиканский залив с Атлантическим океаном, отделяя Ки-Уэст от Кубы и свободу от тирании. На протяжении вот уже четырех десятков лет кубинцы спасались бегством от деспотического коммунистического режима Фиделя Кастро, переплывая пролив на самодельных плотах, дырявых лодчонках или даже заклеенных автомобильных камерах. Они рисковали жизнью в открытом море, и многие из них добирались до побережья Соединенных Штатов. Но многие гибли в тропических ураганах, в гигантских волнах или умирали от обезвоживания под палящим солнцем, их утлые суденышки шли ко дну, а они сами становились добычей голодных акул. Это была настоящая трагедия, которая разворачивалась на глазах Алехандро начиная с 1992 года, если принять за точку отсчета его первую миссию. Тогда он нашел и дважды облетел крохотную лодочку. На первом круге он насчитал девять тел, застывших в тех позах, в каких настигла их смерть. Во время повторного облета на носу лодки пошевелилась женщина, обессилевшая настолько, что даже не смогла махнуть ему рукой. Больше она не двигалась. Береговая охрана могла только предполагать, что разыгравшийся шторм смыл за борт запасы воды и пищи в первую же ночь их путешествия. В отчаянии они стали пить морскую воду. Выживших не оказалось. Неудивительно, что в поселении беженцев в Майами Флоридский пролив называли не иначе как «частным кубинским кладбищем».

Несмотря на опасности, число беглецов не уменьшалось. И пока люди плыли через пролив, Алехандро Пинтадо намерен был продолжать поиски.

– Ки-Уэст, это Брат-Один, – произнес он в ларингофон. – Вижу цель.

– Вас понял, – последовал ответ.

Алехандро подал от себя ручку управления и снизился до высоты пятисот футов, его старая одномоторная «сессна» жалобно застонала, набирая скорость. Сцена, открывшаяся его глазам внизу, в открытом океане, была знакомой, но она по-прежнему заставляла его сердце учащенно биться. По океанскому простору, темно-синему, как полночное небо, катились валы высотой до восьми футов, и ветер срывал с них пенные барашки. Зрелище могло бы показаться фантастически красивым, не будь оно столь опасным. Маленький плот взлетал на гребень каждой волны, потом проваливался между волнами, его белый парус был изорван в клочья сильным ветром. Разумеется, плот был перегружен, на нем находились трое детей, пять женщин – одна из них баюкала на руках грудного ребенка – и шестеро мужчин. Кое-кто, завидев самолет, поднялся на ноги, отчаянно размахивая руками в надежде привлечь внимание пилота.

«Вы почти дома», – подумал Алехандро, улыбаясь про себя.

Его аэроплан продолжал снижаться. Триста футов. Двести. Люди на плоту подпрыгивали и кричали от радости, когда Алехандро промчался рядом с ними. Он помахал им рукой из кокпита и начал закладывать вираж, чтобы облететь их по кругу.

– Ки-Уэст, это Брат-Один, – заговорил он. – Они выглядят счастливыми. И в относительно хорошей форме, несмотря ни на что.

Алехандро доводилось видеть и намного более жалкую картину. В начале девяностых он начал свою летную карьеру в качестве пилота «Братьев во спасение» – организации кубинских эмигрантов, которые создали свою поисково-спасательную группу, после того как девятилетний малыш погиб от обезвоживания во время бегства с Кубы. Не всем нравилась жесткая антикастровская позиция, которую занимала организация, но она получила международное признание за невероятно высокий процент спасенных людей. В среднем группа спасала одного человека за каждые два часа полетного времени, сохраняя жизнь тысячам беглецов, которые в противном случае наверняка безвестно сгинули бы в море на пути к свободе. Однако же, после того как кубинские «МиГи» сбили в 1996 году два самолета спасателей, организация постепенно начала заниматься другой работой. Все больше средств и времени уделялось печатанию и распространению листовок и брошюр антикастровского содержания. Именно тогда Алехандро откололся от материнской организации и сформировал собственную группу, которою назвал «Братья за свободу». В конце концов более известные «Братья во спасение» вообще прекратили спасательные полеты. Но Алехандро дал клятву не бросать начатое. Спасательные операции обходились очень недешево, частные пожертвования были редкими и нерегулярными, поэтому он стал тратить собственные средства. Деятельность «Братьев за свободу» – и искания свободной Кубы – продолжались.

– Брат-Один, это Ки-Уэст. Вы определили точное местонахождение?

– Вас понял. Собираюсь сделать еще один заход и… – Он посмотрел сквозь стекло кабины в сторону горизонта и почувствовал, как его охватывает гнев при виде легко узнаваемого силуэта корабля, направлявшегося к беглецам. – Отбой, – произнес он в микрофон. – Явилась Береговая охрана.

Алехандро явственно услышал нотки разочарования в собственном голосе, и даже ему была понятна вся ирония ситуации. Было время, когда Береговую охрану считали чуть ли не благословением Божьим. Собственно говоря, тогда и он сам, обнаружив плот, первым делом связался бы по радио с Береговой охраной. Но все изменилось, после того как в 1996 году Соединенные Штаты взяли на вооружение новую иммиграционную политику. Беглецов, перехваченных в море, больше не доставляли на территорию США. Их или направляли в другую страну, или возвращали на Кубу. А возвращение на остров означало, что людям грозило заключение – пять лет в застенках Кастро.

– Эти грязные сукины дети заполучили еще одно судно, – сказал Алехандро.

– Очень жаль, Алехандро. Ты идешь домой?

– Подтверждаю.

– Отлично. Кстати, мне позвонили минут двадцать назад. Какой-то адвокат из Майами едет сюда, чтобы встретиться с тобой. Его зовут Джек Суайтек.

Алехандро поправил наушники, ему показалось, что он ослышался.

– Суайтек? Он случайно не родственник Гарри Суайтека, бывшего губернатора?

– Полагаю, это его сын.

– Что ему нужно?

– Он сказал, что это правовой вопрос. О твоем сыне.

Алехандро почувствовал, как у него перехватило дыхание. Прошло уже несколько недель, после того как ему сообщили известие, которое ни за что и никогда не должны слышать родители, но ему казалось, что это было только вчера.

– Какое он имеет к этому отношение?

– Он позвонил от имени Линдси.

Линнеи. Линдси Харт. Невестка-американка, которая и через двенадцать лет после свадьбы не согласилась взять латиноамериканскую фамилию своего супруга.

– Только не говори мне, что эта женщина показалась на людях и наняла для защиты сына бывшего губернатора, – произнес Алехандро.

– Не знаю, что и сказать. Думаю, что он хочет поговорить с тобой, прежде чем взяться за ее дело. Я попросил его приехать к двум часам.

Алехандро ничего не ответил. В радиоприемнике затрещало.

– Хочешь, чтобы я перезвонил ему и сказал, что он может убираться к дьяволу?

– Нет, – отозвался Алехандро. – Я встречусь с ним. Мне кажется, он должен услышать то, что я имею ему сказать.

– Принято. Счастливого возвращения, Алехандро.

– Вас понял. Увидимся минут через сорок.

Алехандро бросил последний взгляд на беженцев на плоту внизу, и сердце у него упало, когда он увидел, как отчаянно они машут руками спасательному самолету у себя над головой. Вне всякого сомнения, они были уверены, что стоят на пороге свободы, что через несколько часов окажутся в тепле и безопасности на территории Соединенных Штатов Америки. Но у Береговой охраны Соединенных Штатов были другие планы, и, после того как береговой патруль перехватывал беглецов в море, ни Алехандро, ни кто-то другой уже ничего не могли поделать. Он был противен самому себе, разворачивая самолет к берегу и зная, что надежды беглецов растают, как дым, когда его «сессна» скроется из виду.

Рука Алехандро дрожала, когда он опустил ее за расстегнутый ворот рубашки. На шее у него висел на цепочке золотой медальон милосердной Девы Марии из Эль-Кобре, святой покровительницы Кубы, – амулет, приносящий удачу. Такие амулеты кубинские беженцы из Майами частенько посылали своим родственникам на Кубе, чтобы они охраняли их во время опасного путешествия к свободе. Тридцать лет назад, пересекая пролив на гребной шлюпке, он тоже носил его на шее.

Алехандро с грустью поцеловал его и направился домой, в Ки-Уэст.

Глава седьмая

– Мне нравится эта машина, – заявил Тео.

Джек бросил на него сердитый взгляд с пассажирского места. – Это моя машина, и она не продается.

Тео включил передачу, и автомобиль плавно отъехал от тротуара. Поездка из Майами до Ки-Уэста занимала добрых четыре часа – три, если за рулем сидел Тео, – и он настоял на том, что поведет машину. Владение тридцатилетним «мустангом» с откидным верхом имело свои недостатки, но поездку по Киз любой подлинный ценитель автомобилей не променял бы ни на что иное. Миля тянулась за милей, и федеральная автострада номер один, превратившаяся в живописную асфальтовую ленту, соединяла один район Флорида Киз с другим, пересекая бирюзовые воды океана и городки с единственным светофором, которые, казалось, вырастают из мангровых зарослей. Ощущение теплых солнечных лучей на вашем лице, восхитительное синее небо, бархатный ветер с моря. Они договорились, что по дороге туда за рулем будет сидеть Тео, а обратно – Джек. Недурной компромисс, решил Джек, по крайней мере, он хотя бы сможет насладиться обществом Тео, не говоря уже о чем-то большем.

– Что ты сказал? – спросил Джек. Губы Тео двигались, но звук его голоса потонул в реве мотора и свисте ветра.

– Если не хочешь продавать свои колеса, то по крайней мере оставь их мне, – прокричал Тео.

– Что значит «оставь»?

– В своем завещании, идиот.

– У меня еще нет завещания.

– Адвокат, и без завещания? Это все равно что уличная шлюха без презервативов.

– Да зачем мне нужно завещание? Я одинокий мужчина, и детей у меня тоже нет.

Они обменялись взглядами, как если бы у фразы Джека о том, что у него нет детей, внезапно появился подтекст.

– К черту завещание, – заявил Тео. – Забирай ее с собой. Господу понравится такая машина.

Джек вернулся к своему чтиву. Перед тем как выехать из Майами, он скачал из Интернета некоторые данные общего характера о военно-морской базе США в заливе Гуантанамо – как раз столько, чтобы понимать, о чем идет речь, когда он будет разговаривать с тестем Линдси. Тео не донимал его разговорами, пока они не подъехали к мосту Стоктон-бридж, который находился примерно в миле от международного аэропорта Ки-Уэст.

– Итак, ты собираешься в лагерь Джеронимо?

– Гуантанамо, а не Джеронимо. Это военно-морская база, а не индейское кладбище.

– Как вообще получилось, что у нас на Кубе есть военно-морская база?

Джек сверился с распечаткой одной из веб-страниц.

– Здесь сказано, что мы арендуем ее.

– И Кастро – наш землевладелец-арендодатель?

– С технической точки зрения, да.

– Черт, а что делает такой парень, как Кастро, когда ты не платишь вовремя арендную плату? Убивает всю твою семью?

– Собственно говоря, он ни разу не обналичил ни одного нашего чека, которыми мы платим за аренду. Соглашение об аренде было подписано задолго до того, как он пришел к власти, и он отказывается признавать его законность.

– Мне почему-то кажется, что он не собирается и выгонять нас.

– Если не хочет получить под свою коммунистическую задницу сапогом с эмблемой «Сделано в Америке».

– Получается, мы сидим там бесплатно. Вот только надолго ли?

– В соглашении сказано, что мы можем оставаться столько, сколько захотим.

– Проклятье. Того, кто составлял этот документ, следует ввести в адвокатский Зал славы.

Они въехали на территорию аэропорта по шоссе Рузвельт-роуд и направились к общим авиационным ангарам, следуя указаниям, которые Джек получил по телефону. Охранник показал им огороженную забором парковочную площадку. Контора «Братьев за свободу» представляла собой крошечную каморку, приткнувшуюся с одной стороны ангара, в ней едва хватало места для стола и двух стульев. По дороге к конторе за ними следовала стайка голодных морских чаек. Находясь всего в трех футах над уровнем моря, международный аэропорт Ки-Уэст приобрел печальную известность именно из-за этих птиц, которые с регулярностью швейцарского хронометра встречали постоянно прилетающие и улетающие винтовые самолеты. Джек и Тео миновали несколько рядов частных аэропланов, среди которых можно было увидеть и гидросамолеты, и реактивные «лирджеты». Наконец они заметили Алехандро Пинтадо – он возился со своей старой надежной «сессной». Джек наверняка и сам смог бы отыскать самолет без посторонней помощи – казалось, тот не рассыпается на части только потому, что его удерживают наклейки, которые обычно помещают на бамперы автомобилей: «Свободу Кубе», «Нет Кастро», «Я не верю "Майами трибьюн"». Последняя была вызовом так называемой «свободной прессе», которая время от времени осмеливалась выступать с критикой кубинских эмигрантов, когда речь заходила о противостоянии Кастро.

– Мистер Пинтадо? – осведомился Джек.

Полноватый мужчина бросил ветошь в ведро и вылез из-под крыла.

– А вы, должно быть, Джек Суайтек?

– Совершенно верно.

– Кто это с вами, ваш друг? Барри Бонде на стероидах?

– Это…

– Михаил Барышников, – представился Тео, пожимая руку.

– Мой следователь, Тео Найт.

Алехандро постарался расправить плечи и выпятить грудь, но в глаза первым делом все равно бросался выпирающий животик.

– Я слышал, вы собираетесь защищать мою невестку.

– Я рассматриваю такую возможность, – ответил Джек. – Мы можем присесть где-нибудь и поговорить?

– Не думаю, что в этом есть необходимость. Разговор не займет много времени.

Джек в задумчивости покачался на каблуках. Собеседник оказался настроен более враждебно, чем он предполагал.

– Во-первых, позвольте заметить, что мне очень жаль вашего сына.

– Тогда почему вы хотите представлять интересы женщины, которая его убила?

– Главным образом потому, что я не считаю, будто это сделала она.

– Похоже, вы единственный, кто так не считает.

– У вас есть что рассказать мне, просветить меня насчет чего-либо?

Пинтадо бросил подозрительный взгляд на Тео, потом уставился на Джека.

– Вот что, парни, я ничего не намерен говорить вам. Вы здесь не для того, чтобы помочь мне. Все, что вам нужно, это вытащить ее.

– Мистер Пинтадо, я не собираюсь обманывать вас. Мне уже приходилось представлять интересы людей, которые были виновны. Но для меня этот случай необычен. Я совершенно искренен, когда говорю, что не заинтересован защищать Линдси Харт, если она виновна.

– Очень хорошо. Тогда вам следует свернуть свою палатку и отправляться домой.

– Я не могу сделать этого.

– Почему нет?

– Потому что я встречался с Линдси. Она заставила меня серьезно задуматься кое о чем. Линдси уверена, что ее подставляют. Она считает, что отчет СКР о следствии по делу – всего лишь прикрытие, дымовая завеса.

– Она твердит об этом вот уже несколько недель. Что еще она может сказать?

– Итак, вы не согласны с предположением, что вашего сына мог убить кто-то, имеющий на то скрытые причины?

– На что вы намекаете?

– Ни на что. Я просто задал вам вопрос.

– Мне осточертели люди, которые предполагают, будто моего сына убили из-за того, что я всю жизнь веду борьбу. В том, что он погиб, нет моей вины.

Джек опешил от такого поворота.

– Послушайте, я приехал сюда не для того, чтобы обвинять кого-то.

– А я думаю, что вы приехали сюда именно для этого. Позвольте мне внести ясность. Я знаю, почему Линдси убила моего сына.

Над головами у них пролетел рейсовый самолет, и оглушительный рев его двигателей, казалось, только подчеркнул слова кубинца. Наконец шум стих, и они снова могли разговаривать спокойно.

– Хотите рассказать мне, почему она сделала это? – спросил Джек.

– Это совершенно очевидно, если только вам известно что-нибудь обо мне и моей семье. Я приплыл в эту страну на гребной шлюпке, не имея в кармане ни цента. Сначала я мыл посуду в кафетерии «Бискейн». Через двадцать лет я стал миллионером, владельцем тридцати семи ресторанов. Вы слышали о них, нет? «Лос платос де Пинтадо».

– Я обедал там, – согласился Джек. Ему была известна и история успеха Пинтадо. Она была напечатана на обороте меню, включая необычное и привлекательное изложение того, почему сеть ресторанов носит иронично-насмешливое название, напоминающее о том, что ее владелец в свое время начинал с мытья посуды: «Лос платос де Пинтадо» по-испански означало «тарелки Пинтадо».

– Старина, ваши рестораны великолепны. Но какое отношение они имеют к смерти вашего сына? – обронил Тео.

– Дело не в ресторанах. Дело в деньгах. Может, мы не выставляем наше богатство напоказ, но я заработал целую кучу денег. У каждого из моих детей имеется свое доверительное имущество, или фонд. Не буду вдаваться в подробности, но основной капитал исчисляется семизначными цифрами.

– Это огромные деньги, – заметил Джек.

– Если хотите знать мое мнение, это больше того, с чем способно управиться большинство людей. И мои дети начинают получать проценты только по достижении ими двадцати одного года. А распоряжаться основным капиталом они могут, только когда им сравняется тридцать пять.

– Получается, ваш сын был миллионером? – спросил Джек.

– Да. Вот уже почти три года. – Алехандро опустил глаза и прошептал: – В следующем месяце ему исполнилось бы тридцать восемь.

– Итак, вы уверены, что Линдси убила его потому…

– Потому что они жили не так, как живут миллионеры. Оскар очень похож на меня. Деньги для него – не главное. Он хотел служить своей стране. Шесть месяцев назад он подписал очередной контракт на новый срок службы на Гуантанамо.

– Очень интересно, – протянул Джек. – Линдси была замужем за миллионером, который вел жизнь простого солдата на военной базе.

– Верно. Во всяком случае, пока он был жив.

– А после его смерти?

– Она могла бы жить где угодно и иметь достаточно денег в банке, чтобы вести такой образ жизни, какой ей нравился.

Некоторое время Джек хранил молчание, обдумывая услышанное.

Глаза Пинтадо сузились.

– И, я полагаю, она может позволить себе нанять весьма изворотливого адвоката, – заявил он.

– Я занимаюсь этим делом не ради денег, – прервал его Джек.

– Нуда, как же.

Джек услышал хриплый рев мотора. Из ангара медленно выкатился еще один частный самолет, лопасти его пропеллеров вращались так быстро, что были почти невидимыми.

Пинтадо подхватил свою летную сумку и перебросил ее через плечо.

– А теперь прошу извинить меня, я должен еще составить план очередного полета.

– Последний вопрос, – попросил Джек.

– С меня хватит, – отрезал кубинец, решительно отмахнувшись от него. – Я уже и так рассказал вам больше, чем следовало.

– Мне просто интересно, что будет с вашим внуком.

Фраза попала в цель.

– А что с ним будет?

– Если вы уверены в виновности Линдси, то как вы относитесь к тому, что Брайан остается с ней?

Пинтадо зажмурился, но потом вновь открыл глаза, словно для того, чтобы справиться с гневом.

– Вы даже представить себе не можете, что я при этом чувствую.

Джек несколько мгновений всматривался в лицо пожилого мужчины, на котором появилось выражение боли, потом перевел взгляд на взлетную полосу.

– На вашем месте я бы не торопился с подобными заявлениями, – негромко проговорил он. – Позвольте еще раз поблагодарить вас за то, что уделили мне время, сэр.

Глава восьмая

Вечером Джек отправился играть в боулинг. Он не предавался этому развлечению вот уже тысячу лет, но, стоило ему встретиться со своим отцом, как все заканчивалось тем, что они занимались какой-нибудь подобной ерундой, а потом Гарри Суйатек качал головой и говорил: «Ты не очень-то преуспел в игре, а, сынок?» Прошлый раз это был гольф, а сегодня Джек радовался уже тому, что направляющие канавки не позволяют его шарам сбивать с ног других игроков.

– Ты должен мне тридцать две тысячи семьсот шестьдесят восемь долларов, – заявил Гарри.

Когда игра идет по системе «или двойная ставка, или ничего», сумма растет очень быстро. Особенно если жульничать.

– За это я готов поспорить с тобой, кто из нас быстрее попадет домой, – проворчал Джек.

– Ты надеешься, что и в состязаниях по ходьбе я стану или удваивать ставки, или удовлетворюсь проигрышем? – посмеиваясь, поинтересовался Гарри.

– Я обещаю не ставить тебе подножки.

– А как насчет того, чтобы просто не доводить своего старика отца до инфаркта и решить, что мы в расчете?

– Хорошо, согласен. Но только потому, что сегодня день твоего рождения.

Гарри хлопнул сына по спине, обнял его за плечи, и они зашагали к автомобилю. Сегодня Гарри исполнилось шестьдесят, но, похоже, это ничуть его не беспокоило. У него была возможность провести немного времени в обществе сына и отпраздновать свою очередную годовщину. Пока Джек вез его домой, он никак не мог отделаться от мысли, что десять лет назад все было совсем по-другому. Он не присутствовал на торжествах по случаю пятидесятилетия отца. Роскошное празднество состоялось в губернаторском особняке, но в ту пору он и отец – губернатор Суайтек, даже не общались друг с другом. Кое-кто считал, что все из-за того, что Джек работал на Институт свободы, защищая приговоренных к смертной казни, а его отец подписывал смертные приговоры быстрее, чем любой другой губернатор за всю историю штата Флорида. Подобные идейные разногласия, естественно, не улучшали положения дел, но пропасть между ними возникла еще давно и просуществовала долгие годы. Теперь, оглядываясь назад, оба не могли взять в толк, в чем была причина, но главное, что они все-таки сумели преодолеть ее. Тем не менее, Джек не мог не думать о том, как сложились бы его отношения с отцом, или о том, что его жизнь могла бы пойти совсем по-другому, если бы его мать, красивая и совсем молодая женщина – первая жена Гарри, не умерла, произведя Джека на свет.

Они добрались до резиденции Суайтеков к восьми часам вечера, точно по расписанию. Джек уже собрался было зайти в дом, дабы поприветствовать свою мачеху, когда Гарри шутливо подтолкнул его.

– Ну что, ты готов зайти и присоединиться к нашей незапланированной вечеринке? – поинтересовался он.

Джек заколебался. Он должен был всего лишь увезти отца из дома и вернуть его ровно в восемь вечера.

– К какой вечеринке? – с недоумением переспросил он.

– Джек, перестань. Неужели ты забыл, что Агнес не в состоянии хранить что-либо в тайне?

– Хорошо сказано. – Они вылезли из машины и зашагали по дорожке к входной двери. Гарри распахнул ее и вошел в дом. Джек следовал за ним по пятам.

– Сюрприз! – хором прокричали собравшиеся гости.

Гарри отступил на шаг, делая вид, что растерялся от неожиданности. К нему подошла супруга, улыбаясь во весь рот. Они уже почти четыре года как выехали из губернаторского особняка, но она по-прежнему вела себя, как первая леди.

– На этот раз я тебя поймала, а, Гарри?

Он прижал ее к себе и сказал:

– Конечно, дорогая. – А потом подмигнул Джеку, словно бы говоря: «Старого воробья на мякине не проведешь». – Для меня это полная неожиданность.

Комната была битком набита людьми, список приглашенных вырос от двухсот человек, считавшихся близкими друзьями Гарри во времена его губернаторства, до более чем пятисот человек, пригласить которых теперь было «просто необходимо». Напитки лились рекой, большие блюда с изысканными закусками переходили из рук в руки, и казалось, что в каждом кружке собравшихся звучали рассказы о том, каким был Гарри в двадцать, тридцать и так далее. Джеку доставляло удовольствие слышать эти старые байки, особенно те, из прошлой жизни Гарри, которые он пропустил по собственной вине, о чем неоднократно сожалел впоследствии.

У бассейна заиграл оркестр. Джеку пришлось произнести тост, перед тем как зажгли свечи и подали сладкое, и, хотя ему было не в новинку выступать перед толпой собравшихся, он ощутил, как от волнения затрепетало сердце. Джек попытался собраться с мыслями, стараясь решить, что лучше – прочувствованная речь от чистого сердца или нечто более нейтральное, способное рассмешить гостей. Впрочем, он понимал, что выбор предрешен заранее. Независимо от того, насколько он сблизился со своим отцом, оба всегда будут Суайтеками. Поэтому что-то обязательно должно остаться недосказанным.

– Джек, я хочу кое с кем тебя познакомить, – сказал Гарри.

Джек обернулся и обнаружил своего отца стоящим рядом с джентльменом выдающейся латиноамериканской внешности – его прочеркнутые серебром черные волосы были гладко зачесаны назад, словно он только что вылез из бассейна. Гарри дружески обнимал его за плечи.

– Джек, это Гектор Торрес. Теперь в Южной Флориде он – новый…

– Федеральный прокурор. Я знаю, па. Я ведь адвокат защиты по уголовным делам, ты не забыл?

– Не ругайте старика, – улыбаясь, заметил Торрес. – Это я попросил, чтобы меня представили. Мы с вами формально не знакомы, Джек, но у меня такое чувство, будто я давно вас знаю, я столько слышал о вас.

– Вы хотите сказать – о тех временах, когда я был обвинителем? – уточнил Джек.

– В общем-то, в основном от вашего отца. Мы с ним старые приятели. Я помню его тридцатый день рождения.

– Однако этим воспоминаниям Бог знает сколько лет.

– Эй, сынок, поосторожнее.

Они посмеялись, и Торрес посерьезнел.

– Не думаю, что ваш отец когда-либо выставлял свою кандидатуру на официальную должность, не имея моей поддержки за спиной. Припоминаешь что-либо подобное, Гарри?

– Нет. Ты всегда был рядом.

– Это правда. Я всегда был рядом с тобой. – Он сделал паузу, словно для того, чтобы воспоминания на мгновение вернулись к ним. Потом взглянул на Джека и произнес: – Должен заявить со всей серьезностью, что в нашей конторе у вас по-прежнему безупречная репутация. Я понимаю, что вы – выдающийся адвокат.

– Это зависит от того, с кем вы в данный момент разговариваете, – заметил Джек.

– Собственно говоря, в последнее время я разговаривал со многими людьми. Если хотите знать, пару часов назад я беседовал о вас с Алехандро Пинтадо.

Между ними возникла неловкость, уж слишком суровым для такой праздничной обстановки было выражение лица одного из самых старых друзей Гарри.

Гарри поморщился.

– А, бедный Алехандро. Я читал о его сыне и все собираюсь черкнуть ему пару слов. Кошмарная история.

– Да, – согласился Торрес, не сводя взгляда с Джека. – Ужасная, просто кошмарная история.

– Как он держится? – спросил Гарри.

– Настолько хорошо, насколько это вообще возможно. – И он снова взглянул на Джека, потом добавил: – Разумеется, время от времени у него случаются срывы.

– Знаешь, передай ему мои наилучшие пожелания, – сказал Гарри.

– Хорошо, я так и сделаю. Вообще-то говоря, я оставил его в прекрасном расположении духа. Я не вправе вдаваться в подробности – судебная тайна и все такое, – но, думаю, очень скоро мы предъявим обвинение. С учетом того, что семья потерпевшего проживает в Южной Флориде, дело было назначено к слушанию в округе Майами.

– Я так и думал, – произнес Джек.

– Да. Алехандро попросил меня лично заняться этим делом. Это несколько необычно для федерального прокурора – выступать обвинителем в конкретном случае. Но Алехандро – мой хороший друг. Я сказал ему, что выполню его просьбу.

– Очень любезно с вашей стороны, – заметил Джек.

– Это самое малое, что я могу для него сделать, – заявил Торрес.

На заднем дворе, по другую сторону распахнутых настежь дверей в стиле «а-ля Калифорния», внезапно смолк оркестр. Солист схватил микрофон и объявил:

– Мы почти созрели для торта. Не мог бы именинник начать пробираться поближе к сцене, пожалуйста?

– По-моему, это обо мне, – сказал Гарри. – Рад был снова встретиться с тобой, Гектор. Спасибо, что пришел.

– Я бы ни за что не пропустил такого события.

– И спасибо вам еще раз за добрые слова, – добавил Джек.

Гарри отошел, и Джек уже собрался последовать за ним, когда Торрес взял его за рукав и удержал на месте. Голос его был чуть громче шепота, так что в шуме вечеринки его никто не мог услышать, кроме Джека.

– Мне очень неприятно разговаривать с вами об этом в день рождения вашего отца, но я должен сказать это. Ради всего святого, держитесь подальше от дела Пинтадо.

– Этот совет исходит от вас или от Алехандро?

– От нас обоих. И, если понадобится, я сделаю так, что вы услышите его и от своего отца.

Джек негромко и беззаботно рассмеялся.

– Неужели вы думаете, что это может остановить меня?

– Если вы так умны, как о вас говорят, то да.

– Вы ведете себя неподобающим образом, мистер Торрес.

– А вы ввязываетесь в дело, которое вам не по зубам, мистер Суайтек.

Джек встретил его взгляд – на лице прокурора не было даже намека на улыбку.

– Еще посмотрим.

Джек повернулся и начал пробираться сквозь толпу, минуя улыбающихся доброжелателей и направляясь к своему отцу на сцене. Ему пришла в голову мысль: не мог ли Торрес пронюхать что-нибудь – например, узнать о личных мотивах, почему Джек намеревался защищать Линдси Харт. Или он просто стремился уберечь от неприятностей своего старого друга Пинтадо, играя в типичную прокурорскую игру и пытаясь посеять сомнения в стане оппозиции? Этот вопрос оставался открытым.

Добравшись до сцены, он попал в объятия мачехи. Джек тепло обнял ее в ответ, но при этом повернул так, чтобы бросить последний взгляд на Гектора Торреса и ликующую толпу.

Федеральный прокурор все так же без улыбки смотрел на него.

Глава девятая

Джек встретился с Линдси за завтраком в «Дели Лейн», популярном кафе со столиками на тротуаре в южной части Майами. Проезжая часть и тротуар были вымощены чикагской плиткой, и аккуратный ряд молодых дубков, одинаковой высоты и даже размаха ветвей, высаженных через равные промежутки, придавал улице диснеевский вид. Влажная духота загнала большинство посетителей внутрь, но они с Линдси выбрали столик снаружи, в тени большого зонта. Каждые несколько минут мимо них пробегал трусцой или проходил очередной энтузиаст здорового образа жизни, а поблизости отирался бродячий терьер, вынюхивая упавшие кусочки бекона или французских тостиков. Сам того не желая, Джек слышал разговор сидящих за соседним столиком дамочек, прошедших курс косметического омоложения. Одна из них намеревалась подать в суд на своего пластического хирурга, за то что тот чрезмерно увеличил ей грудь, но теперь она была в совершеннейшем отчаянии, потому что («Только представьте себе, дорогуша») супруг взял да и свел на нет ее попытки обвинить врача в непрофессионализме, послав ему благодарственное письмо на двух страницах и бутылку дорогущего шампанского «Дом Периньон».

Дамочки наконец покончили со своими тремястами калориями в день, разделили пополам счет до последнего пенни и укатили в своих респектабельных и крайне неэкономичных внедорожниках, оставив Джека и Линдси одних, так что они могли спокойно поговорить. За кофе Джек выложил свои тревоги.

– Все твердят мне, что вы виновны.

– Я предупреждала вас, что так и будет, – ответила Линдси. – Все оттого, что они не знают, о чем говорят.

– Отец Оскара говорил о вполне конкретных вещах.

– Прошу прощения за подобное выражение, но отец Оскара просто жопа с ручкой.

– Я знаю его недостаточно, чтобы вступать с вами в дискуссию по этому поводу. Но он действительно знаком с некоторыми влиятельными людьми. И он не хочет, чтобы я представлял ваши интересы.

– Разумеется, нет. Он никогда не вел честную борьбу.

– Не забывайте, он потерял сына, так что ваше представление о справедливости может оказаться ложным. Я не говорю, что он прав, но, похоже, его искренне беспокоит судьба внука.

Голос у нее дрогнул, когда она ответила:

– Он сам дьявол, Джек. Не думаю, что Алехандро взял да и сказал открытым текстом, что я застрелила мужа, но почему-то всякий раз, после того как он видится с Брайаном, мне приходится объяснять ребенку, почему многие люди уверены в том, что я убила его отца.

Джек медленно выдохнул. Ему пришлось напомнить себе, что в каждом убийстве главными действующими лицами всегда были невинные жертвы. Причем жертвы эти никогда не были единичными.

– Как дела у Брайана?

– Брайан – чудесный малыш. Он похож на своего отца. С ним все будет в порядке.

На какое-то мгновение Джек было решил, что она сделала ему комплимент, но потом до него дошло, что она имела в виду Оскара. Или нет?

– Должно быть, ему приходится нелегко, – заметил Джек.

– Вы даже не можете представить себе, каково ему сейчас. Он не только лишился отца, но и Гуантанамо дало нам пинка. Понимаете, это подрывает моральный дух сообщества, если на базе живет жена-убийца. Так что у Брайана даже нет друзей, на кого он мог бы опереться.

– Вы уже подыскали себе жилье?

– Да. Я сняла в Кендалле квартиру с помесячной оплатой. На следующей неделе Брайан пойдет в среднюю школу. Пару дней назад мы с ним даже ездили в парк «Дисней уорлд».[3] Я подумала, что эта поездка поможет ему отвлечься.

– Ну и как, ему понравилось?

– Очень. Да и я осталась жива. Не поймите меня неправильно, но мне кажется, что в определенном смысле это единственное место на земле, которое лучше посещать глухим.

– Я понимаю, что вы имеете в виду. – Он начал негромко напевать песенку «В конце концов, наш мир очень мал».

Она улыбнулась, улыбнулась искренне и по-настоящему, и Джек заметил, что улыбка оживила и преобразила ее. Ранее такого не случалось, но улыбка определенно шла ей.

– Теперь, когда вы заговорили об этом, полагаю, нам нужно найти кого-нибудь, кто сможет переводить меня на язык жестов, когда я буду разговаривать с Брайаном, – сказал Джек.

– Это могу сделать и я. Я выступала сурдопереводчиком, когда полиция допрашивала Брайана.

– Я предпочел бы встретиться с ним без вас. Она сначала не поняла, о чем идет речь.

– Почему?

– Оградить ребенка от влияния матери – принятая и вполне разумная стратегия проведения беседы. Она не имеет никакого отношения ни к вам, ни ко мне, ни к сложившимся обстоятельствам. Как бы то ни было, именно так я и намерен поступить.

Она не сразу согласилась на его предложение, но постепенно сообразила, почему он настаивает на своем.

– Хорошо, но…

– Но что?

– Дайте мне день или два утрясти кое-что.

– Что именно?

– Посмотрите на себя в зеркало, Джек. Во время нашей первой встречи я показывала вам фотографию сына. Брайан непременно заметит сходство. И тогда он начнет задавать вопросы.

– Он знает или догадывается о том, что его усыновили?

– Нет. Ни Оскар, ни я никогда не говорили ему об этом. Думаю, мне предстоит долгий разговор с ним, прежде чем он увидится с вами и догадается об этом сам.

– Хорошо. Не мне вас учить, как следует поступить в подобном случае. Но я обязан предупредить вас, что мы должны поспешить. Думаю, в самое ближайшее время вам предъявят обвинение, так что мне следует решить, представлять ваши интересы или нет.

Она отодвинула в сторону свой омлет из яичных белков, к которому даже не притронулась.

– И к чему вы склоняетесь?

– Брайан – единственный человек, который был в доме в момент предполагаемого убийства вашего мужа. Так что мне необходимо поговорить с ним.

– Вы не ответили на мой вопрос.

Джек пожертвовал последний кусочек своего тоста золотистому ретриверу, который вот уже пять минут глядел на него глазами голодного ребенка. Собака убежала, а Линдси по-прежнему пристально смотрела на него с другой стороны стола, ожидая ответа. Он чувствовал себя так, словно попал в перекрестье зенитных прожекторов.

– Линдси, с самого начала я сказал вам, что не захочу защищать мать Брайана в том случае, если все будет выглядеть так, будто это она убила его отца.

– Означает ли это, что вы не будете представлять мои интересы?

– Ваш тесть дал мне некоторую не очень приятную пищу для размышлений. Очевидно, у Оскара имелось доверительное имущество – фонд, стоимость которого исчисляется семизначными цифрами. Оно должно было перейти в его полное распоряжение по достижении им тридцатипятилетнего возраста, но ведь он был кадровым военным. Ваш тесть считает, что вы убили его сына, чтобы иметь возможность покинуть базу и получить деньги.

– Это так на него похоже, – произнесла она срывающимся голосом.

– Оскар оставил вам свое доверительное имущество в завещании?

– Да.

– На какую сумму?

– Два миллиона с небольшим.

– Так что теперь оно переведено на ваше имя?

– Нет. Я смогу распоряжаться этим имуществом только в том случае, если будет доказано, что я не убивала ero.

– Проклятье, Линдси. Почему вы не сказали мне об этом раньше?

– Потому что я не хотела, чтобы вы взялись за мое дело только для того, чтобы урвать жирный куш в суде по делам о наследстве. Я с превеликой радостью заплачу вам ваш обычный предварительный гонорар, но в первую очередь хочу, чтобы вы взялись за это дело ради Брайана.

– Послушайте, перестаньте нести чепуху. Для вашего уголовного дела это имеет решающее значение. Два миллиона долларов – более чем достаточная мотивация, чтобы убить своего мужа.

– Еще бы. Если бы только я знала об этом заранее. Но мне ничего не было известно вплоть до самой смерти Оскара.

– Оскар никогда не говорил вам об этом?

– Нет.

– В это трудно поверить.

– Тем не менее это правда. Пинтадо – очень странная семейка. Они очень, очень трепетно и собственнически относятся к своим членам. Уверена, что вы обратили внимание на то, что я – Линдси Харт. Не Линдси Пинтадо. Знаете почему? Потому что Алехандро Пинтадо не позволил бы своему сыну дать мне его фамилию. Тесть никогда меня не любил, и по одной-единственной причине: я не кубинка. А когда я не смогла забеременеть и подарить ему внука, который, по крайней мере, был бы наполовину кубинцем, то он вообще счел меня никчемной пустышкой.

– Мне жаль это слышать. Однако прежде чем вы начнете ругать всех кубинцев подряд, должен вас предостеречь: я сам наполовину кубинец.

– Нуда, как же.

– Это правда. Моя мать была кубинкой. Я не был воспитан в кубинском духе, но…

– Тогда вы не кубинец. Можете обманывать себя, если вам так угодно, но, если вы не были воспитаны в этой общине, вы не являетесь ее частью. Всю свою замужнюю жизнь я старалась стать для них своей, но для Алехандро я была все равно что инопланетянкой.

– Линдси, не уводите разговор в сторону. Я говорю о том, буду ли я представлять ваши интересы.

– Именно об этом я и веду речь. Вы боитесь защищать меня. Вы боитесь Алехандро Пинтадо. Вы боитесь, что, если станете защищать женщину, которую обвиняют в убийстве его любимого сына, это еще больше отдалит вас от общины, частью которой вы все равно никогда не сможете стать.

– Это нечестно.

– Не говорите мне о честности. Спросите моего мужа, что это такое.

Джек выдержал удар, хотя Линдси, похоже, уже пожалела о своих словах.

– Поверьте мне, – сказал он, – я очень сожалею о том, что случилось с вашей семьей, и я просто обязан сделать все, что в моих силах, для вашего сына.

– Очень приятно слышать это. Но позвольте мне сказать вам кое-что насчет обязанности. Это ведь не просто слова.

А вот такие речи ему уже доводилось слышать раньше.

– Я говорю это не только для того, чтобы доставить вам удовольствие. Я действительно считаю, что Брайан в этом деле – самый главный.

– А Линдси может проваливать к черту, – презрительно фыркнула она.

– Я этого не говорил.

– А вам и не нужно. Так почему бы вам самому не пойти к черту, Джек?

– С чего это вдруг?

– Потому что вы ведете себя так, словно мне больше не к кому обратиться. Я вам не какая-то забитая супруга, которая следовала за мужем по всему миру, переезжая с одной военной базы на другую. Я встретила нескольких очень интересных людей – людей, которых я назвала бы друзьями. – Она вынула из сумочки сотовый телефон и начала просматривать список абонентов в адресной книге. – Вот, взгляните, пожалуйста, – сказала она, демонстрируя Джеку цифры и фамилии. – Я могла бы позвонить Джейми Даттон. Она работает в Государственном департаменте. Нэнси Милама. Она замужем за Тони Милама, председателем Объединенного комитета начальников штабов. Вот такие люди. Я могу позвонить им, если понадобится. Они мне помогут.

– Ну, так позвоните.

– А я не хочу им звонить. Я обратилась к вам только потому, что решила: эта работа как раз для вас. Я подумала, что вы сможете сделать доброе дело, противостоять такому человеку, как Алехандро Пинтадо, и выяснить, кто на самом деле убил приемного отца вашего сына. Но выясняется, что у вас не хватает смелости даже на то, чтобы отыскать собственные яйца.

Он попытался обуздать свой гнев, попытался напомнить себе, что перед ним сидит женщина, которую обвиняют в убийстве отца ее сына. Но он не был Иовом.

– Линдси, или прямо сейчас вы возьмете себя в руки, или мы с вами расстанемся.

Она взглянула на него, и в ее глазах отразилась целая буря чувств. Гнев. Разочарование. Снова гнев.

– Раньше я держала язык за зубами, Джек, но сейчас скажу все.

– Будьте осторожны. Потому что это может быть последний раз, когда я стану слушать.

Казалось, она вот-вот взорвется.

– Я знаю, что вы просто играли со мной вчера, когда заявили, будто не знали о том, что Брайан страдает глухотой.

– Это была не игра. Я понятия не имел о его болезни.

– Несмотря на то счастье, которое даровал Брайан мне и Оскару, время от времени меня все равно посещают эти ужасные мысли.

– О Брайане?

– Нет. Не о Брайане. О его биологических родителях. Я думала: знали ли они о том, что он глухой? И не по этой пи причине отдали его на усыновление? Мне казалось, что это ужасно – думать так о людях, которые поделились со мной таким бесценным даром. Я чувствовала себя виноватой уже просто оттого, что такие мысли приходили мне в голову. Но теперь, когда я встретилась с вами лицом к лицу, теперь, когда я узнала вас и поняла, что вы собой представляете, я должна признаться: чувство вины ушло.

Джеку захотелось сказать что-нибудь в свое оправдание, но мыслями он унесся к Джесси. К красивой, замечательной, невероятно эгоцентричной Джесси. Он ненавидел себя за то, что думал так о ней. Но, быть может, в этом и крылась причина того, почему она отдала ребенка на усыновление.

И презрение Линдси стало ему чуть-чуть понятнее.

Она поднялась и бросила на стол десятидолларовую банкноту, чтобы заплатить за себя по счету.

– Прощайте, мистер Суайтек. И примите мои поздравления. Я думаю, в вашем эгоцентричном мирке как раз хватит места и для мистера Пинтадо.

Джек сидел в молчании, глядя в никуда, не в силах понять, отчего ему стало так плохо, когда Линдси повернулась и пошла прочь.

Глава десятая

– Она держит тебя на коротком поводке, – заявил Тео.

– Ты думаешь? – обронил Джек.

– Сколько раз я доводил тебя до белого каления, когда сидел на скамье смертников?

– Примерно раз в две недели.

– Видишь. Прошло десять лет, а я все еще не могу избавиться от тебя.

Джек уже совсем собрался заметить приятелю, что это его дом, что они готовят его продукты и что Тео каждый уик-энд регулярно усаживает свою тушу на диван Джека, так что это еще вопрос, кто от кого не может избавиться. Но потом решил не заострять на этом внимания.

Тео вновь сосредоточился на приготовлении еды. Он обжаривал два толстенных стейка из тунца в хрустящей корочке из лимонного перца, кунжутных зерен и имбиря. С лопаточкой в руке и засаленным белым фартуком вокруг талии он походил на повара из ресторана быстрого обслуживания. В глазах большинства людей Тео выглядел малым, чье представление об ужине из семи блюд не простирается дальше пачки чипсов и упаковки из шести банок пива, но на самом деле он был очень неплохим поваром. Ему нравилось готовить, и, подобно большинству хороших поваров, он не терпел, когда кто-то путался у него под ногами в кухне.

– Чем это ты занят? – обратился он с вопросом к Джеку.

Тот стоял у раковины, ополаскивая салатницу.

– Убираю за тобой, – последовал ответ.

– Это что, не может подождать?

– Полагаю, может. Старая привычка.

– Мы снова говорим о твоей бывшей?

– Ага. Синди и близко не подпускала меня к кухне, когда готовила, разве только для того, чтобы вымыть посуду.

Тео взглянул на него так, словно он свалился с другой планеты.

– Мыть посуду, пока готовишь? Это все равно что прервать занятия сексом, чтобы постирать белье.

Джек закрыл кран, обдумывая услышанное.

– По-моему, однажды Синди так и сделала.

– Джеки, она как раз та самая женщина, которая тебе больше не нужна. А вот эта Линдси еще вернется. Можешь мне поверить.

– А-а, пошло оно все к черту. Мне без нее спокойнее. – Он покачал головой. – Но есть еще Брайан. Я имею в виду: что, если его мать невиновна? В любом случае ему придется хуже всех.

Тео понимающе улыбнулся, переворачивая стейки из тунца.

– Она манипулирует тобой, старик.

– Если так, то у нее это чертовски хорошо получается.

– И это наводит тебя на кое-какие мысли, правильно?

– Какие мысли?

Тео снял сковородку с огня и переложил стейки на тарелки.

– Может статься, тебе стоило прислушаться к словам мистера Потато.

– Пинтадо.

– Да какая разница. Вот что я хочу тебе сказать: может быть – просто может быть, – она невиновна.

Тео подхватил тарелки и направился в большую комнату. Джек застыл у кухонной мойки. У него были свои сомнения, как же без них. Но теперь, когда Тео озвучил их вслух, они вдруг обрели совсем иной смысл.

– Ты идешь? – окликнул его Тео.

Джек разбирал пришедшую почту у мойки на кухне.

– Эй, Кларенс Дарроу. Кушать подано.

Джек взял в руки большой манильский конверт.

– Это от Линдси.

– Вот это да. Самое быстрое послание типа «я все еще люблю тебя» в истории почтового ведомства Соединенных Штатов.

– Нет. Оно было отправлено еще три дня назад. До того, как мы поссорились.

Тео расставил тарелки с рыбой на столе.

– Это должно быть интересно.

– Оно адресовано мне, Тео. Не нам.

– Я, как раб, вкалывал целый день, приготовил тебе еду, и вот твоя благодарность?

– Отстань.

– Отлично. – Он придвинул к себе обе тарелки с тунцом и потянул носом воздух. – В буфете лежат «чириоуз».[4]

«Если ты их еще не сожрал», – подумал Джек.

Он подождал, пока Тео поудобнее устроится на диване, погрузившись в созерцание программы одного из каналов кабельного телевидения, и вскрыл конверт кухонным ножом. Поколебавшись, сунул руку внутрь и извлек оттуда пачку фотографий. Он быстро просмотрел их, а потом вернулся к началу и начал перебирать их заново, уже медленно. Здесь были одни только моментальные снимки Брайана – и совсем старые, и последние. Фотография, на которой Брайан снят вместе с другими членами своей футбольной команды. Брайан с матерью. Теперь Брайан с отцом. Оба отдают честь знамени. На Оскаре форма офицера морской пехоты цвета хаки.

Последней была фотография новорожденного Брайана. С ним были отец и мать, неловко и стесненно обнимающиеся, что выглядело очень типично для молодых родителей, которые пока еще не представляют себе, как держать на руках своего крошечного малыша. Джек не мог знать этого наверняка, но ему показалось, что на снимке запечатлен самый первый день, который Брайан провел в обществе приемных родителей. Они выглядели очень счастливыми, и от этого у него потеплело на душе. Но потом он подумал о Джесси, о том, как она должна была себя чувствовать в этот момент, забытая и одинокая биологическая мать, пребывающая очень далеко от всех и всяческих торжеств. Ощущение радости угасло, а потом и вовсе испарилось, когда Джек вспомнил о том, как сам провел тот день. К тому времени, когда маленький Брайан посмотрел в глаза своим гордым приемным родителям, Джек уже полностью отдалился от Джесси, даже не зная, что она беременна. Тогда он добился поистине замечательных успехов, занимаясь самообманом, и успел убедить себя в том, что Джесси оказалась «не той, единственной» и что Синди Пейдж до конца своих дней останется Синди Суайтек.

Джек отложил фотографии в сторону и достал из конверта письмо. Он медленно развернул его, не зная, чего ожидать. Оно было написано ровным, красивым почерком.

«Дорогой Джек.

Мне хотелось, чтобы у вас остались эти фотографии Брайана. Он очень необычный маленький мальчик, который быстро превращается в молодого мужчину. Я уверена, что он когда-нибудь будет очень благодарен вам за все, что вы делаете, чтобы сохранить вашу семью теперь, когда Оскара больше нет с нами.

Джек, я знаю, что вам очень важно, чтобы я оказалась невиновной. Поверьте мне, я понимаю это. И уважаю вашу точку зрения. Я не имела бы права воспитывать и растить своего сына, если бы то, что говорят обо мне люди, оказалось правдой. Я не знаю, как успокоить вас, но, если это может помочь, готова пройти проверку на детекторе лжи. Просто дайте мне знать, когда и где.

Еще раз спасибо за то, что вы с нами.

Искренне ваша,

Линдси».

Джек начал перечитывать письмо, но потом быстро положил его на стол, перевернув лицом вниз, когда в кухню вернулся Тео. Его друг чуть не разбил две пустые тарелки, опуская их в раковину. Меньше чем за пять минут он расправился с такими порциями тунца, которых хватило бы, чтобы накормить пригород Токио.

– Что с тобой? – поинтересовался Тео.

– Линдси прислала мне несколько фотографий.

Тео вопросительно поднял бровь.

– Мы говорим о материалах сайта «горячие мамочки точка ком»?

– Нет, извращенец. О фотографии ее сына. И о письме.

– И что же она пишет?

– Она готова пройти проверку на полиграфе. И помни, это написано до нашей сегодняшней стычки.

– Ага. Она сразила тебя наповал, так получается?

– Ну да.

– Мне казалось, ты не веришь в полиграфы.

– Не верю. Но я склонен верить молодой вдове и матери-одиночке, которая решается на такую проверку. Особенно когда ей предлагают самой выбрать время, место и прибор. Чувствуешь разницу?

– Ага, ощущаю. Ну, и что теперь?

– Не знаю. У тебя есть какие-либо предложения?

– Конечно, – ответил Тео, направляясь к холодильнику. – Как насчет десерта?

Джек в полной растерянности уставился на письмо. Наконец, подняв глаза на Тео, он изрек:

– Это самая лучшая идея, которую я услышал за долгое время.

Глава одиннадцатая

Джек отправился в поход по магазинам с Abuela («бабушкой» по-испански). Это была не просто дань вежливости бабушке, которую почтительный внук сопровождает в продовольственный магазин. Для Джека это был урок кубинской культуры, который ему преподавали каждые две недели.

– Что бы хотел съесть, mi vida?

Mi vida. В буквальном переводе это означало «жизнь моя», и Джеку очень нравилось быть ее vida, то есть жизнью.

– Camarones? – предложил он.

– А, креветки. Миу bien. Очень хорошо.

Это было одним из правил их обычной игры: Джек говорил на плохом испанском, Abuela отвечала ему на столь же плохом английском. Для кубинского мальчугана-полукровки, которого воспитали стопроцентным гринго, чем, в общем-то, и были вызваны их маленькие совместные походы в продовольственный магазин, Джек справлялся с испанским совсем неплохо. Расположенный по соседству, этот самый «супермаркет Марио» на улице Дуглас-роуд заявил о себе как о торговой точке американских кубинцев еще в пору первой волны кубинской эмиграции в 1960-е годы. С того времени минуло больше тридцати лет, процесс интеграции завершился, и с 1968 года магазин принадлежал улыбающемуся пожилому мужчине по имени Кико, который по совместительству был и его управляющим (человека по имени Марио никогда не существовало, Кико просто нравилась аллитерация). Чашечка кофе с молоком все так же стоила тридцать пять центов у стойки рядом со входной дверью. Девять рядов продуктовых полок были до отказа заполнены товарами первой необходимости, включая двадцатифунтовые мешки длиннозернистого риса, нарезанную ломтями говядину для приготовления бифштексов, восхитительный заварной крем, запеченный с карамельной глазурью, набор кулинарных вин, способных удовлетворить самого взыскательного шеф-повара, и свечи в стеклянных подсвечниках, разрисованные изображениями святых из Санта-Барбары и Сен-Лазара. Постоянные покупатели пользовались кредитом, и лучший в городе кубинский хлеб пекли в духовых шкафах в задней части магазина – его можно было купить на месте прямо с пылу с жару. Все, что от вас требовалось, это довериться собственному носу либо же, если с обонянием у вас были проблемы, проследовать в направлении, указанном знаками и стрелочками с надписью по-испански «PAN CALIENTE» («Горячий хлеб»). Джек проезжал мимо магазинчика тысячу раз, направляясь в нижнюю часть города, он так и ездил бы мимо, не останавливаясь, до конца своих дней, если бы его бабушка не переселилась в Соединенные Штаты, после чего перед ним распахнулись новые двери. Два раза в месяц они посещали «супермаркет Марио», чтобы выбрать самые свежие продукты, затем Abuela удалялась на кухню Джека, дабы продемонстрировать ему старые фамильные рецепты.

Abuela была феноменальной поварихой. Создавалось впечатление, что она постоянно готовит какое-то блюдо или планирует следующее, как если бы задалась целью наверстать упущенное за те тридцать восемь лет, что она прожила при Кастро, когда готовить, как, впрочем, и есть, было практически нечего. Прошло почти пять лет, с тех пор как Джеку позвонил отец, чтобы сообщить, что в Майами приезжает Abuela. Она стала для Джека пропуском в прошлое – к корням его матери. Разумеется, навсегда останется пропасть, которую никто не сможет заполнить, – зияющая дыра непрожитой жизни, трагедия матери, которая умерла, принеся в этот мир своего сына. Отец Джека часто рассказывал сыну об Ане Марии, молодой красивой кубинке, в которую Гарри влюбился без памяти. Джек знал, как они встретились, знал о свежем желтом цветке, который она любила носить в своих длинных каштановых волосах, знал о том, что, когда она появлялась на вечеринке, присутствующие не могли оторвать от нее глаз, и знал также, что, услышав шутку или забавную историю, она первой начинала смеяться и последней заканчивала. Все эти мелочи значили для Джека очень много, но даже в тех редких случаях, когда его отец отбрасывал свою обычную сдержанность и говорил о жене, которую потерял, то все равно это были лишь фрагменты ее жизни, отрывочные воспоминания о последних годах, проведенных в Майами. Abuela воплощала в себе остальную историю. Когда она начинала рассказывать о своей любимой молоденькой дочери, ее выцветшие от старости глаза вспыхивали таким волшебным огнем, что Джек мог быть твердо уверен в том, что Ана Мария жила на самом деле. Abuela же не сомневалась, что она жила до сих пор, верила в это с такой убежденностью, которая приходит только тогда, когда держишь своего внука за руку, смотришь ему в глаза, гладишь по щеке и поколения для вас сливаются в одну туманную череду.

Abuela опустила в их тележку для покупок батон кубинского хлеба и двинулась дальше по проходу.

– Итак, где наша молодая леди?

– Какая молодая леди?

– Вчера я видела тебя на Дели-лейн. С тобой была очень симпатичная молодая леди.

Джек сообразил, что она говорит о Линдси. Совершенно очевидно, она заметила их до того, как события приняли нежелательный оборот.

– Ее зовут Линдси.

– Она живет здесь?

– Теперь да. Она переехала сюда из залива Гуантанамо-бей.

– Куба? – воскликнула бабушка, и глаза ее засверкали. – Она – кубинка?

Джек улыбнулся, зная, что Abuela была бы на седьмом небе от счастья, если бы ее внук нашел себе славную кубинскую девушку.

– Нет, она просто жила на Кубе.

– Не кубинка, но жила на Кубе, – заметила Abuela. – Может быть, я и смогу с этим смириться. Она – твоя знакомая?

– Вообще-то она, скорее, клиентка, чем знакомая. – Бывшая клиентка, но Джек не собирался вдаваться в такие подробности.

– У нее неприятности?

– Да.

– Какого рода?

– Говорят, что она убила своего мужа.

Abuela раскрыла от удивления рот.

– Она убила своего мужа?

– Нет. Ее в этом обвиняют.

– Dios mio! Господи Боже! – Бабушка передернула плечами. И тут же внимательно прищурилась. – Это она, нет? Эта твоя знакомая Линдси?

Мужчина за кассовым аппаратом смотрел маленький переносной телевизор, и на него показывала Abuela. Разумеется, на экране появилось изображение Линдси, ведь она стала героиней новостей на одном из новых каналов, ведущих вещание на испанском. Джек понимал язык намного лучше, чем говорил на нем, так что он подошел поближе к телевизору, чтобы послушать, о чем идет речь.

– Линдси Харт, невестка основателя и президента общества «Братья за свободу» Алехандро Пинтадо, была задержана сегодня судебными приставами, после того как большое жюри повторно выдвинуло против нее обвинение в совершении убийства первой степени. Как утверждают, миссис Харт застрелила своего супруга, Оскара Пинтадо, капитана Корпуса морской пехоты США. Капитан Пинтадо, которому исполнилось тридцать восемь лет, сын хорошо известного лидера кубинских эмигрантов, был найден мертвым в своем доме на военно-морской базе США в заливе Гуантанамо-бей на Кубе. На состоявшейся сегодня пресс-конференции федеральный прокурор Гектор Торрес заявил, что он лично приложит все усилия, чтобы в этом деле восторжествовала справедливость. Как сообщается, мистер Пинтадо выразил удовлетворение тем, как развиваются события, но отказался от каких-либо комментариев. Однако София Суарес, адвокат Линдси Харт, высказалась следующим образом относительно выдвинутого обвинения…

– Ее адвокат? – невольно вырвалось у Джека.

На экране телевизора вместо лица обвиняемой появилось изображение привлекательной женщины-адвоката, стоящей на ступеньках здания суда и обращающейся к целому букету микрофонов.

– Моя клиентка шокирована сегодняшним обвинением. Линдси Харт абсолютно невиновна. В данный момент я не вправе разглашать подробности выстроенной нами защиты, могу сказать лишь, что, по нашему мнению, мы имеем дело с подтасовкой фактов. Мы убеждены в том, что капитан Пинтадо был убит по причинам, которые даже не фигурируют в данном обвинении, и мы намерены доказать, что военные что-то скрывают.

Джек не имел ни малейшего понятия, кто такая эта София Суарес и когда это Линдси успела нанять ее. Но сама мысль о том, чтобы сразу же выдвинуть обвинение против военной машины Соединенных Штатов, показалась ему поспешной и рискованной.

На экране вновь возник ведущий программы.

– Сегодня после полудня, в момент ее задержания, миссис Харт заявила о своей невиновности. Ей было отказано в освобождении под залог, и она останется под стражей в ожидании судебного заседания, – заявил он.

Программа новостей переключилась на другой сюжет, и Джек отвернулся от телевизора. Он уже некоторое время понимал, что предъявление обвинения неизбежно, и, уж конечно, не было ничего необычного в том, что обвиняемую в убийстве первой степени отказались освободить под залог. Но Джеку по-прежнему было невыносимо думать о том, что Брайану придется смириться еще и с тем, что его мать в тюрьме.

Abuela схватила его за руку.

– Послушай меня, mi vida. Я видела, какими глазами эта Линдси смотрела на тебя в ресторане. Тогда я решила, что, может быть, она бы тебе подошла.

– Какими глазами она могла на меня смотреть? Она была моей клиенткой.

– Aye, ну да, ты просто слепой. От этой женщины пахнет большими неприятностями. Забудь о ней. Ты понял меня? Забудь о ней.

Он еще не пришел в себя после выпуска новостей, но слова Abuela задели чувствительную струнку в его душе. «Забудь о ней». Люди скоры на расправу, и Линдси на собственном опыте убедилась в этом, ведь обвинить ее поспешили и те люди на военной базе, которых она когда-то считала друзьями, и те, кого она никогда не встречала, вот как Abuela, например. И разве можно было ее винить в том, что в ресторане она вышла из себя, после того как ее собственный адвокат продемонстрировал, что и он имеет серьезные сомнения на ее счет?

– Говоришь, я должен забыть о ней? – протянул Джек.

– Si, si. Да, забудь о ней.

Джек покачал головой, мыслями он все еще был с ее сыном. Своим сыном.

– Это не так легко.

Глава двенадцатая

Они миновали кассу без особого ущерба для его кошелька, и Джек повез Abuela к себе домой. У нее была очень славная кухня, но она находила особое удовольствие в том, чтобы похозяйничать на чужой. Не прошло и нескольких минут, как она распаковала покупки, сделанные в продовольственном магазине, и расставила все кухонные принадлежности на столике и плите Джека.

Джек сразу же направился к телевизору и включил его, чтобы посмотреть выпуск шестичасовых известий. Главной новостью по-прежнему оставался сюжет, который Джек уже смотрел в испанском варианте, разве что ведущая этой программы каким-то образом ухитрилась взять эксклюзивное интервью у Алехандро Пинтадо в его роскошном особняке на Джорниз-энд, в одном из самых фешенебельных районов Южной Флориды.

– Мистер Пинтадо, насколько нам известно, у вашего сына и невестки был только один ребенок, мальчик в возрасте десяти лет. Что будет с ним теперь, после того как его матери предъявлено обвинение и отказано в освобождении под залог?

Пинтадо торжественно заявил, восседая рядом со своей супругой на диване:

– Потеря сына стала для нас ужасной трагедией, но мы намерены не допустить, чтобы семья пострадала еще больше. Наш внук решил остаться с нами, пока его мать находится под стражей, и адвокат Линдси сообщила нам, что она не возражает против этого.

– В том случае, если вашу невестку признают виновной в убийстве, данное решение останется в силе?

– Мы рассчитываем, что да, останется.

Ведущая попыталась заставить его высказаться относительно улик, свидетельствующих против Линдси, но Пинтадо проявил благоразумие и не стал распространяться на эту тему, скорее всего, по подсказке оставшегося за кадром адвоката. Репортер поблагодарила его, и интервью на этом закончилось.

Джек оторвался от телевизора и заметил, что его бабушка с укором взирает на него.

– Что такое? – поинтересовался он.

– Ты собираешься помочь или так и будешь смотреть телевизор?

– Я помогу. – Он подошел к столику возле плиты, собрал грязные миски и направился к раковине. Очередной яростный взгляд, который метнула на него Abuela, заставил Джека замереть на месте.

– Кто научил тебя мыть посуду, когда ты готовишь еду? – ядовито поинтересовалась она.

– Извини, – покаялся Джек. Совершенно очевидно, они с Тео принадлежали к одной школе, когда речь шла о приготовлении пищи.

– Иди и сядь вон там, – распорядилась она. – Смотри и учись.

Abuela напевала что-то по-испански, готовя еду, и Джеку, который слушал и смотрел, внезапно пришла в голову одна идея. Сняв с полки атлас, он принялся перелистывать страницы, пока не нашел карту Кубы. И вдруг, совершенно неожиданно, Abuela оказалась рядом, глядя ему через плечо, как если бы у нее включился радар системы раннего оповещения.

– Бехукаль, – произнесла она, указывая на крошечную черную точку, обозначавшую городок рядом с Гаваной. – Здесь выросла твоя мать.

Джек сидел молча. Он слышал историю о том, как его мать переселилась в Майами после кубинской революции. Глядя на точку на карте, он вдруг представил себе свою мать и бабушку, представил, как они обнимаются и целуют друг друга в последний раз. Abuela скрепя сердце приняла нелегкое решение отправить свою совсем еще юную дочь в Соединенные Штаты, зная, что будет лучше, если та вырастет свободной, а сама осталась на острове, надеясь, что они скоро соединятся. К несчастью, только через много лет после смерти дочери Abuela смогла наконец отправиться в это путешествие.

Подобно многим дорогам бегства, путь к свободе из Гаваны был отмечен личными трагедиями, и история Abuela и матери Джека была всего лишь одной из тысяч ей подобных. В обширных анналах иммиграционного ведомства США, однако, имелись веские доказательства того, что кубинцы нередко добивались фантастических успехов, особенно в Майами. Разумеется, случались свои неудачи, и любое сравнение с первой волной эмиграции могло вызвать лишь недоумение, даже среди американских кубинцев. Рассуждать на эту тему можно было до бесконечности. Но нельзя отрицать очевидного – во властных коридорах города и округа господствовали кубинцы, мэром города был кубинец, трое из пяти конгрессменов от Южной Флориды были кубинцами, и многие из процветающих банков, деловых предприятий, брокерских фирм и так далее принадлежали выходцам с Кубы. В отличие от большинства латиноамериканских общин, американские кубинцы в большинстве своем были республиканцами, а не демократами, и не только потому, что демократов обвиняли в мягкосердечном отношении к Кастро. Дело было в том, что очень многие американские кубинцы – и Алехандро Пинтадо в том числе – сколотили внушительное состояние, причем честным путем, чтобы оказаться среди самых влиятельных спонсоров, сделавших весьма существенные взносы в пользу «Великой старой партии».[5] И, тем не менее, несмотря на все успехи, немало из них по-прежнему рассуждали о своем возвращении на Кубу, даже если не жить там, то хотя бы оказать помощь в восстановлении экономики после долгожданного падения Кастро.

В общем-то, Джек никогда не придавал особого значения этим разговорам о «возвращении на Кубу». Его воспитали отнюдь не в кубинском духе, он с трудом изъяснялся по-испански и не вращался в светских кругах латиноамериканской общины. Большинство даже не подозревало о том, что его мать – кубинка, поэтому не было ничего удивительного в том, что Джек чувствовал себя своим на сборищах англо-американцев, строящих планы отъезда из «страны третьего мира», в которую быстро превращался Майами. После изрядных возлияний некоторые очень уважаемые люди были совсем не прочь завязать приятельские отношения с этим гринго по фамилии Суайтек, признаваясь ему в желании заявить соседу-кубинцу: «Послушай, Хосе, если тебе так сильно хочется вернуться к себе на Кубу, то, будь другом, сделай нам одолжение, садись в свою банановую лодку и убирайся отсюда к чертовой матери». Иногда Джек оживлялся и мог даже сказать что-нибудь, иногда отмалчивался, находя подобное вмешательство не стоящим его внимания. Но в глубине души он сознавал, что тех, кто громче всех жаловался на засилье латиноамериканцев, грызла мысль о том, что если все эти так называемые «Хосе» захотят на самом деле вернуться на Кубу, то они поплывут туда отнюдь не на банановых лодках. Почти все из них наверняка привезли бы своих отпрысков домой на самолетах из колледжей в Гарварде и Йеле, погрузились бы на борт собственных восьмидесятифутовых яхт, стоящих на якоре неподалеку от их роскошных особняков стоимостью три миллиона долларов, и совершили бы чудесную семейную поездку, нежась на солнышке и потягивая холодные коктейли, которые подавал бы им кто-нибудь из их штата гондурасской прислуги общей численностью в триста душ.

– Я должен съездить в Бехукаль, – объявил Джек.

– Что?

– Если я вернусь к этому делу ради своей знакомой Линдси, мне придется слетать на Кубу. А там я могу заглянуть в Бехукаль.

Abuela ничего не ответила.

– Как там жилось в те времена, когда моя мать уехала оттуда? – спросил Джек.

Abuela глубоко вздохнула. Потом ответила по-испански:

– Все было в точности так, как тогда, когда тридцать восемь лет спустя оттуда уезжала я.

– Правда?

– Правда.

– И в то же время все было совсем по-другому.

Джек снова перевел взгляд на карту. Бехукаль находился на изрядном расстоянии от Гуантанамо, но для Джека эти два города навсегда останутся связанными друг с другом. Один из них навевал ему мысли о самом себе – маленьком мальчике, который никогда не знал своей матери. Другой тоже заставлял думать о маленьком мальчике – усыновленном ребенке, который никогда не видел своих биологических родителей. Это было не одно и то же, даже приблизительно, но Джек видел горькую иронию в том, что им обоим выпала одинаковая судьба. Они могли попытаться разузнать что-либо о человеке, который принес их в этот мир. Или могли просто оставить все как есть.

Внезапно Джеку стало предельно ясно, какой выбор ему предстояло сделать. Он взглянул на бабушку и произнес:

– Я должен поехать туда.

Джек ожидал увидеть одобрение на ее лице, но вместо этого растерянно смотрел, как Abuela, повернувшись, удаляется в кухню.

– Ты хочешь, чтобы я поехал? – спросил он.

Она не ответила. Она стояла у плиты, занимаясь стряпней. Джек отлично знал, что разговор о возвращении на Кубу у многих американских кубинцев, особенно старшего поколения, вызывал бурю эмоций, хотя от Abuela он ожидал какого-то смешанного проявления чувств. Вместо этого ответом ему послужило молчание.

Зазвонил телефон, и Джек решил дать возможность автоответчику поработать вместо себя. Он все еще пытался разобраться в реакции Abuela, но она была слишком умна для него. Бабушка сняла трубку. Джек замахал на нее обеими руками, словно говоря: «Кто бы это ни был, скажи им, что меня нет», Abuela проигнорировала его молчаливую мольбу, явно не желая больше обсуждать возможность поездки Джека на Кубу.

– Да, Джек здесь, рядом со мной, – ответила она звонившему. Джек застонал и взял трубку.

– Алло?

– Это Джек Суайтек? – произнес незнакомый женский голос.

– Да, это я. Кто это?

– Меня зовут София Суарес. – Она сделала паузу, словно ожидая, что Джек узнает ее. Потом добавила: – Я представляю интересы Линдси Харт.

Джек вышел из кухни, чтобы ему не мешал звон посуды.

– Да, я видел вас по телевидению.

– А, я ненавижу камеры, но репортеров слетелось столько, что я должна была что-то сказать. Как это выглядело со стороны?

Джек не видел смысла в том, чтобы прямо сейчас раскритиковать ее теорию заговора против ее клиентки.

– Трудно сказать.

– Это выглядело дерьмово. Я знаю. Я была похожа на одного их тех психов, которые заявляют, что весь мир ополчился против них.

– Все было не так плохо.

– Вы очень любезны. Послушайте, я звоню вам… в общем, по ряду причин. Во-первых, Линдси просила меня позвонить.

– В самом деле?

– Да. Я выслушала всю историю о том, как она набросилась на вас вчера, и теперь она сожалеет об этом. Сейчас ей приходится очень нелегко. Я понимаю, что это не может служить оправданием, но зато многое объясняет.

– Чего она хочет?

– Она боится обратиться к вам с просьбой вернуться и снова представлять ее интересы. Но поверьте мне, в глубине души она умоляет вас о прощении. Вы нужны ей, и единственный человек, который понимает это лучше самой Линдси, я.

– Что вы имеете в виду?

Она невесело рассмеялась и сказала:

– Я пытаюсь прыгнуть выше головы. Я – не адвокат защиты по уголовным делам. Линдси наняла меня, чтобы я помогла ей в деле о наследстве, завещании и опеке. Ей не передадут принадлежащего Оскару доверительного имущества.

– Я знаю. Она сказала мне об этом. В конце концов.

– Вот это по моей части. Но только не судебное разбирательство дела об убийстве, ни в коем случае. Пожалуйста, я надеюсь, вы сможете забыть о том, что произошло вчера, и поступить правильно. Совершенно очевидно, что, когда вопрос с наследством и завещанием решится, у нее появятся деньги, чтобы заплатить вам.

– Дело не в деньгах, – заметил Джек.

– Я знаю. Линдси рассказала мне… ну, вы понимаете, о вас и Брайане.

Джек отошел подальше от кухни, чтобы Abuela не могла услышать его.

– Что она вам сказала?

– Что вы – отец.

Джек помолчал. Это казалось странным и непонятным, но тот факт, что София Суарес знала его тайну, каким-то образом сближало их.

– Я видел по телевидению тестя Линдси. Вы дали согласие на то, чтобы Брайан остался у бабушки и дедушки?

Из телефонной трубки до него донесся ее вздох.

– Это было нелегкое решение. Сестра Линдси с радостью забрала бы его к себе. Но Брайан в самом деле пожелал остаться с Пинтадо, а Линдси не хотелось, чтобы мальчик участвовал в судебной тяжбе о том, кто будет опекать его, пока она находится под стражей.

Джек знал о том, какие чувства Линдси питает к Пинтадо. Он не мог не уважать мать, которая при таких обстоятельствах с пониманием отнеслась к желанию сына.

– Ну, будем надеяться, что все в конце концов устроится к лучшему.

– Да, если ее оправдают. Что опять-таки предполагает ваше участие.

– Это непростое решение, – сказал Джек.

– Вы правы, это действительно так. Мне очень неловко, но я должна срочно знать ваш ответ. Утром я лечу в Гуантанамо.

– Зачем?

– Поговорить с людьми, осмотреться на месте. Гражданским лицам нелегко получить пропуск на военно-морскую базу. Если я не сумею воспользоваться завтрашней оказией, то придется ждать несколько недель, прежде чем я смогу запланировать новую поездку.

Джек размышлял вслух.

– Мне придется взяться за это дело, если я хочу быть ведущим адвокатом.

– Совершенно верно. Итак, каков ваш ответ?

– Дайте поразмыслить до утра.

– Джек, мне на самом деле нужен ваш ответ. Если вы не захотите помочь мне с этой поездкой в Гуантанамо, то я должна еще успеть найти адвоката по уголовным делам.

– Я понимаю.

– Нет, мне кажется, не понимаете. Вы уже видели обвинительное заключение?

– Нет.

– Это дело о преступлении, за которое может быть вынесен смертный приговор. И они требуют ее голову.

Джек похолодел.

– Вы нужны ей, Джек. Вы очень нужны ей.

Джек раздумывал. Адвокат по делам о наследстве и завещаниям защищает клиента, которому грозит смертный приговор? У Линдси не было ни одного шанса. Он не был на сто процентов уверен в ее невиновности, но ведь она сама предложила пройти проверку на детекторе лжи. Скорее всего, она заслуживала лучшей доли, если учесть, что ей пришлось вынести до сих пор.

И Брайан наверняка достоин лучшего, и эта уверенность перевесила чашу весов.

– Хорошо, – произнес Джек, – я согласен.

Глава тринадцатая

На следующее утро Джек и София Суарес встретились в аэропорту.

Попасть на авиабазу ВМС США в Гуантанамо-бей и раньше было нелегко, а теперь, после объявления общенационального крестового похода против терроризма, это стало так же сложно, как если бы вы вознамерились проникнуть в ночной клуб в районе Саут-бич, одевшись по прошлогодней моде. Утренним коммерческим рейсом они прилетели из Майами в Норфолк, штат Вирджиния. Теперь им самим предстояло каким-то образом добраться 1аземным транспортом до авиабазы ВМС, чтобы успеть на самолет Аэромобильного командования, который улетал на Гуантанамо в шесть часов вечера. Джек, в общем-то, собирался вздремнуть во время полета. После их разговора по телефону София прислала курьера с целой коробкой копий стенограмм заседаний большого жюри, свидетельских показаний и других улик, на основе которых прокурор предъявил Линдси обвинение и вынес решение о заключении ее под стражу. Почти всю ночь Джек просидел над бумагами, и сейчас ему зверски хотелось спать. Он почти непрерывно зевал, однако София, похоже, была твердо намерена на пути к Гуантанамо обсудить во всех подробностях стратегию их поведения.

– Вы сами будете проводить опрос или предпочитаете, чтобы это сделала я? – поинтересовалась София.

– Разве не для этого я должен был во что бы то ни стало попасть на борт самолета? Чтобы возглавить расследование?

– Да, конечно, но потом я принялась размышлять. Нам придется разговаривать, главным образом, с мужчинами, и большинство из них провели долгое время на военной базе исключительно в мужском обществе.

– И, вы думаете… что?

– Как, по-вашему, кому они с большей радостью примутся изливать душу? Вам? – заметила она, простодушно раскрыв глаза, чтобы подчеркнуть, что она имеет в виду. – Или латиноамериканской красотке?

Собственно говоря, она не так уж и преувеличивала, говоря о латиноамериканской красотке, – у нее были длинные черные волосы и прекрасная оливковая кожа. Если Джеку придется сидеть во время судебного заседания между Линдси и Софией, то, пожалуй, ему стоит заранее побеспокоиться о том, чтобы в состав жюри присяжных попали одни мужчины.

«Это должно быть интересно».

Им предстояло убить около часа, до того как появиться у военного терминала. Они отыскали пару свободных стульев в самом конце стойки бара относительно пустого ресторанчика в стиле деревенского пивного подвала. София проголодалась, а Джека насильно накормила перед уходом Abuela, так что еще примерно два-три дня он вполне мог обойтись без еды. София заказала кукурузный салат, а Джек ограничился кофе.

– Вы уже бывали на Кубе раньше, Джек?

– Нет, и я с нетерпением ожидаю возможности увидеть ее своими глазами. На Кубе родилась моя мать.

– Правда? А как она относится к тому, что вы защищаете женщину, которую обвиняют в убийстве сына уважаемого кубинского эмигранта Алехандро Пинтадо?

– Мама умерла много лет назад. Но моя бабушка еще жива и весьма своенравна и упряма. Она не в восторге от этого.

– Совсем как мой отец. Он был в отряде «Альфа шестьдесят шесть» – остался в живых после операции в Заливе свиней. Я горжусь им, естественно, но иногда он впадает в крайности. Последние сорок лет две субботы в месяц он проводит ползая на животе в камуфляже по зарослям в болотах Флорида Эверглейдс,[6] готовясь к следующему вооруженному вторжению на Кубу. Когда я рассказала ему о том, что представляю интересы Линдси Харт, то, думаю, он уже собрался было подать петицию об исключении меня из коллегии адвокатов, если бы не те деньги, которые он потратил на мое обучение в юридическом колледже.

– По-моему, его мнение вас не слишком волнует.

– Точно. Когда падет Кастро, я буду танцевать на улице вместе со всеми, но не собираюсь посвящать жизнь борьбе с ним. Полагаю, в глазах таких людей, как мой отец и Алехандро Пинтадо, я выгляжу чуть ли не коммунисткой. Когда речь заходит о политике, мы просто должны согласиться с тем, что имеем право на другое мнение.

– Готов подписаться под этими словами, – заметил Джек.

– Да, я помню статью о вас и вашем старике в журнале «Тропик» несколько лет назад. Она называлась «Почему губернатор не в состоянии получить голос собственного сына?» или что-то в этом роде.

– С той поры много изменилось. Хотя я до сих пор не уверен, Что стал бы голосовать за него.

Похоже, София не поняла, что он шутит. Она выбирала из своего салата кусочки сваренного вкрутую яйца, складывая их на отдельную тарелку. Наконец она подняла голову и спросила:

– Вам, наверное, интересно, как я ввязалась в это дело?

– В общем-то, да. Как вы познакомились с Линдси?

– Мы были любовницами в колледже.

– Что?!

– Ага! – Она улыбнулась. – Господи, какой же вы старомодный и наивный. Собственно говоря, мы жили в одной квартире, когда учились на последнем курсе в университете Южной Флориды. Даже поддерживали связь в течение нескольких лет после его окончания. Потом мы потеряли друг друга из виду, а затем погиб ее муж. Ей нужен был адвокат, и, по-моему, она вспомнила, что я каким-то образом ухитрилась поступить на юридический факультет. Пару месяцев назад она мне позвонила.

– И что она вам сказала?

– Ну, она рассказала мне об Оскаре. Мы даже всплакнули. А потом она поведала мне о доверительном имуществе, которое он ей оставил, и о том, что ее тесть не хочет, чтобы оно отошло ей.

– Она прямо так и заявила – что Алехандро Пинтадо не хочет, чтобы ей достались деньги семьи?

– Да. Она с самого начала была уверена, что папаша Оскара ни перед чем не остановится, чтобы не дать ей получить эти деньги. Даже если для этого понадобится обвинить ее в убийстве.

– Мне пришлось быть свидетелем многих отвратительных вещей, которые делались для того, чтобы возбудить судебный процесс о лишении наследства. Но ведь на самом деле обвинение в убийстве подразумевает, что процесс бряцания оружием перешел в новое качество, как вы думаете?

– Что касается большинства людей, то да. Но для Алехандро Пинтадо… может быть, и нет.

Появилась официантка и подлила Джеку кофе. Когда она ушла, Джек продолжил расспросы:

– Вы уже видели ее сына Брайана?

– Впервые мы встретились три дня назад. Я сказала Линдси, что мне нужно поговорить с ним, раз уж я буду выступать ее адвокатом в уголовном деле.

– Я сказал ей то же самое. Но добился немногого.

– Она оберегает его, как может. Если хотите знать мое мнение, то она просто потрясена тем, что случилось с ее мужем. И меньше всего хочет, чтобы ее сын ощутил на себе все прелести нашей системы, а потом лишился бы рассудка.

– Я могу ее понять. Как прошел разговор с Брайаном?

– Нормально. Он – замечательный мальчик. Он вам понравится.

Джек высыпал в свою чашку пакетик сахара.

– Что он рассказал вам о той ночи, когда убили его отца?

– То же самое, что он рассказал полиции. Что не заметил ничего необычного в ту ночь. Проснулся немного раньше, чем всегда. Не знает почему. Просто что-то было не так. Встал с кровати, чтобы пойти в ванную. Его мама уже ушла на работу, но дверь в спальню родителей была приоткрыта. Сначала он увидел кровь на кровати, потом тело.

– И тогда он позвонил матери на работу?

– Да. Хотя, если быть точным, он отправил ей цифровую страницу. У них есть специальный телефон для людей с нарушениями слуха.

– Вчера ночью я прочел отчет полиции. Брайан очень смутно помнил текст сообщения. Он сумел добавить еще что-то в разговоре с вами?

– Все, что он помнит, это свои слова: «Мам, приезжай домой сейчас же – срочно!» или что-то в этом роде.

– И она приехала сразу же?

– Именно так.

– А что потом?

София расправилась с ломтиком авокадо.

– Это, в сущности, вся информация, которой он располагает. Мать отправила мальчика в его комнату и не позволяла выйти до тех пор, пока не появилась полиция.

– Он не помнит, чтобы Линдси говорила что-нибудь вроде: Боже мой, твой отец застрелился», или что-либо подобное?

– Не думаю, что я спрашивала его об этом.

Джек заколебался, но потом все-таки задал очередной вопрос:

– Вы не спрашивали его, не он ли застрелил своего отца?

– Не в лоб. Я поинтересовалась, не знает ли он, кто застрелил его отца, и он ответил: «Нет».

– Вы верите ему?

– Да.

– Почему?

– Я бы почувствовала, если бы он говорил неправду.

– Как вы можете быть в этом уверены?

– Я – одинокая женщина, и мне уже тридцать четыре. Как вы думаете, сколько раз меня обманывали? Брайану всего десять. Он мне не соперник в этом.

– Здесь трудно не согласиться, – заметил Джек.

– Самая большая проблема с Брайаном заключается не в том, что его показания вредят Линдси, а в том, что он не может ей помочь. Из-за глухоты он не может засвидетельствовать, что слышал, как его мать ушла на работу в какое-то определенное время, или что слышал шум, производимый незваным гостем. Он даже не может сказать, в какое время услышал звук выстрела.

– Это плохо для нас. И хорошо для убийцы.

София кивнула, соглашаясь с его выводами.

– А это означает, что убийца, скорее всего, знал о глухоте Брайана.

– Согласен.

– Полагаю, это одна из тех вещей, которые вы захотите уточнить в беседах со свидетелями в Гуантанамо: кому было известно о глухоте Брайана, о том, что он вообще ничего не слышит?

– Да, это входит в список намеченных мною задач, – отозвался Джек.

– А что еще есть в вашем списке?

– Он еще не закончен, и работа продолжается.

– Перестаньте. Что вы наметили сделать в первую очередь? Что вам больше всего хочется узнать?

– То, что мне хочется узнать больше всего, может рассказать, наверное, только Линдси.

– Что именно?

Он пролистал заключение судебной экспертизы, которое впервые прочел сегодняшним утром.

– Как ее отпечатки оказались на орудии убийства?

София не ответила. Джек закрыл заключение и взглянул на свои часы. Если они рассчитывали успеть на самолет Аэромобильного командования, им следовало поспешить. Они оплатили счет вскладчину и вместе вышли из ресторана.

Глава четырнадцатая

Первое, на что обратил внимание Джек, были звезды. Казалось, миллионы их высыпали на небе в тот момент, когда он сошел с трапа самолета. Подобного великолепия никогда не увидишь в городе. Для этого нужно находиться в открытом океане, вдалеке от цивилизации и городских огней, дрейфуя в никуда.

Или в Гуантанамо-бей.

Чувство оторванности на ГТМО (произносится как «Гитмо») объясняется как географическим положением этого места, так и соображениями военного порядка. Залив представлял собой полукруглую выемку на юго-восточном побережье Кубы, двенадцати миль в длину и шести миль в ширину. Его окружали, главным образом, сельскохозяйственные угодья, на которых выращивали кофе и сахарный тростник. Горы Куско к югу и востоку и горная цепь Сьерра-Маэстра на севере давали природное укрытие. Разместите здесь подразделения нескольких видов вооруженных сил, несколько военных кораблей, истребители-бомбардировщики, установите хорошо оснащенные сторожевые вышки, протяните около восьми миллионов миль колючей проволоки, и – voila! готово! – получится просто райский уголок для многих местных растений и животных, которых кубинские земледельцы уничтожили подчистую на остальной части острова. Сколь невероятным это ни казалось, но большая часть сохранившихся в целости и сохранности природных земель Кубы находилась как раз на территории военно-морской базы Соединенных Штатов. Многие военнослужащие – и мужчины, и женщины – покидали ГТМО в твердой уверенности, что она на самом деле принадлежит игуанам и кактусам, оправдывая свою репутацию «худшего из возможных мест на земле». Подобное мнение явно разделяли и на взлетно-посадочной полосе, находившейся на противоположной от главной базы стороне залива.

Джек и София подхватили свои сумки, брошенные прямо на бетон. Было уже слишком темно, чтобы разглядеть что-нибудь, кроме освещенной дорожки, которая упиралась в зеленый «хаммер», припаркованный у ангара рядом со взлетной полосой. Вдалеке сияла огнями диспетчерская вышка. Вокруг неясными силуэтами вздымались холмистые вершины, тускло подсвеченные заходящей луной. Джек чувствовал, что залив совсем рядом, не потому что он видел или слышал его, а потому что ощущал соль в слабом дуновении морского ветерка. Даже сейчас, глубокой ночью, было достаточно тепло, чтобы обходиться без куртки, и после влажного и душного Майами Джек был приятно удивлен сухим и теплым местным климатом.

– Как спалось? – поинтересовалась София, когда они направились вслед за морским пехотинцем в сторону «хаммера».

– Как в детстве, – отозвался Джек. – Просыпался каждые сорок пять минут и бесился из-за этого. – Джеку никогда не удавалось нормально выспаться в самолете.

Переправа на пароме через залив заняла у них около получаса. Над горизонтом взошел Юпитер, сверкая ярче самой ослепительной звезды, когда они покинули находящийся на подветренном берегу Лиуорд Пойнт Филд и вышли из дока. Внутренняя гавань обслуживала торговые суда. Паром медленно полз через внешнюю гавань по направлению к границе военно-морской базы и причалил у берегового выступа напротив главного пирса и портовых сооружений. Джека и Софию встретили два сотрудника военной полиции Корпуса морской пехоты, заверившие их, что жуткая немецкая овчарка – собака смирная и слушается своих хозяев беспрекословно. Внушавшие ужас сторожевые псы были неотъемлемой частью здешней жизни, животных не учили, что они должны непременно стать вашими друзьями. Сумки Джека и Софии подверглись поверхностному досмотру, и внизу, у окончания пирса, их встретил еще один морской пехотинец.

– Вы, ребята, ели в самолете? – поинтересовался он.

– Не совсем, – ответил Джек.

– Если вы голодны, «Макдональдс» еще открыт.

Джек вспомнил, что Линдси упоминала о «Макдональдсе» во время их первой встречи. Похоже, это была местная достопримечательность, предмет гордости аборигенов.

– Это мой первый визит на Кубу, и первое заведение, в котором мне предлагают поесть, – «Макдональдс»?

Морской пехотинец предостерег:

– Вы на Кубе, и в то же время это не совсем Куба. Если вы понимаете, что я имею в виду, сэр.

Ирония, содержащаяся в подобном замечании, изрядно потешила Джека. Сколько раз в своей жизни он слышал, как ему говорили, что он – кубинец и что при этом не совсем кубинец.

– Да, – согласился он. – Я вполне понимаю, что вы имеете в виду.

Поскольку завтра ему предстояло весь день вести разговоры и допросы, Джек предпочел сон еде. Они провели ночь в отдельных коттеджах для гостей, а в шесть часов утра за ними прислали машину. Джек ожидал, что София окажется ранней пташкой, но ее перещеголял сопровождавший их эскорт морских пехотинцев, которые наверняка успели пробежать пять миль и отжаться четыреста раз, еще до того как зазвенел будильник. Они ехали мимо площадки для гольфа, детского бейсбольного поля, торгового центра и жилых кварталов, застроенных небольшими одноквартирными домами, которые, на взгляд Джека, выглядели бы уместнее в городском пригороде 1950-х годов, чем на стратегической военно-морской базе. Даже в сооружениях военного назначения заметны были изящество и старомодность. В основном это были приземистые здания из дерева или шлакобетона желтого цвета с коричневой отделкой. Столбы линий электропередачи были выкрашены зеленой краской, возможно для того, чтобы компенсировать отсутствие достойных упоминания деревьев, не говоря уже о лесе.

Они остановились выпить кофе в кофейне «Переправа игуаны», а закончилось их путешествие во впечатляющем сооружении белого цвета, иронически-любовно именуемом «Белым домом», где располагалась штаб-квартира морских пехотинцев, расквартированных на базе. Простое белое здание, вырисовывающееся на фоне ярко-синего неба, радовало глаз, и над ним, в дуновении теплого кубинского бриза, гордо реял флаг Соединенных Штатов. Приданный эскорт проводил их в конференц-зал. Стены в комнате были обшиты деревянными панелями, а окна закрыты белыми багамскими жалюзи. В полированной крышке длинного стола красного дерева отражались вращающиеся лопасти вентилятора.

Юрист управления начальника военно-юридической службы ВМФ шагнул вперед, приветствуя их.

– Капитан Дональд Кессинджер, – представился он.

София и Джек пожали ему руку и в свою очередь назвались.

Джек заметил, что капитан не мог оторвать глаз от Софии, даже когда здоровался с ним. По шкале сногсшибательности она опустилась на одну или две позиции после длившегося целый день путешествия и короткого сна на солдатской койке, но все равно представляла яркое зрелище на военной базе. Капитан наконец посмотрел на Джека и предложил своим гостям занять места на противоположной стороне прямоугольного стола, спиной к окнам.

– Мы благодарны вам за то, что вы согласились встретиться с нами, – начал Джек.

– Добро пожаловать. Как добрались?

– По-моему, полет Дороти в страну Оз прошел намного легче, – пожаловалась София.

– О-о, какая жалость. Но вы все-таки здесь. Итак, чем могу помочь?

Джек выложил на стол перед собой досье и вынул из него лист бумаги.

– Первое, что мне хотелось бы сделать, это обсудить список потенциальных свидетелей, который я вчера передал вам по факсу из аэропорта.

– У меня есть с собой один экземпляр, – сказал капитан, разглаживая лежащий на столе лист.

– Для начала я предпочел бы побеседовать с офицером военной полиции, который первым прибыл на место происшествия после звонка Линдси Харт по телефону девять-один-один.

– Мои извинения. Его нет на месте.

– Почему?

– Я не уполномочен отвечать на этот вопрос.

– Где он в таком случае?

– Переведен к другому месту службы.

– К какому?

– Не могу вам сказать.

Джек ручкой поставил маленький крестик напротив первой фамилии в своем списке.

– В отчете СКР ВМФ говорится о том, что на месте преступления побывали трое других офицеров. Я бы хотел поговорить с ними.

– Они работают вместе, одной командой, – заявил капитан. – Боюсь, их всех перевели в другое место.

– Получается, и с ними связаться невозможно?

– Совершенно невозможно.

Джек поставил еще один крестик и двинулся дальше.

– Давайте попробуем поговорить о персонале, находившемся поблизости, то есть о тех людях, которые просто могли заметить что-нибудь необычное.

– Давайте.

– Я обратил внимание, что у вас здесь повсюду стоят сторожевые вышки. Мне бы хотелось побеседовать с охранником, пост которого находился ближе всех к месту преступления.

– М-м. Это, должно быть, рядовой первого класса Франк Нович. И снова приношу вам свои сожаления.

– С ним нельзя связаться?

– Нет.

– Убыл к новому месту службы?

– Вчера отплыл на корабле. Вы с ним разминулись. Не повезло.

– Где он?

– Полагаю, он в… в общем, я не имею права обсуждать с вами этот вопрос.

Джек подался вперед, облокотившись на стол, изо всех сил пытаясь разжечь зловещий огонек в своих усталых глазах.

– Капитан, давайте сделаем по-другому. В моем списке есть кто-нибудь, кто не был переведен на другое место службы?

– По-моему, кто-то есть.

– Может быть, непосредственный начальник капитана?

– Нет, боюсь, его нет.

– А как насчет тех троих морских пехотинцев, которые были с капитаном в ночь накануне его убийства?

– Их тоже нет.

– Итак', с кем же мы с мисс Суарес прибыли сюда поговорить?

– Похоже, это будет лейтенант Дамонт Джонсон.

– Из шестнадцати человек, с которыми я хотел встретиться и о чем просил вас, вы даете мне только одного?

– Если быть точным, я не даю вам никого. Лейтенант Дамонт Джонсон проходит службу в Береговой охране Соединенных Штатов, и он по-прежнему находится здесь, на базе.

– И это все? Мы проделали такой путь ради того, чтобы расспросить одного-единственного свидетеля?

– Я бы сказал, что вы приехали не зря. Лейтенант Джонсон был лучшим другом Оскара Пинтадо.

– Лучший друг Оскара или злейший враг Линдси?

Сарказм, похоже, не произвел на военного юриста никакого впечатления.

– Мистер Суайтек, не мне напоминать бывшему федеральному прокурору, что все эти свидетели не обязаны встречаться и разговаривать с вами до суда. Правительство Соединенных Штатов пошло вам навстречу, предоставив возможность побеседовать с лейтенантом Джонсоном.

– Я знаю правила. Но я не могу не подозревать злого умысла во всех этих неожиданных перестановках и новых назначениях.

– Новые назначения у военных происходят постоянно.

– И иногда они даже вызваны вескими причинами, я уверен. Капитан скривился, как от зубной боли.

– Мистер Суайтек, не сомневаюсь, вы знаете о тех заявлениях, которые ваша клиентка сделала местной газете после смерти ее супруга, – о ее смехотворных предположениях, будто капитана Пинтадо устранил кто-то на базе, потому что ему было известно слишком много о строго секретных вещах. Я читал также и аналогичные заявления на этот счет вашей коллеги, мисс Суарес, высказанные ею по телевидению после ареста Линдси. Поэтому позвольте мне объясниться с вами на понятном вам языке. У меня нет намерения помогать паре ушлых адвокатов из Майами снять их клиента с крючка, выдвинув нелепую теорию о грандиозном правительственном заговоре. Прошу простить, если кажусь вам безрассудным. Но я считаю своим долгом сказать вам это из уважения к семье покойного.

– Моя клиентка и есть семья покойного. Поэтому сделайте мне одолжение, хорошо? Приберегите пламенные речи для другого случая и приведите мне лейтенанта Джонсона.

Взгляды их скрестились, и капитан наконец отвел глаза. Джек смотрел, как тот отодвинулся от стола и молча вышел из комнаты. За ним закрылась дверь.

– Что все это значит? Они заставили нас проделать такой путь ради одного-единственного разговора? – произнесла София.

– Именно так, – согласился Джек. – Но я им это припомню.

Глава пятнадцатая

– Мы находимся на переднем крае борьбы за обеспечение безопасности региона, – заявил лейтенант Джонсон.

Это очень напоминало вступление к президентскому спичу, и лейтенант в самом деле походил на молодого лидера. Афроамериканец приятной наружности, четко выражающий свои мысли, явно интеллигентный, словом, парень из тех, кого хочется иметь на своей стороне. Если он сумеет обуздать свое высокомерие и самонадеянность, в политике его ждет большое будущее.

Джек и София сидели по одну сторону стола для совещаний. Лейтенант и сотрудник управления начальника военно-юридической службы, капитан Кессинджер, расположились по другую. Кессинджер не выступал в роли личного адвоката лейтенанта, но он присутствовал здесь для того, чтобы не допустить «ущемления интересов правительства» – в чем бы эти интересы ни выражались.

– Что это значит? – полюбопытствовал Джек. – Передний край борьбы за обеспечение безопасности региона?

– Это значит, что мы находимся на заднем дворе Кастро. Или, – при этих словах он бросил взгляд на карту на стене, – если представить остров в виде большой кубинской игуаны с обрезанным хвостом, мы, как выражаются некоторые, ползем вверх по ее заднему проходу.

– И как же в качестве американских специалистов в области проктологии вы оцениваете свою миссию здесь?

Лейтенант почти улыбнулся. Похоже, ему понравилось, как держится с ним Джек, отвечая ударом на удар.

– Даже не знаю, как лучше ответить, – проговорил Джонсон. – Береговая охрана ежедневно проводит операции в бассейне Карибского моря, и многие из них осуществляются с территории Гуантанамо. Таким образом, мы защищаем Соединенные Штаты от двух самых серьезных внешних угроз – торговли наркотиками и терроризма.

– И с какой же из них приходится бороться лично вам?

– Я бы сказал, что свое время я распределяю между несколькими задачами. Две из них, о которых я говорил выше, – главное в моей служебной деятельности. Но столь же важными остаются и вопросы спасения и иммиграции.

– Я полагаю, под словом «иммиграция» вы понимаете проблемы, связанные с нелегальной иммиграцией.

– Это зависит от того, что вы вкладываете в понятие «нелегальный».

– Но вы ведь здесь не для того, чтобы налево и направо раздавать «зеленые карты», правильно?

Юрист из управления начальника военно-юридической службы проворчал:

– Мистер Суайтек, я понимаю, что это не письменные показания под присягой, но, по-моему, ваш сарказм неуместен. Лейтенант пришел сюда добровольно, в свое свободное время. Вы могли бы по крайней мере вести себя вежливо.

– Справедливое замечание, – согласился Джек. – Лейтенант Джонсон, приношу свои извинения, если оскорбил вас. Но давайте вернемся к теме нашей беседы. Вы служите в Береговой охране. Оскар Пинтадо был морским пехотинцем. Правильно?

– Правильно.

– И вы были друзьями?

– И это правильно. Лучшими друзьями.

– Отлично. Лучшими друзьями. Хотя это не столь необычно, как совместный пикник, организованный гардемарином и курсантом Уэст-Пойнта[7] перед началом ежегодного футбольного матча между сухопутными войсками и флотом, но все-таки мне кажется несколько странным, что два парня из разных родов войск стали лучшими друзьями.

– Мы просто подружились. Что я могу сказать?

– Как? Почему это вы стали такими хорошими друзьями?

– Не знаю. Почему вообще люди становятся друзьями?

Джек пожал плечами.

– Общие интересы?

И снова вмешался военный юрист.

– Мистер Суайтек, я не представляю интересы присутствующего здесь лейтенанта Джонсона, но обязан обратить ваше внимание на то, что он тратит свое личное время на эту беседу. У него есть более важные занятия, чем размышлять о природе дружбы. Я имею в виду: это не шоу Опры Уинфри.

– Вот к чему я веду, – заметил Джек. – Отец Оскара Пинтадо основал организацию «Братья за свободу». Он налетал тысячи часов над Флоридским проливом, высматривая кубинских беженцев, чтобы помочь им попасть в Америку. Вы – офицер Береговой охраны. Вы каждый день ловите беглецов, пытаясь заставить их вернуться на Кубу. Я правильно излагаю положение дел?

– В общем, да.

– Тем не менее вы становитесь лучшим другом сына Алехандро Пинтадо. С чего бы это?

– Вы придаете слишком большое значение непонятно чему. Мы с Оскаром встречались в свободное время, выпивали пару кружек пива, играли на бильярде. Когда ты весь день окружен колючей проволокой, то во время отдыха не станешь обсуждать мировые проблемы.

– Вы когда-нибудь встречались с отцом Оскара?

– Нет.

– Но вы знаете, что он очень состоятельный человек, так?

– Да, я слышал об этом.

– Если бы кто-то заявил, что лейтенант Джонсон приятельствует с Оскаром Пинтадо, потому что ему нравится иметь богатых друзей, как бы вы отреагировали?

– Я бы сказал, что это вполне в духе Линдси Харт.

– Как это?

Заговорил военный юрист:

– Прошу прощения, но лейтенант Джонсон вызвался сообщить все, что ему известно о смерти капитана Пинтадо. Почему в беседе с ним вы интересуетесь только всяческими посторонними темами, а не этой?

– А почему вы озабочены только тем, чтобы каждые пять минут напоминать ему, что он находится здесь добровольно и не обязан отвечать на мои вопросы?

– Потому что он – занятой человек, и он должен знать свои права.

– Он их знает. А теперь я был бы вам благодарен, если бы вы сидели спокойно и не мешали мне задавать вопросы, на которые я хочу получить ответы.

– Отлично. Спрашивайте.

– А какой был вопрос? – поинтересовался лейтенант.

– Я пытался понять, как вы относились к супруге капитана, – Лазал Джек.

– Вы имеете в виду до или после того, как она застрелила своего мужа? – уточнил лейтенант.

– А вы думаете, что это она его застрелила? Военный юрист поморщился.

– Перестаньте, мистер Суайтек. Он не может знать, как все произошло. И я не думаю, что вы поступаете правильно, заставляя его высказывать свои предположения на этот счет.

– У него отлично получается, – возразил Джек. – Лейтенант, существует ли какая-то причина, по которой вы не хотите отвечать на мой вопрос? Как вы думаете, Линдси Харт застрелила своего мужа?

– Да, я думаю, что она убила его. Все думают, что она его застрелила. Вот почему я был рад услышать о том, что ей предъявлено обвинение.

– Как вы думаете, почему Линдси Харт застрелила своего мужа?

Юрист из управления начальника военно-юридической службы хлопнул ладонью по столу.

– Это уже не просто размышления. Вы просите его высказать свое мнение по очень серьезным вопросам, и я не вижу, как это может помочь расследованию. Я не являюсь его адвокатом, но, скажу вам откровенно, если бы им был, сейчас мы с лейтенантом Джонсоном направлялись бы к двери.

Юрист встал со своего места, словно ожидая, что лейтенант присоединится к нему.

Джек взглянул на лейтенанта:

– Вы будете слушать человека, который не является вашим адвокатом, или будете отвечать на мой вопрос? – спросил он.

– Не вижу, как он может должным образом ответить на ваш вопрос, – заметил военный юрист.

– Нет, нет, – возразил лейтенант. – Я хочу ответить.

– Вы не обязаны этого делать, – напомнил ему Кессинджер.

– А вы не обязаны оставаться, – заявил в ответ лейтенант.

Капитан Кессинджер медленно вернулся на свое место рядом со свидетелем. Лейтенант посмотрел на Джека и сказал:

– Вообще-то Линдси Харт мне даже нравилась. Когда она принимала лекарства.

– Лекарства?

– Ну да. Стоит ей пропустить прием – и все. До свидания.

– Лекарства от чего?

– Не знаю. Оскар никогда не вдавался в подробности, но, если хотите знать мое мнение, я бы сказал, что у этой женщины биполярное расстройство.

– Что заставляет вас думать так?

– Многое, очень многое. Но позвольте, я приведу вам всего один характерный пример. Она показывала вам свой фокус с сотовым телефоном?

– С сотовым телефоном?

– Да. Когда она открывает телефон и демонстрирует номера, которые хранятся в ее адресной книге. Всех этих важных шишек, которым, по ее словам, она может запросто позвонить.

Джек ничего не ответил, но выражение его лица говорило само за себя.

Лейтенант улыбнулся:

– Ага, она-таки проделывала эту штуку для вас. Так я и знал. Хотя в Майами она не должна была произвести такого впечатления, как на меня здесь, на Кубе. От сотовых телефонов немного пользы в Гуантанамо, так что странно было уже то, что она повсюду носила его с собой. Однако знакомство с Нэнси Милама – это и в самом деле нечто. О да, тот случай, когда Линдси Харт собирается взять свой сотовый телефон и позвонить Нэнси Милама! Вы знаете, кто такая Нэнси Милама?

– Линдси сказала мне, что она замужем за председателем Объединенного комитета начальников штабов.

– Да. Была замужем.

– Они развелись? – спросил Джек.

– Угу. Тони Милама вдовец. Его жена Нэнси умерла три года назад.

Джек лишился дара речи.

– Так что позвольте вам кое-что объяснить, мистер Суайтек. С моим другом Оскаром случилась страшная вещь. Но, по правде говоря, я больше беспокоюсь о его сыне, которому придется жить рядом со своей чокнутой мамашей.

Джек по-прежнему не мог вымолвить ни слова.

Лейтенант бросил взгляд на военного юриста и сообщил:

– А теперь, думаю, самое время мне вернуться к работе. – Он оттолкнулся от стола и встал, юрист последовал за ним.

– Благодарю вас за то, что нашли для меня время, – сказал Джек.

Лейтенант остановился у двери:

– Всегда пожалуйста. – Казалось, он уже готов был двинуться дальше, но тут вдруг добавил: – Хотите один маленький совет, мистер Суайтек?

– Валяйте.

– Не знаю, чего вы ожидали, когда ехали сюда. Но здесь, на Гуантанамо, у нас есть два основных правила. Первое гласит: самые важные вещи одновременно и самые простые.

– А какое второе?

Тот криво улыбнулся и продолжил:

– А простые вещи всегда самые трудные.

Джек про себя добавил «аминь», стараясь ничем не выдать своих мыслей, а оба офицера коротко рассмеялись и вышли из конференц-зала.

Глава шестнадцатая

Гектор Торрес стоял в ожидании у причала для яхт. Прокурору было необходимо встретиться с Алехандро Пинтадо, причем это нельзя было сделать просто так: взять и пригласить его к себе в прокуратуру. Люди, подобные Пинтадо, не приходят к вам на допрос. Это вы должны идти к ним, даже если вы привлекли к суду женщину, которая убила их сына. Впрочем, сознавая и собственную власть, Торрес не был расположен садиться за руль своего десятилетнего «форда» и ехать к феодальному замку Пинтадо, подобно какому-то жалкому служащему, который явился искать расположения у короля кубинских рестораторов. Они согласились встретиться на нейтральной территории, но Пинтадо и сюда прибыл с присущим ему шиком.

К причалу подошла яхта под названием «Гаттерас 86 конвертибль» – восемьдесят шесть футов роскоши и удовольствия, стоившая во много раз больше скромного жилища прокурора в городке Хайалиа. Один из членов экипажа помог Торресу подняться на борт и провел через кормовую палубу в салон. С технической точки зрения яхта считалась рыболовным судном, хотя, скорее, походила на роскошный особняк, построенный по специальному проекту: с зеркальными потолками, клубными креслами, кофейным столиком из полированного клена и баром ручной работы из тикового дерева, полным прохладительных напитков. Пинтадо восседал на угловом изогнутом диванчике лицом к развлекательному центру. Нажав кнопку на пульте дистанционного управления, он выключил телевизор с плоским экраном и поднялся, чтобы приветствовать своего гостя.

– Гектор, очень рад тебя видеть.

– Взаимно.

Они пожали руки и похлопали друг друга по плечам, что должно было означать дружеское объятие. Торрес с легкостью мог позволить себе позавидовать богатству Пинтадо. Оба были трудоголиками, но Торрес предпочел жизнь политика и слуги общества, резко ограничив себя в выборе игрушек и развлечений, которые доставляли ему удовольствие теперь, когда достойная всяческого уважения карьера двух мужчин уже близилась к концу. Однако шесть лет, проведенных на службе округа Майами-Дейд, и два срока в должности мэра позволили ему состояться как настоящему игроку на местной политической арене. После недолгого пребывания помощником федерального прокурора он реализовал накопленный политический капитал и стал главным федеральным прокурором Южной Флориды. Занимаемый им пост требовал от него по большей части умения осуществлять общее руководство, а не рутинной работы в судах, так что мысль о том, что он сможет вернуться в зал заседаний для судебного преследования Линдси Харт вдохнула в Гектора Торреса новые силы – он понял, что в мире нет ничего более волнующего, чем выступить на громком процессе и выиграть его. Несмотря на все его успехи, Пинтадо никогда не будет позволено подняться до подобных высот. Точно так же он мог сподобиться умереть девственником.

– Ну, как продвигается дело? – поинтересовался Пинтадо, наполняя два бокала газированной водой из синей бутылки. Он предложил один бокал гостю и вернулся на диванчик.

– Дело продвигается очень хорошо, – ответил Торрес. – Оно шло еще лучше до тех пор, пока ты не встретился с Джеком Суайтеком в Ки-Уэсте. Вот поэтому я здесь.

– Ты не станешь меня бранить, а?

Торрес не улыбнулся в ответ.

– Ты рассказал ему о доверительном имуществе.

– Кто это говорит?

– Твой собственный адвокат. Я звонил ему сегодня утром, чтобы предупредить, что Суайтек взялся за это дело. Я напомнил ему о том, что, если Суайтек начнет совать нос в семейные финансовые дела, не стоит даже упоминать о доверительном фонде. Но он сказал, что ты уже успел просветить его на сей счет.

– Подумаешь! Какая разница?

– Это ключевой эпизод всего нашего дела. Это – мотив, из-за которого Линдси убила своего мужа.

– Я понимаю.

– Ты напрасно проговорился, Алехандро. Я намеренно не упоминал большому жюри о доверительном имуществе, чтобы мы могли ошеломить Суайтека этой информацией во время судебного разбирательства.

– Ладно, перестань. Линдси сама наверняка рассказала бы ему об этом до суда.

– Ты исходишь из предположения, что его клиентка совершенно откровенна с ним. Так бывает не всегда.

– Черт возьми! Ну, хорошо, я свалял дурака и сказал то, чего говорить не следовало. Он пришел побеседовать со мной и, откровенно говоря, здорово меня разозлил. Он пытался запудрить мне мозги, рассказывая сказки о том, что хочет разобраться, виновна его клиентка или нет, прежде чем решиться представлять ее интересы. В общем, мне захотелось врезать ему между глаз. Я сообщил ему о доверительном имуществе. И, должен тебе сказать, видел бы ты выражение его лица!

– Все равно игра не стоила свеч. Я хочу, чтобы это выражение увидело жюри присяжных, а не ты.

– А я по-прежнему уверен, что он сам выяснил бы это рано или поздно.

– Тогда пусть это будет поздно. Я желаю, чтобы он обо всем узнавал поздно. Именно так я собираюсь выиграть это дело. Джек Суайтек – чертовски хороший адвокат. Победить его можно только, когда он не будет знать, что мы для него приготовили.

– Виепо. Хорошо. Мне жаль, что я обо всем ему рассказал. Я не могу взять свои слова назад.

– Да, теперь уже ничего не поделаешь. Но мне нужно, чтобы ты пообещал кое-что, Алехандро. Я хочу, чтобы ты пообещал мне хранить молчание.

– No problema. Нет проблем. Я больше не скажу ни слова Джеку Суайтеку.

– Я хочу, чтобы ты больше никому не говорил ни слова. Разве что я сам попрошу тебя об этом.

Пинтадо налил себе еще воды и покачал головой.

– Ради этого я покинул Кубу, чтобы иметь возможность говорить то, что думаю.

– Говори, что хочешь и о чем хочешь – но только после того, как дело будет закончено. А до той поры все, что слетит с твоих губ, пойдет только на пользу защите. А лучше всего – предварительно поговори со мной.

– Тебя послушать, так этот Суайтек просто супермен.

– Ты хочешь, чтобы твою невестку осудили, или нет? – поставил вопрос ребром Торрес.

– Конечно, хочу.

– Тогда делай так, как я говорю.

Пинтадо глубоко вздохнул, словно с великой неохотой передавая бразды правления другому человеку.

– Bueno. Хорошо. Будь по-твоему.

– Ты не пожалеешь об этом. Всего лишь два простых правила: всегда преподноси сюрпризы противнику и никогда – мне.

– Это я могу сделать.

– Отлично. Теперь давай покончим с этим.

– Покончим с чем?

– Ты дал мне половину того, что требуется. Ты согласился не открывать рта без моего благословения. Таким образом, мы наверняка преподнесем неприятный сюрприз противнику.

– Что еще тебе нужно?

– Я только что сказал тебе. Мне не нужны сюрпризы. Поэтому я хочу, чтобы ты выложил мне всю подноготную своего сына.

– Мой сын был морским пехотинцем, лучшим из лучших. На нем нет грязи.

– Я кое-что проверил. Меньше всего мне нужно, чтобы Джек Суайтек раскопал все раньше меня, так что давай, рассказывай, и будь откровенен.

– Хорошо. Что ты хочешь знать?

Прокурор мгновенно стал серьезным, как никогда.

– Как твой сын умудрился сдружиться с таким мерзким типом, как лейтенант Дамонт Джексон?

Глава семнадцатая

Джек и София позавтракали рисом с бобами в аэропорту Гаваны, хотя этот поздний завтрак с таким же успехом можно было назвать ранним обедом. Шеф-повару определенно не повредили бы несколько советов бабушки Джека, впрочем, не ему одному, ибо даже составителям книги «О вкусной и здоровой пище» не помешало бы посоветоваться с Abuela.

Возвращаться домой неожиданно пришлось через Гавану, но у них не было выбора. Следующий чартерный рейс в Норфолк ожидался только через два дня, а командование ВМС не собиралось так долго терпеть на своей базе двух гражданских адвокатов, которые могли кое-что разнюхать. По просьбе Гуантанамо Министерство финансов немедленно выдало им лицензии, необходимые гражданам Соединенных Штатов для беспрепятственного передвижения по Кубе, верное свидетельство того, что бюрократический аппарат способен работать быстро, когда это нужно самим бюрократам, – и Джек с Софией, как по мановению волшебной палочки, перенеслись на самолете местной авиалинии из Гуантанамо-Сити в Гавану.

Они проделали такой путь, чтобы побеседовать всего с одним свидетелем да провести минут двадцать на месте преступления Поразительно, но эту беседу можно было считать самой продуктивной частью путешествия. Старый дом Линдси был полностью дезинфицирован и обработан – его заново покрасили, перестелили полы, даже перепланировали. В нем вот уже три недели жил молодой офицер со своей нареченной. Военные не собирались облегчать расследование адвокатам Линдси.

– Я хочу извиниться, – заявила София, когда они направились к выходу на посадку.

– За что? – поинтересовался Джек.

– За то что поездка вышла такой тяжелой.

– О чем вы говорите? Вы тут ни при чем.

– Еще как при чем. Я настроила их против нас еще до того, как мы туда прилетели. Этот юрист из управления начальника военно-юридической службы не зря вспомнил о комментариях, которые я сделала по телевидению сразу после ареста Линдси. Они явно встали в позу после моих слов о том, что Оскара могли убить в результате правительственного заговора.

– Не стоит из-за этого расстраиваться.

– Мне следовало держать язык за зубами.

– Решение о переводе всех потенциальных свидетелей на другую базу было принято на очень высоком уровне. Даже если бы вы промолчали, они все равно сыграли бы в свою игру. Убит офицер Корпуса морской пехоты США, а мы с вами защищаем женщину, которая, по их мнению, является убийцей. Этого вполне достаточно, чтобы они объявили боевую готовность.

Она неуверенно улыбнулась ему, словно все еще досадуя на свою несдержанность перед телекамерами, но при этом испытывая благодарность к Джеку за его слова.

Они отыскали два свободных кресла неподалеку от выхода на посадку. София читала журнал, а Джек думал о Линдси Харт. В конце концов, именно Линдси в своем интервью «Гуантанамо газетт» первой озвучила версию о том, что Оскара убили оттого, что он «слишком много знал». По мнению Джека, эта версия притянута за уши.

Она вообще не выдерживала никакой критики, если вспомнить о том, что Линдси набирала номера умерших людей на своем сотовом телефоне.

– Хотите жевательную резинку? – спросила София.

– Благодарю, – ответил Джек.

В три часа пополудни они все еще ожидали у выхода на посадку в аэропорту Гаваны. Джек захватил с собой из Майами несколько книг и журналов, чтобы почитать их в полете, но после неожиданного изменения маршрута, в результате которого они оказались в Гаване, он специально оставил их на пути уборщика и его швабры. Парень, скорее всего, не умел читать по-английски и выглядел слишком гордым, чтобы брать милостыню, но на пальце у него красовалось обручальное кольцо, а под ногтями была видна грязь, так что Джек решил, что молодой человек сумеет найти применение закладкам с портретом Эндрю Джексона,[8] которые Джек оставил внутри книг.

Читать нечего. Канал CNN на местном телевидении отсутствовал. У него не было с собой ни сотового телефона, ни портативного компьютера, чтобы проверить свой электронный почтовый ящик. Жевательная резинка через тридцать секунд потеряла аромат и вкус, и Джек развлекался тем, что пытался сложить фольгу от нее по старым сгибам и засунуть в бумажную обертку. Посадка на рейс до Канкуна задерживалась уже больше чем на час. Оказавшись в Мексике, они пересядут наконец на прямой рейс до Майами. Джек сидел достаточно близко от стойки регистрации, чтобы не заметить десятка американцев, направляющихся тем же маршрутом, что и они, – обладателей великолепного загара и не имеющих разрешения на пребывание на острове, и все в нарушение объявленного правительством США эмбарго на торговлю с Кубой.

– Здесь полно yanquis, янки, – обронил Джек.

София уткнулась носом в журнал.

– А чего вы ожидали?

– Одного не могу понять. Как они не навлекают на себя неприятности, проходя таможенный досмотр в Соединенных Штатах, когда в их паспортах стоят штампы с отметкой «Куба»?

– Очень просто. Вы летите в Канкун, потом пересаживаетесь на рейс до Гаваны. Кубинские иммиграционные чиновники знают достаточно, чтобы не ставить в вашем паспорте штамп, но не забудьте вложить в него десятидолларовую банкноту, перед тем как вручить его им. Закончив свои дела, вы снова летите в Канкун, а оттуда домой, в Штаты. Правительство США никогда не узнает о том, что вы каждую ночь веселились до утра на Копакабане. Оно полагает, что вы находились в Канкуне. Клянусь Богом, это чрезвычайно легко.

– Похоже, на этом попадаются только идиоты, возвращающиеся с сувенирами, которые буквально кричат: «Мои родители побывали на Кубе, а мне досталась лишь эта дурацкая футболка».

– Так оно и есть. Как вы думаете, почему это торговое эмбарго превратилось в пустой звук?

– Вот это меня и раздражает, – признался Джек. – Люди, подобные вон тем двум уродам.

– А что с ними такое?

– Я случайно услышал их разговор, когда покупал кофе. Они в буквальном смысле исходили слюной, рассуждая о том, какие дешевые и красивые девушки в Гаване. Еще бы им не быть дешевыми, ублюдки. Их собственное правительство морит их голодом.

– Суайтек, вы меня удивляете. Приятно познакомиться с человеком, которого по-настоящему волнует судьба девушек, не имеющих другого выбора, кроме как продавать свое тело туристам.

– Я многих удивляю. Не забывайте, что моя мать была кубинкой.

– Tu hablas espanol? Вы говорите по-испански?

– Sf. Lo aprendi cuando yo era un escurriedo. Да, я выучил язык, когда был сливной трубой.

Она коротко рассмеялась.

– Думаю, вы хотели сказать: когда учились в школе.

– А я что сказал?

Она все еще улыбалась.

– Вы все сказали совершенно правильно. Я не стала бы менять ни одного слова.

Он знал, что она говорит неправду, и внезапно ощутил потребность оправдаться, сказав ей, что понимает язык лучше, чем говорит на нем. Но потом решил оставить все как есть.

София сказала:

– Смешно, но на последних выборах губернатора я голосовала против вашего старика. Не припомню, чтобы я слышала о том, что он женат на латиноамериканке.

– Моя мать умерла, когда я был совсем маленьким. Собственно, мне тогда было всего несколько часов от роду.

– Какой ужас! Простите меня.

– Ничего, все в порядке. В конце концов, это случилось уже давно.

– Она родилась на Кубе?

– Да. В маленьком городке под названием Бехукаль.

– Я слышала о нем. Он находится недалеко отсюда.

– Я знаю. Я смотрел карту, перед тем как отправиться сюда.

– Вы когда-нибудь думали о том, чтобы приехать на Кубу?

– Время от времени меня посещали подобные мысли. Но только недавно я начал подумывать об этом всерьез. – Джек открыл свою сумку, по аэропортовской классификации относящуюся к категории «ручной багаж», и, вынув оттуда застегивающееся на «молнию» портмоне, извлек из него фотографию. – Это она, – добавил он, протягивая снимок Софии.

– Вы привезли с собой фотографию?

– У меня есть несколько сувениров на память, которые подарили мне отец и бабушка. Даже не знаю, зачем я взял это фото с собой. Но я летел на Кубу впервые, и мне показалось правильным, если оно будет со мной.

– Она красивая. Но я бы сказала, что здесь она выглядит совсем подростком.

– Да. Семнадцать лет. Это была ее последняя фотография, сделанная на Кубе.

– А кто это с ней?

– На обороте написано «Селия Мендес». Одного взгляда на снимок достаточно, чтобы понять, что они были лучшими подругами, но вряд ли я могу добавить еще что-то. Похоже, моей бабушке не очень-то хочется говорить со мной о Селии. У меня сложилось впечатление, что она не одобряла этой дружбы.

– Abuealas, бабушки, – заметила София, улыбаясь и качая головой. – У них у всех свои причуды, правда?

– У одних больше, у других – меньше, – согласился Джек.

Голос, раздавшийся из громкоговорителя, объявил наконец о начале посадки на рейс. Джек и София поднялись и направились к выходу в толпе прочих пассажиров с билетами. Двадцать минут спустя они уже были внутри самолета и сидели на своих местах. Несколько пассажиров никак не могли запихнуть свои вещи в багажные отделения над головой. Джек устраивался поудобнее, когда по бортовой связи объявили его фамилию. Сообщение прозвучало на испанском.

– Пассажиры София Суарес и Джон Лоуренс Суайтек, пожалуйста, отзовитесь, нажав конку вызова бортпроводника.

Они посмотрели друг на друга, не зная, что и думать. Потом Джек поднял руку и нажал кнопку. К ним подошла бортпроводница.

– Пожалуйста, пройдемте со мной, – произнесла она по-испански.

– Оба?

– Да.

Они встали с кресел, но не успели сделать и нескольких шагов по проходу, как стюардесса остановила их, попросив:

– Прошу вас, возьмите с собой ручной багаж.

– Это еще зачем? – удивилась София.

– Пожалуйста, возьмите свои вещи и пройдемте со мной.

Она вела себя довольно вежливо и спокойно, но в воздухе повисло напряжение. Пассажиры поворачивали им вслед головы, # подозрением глядя, как они идут по длинному узкому проходу. Бортпроводница провела их по трапу самолета, и они двинулись к выходу на посадку.

– Говорила я вам, не нужно давать деньги уборщикам, – пробормотала София.

– Что-то мне подсказывает, что дело не в этом, – ответил Джек.

У выхода на посадку их ожидали трое мужчин, одетых в военную форму. У каждого в кобуре из черной кожи виднелся внушительный крупнокалиберный пистолет. Вдобавок двое молодых парней были вооружены еще и автоматическими винтовками. Бортпроводница передала пассажиров старшему группы – мужчине зрелого возраста, по чину определенно старше своих спутников, но звание его Джек не сумел распознать. Мужчина попросил их предъявить паспорта, что они и сделали. Пока он изучал документы, самолет начал выруливать на взлетную полосу. Военный оставил паспорта у себя.

– Пройдите сюда, пожалуйста, – сказал он.

Очевидно, в ближайшее время расставание с Кубой им не грозило.

Джек и София проследовали за старшим по званию мужчиной, а двое молодых солдат окружили их с флангов. Несколько минут они двигались через оживленный аэропорт, и армейские сапоги солдат звонко цокали по выложенному плиткой полу. Они вышли из главного терминала по длинному душному коридору и миновали несколько дверей, на последней висела табличка с надписью по-испански: «Запретная зона – посторонним вход воспрещен». Старший офицер отомкнул эту дверь ключом, и группа продолжила шествие, даже не замедлив шага. Перед ними открылся еще один длинный коридор, они прошли по нему прямо к двери в самом конце. Мужчина коротко постучал в нее и произнес:

– Прошу прощения, полковник. Я привел американцев.

Голос с другой стороны ответил:

– Войдите.

Офицер открыл дверь и мгновенно вытянулся по стойке «смирно». После команды «вольно», последовавшей от находившегося внутри человека, он расслабился и подтолкнул американцев вперед.

София бросила на Джека взгляд, говоривший, что правило «женщин следует пропускать вперед» уместно соблюдать только при посадке в спасательные шлюпки и на вечеринках с коктейлями. Джек сделал шаг вперед, и она последовала за ним.

Джеку понадобилось некоторое время, пока глаза его привыкли к свету, который бил ему прямо в лицо. Окон в комнате не было, зато в одну из стен было вделано большое зеркало, без сомнения штуковина с односторонней проницаемостью, скрывавшее зрителей по другую сторону стекла. Пол в комнате был бетонный, стены из шлакобетона выкрашены в яркий белый цвет. Посередине комнаты рядком, лицом к свету, стояли два неудобных деревянных стула. Если до сих пор Джеку удавалось сохранять спокойствие, то сейчас он покрылся потом. Это была одна из комнат для допросов, которая легко превращалась в пыточную камеру, откуда с одинаковым успехом могли доноситься и крики боли, и признания.

Вперед вышел мужчина, одетый в простую зеленую полевую форму. На ней не было знаков различия, но сам он просто излучал властность и уверенность, обратившись к американцам на почти безупречном английском.

– Пожалуйста, присаживайтесь, – произнес он слишком дружелюбно, для того чтобы его доброжелательность была искренней. – Народ Кубы очень хочет побеседовать с вами о вашем деле.

Глава восемнадцатая

– Такой свет действительно необходим? – заметил Джек, прикрывая ладонью глаза.

Мужчина, который, как выяснилось, был полковником, обошел вокруг стола и щелкнул настенным выключателем. Лампы-рефлекторы погасли, и после ослепительно яркого света комната стала казаться намного темнее, чем была на самом деле. Из нагрудного кармана рубашки полковник достал десятидюймовую сигару, и мужчина за его спиной мгновенно поднес к ней зажигалку. Он действовал так быстро и подобострастно, что не мог был не кем иным, как помощником полковника. Полковник сильно затянулся, поводя другим концом сигары над высоченным пламенем зажигалки. Джека и Софию вскоре окутали клубы сигарного дыма.

– Меня зовут полковник Рауль Хименес, – представился он, выпуская из ноздрей густой дым. – Народ Кубы выражает вам благодарность, за то что вы приехали к нам.

Джек демонстративно взглянул налево, потом направо.

– Странно, но я никого не вижу.

Полковник улыбнулся, но улыбка быстро угасла.

– Вы видите его прямо перед собой.

По взмаху его руки вооруженные солдаты вышли из комнаты. Помощник полковника по-прежнему стоял сбоку и немного сзади, его поза выражала напряженное внимание.

– Gracias. Спасибо, – сказала София.

Сначала Джек не сообразил, за что она благодарит его, но понял это, почувствовав себя увереннее, когда в комнате не осталось автоматического оружия.

– В мою задачу не входит напугать вас, – заявил полковник. – Я всего лишь хочу оказать вам услугу.

– Почему-то я в этом сомневаюсь, – заметил Джек.

– Потому что вы – большой скептик, сеньор Суайтек.

– Ничего не могу с собой поделать. Я – адвокат.

– Это правда, да, правда. Скажите мне, как прошел ваш разговор с лейтенантом Джонсоном сегодня утром?

Джек и София переглянулись, не понимая, откуда он мог узнать об этом.

– Вы же не думаете, что на этой базе происходит что-то такое, чего мы не знаем, правда? – изрек полковник.

– Я вообще не думал об этом, – ответил Джек.

– Мы сидим сразу же по другую сторону колючей проволоки. Мы наблюдаем за ними, они наблюдают за нами. Такая вот игра идет в Гуантанамо. Идет уже сорок лет. Итак, ответьте мне: как прошла ваша маленькая беседа с лейтенантом?

– На самом деле вы ведь не ждете, что я стану обсуждать ее с вами, не так ли?

Полковник искренне рассмеялся.

– Так я и думал. Он не сказал вам ничего.

– Полковник, чего вы от нас хотите?

– Я хочу отнять у вас всего лишь несколько минут. – Он поднялся на ноги и принялся ходить по комнате взад и вперед, размахивая сигарой в такт шагам. – Позвольте мне высказать несколько небезосновательных предположений. Первое. Правительство Соединенных Штатов не позволило вам побеседовать ни с кем, кроме лейтенанта Джонсона. Я прав?

Джек не ответил.

– Второе, – продолжал полковник. – Любой, кто мог знать хоть что-нибудь об убийстве капитана Пинтадо, был переведен в другое место, так? В Персидский залив, может быть?

Он посмотрел на Софию, потом перевел взгляд на Джека. Было очевидно, что он и не ожидал ответа, как и то, что он в нем не нуждался.

– Мне почему-то кажется, что вы здесь уперлись в кирпичный дом.

– В каменную стену, – подсказал его помощник.

– В каменную стену, да. Кирпичный дом – это нечто совсем другое, правильно? – При этих словах он уставился на Софию. В кубинских вооруженных силах служило много женщин, но мужское начало было все еще живо и давало о себе знать.

– Полковник, если вы не станете загонять нам бамбуковые щепки под ногти, мы не расскажем вам, о чем шла речь на военно-морской базе. И даже в противном случае я могу все выдумать, – сказал Джек.

– Вам не нужно ничего рассказывать мне, сеньор Суайтек. Все, что от вас требуется, это слушать.

– Отлично. Я весь внимание.

– Как я уже говорил, мы знаем, что вы встречались с лейтенантом Джонсоном, потому что ведем за базой постоянное наблюдение. Двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю.

– Ничего другого я и не ожидал.

– В таком случае для вас не станет сюрпризом, что мы видели – как бы поточнее выразиться? – мы видели некоторые интересные вещи, происходившие в доме вашей клиентки в ту ночь, когда капитан покинул этот мир.

Джек вдруг почувствовал, как в нем вспыхнул интерес.

– Мне хотелось бы услышать об этом.

Полковник хитро улыбнулся, зажав в зубах дымящуюся сигару.

– Еще бы.

– Бросьте, полковник. Надеюсь, вы пригласили нас сюда не для того, чтобы поиграть в игру под названием «Я знаю один секрет». Что у вас есть?

– Бдительный кубинский солдат. Он вел наблюдение на сторожевой вышке через прибор ночного видения.

– И что же он видел?

– Кое-что, что может доказать невиновность вашей клиентки – она не убивала своего супруга.

Сердце Джека учащенно забилось. «Неужели это правда?»

– Мне нужны подробности, – заявил он.

– Не так быстро. Прежде чем предложить вам одного из своих солдат на блюдечке с голубой каемочкой, мне нужно знать, что я получу взамен.

– Полковник, не в моем положении заключать сделки с кубинскими военными ради свидетельских показаний одного из их солдат.

– Я уверен, что сын бывшего губернатора Флориды сумеет найти то, что может доставить нам удовольствие.

– Я не собираюсь доставлять вам удовольствие. И даже если бы я смог это сделать, свидетельские показания кубинского солдата в зале заседаний суда Майами повлекли бы за собой непредсказуемые последствия. Надеюсь, мне не стоит напоминать вам, полковник, о той буре возмущения, которая охватила округ, когда стало известно, что семилетний мальчик по имени Элиан возвращен его кубинскому отцу?

– Claro, конечно, – ответил офицер. – Тогда вы должны задать себе один простой вопрос: готова ли женщина, которую обвиняют в убийстве сына могущественного кубинского политического беженца, рискнуть и построить свою защиту на показаниях верного солдата Фиделя Кастро?

Джек едва не свалился со стула, услышав такие слова. Полковник прекрасно выразил свою мысль.

– Я должен подумать об этом, – заявил Джек.

– Виепо. Хорошо. У вас есть двадцать четыре часа.

– Мне нужно больше времени.

– Я не могу дать вам то, что вы просите. Или соглашайтесь, или уходите.

Джек взглянул на Софию, и они быстро заключили молчаливое соглашение.

– Отлично, полковник. Давайте поговорим еще раз завтра, к концу дня.

– Очень хорошо. Вы уже опоздали на свой самолет, так что предлагаю вам насладиться видами ночной Гаваны. Можете считать себя почетным гостем кубинского народа.

– Вы имеете в виду себя? – уточнил Джек.

Полковник широко улыбнулся, посасывая свою сигару.

– Si. Да, я имею в виду себя.

Глава девятнадцатая

Четыре десятилетия коммунистического правления не смогли уничтожить сердце Гаваны. Но город крайне нуждался в пластической хирургии.

Куда бы ни посмотрел Джек, повсюду на глаза ему попадались следы увядания и разрушения, повсюду он видел вещи, которые, казалось, пришли сюда прямо из того мира, который существовал еще до рождения Джека. Они ехали в такси, капот которого был позаимствован у «шевроле» 1956 года, багажник – у «форда» 1959 года, а интерьер салона почти ничем не отличался от повозки, запряженной буйволами. Их водителем оказался хирург, который одними чаевыми зарабатывал больше, чем всей своей медицинской практикой. Он совершил для Джека и Софии ознакомительную поездку по La Havana Vieja (Старой Гаване) – исторической части величественного города, который мог выглядеть очаровательным или внушающим ужас, в зависимости от того насколько пристально вы в него вглядывались. Джек пытался взглянуть глазами своей матери, когда та была еще девочкой-подростком, на это впечатляющее чудо архитектуры, знаменитое своими грандиозными соборами, рыночными площадями и колониальными особняками. Свыше восьмисот его архитектурных сооружений, представляющих историческую ценность, были возведены до начала двадцатого века, а некоторые вообще вели родословную с шестнадцатого века. Но долгие годы забвения и небрежения нанесли этим уникальным зданиям непоправимый ущерб, и недавние жалкие усилия реставрировать их, чтобы привлечь туристов, уже не могли ничего поправить. Несмотря на косметический ремонт, включающий, главным образом, свежую покраску и, образно говоря, «подтяжку лица», нельзя было не заметить провалившихся крыш и осыпающихся стен. Некоторые районы южной части La Havana Vieja напоминали Берлин конца 1944 года: у домов отсутствовали целые пролеты стен, они грозили вот-вот обрушиться, если бы не поддерживающие их хлипкие деревянные леса, и казалось, что целые кварталы держались только благодаря натянутым между домами веревкам и проволоке, на которых сушилось белье.

Пожилая женщина на балконе третьего этажа поднимала наверх ведро на веревке.

– Нет водопровода? – спросил Джек водителя такси.

– Здесь нет, сеньор. Когда пойдете гулять, тиу importante, очень важно не забывать поглядывать наверх. Если вас обольют из поднимающегося ведра, это еще не так плохо. Гораздо опаснее те, которые опускаются вниз…

– Yo comprendo, – отозвался Джек. – Я понял.

Они продолжали двигаться на запад вдоль береговой линии по широкой авенида Масео и остановились у отеля «Насьональ». Водитель с удовольствием продолжил бы и дальше возить их по городу, знакомя с достопримечательностями, но Джек положил конец экскурсии, щедро расплатившись с ним.

– Gracias, спасибо, – сказал Джек, протягивая ему две двадцатки, что составляло примерно месячную зарплату врача.

Среди других гостиниц Гаваны отель «Насьональ» представлял собой классическую гранд-даму образца 1930 года, возвышаясь на обрывистом крутом берегу, откуда открывался великолепный вид на порт и залив Гаваны. Его создатель спроектировал также и знаменитый «Брейкерс-отель» в Палм-Бич. Эта кубинская жемчужина была построена в испанском стиле, к главному входу вела длинная подъездная дорожка, обсаженная по сторонам стройными королевскими пальмами. Фойе отеля кричало о роскоши, пусть даже показной и хвастливой: мозаичные полы, мавританские арочные проемы и высокие потолки с балочными перекрытиями. Джек огляделся и заметил у стойки бара туристов, потягивающих обязательные «дайкири» с лаймом и «мохитос» с ромом. Он приметил также и группку бизнесменов, угощавшихся креветками величиной с кулак и лобстерами с топленым маслом. Из ночного клуба доносились звуки сальсы, смех танцующих людей, болтовня состоятельных европейцев, приехавших на каникулы.

И тут он услышал напоминание портье за конторкой:

– И еще одно, сеньор. Местные жители не допускаются в отель. Это закон, и я вынужден сказать вам об этом. Поэтому, пожалуйста, не приводите их сюда.

– Конечно, – ответил Джек. С горькой иронией он вспомнил старый туристический лозунг Майами: «Майами – глазами местного жителя». Здесь этот лозунг звучал бы иначе: «Куба – глазами КОГО УГОДНО, только не местного жителя».

Джек и София заняли отдельные номера на недавно подремонтированном шестом этаже. Джек раздвинул занавески и открыл окно, чтобы полюбоваться открывающимся видом. Лицо ласкал теплый, нежный ветерок. На востоке перед ним раскинулась панорама гаванской бухты, где взрыв корабля «Мэйн» послужил сигналом к началу испано-американской войны. Он помнил, что где-то к западу лежит городок Мариэль, стартовая точка печально известной лодочной переправы, благодаря которой четверть миллиона кубинцев – «мариэлитос» – перебрались в Майами в начале 1980-х годов. Большинство сумели ассимилироваться, но двадцать пять тысяч попали в США прямо из тюрем Кастро, и, по крайней мере, один из них был снова осужден за убийство и закончил жизнь в камере смертников Флориды. Джек хорошо знал этого «одного из них», поскольку молодой и единственный сын губернатора Гарольд Суайтек был его адвокатом – до тех пор, пока того не казнили на электрическом стуле.

Джек ощутил слабую тошноту.

Зазвонил телефон. Джек вернулся в комнату и снял трубку. На другом конце провода заговорили по-испански:

– Тебе одиноко, красавчик?

Джеку понадобилось несколько секунд, чтобы мысленно перевести вопрос, не будучи уверен, что понял правильно. Затем он коротко рассмеялся и сказал:

– София, перестаньте дурачиться.

– Меня зовут не София. Но я могу стать и Софией, если хочешь. Я могу стать кем угодно. Я могу сделать все, что ты захочешь, все, что ты только пожелаешь, и столько раз, сколько захочешь. У тебя когда-нибудь была шестнадцатилетняя девочка? Все, что тебе нужно сделать, это…

Джек повесил трубку. Очевидно, посыльный, или швейцар, или кто-то еще пустил слух, что в номере 603 остановился одинокий американец. Предупреждение портье о том, что местные в отель не допускаются, эхом прозвучало у него в голове.

«Ну да, правильно. Употребление наркотиков в ночных клубах Майами-Бич строго запрещено».

Джек присел на край кровати – на самый краешек. Он вдруг подумал о том, сколько шестнадцатилетних кубинских девушек лежали на этих простынях, а потом вспомнил тех двух свиней в аэропорту, которые рассуждали о том, как хороши и как дешевы здешние женщины. Он схватился за телефон и набрал номер Софии.

– София, привет. Это Джек.

– Что случилось?

– Я хотел сообщить вам, что съезжаю отсюда.

– Вам не нравится номер?

– Номер отличный. Я просто не хочу оставаться здесь.

– Куда вы намерены отправиться?

Он помедлил, прежде чем ответить. Перед его мысленным взором возник образ бабушки, которая прожила в одном и том же доме-развалюхе целых тридцать восемь голодных лет. Он представил себе, как Abuela прощается с его матерью, благословляя ее на бегство в Майами. Бабушка не знала, что больше никогда не увидит свою юную дочь. Он подумал о туристах, потягивающих ром, поглощающих креветки, покуривающих сигары, и о тех молоденьких девушках, которые стали проститутками.

Но Джек никак не мог вызвать в своем воображении один-единственный образ – образ маленького пригорода Гаваны, где прожила большую часть своей недолгой жизни его мать, которую он так никогда и не узнал.

– Я еду в Бехукаль, – сказал он.

Глава двадцатая

Два часа спустя Джек и София в арендованном автомобиле подъезжали к окраине Бехукаля.

– Вам совсем необязательно было ехать со мной, – заметил Джек.

– Интересно, как вы собирались обойтись без меня? – поинтересовалась София.

– Мой испанский вполне сносный.

– Джек, я ведь слышала, как вы разговариваете. Хотя вы, несомненно, и добились потрясающих успехов, сумев выучить испанский, когда были сливной трубой, но в маленьком городе это бы вас не спасло.

– Сливная труба? Я так сказал? Она улыбнулась.

– Все нормально. Ваш испанский совсем неплох.

– Насколько неплох?

– Настолько, чтобы вас избили и обчистили. Вот почему я поехала с вами.

– Ага, так вы здесь для того, чтобы защитить меня, не так ли?

– Нет. Я поехала для того, чтобы посмотреть, как вас изобьют и обчистят. А потом вышибить дух из кубинского телевидения.

«Touche, один-ноль в ее пользу», – подумал он.

Вся поездка из Гаваны заняла тридцать минут, и они прибыли в Бехукаль как раз к обеду. Abuela часто говорила ему, что это самый красивый городок во всей провинции Гавана, и, наверное, она была права. Повсюду виднелись фасады в колониальном стиле, многие из них были недавно покрашены, как раз достаточно для того, чтобы можно было расцветить и додумать остальное. В центре города располагалась небольшая старинная и изящная площадь, на которой высилась выкрашенная охрой церковь. Она была красива сама по себе, но у Джека при виде ее перехватило дыхание. В этой церкви крестили его мать. Неподалеку находился кинотеатр «Сини Марти», и Джек подумал, что, вероятно, туда ходила его мать с подругами или даже со своим ухажером, мечтая о том, чтобы стать звездой американского кино. Но тут взгляд его наткнулся на огромный рекламный щит с надписью SOCIALISMO О MUERTE («Социализм или смерть»), и ему сразу же стало понятно то, что сказала о Бехукале Abuela: он такой же, как и сорок лет назад, и в то же время совсем другой.

– С вами все в порядке? – спросила София.

Джек сообразил, что вот уже несколько минут они без всякой видимой причины стоят на перекрестке. Он впитывал окружающую атмосферу.

– Да, – ответил он, стряхивая с себя наваждение. – Просто немного задумался.

– Вы не голодны? Ресторанчик «У Эль Галло» выглядит недурно.

– Отличная идея, – согласился Джек.

Он припарковал машину, они вошли в ресторан и заняли столик у окна. Заведение специализировалось на креольской кухне, так что Джек заказал жареного цыпленка с банановыми побегами. Официантка вела себя очень приветливо и, естественно, сразу узнала в них туристов. Она настоятельно рекомендовала им побывать на площади Плаза Марти, где, как она уверяла, должны были пройти съемки кинофильма «Райский уголок» по роману Хосе Лесама Лимы. Джек не мог знать, правда это или нет, но улыбнулся, словно это его маленький городок попал в художественный фильм. Впрочем, в каком-то смысле это был и его город.

Обед оказался совсем неплохим, и официантка принесла им дольки манго на десерт. Казалось, она была искренне заинтересована в том, чтобы им понравилась поездка в Бехукаль, поэтому Джек решил рискнуть и испытать судьбу.

– Вы никогда не слышали о женщине по имени Селия Мендес? – задал он вопрос.

Официантка задумалась, нахмурив лоб.

– Я знакома с парочкой семейств по фамилии Мендес. Но Седин Мендес среди них нет. Сколько ей лет?

Джек достал из кармана старую фотографию своей матери и Селии Мендес. Он вдруг занервничал, разыгрывая эту карту. Все годы он полагал, что Селия Мендес, лучшая подруга его матери на Кубе, расскажет ему все о его матери. А что, если он ошибался?

Он показал снимок официантке и пояснил:

– Фотография сделана больше сорока лет назад. Так что, думаю, сейчас ей что-нибудь около шестидесяти.

Официантка отрицательно покачала головой.

– Извините. Ничем не могу помочь. Но здесь есть одни Мендесы, которым принадлежит casa particular, частный дом, на улице Калле Марти. Эта семья живет в Бехукале уже много лет. Почему бы вам не заглянуть к ним? Возможно, они смогут вам помочь.

– Большое спасибо. Так мы и сделаем.

Она записала для них адрес. Джек расплатился долларами США – похоже, единственной валютой, которая ценилась на «коммунистической» Кубе, и они ушли.

В дословном переводе с испанского casa particular означало «частный дом», и многие туристы предпочитали снять комнату у кубинской семьи. После революции сдавать жилье на Кубе считалось делом незаконным, но все изменилось с распадом Советского Союза, когда кубинское правительство попыталось найти «суперсредство» (читайте: туризм) для поддержания своей разваливающейся экономики. Новый закон, принятый в 1996 году, позволил кубинцам сдавать внаем одну-две комнаты в своих домах, и вскоре по всей стране, как грибы после дождя, выросли casa particular. Налоговые поступления от них составляли кругленькую сумму, достававшуюся диктатору, который был больше заинтересован в собственном увековечении и процветании, чем в соблюдении коммунистических принципов.

La Casa Mendes, дом Мендесов, оказался простым, но уютным и опрятным домиком, выходившим на мощенную булыжником улицу. У дверей их встретила полная темнокожая женщина с ярко-желтой повязкой на голове. Джек решил, что ей не больше пятидесяти, то есть она была слишком молода, чтобы оказаться подругой его матери Селией. Женщина представилась и сказала, что ее зовут Фелиция Мендес Ортис. Вместо того чтобы изображать из себя детектива и засыпать ее вопросами о Селии Мендес, Джек решил растопить лед, сделав ей обычное деловое предложение.

– У вас найдется свободная комната?

– Да, – ответила она приятным голосом. – Как раз одна и есть.

– Можем мы взглянуть на нее, если не возражаете?

– Конечно. Входите.

Комната находилась в задней части дома, рядом с кухней. В ней стояли две широкие кровати и комод с зеркалом, а на полу лежал старый ковер. Единственным источником света была лампа без абажура. Чтобы попасть сюда, надо было миновать гостиную и две другие спальни. Джек насчитал в доме одиннадцать человек: семерых взрослых и четверых детей. Кубинка объяснила, что для туристов самым большим преимуществом casa particular, как и самым большим его недостатком, была возможность пожить вместе с кубинской семьей.

– Мы снимем ее, – заявила София.

– Что? – не понял Джек.

София перешла на английский, чтобы ее понимал только он.

– Если вы будете себя хорошо вести, я позволю вам сдвинуть кровати. Но не рассчитывайте ни на что.

Он сообразил, что она шутит.

– Я всего лишь проявил вежливость, когда спросил, не можем ли мы взглянуть на комнату. Вообще-то я не собирался здесь останавливаться.

– Вы хотите отдать свои деньги этой милой семье или предпочитаете вернуться обратно в отель «Насьональ»?

– А вы действительно ничего не имеете против?

– Когда я училась на юридическом факультете, то снимала комнату вместе с одним парнем. И ничего не случилось, хотя он был симпатичнее вас.

Джек не понял, что это было – комплимент или оскорбление, но не придал этому никакого значения.

– Отлично. Если вы не возражаете, то мы остаемся. – Он посмотрел на женщину и произнес по-испански: – Мы берем ее.

Та улыбнулась и повела их на кухню. Они уселись за стол, и она записала их фамилии и номера паспортов. И, разумеется, предложила поесть. Джек решил, что у кубинцев это в генах – предлагать гостю поесть, даже если есть было нечего. Они с Софией отказались от еды, но согласились выпить кофе. Он был горячим и крепким, и запах жареных зерен напомнил Джеку кухню Abuela. Он допивал свою чашечку, когда решил, что настало время предъявить фотографию.

Джек выложил ее на стол.

– Вы случайно не знаете женщину по имени Селия Мендес? – спросил он.

Женщина опустила чашку на стол. На губах у нее появилась улыбка.

– Вы знакомы с Селией?

– Нет. Ее знала моя мать.

– Только не говорите, что вашей матерью была Ана, – сказала женщина.

Сердце гулко забилось у Джека в груди. «Она знала!»

– Да. Ана Мария Фуэнтес.

Женщина всмотрелась в лицо Джека, потом перевела взгляд на фотографию. Она поднесла руку ко рту, как будто внезапно осознав, сколько на самом деле прошло лет.

– Теперь я вижу. Вы очень похожи на свою красавицу-мать. Они с Селией были лучшими, самыми лучшими подругами. У нее чуть не разорвалось сердце, когда она узнала, что Ана умерла. Какая досада. – Она вздрогнула всем телом, пораженная, очевидно, собственной бесчувственностью. – Простите меня. Конечно, я скорблю вместе с вами о вашей утрате.

– Благодарю вас. Вы знали мою мать?

– Немного. Мне было всего семь – нет, восемь – лет, когда Ана отправилась в Америку. Селия была моей старшей сестрой.

И снова у него участился пульс.

– Где я могу найти Селию?

Она дважды моргнула, потом опустила глаза.

– Селия мертва.

У Джека упало сердце, и непроизвольно вырвался возглас «О!».

– Она умерла в прошлом марте. Это случилось внезапно. Сердечный приступ.

– Мне очень жаль. Я понимаю, что вам, может быть, трудно говорить о ней, но если вы что-либо помните о Селии и моей матери, я бы с радостью вас выслушал.

– Кое-что у меня имеется, да. Но сейчас мне уже трудно разобраться в том, что я помню сама, а что рассказывала мне Селия, если вы понимаете разницу.

– Да, понимаю. Расскажите мне все, что знаете, больше мне ничего не нужно.

Казалось, печаль исчезла без следа. Женщина воспрянула духом и оживилась, вспоминая о Селии, когда та была совсем молоденькой.

– Селия и Ана были неразлучны, – заметила она с ностальгической улыбкой. – Они все делали вместе. Именно Селия познакомила вашу мать с ее первым парнем.

– Вы помните, как его звали?

– Нет, не помню. Но матери Аны – вашей бабушке – он ничуточки не нравился. Ей не нравилась и Селия. Главным образом потому, что именно Селия познакомила этого юношу с ее дочерью.

– А что с ним было не так?

– Ничего, насколько мне известно.

– Тогда почему моя бабушка была так настроена против него? Женщина поморщилась.

– Ваша бабушка никогда не говорила вам о парне Аны, не так ли?

– Нет. Расскажите вы.

– Вы уверены, что хотите знать все?

– Да. Поверьте, я бы не приехал сюда, если бы не был уверен.

Она глубоко вздохнула, потом сказала:

– Ваша мать забеременела.

Джек похолодел.

Женщина кивнула на фотографию и добавила:

– Скорее всего, на этом снимке она с ребенком. Ей было всего семнадцать, когда это случилось.

– Вы уверены? – спросил Джек.

– О да. Здесь я не ошибаюсь. Мы говорим о том, что случилось более сорока лет назад. Девочка-подросток, беременная? Для Бехукаля это был настоящий скандал. Я помню не все, что происходило, когда мне было восемь лет. Но уж это помню точно.

– Она… – Джек заколебался, боясь задать вопрос. – Моя мать родила ребенка?

– Я не уверена, что помню все в точности. Помню только, что слышала, будто она беременна. Я слышала, как люди говорили об этом. Это случилось, конечно, не на следующий день, но очень скоро Ана Мария отправилась в Майами.

– Она была беременна, когда уезжала?

– Я не знаю. Правда, не знаю.

Несколько минут они сидели молча, Джек разглядывал свою пустую чашку. Женщина поднялась из-за стола, словно почувствовав, что Джеку необходимо побыть одному.

– Простите меня, но я должна взглянуть на внука, – сказала она и вышла из комнаты.

София сидела рядом, и наконец он поднял на нее глаза. Она уже готова была что-то сказать, но вместо этого улыбнулась ему слабой, но печальной и ободряющей улыбкой, похлопала его по руке и оставила за столом одного.

Свет с улицы проникал в их спальню через филенчатые жалюзи, отбрасывая полосатые тени на двуспальные кровати. Джеку досталась ближняя к двери кровать, а София устроилась у окна. В комнате не было часов, но Джек знал, что уже поздно. Он не мог сомкнуть глаз, не говоря уже о том, чтобы заснуть.

– Джек? – послышался из темноты голос Софии. – Вы не спите?

– М-м.

– С вами все в порядке? Я имею в виду – после того, что рассказала вам Фелиция?

Он рассмеялся смехом, в котором не было веселья.

– Это не совсем то, что я ожидал услышать.

– Я понимаю.

В комнате вновь воцарилось молчание. Мимо проехала машина, лучи ее фар скользнули по стене.

– Джек?

– Да?

– Вам это кажется странным?

– Что должно казаться мне странным?

– Что вы спите со мной в одной комнате.

– М-м. Немного.

– Когда вы последний раз лежали в двуспальной кровати?

Он задумался над ее вопросом, а потом вспомнил, что это было с его бывшей женой, во время одной из последних поездок, куда они отправились вдвоем. Они легли спать в отдельных кроватях. Начало конца.

– Что-то не припоминаю.

– Не хочу показаться вам странной и не хочу, чтобы вы поняли это как намек, но по какой-то причине все это напоминает мне о том времени, когда я была еще подростком. Мы с сестрой спали в одной комнате в двуспальных кроватях. Могли проснуться ночью и разговаривать о чем попало. О мальчиках. О футболе. Об одежде. В основном, о мальчиках.

– Вы хотите сказать, что я напоминаю вам вашу сестру?

– Вовсе нет. Даже странно, что это вдруг взбрело мне в голову. Полагаю, все дело в том, что я очень скучаю по тем временам. И что-то заставило меня вспомнить их.

– Может статься, причина в том, что никто не удосужился сообщить мне, что у меня может быть брат или сестра.

Она приподнялась, опершись на локоть, и даже в сумрачном свете Джек разглядел на ее лице выражение ужаса.

– Ох, простите меня. Я упомянула о своей сестре не для того… Я не сравнивала вашу ситуацию с…

– Все в порядке, – успокоил он ее.

Она снова опустила голову на подушку. София лежала на боку, тонкая белая простыня очерчивала нежный изгиб ее бедра, а узенькая полоска света, проникающая сквозь жалюзи, искрилась отраженным светом в ее волосах. Джек перевернулся на бок, глядя на нее, – их разделяло только небольшое пространство между двуспальными кроватями. Но в темноте казалось, что его просто нет.

– Смешно, – произнес Джек.

– Что именно?

– Вся эта история с моей матерью. Я мысленно создал возвышенный образ молодой женщины, ищущей свободы. Она оставляет семью, оставляет друзей, оставляет вообще все и каким-то образом находит в себе мужество лицом к лицу встретить совершенно незнакомый мир.

– Никто ведь не разрушил этот образ. Просто в нем появились новые детали.

– Теперь, по крайней мере, я понимаю, почему моя бабушка не хотела разговаривать на эту тему.

– Она – старая женщина. Это так естественно для людей ее поколения – никогда не выносить сора из избы. Должно быть, разговоры о том, что ее юная дочь сбежала, спасаясь от своих проблем, причиняли ей нешуточную боль.

– Но в какой-то момент у меня появилось право узнать, разве не так?

– Узнать что?

Джек поднял взгляд выше, в черноту позади Софии.

– О моем сводном родственнике – ребенке, которого она оставила дома.

– Вы ведь не знаете наверняка, что у вашей матери был ребенок.

– Вы правы. Но я по-прежнему хочу узнать.

– Полагаю, есть только один человек, который может рассказать вам все.

Джек задумался на мгновение, потом сказал:

– Все, что мне предстоит сделать, это придумать, как задать вопрос так, чтобы не ранить сердце Abuela.

– Удачи, – ответила София и перевернулась на спину.

Света все-таки оказалось достаточно, чтобы Джек сумел разглядеть улыбку на ее губах.

– В чем дело? – поинтересовался он.

– Мы находимся в одном доме вместе с одиннадцатью кубинцами. Если это не заставит вас осознать, кто вы такой, даю слово рассказать об этом вашим ближайшим родственникам.

– Хорошая мысль.

– Спокойной ночи, Джек.

– Спокойной ночи, София.

Глава двадцать первая

Следующим утром, в девять часов, Джек и София находились на третьем этаже одного из многих ничем не примечательных зданий на площади Plaza de la Revolucion. Эта площадь считалась Меккой кубинского правительства. Через окно Джек видел здание всемогущего Министерства внутренних дел, на котором стояло монументальное изображение Че Гевары, расположенное таким образом, чтобы Че мог без помех наблюдать за бесчисленными политическими митингами, которые время от времени разворачивались на площади. На взгляд Джека, Че выглядел немного уставшим, впрочем, это было вполне объяснимо, если вспомнить, что некоторые речи Кастро продолжались по четырнадцать часов без перерыва. Этим утром на площади было тихо, и Джек с Софией в одиночестве сидели в офисе и ждали. Полковник Рауль Хименес вошел в комнату с уверенностью старшего офицера, любезно приветствовал их и уселся за стол.

– Вы приняли решение?

– Да, – ответил Джек. – Я хочу выслушать все, что имеет сообщить ваш солдат. Но я не буду давать взамен никаких обещаний.

– Какая досада! Мне не часто выпадает возможность сделать такое щедрое предложение.

– Я ценю это. Но мы вынуждены учитывать некоторые реалии. Давайте говорить откровенно. С точки зрения стратегии поведения во время судебного разбирательства, свидетельские показания одного из солдат Кастро легко могут настроить жюри присяжных против моей клиентки. Простая математика дает основание предположить, что примерно половину присяжных будут составлять американцы кубинского происхождения.

– Согласен, но ведь остальные члены жюри не будут американскими кубинцами. Я не адвокат, но, насколько я понимаю, от вас требуется убедить всего одного присяжного в том, что ваша клиентка невиновна? И после этого ее признают невиновной, разве нет?

– Вы правы. Но, даже не поговорив со своей клиенткой, я уверен, что она еще не настолько отчаялась, чтобы поставить на карту все и вверить свою судьбу кубинскому солдату.

– А как она относится к смертной казни путем летальной инъекции?

– Вы задаете хорошие вопросы, полковник.

Офицер откинулся на спинку кресла, заложив руки за голову. Зеленая униформа под мышками потемнела от пота.

– Я ведь немногого прошу от вас взамен, мистер Суайтек. Сделайте мне какое-нибудь предложение, хотя бы для того чтобы оправдать те хлопоты, которые мы себе зададим, отправив одного из своих солдат давать свидетельские показания в Майами.

– Вам нужны деньги?

– Нет, конечно.

– Тогда выкладывайте. Что вам нужно?

Полковник подался к нему, прищурив глаза.

– После того как капитана Пинтадо застрелили, мы слышали выступление вашей клиентки в радиопередаче, транслировавшейся из Гуантанамо. Она была достаточно откровенна, заявив, что ее супруга убили оттого, что он много знал. Что-то о том, что происходит на базе, и ваше правительство не желает, чтобы об этом узнал остальной мир.

– Такова была ее позиция с самого начала.

– Тогда я открою свои карты, – заявил полковник. – Мы хотим знать, какой секрет стал известен капитану Пинтадо.

– Я не могу обещать, что открою вам нечто подобное.

– Почему нет?

– По многим причинам. Самая главная: я не намерен с вами торговаться и заключать сделки. Свидетельские показания кубинского солдата в суде создадут массу проблем и вызовут сомнения в их надежности и достоверности. Добавьте к этому незаконную сделку – в чем она бы ни заключалась, – и эти проблемы станут неразрешимыми.

– Никто не говорит о том, что наше с вами соглашение непременно должно стать достоянием общественности.

– Вам легко так говорить, полковник. Не вы рискуете своей адвокатской лицензией.

– Итак, это ваше окончательное решение? Никакой сделки?

– Я готов выставить вашего солдата в качестве свидетеля. Но не намерен предлагать вам за его свидетельские показания какую бы то ни было компенсацию.

– Возможно, ваша клиентка будет другого мнения, после того как узнает содержание этих показаний.

Джек заколебался, а потом все-таки задал вопрос:

– Что он скажет?

Полковник водрузил локти на стол. Его темные глаза блестели в свете флуоресцентных ламп.

– В общих чертах он покажет следующее. В утро смерти капитана Пинтадо он видел, как ваша клиентка отправилась на работу. Через десять или пятнадцать минут в дом вошел какой-то мужчина, а затем в спешке покинул его.

Джек хранил молчание, но София заметила:

– Это может здорово помочь.

– Это еще не все, – продолжал полковник. – Он расскажет вам и о том, кем был тот мужчина.

– Вы хотите сказать, что ваш солдат может назвать имя этого человека?

– Именно это я и говорю.

Создалось впечатление, будто из комнаты внезапно улетучился весь воздух. Джек искоса взглянул на Софию, но та явно была в растерянности и потому молчала. Наконец он выдавил:

– Меня это очень беспокоит.

– О чем здесь можно беспокоиться?

– О ваших мотивах.

– Что вы имеете в виду?

– Все опять-таки упирается в жертву. Он – сын Алехандро Пинтадо. Не секрет, что для Кастро мистер Пинтадо был, что называется, как шило в одном месте. Его даже обвиняли в том, что он вторгся в воздушное пространство Кубы, чтобы сбросить листовки антикастровского содержания. Мне кажется, Кастро с удовольствием устроил бы мистеру Пинтадо небольшое несварение желудка во время судебного разбирательства.

– Дело вовсе не в этом.

– Но в Майами все будет выглядеть именно так. Это будет чрезвычайно забавная шутка со стороны Кастро – выставить одного из своих солдат свидетелем по делу об обвинении моей клиентки в убийстве сына Алехандро Пинтадо, а потом снять ее с крючка, доказав всем, какая она белая и пушистая.

– То, что El Présidente, наш президент, не испытывает нежных чувств к мистеру Пинтадо, отнюдь не означает, что показания солдата являются фальшивкой.

Внезапно они оказались замкнутыми в треугольнике молчания – Джек, София, полковник.

– Может быть, нам стоит поговорить с нашей клиенткой? – предложила София.

Полковник подвинул к ним телефон.

– Благодарю, не стоит, – ответил Джек. – Моя позиция остается неизменной: я согласен выслушать свидетельские показания, но при этом не стану заключать никаких сделок с кубинским правительством.

– С вами нелегко иметь дело, мистер Суайтек.

– Это единственный способ завершить его ко всеобщему удовлетворению.

Полковник пожал плечами.

– Ну что же, вольному – воля.

– Что? – воскликнула София. По выражению ее лица было видно, что она готова умолять офицера не торопиться с окончательными выводами, но Джек поднялся на ноги, и она вынуждена была последовать его примеру.

– Полагаю, нам больше не о чем с вами говорить, – обронил полковник.

– Полагаю, что так, – согласился Джек.

Полковник растянул губы в уважительной улыбке, словно признавая, что имеет достойного противника. Он протянул руку, и София пожала ее. Джек отказался.

– Желаю вам счастливого возвращения домой, – произнес полковник.

Джек попрощался с ним и покинул офис, следуя за помощником полковника к выходу.

Глава двадцать вторая

С тех самых пор, когда бывшая супруга как-то вытащила его на «бал красных платьев» по случаю Дня Святого Валентина, Джеку не доводилось видеть такого количества одинаково одетых женщин. Их было несколько десятков, очень многие в возрасте от двадцати пяти до тридцати четырех, с высшим образованием. Подавляющее большинство попало сюда из-за проблем с наркотиками, что также сближало их с теми женщинами на великосветском благотворительном балу, о котором Джек вспомнил так некстати, разве что здесь ни одна из них не имела рецепта, выписанного врачом.

Линдси Харт сидела за маленьким столиком из огнеупорного пластика, одетая в оранжевый тюремный комбинезон, любезно предоставляемый администрацией Федерального центра содержания под стражей своим клиентам. Охранник проводил Джека в отдельную клетушку, предназначенную для частных бесед адвоката со своим клиентом. Как только дверь закрылась и они остались вдвоем, Линдси вскочила и крепко обняла Джека.

– Я так рада, что вы здесь, – воскликнула она.

Джек не ожидал ничего подобного. В одной руке он держал портфель, а другой похлопал ее по спине. Она оторвалась от него и убрала волосы с лица, с трудом сдерживаясь, чтобы не расплакаться.

– Простите меня, – выдавила она. – Мне не хотелось, чтобы вы почувствовали себя неловко. Просто это такое ужасное место.

– Я понимаю.

– Я хочу сказать, оно действительно ужасное, – произнесла она срывающимся голосом. – Если вы не сходите с ума от тоски и скуки, то начинаете до смерти бояться всего на свете. Одним женщинам не нравится, как ты выглядишь. Другим не нравится, как ты разговариваешь. Третьи благоухают так, словно не мылись с самого детства. Женщина в соседней камере надеется избежать наказания, симулируя невменяемость, поэтому все время играется со своими экскрементами, которые, верите или нет, пахнут все-таки не так отвратительно, как тюремный ужин. Вареная капуста. Кто, черт возьми, способен жить на одной вареной капусте? Не знаю, сколько еще смогу выдержать. Шум, напряжение, множество женщин, не сводящих с меня глаз. Я чувствую себя новой задницей на рынке, а те, кто получил пожизненное заключение, решают, кто из них первым предъявит права на новый товар.

Джек слушал, но что он мог сказать – что она привыкнет к этому? Что он добьется ее освобождения как можно скорее и невзирая ни на что, чтобы она не беспокоилась об этом? Поэтому он просто дал ей выговориться.

– Я так скучаю по Брайану.

Казалось, она вот-вот разрыдается. Линдси закрыла лицо руками, и Джек обратил внимание на то, что у нее обгрызаны ногти – раньше он не замечал такого. Поддавшись порыву, Джек обнял ее. Похоже, это помогло. Она постаралась справиться с эмоциями, собралась с духом. Они сели по разные стороны стола.

– Очень сожалею, что не смогла лично извиниться перед вами за то, каким образом я отказалась от ваших услуг, – проговорила она, всхлипнув в последний раз. – Но, очевидно, София рассказала вам, какие чувства я испытываю.

– Она так и сделала, – ответил Джек. – Так что давайте больше не будем возвращаться к этому пройденному этапу. Договорились?

– Хорошо, договорились. Я умираю от желания услышать, как прошла ваша поездка. Расскажите мне о своей встрече с глубокоуважаемым лейтенантом Дамонтом Джонсоном.

– Он хорошо отзывается о вашем муже.

– Еще бы ему не отзываться. Оскар вечно платил за его пиво.

Джек сделал паузу, подбирая слова.

– А о вас он отзывается уже не так хорошо.

– Чего вы ожидали? Ведь все на базе уверены, что это я убила своего мужа.

– Дело не только в этом. Он сказал, что беспокоится о вашем сыне. Он полагает, что вы не имеете нужной экипировки, чтобы воспитать его одна.

Она напряглась, выражение лица стало мрачным и решительным, и в глубине ее глаз Джек увидел гнев, готовый вырваться наружу. Но она справилась с собой.

– Что он имел в виду, говоря, что я не «обладаю необходимой экипировкой»?

– Это мои слова, не его. Он уверен, что вы страдаете биполярным расстройством.

Она онемела. Джек подождал ответа, потом негромко поинтересовался:

– Это действительно так?

– А что, если и так?

– Я не собираюсь осуждать вас. Я всего лишь собираю факты.

– Нет. Нет у меня никакого расстройства.

– Вы принимаете какие-нибудь лекарства?

– Это лейтенант Джонсон сказал вам, что я их пью?

– Мне кажется, он выразился в том смысле, что, когда вы принимаете лекарства, вы очень милая женщина.

Она поджала губы и заявила:

– У меня есть рецепт на таблетки, снимающие чувство тревоги и страха. Я принимала их на протяжении примерно двух лет. Но с тех пор как я покинула Гуантанамо, я их больше не пью.

– Почему вы прекратили прием?

– Они мне больше не нужны.

Джек вспомнил разительную перемену в ее поведении в тот день, когда она его уволила, и позволил себе усомниться в точности диагноза, который она себе поставила.

– Это любопытно, – заметил он.

– Что именно?

– Я ставлю себя на место обвинителя. Вы чувствовали, что вам необходимо лекарство против тревоги и страха, пока ваш муж был еще жив. Теперь, когда он мертв, вы в нем больше не нуждаетесь.

– Оскар не был источником моих тревог. Это все жизнь в Гуантанамо.

– Вы имеете в виду что-либо конкретное?

– Ах, даже не знаю, что и сказать, – произнесла она с оттенком сарказма. – Может быть, все дело в том, что я жила на коммунистическом острове, которым правит диктатор, чей срок пребывания у власти можно назвать выдающимся по меркам двадцатого века, человек, который страстно ненавидит Америку. Или, возможно, все объясняется тем, что я просыпалась каждый день, думая о том, не полетят ли сегодня через колючую проволоку снаряды с химической начинкой и не обнаружит ли бригада бактериологического противодействия в классе моего сына споры сибирской язвы. А может быть, все дело было в том, что шестьсот самых опасных в мире террористов содержались в лагере для интернированных прямо через дорогу от моего дома? Или в том, что работа моего мужа вынуждала его ежедневно рисковать жизнью? Нужное выберите сами.

– Ваш муж имел представление о том, как вам ненавистно пребывание там?

– Оно не было мне ненавистно. А Оскар любил тамошнюю жизнь всей душой. Во всяком случае, почти до самого конца.

– Полагаю, не будет преувеличением сказать, что вы продолжали бы жить в страхе – пока Оскар был жив.

– Яне убивала своего мужа ради того, чтобы уехать с острова, если вы на это намекаете.

– Я ни на что не намекаю. Но это прекрасная мотивация, чтобы наложить руку на доверительное имущество Оскара, уехать с острова и наслаждаться жизнью. Нам следует исходить из предположения, что обвинение непременно разыграет эту карту.

– У них ничего не выйдет. Как я уже говорила, перед смертью Оскар изменился. Все чаще и чаще он заводил речь о том, что, может быть, пришло время нам покинуть Гуантанамо. Зачем мне было убивать его, когда он наконец заговорил об отъезде?

– Он подал официальный рапорт с просьбой о переводе?

– Нет.

– Кто-нибудь, кроме вас, может подтвердить тот факт, что он подумывал об отъезде с Гуантанамо?

– Мне такие люди неизвестны.

– Вы не говорили об этом кому-то из друзей? Может быть, вашей приятельнице в Вашингтоне? Кажется, ее зовут Нэнси. Той, которая замужем за председателем Объединенного комитета начальников штабов.

Линдси ощетинилась, поняв, что он проверяет ее.

– Я не разговаривала с ней уже очень долгое время.

– Вот и славно, – заметил Джек. – Она умерла.

Избегая смотреть ему в глаза, она сказала:

– Я обнаружила это только после того, как устроила для вас то маленькое шоу на Дели-лейн.

– Лейтенант Джонсон утверждает, что вы устроили ему такое же шоу в Гуантанамо. В чем дело, Линдси?

Она вздохнула, явно расстроенная и растерянная.

– По правде говоря, я встречалась с ней однажды. И она действительно дала мне свой номер телефона. Мы не были подругами в полном смысле этого слова, и, должна признаться, для пущего эффекта я частенько ссылалась на нее. Мне не следовало так поступать, но… я не знаю. Военные очень гордятся кругом своих знакомств, и жена офицера нередко ощущает себя этаким бесплатным приложением к супругу. Подобные вещи не очень-то благотворно сказываются на вашей самооценке. Вы начинаете делать глупости, чтобы произвести впечатление на людей. Похоже, с вами я вела себя так же. Простите меня.

– Лейтенант Джонсон почти заставил меня поверить в то, что вы расхаживали по Гуантанамо, разговаривая с мертвецами по сотовому телефону.

– Он такое ничтожество! Во-первых, я не разговариваю с мертвецами. Во-вторых, это очень на него похоже – вывернуть все наизнанку и сказать, что у меня был сотовый телефон, чтобы я выглядела еще хуже. От сотовых телефонов было немного толку в Гуантанамо. Это был «Палм-Пайлот», карманный компьютер, а не сотовый телефон. Но такова его манера. Как только ему есть что скрывать, он сразу же переходит в нападение.

– Вы видели, как он проделывал это раньше?

– Еще бы. Вот вам наглядный пример. После того как Оскара убили, я решила, что останусь в Гуантанамо как можно дольше. Я хотела быть там, хотела держать открытыми глаза и уши, пока не найду того ублюдка, который проник в наш дом и застрелил Оскара. Лейтенант Джонсон был в числе первых, кто пожаловался непосредственному начальнику Оскара и заявил, что меня следует вышвырнуть с базы, поскольку мое присутствие, дескать, подрывает моральный дух людей.

– Совершенно очевидно: он уверен в том, что вы застрелили своего мужа.

– Я не шучу. А рассказал он вам о том, что хотел, чтобы меня выгнали с Гуантанамо, еще до того, как СКР ВМФ представила свой отчет? Черт, да тело Оскара не успело остыть, а он уже начал делать все, чтобы меня убрали с базы.

– Может быть, он заранее знал, что будет написано в отчете.

Она вопросительно изогнула бровь, и Джек сообразил, какой намек содержался в его замечании.

– Я так рада услышать эти слова из ваших уст, – сказала Линдси. – Приятно сознавать, что я не единственная, кто понимает: к тому моменту, когда я была названа в отчете главной подозреваемой, все уже было решено и механизм фальсификации запущен. Что еще вам поведал лейтенант Джонсон?

– Мне не удалось подробно расспросить его об обстоятельствах смерти вашего мужа. Каждые пять минут юрист из управления начальника военно-юридической службы напоминал ему, что он волен в любой момент уйти, и наконец он воспользовался своим правом.

– С кем еще вам удалось поговорить?

– Больше ни с кем. Все остальные свидетели из моего списка были переведены на другую базу.

– Невероятно. Но заглянуть ко мне домой вы хотя бы сумели?

– Всего на несколько минут. Следователи ушли с места преступления две недели назад. Теперь там живут другие люди. Ваш дом вылизали и перекрасили.

– Вот, значит, как все повернулось? Вы проделали такой путь, чтобы провести одну-единственную беседу и на пару минут задержаться на месте преступления, где уже все изменилось?

– Боюсь, именно так все и выглядит. С того момента, как мы встретились с лейтенантом Джонсоном, командованию базы, по-моему, прямо-таки не терпелось от нас избавиться.

Линдси провела рукой по волосам. Голову она не подняла.

– Это лишь подтверждает то, о чем я говорила с самого начала. Они заняли круговую оборону, потому что боятся, как бы вы не установили настоящую причину убийства Оскара.

– Доказать это будет очень нелегко, но у нас имеется одна важная ниточка. Когда мы с Софией собирались вылететь из Гаваны, нас задержали по приказу кубинского правительства. У них есть один охранник-кубинец, который в момент убийства находился на сторожевой вышке, и его свидетельские показания могут оказаться полезными.

– Кубинский солдат?

– Да. Кубинцы и американцы там постоянно следят друг за другом. Так что нет ничего удивительного в том, что кто-то по другую сторону колючей проволоки мог кое-что заметить.

– Что он видел?

– Я еще не допрашивал его, поэтому не хочу вселять в вас чрезмерную надежду. Но, по словам полковника, с которым мы встречались, один из кубинских охранников видел, как вы ушли из дома на работу. И, что более важно, он видел, как потом кто-то другой вошел в дом.

Линдси приоткрыла от удивления рот.

– Боже мой. Это фантастика! Он видел, кто это был?

– Они утверждают, что он может опознать этого человека. Но пока что не назвали его имени.

– Почему?

– Потому что они хотят, чтобы я заключил с ними сделку. Они дадут мне кубинского солдата в качестве свидетеля, только если я пообещаю им кое-что взамен.

– Ну, так дайте им это! Что им нужно?

– Не имеет решительно никакого значения, чего они хотят. Если сделка состоится, вообще любая сделка, обвинитель уничтожит нас на глазах у присяжных. Мы сможем выставить кубинского солдата в зале суда Майами для дачи свидетельских показаний в вашу пользу только в том случае, если все будет чисто, без всяких сделок и тайных соглашений.

– Кто это сказал?

– Можете мне поверить. Это мое авторитетное мнение.

– Но это же моя жизнь. Мне грозит смертный приговор, а вы говорите, что я должна отказаться от свидетеля, который может показать, что видел, как в мой дом входил посторонний человек, и все из-за того, что я могу ненароком задеть чувства нескольких американцев кубинского происхождения в жюри присяжных?

– Я полагаю, что, если мы разыграем свои карты правильно, правительство Кубы не останется в стороне.

– Итак, что вы им ответили?

– Что я не стану заключать никаких соглашений.

– Вы что?

– Не злитесь.

– Я не просто зла, я в бешенстве! – Она вскочила со стула и принялась ходить взад и вперед по комнатке. – Вам следовало позвонить мне, прежде чем принимать решение такого рода.

– Вы и вправду ожидали, что я мог заказать приватный разговор с американской тюрьмой из кубинского военного офиса? У меня есть идея получше. Почему бы нам с вами не продемонстрировать нашу беседу адвоката с клиентом в шоу-программе «Сегодня вечером»?

Она перестала метаться по комнате и вернулась на свое место. Джек ясно увидел, какие у нее воспаленные от недостатка сна глаза. Она казалась сломленной, и, когда заговорила, в голосе ее не было уверенности – только усталость.

– У меня не хватит на это сил, Джек.

– Для этого вы и наняли меня.

– Вы все еще не понимаете, что я чувствую.

– Понимаю.

– Нет, вы не можете понять. У меня разрывается сердце при мысли о том, что я могу больше не увидеть сына. А стоит мне подумать, что он считает меня убийцей его отца… – Она умолкла, не в состоянии закончить предложение. – Вы просто не можете представить себе, что я чувствую.

Джек задумался над ее словами, ему не впервые приходилось их слышать: дескать, пока у вас не появятся собственные дети, вы не сможете понять чувства родителей.

– Наверное, вы правы.

– Если только…

– Если только что? – спросил Джек.

– Если только у вас нет личной заинтересованности в благоприятном исходе.

– Брайан – мой биологический сын. Разве это недостаточная личная заинтересованность?

– Нет. Если, проиграв, вы ничего не потеряете, то нет.

– Брайан лишится матери, если я проиграю дело. По-моему, это серьезная потеря.

– Для Брайана, не для вас.

– Не вижу разницы. Я делаю то, что делаю, ради него.

– Разве? Или, может быть, вы сидите и думаете про себя: «Хорошо. Если я проиграю это дело, то позабочусь о Брайане. Я сделаю все, чтобы он получил достойное воспитание. Я буду жить собственной жизнью вместе с Брайаном».

– Я не думал ничего подобного. Если его мать невиновна, я хочу добиться ее оправдания.

– А если вы проиграете, то должны лишиться того же самого, что и я.

– Чего именно?

Она подалась вперед и сказала:

– Если я проиграю, то потеряю Брайана. Если вы проиграете, то тоже должны лишиться его.

Джек нервно рассмеялся.

– Это безумие.

Глаза у нее вспыхнули, словно она придумала что-то.

– Нет, это не безумие. Вы, адвокаты, способны проявлять поразительную бесстрастность, когда речь идет о жизни и смерти других людей. Может быть, пришло время вам на собственной шкуре испытать то, что чувствуют ваши клиенты.

– И все-таки, к чему вы клоните?

– Теперь у меня два адвоката, вы и София. Я хочу, чтобы Брайаном занималась София, а не вы. Вы встретитесь с ним только в том случае, если выиграете дело.

– Я не могу играть по таким правилам.

– Чего вы ожидали? Что на суде я отведу вас в сторону и стану умолять: «О Джек, пообещайте мне одну вещь. Если я не выйду из тюрьмы, пожалуйста, позаботьтесь о Брайане»? Так бывает только в сказке. Я хочу, чтобы вы поставили только на выигрыш.

– Вы используете своего сына как приманку.

– Я стараюсь сделать все возможное, чтобы мать, которая любит его, смогла воспитать его сама. Что в этом страшного?

– Это не то, что нужно Брайану. Это то, что нужно вам.

– Не вижу здесь никакого противоречия.

– Это незаставит меня выиграть дело.

– Нет. Но это может не позволить вам проиграть его.

– С таким же успехом это может помешать мне быть вашим адвокатом.

– Что вы намерены делать? Отойти в сторону?

– Да, – ответил Джек, вставая. – Я ухожу и отказываюсь работать на вас.

– Подождите минуту. Вы не можете отказаться. Как только делу дан ход, адвокату по уголовным делам требуется разрешение судьи, чтобы отказаться от дела.

– Но, как вы с радостью заявили мне минуту назад, теперь у вас два адвоката. Это означает, что судья разрешит любому из нас оставить дело, стоит нам только пожелать. У вас по-прежнему останется один адвокат, так что задержки с рассмотрением не случится.

На лице у нее отразилось отчаяние. Джек направился к двери.

– Джек, пожалуйста.

– Нет, вы приняли решение. Я ухожу. – Он нажал кнопку у двери, вызывая охранника.

– Подождите! – воскликнула она дрожащим голосом. – Я заключаю с вами соглашение. Вы принимаете те стратегические решения, какие считаете нужным. Кубинский солдат в роли свидетеля и все такое. Это ваша епархия.

– А как насчет Брайана?

– Мы соглашаемся делать то, что будет лучше для него.

– И что это значит?

– Вот как я себе это представляю. Брайан не должен видеться с вами, если я запрещаю это. Я бы хотела, чтобы он встретился с вами, когда сам захочет познакомиться со своим биологическим отцом. Не могу придумать лучшего способа узнать, что он готов к этому.

– Вы сказали ему, что он усыновлен?

– Да, сказала. Перед тем, как меня арестовали.

Джек промолчал в ответ.

– Это будет идеальное решение проблемы, не так ли? – заметила она.

– Судебное разбирательство дела об убийстве трудно назвать идеальной ситуацией. Что, если мне понадобится поговорить с ним до того?

– Я поверю вам на слово. Если София способна справиться с работой не хуже вас, то вы позволите ей побеседовать с ним. И только в том случае, если решите, что вам совершенно необходимо поговорить с Брайаном лично, вы вступите с ним в непосредственный контакт.

Джек размышлял. Ограничения представлялись ему глупыми и не имевшими смысла, если не считать того, что она при этом чувствовала себя увереннее, что в тюрьме значило немало и стоило очень дорого.

– Хорошо, – произнес Джек, – даю вам слово.

– Благодарю вас. Я скажу Софии то же самое, чтобы она знала, о чем мы договорились.

– Я сам скажу ей, – ответил Джек.

Охранник уже ждал у дверей. Прежде чем Джек успел снова нажать на кнопку, чтобы она открылась, Линдси проговорила:

– На тот случай, если вам интересно, как Брайан повел себя, узнав, что его усыновили… боль от потери отца не уменьшилась. Ни капельки.

Будь эти слова сказаны другим тоном, они могли бы показаться резкими и даже грубыми, но в замечании Линдси не было угрозы. Она всего лишь констатировала факт, возможно, не слишком тактично предупреждала Джека, чтобы он не возлагал больших надежд на свою первую встречу с Брайаном.

– Я все равно хотел бы встретиться с ним как-нибудь. При более благоприятных обстоятельствах, я имею в виду.

– Это теперь больше зависит от вас, не правда ли, советник? Джек уже собрался нажать на кнопку звонка, но опустил руку.

Он повернулся и пристально взглянул на Линдси.

– Скажите мне еще одну вещь.

– Какую?

– Заключение судебной экспертизы. В нем сказано, что ваши отпечатки обнаружены на орудии убийства.

– Это вас удивляет?

– Только если у вас нет подходящего объяснения.

Она равнодушно пожала плечами, словно это не имело никакого значения.

– Разумеется, мои отпечатки там были. Оружие хранилось у нас дома. Неужели вы думаете, что я хранила бы оружие, если бы не умела им пользоваться?

– Получается, вам уже приходилось держать пистолет в руках?

– Мы с Оскаром стреляли из него вместе. Много раз.

– Он его не чистил?

– Конечно, чистил. Но, наверное, пропустил пару отпечатков. Джек кивнул. Более правдоподобный ответ трудно было и придумать. И это беспокоило его сильнее всего.

Он нажал кнопку, прозвучал зуммер, и дверь открылась. Джек попрощался со своей клиенткой и в сопровождении охранника зашагал по коридору – стук его кожаных подошв по бетонному полу эхом отдавался в тюремных стенах. Встреча прошла не совсем так, как он рассчитывал, но в конце концов все устроилось. Тем не менее, его снедало беспокойство. Он беспокоился о Брайане. Он беспокоился о будущих вспышках темперамента Линдси.

И где-то в глубине души, в самых потаенных уголках его разума жила тревога о том, чей номер может в эту минуту набирать Линдси на своем воображаемом сотовом телефоне.

Глава двадцать третья

В пятницу утром Джек сидел в зале суда. Бывшему прокурору не доставляло никакого удовольствия находиться здесь – Джек предпочел бы окунуть ноги в керосин и пройтись по тлеющим углям. Но в какой-то момент ему предстояло обратить внимание суда на то, что главным свидетелем защиты может оказаться кубинский солдат. Этот момент как раз и наступил сегодня.

– Всем встать! – скомандовал судебный пристав, когда судья вошел в комнату.

Джек и София поднялись. Точно так же поступили и обвинители. Больше никого в зале заседаний не было. Слушание проходило в «закрытом режиме», публики не было, потому что затрагивали «деликатные» вопросы не то чтобы уровня национальной безопасности, но близкие к нему. Даже клиентке Джека не разрешили присутствовать в зале заседаний. По распоряжению суда ходатайство Джека будет заслушано без посторонних, услышать и увидеть его смогут только адвокаты.

– Доброе утро, – поздоровался судья Гарсия, опускаясь в кресло. Он был одним из самых пожилых федеральных судей Южной Флориды, протеже президента Рейгана. Его кандидатура прошла процедуру утверждения в сенате без сучка и задоринки, его вероятные оппоненты прежде всего старались не допустить избрания в Верховный суд менее консервативного Роберта Борка. Майами относился к числу тех странных мест, где, если адвокату выпадало иметь дело с судьей-латиноамериканцем, это было все равно что «поцелуй смерти», особенно когда он осмеливался подвергнуть сомнению доктрину латиноамериканцев-демократов. Джек радовался хотя бы тому, что его дело не относилось к категории «компенсационной дискриминации».[9]

Собравшиеся юристы приветствовали его и по очереди представились. Гектор Торрес, федеральный прокурор Соединенных Штатов, подтвердил свое право выступать в роли ведущего адвоката-барристера. С ним рядом сидел юрист из Министерства юстиции. Вашингтон пожелал принять участие в рассмотрении дела, что было совсем не удивительно.

Судья откашлялся.

– Я ознакомился с бумагами, которые защита предоставила с приложением печати, – заявил он. – Стенограмма этого слушания также хранится в деле. И я издаю распоряжение о наложении «правила кляпа», каковое воспрепятствует любому из вас обсуждать данное слушание с кем бы то ни было за пределами зала заседаний. Это понятно?

– Да, ваша честь, – ответили адвокаты.

– Хорошо. Теперь, с вашего позволения, мне хотелось бы вернуться к существу вопроса. – Он снял очки для чтения, словно бы для того, чтобы взглянуть Джеку в глаза. – Мистер Суайтек, должен сообщить вам следующее. Когда я дошел до той части вашего ходатайства, где вы заявляете, что Фидель Кастро готов прислать одного из своих солдат в этот зал заседаний для дачи свидетельских показаний в пользу вашей клиентки, – знаете, я чуть было не расстался со своим обедом.

«Росстался са сваим абедом». Когда судья нервничал или волновался, акцент его становился заметнее.

– Прошу прощения, ваша честь, но…

– Позвольте мне закончить. Либо это будет самый поразительный в истории юриспруденции Майами свидетель в деле об убийстве, либо ваше ходатайство представляет собой такую вопиющую выдумку, которую мне еще не доводилось читать за двадцать с лишним лет в должности судьи.

– Уверяю вас, это не выдумка.

– Судья, я не намерен доказывать очевидное, но то, что полковник кубинской армии сказал мистеру Суайтеку, будто кубинский солдат готов предъявить доказательства невиновности его клиентки, вовсе не означает, что такой свидетель существует на самом деле, – заявил Торрес. Я не ставлю под сомнение тот факт, что он мог поведать подобную историю адвокату защиты, но это заявление настолько далеко от того, чтобы считаться истинным, что вряд ли подлежит даже упоминанию в этом зале. Это всего лишь показания с чужих слов, причем в своем худшем варианте, поскольку источник их представляет враждебно настроенное правительство, которое на протяжении более чем четырех десятилетий распространяло ложь о Соединенных Штатах.

– Я понимаю вашу точку зрения, советник. И, откровенно говоря, я сам не мог бы выразить ее лучше.

Это была именно та реакция, которой больше всего боялся Джек.

– Судья, в этом и заключается основная причина, почему мы падали ходатайство. Прежде чем мы начнем возлагать надежды на ход судебного разбирательства и рискнем настроить против себя жюри присяжных, вызвав в качестве свидетеля кубинского солдата, мы хотели разобраться в сути этого заявления в ходе предварительного слушания. Правительство получит право провести перекрестный допрос.

Судья скептически хмыкнул.

– И как вы предлагаете вынудить кубинское правительство представить одного из своих солдат для дачи показаний с подтверждением на видео?

– Разумеется, с их стороны это будет сугубо добровольный поступок. Но, я полагаю, мы представили достаточную доказательную базу, чтобы обратиться к суду с просьбой дать нам время на то, чтобы хотя бы попытаться организовать вышеупомянутые свидетельские показания.

– Сколько времени вам нужно? – поинтересовался судья.

– Это очень сложный процесс. На него может понадобиться шесть или даже семь недель.

Торрес фыркнул и поднялся на ноги.

– Теперь мы видим, в чем все дело. В отсрочке.

– Дело вовсе не в отсрочке или задержке, – возразил Джек. – Речь идет о свидетеле, показания которого могут иметь решающее значение.

– Ерунда, – заявил Торрес. – Это очевидно. Все та же старая история, которую мы слышим всякий раз, как только федеральная прокуратура США начинает громкое дело. Защита идет на любые ухищрения, чтобы затянуть его рассмотрение, безотлагательное судебное разбирательство предается анафеме, и все это в надежде на то, что шумиха и общественный интерес утихнут, когда их клиент предстанет перед судом. Что дальше, мистер Суайтек? Ходатайство о смене территориальной подсудности?

– Вообще-то, если мы сможем гарантировать, что кубинский солдат даст свидетельские показания в суде, то могли бы обратиться с просьбой о переносе дела в Джексонвилль или Тампу.

– Видите, судья? – задал риторический вопрос Торрес. – Одна уловка сменяет другую.

– Заверяю вас, – возразил Джек, – это отнюдь не уловки. Моя клиентка сидит в тюрьме.

– Я понимаю ваши мотивы, – ответил судья. – Но мистер Торрес прав. Мне не нужны отсрочки.

Торрес шагнул по направлению к судейской трибуне, словно для того, чтобы подчеркнуть важность своего обращения.

– Ваша честь, до настоящего момента я не позволял себе ничего лишнего, но ходатайство мистера Суайтека связано не просто с предоставлением отсрочки. Все предельно ясно. Жертвой в этом деле является сын Алехандро Пинтадо. Мистер Пинтадо – видный кубинский эмигрант, выступающий с резкой критикой режима Кастро. Всем нам известно, как относится Кастро к мистеру Пинтадо. Судья, вы должны пресечь любую попытку Фиделя Кастро манипулировать судом, чтобы оправдать женщину, которая убила сына мистера Пинтадо.

– Я считаю это личным оскорблением, – заявил Джек.

– Тогда вам не следовало подавать ходатайства, – парировал судья.

Джек опешил.

– Простите?

Судья вперил в него суровый взгляд.

– Если вы считаете оскорблением, когда вас обвиняют в том, что вы позволяете Кастро манипулировать собой, то не следовало подавать ходатайство.

– Мне очень жаль, что вы придерживаетесь такой точки зрения, судья.

– Да, я действительно так думаю. Откровенно говоря, меня совсем не удивляет ваша попытка воспользоваться политической пропагандой Фиделя Кастро для создания правового прецедента – допроса под присягой кубинского солдата, который мог видеть что-либо, а мог и не видеть. В самом деле, нам неизвестно даже его имя, так что мы не знаем, существует ли он на самом деле. Ходатайство защиты о перенесении даты судебного разбирательства на срок, пока она не сможет предъявить суду этого неустановленного кубинского свидетеля, отклоняется. Суд начнется через три недели, считая с сегодняшнего дня. Заседание объявляется закрытым, – заявил он, ударив по столу молоточком.

Юристы поднялись и молча смотрели, как судья удаляется через боковую дверь в свой кабинет. После такого поражения Джеку хотелось как можно быстрее покинуть зал суда. Он сложил все бумаги в портфель и направился к выходу.

– До встречи, Джек, – окликнул его Гектор Торрес. Прокурор сиял, как новая монета.

– Да. И вам всего доброго.

София догнала его, но Джек лишь ускорил шаг. Она упорно старалась идти рядом с ним, словно надеялась, что он скажет что-нибудь. Он же хранил молчание, научившись не давать волю языку, когда был в бешенстве.

Подошел лифт, и они вместе вошли в него. В кабине они были только вдвоем. Джек смотрел на светящиеся цифры над закрытыми дверями.

– Как я мог обманывать себя надеждой, что такой человек, как судья Гарсия, справедливо отнесется к моему ходатайству?

– Это всего лишь первая подача. Всего лишь одно-единственное ходатайство, – заметила София.

– Нет, все гораздо сложнее. Если федеральный судья так реагирует на предложение привлечь кубинского солдата в качестве свидетеля защиты, можете представить себе, какую реакцию это вызовет у присяжных. Дай вообще, какое впечатление это может произвести, например, на женщину, чей муж провел двадцать шесть лет в застенках Кастро, за то что осмелился критиковать правительство? Или на мужчину, который привез свою семью в эту страну на резиновом плоту, а его дочь утонула во время переправы?

– Они все равно могут проявить объективность.

– Нуда, конечно. Смотря что понимать под словом «объективность».

Двери лифта открылись: Джек шагнул вперед. София задержалась на мгновение, потом поспешно догнала его, и они вместе пересекли главное фойе и направились к выходу.

– Что мы предпримем теперь?

– Сведем урон к минимуму и начнем все сначала.

– Это очень нелегко сделать. Слушание было закрытым. Отдано распоряжение о «правиле кляпа». Поэтому негативной реакции со стороны средств массовой информации нам не… – София умолкла, когда они подошли к вращающимся дверям. – Не дождаться, – закончила она свою мысль.

Джек остановился как вкопанный. По другую сторону стеклянных дверей в ожидании бурлила толпа охотников за сенсациями – операторы с камерами, репортеры с микрофонами. Большинство из них представляли испаноязычные средства радио и телевидения.

– Сеньор Суайтек!

Они его заметили, так что обратного пути не было. Джек прошел через вращающиеся двери и мужественно встретил толпу на верхних гранитных ступенях у входа в здание суда. На него внезапно нацелился десяток микрофонов. Джек вознамерился и дальше шагать не останавливаясь, но темп его продвижения резко замедлился. Какой-то репортер, оказавшийся на самом краю толпы, вдалеке от места действия, опустил штангу со свисающим микрофоном, который ударил Джека по голове. Он оттолкнул микрофон в сторону и начал протискиваться сквозь толпу.

Один из репортеров спросил:

– Правда ли, что ваша клиентка вызывает кубинского солдата для дачи свидетельских показаний в суде?

Джек от неожиданности сбился с шага. Вот вам и закрытое слушание. Вообще-то, в отличие от полицейских участков, суды не напоминали сито, но кто-то уже организовал утечку информации для прессы. Тот же самый вопрос раздавался со всех сторон. Десятки репортеров, и каждый жаждал услышать подтверждение сенсационной новости о кубинском солдате.

– Это правда, мистер Суайтек?

Джек ненавидел отделываться ничего не значащим замечанием «никаких комментариев», но распоряжение о наложении «правило кляпа» по-прежнему оставалось в силе, а судья и так был настроен против защиты.

– Мне очень жаль, но в данный момент я не могу ответить на ваши вопросы.

Его отказ отвечать, похоже, только подлил масла в огонь. Вопросы зазвучали со всех сторон одновременно, напоминая нечто среднее между лаем и сердитыми возгласами.

– Как его зовут?

– Что он должен показать?

– Он перейдет на нашу сторону?

– Es usłed comunista? Вы – коммунист?

Джек метнул недовольный взгляд в ту сторону – «Я коммунист?!» – и перед его глазами сверкнула вспышка фотоаппарата. Последний вопрос был всего лишь уловкой, чтобы заставить его взглянуть в объектив. У него возникло ощущение, что он бредет через флоридские болота Эверглейдс, но все-таки он продолжал медленно спускаться по ступенькам, и репортеры следовали за ним. Кто-то схватил его за пиджак, стараясь заставить идти не так быстро. Джек оглянулся через плечо и увидел, что София отстала на несколько шагов, оказавшись в самой гуще толпы. Наконец они добрались до тротуара, последним отчаянным усилием прорвались на обочину и запрыгнули на заднее сиденье такси. Джек влетел в машину первым, София последовала за ним, с грохотом захлопнув за собой дверцу.

– Корал-Гейблс, – назвал Джек адрес водителю.

За стеклами автомобиля скользили лица репортеров, когда они отъезжали от тротуара. София смахнула с глаз прядь растрепавшихся волос. Джек одернул и поправил пиджак. Было такое ощущение, будто их прогнали сквозь строй.

– Никакой негативной реакции со стороны средств массовой информации, да? – ядовито заметил Джек, когда такси покатило по авеню Майами.

– Все утрясется, – тяжело дыша, успокоила его София.

– Будем надеяться. «Лет через сто, может быть».

Глава двадцать четвертая

«Пешки Кастро?» – такими заголовками пестрели выпуски вечерних новостей испаноязычных средств массовой информации.

В этом и заключалась хитроумная тактика прикрытия собственной задницы, состряпанная лжезащитниками, бесчестная практика, целью которой было оскорбить, унизить и опорочить кого-либо, а потом увильнуть от ответственности, поставив обычный знак вопроса в конце своего гнусного измышления.

«Пешки Кастро?»

«Наркоманка?»

«Сосущая собственный большой палец, жалкая неудачница, звонящая по телефону из кабинок мужской уборной?»

Благодарение Господу, безумие остановилось на заголовке «Пешки Кастро». Впрочем, большая часть нападок оставляла Джека равнодушным, особенно те строки, которые выходили из-под пера некоего писаки, которого бросало из одной крайности в другую. На этой неделе он резко критиковал кубинского свидетеля Джека, а на следующей требовал запретить колыбельные песенки, прославляющие гомосексуальный образ жизни («Руб-ду-ба-ду-ба, трое мужчин моются в ванне»). Впрочем, от кого бы ни исходили эти нападки, ему не хотелось находиться дома, когда телефон начинал надрываться от звонков журналистов. Не хотелось ему также и того, чтобы Abueła скончалась от стыда во время показа вечерних новостей по телевизору. Поэтому он обосновался в городском доме бабушки, намереваясь свести возможный урон к минимуму.

– Dios mio! Боже мой! – со стоном воскликнула Abuela.

– Прости меня, – сказал Джек.

– Я сержусь не на тебя, – заявила она. От волнения английский язык давался ей хуже, чем всегда. – Я сержусь на них. Кубинский солдат в роли свидетеля? Es loco. Какой вздор.

Джек ничего не ответил. Вероятность представлялась ему мизерной, но он все-таки не был готов с ходу отвергнуть как «вздорную» мысль о том, что кубинский солдат может выступить свидетелем в его деле.

– Посмотри, – сказала Abuela, показывая на экран телевизора. – Это сеньор Пинтадо.

Судья принял решение о «правиле кляпа», так что поначалу Джек решил, что станция транслирует архивные материалы, снятые ранее. Но это было не так. Алехандро держал речь у себя дома. Вместе с женой он стоял на территории своего поместья, обнесенного стеной, у высоких решетчатых ворот. По другую сторону ворот толпились журналисты, представляющие самые разные средства массовой информации, и было их так много, что они не уместились на тротуаре и заполонили часть соседней улицы. Взмахнув рукой, Пинтадо призвал их к молчанию, после чего посмотрел прямо в камеру и обратился к телевизионной аудитории на своем родном языке.

– Я обращаюсь к американцам кубинского происхождения, к народу Кубы, ко всему миру. Фидель Кастро пожалеет о том дне, когда отправит одного из своих солдат в зал суда Майами защищать женщину, убившую моего сына.

– Это хорошо для тебя, – заметила Abuela. «Господи Боже», – подумал Джек.

Пинтадо поблагодарил собравшихся, затем поцеловал супругу и направился обратно к дому. Диктор на телевидении быстренько пересказал только что произошедшие события, снова и снова повторяя слова Пинтадо, смакуя и анализируя их и так и эдак, что лишний раз свидетельствовало о том, что латиноамериканские новости в этом отношении ничем не отличались от традиционной теле– и радиожурналистики. Однако, чем больше Джек раздумывал над тем, чему он только что стал свидетелем, тем больший смысл приобретали для него события дня. Федеральный прокурор, конечно, был близким другом его отца, но Джек не мог допустить, чтобы им помыкали и запугивали его во время всего судебного разбирательства. Он вышел из комнаты, подальше от Abuela, поднял трубку телефона и позвонил Торресу домой.

– Гектор, это Джек Суайтек.

– Что я могу для тебя сделать, сынок?

– Я не ваш сын, а все, что вы можете для меня сделать, это объяснить тот маленький фокус, который, как я только что видел собственными глазами, мистер Пинтадо проделал перед телекамерами.

– Фокус? Что ты имеешь в виду?

– Судья распорядился, чтобы участники процесса не обсуждали его с посторонними лицами. То есть никому не позволено рассуждать о том, что кубинский солдат может дать показания в защиту моей клиентки.

– Не будь таким придирчивым. Установлено «правило кляпа» или нет, но ты же не собираешься просить судью наказать скорбящего отца за одно-единственное предложение, сказанное в защиту своего погибшего сына.

– Так вот на что вы сделали ставку? – спросил Джек.

– Я не понимаю, о чем ты говоришь.

– Прекратите нести вздор, Гектор. Мне известна ваша репутация. Вы дирижируете всем оркестром. Алехандро Пинтадо не скажет репортерам ничего, не получив на то сначала вашего благословения.

– Ты обвиняешь меня в том, что я пытаюсь хитростью обойти решение судьи о введении «правила кляпа»?

Именно этим Джек сейчас и занимался, и десять лет назад Джек Суайтек прополз бы по телефонной линии и плюнул бы прокурору в лицо. Но опыт научил его не быть столь прямолинейным.

– Позвольте мне сказать вам следующее. Я очень удивлен тем, что средства массовой информации оказались посвящены во все подробности этой истории еще до того, как мы сегодня успели выйти из зала суда. В конце концов, мое ходатайство было зарегистрировано и скреплено печатью. Единственные люди, которые хоть что-то знали о кубинском солдате, – это я, София, судья и сотрудники вашей прокуратуры.

– И еще сотрудники секретариата, разумеется. Ты ведь знаешь, какую небрежность и беспечность могут проявлять эти государственные служащие.

– Еще бы, – с сарказмом заметил Джек. – Я просто уверен в том, что утечка произошла по вине секретариата.

– Или, может, проговорился сам Кастро. Ты не думал об этом, Джек? В конце концов, ведь ты – его пешка.

– «Пешка Кастро». Интересное выражение. Вы взяли его из вечерних новостей или сами написали сценарий выпуска?

– Мой ужин стынет. Приятно было поболтать с тобой, Джек.

– Взаимно. Я рад, что мы выяснили этот вопрос. Теперь я по крайней мере знаю, с чем столкнулся.

Они обменялись невыразительными и неискренними пожеланиями спокойной ночи, и Джек повесил трубку.

Abuela по-прежнему сидела на диване у телевизора, поглощенная созерцанием программы новостей. Репортаж о Пинтадо наконец-то закончился, и ведущего теленовостей сменил метеоролог, одетый как манекенщик какого-то дома моделей. Джек выключил телевизор. Abuela все еще не сводила глаз с потемневшего экрана, как будто не могла поверить тому, что только что увидела.

– С тобой все в порядке? – спросил ее Джек.

Ее губы едва заметно шевельнулись.

– Как бы мне хотелось, чтобы сеньор Пинтадо сказал что-нибудь в твою защиту.

– В мою защиту? Я – не обвиняемый.

– Просто… мои друзья. Что я им скажу?

– Нет Кастро, нет проблемы?

– Ты думаешь, это шутка? Люди начнут спрашивать меня. Что я им отвечу?

– Скажи им, что твой внук делает свою работу. И что все у него идет нормально.

Она выпрямилась, как если бы собиралась с силами, чтобы задать следующий вопрос.

– Ты ведешь переговоры с кубинским правительством?

– Abuela, это конфиденциальная информация. Она должна остаться между мной и моей клиенткой.

– Для меня это означает «да».

– Это не означает «да». Я просто не могу говорить с тобой об этом.

– Нет ничего такого, о чем бы ты не мог поговорить со своей Abuela.

– Поверь мне, есть некоторые вещи… – Он умолк. Abuela смотрела на него одним из своих знаменитых выразительных взглядов, и Джеку внезапно пришла в голову интересная мысль. – Ты утверждаешь, что нет ничего такого, о чем мы с тобой не могли бы поговорить?

– Nada, нет, – твердо ответила она.

– Отлично. Я хочу поговорить о Бехукале.

– Причем тут Бехукаль?

– Я ездил туда. Когда мы с Софией были на Кубе.

Она помертвела.

– Почему ты ничего не сказал мне?

– Потому что… – Его грызло чувство вины. Он чувствовал себя так, словно собирался обрушить все зло мира на ее голову. – Потому что я встречался с младшей сестрой Селии Мендес.

Abuela побледнела. Голосом, натянутым как струна, она проговорила:

– Вы мило с ней побеседовали?

– Даже очень.

– О чем же вы говорили?

– О моей матери.

– Зачем тебе это было нужно? – Она перешла на испанский, и Джек ответил ей на том же языке.

– Потому что я хочу знать о ней все.

– Джек, тебе необязательно было ездить к семейству Мендесов, чтобы поговорить о своей матери. Я могу рассказать тебе все, что тебе нужно узнать о ней.

Глаза их встретились, и внезапно Джек почувствовал, что тонет в море самых противоречивых эмоций. Он был сердит на нее, за то что она не рассказала ему всего. И, тем не менее, он не мог не испытывать жалости к этой замечательной женщине, которая оказалась такой гордой, такой ревностной католичкой, глубоко впитавшей в себя мораль своего поколения, что должна была солгать собственному внуку, чтобы тот не подумал, будто его мать была падшей женщиной. Он подался вперед и постарался, чтобы голос его прозвучал как можно мягче.

– Abuela, я люблю тебя. Я никогда не сделаю тебе больно. Но я хочу знать правду.

– Какую правду?

Он изо всех сил напрягал свой далекий от совершенства испанский, поскольку хотел сформулировать вопрос как можно деликатнее. Наконец он подобрал нужные слова, взглянул ей в глаза и спросил:

– У меня есть сводные брат или сестра на Кубе?

У Abuela перехватило дыхание. Она глубоко вздохнула, грудь у нее поднялась, и на мгновение Джеку показалось, что ему придется набирать номер 9-1-1.

– Кто это тебе сказал?

– Фелиция Мендес. Младшая сестра Селии.

– А почему ты вообще расспрашивал ее об этом?

– Я не спрашивал, я…

– Для чего ты занялся этим, зачем ты раскапываешь ту старую историю? – произнесла она резким дрожащим. голосом. – Твоя бедная мать, да упокоит Господь ее душу, что она подумает? Зачем нужно сыну очернять ее память?

– Я чту ее память. Я просто пытаюсь понять, кем она была на самом деле.

По щекам Abuela ручьем потекли слезы, и морщинки, образовавшиеся от старости и тревог, направляли поток ее печали.

– Я хочу, чтобы ты прекратил это, – проговорила она.

– Прекратил что?

Она вскочила на ноги, размахивая руками. Потом ударила себя кулаком в грудь и воскликнула голосом, который обжег его:

– Я хочу, чтобы ты прекратил разбивать сердце своей бабушки!

Джек хотел сказать что-нибудь, но не мог найти нужные слова. Он с болью смотрел, как она, плача, выскочила из комнаты. Дверь с грохотом захлопнулась – Abuela вбежала в свою спальню.

Он обвел взглядом комнату, задержался на столе и наконец уставился на старую фотографию Abuela и своей матери. Они обнимались, широко улыбаясь, а на заднем плане виднелись раскрашенные в яркие цвета пляжные зонтики на фоне бирюзового прилива. Люди на фотографии искрились счастьем и радостью. Тишина в комнате становилась все более гнетущей, и Джек почувствовал боль в груди, похожую на сожаление, и печаль длиной в целую жизнь. В голове его безостановочно вертелась одна и та же мысль.

«Abuela ничего не стала отрицать».

«Я больше не единственный ребенок».

Глава двадцать пятая

По мере приближения судебного разбирательства Джек все больше времени проводил в обществе Софии. Они заключили соглашение о том, что Джек возьмет на себя обязанности ведущего судебного адвоката защиты. Однако София по-прежнему играла очень важную роль в подготовке к заседанию, особенно после того как Джек пообещал Линдси, что София будет отвечать за непосредственное общение с Брайаном.

– Ну что, удалось договориться об интервью? – поинтересовался Джек.

София уселась за стол для переговоров.

– Все та же старая история. Я звоню мистеру Пинтадо. Он обещает сразу же перезвонить мне и назвать день, когда я смогу встретиться с его внуком. После чего он пропадает, и я о нем ничего не слышу.

– До суда осталось десять дней, – сказал Джек. – Мы должны поговорить с ним.

– Может быть, нам придется обратиться к судье.

– В самом крайнем случае. Мы будем выглядеть в его глазах плохими парнями.

– Я знаю, что и Линдси это не понравится, – заметила София. – Хотя бы потому, что это плохо отразится на Брайане.

Раздался стук в дверь. Вошла секретарь Джека и принесла заказанную им еду. Говядина с апельсинами и цыпленок с орехами кешью из ресторана в китайском квартале Нью-Чайнатаун. Джек отодвинул бумаги в сторону, освобождая место для тарелок с едой.

– Хотите узнать один из самых охраняемых в мире кулинарных секретов? – спросил Джек.

– Какой? – полюбопытствовала секретарь, расставляя картонки с едой на столе.

– Белый рис, или гомалоценхрус виргинский. Американцы кубинского происхождения готовят его лучше китайцев.

– Не стану спорить. Но как вам понравился рис, когда вы были на Кубе?

– Там он по карточкам. Как и все остальное. Если только вы не турист. Но я могу долго рассуждать на эту тему, так что лучше не начинать. – Джек положил себе немного говядины. – Не хотите присоединиться к нам, Мария?

– Нет, благодарю. Не буду мешать вам поглощать пищу для мозгов, вы же два ученых юриста. Но не будьте таким серьезным, Джек, нельзя же все время только работать. Пригласите девушку куда-нибудь, как вы на это смотрите?

Джек и София обменялись взглядами, а потом хором ответили:

– Доброй ночи, Мария.

Дверь закрылась, и вот уже третий вечер подряд они проводили время вдвоем. София поковырялась в своей тарелке палочками для еды, потом поставила ее обратно на стол.

– Интересно, что у Линдси на ужин сегодня? – задумчиво протянула она.

– Скорее всего, то же самое, что и вчера, – откликнулся Джек.

– Как вы думаете, она выйдет оттуда?

Джек поперхнулся долькой апельсина, не ожидая столь прямого вопроса.

– Вы о чем меня спрашиваете – считаю ли я ее виновной или надеюсь, что ее оправдают?

– А разве у этих вопросов разные ответы?

Джек не ответил, во всяком случае, прямо.

– У нее серьезные проблемы, в этом нет никакого сомнения. Можно хотя бы вспомнить ее утверждения о том, что она была на работе, когда застрелили ее мужа. Судебно-медицинский эксперт установил несколько иное время смерти.

– Но ведь Брайан заявил полиции, что, обнаружив тело, позвонил матери на работу.

– Будем надеяться, что он подтвердит свои показания. Если его дед вообще когда-нибудь позволит мальчику поговорить с нами.

София открыла баночку диетической колы.

– Разумеется, Брайан не спасет процесс. Он спал, когда убивали его отца. Так что Линдси могла сначала застрелить мужа, а потом отправиться на работу.

– Если не было кого-то постороннего, – заметил Джек.

– Но ведь нет никаких признаков насильственного взлома. Ценности остались на месте. Поэтому если этот незваный гость и был, то он приходил с единственной целью – убить капитана Пинтадо.

– Или его спугнули до того, как он успел поживиться и забрать ценности.

София взяла лед из бокала, долила себе газировки, а остальное передала Джеку.

– Что вновь возвращает нас к первоначальной проблеме. У нас есть только один свидетель, который утверждает, будто на месте преступления был посторонний.

– А он, к несчастью, носит военную форму недружественной нам страны, – закончил ее мысль Джек.

От этих слов, казалось, весь газ улетучился из их диетической колы.

– Что мы предпримем в этой связи? – спросила София. – Вы собираетесь вызывать его для дачи показаний или нет?

– Я пока еще думаю над этим вопросом.

– В таком случае сегодня вечером я оставляю вас одного думать над ним.

– Вы уже уходите?

– Мне кажется, моя личная жизнь полетит в тартарары, как только суд начнется по-настоящему. Так что сегодня вечером у меня свидание.

– Я не знал, что у вас есть приятель.

– А я не говорила, что у меня есть приятель. Я сказала, что у меня свидание.

– Так вы встречаетесь с женщинами?

– Нет, – игриво улыбаясь, ответила она. – А теперь идите к черту со своими методами ведения перекрестного допроса и лучше займитесь своим делом.

– Нет проблем. Желаю приятно провести время.

– До завтра. – София подхватила сумочку и направилась к двери. Она оставила машину на стоянке с парковочным автоматом прямо перед офисом Джека, и он сейчас смотрел в окно, как она идет к автомобилю. Оглянувшись через плечо, она заметила, что Джек подглядывает за ней.

– Просто хотел убедиться, что вы доберетесь туда благополучно, – пробормотал Джек, чувствуя себя немного глупо. Она не могла его слышать, да и прошагать к своему авто ей надо было всего каких-нибудь пятьдесят футов по кишащему людьми тротуару. Вряд ли это можно назвать опасным приключением.

«Итак, она заметила, что я смотрю ей вслед. Это преступление?»

София помахала рукой, села в машину и укатила. Джек перевел взгляд с опустевшей стоянки на противоположную сторону улицы. Из кафе-мороженого выходила женщина, держа за руку маленького мальчика, которому на вид было лет десять. Он напомнил Джеку Брайана, и на какое-то мгновение ему показалось, что эта женщина похожа… нет, не на Линдси, а на старую подружку Джека, Джесси. Тут он опомнился. Джесси была мертва. Линдси сидела в тюрьме. Брайан жил у своих дедушки и бабушки.

А Джек был один, тщетно пытаясь придумать, что делать дальше.

Он достал телефонный справочник, отыскал в нем номер и позвонил в резиденцию Пинтадо. В трубке один за другим звучали протяжные, длинные гудки. Он подумал мельком, что скажет, если трубку снимет Брайан, но потом решил, что это маловероятно, ведь мальчик не слышит.

– Алло, – услышал женский голос.

– Это миссис Пинтадо?

– Да. Кто это говорит?

– Меня зовут Джек Суайтек. Я – адвокат Линдси Харт.

На линии воцарилась тишина. Джек поспешно произнес:

– Пожалуйста, не вешайте трубку. Мне не хотелось бы причинять вам беспокойство, но совершенно необходимо, чтобы мы договорились о времени и месте, когда я мог бы встретиться с вашим внуком. Его мать имеет на это право.

– Брайан болен.

Джек позволил себе усомниться, что проявилось в его тоне.

– Это действительно так?

– Это правда. Брайана тошнит с самого обеда. Я не знаю, в чем дело. Наверное, подхватил грипп. Я не успеваю менять полотенца и ведра и все время жду, когда мне позвонит педиатр. Сестра советует мне отвезти его в отделение экстренной медицинской помощи, чтобы положить под капельницу.

Если она лгала, то в ней наверняка погибла великая актриса, способная на самое выдающееся лицедейство.

– Я могу чем-нибудь помочь? – спросил Джек.

– Нет-нет. Конечно, нет. Но я совершенно не вправе назначать время и место для разговора с Брайаном. А теперь, пожалуйста, оставьте нас в покое.

Джек услышал отдаленные звуки рвоты – подтверждение того, что миссис Пинтадо не обманывала его.

– Это он? – поинтересовался Джек.

– Да-да. Я же сказала вам, что он болен, что его тошнит. Мне надо бежать.

– Я понимаю. Берегите своего внука.

– Благодарю вас. Доброй ночи.

– Доброй ночи. – Джек повесил трубку. Его беспокоило состояние здоровья Брайана, но по губам его скользнула горькая усмешка. Он видел фотографии мальчика, и Линдси кое-что рассказывала о нем. Но сегодня Джек впервые услышал его. Когда его выворачивало наизнанку.

«Дети. Их надо любить».

Потом он представил себе, как возвращается домой, где его никто не ждет, и внезапно возня с полотенцами и ведрами, даже полуночные визиты в отделение экстренной медицинской помощи не показались ему большой обузой.

Он убрал пустые картонки из-под еды, а потом вернулся к своему столу, чтобы проверить почту. Ему потребовался целый час, чтобы просмотреть всю входящую корреспонденцию. Джек уже вел громкие дела, но ни одно из них не было таким важным, как нынешнее. Сегодня вечером, однако, он не смог бы заставить себя просидеть всю ночь за бумагами. Он собрал портфель, выключил свет и запер двери офиса.

Вестибюль был уже закрыт, поэтому Джек вышел из здания через боковой выход. Его машина была припаркована в гараже через улицу. Он поднялся по пандусу до уровня «красный второй». Гараж обслуживал в основном рабочих, поэтому большая часть автомобилей уже разъехалась. Свет на этаже был тусклым, несколько лампочек перегорело. Стук его каблуков эхом разносился в пустом помещении из бетона. Когда он полез в карман за ключами, то услышал позади себя шаги, но уже не успел отреагировать.

– Не оборачивайтесь, – приказал мужской голос за спиной.

Джек замер. Он начал было поднимать руки вверх, но хриплый и отрывистый мужской голос остановил его.

– Не шевелитесь. Вообще не делайте никаких движений.

– Что вам нужно? – спросил Джек.

– Я не грабитель и не причиню вам вреда. Я работаю на правительство Кубы.

Кубинский оперативник в Майами? Достаточно веская причина, чтобы не позволять никому увидеть свое лицо.

– Что это значит?

– Меня прислал полковник Хименес. У меня есть для вас сообщение.

Джеку потребовалось несколько секунд, чтобы осмыслить услышанное. Ситуация казалась просто невероятной, но если этот малый знал полковника Хименеса, значит, все было взаправду.

– Говорите.

– Он хочет, чтобы вы знали: у него есть кое-что для вас. Он говорит, что вы останетесь довольны.

– Очень хорошо. И как полковник Хименес намеревается передать мне это свое «кое-что»?

– Никак. Если вам нужно, приезжайте на Кубу и возьмите это.

– Когда?

– Сегодня вечером ваш самолет вылетает в Канкун. Оттуда вы летите в Гавану.

Джек фыркнул.

– Вы рассчитываете, что я сяду в самолет и нелегально прилечу на Кубу только потому, что так советует мне поступить какой-то парень, утверждающий, будто работает на кубинское правительство?

– Выбор за вами. Если вы поедете, то от этого выиграет только ваша клиентка. Если вы не поедете, то пострадают ваши родственники на Кубе.

Джек почувствовал себя так, словно получил удар под дых.

– Откуда вам известно, что у меня вообще есть родственники на Кубе?

– Ваш отец был губернатором Флориды. У нас имеется обширное досье на вас, мистер Суайтек.

Джек не собирался подыгрывать им, но любопытство взяло верх. Может быть, этому мужчине известно что-нибудь о его сводном родственнике? Или он имел в виду двоюродных и троюродных братьев, которых Джек снова рисковал потерять?

– О каких именно родственниках идет речь?

– Садитесь в самолет, и полковник Хименес с радостью расскажет вам все. Или не садитесь и живите с сознанием того, что с самым последним вашим родственником будут обращаться как с gusanos, червем-контрреволюционером.

Gusanos. Черви. Этим прозвищем Кастро заклеймил «предателей», которые сбежали в Майами или каким-либо другим способом, по его мнению, предали правительство. Месть была жестокой. Рационы выдаваемых по карточкам продуктов урезались до минимума. Устроиться на работу было невозможно. Соседи могли плюнуть этим людям в лицо прямо на улице.

Джек колебался. Но если бы этот мужчина хотел причинить ему вред, Джек уже лежал бы лицом вниз на тротуаре. Риск был велик, но и выигрыш огромен. После того как он побывал на Кубе и окунулся в тамошнюю тягостную атмосферу, он не мог отказаться съездить туда еще раз и допустить, чтобы пострадали его кубинские родственники.

– Хорошо, – сказал Джек. – Я поеду.

– Я положу ваши билеты на самолет на землю за вами. Досчитайте до двадцати, потом повернитесь и поднимите их. Я к тому времени уже буду далеко. Вы поняли?

«Ничего я не понял».

– Конечно, – ответил Джек. Голова у него шла кругом. – Я все прекрасно понимаю.

Глава двадцать шестая

Утро наступило быстро. Джек оделся и уже собирался идти, когда в дверь коттеджа постучали.

– Полковник Хименес вас сейчас примет, – сказал мужчина, остановившись в дверном проеме.

Джек сверился со своими наручными часами. Прошлой ночью водитель, встретивший его в аэропорту, передал ему, чтобы он был готов к шести часам. Сейчас было около девяти, но Джек прожил в Майами достаточно долго, чтобы разбираться в том, как кубинцы относятся к своему времени.

– Строго по расписанию, – заметил Джек.

Джек не имел точного представления, где находится, кроме того, что он где-то в Гаване и живет не в отеле. Водитель привез его в относительно тихий район округа Ведадо, к западу от центра Гаваны, и Джек провел ночь в однокомнатном коттедже за главным зданием. В его комнате не было ни телевизора, ни радио, ни телефона. Времени на сборы, когда он уезжал из Майами у него практически не оставалось, он только и успел, что схватить свой паспорт и помчаться в аэропорт. Но в коттедже оказались туалетные принадлежности и чистая пара носков и нижнего белья, любезно предоставленные кубинским правительством. Джек решил, что его поселили еще в одном casa particular, частном доме, принадлежащем тому, кто лояльно относился к правящему режиму. Он предполагал, что находится под постоянным наблюдением, и вел себя соответствующим образом, отправившись принимать ванну в темноте.

Сегодня утром его сопровождающий был в одежде домашней прислуги. Он провел Джека по вымощенной крупной галькой тропинке к главному зданию. Оно было построено в стиле неоклассицизма, не столь роскошное, как приходящие в упадок трехэтажные жемчужины старой Гаваны, – очевидно, это была одна из многих построек дореволюционной поры. В свое время их отобрали у состоятельных людей, а владельца либо пристрелили прямо на ступеньках дома, либо вынудили, бросив все, бежать в Майами – вполне может статься, что Джек даже встречался с ним. Вокруг дома был небольшой, но ухоженный участок. На переплетенных вьющихся стеблях бугенвиллии, подобно бабочкам, теснились крошечные розовые и фиолетовые цветы, а ярко-красные и желтые цветы покрупнее были украшены высокими стройными рядами гибискуса. Дорожка привела их в центральный дворик, построенный в традиционном для девятнадцатого века стиле, когда все комнаты имели отдельный выход наружу. Некоторые окна до сих пор были с цветными витражными стеклами, что было не просто красиво, а еще и помогало уберечься от палящего тропического солнца. Джек прибыл из аэропорта Гаваны далеко за полночь, поэтому не заметил очарования этого места. Не увидел он также и вооруженных солдат, расставленных по углам обнесенного стеной поместья.

– Кто здесь живет? – задал Джек вопрос по-испански.

– Полковник Хименес, естественно.

Итак, он находился в гостях у самого полковника. Коммунизм вполне подходит Хименесу, решил Джек.

Он проследовал за сопровождающим по крытому переходу, потом наверх, на второй этаж. В конце коридора виднелись массивные деревянные двери с вычурной резьбой и впечатляющими большими кольцами из желтой меди. Роскошный вход словно предупреждал о том, что внутри вас ждет некто важный, и это впечатление еще более усиливалось вооруженными солдатами, неподвижно застывшими по обе стороны от дверей. Не говоря ни слова и с важностью, достойной королевского гвардейца, несущего караул в Букингемском дворце, солдат слева повернулся, постучал и объявил о прибытии Джека.

– Пусть войдет, – послышался ответ. Джек узнал голос полковника.

Солдат открыл дверь и проводил Джека в просторную, обшитую темными дубовыми панелями библиотеку. Щелкнув каблуками, охранник удалился, оставив Джека наедине с полковником, который встал, любезно улыбнулся и предложил Джеку сесть. Кажется, со времени их предыдущей встречи полковник уяснил, что Джек не расположен здороваться с ним за руку.

– Кофе? – предложил полковник.

– No, gracias. Спасибо, нет.

Полковник перешел на английский, как поступали все латиноамериканцы, стоило им услышать, как Джек коверкает их язык.

– Благодарю вас за то, что согласились приехать так быстро, без предварительного уведомления.

– Еще бы. Ведь вы угрожали моим кубинским родственникам. Полковник продемонстрировал сдержанное участие.

– Aye, какой ужас, он действительно так обошелся с вами? Клянусь вам, стоит мне отправить своих людей в Майами, как они начинают вести себя грубо. Наверное, так на них действует город?

Джек решил пресечь светскую болтовню.

– Ваш посыльный передал, что у вас есть для меня кое-что.

– Да, есть. Я думаю, вы будете очень довольны.

– Именно это я говорю своим клиентам, когда казнь переносится с понедельника на четверг.

– Вы очень забавный человек, – заметил полковник, но его улыбка выглядела неискренней.

– Что у вас есть, полковник?

Полковник поднял трубку, нажал несколько кнопок, потом очень быстро и отрывисто произнес несколько слов по-испански. Буквально через несколько секунд открылась боковая дверь, которую Джек поначалу не заметил, так искусно она была вделана в стенные панели. Вошли двое солдат, но только один из них был вооружен. Тот, который был без оружия, сел лицом к полковнику, оказавшись наискосок от Джека. Его вооруженный товарищ вышел из комнаты.

– Это рядовой Фелипе Кастильо, – сказал полковник.

Кастильо кивнул Джеку, и тот повторил его движение.

– Рядовой Кастильо входит в состав группы, осуществляющей наблюдение в Гуантанамо-бей, – продолжал полковник. – Он один из многих солдат на земле Кубы, в чью задачу входит контроль за деятельностью военно-морской базы США. Я не буду вам говорить, сколько у нас расставлено вышек и где они стоят. Не то чтобы это считалось секретными сведениями, просто обе стороны ведут постоянное наблюдение друг за другом.

– Вы хотите сказать, что рядовой Кастильо видел постороннего человека, входившего в дом моей клиентки?

– Думаю, будет лучше, если я позволю рядовому Кастильо высказаться самому. Он не говорит по-английски, но я буду переводить.

– В этом нет необходимости, – заметил Джек. – Я дам вам знать, если не пойму чего-либо.

– Отлично. – Полковник обратился к солдату по-испански: – Рядовой Кастильо, я уже объяснил мистеру Суайтеку, что вы входите в состав группы наблюдения в Гуантанамо-бей. Опишите в общих чертах, что и когда вы делаете.

– Я служу в третьей восьмичасовой смене. Работаю с полуночи до восьми утра.

– Получается, что вы работаете и в ночное, и в дневное время?

– Да. По большей части ночью, естественно. Это значит, что я пользуюсь инфракрасным биноклем. После восхода солнца я перехожу на обычный бинокль.

– За какой частью базы вы ведете наблюдение?

– За той секцией главной базы, где расположены постоянные жилые помещения. В них живут в основном офицеры.

– Рядовой Кастильо, вам ведь известно, для чего здесь находится мистер Суайтек, правильно? – спросил полковник.

– Да.

– Вы знаете, в чем заключаются обвинения, выдвинутые против его клиентки?

– Да, мне это объяснили.

– Вы располагаете какими-либо сведениями, которые могут оказаться полезными клиентке мистера Суайтека?

– Да, располагаю.

– Не могли бы вы сейчас рассказать о них мистеру Суайтеку?

– Да, конечно. – Он глубоко вздохнул. Казалось, у него пересохло во рту. Полковник налил ему стакан воды, но когда молодой человек пил, у него так сильно дрожала рука, что вода струйкой потекла по подбородку. Джек решил, что это не говорит о том, что он лжет. Любой солдат нервничал бы в присутствии полковника.

– Обычно, когда я нахожусь на дежурстве ночью, не происходит ничего особенного, но именно в ту самую ночь между пятью тридцатью и шестью часами утра случилось нечто необычайное, – произнес Кастильо.

– Что именно?

– Часть сектора, за которым я веду наблюдение, включает в себя жилые дома офицеров морской пехоты. Я заметил, как к одному дому подошел военнослужащий.

– Почему это событие показалось вам необычным?

– Потому что дом был не его. Но он вошел свободно, без стука или чего-нибудь в этом роде.

– Это случилось до шести часов утра?

– Именно так.

– Вы видели, в чей дом он вошел?

– В дом капитана Оскара Пинтадо.

Сердце гулко бухало в груди у Джека.

– Прошу прощения, о каком дне вы говорите?

– О дне семнадцатого июня.

В этот день застрелили Оскара Пинтадо. Джек даже боялся задать следующий вопрос, уж слишком удачными оказались показания.

– Вы заметили, кто был тот мужчина, который вошел в дом?

– Пожалуйста, – вмешался полковник, – предоставьте мне задавать вопросы. Ваш испанский…

– Я думаю, он прекрасно меня понимает, – возразил Джек.

Полковник обдумал его слова, потом согласился.

– Хорошо. Задавайте свои вопросы.

Джек непроизвольно подвинулся на самый краешек стула. Ему не хотелось выглядеть агрессивным, но он должен был выяснить кое-какие серьезные вещи.

– Вы хорошо рассмотрели мужчину, который вошел в дом?

– Да, хорошо.

– Кто это был?

– Лейтенант Дамонт Джонсон, Береговая охрана Соединенных Штатов.

– Почему вы так уверены, что это был лейтенант Джонсон?

– Потому что я много раз видел его в доме Пинтадо раньше.

– А как могло случиться, что вы много раз видели его входящим в дом Пинтадо?

– Это был мой квадрат. У меня есть карта и диаграмма, на которых перечислены все дома и указаны все их обитатели.

– Итак, в вашу задачу входит наблюдать за некоторыми секторами базы.

– Да, – ответил солдат, а потом пожал плечами. – Но, честно говоря, у нас все в группе наблюдения положили глаз на дом Пинтадо.

– Из-за того, кем был его отец?

– Нет. – Солдат чуть улыбнулся, словно смущаясь. – Это было нашим развлечением.

– Развлечением?

– Да. Мы проводим долгие часы, глядя в никуда. Когда становится скучно, мы всегда переводим бинокль на дом Пинтадо, чтобы посмотреть, что там происходит.

Джек внимательно следил за выражением его лица, стараясь понять, к чему тот клонит.

– И что же там происходило?

– Ну, как я уже говорил, я много раз видел там мистера Джонсона.

– И вы нашли его забавным?

– О да. Очень.

– Вы хотите сказать, когда он приходил в гости к капитану Пинтадо?

– Нет, не тогда. Я бы сказал, что он был очень забавен, когда приходил в гости к жене капитана Пинтадо.

Джек попытался ничем не выдать своего удивления.

– Вы имеете в виду Линдси Харт?

– Да.

– Как часто вы видели вместе лейтенанта Джонсона и миссис Харт в доме Пинтадо?

– Много раз.

– Послушайте, вы недавно заявили, что ваша смена длилась с полуночи до восьми утра. Поэтому я прошу вас быть внимательным и подумать хорошенько. Вы уверены, что много раз видели лейтенанта Джонсона вместе с миссис Харт в промежуток между полуночью и восемью часами утра?

– О да. Я видел их. Обычно между двумя часами ночи и пятью часами утра.

– Вы действительно видели их вместе внутри дома?

– Конечно. У нас сложное и хитрое оборудование. Крошечной щелки в занавесках достаточно, чтобы заглянуть в спальню.

– В спальню, – невольно вырвалось у Джека.

– Да. В спальню.

– Мне бы не хотелось казаться глупым, но что делали лейтенант Джонсон и жена капитана Пинтадо в спальне ночью? Солдат улыбнулся:

– А как вы думаете, что они там делали?

– Никого не интересует мое или ваше мнение о том, что они там делали. Я хочу знать, что вы видели и чем они занимались.

Кастильо взглянул на полковника и пробормотал что-то по-испански, чего Джек не понял. Полковник посмотрел на Джека и сказал по-английски:

– Они занимались этим, как две порнозвезды.

Джек молчал, перед глазами у него на мгновение все поплыло.

– Как часто вы наблюдали их вместе?

– Может быть, раз в неделю.

– Когда впервые вы увидели их вместе?

– Я бы сказал, примерно за два месяца до гибели капитана Пинтадо.

– А когда в последний раз видели их вместе?

– В ту ночь, когда капитан Пинтадо погиб.

– Они были вместе в ту ночь, когда капитана Пинтадо застрелили?

– Да. Лейтенант Джонсон вышел из дома Пинтадо около трех часов ночи. Миссис Харт ушла из дома на работу примерно в пять тридцать. Затем, примерно через двадцать минут, лейтенант Джонсон вернулся и вошел в дом через заднюю дверь. Он ушел десять минут спустя, а потом на рассвете появилась полиция. Остальное вы знаете.

И снова Джек погрузился в молчание. Он рассчитывал услышать о незваном госте, а вместо этого ему сунули под нос сексуальный скандал.

– Благодарю вас, рядовой Кастильо. На сегодня достаточно, – сказал полковник.

– У меня есть еще несколько вопросов, – возразил Джек.

– На сегодня достаточно, – повторил полковник, обращаясь одновременно и к Джеку, и к солдату.

Рядовой поднялся и вышел из комнаты. Когда дверь за ним закрылась, полковник взглянул на Джека.

– Удивлены? – поинтересовался он.

Джек кивнул с таким видом, словно больше уже ничто не могло удивить его.

– Каких действий вы ожидаете от меня после тех сведений, которые я получил от рядового Кастильо?

– Именно это я и намерен с вами обсудить. Во-первых, вам понравилось то, что он рассказал, или нет?

– Даже не знаю, – проговорил Джек.

– Это палка о двух концах, не так ли? У вас есть лейтенант, который явился в резиденцию Пинтадо как раз во время убийства. Или, по крайней мере, в то время, которое указано в отчете СКР ВМФ, кстати говоря, я читал этот отчет.

– Естественно.

– Итак, у вас есть лейтенант, который побывал у Пинтадо дома в момент убийства. Но при этом он замешан в любовную интрижку с женой жертвы. У них обоих был мотив. У обоих была возможность убить.

– Вы рассуждаете, как адвокат, – заметил Джек.

– Я часто смотрю сериал «Закон и порядок». Пристрастие к американскому телевидению – один из моих главных капиталистических капризов.

Окружающая роскошная обстановка побуждала Джека затеять дискуссию относительно «капиталистических капризов» полковника, но он не стал заострять на этом внимание. Вместо этого он спросил:

– Вы по-прежнему предлагаете рядового Кастильо в качестве свидетеля, который может дать показания на судебном процессе Линдси Харт в Майами?

– Это зависит от некоторых вещей, – ответил полковник Хименес. – Если вам понравилось то, что он рассказал, тогда да: я готов предоставить его в ваше распоряжение.

– И никаких условий?

– Никаких.

Джек прищурился.

– Почему я вам не верю?

Полковник извлек сигару из коробки с увлажнителем, стоявшей у него на столе, и задумчиво покатал ее между большим и указательным пальцами. – Я уже говорил это раньше, и скажу сейчас. Вы такой скептик, мистер Суайтек.

– А я заявил вам во время нашей последней встречи: я не заключаю никаких сделок с кубинским правительством.

– Нас не интересуют сделки такого рода.

– Тогда в чем же заключается ваш интерес в этом деле?

– Мы решили, что с нас хватит и того удовлетворения, которое мы получим, продемонстрировав всему миру, что сын Алехандро Пинтадо был женат на шлюхе и что он убит своим лучшим другом.

– А если я решу отказать вам в таком удовольствии?

– Что вы имеете в виду?

– Что, если я просто откажусь вызвать вашего солдата в качестве свидетеля?

– Я советую вам очень хорошо подумать об этом. Потому что в противном случае Линдси Харт серьезно пострадает.

– Может быть, Линдси желает рискнуть.

– Может быть. Но наверняка есть и другие, которые не могут себе позволить роскошь выбирать. – Он сунул руку в ящик стола и извлек оттуда фотографию размером восемь на десять дюймов. Он положил ее на стол.

Джек всмотрелся в нее. На снимке группа людей на тротуаре наблюдала, как мужчины в темно-зеленой униформе вышвыривали на улицу их вещи. В сточных канавах валялась одежда. Мебель была разломана на куски.

– Что это? – спросил Джек.

– Посмотрите внимательнее, – предложил полковник.

Джек всмотрелся пристальнее и узнал их. Сбоку стояла Фелиция Мендес, женщина из Бехукаля, с которой Джек разговаривал о своей матери. Она рыдала, спрятав лицо на груди у мужа. Все остальные на фотографии тоже плакали, включая двух маленьких девочек, лет примерно шести и восьми.

– Это дом Мендесов, – сказал Джек.

Полковник понюхал сигару, наслаждаясь ее ароматом.

– Да. С сожалением должен сообщить, что они лишились своей недвижимости, купленной на правах аренды. Это случилось только вчера. Тринадцать человек, и жить им теперь негде. Такая досада.

– Вы отобрали у них дом?

– В общем-то, они могут получить его назад. Или, точнее, в ваших силах помочь им получить его назад.

– Вы – сукин сын. Это имел в виду ваш посыльный в Майами, когда говорил, что вы будете обращаться с членами моей семьи, как с gusanos, червями-контрреволюционерами?

– В некотором смысле, да. Разумеется, нам известно, что семья Мендесов не является вашей семьей. Но это хорошее начало.

– Вы намекаете на то, что у вас в запасе имеются настоящие родственники, которые могут быть у меня здесь, на Кубе?

Полковник почти улыбнулся, но затем лицо его приняло ледяное выражение.

– Это был бы уже не намек, если бы я взял и признался в своих намерениях. Как вы полагаете, мистер Суайтек?

Джек не ответил.

Полковник поднялся и нажал кнопку рядом с телефоном. Двойные двери мгновенно распахнулись, и в комнату вошли двое солдат, стоявшие на часах снаружи.

– Благодарю вас за то, что почтили меня своим визитом, мистер Суайтек. Я дам вам несколько дней, чтобы вы обдумали ответ.

– Полковник, я…

Полковник Хименес взмахом руки заставил его умолкнуть.

– Поговорите с супругой погибшего капитана. – Он усмехнулся и добавил: – Ах, как бы мне хотелось присутствовать во время этой беседы!

Джек уже было собрался сказать какую-нибудь колкость, но сдержался. Чем дольше тот разглагольствует, тем больше вероятность того, что он скажет что-либо о сводных родственниках Джека, поскольку, несмотря на все угрозы, было по-прежнему неясно, известно ли полковнику что-нибудь о них на самом деле. Во всяком случае, Джек не намеревался просвещать его на сей счет.

– Вы услышите обо мне. Так или иначе. – Джек покинул резиденцию полковника в компании двух солдат и за весь путь до аэропорта не проронил больше ни слова.

Глава двадцать седьмая

Джеку предстояло убить пять часов в аэропорту Гаваны. Первый этап его окольного пути в Майами через Канкун начинался не раньше обеда, поэтому он нашел свободный столик в ресторане и заказал маленькую чашечку эспрессо, но после этого его нетерпение только усилилось. Еще чашечка такого напитка, и он отправится домой вплавь.

– Хотите еще кофе? – поинтересовалась официантка.

– У вас случайно нет кофе без кофеина?

Она рассмеялась и ушла. Кофе без кофеина? Очевидно, для кубинцев это было все равно что прервать половой акт на середине, чтобы постирать грязное белье.

Едкий кофе был тому виной или нет, но Джека все сильнее охватывало беспокойство. Хотя показания рядового Кастильо выглядели правдивыми, Джек остерегался с маху принимать на веру все, что предлагало ему кубинское правительство. Единственной возможностью узнать правду оставалась для него Линдси. Был ли у нее роман с лейтенантом Джонсоном? Провели ли они вместе ту ночь, когда был убит ее муж? Задача Джека заключалась в том, чтобы получить от своей клиентки прямые ответы. Или нет. Ему довелось защищать многих обвиняемых в совершении убийства людей, которые так и не рассказали ему до конца свою историю. Если ты адвокат по уголовным делам, тебе приходилось просто смириться с этим и делать свое дело. Но сейчас, в данном конкретном случае, возникла одна проблема. Она состояла в том, что Джек был не просто адвокатом защиты, но еще и биологическим отцом Брайана. И Джеку не по душе была мысль о том, что его собственную плоть и кровь будет воспитывать женщина, которая убила приемного отца Брайана. Как метко подметил его друг Тео Найт в самый первый день, он запутался в собственных штанах. Джек должен был узнать правду.

Но для начала ему предстояло куда-то деть пять часов.

Он обошел весь терминал, опробовал торговые автоматы и тут вдруг наткнулся на шеренгу телефонов-автоматов. Находясь на Кубе, никак нельзя быть уверенным, что тебя не подслушивают, но в данный момент риск казался минимальным. Тем не менее он не стал звонить в свой офис, ограничившись тем, что проверил личные послания, пришедшие на его домашний адрес. Обычно они состояли из жалоб Тео на отвратительное судейство во время последней игры баскетбольной команды «Майами хит» или рассказов Abuela о том, какая милая девушка-кубинка обслуживала ее в супермаркете «Пабликс».

– У вас есть одно новое сообщение, – объявил механический голос его автоответчика.

Джек достал ручку и клочок бумаги, чтобы записать его, и расслабился, услышав в записи голос Abuela:

– Hola, mi vida. Здравствуй, жизнь моя.

Наступила долгая пауза, но Джек с облегчением услышал, что она начала с ласкового обращения. Перед отъездом из Майами он позвонил ей и сказал, что отправляется на Кубу, просто так, чтобы кто-нибудь знал, где он находится. Разумеется, он не мог сказать ей, зачем едет на Кубу, она бы только снова расстроилась. Abuela была уверена, что Джек возвращается в Бехукаль, чтобы раздуть скандал вокруг своей матери. И тогда, во время разговора, она бросила трубку, не дослушав его.

– Прости меня. – Она произнесла эти слова по-английски, а потом перешла на испанский, поэтому Джек сразу догадался, что она хочет сказать ему нечто важное, идущее от самого сердца.

– Мне очень и очень жаль. Я не рассчитываю, что ты поймешь меня, так что все, о чем я прошу – прости меня, пожалуйста.

Она едва сдерживала слезы, это чувствовалось, Джеку страстно захотелось утешить ее, но все, что ему оставалось, это слушать сообщение на автоответчике.

– Когда я отправила твою мать в Майами, так в то время поступали многие родители. У католической церкви была своя программа эвакуации – «Педро Пэн». Мы уже разговаривали с тобой о ней. Родители могли отослать своих детей, чтобы те жили на свободе, и, если все проходило хорошо, у семьи оставалась надежда на последующее воссоединение. Самое главное заключалось в том, чтобы дети успели уехать из страны до того, как Кастро и его повстанцы сделают отъезд невозможным. Я знаю, ты думаешь, что именно поэтому я отправила твою мать в Майами, но – я оказалась в другой ситуации. Я отправила твою мать, потому что…

Джек крепче стиснул трубку телефона. У него появилось чувство, что она собирается сказать нечто такое, что могла доверить только автоответчику и что никогда не решилась бы высказать ему в лицо.

Голос Abuela упал до шепота, но Джек расслышал, как она сказала:

– Потому что мне было стыдно за нее. Она встретилась с этим мальчишкой и… – Она замолчала, как будто не могла заставить себя произнести слово «беременна» даже спустя столько лет. – И мне стало стыдно за нее.

Джек закрыл глаза и вслушивался в записанные машиной звуки ее причиняющего боль плача. Он никогда не видел, чтобы Abuela плакала, если не считать слез радости. Перед его мысленным взором возник ее образ, и, оттого что она страдает, у него заныло сердце.

Она пыталась взять себя в руки, но голос у нее дрожал по-прежнему.

– Я отослала Ану Марию прочь и сказала ей, что больше никогда не хочу ее видеть. Я не собиралась этого говорить. Клянусь, не собиралась и не хотела. Эти слова вырвались у меня помимо воли. Гордость заставила меня бросить их ей в лицо. Гордость может стать проклятием. Из гордости, или гордыни, я согрешила против Господа нашего и собственной дочери. А теперь… Господь покарал меня за это. Больше я ее никогда не видела.

Он слышал, как она всхлипывает, и глаза Джека наполнились слезами. В который уже раз его рождение – и смерть его матери – причиняли невыносимую боль тому, кого он любил.

– Теперь ты видишь, mi vida: в том, что она умерла, нет твоей вины. Во всем виновата только я.

Джеку хотелось обнять ее и встряхнуть одновременно. Никто не был виноват. Почему всегда нужно обвинять кого-либо?

Abuela собралась с силами и сказала:

– В общем, я хотела сказать тебе кое-что. Ты спрашивал о своем родственнике.

Джек попытался совладать со своими эмоциями. Abuela миновала стадию теа culpa, признания собственной вины. Бабушка собиралась поведать ему еще что-то. Она глубоко вздохнула и произнесла:

– Ты должен сделать это, пока будешь в Гаване. Пожалуйста, если ты получишь мое сообщение, сделай так, как я говорю. Поезжай на угол улиц Запата и Калле двенадцать. Ищи номер «Л» тридцать семь. Там ты найдешь ответы, которые тебе нужны. Прощай, mi vida. Я люблю тебя.

Джек стоял неподвижно, по-прежнему сжимая в руке трубку платного телефона.

– Я тоже люблю тебя, – вырвалось у него, хотя он знал, что она его не услышит.

Глава двадцать восьмая

– Вы уверены, что это то самое место? – спросил Джек у водителя такси.

– Да, – отозвался тот, – угол Запата и Калле двенадцать.

Джек выглянул в открытое окно. Он не сомневался в том, что водитель не ошибся, но окружающая обстановка сбивала его с толку. Они остановились на улице в районе Ведадо, коммерческом сердце Гаваны, неподалеку от того места, где Джек провел ночь как гость полковника Хименеса. Прямо перед ними высились железные ворота. Каменная стена протянулась вдоль всего квартала. Над входом висела вывеска, на которой дугой потемневшими от времени латунными буквами было выгравировано: «NECROPOLIS CRISTOBAL COLON» – «Некрополь Христофора Колумба».

– Но это же кладбище, – заметил Джек.

– Si, да. Кладбище Колумба.

– Я ищу номер «Л» тридцать семь, угол Запата и Калле двенадцать. Я полагаю, это дом или квартира.

– По этому адресу больше ничего нет. Вам лучше поговорить со смотрителем. Может быть, он сможет вам помочь.

Джек расплатился с водителем и ступил на тротуар. Дверь захлопнулась, и такси отъехало, влившись в поток движения. Джек повернулся и принялся внимательно рассматривать вход, ища объяснения происходящему. Abuela отправила его на кладбище. Л-37. Может быть, так обозначалось какое-нибудь здание. Может быть, у него были старший брат или сестра, которые работали или жили здесь. Но почему-то он в это не верил.

Нетвердыми шагами он направился к воротам, мелкий гравий хрустел под ногами. День выдался теплым и солнечным, и Джек щурился от солнца, пока не оказался в тени фикусов – огромных широколиственных деревьев, которые росли вдоль улиц в Вердадо, а их спутанные и длинные дыхательные воздушные корни свисали до самой земли, подобно карибским коротким косичкам-дредам. Он остановился у главного входа. До него доносились приглушенные звуки большого города: резкие гудки клаксонов, шум городского транспорта. Однако казалось, что они рассеиваются и затихают, когда он сквозь решетку всматривался в кладбище по другую сторону стены. Нельзя сказать, чтобы зелени было особенно много, но его поразили размеры места. Куда бы он ни посмотрел: направо, налево или прямо вперед – везде видел ряды мавзолеев, часовен, семейных склепов и надгробий. Джек решил, что это кладбище напоминает ему Манхэттен в миниатюре. Большинство мемориалов выглядели очень старыми, многие были возведены еще в девятнадцатом веке. На входе Джек приобрел карту-путеводитель, оставил небольшое денежное пожертвование и медленно прошел внутрь.

– Могу я вам помочь? – обратился к нему по-испански какой-то мужчина.

Джек остановился и поднял голову от карты. Перед ним стоял уже пожилой человек, одетый в комбинезон и бейсбольную кепку. Пышные усы не позволяли разглядеть очертания губ, а под мышками футболки полукружьями выступил пот. Заметив следы земли на коленях мужчины, Джек решил, что тот работает кем-то вроде землеустроителя.

– Я ищу кое-кого, – сказал он. – Собственно, мне нужен адрес.

Мужчина пытался разобрать испанский Джека, но, очевидно, его английский тоже был далек от совершенства.

– Адрес? – переспросил он.

– Да. Моя бабушка сказала мне, чтобы я нашел «Л» тридцать семь.

Джек протянул ему карту. Тот подошел поближе, бросил на нее быстрый взгляд и пояснил:

– Кладбище разделено на множестве разных прямоугольных секций. Буква обозначает район. Цифра указывает на точное место.

У Джека упало сердце: Л-37 явно не было зданием. Прощай надежда отыскать своего живого родственника.

– Вы не могли бы проводить меня туда, пожалуйста?

– Конечно, – согласился мужчина.

Джек последовал за ним по широкой дорожке, посыпанной мелким гравием. Они шли мимо бесчисленных могил, многие из которых были украшены фигурками ангелов, грифонов и херувимов. На нескольких надгробиях лежали свежие живые цветы, но наиболее впечатляющие брызги розового, оранжевого и других огненных цветов разлетались от зарослей бугенвиллии и гибискуса, посаженных много лет назад, скорее всего родственниками усопших, которые уже давно и сами обрели здесь приют. Наконец они подошли к могиле, которую покрывал ковер белых цветов – от бегоний и орхидей до дикого хмеля. На самой могиле и вокруг нее было множество букетов. Мужчина остановился, и Джек замер рядом с ним. Они молча смотрели, как молодая женщина положила букетик желтых цветов возле надгробия. Она перекрестилась, поднялась с колен и отошла в сторону. Потом, не поворачиваясь спиной к могиле, начала пятиться, что выглядело очень странно.

Мужчина прошептал:

– Это La Milagrosa.

Джеку понадобилась минута, чтобы понять, что мужчина имеет в виду Чудотворную Деву.

– Кто такая La Milagrosa?

– Это молодая женщина, которая умерла в 1901 году во время родов.

По коже у Джека пробежал холодок.

– К чему столько цветов?

– Из-за легенды, – ответил мужчина. – Ее похоронили с мертворожденным ребенком у ног. Но много лет спустя, когда могилу вскрыли, обнаружилось, что она держит ребенка на руках.

Джек бросил взгляд на молодую женщину, которая по-прежнему пятилась от могилы.

– А это кто?

– Еще одна молодая женщина. Бездетная, конечно. Многие годы такие, как она, приходят сюда, чтобы выразить свое уважение и помолиться в надежде на рождение собственного ребенка. Но к La Milagrosa ни в коем случае нельзя поворачиваться спиной. Поэтому женщина и пятится от могилы.

Джек еще какое-то время созерцал эту картину, не чувствуя ничего, кроме горечи и жалости. Женщина, казалось, больше страдала от душевной боли, чем питала какие-то надежды, но в своем благоговейном отступлении продолжала молиться вслух. Наконец она скрылась за мавзолеем.

– Это «Л» тридцать семь? – спросил Джек.

– Нет-нет. Эти могилы намного более древние, чем те, которые находятся в секторе «Л». Пойдемте.

Они зашагали по тенистой дорожке, пока не вышли на открытое место. Смотритель остановился, чтобы осмотреться, а потом двинулся дальше на восток. Каменные надгробия становились все менее изысканными и богатыми, они выглядели новее, хотя и не были совсем новыми. Большинство похороненных здесь людей умерло еще до рождения Джека.

– Вот она, – объявил смотритель.

Джек шагнул вперед и взглянул вниз на простое белое надгробие. Формой и размером оно напоминало детскую подушечку, простое и строгое, безо всяких украшений и резного орнамента. На камне было высечено только имя, без фамилии. Отсутствовали также и традиционные даты рождения и смерти. Цифра была только одна. Надпись гласила:

«Рамон

17 февраля 1961 года».

Наступил момент истины. Джек снова и снова читал ее про себя, но смысл надписи оставался неизменным. Медленно, почти машинально, он опустился на колени. Сквозь ткань брюк он ощутил прохладу зеленой травы. Палец его бережно и ласково коснулся вырезанных букв и цифр на камне. Он не знал, что должен был сейчас чувствовать. Внутри него была пустота – никаких эмоций.

– Рамон, – прошептал Джек. Малыш прожил всего один день.

Джек попытался представить себе новорожденного, но у него ничего не получалось. Он бессилен был вообразить маленького человечка, которого никогда не знал, но совсем не потому, что ему было все равно. На него внезапно нахлынули чувства к своей матери, которую он тоже никогда не знал, и в его сердце просто не осталось места ни для кого и ни для чего больше. Все это было так странно. Сейчас, побывав здесь, Джек понимал ее лучше, но от этого ему не стало легче. Ана Мария родила двух малышей. Ее первенец умер в тот день, когда родился, а мать осталась жить дальше. Ее младший и второй сын выжил, но мать умерла в день его появления на свет.

Почему? Этот вопрос занимал все его мысли.

Наверное, в нем заговорил скептицизм адвоката или это просто был гнев мальчика, потерявшего свою мать. Но Джек не мог не думать о жестокости судьбы… или вмешательстве еще каких-то странных сил.

– Теперь я оставлю вас одного, – сказал смотритель.

– Благодарю вас, – ответил Джек, но его слова повисли в воздухе. «Один». В столь тягостный для него момент он понял это с мучительной ясностью.

Один. Навсегда.

Глава двадцать девятая

Наступил канун судебного заседания, и Джеку пришлось испытать на себе всю силу ледяного взгляда судьи Гарсии. Если Джек не скажет что-нибудь в самом скором времени, то эти два испепеляющих лазерных луча обеспечат ему как юристу полное забвение. В данный момент, однако, ему оставалось только тихонько сидеть в переполненном зале суда и слушать, как федеральный прокурор обращается к судье.

– Это просто возмутительно, ваша честь, – заявил Торрес. – Брайану Пинтадо всего десять лет от роду. В этом возрасте дети очень впечатлительны. Ему уже пришлось стать свидетелем безвременной кончины своего отца. Когда-нибудь ему придется смириться с тем фактом, что это его собственная мать лишила отца жизни. Тем временем его дедушка и бабушка делают все возможное, чтобы создать для мальчика нормальную и благотворную обстановку. Невзирая на это, адвокаты защиты, – он обвиняющим жестом указал на Джека и Софию, и в тоне его сквозило нескрываемое презрение, – эти так называемые судебные исполнители настойчиво преследуют семейство Пинтадо, прилагая недюжинные усилия, чтобы вынудить ребенка встретиться с ними.

Джек поднялся с места.

– Судья, я бы хотел сказать кое-что, – произнес он.

– Сядьте, мистер Суайтек! Вам придется подождать своей очереди.

Джек опустился на место. Выговор от судьи считался унизительным при любых обстоятельствах, а теперь, когда в зале было полно зрителей, тем более. Особенно если учесть, что большую часть из них составляли журналисты, представляющие разные средства массовой информации.

Прокурор словно лопался от чувства собственного превосходства.

– Благодарю вас, судья. Как я говорил, у Брайана Пинтадо нет никакого желания разговаривать с этими адвокатами. Перед самым привлечением к суду Линдси Харт дала согласие на то, чтобы ее сын оставался с дедушкой и бабушкой во время ее пребывания под стражей, и встреча Брайана с этими адвокатами идет вразрез с их желаниями. Уголовное судопроизводство не дает защите права допрашивать мальчика под присягой. Откровенно говоря, судья, кто-то должен заявить мистеру Суайтеку и его помощнице, что всему есть предел. Ответом должно стать слово «нет». До свидания. Брайан Пинтадо не намеревается разговаривать с ними.

Прокурор в последний раз с отвращением взглянул на Джека и удалился на свое место.

В зале суда стояла тишина, тем не менее у Джека сложилось впечатление, что, если бы дело происходило в Палате общин английского парламента, рядовые члены парламента, «заднескамеечники», уже топали бы ногами и выражали свое одобрение криками «Так, так!».

– Мистер Суайтек, вам слово. Я весьма надеюсь, что вы сможете объясниться, – произнес судья.

Джек поднялся с места и подошел к возвышению. Ему не нужно было оглядываться на напряженно внимающую тому, что происходит в зале, аудиторию, чтобы понять: все глаза сейчас обращены на него.

– Ваша честь, вопреки уверениям мистера Торреса, мы вовсе не докучали ни Брайану Пинтадо, ни его дедушке с бабушкой. Мы предприняли осторожные попытки договориться о беседе и были очень сдержанны и вежливы в своих контактах.

Судья фыркнул.

– Мне все равно, даже если бы вы напечатали для этого приглашения с золотым тиснением. Если мальчик не хочет встречаться с вами, вам следует просто смириться с его отказом.

– Я понимаю. Но сегодня я впервые услышал о том, что он не хочет встречаться с нами. Всякий раз, когда мы разговаривали с представителями семейства Пинтадо, то получали примерно следующий ответ: «Да, он встретится с вами, но сейчас время для этого не самое подходящее». Никто из них никогда не заикался о том, что это Брайан не желает с нами встречаться.

Торрес вскочил со своего стула.

– Судья, я протестую против намека на то, что мы каким-то образом дали защите понять, что беседа с мальчиком непременно состоится. Если у мистера Суайтека сложилось такое впечатление, то винить в этом ему следует самого себя.

Судья снял очки и потер глаза, как будто устав от пикировки.

– Отлично, – изрек он со своего места. – Вполне возможно, это было недоразумение. Или, быть может, защита превысила свои права. Однако же в данный момент, как я понимаю, все прояснилось окончательно. Разве нет, мистер Суайтек?

Джек взглянул на Софию. Разумеется, они потерпят неудачу, если разговор с Брайаном не состоится. Но судья не проявлял ни малейших признаков того, что готов принять решение в пользу адвокатов Линдси, чтобы те могли провести разговор с ее сыном.

– Если таково желание Брайана, – сказал он, – тогда мы согласимся с ним.

– Хорошо. Больше не будет никаких телефонных звонков в резиденцию Пинтадо. Больше никаких попыток связаться с Брайаном Пинтадо. Все согласны?

И снова Джек заколебался. Удар по их досудебной подготовке – одно дело, но причина его разочарования крылась намного глубже. Каким бы абсурдным ни было когда-то стремление Линдси не допустить свидания Джека с ее сыном, нынешний поворот событий, который оказался именно таким, как ей хотелось, выглядел еще более странным: Джек никогда не сможет встретиться с Брайаном – если только не добьется оправдания Линдси.

– Мистер Суайтек, – обратился к нему судья, – я могу рассчитывать на ваше согласие в этом вопросе?

– Да, – не очень уверенно ответил он. – Можете.

Судья устремил взгляд на представителей обвинения, сидевших от него в противоположном углу, и поинтересовался:

– Вы удовлетворены, мистер Торрес?

– Этого должно быть достаточно, судья. Я всего лишь надеюсь вопреки всему, что мистер Суайтек будет так же верен своему слову, как и его отец.

Джек метнул на него раздраженный взгляд. «Какой дешевый прием, Торрес».

– Есть ли еще какие-то вопросы, которые требуют обсуждения суда? – спросил судья.

Джек услышал возню на галерее для прессы у себя за спиной. Репортеры уже приготовились мчаться к выходу, как только судья объявит заседание закрытым.

Но прокурор придержал еще одного туза в рукаве.

– Есть еще одна вещь, – заявил Торрес. – Она напрямую касается того свидетеля, в отношении которого судом было применено «правило кляпа».

Судья демонстративно закатил глаза.

– Можете считать это распоряжение отмененным. Не думаю, что в этом зале найдется репортер, которому не известно об этом деле больше меня.

По залу пронесся легкий смешок, затем воцарилась тишина. Торрес продолжал:

– В соответствии с распоряжением суда до начала разбирательства стороны уже обменялись своими списками свидетелей. Возможно, я и пропустил что-либо, но я не увидел в списке свидетелей защиты никакого кубинского солдата.

Судья перелистал страницы дела и нашел список свидетелей. Затем он поднял глаза на Джека.

– Он есть в вашем списке, мистер Суайтек?

Джек заколебался. Он не вел нечестной игры, но, похоже, одна из самых старых уловок в судебном разбирательстве могла вот-вот обратиться против него.

– Мы не зарегистрировали его по фамилии, ваша честь. Но мы отметили должным образом свое намерение вызывать свидетелей опровержения.

Судья презрительно фыркнул.

– Неужели вы рассчитывали незаметно внести кубинского свидетеля в списки, всего лишь зарегистрировав его как «свидетеля опровержения», а?

– Если быть совершенно откровенным, судья, мы еще не решили, стоит ли вызывать солдата для дачи показаний в суде.

Прокурор настаивал.

– Ради того, чтобы избежать ненужных сюрпризов и сенсаций, я требую, чтобы в данном вопросе не осталось никаких неясностей. Если мистер Суайтек намеревается вызвать кубинского солдата в качестве свидетеля, он должен недвусмысленно заявить об этом здесь и сейчас.

– Я бы не стал заходить так далеко, – заявил судья. – Мистер Суайтек вправе решить позже, намерен ли он вызывать его для дачи показаний. Но если существует кубинский солдат, который утверждает, что ему известно нечто об этом преступлении, я хочу услышать его имя. Если вы не назовете его сейчас, мистер Суайтек, то лишитесь права вызвать его в качестве свидетеля.

Джек обвел взглядом толпу собравшихся. Многие из них сидели как на иголках, подавшись вперед на самый край стула.

– Судья, мы находимся в общественном месте. Я не знаю, какими могут оказаться последствия для этого солдата или его семьи, если я открыто назову его имя в зале суда.

– Тогда не вызывайте его в качестве свидетеля. Но если вы желаете сохранить свои права, мистер Суайтек, давайте послушаем, как его зовут. Сейчас.

Джек сделал паузу, потом произнес:

– Его зовут Фелипе Кастильо.

Тишина сменилась негромким гулом голосов и перешептыванием. Джек буквально слышал скрип карандашей в блокнотах на галерее для прессы. Ему не доставило радости, то что пришлось назвать имя солдата, но он испытал некоторое удовлетворение, заметив изумленное выражение лица прокурора. Складывалось впечатление, что Торрес на самом деле считал, что защита блефует – что, когда придет время раскрыть карты, Джек не сможет назвать имя.

– Очень хорошо, – произнес судья, и в его тоне тоже проскользнуло легкое удивление. – У нас есть имя. Это вас удовлетворит, мистер Торрес?

И снова прокурор бросил взгляд на Джека, все еще не в состоянии поверить, что кубинский солдат существует на самом деле и что он вскоре может войти в зал суда.

– Вполне, судья.

– Тогда на этом наше досудебное совещание завершено. Я снова встречусь с вами здесь завтра, ровно в девять часов. Мы выберем присяжных заседателей. До той поры в судебном заседании объявляется перерыв. – Судья ударил молоточком по столу и вышел из зала заседаний в свой кабинет, дав старт сумасшедшей гонке за право успеть к выходу первым. В федеральном суде запрещалось использовать фото– и кинокамеры, так что телевизионщики первыми устремились из зала заседаний, чтобы выдать в телеэфир свои сообщения. Остальные бросились к ограждению и засыпали адвокатов вопросами.

– Фелипе Кастильо сейчас находится в Майами? – выкрикнул кто-то.

– Это правда, что солдат будет жить у вас дома, мистер Суайтек?

– Вы разговаривали с самим Фиделем Кастро?

Джек хотел ответить, но при той неразберихе, граничащей с истерией, которая царила вокруг, он опасался, что его ответы будут искажены в прессе. Не глядя ни на кого конкретно, он сообщил:

– Как только мы примем окончательное решение по поводу данного свидетеля, то выступим с соответствующим заявлением. Пока что у меня все. Благодарю вас.

Вопросы продолжали сыпаться со всех сторон. К добру или к худу, но имя Фелипе Кастильо должно было стать известным всем и каждому в Южной Флориде – во всяком случае, латиноамериканской части населения. Джек и София начали пробираться к выходу. На это ушла, казалось, целая вечность, но наконец они протиснулись вдоль длинного прохода и вышли наружу через двойные двери. Потребовалось еще несколько минут, чтобы преодолеть запруженный людьми коридор и оказаться у главного выхода. Джеку было чрезвычайно трудно расслышать в хоре выкриков какой-либо отдельный голос. Тем не менее среди всеобщего гвалта он каким-то образом уловил, как Гектор Торрес бросил еще одну наживку для выпуска вечерних новостей.

– Будьте внимательны завтра, – заявил он. – И вы увидите, что отнюдь не обвинение будет систематически давать отводы американцам кубинского происхождения во время утверждения жюри присяжных.

Джек протолкался к вращающимся дверям, София держалась рядом с ним. Они вышли под лучи полуденного солнца. По сравнению с окружившей их толпой публику внутри здания суда следовало считать образцом вежливости и корректности. Как правило, совещание суда с адвокатами сторон не превращалось в спектакль, хотя время от времени подобное и случалось – особенно когда такая влиятельная персона, как Алехандро Пинтадо, получал заверения от прокурора в том, что тот так или иначе постарается скомпрометировать защиту, которая сделала ставку на выступление кубинского солдата в качестве свидетеля. Вне всякого сомнения, Гектор Торрес оставался верным другом отца Джека. Но, как оказалось, к самому Джеку он относился вовсе не дружески.

– Похоже, у нас будут еще гости, – заметила София. Она следовала за ним по пятам, как нитка за иголкой.

Огромная толпа собралась на тротуаре перед зданием суда. В нее затесались и несколько обычных зевак, привлеченных шумом и суетой. Здесь были и представители средств массовой информации, просматривающие свои записи, пристраивающие камеры и поправляющие прически, и все это сопровождалось суетой журналистов, которые пытались не запутаться в собственных проводах и кабелях. Большая же часть присутствующих, чье появление здесь привлекло усиленные наряды полиции, собралась для того, чтобы принять участие в акции протеста. Зрелище напоминало массовку на киносъемках, когда сотни людей проталкивались к выходу из здания суда. Их сдерживали деревянные заграждения и несколько рядов полицейских, причем некоторые из них сидели на велосипедах или верхом на лошадях. Один из демонстрантов сумел вскарабкаться на фонарный столб, хотя и не до самого верха, и, когда из здания вышли Джек и София, замахал рукой и выкрикнул что-то по-испански, что можно было перевести как «Вот они!». Мгновенно в воздух сердито взметнулись сжатые кулаки, и толпа начала скандировать написанные на плакатах и транспарантах лозунги, большая часть из них была составлена на испанском.

«Мистер Пинтадо, мы вас любим!»

«Мы требуем справедливости для кубинцев, а не лжи от кубинских солдат!»

«Американцы кубинского происхождения – настоящие АМЕРИКАНЦЫ!»

«Нет Кастро – нет проблемы!»

Джек не совсем понял, при чем здесь последний лозунг, но, в конце концов, дело происходило в Майами.

– Ну и дела, – прошептала София на ухо Джеку. Такова была ее почти непроизвольная реакция на то, что они увидели на парковочной площадке по другую сторону улицы. Там разместились десятки передвижных фургонов теле– и радиостанций, многие были оснащены спутниковыми антеннами и СВЧ-антеннами. Их позывные, крупными буквами нарисованные на бортах фургонов, свидетельствовали о том, что соотношение англо– и испаноязычных средств массовой информации оказалось примерно равным.

– Продолжайте идти как ни в чем не бывало, – скомандовал Джек Софии.

Толпа следовала за ними по пятам, выкрикивая лозунги и размахивая своими транспарантами, пока адвокаты защиты спускались по гранитным ступеням. Джек чувствовал, что она набирает ход, когда они прошли под деревьями во дворе, а на широком тротуаре их приветствовала армада телевизионных камер. Отовсюду сыпались вопросы и тянулись к лицу микрофоны.

Джек знал, что толпа соберется обязательно, но он не ожидал ничего подобного. И все-таки он решил придерживаться первоначального плана и повернулся лицом к телекамерам. Джек не был искушенным политиком, таким, как его отец, тем не менее продемонстрировал умение общаться с прессой, присущее всем Суайтекам. Главный фокус заключался в том, чтобы сделать вид, будто ты обращаешься сразу ко всем присутствующим, тогда как в действительности не смотришь ни на кого в отдельности.

Джек сказал:

– Накануне столь важного судебного заседания мы все должны помнить о том, что никто не скорбит так о гибели капитана Пинтадо, как его сын Брайан и жена Линдси, которая прожила с погибшим в браке двенадцать лет. Линдси очень гордилась тем, что ее супруг служил в Корпусе морской пехоты США, а я горжусь тем, что выступаю в роли ее адвоката. Мы ожидаем, что ее полностью оправдают по всем пунктам обвинения, а ее доброе имя будет восстановлено. Спасибо.

Репортеры начали было выкрикивать дополнительные вопросы, но в ту самую секунду, когда Джек закончил свое заявление, к тротуару подкатил «седан» и остановился прямо позади него и Софии. Дверца распахнулась. Залезая на заднее сиденье, Джек и София воздержались от комментариев. Дверца закрылась, и, если бы не полиция, собравшиеся запросто могли бы полезть на капот. Автомобиль двинулся вперед, и полицейские из заградительного кордона сумели наконец проделать для него проход в толпе. «Седан» вырвался на свободу и покатил к скоростной автостраде.

За рулем сидел Тео.

– Не гони, – попросил его Джек. – Но давай выбираться отсюда побыстрее.

– Нет проблем, босс.

София оглянулась через заднее стекло на толпу, которую они оставили за собой.

– Вот это да. Я чувствую себя знаменитостью.

– Привыкайте, – обронил Джек.

– Означает ли это, что у нас будут еще и поклонницы? – поинтересовался Тео.

Джек закатил глаза.

– Следи за дорогой, Тео.

Тео ухитрился попасть в «зеленую волну», и машина буквально влетела на автостраду по наклонному въезду. Через несколько минут они уже мчались по шоссе И-95, удаляясь от нижней части Майами, а потом въехали на Ки-Бискейн по дамбе Рикенбакера.

Ки-Бискейн выглядел как иной мир, поэтому Джек и жил здесь. Это был островной рай, прячущийся в тени небоскребов Майами и при этом находящийся достаточно далеко от суматохи большого города, чтобы Джек мог наслаждаться его видами, не думая все время о работе. Они ехали в молчании, пока наконец Джек не ощутил, как напряжение отпускает его. Никто лучше Тео не мог уловить тот момент, когда Джек оказывался готов к разговору, но не было также и никого, кому было наплевать, готов Джек разговаривать или нет.

– Ну, как все прошло? – спросил Тео.

– А как это выглядело со стороны? – вопросом на вопрос ответил Джек.

– Как самая настоящая вечеринка в аду по поводу пятнадцатилетия, – сказал Тео.

София захихикала, вспоминая гулянье по случаю своего собственного пятнадцатого дня рождения, которое было организовано в лучших кубинских традициях.

Джеку было не до смеха. Он всматривался в аварийные автомобили, стоявшие на другом конце обычно тихой улицы. Две желтые пожарные машины перекрыли движение. По влажному тротуару змеились спутанные жесткие пожарные шланги. Пожарные стояли наизготовку вокруг огороженного специальной лентой участка, и зловещие клубы дыма поднимались в воздух с южной стороны улицы. Боевой расчет из четырех человек сильной струей воды из шланга заливал горящий автомобиль. У Джека перехватило дыхание. Пожарные машины стояли прямо перед его домом.

– Черт! – воскликнул Тео. – Это же твой «мустанг», Джек.

Тео ударил по тормозам. Они втроем выпрыгнули из «седана» и подбежали к краю тротуара. Там уже начали собираться зеваки. Джек протолкался сквозь их строй, но полицейский офицер остановил его.

– Это моя машина! – выкрикнул Джек.

Полицейский пожал плечами.

– Вы хотите сказать, что это была ваша машина. Теперь ей уже ничем не поможешь, приятель. Так что держитесь от нее подальше.

Джек замер, не в состоянии сделать ни шага. Он купил этот старый автомобиль на свой первый гонорар после окончания юридической школы. Только он и достался Джеку после развода с Синди. Это была единственная вещь в его одинокой жизни, способная вытащить его из офиса и буквально силой заставить отправиться па прогулку по живописным окрестностям.

И вот теперь его «мустанг» превратился в пылающую груду искореженного металла.

Джек взглянул на Тео. Еще никогда ему не доводилось видеть такой печали в глазах своего друга. Тео был единственным существом на всей планете, любившим этот «мустанг» еще сильнее, чем Джек.

Джек смотрел, не веря своим глазам, не говоря ни слова. Потом он заметил что-то на подъездной дорожке рядом с автомобилем. Он смотрел с другой стороны улицы, поэтому не мог разглядеть, что именно это было. Но потом, надев солнцезащитные очки, чтобы пламя не резало глаз, отчетливо увидел, что кто-то, воспользовавшись 'баллончиком с красной краской, вывел на асфальте надпись. Джеку потребовалось некоторое время, чтобы разобрать перевернутые буквы, но потом все встало на свои места.

Надпись гласила: «Почитателю Кастро».

Тео посмотрел на него и сказал:

– Приятель, кажется, началась веселуха.

Пламя стало утихать. Пожарные успешно боролись с огнем, и с помощью всего лишь нескольких сотен галлонов воды они окончательно превратят роскошный костер в жалкие останки его машины.

– Да, – с трудом ответил Джек. – Похоже на то.

Глава тридцатая

– Соединенные Штаты Америки вызывают Алехандро Пинтадо.

С этих торжественно-грозных слов, произнесенных федеральным прокурором США Гектором Торресом, началось официальное рассмотрение дела против Линдси Харт.

Три дня ушло на то, чтобы выбрать и утвердить состав жюри присяжных. Более половины Населения округа составляли те, кто родился за границей, поэтому в Майами все перемешалось, и жюри присяжных не стало исключением. Сам Зигмунд Фрейд оказался бы бессилен предсказать, какими будут психологические последствия подобного смешения рас, культур, языков и идеологии. Если вы являетесь адвокатом защиты, вам не стоило и пытаться стать своим для всех. Вы просто старались посеять разумные сомнения, дабы породить нечто, за что мог бы уцепиться кто-либо, и именно так Джек и вел себя во время отбора и утверждения жюри присяжных, а также произнося свою вступительную речь.

А сейчас наступило время спектакля.

– Мистер Пинтадо, подойдите, пожалуйста, – повелел судья.

Море голов повернулось к отцу жертвы, когда он приблизился к месту дачи свидетельских показаний. Суд проходил в центральном зале заседаний, который оказался набит битком. Зал был выдержан в солидном средиземноморском стиле с каменными арками, расписанными фресками потолками и полированной мебелью красного дерева. Только здесь имелось достаточно мест, чтобы справиться с небывалым наплывом журналистов. Несмотря на негромкий гул голосов, долетавший от толпы зрителей, Джек расслышал, как его клиентка вздохнула рядом с ним. Она сидела неподвижно и, казалось, оцепенела с той самой минуты, когда судебный пристав ровно в девять часов утра объявил заседание открытым. Джек понимал ее состояние. Слова «Соединенные Штаты Америки против», за которыми следовало ваше имя, способны выбить из колеи кого угодно.

Джек слегка сжал ее руку. Она была холодна как лед.

– Присягаю, – произнес Пинтадо, обещая говорить правду, всю правду и ничего, кроме правды.

– Пожалуйста, садитесь, – распорядился судья.

Пинтадо устроился на месте свидетеля, как раз напротив скамеек, где разместились присяжные. Судья Гарсия находился между свидетелем и присяжными – внушительный и подавляющий, сознающий свое положение, поражающий ученым видом и беспристрастным поведением. Пинтадо был одним из тех редких свидетелей, которые вызывали еще большее уважение, чем судья: Джек видел почтительное восхищение, светившееся в глазах некоторых присяжных.

– Доброе утро, – произнес прокурор, подойдя к свидетелю. – Во-первых, позвольте мне выразить свои соболезнования вам и миссис Пинтадо в связи с утратой сына.

– Благодарю вас. – Присяжные проследили за его взглядом, устремленным на жену, сидевшую в первом ряду мест для публики. Она была привлекательной женщиной, элегантно одетой, но лицо ее хранило следы многих бессонных ночей, проведенных в скорби и печали.

Вполне предсказуемо свидетельские показания начались с перечисления впечатляющего прошлого свидетеля – его детства, которое прошло на Кубе, душераздирающей истории о том, как он на ветхом плоту приплыл в Майами, а потом работал мойщиком посуды, истории его восхождения к славе, когда он стал владельцем процветающей сети кубинских ресторанов.

– Мистер Пинтадо, не могли бы вы рассказать нам о вашем сыне?

Тот вздохнул, уж очень масштабным оказался вопрос. Пинтадо не производил впечатления человека, которого можно легко сломить, но голос его дрогнул, когда он заговорил:

– Оскар был таким сыном, о котором родители могут только мечтать. Он был хорошим мальчиком, хорошо учился в школе. В средней школе Колумбуса он был избран президентом своего выпускного класса и играл квортербеком за футбольную команду. Мы хотели, чтобы он поступил в колледж, но были очень горды, когда он вступил в морскую пехоту.

– Но он все-таки закончил колледж?

– Да. В Корпусе морской пехоты Оскара сразу же зачислили в резерв пополнения офицерского состава. Ему дали мудрый совет, и он получил степень бакалавра наук от университета Майами. С отличием, должен добавить. После этого он вернулся к прохождению службы в ранге младшего офицера.

– По-видимому, вы очень любили своего сына?

– И его мать, и я, мы оба любили его. Мы любим всех своих детей больше всего на свете.

– В течение какого времени Оскар проходил службу на военно-морской базе в Гуантанамо-бей на Кубе?

– Ему присвоили звание капитана сразу же после перевода туда. Я бы сказал, приблизительно четыре года назад.

– И он жил на базе вместе с женой и сыном, правильно?

– Правильно.

– Не могли бы вы рассказать нам о том, каким отцом был Оскар?

– Он был потрясающим отцом. Сейчас его сыну уже десять лет. Брайан живет с нами и все время спрашивает о своем отце.

– А он спрашивает о своей матери?

Пинтадо впервые метнул взгляд в направлении Линдси, но не посмотрел ей в глаза.

– Практически никогда.

Удар был направлен не на него, но Джек ощутил его. Линдси наклонилась к Джеку и прошептала:

– Это неправда. Вы понимаете, что он лжет? Прокурор продолжал допрос.

– Каким мужем был Оскар?

– Он был хорошим мужем. Я должен сказать, что он очень любил свою жену.

– По вашим собственным наблюдениям, как вы считаете, она любила его?

Он оттопырил нижнюю губу, отчего подбородок у него сморщился.

– Нет.

– Почему вы так говорите?

– С самого начала я чувствовал, что Линдси больше интересуют семейные деньги Пинтадо.

Джек знал, к чему все идет, и даже, наверное, мог бы выразить протест, но вряд ли можно было бы добиться чего-то, взывая к присяжным и примеряя на себя роль адвоката-обструкциониста, который не позволяет скорбящему отцу поговорить о своем сыне.

– В недавнем прошлом было ли что-то такое, что позволило вам считать, будто Линдси охотится за деньгами вашего семейства? – спросил прокурор.

– У Оскара имелось доверительное имущество, фонд. Деньги поступили в его распоряжение три года назад, когда ему исполнилось тридцать пять лет.

– Мне неловко расспрашивать вас о ваших финансовых делах, сэр. Но о какой сумме идет речь?

Пинтадо помедлил, потом проговорил:

– Она исчисляется миллионами:

– Полагаю, на эти деньги можно было купить много орешков к пиву в офицерском клубе в Гуантанамо.

– В этом все и дело. Потратить такие деньги в Гуантанамо попросту невозможно. Оскар был солдатом. Он жил, как все остальные солдаты. – И снова он метнул быстрый, злобный взгляд на Линдси. – И его жена жила так же, как все остальные солдатские жены.

– А каким был их дом в Гуантанамо? Я имею в виду саму постройку.

– Он был очень скромным. Построен в сороковых годах, по-моему. Площадью одиннадцать сотен квадратных футов. Гаража не было, всего лишь навес для автомобиля.

– Вам известно, как долго ваш сын намеревался прожить там?

– Я полагаю, его могли перевести на другую базу. Но ему оставалось совсем немного, чтобы отпраздновать двадцатилетний юбилей службы в морской пехоте, и он твердо намеревался закончить свою карьеру в Гуантанамо.

– Откуда вам это известно?

– Мы с ним говорили об этом в связи с учебой Брайана. Военные не выражали особого желания найти для школьного класса Брайана высококлассного переводчика английского языка, поэтому мне пришлось обратиться к друзьям с просьбой подыскать гражданского переводчика, который согласился бы жить на базе за счет семьи. Соглашение было долговременным, по крайней мере на срок, пока Брайан не пойдет в среднюю школу.

– Получается, Оскару и Линдси пришлось бы ожидать переезда в свой дом-мечту с семью спальнями на берегу моря еще несколько лет.

– Это так, но Оскар согласен был ждать. Он любил свою страну. Он был солдатом и с радостью доверил свои деньги банку до той поры, пока не завершится служба.

– Линдси была счастлива?

Алехандро бросил взгляд в сторону жюри присяжных, потом перевел его на прокурора.

– Может быть, вам следует спросить ее саму.

– Благодарю вас. У меня больше нет вопросов, – сказал Торрес.

Джек поднялся.

– Мне нужно сказать вам кое-что в приватном порядке, ваша честь, – заявил он.

Судья жестом подозвал к себе адвокатов, и они собрались вместе за судейским местом, напротив жюри присяжных.

– Судья, хочу привлечь ваше внимание к последнему вопросу и ответу, – произнес Джек. – Вопрос был явно задуман и срежиссирован так, чтобы получить ответ, который дал мистер Пинтадо: «Может быть, вам следует спросить ее саму». Подсудимая не обязана давать свидетельские показания. Совершенно недопустимо со стороны мистера Торреса использовать своих свидетелей таким образом, чтобы присяжные могли подумать, будто моя клиентка должна дать объяснения на месте для свидетелей.

– Я не понимаю, о чем ведет речь мистер Суайтек, судья. Я всего лишь задал вопрос, и свидетель ответил на него так, как сумел.

– Перестаньте, прошу вас, – возразил Джек. – Вы разговариваете с бывшим прокурором. Неужели вы хотите уверить меня, что закончили допрос своего самого первого свидетеля вопросом, на который не знали ответа?

– Хорошо, достаточно, – изрек судья. – Я думаю, мистер Суайтек прав. Будьте осторожнее, мистер Торрес.

– Нет проблем, судья. – Когда они повернулись и направились к своим местам, Торрес прошептал так, чтобы его услышал только Джек: – Не знал, что ты так боишься вывести Линдси на свидетельское место, Джек.

– Не знал, что вас так страшит попытка добиться признания ее виновной без ее участия, – ответил Джек.

Прокурор вернулся на свое место. Джек встал перед свидетелем. Перекрестный допрос местной легенды в лице Алехандро Пинтадо в любом случае был бы делом чрезвычайно нелегким. А тот факт, что он был отцом жертвы, лишь усложнял для Джека задачу.

– Мистер Пинтадо, я тоже хотел бы выразить свое сочувствие вам и вашей семье.

Свидетель одарил его ледяным взглядом, но от ответа воздержался. Джек продолжал:

– Я хотел бы поговорить с вами о том договоре об учреждении доверительного фонда, который вы упомянули.

– Что вас интересует?

– Этот фонд был создан исключительно для вашего сына. Не для совместного пользования им и его супругой. Я прав?

– Это правильно.

– Вы никогда не говорили с Линдси об этом фонде?

– Нет. Мы с Линдси никогда не вели речь о деньгах.

– И вы никогда не отправляли ей экземпляра акта учреждения доверительного фонда?

– Нет, разумеется, нет.

– Вы когда-нибудь слышали, чтобы она обсуждала вопросы, касающиеся этого фонда?

– Вы имеете в виду, с Оскаром?

– Я имею в виду вообще с кем-либо.

Пинтадо на мгновение задумался, кажется начиная понимать, к чему ведет Джек.

– Нет. Никогда не слышал, чтобы она говорила об этом.

Джек предпочел бы заострить на этом внимание и закончить перекрестный допрос последним вопросом типа: «Итак, насколько вам известно, Линдси даже не подозревала о фонде Оскара?» Но ему было известно также и то, что в этом случае скорее всего он получит следующий ответ: «Собственно говоря, мистер Суайтек, мой адвокат сообщил мне, что Линдси названивала ему за шесть недель до смерти Оскара и по нескольку раз в день спрашивала о фонде и имуществе».

Поэтому Джек решил пока остановить все как есть.

– Мистер Пинтадо, давайте сменим тему и поговорим немного о вас. Насколько я понимаю, вы являетесь основателем и президентом общества «Братья за свободу».

– Правильно понимаете. Это одно из самых больших моих достижений, которым я очень горжусь.

– Мои поздравления, сэр. Для всех, кто находится сейчас в этом зале суда и кто никогда не слышал о нем, как бы вы описали цель вашей организации?

– Мы выполняем полеты над Флоридским проливом с гуманитарными целями: ищем людей, пытающихся покинуть Кубу. Как только мы их находим, то делаем все, что в наших законных правах, чтобы помочь им целыми и невредимыми добраться до берегов Флориды.

Джек заметил, что двое или трое присяжных кивнули в знак одобрения. Было трудно не восхищаться тем, что он делает. Но работа Джека в том и заключалась, чтобы дискредитировать его любым возможным способом.

– Мистер Пинтадо, у меня в руках копия статьи, которая появилась на странице 2-А газеты «Майами трибьюн» примерно одиннадцать месяцев назад. В ней рассказывается о той роли, которую вы играете в обществе «Братья за свободу». Вы помните, как разговаривали с репортером, перед тем как эта статья увидела свет?

– Да.

– В статье дословно приводятся ваши слова: «Мы не хотим становиться частью нового плана мероприятий Береговой охраны, который теперь направлен на то, чтобы отправлять кубинцев обратно на Кубу. Береговая охрана превратилась в береговой патруль Кастро».

Джек позволил цитате повиснуть в воздухе. Тишина в зале суда стала почти осязаемой.

– Да, это мои слова, – подтвердил Пинтадо.

– Вы сделали подобное заявление, поскольку нынешняя политика Береговой охраны США в отношении кубинских беженцев, перехваченных в открытом море, подразумевает их возврат на Кубу. Я прав?

– Да, это так.

– Эта политика вызвала ваш гнев, не так ли?

– Разумеется, вызвала. Людей отправляют обратно к Фиделю Кастро, безжалостному убийце, который однажды предал человека суду и казнил его спустя пять дней после возвращения беглеца на Кубу. А еще много людей сидит в тюрьмах Кастро, причем их единственное преступление состоит в том, что они покинули Кубу в поисках свободы, а Береговая охрана США остановила их до того, как им удалось достичь территории Соединенных Штатов.

– Я понимаю. Итак, сама мысль о том, что Береговая охрана начнет возвращать беглецов обратно на Кубу, вызвала гнев у вас и у многих других людей.

– Да, у многих, очень многих людей. Это правда.

– У вашего сына она также вызвала гнев, правильно?

– Да, правильно.

– Будет ли справедливо заключить, что капитан Пинтадо разделял ваше отношение к Береговой охране США?

– Протестую, – вмешался прокурор. – Нет никаких доказательств того, что капитан Пинтадо когда-либо отзывался о Береговой охране США как о береговом патруле Кастро.

– Протест отклоняется. Свидетель может ответить.

– В этом конкретном вопросе, да. Я бы сказал, что мой сын разделял мое отношение, – подтвердил Пинтадо.

– Он не делился своими взглядами с кем-нибудь на военно-морской базе?

Пинтадо умолк, тщательно обдумывая слова.

– Надеюсь, что нет. В Гуантанамо расквартированы сотни моряков Береговой охраны.

– Да, действительно. Сотни. А это значит, сэр, что на страницах крупнейшей газеты в Седьмом оперативном районе Береговой охраны – который включает Майами и Гуантанамо-бей – вы назвали три сотни человек, живущих по соседству с вашим сыном, «береговым патрулем Кастро».

– Возражаю, – вновь вмешался прокурор. – Вопрос был задан, и ответ на него получен.

Это было возражение того рода, который Джек мог только приветствовать, поскольку оно лишь подчеркивало смысл ответа, который Пинтадо дал несколькими минутами раньше.

– Действительно, я тоже считаю, что вопрос задан, и ответ на него получен, – заметил Джек. Он повернулся к свидетелю и произнес: – Позвольте мне спросить вас вот о чем, сэр: будет ли справедливым полагать, что ваш комментарий относительно «берегового патруля Кастро» вызвал недовольство среди личного состава Береговой охраны?

Пинтадо, казалось, в очередной раз тщательно взвешивал свой ответ, но отрицать очевидного он не мог.

– Естественно, это разозлило некоторых людей.

Джек подошел к своему столу, и София передала ему еще одну копию.

– Позвольте мне зачитать один из многих разгневанных откликов на ваше замечание о «береговом патруле Кастро». Этот ответ – письмо редактору, опубликованное в газете «Майами трибьюн» через три дня после того, как в ней было приведено ваше высказывание. Здесь написано: «Уважаемый редактор, являясь ветераном Второй мировой войны, во время которой я служил в Береговой охране, я глубоко возмущен тем, что мистер Пинтадо позволил себе назвать наш род войск «береговым патрулем Кастро». Три года своей жизни я провел на эсминце в Тихом океане, гоняясь наперегонки с японскими торпедами. Я видел собственными глазами, как моих друзей буквально выбрасывало взрывами из воды, когда они перевозили десант американских войск на пляжи в день «Д». Если мистер Пинтадо полагает, что Береговая охрана состоит на службе у такого злобного диктатора, как Фидель Кастро, тогда я готов вновь вернуться на службу добровольцем, чтобы иметь возможность лично доставить мистера Пинтадо обратно на Кубу».

Джек сделал паузу, чтобы дать присяжным время и возможность проникнуться гневом ветерана.

– В чем состоит вопрос? – поинтересовался прокурор.

– Мой вопрос состоит в следующем, – заявил Джек. – Мистер Пинтадо, не возникли ли у вас опасения относительно вашей личной безопасности, после того как вы стали свидетелем такого рода реакции на ваши комментарии?

– Я всегда искренне говорил то, что думал. Я привык к таким вещам.

– Вы привыкли к ним, и вы принимаете меры предосторожности.

– Я не уверен, что понимаю, о чем идет речь.

– У вас ведь есть телохранитель, не правда ли?

– Да, есть.

– У вашей супруги также есть телохранитель, правильно?

– Да.

– Но ваш сын – Оскар, – он остался один. Без телохранителя. И жил на той же самой базе с сотнями сотрудников Береговой охраны, которых вы назвали «береговым патрулем Кастро».

Пинтадо явно не нашелся, что ответить, а потом попросту отмахнулся от вопроса.

– У Оскара никогда не было и не могло быть никаких проблем с этим. Его лучший друг служил в Береговой охране.

– Его лучший друг. Должно быть, это лейтенант Дамонт Джонсон, верно?

– Да.

Джек насмешливо улыбнулся, ему представилась возможность посеять зерна сомнения в умах присяжных – и попотчевать прокурора его же угощением, имея в виду отсутствие свидетеля.

– Ну, что же, может быть, лейтенант Джонсон сам приедет сюда и расскажет нам, каким хорошим другом он был на самом деле.

– Протестую.

– Протест принимается.

Джек мысленно взвешивал, стоит ли и дальше развивать эту тему, но намек на то, что отец оказался причастен к убийству своего сына, пусть даже косвенно, мог иметь непредсказуемые последствия. Джек достаточно хорошо разбирался в психологии присяжных, чтобы понимать, что пришло время умерить свой пыл и вернуться на место.

– Благодарю вас, мистер Пинтадо. У меня к вам больше нет вопросов.

Глава тридцать первая

В конце дня Джек попрощался со своей клиенткой в зале суда, передал ее на руки федеральным судебным исполнителям и сказал ей, чтобы она не теряла присутствия духа, возвращаясь в тюрьму.

Такова была реальность судебного разбирательства дела о совершении особо тяжкого преступления, не предусматривающего освобождения обвиняемого под залог.

Джек понимал, что все подобные процедуры, являясь, в общем-то, обычными, деморализующе действуют на Линдси. Она сменила свой деловой костюм на тюремную робу, а наручные часы – на кандалы. Вместо того чтобы забраться в свою постель и поцеловать сына, пожелав ему доброй ночи, она вновь оказалась на тюремной койке. Лежа без сна, она будет проигрывать в уме завтрашнее заседание или снова анализировать сегодняшние показания свидетеля. Тюремные осведомители будут стараться подружиться с ней, заставить разговориться о ее деле, надеясь узнать какой-нибудь маленький секрет, который позволит им подлизаться к прокурору и выторговать у него сокращение срока содержания под стражей или вообще досрочное освобождение. Она замкнется в себе и будет пытаться отвлечься и не думать о том, что, возможно, ей лучше умереть, чем провести остаток дней в заключении, или размышлять над тем, действительно ли смерть от летальной инъекции является легкой. Ее мысли останутся ее личным делом, и ей не с кем будет ими поделиться, даже со своими адвокатами.

Так что сегодня поздно вечером Джеку и Софии оставалось самим разрабатывать дальнейшую стратегию поведения на суде.

– Как, по-вашему, мы выглядели сегодня? – спросил Джек. Он сидел за столом у себя в столовой, напротив Софии. После долгих вечеров в адвокатской конторе они с Софией договорились, что свои ночные бдения будут устраивать попеременно то у него дома, то у нее.

– Вы наверняка потеряли присяжных заседателей номер три и номер шесть. Может быть, еще и номер два. Но ведь мы с вами знали об этом еще до начала заседания. Любой из них вполне подходит на роль вероятного кандидата в президенты клуба поклонников Алехандро Пинтадо.

Джек глубоко вздохнул и медленно выпустил воздух из легких.

– У меня такое чувство, будто я настраиваю против себя все американское население кубинского происхождения.

– В этом и заключается ирония, не правда ли? И это после всего, через что вам пришлось пройти, чтобы узнать правду о своей матери и о своих кубинских корнях.

– Когда этот процесс закончится, нам с вами, наверное, придется переехать в Айову.

– Зато моя мать наконец-то будет счастлива. Я выйду замуж, сменю фамилию, стану своей среди жителей предместья.

– Вы уже ведете речь о замужестве, а? Должно быть, прошлой ночью у вас было грандиозное свидание.

– Я рассуждаю чисто теоретически.

– Получается, он оказался никчемным субъектом?

– Я этого не говорила.

– Определенно так оно и было. В этом я разбираюсь, можете мне поверить.

– Должно быть, вы считаете себя очень умным?

– Еще бы. Ведь я – адвокат, выступающий в суде первой инстанции. У меня хорошее чутье.

– Ну, хорошо, – заметила она с улыбкой. – Итак, если не считать обугленного «мустанга» перед вашим домом, сколько раз это ваше пресловутое чутье подводило вас?

– У-у. Это нечестно, София. Но… я был прав, не так ли? Он и в самом деле никчемный субъект?

– Хорошо-хорошо, вы были правы. Но кто вы такой, чтобы осуждать меня? Ваш приятель Тео рассказал мне о вашей далекой подруге в Африке. Как там ее зовут – Рамапитек или еще как-то?

– Рене.

– Да, Рене. Та самая, которая наведывается к вам в гости раз в два-три месяца.

– Она – педиатр. И там она работает в благотворительной организации. Рене приезжает в Майами тогда, когда может.

– Это не совсем то, что рассказал мне Тео. Он говорит, что она прилетает, ломает вашу кровать, потом улетает.

– Тео так сказал?

– Да. Причем в тоне его явно сквозила зависть, должна заметить. Но для всего остального мира на роль достойной подружки она не тянет.

Джек не знал, как ему реагировать. Она была права. Рене не слишком годилась на роль подруги.

– По крайней мере, она не водит автомобиль «эль камино». Нет, в самом деле: кто мог решить, что это – классический вариант?

Она не знала, смеяться ей или плакать.

– Отчего вы думаете, что тот человек, с кем у меня было свидание, водит…

Громкий шум на улице едва не заставил их подпрыгнуть от неожиданности. Казалось, кто-то изо всех сил колотит в кастрюли и сковородки на подъездной дорожке Джека.

– Что там происходит? – воскликнула София.

– Это Тео. С того самого момента, как полиция уехала с места преступления, он там возится и пытается что-то починить.

– Он ведь не думает, что ее и в самом деле можно отремонтировать? Ваша машина сгорела дотла.

– Я не знаю, что он там делает. Иногда у Тео лучше ничего не спрашивать, чтобы не чувствовать себя идиотом.

Джек убрал со стола остатки пиццы и салатов в пакетиках. Они перешли в гостиную, где София хотела просмотреть записи, сделанные во время судебного заседания, и ознакомить Джека со своими выводами. Свидетельские показания Пинтадо заняли все утро, а вторая часть дня ушла на судебно-медицинского эксперта. Прокурор изрядно потрудился, для того чтобы заставить эксперта показать, что смерть наступила до того, как Линдси ушла на работу. Джеку, в свою очередь, пришлось приложить все усилия, чтобы тот признал, что время смерти установлено предположительно и что здесь возможны расхождения.

Лязг и грохот на подъездной дорожке продолжался, став еще громче. Разозлившись, Джек оторвался от своих записей.

– Какого черта он там делает? Строит круизный лайнер?

– Это ваш друг. Вот вы мне и скажите.

– Сейчас я ему покажу. – Джек вскочил и направился к входной двери. Почерневший остов его «мустанга» лежал в самом конце подъездной дорожки, на том самом месте, где его застигло пламя. Оно больше не являлось местом преступления, но Тео не позволил Джеку вызвать тягач, чтобы увезти обломки. Он был одет в грязный комбинезон и держал в руке гаечный ключ.

– Тео! – окликнул его Джек, стараясь перекричать лязг и грохот. – Мы пытаемся работать.

Тот перестал стучать, отошел на шаг от машины и вытер пот со лба.

– Я тоже, приятель. Посмотри, что они сделали с моей машиной.

– Мне очень не хочется возражать тебе, но это не твоя машина.

У Тео отвисла челюсть, словно он вознамерился изречь: «И ты, Брут?»

– Не моя? Я мыл эту малышку собственными руками. Когда она мурлыкала, я улыбался. Когда она стонала, я чинил ее. А что делал ты? Заливал бензин и платил страховку? Ты даже не пожелал купить для нее гараж. Все, на что ты сподобился, это дать ей проклятые porta cochere, несчастные ворота. Я думаю, что по-французски это значит: «Можешь поставить свой дерьмовый «шевроле Вега» прямо здесь».

– Ты думаешь, я не любил эту машину? Это ведь я…

– Мальчики! – вмешалась София.

Джек и Тео обернулись и увидели, что она стоит с другой стороны обугленного «мустанга». Она обошла его, провела пальцем по металлу, покрытому слоем сажи, и сказала:

– Неужели вы, двое взрослых мужчин, спорите из-за того, кто сильнее любил эту машину? Очнитесь! Это всего лишь автомобиль, парни. Насколько он важен в мировом масштабе, а?

Воцарилась тишина. Наконец Тео взглянул на Джека с непроницаемым выражением лица.

– Она что, укололась?

– Наверное.

София закатила глаза и вернулась обратно в дом.

Они немного посмеялись, но потом Джек посерьезнел.

– В самом деле, Тео. Это живо напоминает мне музыкальное сопровождение к пьеске «Стомп».[10] Ты не мог бы сделать то, что ты делаешь, в какое-нибудь другое время?

– Ты хочешь найти того, кто сжег твой «мустанг», или нет?

– Да, хочу. Но для этого есть полиция.

– Полиция. П-о-о-л-и-ц-и-я. Лучше скажи, чтобы они отошли в сторону и не мешали мне делать свою работу.

– Ты полагаешь, что сможешь вычислить того, кто сжег мою машину, так?

– Угу. Всего лишь прослежу за ее частями.

– О чем ты говоришь?

Тео сунул ключ в карман и прислонился к автомобилю, скрестив руки на груди.

– Дело вот в чем. Вот уже три дня я задаю себе вопрос: как может кто-то просто подойти к такой потрясающей машине, взять и поджечь ее? Это же чистой воды расточительство.

– Некоторым людям нравится смотреть, как огонь уничтожает вещи.

– Согласен. Но намного большему числу людей нравится по-быстрому заработать доллар-другой.

– Что ты имеешь в виду?

– Запасные части, Джеки. Вот почему я вожусь тут. Машина обгорела очень сильно, но я уже сейчас могу тебе сказать, что кто-то унес с собой кое-какие части, прежде чем поднести к машине спичку. Этот человек совершенно определенно забрал твои игрушечные ковшеобразные сиденья. Скорее всего, прихватил и деревянное рулевое колесо, и переключатель коробки передач вместе с консолью, и комплект для проверки развала и схождения. Я уже вижу, что он унес четырехцилиндровый карбюратор и коллектор из моторного отсека, а ведь я только начал ревизию.

– И что он будет с ними делать, продаст?

– Угу. Мы ведь говорим о коллекционном «мустанге» с откидным верхом. На запасных частях к нему запросто можно сколотить состояние.

– Хорошо, малый украл части машины. И что это тебе дает?

– Как я уже говорил: следи за тем, куда попадут запасные части. Пройдусь по мастерским, которые занимаются ремонтом и сборкой коллекционных автомобилей. Посмотрю, не приносил ли им кто-нибудь запчасти от «мустанга» в последние дни.

Джек кивнул, соглашаясь с его рассуждениями.

– Собственно говоря, их не так много. Во всяком случае, хороших. В этом я имел возможность убедиться на собственном опыте.

– Именно. Так что все, что мне остается, это походить вокруг, делая вид, что хочу прикупить нужные запчасти. Когда я найду парня, у которого они есть, мне придется заставить его сказать мне, кто их ему продал.

– На бумаге все выглядит просто прекрасно. Но ни один механик не признается тебе, откуда он взял запасные части.

– И снова неправильный ответ, Джеки. Это тебе ни один механик не скажет, откуда у него запчасти. – Вынув из кармана гаечный ключ, Тео принялся похлопывать им по ладони в такт словам. – Но мне скажет. Можешь не сомневаться. Он будет умолять меня, чтобы я его выслушал.

– Я этого не слышал, – заявил Джек.

– А я ничего и не говорил, – ответил Тео.

Глава тридцать вторая

Наутро Джек ожидал, что речь пойдет о крови – изучении фотографий с места преступления, анализе разлета капель крови и тому подобном. Как выяснилось, на уме у прокурора было нечто совсем другое.

– Доктор Вандермеер, пожалуйста, представьтесь присяжным, – попросил Торрес.

Невысокого роста мужчина с усами и аккуратно подстриженной бородкой наклонился к микрофону. На месте для свидетельских показаний он казался совсем карликом, и Джек подумал, что ему не мешало бы подложить под себя телефонный справочник или что-нибудь в этом роде. Он наклонился к Линдси и прошептал:

– Вы знаете этого малого?

– Никогда не видела, – ответила та.

Свидетель прочистил горло.

– Меня зовут Тимоти Вандермеер, – заявил он. – У меня степень доктора психологии, и я доктор медицины. Моя специализация – лечение пациентов, страдающих бесплодием.

– Вы являетесь дипломированным специалистом в этой области?

– Да. У меня есть диплом Американского общества акушеров и гинекологов. Также я считаюсь дипломированным специалистом в области репродуктивной эндокринологии.

– Какое образование и опыт имеются у вас в этой области?

Доктор все рассказывал и рассказывал. Он начал со своей преддипломной специализации в биологии и психологии, не забыв упомянуть о многочисленных научных статьях, которые он написал для разных медицинских журналов. Джек прекратил делать заметки, когда Вандермеер упомянул об одном своем исследовании, озаглавленном «Мальчик/Девочка – Радость Круговорота Спермы».

Прокурор бросил взгляд на присяжных, словно хотел убедиться, что они по-прежнему слушают. Он казался вполне довольным.

– Доктор, ранее вы упомянули, что получили докторскую степень по психологии. Вам приходилось когда-нибудь учитывать психологические факторы при лечении пациентов, страдающих бесплодием?

– О да, конечно. Необязательно обладать докторской степенью по психологии, чтобы понимать, как эмоциональные факторы, например стресс, могут негативно влиять на способность иметь детей.

– Это утверждение справедливо как для мужчин, так и для женщин?

– Конечно. Оно применимо и к тем, и к другим. Однако мужчины, как правило, изъявляют значительно меньше желания говорить об этих психологических факторах. Но это не значит, что их не существует на самом деле.

И снова прокурор обвел взглядом присяжных, на этот раз дабы удостовериться, что поднятая тема никого не смущает. Потом он переключился на другое.

– Доктор, не входила ли в число ваших пациентов и обвиняемая Линдси Харт?

– Нет, она не была моей пациенткой.

– А ее муж, Оскар Пинтадо, был вашим пациентом?

– Да, был.

По залу суда прокатился негромкий гул возбужденных голосов, и даже судья слегка оживился. Джеку удалось сохранить непроницаемое выражение лица, он ограничился тем, что искоса взглянул на свою клиентку. По ее глазам он понял, что она не имела об этом ни малейшего представления.

– Расскажите нам, пожалуйста, об этом поподробнее, с самого начала, – попросил прокурор.

– Капитан Пинтадо впервые пришел ко мне на прием в Майами около года назад. Он как раз находился в отпуске вместе с женой и сыном. Но он явился один. Собственно говоря, я должен подчеркнуть, что капитан Пинтадо обратился ко мне с настоятельной просьбой ни в коем случае не говорить его супруге о том, что он консультируется у меня.

– Какова была цель его визита?

– Как он сам объяснил, они с женой уже много лет пытались зачать ребенка. Они усыновили мальчика, но не отказались от надежды иметь собственного ребенка. Он сообщил мне, что они с супругой были на приеме у специалиста по бесплодию. К несчастью, этот врач не сумел им помочь.

– Он сказал, почему пришел именно к вам?

– Да. Его отец рекомендовал меня. Алехандро Пинтадо – или, возможно, миссис Пинтадо – случайно видели, как я принимал участие в телевизионном шоу и рассказывал о своих последних исследованиях, касающихся бесплодия.

– Доктор, не могли бы вы вкратце описать суть и основные результаты этих исследований?

Лицо врача просветлело, похоже, большего он и желать не мог.

– С удовольствием. В самом общем смысле целью моего исследования был анализ спермы. Я сравнивал две группы мужчин. В первой группе я анализировал сперматозоиды мужчин, которые поддерживали моногамные отношения с женщиной, то есть были женаты или состояли в длительной связи со своей партнершей. Вторую группу составляли мужчины, признавшиеся, что занимались сексом с женщинами, у которых было много сексуальных партнеров.

– Позвольте мне удостовериться, что я правильно понимаю состав этой второй группы. Многочисленные сексуальные партнеры были не у мужчины. У женщины.

– Правильно. Я искал, если можно так выразиться, мужчину одной женщины, когда женщина не обязывалась хранить верность исключительно этому самому мужчине. Откровенно говоря, большинство мужчин данной категории были холостяками, вступившими в связь с замужними женщинами.

– Понятно. Я полагаю, вы взяли образцы спермы у мужчин в обеих группах.

– Именно так.

– Какого рода анализ вы делали?

– На первой стадии проводился стандартный анализ семени. Я хотел убедиться в том, что имею дело с образцами сперматозоидов, которые можно считать нормальными. Особенно в том, что касалось подвижности и способности двигаться вперед.

– Не могли бы вы объяснить значение этих терминов, пожалуйста?

– Подвижность – это степень действительного движения сперматозоидов. Как говорил старый мачо: «Мои мальчики умеют плавать». Если они не двигаются, то от них практически нет никакого толка. Плавание, однако, не самое важное. Если ваши сперматозоиды плывут, так сказать, на спине, то им, скорее всего, не удастся оплодотворить яйцеклетку.

По залу прокатился легкий смех. Даже судья улыбнулся.

– Получается, движение вперед – это отдельная составная часть подвижности? – уточнил прокурор.

– Правильно.

– Теперь понятно. И какова была следующая стадия вашего анализа?

Доктор заулыбался, он явно был чрезвычайно доволен собой.

– Не стану так уж хвалить себя, но именно в этом смысле проведенный мной анализ можно назвать новаторским. Я исследовал подвижность сперматозоидов в двух различных средах. Во-первых, я изучил сперму всех мужчин по отдельности, проводя необходимые измерения. После этого в образец спермы каждого мужчины добавил сперматозоиды других мужчин. И вот здесь я получил самые интересные результаты.

– Что же вы обнаружили, доктор?

– У мужчин в обеих группах некоторая часть подвижных сперматозоидов продолжала плыть вперед, словно бы направляясь прямо к яйцеклетке. Другие же подвижные сперматозоиды, напротив, плыли непосредственно к чужеродной сперме. Эти сперматозоиды атаковали пришельцев, жестоко избивали и уничтожали их.

– И о чем это говорит, доктор?

– Я пришел к заключению, что мужчины обладают двумя видами сперматозоидов. Для одних сперматозоидов главной задачей является оплодотворение. Другие выступают в роли солдат, которые должны сделать все, для того чтобы чужеродная сперма не добралась до яйцеклетки. Я назвал их сперматозоидами-убийцами.

– И вы говорите, что подобный вывод справедлив в отношении мужчин обеих групп?

– Да, в обеих группах имелись сперматозоиды-убийцы. Но именно здесь анализ полученных результатов оказался наиболее интересным. У мужчин, состоявших в моногамных отношениях, количество сперматозоидов-убийц было относительно невелико. Мужчины же, вступавшие в связь с женщинами, у которых было много сексуальных партнеров, имели намного больше сперматозоидов-убийц.

– И чем же объясняется подобная разница?

– Я считаю, что это сугубо психологический феномен – речь идет о состоянии души мужчины. Если он был уверен в том, что являлся единственным, то количество сперматозоидов-убийц у него было невелико. Но если он полагал, что ему придется выдержать конкуренцию с другим мужчиной, его тело вырабатывало дополнительные сперматозоиды-убийцы.

Прокурор сделал паузу, чтобы присяжные прониклись необыкновенной важностью этого вывода. Пока еще было неясно, понимали ли они, к чему все идет, но Джек ясно видел это – и разрабатывал меры противодействия.

– Давайте вернемся к вашему осмотру капитана Оскара Пинтадо. Вы провели анализ его спермы? – спросил Торрес.

– Да, провел.

– Какого рода был этот анализ?

– Тот же самый, о котором я только что говорил. Сначала я сделал стандартный тест, который показал, что его сперма находится в пределах нормы, включая и нормальную подвижность.

– Проводили ли вы последующие испытания его сперматозоидов… как бы точнее выразиться? Со сперматозоидами-интервентами?

– Да, проводил.

– Что вы обнаружили?

Джек вскочил.

– Заявляю протест. Приватное совещание, ваша честь.

Судья выпрямился в кресле, потом подозвал их взмахом руки. Они собрались вместе, так что их не могли услышать присяжные и свидетель.

Джек заявил:

– Судья, во-первых, я никогда не слышал ни о каком анализе наличия сперматозоидов-убийц. Сама идея о том, что сперматозоиды одного мужчины сражаются со сперматозоидами другого в стиле восточных единоборств, после чего обе стороны обмениваются приветствиями под микроскопом, представляется в некотором смысле абсурдной.

– Это признанные научные данные, – возразил Торрес.

– Может быть, и так, – согласился Джек. – Но в таком случае свидетельские показания доктора представляют собой не что иное, как грязную и трусливую попытку исподтишка доказать, что моя клиентка была неверна своему супругу.

– Здесь нет ничего тайного и скрытого. Мы говорим о научном анализе спермы ее мужа. У капитана Пинтадо было обнаружено большое количество сперматозоидов-убийц, показывающих, что он был женат на женщине, у которой был много сексуальных партнеров.

– Ничего это не показывает, – заявил Джек, – ни в малейшей степени. В лучшем случае это говорит о том, будто он верил в то, что у нее было много сексуальных партнеров. Я вижу, что вы намерены использовать версию о супружеской неверности, чтобы доказать наличие у жены погибшего мотива для убийства собственного мужа. Но один только факт, что жертва подозревала свою супругу в неверности, ничего не говорит о том, что у моей клиентки был мотив для совершения убийства.

– Рассуждения мистера Суайтека кажутся мне заслуживающими внимания, – изрек судья.

Торрес поморщился, явно разочарованный таким оборотом дела.

– Судья, я могу обменяться парой слов с мистером Суайтеком наедине? Полагаю, мы в состоянии решить этот вопрос как юрист с юристом.

– Очень хорошо. К тому же мой мочевой пузырь подает мне сигналы. – Судья ударил по столу молоточком и включил микрофон. – Объявляется перерыв, – провозгласил он. – Мы продолжим работу через пять минут.

Судья прямиком устремился в ванную. Толпа разбилась на небольшие группки, оживленно обсуждавшие услышанное. Джек сделал успокаивающий жест в сторону Линдси и Софии, показывая, что все будет в порядке. После чего они с прокурором поспешили выйти через боковую дверь в отдельный кабинет.

Не успела за ним закрыться дверь, как прокурор уставился на Джека.

– Я дам тебе возможность снять свой протест, – заявил он.

– И почему же я должен так поступить?

– Потому что так или иначе, но я намерен доказать, что твоя клиентка обманывала своего мужа, и это было одной из причин, почему она его убила.

Джек никак не отреагировал на его слова.

– Меня совершенно не интересует, что вы надеетесь доказать. В данный момент я заявляю, что не позволю вам сделать это именно таким способом.

– Тогда пострадает ее малыш.

– Что?

– Поначалу я намеревался использовать доктора Вандермеера для доказательства того, что Линдси была неверна мужу. Но раз ты не даешь мне сделать это, тогда я вызову мальчика для дачи свидетельских показаний. Я намерен спросить его, скольких мужчин он видел в их доме, пока отец находился на работе.

– Вы блефуете, – сказал Джек.

– Нет, не блефую. Итак, твой ход, Джек. У тебя есть возможность снять свой протест и дать доктору Вандермееру закончить давать показания. Или ты можешь стоять на своем, но тогда я заставлю мальчика дать показания в суде. Еще до окончания суда присяжные поймут, что это ты вынудил меня посадить десятилетнего ребенка на место свидетеля, чтобы он мог рассказать всему миру о том, что его мамочка была шлюхой.

Джек старался сохранить непроницаемое выражение лица. В голове у него все смешалось, он пытался думать одновременно в нескольких направлениях, и казалось, что вся эта противоречивая информация, как одеялом, укрыла его мозг, не давая мыслить здраво. Потом он сообразил, что мыслить связно ему мешает вовсе не это. Виной всему были эмоции, простые и понятные – его неясные чувства к биологическому сыну, которого он никогда не видел. А о том, что его первая встреча с Брайаном должна состояться при таких обстоятельствах, он не хотел даже и думать.

Он смог лишь выдавить:

– Мне надо поговорить с Линдси.

Глава тридцать третья

По просьбе Джека судья Гарсия продлил перерыв до двадцати минут. Джек смотрел, как Линдси массирует виски, пытаясь унять мигрень. София сидела за столом между Джеком и Линдси. В лишенной окон комнате для совещаний, кроме них троих, больше никого не было.

Дрожащим от ярости голосом Линдси произнесла:

– Не могу поверить, что этот негодяй угрожает использовать против меня моего собственного сына, да еще таким вот образом.

– А я могу, – сказала София.

Джек выразительно взглянул на свою помощницу, словно говоря: «Я сам справлюсь».

– Линдси, как ваш адвокат, я должен знать одно: какими могут оказаться показания Брайана, если прокурор вызовет его на место свидетеля?

Она перестала тереть виски и посмотрела Джеку в лицо.

– Вы имеете в виду его показания относительно чужих мужчин, которые приходили к нам домой в отсутствие Оскара?

– Именно это я имею в виду.

– Это абсурд. Если бы я решила изменить мужу, неужели я стала бы заниматься этим в собственном доме, когда в комнате за стеной находился мой сын?

– Кстати, именно это и покажет некий, вполне, впрочем, определенный кубинский солдат, если мы вызовем его для дачи показаний в вашу пользу. Вы с Джонсоном занимались сексом, пока ваш сын спал в соседней комнате.

– Я уже говорила вам и повторяю снова, у меня не было романа с Дамонтом Джонсоном. У меня вообще ни с кем не было романа.

Джек на мгновение задумался.

– Итак, если Брайана посадят на свидетельское место и он расскажет, что по ступенькам вашего дома один за другим поднимались незнакомые мужчины, это будет неправдой?

– Прокурор блефует. Брайан никогда такого не скажет.

– Вы в этом уверены? Помните, он прожил с дедушкой и бабушкой уже почти месяц.

Линдси нервно потянула прядь своих волос.

– Я больше ничего не знаю. Ему десять лет. Полагаю, его можно заставить сказать что угодно.

– Очень легко, – согласился Джек, входя в роль обвинителя. – Брайан, в ваш дом когда-либо приходили мужчины? Они приходили вместе с твоим папой? Твой отец все время был с ними, пока они оставались в вашем доме? Ты уверен? Могло быть так, что твой папа уходил, а они оставались? Или, может быть, они возвращались позже, когда папа уже ушел? Не успеете вы опомниться, как Брайан назовет фамилии полудюжины солдат, которые являлись в гости к его матери.

– Вы не можете позволить этому подонку поступить так с моим сыном.

– Нам остается только одно, чтобы избежать этого.

Линдси проглотила комок в горле.

– Тогда давайте так и сделаем. Я не допущу, чтобы моего сына обманом вынудили дать показания против меня.

– Вы хотите, чтобы я снял свой протест против показаний Вандермеера?

– Если это поможет уберечь моего сына от выступления в суде, то да.

– Именно так я и передам Торресу. Я позволю доктору дать показания присяжным, при условии что он согласится не вызывать Брайана в качестве свидетеля.

– Займитесь этим, – попросила Линдси.

– Хорошо. Но тут возникает еще одна проблема. В этом случае нам будет очень трудно доказать, что кубинский солдат говорит неправду о вас и Джонсоне.

– Я уже говорила вам, у меня не было никакого романа.

– Я знаю. И мы согласились, что если пригласим кубинца для дачи свидетельских показаний, то попытаемся убедить присяжных в том, что он говорит правду, утверждая, будто Джонсон приходил к вам домой в то утро, когда было совершено убийство, но при этом намеренно приплетал сюда секс, чтобы опорочить семейство Пинтадо. Однако не забывайте: в уравнении появится Вандермеер, и теперь это уже не будет ваше слово против слова кубинского солдата.

– Тогда нам, наверное, не стоит его вызывать.

– Может, и не стоит, – согласился Джек. – Мне надо подумать.

Казалось, Линдси ищет и не может найти нужные слова, наконец она взглянула сначала на Софию, а потом на Джека.

– Я могу поговорить с Софией наедине одну минутку?

– Я тоже ваш адвокат. Все останется между нами, – заметил Джек.

– Я бы чувствовала себя увереннее, если бы мы с Софией остались вдвоем.

– Перерыв заканчивается через две минуты, – напомнил Джек. – Если есть что-то такое, что нужно сказать вслух, то пусть мы услышим это вдвоем.

В комнате повисла напряженная тишина.

– Ну, хорошо, – промолвила Линдси. Она глубоко вздохнула и заговорила, избегая смотреть Джеку в глаза: – Кубинский солдат…

Джек ждал, молчание становилось все тягостнее.

– Кубинский солдат что? Наконец, она выдавила:

– Он не лжет.

В общем-то, Джек ожидал чего-то подобного. Но услышать это было горько и больно, его словно ударили по лицу.

– Вы снова мне солгали, черт бы вас побрал.

– Нет, я не солгала. У меня не было романа с лейтенантом Джонсоном. Это было…

И снова она погрузилась в молчание. С ее губами происходило что-то странное, они словно объявили войну словам, которые она намеревалась произнести.

– Это было что? – настаивал Джек.

Глаза ее закрылись. Затем она открыла их и едва слышно прошептала:

– Это было намного хуже.

У Джека снова возникло ощущение, что его лягнул мул.

В дверь постучали, и София открыла ее. Судебный пристав просунул голову в комнату.

– Судья Гарсия уже сидит на своем месте. Он хочет, чтобы вы вернулись в зал суда – немедленно.

Джек разрывался на части, но федеральный судья – не тот человек, которого можно заставлять ждать.

– Мы обсудим это позже, – сказал он.

– Мне больше нечего сказать. – Линдси опустила голову. Складывалось впечатление, что она старается преодолеть стыд и, быть может, заодно не сказать чего-нибудь лишнего.

– Я уже сказал. Мы обсудим это позже. – Джек схватил свой портфель, потом взял свою клиентку под руку и повел ее в зал суда.

Глава тридцать четвертая

Тео Найта одолела покупательская лихорадка. Он отправился на поиски украденных частей – и того героя, который поджег «мустанг» Джека.

Как и ожидалось, продажей запасных частей к классическим автомобилям занималось всего несколько автомастерских, причем многие из них были узко специализированными и обслуживали исключительно «корветы» или машины иностранного производства. Не помогли и звонки по телефону. Ниточки не было. Но вот наконец после звонка в автомастерскую «Мустанг солюшн» в Хайалиа Тео предложили именно тот бампер, который он искал. Он нанес визит в заведение и убедился, что бампер действительно принадлежал машине Джека. Тео довелось мыть этот автомобиль сотни раз, и он знал на нем каждую вмятину и царапину. На заднем бампере у машины Джека, справа от номерного знака, была небольшая вмятина. У этого бампера вмятина была точно такая же и на том же самом месте.

– Сколько вы хотите за него? – поинтересовался Тео у владельца.

– Четыре сотни.

«Проклятый ворюга», – подумал Тео. Он отсчитал пять банкнот и сказал:

– Плачу сотню сверху, если вы скажете мне, откуда он у вас.

– Вы из полиции?

– Дубина, копы берут деньги. Они не раздают их направо и налево.

Владелец мастерской улыбнулся, сворачивая банкноты трубочкой и пряча их в нагрудный карман рубашки.

– Его зовут Эдуардо Гонсалес. Отзывается на Эдди. Знаю его еще со школы.

– Как мне найти этого Эдди?

Малый скорчил такую рожу, которая ясно говорила: «Знаю, но КС скажу». Тео выложил на прилавок еще полсотни, и это сработало.

– У него своя сварочная мастерская или что-то вроде студии на углу Флэглер-стрит и Пятьдесят седьмой улицы. Увидите. Там на двери еще написано «Дворец Эдди».

Двадцать минут спустя Тео ехал по улице Флэглер-стрит с привязанным к багажнику на крыше бампером от «мустанга конвертибля» 1967 года выпуска. Он припарковался в переулке и прошел квартал пешком, мимо магазина ликеро-водочных изделий, мимо неработающего театра, мимо одного из тех универмагов, которые продадут вам ненужную вещь всего за один доллар. Он остановился перед зеркальной витриной старого магазина, на которой было написано: «Дворец Эдди».

Подергав дверь, он убедился, что она заперта. Окно выглядело так, словно его не мыли уже много лет. Смахнув пыль и грязь, Тео заглянул внутрь. Там горел тусклый свет, и он с трудом разглядел некоторые предметы. Поначалу они показались ему бесформенными грудами металла. Присмотревшись повнимательнее, Тео заметил, однако, что все предметы имеют некую форму. Они образовывали скульптуры. «Дворец Эдди» был художественной студией.

Тео приложил руки ковшиком ко лбу, чтобы лучше рассмотреть внутренность «Дворца Эдди». Форма скульптур проступила отчетливее. Снизу, словно из могилы, торчала огромная металлическая рука. Мужчина рядом с ней был посажен на кол, его рот был карикатурно открыт, изображая страдание. Еще несколько других фигур от пояса и выше выглядели вполне нормально, но вот нижняя половина их тел была скручена и расплавлена, сожжена металлическими языками пламени. Этих фигур было много – сотни, одни маленькие, другие огромные, и у всех зияли провалы ртов, а лица выражали одно и то же преувеличенное страдание. Во всех этих скульптурах как будто было воплощено чье-то представление об аде.

Тео отступил от окна. Он попытался было снова открыть дверь, как вдруг заметил небольшую табличку рядом с дверным звонком. На ней было написано: «Звонок не работает, вход через заднюю дверь».

Сумерки становились все темнее, опускалась ночь, и Тео уже не горел желанием немедленно свернуть в мрачный переулок, чтобы найти заднюю дверь, ведущую в ад. Район был, мягко говоря, небезопасным. Окна на соседних зданиях были забраны решетками для защиты от воров и взломщиков, и на другой стороне улицы Тео узнал табачный магазин, который показывали в выпуске новостей примерно месяц назад. Владельца застрелили, когда пытались ограбить его магазин. Но Тео зашел уже слишком далеко, чтобы теперь отступить перед каким-то помешанным на металле художником, который ничтоже сумняшеся решился поджечь настоящее произведение искусства – классический «мустанг конвертибль». Тео прошел несколько шагов вдоль фасада и свернул в переулок.

Он был длинным и узким, и с каждым шагом шум уличного движения на Флэглер-стрит становился все глуше. Вскоре Тео оказался в совершеннейшем одиночестве, среди одних только мусорных контейнеров. Тени сгустились настолько, что ему пришлось подождать, пока глаза привыкнут к темноте. Впереди виднелся фонарный столб, но света не было – очевидно, лампа перегорела. Тео сделал еще несколько шагов, но остановился, дойдя до конца переулка и завернув за угол дома. Он услышал какой-то звук, очень похожий на шипение.

«Змея?»

При этой мысли он содрогнулся. Тео не боялся змей, но предпочитал не иметь с ними дела.

Шипение не прекращалось, и тут Тео обнаружил его источник. Дверь черного хода в студию была открыта – не приоткрыта, а распахнута настежь. Шипение доносилось изнутри. Тео двинулся к открытой двери. Это не могла быть змея. Шипение было непрерывным. Ни одна змея не смогла бы шипеть вот так, без остановки. Он задержался у распахнутой двери и заглянул внутрь.

Задняя часть «Дворца Эдди» напоминала, скорее, склад металлолома, чем студию. По всей видимости, Эдди создавал свои шедевры прямо здесь, на месте. У верстака, повернувшись спиной к двери, трудился какой-то мужчина – предположительно сам Эдди. На голове у него был металлический козырек с темным стеклом, защищающим глаза от ослепительного сверкания сварочного электрода. Тео кожей ощущал волны жара, выходившие сквозь открытую дверь. Ему и самому приходилось выполнять кое-какие сварочные работы, главным образом, на автомобилях. Он знал, что температура сварочной дуги может достигать нескольких тысяч градусов. Неудивительно, что дверь была открыта.

Минуту или две Тео наблюдал за мужчиной. Художник с головой ушел в работу, скорее всего, придавая форму разинутому рту очередного обитателя ада. Тео мог въехать в дверь черного хода на танке и остаться неуслышаным.

Это навело его на мысль.

Он тихонько вошел в студию. Эдди по-прежнему сосредоточенно возился у верстака, оставаясь слепым и глухим к происходящему за спиной. Баллоны с газом стояли у двери. На крюке рядом с баллонами висела еще одна паяльная лампа. Тео открыл вентиль горелки. Он буквально почувствовал, как начал выходить газ. Теперь у него в руках был огнемет, и он улыбнулся. Затем он закрутил вентиль подачи газа в горелку, с которой работал Эдди, и аккуратно прикрыл дверь.

Пламя в паяльной лампе Эдди становилось все меньше и меньше, пока наконец не угасло окончательно. Эдди выпрямился, очевидно собираясь сменить баллон. Когда он поднял защитный козырек и повернулся к баллонам, Тео набросился на него, как тираннозавр на свою добычу. Эдди рухнул лицом вниз на цементный пол, не успев даже сообразить, что происходит. Он пошевелился, и тут же струя пламени ударила в бетон в нескольких дюймах от его лица.

– Не двигайся, – приказал Тео. Он уселся Эдди на поясницу, прижав его к полу.

Глаза у Эдди вылезли из орбит, став круглыми, как серебряная монета в один доллар.[11] Дрожащим голосом он произнес:

– Парень, не тронь меня.

– Заткнись, мать твою, или я поджарю тебе нос.

Эдди дрожал, но не промолвил ни слова.

– Хорошо, – сказал Тео. – Все тихо и спокойно, и никто не пострадал. Я – подлинный ценитель прекрасного, так что выйдет конфуз, если мне придется тебя поджарить. А ведь я сделаю это. Я и вправду оценил твою работу. Все очень необычно. Твои произведения напоминают мне… О чем это я подумал?

По лицу Эдди градом катился пот. Дыхание его стало громче, но он по-прежнему хранил молчание.

Тео постучал наконечником горелки по бетону, и Эдди вздрогнул от неожиданности.

– Можешь говорить, когда я задаю тебе вопрос, урод.

Из уголков рта у Эдди потекли струйки слюны.

– Какой вопрос?

– Я сказал, что твоя работа мне что-то напоминает, вот только не могу вспомнить, что именно.

– Сальвадора Дали?

– М-м. Вообще-то я собирался сказать, что это похоже на дерьмо серийного убийцы. Но мы можем начать с Дали, если тебе так приятнее.

– Просто скажи, что тебе нужно, чувак.

– Мне нужна информация. Ты можешь дать мне информацию, Эдди?

– Какую хочешь. Только не делай мне больно, ладно?

– Конечно. Я хочу знать… – Тео умолк. Все было слишком легко и просто. А где же веселье? Он быстро обвел взглядом мастерскую, и при виде этих созданий вокруг него, страждущих душ, уготованных аду, на губах его появилась тонкая улыбка. Внезапно он ощутил духовный подъем. – Ты веришь в Бога, Эдди?

– Не знаю, чувак. Ты хочешь, чтобы я поверил?

– Ты должен верить. Весь этот ад вокруг тебя. Но ведь если нет Бога, то не может быть и ада, так?

– Конечно, конечно. Я верю.

– Хорошо. Потому что именно это я и хотел узнать. Давай представим на минутку, что я – Бог. Просто представим, ладно? Не стоит бежать к могиле моей мамочки и говорить ей, что я считаю себя Господом или кем-то еще в этом роде. Итак, я – Бог, и я решил дать свое первое интервью. Тебе повезло, Эдди, у тебя есть шанс прославиться, но задать ты можешь только один вопрос. Всего один. Валяй. О чем ты хотел бы спросить Бога?

– А?

– Здесь нет правильного или неправильного вопроса, приятель. Так что задавай его. Вы с Богом вдвоем, один на один, в задней части твоей студии. На секунду забудем о том, что у Бога в руке горелка, которая может запросто обуглить твою физиономию. Валяй, задавай свой вопрос.

Бедолага-панк едва мог шевелить губами, настолько он был напуган.

– М-м, в чем смысл жизни?

Тео поморщился, словно от боли.

– Что это за дерьмовый вопрос, черт бы тебя побрал?

– Ты сказал, что здесь нет правильных или неправильных вопросов.

Тео ударил его в висок.

– Урод, кто тебе сказал, что ты должен верить всему, что я говорю?

– Никто.

– Теперь можешь задать другой вопрос. И подумай над ним хорошенько!

Эдди проглотил комок в горле, но ничего не сказал.

– У тебя что, мозги отсохли? – поинтересовался Тео. – Не можешь придумать один-единственный приличный вопрос? Как тебе такой вариант: почему холодная вода закипает быстрее горячей? Хочешь спросить его об этом?

Эдди нерешительно кивнул.

– А она не закипает быстрее, урод. Кто сказал тебе, что ты можешь попытаться подловить Бога, а?

– Нет, нет! – Эдди, похоже, ощутил приближение горелки.

Тео нажал на рычажок, и струя пламени ударила в бетон. Она прошла так близко от Эдди, что опалила ему волосы. Парень готов был вот-вот сломаться.

– Парень, дай мне передохнуть, ладно?

Тео вздохнул и сказал:

– Дерьмо ты собачье. Вечно я все должен делать сам. Ну, хорошо, вот тебе последнее предложение. Богу меня на проводе, понял?

«Алло, Господь, это Тео. Как дела? У меня к тебе вопрос. Этот жалкий слизняк…» Как, кстати, тебя кличут?

– Эдди.

– «Этот жалкий слизняк по имени Эдди может сделать что-нибудь, чтобы его не поджарил большой и сердитый черный парень, который провел четыре года в камере смертников, после того как его осудили банда белых присяжных и маленький латиноамериканский придурок, который почему-то чертовски похож на Эдди?»

Прошла целая минута, прежде чем Эдди сообразил, что к чему, и он едва не захлебнулся своим страхом.

– Это был не я, чувак! Я никогда не был присяжным!

Тео еще раз ударил его по затылку.

– Козел, я знаю, что это был не ты! Но все те четыре года, которые я просидел в тюрьме штата Флорида, моими сокамерницами были Синди Кроуфорд и Уитни Хьюстон. Так что если ты думаешь, что я лишен воображения, то ты даже представить себе не можешь, урод, как плохо все это может для тебя кончиться.

– Пожалуйста… – пролепетал Эдди. Он был сломлен. – Просто скажи мне, чего ты хочешь.

Несколько мгновений Тео наблюдал, как он извивается, как по щекам взрослого мужчины текут слезы. Потом наклонился вперед и прошептал ему на ухо:

– Зачем ты поджег машину Суайтека?

Эдди замер.

Тео продолжил:

– Ведь это был ты, правда?

– Это не я придумал, – дрожа, ответил Эдди. – Они приказали мне сделать это.

– Кто приказал?

– Не заставляй меня крысятничать, парень. Они убьют меня. Клянусь, они убьют меня.

– Знаешь, это уже смешно, Эдди. Если ты скажешь мне, тебя убьют они. Если ты ничего мне не скажешь, тебя убью я. Все совсем так, как я однажды сказал своему старому другу Джеку: ты запутался в собственных штанах, приятель.

– Я серьезно. Они убьют меня.

Тео наклонился еще ниже, едва не касаясь носом впадины на шее Эдди.

– Я тоже серьезен. Я убью тебя. – Для пущего эффекта он вновь выпустил из паяльной лампы быструю и короткую струю пламени.

Эдди задрожал, торопясь и глотая слова.

– Хорошо, хорошо. Я все скажу.

«Кого это принесло после полуночи?» – подумал Джек, услышав стук в дверь. Он был в спортивных нейлоновых трусах для бега трусцой и в футболке, а в руке держал зубную щетку со вспененной пастой. Джек готовился лечь в постель. Он прополоскал рот и прошел в гостиную. В комнате было темно, и только сквозь щели в занавесках пробивался слабый свет от фонаря на крыльце. Он подошел ко входной двери и прислушался. И услышал его снова – стук, в котором прослеживался ритм.

ТУК, тук-тук-тук-тук, ТУК…

Джек стоял молча, ожидая финального ТУК, ТУК. Вместо этого раздалось стакатто ударов, характерный завершающий аккорд, и Джек решил, что знает, кто это. Отодвинув дверной засов, он открыл дверь.

Он едва успел взглянуть на нее, как она ринулась через порог, обхватила его руками за шею и впилась поцелуем в губы. Сначала Джек растерялся, но ее страсть оказалась заразительной, и через мгновение он принялся целовать ее в ответ. Наконец она оторвалась от него, чтобы отдышаться.

– Привет, Джек.

– Привет, Рене, – выдавил он. – Как поживаешь?

На лице у нее появилось серьезное выражение.

– Прошло уже три месяца, с тех пор как ты прилетал ко мне в гости. Я работаю в Западной Африке, где на каждом шагу сталкиваешься со СПИДом, поэтому я даже подумать боюсь о сексе. – Она схватила его за ягодицы и спросила: – Так что как, по-твоему, я поживаю?

– Знаешь, я подумал: может быть, ты хочешь войти?

Она небрежно закрыла дверь пяткой, не сводя с него глаз. Джек отвернулся и почесал в затылке. Все получилось несколько неожиданно, особенно если учесть, что он все еще продолжал думать о завтрашнем заседании суда. Но в этом была вся Рене. Даже после трансатлантического перелета она выглядела потрясающе. По крайней мере, на взгляд Джека.

Он подошел к дивану и опустился на подлокотник.

– Прошло, должно быть, не меньше шести недель, с тех пор как я получил от тебя последнее сообщение по электронной почте. Я чертовски удивлен тем, что ты здесь.

– Мне жаль, что так вышло. Но обо всем по порядку, договорились? Я председательствую на конференции педиатров по проблеме СПИДа, которая завтра открывается в Лос-Анджелесе. Мой самолет улетает в шесть утра.

– Не слишком много времени даже для того, чтобы успеть нормально отдохнуть в вертикальном положении.

– Точно. Поэтому расслабься, хорошо? Сейчас тебе позавидовали бы многие мужчины.

– Многие мужчины полагают, что идеальная женщина – это двадцатилетняя стриптизерша, не страдающая рвотным рефлексом.

– Ты хочешь сказать, что я – не идеальная женщина?

– Нет, я говорю… – Джек сделал паузу.

У входа в гостиную Джека высились две белые колонны. Рене постаралась придать своему лицу серьезное выражение, прильнула всем телом к ближайшей колонне, а потом обхватила ее ногой, подражая стриптизерше, танцующей у шеста.

– Ну и пусть, что мне уже не двадцать. Но два из трех – тоже неплохо.

Джек коротко рассмеялся, и она ответила ему тем же. В ней чудесным образом сочеталось умение посмеяться над вами и завести вас.

– Иди сюда, умница.

Слова знаменитой песни, которую исполняли группы «Мит Лоуф», «Нитти Гритти Верт Бэнд», Бонни Тайлер и др.

Она бросилась в его объятия и уткнулась носом ему в шею.

– Сколько ты уже в дороге? – спросил он.

– Семнадцать часов.

– Как насчет душа?

– На мне трусики «танга».

– Как насчет того, чтобы ополоснуться по-быстрому?

Она принялась покрывать его лицо поцелуями, потом предложила:

– Как насчет того, чтобы пойти в душ со мной?

– М-м. Чертовски соблазнительно, милая. Но мы совершенно определенно не сможем выйти из-под душа, не позанимавшись сначала сексом, а секс в моей крошечной душевой кабинке можно смело сравнить с сексом на кофейном столике. Теоретически он 'выглядит привлекательно, но за каким чертом мы должны заниматься этим там, когда в двадцати футах отсюда лежит чудесный матрас?

– Ты такой ханжа.

– Я знаю. Это особый дар.

– Марш в душ!

Он улыбнулся и сказал:

– Слушаюсь, мэм.

Глава тридцать пятая

Джек пристально рассматривал последнего свидетеля обвинения. После ночи, проведенной с Рене, у него буквально закрывались глаза. Но ему не понадобилось много времени, чтобы понять, кого прокурор приберег напоследок.

Лейтенант Стивен Портер был старшим следователем СКР ВМФ в деле против Линдси Харт. Мотив был уже найден: Алехандро Пинтадо и доктор Вандермеер представили Линдси неверной супругой, которая с радостью согласилась бы стать вдовой, если бы это позволило ей убраться с военно-морской базы и унаследовать состояние своего супруга. Судебно-медицинский эксперт подтвердил, что у нее была возможность совершить убийство: по его расчетам, убийство произошло до того, как Линдси ушла на работу, хотя Джек и подверг сомнению его экспертную оценку, в чем и добился некоторого успеха. Последним штрихом в законченной картине преступления должно было стать орудие убийства, установление которого и являлось главной задачей следствия.

– Вы рассматривали возможность совершения самоубийства? – задал вопрос прокурор.

Портер выпрямился, хотя и без того сидел так, словно аршин проглотил. Он выглядел сосредоточенным, ухоженным, был аккуратно одет в военно-морскую униформу, выгодно отличаясь от штатских детективов, которые в большинстве своем были заядлыми курильщиками, выглядели вялыми и бесконечно усталыми.

– Да, – ответил он. – Мы рассматривали и изучали этот вопрос. Но тот факт, что оружие жертвы было обнаружено поставленным на предохранитель, показывает, что это было не самоубийство. Затруднительно поставить пистолет на предохранитель, после того как вы из него застрелились.

По толпе собравшихся прокатился негромкий изумленный ропот.

– Вы обнаружили характерное разбрызгивание капель крови или другие доказательства, которые указывали бы на самоубийство? – спросил Торрес.

– Нет, и я хотел бы обратить на это особое внимание. Когда кто-то лишает себя жизни выстрелом в голову с близкого расстояния, то, как правило, брызги крови попадают на руку жертвы. Прибыв на место преступления, при первом визуальном осмотре я не обнаружил ничего подобного, и, должен заметить, в отчете о вскрытии тоже ни слова не говорится об этом.

– А как насчет отпечатков пальцев? Если вы намерены исключить версию о самоубийстве, то, очевидно, на пистолете должны остаться отпечатки пальцев, которые не принадлежат жертве.

– Мы действительно обнаружили один посторонний отпечаток на рукоятке возле спускового крючка.

– Вы установили, кому принадлежит этот отпечаток?

– Да, при содействии ФБР.

– Не могли бы вы сказать присяжным, чей это отпечаток?

– Это был отпечаток правого указательного пальца Линдси Харт.

Вот так, не тратя времени на лишние разговоры, обвинение предъявило свои главные козыри: смерть Оскара Пинтадо наступила не в результате самоубийства, и отпечаток пальца правой руки Линдси – ее стрелковой руки – был обнаружен на пистолете. У защиты оставался всего один путь объяснить, как он туда попал, – согласиться, чтобы Линдси дала свидетельские показания. Но пройдет еще немало времени, прежде чем подобное объяснение будет иметь место, если оно вообще произойдет. Линдси не обязана давать показания в свою защиту, и Джек не был уверен в том, что хочет, чтобы она это сделала. А пока что ему предстояло серьезно поработать над тем, чтобы свести нанесенный ущерб к минимуму, перед тем как в суде будет объявлен перерыв на уик-энд.

– Лейтенант Портер, – начал Джек, подходя к свидетелю, – я бы хотел, чтобы вы поподробнее остановились на вопросе об отсутствии брызг, о котором вы упомянули. Во-первых, позвольте мне удостовериться, что я понимаю, о чем идет речь. Разбрызгивание наблюдается в том случае, если пуля попадает в жертву с очень близкого расстояния, правильно?

– Правильно. В нашей практике подобный случай именуется раной от выстрела в упор.

– С расстояния нескольких дюймов или меньше?

– Да, нескольких дюймов. Но может быть и так, что между оружием и кожей жертвы вообще нет никакого пространства.

– Мы все согласны с тем, что капитану Пинтадо была нанесена рана от выстрела в упор, не так ли?

– В этом нет никакого сомнения.

– И мы также согласны с тем, что на руках капитана Пинтадо отсутствовали следы крови, что противоречит версии о самоубийстве.

– Правильно.

Джек выдержал паузу, после чего сделал шаг вперед.

– А что вы можете сказать о руках Линдси Харт, лейтенант? Вы ведь не обнаружили никаких следов брызг крови или еще чего-то на ее руках, не так ли?

Тот заерзал на стуле.

– Нет. Но речь идет об органическом веществе. Чтобы удалить его, требуются лишь вода и мыло, и никаких следов не останется.

– И на ее волосах, на лице или на одежде также не было обнаружено никаких следов крови, верно?

– Мы ничего не нашли. Но у нее была масса времени, чтобы принять душ, переодеться, даже уничтожить испачканную одежду в мусоросжигательной печи в больнице, куда она отправилась на работу в то утро.

– Лейтенант, вам знакомы такие реагенты, позволяющие определить наличие крови, как люминол и флоресцин?

– Да. Это химические вещества, вступающие в реакцию с кровью.

– Они дают возможность установить наличие следов крови, которая могла быть смыта или каким-либо другим образом оказалась невидимой, разве не так?

– В общем-то, да. Люминол приобретает зеленый цвет, а флоресцин начинает светиться в ультрафиолетовых лучах.

– Но вы не использовали ни люминол, ни флоресцин, для того чтобы обнаружить следы крови у моей клиентки, так?

– Нет, – ответил лейтенант. Создавалось впечатление, что он выдает заранее заготовленный ответ. – Химические реагенты могут уничтожить другие улики. Поэтому мы их не использовали.

– В этом ли заключается причина того, что вы их не использовали, лейтенант? Или вы не сделали этого из боязни, что полученные результаты могут повредить делу, возбужденному против моей клиентки?

– Заявляю протест.

– Протест удовлетворен, – сказал судья. – Свидетель пояснил вам, почему он не воспользовался этими реагентами. Продолжайте, мистер Суайтек.

– А как насчет пороховых остатков после выстрела? – спросил Джек. – Когда выстрел производится с такого близкого расстояния, разве остатки пороха после выстрела не попадают на руку,» которой находилось оружие?

– Такое может случиться, да. Я полагаю, вы имеете в виду нитроцеллюлозный порошок – это взрывчатое вещество, которое заставляет пулю двигаться по стволу.

– Ваша бригада, занимавшаяся расследованием дела, не обнаружила никаких следов пороха на руках Линдси Харт, не так ли?

– Да, мы ничего не нашли. Но хочу еще раз напомнить, что в деле фигурирует пистолет «Беретта М9» калибра девять миллиметров. При автоподаче патронов на руках остается намного меньше следов пороха, и их гораздо легче смыть. Да, для этого может потребоваться жесткая щетка или губка, но опять же нужны лишь вода и мыло.

Джек вернулся к своему столу, и София передала ему отчет о следствии по делу. Он листал страницы довольно долго, чтобы прокурор начал волноваться, не зная, что он задумал, потом повернулся лицом к свидетелю и заявил:

– Когда я читал окончательный отчет СКР ВМФ, лейтенант, я не обнаружил в нем упоминания о свидетелях, которые видели, как обвиняемая мыла руки.

– Таковые отсутствуют.

– Я не увидел в вашем отчете каких-либо указаний на потертости, царапины или покраснения на руках обвиняемой, а также на присутствие сильного мыльного запаха – чего-либо, свидетельствующего о том, что она тщательно оттирала руки.

– Этого не было обнаружено.

– Я не нашел никакого упоминания в вашем отчете о том, что таз или раковина были хотя бы влажными, что говорило бы о том, что их недавно использовали.

– В отчете об этом не говорится, – ответил лейтенант, и голос его понизился на октаву.

– Я не нашел никакого упоминания в вашем отчете о том, что проводился осмотр сантехники и канализации с целью установления факта того, что кровь или другие вещества были смыты через дренажную трубу.

И снова у лейтенанта упал голос.

– Мы не производили подобного осмотра.

– Вы могли это сделать, не правда ли? Ваша бригада технических и судебно-медицинских экспертов могла бы изъять канализационные трубы и осмотреть их внутреннюю поверхность на предмет обнаружения следов крови и остатков пороха.

– Это возможно.

– Но вы не сделали этого?

– Нет.

– Итак, давайте окончательно проясним этот вопрос. Вы и ваша бригада следователей не можете с уверенностью утверждать, что Линдси Харт была занята тем, что судорожно оттирала руки, перед тем как на место преступления прибыла полиция, правильно?

– Да, не можем.

– И вы, и ваша бригада следователей не можете с уверенностью утверждать, – что в канализацию были смыты остатки крови или пороха.

– Да, не можем.

– Тем не менее, – продолжал Джек, повышая голос и ускоряя шаг, – вы придерживаетесь той точки зрения, что Линдси Харт с близкого расстояния выстрелила в голову своего супруга из пистолета, а потом со спокойной совестью вымыла руки?

– Да.

– Она приложила столько усилий и задала себе столько хлопот – смыла кровь с рук, стерла без остатка все следы пороха, – но после этого оставила четкий жирный отпечаток своего пальца на орудии убийства. В этом заключаются ваши показания, лейтенант?

Тот молчал, явно растерявшись под напором Джека.

– Такое случается, – пробормотал он.

– Такое случается, – повторил Джек с едва уловимой ноткой сарказма. – Благодарю, лейтенант. Я думаю, мы все выяснили.

Джек повернулся спиной к свидетелю и возвратился на свое место. Линдси бросила на него одобрительный взгляд, хотя в глазах ее по-прежнему читалось беспокойство. Было еще слишком рано торжествовать победу, но, похоже, его усилия не остались незамеченными присяжными.

– Мистер Торрес, – провозгласил судья, – можете начинать перекрестный допрос.

– Благодарю вас, ваша честь. – Прокурор застегнул сюртук на все пуговицы и поднялся на ноги, но, вместо того чтобы подойти к свидетелю, он предпочел остаться на своем месте за столом обвинения. – Я буду очень краток, лейтенант. За время своей службы вам приходилось неоднократно вести следствие по делу об убийстве, не так ли?

– Очень, очень часто.

– Исходя из собственного опыта службы в СКР ВМФ, скажите, как вам удается изобличить убийц, которые прилагают колоссальные усилия, чтобы замести следы?

– Чаще всего это происходит потому, что они совершают всего одну глупейшую ошибку.

– Всего одну?

– Вполне достаточно и одной.

– Например, забыть стереть свои отпечатки с пистолета?

Лейтенант кивнул, потом посмотрел на присяжных и сказал:

– Например, забыть протереть оружие.

– Благодарю вас, лейтенант. У меня больше нет вопросов.

Подъем, который чувствовал Джек после проведенного им перекрестного допроса, сменился унынием. Двое присяжных даже улыбнулись и закивали головами, словно намереваясь донести новую мантру прокурора в комнату для совещаний: «Вполне достаточно и одной».

Судья объявил:

– Свидетель может покинуть свое место. Мистер Торрес, вы намерены вызвать еще каких-либо свидетелей?

Торрес подождал, пока его свидетель освободит место для дачи показаний. Он был готов сделать громкое заявление, и ему не хотелось, чтобы что-то могло отвлечь внимание собравшихся. Наконец он произнес твердым голосом:

– Ваша честь, обвинение закончило.

– Благодарю вас, – сказал судья. Все встали. Судья отпустил присяжных. Когда последний из них вышел из зала суда, Линдси, адвокаты и зрители опустились на свои места.

Судья сделал несколько объявлений административного порядка, потом взглянул на Джека.

– Мистер Суайтек, если ваша клиентка сочтет нужным представить какие-либо доказательства в свою защиту, предлагаю вам быть готовым сделать это в девять часов утра в понедельник. – Он стукнул по столу молотком и объявил: – В слушании дела объявляется перерыв.

– Всем встать! – прокричал пристав.

Судья удалился в свой кабинет, и зал заседаний заполнился гулом голосов. Джек повернулся к Линдси.

– Впереди большой уик-энд, Линдси. Наступило время принять решение, – сказал он.

– Принять решение о чем?

Джек защелкнул портфель и ответил:

– Обо всем.

Глава тридцать шестая

В супермаркете Марио им был оказан весьма холодный прием.

Судебные заседания помешали Джеку получить еженедельный урок кубинской культуры, которые давала ему бабушка, поэтому он был твердо намерен посетить магазин вместе с Abuela в субботу утром. По телефону она добрый десяток раз говорила ему, что в этом нет необходимости, что ничего страшного, если они один раз пропустят свое маленькое свидание. После того как он вернулся с Кубы, она отказывалась обсуждать с ним то послание, которое она надиктовала ему на автоответчик, и посещение Джеком кладбища. Он же, в свою очередь, пообещал ей больше не заговаривать на эту тему, уверив, что поход в супермаркет будет всего лишь развлекательной экскурсией, ничем более. Abuela с явной неохотой пошла ему навстречу, но в конце концов Джеку удалось убедить ее. Однако после первых же минут, проведенных в магазине, он понял, что ее нежелание отправляться с ним за покупками имело совсем другую причину.

– Почему они так пристально смотрят на нас? – поразился Джек.

– Не на нас, mi vida. На тебя.

Возмущение кубинской общины, вызванное возможностью появления в суде кубинского солдата в роли свидетеля, достигло высшей точки после поджога «мустанга» Джека, но поток злобных писем и яростные нападки на разговорном кубинском радио[12] неуклонно нарастали, с тех пор как Джек заставил Алехандро Пинтадо помучиться на месте для дачи свидетельских показаний. В первые четыре года работы адвокатом Джеку приходилось защищать осужденных к высшей мере наказания, поэтому он привык к критике. Но субботним утром в «супермаркете Марио» Джек столкнулся не с безликой яростью незнакомцев, расположения которых Джек не искал и в котором не нуждался. Это были добрые соседи, обычные люди, игравшие с его бабушкой в домино в парке. Это была женщина из отдела кулинарии, которая подавала ему кофе еще до того, как он успевал попросить ее об этом, – причем именно такой, какой он любил. Это был кассир, продававший ему билеты беспроигрышной лотереи, который всегда настаивал, что некое определенное сочетание дат рождения Джека и Хосе Марти непременно поможет сорвать большой куш. Это был семидесятидевятилетний «бой» со склада, который рассказывал Джеку о перестрелках на Восьмой улице (задолго до того, как она стала именоваться «Калле Очо») между сторонниками Батисты и приверженцами Кастро. И это был мясник, который вечно смеялся над жутким испанским Джека и говорил ему, как хорошо, что его мать была родом из Бехукаля, потому что акцент не помог бы Джеку заработать даже звание «почетного кубинца». Джек ожидал волны недовольства со стороны кубинской общины, и в какой-то степени даже смирился с ней. Но то, что от него отвернулись именно эти люди, поразило его до глубины души.

– Давай купим хлеба, – предложил Джек.

– Я думаю, нам лучше пойти домой, – откликнулась Abuela.

По выражению ее лица он видел, как она страдает, но еще не был готов сдаться и отступить. Он поцеловал ее в лоб и сказал:

– Подожди меня здесь. Я куплю хлеба и заберу с собой все неодобрительные взгляды.

Джек дошел до конца прохода и поднырнул под знак, указывающий дорогу к «Горячему хлебу». Это было помещение в задней части магазина, отделенное от основных торговых площадей толстым прозрачным пластиковым занавесом, который висел в дверном проеме и не пропускал жар от пекарен. Мужчина в белом комбинезоне и белой футболке загружал в духовой шкаф очередную порцию теста.

– Антонио, как дела?

Антонио улыбался до тех пор, пока не идентифицировал голос О его обладателем. Он ничего не ответил и стал устанавливать поддон в шкаф.

– Как насчет пары батонов? – спросил Джек.

Антонио закрыл дверцу духового шкафа и отставил в сторону поддон.

– Мы все продали.

Джек видел шесть батонов, лежавших сверху на шкафу. Именно здесь свежеиспеченный хлеб хранился и оставался теплым. Это был один из тех секретов, благодаря которым маленький магазинчик продавал по восемьсот батонов хлеба в неделю.

– Все продали, да? – заметил Джек.

– Si, да, ничего не осталось.

– А это что? – поинтересовался Джек, показывая на духовку.

– Это не для тебя.

– Антонио! – раздался позади мужской голос. Джек обернулся и увидел, что из кладовки выходит владелец магазинчика, Кико. Он быстро произнес что-то по-испански, слишком быстро, чтобы Джек успел понять. Но булочник послушно отодвинулся в сторону. Кико схватил две горячие буханки и выложил их на стол.

– Извините за случившееся, – произнес он.

– Все нормально. Это я должен извиняться. Глупо было с моей стороны приходить сюда в разгар такого вот судебного разбирательства.

Кико пожал плечами, словно в чем-то соглашаясь с ним.

– Здесь все старая клиентура, Джек. В основном, первое поколение. Каждого из них лишили дома, и многие знакомы с людьми, которые закончили свои дни в одной из тюрем Кастро только потому, что они осмелились пожаловаться на это. Запросто можно стать немного вспыльчивыми.

– Я понимаю. Но я совсем не хочу ни на кого показывать пальцем. Я всего лишь…

– Делаете свою работу?

Джек отвел глаза. Это было правдой. Но почему-то сейчас это казалось недостаточным.

– Я больше не знаю, что, черт меня возьми, делаю.

Кико сложил буханки в пакет и вручил его Джеку.

– Кстати, собирался вам сказать, что мне понравилась статья о вас во вчерашней газете.

Чтобы отметить первую неделю окончания судебного процесса, газета «Трибьюн» опубликовала тематическую статью о трех главных адвокатах дела об убийстве на Гуантанамо: Джеке и Софии со стороны защиты и Гекторе Торресе – со стороны обвинения. В ней упоминалось о том, что у всех у них кубинские корни, но основное внимание было уделено Джеку, которого большинство людей знало только как сына бывшего губернатора-гринго.

– Не слишком плохо, как вы считаете? – заметил Джек. – В кои-то веки они хоть раз все написали правильно.

– Не все, – ответил Кико, и лицо его посерьезнело.

– Есть что-то такое, что мне следует знать? – спросил Джек.

– В магазине гуляет много сплетен, но на этой неделе я услышал кое-что, о чем, как мне кажется, должен вам сказать. Это касается вашей матери.

– Что?

Кико понизил голос, словно испытывая неловкость за то, что собирался сказать.

– Я не разговариваю с вашей Abuela о ее дочери и Бехукале. Ее друзья предупредили меня, что это как раз та тема, которую вы с ней не обсуждаете.

– Ее друзья правы, – согласился Джек. Он не счел нужным вдаваться в подробности.

– Как бы то ни было, один из моих клиентов – мы зовем его Эль Пидио, – он хороший малый, ходит сюда уже много лет. Он тоже родом из Бехукаля. Не думаю, что ваша бабушка знала его, но он, очевидно, был знаком с вашей матерью.

– Вот как? Он рассказывал что-нибудь о ней?

– Понимаете, вот поэтому я и упомянул о статье в газете. Там была фотография Гектора Торреса, сделанная двадцать лет назад. На двенадцатой странице, по-моему. Эль Пидио клянется, что когда он увидел эту фотографию, то вспомнил, что когда-то, еще в Бехукале, Гектор Торрес был помолвлен с вашей матушкой. Предположительно, она порвала с ним и приехала в Майами.

– Должно быть, он ошибается. Мне сказали, что моя мать была… – Джек умолк, подбирая правильные слова, не желая упоминать о ее беременности. – Она была серьезно влюблена в одного местного юношу, когда уезжала из Бехукаля. Так что это не мог быть Торрес. В статье говорится, что он родом из Гаваны. И я уверен, что моя бабушка вспомнила бы его фамилию и сказала бы что-то, будь это Гектор Торрес.

– По словам Эль Пидио, имя парня было не Гектор Торрес. Его звали Хорхе Бустон.

Джек не знал, что сказать, отчасти потому, что услышал фамилию Бустон впервые, отчасти потому, что просто ничего не понимал.

– Концы с концами не сходятся. Если его звали Хорхе Бустон, то каким боком сюда попадает Гектор Торрес?

– За что купил, за то и продаю, Джек. Но мой друг готов поставить все свои сбережения до последнего цента за то, что Гектор Торрес родом из Бехукаля и был влюблен в вашу матушку.

– Одну минутку. Если он утверждает, что Торрес…

– Si, si, да. Exactamente. Именно так. Гектор Торрес – это Хорхе Бустон. Он в этом уверен.

Джек внезапно заметил, что ломает буханки хлеба на куски. – Этого не может быть.

– Вероятно, вы правы. Простите меня. Я не был уверен, что мне следует говорить с вами об этом. В статье упоминается, что ваш отец и Гектор Торрес были друзьями на протяжении более чем тридцати лет, что Торрес помог Гарри Суайтеку победить в борьбе за пост губернатора и все такое. Я вовсе не хотел, чтобы всплыло что-нибудь неприятное.

– Не беспокойтесь. Спасибо, что передали мне эту информацию. И спасибо вдвойне за хлеб.

Джек повернулся, чтобы уйти, но Кико остановил его и вложил ему в руку визитную карточку. На обороте от руки был написан номер телефона.

– Это телефон Эль Пидио, – сказал Кико. – Как я говорил, может, он сумасшедший. Но, может быть, и нет.

Джек коротко кивнул и сунул карточку в карман. Кико крепко пожал ему руку, словно говоря, что больше он это обсуждать ни с кем не будет. И Джек вышел из булочной, чтобы отправиться на поиски Abuela.

Глава тридцать седьмая

У Джека была назначена встреча в Южной клинике Майами.

Он знал, что должен сосредоточиться на Линдси и судебном процессе над ней, да и последние новости о матери Джека и Гекторе Торресе оказались очень неожиданными. Но при всем этом он внезапно ощутил потребность разобраться хотя бы в одном вопросе, который не давал ему покоя с самого начала и который был связан с Брайаном.

Он касался биологической матери Брайана.

У него сложилось впечатление, что с самого первого дня их встречи Линдси что-то скрывала, при этом она считала, что и Джек, и Джесси решили отказаться от Брайана из-за его проблем со слухом. И хотя Джек даже не подозревал о существовании ребенка, не говоря уже о его глухоте, слова Линдси камнем легли ему на сердце. Может быть, в этом и заключалась причина, почему Джесси решила не рассказывать ему о ребенке. Неужели она сочла его настолько мелким, что он мог отказаться от ребенка только потому, что тот страдал таким дефектом? Был только один способ выяснить это до конца.

Джек встретился с Джен Уэйкенхат в больничном кафетерии во время ее обеденного перерыва. Она возглавляла отделение патологии речи и аудиологии. Джек узнал ее имя от приятеля, который, естественно, не преминул добавить, что Джен – очаровательная брюнетка и потрясающе танцует. Джек обычно получал массу сведений такого рода от доброжелателей, которые никак не могли дождаться, когда он снова вступит в клуб женатых пердунов, но на этот раз причина знакомства была сугубо деловой. Они сели по разные стороны маленького круглого столика в углу. Джек взял себе чай со льдом, Джен приступила к десерту, отщипывая кусочки от пирога с заварным кремом. Они разговорились.

– Когда, вы говорите, родился ребенок? – спросила Джен.

– Десять лет назад.

Она жадно отпила большой глоток воды со льдом, гася пожар во рту после блюда, куда входила хорошо поперченная брокколи.

– Я могу сказать вам следующее, – начала она. – Здесь, в клинике, мы действительно проверяем младенцев, чтобы выявить возможные нарушения слуха. Но десять лет назад в большинстве больниц страны подобная практика не имела широкого распространения. Собственно говоря, она начала развиваться только в последние два или три года. Не так давно я прочитала одну статью: так вот, в ней говорится, что еще в 1999 году были протестированы всего двадцать процентов новорожденных.

– Получается, десять лет назад моя приятельница вряд ли могла знать, что ее новорожденный сын страдает глухотой, поэтому отдала его на усыновление.

– Это крайне маловероятно. Особенно если учесть, что большинство женщин принимают решение отдать своего ребенка задолго до родов. Ваша приятельница должна была бы знать, что ее ребенок родится глухим, еще до его появления на свет.

– Такое возможно? – спросил Джек.

– Нет, конечно.

– А если сделать предродовое обследование?

– Сколько лет было вашей приятельнице, когда она родила?

– Она была очень молода. Чуть больше двадцати.

– В этом возрасте она, скорее всего, прошла только ультразвуковое обследование, возможности которого весьма ограниченны. Оно не позволяет обнаружить функциональные недостатки – умственную отсталость, слепоту, глухоту. Не может оно установить и хромосомные аномалии, такие как болезнь Дауна, которые иногда могут сопровождаться другими отклонениями, например глухотой.

– А что, если бы она прошла более полное обследование?

– Даже амниоцентез – пункция плодного пузыря – и исследование сердечно-сосудистой системы позволяют определить только специфический набор хромосом, биохимические и структурные нарушения. Во время предродового обследования просто невозможно обнаружить глухоту, слепоту, даже некоторые сердечные заболевания и отдельные виды умственной отсталости. И даже если бы вы хотели диагностировать отсутствие слуха, то должны были бы искать именно его. Не существует универсальных тестов выявления нарушений, известных медицинской науке. Во всяком случае пока – и десять лет назад их тем более не было.

Джен быстро разделалась с остатками своего пирога.

– Мне пора возвращаться к работе, – сказала она.

– Мне тоже, – откликнулся Джек. Он поблагодарил ее и зашагал по длинным и стылым, как холодильные камеры, коридорам, которые в конце концов вывели его к выходу из клиники и к парковочной стоянке. Он потратил добрых пять минут на поиски своего «мустанга» – так велика оказалась сила привычки! – прежде чем сообразил, что его машина сгорела, а сам он нынче ездит на какой-то взятой напрокат развалюхе.

Садясь за руль и включая кондиционер, Джек думал не о своей машине, не о своей старой подружке, даже не о Брайане. Он думал о Линдси, о том, что мать страдающего глухотой ребенка почти наверняка знала: во время предродового обследования глухоту обнаружить невозможно, а десять лет назад вообще не стали бы обследовать новорожденного, чтобы обнаружить подобный дефект.

Тем не менее, глядя ему в глаза, она без колебаний обвинила его и Джесси в том, что они отказались от своего ребенка, потому что тот оказался ущербным.

На мгновение ему стало жаль Линдси, но он тут же постарался прогнать это чувство. Сердце болезненно стучало в груди. Джесси уже давно ушла из жизни. Но он все равно надеялся, что каким-то образом она сможет его услышать.

«Прости меня, пожалуйста, Джесси. Прости меня за то, что я так думал о тебе».

В десять минут четвертого Джек уже был в другом месте, и там его окружали женщины, любая из которых с радостью дала бы ему пинка. К счастью, большинство из них находилось за решеткой.

У Джека с Софией была назначена встреча с Линдси в Центре содержания под стражей для выработки дальнейшей стратегии поведения в суде. Он миновал пост охраны на входе для посетителей, потом прошел через главную комнату для свиданий. Это было, наверное, самое угнетающее зрелище, какое ему когда-либо доводилось видеть чудесным субботним днем, когда так и тянет поваляться на пляже, погулять в парке или провести время за шашлыками с друзьями на заднем дворе. Жены с заплаканными глазами танцевали медленный танец со своими мужьями под музыку, звучащую только у них в головах. Матери в тюремных комбинезонах крепко обнимали своих дочерей с «конскими хвостиками». Маленькие мальчики смущенно хихикали, услышав голос матери, который с каждым месяцем становился все менее знакомым. Джек испытал прилив грусти при мысли о Брайане, которому, может статься, когда-нибудь придется явиться сюда, чтобы встретиться с матерью. И тут он ощутил то же чувство к Линдси, осознав, что сегодня, вот в эту самую минуту, Брайана нет здесь, и нет только потому, что его дедушка и бабушка уже осудили ее и не позволят ему прийти навестить свою мать.

Джек прошел в более спокойный уголок комнаты, отведенный для встреч адвокатов со своими подзащитными. София ждала его в комнатке Б, но их клиентка еще не появилась.

– Линдси уже идет сюда? – спросил Джек.

– Собственно говоря, я только что отправила ее обратно в камеру. У нас состоялся долгий разговор.

– Без меня?

– Да. Нам с вами нужно поговорить.

Она сделала приглашающий жест рукой, чтобы он присел, но Джек остался стоять. «Нам с вами нужно поговорить». Сколько раз в жизни ему приходилось слышать эти слова, и никогда еще за ними не следовали хорошие известия.

– Что здесь происходит? – спросил Джек. – Почему вы с Линдси встретились без меня?

– Она вернется, так что остыньте, ладно? У нас троих еще состоится общее совещание. Но есть кое-что, о чем она могла поведать только женщине. Это не касается вас лично. Существуют вещи, которые женщина не может сказать в лицо мужчине. Даже если этот мужчина – ее адвокат.

– Вы скажете мне, что происходит, или я должен догадаться сам?

– Это касается кубинского солдата.

– Кубинца? – переспросил Джек, не веря своим ушам. – И как же это может меня не касаться?

– Это действительно так, и мы поговорим подробнее, когда Линдси вернется. Просто в его показаниях присутствует один момент… который, откровенно говоря, приводит Линдси в смущение. Вот мы с ней и обсудили его вначале.

– Совершенно очевидно, вы имеете в виду то, что она с лейтенантом Джонсоном была в спальне.

– Совершенно очевидно.

Джек положил портфель на стол и пододвинул к себе стул.

– Неловких моментов избежать невозможно. Если мы вызовем кубинца для дачи свидетельских показаний, он выложит все, и хорошее, и плохое.

– Линдси это понимает. И, откровенно говоря, я не вижу здесь ничего особенно плохого.

– Не видите?

– Нет. Я внимательно наблюдала за присяжными. Я заметила, какими глазами они смотрят на Линдси, с тех пор как этот доктор по лечению бесплодия высказал свою теорию о сперматозоидах-убийцах. Я нисколько не сомневаюсь в том, что каждый из этих присяжных уже обвиняет Линдси в прелюбодеянии.

– Не могу с вами не согласиться, – заметил Джек. – Но мы неизбежно сталкиваемся с опасностью усилить это впечатление, вызвав кубинского солдата в качестве свидетеля.

– Я тоже этого боялась. До нашего маленького разговор: с Линдси.

– И теперь вы придерживаетесь другого мнения, не так ли?

– Вы правы. Я полагаю, кубинский солдат может стать единственным свидетелем, который докажет, что Линдси не лгала, когда говорила о том, что у нее не было ни с кем романа.

– Простите? Кубинец видел, как она занималась сексом с лейтенантом Джонсоном. Они вели себя, как в порнофильме, – так по-моему, он выразился.

– Иногда все не так просто, как кажется на первый взгляд, – обронила София.

– Ага. Кажется, я понимаю, что вы имеете в виду. Наверное, речь идет о съемках одного из этих новомодных клипов. Что-нибудь вроде реанимации в положении лежа «пахом к паху».

– Мне понятен ваш скептицизм. Но вы еще не слышали версию Линдси о тех событиях.

– А вы слышали?

– Да.

– И что же?

На лице у Софии не дрогнул ни один мускул, когда она взглянула ему в глаза.

– Вы должны вызвать кубинца, Джек. Он станет свидетелем защиты номер один.

Глава тридцать восьмая

В понедельник утром для охраны порядка у здания суда были приняты дополнительные меры безопасности. Здание было окружено кольцом полицейских автомобилей. В толпе зевак сновали детективы в штатском (одни с микрофоном в ухе, другие и вовсе были неотличимы от обычных людей). Авеню Майами перекрыли полностью, и сотни демонстрантов собрались у заграждений и кордонов, оказавшись так близко к зданию суда; как только им позволила полиция. Они кричали на английском и испанском, но ни на одном языке не прозвучало ни слова в поддержку первого свидетеля защиты.

Атмосфера внутри была не столь наэлектризована, но оставалась, тем не менее, напряженной. Зрителей, как имевших отношение к средствам массовой информации, так и простых обывателей, обыскивали вручную и с помощью электронных средств. Металлоискатели у входа были настроены так тонко, что способны были обнаружить золотую пломбу в зубе. По длинным коридорам сновали собаки-ищейки, вынюхивавшие бомбы и тащившие за собой На поводках своих инструкторов. Через каждые пятьдесят футов стояли вооруженные федеральные судебные исполнители.

Это был именно тот спектакль, которого Джек ожидал. Он волновался по этому поводу весь уик-энд, с того самого момента, как В субботу после обеда позвонил полковнику Хименесу.

– Выступление назначено на утро понедельника, – сообщил ему Джек.

– Очень рад это слышать, – ответил полковник.

Поскольку Джек заранее уведомил правительство Соединенных Штатов в лице судьи о том, что защита может пригласить в качестве свидетеля кубинского военнослужащего, с помощью Государственного департамента был разработан особый порядок быстрой и беспрепятственной доставки этого необычного свидетеля в Майами. Мели обычному рядовому кубинскому эмигранту за право выезда В Соединенные Штаты понадобилось бы заплатить кубинскому правительству сумму, равную примерно пятилетнему заработку, то для того чтобы ровно через сутки именно этот солдат-кубинец оказался в Майами, потребовалось всего лишь благословение Кастро. Но Джека все равно одолевали сомнения. Действительно ли солдат прибудет? Не станет ли он беженцем-дезертиром, ступив на землю Соединенных Штатов, не откажется ли от своих показаний и не растворится ли на свободе? Эти сомнения не покидали его на всем пути в зал заседаний.

Но, как бы то ни было, он понимал, что ждать осталось недолго.

Джек поднялся с места и заявил:

– Ваша честь, защита вызывает рядового Фелипе Кастильо.

В зале суда начался сильный шум, и с галерки донесся нестройный гул сердитых выкриков.

– Порядок! – воззвал судья, стукнув по столу молотком.

Выкрики продолжались на быстром, как пулеметная очередь, испанском. Каждый из орущих хотел крикнуть что-то свое, и для Джека все возгласы сливались в неподдающийся расшифровке шум. Но он достаточно хорошо знал испанский, чтобы понимать, что ему не кричат: «Давай, защита, вперед!»

Федеральные приставы незамедлительно приструнили разошедшуюся публику. Какие-то мужчина и женщина мирно прошествовали к выходу. Еще на троих мужчин пришлось надеть наручники, и из коридора, куда их вывели, еще некоторое время доносились протестующие крики. Одни присяжные с испугом наблюдали за арестами, другие не сводили глаз с Джека и его клиентки, словно говоря: «Как вы посмели!»

В зале заседаний по-прежнему громче обычного переговаривались и топали ногами, но судья быстро навел порядок, ударив по столу молотком и резко заявив:

– Достаточно. Еще одна такая выходка, и я удалю из зала суда всех, кроме представителей средств массовой информации.

В зале воцарилась тишина, но напряжение ощущалось во всем.

– Пристав, – распорядился судья, – пригласите свидетеля.

Пристав подошел к боковой двери, открыл ее и проводил молодого латиноамериканца в зал суда. Тот был одет в штатский костюм с галстуком, как будто это могло помочь унять страсти. Линдси стиснула руку Джека. Зрители подались вперед. Присяжные надменно выпрямились на своих местах. Создавалось впечатление, будто все присутствующие вдруг осознали, что на их глазах вершится история или, по крайней мере, происходит нечто такое, о чем можно будет вдоволь поговорить на вечеринке с коктейлем.

Рядовой Кастильо поднялся на место для дачи свидетельских показаний, чтобы принести клятву. Судебный пристав произнес знакомые слова присяги по-английски, а затем переводчик повторил их свидетелю по-испански.

– Si, lojuro. Да, клянусь, – ответил тот, после чего опустился на свое место. Глаза его перебегали с судьи на присяжных, потом на собравшуюся аудиторию и обратно. Наконец, он остановил взгляд на Джеке – единственном знакомом ему лице, на котором не увидел враждебности.

Джек медленно подошел к нему. Он хотел, чтобы свидетель почувствовал себя комфортно и мог сказать все, что способно было помочь его клиентке, но если Джек начнет с ним нянчиться, то будет выглядеть в глазах присяжных как почитатель Кастро. Он знал, что ступает по лезвию ножа.

– Доброе утро, рядовой Кастильо.

– Buenos, – ответил тот, что было переведено как «доброе утро». Присутствие переводчика представлялось лишним, поскольку все присяжные, кроме одного, в равной мере хорошо владели обоими языками, а одному-двум из них нужен был, скорее, переводчик с английского на испанский. Это являлось еще одним неудобством, которое приходилось учитывать адвокату защиты: в большинстве своем присяжные выслушают каждый вопрос и ответ не один раз, а два. И любая оплошность станет оплошностью вдвойне.

Джек быстро покончил с прошлым Кастильо, во всяком случае, настолько быстро, насколько это удалось с помощью переводчика. От факта, что свидетель является солдатом неприятельской армии, некуда было деться, но Джек изо всех сил постарался не заострять внимания на его любви к режиму, продолжая допрос в формате «вопрос-перевод/ответ-перевод».

Он спросил:

– Военная служба на Кубе обязательна, не так ли?

– Да, в некотором роде.

– Когда вы должны были начать проходить воинскую службу?

– Сразу же после того, как я получил среднее образование.

– Если бы вы отказались идти в армию, что бы вам грозило?

– Тюрьма.

Джек сознательно пропустил его обязанности наблюдателя на сторожевой вышке с кубинской стороны Гуантанамо. Это был тот самый свидетель, который никогда не мог стать ближе и понятнее присяжным, сколько бы ни держал его Джек на свидетельском месте и как бы ни пытался представить его обычным человеком с маленькими слабостями. Лучше всего было высветить основные моменты его показаний, ради чего, собственно, он и прибыл в Майами, а потом отправить его домой.

– Рядовой Кастильо, вы были на дежурстве семнадцатого июня, в день смерти капитана Пинтадо?

– Да, был.

– Вы заметили что-либо необычное в резиденции капитана Пинтадо?

– Да, заметил.

– Вы заметили это невооруженным глазом или же с помощью каких-либо приборов?

– С помощью приборов, естественно. У нас есть достаточно сложные оптические приборы. Достаточно мощные.

– Не могли бы вы описать то, что увидели, пожалуйста?

Вопросы чередовались с ответами, и свидетель повторил ту же самую историю, которую Джек уже слышал в кабинете полковника Хименеса. Он входил в состав разведывательной команды, которая вела наблюдение за частью территории военно-морской базы, где располагались и жилые дома офицеров Корпуса морской пехоты США. В утро смерти капитана Пинтадо, около пяти тридцати, он видел, как Линдси Харт ушла на работу в обычное время. Двадцать минут спустя, около шести часов утра, он заметил мужчину, который вошел в дом Пинтадо. Мужчина не постучал. Он просто вошел внутрь.

– На этом мужчине была униформа? – спросил Джек.

– Да, была.

– Какого рода войск?

– Береговой охраны США.

– Рядового или офицера?

– Офицера, но в невысоком звании.

– Вы можете описать, как он выглядел?

– Довольно высокий, во всяком случае выше капитана Пинтадо. Неплохо развит физически, широкие плечи. И он был чернокожим.

– Вы узнаете этого мужчину, если снова увидите его?

– Да, конечно. Совершенно определенно узнаю.

Джек вернулся к своему столу, и София передала ему фотографию. Джек попросил судебного клерка зарегистрировать ее в качестве вещественного доказательства, предъявленного защитой, вручил копии снимка прокурору и судье, после чего вернулся к свидетелю.

– Рядовой Кастильо, у меня в руках групповая фотография офицеров Береговой охраны США, расквартированных в Гуантанамо и в некоторых других местах, входящих в Седьмой оперативный район Береговой охраны. Она была сделана в конце прошлого года. Я прошу вас внимательно посмотреть на нее и сказать мне, есть ли на этой фотографии тот мужчина, которого вы видели входящим в дом капитана Пинтадо семнадцатого июня?

Торрес вскочил с места.

– Я хочу заявить протест, судья. Мы уже слышали показания о том, что этот мужчина был чернокожим. Вручить свидетелю фотографию, на которой сняты, главным образом, только белые офицеры, а потом попросить его указать чернокожего малого – это издевательство.

– Ваша честь, на этой фотографии сняты пятьдесят два чернокожих офицера, – возразил Джек. – Если свидетель сможет выбрать того мужчину, которого он видел, из пятидесяти двух человек на снимке, то его показания будут гораздо надежнее, чем большинство полицейских опознаний.

– Протест отклоняется. Присяжные могут сами решить, насколько надежным окажется опознание или это будет неправильное опознание.

Свидетель, похоже, несколько запутался во всех тонкостях перевода, но потом сумел собраться. Джек сказал:

– Сэр, прошу вас взглянуть на фотографию и сказать мне, видите ли вы на ней мужчину, который вошел в дом Пинтадо утром семнадцатого июня.

Взгляд кубинца перемещался слева направо, он пробегал глазами ряд за рядом. Потом он стал рассматривать лица под другим углом, сверху вниз. Весь процесс продолжался дольше, чем ожидал Джек.

– Рядовой Кастильо! – обратился к нему судья. – Этот мужчина есть на фотографии или его там нет?

Свидетелю перевели вопрос, и снова тот не ответил. Джек старался ничем не выдать своего волнения, но по спине у него побежали капельки пота.

– Рядовой Кастильо? – повторил судья.

– Вы видите его? – спросил Джек.

Свидетель поднял взгляд от фотографии.

– Вот он.

Джек шагнул вперед и посмотрел, куда тот показывает.

– Пусть стенографист зафиксирует, что свидетель выбрал мужчину в третьем ряду, пятого слева. Лейтенанта Дамонта Джонсона.

На мгновение показалось, что прозвучавшее имя зажило собственной жизнью, когда все представители средств массовой информации склонились над блокнотами, записывая его. Джек потихоньку облегченно вздохнул. Свидетель заявил, что видел кого-то еще на месте преступления приблизительно в то самое время, когда произошло убийство. У Линдси появился шанс. Если только присяжные поверят ему.

– У вас есть еще вопросы к свидетелю, мистер Суайтек? – поинтересовался судья.

Джека так и подмывало закончить на такой мажорной ноте, но если во время перекрестного допроса всплывет правда о недозволенных сексуальных забавах, будет только хуже. Кроме того, он теперь мог по-новому подойти к вопросу о так называемой супружеской измене – к той его части, которую Линдси доверила только Софии, потому что была слишком смущена, чтобы рассказать обо всем Джеку.

– Еще несколько заключительных вопросов, – ответил Джек. – Рядовой Кастильо, вам не приходилось видеть, чтобы лейтенант Джонсон бывал дома у капитана Пинтадо в другие дни, а не только семнадцатого июня?

– Приходилось.

– Сколько раз?

– Много.

Следующий вопрос застрял у Джека в горле. Хотя прокурору уже удалось убедить присяжных в том, что Линдси была неверной женой, подтверждение этого факта из уст очевидца, должно было неминуемо изменить весь характер процесса. Но другого выхода у Джека не оставалось.

Если София была права, для них это единственный способ объяснить, что же на самом деле происходило в спальне.

– Сэр, можете вы мне сказать, с кем был лейтенант Джонсон в эти другие случаи?

– Я видел его с женой капитана Пинтадо.

По толпе прокатился негромкий гул, и Джеку показалось, что по ногам вверх у него ползет, как жирный и толстый паук, вопрос, вызвавший всеобщее изумление: «Что он сказал?»

– Где они находились?

– В спальне.

Негромкий гул сменился гневными выкриками. Судья ударил по столу молоточком.

– К порядку!

Джек не мог заставить себя взглянуть на присяжных, но он буквально кожей ощущал, что они недовольно хмурятся.

– Что… они делали?

«Господи, пожалуйста, – взмолился он. – Сделай так, чтобы он сказал что-нибудь другое, а не фразу: «Они занимались этим, как парочка порнозвезд».

– Они занимались сексом.

Внезапно зал суда стал напоминать вечеринку с коктейлем, в разгар которой хозяйка вышла к гостям обнаженной. Казалось, заговорили все разом, одни – возмущенные и недовольные, другие – восхищенные этим новым и неожиданным поворотом дела.

И снова судья своим молоточком призвал их утихомириться.

– Порядок в зале суда!

Джек подождал, пока шум стихнет, потом продолжил. Он уже начал всерьез сомневаться в правильности этой новой разработанной ими стратегии, но пути назад не было. В деле появился секс, и Джеку предстояло сыграть на этом.

– Рядовой Кастильо, можете вы мне сказать, были ли лейтенант Джонсон и Линдси Харт одни в спальне, когда вы видели их вместе?

– Протестую, – вскинулся прокурор.

– На каком основании? – спросил судья.

Торрес призадумался, и было очевидно, что он явно затрудняется выдвинуть какой-нибудь юридический казус. Ему просто не нравилось происходящее. Но тут он на что-то наткнулся.

– Судья, я считаю, что показания свидетеля должны быть ограничены тем, что он видел.

– Вы можете иначе сформулировать свой вопрос, мистер Суайтек?

– Конечно. Рядовой Кастильо, вы видели в спальне еще кого-либо, кроме лейтенанта Джонсона и Линдси Харт?

– Вы имеете в виду, во время их…

– Да, – перебил его Джек, и объяснение далось ему нелегко, – в то время как они занимались сексом.

Свидетель обдумал вопрос, потом ответил:

– Нет. Не могу сказать, что видел в комнате кого-то еще.

Джек бросил взгляд на Софию. Та сидела с непроницаемым лицом игрока в покер, ничем не выказывая своего разочарования, но ее теория пока что не находила подтверждения, как они на то рассчитывали. Джек сделал несколько шагов назад, просто для того чтобы выиграть время и собраться с мыслями. Затем сделал новую попытку.

– Рядовой Кастильо, вы знаете, на каком автомобиле ездил капитан Пинтадо?

– Да. Красный «шеви»-пикап, довольно старой модели.

– А теперь я хочу, чтобы вы очень хорошо подумали, договорились? Вам не случалось замечать пикап капитана Пинтадо припаркованным на подъездной дорожке каждый раз, когда вы наблюдали лейтенанта Джонсона и обвиняемую вместе в спальне?

– Вы имеете в виду, во время их…

– Да, – согласился Джек, снова в душе содрогаясь от отвращения, – в то время как они занимались сексом.

Свидетель умолк на мгновение, а потом ответ вдруг снизошел на него свыше, – во всяком случае такое сложилось впечатление. – Да, он был там.

«Есть!»

– Один раз? Два?

– Нет. Каждый раз. Каждый раз, насколько я помню.

Джек изо всех сил старался не улыбнуться, но душа его пела.

– Давайте удостоверимся, что я все понимаю правильно. Каждый раз, когда вы наблюдали, как обвиняемая занималась сексом с лейтенантом Джонсоном в спальне Пинтадо, автомобиль капитана Пинтадо был припаркован на подъездной дорожке. Таковы ваши показания?

– Протестую, – заявил прокурор. Похоже, он наконец сообразил, что Джек представляет любовный треугольник в новом, очень интересном ракурсе.

– Протест отклонен, – постановил судья. – Свидетель может ответить.

– Да, это правильно. Я как-то не думал об этом раньше. Но теперь, когда вы задали мне вопрос, я в этом уверен. Я видел это. Там всегда стояли две машины. Пикап капитана Пинтадо и автомобиль лейтенанта Джонсона.

– Благодарю вас. У меня больше нет вопросов. – Джек вернулся на свое место.

– Мистер Торрес, перекрестный допрос? – поинтересовался судья.

– О, конечно, – заявил тот, подходя к свидетелю. Он остановился в нескольких шагах от него, не говоря ни слова, просто позволяя кубинцу ощутить присутствие правительства Соединенных Штатов Америки. Потом он повернулся к нему спиной, качая головой и пародируя ответ солдата на последний вопрос Джека. – Вы как-то не думали об этом раньше, но теперь, когда мистер Суайтек задал вопрос, вы в этом уверены. Вы видели две машины. – Он начал шагать взад и вперед, давая время залу заседаний проникнуться его скептицизмом. – Как удобно!

– Протестую, – заявил Джек. – Здесь нет вопроса.

– Протест удовлетворен.

– О чем еще вы не думали, до того как мистер Суайтек задал свой Вопрос? Может быть, об очень удобном появлении лейтенанта Джонсона на месте преступления в утро убийства капитана Пинтадо?

Свидетель дождался перевода, потом сказал:

– Я не понимаю.

– Неважно. Я думаю, присяжные понимают.

– Протестую.

– Протест удовлетворен. Задавайте вопросы, мистер Торрес.

– Да, ваша честь. Рядовой Кастильо, я обратил внимание на тот факт, что мистеру Суайтеку не понадобилось много времени, на то чтобы описать вашу работу. Поэтому позвольте мне задать несколько вопросов на эту тему. Вы входите в состав группы, которая осуществляет наблюдение за военно-морской базой в Гуантанамо, правильно?

– Да, в общем.

– И ваша задача состоит в том, чтобы регистрировать все происходящее внутри базы?

– Да.

– Ив вашу задачу также входит регистрация тех, кто пытается проникнуть на базу, правильно?

– Пытается проникнуть на базу? – непонимающе переспросил солдат.

– Давайте я объясню подробнее. Между местом расположения военно-морской базы США и районом, контролируемым кубинскими войсками, имеется некоторое расстояние, разве не так?

– Да, конечно.

– И кубинское правительство разместило множество препятствий на этом участке, правильно?

– Я не уверен, что понимаю.

– На этом участке находятся заграждения из колючей проволоки, не так ли?

– Да.

– Там даже есть минное поле, правильно?

– Да.

– Эти препятствия призваны помешать обычным кубинцам достичь базы и обрести свободу на территории США.

– По-моему, я ничего не понимаю.

– А я думаю, что понимаете. Разве не правда, что важной вашей задачей является воспрепятствовать тому, чтобы обычные кубинцы достигли свободы?

– Протестую, – сказал Джек.

– Протест удовлетворен, – заявил судья, но дело было сделано. Прокурор напомнил всем присутствующим, что свидетель являлся противником – одним из наемных бандитов Кастро, всеми силами противодействующих тому, чтобы семьи кубинцев смогли воссоединиться.

– А теперь позвольте мне задать вам вопрос о сексуальных сценах, которые вы наблюдали в доме Пинтадо, – продолжал Торрес. – Ранее вы заявили, что видели, как обвиняемая изменяла своему супругу.

– Протестую, – вмешался Джек. – Ваша честь, я полагаю, мы затронули очень серьезный вопрос о том, было ли это «изменой» или нет.

– Сформулируйте вопрос по-другому, пожалуйста, – заявил судья.

– Вы наблюдали, как обвиняемая занималась сексом с лейтенантом Джонсоном?

– Да.

– И, как следует из протеста мистера Суайтека, вы стараетесь создать впечатление, что там происходила некая странная и непонятная «любовь втроем».

– Я не стараюсь сделать ничего, кроме того, что говорю вам о том, что видел.

– Пожалуйста, сэр! Вы сегодня здесь для того, чтобы опозорить семейство Пинтадо и поставить в неудобное положение злейшего врага Фиделя Кастро, Алехандро Пинтадо.

– Протестую.

– Протест удовлетворен. Вопросы, пожалуйста, мистер Торрес.

Прокурор подступил ближе к свидетелю, и тон его стал намного более агрессивным.

– Вы знаете, что отцом жертвы является Алехандро Пинтадо, не так ли?

– Да, я знаю об этом.

– Вам известно, кто такой Алехандро Пинтадо, не правда ли?

– Я слышал это имя.

– Он один из наиболее видных членов антикастровской общины в изгнании, разве не так, сэр?

– Если вы так говорите, наверное.

– Нет, это не то, что я говорю. Это то, что вы знаете. Вам совершенно точно известно, кто такой Алехандро Пинтадо, не правда ли, сэр?

– Я знаю, что он очень резко выступает против нашего правительства.

– Да, вы знаете это. И вы сегодня не присутствовали бы здесь, если бы отец жертвы не был ярым противником Фиделя Кастро, не правда ли?

– Не знаю.

– Рядовой Кастильо, разве это неправда, что кубинские законы не позволяют военнослужащим получать выездные визы до окончания срока их действительной службы?

Свидетель, выслушав перевод, выпрямился и метнул на прокурора быстрый взгляд, словно удивляясь, что тому известно о подобном ограничении.

– Да, это правда.

– Итак, вы находитесь в этом зале заседаний потому, что кто-то сделал для вас очень важное исключение из законов и распоряжений, действующих на Кубе.

– Да.

– Тогда давайте будем честными, сэр. Вы находитесь здесь и сейчас только потому, что так желает Фидель Кастро.

Джек хотел было заявить протест, но Торрес уже подчинил себе присяжных, и в данный момент никакой протест не помог бы им избавиться от его влияния.

Свидетель пожал плечами и произнес:

– Полагаю, да.

– Благодарю вас, – самодовольно произнес прокурор. – Закончим на этом.

Глава тридцать девятая

Джек встретился с Тео во время перерыва на обед. Он предпочел бы остаться в здании суда с Линдси и Софией, но Тео заявил, что раскопал нечто очень важное и дело не терпит отлагательства. Около десятка протестующих маршировали взад и вперед по тротуару перед зданием суда. Джек нацепил на нос самые темные солнцезащитные очки, купленные по специальной цене шесть долларов, – настолько дешевые, что их гарантированно нельзя было потерять, надеясь остаться неузнанным, и бегом устремился к машине Тео, стоявшей на углу.

– Как дела? – поинтересовался Тео, когда Джек плюхнулся на сиденье пассажира.

Джек не расслышал его, он просто увидел, что губы Тео шевельнулись. В машине так громко орала стереосистема, что способна была раздробить хрустальный шар. В салоне стоял отупляющий рев так называемой музыки, одной из тех, которые так нравились Тео, что это заставляло Джека не раз задумываться, отчего они с Тео до сих пор оставались друзьями. Джек выключил систему.

– Как ты можешь слушать такую дрянь? – возмутился он.

– Что ты имеешь против?

– Ничего, если тебе нравятся песни, где чаще всего рифмуется «…твою мать».

– Я хочу сказать, что этому миру нужна еще одна долбанная песня о том, что стоит дать себе еще один маленький шанс, немного потанцевать и немного пофлиртовать.

Джек обдумал его слова. Может быть, малый все-таки был в чем-то прав. Может быть.

– Я привез тебе ленч, – сообщил ему Тео, передавая Джеку пакет.

– Благодарствуйте, – откликнулся Джек, разворачивая его. – Что это?

– Спецзаказ от Фелипе Кастильо.

Джек откусил от своего кубинского сэндвича – ветчина, свинина, сыр и пикули на кубинском хлебе, соединенные вместе в автомате для изготовления сэндвичей.

– Очень смешно, Тео.

– Как прошло сегодняшнее утро? – поинтересовался тот.

– Не знаю. Мне кажется, мы сделали ошибку, выставив в качестве свидетеля солдата Кастро.

– Скорее всего, ты прав.

– О да. Серьезная ошибка, Джеки. Из разряда тех, что сделал Наполеон, устремившись к Ватерлоо, Гитлер, повернув свои танки против России, или Дастин Хоффман, собравшись посмотреть портрет Илейн.

– Дастин Хоффман что?

– «Выпускник», тупица. Помнишь, когда миссис Робинсон спрашивает у Бенджи, не хочет ли он подняться наверх и взглянуть на…

– Я видел это кино. Ты сравниваешь художественный фильм с военным решением, которое, вероятно, стало поворотным во Второй мировой войне?

– Нет. Но я не думаю, что кубинский солдат в Майами представляет собой потрясающее зрелище. Так что придумай что-нибудь другое.

– Ты хочешь дожить до того момента, когда увидишь, как я чешу в затылке? Ты поэтому так умничаешь?

Автомобиль остановился на светофоре. Это была поездка в никуда, они всего лишь ездили по кварталу, чтобы поговорить наедине, прежде чем Джек вернется в здание суда. Тео взглянул на Джека и заявил:

– Я добился некоторого прогресса с твоим «мустангом».

Джек открыл пакетик с жареной картошкой.

– Ты шутишь?

Лицо его приятеля хранило совершенно серьезное выражение.

– Я могу шутить насчет секса. Я могу шутить насчет смерти. Я шучу обо всем на свете. За исключением автомобилей.

– Что ты обнаружил?

– Я нашел парня, который поджег твою тачку. Какой-то сморчок-проныра. Даже не кубинец. Ему плевать на Кастро.

– Тогда почему он сжег мою машину и написал на тротуаре «Поклонник Кастро»?

– Потому что кое-кто приказал ему сделать это. Нанял, я бы сказал.

– Кто?

– Еще не знаю.

– Он тебе не сказал?

– Он бы признался во всем, если бы знал. Это был допрос с пристрастием. Но малый по-прежнему не сказал мне, как зовут его нанимателя.

Джек поморщился при мысли о том, что могло означать выражение «с пристрастием». «Лучше не знать». На светофоре зажегся зеленый свет, и Тео свернул за угол, направляясь обратно к зданию суда.

– Ну, и что ты обо всем этом думаешь? – спросил Джек. – Некая антикастровская группировка наняла его через посредника? Чтобы запугать меня и заставить отказаться от мысли представить суду в качестве свидетеля кубинского солдата?

– Я не уверен в том, что это была антикастровская группировка.

Джек проглотил последний кусочек сэндвича.

– Тогда кто? Ты думаешь, что антикастровское послание было всего лишь для отвода глаз? Чтобы все подумали, будто это работа какой-то группы беженцев?

Тео подрулил к тротуару. Они остановились в полуквартале от здания суда, настолько близко, насколько это позволяли повышенные меры безопасности.

– Может быть, и так.

– Да кому еще может быть не все равно, появится кубинский солдат в зале заседаний или нет?

– По-моему, ты неправильно ставишь вопрос. Может быть, его следует задать таким образом: кто еще попытался бы запугать защиту настолько, чтобы она не вызвала своего лучшего свидетеля?

– Или еще точнее: кто еще был бы просто счастлив увидеть, как Линдси Харт казнят за убийство Оскара Пинтадо? – подумал вслух Джек, потом скомкал бумажную обертку от сэндвича. – У тебя есть какие-то ниточки?

– Только одна, но зато хорошая. Люди, которые наняли этого маленького пироманьяка, заплатили ему не наличными.

– Только не говори мне, что они выписали чек.

– Нет. Они заплатили ему кокаином.

Джек уже потянулся к ручке дверцы, но замер, услышав эти слова.

– Торговцы наркотиками?

– Может быть.

– Это может изменить все.

– Угу.

– Постарайся узнать еще что-нибудь, Тео.

– А что ты намерен делать?

Джек бросил взгляд через лобовое стекло, потом посмотрел на Тео и обронил:

– Думаю, пришло время мне еще раз поболтать с Алехандро Пинтадо.

Тео кивнул, соглашаясь, и друзья, сжав кулаки, коснулись ими, прощаясь. Джек вылез из машины, закрыл дверцу и зашагал по тротуару к зданию суда, готовясь в очередной раз пройти сквозь строй как будто поселившихся здесь сторонников семейства Пинтадо.

Глава сороковая

Возвращение Алехандро Пинтадо на место для дачи свидетельских показаний заставило зал замереть в ожидании. Формально прокурор мог заявить протест против намерения Джека сыграть матч-реванш с главным свидетелем правительства, но Торрес придержал язык, явно обрадованный возможностью еще раз явить собравшимся отца жертвы. Присяжные смотрели на него с прежним сочувствием и уважением, а их восхищение, похоже, лишь возросло. Женщина в первом ряду, наверное, согласилась бы поцеловать кольцо на пальце Пинтадо, пожелай он этого. Джек, не будучи исключением, также приблизился к нему с должным уважением.

Иногда даже эвисцерацию – извлечение внутренних органов – следует проводить деликатно.

– Мистер Пинтадо, правда ли, что организация «Братья за свободу» серьезно рассматривает вопрос о прекращении своей деятельности?

Свидетель бросил на него недоуменный взгляд.

– О каком времени вы говорите?

– Я имею в виду последние два года.

– У нас были некоторые разговоры на эту тему, – сказал Пинтадо. – Ничего определенного. Что касается последнего времени, то этот вопрос вообще не обсуждался. Пока кубинцы плывут через Флоридский пролив в поисках свободы, наши самолеты будут искать их там.

Джек позволил ему насладиться своим торжеством, потом сверился с собственными записями, чтобы освежить в памяти подробности.

– Сэр, будете ли вы удивлены, узнав, что с января по декабрь прошлого года Береговая охрана США перехватила в открытом море свыше тысячи не имеющих соответствующих документов кубинских эмигрантов?

– Это меня ничуть не удивляет.

– Скольких кубинцев спасла в том же самом году ваша организация «Братья за свободу»?

Пинтадо смущенно отвел глаза в сторону и ответил:

– Двоих.

– В позапрошлом году Береговая охрана перехватила девятьсот кубинцев. Скольких спасли «Братья за свободу»?

– В позапрошлом году? Думаю, ни одного.

– Собственно говоря, если мы исключим год нынешний и вернемся на пять лет назад, то за это время «Братья за свободу» спасли в общей сложности целых одиннадцать беглецов. Или это не так, сэр?

– Так, но вы должны помнить, что мы обнаружили намного больше. К несчастью, Береговая охрана добралась до них и отправила обратно к Кастро, раньше чем мы сумели им помочь. Именно в этом и заключается мое главное несогласие с политикой «мокрых или сухих ног».

– Под политикой «мокрых или сухих ног» вы имеете в виду, что, если Береговая охрана перехватывает кубинских беженцев в море, их возвращают на остров. А если…

– А если они успевают добраться до суши, тогда они становятся свободными. Этому и способствует моя организация. Помочь людям оказаться на свободе.

– И именно поэтому вы назвали Береговую охрану США «береговым патрулем Кастро».

– Мне кажется, их действия говорят сами за себя.

– Хорошо. Теперь давайте вернемся к моему первому вопросу. За пять лет «Братья за свободу» спасли одиннадцать кубинских беженцев, правильно?

– Правильно.

– Но в этом году все изменилось, не так ли? Особенно в первые шесть месяцев?

– Мы добились большего успеха, это правда.

– Намного большего успеха, – поправил его Джек. – До июня нынешнего года, всего за шесть месяцев, «Братья за свободу» спасли тридцать семь беглецов.

– Вообще-то тридцать восемь. Одна из спасенных нами женщин находилась на восьмом месяце беременности.

– Вы должны гордиться этим.

– Я горжусь всеми своими людьми. Мы просто стараемся делать свое дело все лучше и лучше.

– И все эффективнее, – заметил Джек. – В этом году «Братья за свободу» обратились в Федеральное авиационное агентство США за разрешением на выдачу меньшего числа полетных планов, разве не так?

– Это правда.

– В этом году вы приобрели меньше топлива, чем в любой другой год, правильно?

– Это правильно, – ответил Пинтадо.

– Следует отметить интересный факт. Согласно данным Службы иммиграции и натурализации США, в этом году число кубинских беженцев уменьшилось по сравнению с предыдущими годами почти на двадцать процентов.

– Мне не известны точные цифры, но я не стану спорить с вашими данными.

– Итак, даже летая меньше и даже учитывая тот факт, что беглецов тоже стало значительно меньше, вы спасли за первые шесть месяцев этого года во много раз больше людей. И все только потому, что вы вдруг стали лучше делать то, что делали до сих пор?

– Думаю, да, – согласился Пинтадо.

– Или, может быть, это произошло потому, что вы стали получать более точную информацию?

– Простите, не понимаю. Более точную информацию о чем?

– Более точную информацию о том, где должны находиться беглецы… и о том, где не должна оказаться Береговая охрана?

– Протестую, ваша честь, – заявил прокурор. – В ходе данного судебного заседания не было представлено абсолютно никаких доказательств того, что у мистера Пинтадо имеется источник в Береговой охране США.

– Протест удовлетворен.

– Позвольте мне задать вопрос иначе, – сказал Джек. Он сделал шаг к свидетелю и спросил: – Мистер Пинтадо, ранее вы показали, что лучшим другом вашего сына на военно-морской базе был кто?

– Лейтенант Дамонт Джонсон.

– А где проходит службу лейтенант Джонсон?

Пинтадо в ярости уставился на Джека, потом негромко ответил:

– В Береговой охране.

Джек сделал паузу, не будучи уверенным, как дальше развивать свой успех. У любого присяжного уровень терпимости к тем, кто позволяет себе нападать на семью жертвы, очень низок, но шансы на то, что Алехандро Пинтадо удастся в третий раз вытащить на свидетельское место, практически равнялись нулю. Джек должен был до конца использовать представившуюся возможность и при этом попасть в «десятку».

– Последний вопрос, сэр. С того момента, как ваш сын погиб в июне – другими словами, после того как окончилась дружба между капитаном Пинтадо и лейтенантом Джонсоном, – скольких беглых кубинских иммигрантов спасли в море «Братья за свободу»?

Похоже, Пинтадо был готов задушить Джека собственными руками.

– Ни одного, – негромко проговорил он.

Это был тот самый ответ, в котором нуждалась защита, но Джек почему-то не чувствовал себя отмщенным. Ему действительно было жаль пожилого кубинца, он даже разделял его взгляды, но кто-то, кажется, решил, что дело мистера Пинтадо стоит того, чтобы ради него убивать, неважно, правое оно или нет. Теперь Джек должен был продемонстрировать это присяжным, даже если он еще не готов был принять на вооружение версию Тео о торговле наркотиками.

Но основа была заложена.

– Благодарю вас, сэр, – произнес Джек. – У меня больше нет вопросов.

Глава сорок первая

В понедельник судебное заседание закончилось сразу же после обеда, чтобы судья Гарсия мог решить неожиданно возникшую проблему: его присутствие было необходимо на предварительных слушаниях по другому делу, и в то же время дочь Гарсии, подросток, забыла свои ключи в машине. Перед тем как направиться к парко-вочной площадке, Джек остановился у кабинета прокурора. Торрес согласился уделить ему десять минут для разговора наедине.

– Чего она добивается? – спросил Торрес. Он сидел за своим столом, на котором не лежало ни клочка бумаги. Он явно навел порядок в кабинете, прежде чем допустить в него врага. Когда Джек был прокурором, он и сам всегда принимал подобные меры предосторожности. Наверное, в судебной практике не существовало ни одного адвоката защиты, который не умел бы читать бумаги вверх ногами.

– Простите? – переспросил Джек.

– Твоя клиентка. Полагаю, именно поэтому ты здесь. Чего она добивается: признания о совершении непредумышленного убийства?

– Я пришел не для того, чтобы заключить сделку.

– Хорошо. Потому что самое большее, что я могу предложить, – это убийство первой степени с пожизненным заключением. Я не буду настаивать на смертном приговоре.

– Пожизненное заключение – это очень долгий срок для невиновной женщины.

Торрес негромко рассмеялся глубоким, горловым смехом.

Джек старался изо всех сил сохранить непроницаемое выражение лица.

– Вы нашли неподходящую обвиняемую.

– Ты нашел себе неподходящую клиентку.

– Где лейтенант Дамонт Джонсон?

Торрес вертел карандашом, держа его, как миниатюрную полицейскую дубинку.

– Тебе известно столько же, сколько и мне.

– Интересно, его имя все время всплывает на суде. И хотя бы раз в хорошем контексте. Я бы с радостью предоставил ему возможность оправдаться.

– Ни единого шанса.

– Почему вы его прячете?

– Почему ты его преследуешь?

– Потому что считаю, что он может поведать присяжным, кто в действительности убил Оскара Пинтадо.

Торрес сложил руки на столе и взглянул Джеку в лицо.

– Мне кажется, присяжные уже знают, кто убил Оскара Пинтадо. Ее зовут Линдси Харт.

– Я слышал, что Джонсон в Майами.

– Ну и что, даже если и так?

– Вы придерживаете его напоследок, чтобы он дал опровержение, или просто не даете мне добраться до него?

– Это не твое дело.

– Мое, еще как мое, – сообщил ему Джек. – Пока что вам удавалось скрывать Джонсона от меня, и вы даже сумели помешать мне поговорить с моим… – Он едва не сказал «моим сыном». – Поговорить с сыном моей клиентки, – поправился Джек. – А ведь это, вероятно, два главных свидетеля в деле.

– Ты имеешь полное право пригласить мальчика для дачи показаний. Решение судьи касается только того, что ты не имеешь права заранее допрашивать его, а не того, что мальчика нельзя вызывать в суд в качестве свидетеля.

– Мне думается, никому из нас не хочется приглашать сына жертвы для дачи показаний.

– Мы делаем то, что должны делать.

– Вот я и говорю: отдайте мне Джонсона, и я и близко не подойду к мальчику.

Прокурор в очередной раз улыбнулся.

– Очень ловкий ход, Суайтек. Ради блага мальчика ты хочешь, чтобы я отдал тебе лейтенанта Дамонта Джонсона.

– Вам нет никакого смысла держать Джонсона как можно дальше от этого разбирательства.

– Может быть, и так. Но ведь ты не хочешь назвать мне достаточно вескую причину, почему я должен посадить его на свидетельское место.

– Брайан Пинтадо – недостаточно веская для вас причина?

– Ни в малейшей степени.

Джек тихонько фыркнул, усмехнулся, отвел глаза.

– Однако какой вы заботливый, Гектор.

– Да, да. Ну, возьми и пристыди меня, за то что я намерен выиграть это дело любым способом. А теперь прошу простить меня, но мне нужно подготовиться к перекрестному допросу. У меня появилось смутное подозрение, что в самом скором времени обвиняемая сама захочет дать показания в свою защиту.

Джек встал с места и направился к двери, заставляя себя идти медленно, не спеша переставляя ноги – одну перед другой, одну перед другой. Он пришел сюда с твердым намерением не переходить на личности, но сегодня впервые оказался лицом к лицу с прокурором с… он не помнил, с какого времени. Совершенно определенно, что это было впервые после того откровенного разговора о своей матери, который состоялся у него с Кико в «Супермаркете Марио».

– Вы когда-нибудь были в Бехукале? – Джек взялся за ручку двери.

Прокурор сидел с открытым ртом, не говоря ни слова. На мгновение показалось, что Джек ударил его под дых.

– Что? – наконец выдавил он.

– Бехукаль, Куба. Вы когда-нибудь бывали там?

– А кто хочет знать об этом?

– Сын Аны Марии Фуэнтес.

Глаза их встретились. Джек намеревался отложить разговор о Бехукале до тех пор, пока нынешнее дело не будет закончено, но что-то внутри него вдруг взбунтовалось против такого решения. Может быть, всему виной было то обстоятельство, что они оказались вдвоем и встреча прошла из рук вон плохо. Может быть, все дело в том, что с каждым днем он испытывал к Торресу все меньше уважения, а сама мысль об интимной близости между ним и его матерью причиняла ему боль и была выше его понимания. Хотя, вероятно, ему было всего лишь любопытно.

– Извини, Джек. Никогда не был там.

Никто из них не отвел взгляда.

– Ну что же, я всего лишь спросил.

– И правильно сделал.

– Ладно. – Джек открыл дверь и перешагнул порог.

– Эй, Джек.

Он остановился и обернулся.

– Передавай привет своему старику от меня.

Даже если Торрес и не наставил Суайтеку рога в какой-либо грязной любовной истории, то самодовольство, которое прозвучало в его голосе, вызвало у Джека жгучее желание стереть с его лица эту фальшивую улыбку, вбив ему зубы в глотку. Однако табличка с надписью «Министерство юстиции», висевшая на стене, быстро привела его в чувство и напомнила, что игра не стоит свеч. Он молча повернулся, вышел из кабинета окружного прокурора США и закрыл за собой дверь.

Глава сорок вторая

Чем дальше от здания суда уносила Джека взятая напрокат машина, тем больше он укреплялся во мнении, что Гектор Торрес скрывает от него нечто о его матери. Но сейчас было не время думать об этом. Пока еще не время.

Взятый напрокат «седан» оказался недурным средством отвлечься от неприятных мыслей. Всякий раз, выжимая в своем воображении педаль сцепления, которой здесь не было, протягивая руку к рычагу переключения передач в предвкушении знакомого рева двигателя, которого он больше никогда не услышит, он жалел, что не составил компанию Тео, когда тот «с пристрастием» допрашивал того подонка, который поджег его «мустанг». Выехав из делового района и добравшись до жилых высоток на блистательной Брикелл-авеню, Джек включил радио. Оно было автоматически настроено на одну из испаноговорящих станций, очевидно таковыми были предпочтения предыдущего владельца. Недавнее «нападение» Джека в зале суда на Алехандро Пинтадо послужило толчком к началу новой серии фейерверков на кубинском радио, и фамилия Суайтек оказалась в центре всеобщего внимания. Он мог только радоваться, что у них с Abuela разные фамилии.

– Пинтадо в этом деле – жертва, – заявил один из позвонивших на радиостанцию. – Они, а вовсе не та jinetera, шлюха, которая вышла за него замуж.

«Jinetera». Джек не знал, что означает это слово. Но потом он вспомнил свою поездку на Кубу, девушку-подростка, которая позвонила ему в номер отеля «Насьональ» и сказала, что она может сделать все, что он пожелает, а все, что ему нужно было сделать, – это пожелать и заплатить. Jinetera.

Проститутка.

На разговорное радио, на каком бы языке оно ни вещало, всегда звонили экстремисты. Но у Джека появилось ощущение, что, когда все выскажутся и страсти улягутся, настроение на скамье присяжных и в комнате для совещаний все равно останется прежним. Он должен был полностью изменить положение вещей.

Джек взглянул на часы на приборной панели: четыре тридцать пополудни. Завтра предстоит сольное выступление Линдси, и на его подготовку потребуется немало времени. Тем не менее Джеку предстояло убить время, оставшееся до их с Софией чрезвычайно важной встречи в тюрьме, где они как раз и займутся подготовкой своей клиентки. Он потянулся за отсутствующим рычагом переключения передач, выругал себя за неумение переходить на низшую передачу в своей наемной развалюхе и развернулся на сто восемьдесят градусов перед самым въездом в Ки-Бискейн.

Через десять минут он был уже возле дома Алехандро Пинтадо.

Джек припарковался на траве рядом с тротуаром, но не стал выходить из машины. В тупичке в конце улицы какой-то мальчуган катался на велосипеде. Он все ездил и ездил по кругу, смеясь во все горло всякий раз, когда ему приходилось хвататься за руль. Он старался научиться ездить «без рук», не держась за руль. Джек улыбнулся. В десять лет он был королем езды «без рук».

Этим мальчуганом был Брайан.

Он играл так, как когда-то играл сам Джек, как играл бы любой десятилетний мальчишка, даже если ромбовидный знак на противоположной стороне улицы возвещал всему миру: «Осторожно! Играет глухой ребенок». Джек, естественно, понимал, что проезжающих водителей необходимо предупредить об этом. Но в то же самое время он не мог отделаться от чувства щемящей грусти, представляя, что должен ощущать Брайан каждый раз, проезжая мимо этого знака на велосипеде, или гуляя со своей собакой, или выглядывая из окна спальни и натыкаясь взглядом на это огромное черно-желтое напоминание о том, как жестоко обошлась с ним судьба. Поиски виновного всегда бессмысленны, особенно когда речь идет о врожденных дефектах, но Джек вдруг поймал себя на странной мысли: если Брайан унаследовал от него эту слабость с велосипедом, то, вполне возможно, он сумел взять от него и все сильные качества.

По стеклу постучал охранник, прервав его размышления. Джек опустил окошко со стороны водителя.

– Здесь нельзя оставлять машину, – произнес охранник по-испански.

– Я приехал, чтобы встретиться с Алехандро Пинтадо.

– Он не предупреждал меня ни о каких встречах.

– Передайте ему, что с ним хочет поговорить адвокат его невестки. Неофициально. – Он снова перевел взгляд на улицу, высматривая мальчика. – Скажите ему, что я хочу сделать все, что в моих силах, чтобы избежать появления его внука на месте для дачи свидетельских показаний.

Охранник раздумывал над его словами.

– Подождите здесь, – распорядился он и зашагал по тротуару. Джек подождал, пока он скроется в доме, после чего набрал номер Тео на своем сотовом телефоне.

– Привет, это я, Джек. У тебя есть какие-нибудь дополнительные сведения по делу о лекарстве?[13] – Джеку вдруг стало не по себе. Он не мог поверить в то, что только что произнес эти слова по незащищенной линии связи, но Тео подстраховал его, постаравшись исправить положение.

– О да, малыш. К завтрашнему утру я достану для тебя аспирин.

– Извини, дружище.

– Все нормально, придурок.

– Серьезно, у тебя не появилось никаких новых зацепок в том деле, о котором мы говорили вчера?

– Не появилось. Откуда?

– Я собираюсь немножко поболтать с Алехандро Пинтадо.

– Жаль, что я ничем не могу тебе помочь.

– Ничего. Я думаю, у нас есть все, что нужно.

– Нужно для чего?

Передняя дверь отворилась, и на крыльцо вышел Алехандро.

– Чтобы взять его на пушку, – сказал Джек в трубку и прервал связь.

Джек смотрел, как Пинтадо пересек лужайку, вышел на подъездную дорожку и забрался на заднее сиденье своего «мерседеса». Охранник подошел к Джеку и пригласил его в машину Пинтадо.

– Что? Неужели мистер Пинтадо думает, что я установил «жучки» в своей машине?

– Нет, – сухо ответил тот. – Но он знает, что вы не устанавливали их в его машине.

Охранник открыл дверь автомобиля. Джек влез внутрь и опустился на мягкое сиденье, обтянутое черной кожей. Дверь закрылась, и замки защелкнулись автоматически. Сидя на другой стороне, Пинтадо бросил на него неприязненный взгляд. Он по-прежнему выглядел солидно и уверенно, хотя, казалось, постарел с тех пор, как начались слушания по делу.

– Прошу простить меня за то, что не приглашаю вас в дом, но после того, каким образом вы обошлись со мной в суде, моя супруга, скорее всего, распорядилась бы спустить на вас доберманов, – сказал Пинтадо.

– Я боялся, что вы питаете ко мне аналогичные чувства.

– Еще бы. Я вышел к вам только потому, что, как вы сказали, речь пойдет о моем внуке. А мне очень важно уберечь его от этого цирка.

– И Линдси тоже.

Пинтадо бросил на него такой взгляд, словно не поверил ни единому его слову.

– Мне не нравится тащить детей в суд, если только меня не вынуждают к этому, – продолжал Джек.

– Я уважаю такой подход, – кивнул Пинтадо.

– Как дела у Брайана?

Пинтадо долго смотрел на Джека, словно решая, действительно ли тому не все равно, как дела у мальчика.

– Брайан счастлив здесь. Счастлив так, как только может быть счастлив малыш, потерявший отца. Мы с женой делаем для него все, что в наших силах. Как только суд закончится, мы отправим его в лагерь в Данедине на недельку-другую. Ему будет хорошо и компании других детей с нарушениями слуха, которые живут с нормально слышащими родителями. А пока мы просто пытаемся объяснить ему, что происходит.

– Это должно быть нелегко.

Пинтадо выглянул из окна, ища глазами охранника, стоявшего на подъездной дорожке.

– С тех пор как начался суд, мне пришлось утроить охрану. Одно дело, когда это меня облаивают на всех углах, и другое, когда начинается охота на моего внука. У меня тогда возникает желание разбить кому-нибудь башку.

– Брайана преследовали?

– На прошлой неделе. Не знаю, кто это был – чересчур рьяный репортер или какой-нибудь извращенец, который проследил его до школы. Украл ранец Брайана, пока тот играл на поле в футбол. Напугал нас до смерти.

– Во время каждого громкого процесса люди начинают сходить с ума. Хорошо, что вы предприняли все необходимые меры предосторожности, но, скорее всего, это был какой-нибудь охотник за сувенирами, выискивавший, что бы продать на ярмарке в Интернете.

– Какому психопату мог понадобиться детский ранец?

– Такому же самому идиоту, который ошивается у ресторанов в Южном Майами, надеясь сфотографироваться вместе с О. Дж. Симпсоном и его последней подружкой.

Пинтадо покачал головой, и в голосе его прозвучало раздражение.

– Я ничего не имею против вас лично, но мне не понравилось, как вы обошлись со мной в суде.

– Должен признаться, что я никогда не пошел бы на это, если бы не считал, что Линдси невиновна.

– Но ведь жюри присяжных в основном состоит из американцев кубинского происхождения. Я бы сказал, что, напав таким образом на меня и мою семью, вы фактически предрешили судьбу Линдси.

– Вы забываете, что мне не нужно убеждать всех присяжных. Достаточно, если удастся заронить сомнения в душу хотя бы одного из них.

– Поверьте мне. Все жюри, до единого человека, готово усадить вас и вашу клиентку на поезд и отправить прочь из города.

– И я с радостью поеду, если это поможет уберечь невинную женщину от тюрьмы.

– Почему, черт возьми, вы так уверены, что она невиновна?

– А почему вы так уверены, что она виновна?

– Вы слышали показания. Вы видели улики. Ей нужны деньги семьи. Да еще эти «неуставные отношения» с лейтенантом Джонсоном. Черт, ведь отпечаток ее пальца остался на орудии убийства!

Джек выдержал паузу, обдумывая и рассчитывая свой следующий ход.

– Мистер Пинтадо, позвольте мне задать вам один вопрос. Вы хотите узнать, кто убил вашего сына?

– Мне не нужны ваша забота и ваше снисхождение.

– Причем здесь это? Мне просто любопытно. Вам не приходило в голову, что мы до сих пор не слышали ни слова от лейтенанта Джонсона?

Пинтадо отвел глаза, не говоря ни слова.

Джек продолжал:

– Джонсон был вашим источником, не так ли? Он передавал вашему сыну информацию о маршрутах Береговой охраны. А «Братья за свободу» использовали эту информацию для того, чтобы поток кубинских беженцев в США не иссякал.

Пинтадо взглянул на Джека в упор.

– Я – не подсудимый и не обвиняемый, – заявил он.

– Не могу с вами не согласиться. Вот почему я бы предпочел, чтобы на свидетельском месте оказался Джонсон, а не вы.

– Послушайте, я что-то не пойму, к чему вы клоните. Прошу учесть, что я ничего не признаю. Но даже если Джонсон передавал нам информацию о Береговой охране, а мы помогали кубинским беженцам добраться до суши, это не причина убивать моего сына.

– Нет, конечно. Если только в это уравнение не добавить наркотики.

Пинтадо резко поднял голову.

– Наркотики? О чем вы, черт вас побери, говорите?

– Подумайте сами. Информация о том, где и когда катера Береговой охраны будут патрулировать определенные участки Флоридского пролива, очень помогла вам в вашей деятельности. Вы могли передавать беглецам, когда отплывать, куда плыть, когда менять курс, когда ждать помощи, чтобы добраться до берега. Как, по-вашему, неужели эти сведения не представляли бы никакого интереса для торговцев наркотиками?

– Вы обвиняете меня…

– Нет, – твердо ответил Джек. – Я пока никого не обвиняю, поскольку у меня нет веских доказательств. Но разрешите пояснить вам, что я об этом думаю. А я думаю, что те же самые сведения, которые лейтенант Джонсон передавал вам, он одновременно продавал и торговцам наркотиками. Я думаю, что ваш сын узнал об этом. И я думаю, что из-за этого Оскара и убили.

Пинтадо смотрел на него расширенными от удивления глазами.

– Никогда не слышал ничего подобного.

– Мне и самому это пришло в голову совсем недавно. Только после того, как я узнал, что мой «мустанг» подожгли как раз торговцы наркотиками.

– Вы обращались с этой информацией к окружному прокурору?

– Это не информация. Это версия. Суд уже на две трети завершен, и до сих пор Торрес не проявил желания помочь защите доказать свои теории.

– А почему подобное желание должен проявить я?

– Потому что для такого эгоиста, как Гектор Торрес, победа – это всегда победа. Но его победа будет означать ваше поражение. Если Линдси осудят, то человек, который убил вашего сына, по-прежнему останется на свободе.

Пинтадо глубоко вздохнул.

– Вы… вы чертовски много мне всего наговорили.

– Я знаю, что сейчас может быть поздно. Но я не пришел бы, если бы не питал хотя бы слабой надежды, что вы не захотите исключить малейшую вероятность того, что мать вашего единственного внука невиновна.

– Чего вы просите?

– Лейтенанта Дамонта Джонсона.

– А что с ним такое?

– Я знаю, что он в Майами. У меня такое чувство, будто вам известно, где Торрес его прячет. Позвольте мне вызвать Джонсона в суд повесткой. Дайте мне шанс допросить его как свидетеля, и я обещаю вам, что не стану требовать, чтобы Брайан давал показания в пользу своей матери.

Пинтадо выглянул из окна, и Джек проследил за его взглядом, устремленным к тупику, где Брайан по-прежнему катался по кругу на велосипеде.

– Благодарю вас за то, что нашли для меня время, мистер Суайтек.

– Вы дадите мне знать о своем решении?

Он перевел взгляд на Джека и проговорил тем же самым невыразительным тоном:

– Я сказал: благодарю вас за то, что нашли для меня время.

Пинтадо щелкнул кнопкой, чтобы разблокировать дверные замки, потом кивком показал на ручку. Джек открыл дверцу и вылез из машины, бросив еще один взгляд на Брайана, затем закрыл за собой дверцу и зашагал к своему взятому напрокат автомобилю.

Глава сорок третья

Это навсегда останется для него загадкой, решил Джек. Он стоял у раковины в ванной комнате в доме Софии, и с рук у него капала йода. У его бывшей жены была та же непонятная привычка – она всегда вешала в ванной отделанные кружевом льняные полотенца, вычурность которых способны были оценить разве что особы королевской крови. Воду они впитывали так же, как изделия из тефлона, то есть никак. Он всегда подозревал, что настоящие полотенца, которыми полагалось вытираться, хранились где-нибудь в потайном выдвижном ящичке, найти который могли только люди, получившие «должное» воспитание. Этого он никак не мог понять. Одна из маленьких загадок жизни.

Он вытер руки о собственные брюки.

– Джек, налить вам еще кофе? – спросила за дверью София.

– Спасибо, отличная идея, – отозвался он.

Джек оперся о раковину, бессильно опустив руки вдоль тела и устало глядя на свое отражение в зеркале. Встреча с Линдси В тюрьме, посвященная предстоящему заседанию суда, преподнесла им немало сюрпризов. Они могли провести с ней целую ночь, НО, после того как время посещения истекло, охранник разрешил им задержаться всего на пятнадцать минут. Джек надеялся хорошенько выспаться, перед тем как пригласить Линдси для дачи показаний, но и он, и София уходили из тюрьмы с одной и той же мыслью. Им предстояла большая работа.

– Я делаю «эспрессо», – сказала София. Джек понял, что она больше не стоит за дверью, голос ее донесся откуда-то издалека, чуть ли не из самой кухни. – Вам приготовить то же, или вы по-прежнему предпочитаете кофе?

– Двойной «эспрессо», – откликнулся Джек.

Интересно, как восемнадцатичасовой рабочий день и подготовка к последующим заседаниям, которая заканчивается далеко за полночь, способствуют сближению и возникновению дружеских отношений между коллегами! София разговаривала с ним, пока он находился в ванной. При этом он запросто мог восседать на пресловутом троне, но это, похоже, ничуть ее не смущало. Даже бывшая супруга Джека не имела привычки общаться с ним через закрытую дверь, за исключением одного-единственного случая. «Дорогой, поспеши, у меня овуляция!» Как оказалось, он не ошибся, когда решил не торопиться и дочитать статью в журнале «Спортс иллюстрейтид» о Дане Марино и его рекордном для бейсбола сезоне.

Джек по-прежнему рассматривал себя в зеркале. Он выглядел усталым, почти изможденным, и находился на грани срыва. Судебный процесс всегда отнимал массу сил, но мало кому из адвокатов приходилось выступать на заседаниях, которые имели для них такое личное значение, как этот процесс для Джека. Брайан был его сыном, и, как бы Джек ни старался относиться к этому как к констатации простого биологического факта, просто так взять и отмахнуться от него он не мог. Какая разница, что в соответствии с законом об усыновлении он не имел на ребенка никаких прав? Для него это имело очень большое значение, поэтому ему было важно не только то, оправдают Линдси или нет, но и ее действительная виновность или невиновность. Процесс приближался к завершению, а он, несмотря на все подъемы и спады, успехи и поражения, по-прежнему не знал, кому верить.

И встреча, состоявшаяся сегодня вечером, не внесла ясности.

Он плеснул в лицо холодной водой, потом вновь оглядел себя в зеркале.

Казалось, с той поры прошла целая вечность, но всего несколько часов назад сегодня вечером он впервые почувствовал, что все может получиться так, как ему того хотелось. В голове у него окончательно сложилась версия о том, что в деле замешаны наркотики, и он даже стал верить в нее. Теперь ему начинало казаться, что Линдси была права с самого начала. Ее супруга убили, потому что он узнал нечто опасное о каком-то человеке. Ее предположение чудесным образом вписывалось в его последнюю версию о том, что капитан Пинтадо обнаружил связь между своим источником в Береговой охране и схемой последующей транспортировки наркотиков.

Но Линдси в очередной раз разрушила все его планы.

– Вам следует знать кое-что, – заявила она ему. Линдси сидела по другую сторону стола, одетая в тюремную робу. Голос ее звучал невыразительно, лицо было мрачным.

– Что? – спросил Джек.

– Есть одно объяснение, почему отпечаток моего пальца обнаружили на пистолете Оскара.

– Я помню. Вы говорили, что вместе с Оскаром упражнялись в стрельбе.

Она покачала головой.

– Дело не в этом.

У Джека возникло отчетливое чувство, что она собирается сказать нечто такое, о чем ему следовало услышать намного раньше.

– Хорошо. Расскажите мне, как в действительности отпечаток нашего пальца оказался на пистолете.

Плечи у нее поникли, и она не поднимала глаз от стола.

– Помните, мы с вами уже говорили о том, что пистолет Оскара был найден поставленным на предохранитель и это означало, что не было никакого самоубийства?

– Да.

Последовало долгое молчание, и наконец она негромко произнесла:

– Это я поставила его на предохранитель.

Глава сорок четвертая

Джек одним глазом посматривал на присяжных, пока его клиентка проходила мимо судьи на свидетельское место, чтобы дать показания. Ему уже приходилось ошибаться насчет присяжных, но сейчас не нужно было быть ясновидящим, чтобы понять: Линдси предстоит изрядно потрудиться, дабы завоевать симпатии хотя бы одного из них.

Линдси немного нервничала, чего, впрочем, следовало ожидать, но это не помешало ей выглядеть именно так, как нужно. Джек и София проработали все детали ее внешнего вида, вплоть до крошечного американского флага на лацкане пиджака ее делового костюма цвета морской волны. В комнате отдыха София помогла Линдси уложить волосы в строгую прическу, подходящую для матери-одиночки. Они не хотели, чтобы она выглядела чересчур традиционно – этакая почтенная Лора Эшли, что было совсем не в духе Линдси, – но Джек настоял на соблюдении некоторых принципов. Каблуки не выше двух дюймов. Никакого низкого выреза. Никаких сверкающих украшений; предпочтительно ограничиться жемчугом. Легкий макияж. И говорить правду.

Последний пункт внушал ему определенное беспокойство.

– Доброе утро, – приветствовал ее Джек. – Не могли бы вы представиться присяжным, пожалуйста?

– Меня зовут Линдси Харт. В течение двенадцати лет я была замужем за капитаном Оскаром Пинтадо, Корпус морской пехоты США.

– У вас были дети с капитаном Пинтадо?

– Мы не смогли зачать ребенка, поэтому усыновили мальчика. Сейчас Брайану десять лет.

– Как, по-вашему, вы были счастливым семейством?

Она заколебалась, обдумывая ответ.

– Какое-то время да. В течение нескольких лет, да, мы были очень счастливы.

– Когда положение вещей начало меняться?

– Когда Оскара перевели на военно-морскую базу в Гуантанамо. Около четырех лет назад.

– Что же такого случилось в Гуантанамо, что так отрицательно сказалось на вашей семье?

– Не думаю, что дело было именно в самом Гуантанамо. Просто Оскар начал меняться.

– В чем это выразилось?

– Мы с Брайаном стали меньше значить для него.

– Что же или кто стали для него более важными?

– Его друзья, я бы сказала.

– Кого конкретно вы имеете в виду?

– Лейтенанта Дамонта Джонсона. Он служил в Береговой охране. Он был лучшим другом Оскара.

– Вы ладили с лейтенантом Джонсоном?

Она избегала смотреть ему в глаза.

– Нет. Ни в малейшей степени.

– Мисс Харт, вы слышали показания о возможных связях между вами и лучшим другом вашего мужа. У вас были какие-либо отношения с лейтенантом Дамонтом Джонсоном?

– Да.

Джек постарался смягчить свой тон, но вопрос не стал от этого легче.

– Эти отношения были сексуальными по своей природе?

– Они были исключительно сексуальными.

Кое-кто, включая судью, поднял брови, услышав подобный ответ.

– Как долго продолжались эти отношения? – спросил Джек.

– Более шести месяцев, я бы сказала.

– Как часто вы занимались сексом с лейтенантом Джонсоном н течение этого периода?

Она опустила глаза и ответила:

– Так часто, как приказывал мне Оскар.

Если бы отвисшая челюсть способна была издавать звуки, то с галереи зрителей наверняка донеслась бы целая какофония. Джек подождал, пока присяжные сумеют переварить этот ответ, потом продолжил:

– Расскажите нам о том, когда вы с лейтенантом Джонсоном занимались сексом первый раз.

– Я никогда не помнила об этом.

– Вы хотите сказать, что забыли об этом?

– Не в том смысле, что раньше я помнила, а потом забыла. С самого первого дня у меня не сохранилось вообще никаких воспоминаний.

– Вы были в сознании, когда это случилось?

– Нет. Я находилась под воздействием наркотиков.

– Откуда вам известно, что это произошло?

– Я знаю свое тело. Я знаю, когда я занималась сексом. Но даже если у меня и были какие-то сомнения, Оскар показал мне сделанные им фотографии.

– Фотографии, на которых вы с лейтенантом Джонсоном занимаетесь сексом?

– Да.

Джек снова сделал паузу. Присутствующие в зале суда, казалось, затаили дыхание.

– Вы говорите, что находились под воздействием наркотиков. Откуда вам это известно? – спросил Джек.

– Потому что сначала я чувствовала себя прекрасно. Затем Оскар принес мне бокал вина. Я выпила всего лишь половину, и у меня закружилась голова, перед глазами все поплыло. Я потеряла сознание. Когда я пришла в себя, то мое тело показалось мне чужим. Единственное, с чем я могу сравнить свое тогдашнее ощущение, так это состояние, когда мне удаляли аппендицит и я пришла в себя после наркоза. А потом…

– И что потом?

– Потом Оскар показал мне фотографии.

– Те, на которых вы с его другом занимаетесь сексом?

Глаза ее наполнились слезами. Голос у нее дрогнул, когда она прошептала:

– Да.

Джек дал ей несколько секунд на то, чтобы собраться и прийти в себя.

– Вы знаете, кто дал вам наркотик?

– Я полагаю…

– Протестую. Свидетель явно высказывает свои предположения.

– Протест удовлетворен.

– Вы сознательно приняли наркотик сами? – спросил Джек.

– Нет.

– Получается, его вам дал кто-то другой?

– Совершенно очевидно.

– Вы знаете, какой именно наркотик это был?

– Нет, не знаю.

– Давайте вернемся к фотографиям, на которых вы сняты вместе с лейтенантом Джонсоном. Когда ваш муж показывал вам эти фотографии, лейтенант Джонсон был с ним?

– Нет. Мы с Оскаром были вдвоем.

– Вы знаете, кто сделал эти фотографии?

– Все, что я могу сказать: когда Оскар показал их мне, они все еще находились в цифровом фотоаппарате. Они не были проявлены или отпечатаны. Он вывел их электронным способом на жидкокристаллический экран.

– Что вы почувствовали, когда увидели эти фотографии? Глаза у нее затуманились, и она потянулась за салфеткой.

– Меня накачали наркотиками, меня изнасиловал лучший друг моего мужа. А мой муж снял это на фото. Как, по-вашему, что я могла чувствовать?

Он снова дал ей время успокоиться.

– Прошу прощения, что приходится задавать подобные вопросы, – сказал Джек. – Осталось совсем немного. Вам известно, что стало с этими цифровыми фотографиями?

– Нет. Господь свидетель, я перерыла весь дом в поисках фотоаппарата. Я хотела уничтожить снимки. Но я так ничего и не нашла.

– До того, как это случилось, вы могли бы назвать свои сексуальные отношения с мужем нормальными?

– Нет, – ответила она срывающимся голосом.

– Я не собираюсь смаковать подробности, но я должен спросить вас о следующем. Что в них было ненормального?

Она постаралась взять себя в руки, глубоко вздохнула.

– Когда мы не смогли зачать ребенка, Оскар воспринял это как удар по своему мужскому началу. Процесс шел медленно, но он так никогда и не оправился от его последствий. Это было так неразумно, абсурдно. – Она на мгновение умолкла, словно собираясь с силами, чтобы продолжать. – В моменты нашей с ним интимной близости я ощущала исходившие от него гнев и разочарование. Это был вывернутый наизнанку менталитет морского пехотинца, уверенного, что если продолжать упорствовать и стараться изо всех сил, то все получится. Но в конце концов он вынужден был признать, что с ним что-то не в порядке. Нам не суждено было иметь своего ребенка. И, как я уже говорила, осознание этого факта стало для него настоящим ударом. С годами – а я имею в виду сейчас уже целые годы, – ему становилось все труднее и труднее… выполнять супружеские обязанности.

– В тот момент, когда произошел этот инцидент с лейтенантом Джонсоном, вы поддерживали какие-либо сексуальные отношения со своим мужем?

– Нет, – ответила она, не отрывая взгляда от салфетки в руках. – Если только не считать «отношениями» то, что он прятался в платяном шкафу и делал фотографии своей жены с другим мужчиной.

– Что ваш муж сделал с этими фотографиями?

– Он хранил их.

– Вам известно, почему он так поступил?

– Он сказал мне, что…

– Протестую, – заявил Торрес. – Мы переходим к слухам и показаниям с чужих слов.

– Судья, показания нужны только для того, чтобы подтвердить тот факт, что свидетельница чувствовала себя в опасности. Они не призваны доказать, было ли так на самом деле, – заметил Джек.

Судья сделал умное лицо. Он не слишком хорошо разбирался в таких тонкостях, как доказательный материал, основанный на показаниях с чужих слов, и Джек только что дал ему достаточные основания не отмахнуться от свидетельских показаний.

– Протест отклонен. Свидетель может ответить.

– Оскар сказал мне, что, если я не буду и дальше заниматься сексом с лейтенантом Джонсоном, он разведется со мной и воспользуется фотографиями, чтобы забрать у меня Брайана. Докажет, что я была никуда не годной матерью, которая занималась сексом с другим мужчиной в собственной спальне, пока ее глухой ребенок спал в соседней комнате, – проговорила Линдси.

– Но ведь на фотографиях видно, что вы были без сознания, не правда ли?

– По ним трудно было судить об этом. Многие женщины закрывают глаза, занимаясь сексом.

– И что вы сделали?

– Я делала то, чего он от меня хотел. – Голос ее прозвучал едва слышно.

– Миссис Харт, говорите громче, – заметил судья.

– Я делала то, чего он от меня хотел, – повторила она. – Я продолжала заниматься сексом с лейтенантом Джонсоном.

– В этих случаях вы находились под воздействием наркотиков?

– Нет.

– Тогда почему вы делали это?

– Я не видела другого выхода. Я не хотела потерять сына.

– Вы хотите сказать, что были готовы заниматься этим до конца своей жизни?

– Нет. Но вы должны понять. Оскар происходил из очень влиятельного семейства. На военной базе он был уважаемым морским пехотинцем. Мое слово против его вряд ли принесло бы мне много пользы. Пока я не придумала бы выход и не получила помощь от кого-то, кому я могла доверять, мне пришлось смириться с происходящим.

– Итак, в этом зале суда появился кубинский солдат, показавший, что видел вас вместе с лейтенантом Джонсоном. Можно ли считать, что это было на самом деле?

– Если он и видел что-либо, то лишь то, что я уступила угрозам своего мужа. Я просто смирилась.

Джек кивнул, делая вид, что удовлетворен ее ответом. Но при этом он не мог не сопоставить ее слово «смирилась» с выражением солдата «занимались сексом, как две порнозвезды». К счастью, присяжные не слышали этих слов.

– Миссис Харт, не замечали ли вы, какое влияние оказывала эта «любовь втроем», назовем ее так, на дружбу вашего мужа с лейтенантом Джонсоном?

– Ближе к концу, заметила.

– Что же произошло?

– Лейтенант Джонсон начал приходить один, когда Оскара не было дома.

– Вы занимались с ним сексом во время отсутствия своего мужа?

– Нет, никогда.

– Вы говорили мужу об этих незапланированных визитах лейтенанта Джонсона?

– Да.

– Какова была его реакция?

– Он очень разозлился. Он сказал, что если когда-нибудь застанет меня с лейтенантом Джонсоном вместе, то убьет нас обоих.

– Получается, вам разрешалось находиться в обществе лейтенанта Джонсона только в присутствии вашего мужа, который наблюдал за вами.

– Да. Он был просто помешан на общем руководстве.

– Вы никогда не замечали, чтобы ваш муж высказывал лейтенанту Джонсону недовольство по этому поводу?

– Всего один раз, и то, когда они вышли наружу. Я не расслышала, что именно было сказано.

– После этой ссоры между мужчинами лейтенант Джонсон продолжал, скажем так, приходить без приглашения?

– Нет. Он больше не приходил.

– Вы сказали мужу об этом?

– Нет. Собственно, я сказала ему обратное. Я сказала, что лейтенант Джонсон по-прежнему приходит и предлагает заняться с ним сексом вдвоем, без того, чтобы нас при этом фотографировали.

– Вы солгали ему?

– Да. Я была в отчаянии и решила, что нашла выход. Я подумала, что если Оскар разозлится на Джонсона, то это может положить конец кошмару.

– Что произошло затем?

– Я не знаю.

– Как скоро после этого ваш муж был убит?

– Протестую, – заявил Торрес. – В вопросе содержится неправомерный намек на то, что эти два события связаны между собой.

– Что это за протест? – возразил судья. – Отклоняется. Свидетель может ответить.

– Оскар погиб меньше чем через две недели.

– Миссис Харт, вы никому не рассказывали о том, что ваш муж принуждал вас заниматься сексом с лейтенантом Джонсоном? Никому, даже полиции? – сказал Джек.

– Нет.

– Почему?

– Мне было стыдно в этом признаться. Навряд ли кто-то сможет понять, какой загнанной в угол я себя чувствовала и что при этом испытывала. Больше всего мне не хотелось, чтобы об этом когда-нибудь узнал Брайан.

Джек выслушал ее ответ как адвокат, но при последних словах в нем вдруг проснулся отец. Они заранее отрепетировали ее показания, но теперь в битком набитом зале суда, когда каждое ее слово и жест ловили сотни ушей и глаз, они производили совсем другое впечатление. Все эти глубоко личные, интимные секреты, которыми Линдси стыдилась поделиться с кем бы то ни было, даже со своим собственным адвокатом, – теперь они могли стать достоянием любого обывателя, который даст себе труд раскрыть газету. Это случится не сегодня, может быть, даже не через месяц и не через год. Но когда-нибудь Брайан узнает обо всем.

– Теперь давайте поговорим о том утре, когда умер ваш муж. Как начался этот день для вас?

– Как и любой другой. Я спала в комнате Брайана, когда зазвонил мой радиобудильник.

– Вы обычно спали в комнате сына?

– Да, с тех пор как началась эта история с лейтенантом Джонсоном.

– Вы не посмотрели, как там ваш муж?

– Не могу сказать, что я специально проверяла, что с ним и как. Он спал в кровати, когда я прошла в спальню, чтобы принять душ и переодеться.

– Вы уверены, что он был жив?

– Да. Он храпел.

– Итак, вы приняли душ, переоделись, а потом?

– Взяла банан и отправилась на работу.

– В котором часу?

– Как обычно. В пять тридцать. Я работала в госпитале, и мне нравились утренние смены, потому что я успевала вернуться домой, чтобы встретить Брайана после школы.

– На работе все было, как всегда?

– Да, до тех пор, пока Брайан не прислал мне цифровую страницу. Было уже почти шесть часов утра.

– И что говорилось в сообщении?

– Там было сказано: «Мам, возвращайся домой, сейчас же!» Слова «сейчас же» были набраны заглавными буквами. После них шли три восклицательных знака.

– Что вы сделали?

– Я поспешила домой.

– Вы вызвали полицию?

– Нет. Мне уже приходилось получать сообщения подобного рода. Обычно это случалось после того как отец наказывал Брайана, например, заставлял делать отжимания перед школой или что-нибудь в таком же духе. Мне не хотелось вмешивать сюда полицию. Оскар бы страшно разозлился на меня.

– Что вы обнаружили, когда вернулись домой?

– Брайан был в своей комнате, он плакал. Он может кое-как разговаривать, несмотря на то, что страдает глухотой, но тогда он был слишком потрясен, чтобы вымолвить хоть слово. Знаками он показал мне, чтобы я зашла в спальню. Я отправилась туда.

– Что вы там увидели?

– Оскара. Он лежал в кровати, на простынях и на подушке было много крови. Я подбежала к нему, упала рядом на колени. Я видела, что ему выстрелили в голову. Рана… – Она зажмурилась, потом вновь открыла глаза. – Рана была ужасной. Пульса у него не было, и он не дышал. Я поняла, что он мертв.

– Что вы сделали?

– Я вызвала полицию.

– Что-нибудь еще?

– Все было, как в тумане. Но я помню… помню, что увидела его пистолет на полу рядом с кроватью.

– Вы дотрагивались до него?

– Да.

– Зачем?

Она взглянула на присяжных и сказала:

– Я поставила его на предохранитель.

По залу суда прокатился негромкий гул голосов. Прокурор выглядел озадаченным, несколько присяжных выпрямились на своих местах. Похоже, никто не упустил значения совершенного ею действия – стоял ли пистолет на предохранителе или нет, то есть убийство против самоубийства.

Джек подождал, пока не восстановится тишина, потом спросил:

– Зачем вы поставили пистолет на предохранитель?

– Когда я увидела, что он лежит там мертвый, то первая моя мысль была о том, что Оскар покончил с собой. Он был жив, когда я уходила на работу. Насколько мне было известно, к дому никто не подходил. Его собственный пистолет валялся на полу рядом с кроватью. Да и вся эта история с лейтенантом Джонсоном убедила меня в том, что Оскара что-то угнетало, что он находился в состоянии депрессии.

– Позвольте мне еще раз спросить вас: зачем вы поставили пистолет на предохранитель?

Она проглотила комок в горле.

– Именно это я и пытаюсь объяснить. Я вышла замуж за морского пехотинца. Отец Брайана был капитаном, лидером, начальником. В мире морской пехоты мужество очень высоко ценится. Я знала, что когда-нибудь Брайану придется узнать правду о своем отце. Но в тот момент я могла думать только о том, чтобы моему десятилетнему сыну не пришлось мириться с мыслью, что его отец оказался трусом и покончил с собой.

– И поэтому вы поставили пистолет на предохранитель?

– Да. Я знала, что полиция не сочтет это самоубийством, если оружие будет стоять на предохранителе.

– Но этими действиями вы навлекли на себя подозрение в убийстве.

– В тот момент мысль о том, что меня могут заподозрить в убийстве, не пришла мне в голову. Тогда я просто не понимала, как могу превратиться в подозреваемую. Я была на работе, когда Оскара убили.

– Заключение судебно-медицинского эксперта противоречит вашим словам. По его мнению, смерть наступила еще до того, как вы ушли на работу.

– Я могу сказать только, что судебно-медицинский эксперт ошибается.

Джек отошел от кафедры и вроде бы случайно приблизился к скамье, на которой сидели присяжные. Линдси выглядела опустошенной. Он знал, что пришло время закругляться, в противном случае она не сможет ничего противопоставить прокурору во время перекрестного допроса.

– Миссис Харт, – жестким, твердым тоном задал он последний вопрос, – это вы убили своего мужа?

– Нет. Я его не убивала.

Джек метнул быстрый взгляд в сторону присяжных, просто чтобы убедиться, поверил ли кто-нибудь из них в историю Линдси. В лучшем случае, они выглядели растерянными, не знающими, кому и чему верить. Но для адвоката по уголовным делам иногда и этого бывает достаточно.

– Благодарю вас, миссис Харт. У меня больше нет вопросов, ваша честь.

Глава сорок пятая

Судья Гарсия настоял на том, чтобы перекрестный допрос Линдси начался еще до перерыва на обед. Прокурор цеплялся к каждому ее слову, пытаясь продемонстрировать присяжным нестыковки и несообразности в ее показаниях. Он закончил именно так, как и ожидал Джек, – выставив ее первостатейной лгуньей.

Торрес подошел к свидетельнице, вопросы его походили на удар хлыста.

– Вы не говорили полиции о том, что занимались сексом с лейтенантом Джонсоном, не так ли?

– Нет.

– Вы не говорили ей о том, что ваш муж подсыпал вам наркотик и принудил заниматься сексом с другим мужчиной?

– Нет.

– Вы никогда не обращались в службу защиты женщин, пострадавших от домогательств мужчин?

– Нет.

– Вы не обращались в консультацию по вопросам изнасилования?

– Нет.

– Вы не сказали полиции о том, что это вы поставили оружие своего супруга на предохранитель?

– Нет, не сказала.

– Собственно, когда полиция задала вам прямой вопрос, вы отрицали, что вообще касались оружия.

– Это правда.

– Когда отец капитана Пинтадо задал вам прямой вопрос, вы снова стали отрицать, что притрагивались к оружию.

– И это правда.

– Вы солгали полиции.

– Да.

– Вы солгали отцу своего умершего супруга.

– Я сожалею об этом.

– Вероятно, вы солгали даже своему сыну.

– Заявляю протест, – заметил Джек.

– Протест отклоняется.

Линдси выпрямилась, словно для того, чтобы подчеркнуть свою решимость.

– Нет. Я бы никогда не стала лгать Брайану.

– Вы бы никогда не стали лгать сыну? – не веря своим ушам, переспросил прокурор.

– Нет.

Он только фыркнул в ответ, демонстрируя презрение.

– Миссис Харт, даже сейчас, когда вы наконец признались в том, что поставили пистолет на предохранитель, вы уверяете нас, что поступили так для того, чтобы иметь возможность солгатъ своему сыну относительно причин смерти его отца. Разве это не так, мэм?

Она слегка побледнела, явно не зная, как отразить этот выпад.

– Мне казалось, что это будет наилучшим выходом.

– Ложь, сплошная ложь, – провозгласил он, и голос его эхом прокатился по залу. – И вы думаете, что это лучший выход?

– Заявляю протест.

– Протест отклоняется.

Она поднесла руку ко лбу, явно страдая от душевных мук.

– Я больше ни в чем не уверена.

Прокурор подошел к ней ближе. Потом он оглянулся на Джека и смерил его уничтожающим взглядом, прежде чем задать последний вопрос.

– Миссис Харт. Есть кто-нибудь, кому вы не лгали?

Джек уже собрался заявить протест, но бывают моменты, когда адвокат, очертя голову бросаясь на защиту своего клиента, способен принести ему больше вреда, чем пользы. Линдси дрожала всем телом, она была на грани срыва, но ей придется найти в себе силы, чтобы выстоять и отразить нападение в одиночку.

– Я не лгунья, – заявила она. – И я никогда не лгала этому жюри присяжных.

«Хороший ответ», – подумал Джек.

Но теперь он и сам не знал, верит ли ей.

В работе судебного заседания был объявлен перерыв на обед, и Джек едва успел наспех перекусить и сделать несколько телефонных звонков. Один из них напрямую касался Брайана.

В своих показаниях Линдси вскользь упомянула о том, что ее сын, несмотря на глухоту, способен немного говорить, и эти ее слова осели у Джека где-то в закоулках памяти. Он вспомнил свой разговор с Алехандро Пинтадо, который сказал ему, что после того как судебный процесс закончится, Брайан поедет в лагерь для детей с нарушениями слуха. Эти два заявления никак не согласовывались между собой, но зато заставили его задуматься над тем, что Линдси рассказала ему о состоянии Брайана едва ли не в первую их встречу. Он родился глухим, и это дало Линдси повод утверждать, будто Джек и Джесси знали о физическом недостатке ребенка до того, как отдать его на усыновление. Джек установил, что Джесси, скорее всего, просто не могла знать об этом, однако его любопытство было вызвано совершенно иными причинами, не имевшими ни малейшего отношения к тому, что могла, а чего не могла знать Джесси.

Скорее, речь шла о том, сколько раз Линдси солгала ему.

Естественно, у Джека не было прямого доступа к истории болезни Брайана, зато он умел, приложив некоторые усилия, добиваться того, что ему требовалось. Выбрав в здании суда тихое место в комнате для адвокатов, он обратился в справочный стол, после чего набрал номер единственного во Флориде лагеря для детей с нарушениями слуха.

– Здравствуйте, – начал Джек. – Я звоню вам, чтобы получить некоторую информацию общего характера.

– Какого рода информация вас интересует, сэр? – спросила женщина.

Джеку не хотелось лгать ей в открытую, но он также не хотел, чтобы она догадалась о том, что ему нужны сведения об уже внесенном в списки ребенке. Поэтому он сказал:

– У моего знакомого есть десятилетний мальчик, которому, думаю, пошло бы на пользу пребывание в вашем лагере.

– Большинству детей лагерь приносит огромную пользу. Какого рода нарушения слуха у этого мальчика?

Из разговоров с Линдси Джеку были известны некоторые медицинские подробности, но ему пришлось подумать несколько секунд, прежде чем дать правильный ответ.

– У него билатеральная нейросенсорная потеря слуха.

– В какой степени?

– Я не очень разбираюсь в терминологии, но, полагаю, речь идет о глубоких нарушениях.

– Мы считаем глубокими нарушения, превышающие девяносто один децибел. Это означает, что ребенок, вероятно, не может слышать даже громкие звуки без специальных усилителей.

– Именно так все и обстоит.

– Это врожденный или приобретенный дефект?

– Он родился таким.

Женщина на линии явно заколебалась, потом спросила:

– Вы уверены?

– М-м, да. Как я уже говорил, у него нейросенсорная потеря слуха.

– Не хотелось бы обидеть вас, излагая прописные истины, но подобный дефект называется нейросенсорной потерей слуха в отличие от звукопроводящей потери. Проще говоря, она означает, что повреждены нервы и повреждение обычно необратимо. Но в случае с нейросенсорной потерей слуха причины, вызвавшие ее, могут быть как врожденными, так и приобретенными.

– Я уверен, что у него – врожденная патология.

– Собственно, почему я спрашиваю вас об этом. Если она врожденная, то наш лагерь – не совсем подходящее место для вашего мальчика.

– Почему?

– Потому что у нас нет специалистов, способных лечить детей с доречевой глухотой. Дети, которые сюда приезжают, получили некоторые навыки языкового общения до того, как потеряли слух, – это приобретенный дефект.

Джек крепче стиснул в руке телефонную трубку.

– Вы хотите сказать, что в вашем лагере нет детей с врожденной потерей слуха?

– Нет тех, у кого глухота достигла абсолютной степени. Как я уже говорила, у нас нет специалистов такого профиля. Так что лагерь – неподходящее место для такого ребенка.

– Понимаю, – пробормотал Джек.

– Если вы зайдете на наш веб-сайт, то найдете там ссылки на другие замечательные заведения, которые больше подходят вам по профилю.

– Я так и сделаю. Большое вам спасибо.

Джек повесил трубку. Директор лагеря изложила все предельно просто. Точно так же и Линдси совершенно недвусмысленно дала понять, что Брайан страдает врожденной глухотой. Тем не менее, чета Пинтадо приняла меры к тому, чтобы отправить своего внука в лагерь, который не годится для таких детей, как Брайан. Следовательно, оставались всего две возможности. Либо семейство Пинтадо ошиблось с выбором лагеря, что было маловероятно. Либо…

Джек повернулся к окну, бездумно глядя на поток автомобилей внизу. В памяти у него внезапно всплыли фрагменты перекрестного допроса, проведенного прокурором.

«Ложь, ложь, сплошная ложь».

Джек сунул сотовый телефон в карман и направился в конференц-зал, находящийся рядом с залом суда, где обедали София и Линдси. Поскольку Линдси была под стражей, снаружи у дверей стоял охранник. Он разрешил Джеку войти.

Джек сразу же принялся за Линдси, глаза его сверкали.

– Как Брайан потерял слух?

Она уже собралась ответить, но потом закрыла рот, наконец-то обратив внимание на выражение лица Джека.

– А кто хочет знать об этом?

– Вы так решаете все вопросы? Ваш ответ зависит от того, кто хочет его знать?

Вмешалась София.

– Джек, что случилось?

Джек отошел в глубь комнаты, но не присел.

– Я скажу вам, что случилось. Я устал от лжи, которой потчует меня моя собственная клиентка.

– Сегодня я сказала правду, – заявила Линдси.

– Неужели? – саркастически спросил Джек. – Похоже, вы живете в мире, где прогноз всегда один и тот же: переменная облачность с продолжительными осадками в виде дерьма.

– О чем вы говорите? – возмутилась Линдси. – Признаю, в прошлом я могла ввести вас в заблуждение, но и то только потому, что правда причиняет боль. Как, по-вашему, легко войти в битком набитый зал суда и заявить, что вы занимались сексом с моряком, а ваш муж в это время фотографировал вас? Неужели вы станете обвинять меня в том, что я в первый же день не ворвалась в ваш офис с криком: «Эй, Джек, вот она, наша линия защиты. Я поведаю, всему миру о том, что была сексуальной рабыней»? Средства массовой информации не публикуют имена жертв изнасилования из уважения к их праву на частную жизнь, но, если вы замужем за извращенцем, вся ваша сексуальная жизнь выносится на первые страницы газет. Разве это справедливо?

– Не уводите разговор в сторону, Линдси. Я говорю о том, что вы рассказали мне в соответствии с правом неразглашения адвокатом информации, полученной им от своего клиента.

– И я тоже. Мне просто понадобилось некоторое время, чтобы свыкнуться с мыслью о том, что придется рассказать об этом не только вам, но и всему свету. Но я сделала это. Я была честна с вами, и я не лжесвидетельствовала. Все, что я сказала на свидетельском месте – правда.

– Почему вы солгали мне о том, как Брайан лишился слуха?

– Что?

– Вы сказали мне, что он родился глухим. Но ведь это не так, не правда ли?

– Какая теперь разница? Он все равно не слышит.

– Я не понимаю, зачем вам понадобилось лгать еще и об этом.

– Это… это не важно.

– Любая неправда очень важна. Почему вы солгали и здесь?

– У меня были на то свои причины, понятно?

– Черт вас побери, какие причины?

– Потому что… – Она поджала губы, словно сдерживаясь, чтобы не взорваться. – Потому что я не хотела, чтобы вы подумали, будто я плохая мать, ясно? Но теперь вы знаете. У Брайана приобретенная глухота. Хотите обвинить меня? Отлично. Давайте, вперед. Ведите себя, как Оскар, как родители Оскара, как друзья Оскара. Обвиняйте Линдси. Все обвиняют Линдси. Но я не виновата, черт возьми!

Ее голос эхом прокатился по комнате. Джек в растерянности замолчал, не зная, что сказать, глядя, как Линдси опустила голову и заплакала. София положила ей руку на плечо, но ее прикосновение, похоже, прорвало плотину сдерживаемых эмоций Линдси. Это было подлинное очищение, настоящий катарсис, когда копившееся подспудно потоком хлынуло наружу.

– Я ни в чем вас не обвиняю, – сказал Джек. – Я просто хочу знать правду.

Линдси промокнула глаза салфеткой и взяла себя в руки.

– Нет, вы желаете знать намного больше. Вы желаете знать все обо мне и Брайане. У вас нет на это права. Оттого что вы взялись за это дело, вы не стали отцом Брайана.

Джек мог поспорить с ней, сославшись на генетическую наследственность, но он понимал, что она имеет в виду.

– Никто не говорит, что я хочу стать частью вашей семьи, Линдси.

– Простите меня. Я не это хотела сказать. Не думайте, будто я не испытываю к вам чувства благодарности за все, что вы сделали.

Раздался стук в дверь. Джек открыл ее.

– Слушание возобновляется через две минуты, – сообщил охранник.

Джек поблагодарил его и вновь повернулся к своей подзащитной.

– По-моему, нам следует возвращаться, – заметила София. Линдси и София поднялись со своих мест, но Джек не пошевелился. Линдси взглянула на него и поинтересовалась:

– Вы ведь возвращаетесь, не так ли?

Джек по-прежнему не двигался с места.

– Я могу продолжить с этого места, Джек. Если это то, чего вы хотите, – сказала София.

– Нет! – воскликнула Линдси звенящим голосом. – Вы не можете вот так взять и бросить меня. Вы пообещали оставаться моим адвокатом до тех пор, пока будете убеждены в моей невиновности. Маленькая ложь о причине глухоты Брайана не может ничего изменить.

– Все гораздо серьезнее, – обронил Джек.

Она схватила его за руку и взмолилась:

– Не поступайте так со мной. Это не то, чего я… чего заслуживает Брайан.

Джек холодно взглянул на нее, пытаясь отрешиться от своих эмоций и принять взвешенное решение. Наконец он сказал:

– Это последний раз, когда я позволяю вам разыгрывать карту Брайана. Вы меня поняли?

– Да, – тихо ответила она, отпуская его руку.

Джек открыл дверь и первым направился в зал суда, оставив между собой и своей клиенткой дистанцию в добрых десять футов.

Глава сорок шестая

Вечером того же дня, в семь часов, Джек приехал в парк Элис Уэйнрайт, расположенный к югу от нижней части Майами. Он вышел из машины и двинулся по беговой дорожке к окруженному скальными утесами заливу Бискейн-бэй, где и уселся на деревянную скамью рядом с киоском, лицом к мангровым зарослям. Он знал, что пришел именно туда, куда требовалось, поскольку находился в семидесяти пяти шагах от исписанной граффити стены, надпись на которой гласила: «Мадонна, твой охранник – дерьмо собачье». Стена служила напоминанием о тех временах, когда несколько лет назад певица жила здесь в одном из роскошных особняков, выстроенных прямо на берегу залива.

И он стал ждать, в точности следуя полученным инструкциям.

Сегодня заседание суда завершилось в пять часов пополудни. Послеобеденные слушания были посвящены судебным экспертам, которых Джек нанял, чтобы нейтрализовать последствия свидетельских показаний судебно-медицинского эксперта, в частности касающихся предположительного времени смерти капитана Пинтадо. Все прошло достаточно гладко, но от сегодняшнего вечера Джек ожидал намного большего.

Зазвонил его сотовый телефон, и он быстро ответил на вызов. Это оказалась София.

– По-моему, у нас сегодня встреча? – Она имела в виду их ежевечерние совещания после каждого дня судебного заседания.

– Сегодня вечером я могу не успеть, – ответил Джек.

– Вы все еще думаете о том, отказаться ли вам от выступления? Не стану винить, если вы решитесь на это.

– Нет. Как правильно заметила Линдси, я пообещал оставаться в деле до тех пор, пока верю в ее невиновность. Не считайте меня сумасшедшим, но я опять начинаю склоняться к этой точке зрения.

– Что случилось?

– Мне перезвонил Алехандро Пинтадо. Он должен встретиться со мной через пару минут.

– Зачем?

– После того как сегодня утром Линдси выступила со свидетельскими показаниями, он отправился домой и принялся разбирать личные вещи сына. Полагаю, Линдси была очень расстроена и не смогла проследить за отправкой вещей мужа из Гуантанамо после его смерти, так что об этом пришлось позаботиться отцу Оскара. Все вещи были доставлены обратно в Майами. Как бы то ни было, угадайте, что в них отыскал старик.

– Понятия не имею.

– Цифровой фотоаппарат, о котором говорила Линдси.

На линии воцарилась тишина.

– Только не говорите мне…

Угу, – сказал Джек. – В нем сохранились несколько очень интересных фотографий. Я перезвоню вам и расскажу, как прошла наша встреча.

Джек закончил разговор и сунул телефон в карман. Подождав еще несколько минут, он сверился со своими часами. Четверть восьмого. Пинтадо попросил его быть у этой скамейки не позже семи. Он пока еще не опаздывал, во всяком случае, по меркам Майами. Джек наблюдал за двумя парнишками на лужайке, бросавшими друг другу «летающую тарелку», и ему с трудом верилось, что всего каких-то пять тысяч банок пива тому назад он выглядел таким же стройным и мускулистым.

– Привет, Джек.

Он обернулся и увидел Алехандро Пинтадо, сидящего на другом конце скамьи. Джек вздрогнул от неожиданности.

– Вы прямо как бомбардировщик-невидимка, «стеле» какой-то.

– Что?

– Ничего. Я рад, что вы пришли.

– Я не мог говорить об этом по телефону.

Джек заметил под мышкой у Пинтадо какую-то папку.

– Это для меня?

– Да.

– Фотографии?

– Нет.

– Нет? – переспросил Джек, удивленный.

Пинтадо положил папку на скамейку рядом с собой.

– Эти фотографии не должны увидеть свет. Это ни в чьих интересах.

– Не хотелось бы спорить с вами, мистер Пинтадо. Но это не просто фотографии, это вещественные доказательства.

– Они всего лишь доказывают тот факт, что ваша клиентка занималась сексом с лучшим другом Оскара. Она призналась в этом. Нет никакой необходимости демонстрировать их всему остальному миру.

– Дело не в этом. Они были сделаны фотоаппаратом вашего сына. Скорее всего, самим вашим сыном.

– Вероятно, вы правы, – согласился кубинец и отвел глаза. – Когда я приехал в Гуантанамо после смерти Оскара, то забрал все вещи из его шкафчика в офицерском клубе. Линдси, похоже, даже не подозревала о его существовании. Наверное, именно поэтому она и не смогла найти фотографии. Мне и самому не пришло в голову скачать из фотоаппарата снимки, пока она не рассказала об этом на суде.

Джек выждал некоторое время. Ему не хотелось еще больше расстраивать старика или ставить его в неловкое положение.

– Послушайте, мистер Пинтадо. Я понимаю, для вас это должно быть ужасно. Ваш сын мертв, а теперь обнаружилось, что он еще и фотографировал свою жену. Это не был заурядный любовный треугольник. Женщина, подвергшаяся жестокому обращению, оказалась между двумя мужчинами. Я не знаю, что послужило причиной трагедии. Может быть, Оскару не понравилось то, что лейтенант Джонсон начал приходить к ним домой в его отсутствие, донимая Линдси непристойными предложениями. Может быть, Джонсон начал испытывать какое-то извращенное влечение к Линдси и ему надоело, что Оскар все время крутится рядом, делая фотографии, когда они занимались сексом. Что-то пошло не так, и Оскара застрелили. Отец вашего внука мертв. А теперь его мать предстала перед судом за убийство, которого не совершала.

– Вы думаете, это Джонсон, – сказал Пинтадо. Это был не вопрос, а скорее утверждение.

– А вы так не думаете? – поинтересовался Джек.

– Я не знаю. Но одно знаю точно: я хочу выслушать лейтенанта.

– И я тоже. Вот почему я спросил вас вчера, не знаете ли вы, где он находится. Я хочу вызвать его в суд повесткой.

У их ног села чайка. Пинтадо оттолкнул ее в сторону.

– Знаете, вы оказались правы. Джонсон в Майами. Торрес хочет, если получится, не дать ему выступить в суде. Говорит, что он нужен ему в городе на случай, если понадобится опровержение. Но я думаю, он просто прячет его от вас.

– Я уверен: Торрес убежден в том, что Линдси совершила убийство. Он не хочет, чтобы я пощипал Джонсона на свидетельском месте, и тем самым посеял сомнения в умах присяжных.

– Я согласился с такой стратегией, – сказал Пинтадо. – Но теперь не уверен, что поступил правильно.

Джек бросил взгляд на папку.

– Вы принесли что-то для меня?

– Адрес там, внутри. Отправьте туда одного из своих клерков сегодня вечером, и завтра Джонсон будет в зале суда.

Джек потянулся к папке, но Пинтадо отвел его руку.

– Не так быстро.

– В чем дело?

Пинтадо искоса взглянул на него, а потом повернулся лицом к Джеку.

– Линдси когда-нибудь говорила вам, как Брайан потерял слух?

Джек немного опешил от столь неожиданного поворота в разговоре.

– Нет. Она просто сказала, что это была не ее вина.

– Не удивляюсь, что она решила сохранить все в тайне от вас.

– Сохранить что?

Пинтадо похлопал ладонью по папке и сказал:

– Здесь есть и копия истории болезни Брайана. В ней написано, как он потерял слух.

Джеку очень хотелось узнать это, но он не понимал, к чему клонит Пинтадо и чего он хочет добиться.

– Откуда она у вас?

– От моего адвоката. До сих пор я не имел юридического права ознакомиться с ней. Но теперь, когда Линдси находится под стражей, а мы с женой выступаем в роли опекунов Брайана, врачу пришлось передать историю болезни нам. Я получил ее всего несколько дней назад.

– Что вы хотите, чтобы я с ней сделал?

– Прочтите ее. Как только вы сделаете это, думаю, вы согласитесь со мной.

– Соглашусь с вами в чем?

Глаза Пинтадо сузились, он стал очень серьезным.

– Чем бы ни закончился процесс – даже в том случае, если окажется, что Линдси не убивала Оскара, – Брайан должен остаться со своими дедушкой и бабушкой.

– Простите, не понимаю.

– Прочтите папку, Джек. Тогда вы все поймете.

На несколько долгих мгновений глаза их встретились. Потом Джек протянул руку за папкой, и на этот раз Пинтадо не оттолкнул ее. Джек забрал у него папку и сказал:

– Хорошо. Я прочту ее. С интересом.

Глава сорок седьмая

Один старый проныра-адвокат из Северной Флориды (которая на самом деле считалась «южной» частью штата), выступавший в суде первой инстанции, как-то сказал Джеку: «Поймать аллигатора легко. Гораздо труднее отпустить его, это может стоить тебе пальцев на руках и ногах. Уж если не челюстями, то своим хвостом он точно тебя достанет». Это было иносказательное предупреждение быть осторожным в своих желаниях: вы можете с великим трудом загнать свидетеля на место для дачи показаний, но, стоит ему открыть рот, и вы уже не властны над результатом – можете получить поцелуй, а можете и укус. Слова старого адвоката все время звучали в голове Джека, пока он готовился к схватке с лейтенантом Джонсоном, прекрасно сознавая, что этот свидетель будет на каждом шагу вставлять ему палки в колеса.

На утреннем заседании были допрошены другие свидетели. Самым важным из них оказался эксперт, показавший, что нет ничего необычного в том, что, подвергшаяся физическому или психологическому насилию женщина держит свою боль в себе и даже может отрицать перед властями факт надругательства. Повестка была вручена Джонсону только ближе к обеду, его наконец доставили в суд, и он должен был стать сегодня последним свидетелем.

– Защита вызывает лейтенанта Дамонта Джонсона, – объявил Джек.

После его слов возникло впечатление, будто у всех присутствующих в зале суда одновременно участился пульс, и в воздухе повисло напряженное, осязаемое ожидание. Зрители заерзали, присяжные выпрямились, готовые внимать происходящему, а представители средств массовой информации полезли за ручками и блокнотами. Судебный художник судорожно готовился набросать портрет лейтенанта, словно предчувствуя, что он понадобится для вечернего выпуска новостей. Джек ощутил прилив возбуждения. Он подумал, что независимо от показаний Джонсона, одно только ошеломленное выражение лица прокурора при виде лейтенанта, входящего в зал суда, стоило всех его усилий. Вскоре, однако, его предстартовое волнение быстро улеглось.

– Лейтенант, кто дал Линдси Харт наркотик в первый раз, когда вы занимались с ней сексом, – вы или капитан Пинтадо?

Джонсон явно растерялся, но постарался сохранить самообладание. Он выглядел очень импозантно в белой офицерской форме, с фуражкой на коленях. Если учесть характер заданного вопроса, неприступное выражение лица далось ему нелегко, но он справился.

– Простите меня, но никто из нас не давал ей наркотиков.

– Вы хотите сказать, что она приняла участие в этом по собственной воле?

– Я хочу сказать, что это была ее идея.

Прокурор улыбнулся, но сказать, что Джек пошел неверным путем, было бы в корне неправильно. Он слишком долго занимался своим ремеслом и не рассчитывал, что Джонсон сознается в том, будто силой принудил Линдси к занятию сексом. Он вовсе не ожидал, что лейтенант тут же сломается на свидетельском месте, и покаянно признается в том, что убил Оскара Пинтадо. Подобные события можно было каждую неделю наблюдать по телевизору, но в реальной жизни они случались чрезвычайно редко. Джек намеревался набрать очки во время первого, прямого допроса, потом уступить место Торресу для перекрестного допроса, а затем надеялся по-крупному сыграть на вновь открывшихся обстоятельствах в ходе повторного допроса. Во всяком случае, в этом заключался его план.

– Давайте посмотрим, в чем мы с вами можем прийти к согласию, хорошо, лейтенант? – сказал Джек.

– Конечно.

– Вы занимались сексом с Линдси Харт, не так ли?

– Да.

– Оскар Пинтадо видел, как вы занимались сексом с его женой?

– Да, это правда.

– Он даже делал фотографии?

Джонсон поерзал, словно этот вопрос причинил ему некоторое неудобство.

– Да. Делал.

– Вы согласны с тем, что большинство мужей так не поступают?

– Во всяком случае, те, которых я знаю.

– Даже если речь идет об их лучших друзьях?

– Снова правильно.

– Вы были лучшим другом Оскара Пинтадо, не правда ли?

– Лучшим другом на базе. Я бы не стал утверждать, что был его лучшим другом во всем мире.

– Хорошо. Буду ли я прав, если предположу, что занятия сексом с женой Оскара не были первоначальным условием вашей с ним дружбы?

– Ваше предположение справедливо.

– То есть этот вопрос возник позже, когда вы были уже дружны какое-то время?

– Верно.

Джек сделал паузу, решая, как вести допрос дальше. Он мог задавать вопросы о том, как начались их сексуальные отношения, кто первый завел об этом речь и так далее. Но подобная стратегия привела бы к тому, что он услышал бы только ложь Или в лучшем случае получил ответы, которые его не устраивали. Поэтому он избрал более безопасный путь.

– Оскар Пинтадо происходил из очень состоятельной семьи, не так ли?

– Такое у меня сложилось впечатление.

– Он не из тех, кого можно прельстить деньгами, даже если бы это предложение исходило от одного из его друзей.

– Что вы хотите сказать? – поинтересовался лейтенант, подозрительно прищурив глаза.

– Вы ведь не давали ему деньги за то, что занимались сексом с его женой, не правда ли?

– Конечно, не давал. Как я уже говорил, это была идея Линдси.

Джек подошел ближе, не скрывая своего скептицизма.

– Ее идея, да? Позвольте спросить вас кое о чем, лейтенант. Сколько мужчин обычно находится на военно-морской базе Гуантанамо?

– Не знаю. Несколько тысяч наверняка.

– И большинство из них в возрасте от двадцати до тридцати лет?

– Да, большинство.

– И большинство находится в очень хорошей форме? Физически, я имею в виду.

– Естественно.

– И большинство из них живут на базе без своих жен или подружек, правильно?

– Только несколько человек живут с женщинами.

– Получается, вы хотите убедить нас в следующем, – заявил Джек, подойдя вплотную к свидетелю и ободряющим жестом положив руку ему на плечо. – Оказавшись на одном из Карибских островов в окружении нескольких тысяч закаленных мужчин в возрасте двадцати с чем-то лет – заметьте, у большинства из них довольно долго не было женщин, – моя клиентка, исключительно привлекательная женщина, решила, что ей просто необходимо заняться сексом с вами, в то время как ее муж наблюдал за вами и делал фотографии. Это была ее великолепная идея, разве не это вы хотите нам сказать?

В зале раздались негромкие смешки. Улыбнулся даже один из присяжных. Свидетель прикусил губу – верный признак того, что Джек его все-таки достал.

Джек повторил:

– Ведь именно это вы хотите нам сказать, лейтенант?

– Послушайте, все, что я знаю, это то, что Оскар сказал мне…

– Эй, протестую! – вскинулся Торрес. – То, что сказал ему Оскар, это показания с чужих слов, судья.

– Протест удовлетворен.

– Послушайте, судья… – попытался возразить Джек.

– Я удовлетворяю протест, мистер Суайтек. Продолжайте.

Джек мог бы вступить в полемику относительно исключений из правил, но было ясно, что судья уже достаточно наслушался о сексе и не изменит своего решения. Тем не менее, Джек добился своего. Пришло время закругляться.

– Лейтенант, еще пара вопросов. Очевидно, вы являетесь офицером Береговой охраны США?

– Правильно.

– Если бы вам захотелось узнать маршрут завтрашнего патрулирования судов Береговой охраны в Флоридском проливе, вы бы знали, как получить такого рода информацию, не так ли?

– Мне не предоставляют такую информацию.

– Я спросил вас не об этом. Я сказал, вы ведь знали бы, как ее получить, не правда ли?

– Тот факт, что я знаю, как получить ее, отнюдь не означает…

– Лейтенант, пожалуйста. Просто ответьте на мой вопрос. Вы бы знали, как получить эту информацию, верно?

Джонсон замолчал, явно пытаясь придумать, как ответить отрицательно на этот вопрос.

– Да. Я бы знал, как ее получить.

– Благодарю вас. У меня больше нет вопросов.

Джек вернулся на свое место. Он не рассчитывал, что Линдси встретит его радостной улыбкой, но на ней просто лица не было. Это и понятно. Они играли с огнем. Но зато вышли вперед.

«Слава Богу».

Торрес подступил к свидетелю.

– Как приятно встретиться с вами здесь и сейчас, лейтенант. – В его тоне прозвучала едва заметная саркастическая нотка.

– И мне тоже.

Доброжелательность мгновенно слетела с лица Торреса. В голосе прорезался металл, он напоминал одновременно и сержанта-сверхсрочника, и полицейского следователя, проводящего допрос.

– Лейтенант, я хочу, чтобы вы вспомнили утро семнадцатого июня, день, когда умер капитан Пинтадо.

– Как скажете.

– Мы слышали свидетельские показания о том, что незадолго до шести часов утра вы подошли к дому капитана Пинтадо. Вы отрицаете или подтверждаете, что были там в это время?

– Я был там.

– Мы также слышали свидетельские показания о том, что вы вошли в дом, не постучав. Вы признаете или отрицаете это?

– Признаю.

– Наконец, мы выслушали свидетельские показания о том, что несколько минут спустя вас видели бегущим прочь от этого дома. Вы признаете или отрицаете это?

– Я признаю и это.

Джек растерянно взглянул на него, подняв голову. Свидетель охотно признавался в том, в чем, по мнению Джека, не должен был признаваться вообще. Что-то было не так.

– Лейтенант, не могли бы вы рассказать присяжным; почему вы отправились к дому капитана Пинтадо в то утро? – попросил Торрес.

– Линдси позвонила мне по телефону. Она попросила прийти к ней.

– Она сказала, почему хочет, чтобы вы пришли?

– Она сказала, что Оскар ушел. Она добавила, что он взял Брайана с собой на рыбалку, так что мы с ней будем одни.

– Как, по-вашему, что это значило?

Лейтенант пожал плечами, словно ответ был ясен и без того.

– Что мы можем заняться сексом без того, чтобы Оскар крутился поблизости.

– Вы согласились на такое предложение?

– Да, согласился.

– Она сказала что-нибудь еще?

– Она сказала: «Я буду тебя ждать. Дверь оставлю незапертой. Приходи прямо в спальню. У меня для тебя большой сюрприз».

– Что вы сделали?

– А вы как думаете? Сел в машину и поехал к ней.

– Что произошло, когда вы туда приехали?

– Я сделал именно так, как она мне сказала. Дверь была не заперта, и я вошел внутрь, а потом направился в спальню, И тут наткнулся на тело Оскара. Он лежал в постели и был весь в крови.

Торрес буквально излучал энергию, вопросы следовали один за другим, он явно торопился развить успех.

– И что вы сделали?

– Я обежал весь дом, чтобы убедиться, что трупов больше нет. При этом я нашел Брайана в его комнате.

– Вы сказали ему что-нибудь?

– Да. Вы знаете, что он глухой, но умеет немного читать по губам. Я спросил: «Брайан, что случилось с твоим отцом?»

– Он ответил вам?

– Брайан начал плакать. Потом он посмотрел на меня и сказал…

– Протестую, это показания с чужих слов, – заявил Джек. У него судорогой свело живот, когда он произносил эти слова. Он хотел услышать ответ – вероятно, сильнее кого-либо в зале суда, – но намерения прокурора не вызывали сомнений. Тот старался убедить жюри присяжных в том, что Линдси устроила ловушку Джонсону, чтобы обвинить его в убийстве, которое совершила сама.

Торрес продолжал:

– Ваша честь, десятилетний мальчик был потрясен смертью отца, которого застрелили в их собственном доме, поэтому он попробовал облечь это в слова.

Судья ненадолго задумался, потом изрек:

– Я разрешаю. Свидетель может ответить.

Лейтенант подался ближе к микрофону, и Джек внезапно почувствовал, как пальцы Линдси до боли стиснули его руку. Казалось, оба знали, что Джонсон скажет сейчас нечто такое, после чего убийца будет установлен и судьба Линдси – решена.

Джонсон открыл рот, и слова его хлынули подобно огненной лаве:

– Брайан посмотрел на меня и произнес: «Я застрелил его. Я застрелил своего отца».

Линдси вскочила с места.

– Это ложь!

Все присутствующие в зале суда затаили дыхание.

– К порядку! – призвал судья, и стук его молотка заглушил протесты Линдси.

– Это грязная ложь! – выкрикнула Линдси, и по лицу у нее потекли слезы.

– Мистер Суайтек, успокойте свою клиентку, иначе я прикажу вывести ее из зала суда.

– Это ложь, Джек, – пробормотала она срывающимся голосом. – Это грязная ложь!

Джек заставил ее опуститься на стул. Линдси трясло, и Джеку потребовалось все его самообладание, чтобы сохранить рассудок и спокойствие. София тоже старалась выглядеть невозмутимой, но в глазах ее светилось удивление. Однако, как бы трудно им ни пришлось, Джек был уверен, что защита выглядит совсем не такой растерянной и оглушенной, как прокурор.

Торрес вперил в свидетеля острый, как меч гладиатора, взгляд.

– Простите меня, лейтенант, – твердо заявил он. – Вероятно, я понял вас неправильно. Вы хотели сказать: слова мальчика означали, что его мать застрелила его отца?

– Нет. Вы поняли меня правильно. Брайан сказал мне, что это он застрелил своего отца.

Линдси закрыла лицо руками. Джек переводил взгляд с нее на Джонсона и обратно, все еще не в силах поверить тому, что только что услышал.

Прокурор изо всех сил старался напустить на себя негодующий вид, неестественно важной походкой вышагивая по залу заседаний. В голосе его звучал гнев. Он намеревался сделать то, чего не мог пожелать себе ни один юрист: обвинить во лжи собственного свидетеля.

– Лейтенант Джонсон, – заявил он, и голос его зазвенел, – мы с вами неоднократно обсуждали это дело, не так ли?

– Да, сэр.

– Мы даже проводили с вами в шутливой форме псевдоперекрестные допросы, разыгрывали заседания суда: я задавал вам вопросы, на которые вы отвечали. Разве не так?

– Да, это так.

– Ни разу во время этих обсуждений вы не упоминали о признании, которое сделал вам Брайан. Разве не так, лейтенант?

– Нет. Я не упоминал об этом. Но только потому…

– Этого достаточно, – оборвал его Торрес.

Джонсон воззвал к судье, на лице его появилось выражение гнева и страха.

– Ваша честь, я хочу объясниться.

– Я не задал вопроса, который требовал бы ответа, – вмешался Торрес.

Судья поскреб подбородок, словно и сам был изрядно ошеломлен услышанным.

– У свидетеля всегда есть право объяснить свой ответ. Лейтенант Джонсон признал, что да, он никогда не говорил вам об этом раньше. Давайте послушаем почему.

Торрес удалился на свое место, явно недовольный и раздосадованный.

Джонсон взглянул на Линдси.

– Причина, по которой я никогда и ничего не говорил о Брайане, заключается в том, что меня об этом попросила Линдси, – заявил он. – После того как Брайан признался мне в содеянном, я нашел Линдси и перебросился с ней парой слов. Я обвинил ее в том, что она вызвала меня в дом, чтобы подставить и обвинить в убийстве, которого я не совершал. Она извинилась и сказала, что всего лишь хотела защитить Брайана. А потом она попросила меня – умоляла меня, – что бы ни случилось, никому и никогда не говорить о том, что Брайан застрелил своего отца.

В зале суда воцарилась мертвая тишина.

Судья откинулся на спинку стула и поднял глаза к потолку.

– У вас еще есть вопросы, мистер Торрес?

Прокурор поднялся с места. Если бы это был боксерский поединок, он должен был сейчас шататься, как после нокдауна.

– Больше вопросов не имею, ваша честь.

– Мистер Суайтек, а у вас имеются вопросы к свидетелю?

Джек, конечно, мог бы задать парочку деликатных вопросов, дабы уточнить кое-что, но в этом-то и состояла вся прелесть разумного сомнения. Никаких уточнений не требовалось.

– Нет, ваша честь.

– Свидетель может быть свободен.

Вместе со всеми остальными Джек наблюдал за тем, как лейтенант Джонсон сошел с места для свидетельских показаний. Выходя из зала, он не смотрел ни на кого, по-солдатски глядя прямо перед собой.

Тишину нарушил судья.

– Вызывайте вашего следующего свидетеля, мистер Суайтек.

Слова судьи прошли мимо его сознания. Джек все еще пытался разобраться в том, что только что произошло. Все было логично, но эмоциональное потрясение, которое испытали судья, присяжные, все присутствующие в зале, не шло ни в какое сравнение с тем ударом между глаз, который получил Джек. Кое-что встало на свои места, и некоторые вещи вполне вписались в получившуюся картину. Отказ Линдси позволить Джеку поговорить с Брайаном. Дедушка с бабушкой, добивающиеся решения суда запретить Джеку свидание с Брайаном. С самого начала все усилия были направлены только на то, что держать всех и каждого подальше от Брайана.

И теперь Джек понял почему.

– Мистер Суайтек, пожалуйста, ваш следующий свидетель.

Ложь, которой его потчевала клиентка, теперь казалась Джеку уже не такой бессмысленной. Ведь отныне он знал, кого Линдси старалась защитить. Вставая с места, Джек похлопал ее по руке, пытаясь ободрить.

– Ваша честь, – заявил он, и голос его прокатился по залу. – Защита просит прекратить слушания.

Глава сорок восьмая

Джек не мог припомнить другого столь удачного дня, когда бы он чувствовал себя так плохо.

Еще до начала суда он отдавал себе отчет в том, что весь процесс может пойти совсем по-другому, если только удастся хотя бы просто вытащить Дамонта Джонсона в суд для дачи свидетельских показаний. Но, даже задавая лейтенанту самый первый вопрос, Джек в лучшем случае надеялся просто убедить жюри, что грязное соглашение оказалось нарушенным и муж Линдси пал от руки своего лучшего друга. Джек и представить себе не мог, что Джонсон принесет ему победу на тарелочке, дав показания против сына Линдси.

Конечно, он чувствовал себя опустошенным. Сколько бы Джек ни делал вид, что, принимая решение взяться за это дело, он думал только о Линдси и ее сыне, о том, как уберечь невинную женщину от тюрьмы, на самом деле его мотивы лежали намного глубже. Речь шла о нем, Джеке, и его биологическом сыне. Джек не знал толком, чего он рассчитывает добиться даже при самом удачном стечении обстоятельств. В крайнем случае он надеялся хотя бы просто встретиться с Брайаном, может быть, даже как-то подружиться с ним. Его беспокоило, что Брайан будет расти без отца. Он со страхом думал о том, что Брайан может лишиться и матери. И еще ему невыносима была сама мысль о том, что Брайан будет жить с дедушкой и бабушкой в общине для избранных, где дети в свой день рождения обливаются горючими слезами оттого, что мамочка обещала пригласить на праздник «Цирк солнца»,[14] а вместо этого организовала лишь представление гастролирующей труппы бродвейского мюзикла «Король-лев».

Однако не меньше тревоги доставлял ему и тот факт, что он даже не заподозрил Брайана. Джек переступил черту, разделяющую личную заинтересованность и профессиональные обязанности. Он поддался эмоциям, а чутье подсказывало ему, что ни в коем случае не следовало и браться за это дело.

Зато теперь он знал совершенно точно, почему Линдси наняла его.

Одной рукой он открывал банку с пивом, а другой управлялся с пультом дистанционного управления, просматривая программы новостей, и везде местные телекомментаторы в весьма язвительных выражениях описывали полный неожиданностей день минувшего судебного заседания.

– Шокирующий поворот событий, – говорил один.

– Жесточайший удар по обвинению, – вторил ему другой.

Джек быстро и бездумно переключался с одного канала на другой, но вдруг спохватился. По инерции он проскочил еще два канала, прежде чем мельком увиденная картинка заставила его поспешно вернуться назад, на одну из станций^ которая, как ему показалось, транслировала выступление Гектора Торреса.

Это и в самом деле был он. Интервью шло в записи, но материал был отснят всего несколько минут назад. Прокурор отбивался от наседавших на него репортеров, выходя из здания суда. Джек увеличил громкость и стал слушать. Торрес легко, даже не сбившись с шага, разделался с вопросами о том, что теперь предпримет обвинение, вытащил на свет Божий освященные временем банальности вроде того, что «Мы будем вести борьбу до тех пор, пока не восторжествует справедливость». Следующий вопрос, однако, заставил его замереть на месте.

– Мистер Торрес, что вы можете сказать по поводу выдвинутых защитой обвинений в том, что вы с самого начала знали, что Линдси Харт невиновна?

Прокурор метнул на репортера убийственный взгляд, но быстро взял себя в руки, понимая, что стоит перед камерой. Торрес сделал карьеру еще и потому, что никогда не терял самообладания на людях.

– Во-первых, Линдси Харт нельзя назвать невиновной. Мы докажем это завтра, представив контрдоказательства. Во-вторых, никогда в жизни я не скрывал доказательств невиновности обвиняемого, и, если бы таковые у меня имелись, Джек Суайтек знал бы о них.

Однако репортер упорствовал и настаивал, пробившись к Торресу поближе.

– В таком случае, почему, по вашему мнению, защита выдвигает подобные обвинения?

«Какие обвинения?» – подумал Джек. Он ни с кем не разговаривал.

Торрес, похоже, тщательно подбирал слова, прежде чем ответить.

«– Я не стану ручаться за честность и прямоту Джека Суайтека, но на протяжении вот уже трех десятилетий я оставался другом его отца. Я исхожу из предположения, что лучшие качества отца передались сыну, и Джек Суайтек никогда не стал бы выступать со столь голословными обвинениями. Во всяком случае, пока я не услышу об этом от него самого, я буду относиться к этим мнимым обвинениям, как к слухам и сплетням, которые не заслуживают того, чтобы на них отвечать.

Интервью закончилось, и на экране вновь возник комментатор. Джек переключился на новый канал, потом на следующий, но все они освещали уже другие события. Он мог бы позвонить Торресу и заверить его, что не имеет никакого отношения к этим обвинениям, «выдвинутым защитой», но решил действительно относиться к происходящему так, как предложил Торрес: все это слухи, и больше ничего.

Он включил «И-эс-пи-эн», кабельный канал, круглосуточно показывающий только спортивные передачи, и тут зазвонил телефон. Это оказалась София. Она видела тот же самый репортаж и слышала тот же самый разговор про обвинения, выдвинутые защитой.

– Вы организовали пресс-конференцию и забыли сказать мне об этом? – поинтересовалась она.

– Нет. А вы?

– Думаю, вы должны были уже узнать меня получше.

Так оно и было. Джек режиссировал и репетировал каждую деталь судебного заседания, начиная с того, сколько раз обвиняемый должен посмотреть на присяжных во время первоначального допроса, и заканчивая точным количеством слов, которые член команды защиты имел право сказать прессе. София не могла подвести его в этом вопросе.

– Я уверен, что репортер просто решил заставить его раскрыться, приписав слухи защите, – предположил Джек.

– Очевидно, – ответила она. – Но я начинаю думать, что кому-то пора поставить Торреса на место.

– Не могу с вами не согласиться.

– Как, по-вашему, Торрес и вправду с самого начала знал, что мальчик сделал это? – спросила София.

– Нет. Я думаю, он знал, что если на Джонсона нажать, то он обвинит во всем мальчика. Вот почему он старался не допустить прихода Джонсона в суд. Но он по-прежнему не верит в то, что Брайан совершил убийство. В этом я уверен.

– Не хотите встретиться сегодня вечером? Продумать план противодействия Торресу, когда он примется опровергать показания Джонсона?

– Только в том случае, если вам удалось уговорить Линдси присоединиться к нам.

– Увы. Сегодня вечером она хочет побыть одна.

– Не могу сказать, что виню ее. Все уловки, к которым она прибегла за последние пару месяцев, вся ложь, которой она нас потчевала, – все это свалилось ей на голову. Или, точнее говоря, на голову Брайана.

На линии воцарилась тишина, как если бы София не знала, что сказать. Наконец ее голос раздался снова:

– С вами все будет в порядке, Джек?

Джек смотрел на экран. Показывали баскетбол. Подумать только, всего несколько дней назад он лелеял тайную надежду когда-нибудь сходить с Брайаном в спортивный зал, может быть, даже сыграть с ним один на один. Наверное, это было бы здорово – сыграть с кем-то, кто не сбивает тебя на пути к корзине, как это регулярно проделывал Тео. Этого не будет.

– Конечно, – ответил он. – Со мной все будет в порядке.

– Позвоните мне, если вам что-либо понадобится. Или если просто захотите поговорить с кем-нибудь.

– Спасибо. До завтра.

Она попрощалась, и Джек повесил трубку. Он глубоко вздохнул, но выдохнуть не успел – телефон зазвонил снова. Он поднял трубку.

– Да, София?

– Вы уверены, что у вас все в порядке?

– Разве по моему голосу этого не чувствуется?

– Вы разговариваете, как человек, который очень старается, чтобы его голос звучал нормально, или как человек, у которого сейчас все хорошо, но, как только он сядет и задумается над тем, что случилось в действительности, ему станет плохо.

Джек посмотрел на телефон, не веря своим ушам. Последний раз он вел подобный разговор, когда был женат.

– Со мной все в порядке.

– Настолько в порядке, чтобы сделать кое-что?

– Что именно?

– Вы когда-нибудь были в Kaca Tya на пляже? Там наверху очень неплохая закусочная. Я даже не стану разговаривать о судебном процессе, если вы сами этого не захотите. То, через что вам пришлось пройти сегодня, просто ужасно. А если вы будете сидеть дома в одиночестве, то вам станет еще хуже.

– Спасибо. Может быть, в другой раз.

– Хорошо. Позвоните мне, если передумаете.

– Конечно. Спокойной ночи.

Он повесил трубку и прикрыл глаза, погружаясь в покой и уют большого кожаного кресла. Телефон зазвонил в то самое мгновение, когда его тело расслабилось. Он ответил, добавив в голос капельку недовольства и раздражения.

– София, клянусь могилой своей матери, что со мной все в полном порядке.

На другом конце линии возникло явное замешательство, потом раздался голос:

– Это Джек Суайтек? Джек выпрямился в кресле.

– Да, извините. Я принял вас за другого. Кто это?

– Меня зовут Марица Родригес. Бывшая Марица Торрес.

– Должно быть, вы…

– Я бывшая жена Гектора Торреса.

Джек хотел было из вежливости сказать, что принял ее за дочь, хотя по голосу чувствовалось, что звонит немолодая женщина.

– Чем могу вам помочь?

– Я бы хотела встретиться с вами, – сказала она.

– Зачем?

– Я слежу за вашим судебным процессом с самого первого дня. Должна заметить, что у меня сразу возникли сомнения в том, что Гектор нашел настоящего виновного в преступлении. Но когда я узнала, как он обращается с вашей клиенткой, все сомнения исчезли. Бедная женщина. Однако это очень похоже на Гектора. Он всегда обращается с жертвой, как с преступником, особенно если приходится иметь дело с женщиной, подвергшейся насилию.

– Вы хотите что-то сообщить мне по поводу процесса?

– Можно и так сказать. Я только что смотрела вечерние новости. И, когда увидела, как мой бывший муж распинается по поводу долгой дружбы, связывающей его с вашим отцом, я поняла, что больше не могу этого вынести. Я должна вам кое-что рассказать.

– Что именно?

– Э-э… – Она умолкла, словно не знала, какова будет реакция Джека на ее слова. – Это по поводу вашей матери.

Джек оцепенел. Ему было над чем поразмыслить, а завтра предстояло вновь скрестить шпаги с Торресом во время представления опровергающих доказательств. Но он уже достаточно долго занимался своим делом, чтобы знать, что люди, которые охотно готовы разговаривать сегодня, завтра могут не раскрыть рта.

– С удовольствием поговорю с вами, миссис Родригес А теперь скажите мне, где вам удобнее встретиться.

Глава сорок девятая

Джек встретился с Марицей Родригес у нее дома в Пайнкресте.

Южную Флориду нельзя было назвать колыбелью Мак-Мэншн – огромных ранчо стоимостью несколько миллионов долларов, настолько похожих одно на другое, что их можно было рассматривать как типовые домики для презренных богатеев, – но она была близка к этому. По окрестностям прошлись бульдозеры, и старомодные постройки пятидесятых годов, напоминавшие коробки из-под обуви, сменились особняками площадью девять тысяч квадратных футов, где потолки высотой двадцать футов, сплошные стеклянные стены и четырехзначные ежемесячные счета за кондиционирование воздуха считались обычным делом.

Джек сидел на кожаном диване в огромном зале. Предполагалось, что он станет сердцем жилища, но, подобно большинству этих новых домов, в которых ему довелось побывать, зал выглядел нежилым и безликим – мраморные полы, стены цвета небеленого полотна, лепнина на потолке такой высоты, что требовался телескоп, чтобы разглядеть мелкие узоры. За спиной у миссис Родригес стояло огромное черное пианино, еще один характерный признак стиля Мак-Мэншн. Создавалось впечатление, что музыкальный инструмент, на котором никто в доме не умел играть, поставлен здесь для того, чтобы смягчить холодную атмосферу зала.

– Мой бывший муж был очень неравнодушен к вашей матери, – заявила она, глядя на него поверх чашечки с кофе.

Джек попытался скрыть удивление.

– Очевидно, это было давным-давно, – сказал он. – Моя мать умерла при родах, когда я появился на свет.

– Это было много лет назад, еще до того как мы с Гектором встретились. До того как Гектор приехал в эту страну.

– Странно, что вы говорите об этом сейчас, – заметил Джек. – Недавно один из моих друзей рассказал мне о том, что Гектор очень похож на давнего возлюбленного моей матери, еще когда она жила в Бехукале. Он клянется, что это в самом деле был Гектор Торрес.

– Вероятно, он прав.

– Единственная проблема заключается в том, что парня звали Хoрxe Бустон, а не Гектор Торрес. Разве что Гектор потом сменил имя и фамилию.

– Мне об этом ничего не известно, – заявила она. – Разумеется люди иногда так поступают. Особенно в том случае, когда, попав сюда, они становятся ярыми противниками правительства Кубы. Если у вас на Кубе осталась семья, то смена имени и фамилии позволяла уберечь ваших близких от преследования за вашу антикастровскую деятельность в эмиграции. Но Гектор никогда не заикался о том, что ему пришлось изменить фамилию.

– Насколько вам известно, ваш бывший супруг все время был Гектором Торресом?

– Да. Однако человек, изменивший имя и фамилию, не будет рассказывать об этом всем и каждому. Полагаю, все зависит от того, почему он пошел на это.

– Наверное, вы правы, – протянул Джек, размышляя. Он мог бы и дальше развивать эту тему, но ему не хотелось слишком отклоняться от главного предмета разговора. – Когда вы сказали, что ваш бывший супруг был очень неравнодушен к моей матери, что вы имели в виду?

Она вздохнула, словно не знала, как облечь это в слова.

– Позвольте мне рассказать с самого начала. – Мы с Гектором встретились здесь, в Майами, в 1967 году, а поженились в 1968-м.

– К тому времени моя мать уже умерла.

– Правильно. Вы были совсем маленьким, когда Гектор подружился с вашим отцом.

– Зачем ему было становиться другом моего отца, если он жить не мог без моей матери?

Именно это мне и хотелось узнать.

– А его вы не спрашивали?

– Спрашивала. Он что-то объяснил мне, но ответ и так был очевиден. Он по-прежнему любил ее.

Джек в растерянности покачал головой.

– Подождите минуточку. Он подружился с моим отцом, потому что продолжал любить мою мать?

– Могу сказать вам, что, когда Гектор приехал в эту страну, он намеревался разыскать вашу мать, даже после того как познакомился со мной. Известие о ее смерти подкосило его. Откровенно говоря, мне кажется, что он подружился с вашим отцом по одной-единственной причине – потому что только так мог узнать, что случилось с женщиной, которую он по-настоящему любил.

– Но они с отцом оставались друзьями всю мою жизнь, сколько я себя помню.

– Я хочу сказать лишь, что именно из-за вашей матери они и стали друзьями. Я не говорю, что все эти годы они продолжали дружить только из-за нее. Я совершенно уверена, что до сегодняшнего дня вашему отцу ничего не известно об их прошлых отношениях.

– И что же заставило вас позвонить мне сейчас, спустя столько времени?

– Как я уже говорила, меня взбесило, что этот лицемер в интервью вспомнил о дружбе с вашим отцом. Особенно после того, как он вел себя с вашей клиенткой, когда та давала свидетельские показания. После того, как он третировал меня все годы нашего брака. После того, как он поступил с вашей матерью, в чем я тоже не сомневаюсь.

– Что вы имеете в виду?

– Гектор… – Она спохватилась, явно взвешивая и подбирая слова. – Я была замужем за Гектором всего четыре года, но я хорошо узнала его. Поверьте мне, у него никогда не было нормальных отношений с женщинами. Он просто не способен на это.

– Вам известно что-нибудь конкретное о моей матери?

– Только то, что я видела своими глазами.

Джек непонимающе уставился на нее, растерявшись еще больше.

– Подождите. Вы с Гектором встретились после того, как умерла моя мать. Так что же вы могли видеть?

– Я видела мужчину, жившего воспоминаниями о женщине, которую он не мог забыть.

– Многим доводится носить в себе неразделенное чувство.

– Я бы назвала это навязчивой идеей, даже одержимостью.

– Сам он наверняка считает это сентиментальностью.

– Здесь не было ничего сентиментального. Этот мужчина напугал меня до смерти. Поэтому я и развелась с ним. Однажды я стала следить за ним, – сказала она напряженным голосом.

– Что?

– Он имел обыкновение уходить из дома по субботам и никогда не говорил мне, куда направляется. Поэтому однажды я проследила за ним.

– И куда он пошел?

– На кладбище «Флэглер мемориал парк».

– Там похоронена моя мать. Он приходил к ней на могилу?

– Да. Каждую субботу.

– Даже после того, как женился на вас?

– Да.

– И поэтому вы развелись с ним?

– Меня беспокоили не только его визиты на кладбище.

– Что еще?

– Он вел себя очень странно.

– Я бы хотел узнать, что именно показалось вам странным.

– Как я уже сказала, я последовала за ним на кладбище. Я спряталась за мавзолеем, чтобы он меня не заметил. Он огляделся по сторонам, чтобы удостовериться, что никто за ним не подсматривает. А потом…

Джек почувствовал, как сердце учащенно забилось у него в груди.

– Что потом?

Голос у нее задрожал.

– Потом он лег на ее могилу.

Джек похолодел.

– А потом он… – Голос у нее сорвался. Она не могла выговорить остальное, да и Джек больше не хотел ее слушать. Она не отрывала глаз от своей чашки с кофе. Джек смотрел на ее лицо, но перед глазами у него все расплывалось.

– И вы развелись с ним, – произнес Джек, чувствуя, как в нем закипает гнев. – И все эти годы он оставался другом моего отца. Пожимал ему руку, улыбался ему в лицо, приходил на дни рождения, использовал его для накопления собственного политического капитала.

– Я ничего не знала об этом, пока не увидела его сегодня вечером по телевизору. Но когда я услышала новости – в общем, я решила, что должна позвонить вам. Простите меня. Должно быть, это ужасно – узнать такие вещи о своей матери.

– Не нужно извиняться. Вы поступили правильно.

Они сидели и молчали. Никто из них не знал, как и о чем говорить дальше. Марица помешивала кофе, и ложечка подрагивала у нее в руке. Оттого что она рассказала о своей мрачной тайне, чувство неловкости только усилилось.

Джек взглянул на свои часы и поднялся.

– Завтра заседание. Мне пора идти.

Похоже, она испытала облегчение, увидев, что он собирается уходить. Проводив его в фойе, она открыла переднюю дверь.

– Еще раз спасибо, – произнес Джек на прощание.

Она пожала ему руку, и на лице ее появилось озабоченное выражение.

– Пожалуйста, ничего не говорите Гектору о том, что я вам рассказала. Сейчас я счастлива. Я снова вышла замуж и довольна своей жизнью.

Джек посмотрел ей в глаза и увидел в них не только беспокойство. Он увидел настоящий страх – давний страх, который вдруг снова спустя столько лет поднял голову. На мгновение ему показалось, что он смотрит в глаза своей матери. У него вдруг мелькнула мысль: не этот ли самый страх вынудил ее покинуть Бехукаль и пересечь океан? Внезапно на него снизошло озарение: Abuela могла и в самом деле купить ей билет до Майами, но Ана Мария села на самолет не потому, что так приказала ей мать. Она покинула Кубу не потому, что спасалась от позора. Она действительно бежала в поисках свободы, той свободы, которую могла понять только бывшая жена Торреса.

– Я не скажу ни слова, – пообещал Джек. Он повернулся и стал спускаться по ступенькам крыльца, уходя в тишину ночи. Когда за ним закрылась дверь, он обернулся, чтобы бросить последний взгляд на дверь, слишком массивную даже для этого большого дома, и на испуганную женщину у окна.

Глава пятидесятая

Кто бы ни придумал выражение «Нельзя войти дважды в одну реку», он наверняка не слышал о предъявлении контрдоказательств и опровержении свидетельств.

Джек занял свое место в центральном зале суда, вполне отдавая себе отчет в том, что суд, рассматривающий уголовное дело, редко заканчивается словами «Защита просит прекратить слушания». Обвинение имеет право вызвать свидетелей, чтобы опровергнуть доказательства защиты, и показания лейтенанта Джонсона не оставили Торресу другого выхода. Джек был уверен, что федеральный прокурор вызовет для опровержения по крайней мере одного свидетеля, и ему не нужно было говорить Линдси, кто скорее всего будет этим самым свидетелем.

– Ваша честь, – произнес Торрес раскатистым голосом, – Соединенные Штаты Америки вызывают Брайана Пинтадо.

В задней части зала заседаний распахнулись большие двойные двери. Как по мановению волшебной палочки, взгляды судьи, присяжных и нескольких сотен зрителей оказались прикованными к десятилетнему мальчугану.

– Свидетель, пожалуйста, пройдите вперед, – попросил судья.

В сопровождении судебного пристава Брайан медленно двинутся по центральному проходу. Глаза его метались по залу, словно выискивая дружеское лицо в толпе. Он нервничал, как, впрочем, нервничал бы любой на его месте, тем более ребенок. Но издалека – стоило Джеку прищуриться и не обращать внимания на разницу в росте между Брайаном и приставом – он казался на удивление взрослым. Брайан выглядел молодым человеком, а не мальчиком, Одетый в изысканный темно-синий костюм с красным галстуком, он храбро вышагивал по проходу. Но трезво воспринимать его Джеку мешали неясные и противоречивые воспоминания о маленьком мальчике на фотографиях, которые показывала ему Линдси, когда он впервые увидел своего биологического сына. Он вспомни» тот вечер у дома Алехандро Пинтадо, когда ему в первый раз довелось увидеть самого Брайана. Это был беззаботный мальчишка, катающийся на велосипеде в тупичке улицы, и Джек вдруг понял, что цепляется sa тот образ и не хочет отпускать его. Однако здесь был зал суда, а не игровая площадка, и внезапно Джек почувствовал себя незадачливым папашей, который пропустил все: первые шажки ребенка, первые слова, футбольные матчи, выпускной бал, – все на свете. Брайан рос без него, как и полагалось при усыновлении; но Джек не мог избавиться от ощущения, что кого-то жестоко обманули – если не его самого, то Линдси, если не Линдси, то Брайана.

Если злорадная улыбка, появившаяся на губах Гектора Торреса, должна была испугать его, то этого не произошло.

– Пожалуйста, поднимите правую руку, – скомандовал судебный пристав.

Брайан повиновался, хотя, похоже, процедура принесения клятвы несколько выбила его из колеи. Пристав произносил слова присяги вслух, и молодая женщина знаками переводила их Брайану. Джек с интересом наблюдал за жестикуляцией женщины, за всей этой тарабарщиной, означающей: «Клянусь говорить правду, одну только правду, ничего, кроме правды». Интересно, что эти слова – неважно, выраженные жестами или словами, – значили для десятилетнего мальчишки? Наверное, если бы речь шла о богохульстве, ему было бы понятнее.

– Клянусь, – произнес Брайан.

Джек впервые услышал его голос. Произношение было понятным, хотя и далеким от совершенства. В речи мальчика слышались шипящие звуки.

– Пожалуйста, сядьте, – распорядился судья.

Зал затаил дыхание, когда прокурор вышел вперед. Брайан не смотрел ни на Торреса, ни на судью, ни на присяжных. Поначалу Джека поразило то, что он не искал глазами даже свою мать, но потом понял, что мальчик целиком и полностью сосредоточился на жестах сурдопереводчицы, которые только и были единственным связующим звеном между ним и происходящим в зале. Для ребенка с нормальным слухом судебное заседание представляло устрашающее зрелище. Что же говорить тогда о том, кто вообще ничего не слышал? Ему наверняка было просто жутко. Так что вполне понятно, почему Брайан не смотрел на мать.

Но самым странным было то, что и Линдси не желала смотреть на сына.

– Молодой человек, я понимаю, что здесь все для вас внове. Если вы почувствуете усталость, или утратите нить беседы, или захотите сделать перерыв, прошу вас заявить об этом. Вы меня понимаете? – заявил судья.

Брайан подождал перевода, потом сказал:

– Да, сэр.

Судья взглянул на прокурора и произнес:

– Мистер Торрес, приступайте.

– Благодарю вас, ваша честь. – Торрес расстегнул пиджак и сунул руку в карман брюк. Он изо всех сил старался не выглядеть грозным, то есть был прямой противоположностью тому Гектору Торресу, который обычно не церемонился со свидетелями. – Доброе утро, Брайан.

– Доброе утро. – На этот раз услуги переводчицы мальчику не понадобились. Он читал по губам Торреса.

– Во-первых, позволь сказать тебе, что я очень сожалею о том, что ты потерял отца. Я знаю, что тебе очень нелегко, поэтому постараюсь быть кратким.

Последовала небольшая пауза, необходимая для перевода, после чего Брайан поблагодарил его. Торрес приблизился к нему еще на шаг, держа теперь уже обе руки в карманах. Он заговорил негромким голосом, в котором проскальзывали нотки грусти и интонации, скорее, отца, а не прокурора. – Брайан, это твоя мать сидит вон там?

Снова наступила тишина. Взгляд Брайана медленно сместился к столу защиты и остановился наконец на Линдси. В глазах его Джек не увидел ни следа гнева или враждебности. Казалось, Брайан умоляет свою мать простить его.

А Линдси по-прежнему отказывалась смотреть на него.

– Да, это моя мама, – ответил Брайан.

– Хорошо, – продолжал Торрес. – Ты понимаешь, что в этом зале суда обязан говорить только правду. Не имеет значения, кто при этом на тебя смотрит.

Джеку не понравился намек на то, что его клиентка может побудить сына к лжесвидетельству, но он решил повременить с протестом. В том, чтобы окончательно сбить с толку мальчика, который лишь подтвердил, что обязуется говорить правду, не было никакого проку.

– Да, я буду говорить правду, – сказал Брайан.

Торрес выдержал паузу, словно зловещая тишина должна была стать подходящей прелюдией к его следующему вопросу. Наконец мрачным и резким тоном он спросил:

– Брайан, ты застрелил своего отца?

Брайан посмотрел на мать, и в первый раз после того как мальчик вошел в зал суда, Линдси взглянула прямо в глаза своему сыну. Этот взгляд был таким мимолетным, что Джек даже не был уверен, видел ли он его на самом деле или это просто игра воображения. Но он мог бы поклясться, что Линдси едва заметно отрицательно покачала головой.

Мальчик перевел взгляд на прокурора, а потом обратился непосредственно к присяжным.

– Нет, я не убивал своего отца.

– Благодарю тебя. У меня больше нет вопросов.

Торрес повернулся и уселся на свое место. Брайан, похоже, был готов встать и уйти, но Джек быстро вскочил на ноги, показывая, что суровое испытание еще не окончено.

– Мистер Суайтек, перекрестный допрос? – спросил судья.

– Да, ваша честь.

Джек подходил к свидетелю черепашьим шагом, ноги его словно налились свинцом, он с трудом переставлял их. Брайан выглядел перепутанным насмерть, и Джеку стало тошно при мысли, что он впервые встретился с собственным сыном именно так и сейчас он для него – плохой большой адвокат защиты, в упор разглядывающий десятилетнего мальчика, дающего свидетельские показания. Джек на мгновение задумался над тем, кто выбирал Брайану одежду, кто причесывал ему волосы, кто успокаивал его, говоря, что не нужно беспокоиться и что скоро все закончится. Джек хотел пробиться сквозь разделяющую их стену враждебности и отчуждения и стать другом, к которому Брайан мог бы обратиться. Он хотел, чтобы в маленьком доме на Гуантанамо никогда не случилось бы всего этого ужаса. Ему хотелось ослабить узел галстука и протянуть мальчику через перила руку, и пусть тот решает, как быть дальше.

Ему хотелось сделать все что угодно, только не то, что ему предстояло и что он должен будет сделать.

Джек шагнул вперед, стараясь пробиться сквозь стену ужаса и ирреальности происходящего, пытаясь обрести опору под ногами и найти достойную цель. Мальчик был свидетелем. Не просто очередным свидетелем, а ключевым свидетелем обвинения. Он находился в зале суда с одной-единственной целью – помочь прокурору упрятать свою мать за решетку. А работа Джека заключалась в том, чтобы уберечь мать Брайана от тюрьмы, удержать Линдси от того, чтобы она взяла на себя вину сына.

– Доброе утро, Брайан, – обратился к нему Джек.

Брайан молчал. Он явно не нуждался в любезностях Джека, и недоверие, крупными буквами написанное у него на лице, лишь усиливало повисшее в воздухе напряжение. Ни один здравомыслящий человек не позавидовал бы Джеку, которому предстояло выставить сына своей клиентки убийцей. И никто, за исключением членов его команды, не мог представить себе ту чудовищную боль, которая сейчас терзала адвоката защиты. Больше никто не знал о том, что Джек выступал против собственного сына.

– Брайан, как давно ты лишился слуха?

– Очень давно.

Джек кивнул. Ответ был правдивым, хотя и уклончивым. В истории болезни Брайана, которую передал Джеку Алехандро Пинтадо, содержались все подробности, проливающие новый свет на причину болезни мальчика. Собственно говоря, только после того как Джек узнал, почему в действительности Брайан лишился слуха, он сумел иначе взглянуть на дело против Линдси, и это могло теперь послужить хорошей отправной точкой для начала перекрестного допроса.

– Как ты лишился слуха? – спросил Джек.

Мальчик передернул плечами, он явно был в замешательстве и не хотел отвечать на вопрос.

Джек продолжал:

– Все, что ты должен сделать, это сказать правду. Это все, что мы хотим услышать. Просто расскажи нам правду.

– Это был несчастный случай, – нехотя выдавил Брайан.

– Несчастный случай, – повторил Джек. – Как это случилось?

– Я сам во всем виноват.

– Ты сам лишил себя слуха?

Мальчик кивнул.

– Как ты это сделал?

Брайан отвел глаза в сторону.

– Наушники.

– Ты слушал громкую музыку, не так ли, Брайан?

– Да.

– На протяжении многих месяцев ты надевал наушники, постоянно увеличивая при этом громкость. Правильно?

Мальчик снова кивнул в знак согласия.

– Всякий раз, когда ты проделывал это, твой слух понемногу ухудшался. К тому времени, когда тебе исполнилось пять лет, ты стал совершенно глухим.

Брайан не ответил, но слова Джека предназначались, главным образом, для присяжных.

– Это так, Брайан?

– Да.

Джек подошел ближе. Он был уверен, что знает ответ, но он должен был задать вопрос. Пришло время проверить его версию, и он страшно сожалел о том, что проверять ее придется на Брайане.

– Почему ты так поступал, Брайан?

Мальчик покачал головой.

– Брайан, твои мама и папа часто ругались?

Мальчик подождал перевода, потом сказал:

– Да. Все время.

– Твой отец когда-нибудь бил твою мать?

И снова пауза. Брайан обвел глазами зал суда, явно ожидая помощи. Наконец он ответил:

– Да.

– Она плакала?

Брайан утвердительно кивнул.

– Она кричала?

– Да.

– Как ты себя чувствовал, слыша, как мама кричит и плачет?

– Не очень хорошо.

– Плохо?

– Ужасно.

– Настолько плохо, что ты больше не хотел ничего слышать? – спросил Джек.

– Да.

Прокурор вскочил с места.

– Судья, мне очень не хотелось вызывать сына обвиняемой для дачи показаний, но я хотя бы старался быть кратким. А то, что происходит сейчас, вообще не укладывается ни в какие рамки.

– Протест отклонен. Но, мистер Суайтек, ведите себя деликатнее.

«Ведите себя деликатнее, – подумал Джек. – Если бы он только знал».

– Да, ваша честь. – Джек повернулся к свидетелю и спросил, – Брайан, ты когда-нибудь сердился на своего отца?

– Иногда.

– Твои мама и папа поссорились в ту ночь, когда погиб твой отец?

– Да.

– Она кричала?

– Я не мог этого слышать.

– Но ты видел, как они ссорились, не так ли? – продолжал Джек.

– Да.

– И в голове у тебя отдавались их крики?

На лице ребенка появилось страдальческое выражение.

– Да.

– Получается, что, несмотря на глухоту, ты все равно слышал крики мамы. Они отдавались у тебя в голове?

Юный свидетель кивнул.

– Твой отец бил маму той ночью?

– Я не помню.

Джек почувствовал, что ребенок лжет. Но на теле Линдси не были обнаружены следы побоев, когда в дом прибыла полиция и нашла тело Оскара.

– В ту ночь твой отец сделал что-либо с твоей мамой? Что-либо, отчего ты вышел из себя?

Мальчик задрожал всем телом.

– Он заставил ее делать кое-что. То, что заставлял всегда.

– Что именно?

– То, что она делала с лейтенантом Джонсоном.

Джек глубоко вздохнул. Он должен был довести допрос до логического завершения, но не был уверен, что у него хватит на это сил.

– Брайан, – произнес он напряженным голосом. – Ты видел вещи, которые делали твой отец и лейтенант Джонсон?

– Я знаю, что они делали.

– Откуда ты знаешь?

– Потому что они отвели маму в спальню. И заперли дверь.

– Ты видел, как они входили в спальню?

– Да.

– Сколько раз ты видел, как это происходит? В течение скольких ночей?

Ребенок пожал плечами.

– Более одного раза?

– Да.

– Более пяти раз?

– Да.

– Более десяти раз?

– Да.

– Это случалось много раз на протяжении длительного времени, не так ли, Брайан?

Мальчик кивнул.

Джек изо всех сил старался оставаться хорошим адвокатом и вести перекрестный допрос по правилам. Но он был человеком, И с его стороны было вполне естественно сопереживать мальчику, который, в конце концов, потерял мать. Джек испытывал то же самое чувство гнева, когда узнал, как он сам лишился матери. Ему часто хотелось найти кого-нибудь, кого можно было бы обвинить в этом, на кого можно было бы направить свой гнев. В этом смысле у Брайана было преимущество. Он знал, кто встал между ним и его мамой. Он точно знал, кто должен ответить за все.

– Мистер Суайтек, у вас еще есть вопросы? – поинтересовался судья.

Джек заставил себя встряхнуться и сосредоточиться на стоящей перед ним задаче. Брайан уже ответил отрицательно на вопрос, стрелял ли он в своего отца, поэтому не было смысла возвращаться к этой теме. Джек, однако, решил зайти с другой стороны.

– Брайан, – спросил он серьезным тоном, – тебе когда-нибудь хотелось, чтобы твой отец умер?

Брайан посмотрел на Джека, потом перевел взгляд на женщину, которая жестами повторяла вопросы. Ему исполнилось всего десять лет, но, похоже, он уже умел чувствовать подвох и ловушку. Джек видел, как он ерзает на стуле, как обдумывает вопрос, который заставил его разрываться на части. Одна часть хотела ответить, другая – нет.

Еще никогда Джек не чувствовал себя так плохо, ему казалось, I что он умирает, но он должен был получить ответ.

– Брайан, пожалуйста, ответь мне. Тебе когда-нибудь хотелось, чтобы твой отец умер?

По щекам мальчика ручьем потекли слезы. Он кивнул и сказал:

– Много раз.

Джек не мог заставить себя пошевелиться. Другой адвокат на его месте наверняка задал бы следующий вопрос, являющийся логическим продолжением предыдущего, но Джек не мог этого сделать. Он и так причинил Брайану слишком много боли. Поэтому он решил оставить все, как есть.

– Благодарю тебя. У меня больше нет вопросов, судья.

Джек вернулся к столу защиты. В глазах Линдси стояли слезы, и, не успел Джек опуститься на свое место, как она схватила его за руку. Он не осмеливался посмотреть на нее из страха, что это станет для нее последней каплей. Не хватало еще, чтобы сломленная мать разрыдалась на груди у своего адвоката. Джек взглянул на Софию, которая как будто полностью лишилась дара речи. На другом процессе, с другим свидетелем, она наверняка наклонилась бы к нему и прошептала: «Отличная работа, Джеки!» Но не на этом процессе. И не с этим свидетелем.

Джек прикрыл глаза, но потом заставил себя вновь открыть их. Подобные мысли нечасто приходили ему в голову, во всяком случае с тех пор, как он перестал защищать приговоренных к смертной казни. Слова уже готовы были сорваться с его губ, он готов был уже прокричать их во всю силу своих легких. Это были горькие, но справедливые слова, и заталкивать их обратно в глотку было то же самое, что глотать ржавые гвозди.

«Господи, как я ненавижу эту проклятую работу».

Глава пятьдесят первая

В полдень присяжные удалились на совещание.

У Джека появилось свободное время, правда, он не знал, сколько именно. Бытовало мнение, что быстрое вынесение приговора обычно плохо заканчивается для защиты, хотя на самом деле это ровным счетом ничего не значило. Прокурор оставался в здании суда, пока присяжные совещались, демонстрируя этим уверенность в победе. В равной мере считалось, что адвокат защиты, покидающий здание и отправляющийся по своим делам, демонстрирует оптимизм в успешном завершении дела. Поэтому Джек ушел.

Он изо всех сил старался излучать оптимизм.

Джек не нашел ни одной ошибки, ни одной неверной ноты в заключительном выступлении прокурора, особенно когда тот предъявлял контрдоказательства в последнем обращении к присяжным. Джек снова и снова прокручивал в уме ясную и убедительную речь, надеясь отыскать изъян в логике прокурора, хоть какое-то противоречие, хотя бы намек на разумное сомнение, за которое может уцепиться умный член жюри, чтобы убедить остальных присяжных проголосовать за оправдание Линдси. Но слова Торреса продолжали ранить его, подобно уколам копья.

Не каждый день федеральный прокурор обвиняет его в том, что он вероломно выставляет собственного сына виновным в совершении убийства.

– Вините во всем ребенка, – заявил Гектор Торрес, повторяя свою Мантру для жюри присяжных, которые с неослабным вниманием слушали его речь. В зале суда стояла мертвая тишина, но собравшиеся понимали, что прокурору представился последний и шанс вновь обрести власть над ходом процесса, которую он было выпустил из рук. – Разве не удивляет вас, леди и джентльмены, тот факт, что защита взяла на вооружение разработанную в последнюю минуту стратегию? Так вот, не удивляйтесь. Эти люди не остановятся ни перед чем, только бы опозорить семейство Пинтадо. Мистер Суайтек приложил все силы к тому, чтобы выставить ребенка убийцей, но позвольте напомнить вам, что я был единственным, кто спросил Брайана Пинтадо, застрелил ли он своего отца, и тот под присягой отрицал это. Я мог бы еще долго рассуждать на данную тему, но я намерен обратить ваше внимание всего лишь на три момента. Первое, – произнес он, загибая палец. – Не подлежит сомнению, что отпечатки пальцев Линдси Харт были обнаружены на орудии убийства. Второе: не подлежит сомнению, что Линдси Харт занималась сексом с мужчиной, который не был ее супругом. Третье – помните показания медицинского эксперта, свидетеля правительства, доктора Вандермеера? Того врача, занимавшегося проблемами бесплодия, который рассказал вам, что у Оскара Пинтадо содержание «сперматозоидов-убийц» было необычно высоким. Это означает, что он был очень ревнивым человеком. Мне представляется это чрезвычайно интересным, и, надеюсь, вы придерживаетесь того же мнения. Когда вы удалитесь на совещание для вынесения приговора, задайте себе вопрос: если эти любовные игры втроем продолжались именно так, как о том говорила Линдси Харт, почему так ревновал Оскар? Если ему нравилось наблюдать, как жена занимается сексом с другим мужчиной, почему его беспокоил тот факт, что это имело научно объяснимые физиологические последствия? Почему? Я объясню вам почему. – Прокурор сделал паузу и, прищурившись, вперил взгляд в обвиняемую. – Потому что Линдси Харт – лгунья и убийца. – Он повернулся к жюри и закончил: – И она заслуживает наказания.

Звук автомобильного клаксона вывел Джека из задумчивости. Замершие было машины снова поползли дальше. Джек медленно подал свое авто на несколько дюймов вперед, потом нажал на тормоза, останавливаясь на участке, где скорость была ограничена сорока пятью милями в час. Перед ним мигала длинная вереница оранжевых стоп-сигналов. На трех станциях, которые Джек успел найти на своем радиоприемнике, надрывал душу и сердце Энрике Иглесиас. Из конвертибля, застрявшего в пробке позади него, доносились оглушительные звуки латиноамериканских мелодий. Езда на юг из нижнего Майами после четырех часов пополудни представляла собой мучительно долгое продвижение в хвосте гигантской очереди.

Он свернул с федеральной автострады номер один, проехал мимо пункта продажи автомобилей и оказался рядом с «Супермаркетом Марио», где так любила делать покупки Abuela, и тут он кое-что вспомнил.

Джек зарулил на стоянку и полез за бумажником. Там, под его водительским удостоверением, лежала визитная карточка, которую дал ему Кико, когда Джек с Abuela заглянули в его заведение в самый разгар суда, – с того момента, казалось, прошла целая вечность. Он вытащил визитку, потом прочел имя и номер телефона, которые Кико написал на обороте.

Эль Пидио – человек, который сказал Кико, что Гектор Торрес очень похож на Хорхе Бустона, мужчину, с которым мать Джека встречалась на Кубе.

Джек так и не нашел времени позвонить Пидио, он с головой ушел в процесс над Линдси Харт и не мог отвлекаться еще и на посторонние дела. Или, быть может, в данном вопросе он вел себя подобно Abuela, не уверенный, хочется ли ему знать правду. Но встреча с бывшей женой Торреса вновь пробудила в нем любопытство и вызвала желание разобраться в прошлом своей матери. Его беспокоило, что Марица, описывая чувства Торреса к его матери, использовала слово «одержимость». Чем больше он раздумывал над этим, тем любопытнее представлялся ему тот факт, что его сводный брат – Рамон, если верить надписи на могильном камне на Кубе, – умер в тот же день, когда родился. Шестое чувство подсказывало Джеку, что здесь что-то не так.

Он раскрыл свой сотовый телефон и набрал номер.

На вызов по-испански ответил какой-то пожилой мужчина Джек ответил на том же языке, если только можно назвать таковым испанский с акцентом Джона Уэйна.

– Мистер Эль Пидио?

– Не «мистер Эль Пидио», – ворчливо поправил его мужчина. – Просто «Эль Пидио».

– Это Джек Суайтек. Я…

– А, Суйатек. Я знаю, кто вы такой. Кико сказал мне, что вы наверняка позвоните.

– Как я понимаю, вы знали мою мать в Бехукале.

– Да. Я был ее врачом. Я принимал ее ребенка.

«Ее врач?» В голове у Джека внезапно возникла масса вопросов, но он выделил один, самый важный, задать который ему было неимоверно трудно.

– Тогда вы должны знать… Как умер мой брат?

На линии воцарилась тишина. Наконец мужчина тяжело вздохнул и произнес скрипучим голосом:

– Это очень сложный вопрос, молодой человек.

Глава пятьдесят вторая

Когда на землю начали опускаться сумерки, Джек нашел отца на поле для игры в гольф. Гарри стоял на вершине поросшего травой холма, он был в спортивных бриджах, носках с рисунком в виде разноцветных ромбов и в классической твидовой шапочке для гольфа – такая экипировка требовала от вас гандикапа как минимум в одно очко. Сидя на скамье, Джек наблюдал за тем, как Гарри, целиком отдавшись игре, отправлял на поле один мяч за другим. Оно выглядело так, словно на него просыпалась манна небесная – настолько густо зеленая трава была усеяна белыми мячиками.

– Папа?

Гарри замер с занесенной для удара рукой, несколько раздосадованный тем, что сын выбрал такой неудачный момент, чтобы обратиться к нему.

– Да?

– Как ты думаешь, есть ли что-нибудь на свете, чего мужчина не должен знать о своей жене?

Гарри помедлил, словно вопрос привел его в замешательство.

– Если мужчина спрашивает свою жену о чем-либо, он должен получить правдивый ответ.

– А что, если он не спрашивает? Кто-то должен сказать ему об этом?

– Ты имеешь в виду, должна ли жена рассказать ему?

– Нет. Предположим, она не может этого сделать. Должен ли кто-нибудь другой рассказать ему об этом? Кто-нибудь, кто знает правду.

Похоже, Гарри обуревали противоречивые чувства – растерянность и подозрительность.

– К чему ты ведешь, сынок?

Джек молчал. Что он мог сказать своему отцу? Что Ана Мария родила сына, который умер на Кубе? И что она не умерла бы, если бы не родила Джека? Что она не пренебрегла бы опасностью, если бы не ее одержимый старый ухажер – давний друг Гарри, Гектор Торрес? У Гарри Суайтека о своей цервой жене остались лишь воспоминания тридцатишестилетней давности. Джек не мог представить себе причину, почему следовало бы растоптать их, и тем более он не знал, с чего начать.

Он сказал:

– Я все время думаю о Линдси Харт, обо всех тех ужасах, которые вскрылись во время судебного процесса. О том, как Оскар обращался с ней. Если ее оправдают и она снова выйдет замуж, будет ли ее новый муж знать все подробности о ее прошлом? И вообще, имеет ли он право знать?

– Я полагаю, что знание таких вещей поможет ему понять ее страхи, ее настроение. Если новый брак от этого станет крепче, тогда он должен знать обо всем.

– Но знание ради одного только знания…

– Какой в нем смысл? Это то же самое, как если бы лежа на смертном одре ты посмотрел в глаза своей жене и после пятидесяти лет супружеской жизни признался в том, что сорок девять лет назад поцеловал другую женщину. Ты ничего этим не добьешься, разве что разобьешь ее сердце.

– Именно так, – с чрезмерным энтузиазмом воскликнул Джек, – Итак, если бы речь шла о тебе, ты не захотел бы знать такого рода подробности?

Гарри отложил в сторону свою клюшку для гольфа, – он играл пятым номером. Его смущение готово было смениться подозрительностью.

– Ты хочешь мне что-то сказать?

Джек посмотрел в глаза отца, надеясь увидеть в них желание узнать тайну, прояснить все недомолвки. Но ничего подобного он не заметил. Внезапно Джек понял, что в жизни каждого человека наступает момент, когда уже не родители присматривают за ним как за ребенком, а он сам должен защищать и оберегать своих родителей.

– Нет, ничего, – ответил Джек. – Как я уже говорил, я очень много думал о Брайане Пинтадо и его матери.

– Ты уверен, что дело только в этом?

Джек ответил не сразу, зато постарался, чтобы голос его прозвучал как можно увереннее.

– Да. Я хочу сказать, все так запуталось, а когда Брайан повзрослеет, ему станет еще труднее во всем разобраться. Что он будет думать о своей матери через несколько лет?

Гарри не сводил глаз с лица сына, словно подозревая, что Джек неспроста сменил тему и перешел от того, что должен знать муж о своей жене, к чувствам сына по отношению к матери. Но отец Джека не стал настаивать.

– Полагаю, все будет зависеть от вердикта, который вынесут присяжные.

– Будем надеяться, что ее оправдают.

– И что тогда? За Брайана возьмутся сотрудники инспекции по делам несовершеннолетних, ведь он убил своего отца?

Джек помолчал, прежде чем ответить. Ему не хотелось думать о такой возможности.

– Трудно сказать. Вообще-то Брайан не признался в совершении убийства, когда давал свидетельские показания.

– Однако же ты подвел его к самому краю. Заставил признаться в том, что он желал смерти своему отцу.

Они обменялись взглядами. Отчуждение между отцом и сыном исчезло, но даже от далекого прошлого невозможно отмахнуться и сделать вид, что ничего такого не было. Никто из них не сказал ни слова, но Джек знал, что оба думают об одном и том же: сколько раз Джек, будучи мальчишкой, злился на отца и бросал ему в лицо: «Я хочу, чтобы ты умер»?

– У детей часто возникают подобные мысли, но ведь они не имеют буквального смысла, – сказал Джек.

– Да, – согласился Гарри. – Это правда.

Снова наступило молчание. Затем Гарри сделал шаг вперед и положил руку сыну на плечо.

– Я горжусь тем, что ты сделал в зале суда. Тебе досталось нелегкое дело, но ты чертовски хорошо с ним поработал. Как бы оно ни закончилось, тебе не в чем себя упрекнуть.

– Спасибо. – Джек улыбнулся одними губами. Он смотрел, как отец поднял клюшку для гольфа и установил мяч для очередного удара. Он замахнулся пару раз, и Джек уже собрался уходить, но оставалась еще одна вещь, которую он должен был сказать.

– Папа?

– М-м, – проворчал Гарри. Наклонив голову, он примеривался, готовясь нанести удар.

– Гектор Торрес вовсе не друг тебе.

Гарри взмахнул клюшкой, отправив мяч в полет.

– Ты думаешь, я этого не знаю?

– Так ты знаешь?

– Я знаю это вот уже тридцать лет, Джек. Ничего конкретного, но можешь мне поверить, жуликов и обманщиков я нутром чую.

Он знал. Но, в то же время, не знал.

Гарри поинтересовался:

– А почему ты вдруг заговорил об этом? Торрес обманул тебя?

– Можно сказать и так.

– Знаешь, пусть тебя не беспокоит, что он мой старый друг и все такое. Выстави мяч для удара и выдай ему по первое число, он того заслуживает. – Гарри со всей силой ударил по мячу. Тот проплыл по воздуху и приземлился у самой отметки двести пятьдесят ярдов.

– Спасибо, пап. Я так и сделаю.

Глава пятьдесят третья

Джек в одиночестве сидел у стойки закусочной «Джо Аллен Дайнер», поглощая бифштекс с жареной картошкой, когда зазвонил его сотовый телефон. Это оказалась София.

– Джек, присяжные вернулись в зал суда.

Он взглянул на часы: только что миновало семь часов. Присяжные совещались почти пять часов. Это был крайний срок, который можно было считать недостаточно коротким для вынесения оправдательного приговора.

– Хорошо. Встретимся у здания суда.

Он направился в нижнюю часть города и через пятнадцать минут входил в зал заседаний. Прокурор стоял перед судьей. Рядом с ним была София. Несколько представителей средств массовой информации оставались на местах, предназначенных для публики. Это были самые упорные охотники за новостями, которые решили не уходить из зала суда до тех пор, пока присяжные не вынесут свой вердикт. Джек двинулся вперед, но судья уже спускался с возвышения, направляясь в свой кабинет. Джек заторопился по проходу, и у барьера его встретила София.

– Ложная тревога, – сообщила она. – Пока никакого вердикта. Присяжные всего лишь захотели задать судье один вопрос.

– Какой?

– Речь идет о показаниях кубинского солдата. Они пожелали узнать, в котором часу он видел лейтенанта Джонсона входящим в Дом Пинтадо.

– Судья должен был ответить им, чтобы они полагались исключительно на свою память.

– Именно так, по его словам, он и намерен поступить. Or просто захотел собрать нас всех вместе и сообщить о том, что к нему обратились с вопросом. Мне кажется, это хорошо, что присяжные задают вопросы.

Джек не обратил внимания на ее слова. Сколько раз за свою работу адвокатом по уголовным делам он старался отыскать некий смысл в том, что кто-то из присяжных задал вопрос, улыбнулся, покачал головой или почесал задницу.

– Да, наверное, вы правы. Это и в самом деле хороший знак, – ответил он.

– Линдси держится очень хорошо, – продолжала София, – учитывая все обстоятельства.

– Отлично, – рассеянно согласился Джек. Его больше беспокоил Брайан, но всему свое время. Он обвел взглядом зал суда и увидел, что Торрес складывает бумаги, собираясь уходить. Он извинился перед Софией и подошел к прокурору.

– Гектор, у вас найдется для меня свободная минутка?

– Конечно.

– Давайте отойдем куда-нибудь, где можно поговорить, хорошо?

Торрес проследовал за Джеком через весь зал в комнату для совещаний адвокатов. Джек закрыл дверь, но оба остались стоять по разные стороны стола.

– Твоя клиентка хочет обратиться с просьбой? – поинтересовался Торрес.

– Это зависит от того, что вы можете предложить.

– То же, что и раньше. Пожизненное заключение, без смертного приговора.

– Ничего не выйдет.

– Как тебе будет угодно. Милая и короткая встреча. Как раз из тех, что мне нравятся больше всего. – Торрес направился к двери.

– Еще один вопрос, – сказал Джек.

Торрес остановился и повернулся к нему лицом.

– Я слушаю.

Джек открыл рот, но ему понадобилось некоторое время, чтобы облечь мысли в слова.

– Я разговаривал с человеком по имени Эль Пидио.

– Эль Пидио? – переспросил прокурор. Это имя ему явно ни о чем не говорило.

– Это прозвище. Вы должны помнить его как доктора Бланко. Выражение лица Торреса сделалось непроницаемым. Напряженным голосом, но как-то неубедительно, он произнес:

– Почему я должен его помнить?

– Потому что он – тот самый врач, который принимал вашего ребенка на Кубе. Первого ребенка моей матери.

Избегая смотреть ему в глаза, Торрес отступил на шаг. На губах его заиграла тонкая улыбка, словно он гордился тем, что ему удалось сохранить свою тайну так надолго.

– Ты уже разговаривал со своим отцом?

– Нет.

– Ты вообще с кем-нибудь разговаривал?

– По-моему, теперь моя очередь задавать вопросы.

Прокурор положил свой портфель на стол и раскинул руки в стороны – воплощение открытой книги.

– Что ты хочешь знать?

– Собственно говоря, осталось узнать совсем немного. Доктор Бланко оказался просто кладезем ценной информации.

За показным спокойствием Джек разглядел беспокойство в глазах собеседника.

– Что он тебе сказал? – спросил Торрес.

– Мне всегда не давала покоя одна вещь. Почему моя мать умерла, как только я появился на свет? Можете представить, как разыгралось мое воображение, когда я узнал о том, что ее первый ребенок умер, едва успев родиться, в тот же самый день. Такое совпадение показалось мне странным. Очень странным.

– Я ничего об этом не знаю.

– Теперь, после того как мы с доктором Бланко побеседовали, мне кажется, что все вы знаете. Видите ли, моя мать умерла от преэклампсии.[15] Это состояние может оказаться фатальным для матери или для ребенка. Если беременность длится положенный срок – как было в случае со мной, – преэклампсия зачастую оказывается фатальной для матери. Однако если ребенок рождается недоношенным – как случилось с моим сводным братом, – от нее чаще умирает ребенок.

– Мои поздравления. Ты разгадал загадку, которая никому не нужна. Кроме тебя.

– И вас, – заметил Джек.

– Меня это совершенно не касается. Твоя мать уже у меня когда я приехал в Майами.

– В этом все дело. Она не должна была умереть. Доктор Бланко считает, что моей матери больше не следовало иметь детей после смерти ее первенца. Беременность была для нее слишком опасной.

– В таком случае она должна была последовать совету своего врача.

Джек холодно взглянул на него.

– Он так и не дал ей этого совета.

– Тогда это проблема врача, не так ли?

– Нет. Это ваша проблема. Врач сказал, что это вы не позволили ему дать ей совет.

– Какая чушь.

– Она была совсем молоденькая. Незамужняя и беременная. Вы заявили доктору Бланко, что намерены жениться на ней и сделать ее честной и достойной женщиной. Но только в том случае, если она сможет родить вам детей, в особенности другого сына.

– Я ничего такого не припоминаю.

– Ну, в таком случае, может быть, вы вспомните вот что. Он сказал, что вы приставили ему нож к горлу и угрожали располосовать его от уха до уха, если он скажет моей матери, что ей больше нельзя иметь детей.

Торрес с сожалением покачал головой, но его поведение изменилось, как если бы он больше не видел смысла отрицать очевидное – по крайней мере, пока они находились вдвоем за закрытыми дверями.

– Мне было всего девятнадцать лет, – сказал он, как будто это все объясняло.

– Моей матери было всего двадцать три, когда она умерла.

Торрес ничего не ответил, и на лице его не отразилось никаких эмоций.

Джек продолжал:

– Я всегда думал, что она приехала в эту страну в поисках свободы. А на самом деле она убегала от вас, правда?

– Я любил твою мать.

– Нет, вам просто нравилось подчинять ее себе.

– Я любил твою мать и хотел, чтобы у нас была семья. Разве это преступление?

– Вы последовали за ней в Майами.

– Я приехал сюда по собственной воле.

– Вы подружились с моим отцом, чтобы побольше узнать о ней.

– Ну и что, даже если и так? Большое дело. Я нес факел.

– Факел! Это больше похоже на огнемет. Вы одержимый.

– Это абсурд.

– Вы приходили к ней на могилу.

– Кому-то ведь надо было это делать. Одному Богу известно, почему твой отец не ходил туда.

– Сейчас мы говорим не о моем отце.

– Я приносил цветы на ее могилу. Подумаешь, большое дело.

– В задницу ваши цветы! Я знаю, что вы там делали.

Торрес оцепенел. Совершенно очевидно, что он понял скрытый смысл последней фразы Джека, понял, что тот разговаривал с его бывшей женой.

– Я не обязан выслушивать этот вздор.

Джек схватил его за лацканы пиджака и прижал к стене.

– Что ты собираешься делать, ударишь меня? Ты этого хочешь?

Джек только сильнее сжал кулаки. Он и вправду хотел ударить прокурора. Ударить его так, чтобы тот улетел обратно на Кубу. Торрес дышал с трудом, так сильно Джек прижал его к стене.

– Что от этого изменится? – сдавленным голосом прохрипел прокурор. – Что случилось бы, если бы я позволил доктору сказать твоей матери, что ей больше нельзя иметь детей? Что было бы с тобой, а, Джек? Ты бы никогда не родился. Тебе не за что злиться на меня. Напротив, ты должен быть мне благодарен.

В его словах была доля правды, впрочем, не той правды, ради которой Джеку захотелось бы простить его. Но при этом Джек не мог разобраться в своих чувствах. Эмоции захлестнули его. Тоска о матери, которой он никогда не знал. Отчаяние, оттого что в течение долгих лет ему пришлось по крохам выуживать информацию у своего отца и бабушки. Горькое разочарование, когда он понял, что ему так и не удалось узнать о ней ничего важного. Но над всеми этими чувствами преобладал гнев – гнев, вызванный осознанием того факта, что, с Гектором Торресом или без него, у него с матерью никогда не было ни единого шанса на счастливый конец и счастливое будущее. По крайней мере, не в шестидесятые годы. Судьба распорядилась так, что один должен был умереть, – Джек или его мать, его мать или Рамон. И винить в этом было некого. Такое вот жалкое оправдание для стоявшего перед ним человеческого существа.

Джек отвел руку, намереваясь избить этого урода до потери сознания. Торрес отшатнулся – вряд ли это можно было назвать защитной реакцией, – но тут быстрый стук в дверь заставил Джека замереть.

Дверь, открылась. Вошла София, и глаза ее расширились от изумления.

– Что здесь происходит?

Джек отпустил своего противника. Торрес разгладил измятые лацканы пиджака и ответил:

– Небольшое недоразумение, только и всего.

София выглядела смущенной и растерянной, но постаралась взять себя в руки.

– Присяжные вернулись. На этот раз окончательно. Они вынесли вердикт.

Прошло несколько секунд, прежде чем до них дошел смысл сказанного, и они вспомнили, почему вообще оказались в этом здании.

Торрес схватил свой портфель и направился к двери. Потом остановился и обернулся к Джеку.

– Просто чтобы закончить нашу беседу, советник. И, я полагаю, это относится как к вердикту присяжных, так и к тому, о чем мы с вами только что говорили. – Глаза его потемнели, а лицо приняло мрачное, почти угрожающее выражение. – Живи с этим, Суайтек. У тебя нет выбора.

Давно уже Джек не испытывал к кому-либо такой ненависти. Прокурор повернулся и ушел, но Джек по-прежнему ощущал кипящую ярость, он чувствовал, как от него буквально пышет жаром.

София не горела желанием вмешиваться, но в конце концов ей пришлось это сделать.

– Джек, нам надо идти. Линдси ждет.

– Ему понадобилось еще несколько секунд, чтобы взять себя в руки. Линдси. Как странно было просто слышать ее имя. Как странно сознавать, что ее судьба наконец была решена.

Не проронив ни слова, он зашагал по длинному коридору бок о бок с Софией.

Глава пятьдесят четвертая

Джек вернулся в битком набитый зал суда. Кто-то взял на себя труд оповестить журналистов о том, что приговор вот-вот будет оглашен, и Джек подозревал, что имя и фамилия этого доброжелателя начинались с букв Г. Т.

Гектор Торрес восседал за столом рядом со скамьей присяжных и в ожидании барабанил пальцами по крышке стола. Линдси молча сидела между двумя своими адвокатами, не обращая ни на кого внимания. На местах, отведенных для зрителей, яблоку негде было упасть, после начала судебного процесса там еще никогда не собиралось столько людей. Несколько журналистов забросали вопросами Джека и Софию, когда те вошли в зал суда. Как чувствует себя их клиентка? Каков прогноз Джека относительно ожидаемого приговора? Как будто это имело какое-то значение. Полная леди едва ли не пела, во всяком случае, упражняла свой голос. Процесс закончился, если не считать одного, максимум двух слов, которые будут зачитаны с листа бумаги. Приговор был вынесен. Жизнь Линдси висела на волоске. Будущее Брайана тоже наверняка изменится окончательно и бесповоротно, в ту или иную сторону, к добру или к худу.

Джек желал только одного – знать, где добро, а где зло.

– Всем встать! – прокричал пристав.

Присутствующие быстро поднялись с мест, и негромкий гул голосов стих. Открылась боковая дверь, и в зал суда из своего кабинета вошел судья Гарсия. Он уселся в свое кожаное кресло с высокой спинкой и распорядился, чтобы пристав ввел присяжных. Семь мужчин и пять женщин одновременно вошли в зал заседаний, занимая свои места на скамье присяжных.

– Пожалуйста, садитесь, – обратился судья ко всем присутствующим.

Опускаясь на стул, Джек оглянулся через плечо. Алехандро Пинтадо с женой сидели в первом ряду зрителей, сразу за спиной прокурора. Они взялись за руки и так тесно прижались друг к другу, что казались одним целым. Джек не мог не обратить внимания на разительный контраст: на лицах родителей жертвы читались боль и душевное волнение, тогда как обвиняемая оставалась абсолютно бесстрастной. Джек знал, однако, что равнодушие это искусственное. Линдси была измотана и опустошена, морально и физически, от нехватки сна и треволнений. И в какой-то момент включились защитные механизмы ее организма. Безучастность и невосприимчивость всегда считались последней линией обороны для людей, слишком уставших, чтобы сражаться дальше.

– Мадам старшина, присяжные вынесли вердикт? – произнес судья.

Женщина средних лет в первом ряду встала и ответила:

– Да, ваша честь.

В голове у Джека ураганом пронеслись самые разные мысли. Присяжные избрали своим старшиной женщину. Плохо это или хорошо? Может быть, это означает меньшую вероятность смертного приговора? Симпатию к женщине, подвергшейся насилию? Или она полна злобы к распутной мамаше, изменявшей своему супругу? Гадать было бессмысленно. Пришло время просто надеяться на лучшее и готовиться к худшему.

Джек взял Линдси за руку, но она оттолкнула его, словно предпочитая встретить судьбу лицом к лицу, что бы она ей ни уготовила.

Написанный на листе бумаги приговор как будто парил в воздухе, переходя от старшины к приставу, от пристава к судье. Судья Гарсия нацепил на нос очки для чтения, опустил глаза и про себя прочел приговор. На скольких бы процессах ни присутствовал Джек, ему никогда не удавалось угадать по лицу судьи, каково содержание приговора, покуда тот читал его. Судья Гарсия не стал исключением. Он с бесстрастным лицом вернул приговор приставу и произнес:

– Обвиняемая, встаньте, пожалуйста.

Линдси медленно поднялась. Джек встал по левую сторону от нее, София – по правую.

– Мадам старшина, пожалуйста, огласите вердикт.

Внезапно воздух в зале суда сгустился так, что стало нечем дышать. Джек бросил последний взгляд на семейство Пинтадо в первом ряду. Миссис Пинтадо уткнулась лицом в плечо мужа, не в силах смотреть на происходящее. Мистер Пинтадо часто и тяжело дышал. Более всего Джека, однако, поразило то, что с ними не было внука.

«Хороший знак, – подумал Джек. – Как бы ни повернулось дело это хороший знак».

Старшина приняла листок с приговором из рук пристава и развернула его. Рука у нее дрожала, когда она принялась зачитывать приговор вслух.

– На процессе Соединенные Штаты против Линдси Харт, дело номер 02-0937, мы, присяжные, постановили следующее. В том, что касается пункта первого, нарушения параграфа восемнадцатого кодекса Соединенных Штатов, означающего убийство первой степени, мы признаем обвиняемую…

Она сделала паузу, и Джек почувствовал комок в горле.

– Виновной.

Линдси охнула и мешком свалилась на стул. Джек склонился над ней, пытаясь удержать ее, хотя у него самого земля ушла из-под ног. В зале суда немедленно раздались возгласы удивления, одобрения и даже искреннего недоумения. Джек бросил быстрый взгляд на присяжных, но никто из них не смотрел в его сторону. За спиной прокурора ручьем текли слезы. Мать Оскара Пинтадо коротко вскрикнула, и это не был возглас восторга или отчаяния. Это был всего лишь взрыв эмоций, который должен был поведать всему миру о том, что правосудие свершилось.

– Этого не может быть! – прошептала Линдси.

– К порядку! – воззвал судья, ударяя по столу молоточком. – Леди и джентльмены присяжные, благодарю вас за то, что вы исполнили свой долг. Вы можете быть свободны. Советник, прошу вас зайти ко мне в кабинет, чтобы узнать срок исполнения приговора. Судебное заседание объявляется закрытым.

Прозвучал последний удар молотка, и все было кончено.

Джек обвел глазами зал суда. Люди устремились к выходу, журналисты спешили найти укромный уголок, чтобы надиктовать свои репортажи для выпусков последних новостей. Перед глазами у него все расплывалось, и Джек никак не мог смахнуть пелену с глаз. Наконец он перевел взгляд на Линдси. В глазах у нее отражались ужас и недоумение.

– Этого просто не может быть, – повторяла она снова и снова.

Но все это происходило на самом деле, и для Джека наступил один из тех кошмарных моментов, когда он не понимал, почему случилось то, чего не должно было случиться. Впрочем, в глубине души он сомневался, что испытывал бы то же самое, будь приговор оправдательным.

Джек почувствовал, что его тянут за рукав. Это оказалась Линдси. С двух сторон от нее стояли федеральные маршалы – чиновники, готовые препроводить ее в тюрьму. Это были те же самые люди, которые вот уже две недели уводили ее после окончания очередного дня заседаний. На этот раз, однако, в их присутствии чувствовалось нечто новое – приговор сделал ее возвращение за решетку окончательным и бесповоротным.

– Джек, сделайте же что-нибудь! – взмолилась Линдси.

Джеку хотелось успокоить ее, но он сумел лишь выдавить несколько ободряющих слов.

– Ничего еще не кончилось, – сказал он ей, но собственные слова показались ему неискренними и неубедительными.

Она яростно взглянула на него затуманенным взором, и Джек не знал, чего от нее ожидать – то ли она расплачется, то ли оторвет ему голову. Она продолжала неотрывно смотреть на него, поворачивая к нему голову, когда федеральные маршалы повлекли ее прочь из зала через боковой выход.

Джек глубоко вздохнул. Голова у него раскалывалась. Позади него, по другую сторону ограждения, репортеры выкрикивали свои бесчисленные вопросы, которые сливались в сплошной и нестройный шум.

К столу защиты подошел Гектор Торрес, но он не протянул руку для пожатия. На губах у него не было улыбки – она таилась в его глазах.

– Ну, что же, полагаю, я заслужил поздравления. До встречи, Джек, – изрек прокурор.

– Да пошел ты, урод, – вырвалось у Софии.

Джек поднял руку, успокаивая ее, а прокурор повернулся лицом к журналистам, столпившимся у ограждения. Джек же показал им спину, собирая бумаги в свой портфель.

– Этот человек просто идиот, – заявила София.

– Не волнуйтесь. Есть такая поговорка: «Что посеешь, то и пожнешь».

– Что вы имеете в виду?

– Увидите.

У Джека уже было заготовлено заявление для прессы, но он не имел ни малейшего желания озвучивать его. Наступил как раз тот момент, когда он не чувствовал необходимости объяснять что-либо. Он удовлетворился тем, что позволил федеральному прокурору США сполна насладиться мгновениями славы. Затем подхватил портфель и двинулся по центральному проходу. София последовала за ним. К ним присоединились несколько репортеров, но Джек хранил молчание, и они потеряли к нему интерес, тем более что в коридоре прокурор устроил импровизированную пресс-конференцию для журналистов. Джек вышел через двойные двери в конце зала заседаний. Вокруг прокурора сгрудились репортеры, а тот озвучивал одну избитую сентенцию за другой. Джек с интересом обозрел сборище, удивляясь тому, что еще никогда не встречал столь надутого идиота. Наконец спустя целых две минуты, в течение которых прокурор произносил хвалебную оду самому себе, без конца повторяя «Я знал, что добьюсь восстановления справедливости», его прервала одна из закаленных бойцов пера, которая просто не могла больше сдерживаться.

– Мистер Торрес, правда ли, что раньше вас звали Хорхе Бустон. Прокурор поперхнулся.

– Что?

Вмешался еще один репортер.

– Хорхе Бустон. Тот самый Хорхе Бустон, который служил осведомителем «Комитета защиты революции»?

– Я… я… – Прокурор начал заикаться, а на него градом посыпались вопросы.

– Сэр, – многозначительно обратился к нему очередной журналист, – правда ли, что вы заслужили благодарность коммунистической партии за то, что выявили и выдали всех так называемых врагов революции в своем округе?

У Торреса отвисла челюсть, а вокруг него разверзся ад.

– Мистер Торрес – или мне следует обращаться к вам мистер Бустон, – правда ли, что некоторые из тех политических диссидентов, которых вы выдали, по-прежнему находятся в заключении?

– Чем объясняется тот факт, что в 1964 году вы впали в немилость у Кастро?

– Вы поэтому сменили имя и стали ярым противником Кастро, когда приехали в Майами? Потому что вас исключили из партии?

– Федеральный прокурор лишился дара речи, на его лице проступила мертвенная бледность. Он выглядел растерянным, сбитым с толку, пока наконец не встретился взглядом со своим соперником, затерявшимся в толпе. Джек стоял молча, на лице не дрогнул ни один мускул, если не считать легкого намека на улыбку, свидетельствовавшего о том, что доктор Бланко и в самом деле оказался кладезем ценнейшей информации, а сам Джек сделал несколько звонков газетчикам перед оглашением приговора. Джек намеревался сказать об этом прокурору в лицо, но в этом не было необходимости. Он был уверен: теперь Торрес понимал, что происходит и что к нему бумерангом вернулось его собственное ехидное замечание, даже если вслух не было произнесено ни единого слова.

«Живи с этим, Хорхе. У тебя нет выбора».

Джек повернулся и направился прочь, надеясь, что где-то там оставшаяся вечно молодой женщина по имени Ана Мария сейчас улыбается.

Глава пятьдесят пятая

На следующее утро Джек проснулся только около половины десятого.

Прошлой ночью Тео принес с собой богатый набор сортов пшеничного пива под тем предлогом, что, дескать, не знает, каким из них запастись для своего бара «Живчик». Он-де решил, что проигранное дело станет для Джека законным поводом перепробовать все четырнадцать сортов. Теперь ему было совсем не весело, но в два часа ночи Джек чуть не умер от смеха, глядя на то, как неотесанная деревенщина Тео превращается в Трумэна Капоте, зачитывая вслух отрывки из рекламного описания каждой разновидности немецкого пива.

– Ayinger Brau-Weisse, светлое, – вещал тот. Потом сделал маленький глоток, быстро-быстро причмокивая губами, подобно колибри, взмахивающей крылышками. – Фруктовое, но с травянистым привкусом.

Джек медленно оторвал голову от подушки. Самое прекрасное в пшеничном пиве то, что после него не бывает похмелья. Еще одна ложь в исполнении Тео. Наконец Джек сумел принять вертикальное положение, сев на край кровати. Тут в ухо ему ворвался рев походного боевого рога, но это оказался всего лишь телефон. Он схватил трубку, прежде чем прозвучал второй звонок. Это был Тео, бодрый и жизнерадостный, как всегда, и по его голосу никак нельзя было сказать, что вчера он предавался излишествам. Это не мужчина, а сам дьявол во плоти.

– Привет, Джек. Ты уже видел утреннюю газету?

– Только если ее транслируют мне прямо в мозг.

– Тогда я сейчас прочту тебе кое-что, слушай.

Джек застонал. Это была еще одна из причуд Тео. Наверное, когда он был маленьким, ему никто и никогда не читал вслух, или, быть может, он подвизался в роли суфлера на телевидении, но по какой-то причине Тео обожал читать вслух, с чувством – и необычайно громко. Немного громче, чем способен был выдержать пропитанный пивом мозг Джека. Он отвел трубку подальше от уха и стал слушать.

Тео откашлялся, быстро огласил вступительную часть и перешел к главному.

– Вот что здесь написано, цитирую: «Как сообщают, обвинительный приговор, вынесенный миссис Харт, всерьез обеспокоил ее предполагаемого любовника, лейтенанта Береговой охраны США Дамонта Джонсона. Репортеру газеты «Трибьюн» из конфиденциальных источников стало известно, что больше всего лейтенант Джонсон опасается, что миссис Харт, осужденная за убийство, нарушит обет молчания и поведает правду о том, как погиб ее муж, к смерти которого может оказаться причастным и Джонсон. Те же источники подтверждают, что лейтенант Джонсон пообещал избить ее до полусмерти. Однако в интервью по телефону вчера вечером федеральный прокурор Гектор Торрес не подтвердил, но и не опроверг тот факт, что он ведет какие-либо переговоры с лейтенантом Джонсоном, и отказался комментировать возможность заключения правительством сделки в обмен на откровенные и полные свидетельские показания лейтенанта».

В голове у Джека застучал отбойный молоток, но пшеничное пиво было тут ни при чем.

– Там не говорится, что это за источники?

– Нет. Одно из этих анонимных интервью. Хочешь, я навещу Джонсона и попробую узнать побольше?

– Нет. Держись от этого подальше.

– Но я, в общем, не совсем понимаю, – продолжал Тео. – Линдси уже осудили. Для чего теперь прокурору идти на какие-то сделки, чтобы получить свидетельские показания Джонсона?

– Нам еще предстоят слушания по поводу определения наказания. Торрес хочет, чтобы ей воткнули иглу в руку,[16] а я пытаюсь сохранить ей жизнь.

– Получается, что Джонсон намерен снова перевернуть все с ног на голову и заявить, что убийство совершил не ребенок?

– Не знаю. Это всего лишь газетная статья, основанная на сведениях из «анонимных источников». Кто знает, что происходит на самом деле? Это вполне может оказаться правдой, но с таким же успехом кто-то мог и солгать чересчур ретивому репортеру, преследуя какие-то собственные цели.

– В последнем случае это может быть и мужчина, и женщина.

– Да, ты прав.

– Что ты собираешься делать?

Джек принялся массировать виски в надежде унять пульсирующую боль.

– Отправлюсь прямо к своему единственному источнику. Я хочу поговорить с Линдси.

Безжизненный цвет лица Линдси полностью соответствовал холодному бежевому оттенку стен Центра содержания под стражей. Она выглядела так, как Джек себя чувствовал, хотя наверняка и не пьянствовала всю ночь напролет. Она облокотилась о стол и обхватила голову руками. Перед ней лежала газета, раскрытая на странице со злополучной статьей. Они были вдвоем в лишенной окон комнате, предназначенной для свиданий адвокатов со своими клиентами.

– Кто этот источник, о котором говорится в статье? – спросила Линдси.

– Я не знаю, – ответил Джек.

– Как, по-вашему, кто это?

– Не имею понятия. По дороге сюда я слушал кубинское радио. Они считают, что это Кастро.

– Очень смешно.

– Я не шучу.

Линдси встала и отошла подальше от стола. Она начала медленно расхаживать по комнате, по нескольку шагов в каждую сторону, поскольку помещение было очень маленьким.

– Им полагаете, это может оказаться правдой? Вы полагаете, Джонсон хочет заключить сделку с федеральным прокурором».

– Перед тем как приехать к вам, я позвонил Гектору Торресу. Он не пожелал со мной разговаривать.

– Тогда, наверное, это правда, – заявила она, и голос ее дрогнул. – Они договариваются.

– Я бы не стал спешить с выводами.

– Вы не знаете Дамонта. В глубине души он упрямец, способный добиться своего.

– Упрямец он или нет, но ему предстоит пройти долгий путь, прежде чем он сумеет завоевать доверие федерального прокурора.

– Торрес – просто мешок дерьма. Ему плевать на то, что Джонсон – скользкая личность, лишь бы он полз в нужном направлении.

– Мне об этом ничего не известно, – сказал Джек. – Если Джонсон может оказаться полезным обвинению, он должен заявить, что это вы застрелили своего мужа. Проблема заключается в том, что он уже показал под присягой, что в то утро был у вас дома и что ваш сын признался в совершении преступления. Так что эти два варианта трудно совместить.

Она перестала расхаживать по комнате и взглянула Джеку в лицо.

– Они прекрасно согласуются друг с другом.

Под ее взглядом Джек растерялся.

– Что вы хотите сказать?

– Брайан признался в совершении преступления, потому что…

– Почему?

– Потому что он думал, будто покрывает меня.

У Джека учащенно забилось сердце.

– В самом деле?

Она глубоко вздохнула и отвернулась.

– Линдси, Брайан действительно покрывал свою мать? – прямо спросил Джек.

Она по-прежнему не отвечала и избегала смотреть на него.

Джек повысил голос.

– На этот раз мне нужна вся правда, черт бы вас побрал. Довольно лжи. Вы говорите мне правду и, может быть, я сумею договориться с Торресом. Если вы будете продолжать лгать, я могу гарантировать, что вы умрете от летальной инъекции.

Она повернулась к нему лицом, в глазах ее стояли слезы.

– Брайан не убивал Оскара. Но и я тоже этого не делала.

– Тогда что случилось на самом деле?

Она снова вздохнула, пытаясь взять себя в руки.

– Большая часть того, что вы услышали об Оскаре, – правда Он был ужасным человеком, мерзко вел себя со мной, с Брайаном. Мы часто ссорились, и от этого больше всего страдал Брайан. Эта история с наушниками и то, как Брайан лишился слуха, – чистая правда.

– Но на этом правда и заканчивается? А все остальное, о чем вы рассказали присяжным, – это ложь?

– Нет. Никоим образом. Секс. Оскар, и Джонсон, и я. Обо всем этом я тоже говорила правду. Он подмешал мне какой-то наркотик. Вот так все и началось.

– И вы сама не хотели этим заниматься?

– Нет. Вовсе нет. – Она сделала паузу, потом добавила: – Поначалу.

Джек тряхнул головой, чтобы удостовериться, что он все расслышал правильно.

– Что вы имеете в виду, говоря «поначалу»?

Она смахнула слезы с глаз, в голосе ее зазвучали вызывающие нотки.

– Как, по-вашему, Джек, что это значит? Это значит, что сначала мне не нравилось то, чем я занимаюсь, но со временем мои чувства изменились.

– Что вы хотите сказать? Над вами надругались, у вас начались психологические проблемы с собственной самооценкой…

– Я не ищу оправдания, ссылаясь на этот жалкий стокгольмский синдром, Джек. Мое отношение к нашему гадкому треугольнику не изменилось. Просто мои чувства к Дамонту стали другими.

– Вам понравилось заниматься с ним сексом?

– Дело не только в этом. Мне стал нравиться он сам.

– Как отнесся к этому Оскар?

– Спросите об этом врача по проблемам бесплодия, этого правительственного эксперта. Он рассказал присяжным все о содержании сперматозоидов-убийц в сперме Оскара, о его ревности. Но врач не понимал, что ревность Оскара никак нельзя было назвать нормальной. Ему не нравилось, что мы с Дамонтом начали заниматься этим по-своему и даже стали получать удовольствие.

– То есть ваши забавы вышли из-под контроля Оскара. Так получается?

Она покачала головой и коротко рассмеялась, но в ее смехе не было веселья.

– Оскар бывал счастлив, только когда держал под контролем все и всех. Он и кончить-то мог, лишь когда смотрел, как мы с Дамонтом занимаемся сексом. Он зарабатывал очки у своего папаши, передавая тому информацию о маршрутах патрульных судов Береговой охраны, которую получал от Дамонта. А я была своего рода порнографической разменной монетой, которой он расплачивался со своим приятелем Дамонтом за секретные сведения.

– А потом все рухнуло, – предположил Джек.

– Разумеется. Но это Дамонт придумал, как выйти из положения, а не я.

– Вы вдвоем разработали план?

Она медленно кивнула.

– В то утро я пошла на работу в госпиталь, а оттуда позвонила Дамонту, как он и рассказал потом присяжным. Но я не пыталась заманить его в дом, чтобы обвинить в убийстве, которое к тому времени уже произошло. Это все было частью плана. Я сказала ему. «Дамонт, приезжай. Дверь не заперта. Брайан будет спать еще целых сорок пять минут. Оскар заснул в спальне. Делай то, что должен».

На мгновение Джек лишился дара речи. Потом все-таки спросил:

– И Джонсон приехал?

– Да. Все получилось так» как рассказал кубинский солдат.

– А что потом?

– Он пошел прямо в спальню. Он нашел пистолет Оскара там, где я и говорила. А затем…

– Он выстрелил в него?

Чувствовалось, что в ней идет внутренняя борьба. Но потом она выдавила:

– Да. Он застрелил его.

Джек помолчал. Ему казалось, что это было вполне естественно – помолчать, когда речь зашла о чьей-то безвременной смерти.

– Подождите минутку, – произнес он наконец. – Но потом в какой-то момент, он заговорил с Брайаном, верно?

– Верно. И вот отсюда все пошло наперекосяк. Понимаете, мы с Дамонтом рассчитывали, что Брайан не услышит выстрела. Но что-то его разбудило. Tb ли вибрация деревянного пола под ногами Дамонта, то ли Брайан проснулся оттого, что зажегся свет. Что бы там ни было, Брайан почувствовал, что происходит нечто странное.

– Но если Брайан проснулся и увидел Джонсона стоящим над телом Оскара, он бы знал, что это Джонсон застрелил его, правильно?

– Если не считать того, что он не видел Джонсона. Дамонт услышал, как открылась дверь спальни Брайана, еще до того как тот вышел в коридор. Дамонт спрятался в шкафу. И, войдя в спальню, Брайан увидел только окровавленного Оскара, лежащего в кровати.

– И тогда Брайан позвонил вам на работу?

– А потом он вернулся в свою спальню и заперся. Он был слишком напуган и сидел там, пока я не вернулась домой.

– Что сделал Джонсон?

– Услышав, как закрылась дверь комнаты Брайана, он вылез из шкафа и выбежал из дома. Но тут он наконец-то спохватился и начал вести себя по-умному. Выждав минуту или две, он вернулся в дом и направился прямо в комнату Брайана. Он рассказал Брайану о том, что я позвонила ему и попросила прийти и что с Оскаром случилось нечто ужасное. Бедный Брайан, он вконец растерялся. Он не знал, что делать. Мальчик разнервничался и решил, что это я застрелила Оскара. Он знал, что мы часто ссорились и ругались с Оскаром, он знал, каким жестоким был Оскар. Он знал, что, если я убила его, значит, Оскар заслужил смерть.

– И Брайан сказал Джонсону…

– Правильно, – согласилась Линдси. – Брайан сказал ему, что это он застрелил отца. Наверное, он решил, что десятилетнего мальчика не посадят в тюрьму. А вот его мамочку могут запросто упечь туда. Он думал, что защищает меня. – Она прислонилась к стене, словно лишившись последних сил, и опустила глаза. – Это правда, Джек. Вот так все произошло на самом деле. Мы с Дамонтом не могли знать, кого из нас могут обвинить в убийстве. Но мы договорились, что если оно произойдет, то мы не будем показывать друг на друга пальцем. А в самом крайнем случае…

– Вы обвините в убийстве Брайана.

Она крепко обхватила себя руками и немного отодвинулась, словно Джек ударил ее ниже пояса, произнося эти слова вслух.

– Хорошенькое представление вы с Джонсоном разыграли в зале суда, – заметил Джек. – Он обвинил Брайана, вы сломались и заявили, что это все неправда. Очень убедительно, особенно когда мать встает и начинает защищать своего сына.

– Мне нечем гордиться, – сказала она.

Джек отвел от нее взгляд и уставился в никуда. Он мог в алфавитном порядке перечислить поступки, которыми ей не стоило гордиться. Но он находился здесь не для того, чтобы читать ей нотации. Он пришел сюда, чтобы уберечь ее от камеры смертников.

– Все-таки, что стало последней каплей? – спросил Джек. – Почему Джонсон вдруг решил, что Оскара пора убрать?

Она как будто испытала облегчение, когда он сменил тему. Линдси была рада любому вопросу, только бы отвлечься от болезненного самокопания. Она выдавила улыбку и проговорила;

– Ага, вот теперь история начинает развиваться вполне в духе Майами.

Глава пятьдесят шестая

Из тюрьмы Джек отправился прямиком домой к Тео. Его друг уже собрался уходить, чтобы попасть в «Живчик» как раз к обеденному наплыву посетителей, когда в дверь постучал Джек. Тео уселся на табуретку у стойки бара в кухне и почти десять минут, не перебивая – что можно было счесть его личным рекордом, – слушал, как Джек пересказывает свой разговор с Линдси. Поскольку Тео выступал в роли его помощника, добровольно взяв на себя обязанности частного сыщика, Джек мог не беспокоиться о том, что нарушает соглашение о неразглашении полученной от своей клиентки конфиденциальной информации. Более того, он мог представить другу неопровержимые доказательства того, кто именно поджег «мустанг» Джека.

– Джонсон наверняка снюхался с наркоторговцами, – заявил Джек.

– Так я и знал! – воскликнул Тео, хлопнув ладонью по стойке бара.

– Он сливал информацию о патрульных маршрутах Береговой охраны Оскару, который затем передавал ее своему старику.

– Только не говори мне, что Алехандро Пинтадо занимается контрабандой наркотиков.

– Нет, ну что ты. Здесь вырисовываются две совершенно не связанные между собой схемы. Пинтадо использовал информацию, полученную от Джонсона, только для того, чтобы помочь кубинским беженцам ускользнуть от катеров Береговой охраны и добраться до берега. Но тут Джонсон сообразил, что наркоторговцы будут рады заплатить ему кругленькую сумму за те же самые сведения. Ну, вот он и начал продавать информацию и им тоже.

Тео кивнул, прекрасно понимая, к чему это должно было привести.

– А Оскар узнал об этом.

– Угу.

– И потому Оскар должен был умереть.

– Именно так, – согласился Джек. – Подумать только, а я чуть было не разыграл карту с наркотиками на процессе. Впрочем, я наверняка не удержался бы, будь я уверен, что присяжные не линчуют меня, за то что я обвиняю семейство Пинтадо в грязной торговле кокаином. Получается, Оскар дал убить себя за благородное дело, сказав «нет» наркотикам. Кто бы мог предположить.

– Все мы крепки задним умом, Джеки. Но в конце концов все устроилось. – Тео проглотил очередной мини-пончик, десятый по счету, после того как Джек начал свой рассказ. Повсюду была рассыпана сахарная пудра. В контексте всех этих разговоров о наркотиках барная стойка напоминала прилавок в каком-нибудь ночном клубе Саут-бич, выложенный дорожками кокаина.

– Но кое-что все равно остается неясным, – проговорил Тео с набитым ртом. – Зачем понадобилось наркодилерам поджигать твою машину?

– Но мы же с тобой с самого начала знали, что тот, кто сделал это, не хотел, чтобы Линдси оправдали.

– Да какое наркоторговцам дело до этого?

– Могу только предполагать, что их вполне устраивало, чтобы за убийство осудили Линдси, а не лейтенанта Джонсона. Единственным способом сохранить источник информации о планах Береговой охраны, в которой они отчаянно нуждались, было для них уберечь Джонсона от тюрьмы.

– Интересная мысль, – задумчиво протянул Тео. – Получается, что Оскар остался бы жив, если бы не полез не в свое дело и не выяснил, какое дополнительное применение нашел его дружок Дамонт секретам Береговой охраны.

– Ну, в общем, так. Капитану Пинтадо крупно не повезло.

– Ты смеешься? – завопил Тео. – Да он просто счастливчик.

– Что ты имеешь в виду?

– Статья в сегодняшней газете – ты уже забыл о ней? В ней говорится, что лейтенант Джонсон начал торговлю с федеральным прокурором, готовясь выложить все карты на стол. Что, по-твоему, предпримут крутые парни, занимающиеся торговлей наркотиками, когда узнают об этом? Будут сидеть сложа руки и ждать, пока этот придурок Дамонт начнет называть имена и фамилии?

Джек с трудом сдержал улыбку. Об этом он не подумал, а вот Тео в таких вещах никогда не ошибался.

– Да, сейчас мне бы не хотелось оказаться в шкуре лейтенанта Дамонта Джонсона.

– Фигня все это, – уверенно заявил Тео. – Сейчас ты и знать не захочешь лейтенанта Дамонта Джонсона.

Пологие волны разбивались водяной пылью примерно в двадцати ярдах от берега. Изумрудно-зеленая вода стеной накатывалась на пляж Халландейл-бич, вскипала пеной там, где мокрый песок сменялся галькой, и отступала обратно в Атлантический океан. Было шесть часов утра, и Марвин Шварц поднялся по обыкновению с первыми лучами солнца и облачился в свой традиционный воскресный наряд: сандалий на резиновой подошве, белые хлопчатобумажные брюки, закатанные до колен, шелковая рубашка с длинными рукавами и широкополая соломенная шляпа. Воскресное утро было лучшим временем для охоты: загулявшая субботним вечером публика нередко оставляла на пляже самые разные предметы, от карманной мелочи до часов марки «ролекс». Собственно, тот «ролекс», который он однажды нашел, был не настоящим, но парни из квартала Голден-бич все равно не отличили подделку от настоящего «ролекса».

Внезапно пронзительные крики чаек заглушил писк его металлоискателя. Марвин мысленно отметил место, потом опустился на колени и начал раскапывать песок большой ложкой для салата, которую он позаимствовал в забегаловке «Памперникелз Дели» еще в 1986 году.

На его продубленном ветром и обожженном солнцем лице отразилось горькое разочарование. Пробка от бутылки. Уже девятая за это утро. День начинался неудачно.

– Mapвин. Ты уже нашел мои бриллиантовые сережки? – донесся голос его жены, расположившейся в шезлонге перед их домиком на пляже. Издалека она походила на большой надувной мяч для игры, пяти футов в ширину и столько же в высоту.

– Нет, дорогая, – пробормотал он, не прилагая никаких усилий к тому, чтобы его услышали.

– Ты роешься в песке вот уже десять лет. И до сих пор не отыскал мои бриллиантовые сережки?

– Нет, дорогая.

«Бриллиантовые сережки, – подумал он, мысленно фыркая от возмущения. – Если ей нужны бриллиантовые сережки, то надо было слушать свою мамашу и выходить замуж за богатея-доктора».

Он перебирался через большую кучу морских водорослей, когда металлоискатель внезапно сошел с ума, издавая заливистый перезвон. Он сдвинул штангу устройства влево, и звон стих. Марвин вернул ее вправо, и вновь приборчик запищал как сумасшедший. Он улыбнулся, сердце его замерло в предвкушении. Он наудачу стал тыкать палкой в кучу водорослей. Повсюду валялись ракушки всевозможных размеров. Марвин сумел отыскать только обломки выброшенных на берег веток, но где-то здесь должно быть нечто металлическое. Он отшвырнул в сторону еще одну гирлянду водорослей и замер. Лучи утреннего солнца отражались от небольшого золотого предмета, и от такого зрелища по спине у него побежали мурашки.

«Кольцо!»

Марвин опустился на колени, чтобы разглядеть его получше. Сначала ему показалось, что он наткнулся на кольцо, которое вручают команде американского футбола за победу в Суперкубке. Но, взяв его в руки, он заметил гравировку, и рельефная надпись «США» подсказала, что ему попалось кольцо одной из военных академий.

Кольцо Береговой охраны.

Он схватил его, поднес к лицу, а потом выпустил из рук, отшатнувшись в испуге. Кольцо сидело на пальце. А палец по-прежнему находился на синюшно-фиолетовой кисти руки.

Кисть была отрублена у запястья.

– Шейла! – Он выронил металлоискатель, вскочил на ноги и заковылял обратно к своему пляжному домику со всей скоростью, на которую только были способны его костлявые ноги, снова и снова оглашая пустынный пляж громкими воплями: – Ш-Е-Й-Л-А!

Эпилог

Судебно-медицинский эксперт округа Майами-Дейд описал его как «инородное тело треугольной формы из хрящевого материала размером 2,5x2,3x2,7 сантиметра, вонзенное в ладонь левой руки мужчины афроамериканского происхождения». Морской биолог засвидетельствовал, что это действительно зуб акулы. Отпечатки пальцев и анализ ДНК подтвердили, что левая рука принадлежала лейтенанту Дамонту Джонсону. Прочие части тела обнаружены не были, так что оставалось лишь строить догадки о том, что же произошло на самом деле. Впрочем, выбор возможного сценария развития событий представлялся весьма ограниченным: или лейтенант решил поплавать в компании рыб-молотов, или кто-то использовал его в качестве наживки для акул.

Линдси рассказала прокурору все, что знала, о связях Джонсона с торговцами наркотиками. Джек принял меры к тому, чтобы ее показания касались только виновных сторон, а именно ее самой и лейтенанта Джонсона, и никоим образом не затрагивали «Братьев за свободу» или семейство Пинтадо. Поскольку она не вступала в непосредственный контакт с наркодилерами, то не смогла сообщить ничего конкретного, что помогло бы силам правопорядка установить и арестовать убийц Джонсона. Тем не менее ее показания оказались полезными в том смысле, что удалось убедить прокурора отказаться от требования для нее смертного приговора. Судья Гарсия согласился с предложениями правительства и приговорил Линдси к пожизненному заключению. Кажется, Линдси сочла подобный приговор несправедливым, поскольку не она нажимала на курок, однако ей давался шанс провести четкую грань между собственно убийством и тайным сговором с целью совершения такового, когда лет этак через шестнадцать состоятся слушания о возможности ее досрочного освобождения.

Джек решил, что не станет докучать Брайану и семейству Пинтадо и свяжется с ними, когда сочтет, что наступил подходящий момент. Такой момент наступил утром в первую субботу после оглашения приговора Линдси. Они с Тео приехали в парк «Коралловый риф», где Брайан играл в европейский футбол.

– Ты уверен, что хочешь этого? – поинтересовался Тео, пока они шли по парковочной площадке.

– Абсолютно, – откликнулся Джек.

Они шагали по выложенной древесными плитами дорожке мимо нескольких игровых площадок. Джек скользил взглядом по спортивным аренам, где одновременно проходило несколько разных игр, на каждом поле своя. Это был своего рода обзор спортивной жизни детей, от четырех-шестилетних, когда одни гоняются за мячом, а другие собирают цветочки, до подростков, уже играющих так, словно они – будущие олимпийцы. Джек и Тео остановились у южного поля.

Джек заметил Алехандро Пинтадо, сидящего на пластмассовом стуле у боковой линии, и понял, что пришел именно туда, куда нужно. Они с Тео устроились ярдах в двадцати поодаль и принялись наблюдать за игрой, в которой синие футболки противостояли футболкам желтым.

– Это Брайан вон там, правильно? – полюбопытствовал Тео. – Голкипером у синих?

Джек бросил взгляд в сторону ворот и улыбнулся.

– Да. Это он. – Джек смотрел, как мальчик вытащил пару очень трудных мячей, а потом вздрогнул и обернулся, заслышав голос Алехандро, – он подошел к ним, чтобы поговорить.

– Джек, а вы, оказывается, ярый поклонник футбола? – поинтересовался Алехандро. – Или где-то здесь играет и ваш ребенок, а?

Джек подумал, понимает ли его собеседник, какая ирония заключена в его вопросе?

– Собственно, я пришел повидаться с вами.

– В самый разгар матча, в котором играет мой внук?

– Мне хотелось застать вас в таком месте и в такое время, где я мог бы видеть, как Брайан делает что-либо еще, кроме того что дает свидетельские показания в зале суда. Надеюсь, вы ничего не имеете против.

– Это зависит от того, с чем вы пришли.

Прозвучал свисток арбитра. Игрок в синей футболке лежал на газоне. Родители на противоположной стороне явно взволновались, но дети продолжали играть, как ни в чем не бывало. Тео потихоньку отошел в сторону, дав Джеку возможность Побеседовать с Алехандро наедине.

– Я хотел поговорить с вами о двух вещах, – сказал Джек. – Во-первых, мне просто любопытно. Помните ту статью, которая появилась в «Трибьюн» сразу же по окончании процесса? Ну, та, автор которой ссылался на анонимный источник?

Алехандро наблюдал за игрой и почти не смотрел на Джека. Но Джек видел, что он слушает, и притом очень внимательно. Джек продолжил:

– Я решил, что статья – дело рук настоящего гения. Она подтолкнула Линдси к разговору с прокурором, но одновременно заставила ее думать, что Джонсон намерен выдать ее и стать свидетелем обвинения. В то же самое время эта статья буквально повесила мишень на спину Джонсона, поскольку наркоторговцы сочли, что он собирается сдать и их. Теперь, когда я оглядываюсь назад, у меня возникают сильные подозрения, что все это было прекрасной уловкой. Джонсон не имел ни малейшего намерения признаваться в чем-либо федеральному прокурору. Кто-то придумал очень хитроумный план, который и запустил в действие, найдя репортера, согласившегося работать с «анонимным источником».

Алехандро закурил сигару, не проронив ни слова в ответ.

– Как, по-вашему, в моих рассуждениях есть рациональное зерно? Или я заблуждаюсь? – поинтересовался Джек.

Они смотрели, как мальчишки борются за мяч в ближнем углу, а потом Брайан вновь спас свои ворота от верного гола. Пинтадо заметил:

– А мальчик-то хорош, верно?

– Да, в самом деле, – согласился Джек.

– Обычно глухота считается недостатком. Но здесь, на поле, Брайан отрезай от шума и прочих отвлекающих вещей и может сосредоточиться исключительно на игре. В каком-то смысле отсутствие слуха делает его более успешным вратарем.

– Может быть, – не стал спорить Джек.

Наконец Пинтадо взглянул Джеку в лицо и произнес:

– Так устроена жизнь. Вы все время смотрите на мяч. Вы осознаете свои сильные стороны и используете их. Какими бы они ни были. Вы понимаете, что я имею в виду, Джек?

Джек обдумал его слова. Впрочем, ему не понадобилось на это много времени. Он боялся даже вообразить, что мог бы сделать, если бы его собственного сына убили.

– Да, – протянул Джек, – мне кажется, я понимаю, что вы имеете в виду.

Они вновь перенесли все внимание на футбол. Потом Пинтадо сказал:

– Вы говорили о двух вещах. В чем заключается вторая из них, о которой вы хотели поговорить со мной?

– Брайан, – ответил Джек.

Лицо Пинтадо стало серьезным, почти суровым.

– Я слушаю вас.

– Я просто хотел сказать вам, что мальчику повезло и он попал туда, куда нужно. Ему пришлось пережить много ужасных и неприятных вещей, но это все в прошлом. Думаю, отныне у него все будет хорошо. И я очень рад за него.

Алехандро с любопытством взглянул на Джека, словно спрашивая себя, откуда такая забота.

– Я ценю это.

– Желаю вам удачи.

– Спасибо. И вам того же.

Они пожали друг другу руки, и Джек зашагал прочь, оставив Алехандро одного радоваться за внука.

Он нашел Тео на соседнем поле. Тот наблюдал за четырехлетними игроками, смеясь вместе с привлекательной мамашей. Они стояли у самой кромки игровой площадки. Тео сунул что-то в карман, очевидно бумажку с номером ее телефона, помахал ей рукой на прощание и поспешил к Джеку. Возвращаясь по обсаженной деревьями дорожке к парковочной площадке, они разговорились.

– Ты сказал ему? – поинтересовался Тео.

– Сказал ему что?

– Что Брайан – не твой сын?

– В этом не было необходимости. Никто не говорил ему, что он – мой сын. Ни я, ни Линдси.

Тео дружески толкнул Джека в плечо.

– Эй, приятель, мне жаль, что все так обернулось.

– Нет проблем. Все в порядке.

Джек был рад узнать правду, хотя и не одобрял действий Тео. Когда Джек нанес визит семейству Пинтадо во время судебного процесса, Алехандро рассказал ему, что их очень беспокоит безопасность Брайана, особенно после того, как какой-то идиот украл у мальчика школьный ранец. Этим идиотом оказался Тео. Без ведома Джека Тео похитил ранец Брайана, пока тот играл в футбол. Внутри лежала вратарская капа, предохраняющая зубы голкипера, на которой оставалось достаточно следов слюны, чтобы провести ДНК-тест. Лабораторные исследования длились несколько недель, и все это время Тео молчал, как партизан, и рассказал обо всем Джеку только после того, как получил результаты.

– Послушай, мне даже интересно, – начал Джек. – Для проведения сравнительного анализа лаборатории нужен был образец моей ДНК. Что ты им отдал, в конце концов? Или, точнее, что ты забрал у меня?

– В общем, это…

– Что?

– Собственно, твой образец я взял первым. Ну, я попросил твою докторшу помочь мне.

– Докторшу? – Джек похолодел. Оказавшись на одну-единственную ночь в городе на пути из Африки в Лос-Анджелес, доктор «раз-два-трах-спасибо-Джек» успела оказаться замешанной и в эту историю. – Черт возьми, Тео. Зачем тебе понадобилось впутывать сюда Рене?

– А для чего тогда нужны друзья?

Джек всерьез задумался над этим вопросом, словно наступило самое время постараться ответить и на него.

– Давай вернемся к этой теме позже. Но я тебе это припомню, приятель.

Они молча шагали еще несколько минут, а потом Тео, кажется, прочел мысли Джека.

– Ты ведь знал об этом еще до того, как я сказал тебе, правда, Джек? Ты ведь знал, что Брайан не твой сын.

– Я бы так не сказал. Линдси почти убедила меня.

– Откровенно говоря, я что-то не заметил особого сходства между тобой и Брайаном. Мне кажется, ты просто хотел, чтобы это оказалось правдой, вот ты и поверил сразу, как только она показала фотографии.

– Может быть. Но меня все равно не покидали сомнения. Полагаю, именно поэтому я так и не сказал ей, что Джесси оставила небольшое наследство мальчику, которого она отдала на усыновление.

– Небольшое? – возмутился Тео, возвысив голос. – Насколько я помню, она оставила ему все, что у нее было, включая выплаты по полису страхования жизни. Это больше, чем небольшое наследство.

Тенистая дорожка сменилась плавящимся на солнце асфальтом. Джек огляделся по сторонам в поисках автомобиля. Даже спустя столько времени он подсознательно надеялся увидеть свой старый «мустанг».

– Что ты теперь собираешься делать, Джеки? – поинтересовался Тео. – Даже если Брайан и не твой сын, он все равно остается сыном Джесси. А это значит, что он имеет полное право на ее собственность.

– Я знаю.

– И когда же ты обрадуешь Алехандро сообщением о столь неожиданно свалившихся на его внука капиталах?

– Пусть этим занимается адвокат Джесси. Я позвоню ей в понедельник и скажу, что мы наконец отыскали наследника Джесси.

Джек открыл дверцу автомобиля и залез внутрь. Тео устроился на сиденье пассажира, и они одновременно захлопнули дверцы.

– Ты думаешь, Джесси с самого начала знала о том, что мальчик – не твой сын?

Джек на мгновение задумался.

– Нет. Я думаю, она сумела убедить себя, что он ~ мой. У нее были на то причины.

Тео опустил солнцезащитный козырек над стеклом и принялся изучать свое отражение. Кажется, тот факт, что у взятой напрокат машины Джека имелось зеркало с подсветкой, приводил его в полный восторг.

– Почему бы нам не спросить Господа, что он об этом думает?

– Что? – переспросил Джек, заводя мотор.

– Это специальное предложение, и срок его действия ограничен. Последний парень, которому представился такой шанс, лопухнулся по полной программе, так что смотри, не упусти момент. Господь решил дать тебе возможность задать ему один-единственный вопрос. О чем бы ты его спросил?

– О чем ты говоришь?

– Может быть, ты хочешь спросить его о чем-нибудь вроде: «Знала ли Джесси о том, что ты не являешься отцом ребенка, когда заполняла свидетельство о рождении?»

– Мне не нравится твоя игра.

– Тогда придумай другой вопрос. Ну, давай же. О чем ты хочешь спросить?

– Ладно. Как насчет такого вопроса: почему моя мать должна была умереть?

Тео скривился, словно жевал дольку лимона. – Черт возьми, парень. Ты иногда бываешь жутким занудой и пессимистом, понял, Суайтек?

– Сам виноват.

– Ну, еще бы. Чтобы тебя черти взяли. Если бы таких, как ты, было большинство, бедный Господь пожалел бы, что сотворил мир.

– Ну, ладно, умник. Какой вопрос задал бы ты?

– Что ты предпочитаешь?

– Как, как?

– Что ты предпочитаешь? Я имею в виду выпивку, дубина. Вот о чем я бы спросил его.

– Господь дает тебе право задать ему один вопрос, и ты не нашел ничего лучшего, как спросить у него, что он будет пить?

– Разве это не лучший способ завязать разговор?

Джек только покачал головой и выехал задним ходом с парковочной площадки.

Посмотрев на него, Тео поинтересовался;

– Итак, Джек, что ты предпочитаешь?

Джек нажал на тормоза, потом переключил передачу.

– Сейчас только одиннадцать часов утра.

– Конечно, конечно. Я понимаю, что уже поздно. Но если мы начнем с текилы за ленчем, то к ужину уже наверняка разговоримся с Господом. Если повезет, то еще до заката солнца ты будешь знать ответ на свой вопрос.

Джек ошеломленно взглянул на друга.

– Тео, ты болен.

Тео еще раз посмотрелся в зеркало с подсветкой и, должно быть, остался доволен увиденным, потому что заулыбался во весь рот, пока Джек выезжал с парковочной площадки.

– Да. Ну и что?

Выражение признательности и благодарности

В августе 2004 года исполняется десять лет с момента выхода в свет моего первого романа «Индульгенция». Я считаю себя представителем старой школы, и взаимоотношения с людьми по-прежнему имеют для меня большое значение. Поэтому, написав еще девять романов, я счастлив сказать, что все они были опубликованы одним и тем же издателем (Harper Collins), их рекламой и распространением занимались те же самые агенты (Ричард Пайн и ныне покойный Арти Пайн), а обрели они свой нынешний вид благодаря редакторам, которых я люблю и уважаю (последние семь моих романов редактировала Каролина Марино, которая усыновила и этого подкидыша).

Для меня намного более важен тот факт, что в 2004 году исполняется десять лет моей женитьбы на женщине, согласившейся связать свою судьбу с адвокатом, который пожелал стать писателем. Скорее всего, у меня никогда не хватило бы духу оставить свою прежнюю работу, так что я благодарю Бога за то, что любовь всей моей жизни сумела стать для меня признанным мэтром английской литературы, сказав мне: «Стоит рискнуть, милый». И я рискнул. Рисковала и ты, Тифф. Я мог бы сказать: «Все хорошо, что хорошо кончается», – но это никогда не кончится.

Я приношу свою искреннюю благодарность многим другим, кто откликнулся на мои мольбы о помощи при написании и подборе материала для романа «Не вижу зла»: Американской ассоциации лечения нарушений слуха и речи, Кубино-Американской национальной федерации, Карлосу Сиресу (интервью и перевод), Стиву Заватски (эксперту по «мустангам»), Тито из супермаркета «Галианос маркет» (кубинские продукты и блюда), докторам Глории М. Гриппандо, Элеанор Райнер и Мишель Старк. Остальные предпочли остаться неназванными, но и им я благодарен в равной мере.

Прообразом одного из моих персонажей в книге «Не вижу зла» послужила Дженис Уэйкенхат, победительница благотворительного аукциона, устроенного некоммерческой организацей «Голд-диггерз», которая собрала более одного миллиона долларов для передачи их Обществу борьбы с лейкемией и лимфомой, а также благотворительной сети «Продовольствие для жизни». Это прекрасно, когда искусство способно накормить голодающих и оказать помощь в лечении болезней.

Примечания

1

Округ на юго-востоке штата Флорида. Его административный центр – Майами. (Здесь и далее прим. перев.)

2

Мелководный залив Атлантического океана на юго-востоке штата Флорида.

3

Увеселительный тематический парк компании «Уолт Дисней», открыт в 1972 году в г. Орландо, штат Флорида.

4

Сухой завтрак из цельной овсяной муки и пшеничного крахмала с витаминными добавками а форме колечек.

5

Неофициальное название Республиканской партии США.

6

Обширный заболоченный район в Южной Флориде.

7

Военная академия сухопутных войск.

8

Речь идет о купюрах с портретом президента США Эндрю Джексона

9

Политическая программа, направленная на ликвидацию расовой дискриминации.

10

Стомп – топанье.

11

Такая монета (очень большая) является раритетом.

12

Имеются в виду радиопрограммы в разговорном жанре.

13

Игра слов – на английском «лекарство» и «наркотик» обозначаются одним словом.

14

Всемирно известная цирковая труппа.

15

Поздний токсикоз у беременных.

16

Имеется в виду казнь путем введения смертельной дозы препарата.

Content

Джеймс Гриппандо
Не вижу зла

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Глава тридцать девятая

Глава сороковая

Глава сорок первая

Глава сорок вторая

Глава сорок третья

Глава сорок четвертая

Глава сорок пятая

Глава сорок шестая

Глава сорок седьмая

Глава сорок восьмая

Глава сорок девятая

Глава пятидесятая

Глава пятьдесят первая

Глава пятьдесят вторая

Глава пятьдесят третья

Глава пятьдесят четвертая

Глава пятьдесят пятая

Глава пятьдесят шестая

Эпилог

Выражение признательности и благодарности

Примечания